Николай Болошнев

Поезд на Правдинск идет без остановок

© Болошнев Н., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моему деду

Предисловие

Эта книга родилась из ощущения противоречия. Свыше тридцати лет мы живем в стране под названием Россия, при этом основные общественные споры происходят практически исключительно вокруг тем, связанных с советским наследием: сталинизма, коллективизации, Великой Отечественной войны, национальной политики, космоса, военной промышленности и многих других. Кто-то яростно защищает СССР, другие не менее яростно критикуют.

Меж тем чем дальше мы отстоим во времени от 1991 года, тем больше СССР превращается в мифическое государство вроде Атлантиды или града Китежа, имеющее мало отношения к реальности. Конспирология всех оттенков и мастей расцветает в разговорах, интернете и на ТВ. Окраска мифа зависит лишь от позиции рассказчика. Советский Союз предстает то непобедимой родиной героев, в которой людей выплавляют из чугуна на металлургических заводах, то страной рабов, в которой половина сидит, а другая охраняет. «Сказки Софьи Власьевны» переплетают советские истории (и наше представление о них) с сюжетами русских народных сказок, которые на их фоне кажутся едва ли не более достоверными.

Таким был мой изначальный замысел. Однако, как это всегда и случается, текст живет своей жизнью, зачастую без оглядки на планы автора. «Сказки», как стеклышки калейдоскопа, перевернулись и сложились в мистический эпос о судьбе России и силе, которая ею правит.

Как говорится, сказка ложь, да в ней намек. Надеюсь, каждый найдет в этой книге личные, важные только для него смыслы.

Николай Болошнев,

Москва, 2022 г.

Как на главном торжище

Да на Красной площади

Стоит ларчик гранитный,

Алексеем-мастером сделанный.

Цвета красного он, благородного,

Вековым кремлевским стенам подобного.

Ларчик тот непростой, Мавзолеем кличется,

Запустил он корни глубоко в землю русскую.

Мощь таится в нем давняя, мощь великая.

Спит в том ларчике ведун могущественный,

Всю Россию своим сном опоясавший.

А сны снятся ему неспокойные:

Войны, смуты, раздоры да бедствия.

Нет покоя старцу уснувшему.

И пока почивает он в ларчике,

Вся страна вместе с ним в ожидании.

Сказка первая: Живая и мертвая вода

В которой мы знакомимся с Петей, а он, в свою очередь, впервые встречается с чудом. Правда, чудесное и ужасное часто идут рука об руку. Особенно когда в деле замешаны контрабандист леса и таинственный чай из буддистского монастыря.

Дед Лева умер рано утром в воскресенье. Все произошло мгновенно: он сел за стол, схватился за сердце, воскликнул: «Как больно!» – и упал. По крайней мере, так рассказала заплаканная бабушка Тоня. Петя был дома и прибежал первым, минут через двадцать после звонка, но дед уже был мертв, лежал на полу в нелепой и неестественной позе. Почему-то Пете было неловко на него смотреть, как будто он застал его спящим или неодетым. Он торопливо снял с кровати одеяло и укрыл тело. Подошел к рыдающей бабушке, обнял. Она вдруг показалась ему маленькой и беззащитной, как седой ребенок. Чтобы куда-то деть взгляд, Петя смотрел в окно: во дворе трепетали на ветру и стремились к солнцу сочные майские листья, шуршала веткой по стеклу старая яблоня. Его поразило торжество жизни на фоне смерти, впервые такой близкой. Цвета показались ему невероятно яркими, детали – четкими.

Дед долго болел, у него было слабое сердце, и Петя морально готовил себя, что в какой-то момент его не станет. Тем не менее смерть все равно стала неожиданностью. Дед был для него самым близким членом семьи и во многом заменил ему отца, которого он не знал.

Петя неоднократно пытался расспросить маму о папе, но она каждый раз отвечала крайне сухо, избегая деталей. Говорила, что его отец был моряком и рыболовное судно, на котором он ушел в рейс, затонуло где-то у берегов Шотландии. Тело его не нашли, поэтому неизвестно, выжил он или утонул, но она предполагает, что он просто воспользовался ситуацией, чтобы скрыться и остаться за границей. «И вообще, зачем тебе отец, который испугался ответственности и сбежал, когда у тебя есть такой замечательный отчим, Валентин Павлович? Ты бы лучше о нем меня расспросил, вот уж кто действительно достоин уважения», – неизменно добавляла она.

Эти слова глубоко задевали Петю: он чувствовал себя обворованным, словно мама по своей прихоти взяла и вычеркнула из его жизни половину семейной истории. Восполнить эту лакуну ему было неоткуда. Незадолго до его рождения мама переехала к родителям в Москву, папина родня же осталась в Калининграде, так что он даже не был с ними знаком. Отчим появился в их семье, когда Петя уже был подростком, поэтому именно дед был для него в детстве главным авторитетом.

Их дружбе помогали схожесть характеров и общие интересы. Внук любил слушать истории про то, как дед Лева искал медь в Забайкалье, как попадал в бураны в монгольских степях. Сам он рассказывал деду о своей учебе на историка и прочитанных книгах, давал прочесть первые литературные опыты. Теперь они больше ничего никогда не обсудят. Петя еще не чувствовал горя, скорее был растерян. В голове безумной шарманкой крутились вопросы: что теперь делать, куда звонить, как организовать похороны?

В соседней комнате непрерывно звонил телефон. Наконец Петя не выдержал, подошел и выдернул шнур.

– Трубку брать не будем, – сказал он. – Это похоронные мошенники, я по телику видел. И мобильные лучше выключить.

Бабушка послушно отдала внуку смартфон.

– Что-то «Скорая» долго не едет, – сказал Петя после тягостной паузы.

– Женя просил пока не вызывать, он скоро приедет и со всем разберется…

– Ты что, дяде раньше «Скорой» позвонила? Зачем?

– Ну, он просил, говорил, если вдруг папе… в смысле дедушке станет плохо, чтобы первым делом ему сказала… у него есть средство, оно должно помочь…

– Да как так-то?! А что, если деда можно было спасти?

– Петя, зачем ты так со мной! Я не знаю!..

Бабушка снова разрыдалась, и Петя мгновенно пожалел, что задал все эти уже по большому счету бесполезные вопросы. Дедушка был мертв, это факт. Скорее всего, он умер сразу. Придет «Скорая» сейчас или через несколько часов, теперь не имело никакого значения. Петя злился на дядю за то, что он даже тут умудрился влезть со своим неуемным желанием все «порешать» и превратил трагедию в гадкий балаган. С другой стороны, он испытывал странное злорадное любопытство: как же именно Женя собрался торговаться со смертью?

Дядя приехал быстро, не прошло и получаса. Ворвался в квартиру весь расхристанный, в расстегнутой ветровке и мокрой от пота рубашке. Быстро обнял мать, стиснул племяннику руку и кинулся на кухню. Вскоре послышался звук закипающего чайника.

– Мама, у тебя есть ситечко? Срочно нужно! – послышался из кухни Женин голос.

– Вроде было где-то… А зачем тебе?

Петя взял бабушку под руку и повел на кухню. Было слышно, как Женя шумно копался в ящике с приборами.

– Ага, нашел! – Дядя положил в ситечко несколько сухих листков из странного свертка, сунул его в заварочный чайник и залил кипятком.

– Засекаем минуту ровно. Главное – не передержать!

– Дядя Жень, что вы делаете? – спросил Петя с плохо скрываемым раздражением.

– Сейчас сам все увидишь, – отмахнулся Женя. – Так, минута прошла, быстро идем к деду!

Дядя налил бледно-желтый отвар в чашку и устремился в спальню. Поставил чашку на стол и махнул Пете подзывающим жестом:

– Помоги его поднять!

Суетливость Жени передалась Пете. Дядя подбежал к телу, сорвал одеяло и, скомкав, бросил на пол. Они вместе схватили деда под мышки и с трудом усадили, облокотив спиной о чешскую стенку. Женя открыл дедушке рот и стал аккуратно вливать в него чай. Петя с подоспевшей бабушкой с ужасом наблюдали за происходящим.

– Женя, ну чего же ты творишь? Прекрати! – воскликнула бабушка пропадающим от слез голосом.

Дядя тем временем не собирался останавливаться и терпеливо вылил всю чашку деду в горло.

– Теперь ждем, – сказал он, вытирая пот со лба. – Вроде успели…

– Все, я звоню в «Скорую»! Ты, Женька, совсем с ума сошел, был бы дед жив, он бы тебя отлупил за такие фокусы!

Бабушка решительно повернулась и направилась к телефону, но дядя с невиданной для него прытью подскочил к ней и схватил за руки:

– Мамочка, дорогая, прости меня. Знаю, это все выглядит дико. Даже не буду пытаться объяснить, что я делал, – сам толком не понимаю. Прошу тебя только об одном: подожди еще десять минут, может, даже меньше! Это наша последняя надежда.

– Надежда на что? Как ты вообще смеешь сейчас такие слова произносить? Нахал! Вырастили на свою голову… Папа умер, не надо быть врачом, чтобы это понять! И вместо того чтобы дать сделать все по-человечески, как он заслужил, ты устроил тут цирк! Оскорбляешь мертвого отца в его собственном доме… Жаль, что у меня руки слабые, а то я бы тебя сейчас треснула!

Чередуя мольбы, угрозы и грубые манипуляции, Женя все-таки уговорил бабушку немного подождать. Она села за письменный стол, Петя с дядей – на край кровати. Комнату наполнила тягучая тишина. Дома у бабушки с дедушкой всегда было душно – они боялись сквозняков, – но сейчас, казалось, воздух стал тягучим, словно пыльный сироп. У Пети начала кружиться голова. Он подошел к окну, открыл форточку, и прохладный ветерок уколол его щеки. Хотелось стоять так, не оборачиваясь, пока наконец не закончится дядин бездушный эксперимент, не приедут врачи и раз и навсегда не перевернут ту огромную страницу, которую занимал дед в его пока еще недолгой двадцатилетней жизни. За спиной кто-то громко и сипло вздохнул. «Наверное, бабушка, – подумал Петя и тут же вновь разозлился на неугомонного родственника. – Совсем ее Женя довел, как бы теперь и у нее с сердцем не стало плохо».

Петя обернулся: бабушка с дядей смотрели на деда округлившимися глазами. Женя приложил палец к губам, призывая племянника не шуметь. Петя прислушался: покойник и правда издавал звуки, похожие на тяжелое медленное дыхание. «Просто выходит воздух. Чай его вытеснил, вот он и пошел наружу», – заключил про себя Петя, но сам себе не поверил. Внезапно дед как будто слегка пошевелил пальцем. Затем дернулись веки. Это все еще можно было списать на конвульсии. Но вот дед сделал глубокий вдох, кашлянул и открыл глаза.

– Как же долго я спал, – сказал дедушка удивленно.

Раздался грохот: бабушка без сознания рухнула со стула.

– Петя, неси нашатырь! – закричал Женя.

Нашатыря дома не оказалось, помогла обычная вода. Очнувшись, бабушка разрыдалась, закричала, что это не ее муж и она сейчас же вызовет полицию. Дядя насилу ее успокоил и попросил еще раз посмотреть на деда.

Ошарашенные родственники окружили ожившего главу семейства. Дед крутил головой, поднимал руки, издавал кряхтящие звуки и произносил небольшие фразы вроде «Который час?» или «Надо включить новости». Тем не менее на касания, объятия и попытки заговорить он не реагировал. Дед явно не узнавал никого из присутствовавших и лишь рассеянно скользил взглядом по комнате, будто был в ней один. Бабушка гладила его по голове и тихо плакала. Женя принес с кухни еще полчашки чая, дал ему выпить и попросил родственников сесть на кровать, поскольку он наконец собрался объяснить им суть произошедшего чуда.

Из путаного и многословного рассказа выяснилось, что напиток, которым дядя напоил деда, – сайган-дайля, привезенный из Бурятии. Женя часто туда ездил, по официальной версии – торговать лесом. Чем он занимался на самом деле, никто не знал. В одну из командировок он оказался в удаленном дацане, где его познакомили со стопятидесятилетним монахом. Старичок выглядел несколько рассеянным, но удивительно активным для своего небывалого возраста. Женя расспросил настоятеля и узнал, что монах умер более семидесяти лет назад, но братия так его любила, что вернула к жизни с помощью волшебного отвара сайган-дайля, куст которого вырос на высокогорном кладбище на могиле невинной девушки, умершей от загадочной болезни. С тех пор старик стал символом обители. На встречу к нему приезжали паломники со всей Бурятии и даже из Монголии и Китая. Тогда-то у дяди и родилась в голове идея запастись животворящим чаем на случай болезни кого-то из близких. Настоятель долго отнекивался, но Женя предложил такую цену, что тот не устоял и продал ему увесистый мешочек. Он также предупредил дядю, что отвар возвращает мертвых к жизни при условии, что им дают его не реже чем раз в шесть часов. Если покойник умрет повторно, вернуть его к жизни будет невозможно.

Бабушка с Петей не знали, что сказать. Женя любил приврать, и историю с волшебным чаем можно было бы отнести к числу его бесконечных небылиц, если бы не неоспоримый факт: дедушка, который еще пять минут назад был мертв, сидел рядом с ними, дышал и двигался. И вроде по всему выходило, что дядя молодец, но Петю не покидала смутная тревога.

Затянувшееся молчание прервал звонок в дверь: приехала Петина мама. Она была одета в красный брючный костюм и, как всегда, сильно надушена. Под глазами у нее чернела потекшая тушь.

– Почему никто из вас не берет трубку?! Я вам обзвонилась! – наорала она на открывшего дверь Петю. Он подумал, что в такие моменты особенно заметно, что они с Женей – брат и сестра. Потом, чуть успокоившись, добавила: – Еле вырвалась с работы, у меня отцу плохо, а эти уроды требуют записку писать. Что с дедушкой? «Скорая» уже приезжала?

Петя не успел ничего ответить. Из дедушкиной комнаты выбежал Женя и, едва дав маме разуться, взял ее под локоть и повел с собой.

– Катечка, дорогая, ну что ты разоралась? Волноваться не о чем, уже все хорошо! Пойдем скорее к папе.

Они вошли в комнату. Мама тут же бросилась к деду, прижалась к его груди и разрыдалась. Тот, впрочем, не спешил отвечать ей взаимностью. Вместо объятий дед почему-то принялся кряхтеть и увлеченно чесать нос.

– Должно быть, реакция на парфюм, – пробормотал Женя.

– Мам, что с папой? Он как будто меня не узнает.

Бабушка пожала плечами и тоже заплакала.

– В целом, так и есть, – сказал дядя. – Но это временный эффект, через пару дней все наладится. Сестричка, дорогая, ты бы присела. Я сейчас тебе все расскажу.

– Вы только объясните мне, папа жив или мертв? – спросила мама растерянно, после того как дослушала историю о волшебном чае.

– В целом, скорее жив, – уклончиво ответил Женя. – Но это как бы не совсем полноценная жизнь. Чай – это что-то вроде аппарата искусственного кровообращения: как только перестанем его давать, папа умрет.

– Может быть, показать его врачу?

– Ни в коем случае! Представь, какой скандал будет, если они, скажем, не найдут у него пульса? Да и зачем ему врачи? Он скоро будет бодрее, чем был при жизни. В смысле, при первой…

– То есть мы сделали из дедушки Левы зомби? – спросил Петя угрюмо.

– Ну почему сразу зомби! – рассердился Женя. – Вот поколение пошло, насмотрятся дебильных фильмов американских, а потом выдумывают! Никакой он не зомби, а самый настоящий наш дедушка. Просто он пока что до конца не пришел в себя. Дай ему пару дней, человек все-таки на том свете побывал!

– А как долго мы его будем держать в таком состоянии?

На этих словах бабушка, до этого выглядевшая растерянной, встрепенулась.

– Да, Женя, расскажи. Ведь нельзя же вечно папу поить твоим отваром.

Женя замялся: он явно до конца не обдумал, что же делать после того, как дедушка оживет, а может, и сам до конца не верил, что чай подействует.

– Конечно, согласен с вами, это временная мера. Мы буквально пару недель поддержим его, чтобы все успели с ним поговорить, лично сказать последние слова… И потом, сейчас праздники – сами представляете, какой бардак во всех госучреждениях. Когда все будут готовы, мы перестанем давать дедушке чай, позовем гостей и как следует с ним простимся.

– Ну хорошо, Женя, пусть будет по-твоему… – устало согласилась бабушка. – Наверное, так и правда лучше, чем сейчас впопыхах все делать.

Предложенное дядей решение всех устроило. Даже Петя внутренне согласился, что хочет еще немного пообщаться с дедом. Договорились, что все будут по очереди заходить к бабушке и помогать ей ухаживать за мужем.

Старое Кунцево – что-то вроде поселка внутри большого города. Почти все Лазаревы жили здесь по соседству друг с другом. Поначалу мама, Женя, Петя и его двоюродный брат Леша действительно часто наведывались к бабушке, поили деда волшебным чаем, кормили, помогали переодеваться. Однако с каждым днем он становился все более самостоятельным – и вскоре уже справлялся с большинством домашних дел. Правда, связная речь у дедушки так и не восстановилась. Он по-прежнему произносил лишь случайные фразы, не отвечал на вопросы и не вступал в диалог. Более того, непонятно было, насколько он в принципе узнает кого-либо из родных. Бабушка утверждала, что он реагирует на имя, но Петя, хотя и заходил почти каждый день, так ни разу этого и не увидел.

К такому поведению деда довольно быстро привыкли и даже нашли его удобным. За неделю все успели попрощаться, поплакать и сказать полагающиеся в таких случаях слова. Благо теперь можно было говорить все что душе угодно. Раньше дед был сварливым и своевольным, мог сказать и матом, если ему что-то не нравилось. Особенно от него доставалось маме. Часто она уходила из гостей в слезах. Жене тоже частенько прилетало от отца. Петя отметил про себя, что после смерти у деда было столько визитеров, сколько не бывало за год. Даже отчим прилетел на выходные со своей вахты в Уренгое, молча посидел со свекром полчаса, пожал ему руку и, довольный, улетел обратно.

Майские праздники прошли, но тему похорон никто не поднимал. В начале июня у мамы был день рождения, и она хотела в последний раз отпраздновать его с папой на даче. Бабушка сильно волновалась из-за дороги, но дед перенес поездку с легкостью: все два часа, которые они простояли в пробках, он отрешенно смотрел в окно и мурлыкал себе под нос какую-то старую песню. Из всех слов Петя разобрал только «вино любви».

Пока бабушка с мамой резали овощи, а отчим занимался мангалом, Петя решил провести деда Леву по саду. До болезни тот очень любил дачу, заставляя сначала детей, а потом внуков отбывать на ней «трудовую повинность». Он считал такую работу неотъемлемым элементом воспитания достойного человека. Правдой было и то, что дед умел делать руками практически все. Построил на даче дом и хозблок, посадил все яблони и сливы. Петя надеялся, что, прикоснувшись к результатам своего труда, дед вспомнит что-то из своей жизни и, оттолкнувшись от воспоминания, очнется и вновь осознает себя. Этого не произошло. Они тщетно бродили по участку, дед с тем же неизменным безразличием скользил взглядом по родным деревьям, кустам и грядкам. В конце концов открылось окно, и мама с кухни гаркнула Пете, чтобы перестал шляться по даче без дела и шел помогать.

К обеду приехали мамины университетские подруги Таня и Лена. Погода была хорошая, и стол накрыли на улице. Под шашлык вино полилось легко и непринужденно, под столом росла батарея пустых бутылок. Периодически кто-то задевал их ногой, бутылки звенели, и это становилось новым поводом выпить. Отчим, который накануне прилетел с вахты, быстро начал клевать носом, а потом и вовсе ушел спать. Мама меж тем явно поймала праздничный кураж. С каждым новым выпитым бокалом она становилась все громче и экспрессивнее, махала руками и стряхивала сигарету мимо пепельницы. В воздухе висело ощущение приближающейся грозы.

Поначалу гости игнорировали тот факт, что дед весь вечер молчит и пьет только чай. Однако, уже прилично выпив, Таня все же наклонилась к маме и громким шепотом спросила, в чем причина такого странного поведения Льва Алексеевича.

– Обычно такой разговорчивый, а сегодня ни слова не сказал. И не ест ничего… Он что, заболел?

– Да все в порядке с ним. Стыдно ему, вот и молчит, – с раздражением ответила мама.

– Катечка, да что ты такое говоришь! За что же папе может быть стыдно? – всплеснула руками бабушка.

– Да как же, известно за что: за детство мое испорченное, за юность. За придирки вечные! Только и слышала, пока с вами жила: «Катя не то, Катя не это…» Как же я, блин, мечтала от вас свалить! Ради этого даже в Калининград по распределению уехала. Потом вернулась Петьку рожать, думала, с родными под боком будет проще. Где там! Только новые замечания и поводы для недовольства. Как же так, прижила ребенка от какого-то моряка. Да еще такого, который то ли утонул, то ли свалил за бугор. Всю жизнь я для вас была не такая, как надо. Не то что ваш любимчик Женя! Его вы боготворили, что бы ни сделал – все замечательно!

– Кать, ну зачем ты так! – Лена взяла маму за плечо, но та стряхнула руку.

– Слушай, а вспомни, сколько лет вы ко мне сюда приезжали – хоть раз он нам дал спокойно посидеть? Сплошные замечания и поручения! Так что, я не могу в свой день рождения раз в жизни ему правду сказать?!

– Тварь неблагодарная! Как была, так и осталась! – вскрикнула бабушка. – Пойдем, Левочка, пусть она одна сидит, если такой стервой уродилась.

Бабушка встала и, взяв деда под руку, повела в дом.

– Ну и уходите! Больно вы мне нужны! – с показным пренебрежением бросила им в спину мама. – Все равно от вас доброго слова не дождешься.

Подруги, ставшие невольными свидетелями семейной сцены, начали торопливо собираться.

– Катя, уже поздно, мы, наверное, поедем, – осторожно сказала Лена. – Скажи, куда здесь лучше вызвать такси?

– А куда хотите, туда и вызывайте. Катитесь на хер, тоже мне подруги!

– Ладно, мы потом как-нибудь поговорим. Петь, проводишь нас? – сказала Таня.

Петя проводил подруг до калитки, дождался, когда за ними приехало такси, и вернулся к столу. Мама рыдала, уткнув лицо в ладони. Петя сел рядом на скамейке.

– Мам, ну чего ты устроила? Зачем дедушку оскорблять, он же не может ответить.

– Замолчи, – с трудом выговорила она сквозь слезы.

– Он столько для нас всех сделал, можно сказать, на нем вся наша семья держалась. А ты его с грязью мешаешь.

– Что?! – мама так резко подняла лицо, что Петя невольно отпрянул. В глазах ее сверкала ярость. – Это на ком, на ком семья наша держалась?! На деде?! На мне она, Петечка, держится! На моих плечах! Сколько я себя помню, я тащу ее, как бык ярмо, и хоть бы кто хоть раз мне спасибо сказал! Как кто болеет – «Катя, помоги». Нужны деньги на дачу эту чертову – «Катя, давай отстегивай». И это не считая всех бытовых забот, о которых ты даже представления не имеешь! Думаешь, все в доме само делается, по волшебству?

Петя с детства с трудом выносил крик – сейчас ему казалось, что у него вот-вот расколется голова. Он попросил маму прекратить орать, но ее уже было не остановить.

– Хочешь сказать, тебя волнует самочувствие деда? Чушь собачья! Ты для него и пальцем бы не пошевелил! Ты не деда жалеешь, а себя! Знаешь, почему ты заделался его охранником? Просто ты живешь в своем мирке размером со спичечный коробок! Никуда не ходишь, ни с кем не общаешься. Я все жду, когда ты напьешься, машину возьмешь покататься, девку домой приведешь. Как все нормальные ребята. Но нет, у тебя одно дело – сидеть в компьютере. У тебя даже друзей нет! Вот ты и держишься за деда, потому что он один с тобой общается, байки свои заливает. Я уже слышать их не могу, а ты сидишь, уши развесил и доволен!

Прокричавшись, мама немного успокоилась. Вытерла остатки слез со щек, допила вино и встала из-за стола.

– Так что, сынок, хватит цепляться за деда. Учись жить самостоятельно. И повзрослей уже наконец. Спокойной ночи.

Пошатываясь, она пошла к крыльцу. Хлопнула дверь, загорелся, потом погас свет на кухне. Петя остался один в ночном саду. Больше часа сидел на скамейке неподвижно, будто впав в ступор. Как ни старался, он не мог собрать в голове ни единой целой мысли. Этот вечер и мамины пьяные откровения словно выжгли его изнутри. Он вернулся в дом, когда на улице стало сильно холодать и скамейка покрылась росой. Тихо вошел в свою комнату, притворил дверь, разделся, залез под одеяло и пролежал без сна до рассвета.

Утром на дачу приехал вернувшийся из Бурятии Женя с семьей. Это немного разрядило обстановку. Петя поймал себя на мысли, что чуть не впервые в жизни рад видеть дядю. О вчерашнем скандале никто не заговаривал. Поначалу мама с бабушкой бросали друг на друга хмурые взгляды, но вскоре и это прошло: за обеденным столом все уже общались так, словно и не было никакой ссоры, обвинений и слез. На импровизированном семейном совете решили оставить деда на даче до конца лета. Бабушке с ним будет полегче, чем одной, кроме того, на свежем воздухе может ускориться реабилитация. Проститься же лучше будет в Москве ближе к осени: во-первых, не придется везти тело в морг из Подмосковья, а во-вторых, все вернутся из отпусков и точно смогут прийти на похороны.

Петя почти еженедельно приезжал на дачу и каждый раз наблюдал одну и ту же картину: бабушка Тоня бросала мужа на различные садово-огородные работы, которые он успешно выполнял. Речь его при этом оставалась бессвязной, он по-прежнему никого не узнавал. Однако это обстоятельство бабушку не смущало; казалось, она жила в отрицании и то ли верила, то ли делала вид, что верит, что с дедом все в порядке. Она разговаривала с ним, сажала в тень во время жары, переодевала, отгоняла слепней и комаров. В один из визитов Петя даже поймал себя на мысли, что такой дед ее устраивает больше, чем настоящий.

Лето пролетело быстро, но похороны вновь решили отложить: в сентябре играл свадьбу Петин двоюродный брат Леша. Смерть дедушки, несомненно, омрачила бы такое радостное событие. И потом, случись она, пришлось бы ждать сорок дней, а это значит, что все приготовления коту под хвост. Денег бы тоже пропало немало: вряд ли ресторан или ведущий вернули бы им залог. Кроме того, Женя хотел, чтобы дедушка лично порадовался счастью внука.

В день свадьбы дедушку нарядили в лучший костюм и посадили во главе стола. Гости по очереди подходили к нему, пожимали руку, чокались, хлопали по плечу. Петя с отвращением подумал, что, будь дед здоров, он бы никогда не позволил с собой так фамильярничать. Сейчас же он сидел в окружении гогочущих радостных родственников и казался беспомощным и потерянным. Никого из присутствовавших это не смущало – или они просто не замечали состояния деда.

В огромном, пошло украшенном цветами зале ресторана царило веселье. Похабные конкурсы чередовались безвкусными песнями, противным голосом отпускал остроты склизкий напомаженный тамада. Было душно, народ стремительно пьянел и все больше уходил в праздничный угар. В какой-то момент к Пете подсела полная женщина в леопардовом платье с пайетками. Ее лицо было ему смутно знакомо: то ли дальняя родственница, то ли подруга семьи. Дыша Пете в ухо ароматами лука и водки, она долго и путано рассуждала о том, как ему повезло с наследственностью, какие Лева с Тоней молодцы, как хорошо они выглядят в своем почтенном возрасте, особенно дедушка – сразу видно, что бабушка за ним ухаживает.

Слушать этот поток пьяных мыслей не было сил. Извинившись, Петя быстро встал из-за стола и стал искать дядю. Женя стоял у сцены, с довольным видом опираясь на колонку. Он давно снял пиджак, рубашка была расстегнута так, что виднелась волосатая грудь с блестящим большим золотым крестом. В руках Женя держал бутылку вина, из которой периодически отхлебывал. Увидев племянника, он резко обнял его за плечо и от души потряс:

– Ну что, Петька, классный праздник получился, да? Бабла вбухали немерено, но зато Леха с невестой довольны-ы-ы…

– Да, хороший… – ответил Петя, едва сдерживая злобу. – Дядя Жень, я вообще про деда хотел поговорить.

– Ой, Петь, давай не сейчас? Не видишь разве, свадьба, люди веселятся. Иди лучше потанцуй, познакомься с кем-нибудь. А потом обязательно все обсудим.

– Нет, я хочу сейчас. – Петя сбросил с себя дядину руку. Женя посмотрел на него с недоумением. – Когда вы собираетесь отпустить деда? В смысле совсем. Сколько можно держать его в таком состоянии?

– А что, он тебе мешает? – резко изменил тон Женя.

– Не мешает, конечно… но ведь он же как овощ! Это не жизнь!

– А тебе откуда знать, что жизнь, а что нет? У тебя еще молоко на губах не обсохло, а ты на такие темы рассуждаешь. Может, ему хорошо и он всем доволен, просто сказать не может.

– Я же вижу, что недоволен. Он потерян, не понимает, что с ним происходит.

– А я вот, представь, не вижу. Мне кажется, что все хорошо, и бабушке, и маме твоей, кстати, тоже. Так что пусть дедуля живет себе и нам на радость еще хоть сто лет. Чай, если закончится, я еще привезу – это не проблема.

– Но, дядя Жень…

– Все, свободен! – резко сказал Женя. – Не хочу больше на эту тему говорить, вопрос закрыт. Иди веселись или вали – мне все равно, главное, праздник нам не порть.

Петя буквально кипел от ярости. Дядю нужно было остановить, но один он с этим явно не справится.

Петин взгляд зацепился за маму. Она сидела за столом и весело болтала с кем-то со стороны невесты. Он подошел и тронул ее за руку:

– Можно тебя на секунду?

Мама извинилась и встала. Она явно успела выпить лишнего и слегка покачивалась.

– Что такое, Петенька?

– Ты знаешь, что Женя собрался деда и после свадьбы чаем поить?

– Да? Ну и хорошо, пусть он еще поживет. Ты же любишь дедушку? Значит, радоваться должен, а не возмущаться.

– Мама, но ведь он же зомби!

– Петя, не ори. Никакой он не зомби, просто слегка рассеянный. Это пройдет. И вообще, почему ты решил об этом сейчас поговорить? Давай дома все спокойно обсудим.

Петя молча развернулся и ушел в другой конец зала. Дальнейшее было как в тумане. Когда все отвлеклись на очередной конкурс, он подошел к Жениному стулу, на спинке которого висел пиджак, и осторожно вынул из бокового кармана ключи от машины. Сказав бабушке, что выведет деда на пару минут во двор подышать, он взял его под локоть и пошел к выходу.

После духоты ресторана прохладный сентябрьский воздух пьянил и кружил голову. Петя осмотрелся. Во дворе возле старого дядиного «Ленд Крузера» курила группа гостей. Стараясь казаться уверенным, он открыл автомобиль пультом и принялся усаживать деда на пассажирское сиденье. Один из курильщиков спросил, не Женина ли это машина. Петя ответил, что он племянник и его попросили отвезти деда домой. Это объяснение мужчин вполне удовлетворило, и они вернулись к своему разговору. Дед меж тем никак не мог как следует устроиться, Пете пришлось разворачивать его и заталкивать ноги в салон. Затем он долго не мог его пристегнуть. Наконец удалось продеть ремень как следует, щелкнул замок. Петя резко хлопнул дверью и побежал к водительскому сиденью. Трясущимися руками вставил ключ в зажигание и завел мотор. В эту секунду он увидел, как из ресторана выбегают Женя с мамой и тетей. Петя со всей силы вдавил педаль газа, и дядин джип, чиркнув боком соседнюю машину, с диким ревом выскочил с парковки на улицу.

Он боялся, что родственники бросятся за ним в погоню, но этого не произошло. Дядя был слишком пьян, отчима не было в городе, а остальные не умели водить машину. Вместо этого они принялись обрывать звонками его мобильный. Петя долго не брал трубку, но, заметив, что дед начал волноваться и ерзать от звука рингтона, все-таки ответил. Звонила мама. Ее голос дрожал.

– Петенька, сыночек, вернись, пожалуйста. Ты неправильно понял дядю Женю, конечно же, мы дедушку проводим, уже совсем скоро. Просто хотели, чтобы он успел Лешину свадьбу увидеть.

– Ну так все, он посмотрел уже. Довольны теперь?!

Послышалась возня, в трубке раздался голос дяди Жени: «Дай мне телефон».

– Петька, алло! Ну ты дал, конечно! – сказал он фальшивым задорным голосом. – Сразу видно, наш человек, гусар! Уважаю твою решимость, и даже машины не жалко. Ты извини, что я на тебя рявкнул, просто пьяный был, сам понимаешь, как бывает… Ты возвращайся, пожалуйста, дедушке просто через три часа надо чай уже дать, иначе мы его уже не спасем. А потом и поговорим спокойно, все обсудим.

– Вы его не спасли, а в куклу превратили и таскаете теперь, всем показываете. Был бы дед жив по-настоящему, он тебе в рожу плюнул.

Женя молчал. Петя чувствовал, как он злится, и это доставляло ему радость.

– Петя, не надо так. Мы все решим, только не увози его. Ты куда едешь-то вообще?

– Не знаю, – ответил Петя, повесил трубку и выключил смартфон.

Петя не врал, он действительно не знал, куда направляется. Решение похитить деда пришло спонтанно, он не продумывал дальнейшие шаги. Очевидно, что везти домой его было нельзя: там будут искать в первую очередь. Просто кататься по городу два часа тоже плохая идея. Женя вряд ли вызовет полицию, но что, если их остановят просто так, для проверки? Очень трудно будет объяснить гаишникам, почему он без прав в чужой машине с трупом. Впереди показался указатель – два километра до МКАДа. И тут Петю электрическим разрядом поразила внезапная мысль: он отвезет деда Леву в его родную деревню. Это будет достойным завершением пути, да и искать их там никто не будет.

Дороги были свободны, они проехали двести километров на север за два с половиной часа. Свернули на разбитую асфальтовую дорогу, потом на грейдер. Куски щебенки звонко стучали по днищу джипа. Вскоре за высокими кустами и ивами показалась погруженная в сон вечерняя деревня. Часть изб была брошена, но ближе к центру попалась даже пара новых кирпичных домов. «Наверное, дачники», – подумал Петя.

Он проехал деревню насквозь и остановился на краю оврага, внизу которого виднелось русло пересохшей реки. Петя помог дедушке выбраться из машины и осторожно подвел к росшей на обрыве сосне. Было видно, что силы его на исходе: каждый шаг давался ему с большим трудом.

Дед оперся о дерево и посмотрел вниз. Пете показалось, что его взгляд впервые за последние месяцы сфокусировался и обрел осмысленность.

– Правдинка, – внезапно произнес он название речки.

– Да, дедуль, Правдинка.

– Воды… принеси воды…

Сначала он подумал, что дедушка Лева хочет пить, однако тот упорно показывал пальцем на реку. Петя попытался убедить его, что воды там нет, но дед не хотел ничего слушать.

– Воды! Воды! – чуть ли не кричал он.

«Ладно, фиг с ним, проверю», – решил Петя.

Он сходил к джипу за дядиным термостаканом, быстро сбежал вниз. Старое русло поросло бурьяном, сорняки путали ноги, в лицо лез сухой камыш. Петя думал уже повернуть обратно, когда ботинок вдруг погрузился в мягкую грязь. Он прошел чуть дальше и увидел крохотный родник, тонкой струйкой вытекавший из глинистого берега. «Наверняка вода жутко грязная, – брезгливо подумал внук. – С другой стороны, какая разница. Что он, заболеет, что ли?»

Петя набрал воды в термостакан и поднялся обратно. Дед с неожиданной силой выхватил у него кружку и жадно выпил холодную мутную воду. Сделав последний глоток, он обернулся к внуку и сжал его в огромных медвежьих объятиях.

– Спасибо, Петька, – тихо сказал дед, и внук почувствовал щекой, что тот улыбается.

У Пети внутри словно сломался стержень, державший его все это время. Слезы буквально брызнули у него из глаз, моментально забился нос. Он разрыдался так, как не плакал с раннего детства. Всю дорогу он обдумывал, что скажет в этот последний момент, но сейчас все слова исчезли. Не вытирая слез, он крепко обнял деда, и тот едва коснулся его спины стремительно слабеющими руками.

Через минуту все было кончено. Дед обмяк, голова и руки повисли в воздухе, и лишь старая сосна удержала тело от падения. Петя осторожно опустил деда Леву на землю и положил лицом к реке. В лучах заходящего солнца поле за ней казалось красным, будто охваченным пожаром.

Сказка вторая: Мертвая царевна

В ней мы узнаем секрет долголетия советских вождей. До этой тайны много охотников, а значит, непременно найдется купец, который попытается ее разузнать и озолотиться. Вместе с таким не вполне чистым на руку дельцом мы и отправимся на поиски эликсира вечной молодости.

Плюх! Сверху на голову Георгия вылился поток ледяной воды. Он отпустил цепочку, деревянная кадка вернулась в исходное положение и тут же начала снова наполняться. Георгий поежился от холода и стал быстро растираться полотенцем. Кожа согревалась, ее приятно покалывало, в голове было пусто и свежо. Георгий решил, что на сегодня достиг искомого состояния и пора уходить, пока не перепарился. Он вышел из помывочной и, расплатившись с банщиком за простыню и чай, пошел одеваться.

Народу было мало, в бане царила приятная тишина. Георгий не был обременен офисной работой и предпочитал ходить сюда днем в будни. В раздевалке, помимо него, было только двое пенсионеров, пришедших попариться по льготному тарифу. Старички весело что-то обсуждали, и Георгий скорее от нечего делать, чем из любопытства, прислушался к разговору. В основном говорил полный мужик с лихим седым вихром на голове, а маленький бородатый дедок задорно покряхтывал и задавал наводящие вопросы.

– …я тут на выходных у сестры на дне рождения был, погудели нормально. Гуманно!

– Ишь ты… – одобрительно усмехнулся бородатый.

– Так вот, ее муж, Леха, мне под газом такую байку рассказал, закачаешься!

– И о чем же?

– Машка-то, главное, на него все шипела, мол, ты расписку давал, а я ей: «Ша, не лезь, это зять мой родной, имеет право по-родственному поделиться!» В общем, Леха сам из-под Тулы, почетный шахтер или что-то в этом духе. До сих пор руки черные и кашляет как заведенный. Ну так вот, он рассказал, что накануне Олимпиады они у себя в шахте пробили пласт и зашли в огромный купол.

– Это как, значится?

– Типа пещеры что-то, наверное… Но с большим сводом. Леха сказал, как в соборе. В общем, зашли они в этот купол, а там гроб стоит! Глубокий такой, типа саркофага, только прозрачный. Прикинь? Они поближе подошли, фонарями посветили и увидели, что внутри у него розовая жидкость, а в ней девушка лежит, как живая.

– Голая?

– Может быть, и голая… Наверное, голая. Да не перебивай ты, старый извращенец! Короче, сообщили они начальству. Сначала позвали ментов, те, понятное дело, пещеру оцепили, но только репу почесали: девушка эта ни в каких базах не значилась – ни в пропавших, ни в погибших. При этом красивая, как из сказки, и коса у нее русая, метра полтора и толщиной с батон!

– Ну прямо уж с батон…

– Слушай, за что купил, за то и продаю. Какая вообще разница, какая у нее коса? Ладно, значит, приехали к ним ученые из Пущина. Долго что-то измеряли, воду в пробирки набирали, но тоже ничего толком не поняли. Говорят, могила древняя, чуть ли не тысячелетняя, но, чтобы исследовать, надо тело перевезти в лабораторию. Ну а как ее из шахты-то вытащить? Решили вроде как по частям – отдельно гроб, отдельно бабу, отдельно жидкость. И вот тут-то чудеса и начались: как только воду откачали, девушка начала гнить прямо на глазах! Еще чуть-чуть, и от нее бы вообще ничего не осталось, только пыль. Хорошо, кто-то быстро сообразил, что розовую жидкость надо обратно залить. Как только так сделали, она сразу бац – и восстановилась! Как будто и не было ничего! Ты прикинь, Михалыч?!

– Мистика, едрена вошь! – одобрительно крякнул старичок.

– Вот-вот! Ну после такого, понятно, за дело взялись уже чекисты. Шахту опечатали, царевну эту вместе с гробом вытащили и с кортежем милицейским увезли.

– Куда?

– В смысле куда? В Москву, конечно, куда же еще.

– Ого! А в Москве что?

Полный слегка замялся:

– Ну, тут зятек мой точно не знает, конечно… Но, по слухам, отвезли ее в секретный институт, который номенклатуру обслуживал. Хотели, значит, им вечную жизнь даровать. Но, судя по тому, что они вдруг стали все помирать как мухи, не очень-то получилось. Ну, ты помнишь, Михалыч?

– Конечно, помню: Брежнев, Андропов и третий, как его…

– Вот-вот, один за другим. Правда, в гробу все вожди выглядели отлично. Я слышал, они до сих пор в могилах лежат как новенькие.

Старички ехидно засмеялись.

– Так, а с бабой-то что? – спросил Бородатый.

– А пес ее знает. Может, до сих пор экспериментируют или спрятали в хранилище каком-нибудь. Я тебе одно могу сказать: даже если они что и откроют, простым людям хрен что перепадет. Сами по сто двадцать лет будут жить, а к таким, как мы, подход один: до пенсии дожил – изволь помереть, чтобы государство на тебя, не дай бог, лишнюю копеечку не потратило.

– Это точно…

– Ладно, ты как там, обсох? Пойдем, что ли?

Собеседники неожиданно шустро для их возраста оделись и, о чем-то весело хихикая, вышли из раздевалки. Георгий словно вынырнул из забытья и тоже стал торопливо собираться. Подслушанная история так его захватила, что он едва не забыл в шкафчике часы – пришлось вернуться за ними из гардероба уже в куртке и шапке.

Стоял холодный март, ветер нес по улице Усачева хлесткую поземку. Георгий поднял воротник и пошел в сторону метро. Пересекая пустынный парк Трубецких, он думал о таинственной девушке. Уж больно история была похожа на сказку о мертвой царевне или какую-нибудь байку из интернета. С другой стороны, часть про пущинцев и секретный институт показалась ему любопытной.

Георгий уже много лет зарабатывал на жизнь тем, что находил и продавал заказчикам различные исторические артефакты. Когда-то давно он начинал простым черным копателем, специализировался на наградах и знаках отличия. Искал царские, французские и британские ордена и медали в Крыму, немецкие – по калужским и новгородским лесам. Советскими, разумеется, тоже не брезговал, но за них платили меньше. В целом бизнес был малоприбыльным и рискованным: пару раз Георгия сильно били конкуренты, потом явно по чьей-то наводке поймали менты, и он едва отделался условным сроком. Вступать в банду он не хотел, а одному работать становилось опасно. Да и ценные трофеи попадались все реже. Георгий уже думал совсем бросить торговлю древностями, но жизнь неожиданно сама подсказала ему выход.

Парадоксальным образом он довольно быстро сдружился с участковым, к которому еженедельно приходил отмечаться. Возможно, этому способствовала внешность Георгия: он был сухим, низкорослым, с мышиным лицом – словом, казался слабым и не вызывал опасений. Как-то раз во время очередного визита участковый пожаловался ему на нового начальника райотдела, дескать, уж больно лют, всех в страхе держит, что ни день, то головы летят. У полковника этого должен был скоро быть день рождения, и все подчиненные от мала до велика ломали головы, что бы ему такое подарить, чтобы задобрить. Георгий понял, что это его шанс, – записал фамилию начальника и обещал подыскать что-нибудь. Дальше дело было нехитрое. Он навел кое-какие справки по своим каналам и выяснил, что полковник увлекался мистикой и эзотерикой. Прошерстив известные ему скупки, Георгий смог относительно дешево приобрести веер Блаватской из коллекции умершего артиста. Пришел в следующий раз отметиться и с показной неловкостью передал его участковому бесплатно в «знак дружбы и доверия».

Расчет оказался верным: начотдела быстро выяснил происхождение подарка и позвонил Георгию. С тех пор отмечаться он больше не ходил, а Александр Петрович (так звали полковника) стал его самым крупным и стабильным покупателем. С годами он надел генеральские погоны и дорос до начальника УВД по округу. Пропорционально увеличились и запросы: каждый раз полковник требовал от Георгия все более уникальные артефакты. Сушеной человеческой головой из Амазонии или тибетской колотушкой из кости девственницы его уже было не удивить. С другой стороны, и платил он тоже щедро, порой Георгий мог полгода прожить на деньги с одного его заказа.

Другие клиенты Георгия тоже были преимущественно силовиками, что помогало избежать проблем с законом, когда артефакт был не совсем «чистым». Правда, вкусы у них были значительно тривиальнее: в основном все хотели предметы, связанные либо с НКВД и Сталиным, либо с нацистской Германией. Некоторые умудрялись сочетать эти интересы. Георгию особенно запомнился заказ на «именную» пулю, которой застрелили Ягоду.

В ходе своих поисков Георгий узнал много о жизни советской элиты, в том числе и про эксперименты по продлению жизни вождей и членов Политбюро. Заказов на эту тему не было, поэтому слишком глубоко в нее он не погружался, но все же исподволь интересовался. Не раз он натыкался на информацию о секретном Институте долголетия, имевшем филиалы на всех основных курортах СССР. Он знал, что НИИ внезапно и стремительно закрылся в восьмидесятые накануне перестройки, однако информация о нем была обрывочной и о причинах закрытия никто не писал. История с хрустальным гробом, если абстрагироваться от ее абсурдности, как будто становилась утерянным звеном, объяснявшим печальную судьбу института.

Придя домой, Георгий снял куртку, бросил в углу банный баул и сразу пошел к компьютеру. Соскучившаяся кошка потерлась о его ногу и начала мяукать, он на нее шикнул. Сначала Георгий прочитал всю скудную информацию об институте, что нашлась в открытых источниках. Затем, приняв необходимые меры предосторожности, зашел на закрытый форум торговцев документами. Георгий разместил запрос по институту и ушел на кухню варить кофе. Час спустя он вновь зашел на форум: ответов не было. «Видимо, это все просто дурная фантазия, – подумал он. – Надо меньше слушать банную болтовню». Он хотел было удалить запрос, но мучившее его смутное предчувствие не дало этого сделать. Георгий решил подождать до утра. Пока же занялся поиском фуражки Николая Ежова для одного из высокопоставленных чекистов. Проверенный поставщик прислал ему фотографии. Предмет был в отличном состоянии, правда, цену продавец заломил неприличную, маржа Георгия получалась совсем маленькой. Впрочем, время у него было, поэтому он решил поморозить торговца, чтобы тот стал посговорчивее и сделал скидку.

Выпив коньяка и оставив телевизор еле слышно бормотать, Георгий завалился спать. Проснулся он ближе к полудню от настойчивого мяуканья голодной кошки. Болела голова. Георгий тяжело поднялся с кровати, нащупал тапочки и побрел насыпать корм. Умывшись, он выпил таблетку цитрамона, заварил кофе и подошел к компьютеру. На форуме для него было одно новое сообщение. Он был уверен, что это сдался поставщик фуражки, но внезапно оказалось, что ответ пришел по запросу об институте. Георгий почувствовал приятное волнение – хороший знак, это чувство обычно посещало его перед большой удачей. От волнения и похмелья слегка дрожали пальцы. Открыл сообщение: некто под ником BookWorm17 утверждал, что у него есть часть архива института за 1977–1982 годы, якобы он вынес их из заколоченного здания института. «Это ты, конечно, привираешь, – подумал Георгий. – Наверняка выкупил за копейки у какого-нибудь бывшего сотрудника, а теперь продаешь подороже». Цена, впрочем, была приемлемой, фото образцов документов выглядели достоверно. Георгий посмотрел историю продаж анонима: все чисто, никого не кидал. Он написал, тот быстро ответил. Поторговавшись чисто из принципа, Георгий договорился о месте передачи и перевел нужную сумму в криптовалюте.

Архив условились оставить в гараже на окраине промзоны на юго-востоке столицы. Георгий хорошо знал это место. Когда-то давно город выкупил эти гаражи у собственников, чтобы построить эстакаду, но потом планы изменились. В итоге гаражи стояли пустые и тихонько ржавели. Место было безлюдным и пользовалось популярностью у продавцов из даркнета – он уже не первый раз приезжал туда забирать свои покупки.

К четырем часам дня Георгий подъехал к гаражам на своем стареньком джипе. На всякий случай прошелся туда-сюда по проезду – никого, только пробежала, поджав хвост, лопоухая дворняга. Подошел к нужному гаражу и осторожно потянул на себя дверь. Та с лязгом отворилась. Георгия передернуло – так сильно этот резкий звук контрастировал с окружающим снежным спокойствием.

В гараже было темно и сухо. Георгий посветил телефонным фонариком и обнаружил в дальнем углу две заклеенные скотчем картонные коробки. Надев перчатки, он осторожно надрезал клейкую ленту канцелярским ножом. Внутри лежали серые советские папки с документами. Быстро пролистав одну и увидев печать института, он положил папку обратно. Архив оказался тяжелым, поэтому Георгий подогнал машину прямо к боксу и не без труда закинул коробки в багажник. Захлопнув железную дверь гаража, напоследок еще раз осмотрелся и уехал.

Дома коробки первым делом облюбовала кошка, которая тут же залезла на одну из них. Георгий выгнал ее и от греха запер архив в спальне. Переодевшись и заварив себе крепкий кофе, он выложил документы на стол и приготовился работать. Кошка тем временем была сама не своя. Сначала она долго орала, требуя впустить ее, а когда Георгий не выдержал и открыл дверь, ринулась к папкам и принялась кататься по ним с диким мурчанием, словно напилась валерьянки. Он думал снова ее прогнать, но потом решил, что пусть уж лучше кошка играет, чем кричит, и углубился в чтение.

Как обычно и бывало с такими покупками, бо́льшая часть документов оказалась бумажным шлаком: протоколы собраний, заседаний парткомов, накладные на заказ пробирок и расходных материалов. Георгий уже думал, что зря потратил деньги, но ближе к концу первой папки наткнулся на нечто любопытное. Это был доклад замдиректора А. В. Персикова на одной из закрытых конференций, прошедшей накануне закрытия института. В докладе говорилось о провале проекта «Эликсир». Часть текста была вымарана, но по оставшимся фрагментам Георгий понял, что ученые экспериментировали с некоей субстанцией и некорректно интерпретировали результаты своих опытов. Деталей в докладе не было, но профессор Персиков с чувствовавшейся даже через сухой текст стенограммы горечью сообщал, что действие «Эликсира» наиболее устойчиво на мертвых тканях, в то время как для живых тканей он дает яркий, но краткосрочный положительный эффект. В перспективе его применение приводило к разрушительным последствиям для организма, особенно пожилого.

Георгий почувствовал, что нашел нужную зацепку. Он принялся жадно перелистывать содержимое всех папок, отбирая бумаги с упоминанием проекта «Эликсир». Спустя час набралась небольшая стопка. Георгий опять заварил себе кофе и приступил к изучению документов. Картина вырисовывалась интересная. Действительно, в середине семидесятых в институт привезли некий «объект, содержащий женское тело, погруженное в жидкость». Состав последней выяснить не удалось, было установлено только, что она неизвестного органического происхождения. Тем не менее в результате лабораторных испытаний были выявлены беспрецедентные регенерационные и омолаживающие свойства загадочной субстанции. Тело при этом было трогать строжайше запрещено. «Видимо, после того как его в шахте чуть не разложили до состояния пыли», – подумал Георгий.

На проект «Эликсир» решили бросить лучшие кадры института, было выделено дополнительное финансирование. Тесты на животных и добровольцах (тут Георгий невольно усмехнулся) из числа военнослужащих показали блестящие результаты: моментальное заживление ран, удвоение энергии и сил у подопытных. Все руководство института было награждено высшими государственными наградами, директор получил Героя Соцтруда. На основе жидкости институт планировал разработать эликсир вечной молодости для поддержания витальности стареющей советской элиты. На предварительные опыты отводилось около пяти лет – собирались закончить к Московской Олимпиаде. Однако случилось непредвиденное: в начале семьдесят шестого Леонид Брежнев пережил клиническую смерть, здоровье вождя оказалось на грани. Прямым указанием из Кремля институту было поручено ускорить разработку эликсира и предоставить рабочие образцы до конца года. Поскольку формулу разгадать к тому моменту так и не удалось, чтобы сохранить свои карьеры и регалии, ученые решили применять непосредственно жидкость из саркофага, как уже доказавшую свою эффективность. Вскоре прививки «Эликсира» были сделаны всем членам Политбюро. Поначалу это дало блестящие результаты: кремлевские старцы словно обрели вторую молодость. Врачи отмечали небывалую для их возраста активность и работоспособность.

Тем не менее уже через пару лет уколы дали жесткую побочку. Партийные бонзы стали дряхлеть буквально на глазах. Несмотря на напряжение всех интеллектуальных сил советской медицины, Брежнев становился все менее адекватным. Кроме того, накануне Олимпиады умерли почти все подопытные из первой группы, причем их смерть сопровождалась странными симптомами. Проект «Эликсир» было решено приостановить. Институт долголетия замер в ожидании. «Объект» с розовой жидкостью поместили на хранение в специальное помещение, а уникальный коллектив распределили по другим проектам. Первым ударом похоронного колокола для института стала смерть Косыгина в 1980 году. А дальше понеслось: Суслов, Брежнев, Пельше, Андропов, Устинов, Черненко… Уже при Горбачеве Президиум Академии медицинских наук СССР принял решение (которое ему, без сомнения, настойчиво рекомендовали) закрыть Институт долголетия. Сотрудников, работавших над проектом «Эликсир», лишили наград и научных званий, им до конца жизни было запрещено заниматься исследованиями.

«Поразительно, – подумал Георгий, ошарашенно отложив последнюю папку. – Это что же получается, все правда?»

Сам «объект» в документах никак не описывался, но детали – лежавшее в нем женское тело и розовая жидкость, регенерирующая ткани, – сходились с байкой, рассказанной дедом в Усачах. Георгия буквально трясло от азарта – именно за такие моменты он особенно любил свое ремесло. Он посмотрел на часы: полвторого ночи. Кошка, накрутившись вокруг бумаг, тихо посапывала у него на коленях. Георгий понял, что не уснет, пока не узнает о дальнейшей судьбе хранилищ института и таинственного гроба все, что можно.

Включил компьютер и зашел на сайт, посвященный истории московских домов, что-то вроде народной карты. Георгий приблизил район Серебрянической набережной и кликнул здание института. Как выяснилось, локация была довольно популярной – в треде оказались десятки комментариев и фотографий. Один из пользователей описывал историю института; Георгий с ревностью вчитался: слава богу, только общедоступная информация, ни слова про гроб и проект «Эликсир». Тот же анонимный автор разместил огромный пост о судьбе здания после восемьдесят пятого года. Это было уже гораздо интереснее. Если верить написанному, сначала там хотели разместить ведомственную поликлинику, но наступила перестройка, денег на переоборудование не хватило, и здание сдали в аренду какому-то кооперативу.

Потом дом несколько раз менял арендаторов, ни один из которых надолго не задерживался. В итоге в начале девяностых здание выкупил полукриминальный банк. Через пять лет его владельца взорвали в собственном джипе, а в самом банке вскоре случился странный пожар, в котором якобы сгорели все документы и ценные бумаги. Партнер владельца скрылся за границей, где вскоре тоже умер при неясных обстоятельствах. Здание заколотили, и с тех пор оно пустовало.

Судя по всему, довольно долго руины института пользовались популярностью у неформалов всех мастей. В комментариях на сайте Георгий нашел много историй от любителей заброшек, которые рассказывали, как бродили по пустому зданию и находили различные порошки и пробирки с разноцветными жидкостями. Кто-то из особо любопытных даже получил химический ожог. Одни устраивали там подпольные вечеринки, другие писали про проведенные в здании магические обряды и прочую чушь. Больше всего Георгия впечатлила история, как какие-то шпанята наткнулись на комнату, где в банках с формальдегидом хранились мозги, и принялись играть ими в футбол.

«Это же наверняка были мозги вождей революции, – с горечью подумал он. – Целый проект был по их исследованию. Если бы не эти малолетние придурки, их можно было за такую цену продать! У меня и покупатель есть подходящий…» Тут Георгий застыл, глаза его загорелись: «Александр Петрович! Вот кто точно оценит мертвую царевну. Он скупиться не будет!»

Восторг от предвкушения большого куша быстро сменился страхом: «А что, если ее уже нашли? Например, кто-то вроде тех футболистов… Над ней же просто надругаются и выкинут, а гроб вместе с бесценной жидкостью разобьют чисто из безмозглого хулиганства». Георгий заранее заскрипел зубами от бешенства. Он тщательно прочитал все сообщения на форуме, однако не нашел даже косвенных упоминаний гроба и девушки. Это немного успокоило. Правда, несколько человек писали, что в подвале видели чугунную дверь с кодовым замком, которую не смогли открыть. Возможно, царевна была заперта именно там. Но как туда проникнуть?

Со зданием все было более или менее понятно. Не так давно было решено его снести и отдать под застройку очередного ЖК, и в связи с этим усилили охрану. Но какие-то энтузиасты уже успели отогнуть лист профнастильного забора, и попасть внутрь заброшки было нетрудно, главное – не попадаться на глаза чоповцам и не слишком шуметь. Георгий подумал, что для того, чтобы сходить на разведку, этого вполне хватит, а там он посмотрит: в конце концов, охрану можно недорого подкупить, здание-то все равно под снос – какая разница, что там из него выносят. Правда, оставался вопрос с кодом. Без него скрытно проникнуть в хранилище будет трудновато – конечно, можно захватить с собой немного пластида, но взрыв в самом центре Москвы вряд ли останется незамеченным.

В правом нижнем углу монитора мигали цифры 5:13. Георгий понял, что сил на поиск кода у него не осталось, – он едва удерживал слипающиеся веки. Главное он все-таки выяснил: царевна существует и, скорее всего, по-прежнему находится в подвале института. Различные числовые комбинации можно было вполне поискать в архиве уже на свежую голову. Из последних сил умывшись и раздевшись, Георгий рухнул на кровать и моментально заснул.

Проснулся он глубоко за полдень от странного шуршания. С трудом разлепив глаза, Георгий увидел, как его питомица увлеченно рвала когтями какой-то желтоватый листок. Осознание пришло мгновенно – он вскочил с кровати и попытался пнуть кошку, которая ловко увернулась от ноги и убежала на любимый кухонный шкаф пережидать бурю. Георгий осмотрел комнату. Весь пол был устелен бумагами из архива, часть была порвана, часть – просто разбросана. По закону подлости кошка выбрала своей целью именно стопку с отобранными документами по «Эликсиру», остальные папки лежали на столе в относительной неприкосновенности. Георгий взревел от злости. Опрокинув стул и осыпав кошку градом проклятий, он принялся перебирать остатки бумаг. Картина складывалась печальная: некоторые документы были настолько изорваны, что сложить их не представлялось возможным. Провозившись несколько часов, Георгий все же выписал в блокнот кое-какие числа, которые удалось восстановить, – код и дата запуска проекта «Эликсир», год основания института и тому подобное. Уверенности, что одно из них окажется подходящим, у него не было, – но и с этого можно было начать.

Георгий убрал документы в коробки и задвинул под кровать. Затем привел себя в порядок, оделся и сложил в старый «счастливый» рюкзак традиционный набор: фонарик, GPS-трекер, веревку, аптечку, блокнот, слесарные инструменты. Вместо боевого пистолета решил взять травмат – в крайнем случае его хватит на то, чтобы шугануть неформалов. Запер дверь в спальню. С кухонного шкафа показалась любопытная мордочка кошки. Он погрозил ей кулаком, и она мигом скрылась. Георгий присел на стул на дорогу, выключил свет и вышел из квартиры.

Стремительно темнело. К моменту, когда Георгий добрался до Чкаловской, на улице уже был мрак. При этом фонари включить не успели – момент для проникновения был идеальным.

Он быстро прошел по Садовому, свернул в переулок Обуха, затем в узкую щель между домами, которая вела к институту. На слежавшемся сером снегу виднелись чьи-то следы. «Надеюсь, не охранник», – подумал Георгий и почти сразу успокоился: следы заканчивались у небольшой желтой проталины возле забора. Присмотревшись, он разглядел в темноте прореху и подошел к ней. Ветер принес обрывок разговора со стороны набережной. Георгий замер. Голоса удалились – просто прохожие. Осторожно отогнув лист профнастила, он заглянул внутрь: вроде никого. Здание отделяло от забора всего каких-то метров пять. Георгий пролез в прогал и, пригибаясь, добежал до стены. Рядом чернел прямоугольник выбитой двери, он быстро юркнул внутрь и остановился, давая глазам привыкнуть к темноте.

Постепенно проступили темно-серые очертания бывшей проходной. Это был один из боковых входов, однако даже здесь стены были отделаны декоративным камнем, теперь сплошь изрисованным граффити. Высоченный потолок украшала потрескавшаяся лепнина. Стараясь не шуметь, Георгий осторожно поднялся по усыпанной мусором широкой лестнице и оказался в длинном прямом коридоре. Здесь можно было включить фонарик, не опасаясь быть увиденным снаружи.

Краска на стенах давно потрескалась и полопалась, на ней красовались матерные надписи и следы ботинок. Местами густо чернела застарелая плесень. Георгий медленно шел по частично разобранному паркету, прислушиваясь к звукам заброшенного здания. Где-то наверху выл в разбитых окнах ветер, то тут, то там слышались шорохи и скрипы. Институт словно продолжал жить своей тайной загробной жизнью. Георгий давно привык к заброшенным зданиям, но здесь ему стало немного не по себе. Чтобы отогнать неприятное ощущение, он ускорил шаг. Коридор завернул налево, затем направо. Наконец двери закончились, и показался проем пожарной лестницы. Несколькими этажами выше слышны были голоса двух подростков, они обсуждали улов, собранный в разоренных лабораториях. Георгий выключил фонарик и подождал, пока голоса удалятся.

На лестнице под ногами хрустело битое стекло. Стараясь не мелькать в выбитых окнах, он быстро спустился на несколько пролетов и оказался в подвале. Под землей было жутко холодно, у Георгия почти сразу начали мерзнуть руки. Стены были отделаны белой советской плиткой, от которой отражался и расходился бликами свет фонарика. Тянувшаяся вдоль коридора ржавая водопроводная труба вросла в пол огромной сосулькой. Трекер предсказуемо не работал. Георгий определил ледяной сталагмит для себя как ориентир и углубился в подземный лабиринт, стараясь запоминать дорогу. Звуков в подвале почти не было, лишь изредка где-то в глубине коридоров попискивали крысы.

Низкий, покрытый инеем потолок давил на виски. Вскоре у Георгия разболелась голова. Все кабинеты и лаборатории, которые встречались ему на пути, были давно разграблены и замусорены, некоторые явно использовались в качестве туалета. Наконец, когда он уже почти решил повернуть назад, в одном из тупиковых ответвлений коридора обнаружилась выкрашенная черной краской широкая металлическая дверь. Она была вся исцарапана и разрисована баллончиком. Кнопки кодового замка старательно подпалили зажигалкой.

Георгий понял, что нашел то, что искал. Дрожащими от волнения и холода пальцами он раскрыл записную книжку и стал поочередно вбивать выписанные числа. Металлический рычажок замка был отломан, и Георгию приходилось двигать его отверткой – сначала вниз, чтобы проверить код, затем вверх, чтобы сбросить неправильное число. Механизм заржавел, и все манипуляции с ним требовали значительного усилия. На то, чтобы перебрать все комбинации, ушло около пятнадцати минут, к тому моменту у Георгия уже отнимались пальцы. Замок меж тем и не думал поддаваться. «То ли кошка порвала нужный номер, то ли его и не было в архиве», – рассерженно подумал Георгий. Близость к объекту поиска не давала ему покоя. Его подгонял злой азарт, граничивший с амоком. Георгий попробовал вскрыть дверь отмычкой – бесполезно. Затем он начал с остервенением вбивать все варианты чисел, которые приходили ему в голову. Он понимал, что шансы на успех ничтожны, но не мог остановиться. Он проверил все даты, которые могли хоть как-то косвенно относиться к проекту, – не подошла ни одна. То же с советскими праздниками и памятными днями. Тогда он стал перебирать годы один за другим в хронологическом порядке. Закончился двадцатый век, пошел девятнадцатый. Непослушными пальцами Георгий вбил цифры 1–8-7–0, потянул вниз отвертку. Внезапно вместо привычного сопротивления отвертка провалилась вниз вместе с рычажком. Щелкнула задвижка – и дверь чуть отстала от рамы.

Георгий потрясенно замер, но секунду спустя опомнился: «Ну конечно, год рождения Ленина! В семидесятом отмечали столетие Ильича, в памяти должно было быть свежо». Он быстро дернул ручку на себя, пока замок не закрылся обратно. Тяжелая дверь со скрипом поддалась, и из открывшейся темноты донесся легкий йодистый запах. Георгий направил фонарик в дверной проем. Свет отразился от какой-то блестящей поверхности. Он опустил луч чуть ниже и осмотрел комнату. Стены, пол и потолок были покрыты свинцовыми листами. Под ложечкой тревожно засосало. Георгий пожалел, что не захватил с собой дозиметр. «На всякий случай лучше здесь не задерживаться», – подумал он. Посреди зала стояло что-то вроде большой продолговатой тумбы, укрытой брезентовым чехлом. Ни мебели, ни каких-то других предметов в комнате не было.

Георгий подошел ближе и осторожно стянул чехол. Хрусталь моментально заискрил в луче фонаря, и он невольно зажмурился. Когда же вновь открыл глаза, его взору представилась невиданная картина. В искусно сделанном прозрачном гробу с золотой рамой лежала девушка нездешней древней красоты. Она не была похожа на декадентских героинь полотен Васнецова. Скорее ее облик вызвал в памяти Георгия смутные образы из детства – такими он представлял себе прекрасных царевен из сказок, которые ему читала бабушка, укладывая спать. Уложенные в косу светлые волосы доставали ей до пят. Девушку нельзя было назвать худой, скорее она была хорошо сложена. Крупные груди и выраженная талия манили прикоснуться к ним. Овальное лицо девушки украшали соболиные брови, широкий правильный нос и пухлые губы. Огромные глаза с длинными ресницами, казалось, сомкнулись минуту назад. Если бы девушка не была погружена в розовую жидкость, можно было подумать, что она просто прилегла ненадолго вздремнуть.

Георгий невольно залюбовался ею как произведением искусства и спохватился, лишь когда вспомнил свои опасения насчет радиации. Быстро достав мобильный, он попытался сфотографировать девушку, чтобы показать потенциальному заказчику, однако смартфон отказался включаться. «Видимо, сел от холода, – с досадой подумал Георгий. – Ну да ладно, Александр Петрович меня ценит, один раз поверит на слово в качестве исключения». Аккуратно накрыв хрустальный гроб брезентом, он вышел из свинцовой комнаты и захлопнул дверь. Затем тщательно проверил замок и даже протер кнопки влажной салфеткой, чтобы никто по следам от пальцев не разгадал, какие он нажимал последними.

Обратный путь Георгий нашел без особых проблем: минут через десять перед ним оказался сталагмит, а следом – пожарная лестница. Ни в здании, ни во дворе не случилось неприятных встреч с охраной. Он ловко выскользнул через дыру в заборе и чуть не побежал к метро: ему хотелось поскорее зарядить телефон и позвонить генералу. Искателя артефактов захлестывала эйфория. Предчувствие, которому он привык доверять, говорило ему, что, вполне возможно, он вот-вот совершит самую большую сделку в карьере.

Дома он с удивлением обнаружил, что телефон работает и даже сохранил больше половины заряда. Георгий разделся, положил рюкзак на так и не разобранную банную сумку и включил чайник. Кошка наблюдала за ним с кухонного шкафа. Убедившись, что хозяин в хорошем настроении, она спрыгнула на пол и потерлась о ногу. Георгий погладил ее, поднял и посадил к себе на колени. Выпив чаю и немного согревшись, он решил позвонить Александру Петровичу. Этот момент всегда был волнующим, и он хотел, чтобы его голос звучал как можно более спокойно и уверенно. На часах было уже десять вечера, но это даже к лучшему: по крайней мере, Александр Петрович точно уже не на работе и сможет говорить. Георгий зашел в Телеграм, нашел нужный контакт и нажал вызов. В трубке долго раздавались протяжные гудки, потом они прервались и грубый голос на другом конце буквально рявкнул:

– Слушаю!

Вся подготовка тут же пошла прахом, от уверенности Георгия не осталось и следа. Он замялся и словно потерял дар речи.

– Да говорите вы уже!

– Александр Петрович, это Георгий… который для вас безделушки всякие ищет… Извините, что я так поздно звоню…

Голос генерала сразу подобрел и сделался задорным:

– А, Жора, не узнал тебя! Ты номер, что ли, сменил?

– Вроде нет, тот же, что и был.

– Да? Ну, не важно. Как сам?

– Потихоньку – живу, хлеб жую.

– С икрой небось хлебушек-то ешь, с твоими-то ценами!

– Ну, будет вам, Александр Петрович, какая икра. Масло в лучшем случае, и то не каждый день. Я же все продаю вам по самому лучшему тарифу, гораздо ниже рынка…

– Да ладно, че-то ты сразу залебезил? Непонятно, что ли: шучу я. Чего звонишь-то? Опять что-то нашел?

– Вы совершенно правы. В этот раз объект абсолютно уникальный, мне кажется, только вы способны в полной мере его оценить.

– Ого, даже так! Ну что ж, заинтриговал, подлец. Валяй рассказывай.

Георгий расслышал в трубке звук наливаемой в бокал жидкости. Похоже, Александр Петрович был уже порядком подшофе. Это придало ему уверенности: в пьяном виде генерал обычно легко увлекался и в целом становился сговорчивее.

– Понимаете, какое дело: недавно я волею случая купил часть архива Института долголетия…

– Это того, где кровь переливали?

– Не совсем, но почти. Можно сказать, его идейного наследника – там тоже занимались здоровьем вождей.

– Ну-ну, и что же могло тебя там заинтересовать? Заспиртованная простата Кагановича?

Александр Петрович громко рассмеялся собственной шутке, Георгий тоже похихикал из вежливости.

– Представьте себе, выяснилось, что у них в институте все это время хранился уникальный артефакт времен домонгольской Руси, при этом загадочного происхождения: ученые так и не смогли его толком атрибутировать. – Чтобы усилить драматический эффект, Георгий взял небольшую паузу. Почувствовав через трубку, что генерал буквально ерзает от любопытства, он с удовольствием продолжил: – Это древний саркофаг из горного хрусталя, украшенный золотом. Однако самое интересное – его содержание. В нем лежит девушка, предположительно княжеского рода, которая благодаря специальной розовой жидкости сохранилась словно живая.

– Спит красавица в гробу, я подкрался и… – продекламировал Александр Петрович и довольно загоготал.

– Ну да, что-то в этом духе… – поморщился Георгий.

– А ты сам-то ее видел?

– Конечно, Александр Петрович. Я бы вам не позвонил, если бы все лично не проверил. Она действительно до сих пор лежит в хрустальном саркофаге, сохранность небывалая.

– Что же, и фото у тебя есть?

– К сожалению, сфотографировать не получилось: там вся техника глохнет. Похоже, радиационный фон высокий.

– То есть ты мне предлагаешь купить ее не глядя?

– Александр Петрович, вы же меня знаете, я вас никогда не обманываю. Второго такого объекта просто нет.

Генерал какое-то время молчал.

– Красивая хоть? – наконец спросил он.

– Кто?

– Ну, девка эта.

– Очень…

Георгий почувствовал, как у него пересохло во рту. Он испытал что-то вроде ревности к генералу, который выспрашивал у него подробности о царевне. Александр Петрович меж тем многозначительно хмыкал в трубку, словно что-то обдумывая.

– Ну, раз красивая, то можно взять, пожалуй. С другой стороны, на кой она мне? Да и непонятно, как жена отреагирует, – лукаво сказал он.

– Александр Петрович, я одно могу вам точно сказать: такого предмета древности совершенно точно нет ни у кого не то что в России – в мире. Это уровень топовых музеев. Она станет жемчужиной вашей коллекции.

– Что ты заладил: «Музеи-шмузеи». Одно дело – предметы собирать, а другое – трупы, пусть и уникальные. Как-то не по себе мне.

– Понимаю ваше беспокойство. – Георгий начинал злиться, но старался не выдать себя. – Однако я не могу не сказать вам и еще об одной особенности этой находки. Видите ли, розовая жидкость, в которой находится девушка, обладает уникальными регенеративными свойствами. Она восстанавливает любые повреждения. Советские ученые хотели с ее помощью увеличить продолжительность жизни вождей, но не смогли разгадать формулу. Теперь-то, конечно, наука шагнула далеко вперед. Уверен, что с вашими связями вы сможете найти правильных людей, которые помогут разработать эликсир вечной молодости. Только представьте себе, какие возможности перед вами это откроет…

Александр Петрович несколько секунд сосредоточенно сопел. Георгий замер в ожидании.

– Ладно, пес с тобой, Жора, – наконец сказал генерал чуть надтреснутым голосом человека, проглотившего наживку. – Сколько ты хочешь за свою царевну?

– Пятьсот тысяч.

– Я так подозреваю, что не рублей.

– Вы же сами понимаете, Александр Петрович, случай экстраординарный. Саркофаг в рюкзаке не унесешь. Потребуется целая спецоперация: его же, по сути, нужно выкрасть с режимного объекта.

– Слушай, ты не охренел? Да за такие деньги мне проще туда своих соколов послать, чтобы они весь этот чертов институт перевернули и мне гроб на дачу прикатили с цветами и музыкой. А на сдачу могу заодно и тебя в этом институте закопать в качестве замены.

Георгию стало не по себе: злить Александра Петровича совсем не входило в его планы; с другой стороны, прогибаться по деньгам тоже не хотелось. Он знал, что генерал мог заплатить такую сумму почти не глядя.

– Александр Петрович, вы могущественный человек, и я ничуть не сомневаюсь, что вы без труда можете меня уничтожить. Однако найти саркофаг в хранилищах института – дело гораздо более сложное. Ему же принадлежали десятки зданий по всему Союзу. К тому же царевна заперта в свинцовом боксе с кодовым замком. Понятно, что все эти проблемы при желании решаемы, но зачем вам эта головная боль? И это еще если не брать в расчет репутационные риски.

– Все, хранитель древностей, угомонись, я уже понял, что проще согласиться. Завел опять свою шарманку, у меня уже голова болит от твоего гундежа!

– То есть по рукам?

– По ногам, бляха-муха! Договорились.

– Александр Петрович, у меня еще одна просьба: дайте хотя бы пятьдесят тысяч авансом… Все-таки нужно охрану подкупить и надежных людей с машиной нанять. Дело не дешевое.

– Уххх, кровопийца! Ты как клещ, Жора, от тебя не отвяжешься! Ладно, хрен с тобой, будет тебе аванс. В рублях. Завтра дома будь – человек к тебе подъедет.

– Спасибо большое, Александр Петрович, вы не пожалеете!

Он не успел договорить – генерал повесил трубку.

Георгий с облегчением откинулся на спинку стула и подумал: «Такое дело можно и отметить». Впервые в жизни перед ним замаячила перспектива не просто обеспечить себя на какое-то время, а реально разбогатеть. Ему даже захотелось поговорить с кем-нибудь и поделиться своей радостью. Впрочем, желание это было абстрактным и быстро пропало. Друзей у него не было, и даже если бы и были, он ни при каких обстоятельствах не стал бы рассказывать им о своих находках или заработках. Он вообще старался поддерживать максимально узкий круг общения, так было надежнее и безопаснее для дела. Даже родной матери звонил не чаще раза в месяц и ограничивался дежурными вопросами про здоровье.

Георгий оделся и быстро дошел до круглосуточного магазина, расположенного в соседнем подъезде. Времени как раз хватило, чтобы успеть до одиннадцати купить бутылку коньяка и колбасную нарезку «ассорти», – мужику, стоявшему в очереди за ним, водку уже не продали. «Какой сегодня все-таки удачный день», – отметил про себя Георгий. Дома он уселся перед телевизором – показывали «Иван Васильевич меняет профессию», кошка легла рядом с ним. Около двух часов ночи коньяк закончился, Георгий медленно встал, выключил свет и, не раздеваясь, лег в постель.

Проснулся поздним утром с головной болью. Сходил на кухню выпить таблетку и потом долго лежал в кровати, то проваливаясь в дрему, то выныривая из нее. Ближе к часу дня в животе стало урчать. В холодильнике, как обычно, было пусто – только несколько просроченных яиц и открытая неделю назад банка кильки в томате. Георгий заказал пиццу. Очень хотелось пива, но он решил не ходить в магазин, чтобы случайно не пропустить посыльного от Александра Петровича.

К вечеру ожидание стало почти невыносимым. Он уже не мог смотреть телевизор или листать сайты в интернете. Попытался почитать непритязательный детектив, уже три месяца лежавший на тумбочке, но мозг отказывался концентрироваться на тексте. Георгий стал ходить кругами по квартире. Больше всего его тревожило, что в этот раз они с Александром Петровичем отошли от обычной схемы. Раньше генерал никогда не платил аванса: Георгий предлагал ему какую-то вещь, когда та уже была у него на руках или, по крайней мере, когда он мог легко ее достать.

После этого Александр Петрович приглашал его к себе на дачу. Георгия привозили туда с повязкой на глазах и заранее забирали телефон. Он отдавал генералу артефакт, после чего они сидели у камина в огромном зале, отделанном мрамором, и пили коньяк «Двин». Александр Петрович вальяжно излагал Георгию свои путаные мистические взгляды, квинтэссенцией которых была очевидная высшая избранность рассказчика, Георгий слушал и вовремя поддакивал. Когда бутылка заканчивалась, генерал хлопал его по плечу и со словами «Найди мне еще что-нибудь интересное, как ты умеешь» – удалялся. В зале тут же появлялся помощник с портфелем, Георгий забирал гонорар и покорно давал завязать себе глаза. Он так ни разу и не видел снаружи дом Александра Петровича, но, судя по тому, как долго его вели к машине, размером тот был чуть ли не с Большой Кремлевский дворец.

«Может быть, позвонить? – подумал Георгий, но тут же осекся. – Нет, это исключено. Александр Петрович и так раздражен, что я его по деньгам прогнул, лучше лишний раз его не трогать. Подожду до завтра – если никто так и не приедет, ближе к вечеру наберу». Вскоре от ходьбы и остаточного похмельного эффекта у Георгия закружилась голова. Он сел в кресло, положил рядом мобильный и попытался вздремнуть.

Первый звонок раздался около восьми вечера – предзаписанный мужской голос предлагал обратиться за бесплатной юридической консультацией. Георгий от злости чуть не бросил телефон в стену. Его буквально трясло от расползавшегося по телу, как яд, чувства неопределенности: «Что, если генерал передумал? Нет, царевна ему нужна… Он давно хотел получить в коллекцию что-то такое, чего даже близко нет ни у кого из его дружков. С другой стороны, вдруг он не шутил, что сам будет ее искать? А курьера сказал ждать, чтобы выиграть время и чтобы Георгий не успел продать ее кому-то другому… Ну нет, генерал при всех его особенностях все же человек слова. У него есть что-то вроде пацанской чести: раз сказал, должен сделать. Да и потом, мы так долго сотрудничаем…»

Его размышления прервал резкий звук рингтона. Едва не выронив телефон, он торопливо нажал на зеленую трубку на экране.

– Гхеоргхий? – спросил в трубке сухой голос с сильным кавказским акцентом.

– Да, это я.

– Для тхэбя посылка. Выйди, забэри. «Приора» бэлая, у пходъэзда.

– Да-да, конечно, секунду!

Георгий накинул куртку, запрыгнул в ботинки и, как был, в домашней одежде, выбежал из квартиры. Прямо перед подъездом стояла белая наглухо тонированная «Лада». Он подошел. Стекло опустилось, горец с густой щетиной и надвинутой по самые брови шапкой осмотрел его с недоверием и нескрываемой брезгливостью.

– Я Георгий, – сказал он на всякий случай.

– Пхонял, нэ ори.

Кавказец протянул ему в окно дешевый черный рюкзак и почти сразу ударил по газам, так что машина буквально зарычала. Секунду спустя она уже скрылась за поворотом, оставив после себя запах плохого бензина. Ошеломленный Георгий огляделся по сторонам и поспешил обратно.

Дома он запер дверь на все замки, задернул шторы и принялся пересчитывать деньги. Генерал, конечно, выдал ему аванс по не самому выгодному курсу, но в целом все было на месте. Георгий облегченно выдохнул и опустился на стул. Только теперь он заметил, что не разулся и затоптал всю кухню следами уличной обуви.

На следующий день Георгий специально проснулся пораньше и сразу начал приготовления к похищению царевны. Первым делом позвонил знакомому решале, работавшему с ЧОПами. Довольно быстро удалось узнать расписание смен охраны института. В воскресенье главным по объекту был сговорчивый мужик, с которым знакомому уже доводилось работать. Договорились, что они подъедут ночью, когда вокруг будет меньше посторонних глаз. Поскольку операция проводилась под предлогом вывоза металлолома, сумма взятки в итоге оказалась даже меньше, чем предполагалось.

Дальнейшее было делом техники. Проверенный водитель с фургоном у него уже был, когда-то давно они даже вместе вывозили немецкий миномет из запасников одного краеведческого музея. Через него нашлись четверо надежных грузчиков. Чтобы не подставлять Александра Петровича, передачу объекта было решено провести через бокс на складе, оформленный на левого человека. Они запрут там гроб и передадут ключ через курьера.

Взятку охране нужно было заплатить вперед, поэтому Георгий встретился с посредником в метро и передал пакет с необходимой суммой. Затем заехал к водителю и отдал ему часть оговоренного гонорара и деньги на грузчиков. Заодно обговорили детали транспортировки хрустального гроба – решено было прямо в зале упаковать его в огромный ящик и осторожно вывезти на тележке. После ящик необходимо было зафиксировать в машине с помощью крепежной сетки и так же осторожно перенести в бокс. В целом все получалось даже как-то слишком легко. Это несколько беспокоило Георгия, но он не придал этому большого значения, списав переживания на мандраж перед большим заказом.

Последние несколько дней накануне выезда Георгий не пил. Это была его традиция со времен черного копательства. Он как бы чистился перед делом, старался привести разум и реакции в максимально восприимчивое состояние. В его ремесле внимательность никогда не бывала лишней, не раз именно верные и стопроцентные дела приносили неожиданные сюрпризы, когда приходилось бросать добычу и убегать со всех ног. В последние годы такое случалось все реже, но он все же старался не расслабляться и не терять хватки.

Впрочем, отсутствие алкоголя сказалось на сне: две ночи он ворочался в липкой кровати, тщетно пытаясь забыться дольше чем на пару часов. Стоило ему закрыть глаза, как ему сразу являлся образ обнаженной царевны. Она одновременно пугала и манила его, разжигая желание. В воскресенье Георгий с самого утра не находил себе места от волнения. Пропал даже аппетит. Ближе к вечеру он на всякий случай насыпал кошке побольше корма и раз тридцать проверил рюкзак, каждый раз то вкладывая, то выкладывая из него боевой пистолет. В конце концов он решил все же взять оружие: кто знает, как повернется дело, – вдруг охрана решит, что ей мало заплатили, или грузчики что-нибудь учудят. Главное – любой ценой вывезти царевну и передать в нужные руки, а там уж, если что, Александр Петрович его отмажет. Уж он-то явно не захочет, чтобы Георгий сдал имя заказчика на допросе.

Дозиметр он решил не брать. «Там всех делов-то минут на тридцать, большую дозу схватить не успеем, – подумал Георгий. – Будет хуже, если прибор начнет трещать: грузчики могут перепугаться и сбежать». Тем не менее риск облучения его все же беспокоил, поэтому на всякий случай съел шесть таблеток йода и выложил внутреннюю поверхность трусов тремя слоями алюминиевой фольги.

Ровно в полночь «Газель» остановилась у его подъезда. В телефоне плямкнуло сообщение от водителя. Георгий оделся и вышел из квартиры. Уже на лестнице вспомнил про рюкзак, быстро вернулся за ним и вновь побежал вниз по ступеням. В голове мелькнула глупая мысль, что он забыл посмотреться в зеркало. Впрочем, он почти сразу про нее забыл – отвлекли приветствия и обсуждение деталей маршрута. Пожимать руки грузчикам он отказался: со времен пандемии старался избегать любых телесных контактов. Водитель уже успел привыкнуть к странностям Георгия и давно не протягивал ему ладонь.

Чтобы не привлекать лишнего внимания, они подъехали к институту со стороны переулка и встали у ворот с выключенными фарами. Однако открывать им никто не торопился. Гудеть в клаксон не хотелось, поэтому, подождав пару минут, Георгий замотал лицо шарфом, вышел из машины и постучал в ворота – тишина. Он постучал чуть сильнее – вновь никакого эффекта. Тогда он подошел как можно ближе к щели на стыке створок и громко спросил, есть ли кто-нибудь за забором. Послышался скрип двери, затем какое-то движение и скрежет металлического затвора. Ворота чуть приоткрылись, и перед Георгием возникло заспанное лицо молодого охранника. Крупные близко посаженные глаза делали его похожим на теленка.

– Чего надо? – спросил он не столько грубо, сколько расстроенно.

– Мы от Филимонова. Старший должен быть в курсе.

– Ждите.

Ворота закрылись, послышался звук неспешно удаляющихся шагов. Георгий обернулся – из фургона за ним наблюдало пять пар любопытных глаз. Он почувствовал себя неловко и поспешил вернуться в машину. Через несколько минут ворота наконец открылись, и к фургону подбежал лысый суетливый мужичок в черной чоповской куртке с воротником из искусственного меха. Георгий опустил стекло.

– Вы от Михал Саныча? Извините за накладку, мы-то вас раньше ждали, думали, вы уже и не приедете сегодня. Заезжайте скорее, можете вон там машинку поставить, возле входа. Петя, твою мать, держи створку, хватит сопли жевать! – Теленок послушно взялся рукой за ворота. – Извините, она у нас слегка разболтанная, может не вовремя закрыться, приходится придерживать.

Водитель заехал на территорию института и, развернув фургон, поставил его задом ко входу. Охранники спешно закрыли ворота. Грузчики надели налобные фонарики, вынесли из салона разобранный большой деревянный ящик, упаковочную пленку, тележку и инструменты. Георгий пощупал рюкзак и, убедившись, что пистолет на месте, велел им следовать за ним.

Центральный вход, у которого они припарковались, оказался ближе к лестнице, чем тот, через который Георгий заходил во время своего разведывательного рейда. Он неплохо запомнил ориентиры всех нужных поворотов, и в этот раз путь к хранилищу оказался короче. Вскоре они подошли к нужной двери. «Здесь», – сказал Георгий. Грузчики остановились и посмотрели на него в ожидании. Георгий, на которого оказалось направлено сразу четыре ярких диодных луча, почувствовал себя на сцене в свете софитов. Загородив замок от остальных, он вбил код и отпустил ручку. Дверь раскрылась, они вошли внутрь. Вновь забликовали свинцовые стены.

– Пакуем то, что в центре? – спросил бригадир грузчиков.

– Подождите, нужно осторожно. Сначала снимем брезент.

Георгий и двое грузчиков взялись за концы чехла, аккуратно подняли и сбросили его на пол. Перед ними в сияющем свете фонарей предстала мертвая царевна.

– Вот это да… – присвистнув, сказал молодой сухощавый грузчик.

– Это что, труп, что ли? – встревоженно спросил бригадир. – Мы на такое не подписывались, если что.

– Успокойтесь, это восковая кукла. Просто очень реалистичная.

– Как живая, – сказал все тот же восторженный грузчик.

– Авторская работа, – счел нужным подчеркнуть Георгий. – Стоит как чугунный мост. Поэтому нести нужно очень бережно, чтобы ни в коем случае не повредить ее и не разлить жидкость.

– Да это понятно… – сказал бригадир, потирая подбородок. – Сейчас прикинем, как с ней лучше управиться. Предлагаю так: снимаем крышку и сначала пакуем основание, так чтобы оно крепко сидело в ящике. Потом прокладываем толстым слоем пленку, и уже на нее кладем верхнюю часть. Ее тоже фиксируем по максимуму и заколачиваем ящик. Тележка у нас мягкая, проблем не будет; ну а по лестнице мы уж на один пролет ее поднимем аккуратно. Идет?

– Давайте так. Только очень прошу, аккуратнее. Пятьдесят раз все проверьте, прежде чем на тележку ставить.

– Обижаете, мы профессионалы. Ну ладно, за работу, орлы.

Грузчики, похоже, и правда знали свое дело. Для начала они тщательно измерили габариты гроба, затем выстелили на полу плотное покрывало из упаковочной пленки и осторожно положили на него крышку.

– Тяжелая, зараза… – сказал бригадир. – Видимо, ящик лучше собирать прямо на тележке.

– Справитесь или нужна подмога? – спросил Георгий.

– Справимся, куда ж мы денемся. На лестнице будет трудновато, ну да ничего, мы захватили трубы специально: смастерим носилки и донесем все в лучшем виде.

– Ну смотрите…

Грузчики, споря и матерясь, стали готовить тележку к установке саркофага. Воспользовавшись образовавшейся паузой, Георгий подошел к гробу, чтобы получше посмотреть на царевну вблизи, без фильтра хрустальной крышки. Как же прекрасна она была… Он понял, что, была бы возможность, он бы прямо сейчас забрал ее себе и не отдавал генералу. Даже вернул бы аванс, просто чтобы смотреть на нее каждый день. Если бы он мог взять на память о ней хоть что-то, любую безделицу… Неожиданно Георгий заметил в волосах царевны необычный блеск. Оглянувшись и убедившись, что грузчики слишком увлечены спором, он осторожно запустил руку в розовую жидкость и дотронулся до косы. Это был металл! Возможно, она вплела в волосы золотую или серебряную нить в рамках какого-то ритуала. Или это была часть головного убора, давно истлевшего. В любом случае, Александру Петровичу знать про это необязательно, он и так получит царевну. А Георгий просто возьмет себе небольшой сувенир.

Он осторожно выплел металлическую нить из волос девушки и, достав из жидкости, рассмотрел в свете фонаря. Нить была золотая. «Похоже, наша девица и правда была какой-нибудь княжной», – подумал Георгий. Он хотел было уже убрать нить в карман, когда из гроба внезапно вынырнула рука и схватила его за запястье. От неожиданности Георгий выронил нить, та упала обратно в саркофаг. Он с ужасом глянул вниз: девушка смотрела на него из-под воды. Георгий издал не то визг, не то хрип и стал судорожно вырывать руку. Царевна держала его крепко, но ему все же удалось вывернуться. Георгий упал на копчик и, воя от ужаса, стал по-крабьи быстро отползать к стене.

Царевна меж тем уже успела выбраться из саркофага. Она выглядела живой и свежей. На щеках ее алел румянец, как будто она только что приняла горячую ванну. Обернувшиеся на крик Георгия грузчики остолбенели. Царевна медленно направилась к ним. Мужчины стали осторожно пятиться назад. Один из грузчиков – молоденький парень, который сколачивал ящик, – споткнулся о брезентовый чехол и неловко занес над головой молоток. Царевна среагировала мгновенно: рука сомкнулась на его шее и с хрустом переломила ее, как карандаш. Бригадир бросился на помощь к товарищу – девушка схватила его и буквально разорвала надвое.

Оставшиеся в живых грузчики оказались зажаты в угол. Чтобы хоть как-то защититься, они схватили трубы, предназначенные для сооружения носилок, и выставили их перед собой как копья. Георгий понял, что это его единственный шанс. Он быстро прокрался вдоль противоположной стены в коридор, захлопнул железную дверь и со всех ног бросился прочь. Однако не успел Георгий добраться и до первого поворота, как услышал за спиной тяжелые удары по металлу, будто бы где-то совсем рядом забивала сваи огромная машина. Трясущимися руками Георгий достал пистолет и, отбросив рюкзак и куртку, побежал к лестнице. Вскоре раздался оглушительный грохот падающей двери. «Только бы успеть, только бы успеть!» – мысленно повторял Георгий. Холодный воздух с каждым вдохом болезненно врывался в разгоряченные легкие. Он задыхался, кашлял, но продолжал бежать.

Царевна настигла Георгия уже на лестнице. Преодолев первый пролет, он оглянулся и увидел ее внизу. К своему удивлению, он не обнаружил на ее лице гнева, скорее она смотрела на него с любопытством, как исследователь смотрит на необычную гусеницу или жука. Спокойствие девушки напугало Георгия еще сильнее: он выставил перед собой пистолет и нажал на спусковой крючок. Выстрела не последовало. «Чертов предохранитель!» – Георгий с силой отщелкнул рычажок и быстро выпустил в царевну все восемь патронов. На лестнице густо запахло порохом, Георгий зажмурился от едкого дыма. Когда он раскрыл глаза, царевна стояла прямо перед ним. Георгий впервые посмотрел в ее глаза: они были небесно-голубыми и казались бездонными. Он ощутил неминуемость скорой смерти, и в этом чувстве была некая обреченная сладость. Девушка мягко взяла его руку и без труда выкрутила ему за спину. Тело Георгия пронзила нестерпимая боль, будто ему одним движением переломали сразу все кости. Он закричал громко, изо всех сил, но царевна не обратила на это ни малейшего внимания. Легко подняв над собой, она выкинула его в окно на груду строительного мусора.

Георгий почувствовал, как что-то большое и острое, вроде куска шифера или металлического листа, пропороло ему живот. Одежда быстро намокла и начала сочиться кровью. Боль парализовала его так, что он не мог пошевелить даже пальцем. Силы стремительно таяли, он мог лишь тихо стонать и наблюдать за происходящим во дворе.

Георгий видел, как царевна вышла из института, без труда отбросила в сторону подбежавших охранников, легко выломала ворота и как была, абсолютно голая, ушла куда-то по переулку. Затем из здания выбежали двое насмерть перепуганных грузчиков. Один из них заметил умирающего Георгия, но ничего не сказал товарищу, лишь презрительно сплюнул и отвернулся.

Грузчики забежали в фургон, машина завелась, с визгом сорвалась с места и выехала из ворот. В глазах у Георгия темнело, вокруг становилось все холоднее, но он уже не дрожал, просто бесстрастно осознавал, что замерзает. В конце концов у него уже не осталось сил держать веки открытыми. Он моргнул раз, потом еще раз и уснул. И пока спал, он видел сон, как голая царевна идет по пустынным улицам утренней Москвы и вокруг нее расцветает полная жизни ранняя весна.

Сказка третья: Садко

В ней мы оглянемся в прошлое и перенесемся далеко на север, к суровым берегам Шотландии. Накануне распада СССР наш герой, Андрей, нанялся матросом на рыболовецкое судно, чтобы заработать немного денег. Однако ждут его совсем не те приключения, на которые он рассчитывал, отправляясь в заграничный рейс.

Траулер «Садко» вышел из Глазго утром 24 декабря 1991 года, доверху груженный мороженой рыбой. Предстоял долгий путь домой – до Калининграда было почти пять дней хода, – и морякам хотелось успеть к родным до Нового года. Для Андрея Ионова это был первый зарубежный рейс, до этого он ходил только по Балтике – каждое лето устраивался на сейнер подработать во время каникул. Он доучивался последние полгода на судостроителя в Институте рыбной промышленности. Занятий уже практически не было, перспективы советского судостроения были туманными, поэтому многие преподаватели открыто призывали студентов идти работать. Как и у большинства сверстников, денег у Андрея не было совсем, и когда дядя предложил по блату пропихнуть его матросом на «Садко», он не раздумывая согласился.

Всю прошлую ночь Андрей грузил рыбу и сейчас буквально валился с ног от усталости. Тем не менее он вышел на палубу, чтобы напоследок посмотреть на Глазго. Траулер шел по широкому устью реки Клайд. Позади остались портовые терминалы и небольшой замок, город сменился деревушками и холмами, разрезаемыми острыми заливами. Утро выдалось на редкость теплым и солнечным, и в ярком свете залив казался особенно красивым. Идиллию портил лишь громкий спор штурмана и рулевого матроса. Перед самым отплытием из Калининграда команда узнала о подписании Беловежского соглашения, и с тех пор оно регулярно становилось темой жарких обсуждений. Никто не знал, что случится со страной за время их рейса, и атмосфера на корабле царила тревожная. Особенно часто спорил с товарищами матрос с Украины, который сейчас стоял на вахте. Пару раз дело едва не доходило до драки.

Качка и солнечные блики на воде вскоре разморили Андрея, и он решил спуститься в каюту. После проветривания в ней было ненамного теплее, чем на палубе. Андрей закрыл иллюминатор, снял ботинки, куртку – и завалился в койку прямо в брюках и свитере. Перед сном он достал из-под подушки небольшую плюшевую мартышку с латунными тарелками – подарок подруге на Новый год. На берегу у них было свободных полдня, и с Пашей, другим матросом, с которым они успели подружиться за время рейса, Андрей выбрался в центр города, чтобы приобрести что-нибудь дефицитное и посмотреть на заграничную жизнь.

До рейса Андрей представлял себе Глазго идиллическим британским местом в духе советского сериала о Шерлоке Холмсе. Город его разочаровал – серый, шумный, грязный. Зато рождественская ярмарка компенсировала весь негатив: Андрей никогда раньше не видел такого изобилия огней, красок и всевозможных безделушек. Там он и присмотрел обезьянку для своей девушки Кати. Денег после покупки джинсов и приемника у него оставалось совсем немного, пришлось выложить все до последней копейки. Все равно не хватило чуть больше фунта, но продавщица сжалилась и, пожелав Андрею счастливого Рождества, протянула ему игрушку.

Денег на «злачную жизнь», оставшихся у Паши, хватило лишь на одно пиво на двоих в ближайшем от ярмарки баре. Пиво было непривычно темным и густым, парни пили его из стакана по очереди под насмешливое покряхтывание местных алкашей. Возвращались в порт зайцем, и когда в автобус вошел кто-то похожий на контролера, ребята в ужасе выбежали на ближайшей остановке. Оставшиеся несколько километров шли вдоль реки под ледяным дождем. Капитан здорово отругал их, когда увидел, насколько они промокли. Пришлось выпить по стакану водки, чтобы не заболеть.

Андрей погладил мартышку, стукнул пару раз тарелками и, убрав ее под подушку, почти сразу уснул. Как грибнику после долгой прогулки по лесу снятся грибы, так и он во сне продолжал таскать ящики с рыбой. Когда его разбудили на вечернюю вахту, Андрей был весь мокрый от пота.

Море было относительно спокойным, но ледяной ветер, казалось, не утихал ни на секунду. «Садко» проплывал мимо десятков маленьких островов, на которых лишь изредка виднелись огни маленьких прибрежных деревень. Андрея знобило, он с трудом держался за штурвал. Штурман, казалось, не замечал состояния матроса. Он хмуро смотрел на волны, курил и злобно матерился каждый раз, когда пытался зажечь беломорину на ветру. За четыре часа они обменялись всего парой фраз. К концу вахты Андрей едва держался на ногах. Он отказался от еды и, с трудом добравшись до каюты, снова завалился в кровать.

На этот раз спалось еще хуже; снилась черная вода, Андрей тонул. Он тщетно пытался выбраться на поверхность: косяки рыб, возглавляемые какими-то чудовищами, похожими не то на дельфинов, не то на огромных морских коньков, мгновенно окружали его и закручивали воронку, утаскивая все глубже. Не хватало воздуха, от давления закладывало уши. Казалось, еще немного – и он задохнется. Андрей закричал и открыл глаза. Над ним нависло обеспокоенное лицо Паши.

– Я тебе стучу-стучу, а ты не отвечаешь, только стонешь. Уже думал, что тебе плохо стало. Ты как вообще? Выглядишь не очень.

Голос Паши звучал так, будто он говорил внутри стеклянной банки. Андрей почувствовал, что ему трудно складывать слова.

– Я в порядке, – медленно сказал он. – Сейчас встану…

Однако сил Андрею хватило лишь на то, чтобы чуть приподняться. Волосы прилипли к мокрому от пота лбу, его бил озноб.

– О-о, приятель, да ты совсем плох… Подожди, я врача приведу.

Андрей хотел было что-то возразить, но запутался в мыслях, опустил голову и тут же забылся. Когда он вновь очнулся, на краю кровати сидела судовой врач Светлана Петровна и пыталась вынуть градусник у него из-под мышки. Паша стоял за ее спиной.

– Тихо, лежи-лежи, – Светлана Петровна мягко надавила на грудь вновь собравшемуся приподняться Андрею. – Сейчас термометр посмотрим.

– Мне надо вставать…

– 38,7 температура, куда еще ты собрался, друг мой ситный? Я тебе сейчас дам лекарство – и лежи отдыхай. Даже не вздумай из каюты выходить, еще не хватало, чтобы ты мне полкоманды перезаражал! Через пару часов тебя проверю.

– Но у меня вахта…

– Андрюха, не переживай, я попрошу меня поставить, – сказал Паша. – Ты, главное, отдыхай!

– Спасибо…

Светлана Петровна уверенным движением всунула ему в рот горькую таблетку. Паша поднес стакан, врач дала Андрею запить.

– Это жаропонижающее, скоро должно стать полегче. Если будет плохо – кричи. Но из каюты не выходи, иначе попрошу тебя тут привязать.

Сил сопротивляться у Андрея уже не осталось, поэтому он молча кивнул и опрокинул голову на мокрую подушку. Светлана Петровна и Паша ушли, погасив за собой свет. Андрея вновь накрыла черная липкая волна горячечного сна. Иногда в потоке обрывочных фраз и образов проскакивала мысль, что друг будет стоять вместо него вахту, – в такие секунды Андрею становилось стыдно, хотелось немедленно проснуться и встать, но мысль быстро сметали новые волны бреда, которые, казалось, утаскивали его в темную толщу вод зимнего моря. Вокруг вновь кружили, вызывая тошноту, стаи мелких рыб, качались в такт кораблю длинные бурые водоросли.

В полночь началась «собачья» вахта, которую должен был стоять Андрей. Море было спокойным, даже ветер притих. В мутном забытьи Андрей едва заметил, как в каюту вновь зашла врач. Она помогла ему выпить воды, померила температуру и, поцокав языком, накрыла вторым одеялом. Корабль медленно поднимался и опускался на волнах. В иллюминаторе показалась луна, и ее холодный свет окрасил тревожный сон Андрея серебристыми оттенками и загадочными отблесками.

Внезапно его выбросил из койки резкий удар. За стеной слышались крики, грохот и скрежет разрываемого железа. Андрей никак не мог понять, проснулся он или по-прежнему спит. Кто-то из матросов открыл дверь и проорал: «Тонем!» Он не успел толком осознать значение этого слова, а в каюту уже хлынула ледяная вода. Корабль качнуло, раздался громкий треск. Секунду спустя Андрея вымыло в коридор и, больно стукнув обо что-то железное, выбросило в море через пролом.

Где-то рядом слышался приглушенный водой лязг разрушаемого корабля. Шок и холод парализовали Андрея, он почти сразу стал тонуть. В темноте ночного моря не было видно ни зги, но он почувствовал, что странные морские звери из сна вновь окружили его, только теперь наяву. Андрею казалось, что он кожей ощущает прикосновения их тел. От страха он начал барахтаться, пытаясь отогнать их, но лишь растратил остатки сил. Словно почувствовав это, звери плотнее сомкнули вокруг него кольцо. Теперь они буквально сжимали его своими телами, утаскивали куда-то в сторону. Удушье становилось все сильнее, Андрей последний раз дернулся в неожиданно приятной судороге и потерял сознание.

Очнулся он в темной комнате, пропитанной кислым дрожжевым запахом. Взгляд уперся в низкий деревянный потолок. В невидимое окно громко барабанил дождь. Он попытался приподняться, чтобы осмотреться, но тут же почувствовал нестерпимую боль – будто его бок вскрывали консервным ножом. Андрей опустил голову и тихо застонал. Неожиданно прямо над ним возникло чье-то красное обветренное лицо с седой бородой.

– Harry, he’s awake! – гаркнул бородач.

– Bloody hell, I thought he’d sleep forever. How are you, pal?[1] – спросил второй подошедший – лысый и такой же красномордый мужичок в свитере грубой вязки.

Андрей никогда не был силен в английском, а тут еще оба незнакомца говорили с каким-то пугающим рычащим акцентом, поэтому из всего сказанного он понял только, что его спросили, как у него дела. Ответить было еще сложнее: мысли в голове путались, нужные слова ускользали. Мужики с тревогой ждали, что же он скажет.

– Гуд, – наконец выговорил Андрей. – Ай эм гуд…

Больше он не смог бы сказать при всем желании, каждое слово отдавалось в теле все той же кинжальной болью. Однако незнакомцев такой ответ вполне удовлетворил. Они сипло засмеялись, и лысый – который, похоже, был главным – ободрительно хлопнул Андрея по плечу, отчего у того потемнело в глазах.

– Good lad! We were starting to get worried. Peter found you at the beach over there. – Лысый махнул рукой куда-то в сторону. Он явно старался говорить медленно, но это не помогало, Андрей все равно ничего не понимал. – You are now in the pub, I am the owner. Doctor is coming from the next village, he will be here in an hour or so. You have some rest, alright?[2]

Не зная, как реагировать, Андрей промычал:

– Угу.

– Where are you from, pal?[3] – спросил бородатый.

Это была вторая фраза, которую Андрей смог опознать по школьной зубрежке. Правда он, хоть убей, не помнил, как по-английски будет «Советский Союз». В памяти смутно всплыло, что слово «Калининград» звучит так же, как на русском, поэтому он назвал свой родной город. Однако незнакомцы лишь пожали плечами и в недоумении переглянулись. Тогда Андрей произнес еще одно заученное слово, в надежде, что тем самым закончит этот затянувшийся разговор:

– Москоу.

– Oh! Russian! You must be from the ship that sunk last night! I must say you are a very lucky guy, the sea drifted you quite far – the wreck is miles away from here, near Mainland island. What’s your name?[4]

– Андрей. Фамилия – Ионов.

– Nice to meet you Andrey. I’m Harry and this is Peter. Don’t worry, the authorities will inform your family that you are safe[5]. – Лысый указал на бородатого, тот радостно помахал рукой.

Вместе с сознанием к Андрею постепенно возвращался озноб: ему вдруг стало жутко холодно – так, что застучали зубы. Питер заметил это и поспешил накрыть его пледом.

– Here you go pal, take another blanket[6].

Только теперь Андрей обратил внимание, что на нем сухая одежда и он завернут в плотное одеяло. Его спасители сделали все, что могли, чтобы дать ему дождаться врача. От благодарности он едва не заплакал, но смог сказать только: «Сенкью». Впрочем, прозвучало это, видимо, довольно жалостливо, потому что лысый озабоченно посмотрел на него и спросил:

– You’re cold? Do you want a drink? Vodka?[7]

Андрей с трудом помотал головой.

– Harry, give the guy some whisky, it will cheer him up[8], – сказал бородач и показал Андрею поднятый вверх большой палец.

Несостоявшийся утопленник вновь попытался было отказаться, но сопротивление было бесполезно. Гарри налил половину рюмки янтарной жидкости из необычной фляжкообразной бутылки, приподнял голову Андрея и дал ему выпить. Виски моментально обжег рот. На вкус он напоминал какой-то подкопченный самогон, градусов в нем было явно больше, чем в водке. Андрей с трудом заставил себя сделать глоток, однако, когда противное ощущение прошло, он почувствовал, как по телу разливается тепло.

– Our local specialty[9], – подмигнул ему лысый.

Алкоголь помог чуть приглушить боль, Андрей закрыл глаза и попытался расслабиться. Фразу про доктора он не понял, но, судя по тому, что его разместили в баре, медицинской помощи еще предстояло ждать. Гарри и Питер налили себе по стакану пива и о чем-то весело беседовали у барной стойки, не обращая на него особого внимания. Теперь, когда Андрей был предоставлен самому себе, его захлестнула волна тревожных мыслей. Он думал о том, что стало с остальными членами экипажа. Скольким удалось выжить? Где они? Почему он один на этом богом забытом острове? Особенно переживал за Пашу – тот ведь стоял вместо него ночную вахту, а значит, его наверняка смыло в море среди первых. Андрей испытал жгучий стыд за то, что невольно подверг друга смертельной опасности.

«Интересно, где я вообще?» – подумал он, чтобы как-то отвлечься.

Андрей хорошо знал географию, с детства любил разглядывать карты, поэтому довольно легко восстановил в голове маршрут «Садко». По его расчетам, ночью они должны были идти где-то в районе Оркнейских островов. Но вот к какому именно острову его прибило, понять было решительно невозможно. Могло так случиться, что шторм вынес его даже на главный британский остров. Размышления Андрея прервал скрип и последовавший громкий хлопок входной двери – в бар вошел худощавый дед в твидовой кепке и мокрой желтой ветровке, которую тут же принялся отряхивать.

– What a shite weather![10] – громко прорычал он, но тут же осекся, увидев лежавшего на столе человека.

Он молча подошел к стойке и вопросительно кивнул в сторону Андрея.

– Russian, from the ship[11], – лаконично пояснил Гарри.

Старик многозначительно поднял брови и посмотрел на Андрея с уважением. Он заплатил за пиво и, взяв стакан, сел за маленький столик возле камина. Гарри и Питер продолжили болтать. Минут через пять входная дверь вновь громко хлопнула. На этот раз в бар вошел высокий мужик лет тридцати, одетый в темно-синюю форму.

«Может, почтальон?» – подумал Андрей.

Новый посетитель поздоровался со всеми и, заметив Андрея, также кивнул в его сторону. Гарри повторил свой ответ. Почтальон проявил к русскому моряку больше интереса. Он подошел к столу и что-то дружелюбно спросил, однако его акцент был уже совершенно неразличимым. Гарри что-то сказал ему (видимо, что больной не говорит по-английски), после чего здоровяк издал многозначительное «ммммм» и, крепко пожав руку Андрею, уселся за стойку.

Наконец спустя еще минут двадцать пришел доктор. Андрей опознал его по пухлому кожаному саквояжу. Судя по красным щекам и сбившимся под капюшоном волосам, мокрым от пота, врач добирался до паба пешком или на велосипеде.

Посетители радушно поздоровались с ним, почтальон даже вскочил со стула, чтобы пожать ему руку.

– Sorry for keeping you waiting, – сказал он Андрею, снимая длинный провощенный плащ. – I had to take a little detour to the library. I am Doctor McCrone[12].

Доктор достал из саквояжа и потряс толстой красной книгой. Андрей разглядел, что это был англо-русский словарь. Врач помыл руки за стойкой и подошел к столу. Гарри и все посетители, кроме старика, тоже оставили свои разговоры и собрались вокруг пациента. Доктор закатал свитер и футболку Андрея, послушал его стетоскопом и принялся осторожно ощупывать. Когда его руки коснулись правого бока, Андрея вновь прошибла острейшая боль, он застонал. Врач нахмурился и пощупал теперь уже левый бок – теперь боль стала такой силы, что матрос завыл, из его глаз покатились слезы. Доктор посветил фонариком в зрачки Андрея, что-то неразборчиво сказал Гарри и начал листать словарь.

– Ломат… рйобра… – наконец медленно произнес он.

У Андрея хватило сил только выговорить: «Угу». Врач достал из саквояжа градусник, стряхнул и засунул ему под мышку. Собравшиеся молча ждали результата и смотрели на Андрея с нескрываемым любопытством, так что он почувствовал себя ужасно неловко. Наконец доктор вынул градусник и, покачав головой, стал снова листать словарь.

– Зжар… постел…

Больной прикрыл глаза, выражая согласие. Доктор достал из саквояжа шприц и ампулу, осторожно сделал Андрею укол, затем дал какую-то таблетку. Почтальон принес стакан воды. Андрей послушно проглотил лекарство, доктор похлопал его по плечу и отошел пошептаться с Гарри. Со стола не было слышно, что говорил врач, но хозяин паба явно остался недоволен услышанным.

– And who’s going to pay for that? Soviet embassy?[13] – пробурчал он.

Доктор вновь сел рядом с Андреем и углубился в словарь.

– Вы… оставаться… отдых… корабль… приходить… больница… город…

От напряжения врач даже покраснел. Андрей поблагодарил его и слабо пожал руку. Гарри налил доктору пива и ушел наверх, по всей видимости готовить комнату. Отвлекшись от больного, посетители паба вновь обратили свои взгляды к телевизору. Шли новости, почтальон сделал звук погромче. Андрей тоже стал смотреть на экран в надежде увидеть сюжет о кораблекрушении и, может быть, даже кого-то из выживших товарищей. Однако вместо этого по телевизору неожиданно показали Горбачева, который подписывал какую-то бумагу. От неожиданности Андрей вытаращил глаза. Ведущая что-то говорила сбивчивым восторженным голосом, в кадре возник довольный Ельцин, затем показали Кремль и развевающийся над ним триколор.

Шотландцы что-то удивленно восклицали и громко переговаривались друг с другом. Подскочивший к стойке дед в желтой ветровке так отчаянно махал руками, что даже пролил на пол пиво. Питер повернулся к Андрею и, показав пальцем на экран, громко и медленно произнес:

– Looks like you no longer have a country, pal![14]

Видимо, Питер не был уверен, что русский моряк его понял, поэтому он изобразил, будто разделяет пальцами большой апельсин. Впрочем, это было лишнее, Андрей и без жестов сообразил, что Советский Союз развалился. Вернее, он понял содержание новости, но само событие совершенно не укладывалось у него в голове. Что теперь станет с ним и с его родными? Андрей даже не понимал, в какую страну вернется. Да и как вернется, тоже было неясно: вдруг и посольство уже не советское… Его путаные размышления прервал возглас почтальона:

– Aye, your ship![15]

Ведущая наконец перешла к местным новостям Шотландии – и первый же сюжет был посвящен крушению «Садко». Показали торчавшие из воды обломки и летавший над ними вертолет, затем несколько перебивок с красивыми зелеными скалами на фоне хмурого неба. Потом небольшой городок и чаек, и только в конце – мокрого, дрожавшего под казенным одеялом капитана. На лбу у него был большой красный шрам, но он стоял без поддержки и в целом держался бодряком. Капитан что-то говорил по-русски, но расслышать его было невозможно из-за наложенного поверх дубляжа. Сюжет закончился, и Питер вновь повернулся к Андрею:

– Three dead, the rest of them saved. I’d say that’s really lucky for such a horrible wreck[16].

Он поднял три пальца. Андрею очень хотелось спросить Питера, показывает ли он количество выживших или погибших, но он не мог. Молча проклиная себя за то, что прогуливал в школе уроки английского, он из вежливости кивнул, положил голову на стол и закрыл глаза. Андрей думал о Паше и других членах команды. Кто из них погиб? Кому удалось выжить? Они в больнице или так же, как он, лежат сейчас где попало, дожидаясь помощи? Отвлечься не получалось, но постепенно его стала накрывать какая-то тягучая дремота. Было ли дело в виски, в лекарстве или в усталости, но стало казаться, что стол под ним покачивается, он даже чувствовал запах моря. Андрея посетила шальная мысль, что паб стоит на сваях, но он тут же ее отбросил: все-таки все остальные спокойно ходили по залу и даже пиво в поставленных на стойку стаканах совершенно не тряслось. Потом качка стала сильнее, его стало подташнивать. Андрей подумал о том, как бы осторожно повернуться на бок, чтобы не умереть от боли и не захлебнуться собственной рвотой.

Положение спас Гарри, который, шумно топая, чуть ли не скатился по лестнице.

– Alright, lads, three of you need to help me to take him upstairs[17].

Питер, доктор и почтальон отставили стаканы и подошли к столу. Гарри развернул одеяло Андрея, каждый взялся за угол, и они все вместе осторожно подняли матроса и понесли наверх на мягких носилках. Лестница оказалась крутой, и при развороте на узкой площадке мужчины все же задели перила ногами больного. Ребра прострелило, Андрей застонал, и доктор сочувственно зашикал, будто успокаивал раскапризничавшегося ребенка.

Дверь в комнату была открыта. Андрея внесли, аккуратно приподняв, положили на кровать и укрыли пледом.

– Have some rest, Andrey, I’ll bring you something to eat later[18], – сказал Гарри.

Шотландцы вышли, щелкнул английский замок. Андрей остался один в небольшой темной комнате. Стараясь не потревожить раны, он осторожно покрутил головой и осмотрелся. Из-за плотно завешенных штор в комнату проникало совсем немного света, и все предметы казались красноватыми, под цвет ткани. Обстановка была скромной и напоминала дом бабушки Андрея, разве что мебель не была советской: на комоде небольшой пузатый телевизор, накрытый вышитой салфеткой, дешевый гобелен с охотничьей собакой на стене, громоздкий платяной шкаф, грубая тумба, люстра с круглым плафоном.

Несмотря на холод, воздух в комнате был спертым: ее явно давно не проветривали. Андрей подумал, что гости наверняка случаются на острове редко, тем более зимой. Сил почти не осталось, к тому же в полумраке веки сами норовили закрыться, и вскоре он провалился в сон. Почти сразу вернулась качка. Андрея болтало в темноте, он махал руками, тщетно пытаясь найти равновесие, но его лишь больше закручивало в невидимый водоворот. То там, то тут раздавались странные щелчки, будто кто-то баловался со старым тугим выключателем. Периодически звуки раздавались совсем близко. Андрей пытался разглядеть их источник, но все тонуло в окружавшей его темноте. Наконец громкий щелчок раздался прямо у него над ухом. От неожиданности Андрей закричал и проснулся.

У входа в комнату стояла испуганная женщина с подносом. Похоже, щелчок был просто звуком дверного замка. Смущенный своим конфузом, Андрей не мог вспомнить ни одного английского слова, поэтому просто улыбнулся. Женщина с явным облегчением засмеялась в ответ. Голос у нее был слегка хриплым. Она и сама выглядела довольно грубой и неуклюжей, ее телосложение можно было скорее назвать мужским: высокий рост, крепкие ноги, большие руки, явно знакомые с работой. Мощный торс обтягивал свитер домашней вязки с крупными красными пятнами – не то розами, не то какими-то ягодами.

– I’m Helen, Harry’s wife. I brought you lunch[19], – как бы извиняясь, сказала она.

Андрей скорее догадался, чем понял, что это была жена Гарри. Несколько секунд она просто стояла в дверях, ожидая реакции. Потом, видимо поняв, что матрос не может ей ответить, она с неловкой улыбкой подошла к кровати и поставила поднос на тумбу.

Андрей посмотрел на свой обед: миска куриного бульона, два квадратных куска белого хлеба и какое-то неаппетитное месиво из тушеного мяса, картошки и моркови. Он чуть-чуть приподнялся на кровати, что далось ему с большим трудом. Хелен молча стояла и смотрела на него, словно не собиралась уходить, пока он не поест. Андрей осторожно протянул руку к подносу, но тут же понял, что не сможет взять тарелку одной рукой. О том, чтобы развернуться, естественно, не могло быть и речи. Он замер в замешательстве. Пару неловких секунд спустя Хелен сообразила, в чем дело, и, всплеснув руками, переставила поднос ему на колени. Андрей улыбнулся в знак благодарности, она дергано кивнула в ответ и стала отступать к двери.

– Enjoy your meal![20] – крикнула она уже практически из коридора.

Андрей взялся за ложку, но, поняв, что справиться с приборами ему будет сложновато, отложил ее и поднял миску как кубок. Бульон пришелся как нельзя кстати, теплая жидкость раздразнила пустой желудок. Андрей почувствовал, что голоден.

Он быстро выпил весь бульон и обратился к рагу. Оно выглядело крайне непривлекательно. Андрей поднял тарелку; месиво медленно перелилось через край, и он поймал его ртом. Овощи оказались разварены практически до состояния пюре, мясо же, наоборот, было жилистым и резиновым. Андрей отставил тарелку и запил съеденное стаканом апельсинового сока, также заботливо принесенным Хелен. Затем отодвинул поднос на край кровати и распрямил спину. Вся его одежда была мокрой от пота, но, если не считать этого, он чувствовал себя отлично. Как будто и не было вчерашней горячки и бреда. Даже ребра, казалось, болели существенно меньше. «Может, они и не сломаны, а просто треснули», – подумал он.

Такое стремительное выздоровление удивило Андрея. Он даже хотел было встать с кровати и пройтись, но потом решил не рисковать. В ожидании, пока заберут поднос, он опять подумал о Паше, и ему стало не по себе. Слишком уж высокой была вероятность, что друг попал в число погибших: шансов выжить на верхней палубе у него было меньше, чем у других. Он попытался прикинуть, мог ли Паша добраться до берега. В конце концов, если даже он, будучи практически в бессознательном состоянии, умудрился выжить, шансы его друга на спасение должны были оказаться существенно выше. Это слегка успокоило Андрея.

Потом его мысли плавно перешли к собственной судьбе. Очевидно, что долго держать его на острове никто не будет. Не сегодня-завтра за ним придет корабль и отвезет в ближайший госпиталь, и как только он немного оклемается, его передадут властям и вышлют обратно. Но куда возвращаться?

«Получается, теперь вместо СССР – РСФСР, – подумал он. – То есть все границы государственные? Неужели не будут пытаться делить землю? Калининград теперь почти как остров… А что, если его отдадут обратно немцам? Или Польше с Литвой?.. Нас всех выселят, что ли? Какой-то дурдом… С другой стороны, а не сумасшествие ли, что по одной подписанной бумажке страна взяла и распалась? Теперь все что угодно может случиться…»

Чем больше Андрей думал об этом, тем мрачнее становился. Он не понимал, зачем ему возвращаться. Шальная мысль, которую он сначала упорно отгонял, как пищащего над ухом комара, постепенно крепла в нем, обрастала деталями и обретала очертания плана. Андрей решил бежать.

«Главное, чтобы корабль не пришел сегодня, – размышлял он. – Завтра рано утром, пока все спят, можно выскользнуть, украсть какую-нибудь моторку и поплыть в сторону северного берега Шотландии. А там уже как-нибудь на попутках рвануть на юг и затеряться. Вряд ли меня будут долго искать. Если затопить лодку, решат, что утонул. России-то сейчас точно все равно: одним человеком больше, одним меньше. Или лучше добраться до Лондона и попросить убежища? Тоже вариант, хотя и не без риска. Главное – не дать им меня выслать. В общем, разберусь, когда доплыву до берега».

Потом Андрей вспомнил о близких. Ему совсем не хотелось, чтобы они считали его погибшим. Ну да ничего, он что-нибудь придумает. В конце концов, позвонит им, когда будет в безопасности, все объяснит. Они его точно не сдадут.

Определив план, Андрей решил, что ему нужно набраться сил перед побегом. Через силу доел остатки остывшего рагу, а хлеб спрятал под одеяло, чтобы захватить с собой в дорогу.

Вскоре дверь вновь отворилась, вошел Гарри.

– Ah, you’ve eaten everything, good lad! Seems like you’re feeling better since your appetite is back, – весело сказал он, забирая поднос. – I have some good news for you: the ship will come to pick you up tomorrow. It will take you to the hospital at the Mainland. Soon you will meet your pals![21]

Узнав слово «завтра», Андрей обрадовался. Значит, побег вполне возможен! Гарри хотел уже было уйти, но Андрей решил воспользоваться возможностью и попросить его о помощи.

– Гарри…

– Yes?

– Туалет…

– Sure, give me a second[22].

Гарри поставил поднос на комод, взял Андрея под мышки и помог ему сесть на край кровати. Потрогав одежду больного, он нахмурился:

– You’re all wet![23]

Положив руку больного к себе на плечо, Гарри аккуратно повел его в коридор, где располагалась общая ванная. Андрей почувствовал, что при желании уже может медленно передвигаться самостоятельно.

– Hold on there, I’ll find you some dry clothes[24], – сказал он, прикрыв за ним дверь.

Ванная оказалась довольно большой и очень холодной – из открытого окошка дул морской ветер. Сквозь тонкую стену было слышно, как Гарри гремит шкафами в соседней комнате. Андрей поежился: мокрая одежда облепила его, как ледяная простыня. Держась за раковину, он медленно подошел к унитазу и справил нужду. Закончив, он посмотрел в окно – из него открывался вид на небольшую гавань, защищенную загнутым бетонным волнорезом. В ней было пришвартовано около десятка небольших разноцветных лодок. Андрей подумал, что рассчитал верно: побег возможен, нужно только попытаться набраться как можно больше сил для броска. Ну и не проспать, конечно.

Он вышел из туалета. Гарри ждал его в коридоре и помог дойти до комнаты. На кровати лежали старые джинсы, футболка и свитер.

– I also brought this. – Гарри поднял с комода и вручил Андрею очень сильно потрепанную и все еще мокрую плюшевую обезьянку с оторванными тарелками. – You were holding it, when Peter found you[25].

Андрей не мог поверить своим глазам. Мартышка будто перекинула мостик в его прежнюю жизнь, которая теперь казалось такой далекой и недосягаемой. Он расплылся в идиотской улыбке:

– Сенкью, Гарри!

– You are very welcome[26], – с довольным видом ухмыльнулся Гарри.

Он указал пальцем на сухую одежду:

– Do you need help with that?[27]

Андрей понял, что ему предлагают помочь переодеться, и покачал головой:

– Ноу.

Гарри взял поднос и, насвистывая какой-то простенький мотивчик, шумно спустился по лестнице в бар. Андрей осторожно снял мокрую кофту с футболкой и надел сухие. Это далось ему непросто, но он справился. Со штанами дело оказалось несколько сложнее: нагибаться было все еще очень трудно. Андрей сумел только стянуть старые брюки, наступая стопами на штанины. После нескольких бесплодных попыток натянуть джинсы он решил позвать Гарри. Тот пришел не сразу, но зато все понял без слов – ловко помог ему одеться и уложил в кровать. Он уже собрался уходить, когда Андрей, спохватившись, окликнул его. Гарри обернулся.

– Телевизор… плиз!

Шотландец улыбнулся:

– Oh, you want to watch some telly? Sure pal, enjoy it. – Он снял с телевизора салфетку и нажал на кнопку. Экран посветлел, постепенно на нем проявилось черно-белое изображение пасущихся коров. – There’s only one channel here – BBC Scotland, I hope it’ll entertain you[28].

Гарри забрал мокрые вещи и ушел, оставив его наедине с новостями сельской жизни.

Андрей осторожно ощупал ребра: они по-прежнему болели, но уже не так, как прежде. По крайней мере, это была уже не та пронизывающая боль, которую он чувствовал с утра. «В принципе, нужно только доковылять до гавани и как-то запрыгнуть в лодку. Там уже можно особо не шевелиться, – подумал он. – Лишь бы в моторе хватило бензина, не хотелось бы заглохнуть на полпути: Гольфстрим моментально унесет в Северное море». Затем Андрей вновь вспомнил о Паше. Страх, маскируясь под благородное чувство, тихо шептал ему, что бежать неправильно – нужно дождаться корабля, и поискать друга в госпитале, и, если его там нет, расспросить остальных моряков о его судьбе. Впрочем, Андрей быстро отогнал от себя подобные мысли, рассудив, что если Паша жив, то ему значительно важнее врачебная помощь, чем визит товарища по несчастью. Ну а уж если, не дай бог, умер… Тогда поездка в госпиталь тем более теряет всякий смысл. Потом как-нибудь узнает, наведет справки. Может, даже удастся переслать немного денег его родне в случае худшего сценария.

Окончательно утвердившись таким образом в своем намерении, Андрей решил немного отвлечься и сосредоточился на телевизоре, благо там как раз сменилась передача. Теперь вместо коров показывали разгуливавшего по развалинам и что-то увлеченно рассказывавшего пенсионера в свитере и безразмерном шерстяном пиджаке. Судя по тому, что ведущий постоянно произносил слово «пиктс», оно было как-то связано с темой передачи. Затем показали камни и высеченные на них изображения животных: быка, змеи, лошади. В одном из зверей, странном на вид, Андрей с удивлением узнал существо из своего кошмара. От этого открытия ему стало слегка не по себе. Впрочем, вскоре его мозг вновь переключился на продумывание деталей грядущего побега.

Звук незнакомой речи действовал на Андрея убаюкивающе, он задремал. Когда его вновь разбудила Хелен, за окном было уже темно. Телевизор кто-то выключил и накрыл салфеткой. На ужин подали те же бульон и рагу – видимо, их сварили с расчетом на целый день. Андрей старательно съел оба блюда и положил хлеб к уже припрятанным кускам. Потом пришел Гарри, помог ему сходить в уборную и дал термометр. Результаты оказались обнадеживающими: всего 37,2. Гарри радостно показал Андрею градусник и, похлопав его по плечу, снова сказал что-то про «тумороу». Уходя, он выключил свет.

Андрей не знал, который час, и долго не мог заснуть, боялся пропустить восход. Однако постепенно усталость взяла свое, и в какой-то момент его мысли плавно перетекли в тревожный вязкий сон. На этот раз моря в нем не было, вместо этого Андрей оказался на очень ветреном поле, заросшем дикими травами. Во все стороны до горизонта расходились буро-охровые волны. Хмурое небо давило сверху серой бетонной плитой. Андрей почувствовал, что на него кто-то смотрит, и обернулся. Порыв ветра в очередной раз пригнул траву, и он увидел, что в нескольких метрах от него стоит большая черная собака с белыми лапами. Поймав его взгляд, пес повернулся и неспешно побежал куда-то по траве. Андрей последовал за ним. Вскоре он заметил, что трава как бы сама расступается перед собакой, которая двигалась совершенно бесшумно. Андрей попытался догнать пса, но, несмотря на то что тот бежал расслабленной рысцой, ему никак не удавалось приблизиться ни на шаг. Но он и не отставал: когда матрос останавливался, пес также замирал и терпеливо ждал, когда человек возобновит движение.

Волнение травы кружило голову, Андрея вновь начало мутить. Однако стоило ему об этом подумать, как море растительности резко расступилось – и они оказались на краю высокого базальтового утеса. Далеко внизу у подножия отвесного склона, раскрашенного белыми полосами птичьего помета, шумно билось о скалы холодное море. «Неужели прыгнет?» – подумал Андрей, но собака развернулась и побежала вдоль обрыва.

Пес явно куда-то его вел. Но куда? Может быть, к останкам корабля? Поворот сменялся поворотом, а внизу по-прежнему были лишь скалы и грохочущее море. Внезапно пес замер. От неожиданности Андрей едва не оступился и не упал в пропасть. Вдалеке на одной из скал виднелась странная каменная башня, напоминавшая развалины какого-то несуразного древнего маяка. Пес развернулся и посмотрел человеку в глаза. Андрей проснулся.

За окном было уже светло. Проклиная себя за то, что проспал рассвет, Андрей сполз с кровати. Каждое движение отдавалось в ребрах ноющей болью. Он медленно встал, сунул в карманы запасенный хлеб и мартышку и осторожно, стараясь не шуметь, вышел в коридор. Никакой обуви в комнате он не нашел, а передвигаться в шерстяных носках было вдвойне тяжело: они жутко скользили на деревянном полу. Спуск по лестнице занял у Андрея минут десять. Благо Гарри с Хелен, похоже, все еще спали. По крайней мере, в доме было подозрительно тихо.

Внизу у входной двери стояла пара резиновых сапог болотного цвета. Андрей решил их позаимствовать. Там же на вешалке он нашел потрепанную красную штормовку. В других обстоятельствах Андрей бы умер от стыда при одной мысли о том, что берет без спроса чьи-то вещи, тем более вещи человека, который сделал ему так много добра, но спешка заставляла отбросить лишние сантименты. Подумав, что переход может оказаться долгим, он взял из холодильника за баром пару бутылок кока-колы, две яркие пачки хрустящего картофеля и банку арахиса. Андрей распихал все это добро по карманам куртки и как мог быстро побрел к выходу.

Снаружи было безлюдно и пасмурно, низкое небо как будто прижимало Андрея к земле. Его охватило смутное чувство тревоги: в гавани не было видно ни одной мачты. «Неужели все уже ушли в море?» – подумал Андрей. Он тут же попытался успокоить себя тем, что ему и не нужно большое судно – главное, чтобы осталась хотя бы одна моторка. Однако надежды Андрея слабли с каждым шагом к морю.

Гавань была абсолютно пуста: на спокойной темной воде, украшенной бензиновыми пятнами, не покачивалось даже ни единой чайки. Только суровый рельеф северных облаков отражался в ней, напоминая горную породу.

Андрей в отчаянии присел на облезлый кнехт. Похоже, теперь ему не оставалось ничего, кроме как дождаться корабля, который отвезет его в госпиталь. Правда, можно было бы попробовать бежать оттуда, но наверняка там гораздо больше людей, чем на этом богом забытом острове. Кроме того, туда, возможно, уже приехал консул. Поразмыслив таким образом, Андрей практически смирился с перспективой экстрадиции в несуществующий СССР. Он хотел было уже вернуться обратно в паб, пока не проснулся Гарри, когда его посетила неожиданная идея.

«Ведь доктор же откуда-то приехал. Значит, здесь есть как минимум еще один поселок! Вряд ли он находится в глубине острова, скорее всего, это такая же прибрежная деревушка. Может быть, лодку можно раздобыть там! – думал Андрей, быстро восстанавливая утраченную надежду. – Но как до него добраться? По дороге идти слишком опасно – там будут искать первым делом. Лучше пробираться вдоль берега. Правда, неизвестно, сколько времени это может занять, особенно с нынешней скоростью, но кто знает, может быть, на острове не две, а больше деревень, – тогда вероятность найти лодку раньше, чем его поймают, значительно выше».

Поселок хорошо просматривался со стороны гавани. Собственно, он весь состоял из десятка домов, выстроенных по береговой линии, и старой церкви. Сразу за ними начиналось невозделанное поле, заросшее сорной травой. Андрей посмотрел, в какую сторону заворачивала дорога, и спешно поковылял вдоль берега в этом направлении.

До ближайшего утеса шла небольшая тропка, однако вскоре она закончилась, и теперь приходилось идти прямо по высокой траве, которая из-за сильного ветра так и норовила намотаться на плохо слушавшиеся ноги. Дополнительную трудность составляли камни, скрытые в траве, о которые Андрей то и дело спотыкался. «Поэтому, видно, и не сеют ничего, – заключил Андрей. – Дольше поле чистить пришлось бы».

Первое время он очень нервничал и то и дело озирался, не идет ли за ним кто-нибудь от деревни. Море тоже вызывало опасения – его могли искать с лодки. Однако убедившись, что хвоста за ним нет, Андрей немного расслабился и сосредоточился на ходьбе, стараясь растянуть свои силы на как можно больший отрезок пути. Через несколько часов ребра разболелись так сильно, что идти дальше не было никакой возможности. Андрей решил сделать привал.

Отойдя от берега на пару метров, он осторожно опустился на траву и подождал, пока боль немного утихнет. Небо все так же было затянуто облаками без единого окошка синевы. Оно казалось недвижимым и давило, заставляя тяжело пульсировать виски. Немного отдышавшись и почувствовав, что снова может двигаться, Андрей достал из кармана штормовки бутылку кока-колы и одну из пачек с картошкой. На упаковке синего цвета был нарисован нарезанный клубень и графинчик. Андрей осторожно открыл ее и понюхал содержимое: тонкие жареные ломтики неприятно пахли кислятиной. Андрей достал картофелину из пачки и осторожно попробовал. Рот мгновенно обволок отвратительный уксусный вкус. Андрей выплюнул картофелину и, спешно открыв о камень кока-колу, выпил сразу половину бутылки. На второй пачке розового цвета были нарисованы какие-то полосатые пластинки. Андрей решил не рисковать и съел вместо этого кусок хлеба.

Допив колу, он еще немного полежал. Небо по-прежнему было серым и тяжелым, напоминало выцветший армейский брезент. Сколько Андрей ни всматривался, он не заметил на нем никакого, даже самого ничтожного, движения. Вскоре он почувствовал, что не то что не восстанавливается, скорее наоборот, стремительно теряет силы, прижимаемый к земле этим тяжелым куполом, поэтому медленно поднялся и побрел дальше вдоль моря. Разрезаемый бухтами берег безбожно петлял, и Андрей продвигался очень медленно. От шума прибоя его мутило, но он боялся дать себе передышку, поскольку не знал, хватит ли у него сил снова подняться. Андрей потерял счет времени, усталость вычистила из головы все мысли. Болели ребра, вдобавок было холодно, хотелось пить и есть. Андрей брел по траве как заводная игрушка, один тяжелый шаг за другим. Окружающий пейзаж до боли напоминал тот, что он видел во вчерашнем сне, и был настолько однообразен, что в какой-то момент ему даже стало казаться, что он идет по кругу. Постепенно темнело, но никаких деревень на горизонте по-прежнему не просматривалось. В голове Андрея неустанно крутились тревожные мысли. Что, если остров на самом деле большой? Сколько дней ему понадобится, чтобы дойти до ближайшего поселка?

Внезапно, когда северные сумерки уже начали спускаться, Андрей заметил на дальнем утесе странное сооружение, похожее на разрушенный маяк или мельницу. Огрызок башни черным зубом торчал из травы. Силуэт на фоне поля также показался Андрею поразительно знакомым. Он вдруг почувствовал, что не до конца понимает, проснулся ли он или вновь вернулся в недосмотренный сон. Да и по телевизору он тоже видел похожие постройки… Собрав остаток сил, Андрей зашагал к развалинам быстро, как только мог. Добрался он до них, когда вокруг уже царила черная безлунная ночь. Андрей потрогал крупные камни, из которых была сложена башня. «Не похоже на современную кладку, – подумал он. – Наверняка развалины какого-нибудь замка. Или, может быть, они в принципе тут так строят, камней-то вокруг навалом».

Двигаясь на ощупь, Андрей медленно пошел вокруг башни. Спустя какое-то время рука соскользнула с камня в пустоту – видимо, вход или какая-то брешь. Держась за край стены, Андрей осторожно вошел внутрь башни. Она была странной формы, напоминавшей бутылку. Широкая внизу, кверху она сужалась, образуя что-то вроде горлышка. Крыши у башни не было – над головой, в обрамлении неровного каменного жерла, виднелось темное ночное небо. Было сыро. Под ногами хрустели мелкие каменные обломки, местами сапоги скользили на мокром мху. Андрей остановился, чтобы чуть-чуть отдышаться. Его мгновенно накрыли усталость, голод и жажда. К тому же он успел довольно сильно замерзнуть.

Андрей почувствовал, что силы, которых и до этого было немного, окончательно его оставляют и если он сейчас же не ляжет отдохнуть, то просто упадет. Нужно было срочно искать место, где можно заночевать или хотя бы перевести дух. Андрей решил, что ближе к стенам земля должна быть суше. Он опустился на четвереньки и потрогал пол возле участка кладки, показавшегося ему более или менее надежным, без видимых трещин. Камни действительно были посуше, но при этом абсолютно ледяные. «На таких если и заснешь, то точно не проснешься», – подумал Андрей.

Внезапно он нащупал какое-то углубление, что-то вроде желоба метра полтора в длину. Рельеф кладки над ним казался неровным, будто на нем была вырезана какая-то надпись. Спичек, чтобы разглядеть изображение, не было, и смертельно уставший Андрей моментально потерял интерес к находке. Зато его очень обрадовало, что дно углубления было земляным и по сравнению с камнями казалось почти теплым. Андрей из последних сил нарвал возле башни травы и устелил ею желоб, чтобы было помягче. Натянул на голову капюшон штормовки и, превозмогая боль в ребрах, с трудом заполз в укрытие. В кармане куртки что-то мешало; Андрей достал обезьянку. Он не мог ее толком разглядеть, но стоило ощупать ее потрепанное плюшевое тельце, как он завыл, словно раненая собака. Казалось, внутри сломалась последняя щепка, позволявшая ему хоть как-то держаться. Мыслей не было, он не думал о Кате или родителях. Он вообще не тосковал о чем-то конкретном. Грудь Андрея сдавила пронзительная черная безысходность. Слезы обильно текли по щекам, он не пытался их вытирать. Если бы он оказался в силах, немедленно убил бы себя и остался навеки погребенным в мерзлой бесплодной земле. Однако, скованный спазмом, он не мог даже пошевелиться. Постепенно вой превратился в хрип, потом и он стал совсем тихим. Кончились слезы, и вместе с ними ушла последняя энергия. Андрей несколько раз всхлипнул и провалился в сон.

Его сознание погрузилось в темноту, такую густую, что он почти ощущал ее физически. Как будто его очень плотно завернули в огромную бархатную штору со сцены какого-нибудь ДК. Темнота была населенной. Андрей чувствовал, что вокруг происходит какое-то смутное бесшумное действо. Ему стало страшно, но он не пытался вырваться из сна, лишь лежал и как завороженный прислушивался к происходящему. Постепенно и сама темнота пришла в движение, она переливалась, меняя оттенки. Обволакивавший его черный морок был похож на воду ночной реки.

Андрей проснулся от легкого, будоражащего прикосновения к щеке. Ему казалось, будто кто-то щекочет его пером или травинкой. Он сонно отмахнулся, но рука лишь рассекла пустоту. Андрей открыл глаза. Было раннее утро, солнце еще не взошло, но небо уже окрасилось светло-серым. Все вокруг, включая его одежду, покрылось махровым покрывалом инея. Над желобом нависал скат стены, сложенной из крупных грубо отесанных камней. Андрей заметил странный рисунок, вырезанный на одном из валунов: то, что вчера на ощупь он принял за текст, оказалось змеей, перечеркнутой латинской буквой Z. Изображение было очень старым и едва различимым, но он все же узнал в нем символ из телепередачи. Жаль, он не понимал, о чем говорил ведущий; вот бы узнать, что означает этот рисунок, башня, да и вообще все вокруг…

Один из валявшихся в башне валунов показался Андрею странным. Он прищурился, чтобы получше разглядеть, и тут же подскочил, крепко стукнувшись головой о потолок своего укрытия. Камень оказался сидевшей на земле черноволосой девушкой, одетой в странную куртку из грубой кожи. Андрей вжался в стену, не зная, что делать. По какой-то неведомой причине ее вид вызвал у него приступ первобытного страха.

Меж тем незнакомка сохраняла невозмутимость. Увидев, что парень проснулся, она бесшумно поднялась с земли, поманила его пальцем и пошла куда-то в глубь башни. Андрей не знал, что делать – следовать за ней, притаиться или попытаться бежать. В конце концов, любопытство взяло верх, он осторожно встал и пошел за девушкой. Уже с первыми шагами он с удивлением осознал, что ребра совсем его не беспокоят. Не болела даже ушибленная голова – он чувствовал себя великолепно.

Они углублялись в каменный лабиринт – то, что вчера в темноте показалось Андрею башней, представляло собой что-то вроде обнесенного стеной поселка. Судя по состоянию, он был заброшен много веков назад. Построек внутри не было, но по видневшимся кое-где остаткам стен и фундаментов можно было судить, что когда-то тут стояла пара десятков хижин. Девушка шла не спеша, но Андрей никак не мог приблизиться к ней больше чем на несколько метров. Присмотревшись, он нашел ее красивой. Андрей также обратил внимание, что девушка была очень невысокой: если бы они встали рядом, она едва доставала бы ему до груди.

Незнакомка скрылась за грудой поваленных валунов. Андрей прибавил шагу, но когда обогнул препятствие, то обнаружил, что девушка исчезла. Вокруг возвышались стены крепости, не было ни одного окна или мало-мальски существенной трещины, через которую она могла улизнуть. «Когда она успела?» – подумал Андрей. Да и зачем ей сбегать, если она так старательно его куда-то вела?

Наконец чуть поодаль он увидел странный провал, похожий на огромную барсучью нору. Девушка уже по пояс залезла внутрь и смотрела на Андрея. Встретившись с ней взглядом, он вздрогнул – такая сила исходила от ее темных глаз. Тем временем, удостоверившись, что моряк ее заметил, незнакомка развернулась и полностью скрылась в норе. Андрей замер в нерешительности. В пещере его могло ждать все что угодно. А вдруг это западня? Может быть, его хотят ограбить или даже убить? В конце концов, он был единственным чужаком на этом острове, а значит, идеальной жертвой. Вряд ли кто-то будет долго его искать. С другой стороны, девушка не была похожа на того, кто выдаст его полиции. Возможно, она даже сможет ему помочь, поделиться едой или водой. После провала с поиском лодки продуманного плана дальнейших действий у Андрея не было, поэтому он решил рискнуть. «Просто буду начеку, – подумал он, – в крайнем случае смогу отбиться». Положив в карман куртки небольшой камень с острым сколом, Андрей полез в темноту провала.

Он нащупал шедшие вниз грубые каменные ступени, скользкие от влаги. Чтобы не упасть, Андрею приходилось держаться за глиняные своды норы. Скоро свет совсем пропал, он медленно пробирался на ощупь. Под землей оказалось неожиданно тепло – Андрей даже расстегнул штормовку. Туннель казался бесконечным. Страх, смешавшись с любопытством, резко обострил все чувства. Остро пахла земля, громко скрипела под ногами каменная крошка. Андрей даже подумал, не повернуть ли назад, но все же решил дойти до конца и узнать, что хотела ему показать таинственная девушка.

Наконец ступени закончились, Андрей почувствовал под ногами твердую поверхность. Он сделал несколько шагов вперед, но из темноты тут же послышалось предупреждающее шипение – и маленькая ладонь мягко, но уверенно уперлась в его грудь. Андрей остановился, крепко сжав камень в кармане куртки. Его сердце бешено стучало от волнения. Незнакомка – а в том, что это была она, Андрей не сомневался – отняла руку и отошла в сторону. Он пытался оглядеться, но глаза никак не могли привыкнуть к темноте. Чувства обострились до предела, Андрей отчетливо слышал неровный стук своего сердца и дыхание девушки. Вдруг откуда-то из-под потолка тьму прорезал небольшой луч. Он медленно разрастался, освещая комнату. Андрей увидел, что находится на краю небольшого бассейна, над которым заманчиво поднимались клубы пара. Девушка стояла неподалеку, в паре шагов. Поймав его взгляд, она отвернулась и одним движением сбросила с себя одежду, оставшись совершенно голой. Андрей разглядел у нее на лопатке татуировку перечеркнутой змеи – похожей на ту, что была вырезана на стене в нише, где он спал. Незнакомка ловко и как-то по-звериному грациозно спустилась в бассейн. Вода доходила ей до горла. На середине бассейна девушка развернулась и призывно посмотрела на него. Андрей почувствовал, как у него пересохло во рту. Он спешно разделся и неловко вошел в теплую воду, едва не поскользнувшись на склизких ступенях.

Однако, оказавшись в бассейне, Андрей впал в ступор. У него было мало опыта с женщинами. С Катей Лазаревой они успели переспать всего один раз до его отъезда в рейс. Все было впопыхах, в короткий перерыв, когда родителей не было дома. Андрей так сильно переживал, что они вот-вот вернутся, что даже не понял, получил ли удовольствие. К тому же Катя занималась любовью с таким видом, будто делала ему одолжение. Откровенная сексуальность незнакомки одновременно манила его и пугала. Увидев, что Андрей замешкался, девушка сама подошла к нему и, притянув к себе, страстно поцеловала. Он почувствовал, как прижалась к нему под водой ее небольшая грудь с острыми сосками. От нахлынувших эмоций Андрей едва не потерял сознание. Все это было для него чем-то невообразимым, он боялся о таком и мечтать. Девушка мягко отпрянула от него и, взяв за руку, потянула за собой. Андрея поразило, что лицо незнакомки все это время сохраняло полную невозмутимость. На середине бассейна она остановилась. Дно там было неровным, Андрей нащупал стопой резкое углубление. Он вдруг занервничал и решил на всякий случай вернуться поближе к бортику, но стоило ему сделать шаг в сторону, как девушка резко дернула его за руку. Андрей покачнулся и тут же оказался заключен в ее объятия. Сохраняя дьявольское спокойствие, она с неожиданной силой потащила его на глубину. Андрей тщетно пытался сопротивляться – ее руки сжимали его, словно стальные клещи. Они все дальше уходили от поверхности, солнечные отблески гасли в толще воды. Андрей не успел набрать в легкие воздуха и ждал, что с минуты на минуту начнет задыхаться, но этого не произошло. Вскоре он обнаружил, что дышать ему совсем и не нужно. Это открытие настолько его поразило, что он даже немного успокоился. Вокруг уже было совсем темно, светлое пятно над головой сузилось до размеров трехкопеечной монеты. Такая глубина никак не совмещалась в сознании Андрея с бассейном, в который они зашли несколько минут назад. «Вероятно, в нем есть какой-то подводный туннель, – подумал он. – Но куда он ведет?»

Впрочем, долго гадать Андрею не пришлось. Не прошло и минуты, как стены пещеры резко разомкнулись, и они оказались окружены бесконечной толщей темно-синей воды. По всей видимости, их выбросило в открытое море неподалеку от утеса. Вода была значительно холоднее, чем в бассейне, но Андрей не мерз, скорее вода приятно бодрила. С поверхности проникали рассеянные лучи солнца. Он разглядел каменистое дно и поросший водорослями отвесный каменный выступ с входом в туннель, который они только что проплыли насквозь. Девушка разжала объятия и, поманив его рукой, грациозно и быстро поплыла прочь от берега.

Андрей задумался, глядя ей вслед. Утес с башней-крепостью был прямо над ним. Он мог легко выплыть на поверхность, отогреться возле подземного бассейна и продолжить путь вдоль берега, как и задумывал. Вся история с незнакомкой и путешествием через пещеру останется не более чем забавным воспоминанием. С другой стороны, разве бегство из гостиницы и поиск лодки были продуманным планом, а не жестом отчаяния? Даже если он найдет эту чертову лодку и выйдет на ней в море, его шансы на успешный побег призрачно малы. Так не лучше ли испытать судьбу и отправиться за дикаркой, раз уж она научила его обходиться под водой без воздуха и теперь зачем-то зовет за собой?

Он резко рванул за девушкой, которая к этому моменту уже едва виднелась в синей дымке. Андрей никогда не был хорошим пловцом – и тем удивительнее было, с какой быстротой и легкостью он догнал незнакомку: вода словно подталкивала его и несла в нужном направлении. Не прошло и минуты, как он с ней поравнялся. Она повернулась к нему и впервые улыбнулась. Они поплыли рядом. Андрей невольно залюбовался тем, как двигалось под водой ее стройное тело. Длинные волосы поднимались и вытягивались, словно большая черная медуза. Внезапно Андрей услышал щелчки, похожие на те, что он слышал в одном из снов, и заметил, что по обеим сторонам от них в воде появились продолговатые тени, которые довольно быстро приближались и увеличивались.

Вскоре силуэты прояснились, и Андрей узнал странных дельфиноподобных существ из своих недавних кошмаров. Впрочем, в этот раз они его совсем не испугали, более того, их вытянутые морды показались ему дружелюбными. Поравнявшись с людьми, звери сформировали что-то вроде серого переливчатого клина. Они плыли так довольно долго, Андрей не мог сказать, сколько именно: под водой времени будто не существовало. Куда они направлялись, он тоже не знал; вокруг, куда ни посмотри, была лишь синева. Даже солнца уже почти не было видно, так что он не мог определить направление их движения.

В какой-то момент Андрей заметил, что тело девушки как будто становится более обтекаемым – ее руки плотно прилегали к телу, лицо и ноги удлинились. Незнакомка постепенно превращалась в одно из окружавших их существ, только, в отличие от сородичей, у нее были белые плавники. Андрей почувствовал, что и сам изменился. Теперь он гораздо четче видел происходящее под водой: то, что еще недавно казалось ему безмолвной синей толщей, теперь было наполнено жизнью, он разглядел вокруг себя тысячи крохотных организмов. Одновременно обрело смысл и их движение: в голове Андрея словно возникла проекция их многокилометрового маршрута.

Он хотел поднять руку, чтобы рассмотреть свою ладонь, но не смог: рука уже приросла к телу. Странным образом это его не удивило и не огорчило. Андрей просто принял свою новую жизнь как данность. «В конце концов, бесконечное путешествие под водой – не самое худшее, что могло со мной случиться», – подумал он, и это была последняя человеческая мысль, возникшая в его голове.

Сказка четвертая: Правда и кривда

У каждой вещи есть лицо и изнанка. Легко вывернуть футболку или перевернуть скатерть, но можно ли увидеть обратную сторону человека или даже целого города? Чтобы увидеть такое, нужно забраться в такие места, куда Макар телят не гонял.

Динамик неразборчиво пробурчал: «Станция Савелово. Конечная». Макар закинул на плечи рюкзак, повесил на шею сумку с фотоаппаратом и, пропустив вперед группу бойких пенсионерок, вышел на перрон. После душного вагона было особенно приятно вдохнуть сухой октябрьский воздух с терпкими запахами жженой листвы и креозота. Макар размял затекшую спину, обошел обшитый серым сайдингом одноэтажный вокзал и оказался на автостанции. Там возле ряда грязных «пазиков» прохаживалось несколько таксистов с философско-скучающими лицами. Один из них, тощий, похожий на цыгана дед, приметил Макара и кивнул ему вместо приветствия.

– Такси нужно? – лениво спросил он.

– Нужно, – ответил Макар. Все остальные таксисты тут же оживились, подошли поближе. – До Правдинска подбросите?

– Это что за город? Далеко? – удивился цыган.

– Километров сто с небольшим. Бывший поселок полиграфкомбината.

Таксисты вопросительно переглянулись.

– Как ехать, знаешь? – спросил толстый кудрявый мужик, у которого из-под норовившей треснуть рубашки торчало голое пузо.

– Приблизительно. Думал, здесь кто-нибудь знает.

– Не показывает навигатор твой Правдинск, – буркнул цыган, ковыряясь в смартфоне. – Может, там и дороги уже нет.

– Я довезу, – сказал сутулый белобрысый мужчина в растянутом свитере и стоптанных ботинках. – У меня дед там на полиграфкомбинате работал. Три тысячи – и поехали.

– Чего так дорого-то? – удивился Макар. – Это же не за тридевять земель, полторы – красная цена.

– За полторы иди сам от деревни ближайшей. Там дорога такая, что не факт, что даже пешком пройдешь.

Макар задумался.

– Давай за две? И еще две за то, что ты меня оттуда заберешь.

– Пять. По две с половиной за туда и за обратно.

– Ладно, по рукам. Пошли к твоему вездеходу.

– А вот он, тут и идти далеко не надо, – мужик махнул рукой в сторону густо покрытой пылью белой «Нивы».

– Хочешь сказать, она проедет? – со скепсисом спросил Макар.

– Только она, родимая, и проедет.

Они подошли к машине, Макар бросил рюкзак на заднее сиденье, сел спереди и хотел было пристегнуться, но никак не мог нащупать замка от ремня.

– Он сломан, не ищи, – сказал таксист, с шумом заводя машину. – Просто накинь через себя, чтобы менты не докопались.

Макар послушно вытянул ремень и сел на язычок, чтобы его зафиксировать. «Нива» тронулась, несколько раз хрустнула сцеплением и набрала скорость. Они пересекли Волгу, быстро проехали Кимры и оказались на шоссе в окружении серых осенних полей и чахлых деревень. Поначалу из динамиков хрипло шуршала советская попса, но вскоре радио перестало ловить, и водитель выключил приемник.

– А тебе вообще зачем в Правдинск? – спросил он Макара спустя минут десять.

– Я фотограф, снимаю разрушающиеся объекты наследия. У меня блог в интернете популярный.

– Угу, – скептически отозвался водитель.

– Я когда впервые про Правдинск узнал, сразу понял, что мне сюда нужно. Заброшенный исторический город, да еще в Центральной России – это редкость. Даже удивительно, что про него так мало писали.

– Ничего удивительного, – высокомерно хмыкнул мужик. – Город-то закрытый был.

– Ну да, но все равно… Сейчас, мне кажется, про все уже написано. Тебя, кстати, как зовут?

– Алексей.

– А меня Макар. Ты говорил, что у тебя дед из Правдинска?

– Есть такое. Коренной правдинец.

– Расскажешь?

– Ну а что тут рассказывать… – Алексей раздраженно хлопнул солнцезащитным козырьком. Было заметно, что откровенничать с пассажиром ему не хотелось, однако по ходу рассказа он увлекся, стал более эмоциональным и даже начал размахивать руками. – При царе хорошо жили, город-то купеческий был, хоть и небольшой. Сретенск тогда еще назывался. Прадед рыбой торговал, у него особняк был каменный на первой линии. На первом этаже – лавка. До сих пор в городе руины стоят. Терентьевых тогда все знали, это бренд был! Даже из Москвы специально у него лещей и щук заказывали. Ну а после революции попал под раздачу, конечно: увезли в лагеря – и больше ничего про него не слышали. Старших сыновей – тоже в застенки, а вот младшему, деду моему, повезло. Он с каким-то большевиком дружбу водил, ну и помогал ему на подпольной типографии от нечего делать. Тогда грамотных людей мало было, поэтому, когда у нас тут решили полиграфкомбинат построить, его взяли в наборщики по рекомендации, несмотря на происхождение. Город переименовали в честь газеты «Правда», ну и благополучно засекретили. Тут же только один цех газету печатал – остальные кто зарубежные паспорта, кто фальшивую валюту. Наборщикам платили хорошо, профессия была престижная, дед даже смог снова дом купить, хоть и не такой роскошный, как раньше. В общем, только все начало налаживаться, как стали строить этот гребаный канал…

– Москва – Волга?

– Ага, его. После его открытия наша речка Сретенка, она же Правдинка, начала быстро мелеть, пока совсем не иссохла. Даже из колодцев вода ушла. Тогда решили город закрыть, а жителей расселить. Так мы в Кимрах и оказались… Работы тут, конечно, для деда не нашлось – то дворником нанимался, то грузчиком, пока не помер. Я сам уже в Кимрах родился, на заводе раньше работал. Инженером. Теперь вот блогеров вожу.

Какое-то время Макар и Алексей молчали. Жилые деревни сменились вымершими, за окном мелькали безглазые покосившиеся избы, словно придавленные к земле серым небом. В одном из таких безлюдных поселков на автобусной остановке сидела бабушка в платке и красном свитере. Рядом с ней стояла тележка на колесиках.

– Ишь ты, живет еще тут кто-то, – тихо удивился Алексей.

– Может, подвезем? – спросил Макар.

– Да не, нам не по пути. Сворачивать скоро. Тут автобус, вообще-то, ездит два раза в день. Думаю, она просто пораньше вышла, чтобы развеяться. Для нее это, считай, событие.

Вскоре «Нива» действительно свернула с шоссе на неприметную проселочную дорогу. Асфальт, даже дырявый, закончился метров через пятьдесят после съезда. Дальше шел полузаброшенный грейдер, частично успевший зарасти сорной травой и борщевиком. Ехали медленно. Алексей всем телом склонился к рулю и с сосредоточенным видом объезжал многочисленные ямы, заполненные грязной водой.

– Это теперь все время такая дорога будет? – спросил Макар.

– Угу, считай до самого Правдинска. Это нам еще повезло, что дождей долго не было. Асфальтовая дорога, вообще-то, тоже есть, но она до сих пор режимная, – со злобой в голосе отметил Алексей. – Уже развалилась вся в труху, а поди ж ты, охраняют. Будка стоит со шлагбаумом, проволока колючая.

– Далеко ехать?

– Еще километров пять. Вот сейчас СССР все ругают, а тут раньше колхоз-миллионер был. Четвертый по сбору льна в Союзе! Теперь-то, конечно, все развалили…

– А до Союза тут что было?

– Да так, крестьяне какие-то, фермы… Но не четвертые в стране!

Спустя полчаса маневрирования по колдобинам Макар почувствовал, что ему становится дурно.

– Алексей, мы можем остановиться на минуту? Хочу отдышаться немного…

– Что, укачало? – задорно и даже с каким-то оттенком торжества в голосе спросил Алексей. – То-то, брат, такие у нас дороги!

В этот момент грейдер окончательно растворился в грязи, и перед «Нивой» образовалась огромная лужа. Алексей мгновенно свернул в сторону и объехал ее прямо по полю. Когда лужа осталась позади, он вернулся на дорогу и остановил машину. Макар тут же открыл дверь, вышел из «Нивы» и стал глубоко дышать. Холодный свежий воздух обжег горло, он закашлялся.

– Тут уже минут десять ехать осталось, – сказал Алексей из кабины. – Я тебя высажу возле бывшего колхозного гаража, после него дорога кончается, дальше надо пешком идти через поле. Но там уже недалеко – пару километров буквально.

Вскоре Макар почувствовал, что тошнота отступила, и сел обратно в машину. Алексей молча включил передачу, «Нива» тронулась и вновь неспешно закачалась на ухабах. Через некоторое время в зарослях пижмы и иван-чая и правда показались развалины какого-то здания из силикатного кирпича. Возле него был небольшой пустырь, посыпанный едва заметной под слоем пыли гранитной щебенкой. Алексей развернулся и заглушил мотор.

– Добро пожаловать в Правдинск! – сказал водитель и театрально показал на еле заметную тропку шириной в одну ступню: – Тебе туда.

– Спасибо. Часов через пять вернешься за мной?

– Вернусь, конечно, только не опаздывай.

Макар достал из кошелька пятитысячную купюру и протянул Алексею. Тот удивленно посмотрел на банкноту:

– У меня столько сдачи нет.

– Тогда давай я на обратном пути за все сразу рассчитаюсь?

– Э нет, брат, так не пойдет. Я тебя первый раз вижу. Кто мне даст гарантию, что ты не слиняешь?

– Да куда же я тут сбегу? Тут дорога-то одна.

– А не знаю, вдруг ты заблудишься или в леса уйдешь. Где мне тебя ловить потом?

Макар на секунду задумался.

– Ладно, давай так: бери сразу и за обратную дорогу. Только ты меня дождись обязательно! Я без денег отсюда не выберусь.

Алексей взял купюру и сунул в карман.

– Дождусь-дождусь, но в пределах разумного, конечно. Я тут ночевать не собираюсь, пока ты там по развалинам бродишь.

– Не переживай, до заката точно вернусь.

Алексей вышел из машины, справил в кустах малую нужду и поехал обратно по остаткам грейдера. Шум «Нивы», преодолевающей кочки, еще долго слышался в окружающей тишине.

Макар достал из рюкзака бутылку минералки, отхлебнул и огляделся. Со всех сторон его окружал частокол пожелтевшей луговой травы. Одна из стен бывшего колхозного гаража обвалилась, возле нее валялась груда истлевших от времени и дождя кирпичей. Макар забрался на нее и посмотрел поверх сорняков: оказалось, что он находится на небольшом холме или скорее на высоком берегу высохшей реки Сретенки. Тропинка, которую ему показал Алексей, спускалась по склону и упиралась в покосившиеся черные избы – по-видимому, предместья Правдинска. Вдали виднелась плотная линия невысоких, до сих пор крепко стоящих купеческих особняков, колокольня и церковь без купола, за ними – масштабные кирпичные строения типографии.

«Ну что ж, по крайней мере, привез меня в правильное место, – подумал Макар. – Глядишь, и с обратной дорогой не обманет».

Спустившись с кирпичной кучи, он подтянул сумку с фотоаппаратом к груди и пошел по тропинке. Несколько километров до Правдинска дались ему непросто: трава путала ноги, он спотыкался о вылезшие из земли корни. В лицо лезли сухие шишкообразные цветы пижмы, мясистые трубки борщевика норовили дотянуться и коснуться тела.

Наконец спустя почти полчаса Макар оказался на окраине Правдинска. Вдоль бывшего русла Сретенки стояли рядками стволы высохших яблонь – бывшие сады. От них начиналась разбитая, но не заросшая до конца дорога с глубокими ямами, в которых стояла рыжая от глины вода. Вскоре избы сменились кирпичными домами, на некоторых даже сохранились остатки штукатурки. Под ногами бугрилась старая брусчатка. На главной улице стояла ржавая колонка. Макар подергал рычаг – никакого эффекта. «Даже подземные воды ушли, – подумал он. – Интересно, как здесь выживает вся эта буйная полевая растительность? Неужели хватает дождей?»

Макар прошел еще немного и оказался на центральной площади. Там наконец достал камеру из чехла и стал снимать: вот спуск к пересохшей реке, на котором раньше был торг, вот колокольня, живописно возвышающаяся над округой. Жаль, деревянная лестница давно обвалилась – с верхнего яруса получились бы отличные панорамные фото.

Макар зашел в разрушенный храм, снял, как просвечивает небо через дыру в обвалившейся крыше, остатки росписей на сводах. Крыша в притворе была цела, и фрески сохранились чуть лучше, чем в центре и у алтаря. Макар долго разглядывал яркую сцену Страшного суда с огромным змеем, чертями и грешниками, которых мучили самыми изощренными способами. Убранство храма, по-видимому, было вывезено при переселении Правдинска или разворовано раньше. На полу, выложенном метлахской плиткой, лежало лишь сорвавшееся из-под купола разбитое латунное паникадило.

Отсняв храм, Макар пошел в сторону бывшей набережной. На месте реки остался только овраг, заросший камышами и сорной травой. Возле обвалившейся деревянной пристани зияли дырами скелеты лодок и небольших кораблей. Макар заглянул в несколько особняков и бывших лавок. Кое-где в комнатах стояла рассохшаяся мебель, на стенах виднелись остатки обоев. В одном из домов он обнаружил выцветшую семейную фотографию в рамке и связанные бечевкой стопки номеров журнала «Нива», истлевшие до такого состояния, что они рассыпались от одного к ним прикосновения.

Макар много раз бывал в заброшенных домах, но подобные находки неизменно вводили его в состояние лирической грусти. «Вроде бы была жизнь – и нет ее, – размышлял фотограф. – А что осталось? Только стены и какой-то забытый хлам. И даже не узнаешь, где теперь эта семья – исчезла вместе с Правдинском или где-то остались потомки. Может, это вообще дом Терентьевых? Алексей говорил, что у них был особняк на набережной». Он тосковал по исчезнувшей жизни и одновременно немного завидовал водителю: тот знал историю своей семьи, пусть и не самую радостную. Макар же был обделен родовыми преданиями, его родители не интересовались корнями, а бабушки и дедушки умерли, прежде чем он успел что-то у них спросить. В советское время семья часто переезжала, хранить «хлам» тогда было не принято, и в доме почти не было старых вещей. В альбоме осталась пара фронтовых фотографий прадеда по имени Григорий, но никто из родственников не знал даже его фамилии. Возможно, именно поэтому еще в школе Макар увлекся прогулками по заброшкам – замещал чужими историями отсутствующую свою.

Из пустых купеческих домов получались красивые кадры – мертвый город и многоцветная осенняя природа в черных рамках выбитых окон. Впрочем, долго находиться внутри было некомфортно: над головой скрипели рассохшиеся деревянные перекрытия. Заходя в очередной особняк, Макар каждый раз боялся, что ему на голову рухнет потолок. Поэтому, сделав несколько снимков, он старался как можно скорее выбежать на улицу. За час он обошел все дома, показавшиеся ему интересными; теперь предстояло пройти в бывшую промзону, где стояла заброшенная громада полиграфкомбината.

На современных картах Правдинска не было, поэтому Макар открыл на телефоне заблаговременно скачанный довоенный план города. Купеческую и промышленную части разделяла небольшая речка с красивым названием Смородина. Если карта не врала, мостик через нее был перекинут лишь в одном месте – в верхней части города. Макар дошел по главной улице до пересохшего русла речки. Оно было совсем не глубоким, вроде широкой канавы. При желании через него можно было спокойно перебраться, но Макар не захотел лезть в траву. К тому же выше по течению он заметил большую кирпичную мельницу, показавшуюся ему интересной.

Макар подошел поближе. Здание и впрямь оказалось впечатляющим – трехэтажное, с огромной ржавой осью, оставшейся от давно сгнившего деревянного колеса. Вход был с другого берега, поэтому Макар сфотографировал его и решил зайти на обратном пути. Мост располагался в паре сотен метров от мельницы, его арка живописно нависала над сухими стеблями камыша. Макар перебрался по нему и оказался в бывшем заводском районе. Здесь на дорогах виднелись остатки асфальта, разбитые глубокой колеей от грузовиков. В первом ряду вдоль берега Смородины стояли развалины каких-то складов, бараков и невзрачных построек трудноопределимого хозяйственного назначения. Однако стоило выйти на улицу и взглянуть вдаль, как все их покосившиеся стены и выбитые окна мгновенно меркли, раздавленные краснокирпичным исполином типографии. Макар чувствовал себя неуютно – в таком месте вполне могла промышлять стая потомков брошенных в городе собак, – поэтому он быстрым шагом направился к комбинату.

Ворота типографии были то ли выбиты, то ли сами повалились от времени и валялись на земле, заметенные пылью. Макар осторожно перешагнул их и вошел на территорию комбината. Растительности там практически не было, лишь кое-где пробивались из потрескавшейся земли хилые пучки травы. Дверь центральной проходной перекосило, и она никак не хотела поддаваться. После нескольких бесплодных попыток Макар плюнул и решил найти другой вход. Часть дверей была заколочена, но в зоне погрузки ему повезло: деревянные ворота оказались настолько трухлявыми, что он без труда отломил штакетину и открыл щеколду калитки.

Внутри были впечатляющие своды, напоминающие готический собор. Краска давно осыпалась и обнажила изначальную красоту форм. Несмотря на то что завод был построен в ранние советские годы, архитекторы явно вдохновлялись классической промышленной архитектурой. «В провинцию тренды доходят позже, – подумал Макар. – Ну или потому что комбинат важный, хотели покрасивее сделать. Все-таки на открытие сам Сталин приезжал».

Оборудование вывезли при расселении города; каждый шаг Макара отдавался эхом в пустых цехах. Он постоянно останавливался, чтобы снять тот или иной артефакт: обрывки старой газеты, замасленную рабочую робу, пачку из-под папирос «Бокс». Через огромные окна проникало много света, в лучах которого летали мелкие снежинки пыли. Макар чихнул и тут же испугался: звук вышел таким громким, что казалось, содрогнулось все здание.

Он блуждал по типографии уже более получаса, когда посреди грязи и мусора ему наконец попалась интересная находка. На чугунном полу под одним из массивных столов валялась сломанная шрифт-касса с рассыпанными вокруг литерами. Видимо, ее уронили при упаковке оборудования. Рядом лежала металлическая верстатка. «Как она вообще здесь уцелела? Повезло, что город закрытый, так бы ее давно уже кто-то сдал на металлолом или просто поиграл бы и выкинул», – удивился Макар. Он бережно отряхнул наборную пластину и положил к себе в рюкзак. Макар решил собрать к ней в комплект и немного литер – вместе с ними получился бы отличный сувенир. Неожиданно его посетила, казалось, блестящая идея: он решил собрать из букв слово «правда». Если снять их на верстатке, получится идеальная обложка для фотоистории о бывшем газетном моногороде. Немного покопавшись, он нашел нужные литеры и, протерев, сунул в нагрудный карман ветровки.

Макар посмотрел на экран смартфона: до заката оставалось чуть больше трех часов. На всякий случай он решил ускориться, чтобы осмотреть как можно больше цехов. По большей части его ждало разочарование: в просторных пустых залах не было ничего, кроме сломанной мебели и прикрученных к полу железных верстаков. В одном цеху и вовсе провалилась крыша и повсюду лежали груды кирпича вперемешку с битым стеклом и остатками ржавых ферм.

Макар уже успел порядком подустать от прогулки по брошенному комбинату, когда его внимание привлекла небольшая деревянная дверь. Он подошел и дернул ручку – на удивление, та оказалась не заперта. Внутри одна на одной стояло несколько рядов трухлявых коробок, нижние сильно смялись от наваленного на них веса.

«Ого, похоже, кое-что все-таки забыли при переезде!» – подумал Макар с предвкушением. Он достал из рюкзака фонарик, подсветил себе и открыл одну из коробок: она была доверху забита маленькими разноцветными книжечками. «Паспорта! Выходит, Алексей не врал!» С азартом ребенка, добравшегося до новых игрушек, Макар принялся вытаскивать из коробки поддельные документы. Каких паспортов там только не было: голубые британские, бордовые американские, серые немецкие… Страницы во всех были пустыми – видимо, заполняли их уже в другом месте. В другой коробке оказались деньги: фунты, франки, рейхсмарки, доллары, чехословацкие кроны и польские злотые. Макар взял на память немецкий и британский паспорта и набрал ассорти различных банкнот – наверняка их можно будет выгодно сбыть нумизматам. Так, глядишь, и поездка отобьется с лихвой.

От поднявшейся пыли першило в горле. Аккуратно сложив все найденные артефакты в рюкзак, Макар достал бутылку воды и сделал несколько глотков. В животе немедленно заурчало. Только теперь Макар осознал, насколько сильно проголодался.

С собой у него были сэндвичи и шоколадный батончик – стандартный набор, который он брал на фотовылазки. Поскольку до возвращения Алексея еще оставалось время, Макар решил устроить себе небольшой пикник. Он легко нашел дорогу обратно в транспортный цех и вышел на улицу через ту же калитку, в которую вошел. После полумрака типографии дневной свет заставил Макара сощуриться. За то время, пока он бродил по комбинату, успело разгуляться. Облака рассеялись, и над Правдинском разливалось синевой глубокое осеннее небо, на котором бледным серпом уже обозначился узкий месяц.

Макар вышел за ворота и направился к мосту. Ему в ладонь внезапно ткнулся чей-то мокрый нос. Воображение тут же нарисовало стаю капающих слюной бешеных псов. От страха и неожиданности он отскочил в сторону и врезался лбом в фонарный столб. В этот момент сквозь звон в ушах он услышал, как женский голос закричал:

– Грей, фу!

Пару секунд спустя кто-то осторожно коснулся его плеча, и тот же голос спросил:

– Вы в порядке? Не сильно ушиблись?

Макар все еще не мог прийти в себя, поэтому промычал что-то неопределенное.

– Вы его простите, пожалуйста, – продолжала она. – Грей такой дуралей! Тут люди очень редко бывают, вот он и обрадовался…

Макар наконец повернулся к незнакомке: она оказалась девушкой лет двадцати пяти – двадцати семи. Не очень ровная стрижка каре. «Как будто подравнивала сама, перед зеркалом», – подумал Макар. Одета в джинсы и безразмерное полупальто в красно-черную клетку, похожее на толстую фланелевую рубашку. На ногах – стоптанные кроссовки. Несмотря на свой дачный вид, а может быть и благодаря ему, девушка показалась Макару симпатичной. Он отдельно отметил ее длинные стройные ноги. Рядом с ней без поводка и ошейника крутилась огромная серая дворняга, по виду что-то среднее между овчаркой и лайкой. Макар с детства опасался собак – его как-то сильно укусила за ногу соседская такса, – поэтому смотрел на Грея с недоверием, даже несмотря на то что тот дружелюбно мотал хвостом.

Внезапно улыбка на лице девушки сменилась обеспокоенностью:

– Ого, да вы поранились! Подождите, я сейчас что-нибудь найду.

Она принялась суетливо хлопать по карманам пальто, пока наконец не достала из одного из них хлопчатобумажный платок с цветком в уголке. Макар узнал рисунок – такие были у матери в его детстве в конце восьмидесятых – и с удивлением подумал, что последний раз видел тканевый платок лет двадцать назад.

– Вы не переживайте, он чистый, – сказала девушка, поймав его взгляд. – Просто, как назло, пластырь сегодня не взяла. У вас есть вода?

– Да, конечно.

Макар достал бутылку и протянул незнакомке. Она смочила платок и осторожно провела им по его лбу. Прикосновение неожиданно отозвалось болью.

– У вас там кровь… Оставьте платок, подержите, пока не остановится.

– Спасибо. Извините, я не знаю вашего имени.

– Марья.

– Редкое имя.

Девушка слегка смутилась:

– Родители художниками были, часто иллюстрации к сказкам рисовали, вот и вдохновились. Вообще, мне Маша привычнее, не так шокирует людей. А вас как зовут?

– Макар.

– Тоже нечасто встретишь!

– И то верно! – засмеялся Макар. – Вы живете где-то здесь неподалеку?

– Да не сказать, чтобы уж очень близко, – километров десять отсюда, если вдоль берега Сретенки идти. У меня там дом в лесу. Сегодня просто день такой хороший, решили с Греем подольше погулять. Так вообще я в Правдинск редко захожу.

– И что же, вы совсем одна там живете? Не страшно в такой глуши?

– Нет, без людей даже лучше: никто ночью пьяный не ломится. Да и дом жалко бросать. Родители его долго строили, обставляли, без ухода он весь покосится. У меня еще брат есть, тоже недалеко живет. Правда, мы в последнее время редко видимся…

Маша на мгновение замолчала, словно задумавшись о чем-то, но быстро вынырнула из забытья и спросила Макара:

– А вы сами откуда? Издалека?

– Из Москвы.

– Ого, что же вас привело в наши края? Тут из Твери-то редко человека встретишь, охотника разве что.

– Да я блогер… в смысле фотограф. Снимаю заброшки в основном, поэтому давно хотел в Правдинск попасть. Тут такая фактура богатая – целый покинутый город, да еще и исторический. Круче, чем в Чернобыле.

Макар моментально пожалел о неосторожной фразе. Выражение лица девушки стало серьезнее, ему показалось, что в нем мелькнуло разочарование.

– А вы там были?

– Где?

– В Чернобыле.

– Нет, никак не доеду, но видел фото… Я имел в виду просто, что заброшенные города чем-то похожи. А так у вас здесь, конечно, гораздо лучше, да и безопаснее.

– Безопаснее, да. Вы, впрочем, все же будьте осторожны: тут во многих местах грунт проседает, часто бывают провалы. Вроде как под городом большие подземные полости. Вы сюда надолго приехали?

– Да нет, я буквально одним днем. Меня через пару часов такси от колхоза заберет.

– Ну и правильно, ночью здесь делать нечего.

– Призраки, что ли, бродят? – с улыбкой спросил Макар.

– Ну, призраки не призраки, а место тут неспокойное, – ответила Марья неожиданно серьезно. – Иногда вдруг грохот какой-то раздается, будто вагоны разгружают. А железная дорога здесь заброшена со времен закрытия типографии.

– Какие страсти вы рассказываете, даже жаль стало, что я сегодня уезжаю! Видимо, придется вернуться.

– А хоть бы и возвращайтесь, но только днем. – Марья улыбнулась: – Удачи вам! Мы с Греем еще чуть-чуть погуляем и пойдем домой.

– Спасибо, и вам всего хорошего!

Девушка развернулась и пошла куда-то в сторону реки. Собака послушно потрусила за ней.

– Маша, подождите, а платок? – спохватившись, воскликнул Макар.

– Оставьте себе, вдруг кровь опять пойдет.

Макар несколько секунд посмотрел ей вслед, сунул платок в карман и направился обратно в купеческую часть Правдинска. Возле моста он вновь обратил внимание на мельницу. Там, где раньше было колесо, осталось что-то вроде небольшого чугунного балкона, крепкого на вид.

«Вот где будет отлично перекусить», – подумал Макар.

Двери у мельницы не было. Внутри вкривь и вкось торчали рассохшиеся половицы, местами обнажая темень подвала. Макар на секунду засомневался, не выбрать ли ему другое место для обеда, но любопытство взяло верх, и он осторожно прошел вдоль стены на балкон. Открывшийся вид вознаградил его за риск: перед ним как на ладони выстроились коренастые особнячки, над которыми парил собор с колокольней. Если бы не обвалившийся купол храма, издалека можно было подумать, что город живет обычной жизнью, просто погружен в воскресную дрему, и что вот-вот зазвонит колокол, созывая всех на вечернюю службу.

Макар отснял городскую панораму, сел на краю балкона и открыл упаковку треугольных сэндвичей с ветчиной и сыром. Управившись с ними за пару минут, он почувствовал, что все еще голоден. Рюкзак лежал за спиной, он потянулся за ним, чтобы достать сникерс, – и тут балкон внезапно затрещал, заскрежетал и рухнул. Макар едва успел поджать ноги и схватить улетавшую прочь фотосумку. Огромная конструкция из чугуна падала вниз неожиданно долго, затем последовал мощный удар о землю. Макара встряхнуло, как блин на сковородке, и он потерял сознание.

* * *

Пробуждение напоминало выход из наркоза. Макар словно выныривал на поверхность из мутной пелены смешавшихся цветов, звуков и запахов. Очнувшись окончательно, он первым делом ощупал ребра, пошевелил руками и ногами – вроде все на месте. Ужасно болели шея и голова, и что-то теплое стекало по виску. Похоже, он вновь рассек себе лоб. Достал платок, не глядя вытер кровь – больше размазал – и, нащупав рану, приложил к ней. «В принципе, учитывая силу удара, можно сказать повезло», – подумал он с облегчением.

Убедившись, что за исключением ссадин и синяков он цел, Макар встал на ноги и осмотрелся. Он оказался в какой-то странной пещере, почему-то уставленной деревянными ящиками – судя по разбросанной вокруг деревянной трухе, именно они и смягчили падение балкона. На полу также валялись многочисленные противогазы какого-то очень древнего образца, Макар не видел таких даже в советских фильмах. Метрах в пяти под купольным сводом светлел прогал и в нем – кусочек неба. Однако свет шел не только сверху – Макар понял это по дробящейся тени. Присмотревшись, он к своему удивлению обнаружил на стене тусклый работающий фонарь. «Что за чудеса? Откуда здесь электричество? – подумал Макар. – Неужели комбинат все еще снабжается? Или, может, какие-нибудь местные братки подрубились к сети и устроили себе тайный склад? В Правдинск полиция вряд ли доедет».

От мыслей о предназначении пещеры Макара отвлек футляр от фотоаппарата, обнаруженный неподалеку от погнутого балкона. Он тут же кинулся к нему, раскрыл трясущимися руками и достал камеру: цела, разве что чуть-чуть поцарапался корпус. Макар с облегчением выдохнул и принялся искать рюкзак. Нужно было скорее выбираться из подземелья, пока Алексей не уехал вместе с деньгами за обратную дорогу. Поиски заняли некоторое время: рюкзак отлетел в глубину зала и завалился между ящиками со странной маркировкой – два скрещенных баллона с маской посередине. Макар закинул рюкзак на плечо и стал осматривать стены в поисках лестницы или двери.

Неожиданно где-то за стеной послышались тихие шаги и глухой, как из бочки, бубнящий разговор. Макар замер. Шаги и голоса звучали все громче, но он никак не мог понять, откуда они доносятся. Внезапно кусок стены пришел в движение, обнаружив проем замаскированной двери. Подсвечивая себе путь фонариками, в зал вошли двое невысоких мужчин в необычной военной форме с петлицами вместо погон и в странных касках с огромными звездами.

Увидев Макара, они на секунду опешили. Один из военных опомнился первым, вскинул винтовку и направил на фотографа.

– А ну стоять! Руки! – нервно выкрикнул он.

Макар поднял руки, инстинктивно попятился и тут же споткнулся, наступив на обломок доски. Раздался хруст дерева, затем оглушительный хлопок. Сильный удар в грудь сбил Макара с ног. Слегка очухавшись, он сунул руку под футболку – несмотря на пронзительную боль, раны не было.

Встать на ноги он не успел. Считаные секунды спустя над ним нависли военные. Макар успел отметить их патологическую бледность и худобу. Форма на них была вытерта, залатана и висела как мешок. Казалось, она держалась на одних острых костяных плечах и, перехваченная поясом посередине, стекала в сапоги. Один из вояк больно наступил Макару на руку, второй приставил к его лицу винтовку. Он с ужасом вгляделся в смотревшую на него черноту дула.

– Ты кто такой? – спросил высокий с огромным кадыком, напоминавшим голубиное яйцо.

– Та шо ты его спрашиваэшь, – сказал с сильным украинским акцентом тот, что был пониже ростом. В его черном жабьем рту виднелись редкие кривые зубы. – По нему же видно, шо он шпигун! Одет як клоун, да и вообще… Ты ж бачил, як я в него попал?

– Видел, ага. Вон и дырка от пули есть…

– Тогда чому он еще живой? А ну покажи, що у тебя там!

Не дождавшись, пока Макар выполнит приказ, он схватил и вырвал с мясом карман его куртки. На пол со звоном посыпались металлические литеры, часть была сильно деформирована пулей.

– Это еще шо за хреновина с морковиной?.. – удивился беззубый.

– Точно шпион, это все для шифровок каких-нибудь оборудование. Буквы наверняка нерусские были. Пойдем сдадим его в особый отдел, нам за такого голубчика свежий паек выдадут!

– Может, того, пошукаем? – солдат кивнул на лежавшую рядом с Макаром фотосумку и хитро подмигнул товарищу.

– Да ну его на фиг, Богдан, тебе оно надо? Потом к нам же и прицепятся.

– И то дило… – расстроенно ответил украинец и ткнул Макара сапогом: – А ну вставай, собака, чего разлегся?!

Макар оперся на локоть и медленно встал. Боль все не ослабевала. Он подумал, не сломало ли ему ударом грудину. Неожиданно высокий будто прочел его мысли и мерзенько ухмыльнулся:

– Не ссы, жить будешь. Сейчас с тобой наши особисты поговорят, так тебе та пуля комариным укусом покажется.

Он поднял с пола сумку с камерой и отнял у Макара рюкзак. Щербатый ткнул дулом винтовки в спину.

– Пшшел!

Макар не пытался сопротивляться. Он все еще находился в состоянии шока и никак не мог понять, где оказался и кто эти люди, которые, грубо толкаясь и матерясь, вели его через темный узкий коридор. Потолки были такими низкими, что Макар не мог толком даже поднять голову и посмотреть, куда они идут. Перед глазами жабьей кожей проплывал бесконечный неровный рельеф грязно-серого бетонного пола. Со стороны происходящее должно было напоминать какой-то странный перформанс. Макар вспомнил, как прошлой зимой ходил на иммерсивный спектакль, устроенный одной правозащитной организацией, – там зрителей делили на заключенных и охранников. Ему выпало быть надсмотрщиком, и сейчас он подумал, что та роль нравилась ему больше.

«Может быть, это розыгрыш? – подумал Макар с надеждой. – Раньше было такое шоу на ТВ, вдруг и сейчас идет. По всей площадке стоят скрытые камеры, сначала меня будут пытаться запугать, а потом бац! Музыка, шары, конфетти, из-за угла выскакивают радостные ведущие».

Впрочем, почти сразу он отверг свою догадку как маловероятную: вряд ли кто-то будет поджидать случайного гостя на заброшенном секретном объекте. Да и пуля, прилетевшая ему в грудь, не была похожа на бутафорскую. Получается, его поймали военные? Но почему тогда они одеты так странно и старомодно? Может быть, это охрана какого-то закрытого ведомственного музея?

Размышления прервал резкий тычок в бок.

– Стоять! – гаркнул тощий и указал Макару на венский стул, стоявший у выкрашенной черным металлической двери. – Жди тут, тебя вызовут.

Солдат застегнул верхнюю пуговицу на гимнастерке, осторожно постучался и, дождавшись глухого «войдите», приоткрыл дверь и проскользнул внутрь вместе рюкзаком и фотосумкой. Макар остался один на один с щербатым. Прошло минут двадцать. Военный устало перетаптывался с ноги на ногу и вздыхал. Потом зажал одну ноздрю пальцем и высморкался на пол. Макара передернуло от отвращения, он отвернулся. Щербатый среагировал мгновенно.

– Только рыпнись, курва, я тебя мигом порешаю! – потряс он винтовкой перед лицом фотографа.

– Зачем так грубо? Я же спокойно сижу, бежать не пытаюсь.

– Еще побалакай мне тут! С особистом разговаривать будешь.

– Скажите, это все какой-то спектакль? Вы актеры?

– Шо-о-о-о?! Ты кого актором назвал?

Щербатый занес винтовку, чтобы ударить наглеца прикладом, но в этот момент открылась дверь. Первым в коридор бесшумно выскользнул уже знакомый Макару тощий военный, за ним не торопясь вышел крупный мужчина в синем кителе.

– Терещенко, отставить самоуправство! Задержанный, проходите.

Макар послушно вошел в кабинет. Комната, в которой они оказались, была довольно большой, нижняя часть стен покрыта зеленой краской, верхняя – частично облупившейся побелкой. В кабинете царил полумрак. Под потолком горела какая-то совсем слабая лампа, едва добивавшая до пола. Основной свет шел от зеленой лампы, стоявшей на массивном деревянном столе.

Солдат снял с Макара ветровку, повесил на вешалку и принялся обыскивать карманы. Найденные смартфон, кошелек и ключи он передал чекисту. Тот взял вещи и положил на стол. Затем неторопливо и как бы нехотя надел на Макара наручники и приказал конвоиру выйти. За спиной солдата хлопнула дверь. Особист с хрустом повернул замок-защелку и указал фотографу на стоявший посреди комнаты низкий стул. Сам он убрал ключ от наручников в один из ящиков и встал, упершись в столешницу кулаками, словно готовящийся к нападению бык. Макар почувствовал, что энкавэдэшник нависает над ним, буквально вдавливает в пол. Чекист не спеша выложил на стол содержимое рюкзака, повертел в руках камеру.

– Ну что, гражданин, рассказывайте, как вы оказались в Кривдинске, – наконец обратился он к Макару. – Хотя гражданин ли вы?

Энкавэдэшник с торжествующим видом потряс бланками иностранных паспортов.

– Где я, простите? – спросил Макар удивленно.

– Не придуривайтесь, задержанный, вы прекрасно знаете, что находитесь в закрытом поселке химического комбината, названного в честь героического комиссара Евсея Кривдина. Или, говоря простым языком, в Кривдинске. Судя по вашей аппаратуре, ваша заброска к нам тщательно готовилась. Я думаю, про наши методы и возможности вы в курсе. Поэтому ваньку валять я вам не советую – мы-то все равно все узнаем, а вам будет значительно хуже. Спрашиваю один раз и жду от вас честного ответа: зачем вы прибыли в Кривдинск?

– Слушайте, я правда не понимаю, что происходит. Я фотограф, приехал из Москвы, поснимать заброшенную типографию. Тут я виноват, признаю, наверное, не нужно было этого делать. Но, с другой стороны, какой от этого вред? Там все равно уже все давно развалилось. В общем, я все отснял и пошел обратно в сторону шоссе. Остановился перекусить на мельнице, пол обвалился – и я вместе с ним. Так я оказался у вас.

– Зачем вам понадобилось снимать типографию?

– Ну как вам сказать… У меня блог популярный, про заброшки. Хотелось набрать уникального контента. Вы только не подумайте про меня ничего такого, я законопослушный гражданин, даже ЖКХ всегда вовремя оплачиваю. Если типографию нельзя фотографировать, только скажите – я все удалю.

Лицо энкавэдэшника покраснело, заходили желваки:

– Задержанный, что вы несете!

Особист стремительно обошел стол и ударил фотографа по почкам. Макар скрутился от резкой боли, пронзившей низ живота, и едва не рухнул со стула. Чекист склонился над ним и прокричал в ухо:

– На какую разведку работаешь, мразь?! Кто тебя сюда прислал?!

– Ни на кого я не работаю… Слушайте, это что, какая-то игра в попаданцев? Если да, то какое стоп-слово? Я всю эту движуху с переодеваниями не люблю и на нее не подписывался.

Энкавэдэшник отвесил Макару хлесткий подзатыльник и будто бы немного успокоился. Оправив китель, он сел обратно за стол.

– Ау, больно! Это уже не смешно! Вы чего деретесь, я же вам ничего не сделал?!

– Конечно, не сделал. Потому что не успел. На то мы и поставлены здесь товарищем Сталиным, – особист многозначительно показал пальцем вверх, туда, где над его головой висел портрет вождя, – чтобы ловить таких, как вы.

Чекист вновь разложил перед собой бланки паспортов.

– Надо же, агент трех разведок. Таких мы еще не встречали. Я, конечно, знал, что они бывают, но у нас здесь вредители максимум на две страны работали – пять лет назад потомка бурспецов разоблачили. Долго же он от нас скрывался, все маскировался под своего. Даже в партию хотел вступить. Но меня не обманешь: «бывший» – он всегда «бывший», даже в четвертом поколении. Хорошо, что теперь новые инженерные кадры воспитали, из рабочей косточки. А ты, значит, у нас тоже из «бывших», потомок эмигрантов?

Особист с торжествующим видом достал из рюкзака российский паспорт Макара. Надел на нос лежавшие на столе круглые очки, раскрыл документ и прочитал:

– «Российская Федерация», да еще и без еров и ятей. Это так, значит, вы себя теперь называете? И к какой белогвардейской организации ты относишься? К РОВСу[29] или к Трудовому союзу?[30] Или, может быть, ты из «правдинцев»?[31] Хотя нет, это вряд ли, для них ты слишком хорошо подготовлен.

– Я не понимаю, о чем вы…

Энкавэдэшник снял очки, переставил стул и сел напротив Макара.

– Ты глазами-то не хлопай, как барашек, все ты понимаешь. Тебя, считай, с поличным поймали, Макар Петрович, так что поздно отнекиваться. Вот у тебя в твоем документишке и код твоего воинского подразделения указан. Какие еще нужны доказательства, что ты диверсант? Говори, кто еще входит в группу? Где они, в Правдинске?

– Послушайте, что здесь вообще происходит? Почему вы надо мной издеваетесь?! Объясните, в чем конкретно вы меня обвиняете? Почему в меня стреляли, в конце концов?! Я такой же, как вы, гражданин России, и у меня есть права!

– Чего-чего гражданин? Нет больше твоей России, контра недобитая, прикончили мы ее вместе с царем и всем его выводком. По Югославиям да Германиям теперь только и ютитесь, как крысы. Но ничего, мы до вас до всех доберемся, у чекистов длинные руки!

Не поднимаясь со стула, энкавэдэшник дал Макару пощечину, от которой хрустнула челюсть.

– Как ты сюда попал и кто твой связной?! Отвечай, пес врангелевский! – Капли пахнущей табаком слюны долетели до лица Макара.

– Прекратите меня бить! Нет у меня никаких связных! Я здесь нечаянно оказался!

Чекист вновь сильно отхлестал его по щекам.

– Врешь, с-с-сука. Не мог ты сюда случайно попасть. Как ты проник в Правдинск?!

– Господи, да самым элементарным образом! Приехал на станцию Савелово, там взял машину, доехал до колхоза, оттуда – пешком через поле…

– Ага, а говоришь, нет у тебя группы – вот уже одного члена ты назвал. Как зовут водителя?

– Алексей вроде… хотя вы мне всю память отбили уже.

– Ничего, сейчас мы ее тебе вставим обратно, не переживай. Фамилия?

– Моя? Наумов.

– Твой псевдоним я уже в паспорте видел. Водителя!

– Не знаю, мы едва знакомы… Он бомбила с вокзала…

– Бомбист, говоришь? Очень интересно! Это что же вы собрались взрывать, наш завод? Тебя этот Алексей отправил на разведку, а сам поехал за динамитом, так?

– Да нет же, вы все не так поняли, он таксист.

– Так ты же сам минуту назад признался, что твой подельник – бомбист!

– Бомбила, не бомбист! Это просто слово такое, вроде как неофициальный таксист, частник!

Чекист вновь ударил его по лицу, на этот раз кулаком. От неожиданности Макар прокусил щеку и почувствовал, как по рту растекается теплая солоноватая кровь.

– Хватит мне зубы заговаривать, мразь! Какой еще нахрен частник! – Особист вытащил камеру из сумки: – Это что такое? Отвечай!

– Фотоаппарат…

– Сам вижу, не слепой! А это что?! – чекист вскочил со стула и потряс смартфоном перед лицом Макара.

– Ну, тоже своего рода камера… Можно сказать, запасная.

– Откуда у тебя эта аппаратура? В Советском Союзе такой не делают. Кто изготовил спецтехнику? Англичане? Немцы?

– Камера японская, «Кэннон», смартфон корейский, но мне никто их не давал, я сам купил. Я зарабатываю фотографией, понимаете? Не знаю, как еще вам объяснить… Я абсолютно мирный человек, ничего плохого делать не планировал. Просто снимал развалины для своих подписчиков…

– Ага, то есть у тебя есть кто-то, кто дает тебе письменные указания? Он же наверняка высылает деньги и спецтехнику? И кто же это такой добрый? Спрашиваю тебя последний раз по-хорошему, потом по-другому начнем говорить: кто направил тебя в Кривдинск? Кто твой связной? Мне нужны имена всех организаторов и членов диверсионной группы!

– Да поймите вы, нет никакой группы! Я один в Правдинск приехал, а про Кривдинск ваш и слыхом не слыхивал! Случайно провалился к вам, вот и все! Отпустите меня, пожалуйста, я все снимки удалю и никому не расскажу про ваш завод, обещаю!

– Ну все, сволочь, ты меня достал! Сейчас ты у меня мигом расскажешь про всех своих подельников! Даже их родню припомнишь до третьего колена!

Чекист схватил и занес над головой железную пепельницу в виде головы черта. На стол вместе с табачной трухой высыпались папиросные окурки. Макар зажмурился и вжал голову в плечи, однако удара не последовало. Вместо этого раздался громкий дребезжащий звонок телефона.

– У аппарата, – с явным разочарованием в голосе ответил чекист. – В смысле срочно? Это что, не может подождать пару часов? У меня тут диверсант на допросе! Указ самого? Тогда конечно… Жди, сейчас буду.

Энкавэдэшник повесил трубку и, нахмурившись, поставил пепельницу обратно на стол.

– Повезло тебе, гаденыш, получил небольшую передышку. Очень советую тебе воспользоваться ей, чтобы освежить в памяти имена членов группы. Ты их потом все равно вспомнишь, когда я тебе ногти вырывать начну, но ведь можно до этого и не доводить. Сухонкин!

В кабинет, опасливо сутулясь, вошел высокий солдат. Он неловко нес винтовку в руке как посох.

– Охраняй задержанного, а товарищ твой пусть дверь сторожит. Если попытается бежать, стреляй, но чтобы не насмерть. Он нам еще нужен. Смотри, что случится – пойдешь под трибунал.

– Так точно, товарищ майор! – солдат вытянулся по стойке «смирно».

– Вольно, – буркнул чекист и, накинув на плечи шинель, вышел из кабинета.

Макар и солдат остались одни. В тишине за стеной еще долго был слышен звук удалявшихся по коридору шагов. Сухонкин сначала стоял с винтовкой напротив фотографа, как на карауле. Затем, видимо, устав, присел на табурет у стены, снял каску и положил на колени.

– Тебя как зовут? – после долгого молчания спросил Макар.

– Задержанным разговаривать не положено, – буркнул солдат.

По его голосу Макар понял, что ему скучно сидеть просто так. К тому же он то и дело бросал на фотографа любопытные взгляды. Перед Макаром замаячила призрачная надежда выбраться из застенков.

– Ты сам из Правдинска? Родился здесь? – спросил он.

– Говорю же, не положено…

– Да ладно тебе, нам еще с тобой тут неизвестно сколько сидеть. Так и со скуки помереть можно. А я вам нужен живым, тебе майор это четко сказал!

Солдат ухмыльнулся.

– Меня вот Макар зовут, я из Москвы.

– Ой, да что ты заливаешь, из Москвы он… Заслали тебя к нам откуда-нибудь.

– Да откуда меня могут заслать? Ты что, разве не видишь, что я простой русский человек.

– На советского гражданина ты не похож. Одет как иностранец, в какую-то куртку яркую, да и говоришь странно. Ты небось из этих, эмигрантов.

– Помилуй, какой же я эмигрант, мне лет-то чуть больше тридцати.

– Это да, для белогвардейца ты, конечно, молодоват. Ну, может, внук ихний или правнук, пес тебя знает. Одно слово, не наш. Да и будь ты добропорядочным гражданином, ты бы к нам на завод не полез.

Макар отметил про себя, что тон солдата стал чуть более дружелюбным. «Может быть, они все-таки актеры? – подумал он с надеждой. – А этому парню выпало быть рядовым, глупее роли не придумаешь».

– Да не лез я к вам, больно мне надо. Я по Правдинску гулял. Ты же сам видел, что я к вам с поверхности упал.

– Ну а в Правдинске ты что забыл? Туда, вообще-то, тоже ездить нельзя.

– Может, просто погулять захотелось, пофотографировать. Там все равно все заброшено давно.

– Да? – спросил солдат с явным интересом. – И что же там, совсем никого?

– Ни души.

– Значит, правду говорят, что в войну все разбомбили.

– Да вроде война до Правдинска не дошла… А ты оттуда?

– Не, я уже в Кривдинске родился. Дед Сергей из Правдинска был. Меня в честь него назвали.

– Так ты, значит, Серега?

– Черт!.. – солдат прикусил губу от досады.

– Ладно тебе, не дрейфь, не скажу майору ничего. Да он мне и не поверит все равно. Слушай, дурацкий вопрос: а какой сегодня год?

– В смысле какой? 2021-й.

– Правда… И что, мы по-прежнему живем в СССР?

– Конечно, где же еще!

– А кто у власти?

– В смысле? Ты что, идиот? – Сергей покрутил пальцем у виска и показал взглядом на портрет Сталина.

– Но как же он столько прожил? Ему же должно быть уже больше ста лет!

Солдат в ужасе огляделся и, наклонившись так низко, как только мог, громко зашипел:

– Тебе что, мало досталось?! Кто такие вопросы вообще задает?!

– Да какая разница, мне, может, жить-то осталось всего ничего… Они меня два раза убьют, что ли?

– Знаешь, Макар, у нас тут такие мастера, что ты, может быть, еще захочешь, чтобы тебя три раза убили, пока они с тобой беседовать будут.

– Ясно… Слушай, Серега, можешь мне по-дружески дать немного воды? Буквально пару глотков, а то я уже часа три с пересохшим горлом.

Солдат отвел взгляд и закусил губу.

– Тебе жалко, что ли? – спросил Макар с грустью в голосе. – Это, считай, мое последнее желание. Вернется майор – и все, нет меня. А так хоть водички напоследок попью.

Сергей заерзал на табурете и спустя несколько мучительных секунд все же встал, положил каску и винтовку на табурет и подошел к столу. Проверив на свет, какой из гладких стеклянных стаканов чистый, он торопливо налил в него воду из графина и протянул Макару:

– Пей давай, только быстро!

Фотограф взял стакан обеими руками и принялся жадно глотать жидкость, капая себе на футболку. Сергей отвел взгляд буквально на секунду, но этого Макару хватило, чтобы быстрым движением разбить стакан о край стола, притянуть за гимнастерку растерянного солдата и приставить осколок к его горлу.

– Ни звука, или зарежу нахер! – яростно прошипел Макар. – Пистолет, быстро!

Трясущимися пальцами Сергей с трудом расстегнул кобуру, достал револьвер и протянул фотографу.

– Положи на колени.

Солдат послушно сделал то, что ему велели. Макар оттолкнул Сергея, схватил пистолет и тут же направил на него.

– Ложись на пол, руки за голову, – скомандовал он.

Сергей вновь повиновался и растянулся на полу, словно длинный ковер цвета выцветшего хаки. Макар подскочил к столу и стал судорожно выдергивать ящики в поисках ключа. К счастью, тот нашелся довольно быстро – блеснул на папках с делами. Макар схватил его и, повозившись секунду, раскрыл наручники. В другом ящике внезапно оказалась граната, похожая на маленькую неказистую булаву. Макар решил на всякий случай прихватить ее и сунул в рюкзак.

Сергей, повернув голову, растерянно смотрел на него с пола.

– Не дергайся, – на всякий случай Макар потряс пистолетом в его сторону.

Быстро собрав со стола свои вещи, он надел рюкзак и перекинул через плечо фотосумку и винтовку.

– Вставай, – сказал Макар, ткнув ботинком кирзовый сапог Сергея. – Будем отсюда выбираться.

Солдат поднялся с пола, Макар толкнул его пистолетом к двери. Сам встал сбоку у стены и прижал дуло пистолета Сергею под ребра, так что тот вздрогнул.

– Кликни своего товарища, только без глупостей.

Сергей приоткрыл дверь и тихо позвал:

– Тарас!

В проеме показалось осоловевшее от безделья лицо Терещенко:

– Шо случилось?

– Ничего не случилось, зайди на секунду, поговорить хочу.

Тарас нехотя засунул голову в кабинет, и Макар тут же ударил его сверху рукояткой револьвера. Каска зазвенела как японский гонг, на ней образовалась вмятина. Терещенко выронил винтовку, но на ногах устоял. Испугавшись, что солдат даст ему сдачи, Макар начал почти не глядя махать пистолетом в его сторону. Второй удар вновь пришелся по каске. Ошарашенный Терещенко развернулся и почти тут же получил рукояткой в подбородок. Тарас рухнул на пол в нокауте.

Неожиданно быстрая победа вогнала фотографа в ступор. Он смотрел на распластавшегося на полу Терещенко и пытался понять, что делать дальше. Так далеко свои действия рассчитать он не успел, да и, по правде говоря, не очень-то рассчитывал на успех. Теперь десятки мыслей беспорядочно носились в его голове, наскакивая одна на другую: нужно ли бежать одному или лучше захватить с собой Сергея, который ориентируется в местных лабиринтах? Если брать, то можно ли ему доверять, не заведет ли в ловушку? А если не брать, то что с ним делать? Неужели тоже вырубить или вообще убить?

В этот момент Макар заметил, что Сергей пристально смотрит на лежавшую у его ног винтовку Тараса.

– Даже не думай, Сережа, – предупредил Макар.

Он подошел к Терещенко, отстегнул его револьвер и сунул за пояс. Затем вытолкал Сергея в коридор и закрыл дверь кабинета.

– Пошли, – сказал он. – Веди меня к выходу.

– К какому? – растерянно спросил Сергей.

– К любому! Мне нужно выбраться на поверхность как можно скорее.

– Так ведь я и не знаю таких, я же наверху не был никогда.

– Что, прямо ни разу?

– Не-а.

– Ну где-то у вас должен быть выход? Не можете же вы совсем как кроты жить! Или давай позвони своим, скажи, чтобы закончили игрища свои дебильные!

Сергей задумался. По сморщившемуся лбу и бегающим глазам было заметно, что ему страшно и он с трудом соображает.

– Ладно, не хочешь сознаваться – хрен с тобой, разберемся и так! Сейчас главное – отсюда свалить поскорее, пока майор твой не вернулся. Вперед!

Сергей спешно зашагал, периодически оглядываясь на Макара. Низкие бетонные своды коридора давили на голову, казалось, что он никогда не закончится. «Может быть, это вообще замкнутая система и мы будем ходить по кругу, пока нас не сцапают?» – подумал фотограф.

– Куда ведет этот коридор? – спросил Макар спустя пару минут.

– Ох, я всех мест и не знаю. Точно пройдем мимо казарм, стрельбища, спортзала, Ленинской комнаты…

Макар остановился:

– Так, стоп, туда нам не надо! А что в другой стороне, может, еще не поздно повернуть?

– Склад, где мы тебя поймали… то есть нашли.

– А там есть выход?

– Нет вроде, только если обратно через провал.

– Слушай, ты хоть что-нибудь вообще знаешь? – разозлился Макар. – Всю жизнь тут прожил и не в курсе, где выход на поверхность? Это такие вы себе сценарии пишете?

– Только не убивай меня, пожалуйста, – сказал еще сильнее побелевший от страха Сергей. – Я правда никогда Кривдинск не покидал, а план завода нам не показывают: это секретная информация. Рядовые знают только тот сектор, который охраняют.

«Похоже, он и правда верит в весь этот бред, – с ужасом подумал Макар. – Боже, если это не игра, куда же я попал…»

Фотограф нервно почесал щеку. Времени для побега осталось совсем мало.

– Хорошо, допустим, не выход, но хоть какое-нибудь место, которое подходит близко к поверхности, здесь есть?

– Разве что машинный зал, – сказал Сергей после недолгого раздумья. – Под ним турбина стоит, на который каскад сверху падает – это Правдинка, которую в трубу загнали. Наверное, по ней можно выйти к истоку. Не знаю уж только, как далеко идти.

– Ага, ну хоть что-то. Где этот зал?

– Тут чуть дальше налево надо свернуть и до конца.

– Пошли, быстро!

Они трусцой побежали по коридору. Макар уже не пытался держать Сергея на мушке и думал только о том, как не отстать или не рухнуть под весом рюкзака, двух винтовок и фотосумки. Через минуту слева и правда возникло ответвление коридора, они свернули туда на бегу, и Сергей тут же врезался в тощего человека в замасленной спецовке. Оба кривдинца свалились на пол. Рабочий хрипло обматерил Сергея и даже замахнулся на него кулаком, но Макар тут же направил на него револьвер.

– Лежать, не рыпаться! – рявкнул он, с трудом превозмогая одышку. – Сергей, а ты вставай, чего разлегся!

Сергей как-то по-паучьи ловко поднял с пола свое длинное тело и побежал вперед. Макар последовал за ним. Они преодолели еще около пятисот метров, когда фотограф почувствовал, что силы заканчиваются.

– Подожди!

Макар сел на пол, чтобы отдышаться. Его волосы были мокрыми от пота, на плечах зудели мозоли от винтовочных ремней. Сергей остановился и согнулся, уперев руки в колени.

– Далеко еще до турбин? – спросил Макар.

– Прилично. Столько же еще, наверное.

Макар зарычал и устало выругался.

– Ладно, хрен с ним, – сказал он, собравшись с силами. – Дойдем как-нибудь.

Макар с остервенением бросил на пол винтовки, встал, расправил плечи:

– Ну что, пошли?

Сергей кивнул и отвернулся. Только теперь Макар заметил, что он как-то странно хлюпает и трет глаза.

– Ты что, плачешь? – спросил фотограф.

Сергей не ответил.

– Слушай, да ладно тебе. Не обижайся, что я тебя пугал там в кабинете, хорошо? Я тебе ничего плохого не сделаю. Просто хочу выбраться с вашего чертового завода!

– Да я тебя и не боюсь, уже понял, что ты не уголовник – стрелять не будешь. Только все одно мне теперь кранты: майор меня за твой побег к стенке поставит. А теперь, когда нас механик видел, точно не отвертеться…

Макар испытал мучительное чувство вины за то, что невольно обрек, в общем-то, безобидного солдата на верную гибель. С другой стороны, был ли у него выбор? Останься он в особом отделе, его бы точно никто не спас.

– Ты извини, что так получилось, – негромко сказал Макар. – Я не собирался тебя подставлять. Но теперь, похоже, ты не меньше моего должен быть заинтересован в том, чтобы найти выход. Сбежим на поверхность, начнешь новую жизнь. Там эти палачи до тебя не дотянутся.

– Эти везде найдут… Пойдем потихоньку? Надо двигаться, времени у нас немного.

Сергей подобрал винтовку и повесил через плечо. Макар не возражал. Они пошли дальше по коридору. Макар, который никак не мог восстановить дыхание, отставал. Однако вскоре идти стало как будто легче. Фотограф заметил, что коридор был устроен под сильным уклоном и они шли как раз под горку.

– Слушай, я не знаю, что вам рассказывают, но наверху все давно поменялось, – сказал Макар, чуть отдышавшись. – Не обязательно всю жизнь под землей сидеть. У тебя что, здесь жена, дети?

– Никого у меня нет.

– Тогда я правда не понимаю, что ты теряешь.

– Ну, тут все понятно, безопасно. Завод о нас заботится…

– Да я уж вижу, как тут о вас пекутся. Запудрили мозги, живете тут в вымышленном мире. И вид у всех, как будто сбежали из голодного края. У вас тут, кстати, женщины вообще есть? Ни одной не видел пока.

– Есть, конечно, в лаборатории работают и в колхозе.

– Ага, то есть кого-то на поверхность все же выпускают!

– Почему на поверхность? – удивился Сергей. – Колхоз тоже подземный, там выращивают биосырье для пищевых брикетов.

– Био– что?

– Ну, личинок, жуков. Из них потом делают пайки. Говорят, они очень питательные и содержат все нужные витамины. К нам еще до войны китайский технолог приезжал, налаживал производство. Правда, его потом расстреляли.

– Меня сейчас стошнит… – поморщился Макар. – И ты что, больше ничего не ешь? Только брикеты из тараканов?

– Нет, ну, я пробовал… но вообще нам редко другую еду дают, разве что за какие-нибудь достижения. Свежий паек положен только офицерам.

– Неужели не обидно?

– А что обижаться? – пожал плечами Сергей. – Тем, кто на передовой, хорошее питание нужнее.

– Какой еще передовой? – с недоумением спросил Макар.

– Третьей мировой.

– Так ведь нет ее!

– Сейчас нет, но в любой момент может начаться.

– Да уж, не поспоришь. Сейчас, подожди. – Макар покопался в рюкзаке и достал сникерс, который не успел съесть перед тем, как провалиться в Кривдинск. – На, попробуй.

– Что это? – с опаской спросил Сергей.

– Да бери, не отравишься. Еда с поверхности.

Сергей взял батончик и осторожно отправил его в рот вместе с упаковкой.

– Так, стоп! Не так.

Макар отобрал шоколадку, раскрыл обертку и вновь отдал Сергею. Тот надкусил сникерс и принялся его жевать. Макар с интересом наблюдал за его реакцией: челюсть Сергея двигалась медленно, будто он старался распробовать каждую молекулу батончика. Глаза солдата становились все больше, он удивленно мычал.

– Ну что, неплохо? – с довольной усмешкой спросил Макар.

– Я не понимаю, что это… Оно такое сладкое!

– Шоколад с разными приблудами. Тоже что-то вроде пайка. Только он на поверхности всем положен, любой нищий может купить.

Дегустацию прервал протяжный вой сирены. Макар и Сергей закрыли уши ладонями. Своды коридора многократно усилили его – казалось, туннель трясется от сокрушительного всепроникающего звука. Когда вой наконец стих, из динамика раздался гавкающий командный голос:

– Внимание! На завод проник опасный диверсант! Необходимо задержать его живым или мертвым! Приметы: невысокого роста, одет в иностранную одежду! Немедленно остановите все работы кроме срочных, все сотрудники завода мобилизуются на поимку диверсанта!

Макар хотел было обидеться на ремарку про рост, но не успел: вокруг захлопали двери, в считаные минуты коридор наполнился людьми в спецовках, халатах и гимнастерках.

– Вот он, держи его! – закричал кто-то в толпе.

Несколько рабочих двинулись в сторону Макара, но он тут же поднял пистолет. Заводчане замерли в нерешительности.

– С дороги, а то застрелю! – прокричал Макар так громко, что у него самого заложило уши. – Серега, бежим!

Толпа расступилась, и фотограф с солдатом устремились в образовавшийся проход. Один рабочий успел больно ткнуть Макара кулаком в спину, но никто не пустился за ними следом. Вскоре они ушли в довольно приличный отрыв. По дороге им тут и там попадались вышедшие в коридор рабочие и инженеры, но Макар каждый раз махал на бегу пистолетом, и люди шарахались в сторону, освобождая путь.

Спустя минут пять они наконец добежали до массивной чугунной двери, в которую упирался коридор. Сергей с трудом отворил ее, они вошли внутрь и оказались на ленточном балконе, опоясывавшем машинный зал размером с небольшой стадион. В центре его располагались три гидрогенератора, похожие на крышки от скороварки. Зал был почти безлюдным, лишь возле машин ходило человек пять в белых халатах. Макар уступил профессиональному любопытству, быстро достал из сумки фотоаппарат и сделал несколько снимков.

– Макар, может, не надо? – тревожно озираясь, сказал Сергей. – Нам бы поскорее вниз, к турбине. А то сейчас охрана прибежит…

– Да-да, сейчас пойдем, – ответил Макар, убирая камеру.

Вдруг где-то сбоку раздался сухой звук выстрела. Пуля со звоном врезалась в металлические перила рядом с фотографом и высекла в воздух небольшой сноп искр. Макар обернулся. У дальнего выхода с балкона стояло пять человек в синей энкавэдэшной форме.

– Стоять! Ни с места! – закричал кто-то из них.

Макару показалось, что он узнал голос майора.

– Пригнись, идиот! – Сергей схватил фотографа за ворот и притянул к полу. – На лестницу, быстро!

Беглецам повезло: спуск в зал находился буквально в паре метров от двери. Изо всех сил пригибаясь, Сергей и Макар пробежали под пулями к лестнице и со всех ног устремились вниз. Фотосумка болталась у Макара на плече и мешала бежать по ступеням, он трижды спотыкался и едва удерживался, чтобы не покатиться кубарем вниз. Попасть в движущуюся цель было сложнее, и после нескольких выстрелов чекисты также рванули к лестнице.

Преодолев четыре пролета, Макар с Сергеем добежали до нижнего этажа. У машин было пусто: люди в халатах успели разбежаться.

– Нам нужно туда, – Сергей на бегу указал пальцем в дальний конец зала. – Спуск к турбинам – между вторым и третьим агрегатами. Только давай быстрее, мы тут как на ладони!

Словно в подтверждение слов Сергея сверху раздалось несколько выстрелов, а затем и автоматная очередь. Чекисты стреляли по ним с одного из пролетов, как по косулям с охотничьей вышки. Беглецы едва успели добежать до ближайшего гидрогенератора и спрятаться за ним. Макар выглянул из-за угла и с ожесточением сделал два выстрела вслепую. Одна из пуль угодила в колонку регулятора, срикошетила и сбрила ему кончик уха. Макар взвизгнул не столько от боли, сколько от неожиданности и, уронив револьвер, схватился за голову.

– Ты раньше вообще стрелял? – спросил Сергей скептически.

– Нет, первый раз в жизни… – Макар с удивлением рассматривал кровь на пальцах. – Только в детстве в тире из духовушки.

– Понятно… – вздохнул Сергей. – Пропусти, дай-ка я.

Сергей осторожно высунул винтовку из-за агрегата. Раздалось несколько выстрелов. Он быстро убрал оружие, затем высунул снова. Опять выстрелы. Сергей повторил операцию третий раз – в ответ послышались только ругательства и топот шагов по железной лестнице. Солдат подмигнул Макару:

– А вот теперь можно и стрельнуть.

Высунувшись, он быстро прицелился, выстрелил, перезарядил винтовку и выстрелил снова. Кто-то вскрикнул, затем по полу возле агрегата градом застучали пули. Однако Сергей успел отскочить обратно и сидел, довольно ухмыляясь:

– Одного, кажись, снял, насчет второго не уверен, не успел толком рассмотреть.

– Фига себе ты снайпер, – удивился Макар.

– Отличник боевой подготовки! – с гордостью ответил Сергей. – У меня и значок есть.

Перестрелка на пару минут затихла. Макар воспользовался передышкой, чтобы замотать кровоточащее ухо Машиным платком. «Как в воду глядела, и правда пригодился», – подумал он.

Энкавэдэшники оттащили раненых в укрытие и теперь не решались идти в атаку. Впрочем, беглецов с мушки они тоже не спускали. Стоило им высунуться из укрытия хотя бы на сантиметр, как тут же раздавался выстрел или даже целая очередь.

– Ждут подкрепления, – мрачно заключил Сергей.

– И что нам теперь делать? – спросил Макар.

– Не знаю. Надо добраться до люка, но как? Они нас пристрелят как зайцев.

Макар задумался.

– Слушай, пока мы тут застряли, – наконец сказал он. – Я все хочу спросить: откуда ты знаешь про все эти турбины и туннели? Ты же вроде обычный солдат, вряд ли тебе такие вещи рассказывают.

– Да у меня батя наладчиком работал, – махнул рукой Сергей. – Он тут все излазил, лучше любого инженера знал, что как устроено.

– Но на поверхности он при этом тоже не был?

– Нет, всю жизнь в Кривдинске прожил, пока не преставился.

– Но почему, он же мог выбраться? – с недоумением воскликнул Макар. – Ладно, пусть не бежать, но хотя бы выйти ненадолго, посмотреть на белый свет.

– Не знаю, – пожал плечами Сергей. – Наверное, потому что не положено.

Вдруг сверху со стороны балкона раздался тяжелый топот сапог.

– Ага, прибежали голубчики… – Сергей подтянул винтовку поближе и положил палец на спусковой крючок.

– Серега, давай все-таки попробуем рвануть, это наш последний шанс, – торопливо сказал Макар.

– Боюсь, у нас патронов не хватит, чтобы прикрытие нормальное сделать…

– Может, много и не понадобится, нам главное сейчас – хотя бы до второго агрегата добежать, а там, если ты мне чуть-чуть времени выиграешь, я попробую люк открыть. Ты готов бежать?

– В целом да.

– Тогда возьми у меня пистолеты, и как только я брошу платок – несемся со всех ног.

Они приготовились, Макар досчитал до трех и кинул платок в проход. Раздалось несколько выстрелов, и беглецы тут же бросились в противоположную сторону. Если бы Макара сейчас видел его школьный учитель физкультуры, он бы очень удивился. Пожалуй, это был самый быстрый спринт, который бывший прогульщик и троечник пробежал в своей жизни. Сверху кто-то закричал: «Вон они, стреляй!» Пули стали врезаться в пол рядом с ними. Макар почувствовал толчок в бок, но удержался на ногах и добежал до второго агрегата. Боли нигде не было; осмотревшись, он обнаружил, что пуля попала в фотосумку. Камера была потеряна безвозвратно. Несмотря на то что фотоаппарат спас ему жизнь, Макар не смог сдержать обиды на судьбу.

«Как теперь работать? – подумал он. – Год за новую камеру расплачиваться придется, и то если бэушную брать… Карту, похоже, тоже пробило, теперь, считай, все приключения зря, даже снимков не привезу».

Сергей прервал его скорбные мысли тычком в плечо.

– Идут в атаку! – сказал он. – Беги к люку! Сейчас или никогда!

– А где он? – спохватился Макар.

– Вон, видишь вентиль? Не знаю, насколько смогу их задержать, вряд ли надолго, так что открыть его нужно как можно скорее.

– Да-да, я сейчас… – Макар глубоко вдохнул, медленно выдохнул и кивнул Сергею.

– Ну все, давай, бегом.

Сергей высунулся из-за гидроагрегата и сделал несколько выстрелов. Затем, расстреляв обойму до конца, отбросил винтовку и переключился на револьвер. Макар тем временем добежал до люка, схватился за огромный вентиль и рванул со всей силы. Никакого эффекта – он не сдвинулся и на миллиметр. В панике Макар принялся дергать вентиль то в одну, то в другую сторону, но лишь натер руки без видимого результата. Поначалу чекисты сосредоточили огонь на Сергее, однако спустя секунд десять кто-то из них заметил фотографа, и в его сторону тоже полетели одиночные пули.

Макар понял, что у него осталась последняя попытка. Он уперся ногами в пол, крепко схватился за вентиль и всем телом навалился на него. От напряжения заскрипели сжатые зубы. На мгновение Макару показалось, что он потерпел окончательное фиаско. Он даже успел попрощаться с жизнью, когда под ним наконец раздался противный металлический скрежет и, выплюнув несколько крупных хлопьев ржавчины, вентиль провернулся на пол-оборота. Надо сказать, что произошло это крайне вовремя: стоило Макару сделать шаг вслед за вентилем, как очередная пуля просвистела там, где он стоял секунду назад. Теперь дело пошло быстрее; Макар торопливо раскрутил вентиль и с огромным трудом поднял крышку люка. Запахло сыростью и плесенью. Внизу открылся черный вертикальный туннель, в который спускалась стальная пожарная лестница. Макар быстро нырнул внутрь, едва не поскользнувшись на мокрой ступеньке. Несколько пуль ударило в поднятую крышку люка.

– Серега, беги скорей сюда! – крикнул он, прежде чем окончательно скрыться в туннеле.

Макар стал быстро спускаться по лестнице, освобождая путь для товарища. Вскоре свет в проеме заслонило чье-то тело. «Добежал!» – с радостью воскликнул про себя Макар. Однако почти сразу он заметил в движениях Сергея какую-то странную медлительность. Он прижимался к лестнице всем телом и очень осторожно переставлял ноги по ступенькам, каждый раз будто нащупывая их в пустоте. Осознав, что товарищ ранен, Макар пополз вниз со скоростью белки. Ободранные руки саднили о ржавчину, кроссовки так и норовили соскользнуть. Теплая капля крови упала Макару на лицо. Он успел преодолеть большую часть лестницы, когда Сергей закачался, повис на одной руке и полетел вниз прямо ему на голову. Макар изо всех сил схватился за ступеньку, но не удержался, и, пролетев пару метров, оба они рухнули на сырой бетонный пол возле генератора. Макар приземлился спиной, и резкая боль, словно взрывная волна, мгновенно разошлась по его телу. Он поворочался, пошевелил ногами – все было цело, только очень сильно болела поясница.

«Как бы копчик не сломать, – подумал он с досадой. – Второе падение за день, это становится тенденцией».

В зале горела тусклая желтая лампа. От шума турбины под полом закладывало уши. Сергей лежал рядом с Макаром, свернувшись в позу эмбриона и стонал. Фотограф осторожно потрогал его за плечо.

– Серега, ты как? Попали в тебя? – почти прокричал он.

Сергей утвердительно кивнул и что-то промычал.

– Сильно? Покажи. Да не бойся ты, я аккуратно.

Солдат убрал руку. Правый бок его был прострелен, гимнастерка потемнела и сочилась кровью.

– Все плохо, – не столько спросил, сколько констатировал Сергей.

– Подожди отчаиваться, может быть, и нет еще! – попытался успокоить его Макар. – Ты, главное, продержись как-нибудь еще пару часиков. Выберемся на поверхность, отведем тебя к нормальным врачам, они тебя быстро залатают. Знаешь, куда идти?

Сергей указал пальцем на расположенную за генератором неприметную лестницу, ведшую к турбине. Макар снял с себя толстовку и протянул товарищу:

– На вот, прижми к ране. Идти сможешь?

– Попробую…

Макар положил руку Сергея к себе на плечо и осторожно поднял его. Несмотря на худобу, солдат оказался тяжелым, вдобавок он как-то сразу обмяк и почти не помогал себя тащить. Через несколько шагов Макар понял, что далеко им так не уйти.

– Дружище, ты должен мне помочь, я тебя на горбу не донесу, – сказал он.

– Не могу, сил нет.

Макар прикинул, сколько времени потребуется чекистам, чтобы добежать до люка, и почувствовал, как тело покрывается мурашками.

– Надо собраться, Сереж! – прокричал он на ухо товарищу. – Последний рывок, иначе нас догонят!

– Ты беги, я останусь, – ответил сильно побледневший Сергей. Было заметно, что каждое произнесенное слово дается ему с большим трудом.

– Да нет, ну как я тебя брошу? Надо вместе! Просто потерпи немного!

– Так надо, поверь. Я не дойду. Да и что мне делать на поверхности, я там чужой. Уж лучше в Кривдинске помру.

– Ну, Серега, ты чего… – начал было Макар, но солдат неожиданно резко оттолкнул его и рявкнул:

– Уходи! Быстро!

Макар опешил, не решаясь ни бежать, ни остаться. Меж тем под потолком, на лестнице, ведшей из люка, показался первый чекист. Сергей тщательно прицелился из револьвера и выстрелил. Энкавэдэшник вскрикнул и со шлепком рухнул на пол с большой высоты. Наверху послышалась громкая ругань, кто-то выпустил вслепую автоматную очередь. Рикошетные пули залетали по залу.

– Беги, мать твою! – заорал Сергей и направил пистолет на фотографа.

Только теперь Макар вышел из ступора и, забыв про ушибленный копчик, со всех ног бросился к лестнице. Там не было уже никакого света, только всепоглощающий рев огромной машины. В темноте казалось, все вокруг вибрирует: лестница, стены, даже воздух. Наконец Макар нащупал ногой мокрый пол. Достав из рюкзака смартфон, он включил фонарик и осмотрелся. Пред ним предстал огромный желоб, из которого водопадом стекала вниз закрепощенная Правдинка-Сретенка. Ее вода падала в огромный колодец, где располагалась исполинских размеров турбина, похожая на мясорубку. Правая стенка желоба чуть отстояла от потока воды, на ней была оборудована узкая тропинка для технических работников.

Обдаваемый брызгами, Макар взобрался внутрь желоба по небольшой лестнице и тут же едва не свалился в канал. Дорожка оказалась покрытой многолетней слизью, скользкой словно наледь. Чтобы удержаться на ногах, пришлось буквально ногтями вцепиться в кирпичную кладку туннеля. Макар выронил смартфон, который, прощально мигнув фонариком, скрылся под водой.

«Бежать не получится, – с отчаянием подумал фотограф. – Доползти бы хотя бы… Еще и телефон посеял. Теперь ни кадров, ни техники, ни денег, чтобы новую купить».

Макар медленно пошел по туннелю, держась за своды обеими руками. Желоб был устроен под значительным уклоном, что делало передвижение по нему крайне непростой задачей. В абсолютной темноте звуки обострились, Макару ежеминутно казалось, что он слышит чьи-то шаги или голоса. Чекисты могли оказаться как в другом зале, так и в трех шагах – ни увидеть, ни услышать их не было никакой возможности. Каждый раз, когда он останавливался, единственными звуками, которые он мог отчетливо различить, были шум воды и все удаляющийся рев турбины.

«Как там Серега, жив ли? Вряд ли ему удалось надолго задержать погоню. У него и патронов-то небось пара штук всего оставалось. Надо было все-таки попробовать его на себе вытащить. Может, чекисты бы и побоялись к турбинам спускаться».

Парадоксальным образом солдат, который полдня тому назад арестовал Макара и отдал в лапы НКВД, за несколько часов стал ему ближе многих друзей. Его жгла вина за то, что оставил Сергея одного, пусть тот и сам об этом просил. От тяжелых мыслей Макара отвлекала лишь необходимость постоянно балансировать на скользкой тропинке. Вдобавок кирпичи, которыми были выложены своды, становились все трухлявее и так и норовили осыпаться ему на голову. Все вокруг свидетельствовало о том, что туннель не ремонтировался много лет.

Внезапно Макар увидел вдалеке что-то вроде узкой серой линии. По мере того как он двигался вперед, она расширялась, и вскоре он понял, что это полоска неяркого света, падавшего сверху. Сердце Макара забилось втрое быстрее.

«Солнечный свет! Похоже, аварийный выход или вентиляционная шахта. Только бы там была лестница!»

Макар чуть-чуть прибавил ходу и тут же пожалел об этом: ноги скользили на дорожке как на катке. К тому же он задел ногой что-то мягкое и, по-видимому, живое.

«Крысы, – с отвращением подумал Макар. – Наверняка здесь полно этих тварей. Правда, чем они питаются, ума не приложу, в этом чертовом Кривдинске людям-то жрать нечего».

Кусая губы от нетерпения, он шаг за шагом приближался к полоске света. Наконец минут через десять Макар подошел достаточно близко, чтобы разглядеть уходившую вверх метров на двадцать круглую шахту, в стену которой были врезаны толстые трубы-ступени. Они были рыжими от ржавчины, но казались относительно надежными, особенно на фоне общего состояния туннеля. Неба наверху видно не было, что позволяло предположить, что лаз заканчивается чем-то вроде вентиляционного киоска и свет проникает в шахту через боковые прорези.

Фотограф подошел к лестнице и проверил одну из ступеней – вроде довольно крепкая. Держась за нее, можно было не бояться соскользнуть, и Макар решил дать себе немного передохнуть перед долгим подъемом. Только теперь он почувствовал, как сильно устал. Макар не знал, сколько он провел под землей. Вполне возможно, что на поверхности светила луна или даже утреннее солнце. Учитывая, что Макар рано встал, чтобы попасть на электричку, по его прикидкам, он вполне мог провести на ногах больше суток.

Простояв в полумраке минут пять, Макар поймал себя на мысли, что вот-вот заснет. Казалось, что за время остановки сил у него только убавилось. Разве что руки немного отдохнули. Макар похлопал себя по щекам, чтобы взбодриться, и решился на последний рывок. Он вошел в луч света, взялся за ступеньку повыше, закинул ногу, вторую и вытянулся вдоль лестницы. После склизкой тропинки стоять на ступеньках было почти приятно. Макар начал медленно подниматься вверх, но в туннеле внезапно раздался хлопок, затем еще один. По нему стреляли! Значит, не показалось: чекисты действительно шли за ним по пятам.

Макар полез быстрее, но своды были слишком высокими – до спасительной шахты оставалось еще метра полтора. Хлопки звучали один за другим, пули врезались в стену, кроша кирпич. Макару везло: то ли от усталости, то ли оттого, что трудно было целиться на скользком полу, его преследователи все время промахивались. Рывок, еще один – и вот уже голова фотографа вне досягаемости пуль. Еще немного – и в шахте скрылось все тело. Макара охватила эйфория от близости к свободе, он готов был расхохотаться от радости, но что-то вдруг сильно толкнуло его, так что он едва удержался на лестнице. Острая боль пронзила правое бедро. Из глубины туннеля раздались приглушенный свист и улюлюканье. Воодушевленные успехом, чекисты стали стрелять чаще и плотнее. Макар подтянулся и перепрыгнул здоровой ногой на следующую ступеньку, затем сделал еще один шаг. От усилий и боли темнело в глазах. Кровь медленно стекала по ноге в кроссовку, Макар чувствовал, как намокает и липнет к телу брючина на раненой ноге. Сверху было плохо видно, но, судя по тому, что стрельба закончилась, ему все-таки удалось полностью вползти в шахту. Но надолго ли это его спасет? Чекисты доберутся до лестницы через минуту, максимум две. Он ни за что не сможет подняться наверх так быстро. Тем более раненый и с тяжеленным рюкзаком…

Внезапно Макара пронзила мысль – он на секунду даже забыл о боли. У него же есть граната! Именно она все это время оттягивала ему спину. Не факт, что он докинет ее до чекистов, но если ждать, пока они подойдут поближе, можно нарваться на пулю. Из-за воды шагов совсем не слышно, значит, они могут выскочить в любой момент. Макару вспомнились осыпающиеся своды тоннеля.

«Что, если просто кинуть гранату в нужную сторону? – лихорадочно размышлял он. – Если я даже промахнусь и никого не задену, от взрыва наверняка обрушится потолок и засыплет их ко всем чертям. Ну или, по крайней мере, поможет выиграть пару лишних минут. С другой стороны, когда туннель завалит, сломается ГЭС и Кривдинск будет обречен…»

Макар подумал о Сергее. Вряд ли его и других рядовых эвакуируют на поверхность, наверняка бросят на ликвидацию аварии, как только он сможет стоять на ногах. Это, конечно, если он выжил после перестрелки. С другой стороны, его вполне могли схватить и бросить в застенок. Тогда авария может обернуться ему на пользу: чекистам будет не до него.

«Господи, помоги…»

Макар продел руку за ступеньку и неловко перекрестился. Затем снял одну лямку рюкзака, достал гранату, спустился низко, как только мог, выдернул чеку и бросил в туннель вниз по течению Правдинки. Вслед за ней кинул ставший ненужным рюкзак. Собравшись с последними силами, Макар устремился наверх. Он преодолел уже две ступени, но взрыва все не было.

«Неужели бракованная? Или утонула?» – с ужасом подумал он.

В этот момент раздался громкий хлопок, отозвавшийся эхом по туннелю. Макар изо всех сил вцепился в ступеньку. Почти моментально снизу его ударила взрывная волна. Стукнула его о лестницу, задрала майку, сорвала ботинок с раненой ноги. Макар удержался лишь чудом. Пропали все окружающие звуки, в ушах стоял противный гул, напоминавший шум работающей ЛЭП.

Макар чувствовал себя абсолютно дезориентированным. Единственное, что он помнил и знал, – нужно выбраться любой ценой. Он медленно пополз наверх, повинуясь лишь инстинкту самосохранения. Каждый раз казалось, что новая ступенька – последняя, которую он сможет преодолеть, но он все-таки находил силы и поднимался дальше. Ладони от ржавчины стерлись до мяса. Кровь из раны коркой присохла к штанине. Боль стала ноющей, но нога одеревенела и болталась, как селедочный хвост.

Между тем погоня, похоже, прекратилась. По крайней мере, никто больше не пытался в него стрелять. В какой-то момент Макар посмотрел вниз и с ужасом обнаружил, что шахта частично заполнилась водой и ее уровень быстро поднимается. Выходило, что граната сделала свое дело – обвалила своды и блокировала туннель. Правда, Макару легче от этого не стало. Лезть быстрее он не мог, поэтому просто тихо завыл и продолжил медленный путь наверх. Макар уже не боялся умереть, у него просто не осталось сил на страх. К тому же принять смерть от стихии казалось ему более достойным, чем от рук полоумных косплееров НКВД. Лишь свет, обещавший близость долгожданной свободы, заставлял его лезть, несмотря ни на что.

Он поднимался медленнее воды и ждал, что с минуты на минуту она настигнет его и он почувствует, как холодом окутывает ноги. Однако время шло, одна ступенька сменялась другой, а этого все не происходило. Обернувшись еще раз, Макар увидел, что вода остановилась, видимо достигнув какого-то естественного уровня. Он почти равнодушно зафиксировал в голове этот факт и полез дальше.

Путь наверх занял у него около часа. Преодолев последнюю ступеньку, он оказался внутри квадратного вентиляционного киоска. Сквозь высокие плотные решетки дробился и проникал внутрь солнечный свет, так что Макар на секунду почувствовал себя внутри католической исповедальни, вроде тех, что он не раз видел в кино. Двери или окна в киоске не было, но одна из решеток показалась ему менее устойчивой, чем остальные. Он осторожно переполз на находившейся рядом узкий уступ, приподнялся и, вцепившись в нее пальцами, навалился всем телом. К удивлению Макара, решетка легко поддалась и, скрипнув рассохшимися от старости болтами, выпала наружу, увлекая за собой. Фотограф кубарем полетел вслед за ней и, прежде чем успел что-либо осознать, ударился головой и потерял сознание.

* * *

Из черного глухого забытья Макара пробудила странная слуховая галлюцинация. Ему казалось, что чей-то тихий женский голос очень ласково зовет его по имени. Он открыл глаза. Все вокруг было белым, словно кто-то накрыл Макара огромной белой простыней.

«Неужели я умер? – подумал он. – Это что же получается, я в раю? Хотя нет, на рай не похоже. На ад, впрочем, тоже. Наверное, я в чистилище. Ну, в общем, да, такое небытие. А может, это просто пустота и я теперь здесь навеки? Надо было чаще в церковь ходить. Только почему здесь так холодно…»

Его размышления прервал все тот же приятный голос, который теперь как будто звучал чуть громче. Он повернул голову и увидел, что прямо по пустоте к нему бежит кто-то в красном. Постепенно взгляд Макара сфокусировался, и он рассмотрел черневшие на белом фоне палки и ветки.

«Это же снег! Выпал, пока я был внизу!» – осенила его догадка. И тут же в голову ворвалась следующая мысль, громкая, ошеломительная, такая, что хотелось кричать во все горло, срывая голос: «Я живой! Живой!!!»

Макар с трудом приподнялся и сел. Вентиляционная сетка пружинила, как старый матрас, и больно впивалась в тело через одежду. Теперь он видел шпиль колокольни и черневшие вдалеке крыши правдинских домов. Похоже, он вылез где-то посреди колхозного поля. Фигурка в красном постепенно приближалась, и Макар не столько узнал, сколько догадался, что это Маша в своем клетчатом пальто.

«Как она тут оказалась?» – удивился он.

Вместо ответа Макар разглядел на краю поля еще одну маленькую фигурку. Она стояла возле белой «Нивы», сливавшейся со снежным фоном так, что виднелись лишь колеса.

«Да ладно… – еще больше поразился фотограф. – Неужели он за мной вернулся?»

Макар никак не мог поверить, что все это происходит на самом деле. Глаза защипало, по щекам покатились слезы. Он попытался встать, но понял, что не может. Сил едва хватало на то, чтобы не упасть и снова не отключиться. К тому же раненая нога совсем не слушалась и ощущалась как инородное тело. Оставалось только ждать.

Маша добежала до него минут через пять, когда он успел уже порядком продрогнуть на холодном ветру. Оказавшись рядом, она согнулась от одышки, уперев руки в колени. Ее щеки раскраснелись от бега, волосы намокли и прилипли ко лбу красивым завитком, напомнившим Макару старую афишу с испанской танцовщицей.

– Слава богу, ты живой! – воскликнула она, с трудом переводя дыхание. – Я уж думала, мы тебя не найдем!

Макар хотел ответить и поблагодарить за такое неожиданное счастливое спасение, но изо рта вырвалось только невнятное мычание, перемежаемое стуком скачущих от холода зубов. Маша обеспокоенно его оглядела:

– Ты поранился, что ли? Весь в крови… Сможешь идти?

Макар неуверенно кивнул. Маша помогла ему подняться и надела на него пальто. Положив его руку себе на плечо, она медленно, шаг за шагом повела его к дороге, приговаривая: «Давай, давай, аккуратненько. Молодец, еще немного». Чтобы не наступать на простреленную ногу, Макар старался подпрыгивать на здоровой, что придавало их передвижению нечто комичное. Пальто и ходьба сделали свое дело, озноб немного спал. Вскоре Макар почувствовал, что вновь контролирует челюсть и связки.

– Маша, спасибо… ты меня спасла… Как вы меня нашли?

– Да уж что правда, то правда: если бы не мы, век бы тебе тут лежать. Я вчера вечером, когда с Греем домой возвращалась, встретила Алексея возле колхоза. Он мне сказал, что ждет какого-то фотографа. Я сразу поняла, что речь о тебе, обещала поискать в городе и поторопить. Мы-то думали, что ты просто увлекся и не заметил, как время пролетело. В общем, ходила я, ходила, пока не набрела на провал. Я тебя покликала, но никто не отозвался, поэтому решила, что ты просто куда-то в другое место ушел и заблудился. Хорошо, мы с Алексеем телефонами обменялись, я ему позвонила, и мы договорились, что, если ты за час не выйдешь к колхозу, завтра еще поищем. Ну вот, сегодня с утра пораньше мы уже весь Правдинск обошли и объехали. Хорошо, что на тебе футболка красная, я из машины увидела в последний момент. Так-то он меня домой уже вез. Так что с тобой случилось? Ты ногу поранил, когда в провал упал? И где твоя одежда и вещи?

– Долгая история… тяжело…

– Да, да, конечно, побереги силы! Потом расскажешь, как отлежишься.

Оставшийся путь до машины они шли молча. Где-то на полпути подбежал помочь Алексей. Дело пошло веселее, и вскоре Макар уже лежал на заднем сиденье в натопленном салоне «Нивы» и из последних сил сдерживал тошноту от тряски на колдобинах старого грейдера.

– Ну ты даешь, конечно, путешественник! – разговорился за рулем Алексей. – Мы уже думали, что ты пропал. Если бы ты вперед не заплатил, я бы точно решил, что ты где-то в другом месте вышел и автостопом свалил. А оно вон как получается. Вообще, конечно, скажи спасибо Маше, это она меня уговорила вернуться, так бы не поехал!

Маша молчала, Макар даже через сиденье почувствовал, как ей неловко.

– Маша, я тебе благодарен по гроб жизни… ты моя спасительница… – с трудом произнес Макар.

– Да ладно тебе, – смущенно ответила Маша. – Хорошо то, что хорошо кончается. Ты, главное, потерпи еще полчасика до медпункта. Там тебя перевяжут и раны обработают, а потом мы тебя уже в больницу нормальную отвезем. Правда, Алексей?

– Отвезем, конечно, – ответил Алексей без энтузиазма.

Наконец грейдер закончился, начался асфальт. «Нива» с убаюкивающим рычанием неслась в сторону ближайшего ПГТ. Тошнота прошла, и Макар начал клевать носом, все больше погружаясь в тревожную липкую дремоту. Ему снился подземный канал, освещаемый всполохами пистолетных выстрелов. Потом привиделся Сергей, бледный, с пустыми рыбьими глазами. «Сергей… Серега… Сережа… как он там, живой ли? Что вообще стало с Кривдинском после взрыва?»

– Ого, парни, вы только посмотрите!

Радостный возглас Маши привел Макара в чувство.

– Что там? – тихо спросил он.

– Кажется, Сретенка вновь ожила!

– Ешкин кот, и правда как будто вода течет… – удивился Алексей, сбавляя скорость.

Макар схватился за переднее кресло и с трудом подтянулся к окну. Они ехали по мосту. Внизу по засыпанному первым снегом пересохшему руслу Сретенки змеился и блестел на солнце новый ручей.

Сказка пятая: Звериное молоко

В которой Маша с братом бегут в лес от грозящей им опасности. Чаща, конечно, укроет их своим покровом, вот только примет ли она городских ребят? Кто знает, что ждет их в глухих лесах на берегу высохшей реки?

– В смысле «это все деньги»? Ты что, сдурел? – Маша смотрела на брата округлившимися глазами.

– Да никто не хотел покупать комп, тем более так срочно. Леха всего семерку за него дал, и то я его упрашивал… – Предвкушая крик, Ваня непроизвольно вжал голову в плечи, так что станковый рюкзак стал вдруг выше его затылка.

– Леха твой – жлоб, не надо было соглашаться. Лучше бы здесь кому-нибудь продали.

– Маш, ну кто бы тут его купил? Ты погляди вокруг, – жалобно сказал Ваня.

Девушка осмотрелась. Центральная площадь поселка городского типа Красный Зверинец, на которой их высадила попутная «ГАЗель», была пустынной. Ветер гонял по остаткам асфальта пыль и комки тополиного пуха. В тени чахлых елей у поселковой администрации дремала стая пузатых дворняг. Некоторое оживление наблюдалось только возле продуктового, у дверей которого двое неопрятных мужчин трясущимися руками пересчитывали мелочь в надежде наскрести на бутылку.

– Ладно, давай что есть, пока не потерял. Как-нибудь до осени протянем. Пойдем закупимся.

Брат с сестрой пересекли несоразмерную поселку площадь и под любопытные взгляды алкашей вошли в магазин. Вывеска «Снежинка» над дверью висела так низко, что Маша невольно пригнулась.

«Странно, что сюда еще не добралась „Пятерочка“, – подумала она с удивлением. – Видимо, такой медвежий угол даже сетям не интересен».

Ассортимент «Снежинки» был представлен преимущественно водкой, консервами и едой быстрого приготовления. За кассой со скучающим видом решала кроссворд полная продавщица. Рядом с ней на стене висел календарь за 2013 год с некрасиво нарисованной большеглазой мультяшной змеей. Осмотрев полки, Маша попросила отвесить по пять килограммов гречки и перловки. Продавщица нехотя поднялась со стула, достала откуда-то снизу и положила на прилавок два огромных пакета с крупой.

– Тут пять ровно. Что-то еще? – хмуро спросила она.

– Да, еще две буханки, бутылку подсолнечного масла, большую пачку «Липтона», соль, семь банок тушенки, три – сгущенки, спички, упаковку свечей…

– В поход, что ли, собрались? – В голосе продавщицы послышалось плохо скрываемое любопытство.

– Не совсем. На дачу едем.

– Что же у вас за дача такая, без электричества, что ли?

– Да обычная дача… Провода в деревне старые, то авария, то еще что-нибудь. О, вспомнила! Дайте еще бутылку водки.

Продавщица со скепсисом осмотрела Машу. Та и правда казалась подростком: худенькая, высокая, русые волосы подстрижены в каре. Одета в кеды, рваные джинсы и слишком большую толстовку серого цвета.

– А документы у вас есть? – спросила женщина.

Маша со вздохом поставила на пол тяжелый рюкзак, достала из внутреннего кармана паспорт и показала продавщице. Та сощурилась, рассматривая дату. В это время в магазин вошел один из алкоголиков и, встав рядом с прилавком, стал рассматривать давно известный ему наизусть бутылочный ассортимент.

– И какую же водку хочет купить двадцатилетняя Марья Ивановна Соколова?

– Самую дешевую, – сердито ответила Маша. – Нам для хозяйства.

Ваня потянул ее за рукав:

– Маш, купи «дошик».

– Никаких «дошиков», нечего гадость всякую есть.

– Ну пожалуйста!

– Ваня, у нас лишних денег нет!

Посмотрев на расстроенное лицо брата, Маша смягчилась:

– Ладно, хочешь шоколадку? Ее могу купить.

– Да, хочу! – Ваня сразу повеселел.

– Дайте, пожалуйста… А что у вас есть?

– Из самого дешевого? – ухмыльнулась продавщица. – «Аленка». Будете брать?

– Нет, не будем, – рассердилась девушка. – Дайте вот эту вот, с орехами, «Альпен гольд».

– Как скажете. Все?

– Да, теперь все.

Маша заплатила за покупки, они с Ваней распихали снедь по рюкзакам и, пошатываясь от тяжести, вышли на улицу.

– Ребята, вы далеко идете? – спросил у них дежуривший у двери мужик. Его землистое лицо обрамляли грязные растрепанные волосы, почти беззубый рот расплылся в неприятной улыбке: – Может, вас проводить? А то у вас рюкзаки больно тяжелые.

– Спасибо, дядя, сами дойдем, – резко ответила Маша и взяла брата за руку.

– А что, помощь бы нам не помешала, – шепотом сказал Ваня.

– Вань, не дури! Ты что, не видишь, что это за человек? Он нас ограбит, как только мы из поселка выйдем. А ну, давай ходу!

Маша с Ваней заторопились прочь. Тем временем из магазина вышел второй алкоголик, минутой ранее осматривавший прилавки. Собутыльники переглянулись и, пошатываясь, пошли вслед за ними. Правда, сил у них хватило ненадолго: дойдя до края площади, они остановились и присели в теньке под старой липой. Маша расслышала характерный хруст открываемой бутылки.

Ваня обернулся:

– Ну вот видишь, ничего им от нас не надо было. Зря мы только неслись.

– Давай сперва до дачи доберемся спокойно, а там уже будет видно, зря или нет.

– Можно мы помедленнее пойдем? – заныл Ваня. – Плечи болят.

– Ладно, не канючь только.

Брат с сестрой замедлили шаг. Пройдя пару сотен метров по застроенной трехэтажными облезлыми панельками улице Ленина, они свернули на Карла Либкнехта, тянувшуюся через частный сектор. Покосившиеся деревянные заборы здесь соседствовали с новыми профнастильными, из-за которых ребят то и дело грозно облаивали собаки.

Минут через двадцать они подошли к окраине поселка. Дома закончились, возле последней развалившейся хибары лежали сложенные друг на друга старые, крошащиеся бетонные плиты. В высокой полевой траве догнивал ржавый остов «Москвича».

– Маш, а мы точно правильно идем? Тут как-то страшно… – Ваня взял сестру за руку.

– Да, видишь тропинку через поле? Мы по ней дойдем до Раменья, так ближе всего, быстрее, чем по дороге.

– А долго еще идти?

– До деревни пять километров и потом от нее еще через лес – где-то три.

– Так далеко… Я устал, давай передохнем?

– Ваня, вечно ты ноешь! Ладно, давай так с тобой договоримся: еще пару километров пройдем и сделаем привал, съешь как раз шоколадку свою.

Ваня радостно кивнул, и они пошли дальше чуть бодрее. Солнце поднялось в зенит и нещадно жгло затылки. Маша сняла толстовку и повязала в виде тюрбана, затем достала из рюкзака бейсболку брата с каким-то аниме-персонажем и надела ему на голову.

Шли молча. Ваня пыхтел от напряжения, но перспектива пикника и угощения привлекала, поэтому он не жаловался. В высокой траве кипела жизнь: слышался стрекот насекомых, летали шмели и бабочки-капустницы, перепрыгивали тропинку толстые зеленые кузнечики.

– Вот бы таких наловить, – сказал Ваня мечтательно.

– Зачем они тебе?

– Для наживки!

– Ты что, умеешь рыбачить, что ли? – усмехнулась Маша.

– Папа прошлым летом научил на плотине, – обиженно ответил брат. – Может быть, мы и в этом году порыбачим? На даче есть речка?

– Была, но пересохла, – тихо ответила Маша.

– И что же, никакого пруда или самого маленького озерца даже нет?

– Ну, может быть, в лесу что-то есть, я уже плохо помню. Я сама здесь один раз всего бывала, когда как ты была, даже меньше. Тебе же одиннадцать?

– Двенадцать! Тоже мне, сестра называется…

– Ну да, значит, я была помладше.

– Так что, наловим кузнечиков? Папа будет рад, что мы подготовились, сможем хоть этим вечером пойти рыбачить!

Маша задумалась на секунду.

– Давай чуть позже, после деревни? – сказала она как будто слегка осипшим голосом. – Там их еще много будет, чего мы будем их отсюда тащить.

– Ну хорошо, давай потом, – расстроенно ответил Ваня и зашагал быстрее.

Вскоре он обогнал Машу, теперь она едва за ним поспевала.

Наконец через час над травой показались крыши деревенских домов, покрытые серо-зеленым шифером и черным рубероидом.

– Все, привал! – усталым голосом скомандовала Маша.

Возле дороги росла раскидистая старая ветла. Ребята зашли в ее тень и сбросили рюкзаки. Маша чувствовала, как неприятно пропиталась потом вся ее одежда. Она попросила Ваню отвернуться, сняла прилипшую к телу футболку, повесила на ветку и надела новую, вытащив ее из рюкзака. Ваня тоже снял футболку и остался в одних штанах. Маша вынула из бокового кармана полупустую бутылку воды, затем, покопавшись в рюкзаке, достала шоколадку. Хотя плитка немного смялась от жары, она была все еще относительно твердая. Маша развернула обертку, отломала четверть и протянула Ване:

– На, держи.

Мальчик с радостью взял шоколадку и за секунду запихнул ее в рот целиком.

– Ну ты и жадина! – рассмеялась Маша и протянула брату бутылку с водой: – Запей хотя бы.

Ваня сделал несколько громких глотков и вытер рот рукой.

– Можно еще? – спросил он с надеждой.

– Да, конечно, – Маша протянула ему всю плитку.

– Класс, спасибо! – Ваня отломил неровный кусок шоколада и тут же отправил в рот. – Кстати, Маш, а почему родители не встретили нас в поселке? У нас все-таки рюкзаки тяжелые, папа мог бы нам помочь. И почему вообще мы так срочно поехали на эту дачу? Родители же ей много лет не занимались.

Маша отвела взгляд. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с силами.

– Ваня, я не знаю, как об этом сказать… Все слова какие-то дурацкие. В общем, наших мамы и папы больше нет.

– В смысле их нет?

– Они вчера разбились на машине. Насмерть.

Ваня вскочил на ноги и толкнул Машу так, что та чуть не упала на траву.

– Машка, ты дура, что ли?! – закричал он. – Чего говоришь такое?! Нельзя с такими вещами шутить!

– Вань, я не шучу, – тихо ответила Маша. – Это правда. Я сказала тебе, что они ждут нас на даче, чтобы мы могли быстро уехать. Я думаю, это был не несчастный случай. Если я права, нам надо на время спрятаться.

– Чего ты врешь?! Они живы! Хватит врать! – Ваня сел на корточки, закрыл глаза и зажал уши ладонями.

– Ваня, послушай… – Маша дотронулась до руки брата, но тот принялся истошно орать:

– А-а-а-а-а, не хочу ничего слушать! А-а-а-а!

Маша закусила губы от волнения. Крики Вани могли привлечь к ним ненужное внимание. Не зная, что предпринять, Маша размахнулась и влепила брату пощечину. Ваня моментально замолчал, с ужасом посмотрел на сестру, сел на траву и громко разрыдался.

– Ненавижу тебя! – выкрикнул он сквозь всхлипы.

Маша почувствовала, что по ее щекам тоже катятся слезы. Она села рядом с братом и обняла его. Ваня был высоким для своих двенадцати лет, и Маша уже привыкла воспринимать его почти как сверстника. Тем более что, несмотря на трудный подростковый возраст, они хорошо ладили. Теперь же она как будто вновь разглядела в нем ребенка – с тонкой шеей, чересчур длинными руками и стриженной под машинку светловолосой головой; он был похож на нескладного, но милого олененка.

– Прости меня, Ванечка… Я не хотела… Просто мы правда в опасности, нам сейчас нельзя вызывать подозрений. Если бы была хоть какая-то надежда, я бы ни за что тебя сюда не потащила. Мы бы искали родителей до последнего! Но я сама их видела, меня вызывали на опознание…

Ваня не то чтобы успокоился, но будто немного притих. Он поднял заплаканное лицо и, шмыгая носом, спросил:

– Это точно были они?

– К сожалению, да. Хотя мне бы очень хотелось в это не верить.

– Как все произошло?

– По официальной версии, они поймали нелегальное такси в центре, водитель был пьян и врезался в столб. Все погибли на месте. Но я не верю, что все так было. Ты же помнишь, мама очень боялась ездить с частниками. Она бы никогда не села в эту машину.

– Думаешь, их подставили?

– Почти уверена.

– Но кто это мог сделать?

Маша вновь замялась:

– Ваня, ты, наверное, не знаешь, но у нашей семьи уже давно проблемы с деньгами. Картины сейчас мало покупают. Кинотеатр, для которого мама рисовала афиши, давно закрылся, а на компьютере они рисовать рекламу всякую так и не научились. Я в последнее время старалась им помогать с зарплаты, но это была капля в море. Мы много лет жили взаймы. В конце концов банки перестали выдавать папе кредиты. Тогда он взял в долг у каких-то бандитов под высокий процент. Естественно, они выдали ему деньги не просто так, а под залог квартиры. Уже через пару месяцев папа не смог расплатиться, и начались проблемы. Помнишь, он как-то пришел побитый, сказал, что на него напали хулиганы? Так вот, это было предупреждение. Я слышала, как он говорил маме на кухне, что за нас боится. Они даже думали все по-быстрому продать и уехать. Только вот не успели…

Ваня был настолько ошарашен услышанным, что даже перестал плакать.

– Это все правда? Почему они ничего не рассказывали? Мы могли бы меньше тратить или попросили бы родственников помочь. Дядя Вася наверняка не бросил бы маму в беде!

– Родители не хотели, чтобы мы чувствовали себя хуже других. Поэтому старались изо всех сил, чтобы мы хорошо одевались, чтобы у нас были компьютеры, телефоны. А родственники… Не знаю, может, они к ним и обращались. Но думаю, что нет. Мама слишком гордая, чтобы у кого-то деньги просить. Была слишком гордая то есть…

– Маша, мне страшно…

Сестра крепко обняла Ваню, они долго сидели молча. Теперь, когда они остались одни во всем мире, им не хотелось отпускать друг друга ни на секунду.

– Пора идти, – наконец сказала Маша. – Надо добраться до дачи как можно скорее, там нас не найдут.

Ваня неуклюже поднялся с земли. Он казался потерянным, будто только что проснулся от наркоза. Маша помогла брату встать и надеть футболку, переложила часть тяжелых предметов к себе в рюкзак, взяла под руку и повела по тропинке.

Вскоре они уже оказались в Раменье. В деревне жило всего несколько семей, преимущественно старики. На лето приезжали дачники из областного центра. Земля вокруг была заброшена, лишь небольшой кусочек поля был раскопан под картошку. Несмотря на то что дома были преимущественно в плачевном состоянии, на всех них висели спутниковые тарелки. Маша с Ваней прошли деревню насквозь, так и не встретив ни единой живой души, только дорогу перебежали три курицы-пеструшки, а из окна покосившейся избы их проводил равнодушным взглядом толстый черный кот с белым галстучком.

Темный сосновый лес начинался прямо за забором последнего дома. Сначала они шли по гати в сторону бывшей вырубки. Старые бревна были влажными и скользкими, ребята с трудом балансировали на них, чтобы не упасть в бурую вязкую грязь. Последний дождь прошел больше недели назад, но эта часть леса была как будто подтопленной. Пахло мхом и сыростью, из мокрой травы торчали черные пни и поваленные стволы сгнивших деревьев. Маша не помнила, есть ли поблизости болото, но на всякий случай велела Ване не сходить с гати.

Пройдя кое-как около полукилометра, они свернули на едва заметную тропку, по которой когда-то ходили охотники и грибники. Лес здесь был гораздо суше и светлее. Идти по ковру из иголок было куда приятнее, чем по скользким бревнам, и ребята ускорили шаг. Маша посматривала на Ваню: тот шевелил губами, будто хотел что-то сказать, но никак не решался.

– Маш, ты думаешь, полиция поймает бандитов? – наконец спросил он.

– Нет, конечно. У нас в городе все менты под ними. Они у меня даже заявление брать отказались, сказали, что это стопроцентный несчастный случай. Я позвонила дяде Васе в Москву, может, он там сможет до кого-то достучаться.

– А почему родители дачу не продали, если нам деньги были нужны?

– Так это самострой, его не купит никто. Этого дома ни на одной карте нет, поэтому-то мы с тобой и сможем пока схорониться: нас тут искать не будут.

– Думаешь, никто не выдаст?

– Про нее, кроме родителей, никто не знал, я сама только один раз в сознательном возрасте тут бывала. Место надежное, не переживай.

Маша остановилась и обернулась к Ване. Тот поник, казалось, что он вот-вот вновь заплачет. Она подошла и взяла его за плечи:

– Ванечка, у меня тоже сейчас сердце разрывается, но нам с тобой надо держаться. Мы теперь одни. Это наш долг перед родителями – жить дальше и отомстить за них. Мы обязательно накажем этих подонков. Дядя Вася поможет или еще как-нибудь, но мы добьемся справедливости, я уверена! А сейчас нам надо собраться и быть сильными, понимаешь? Ты будешь сильным для мамы и папы?

– Буду, – тихо сказал Ваня.

– И я буду. Вместе у нас все получится.

Сестра и брат обнялись, постояли так несколько секунд и пошли дальше. Маша слышала, как за ее спиной Ваня тихо всхлипывал и шмыгал носом, но решила не оборачиваться, чтобы его не смущать. «Пусть побудет немного наедине с собой», – подумала она.

Они шли по лесной тропе около получаса. В какой-то момент она вдруг довольно резко пошла в горку, и Маше начало казаться, что им не хватит сил добраться до места без очередного привала. Однако стоило подумать, что пора остановиться и передохнуть, как сосны резко расступились и за мелким подлеском они увидели приземистый неказистый дом, сделанный, казалось, из всего, что попало под руку. Низ был сложен из бревен, затем шли кое-как приколоченные друг к другу доски. Окна разного размера обрамляли импровизированные наличники из вагонки, по-видимому когда-то украшенные росписью. От узоров остались лишь прозрачные силуэты, краска со стен тоже облезла, и дом казался серым. Тем не менее все стекла были целы, и даже кривая тесовая крыша с ржавой трубой – без дыр или провалов.

– Это и есть наш дом? – разочарованно спросил Ваня.

– Он самый.

– Больше на сарай похож, весь кривой-косой…

– Что ты хочешь, тут, считай, все за бутылку делалось. Хорошо, что хотя бы стоит. Выбирать нам все равно не приходится.

Ребята подошли к дому. Крыльца как такового не было, перед дверью лежал треснувший прямоугольный брусок, заменявший ступеньку.

– У тебя есть ключ? – спросил Ваня, вытирая пот со лба.

– Нет, но он и не нужен. Папа говорил, что дачу лучше не запирать: все равно красть нечего, а так хоть окна не побьют.

Маша потянула за выцветшую круглую пластиковую ручку. Дверь захрустела, но не поддалась.

– Ничего не понимаю, заперто, что ли, все же? Но как, тут и замка-то нет…

– Наверное, просто присохла. Погоди, дай-ка я.

Ваня поставил рюкзак на землю, подошел к двери и, упершись в ручку, с силой толкнул ее вбок. Петли крякнули, выронив хлопья ржавчины. С чудовищным скрипом дверь распахнулась, да так резко, что Маша едва успела увернуться.

– Ого, вот это ты мастер! – воскликнула она. – Молодец, Ванечка! Заходи и заноси вещи. Дверь пока на всякий случай до конца закрывать не будем.

Внутри дома оказалась всего одна большая общая комната, в которой все было покрыто толстым слоем пыли. Слева от входа стояла большая русская печь, на которой висела шторка и было устроено что-то вроде самодельного деревянного настила. В другом конце комнаты стоял грубо сколоченный стол со скамейками. Еще одна скамья, побольше, стояла у окна. Там же разместился тяжелый кованый сундук. К глухой стене были прислонены две самодельные этажерки, заставленные неаккуратно сложенной посудой, консервами и старыми банками из-под красок. Повсюду валялись привычные для их семьи предметы художников: мольберты, палитры, этюдники, кисти, карандаши. От их вида у Маши защемило сердце.

– Ну что, чувствуй себя как дома, – нарочито бодро сказала она.

– Тут и правда почти как дома, такой же бардак, – буркнул Ваня и почти сразу чихнул.

Маша подумала, что брат наверняка испытывал те же чувства, что и она.

– Мы сейчас все тут быстренько и приберем, делов-то на пару часов, не больше.

– Только давай сначала поедим, я уже не помню, когда мы завтракали.

– Так все равно нужно печь затопить, чтобы что-то приготовить.

– Ну Ма-а-аш, может, хоть что-нибудь перекусим? Умоляю! У нас вроде хлеб есть и сгущенка?

– Ладно, только не ной, я тебя прошу, – раздраженно ответила Маша. – Сгущенку я тебе не дам, и так сегодня сладкого наелись, а тушенку поесть можем. Сходи набери сухих веток в подлеске, сделаем небольшой костер, разогреем ее. А я пока воды наберу, а то нашу мы уже всю выпили.

Ваня пошел собирать хворост, а Маша взяла в доме эмалированное ведро, кинула в него полуторалитровую пластиковую бутылку и замерла в нерешительности. Она смутно помнила, что где-то рядом с домом был родник, где родители набирали воду, но даже приблизительно не представляла себе, в каком направлении тот находился. В двухстах метрах от дома начинался крутой обрыв, с которого открывался вид на пересохшую речку Правдинку. Девушка подошла к краю и присмотрелась к старому руслу: сухая потрескавшаяся земля, частично поросшая сорной травой и кустарниками. Непохоже, что сюда проникает хоть какая-то вода, кроме дождевой.

Маша обошла дом. Его ровным частоколом обступал сосновый лес, перед которым стелился зеленый ковер некошеной травы. Лишь в одном месте трава как будто росла чуть хуже. «Возможно, родители тут раньше ходили и притоптали», – подумала Маша и пошла туда.

В лесу травы было мало, и найти тропинку было практически невозможно. Не зная, что делать, Маша пошла прямо, наудачу. Через пару минут ей стало не по себе. Лес становился гуще и темнее, все чаще попадался валежник, который приходилось обходить. Почти исчезли звуки, слышно было только, как под ветром скрипят в вышине сосны. Маша подумывала уже повернуть обратно несолоно хлебавши, но увидела впереди светлый прогал. Она устремилась к нему и вскоре очутилась на небольшой полянке. Покрытая мхом земля была усыпана белыми грибами. Они росли кругом и напоминали маленьких садовых гномов, собравшихся на совет. Маша тут же пожалела, что не взяла корзинку или хотя бы пакет. С другой стороны, грибы вполне можно было сложить в ведро. Маша поставила его на землю и наклонилась к самому красивому белому с ровной коричневой шляпкой. Однако неожиданное открытие заставило ее забыть о боровике: в нескольких метрах от нее возле крупного влажного валуна раздавался тихий журчащий звук.

Маша подошла ближе и отодвинула ладонью мокрый мох. Это был родник! Совсем маленький, тоненькая струйка почти сразу уходила в землю, но все же. Им с Ваней вполне хватит. Маша потрогала воду рукой: ледяная. Помыв руки и умывшись, Маша ополоснула ведро и терпеливо наполнила, затем пришла очередь бутылки. Вся операция заняла у нее минут пятнадцать, но она была счастлива, что у них под боком есть источник и не нужно лишний раз ходить в деревню, просить у кого-то из местных набрать воды в колодце.

Наконец ведро и бутылка заполнились, и Маша собралась обратно. Однако, разогнув спину, поняла, что не знает, куда идти. Вокруг, куда ни посмотри, только стволы вековых сосен. Их кроны смыкались в вышине без единого намека на просвет, так что по солнцу сориентироваться было невозможно. Да Маша и не запомнила толком, как шла. Девушка запаниковала: по папиным рассказам, она знала, что леса здесь глухие и тянутся на десятки, если не на сотни километров. Что, если она пойдет не в ту сторону и заблудится? Ваня точно не сможет ее найти, скорее заблудится сам. Даже если он не пойдет за ней и останется дома, вряд ли он справится с хозяйством, он же такой избалованный… Наверняка уже через день поедет обратно в город, там-то его и сцапают…

Все эти мысли стремительно пронеслись в Машиной голове. Она стала кружить по поляне, только ухудшая свое положение. Теперь она уже не помнила, с какой стороны подошла к роднику. Маша опустила ведро и бутылку, села на землю и разревелась. Теперь она точно не вернется к брату, они оба обречены. Слезы так и катились у нее из глаз, сквозь их пелену поляна казалась размытой зеленой кляксой. Вдруг Маша разглядела в этом мутном пятне что-то буро-серое рядом со своей кроссовкой.

«Это гриб! – догадалась она и вновь почувствовала слабый прилив надежды. – Я же хотела сорвать один, большой и красивый. Если найду его, смогу понять, откуда пришла».

Маша встала, вытерла слезы и медленно обошла грибной круг. Сверху грибы казались почти одинаковыми. Тогда она легла и посмотрела сбоку – тоже как будто не видно разницы. Маша почувствовала, как у нее похолодело внизу живота. На глазах вновь навернулись слезы. Девушка уткнула лицо в мох и взмолилась:

– Дорогие грибы, пожалуйста, не прячьтесь от меня. Обещаю, что не буду вас срывать ни сегодня, ни потом. Только прошу, покажите дорогу. Мне очень нужно домой, к брату. Он без меня пропадет.

Маша подняла заплаканное, испачканное в земле лицо и увидела прямо перед собой огромный белый с ровной коричневой шляпкой. Это был именно тот гриб, который она искала!

– Спасибо, грибочки! Спасибо, спасибо, спасибо!

Маша вытерла лицо рукавом толстовки, подхватила набранную воду и, не оглядываясь, пошла в сторону дома так быстро, как только могла.

Обратная дорога казалась бесконечной. Ведро пригибало ее к земле, а бутылка с ледяной водой морозила руку так, что пальцы немели до бесчувствия. Наконец меж сосен мелькнуло светлое пятно. С каждым шагом Маша все лучше видела поляну и их дом. Вот и Ваня сидит у двери, скучает перед кучей сухих веток. «Слава тебе господи!» – Маша все еще не могла до конца поверить, что она выбралась из этого проклятого леса и уже через минуту будет дома с братом. Выбравшись из чащи, она едва не рухнула от усталости.

– Машка, где ты пропадала! – с возмущением воскликнул Ваня. – Я уже час тебя жду, чуть с голода не помер!

У Маши не было сил ответить. Брат наконец заметил ее состояние и взволнованно спросил:

– Ты в порядке? Дай помогу. – Ваня подбежал к сестре и забрал у нее ведро с бутылкой. – Что с тобой случилось?

– Все в порядке, Ваня, – ответила Маша, чуть отдышавшись. – Просто заблудилась немного. Но зато нашла родник, так что у нас теперь есть вода. Разводи костер, сейчас приготовим что-нибудь поесть.

Пока Ваня возился с хворостом, Маша отправилась искать в доме посуду, чтобы сварить кашу. Котелка, который можно было бы подвесить на палке, на полках не оказалось, но нашлись два чугунка и большой колосник. Когда костер уже почти прогорел, Маша проделала в банке тушенки несколько отверстий и сунула ее в угли. Затем положила туда же колосник, ополоснула чугунок, залила водой, насыпала гречки, посолила и поставила нагреваться. Через пятнадцать минут они с Ваней уже уплетали кашу с мясом в прикуску со свежим черным хлебом.

– Маша, я и не представлял, что это так вкусно! – сказал Ваня, запихивая в рот очередную ложку.

– Ну ты скажешь, конечно, – улыбнулась Маша. – Обычная еда. Ты просто голодный, поэтому тебе даже каша кажется деликатесом.

– Не знаю, по-моему, это шедевр.

– Ладно, гурман, давай доедай скорее и пойдем убирать дом, а то скоро вечер, а нам спать негде.

Маша с Ваней вошли в дом и замерли в нерешительности, ужаснувшись объему работ. Трудно было даже понять, с чего начать. Маша обошла комнату и раскрыла присохшие окна. Возникший сквозняк тут же покатил по полу клубы серой пыли.

– Вань, давай так: я подмету, а ты протри пока стол, лавки – словом, все поверхности. Только тряпку в ведро не макай – этой воды нам на пару дней хватит. Лучше поливай на нее из бутылки.

– Ладно, – согласился Ваня. – А тряпку где взять?

– Вон, видишь, сундук стоит? Достань из него какую-нибудь футболку похуже и порви на лоскуты.

Маша взялась за веник, а Ваня с трудом открыл крышку сундука и принялся копаться в вещах.

– Чего тут только нет… – прокомментировал он свои поиски.

– Подушки и одеяла есть? – спросила Маша.

– Одеяла нашел, а подушки… А, вот они, тоже внизу лежат.

– Отлично, хоть переночуем нормально. Их только выбить надо, но это потом – сначала дом немного отмоем.

Маша сбилась со счета, сколько совков пыли и мусора она вынесла во двор. Ваня работал медленно, но аккуратно, не ленился лишний раз помыть тряпку, чтобы не размазывать грязь. Покончив со столом, скамейками и полками, он взялся за окна. Маша же принялась разбирать посуду на этажерках. Выбрав самые приличные тарелки, чашки и приборы, она помыла их, протерла водкой и поставила на стол. Затем вытрясла подушки и одеяла, выгребла из печи остатки золы. Ваня собрал хворост и нарубил отцовским топором сухих веток.

Спускались поздние июньские сумерки, похолодало. Ребята закрыли дом и затопили печь. Постепенно комната наполнилась мягким теплом, напоминавшим о детстве.

– Ну что, кажется, можно жить, – сказала, глядя на огонь, уставшая, но довольная Маша. – Есть еще, конечно, что улучшить, но это уже завтра. Ты голодный?

Маша обернулась к брату. Ваня клевал носом на широкой скамье у стены. Маша улыбнулась, тихо встала, постелила покрывало возле брата, аккуратно сняла с него ботинки и джинсы, уложила на бок. Затем подсунула под голову подушку и накрыла самодельным лоскутным одеялом. Ваня пробормотал что-то невнятное, но не проснулся.

Несмотря на усталость, спать Маше не хотелось. Она зажгла свечу, сделала себе бутерброд со сгущенкой и взяла с полки папку с этюдами. Маша моментально узнала рисунки родителей, даже самые схематичные; можно было легко понять, какой фрагмент принадлежит маминой кисти, а какой – папиной. От нахлынувших воспоминаний у девушки навернулись слезы. Маша бережно, как бесценные реликвии, брала этюды и рассматривала их в тусклом свете свечи.

Большинство сюжетов было хорошо ей знакомо: родители со студенческих времен специализировались на иллюстрациях к сказкам. Вначале так зарабатывали, чтобы заниматься тем, что они называли «настоящим искусством», однако постепенно втянулись и стали писать только фольклорные сюжеты. Для этого они когда-то и построили дачу. Папа говорил, что им нигде так хорошо не работалось, как здесь, в окружении дикой природы. За лето они успевали проиллюстрировать десять-пятнадцать книг.

Иногда работали порознь, но чаще вместе, деля заказ на равные части. У папы лучше получались животные, а мама хорошо рисовала лица. Особенно ей удавались глаза. «Царевна-лягушка», «Илья Муромец и Соловей-разбойник», «Огниво», «Кот в сапогах» – Маша в детстве до дыр зачитывала сказки с родительскими рисунками. Впрочем, помимо иллюстраций к любимым книгам, попадались наброски, которые она идентифицировать не могла. Рисунки были преимущественно папины и напоминали какой-то наивный комикс – говорящие медведи, волки, лисы.

«Интересно, что это за сказки такие?» – удивленно подумала Маша.

Свеча догорела до половины. Маша посмотрела на часы: почти полночь. Она аккуратно сложила этюды в папку, постелила себе на печи и задула свечу. В темноте разделась до футболки, нырнула под одеяло и задернула шторку.

Маша надеялась, что усталость поможет ей быстро заснуть, но она ворочалась с боку на бок, раскрывалась и, наоборот, укутывалась поплотнее – сон не шел. Перед глазами вновь и вновь вставали двери морга, окровавленные тела, которые казались совсем чужими, так что она даже не хотела их признавать. Маша вспоминала недавнюю жизнь с родителями, которая теперь казалось идеальной, и тихо плакала.

«Почему они почти перестали ездить на дачу после нашего рождения? – думала она. – Мы здесь могли все скрыться. Или попросили бы дядю Васю помочь, или обратились бы в полицию в Москве. Словом, придумали бы что-нибудь! Если бы я только могла открутить все обратно, хотя бы на день, я обязательно нашла бы выход!»

Постепенно поток мыслей и переживаний становился все более путаным, Маша начала впадать в забытье. Уже на краю сознания она услышала звуки, отличавшиеся от скрипов старого дома, будто где-то далеко звучала неразборчивая человеческая речь. Маша было решила, что ей послышалось, но разговор становился чуть громче, она различила два мужских голоса – хриплый и более тихий высокий. Внезапная догадка моментально разогнала дремоту. Маша по-кошачьи ловко спрыгнула с печи, бесшумно пересекла комнату и выглянула в окно: в лунном свете было хорошо видно, как по тропинке из леса к дому шли двое мужчин. По неровной походке девушка моментально опознала алкоголиков, которые терлись возле поселкового магазина.

Не позволяя себе запаниковать, Маша быстро натянула штаны, распихала по карманам оба мобильных и паспорт, сунула ноги в кроссовки. Затем подошла к брату и, зажав ему рот, сильно потрясла за плечо. Ваня проснулся и выпучил глаза на сестру.

– Надо бежать. Быстро обувайся, уходим через окно.

– Маша, где мой телефон?

– У меня. Давай двигайся!

По счастью, Маша с вечера оставила дальнее окно незапертым.

«Только бы не скрипнули петли!»

Девушка осторожно надавила на стекло, и окно бесшумно открылось. От напряжения у Маши стучало в ушах. Она вылезла на улицу, помогла Ване и закрыла окно обратно. Брат хотел сразу побежать в сторону леса, но она удержала его и, приложив палец к губам, показала, что нужно притаиться. Ребята сели на корточки и замерли. Спустя секунд тридцать они услышали, как один из мужчин подошел к противоположной стороне дома.

– Вроде никого, – пискляво прошептал он, по-видимому, заглянув в окно.

– Ну, это мы сейчас проверим, – ответил сиплый.

Шаги переместились к двери. Один из алкоголиков резко дернул ручку, и они с ревом и топотом ворвались в дом.

– Теперь бежим! – шепнула Маша, толкая ошарашенного брата.

На полусогнутых ногах ребята быстро добрались до глухой стены и уже оттуда со всех сил рванули в сторону чащи. Подлесок начинался здесь метрах в пятидесяти, не больше, но Маше казалось, что они никогда не преодолеют это расстояние. Воображение рисовало ей погоню, летящие в спину ножи, пули и топоры.

Но вот наконец кусты, а за ними спасительный темный лес. Маша с братом отошли подальше и спрятались за большой поваленный ствол, так что их точно нельзя было увидеть с поляны. Дом с этой точки казался маленьким, словно склеенная из спичек и щепочек игрушка.

– Черт, кошелек забыла! – громко прошептала Маша. – Блин, какая же я дура… Нужно было деньги в паспорт сложить.

– Может быть, не найдут? – с надеждой предположил Ваня.

– Это вряд ли… Кошелек в рюкзаке, а его они точно обыщут. Ладно, делать нечего, посмотрим, что останется, когда они уйдут.

Маша с Ваней напряженно следили за домом, однако грабители выходить не спешили. Впопыхах ребята выбежали в одних футболках и теперь тряслись от холода.

– Они что, там ночевать решили? – спросил Ваня, стуча зубами.

– Надеюсь, нет, иначе мы тут околеем.

Ночной лес был полон звуков: шелестели от ветра кроны деревьев, противно скрипели сухие стволы. Периодически где-то в вышине громко ухала сова или кто-то пробегал по земле прямо рядом с ребятами, шурша сухими иголками.

– Маша, мне страшно, – прошептал Ваня и крепко вцепился в руку сестры.

– Мне тоже, но не переживай, Ванечка, здесь они нас не найдут.

– Я не грабителей боюсь, а леса.

Маша понимала, что имел в виду брат. Хотя они и находились относительно недалеко от поляны, девушка испытывала странную тревогу. Как будто из чащи за ними кто-то пристально наблюдал. Пару раз девушке казалось, что она видела в темноте светящиеся глаза, но стоило ей присмотреться, это оказывались капли росы на листьях кустарника или отблески лунного света на шляпках грибов.

«Просто перенервничала за день, – думала Маша. – Поскорее бы уже все закончилось, пусть берут что хотят, лишь бы из дома убрались. Так хочется скорее в тепло, к печке, одеялу, свечам…»

Конечно, поделиться с братом переживаниями Маша не могла. На бедного парня и так свалилось слишком много. Подавив эмоции, она, как могла, попыталась его успокоить.

– Тут лес безопасный, – сказала она после небольшой паузы. Маша старалась, чтобы ее голос звучал спокойно. – Кроме белок и лис, никого не водится. Люди хуже, но мы и так забрались от них как можно дальше.

– И все равно они до нас добрались… – буркнул Ваня.

– Да это что, обычные алкаши. По мелочи подворовывают.

Словно отзываясь на Машины слова, раздался скрип двери. На освещенной луной поляне показались два мужских силуэта, один из которых нес на спине рюкзак. Грабители весело хохотали, передавали друг другу бутылку и по очереди из нее отпивали.

– Вот сволочи! – выругалась Маша. – Похоже, много унесли, раз решили рюкзак захватить.

– А чей взяли, твой или мой? – спросил Ваня.

– Не знаю, отсюда не видно. Но лучше бы твой, так хоть какой-то шанс, что деньги целы.

Брат с сестрой выждали еще минут десять и, озираясь, медленно пошли обратно к дому. Дверь была распахнута настежь, тепло успело частично выветриться, тем не менее после холодного уличного воздуха казалось, что в комнате едва ли не жарко. Маша включила фонарик на телефоне и осмотрела дом. Вещи из рюкзаков и сундука были разбросаны, одеяла и подушки тоже валялись на полу. Но ничего не сломали, даже посуда стояла на своем месте не разбитая. Разрыв груду скомканной одежды, Маша нашла рюкзак брата. Значит, все, надежды нет… Приступ отчаяния стальным тросом сжал грудь. Маша села на пол и разрыдалась.

– Машенька, не плачь! – Ваня сел рядом и обнял сестру. – Проживем пока без денег, продукты у нас есть. А потом что-нибудь придумаем! Может, в деревне подработаем или в поселке.

– Спасибо, Ванечка, – сказала Маша сквозь слезы. – Дай мне минутку, я сейчас успокоюсь.

Пока Маша плакала, Ваня зажег свечу, тихо собрал вещи с пола и разложил по полкам и скамьям. Из одежды ничего не пропало, но, помимо водки, алкоголики украли консервы, хлеб и чай. Из купленной ими в поселке еды остались только масло и крупа.

– Ладно, и на каше можно прожить… – грустно заключил Ваня.

– Мы в лесу живем, вокруг полно еды. – Маша вытерла слезы. – Будем грибы собирать, ягоды. Потом орехи пойдут. Да и заработать всегда можно, пока дачники есть, в этом ты прав. Главное – мы живы и здоровы, с остальным справимся.

– А эти алкоголики больше к нам не полезут?

– Думаю, мы их больше не увидим. По крайней мере, в ближайшее время. А так, конечно, надо будет себя обезопасить. Хотя бы щеколду какую-нибудь прибить, чтобы не жить нараспашку. – Маша потрепала по плечу насупившегося брата: – Не грусти, прорвемся!

– Если бы папа был жив, они бы никогда к нам не сунулись, – зло сказал Ваня.

Маша почувствовала, как в горле вновь образовался ком, но усилием воли не дала себе расплакаться.

– Это правда. Но теперь мы должны сами о себе заботиться. Вот увидишь, скоро мы с тобой станем такими сильными, что никто не посмеет нас тронуть.

– Ты правда так думаешь? – Ваня поднял глаза и посмотрел на сестру.

– Конечно. Все так и будет. А сейчас давай спать, завтра нас ждет много дел, нужно как следует отдохнуть.

В доме было довольно прохладно, только печь еще отдавала остатки жара. Маша с Ваней постелили на ней свои покрывала и легли рядом, чтобы не замерзнуть. Несмотря на пережитое, оба быстро заснули. Стоило Маше положить голову на подушку, как она провалилась в тяжелое черное забытье без сновидений.

Утро началось со звонкого стука за окном. Маша открыла глаза: одеяло Вани было откинуто в сторону, она лежала на печи одна. Опасаясь худшего, девушка спрыгнула на пол и устремилась к окну. Открывшаяся картина ее приятно удивила: брат натаскал из леса крупного валежника и теперь рубил его на дрова старым отцовским топором. Заметив сестру в окне, он помахал ей рукой.

– Здорово, соня! – весело крикнул он. – Дай угадаю, что у нас на завтрак: каша?

Маша открыла окно и высунулась наружу:

– Доброе утро! Ты пока затопи печь, я поищу, чем можно разжиться. Каша нас с тобой все равно ждет, но, может, получится сделать ее поинтереснее.

Девушка переоделась, умылась водой из ведра («Удивительно, как его вчера не опрокинули?»), взяла эмалированную миску и пошла в подлесок. За каких-то десять минут она набрала столько земляники, что пришлось придерживать сверху рукой, чтобы не рассыпалась. Это были удивительные ягоды, подобных Маша никогда не видела – крупные, ровные, ярко-алые, одна другой краше. Почему-то ей вспомнилась дурацкая детская мебель с огромной земляникой на черном фоне. Такие столы и стульчики были в их детском саду. Эта странная ассоциация рассмешила Машу, она улыбнулась.

В доме было уже тепло, пахло горящей смолой. Ваня сидел у печки и смотрел на огонь. Услышав шаги, он обернулся. Маша с гордостью показала ему миску:

– Живем! Без витаминов точно не останемся. Сейчас сделаем кашу как в лучших ресторанах.

Перловка в чугунке приготовилась быстро, Маша разложила ее по тарелкам и щедро посыпала ягодами. Успевший проголодаться Ваня уплетал кашу с солдатской быстротой. Маша поймала себя на мысли, что ей приятно смотреть на то, как брат ест ее стряпню.

– Жаль, чая нет, а так бы вообще был первоклассный завтрак, – сказал брат, выскоблив тарелку дочиста и кинув в рот горсть земляники из миски.

– Можно попробовать иван-чая насушить, хотя, наверное, для него еще рановато. Или заработаем хотя бы пару сотен и купим в лавке. Без чая и правда не очень, хуже, чем без тушенки.

После завтрака ребята завершили уборку дома и пошли за водой. В этот раз Маша быстро нашла дорогу к роднику – оказалось, что по прямой до него всего пять минут ходу. Увидев на поляне россыпь белых, Ваня обрадовался и хотел было их собрать, но сестра его остановила: дескать, трудно будет нести вместе с ведрами и банками, к тому же они помогают ориентироваться. Грибов полно и в других местах, лучше они соберут чуть позже и сразу много, чем будут горстями носить.

И действительно, когда ближе к полудню они прошлись по ближайшим полянам, они с легкостью набрали две полные корзины белых и подосиновиков. Дома Маша высыпала улов на старую газету и принялась чистить. Ее ждал очередной сюрприз: ни одной червивой ножки и подъеденной слизнем шляпки, все грибы были как на подбор, крепкие и хрусткие, хоть сейчас рисуй и переноси в детскую книжку. Маша вспомнила странные папины эскизы из папки и одну из книг, которая была у них дома. В ней боровики и грузди воевали с какими-то непонятными сорняками. «Теперь понятно, где он брал вдохновение», – с доброй грустью усмехнулась она про себя.

В заботах день пролетел быстро, и едва спустились сумерки, ребята собрались спать. Никакого крючка или защелки дома они не нашли, поэтому Ваня забил в косяк толстый столярный гвоздь и веревкой примотал к нему дверную ручку. Топор он на всякий случай положил рядом с собой, у изголовья кровати. Маша чувствовала, что бояться нечего, но возражать не стала. Ночь прошла спокойно. Как часто бывает после хорошей прогулки по лесу, Маше до самого утра снились грибы.

Один за другим потянулись дни. В руках новых хозяев дом, казалось, ожил. Для Маши с Ваней каждый день находилась новая работа. О родителях они старались не говорить, чтобы не нарушить хрупкий баланс своего отшельнического существования. Как-то раз Ваня сходил в деревню и за небольшую плату наколол дачникам дрова. Так они вновь разжились чаем и консервами.

В целом же Маша чувствовала, что их жизнь на даче обрела понятный уклад, достаточный для того, чтобы прожить здесь лето. Даже с электричеством удалось найти решение: отправляясь на очередную подработку, Ваня заряжал телефоны в доме у дачников – этого хватало на пару дней.

Мобильной связи в этих глухих краях почти не было, поэтому Маша каждый день в шесть часов вечера забиралась на конек дома – единственное место, где проходил хотя бы слабый сигнал, – и включала телефон. Ей тут же приходили сообщения о пропущенных звонках, однако все они были с незнакомых номеров, ни одного от дяди Васи. Это беспокоило Машу, но она понимала, что достучаться до полиции, пусть даже и в Москве, дело непростое и небыстрое. «Нужно еще немного подождать», – каждый раз думала она и не решалась позвонить первой.

В лесу Маше по-прежнему было неспокойно. Даже в самые светлые солнечные дни там ощущалось присутствие тайной, невидимой жизни. Однажды, отправившись помыться у ручья, она почувствовала, что кто-то за ней наблюдает, словно ощупывает тяжелым взглядом ее обнаженное тело. Вначале она подумала, что Ваня, у которого проснулось подростковое любопытство, решил подглядеть за сестрой. Она зажала свою небольшую упругую грудь рукой и резко обернулась, приготовившись метнуть черпак брату в лоб, но за ее спиной никого не оказалось.

«Может быть, какой-нибудь шальной грибник зашел так далеко? Ходит, высматривает», – предположила она с тревогой. Однако в лесу было поразительно тихо, присутствия человека не выдавал ни шорох сухих иголок, ни хруст случайной веточки. Машу охватил леденящий ужас. Она кое-как натянула на мокрое тело футболку и штаны и, сбив ведро с теплой водой, со всех ног побежала домой.

Ваня сидел на приступке и точил ножик о брусок. Увидев перепуганную и растрепанную сестру, он так удивился, что, казалось, потерял дар речи. Маша поймала взгляд брата, блуждавший в районе футболки:

– Куда уставился, извращенец? А ну пропусти!

Отпихнув брата в сторону, Маша забежала в дом и захлопнула дверь. Она быстро разделась, вытерлась полотенцем, надела первую попавшуюся сухую одежду, залезла на печь и накрыла голову одеялом. Ваня тихо постучался и, не дождавшись ответа, зашел в комнату.

– Маша, что случилось? Ты в порядке?

Сестра не отвечала, только слегка вздрагивало одеяло.

– Ты что, плачешь? – Голос Вани звучал растерянно, он явно не знал, что ему делать.

Маша всхлипнула и промычала в ответ что-то невразумительное.

– Тебя кто-то обидел? Опять алкоголики вернулись? Они к тебе приставали?

– Н-н-никто меня не т-т-трогал. – Машу внезапно охватил озноб. Лоб покрылся холодной испариной, тело трясло, зубы стучали, она едва ворочала языком. – В-в-все в п-п-порядке.

– Тогда чего ты так бежала? И где ведро, полотенце, обувь твоя?

– Я их б-б-бросила. Мне с-с-страшно было. В л-л-лесу как будто к-к-кто-то есть, н-н-не ч-ч-человек…

– Наверняка зверь какой-нибудь пробежал и тебя напугал. Я схожу, подберу вещи, пока ежи с лисами не растащили.

– П-п-подожди, не ух-х-ходи! П-п-посиди со мной н-н-немного.

Ваня послушно сел рядом с сестрой и положил руку ей на плечо. Постепенно Машина дрожь прекратилась, еще через пару минут Ваня услышал, что ее дыхание стало ровным и глубоким. Он перегнулся через сестринское плечо и заглянул ей в лицо: она спала. Ваня осторожно слез с печи, вышел из комнаты и притворил дверь.

Машу разбудил глухой металлический гул, похожий на звук гонга. Как будто кто-то собирался объявить о важном событии. Она открыла глаза: Ваня ставил на пол ведро с водой.

– Извини, не хотел тебя будить, случайно задел ковшом. Остальные вещи на скамейке.

– Ты ходил к роднику? – взволнованно спросила Маша. – Ничего странного там не заметил?

– Да нет, все как обычно. Наоборот даже, как-то хорошо в лесу сегодня, солнечно, что ли. Воздух такой свежий, и пахнет соснами. Я там погулял еще вокруг – столько красивых полянок и грибов полно, зря мы в ту сторону не ходим.

– Ну ладно, может быть, действительно меня какой-нибудь лесной житель напугал. Только ты, пожалуйста, в той стороне все равно особо не разгуливай. До ручья и обратно, хорошо?

Ваня закатил глаза:

– Слушай, да что со мной может случиться? Тут во всей округе людей нет, животные к нам тоже не заходят. Ты же не думаешь, что меня там медведь задерет?

– Нет, ну медведь, конечно, вряд ли…

– Давай так сделаем: сегодня отдохнем, а завтра с утра пойдем в ту сторону за грибами. Сама увидишь, что там нечего бояться.

Маше очень не хотелось вновь оказаться в той части леса, но она понимала, что, если откажется, Ваня все равно пойдет без нее. Лучше было не оставлять его там одного. Скрепя сердце Маша согласилась.

На следующее утро ребята позавтракали, поправили дверь, чтобы не заедала, и отправились в лес. Ваня был в прекрасном настроении, он буквально несся вперед, пропуская одни грибы и сшибая ногами другие. Его словно магнитом тянуло в чащу. Маша едва успевала за братом. Давно остался позади родник, лес становился гуще, темнее. При этом валежника было меньше, между стволами огромных корабельных сосен можно было фланировать, как по городскому парку. Мешали разве что корни, о которые легко было споткнуться и полететь кубарем на ковер из иголок. Маша несколько раз предлагала Ване остановиться, но он ее не слушал.

Внезапно лес расступился, и они оказались на широкой поляне, устланной мягким мхом. На кочках росли красивые развесистые папоротники и буквально повсюду торчали шляпки огромных красивых боровиков.

– Вот что я хотел тебе показать! – Ваня радостно обвел рукой поляну. – Только посмотри, сколько грибов, да каких!

Маша прислонилась к сосне, пытаясь восстановить дыхание после марш-броска. Ваня с каким-то истеричным азартом ползал на коленях от одной группы грибов к другой. Вскоре корзинка наполнилась, сестра отдала ему свою. Ваня уходил все дальше, и, хотя он был на виду, Машу не покидала смутная тревога. Она прислушивалась, озиралась по сторонам, всматривалась в кроны деревьев – ничего не вызывало подозрений. Наоборот, поляну заливали солнечные лучи, а лес был тих и светел. Летали бабочки и стрекозы, щебетали радостные птицы.

За поляной хвойный лес менялся на смешанный, или, может быть, это было лишь небольшое вкрапление лиственных деревьев, роща в массиве сосняка. На краю этого островка стоял огромный кривой дуб, разлапистый и широкий. Хотя на нем еще зеленели листья, широкий ствол был словно вычерпан огромной ложкой и напоминал наполовину закопанную в землю лодку. Рядом с дубом высился довольно большой серый холмик. Присмотревшись, Маша опознала в нем муравейник. Ваня подошел к дубу и даже присвистнул от удивления:

– Машка, иди сюда! Гляди, что я нашел. Это не белый, это какой-то прямо царь грибов! А вырос как странно, прямо в дупле.

– Ваня, осторожнее, прошу! Давай лучше пойдем домой, и так у нас уже полные корзины, мне столько не переготовить.

– Сейчас этого красавца сорву и пойдем! Не оставлять же его ежам и белкам.

– Подожди, Вань, я сейчас подойду…

Маша быстрым шагом направилась к брату, но тот ее уже не слушал. Ваня поставил корзинку на землю, нырнул в желоб и через секунду с торжествующим видом поднял в руке гигантский белый гриб. Он и вправду был очень красив.

Однако не успела Маша восхититься находкой брата, как произошло нечто необъяснимое: муравейник вдруг пришел в движение, поднялся как волна и обрушился на дуб. Ваня успел только вскрикнуть, прежде чем серая кипучая масса закрыла дупло целиком.

«Боже, он же сейчас задохнется!» Преодолев первоначальный шок, девушка ринулась на помощь к брату, однако стоило ей добежать до дерева, как муравейник схлынул, оставив после себя лишь Ванину бейсболку в груде щепочек и иголок. Маша не могла поверить глазам: брат исчез, как будто его и не было. «Может, это какая-то дурацкая шутка?» – растерянно подумала она. Маша позвала брата, несколько раз обошла дерево кругом, ущипнула себя, отхлестала по щекам – нет, ей не показалось, Ваня испарился, исчез вместе со злосчастным грибом.

Маша закричала от бессильной злобы и принялась топтать остатки муравейника, но, как только она поднимала ботинок, серая масса затягивалась и выглядела так, будто к ней никто не прикасался. Внезапно она почувствовала, как по ногам бегут десятки маленьких черных насекомых, с каждой секундой они поднимались все выше, их укусы становились больнее. Хлопая себя по бедрам, Маша отбежала от дуба, рывком стянула джинсы и не обнаружила на коже ни одного муравья. Она огляделась: казалось, лес навис над поляной и над ней смеется. В последней отчаянной попытке Маша позвала брата, но ее голос утонул в шуме качаемых ветром деревьев.

Девушку охватил первобытный ужас, такой же, как она испытала неделю назад возле ручья. Непослушными руками она надела штаны и бросилась прочь от поляны.

«Нужна помощь, Ваню нужно спасти, – путано думала она на бегу. – К кому обратиться? Здесь никто не поможет. Будет только хуже. Дядя Вася, точно! Надо скорее ему позвонить! У него везде связи, может быть, и в лесничестве или МЧС! Главное – запустить поиск, пусть смотрят с вертолетов, со спутников, цепью ходят, только бы нашли».

Каким-то чудом Маша интуитивно выбрала правильное направление и через полчаса выбежала к дому. Сердце бешено стучало, она задыхалась. Не позволяя себе передохнуть, забежала в дом, схватила мобильный, подкатила колоду к крыше и, ломая ногти, влезла на конек. Солнечные лучи бликовали от экрана и слепили глаза. Мобильный никак не хотел включаться, Маше казалось, что заставка с двумя протянутыми друг другу ладонями висит на экране бесконечно. Наконец раздался звук запуска, но теперь никак не находилась сеть. Плача от бессилия, Маша подняла руку с телефоном как можно выше, к самому солнцу. Вдруг трубка в руке завибрировала, один за другим стали раздаваться сигналы пришедших сообщений. Маша посмотрела на экран: сразу несколько уведомлений о пропущенных звонках от дяди Васи.

«Ого, значит, он нашел какой-то выход по делу родителей! Хоть бы это было так! Тогда найти Ваню для него вообще пустяк. Дядя Вася может все! Только бы дозвониться…»

Маша набрала дядин номер и, закрыв глаза, приложила трубку к уху. Соединение установилось, и пошли долгие гудки, каждый из которых отдавался холодным спазмом в животе. Когда она почти отчаялась, в динамике раздался голос дяди Васи. Почему-то он, вопреки обыкновению, говорил очень быстро и с какой-то странной хрипотцой:

– Алло, Маша? Спасибо, что перезвонила! Я хотел с тобой обсудить вопрос, который тебя интересовал, но лучше это сделать не по телефону. Может быть, мы встретимся? Скажи, ты сейчас в городе?

– Дядя Вася, подождите, мне срочно нужна ваша помощь, Ваня пропал!

– В смысле «пропал»?..

– Ну вот так, мы в лесу были, а потом такое произошло, я не смогу сейчас описать… В общем, Ваня исчез, я кричала-кричала, он не отзывается! Может быть, как-то сверху его можно найти, с вертолета? У вас случайно нет таких связей, чтобы МЧС попросить? Нужно срочно это сделать, пока он не успел далеко уйти!

– Подожди, я ничего не понимаю… Какой лес? Где вы вообще?

Маша вновь расплакалась от отчаяния.

– Мы на даче родительской! Возле деревни Раменье, это за Красным Зверинцем. Я сюда Ваню увезла, чтобы он в безопасности был, а в итоге он исчез…

– Маша, не плачь, успокойся, он наверняка просто потерялся. Ваня обязательно найдется, у вас там такой тайги нет, чтобы пять дней плутать, выйдет к какому-нибудь селу. А если через сутки не появится, напиши заявление в полицию, они обзвонят округу и сразу его найдут.

Голос дяди Васи как будто повеселел. Маша подумала, что он не воспринимает сказанное всерьез, и ее вдруг охватила жгучая ненависть к беспечному московскому родственнику. Она молча скрипела зубами от злости.

– Маша, ты меня слышишь? – спросил дядя Вася. – Связь какая-то прерывистая, видимо, сигнал плохо доходит в вашу глухомань.

– Слышу, слышу, – ответила Маша, едва сдерживая гнев. – Дядя Вася, а что с родителями? Удалось что-то сделать?

– Видишь ли, тут процесс не быстрый, надо много за какие ниточки потянуть… Может, все-таки не по телефону? Я мог бы к вам приехать на выходных, заодно продуктов бы привез, а то вы там одни дошираки с газировкой небось едите.

– Спасибо, у нас все есть. А уж что сейчас в лесу ест Ваня, я могу только догадываться. Я правильно понимаю, что вы так ничего и не сделали? Что дальше: потянете пару недель, а потом снова посоветуете в полицию обратиться?

– Ладно, Маш, не кипятись. Я понимаю, ты расстроена, на тебя много свалилось, но вообще так со старшими не разговаривают. Потерпи немного, все образуется, я делаю что могу.

Маша молчала.

– Нет, я все-таки приеду к вам, – нарочито бодро сказал дядя Вася. – А то не дело вам одним в глуши сидеть. Мне сейчас надо бежать, но ты позвони мне потом, расскажи, что с Ваней. Если до вечера не найдется, я подключусь.

– Ага, хорошо.

– Ну вот и договорились, пока!

Маша с ожесточением нажала на кнопку с красной трубкой. Ей хотелось выкинуть телефон как можно дальше, но она удержалась. Черт с ним, с дядей, но мобильный еще пригодится. Маша осторожно сползла по скату и спрыгнула на землю. По всему выходило, что рассчитывать больше не на кого. Неужели ждать до завтра? Что это изменит? Да и потом, стоит ей заявиться в полицию, как ее тут же пробьют по базе и в городе станет известно, где она находится. Нет, нужно было действовать самостоятельно. Но что она могла сделать…

Внезапно Машу охватил приступ безрассудной решительности.

«Если лес уволок Ваню, значит, с ним и нужно разбираться! Уж я ему покажу, как детей похищать! Если нужно, спалю весь к чертовой матери!» – подумала она с яростью.

Маша забежала в дом, взяла спички и старые газеты, на всякий случай заткнула за пояс длинный кухонный нож. Затем набрала щепок и сухих веток и быстрым шагом пошла в лес.

Вскоре она уже была на злополучной поляне, такой же тихой и солнечной, как раньше. Маша решительно подошла к старому дубу, сложила в его дупле шалашик из бумаги и сухих веток и достала спичку из коробка.

– Лес! Ты слышишь меня?! – закричала она. – Немедленно отдай моего брата или я тебя сожгу! Поверь, я не остановлюсь, пока ты весь не выгоришь, хоть на сто километров вокруг. Подпалю каждый кустик. Даю тебе пять секунд на раздумье. Раз! Два! Три!

Лес молчал, в тишине слышался далекий стук дятла.

– Четыре! Пять! – Маша прислушалась: ничего не происходило. – Ну все, пеняй на себя!

Маша зажгла спичку и хотела уже было поднести ее к шалашику, когда за ее спиной вдруг раздался тихий картавый голос:

– Ну чего ты балуешься? Кричишь, буянишь.

Маша резко обернулась. Перед ней на кочке стоял маленький плешивый мужичок размером со среднего пуделя. На его странно вытянутом крупном лице красовалась жиденькая эспаньолка.

– Пожар зачем-то решила устроить. Спички детям не игрушка! – Мужичок засмеялся противным блеющим смехом.

– Где мой брат?! – почти закричала Маша.

– Не беспокойся, в порядке он, жив-здоров. Взяли мы его к себе на обучение, лесную науку осваивать.

– А ну верни его, сволочь!

Маша ринулась к мужичку и попыталась схватить, но тот испарился и тут же появился на другой кочке, в паре метров от нее. Девушка вновь бросилась к нему, но коротышка снова исчез и появился еще чуть дальше. Мужичок задорно смеялся, держась за живот; игра в догонялки здорово его развеселила.

– Не трать силы, все равно не поймаешь, – сказал он, отдышавшись. – И лесу ты ничего сделать не сможешь: нашлю ветер – и костерок твой вмиг погаснет.

Маша бросила спички, села на кочку и расплакалась.

– Кто вы такой, леший? – спросила она сквозь слезы.

– Нет, милочка, куда мне. Леших всех советская власть извела. Теперь только грибы в лесу остались.

– Стало быть, вы царь грибов?

– Ну как сказать… Мы, грибы, мимикрируем под окружающую реальность. Потому и живы до сих пор. Раньше, до революции, я был грибной царь, теперь вот грибной вождь. Ты же наверняка меня узнала.

Маша присмотрелась: мужичок действительно был чем-то похож на Ленина, слепленного не очень умелыми детскими руками.

– Так ведь Советского Союза нет давно, почему вы до сих пор так выглядите?

– Это, милочка, как посмотреть. У грибов свой счет, мы не на новости ориентируемся, а землю слушаем, к воздуху принюхиваемся. Совком на Руси смердит прилично.

Маша не понимала, действительно ли общается с огромным грибом или это ей снится. Может быть, она заболела и бредит… Впрочем, после таинственного исчезновения брата удивляться не приходилось ничему.

– Царь… в смысле вождь, что вы сделали с Ваней? – спросила Маша, преодолев первоначальный шок.

– Да ничего я с ним не делал. Я же говорю, в науку взял.

– Какую еще науку?..

– Что же ты за дурочка такая, что надо все повторять. Обычную, лесную науку.

– Дядечка, я вас очень прошу, верните его… Он уже ходит в нормальную школу, ему не надо в лесу учиться.

– Я бы, может, и отдал, да только его никто силком не держит, – развел руками мужичок. – Парень он умный, любознательный, ему у нас сразу понравилось, так что Ваня твой домой и сам не захочет возвращаться.

– Не верю! Вы его околдовали! Или напоили чем-то, он не в себе!

– Ну, тихо, тихо, успокойся. Тебе не плакать надо, а радоваться. Брату твоему большая судьба уготована: с его помощью возродится великий русский лес! Он станет нашим новым лешим. На севере зло большое вызрело. Такие корни пустило, что всю страну опутало. Но и лесной народ не лыком шит. Это наша земля, и отдавать мы ее не собираемся. Мы нашли человека, который станет орудием против нечисти. Сам бедолага пока про это не знает, но придет день – и он нанесет удар. Тогда-то и нужна будет вся сила русского леса, чтобы выстоять последний бой со злом. Тут без лешего нам никак не справиться, хозяин нужен, чтобы всех объединить. А уж если лес не выдюжит, считай, всей Руси конец…

Маша мало чего поняла из речи гриба, но грядущая трансформация Вани в хозяина леса ее совсем не обрадовала. Она вновь разрыдалась и буквально завыла от отчаяния.

– Не-е-ет, пожалуйста, отпустите его… Не надо лешим… Он еще совсем мальчик, ему нельзя быть одному без семьи!..

Грибной вождь принялся смущенно рассматривать мох под ногами. Маша все плакала и плакала, казалось, в ней самой разверзся какой-то неисчерпаемый лесной родник. Мужичок подошел поближе и заглянул ей в глаза.

– Сильно брата любишь? – спросил он с сочувствием.

– Да-а-а…

– Ладно, так уж и быть, я тут прихворнул немного, все-таки не мальчик уже, третья тысяча лет пошла. Добудь мне волчьего молока – это для меня лучшее лекарство, – а я дам тебе увидеться с Ваней. Уговоришь его вернуться – держать не стану.

– Да как же я его достану… волчицу, что ли, подою?

– Ну, в общем, да. Насколько я знаю, по-другому молоко не добудешь. В нашем лесу волки редко бывают, ты пойди чуть дальше вдоль высохшей реки. Когда елки пойдут – поймешь, что на месте.

– Если ты такой могущественный, то почему не можешь приказать волкам самим к тебе прийти и молоком напоить? – со злой издевкой спросила Маша. – Раз уж тебе так нужно это лекарство.

– Мы, грибы, все-таки не полноценные хозяева леса, животные нам не подчиняются. Особенно такие, как в здешних краях… А вообще, чего это я с тобой тут распинаюсь? – Голос вождя грибов стал раздраженным. – Больно надо! Сейчас исчезну и ищи своего брата до старости по кустам.

– Нет-нет, дедушка, не уходи! – спохватилась Маша. – Это я пошутила! Сейчас же пойду, нет, побегу тебе за молоком!

– Вот это другой разговор, – смягчился мужичок. – Хорошая девочка. Вот тебе берестяной стаканчик, набери и возвращайся. До заката жду тебя здесь. А если опоздаешь – не серчай, больше меня не увидишь.

На ладони вождя появился маленький аккуратный стаканчик с крышечкой, похожей на мерзавчик с водкой, вроде тех, что продают на кассе в супермаркете, только этот был мастерски сделан из березовой коры.

«Можно как сувенир продавать, вроде хохломы», – не к месту подумала Маша, а вслух сказала:

– Спасибо тебе, дедушка, не подведу!

– Давай, давай, внученька, поспешай.

Вождь прощально вытянул руку, закружился на кочке и исчез. На его месте остался только берестяной стаканчик. Маша взяла его и аккуратно убрала в нагрудный карман фланелевой рубашки. Девушку не покидало ощущение погруженности в чей-то тяжелый тягучий бред, но она уже не питала надежды очнуться.

«Видимо, нужно прожить эту историю до конца, – уже почти спокойно думала Маша. – Тогда морок рассеется и все вернется на свои места. Расскажу потом Ване, он не поверит, что мне привиделось».

Маша огляделась, сориентировалась и пошла по лесу так, чтобы пересохшая Правдинка находилась по левую руку. Сначала она шагала быстро, потом стала выдыхаться и сбавила темп. Сосняк все не кончался. Часов у Маши не было, но по перемещению солнца она заключила, что прошло не меньше двух часов. Она начала нервничать, ведь мало дойти до соседнего леса, нужно найти волчицу и успеть вернуться. Даже с учетом того что в июне темнеет поздно, времени оставалось не так много.

«Господи, какой дурацкий квест, такого даже в бреду не придумаешь, – думала Маша. – Ладно бы, понимаю, убить волчицу, но подоить…»

Мысли о волчьем молоке неожиданно пробудили жажду. Лес был сухим, Маша не встретила ни намека на родник или хотя бы захудалую лужицу. Наконец впереди показался небольшой, но крутой овражек. У обрыва сосны заканчивались, и после полосы кустарника на другом берегу лощины начинался темный еловый лес.

«Ну вот, кажется, дошла».

Маша с тоской смотрела на черную чащу и чувствовала, как под ребрами у нее мелко дрожит страх. В голове мелькнула малодушная мысль повернуть обратно и попробовать упросить грибного вождя отпустить Ваню без молока, но она почти сразу со злостью отогнала ее. Если бы речь шла о ней – это одно, братом же Маша рисковать не могла.

Поправив на поясе нож, она уверенным шагом спустилась в овраг. Колючие ветви кустарника царапали ей лицо и руки. Неожиданно прямо перед глазами возникла небольшая розовая ягода.

«Да это же малина! Еще до конца не созрела, но есть наверняка уже можно».

Маша насобирала две горсти ягод и отправила в рот – малина была чуть резиновая, кисловатая на вкус. Этого оказалось достаточно, чтобы перебить жажду и голод. Маша почувствовала прилив сил, теперь было не так страшно идти в лес на встречу с волками.

Поднявшись на другой берег оврага, девушка поднырнула под разлапистые ветки большой ели и словно оказалась в огромном, пахнущим хвоей шатре. Если в сосняке было скорее жарко, то здесь царила прохлада. Земля под ногами была сырой и упругой. Постепенно глаза привыкли к темноте, Маша начала различать окружающие предметы. Она медленно пробиралась между плотно растущими смолянистыми стволами, то и дело натыкаясь на острую сухую ветку.

В ельнике было непривычно тихо. Грибы здесь тоже попадались, но все больше какие-то темные, склизкие, Маша таких не знала. В корнях деревьев чернели многочисленные норы грызунов. Маше было не по себе, незнакомый лес страшил ее больше диких зверей. Она предпочла бы как можно скорее встретиться с волчицей, чтобы, пусть даже в бою, добыть молоко и сбежать из этой чащи.

Возле большой старой ели Маша обнаружила небольшое углубление, в котором были набросаны иголки и ветки. Земля вокруг ямы была покрыта раздвоенными следами.

«Похоже, лежка кабана, – с волнением подумала Маша. – Как бы еще с ним не встретиться».

Однако тут произошло нечто, что заставило ее моментально забыть о кабанах. Она услышала тихий женский голос, который как будто бы звучал внутри головы. Сначала Маша пришла в ужас, но, поборов приступ паники, постаралась прислушаться. Голос был слишком тихим, она не могла различить ни слова. Маша достала нож и сделала несколько осторожных шагов вперед – речь будто стала чуть громче. Кто-то очень больной или уставший звал ее: «Девочка, помоги».

Трясясь от страха, смешанного с любопытством, Маша шаг за шагом продвигалась в глубь леса. Голос становился все отчетливее, он звал ее, торопил прийти на помощь. Вскоре Маша услышала и другие звуки, на этот раз они шли из внешнего мира: кто-то жалобно пищал за трухлявым поваленным деревом. Девушка медленно обошла его и увидела волчицу. Она лежала на земле и тяжело дышала: задняя лапа была сжата капканом. Вокруг волчицы крутились и скулили трое волчат, которые тщетно пытались помочь раненой маме. Волчица с трудом подняла голову и почти тут же опустила, издав жалобный стон. Под Машиной ногой хрустнула сухая ветка. Один из волчат испугался и затявкал на девушку, но мать осадила его коротким хриплым рыком.

Оторопевшая Маша стояла и не знала, что делать – бежать или воспользоваться положением и подоить волчицу. Правда, она хоть и была истощенной, но цапнуть все равно могла. Неужели действительно ее зарезать? Но что тогда будет с волчатами? Они такие маленькие и беспомощные, совсем как щенки. Если мама умрет, им точно не выжить. Вдруг в Машиной голове вновь раздалось тихое: «Девочка, не убивай меня, пощади моих деток. Лучше помоги мне». Теперь голос звучал совсем близко.

Маша почувствовала на себе взгляд волчицы, проникновенный, почти человеческий, полный боли и тоски. От неожиданности Маша выронила нож.

«Этого не может быть… – только и смогла подумать она. – Сначала говорящие грибы, теперь волки, читающие мысли, – я точно брежу. Может быть, из печки пошел дым и я угорела? Надо срочно проснуться!»

Однако стоило ей так подумать, как волчица снова мысленно обратилась к ней:

«Ты не спишь, все правда. Не бойся, я тебя не трону. Подойди ближе».

Маша несколько секунд стояла в нерешительности, но потом все же сделала пару робких шагов. Волчонок, который минутой ранее облаял ее, прижался к земле, замахал хвостом и, радостно тявкая, закружился, приглашая к игре. Маша, которая с детства очень любила собак, не смогла удержаться и его погладила.

«Вижу, ты хороший человек, вот и сын тебя признал. – Голос, которым вещала волчица, стал как будто чуть спокойнее. – Тебя грибной вождь послал? Знаю, что ему нужно. У меня почти не осталось молока, но я дам тебе набрать все, что есть. Только прошу, открой капкан».

Маша подошла вплотную к волчице и села на корточки. В нос ударил резкий запах дикого зверя. Стараясь не трогать поврежденную лапу, девушка осторожно осмотрела капкан. От небольшого устройства, рассчитанного, по-видимому, скорее на лису, чем на волка, тянулась цепочка, прикрепленная к металлическому штырю. По счастью, челюсти капкана были без заостренных зубов. Это давало надежду, что лапа не сломана. Маша попыталась разжать челюсти руками, но не смогла сдвинуть их ни на сантиметр. Тряска потревожила волчицу, она тихо застонала. Маша попробовала использовать нож в качестве рычага, но тот погнулся, соскользнул и едва не впился в коленку. Она почувствовала, что зашла в тупик, – конечно, можно было еще попробовать раскрыть капкан какой-нибудь палкой покрепче, но вряд ли стоило рассчитывать на дерево, если не справился металл.

Вдруг Маша обратила внимание на петлю, к которой крепилась цепочка. Она была под лапой, и девушка не сразу ее разглядела. Петля была слишком большой для того, чтобы служить исключительно для сцепки, к тому же странной формы, напоминавшей простенький зажим для ключей.

«Может, это педаль?» – с надеждой подумала Маша.

Она осторожно повернула лапу с капканом, так что выступ оказался на земле, и с силой наступила на него. Раздался скрежет, створки чуть-чуть раздвинулись. Маша нажала рукой на одну из челюстей, и волчица моментально выдернула лапу из ловушки. Надо сказать, сделала она это очень вовремя: в следующую секунду створка выскользнула у девушки из рук и капкан с лязгом захлопнулся. Волчица оперлась на передние лапы, медленно поднялась с земли и отряхнулась. Волчата радостно затявкали и принялись прыгать вокруг мамы. Она осторожно попробовала наступить на заднюю лапу – та, очевидно, болела, но слушалась, значит, перелома не было. Слегка пошатываясь от истощения, волчица повернулась к Маше.

«Спасибо тебе, девочка. Как тебя зовут?» – спросила она.

Маша назвалась, сама не поняв, сделала это вслух или про себя.

«Маша, ты спасла меня и моих деток, за это я, как и обещала, отдам тебе все мое молоко. Теперь не убудет, скоро отъемся и смогу вдоволь накормить своих малышей. А в награду за то, что не испугалась и не прошла мимо, возьми моего сыночка, он будет тебе помощником и защитником. Да и я тебя в беде не оставлю, пока жива».

«Но как же я его прокормлю? У меня и собаки-то своей никогда не было, не то что волка».

Маша ощутила всем телом, что волчица оскорбилась за такое сравнение.

«Я хотела сказать…» – начала было оправдываться она, но волчица, мысленно заглушила ее:

«За еду не переживай. Пока он маленький, я каждый день буду приходить в сумеречный час его кормить. Где ты живешь, я знаю, в лесу слухи быстро расходятся. Ближе к осени, когда подрастет, он начнет сам охотиться, заодно и у тебя всегда дома мясо будет».

Маша все еще сомневалась, стоит ли брать волчонка, но почувствовала, что отказаться от дара благодарной матери нельзя. Она кивнула в знак согласия и, нагнувшись, погладила игривого малыша, который так и крутился у ее ног.

– Спасибо, я буду о нем заботиться, – сказала она вслух.

«Хорошо, – благосклонно ответила волчица. – Теперь забирай то, за чем пришла. Только будь осторожнее, тело сильно болит».

Волчица стала к Маше боком, девушка достала из кармана берестяной стаканчик. Вспомнив, как в детстве доила козу, она нащупала сосцы и неловко нацедила чуть меньше половины емкости.

«Хватит, – устало сказала волчица. – Грибам и этого будет много. Ступай обратно, Маша, и ничего не бойся: все лесные жители теперь твои друзья, каждый тебе поможет».

Волчица развернулась и медленно пошла в глубь леса. Два волчонка, игриво крутя хвостами и вскидывая лапы, потрусили за ней. Через минуту они бесследно растворились в чаще.

Маша закрыла стаканчик крышечкой и убрала в карман. Затем присела на корточки и обняла волчонка как маленького ребенка.

– Ну и что же мне с тобой делать, малыш? – спросила она, потрепав его за ухо. – Надеюсь, твоя мама не обманула и правда будет тебя кормить. Вот бы тебя Ване показать, уж как бы он обрадовался. Он же у мамы с папой собаку просил с тех пор, как говорить научился.

У Маши резко защипало в глазах, и слезы крупными каплями покатились по щекам. Волчонок извернулся и облизал ей лицо. Его язык был влажный, теплый, щекотный.

– Ну, хватит! – рассмеялась Маша и вытерла лицо рукавом рубашки. – Пойдем, хулиган, нам надо торопиться, чтобы успеть до вечера. Как бы мне тебя назвать? Норд? Рекс? Хотя погоди, ты же у меня серый волк. Значит, будешь Грей!

Поначалу волчонок сам весело семенил за Машей, явно воспринимая происходящее как игру. Однако вскоре он стал то и дело садиться на землю и скулить. Может быть, устал, а может, тосковал по маме, с которой раньше никогда так надолго не расставался. В любом случае, с такими частыми остановками далеко им было не уйти. Возле оврага Маша взяла волчонка на руки и уже не отпускала. Когда они наконец дошли до грибной поляны, ее плечи болели так, будто их вытягивали стальной лебедкой.

Небо начинало понемногу темнеть, ветер стих и в лесу царила предвечерняя тишина. Маша оглядела поляну: никаких признаков ни грибного вождя, ни брата.

– Вождь! Во-о-ождь! – громко позвала она.

– Да здесь я, чего орешь, – раздался сбоку недовольный голос. – Ну что, принесла молоко?

– Да, вот оно. – Маша торопливо вынула из кармана берестяной стаканчик и протянула грибу. – Я свою часть уговора выполнила, теперь вы выполняйте свою – дайте мне встретиться с братом.

Вождь не спеша открыл стаканчик, понюхал и сделал маленький глоток.

– Ах, хорошо! Сразу лет на пятьсот помолодел. Ты, Маша, молодец, девочка умная и смелая, только уж больно суетливая: «Вынь да положь мне Ваньку…» Так в лесу дела не делаются. Тут не только от меня все зависит. Завтра будет летнее солнцестояние, приходи вечером сюда на опушку, сможешь увидеться с братом.

– Откуда мне знать, что вы меня не обманете? – сказала Маша с отчаянием.

– Ниоткуда, только поверить мне можешь. Да ты не переживай, я свое слово держу. Уговоришь Ваню вернуться – отпущу без звука. – Гриб с любопытством посмотрел на волчонка, будто только что заметил его: – Это что же, тебе волчица своего сынка отдала? Ну, Маша, повезло тебе. Ты его держись, он теперь твоя охота.

– Дедушка-вождь, – сказала Маша, на секунду замявшись, – там в лесу мне показалось, что волчица разговаривала со мной с помощью мыслей…

– Не показалось тебе, так и было.

– Но как же это возможно?

– А говорящий гриб тебя не смущает? – с хитрым прищуром усмехнулся вождь.

– Смущает немного… – стушевалась Маша, – но к вам я уже вроде как привыкла.

– Да ты не переживай, шучу я. Понятно, что для тебя все происходящее похоже на кошмарный сон. Другой на твоем месте вообще бы уже того, кукушкой поехал. Значит, животные говорящие. Как бы тебе это объяснить… – Гриб задумчиво почесал бороду. – Ты фильм «Парень и его пес» смотрела? Хотя чего я спрашиваю, конечно нет. Его и тридцать лет назад почти никто не видел. В общем, при Советах тут был большой зверосовхоз. Поселок местный поэтому так и называется – Красный Зверинец. Только, помимо разведения норок и ондатр на мех, в шестидесятые тут была секретная лаборатория по изучению телепатии. Тренировали волков и лис для разведывательных операций в тылу врага. Некоторые животные могли общаться с человеческим связным на расстоянии до пятидесяти километров. При Брежневе программу свернули как хрущевскую придурь. Экспериментальных животных должны были пустить на шапки, но сотрудники лаборатории успели тайно выпустить своих любимцев. О дальнейшем, думаю, ты могла уже догадаться. Волки и лисы-телепаты расплодились и захватили весь лес. Поэтому местные тут даже на уток не охотятся – боятся. Заезжали как-то залетные браконьеры, так их только через неделю нашли в овраге – ни с того ни с сего друг друга перестреляли.

– И, зная все это, вы отправили меня за молоком?

– Хотел проверить, из какого ты теста, – пожал плечами боровик. – Но теперь вижу, что лес тебе по плечу, не пропадешь, тем более с волчонком.

– Что же мне теперь делать?

– Так ничего делать уже не нужно, ты со всем справилась. Отдохни, выспись как следует, а завтра приходи на встречу с братом.

Вождь посмотрел на уставшую, исцарапанную ветками Машу, и на его маленьком лице мелькнуло подобие сочувствия.

– Ну ладно тебе, не кисни. Выше нос! Ты теперь нам почти родная, а своих мы не обидим. Все, пора мне, прощай!

Гриб вновь закрутился и испарился, оставив Машу на стремительно темнеющей поляне. Грей заскулил и прижался к ноге девушки. Пора было возвращаться. Маша взяла волчонка на руки и пошла в сторону дома. Сумерки растаяли за считаные минуты, густая тьма летней ночи настигла их уже возле родника. Однако Маша, чья голова была полна тревог и надежд по поводу брата, практически не заметила этой перемены. Погруженная в свои мысли, она уверенно шла по привычному маршруту. Вскоре из-за деревьев показалась освещенная тусклым лунным светом поляна и на ней – их маленький неказистый дом. В эту минуту он показался Маше таким родным и желанным. Она ускорила шаг, но внезапно услышала слева тихий предупреждающий рык.

Девушка остановилась и медленно повернула голову на звук. Между стволами светились семь пар волчьих глаз. Маше не было страшно, она на подсознательном уровне сразу узнала маму Грея. Чуть прихрамывая, волчица подошла ближе и ткнулась носом в ее ногу. Затем посмотрела в темноту и едва заметно повела мордой. От стаи отделилась еще одна пара глаз – тоже волчица, чуть меньше размером. Она легла рядом с вожачкой-телепатом, и Маша увидела ее набухшие от молока сосцы. Почувствовав близость еды, Грей запищал и стал вырываться. Девушка осторожно опустила его на землю, волчонок тут же с тявканьем побежал и припал к груди кормилицы. Пока он с чавканьем сосал, мать, склонившись, нежно вылизывала его шерстку. Спустя минут пять Грей наелся и засопел. Волчица в последний раз лизнула спящего сына и вместе со стаей бесшумно растворилась в ночном лесу. Маша то ли услышала, то ли почувствовала, как она попросила ее беречь волчонка.

Подождав с полминуты, девушка осторожно подняла Грея и понесла в избушку. За день дом успел как следует остыть, и теперь в нем было довольно зябко. Маша кинула в печь несколько поленьев и забралась наверх. Волчонка она побоялась оставить без присмотра и уложила с собой. Он был теплым и мягким, как соседский щенок, которого она тискала в детстве. Почувствовав рядом руку, Грей, не просыпаясь, лизнул ее своим маленьким языком. Маша вспомнила, как они спали на печи с братом в ночь после ограбления, расплакалась и обняла волчонка. Она думала, что не сможет сомкнуть глаз после такого насыщенного дня, но усталость быстро взяла свое, и через десять минут она уже спала мертвецким сном. В эмалированной кружке медленно догорела и потухла забытая парафиновая свеча.

Весь следующий день Маша возилась с Греем, за которым приходилось следить как за маленьким ребенком. Волчонок так и норовил куда-нибудь влезть, что-нибудь погрызть, написать не там, где нужно, или просто убежать за пролетающей бабочкой. Маша была даже отчасти рада таким заботам: по крайней мере, они отвлекали ее от мыслей о грядущей встрече с братом. Ближе к полудню Грей проголодался и начал скулить. Молока в доме не было, поэтому Маша развела сгущенку в теплой воде и дала ему на блюдце. Щенок с радостью вылакал сладкую жидкость и на время успокоился.

Чем ближе был вечер, тем тяжелее было Маше оставаться дома. «Если уж ждать, то лучше там», – решила она. Когда часы показали четыре, она кое-как запихнула в себя вчерашнюю холодную гречку, взяла под мышку Грея и отправилась на заколдованную поляну. Сев на поваленное дерево, она стала ждать. И без того длинный июньский день казался бесконечным. Маша прислушивалась к каждому шороху, присматривалась к каждой пролетающей птице, однако ровным счетом ничего не происходило. Только огромные белые грибы стояли во весь фронт на поляне и, казалось, насмехались над излишне доверчивой пришелицей.

«Неужели вождь меня обманул? – думала Маша с тревогой. – Ух, если я сегодня не увижу брата, его дружкам грибам не поздоровится. Всех растопчу нахрен! И потом, я теперь знакома с волчицей – наверняка она в лесу кое-что решает. В крайнем случае попрошу ее о помощи! Должна же быть управа на этот чертов боровик!»

В таких тягостных раздумьях прошло около трех часов. Грей, который вначале крутился у ног и маялся от безделья, уснул, свернувшись калачиком. Вскоре лесной воздух и размеренный шум деревьев сморили и Машу. Мысли все сильнее путались, глаза слипались, и она не заметила, как задремала.

Пробудил ее странный шум: в лесу вдруг поднялся сильный ветер, который качал вековые стволы сосен, словно прутики. Стало темно, как перед грозой. Грей испугался и с писком забился под корягу. Вихрь спустился вниз и закрутил на поляне воронку из иголок, веток, сухой травы и листьев. Этот мусор бил по щекам, путался в волосах. Однако стоило Маше зажмуриться и закрыть ладонями лицо, как смерч растаял так же внезапно, как появился. Девушка открыла глаза и увидела брата: Ваня стоял посреди поляны и отрешенно смотрел на сестру. Несмотря на то что его одежда была потрепана и местами порвана, он выглядел здоровым, свежим и даже как будто немного выросшим и возмужавшим. На голове у брата красовался пышный венок из сосновых и еловых веток.

– Ваня!!!

Маша кинулась к брату и крепко обняла его, однако тот никак не отреагировал на ее порыв.

«Неужели он меня забыл?» – с ужасом подумала Маша и тут же затараторила:

– Ванечка, милый, ты в порядке? Тебя не били, не обижали? Это я, Маша, твоя сестра! Ты же помнишь меня? Помнишь? Ванечка, пожалуйста, очнись, сейчас необходимо собраться. Пора вернуться домой. Мы будем жить вместе, как прежде, даже лучше! У меня для тебя волчонок есть, он почти ручной. Ты же всегда хотел собаку, помнишь? Можешь с ним играть, тренировать его. Можешь вообще все что хочешь делать, хоть целый день дурака валяй! Или хочешь, я тебе компьютер куплю? Только чуть-чуть поднакоплю… Будешь в игры свои играть!

Однако чем быстрее говорила Маша, чем больше обещала, тем очевиднее становилось, что брата ей не вернуть. Ваня оставался безучастным. Первые пару минут Маша еще питала надежду, что брат чем-то одурманен и просто ее не узнает. Тем не менее эта иллюзия быстро рассеялась: Ванин взгляд был вполне осознанным, не мутным. Только вместо любви или хотя бы страха за свою судьбу в нем читалось раздражение. Он молча смотрел на сестру как на назойливую муху, не дающую ему заниматься любимым делом. Маша поняла, что проиграла, но отказывалась сдаваться: уже давно высохли слезы и охрип голос, а она все продолжала заклинать и уговаривать Ваню вернуться.

Вечернее солнце опускалось все ниже, и вскоре последний закатный луч, выстрелив между сосновых стволов, закатился за горизонт. Вновь из ниоткуда возник сильный ветер, закрутил вокруг брата и сестры воронку. Маша изо всех сил вцепилась в одежду Вани, но спустя секунду почувствовала между пальцев лишь воздух. Ветер стих, и брат исчез, словно его и не было. Маша почувствовала, что из нее как будто выпотрошили всю жизнь. Теперь она осталась одна на этом свете окончательно и бесповоротно.

«Зачем теперь жить? Почему не удавиться прямо здесь, в лесу? – подумала Маша устало. Затем вспомнила о Грее: – Наверняка он тоже сбежал. Ну да это, пожалуй, и к лучшему. Не может со мной никого рядом быть, все умирают и исчезают».

Тем не менее, обернувшись, она обнаружила, что волчонок все так же сидел под поваленным деревом. Из-за травы виднелись большие испуганные глаза. Маше вдруг стало до сердечной боли жалко щенка, будто в нем воплотилась вся горечь от потери брата и родителей. Она подошла, встала на колени и, вытащив Грея из укрытия, расцеловала и крепко прижала к груди. Перепуганный волчонок скулил и пытался вырваться из объятий.

– Маленький мой Греюшка! – сказала Маша и почувствовала, как на глазах вновь наворачиваются слезы. – Ты один теперь у меня остался, только ты меня не бросил. Я теперь тебя никуда не отпущу, буду с тебя пылинки сдувать, лишь бы ты вырос большим и здоровым!

– Чего ты причитаешь? – неожиданно раздался за спиной голос гриба.

Маша обернулась: уперев руки в боки, вождь стоял на том же пригорке, что и вчера, и с укоризной смотрел на девушку:

– Я же тебе еще в прошлый раз сказал: радоваться надо, а не горевать. Поверь, ты бы так не позаботилась о брате, как наш лесной народ. Сама же видела: он жив, здоров и всем доволен. Скоро станет большим человеком. Впрочем, не совсем человеком… ну да это не важно! Главное, что все у него хорошо.

– Как же мне не плакать, если вы у меня Ваню забрали и мозги ему запудрили, а мне дали пять минут, чтобы его переубедить! – вскочив на ноги, закричала Маша. – А теперь по вашей прихоти я его и не увижу никогда!

– Да почему никогда-то? – удивился боровик. – Никто вам видеться не запрещает. Не каждый день, конечно, а то у твоего брата дел сейчас невпроворот. Но во время солнцестояния – пожалуйста. Приходи сюда на поляну и общайся с ним на здоровье.

– И когда следующее солнцестояние? – чуть успокоившись, спросила Маша.

– Зимой, в декабре.

– Что-о-о? – едва не закричала Маша.

– Да ты не переживай, время быстро пролетит! Ну ладно, пора мне, не поминай лихом. А если что понадобится, в разумных пределах, конечно, приходи, покумекаем. – Вождь вдруг осекся и на секунду задумался. – Последнее скажу – не совет, а так, мелочишка. Может, ты сегодня тут переночуешь? Ночи сейчас теплые, звери тебя не тронут. А то что ты будешь зря в темноте шататься? С утра всяко спокойнее будет в избу вернуться.

Гриб закрутился и исчез. Маша с Греем вновь остались одни.

– Нет уж, Грей, мы с тобой тут не останемся! – сказала Маша волчонку. – Не хватало еще, чтобы он нас следом за Ваней уволок. Пойдем домой, тебя мама покормит, а потом с утра будем думать, что делать. Может, дядя Вася поможет или сами искать будем.

Тепло человеческого тела успокоило волчонка, он перестал ерзать и обмяк у Маши на руках. До подлеска они добрались уже в глубоких сумерках. На этом месте, как и вчера, их встретила стая, только в этот раз окрепшая мать уже кормила своего щенка сама. Несмотря на темноту, Маше показалось, что волчица смотрела на нее с сочувствием, будто знала, что ей не удалось вернуть брата.

Стая бесшумно скрылась в лесу, и Маша понесла Грея домой. Почему-то он вел себя очень беспокойно: скулил, вырывался и даже норовил тяпнуть девушку за нос. Маша справилась с вертлявым волчонком, завернув его в рубашку, как в пеленку. «Переживает, что оторвали от мамы», – с сочувствием подумала она.

Когда они были уже на поляне у дома, Грей вдруг как-то странно заверещал, будто пытаясь выговорить какие-то слова. Маше показалось, что эти невнятные звуки проникают ей прямо в мозг, минуя слух. Она посмотрела на укутанного в рубашку волчонка: в лунном свете блеснули огромные испуганные глаза. Пасть его при этом была закрыта. От этого открытия у Маши по спине пошли мурашки: «Вот ты, значит, какой – весь в мать. Разве что говорить пока не научился…»

Маше захотелось как можно скорее оказаться дома, зажечь свечи, растопить печь – словом, хотя бы на ночь запереться в деревянной спасательной капсуле и оградить себя от таинственной и опасной природы. Еле удерживая буянящего Грея, она с трудом открыла одной рукой тугую дверь, зашла и заперла дом. В комнате странно пахло, чем-то вроде смеси сигарет и дешевого туалетного мыла. Маша с облегчением опустила Грея на пол и повернулась, чтобы зажечь свечу. В этот момент ей в глаза ударил ослепительный электрический свет. Затем кто-то резко толкнул ее ногой в спину – и секунду спустя она уже оказалась на полу, придавленная каким-то верзилой, который выкручивал ей руки с такой силой, будто пытался погнуть прут арматуры.

– Вот ты и попалась, сучка! – раздался из-за фонарика мерзкий тягучий голос, каким в закоулках промзоны обычно спрашивают закурить у припозднившегося прохожего.

Холодный свет фонаря не давал ни разглядеть нападавших, ни даже понять их численность. Тем не менее Маша сразу поняла, что это не деревенские алкоголики, а бандиты, убившие родителей. Первоначальный испуг сменился яростью: ей хотелось схватить ближайший острый предмет и бить их в шею, глаза, по лицу – куда угодно, лишь бы максимально искалечить, а еще лучше убить, пусть даже ее пристрелят в ответ.

Маша напрягла все силы и попыталась вырваться из захвата. Державший ее бандит еще плотнее прижал девушку к полу.

– Ишь ты, козочка прыгучая, попалась, – прогоготал он густым басом.

– Ну ничего, сейчас мы ее укротим, – произнес первый, с противным голосом. По-видимому, он у бандитов за главного. – Думаю, ты уже поняла, что мы не шутим, поэтому советую отвечать быстро и честно. Где твой брат? Он где-то прячется?

– Нет его здесь! – выкрикнула Маша. – А если бы и был, вы бы его не поймали никогда! Тут леса такие, что быстрее свою смерть найдете!

– Ты нас недооцениваешь, Маша. Так ведь тебя зовут? Тебя же мы нашли, как видишь, хоть и не сразу. Пацана мелкого всяко легче поймать. В лесу он долго не просидит, по-любому вернется – замерзнет или жрать захочет. Тут-то мы его и встретим, так сказать, с хлебом-солью.

Бандиты рассмеялись; по голосам Маша поняла, что их было трое.

– Да ты не бойся, – продолжил главарь. – Мы вас не тронем. Вы просто бумажки подпишите, что от наследства отказываетесь, и мы вас сразу отпустим.

– Так я вам и поверила! Даже если подпишу, брат несовершеннолетний – с ним что делать будете?

Бандиты на секунду замолчали. В возникшей тишине Маша различила какой-то высокий назойливый звук.

«Ну вот, еще и комаров в дом напустили», – подумала она некстати.

– Димон, я смотрю, у нас тут кто-то до хера умный, – рявкнул вдруг тот, что держал ее руки.

– Да, Маша, зря ты так с нами, – процедил сквозь зубы Дмитрий противным голосом. – Хотели с тобой по-хорошему договориться, но, видно, не ценишь ты доброго отношения. Ну что ж, значит, будем по-плохому. Серый, доставай нож.

– Не убивайте меня, прошу, не надо! – охрипшим от страха голосом закричала Маша. – Я все подпишу! Никому не скажу про то, что вы здесь были, обещаю! Только оставьте меня, я буду здесь тихо в лесу жить, вы про меня и не услышите больше никогда!

– Это ты верно заметила, что про тебя никто не услышит, – ухмыльнулся противный, и подельники захохотали над его шуткой. – Впрочем, тебя и искать никто не будет. Кому ты нужна? Исчезнешь – никто и не заметит. Только вот смерть, Машенька, еще надо заслужить. Скажи нам, где твой брат, и я обещаю: мучиться ты не будешь. Ну а не скажешь – пеняй на себя, мы не благотворительная организация. Да и с дороги мы, хочется как следует отдохнуть, правда, парни?

– Ага, зря мы, что ли, перлись в эту жопу мира? – с сальным прихрюкиванием произнес третий голос.

– Бошкан, давай.

Державший Машу бандит засунул руки ей под мышки и рывком поднял перед собой, вывернув, как на дыбе. Его подельник отработанным движением тут же схватил ее за ноги. Маша пыталась вырваться, но ей едва удавалось двигаться – так крепко ее держали. Фонарик по-прежнему светил в лицо, но она смогла рассмотреть двух нападавших. Несмотря на июньскую жару, оба бандита были одеты в черные кожаные куртки. Главарем оказался невысокий плохо выбритый мужчина с зачесанными назад длинными рыжими волосами. Тот, кого он назвал Серым, напротив, был огромным, шкафообразным, с маленькой лысой головой, похожей на бильярдный шар.

Рыжий Димон снял куртку и с показной небрежностью бросил на стол. Затем с мерзкой ухмылкой подошел к Маше, схватил ворот ее рубашки и резко дернул. Оторвавшиеся пуговицы мелкой дробью застучали по полу. Затем главарь оттянул ее футболку, проткнул ткань ножом и стал медленно разрезать. Маша замерла от ужаса, несколько раз ей казалось, что кончик лезвия коснулся живота. Когда футболка была распорота до конца, главарь распахнул полы и направил фонарик на Машино тело. В ярком электрическом свете оно сияло как снег. Бандиты нахально рассматривали девушку, отпуская сальные шуточки и комментарии о том, что собираются с ней сделать. Под одобрительное улюлюканье банды главарь протянул руку и сжал Машину грудь.

Резкая боль вывела ее из ступора. Маша набрала воздуха в легкие и изо всех сил закричала: «Помогите!» Подмоги ждать было неоткуда, она ни на что не надеялась, но крик был единственным, что она могла противопоставить оглушающему страху и беспомощности, которые испытывала. В глубине души Маша надеялась только на то, что бандиты разозлятся и убьют ее, избавив от боли и окончательного унижения.

Однако, к ее ужасу, эффект оказался обратным: бандиты дружно расхохотались, да так сильно, что буквально схватились за животы.

– Пацаны, нам по ходу повезло, сегодня нас ждет шоу! – сказал главарь, смахнув выступившую слезу. – Давайте, не стесняйтесь, девка явно по мужскому вниманию стосковалась!

В следующую секунду Машу подняли и бросили на лавку. В глазах все помутилось, кровь бешено стучала в ушах, она с трудом оставалась в сознании. Голоса бандитов слились в один ужасающий гул. Но в этом шуме Маша как будто снова различила тонкий писк – теперь он раздавался прямо под ней, словно комар залетел под лавку. Но не успела она об этом подумать, как в ту же секунду ее голова наполнилась звуками: рычанием, воем, какими-то непонятными обрывками слов. Звуки становились все громче, вскоре они почти полностью заглушили речь бандитов; Маше казалось, что она стоит посреди оживленной улицы или вокзала. От окружающей какофонии ее стало тошнить.

Вдруг лысый, стягивавший с Маши джинсы, остановился и оглянулся на дверь. Остальные бандиты тоже резко замолчали и схватились за пистолеты. Похоже, снаружи раздавались какие-то звуки.

– Вот и братец твой, кажется, отыскался, – тихо сказал Димон. Маша не столько услышала, сколько прочитала его слова по губам. – Приполз на крики сестры. Бошкан, поймай его.

Третий бандит, которого Маша разглядела только сейчас, выглядел приличнее своих подельников. Если бы не короткая стрижка и олимпийка, его можно было даже принять за какого-нибудь клерка.

Подняв перед собой пистолет, Бошкан медленно подошел к двери, подождал секунду и резко открыл ее ударом ноги. За ней никого не оказалось. Бандит высунулся наружу и огляделся. Затем вышел, обошел дом и вернулся.

– Вроде никого, – сказал он, засовывая пистолет за пояс, – показалось, наверное.

Однако не успел он пройти и шага, как что-то большое и рычащее стремительно прыгнуло ему на спину из черного дверного проема.

«Волчица! Она пришла за мной и Греем!» – подумала Маша, и ее страх тут же обратился ликованием.

Бошкан ухнул от неожиданности и упал. Волчья челюсть моментально сомкнулась на его шее, раздался хруст разгрызаемых позвонков. Двое других бандитов, опомнившись, заорали матом и схватились за пистолеты. Но было поздно: следом за вожачкой в дом серой волной хлынула стая. Лысый успел выстрелить, но пуля с треском ушла в стену. Секунду спустя он уже крутился на полу, тщетно пытаясь закрыть лицо от волчьих зубов. Димон сначала бросился к окну, однако его опередили два молодых волка. В ужасе он шарахнулся в сторону и стал пятиться к печи. Упавший фонарик закрутился на полу, выводя на стены причудливые черные силуэты.

Если бы не крики раздираемых в клочья бандитов, происходящее можно было принять за представление театра теней. Покончив с Бошканом, волчица подошла к вжавшемуся в стенку печи главарю. Из ее оскаленной пасти раздавалось тихое рычание, на пол капала слюна. В мелькнувшем луче фонаря Маша разглядела, что по штанам бандита расползалось мокрое пятно. Волчица на мгновение застыла, как бы рассматривая Димона. Не выдержав взгляда, тот зажмурился – и она моментально вцепилась ему в лицо. Остальные волки последовали ее примеру и накинулись на бандита.

Несколько секунд спустя все было кончено. Волки по одному бесшумно вышли из дома, оставив внутри вожачку. Она медленно подошла к Маше. Девушка заметила, что волчица слегка пошатывается: видимо, она еще не до конца восстановилась и борьба отняла у нее последние силы. Маша с испугом подумала, что волчица хочет укусить ее в назидание за то, что привела ее щенка в западню, но вместо этого вожачка внезапно наклонилась и засунула голову под лавку. Раздался радостный писк и тявканье, затем причмокивающие звуки: мама вылизывала своего сына.

«Так вот где он был все это время! – подумала Маша. – Получается, что тот писк тоже Грей издавал. Телепатически позвал маму на помощь».

Вскоре волчонок успокоился и уснул. Волчица подняла голову и посмотрела на Машу.

«Теперь ты видишь, что это наша земля? – услышала девушка усталый голос в своей голове. – Ничего не бойся, ты теперь одна из нас. Чужие больше сюда не сунутся».

Волчица пристально посмотрела на Машу еще секунду, вышла из дома и скрылась в ночи вместе со стаей. Девушка увидела, как в темноте в последний раз мелькнули огоньки волчьих глаз.

После их ухода Маша полчаса лежала на скамье, свернувшись калачиком, и пыталась успокоиться. Шок постепенно прошел, и ему на смену пришла паника: бешено забилось сердце, тело трясло как в ознобе, из глаз лились слезы. Маше хотелось закричать и убежать из дома как можно скорее. Куда угодно, пусть даже в лес, к волкам и говорящим грибам. Тем не менее остатки выдержки и здравого смысла удерживали ее от этого порыва. Бежать было некуда. Как ни крути, дом с тремя зверски растерзанными трупами был сейчас самым безопасным для нее местом. Кричать тоже не стоило: проснется Грей, снова начнет выть. Вернутся волки, и кто знает, в каком они теперь будут настроении. По-прежнему ли сочтут ее членом стаи? Маше оставалось только лежать и тихо плакать.

Наконец дрожь немного утихла. Маша встала со скамьи, застегнула рубашку, поправила джинсы. От воспоминаний о недавних грубых прикосновениях и сальных репликах ее передернуло. Машу охватила невероятная гадливость. Захотелось поскорее помыться и прибрать дом – очиститься от следов этих выродков.

Она подняла с пола фонарик и осмотрела комнату: на густо залитом кровью полу лежали три тела. У лысого, которому не посчастливилось упасть на спину, был вспорот живот, и из него торчали кишки, напоминавшие переваренные пунцовые сосиски. Тело главаря застыло возле печи. Узнать его можно было только по одежде, настолько лицо оказалось изуродовано. Все стены, окна и предметы в комнате были покрыты красными кровяными каплями. Маша с трудом сдержала приступ рвоты.

«Чтобы это все отмыть, нужно дня три, не меньше», – с отчаянием подумала она.

Только теперь Маша почувствовала, как сильно устала. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы сейчас прибираться, но спать в одной комнате с трупами совсем никуда не годилось. Едва удерживаясь, чтобы не потерять сознание от напряжения, Маша по очереди выволокла из дома коченевшие тела бандитов и кое-как дотащила до подлеска. На большее сил у нее не хватило.

Едва доковыляв обратно, она закрыла дверь в избу, осторожно взяла Грея, залезла с ним на печь, задернула шторку и моментально провалилась в сон.

Рано утром Машу разбудила возня волчонка: он проснулся и то ли от голода, то ли от скуки хотел спрыгнуть с печки. Однако каждый раз, подойдя к краю и высунув морду за шторку, он пугался и с тявканьем отпрыгивал назад. Маша с ужасом вспомнила события прошлой ночи, обняла вырывающегося волчонка и поцеловала в затылок.

– Ты мой спаситель, Греюшка! – сказала она ласково. – Если бы не твой писк, нас бы уже не было в живых.

В доме стоял какой-то странный запах, он раздражал ноздри и казался смутно знакомым. Через пару секунд она вспомнила: так пахло прокисшее мясо, когда в квартире отключили свет и морозилка растаяла. Маша почувствовала, что ее сейчас вырвет. Зажав одной рукой рот, а второй захватив под мышку Грея, она спрыгнула с печи, сунула ноги в кеды и как была – в одних трусах и футболке – выбежала из дома.

На улице было еще свежо от росы, но солнце потихоньку начинало припекать. Маша отпустила Грея погулять и села на приступок отдышаться. Постепенно тошнота отступила. Зажав нос, девушка вернулась в дом, раскрыла все окна, нашла и надела вчерашние джинсы. Осмотрев комнату еще раз при дневном свете, она ужаснулась предстоящему объему работ. Правда, прежде чем начинать уборку, надо было спрятать трупы; конечно, в этой глуши редко бывают люди, но вдруг по закону подлости именно сегодня забредет какой-нибудь залетный грибник из поселка, приедет полиция – и тогда Маше точно не отмазаться. Если она расскажет про волков-телепатов, над ней в лучшем случае посмеются, а то и упекут в психушку.

Под домом была небольшая ниша, куда отец складывал садовые инструменты и всякий «полезный» в хозяйстве хлам. Чуть покопавшись там, Маша нашла лопату и с бившимся от предвкушения отвратительного зрелища сердцем отправилась в подлесок закапывать бандитов. Она шла не спеша, подсознательно оттягивая момент, когда увидит распухшие на солнце тела и почувствует идущий от них отвратительный смрад.

Тем не менее в подлеске она не обнаружила никаких следов вчерашних мертвецов. Если бы Маша лично не оттащила ночью три трупа, подумала бы, что их тут никогда и не было. Лишь нагнувшись и поводив рукой по траве, она нашла небольшую улику – поцарапанную пластиковую зажигалку с голой женщиной, запечатленной в странной изогнутой позе на бильярдном столе.

«Какая пошлятина, – поморщилась Маша. – Неужели волки их утащили? Или это грибной вождь постарался? С другой стороны, кто бы это ни сделал – спасибо ему, избавил от лишних хлопот. Зря я, конечно, не посмотрела, что у них в карманах: лишние деньги бы мне сейчас не помешали. Впрочем, вчера было не до обысков – хорошо, что жива осталась».

Маша еще минут десять походила по кустам, но больше никаких следов бандитов не обнаружила. Когда она в очередной раз нагнулась к траве, ее осенило: Димон снимал куртку! Значит, если Маша во вчерашнем помутненном сознании случайно ее не выкинула, она до сих пор валяется где-то в комнате.

Девушка вернулась в дом, где за время ее поисков немного проветрилось. Маша осмотрела комнату и почти сразу обнаружила на столе бандитскую кожанку. Брезгливо подняв ее двумя пальцами, девушка проверила внутренние и внешние карманы. «Улов» превзошел Машины ожидания: тут был и бумажник с пятьюдесятью четырьмя тысячами, и новый бескнопочный смартфон, и даже позолоченный кастет.

«Чертов пижон», – с усмешкой подумала она, вынула деньги из кошелька и бросила тот в печь вместе с курткой. Смартфон и кастет она решила отнести в лес позже и закопать подальше от дома.

Покормив Грея остатками сгущенки, Маша взялась за уборку дома. За два с небольшого часа она отмыла мебель, окна и стены. Затем выковыряла ножом пулю из стены, развела в воде старые родительские белила и замазала красные капли и подтеки на печи. С полом оказалось больше всего хлопот. Вытертые доски хорошо впитали кровь, которая теперь не отмывалась ни хозяйственным мылом, ни содой, ни даже зубной пастой. Отчаявшись оттереть бурые пятна, Маша взяла рубанок и стала снимать их вместе со стружкой.

К обеду половина работы была сделана. Маша сварила себе грибной суп и села передохнуть в теньке возле дома. Грей, увидев, что она свободна, подбежал и принялся крутиться у ног, покусывая кеды.

Маша подняла прутик и стала играть с щенком. Теперь, когда она немного успокоилась и отдышалась, в голове назойливо крутился один и тот же вопрос: как бандиты нашли ее дом? Ведь про него никто не знал, кроме нее и брата, а его они, очевидно, встретить не могли. Неужели нашли в квартире какие-то записки или документы? Вряд ли, родители такого не держали. Да и документов на эту дачу у них никогда не было.

Вдруг Машу словно электрический разряд поразила мысль: «Дядя Вася! Ну конечно! Вот зачем он выспрашивал, где мы!»

Машу буквально трясло от злости. Ей захотелось немедленно позвонить дяде и вытрясти из него признание. Что делать потом, она не знала, но ей хотелось прижать его к стенке и заставить молить о пощаде. Потому что если у него нет оправданий и он не раскаивается… ну что ж, она вполне может сдать его полиции с потрохами! Или еще лучше – выманить в лес, тогда-то он поплачет! Будет у волчьей стаи пощады вымаливать!

Машины мысли путались в кипящий яростный клубок и все больше напоминали бред. Чтобы немного успокоиться перед разговором, она вернулась в дом и несколько раз умылась холодной водой из ведра. Это помогло: Маша будто вынырнула из ревущего котла ненависти.

«Дядя Вася не дурак, наверняка не возьмет трубку. Или будет все отрицать, – подумала она. – Может быть, я даже предупрежу его своим звонком: увидит мой номер и бросится заметать следы. Или снова сдаст меня бандитам – впрочем, это маловероятно. Тогда что же получается: нужно ехать в Москву, чтобы застать его врасплох? Слишком опасно; здесь я под защитой, а там может случиться что угодно. К тому же уехать сейчас – значит бросить Ваню, смириться с тем, что он станет лешим…»

Маша медленно ходила по комнате, и недоочищенные от крови половицы тихо скрипели в такт ее мыслям. Ее рассеянный взгляд упал на стол, на котором лежали остатки бандитских пожитков. Ну конечно! Как же она раньше не догадалась? Она позвонит ему с чужого телефона, тогда он точно ответит. Наверняка он даже ждет этого звонка, ведь должны же ему сообщить, что наводка сработала и его пока не будут убивать.

Маша взяла в руки смартфон и провела пальцем по экрану – тот моментально разблокировался. Это не удивило девушку.

«Этот тупица наверняка даже четыре цифры запомнить не мог, потому и кода нет», – злорадно ухмыльнулась она.

Маша открыла дядин контакт на своей «Нокии» и перепечатала номер в телефон Димона. Неожиданно он определился, на экране возник контакт «Вася лох Москва». Маша подумала, что в определенном уме бандиту все же было не отказать: характеристика была исчерпывающей. В доме, как обычно, не было сигнала, поэтому она сунула смартфон в карман и полезла на крышу.

Минуту спустя Маша уже сидела на коньке. Сделав два глубоких вдоха и выдоха, она нажала дядин номер и приложила трубку к уху. Смартфон не сразу поймал сигнал, но через пару секунд послышались гудки. Маша замерла.

Дядя взял трубку непривычно быстро. Его голос звучал взволнованно.

– Алло, алло, Дмитрий, это вы? – спросил он. Маша молчала. – Дмитрий, все в порядке? Вы их нашли? Они были на даче? Если нет, я снова попробую выйти на связь с девочкой, только не молчите, пожалуйста.

– Значит, это ты нас сдал, – железным голосом произнесла Маша.

Дядя замолчал на несколько секунд, в трубке было слышно, как он часто и громко дышит. Маша в красках представила его – полного, в рубашке и глупых брюках с подтяжками, вытирающего пухлой ладонью пот с разросшегося лба.

– Маша, Машенька, как я рад, что ты жива! Как Ванечка? Я надеюсь, с ним тоже все в порядке? Я так за вас переживал! Вам удалось сбежать от бандитов? Откуда у тебя его телефон?

– Нет больше твоих бандитов.

– Маша… Ты же знаешь, вы с Ваней для меня как родные дети… Прости меня, я правда не хотел вас подводить, но они буквально схватили меня за горло! Они мне угрожали, сказали, что убьют жену и Славку… Они могут, Маша, это очень серьезные люди! Хорошо, что вам удалось от них избавиться, но тебе и Ване нужно бежать с дачи как можно скорее. Они пошлют за вами новую группу, еще больше!

– Я отсюда никуда не уйду. И если кто еще ко мне сунется – их тоже не найдут, можешь так своим друзьям и передать.

– Маша, ты не понимаешь, в какой опасности вы находитесь! Я знаю, что мне до гробовой доски свою вину не искупить, но послушай меня сейчас: вам нужно исчезнуть. Если нужны деньги, скажи, я переведу. Может быть, даже смогу сделать вам новые паспорта, только не оставайтесь там, где они смогут вас найти!

– Дядя Вася, ты не понял, мы уже исчезли. Отсюда не возвращаются, – сказала Маша и вдруг поймала себя на мысли, что испытывает к дяде-предателю только брезгливость. – Не волнуйся, я на тебя не в обиде, но, как ты правильно заметил, за тобой должок. Проследи, чтобы мы с Ваней вступили в наследство на квартиру. Как ты это сделаешь, меня не волнует, если нужно – подделай подпись. Когда оформишь собственность, будешь сдавать квартиру, а деньги пересылать мне на счет. Реквизиты я пришлю. Обманывать меня не советую: раз уж я с бандитами справилась, с тобой уж точно смогу. Бумаги можешь прислать по почте до востребования, в Красном Зверинце есть отделение. Все понятно?

– Да, конечно…

– И еще: твоя задача, чтобы у меня всегда были деньги на телефоне. Не на этом, разумеется, на моем. Это важно.

– Разумеется, Маша, все сделаю.

– Ну вот и славно. Конец связи.

Маша повесила трубку и швырнула смартфон на землю. Грей подхватил его и принялся грызть как игрушку. Маша посмотрела по сторонам: вокруг дома кольцом стоял могучий лес, который теперь казался светлым и родным. Солнце приятно грело затылок и плечи. Маша зажмурилась и повернула лицо к лучам. Несмотря на все ужасы прошедших дней, она испытывала почти эйфорию: впервые в жизни она была полноценной хозяйкой своей судьбы.

Перекинув ногу через конек, Маша оттолкнулась руками и с радостным криком съехала с крыши, словно с ледяной горки.

* * *

В декабрьском лесу было тихо, в сухом морозном воздухе слышался скрип сосен. Маша небыстрым, но уверенным шагом продвигалась в глубь чащи на самодельных снегоступах, сработанных из бадминтонных ракеток. Рядом трусил подросший и заматеревший Грей, ставший размером с немецкую овчарку. Маша была одета в ярко-красную лыжную куртку, вязаную шапку и ватные штаны. Со стороны ее можно было принять за героиню советского фильма о геологах.

Вскоре девушка и волк достигли заснеженной поляны. Там они остановились. Маша растерла руки, застегнула куртку под самое горло и стала ждать. Постепенно безоблачное зимнее небо начало темнеть, стало розовым, затем сиреневым. Словно из ниоткуда вдруг поднялся сильный ветер и закружил на поляне белую воронку. Снег жалил кожу и больно бил по щекам. Маша закрыла лицо шарфом, чтобы уберечь глаза. Как и полгода назад, вихрь стих так же внезапно, как возник. Маша опустила руки: перед ней босиком на снегу стоял брат. Несмотря на то что Ваня был одет в какие-то растительные лохмотья и обрывки шкур, он явно не чувствовал холода. Маша заметила, как сильно он вырос. Казалось, прошло уже лет пять и перед ней стоит не подросток, а юноша в расцвете сил. Маша посмотрела в глаза брату: его взгляд был холодным и отстраненным. Она хотела сделать шаг навстречу, но не решилась. Минут пять они молча стояли друг напротив друга. Затем стало совсем темно, вновь поднялся вихрь, и Ваня исчез.

Маша опустилась на поваленное дерево и еще долго сидела с Греем посреди вечерней поляны. С потревоженных ветром веток на них, словно новогодние конфетти, кружась, падали крупные хлопья снега.

Сказка шестая: Морока

В ней мы вновь встречаем нашего старого знакомого Петю, который теперь возмужал и стал Петром. Ему предстоит путешествие в город-тезку, Санкт-Петербург. Однако, как нередко случается, вояж Петра омрачил странный назойливый попутчик.

Петр вынырнул из метро на «Комсомольской». Посмотрел наверх: над ним высился терем Казанского вокзала. «Как обычно, не туда вышел, – сердито подумал он. – И ведь, в отличие от Венички Ерофеева, я сегодня даже не пил!»

До отправления поезда оставалось пятнадцать минут. Не то чтобы нужно было бежать, но поторопиться не мешало. Петр решил не спускаться обратно в переход и, подняв воротник зимнего пальто, побежал напрямую, через продуваемый ледяным ветром вокзальный сквер, благо год назад к открытию магистральной трамвайной линии на нем частично разобрали ограду и добавили «зебру».

Возле истуканистого памятника воинам-железнодорожникам стояла пластиковая светящаяся конструкция с цифрами наступающего 2025 года. Забавы ради Петр специально взял чуть левее и прошел под открывающей двойкой, на мгновение оказавшись в пятне красного света. Настроение у него было приподнятое: несмотря на то что поездка предстояла в негостеприимный зимний Петербург, у него впервые наклюнулся по-настоящему крупный заказ. На такие деньги при грамотном планировании он сможет жить целый год, а значит, спокойно закончит роман, не отвлекаясь на копеечные подработки.

Надо сказать, предложение от таинственного заказчика поступило очень вовремя: за последнее время Петр потерял несколько стабильных источников дохода, и его финансовое положение было весьма плачевным. Он даже задумывался, не продать ли часть вещей или сдать одну из комнат в квартире, но тут ему позвонил старый институтский знакомый, работавший в пресс-службе бюрократической конторы с ни о чем не говорящим названием. По его словам, один высокопоставленный чиновник искал пишущего человека для большого историко-географического проекта. Деталей однокурсник не знал, но Петр предположил, что бюрократ решил написать книгу и искал литературного негра. Такая роль его вполне устраивала: в конце концов, его имя в опусе фигурировать не будет, а значит, останется незапятнанным перед лицом вечности (в том, что его ждет слава, молодой писатель не сомневался).

Даже приблизительная сумма, которую назвал однокурсник, будоражила воображение Петра, а ведь можно еще и поторговаться, и непременно нужно попросить аванс. Стоимость поездки тоже обещали компенсировать, правда по факту приезда. Решив, что контракт стоит мессы, Петр купил билет на последние деньги.

Ночевать в Питере он не планировал: с вокзала – в Русский музей, потом встреча в условленном дорогом ресторане, а вечером обратно в Москву на ночном поезде. 31-го он уже будет дома, как раз к встрече Нового года. Тем более что обещала зайти Алиса, а он так давно ждал этого шанса. С деньгами от чиновника он сможет купить ей какой-нибудь хороший подарок и накрыть приличный стол.

Петр толкнул тяжелые деревянные двери и оказался на Ленинградском вокзале. Из вещей у него был с собой только рюкзак, поэтому проверка заняла всего пару секунд. Охранник лениво отсканировал лицо пассажира, отошел в сторону и пропустил в бывший кассовый зал. Внутри было пустынно и холодно, стоял неприятный полумрак.

«Вроде есть еще немного времени, надо купить что-то в дорогу», – подумал Петр и пожалел, что не подумал об этом раньше. В магазине получилось бы дешевле.

Последний «Сапсан» давно уехал, и на вокзале оставалось всего пара работающих киосков. Впрочем, их с головой хватало для того, чтобы обслужить немногочисленных пассажиров поездов дальнего следования. Приценившись, Петр приобрел в одном из них пирожок с капустой и банку седьмой «Балтики».

Быстро сунув покупки в рюкзак, он поспешил на перрон. Поезд уже запустили, и тот шумел, будто старый бык, выпускающий пар из ноздрей. Проводницы в серой форме, красиво контрастировавшей с синей обшивкой, жестами поторапливали Петра. Он подумал, что они похожи на уличных зазывал, приглашающих в свои вагоны праздных гуляк. Наконец в окошке мелькнула табличка с нужным номером шесть. Проводница угрюмо перетаптывалась у вагона в лакированных балетках. Лицо она уткнула в воротник форменного пальто, так что видны были только нос и полные экзистенциального недовольства глаза. Петр подбежал к ней и трясущимися от холода пальцами достал из кошелька билет. Проводница молча отсканировала его, сверила данные с паспортом и осипшим голосом сказала, что нужное купе – третье по коридору.

Петр заскочил в вагон и отдышался. Ну что ж, по крайней мере, он не опоздал, это уже полдела. Теперь каких-то восемь часов – и он в Питере, а там… Он даже зажмурился от открывающихся перспектив.

Неожиданно за спиной хлопнула дверь. Проводница вопросительно посмотрела на Петра, отряхивая снег с пальто.

– Молодой человек, поезд отправляется, – сказала она не то чтобы грубо, но с профессиональным нажимом. – Пройдите в ваше купе. Может быть, сразу что-то закажете? Чай, кофе, сок, пиво, орешки, чипсы?

– Нет, спасибо, может, чуть позже.

– Если что, где меня найти, знаете.

Проводница скрылась в своем купе, а Петр пошел по слегка покачивавшемуся коридору, устланному ковром. За окном медленно плыли фермы вокзала. Покупая билет, Петр надеялся, что окажется в купе один, сможет отдохнуть в тишине и добраться до Питера как король. Такой сценарий был вполне вероятен: в последние годы популярность ночных поездов сильно упала, они выполняли скорее социальную функцию, останавливаясь в местах, куда на машине не очень-то и доедешь. Кроме того, билеты на них обычно были дешевле, чем на самолет или скоростной поезд. Словом, будний день в декабре аншлага не предвещал. Петр подошел к купе – дверь оказалась закрыта. Петр зажмурился на удачу и дернул ручку.

Судьба оказалась к нему неблагосклонна: за столиком сидел и пил пиво в прикуску с сухариками полный мужик лет шестидесяти, одетый в потертый зеленый свитер, треники, сланцы и шерстяные носки. Было видно, что он расположился в купе давно и с комфортом. В затхлом воздухе витал коктейль из запахов пива и нестиранной одежды.

Петру хватило одного взгляда на лицо попутчика – одутловатое, с большими рыбьими глазами и пухлыми бесформенными губами, – чтобы понять, что посидеть в тишине ему сегодня не удастся. Стараясь не выдать разочарования, он поздоровался и вошел в купе.

– О, здорово, сосед! – радостно воскликнул мужик и протянул Петру слегка маслянистую от сухариков пухлую ладонь. – Заходи, гостем будешь!

– Какой же я гость? – с легким раздражением в голосе спросил Петр, снимая пальто. – Я купил билет, это купе такое же мое, как и ваше.

– Да ладно тебе, не обижайся, я же шучу. Меня Вадим Маратович зовут.

– Петр.

– Давай, в общем, Петь, располагайся, я пока себе еще за пивком схожу. Как хорошо, что снова разрешили его продавать! Раньше чуть ли не отдельный баул с бухлом приходилось с собой в поезд тащить.

Мужик с кряхтением выполз из-за столика бочком и неожиданно прытко исчез в коридоре. Петр повесил пальто напротив соседской куртки расцветки «зимний камуфляж», достал из рюкзака книжку и положил на стол. «Может, поймет намек, что я не хочу общаться», – подумал он.

Мужик вернулся так же быстро, как исчез. В руках у него теперь были две банки пива «Козел» и пачка чипсов со сметаной и луком.

– Ну что, выпьем за знакомство, – сказал Вадим Маратович скорее утвердительно, чем вопросительно.

– У меня вообще с собой тоже пиво есть…

– Ну и хорошо, до него тоже дело дойдет, не переживай, – деловито распорядился мужик. – А пока сэкономишь чутка. Я вашего брата знаю, у вас деньги лишние не водятся. Ты же студент, да?

Петру польстило, что попутчик скостил ему почти десять лет – он и правда молодо выглядел и считал это своим достоинством. Тем не менее почти сразу он испытал и обиду за ущемленную мужскую гордость: этот человек видел его буквально пару минут, а уже делал такие смелые, чтобы не сказать беспардонные, выводы о его роде занятий и достатке.

– Вообще-то я писатель, – обиженно ответил Петр и взял протянутую банку пива.

– Да ладно?! А книжка что, твоя, получается?

Петр посмотрел на стол, на котором лежал роман Луи-Фердинанда Селина «Путешествие на край ночи».

– Это французский писатель прошлого века.

– Серьезно? Странно, а фамилия русская. Ну да ладно, давай уже выпьем.

Вадим Маратович и Петр чокнулись банками. Вокзал остался далеко позади, в окне мелькали освещенные тусклыми огоньками панельки спальных районов. Петр достал пирожок и откусил половину.

– Так, а сам ты что пишешь? – спросил Вадим Маратович.

– Прозу, – нехотя ответил Петр.

– Понимаю, что не стишки. А о чем?

– Ну, как сказать… О жизни, о любви, о России… В общем, о вечных темах. Недавно вот вышел мой роман о бюрократии «Электронное министерство», может, слышали?

– Не, я такое не читаю, – отмахнулся Вадим Маратович. – Неинтересно. Хочешь совет?

– Если честно, не очень, – ответил Петр, доедая пирожок.

«Почему каждый раз одно и то же? – подумал он с раздражением. – Стоит сказать, что пишешь, как все сразу лезут со своим мнением. Сейчас наверняка начнет байки травить и предлагать мне про них написать».

Вадим Маратович тем временем не собирался останавливаться.

– Я тебе так скажу: кончай писать про всякую фигню, – сказал он, сделав несколько жадных глотков из банки. – «Розы-мимозы» – это никому не нужно. Бюрократы – тем более. Вокруг столько историй, не надо ничего выдумывать, просто бери и записывай – готовый сюжет! Читать будут все, я тебе гарантирую! Вот ты, например, слышал когда-нибудь про Нинель Кулагину? Советская школа телекинеза, весь мир боялся!

«Все, понеслась», – обреченно подумал Петр.

– Ну, что-то слышал, да… – соврал он.

В этот момент в дверь заглянула проводница. Все с тем же хмурым видом она проверила билеты и спросила, хотят ли они что-нибудь купить. Вадим Маратович заказал еще два пива.

– Подождите, я еще это только начал, – возразил было Петр.

– Да ладно тебе, чего там пить? Ехать нам долго, пусть принесет, чтобы лишний раз не ходить. Ноги, знаешь ли, не казенные! Так вот, значит, о чем я? Был у меня один корешок, сослуживец, он срочную оттарабанил в специальной части, вроде как для одаренных. Так вот, их там по методу Кулагиной обучали предметы перемещать. Он потом взглядом не только ложки гнул – машину мог на полном ходу остановить и двигатель сломать. Или даже человеку силой мысли артерию порвать. Бах – и умер, и следов никаких, идеальное убийство. Прикинь, какая мощь? Это же готовый детектив!

«Похоже, этот Маратыч еще и военный. Если так – прощай сон, этих вообще не остановить», – подумал Петр.

– Простите, Вадим, а вы вообще откуда? В смысле, где работаете? – спросил он.

Проводница вернулась с пивом. Петр хотел было предложить заплатить, но смалодушничал. Вадим Маратович приложил карту к терминалу, раздался звук одобренной операции. Как только проводница вышла, он проворно вскочил, высунулся в коридор и закрыл дверь в купе.

– Я из органов, – многозначительным шепотом сказал Вадим Маратович.

«Интересно из каких, – насмешливо подумал Петр. – Из почек, сердца, легких? Хотя, судя по тому, как Маратыч налегает на пиво, наверное, из печени. Зуб даю, он в лучшем случае какой-нибудь прапор отставной».

Петр решил забавы ради подыграть этому суетливому мужичку и изобразил удивление, смешанное с восхищением:

– Да что вы говорите! Неужели оттуда? – поднял он взгляд к потолку.

Глаза Вадима Маратовича заблестели неподдельным счастьем и заслезились еще больше. Он подмигнул Петру и приложил палец к губам:

– Только никому, уговор?

– Конечно, я могила, – Петр изобразил, что застегивает рот на молнию.

– Я вообще-то и сам кое-что умею, меня приятель научил, – с напускной скромностью сказал силовик. – Вот смотри, сейчас банку подвину.

Вадим Маратович устрашающе выкатил глаза и уставил напряженный до предела взгляд в недопитую банку «Козела». Он смотрел на нее больше минуты и даже покраснел от усердия. На лбу выступили мелкие капли пота. Петр хотел было прервать это затянувшееся упражнение, но поезд слегка качнулся на повороте, и банка проехала пару сантиметров по столу.

– Ага! Видал?! – воскликнул Вадим Маратович, торжествуя. – Есть еще порох в пороховницах!

– Потрясающе! – восхитился Петр. – Никогда такого не видел.

– То-то, брат, в советское время умели бойцов готовить. Ну да ладно, давай за литературу. Я вообще-то тоже почитать люблю: Пушкин-Шмушкин, няня с кружкой, фантастику всякую.

Мужчины чокнулись, Петр допил первое пиво, Вадим Маратович – третье.

– Петя, е-мое, ты что-то слабый какой-то, – недовольно заметил военный. – Чего не пьешь совсем?

– Да просто тяжело быстро пиво пить.

– Ну, это я могу понять, – смилостивился Вадим Маратович. – Тоже не люблю эти пузыри: что пиво, что шампунь – одно рыгалово от них. Лучше давай мы с тобой как нормальные русские люди выпьем водочки. Тем более что так хорошо сидим. Не каждый день в такой приятной компании оказываешься, согласен?

Петр подумал о завтрашнем интервью. Пугать заказчика перегаром и трясущимися от похмелья руками совсем не входило в его планы.

– Вадим Маратович, мне с вами очень интересно общаться, но давайте все-таки притормозим. У меня завтра важная встреча, я хотел бы ограничиться пивом.

– А у кого их нет, этих важных встреч? Я знаешь куда еду? У-у-у, лучше тебе не знать! Там такие вопросы будут обсуждаться, можно сказать, судьбы мира. Но это завтра, а пьем-то мы сегодня. Еще вся ночь, чтобы протрезветь, приедешь в Питер как огурчик.

Вадим Маратович не терял времени даром – одновременно с уговорами он достал из пузатого кожаного портфеля бутылку «Главкомовской» и стальные стопки. По всей видимости, его стандартный походный набор. Ловко наполнив стопки, протянул одну Петру. Тот помотал головой.

– Или брезгуешь? – взгляд Вадима Маратовича приобрел тупое, бычье выражение. – Слишком умный, чтобы выпить с боевым офицером, который за тебя, малахольного, кровь проливал?

Петр торопливо взял стопку:

– Ладно, давайте по одной, но только из уважения к вашим боевым заслугам.

Вадим Маратович тут же смягчился:

– Ну вот и славно, дорогой, давай, не менжуйся.

Они со звоном чокнулись и выпили. На лице военного не дрогнул ни один мускул, Петр же сморщился от сивушного привкуса. Кроме всего прочего, водка оказалась еще и теплой. Вадим Маратович зашуршал каким-то пакетом в портфеле и достал две охотничьи колбаски:

– На, закуси.

Петр жадно съел половину колбаски. Жир и специи быстро перебили вкус сивухи, он почувствовал приятную легкость, как будто после долгого зажима расслабились все мышцы. Вадим Маратович понюхал колбаску, деловито шевеля красными ноздрями, и аккуратно положил на салфетку.

– После первой не закусываю, – подмигнул он Пете и с вальяжным видом развалился на своей полке.

Было заметно, что сосед уже слегка захмелел.

– А вот скажи мне, Петя, ты любишь исторические романы? – спросил он, слегка проглатывая окончания слов.

– Ну так, могу иногда почитать.

– Я так очень уважаю, особенно Пикуля. Вот это писатель! Тебе бы на него равняться, я серьезно говорю. Уже давно бы по всей стране гремел! Но ты не переживай, я тебе сейчас такой сюжет подарю, закачаешься. На миллион долларов! В золотых слитках.

Вадим Маратович разразился низким квакающим смехом. Смягчившийся было Петр вновь почувствовал раздражение.

– И что же это за история? Опять про телекинез или какую-нибудь заряженную воду?

– Пф-ф-ф, бери выше.

– Тогда не знаю, нет версий.

– Хорошо, зайду издалека. Скажи, ты хорошо знаешь историю Великой Отечественной войны?

– Достаточно хорошо, и в школе учил, и в университете на истфаке.

– И где же, Петечка, произошел коренной перелом войны?

– В Сталинграде и на Курской дуге.

– Во-о-от. А почему Гитлеру так важно было взять именно Сталинград?

Вадим Маратович взял такой назидательный тон, что Петр уже буквально скрипел зубами от злости.

– Слушайте, мне это надоело. Мы с вами в поезде, а не на викторине. Говорите прямо, к чему клоните, хватит этой угадайки.

– Вот вы, молодежь, конечно… нет у вас терпения, все хотите сразу. Ну да ладно, расскажу как есть. Все эти истории про доступ к Волге и город Сталина – полная брехня. Может, конечно, среди прочих были и такие соображения, но они точно не главные. Гитлеру нужен был не город и даже не Волга, а Мамаев курган. Ты, наверное, спросишь почему.

Петр посмотрел на Вадима Маратовича исподлобья, но тот не обратил на него внимания. Не умолкая ни на секунду, военный вновь наполнил стопки, они выпили.

– А я тебе скажу: этот курган – непростое место. Причем с древнейших времен! Были раньше такие кочевники – сарматы; так вот, у них на Мамаевом кургане было святилище бога войны – крылатого пса. Когда сарматов осталось совсем мало, они закопали там тело своей последней царевны вместе с главной святыней – мечом, который, если его полить кровью врагов, делает твою армию непобедимой…

– Подожди… в смысле, подождите. Если у них был этот меч, то почему же они исчезли?

– Ну, эпидемия какая-то прошла или духовность пошатнулась, размножаться перестали… Откуда я знаю? Для истории это не важно, не перебивай! Так вот, за этим мечом кто только не охотился, а потом пришли монголы, и всем стало не до него. О мече забыли. До поры до времени, конечно. Гитлер, как ты, наверное, знаешь, был большим любителем всяких мистических штучек. У него и организация специальная была, как ее… Анненкирхе…

– Аненербе.

– Точно, она! Эти ребята подняли древние рукописи, узнали про меч сарматов и вычислили его местоположение. Естественно, Гитлер сразу захотел им завладеть! Поэтому немчура так и рванула к Сталинграду. Наши к тому времени тоже узнали о мече, Сталину о нем рассказал лично Вольф Мессинг. Словом, заруба за Мамаев курган началась нехилая. Причем только немцы чуть-чуть на нем зацепятся – сразу начинают раскопки. Любой ценой хотели меч заполучить.

Вадим Маратович разлил водку по стопкам:

– Ну, давай за память наших героических предков. Не чокаясь!

В полном соответствии с народной мудростью, третья рюмка пошла легче предыдущих. Петр доел колбаску, Вадим Маратович достал из портфеля еще одну и протянул ему.

– Дальше ты знаешь, – продолжил силовик. – Наша взяла, фашистов отбросили. Тут же достали меч, который к тому моменту уже прилично так кровью врагов пропитался. И пошло-поехало: гнали немцев до самого Берлина, а потом еще и пол-Европы под себя подмяли. Вот какая силища была, едрена вошь! А чтобы увековечить наше владычество над миром, поставили три памятника с мечом – в Магнитогорске, на Мамаевом кургане и в Берлине.

– Слушайте, если меч сарматский, то при чем тут Магнитогорск? – Петр почувствовал, что стремительно пьянеет и пожалел, что не успел толком поужинать. – Его же построили за несколько лет до войны.

– Как это при чем?! – возмущенно взмахнул руками Вадим Маратович. – Там же Аркаим! Где, по-твоему, еще этот меч могли выковать?

– Действительно, больше негде… Тогда у меня другой вопрос, в принципе такой же, как и по сарматам: если у СССР был этот меч, да еще и обагренный цистернами вражеской крови, почему он развалился?

Вадим Маратович не на шутку рассердился. Его щеки стали пунцовыми, на лбу выступили жирные капли пота, на выпученных глазах краснели червеобразные жилки сосудов.

– Слушай, ты точно в институте историю учил? Или в носу на уроках ковырял? Не армия Советский Союз развалила! Если бы не мудак Горбачев, мы бы уже давно сапоги в Ла-Манше мыли!

– Ладно-ладно, как скажете. Только не кипятитесь, – примирительно сказал Петр. – Слушайте, у нас тут душно, как в бане, может, проветрим немного?

– Ну а что, можно, – мутно ответил военный.

Как это бывает с пьяными людьми, он как-то внезапно погрузился в себя. Казалось, еще немного – и его сморит окончательно.

Петр встал и осмотрел окно. К его удивлению, на нем не оказалось привычной форточки; вместо этого сбоку висел красный аварийный молоточек, рядом с которым располагался криво наклеенный стикер «Аварийный выход».

«Что за ерунда, – подумал Петр. – Значит, тут должен быть кондиционер».

Пульт управления кондиционером действительно обнаружился на стене за его пальто. Однако как он ни крутил тумблер, решетка под потолком оставалась безмолвной.

«Надо попросить переселить меня в другое купе, заодно и отдохну от этого ветерана Куликовской битвы», – подумал он.

Петр вышел в коридор и, пошатываясь в такт движению поезда, пошел к проводнице. Ее купе было открыто, с сосредоточенным лицом она медленно красила губы темно-винной помадой, пользуясь смартфоном как зеркальцем. Петр осторожно постучал в косяк двери.

– Извините, пожалуйста, – внезапно он почувствовал, что язык уже плохо его слушается.

Проводница заметила Петра, быстро убрала помаду и смартфон, вытерла пальцем уголки губ и обратила на пассажира недовольный взгляд:

– Да, молодой человек. Вы чего-то хотите? Еще пива принести?

– Нет, пива не надо. У нас это… В общем, в купе жарко очень, кондиционер не работает. Можно его как-то починить?

– Все правильно, при низких температурах кондиционер отключается по соображениям безопасности. Было бы на улице чуть потеплее, он бы работал.

– Но у нас даже нет форточки, чтобы проветрить.

– Конечно, нет, мы же в шестом вагоне – тут аварийный выход. Вы когда билет брали, обратили внимание, что цена здесь была ниже?

– Ну да, немного…

– Так вот, как раз поэтому.

– Можно тогда хотя бы переселить меня в другое купе, с форточкой?

– Не могу, все места выкуплены.

– Но ведь поезд полупустой!

– Молодой человек, это значения не имеет, – с раздражением ответила проводница. – Билеты выкупает государство, чтобы поезд не был убыточным. Так что формально свободных мест у нас нет.

– Девушка, простите, как вас зовут?

Проводница напряглась от неожиданного вопроса.

– Ольга, – настороженно сказала она.

– А меня Петр, будем знакомы. Оля, милая, ну неужели ничего нельзя сделать? Я там просто задыхаюсь, душно невероятно…

– Послушайте, я правда была бы рада вам помочь, – смягчившись, ответила Ольга. – Но у нас все места под учет, по слухам, в полки даже датчики вшиты, чтобы, не дай бог, кто-то лишний не лег. Я вас переселю, а меня потом за это с работы попрут.

Петр громко вздохнул и облокотился на дверной косяк. Он почувствовал, что невероятно, нечеловечески устал от этих препирательств, да и от всего путешествия в целом.

– И чего же мне делать? – тихо спросил он.

– Да вы не расстраивайтесь так. – В голосе Ольги прозвучали сочувственные нотки. – Сейчас будет остановка, Тверь, целых пятнадцать минут. Выйдите, подышите, а потом ложитесь спать. Честное слово, ночью духота совсем не чувствуется, может, даже замерзнуть успеете. У вас белье есть, все в порядке?

– Да, спасибо.

– Ну вот и славно.

Проводница достала пудреницу и принялась прихорашиваться, показывая, что разговор окончен. Петр напоследок купил у нее бутылку воды и побрел обратно в купе. Он надеялся, что найдет Вадима Маратовича спящим, однако тот оказался на удивление бодрым. Все следы опьянения будто рукой сняло.

«Может, он и правда из органов, – подумал Петр. – Их же там вроде учат пить и не пьянеть».

Увидев попутчика, Вадим Маратович радостно взмахнул руками и указал на наполненные стопки, подрагивающие на столе.

– Петя, ну где ты пропадаешь? Водка стынет! – по-театральному громко воскликнул он.

– Вадим Маратович, может, немного притормозим? Все-таки душно очень, да и вообще я бы скоро уже спать лег.

– Да чего тут тормозить? Водки-то осталось курам на смех, – военный потряс бутылкой, на дне которой плескалось граммов сто, не больше. – К тому же я уже разлил, ты что же, предлагаешь мне ее вылить?

– Нет, конечно, выливать не надо…

– Ну и все, пей давай, хватит сиськи мять!

Петр вздохнул и сел за стол.

– С наступающим! – сказал Вадим Маратович и немедленно выпил.

«…трындецом, – продолжил про себя Петр, опрокидывая рюмку. Вкус водки уже почти не ощущался. – Интересно, долго ли еще до Твери?»

Вадим Маратович разлил остатки – получилось чуть больше половины стопки на каждого, они выпили. Вдруг поезд слегка качнуло, заскрипели колеса. Промышленный пейзаж за окном стал проплывать мимо чуть медленнее.

– О, остановочка! – азартно потер руки сосед. – Очень вовремя, а то у нас как раз топливо закончилось. Сейчас я быстренько метнусь до магазина; ты, если что, поезд задержи.

Вадим Маратович подмигнул попутчику, быстро сунул ноги в зимние сапоги, накинул зимнюю куртку и исчез в коридоре. Петр встал с полки: купе качалось перед его глазами, будто он был не в поезде, а на корабле. Он почувствовал, что его подташнивает.

«Это еще что за чертовщина, – подумал он. – 2024 год на дворе, а у нас не могут рельсы прямо положить. Ну и страна, блин…»

Путаясь в рукавах, Петр надел пальто и осторожно побрел по коридору, держась за поручень. Поезд качнулся и остановился. Петр прильнул к запотевшему по краям окну и увидел Вадима Маратовича, бегом пересекавшего перрон. Его расстегнутая камуфляжная куртка развевалась как плащ супергероя.

«Человек-прапор, Человек-мент, – мысленно перебирал варианты Петр. – Или даже скорее Человек-чоповец. Удивительный все-таки персонаж. Надо будет потом записать все, что он говорил, хороший материал… С другой стороны, вдруг что-то из этого правда? Если бы я кому-то про деда и волшебный чай рассказал, мне бы тоже не поверили. Может, поделиться с Маратычем? Он, наверное, оценит историю, даже если толком не поймет. В конце концов, мы с ним видимся в первый и последний раз, меня этот разговор ни к чему не обяжет, а на душе станет полегче».

На перроне было морозно. Воздух приятно покалывал щеки. Мелкие колючие снежинки кружились, золотясь, в свете фонарей и создавали ощущение приближающегося праздника. Петр с удовольствием вдохнул ртом густой воздух и тут же закашлялся.

– Осторожнее, так и горло застудить можно.

Петр обернулся: рядом стояла Ольга, из поднятого воротника пальто торчала сигарета. Так же как несколькими часами ранее в Москве, проводница переминалась с ноги на ногу в своих балетках.

«Неужели у нее нет другой обуви? – подумал Петр. – Или это какое-то странное пижонство…»

Обычно он не курил, но в этот момент ему захотелось к ней присоединиться.

– Угостите сигаретой? – неровным голосом спросил он.

– Да, пожалуйста!

Ольга вынула из кармана пачку и протянула Петру. Тот с трудом выковырял сигарету и вставил в рот. Проводница поднесла газовую зажигалку. Петр затянулся и сразу закашлялся.

– Похоже, вы не курильщик, – усмехнулась Ольга.

– Только когда выпью!

– Да, в этом вы сегодня преуспели. Вы же в Питер по делам едете, да? Мой вам совет: ложитесь спать, пока ваш попутчик не вернулся с добавкой. Я такой типаж хорошо знаю, он всю ночь может бухать – и хоть бы хны.

– Так уже давно за полночь, – сообразил Петр и обрадовался своему открытию. – Алкоголь нигде не купишь.

– Ну, во-первых, в вокзальном буфете пиво можно всегда купить, а во-вторых, кто ищет, тот всегда найдет.

«Хоть бы все было закрыто. Или пусть он опоздает, что ли…» – подумал Петр, но его надежды тут же развеяла Ольга, которая указала сигаретой на выбегавшего из здания вокзала человека в камуфляже.

– Вот, кстати, и ваш друг. Если что, следующая остановка в Бологом короткая, всего минута. Удачи.

Ольга бросила окурок в снег и проворно поднялась в вагон. Вадим Маратович приближался к поезду энергичной трусцой, что-то бережно прижимая к груди, будто прятал в куртке котенка или щенка. Даже издалека было заметно, как сильно раскраснелось его лицо. Изо рта валил густой пар, так что сосед походил на паровоз. К удивлению Петра, Вадим Маратович не стал останавливаться и сразу заскочил на подножку, выкрикнув на бегу: «Ну и мороз, едрена вошь! Аж морда заледенела».

Немногочисленные пассажиры, курившие и просто гулявшие по перрону, как-то разом засобирались и вернулись обратно в поезд. Петр понял, что скоро отправление. Бросив недокуренную сигарету на рельсы, он не без труда преодолел несколько ступенек и поднялся в вагон. Поезд издал гудок, тронулся и медленно поехал.

Петр шел в купе с твердым намерением больше не пить и лечь спать. Однако стоило ему войти в их душную капсулу, как Вадим Маратович моментально заполнил весь эфир и смешал его мысли. Куртка силовика лежала на полке, под столом валялись кое-как сброшенные сапоги. Вадим Маратович расхаживал по купе в носках, без умолку болтал и активно жестикулировал. Пробежка до магазина явно взбодрила его и добавила куража. Военному хотелось гусарства.

– Петь, ну ты прикинь, в буфете только пиво, бляха-муха! Но наш брат не сдается, ни шагу назад! Я на площадь сразу и к таксисту: «Есть бухло?» И что ты думаешь? Достал нам дагестанский коньяк!

– Наверное, воздержусь. Я тут историю одну вспомнил, хотел рассказать…

Петр попытался снять пальто, потерял равновесие и приземлился задницей на полку. Дерматиновая обивка отозвалась звонким шлепком. Пальто он стащил уже сидя и, кое-как скомкав, положил рядом с собой.

– Притормози, давай сначала коньячок откроем. Ты не знаешь, от чего отказываешься! Шикарная, между прочим, вещь, Кизляр.

– А чего он без маркировки? Наверняка паленый…

– Слушай, ты что, меня обидеть хочешь? – разозлился Вадим Маратович. – Я что, по-твоему, стал бы всякое дерьмо покупать? Будешь пить?!

– Хорошо-хорошо, выпью, – обреченно вздохнул Петр. – Но это последняя.

– Конечно, кто же тебя будет заставлять? У нас все добровольно! И потом, скоро уже и на боковую пора. Так, пригубим немного, чтобы крепче спалось.

Военный наполнил стопку коньяком и протянул Петру. В нос ударил неприятный химозный запах. Они чокнулись, выпили, закусили чипсами. Петр почувствовал, что его мутит. Чтобы подавить тошноту, он протер запотевшее окно и стал смотреть на темный пейзаж за окном. Сразу за насыпью стоял густой еловый лес, простиравшийся до самого горизонта. Яркая полная луна серебрила снежные шапки деревьев, которые, казалось, светились в темноте.

– Петруха, ты чего залип? – окликнул его Вадим Маратович. – Давай еще по одной?

Петр хотел отказаться, но сил препираться уже не было. Он послушно взял стопку и выпил. Вадим Маратович немного расслабился, энергичность сменилась вальяжностью.

– Вадим Маратович, дайте я все же расскажу кое-что. Думаю, вам будет интересно. Десять с лишним лет назад, когда я был студентом…

– Да погоди ты со своими институтскими байками. Успеем еще обсудить! Я тебя за литературу хочу спросить. Вот скажи мне как труженик пера, кто главный русский писатель?

– Слушайте, ну это вопрос, конечно… Не знаю, Гоголь, наверное.

Вадим Маратович аж подскочил на своем месте:

– Как?! Почему?!

– Ну как, он великий сюрреалист, опередил свое время. И Россию понимал лучше всех остальных…

– Чушь! Гоголь твой – юморист, он же чисто анекдоты писал! Главный русский писатель – это Достоевский!

– Это ваше мнение…

– Это объективно! Признано всем миром! Величайший философ и пророк!

Петр с трудом соображал, что происходит. Желание делиться с попутчиком сокровенным, как и в принципе продолжать этот разговор, окончательно улетучилось.

– Слушайте, как скажете, – устало ответил он. – Мне что-то нехорошо, я, пожалуй, лягу…

Вадим Маратович в свойственной ему манере не обратил никакого внимания на состояние собеседника.

– Достоевский все предвидел! Помнишь, как у него? «Народ-богоносец»! У нас великая миссия, можно сказать историческое предназначение, и мы должны его воплотить!

– Да, и какое же? – поинтересовался со своей полки Петр.

Вадим Маратович задумался на пару секунд и отчеканил:

– Дать всем просраться. Чтобы неповадно было.

– Что неповадно?

– Все!

– Ну, допустим. А что потом?

– Потом можно и умереть с чистой совестью.

– Может, лучше пожить?

– Ради чего? Жрать и срать? Этим пусть пендосы занимаются. Мы рождены для битвы!

Петр подумал, что, судя по комплекции, Вадим Маратович и сам неплохо питается. Несмотря на помутненное сознание, он чувствовал, что разговор становится все более абсурдным. При этом категоричность собеседника все сильнее раздражала Петра.

– Бой с кем? Со всем миром сразу? Может, хватит подбивать нас на всякую хрень? Мы же нормальный европейский народ, как испанцы или, я не знаю, норвежцы. Дайте хоть немного передышки – чисто для себя пожить, чтобы не из последних сил жилы рвать…

– Ха, европейский! Петя, очнись! Скифы мы, азиаты! Европейцам нас не понять, у нас особый путь! И этот магистральный путь к вечной славе нам проложила наша великая советская Родина!

Выносить этот поток бреда Петр больше не мог. Он приподнялся на локтях и с яростью посмотрел на Вадима Маратовича:

– Какие нахер скифы, какие азиаты?! Блок написал для красного словца, а всякие идиоты сто с лишним лет это повторяют как мантру! Ты хоть знаешь, кто такие скифы? Уверен, что нет! Как и эти сраные сарматы, про которых ты мне тут затирал! Какой-то меч, курганы, телекинез: откуда у тебя в голове все это говно?! Из самой лучшей в мире советской школы?! Откуда вообще у тебя тоска по совку? Тебе сколько лет? Сорок пять, пятьдесят?

– Пятьдесят шесть… – растерянно пробормотал военный.

– Да ты небось даже в комсомоле не состоял, максимум пионерию застал. Лапшу мне тут вешает про непобедимую советскую армию! В каких органах ты служил? Тех, которые Белый дом расстреливали? Или которые соляру с танков сливали и оружием со складов торговали? Ты вообще хотя бы в армии-то бывал? Или чисто в военторге куртку подрезал? Господи, как же вы задолбали со своим совком! Постройте себе уже какой-нибудь парк развлечений с Мавзолеем, Лениным, Сталиным, дружбой народов и самым вкусным мороженым. Можете даже друг друга там тройками судить и в лагеря сажать по очереди. Только отвалите от русских людей! Вот ты, лично ты – отвали от меня! Пей что хочешь, хоть тормозуху, читай газету про полтергейста, кроссворд разгадывай или ложки по столу двигай – мне все равно, только оставь меня в покое и дай доехать в этот чертов Питер!

Петр почувствовал, что выдохся. В душном купе категорически не хватало воздуха. Вадим Маратович насупленно молчал.

– Зря ты так, Петя, – наконец сказал он с горечью. – Болтаешь о том, чего не знаешь. Мы, между прочим, в великой стране жили, у нас Родина была.

– А сейчас ее что, нет, что ли?

– Сейчас бардак один, а раньше был порядок. Ну да ладно, не буду я перед тобой распинаться, все равно только оплюешь все и изгадишь. Жаль, Петя, ты мне вообще-то понравился, думал, ты нормальный, не как ровесники твои, к смартфонам приросшие.

Вадим Маратович ловко натянул сапоги, сложил коньяк и тапочки в портфель, закинул куртку на плечо и собрался уходить.

– Погоди, ты куда? – спросил Петр растерянно.

– В вагон-ресторан. Посижу там спокойно, чтобы не мешать твоей тонкой творческой натуре. Скоро окажешься в чертовом Питере, не переживай.

Петр приподнялся и сел. Моментально закружилась голова.

– Да ладно тебе, ну погоди… Оставайся, чего ты! Я погорячился, извини, не хотел тебя обижать. Просто я плохо себя чувствую, а в таком состоянии всегда раздражительным становлюсь. Давай я просто спать лягу, а ты сиди сколько хочешь, мне свет не мешает.

– Ну уж нет. Ты, конечно, ложись, а я пошел. Финита ля комедия! А на прощание вот тебе от меня новогодний подарочек.

Вадим Маратович пристально посмотрел на потолок. Секунд через десять сверху раздался тихий шорох, Петр почувствовал дуновение прохладного ветерка: заработал кондиционер! Вадим Маратович выключил свет, молча вышел из купе и закрыл за собой дверь.

«Похоже, он и правда телекинетик. Это тебе не алюминиевую банку на столе подвинуть, – ошарашенно подумал Петр. – Зря все-таки я на него бочку катил, мужик он, в общем-то, неплохой, болтливый только. Неудобно получилось… С другой стороны, наверняка все это чистое совпадение. Температура снаружи повысилась, вот кондиционер и заработал. А Вадим Маратович, конечно, хорош! Умеет впечатлить. Ему бы в театре работать или в цирке».

Петр тихонько усмехнулся собственной шутке. Теперь, когда попутчик ушел, он почувствовал, как сильно устал. Петр допил остатки воды из бутылки, кое-как сбросил на пол ботинки и укрылся пальто как одеялом. Окружающая темнота и мерный стук колес убаюкивали, он быстро провалился в сон. Ему приснился заснеженный лес, вроде того, что он видел за окном. Ели и сосны в нем были такими огромными, что Петр казался себе мелким жучком, по ошибке выползшим из своего укрытия раньше весны. Однако исполинские размеры деревьев не пугали его – наоборот, он чувствовал приятное волнение, почти религиозный трепет. Он словно оказался в огромном, великолепно украшенном соборе. Причем он был здесь не один – повсюду в лесу чувствовалось незримое присутствие природного архитектора, который с гордостью показывал Петру свое творение. Луна освещала колонны стволов, снег вокруг искрился драгоценными каменьями, и вся эта хрупкая ледяная красота была предназначена только для его глаз.

Сказка седьмая и последняя: Неосторожное слово

В которой все дороги находят свой конец, а узлы оказываются развязанными. Увлекаемый желанием решить разом все свои финансовые проблемы, Петр оказывается вовлечен в таинственное и опасное путешествие. Его исход зависит как от самого героя, так и от многих тайных соучастников его судьбы.

Петр проснулся от стука в дверь. Быстро удалявшийся голос проводницы сказал: «Поезд прибывает в Санкт-Петербург. Конечная!»

С трудом разлепив глаза, он осмотрелся: в купе стоял серый полумрак, через запотевшее окно пробивался тусклый солнечный свет. Петр попытался сесть, но тут же рухнул обратно: нестерпимая боль сжала голову, словно сетка из колючей проволоки.

«Блин, нахрена я пил… – с горечью подумал он. – Ведь знал же, что ничем хорошим не кончится. Хорошо еще, Маратыч свалил, носился бы сейчас по вагону и ржал как конь».

Осторожно перевернувшись на живот, Петр уперся руками в полку и медленно поднял себя как домкратом. К горлу подкатывала тошнота, голова кружилась, но, по крайней мере, он уже мог сидеть. В купе вновь постучались.

– Войдите! – хрипло отозвался Петр.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо Ольги. Проводница ехидно ухмылялась:

– Доброе утро. Я смотрю, лечь вовремя не получилось?

Петр промычал в ответ что-то нечленораздельное.

– Может, чайку?

– Да, пожалуйста.

Ольга раскрыла дверь, исчезла и вернулась через минуту с пакетиком чая и подстаканником, полным дымящегося кипятка. Петр поблагодарил ее, с трудом вытащил кошелек из кармана джинсов и расплатился картой.

– До прибытия десять минут, – сказала проводница, выходя из купе. – Если что, в туалет пока очереди нет.

Петр рассеянно надорвал упаковку и кинул пакетик в стакан. Заварка красивыми узорами окрасила кипяток. Умываться в поезде он не собирался: его мутило от одной мысли, что предстоит чистить зубы перед трясущимся зеркалом. Лучше уж на вокзале или где-нибудь в городе.

Медленно выпив обжигающий чай, Петр засунул ноги в ботинки и стал ждать. Поезд ехал все медленнее, пока не остановился совсем. Раздался звук открываемых дверей, Ольга вновь прошла по коридору, выкрикивая: «Петербург!»

Петр оперся на столик, осторожно поднялся, надел пальто и шапку, накинул рюкзак и побрел к выходу. Несмотря на то что вагон был полупустым, у двери образовалась небольшая пробка. Грузная женщина с ребенком, кошкой и сумкой-тележкой никак не могла решить, кого или что опустить на перрон первым. При этом кошка орала на хозяйку, мать на дочь, а стоявший следом за ними престарелый бородач – на всех сразу.

Петр понял, что его вот-вот вырвет. Он развернулся и из последних сил пошел в соседний вагон. Несмотря на головную боль и тошноту, Петр краем глаза поглядывал в каждое купе, которое проходил. Не то чтобы он опасался встречи с Вадимом Маратовичем, но по возможности хотел ее избежать. В этом ему повезло: военного как будто и след простыл.

Петр неуклюже вывалился на перрон и вдохнул сырой питерский воздух. Лицо моментально обветрилось и начало мерзнуть. В левом ухе раздалась оглушающая мелодия «Гимна великому городу» из динамика. Петр почувствовал, что, если сейчас же не вырвется с вокзала, его либо стошнит, либо он потеряет сознание. Оббегая неспешных заспанных пассажиров, он добрался до конца перрона и устремился в арку, ведущую на Лиговский. Там, как всегда, стояла пробка из такси, замыкавшаяся в петлю на площади Восстания.

Петр перешел дорогу, нырнул в ближайший открытый двор, открыл оставшуюся с вечера банку «Балтики» и чуть отдышался. После пива стало немного лучше, но изначальный план все равно требовал корректировки. Ни о каком Русском музее и речи быть не могло: необходимо было окончательно протрезветь и привести себя в порядок к важной встрече.

Посмотрев маршрут по навигатору, Петр побрел в любимую рюмочную в районе Пяти углов, где подавали отличные похмельные щи. Ледяной декабрьский ветер превратил пятнадцатиминутную прогулку в настоящую пытку. К тому же Петр, как назло, забыл в вагоне перчатки и теперь почти не чувствовал рук.

Хотя рюмочная открывалась в одиннадцать, дверь оказалась заперта. Петр сделал ладонь козырьком и заглянул в витрину: над баром горел свет. «Наверное, не ожидали никого так рано в будний день», – подумал он с надеждой. Потоптавшись у входа с минуту, Петр понял, что открывать заведение никто не намерен. Красными от мороза пальцами он набрал на смартфоне телефон рюмочной – в ответ раздались только протяжные гудки. Конечно, можно было пойти и в другое заведение, вокруг их было много, но Петру так хотелось щей…

Не в силах больше терпеть, он забарабанил в деревянную дверь кулаком. Из кухни показалось удивленное лицо девушки с лиловыми волосами и массивным пирсингом в носу. Она подняла вверх указательный палец, призывая раннего гостя подождать. Петр натянул пальто на голову и стал прыгать на месте, чтобы не околеть. Со стороны он напоминал мешок на ножках.

Вскоре замок хрустнул, кто-то потрогал Петра за плечо. Он высунул голову из пальто: девушка стояла рядом в одной толстовке и смотрела на него как на идиота.

– Заходите. Я покурю и приду, – сказала она.

– Спасибо! – только и смог выговорить Петр, забегая в рюмочную.

«Как же она не мерзнет? – удивился он про себя. – Все-таки в Питере народ совсем другой, может быть, даже на генетическом уровне».

Петр прекрасно знал, что закажет, но для приличия сел на барный стул и стал изучать потрепанное меню в липких пятнах от алкоголя.

Через пару минут девушка вернулась, не спеша отряхнула снег с волос и плеч и зашла за стойку.

– Чего будешь пить? – спросила она равнодушно.

– Мне, пожалуйста, ваши щи, большую порцию, и черный чай.

– Может, хреновуху к щам? Она по акции.

– Ну, если по акции…

Девушка открыла дверь на кухню, крикнула туда: «Щи большие!», затем взяла мутную бутыль, наполнила из нее рюмку и протянула Петру.

– С вокзала? – сказала она скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Ага.

– Откуда приехал?

– Из Москвы.

Барменша разочарованно промычала. Петр сделал вид, что не заметил интонации.

– А ты из Питера?

– Теперь да, учусь в Техноложке.

– А изначально откуда?

– Из Сыктывкара.

– Никогда не бывал в тех краях. И как там?

– Херово, – резко ответила девушка; видно было, что тема ей неприятна. Она принялась яростно натирать стакан полотенцем, однако секунд через десять смягчилась. – Холодно, люди злые, улицы все во льду, не чистят ни хрена.

– Что, совсем ничего хорошего там нет?

– Не-а, ностальгия не мучает. Знаешь, мне иногда даже сон снится: приезжаю в Сык, надеваю коньки, качу по гололеду с канистрой бензина, обливаю все вокруг и поджигаю.

– Ужас какой. И что потом, город сгорает дотла?

– Да какой там! Не загорится ни хрена, я уверена. Там же холод собачий, даже бензин не поможет.

Петр и девушка дружно засмеялись. Он поднял рюмку с хреновухой:

– За твое питерское счастье.

Барменша сложила ладони в молитвенном жесте.

– Намасте! Еще налить?

– Нет, больше не надо. А где у вас туалет?

– Во втором зале деревянная дверь.

– Спасибо.

Повесив пальто на вкрученный в стену крючок, Петр взял рюкзак и отправился в уборную. Там разделся до пояса, достал туалетные принадлежности и неспешно, растягивая удовольствие, почистил зубы и побрился. Лицо его все еще выглядело помятым, но после утренних ритуалов существенно посвежело. По крайней мере, теперь он мог сослаться на то, что просто не выспался в поезде. С одеждой все тоже оказалось не так плохо, как могло. Конечно, рубашка довольно сильно помялась, но синтетический свитер был почти без складок и мог ее скрыть. Джинсы были вполне презентабельными, запачканные ботинки он тщательно оттер бумажными полотенцами. Словом, оставалось перебороть похмелье – и можно идти на встречу с заказчиком.

Петр оделся и вернулся в рюмочную. На стойке его уже ждал дымящийся суп, приятно пахший мясом и квашеной капустой. Налит он был почему-то в узбекскую пеструю пиалу. Рядом стояли такие же восточные чайник, чашка и блюдце с двумя кусками черного хлеба. Петр размешал жирную сметану и с аппетитом набросился на щи. С каждой ложкой к нему как будто возвращалась жизнь.

Наконец тарелка опустела. Петр блаженно откинулся на стуле, вытер салфеткой выступивший на лбу пот и почувствовал, что его разморило.

Чиновник назначил ему встречу в два часа в новом ресторане в «Англетере», на часах было только двенадцать, значит, у Петра был как минимум час, чтобы вздремнуть. Он огляделся и присмотрел столик возле старого дивана, накрытого ковром. Осторожно перенес туда чайник с чашкой, положил рюкзак в качестве подушки и прилег.

«Любопытный выбор места для переговоров с писателем, – засыпая, подумал Петр. – Интересно, он в курсе про Есенина? Впрочем, не важно, главное, чтобы заплатил…»

Не успел Петр закрыть глаза, как кто-то стал трясти его за плечо.

«Что за свинство? – разозлился он спросонья. – Почему нельзя дать единственному посетителю немного подремать? Можно подумать, у них тут очередь стоит и я чье-то место занимаю!»

Петр открыл глаза. Над ним стояла девушка с лиловыми волосами.

– У тебя в кармане что-то пищит, – сказала она. – Я бы тебя не трогала, но звук уже минут десять не прекращается.

Петр посмотрел на часы: час пятнадцать.

– Это что же, я так крепко спал? – удивился он. – Мне пора бежать, спасибо, что разбудила!

– Не за что, – усмехнулась девушка. – Только выключи, пожалуйста, эту хрень. И не забудь заплатить! Чаевые оставишь?

– Да, конечно…

Петр торопливо выключил будильник и расплатился через приложение.

– Все, спасибо, хорошего дня.

Девушка развернулась и направилась к компании краснолицых мужчин средних лет, которые сидели за столиком неподалеку.

«Вот и народ подтянулся, – подумал Петр, надевая пальто. – Интересно, на обед или просто выпить?»

Может быть, оттого, что ветер стих, а может, дело было в хреновухе и щах, но теперь мороз не казался таким беспощадным. Петр бодро прошел по утонувшей в сугробах улице Ломоносова и грязным рядам Апрашки. От быстрой ходьбы он согрелся и даже немного вспотел, щеки раскраснелись и плавили единичные шальные снежинки еще на подлете. Дальше было уже недалеко: Петр пересек канал Грибоедова и Мойку и оказался у «Англетера» на пятнадцать минут раньше срока.

Итальянский ресторан с красивым и загадочным названием «Каденция» выходил окнами прямо на Исаакиевскую площадь. Народу в нем было значительно больше, чем в рюмочной: мужчины в серых и синих костюмах, женщины средних лет в дорогих туалетах – было заметно, что это популярное место для деловых встреч.

Петр с полминуты помялся у витрины, пытаясь разглядеть среди посетителей потенциального заказчика. Как он выглядит, писатель не знал, поэтому просто осматривал зал, выискивая взглядом мужчин, сидевших отдельно. Таких было немного, и Петр быстро «назначил» заказчиком лысоватого полного мужчину, заправившего галстук в рубашку, чтобы не запачкать его аппетитным на вид бифштексом на кости.

Набравшись решимости, он подошел к двери. Швейцар в красивой красной униформе смерил Петра взглядом и, помедлив секунду, открыл и пригласил внутрь.

В ресторане его тут же встретила хостес, которая спросила, ожидают ли его. Петр ответил, что у него встреча с Виленом Георгиевичем и он пришел чуть раньше. Девушка моментально изменилась в лице. Проводив Петра в гардероб, она подождала, пока он оставит пальто, и попросила следовать за ней. Они пересекли зал с тяжелой золоченой мебелью и хрустальными люстрами, прошли мимо полного мужчины и других одиноких посетителей, ни один из которых не оказался его заказчиком. В глубине ресторана за черной бархатной шторой оказалось что-то вроде кабинета, в центре которого стоял круглый стол, накрытый на две персоны. Хостес открыла перед Петром полог и пригласила сесть.

– Вилен Георгиевич пока не подъехал, может быть, я могу предложить вам что-то из напитков?

– М-м-м-м, наверное, кофе, – ответил Петр, застывший в неудобной позе, как манекен.

– Да, конечно, какой вы предпочитаете?

– В общем-то, любой… с молоком.

– Хорошо, моя коллега сейчас принесет вам американо. Что-нибудь еще? У нас прекрасная винная карта.

– Нет-нет, спасибо, кофе будет достаточно.

Хостес скрылась за шторой, и Петр наконец подошел к столу.

«Интересно, с какой стороны он предпочитает сидеть, – подумал он, – будет некрасиво, если я займу его место. Наверное, справа – типа он всегда прав. Хотя фиг разберешь, где право, а где лево, – это с какой стороны зайти… Ладно, тогда, наверное, лучше оставить ему место с хорошим обзором. Хотя какой обзор тут, за шторой…»

Внезапно полог вновь распахнулся: в кабинет вошла официантка, неся на подносе чашку кофе и кувшинчик с горячим молоком. Увидев стоящего Петра, она удивилась, но ничего не сказала, просто поставила кофе на одно из накрытых мест и удалилась.

«Ну что ж, это упрощает выбор», – решил Петр и сел за стол. Рюкзак он сначала хотел прислонить к стене, но потом решил спрятать под стул, предварительно достав блокнот и ручку.

Шли минуты. Петр медленно пил остывающий кофе и ерзал на стуле. Он, конечно, не страдал клаустрофобией, но в кабинете за бархатной шторой чувствовал себя запертым в футляре из-под кольца. Несмотря на горевшую над столом массивную люстру, в кабинете без окон, с темными стенами и мебелью царил полумрак. Напоминавшая торт массивная потолочная лепнина давила на голову.

«М-да, за деньги вкус не купишь, – думал Петр. – Все-таки наши чиновники глубоко советские люди, раз им такое нравится».

Вилен Георгиевич опоздал почти на полчаса. Петр уже начал засыпать, но штора внезапно распахнулась, и под взволнованным взглядом хостес в кабинет, прихрамывая, вошел высокий подтянутый мужчина средних лет. У него были ухоженные темные волосы с сединой на висках и гладко выбритое скуластое лицо, на чуть длинноватом носу сидели очки без оправы. Следом за Виленом Георгиевичем вошел двухметровый охранник с лицом гориллы.

В кабинете стало тесно. Петр неловко приподнялся на стуле, чиновник вялым жестом протянул ему узкую ладонь и, не сжимая, прикоснулся к руке писателя. Заметив, что тот косится на его ноги, Вилен Георгиевич коротко прокомментировал:

– Небольшая травма, потянул на фитнесе.

Охранник с подобострастным поклоном отодвинул ему стул. Чиновник расстегнул пиджак, неспешно сел и довольно бесцеремонно осмотрел Петра, словно интересную, но не слишком дорогую вещицу.

– Бумага? – указал он длинным пальцем на блокнот. – Как старомодно, мне нравится.

Петр откашлялся:

– Люблю писать заметки от руки. Помогает систематизировать мысли.

– Системность – это хорошо, ее часто не хватает творческим людям. Что-то кроме блокнота у вас с собой есть?

– Да, рюкзак.

– Аристарх, возьми у уважаемого Петра его вещи, – приказал Вилен Георгиевич охраннику и тут же обернулся к собеседнику: – Вы не переживайте, после разговора вам все вернут в целости и сохранности. Гаджеты тоже, пожалуйста, отдайте на время.

Петр сунул смартфон в рюкзак и послушно передал Аристарху. Ни слова не говоря, тот сжал его в своей огромной лапище и вышел из кабинета.

– Не подумайте, что Аристарх с вами невежлив, – сказал чиновник, когда бугай скрылся за шторой, – он просто немой.

– Как удобно…

– Вы не поверите насколько. Ну да ладно, давайте к делу. Полагаю, вы меня уже узнали, я про вас тоже навел кое-какие справки…

Лицо Вилена Георгиевича и правда сразу показалось Петру смутно знакомым, но только теперь, когда чиновник намекнул на свою известность, он его узнал. «Это же Арцыбашев, руководитель агентства „Электронная Россия“!» – осенило Петра, и он моментально покраснел от смущения. Ведь он использовал Вилена Георгиевича в качестве прообраза одного из персонажей своего романа о бюрократах. Что, если чиновник читал книгу и узнал себя? Может быть, все это какой-то жесткий розыгрыш, чтобы отомстить за обиду?

Арцыбашев говорил обтекаемо, не подтверждая, но и не опровергая догадок Петра:

– Человек вы талантливый, эрудированный. Что немаловажно, хорошо образованный, истфак МГУ – не шутки, это я вам как историк историку могу сказать. Словом, по всем признакам вы нам идеально подходите. Однако, прежде чем мы начнем обсуждать вещи предметно, хочу удостовериться, что вы понимаете, что этот разговор и последующая работа должны остаться строго между нами. Я не буду просить вас подписать соглашение о неразглашении – мы такой ерундой не занимаемся, но, если вы где-то кому-то что-то разболтаете, это обязательно станет известно. Надеюсь, мы с вами понимаем друг друга?

Петр вновь откашлялся. В горле ужасно першило, и, как назло, закончился кофе.

– Да, конечно, я вас понимаю.

– Вот и славно. Как я уже сказал, приятно иметь дело с умным человеком. Вопрос, по которому я решил к вам обратиться, довольно необычный. Он может даже показаться странным. Поэтому я начну с небольшого предисловия. Вы хорошо знакомы с историей Австрии?

«Да что ж такое, второй экзамен за сутки!» – раздраженно подумал Петр.

– Да, вполне, – ответил он.

– Прекрасно, тогда вы знаете, что девизом Габсбургов аж с пятнадцатого века был акроним Фридриха III – A.E.I.O.U. По наиболее распространенной версии, он означает «Австрии суждено править миром». Поначалу у Вены, как у всех, были и взлеты, и падения, но потом дела как-то резко пошли в гору. Понятно, что для этого было много социально-экономических и военных предпосылок, о которых вам наверняка рассказывали в вузе. Однако была и другая ключевая причина, о которой не услышишь с университетской кафедры.

– И какая же? – спросил Петр скорее с усталостью, чем с интересом.

– Рад, что вы спросили, мы как раз приближаемся к сути разговора. Взлету Австрии немало способствовал один загадочный артефакт, найденный в Альпах обычным горняком. Это минерал неизвестного происхождения и необыкновенной прочности. Размера он был небольшого, легко помещался в ладонь, но при этом был гладким и по форме напоминал куриное яйцо. Что особенно интересно, на момент находки на нем уже были выгравированы буквы A.E.I.O.U. Владельца шахты, местного графа, артефакт заинтересовал, он выкупил его за бесценок и преподнес в качестве любопытной диковины императору Фридриху. Тот не придал яйцу большого значения, хотя акроним ему понравился и он взял его в качестве девиза. По-настоящему же оценили достоинства артефакта его потомки, при которых расцвела империя Габсбургов. В царствование Леопольда I яйцо даже выносили на крепостные стены Вены, и оно помогло австрийцам отбиться от турок. Впоследствии его стали брать в военные походы, армия Габсбургов триумфально зашагала по Европе. К началу восемнадцатого века австрийцы отвоевали Венгрию и стали одним из сильнейших государств мира. Они хранили артефакт со свойственной им аккуратностью, и их держава росла и крепла.

– Но в итоге все-таки распалась.

– Совершенно верно. Как и у всякой магической вещи, у яйца оказался мощный побочный эффект. Его обладатели неизбежно вырождались и, как сказал бы мой любимый философ Лев Гумилев, теряли пассионарность. К середине девятнадцатого века династия Габсбургов разделилась, а потом и их империя, ставшая к тому времени Австро-Венгрией, стала трещать по швам. Тем не менее страна умудрялась держаться на плаву и даже расширяться. Правда, Европа была уже практически полностью поделена, а Вене, в отличие от большинства империй, не удалось получить богатые заморские колонии. Австрийцы, как голодные бродячие собаки, бросались на любой клочок незанятой земли, но каждый раз терпели неудачу.

Волею судеб одна из их арктических экспедиций наткнулась на неизвестный ранее архипелаг, который они назвали Землей Франца-Иосифа. Ловить там было особо нечего, поэтому они ограничились почетным статусом первооткрывателей и надолго забыли про острова. Все изменилось в начале двадцатого века. После балканских войн стало понятно: мир в Европе ненадолго. Австрийцы вспомнили амбиции своих предков и вознамерились вместе с немцами править если и не всем миром, то хотя бы его наиболее развитой частью. Для таких целей нужна была помощь высших сил.

Буквально за несколько лет до начала Первой мировой Австро-Венгрия снаряжает еще одну экспедицию к Земле Франца-Иосифа. Формально для того, чтобы лучше исследовать архипелаг, фактически – чтобы установить над ним суверенитет, создать военную базу и разместить там яйцо. Из высоких арктических широт артефакт должен был распространить свое влияние на всю Европу и обеспечить победу австро-немецкого оружия. В этот раз они подготовились основательнее, даже купили в Архангельске разборную избу. Впрочем, стоило им миновать Новую Землю, как экспедиция словно растворилась в воздухе – никаких следов ни на островах, ни в море.

Долгое время считалось, что корабль затерло льдами и экипаж сгинул в пучине. Правда, немцы яйцо все же искали – даже снарядили арктическую экспедицию на дирижабле «Граф Цеппелин». Вы знали, кстати, что он не только производил аэрофотосъемку, но и садился на островах? Да-да, на острове Гукера, немцы там даже встретились с экипажем советского ледокола «Малыгин». Естественно, они ничего не нашли, однако, как недавно выяснилось, промахнулись они не сильно – меньше чем на сто километров. Этим летом экспедиция Всероссийского географического общества обнаружила на острове Галля остатки какого-то старого палаточного лагеря. Рядом – остов не до конца собранной избы. Это позволило предположить, что австрийцы, или хотя бы их часть, смогли добраться до архипелага…

В этот момент штора аккуратно приоткрылась, в кабинет заглянула официантка.

– Вилен Георгиевич, вам что-нибудь принести? – заискивающе спросила она.

– Вы что-то будете? – спросил Арцыбашев у собеседника.

– Да я, собственно, обедал, вернее завтракал…

наверное, не надо… может быть, еще один кофе… —

ответил растерявшийся Петр.

– Так, знаете что, принесите молодому человеку кофе, который он пил, и соте из морепродуктов. И даже не пытайтесь отказаться: морские гады тут чудо как хороши. А мне просто апельсиновый фреш.

– Конечно, все сделаем!

Официантка вновь скрылась за шторой.

– Как вам история? – Вилен Георгиевич с азартным прищуром посмотрел на Петра.

– Увлекательно. И что же, теперь на островах сделают музей?

– Может, когда-нибудь и сделают, – уклончиво ответил Арцыбашев. – Но пока перед нашей страной стоит другая задача – тщательно исследовать стоянку и найти яйцо, которое, вероятно, по-прежнему находится на архипелаге.

– Чтобы править миром? – спросил Петр.

– К чему этот вульгарный империализм? – рассерженно сказал чиновник. – Рассуждаете как прапорщик. Вы же писатель, должны тонко чувствовать подобные вещи. Конечно, речь не идет о власти над миром. Это невозможно, да и не нужно. У нас совсем другая задача – повернуть судьбу России в правильную сторону.

– Подождите, кажется, я немного запутался…

– Немудрено: вопрос, прямо скажем, нетривиальный. Постараюсь объяснить. Как вам известно, в двадцатые годы советское правительство объявило суверенитет нашей страны над Землей Франца-Иосифа. Понятно, что ни о каком древнем артефакте власти не знали, но, поскольку над яйцом взвился красный флаг, оно стало влиять на нашу страну, как раньше влияло на Австрию. То есть вначале – колоссальное усиление вплоть до взятия Берлина и конкуренции с США по всему свету, а потом – разложение и увядание. Последнее, впрочем, мы отчасти наблюдаем по сей день, да простят нас наши славные предки.

– И что же получается: коллективизация, репрессии, лагеря по всей Арктике…

– Исключительно результат влияния яйца, – торопливо перебил его Арцыбашев. – Теперь вы понимаете, как важно его обезвредить?

– Да, конечно, масштаб задачи поражает… – растерянно пробормотал Петр. – Но я все же не до конца понимаю, зачем вам я. Я не полярник и не археолог, даже историком меня не назовешь: после университета я забросил свои научные штудии.

– Дорогой Петр, ну конечно же, мы не ждем, что вы будете вести раскопки – для этого у нас есть специально обученные люди. Более того, скажу вам по большому секрету: яйцо уже нашли и доставили на полярную станцию. Мы обратились к вам как к писателю.

– То есть мне нужно будет написать книгу об экспедиции ВГО? – оживился Петр. – Или вам нужны статьи для прессы? Это я тоже могу, разумеется.

– Нет, все мимо. Позвольте мне договорить, не перебивайте. Нужно будет не просто рассказать о приключениях наших полярников, ваша задача гораздо важнее: необходимо написать заново историю яйца.

– Боюсь, что я опять не понимаю…

Арцыбашев раздраженно вздохнул, приподнял очки и потер глаза пальцами.

– Петр, вы же лучше меня знаете, что Россия – литературоцентричная страна. Мы живем по написанному. Помните, как нас в школе учили: «Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести». Можно было, конечно, утопить яйцо в океане или отвезти куда-нибудь в Антарктиду, где никто не живет. Это избавило бы нас от его влияния, но зачем разбрасываться уникальными артефактами, которые дало нам в руки само провидение? Гораздо разумнее подчинить себе его силу и заставить работать на благо страны. Поймите, я хочу дать вам шанс встать в один ряд с Пушкиным, Толстым, Достоевским, да хоть с тем же Сорокиным. От того, как вы напишете историю яйца, зависит будущее России. Более точного ТЗ я вам дать не могу – как писатель вы должны сами почувствовать энергетику предмета и найти правильные слова.

Петр молчал; из-за похмелья он никак не мог собраться с мыслями. От умственного напряжения сильно заболела голова.

– То есть мне нужно будет поехать на Землю Франца-Иосифа и посмотреть на яйцо? – наконец спросил он после долгой паузы.

– Да, причем сделать это придется немедленно. Через три часа вас ждет спецборт в аэропорту Левашово.

– Подождите, я не могу так быстро, у меня были планы на Новый год… Может быть, после праздников?

– Неужели это такие важные планы, что вы не можете их перенести ради Родины? Задание всего на одну-две недели. Насколько мне известно, вы нигде не работаете, так что отпрашиваться не придется. И потом… Сколько вы хотите за эту работу?

– Ну, даже не знаю, когда мне Леша звонил, мы говорили о миллионе…

– Давайте удвоим эту сумму. Так сказать, чтобы компенсировать ваши неудобства, транспортные расходы и все остальное. Миллион я заплачу вам сразу, вторую половину – когда увижу текст. Идет?

– Да, конечно… – промямлил Петр.

– Ну вот и договорились. – Арцыбашев достал из кармана новый смартфон, быстро что-то нажал на экране и показал Петру картинку, подтверждающую перевод семизначного числа на его номер. – Аванс уже у вас на счете.

– Пожалуйста, дайте мне немного времени! Мне нужно позвонить близким, да и вещей у меня с собой нет: я же ехал в Питер на один день.

Чиновник вдруг резко посерьезнел и сменил тон; в его голосе послышались свинцовые ноты. Петр почувствовал, как у него встали дыбом волосы на затылке.

– Петр, вы уже согласились и даже получили часть оплаты. Поздно давать заднюю. Говорить о поездке нельзя никому. Ваших близких мы оповестим, что с вами все в порядке. Не переживайте, их имена и контакты, включая вашу подругу Алису, нам известны. Смартфон вернем вам после завершения задания. Насчет вещей не беспокойтесь: перед рестораном вас ждет машина, в ней – сумка со всем необходимым. Ноутбук вам выдадут уже на островах. Когда вы допишете текст, вас привезут обратно в Петербург и мы вновь встретимся в этом ресторане. Вам все понятно?

– Кажется, да…

Бархатный полог вновь зашевелился и раскрылся, так что Петр вздрогнул от неожиданности. В кабинет вошла официантка с подносом, поставила на стол блюдо с морепродуктами, кофе и свежевыжатый сок и быстро ушла. Фреш был почему-то налит в одноразовый стакан.

– Замечательно. Мне сообщат, когда вы закончите, но на всякий случай держите визитку: здесь мой прямой номер. Звоните, если будет нужна экстренная помощь. Сейчас спокойно обедайте, а как закончите, выходите из ресторана, вас встретят. И помните: от вашей работы зависит судьба России. Счастливого пути!

Несмотря на хромоту, Арцыбашев ловко вскочил из-за стола, схватил стакан и, отпивая сок через трубочку, направился к выходу. Гориллообразный охранник подобострастно держал раскрытую штору. В этот момент сквозь пульсирующую боль в голове Петра пробилась шальная мысль.

– Вилен Георгиевич, подождите! – неожиданно громко воскликнул он.

Арцыбашев и охранник с удивлением обернулись на него.

– Вы читали мой роман?

Чиновник на секунду задумался.

– Да, – сухо ответил он. – Хорошая книга.

Полог бесшумно запахнулся, и Петр остался в кабинете один. Есть не хотелось, но из опасений, что за ним наблюдают, он все же принялся жевать стремительно остывающие мидии и гребешки. Хотя после ухода Арцыбашева голова моментально прошла, мысли его по-прежнему представляли собой невнятную кашу из шока, страха и азарта.

«Вот я влип, – думал он, очищая лангустина от панциря. – Он мне даже подумать не дал. И ведь такому не скажешь “нет” – закопает так, что не найдут. С другой стороны, два ляма за непыльную работу. Да еще и в Арктике бесплатно побываю, наверняка северное сияние увижу…»

Съев половину соте и смирившись с судьбой, Петр залпом выпил кофе и вышел из кабинета. За шторой его встретила нервно улыбавшаяся хостес, которая отдала ему рюкзак и попросила следовать за ней. Как только девушка отвернулась, Петр быстро раскрыл рюкзак и проверил содержимое. Все было на месте: паспорт, книга, даже сменная пара носков. Сунув блокнот в рюкзак, он догнал хостес у гардероба. Девушка терпеливо дождалась, пока Петр наденет пальто, и проводила его до входной двери.

– Вас ожидают вон в той машине.

Она указала на припаркованный возле отеля серый минивэн с мигалкой и наглухо затонированными стеклами, после чего спешно скрылась в глубине зала.

Набрав воздуха в грудь, Петр открыл дверь и медленно пошел к микроавтобусу. Когда до машины оставалось метров пять, боковая дверь открылась будто сама собой. Петр залез внутрь. В отделанном темной кожей салоне было пусто, только на заднем ряду лежала большая красная сумка с символикой ВГО, напоминавшая хоккейный баул. Между салоном и водительским местом стояла тонированная перегородка. Петр постучал в нее, но никто не ответил.

«Бронированная, что ли?» – предположил он.

В этот момент дверь захлопнулась, и машина резко тронулась с места. Петр едва успел плюхнуться на сиденье. Над головой завизжала сирена, минивэн мчал на запредельной скорости, не останавливаясь на красный и отжимая к обочине нерасторопных водителей. От дерганых движений Петра укачивало, он старался смотреть в окно, чтобы сдержать тошноту: вот они проехали Васильевский остров, выскочили на магистраль, внизу мелькнул «зенитовский» стадион. Затем – неизвестные ему окраины, резкий разворот на эстакаде, и вот машина уже у аэродрома. Петр посмотрел на часы: весь путь занял не более двадцати минут.

Минивэн проехал КПП и оказался прямо на взлетной полосе, где стоял большой военный транспортник с открытым хвостовым люком, напоминавшим пасть белого кита. Петр подумал было, что микроавтобус заедет внутрь, но тот остановился возле самолета. Дверь открылась, в салон ворвался промозглый питерский воздух. Петр взвалил на плечо тяжелый баул и вышел из машины. Дверь тут же закрылась, минивэн уехал. Поеживаясь от холода и сырости, Петр осмотрелся: серая плоскость асфальта и над ним светло-серая бесконечность низкого сумеречного неба. Он ощутил себя муравьем, зажатым между двумя бетонными плитами.

– Чего башкой вертишь? Залезай! – окликнул его чей-то голос.

У трапа стоял коренастый военный, похожий на колобок цвета хаки. Круглое щекастое лицо, обрамленное шапкой и меховым воротником, было красным от мороза.

«Дикий прапор», – всплыла в голове Петра характеристика из старого фильма. Он быстрым шагом подошел к самолету.

– Скоро вылет? – спросил Петр у военного. – Я успею сходить в уборную?

– Если поссать, то можешь прямо тут, а срать будешь по прилету, – сплюнув ответил прапор. – Борт тебя уже два часа ждет.

Хотя его вины в задержке самолета не было, Петр почувствовал себя неловко. Бросив баул на землю, он зашел за трап и кое-как помочился на ледяном ветру.

– Давай-давай, живее! В темпе вальса! – поторапливал его военный, пока он возился с заевшей молнией.

Руки дрожали от волнения и холода. Оставив ширинку как была, Петр запахнул пальто, схватил сумку и вбежал по трапу. Он ожидал увидеть других пассажиров, военных или полярников, летевших на острова, однако салон оказался абсолютно пуст, если не считать нескольких небольших контейнеров, закрепленных стропами.

Краснолицый прапор отошел от хвоста и широко помахал руками. Издав глухой металлический звук, люк стал медленно закрываться. Петр осмотрелся: никаких кресел, только скамейки вдоль стен. С трудом найдя место с крепежной лентой, Петр сунул баул под лавку и, как мог, пристегнулся.

«Надеюсь, хотя бы лететь недалеко», – подумал он с грустью, когда люк окончательно закрылся и отсек погрузился во тьму.

Шумно завелись двигатели, самолет завибрировал. Петр зажмурился и почувствовал, как его тело медленно покрывается мурашками – то ли от холода, то ли от страха. В этот момент в глубине салона раздался треск и шипение, голос из невидимого динамика прокричал:

– Пассажир! Немедленно покиньте грузовой отсек и пройдите в салон!

Петр запаниковал, завертел головой в темноте.

«Куда бежать? Где этот чертов салон?!»

Наконец он заметил в глубине отсека узкую полоску света, похожую на ту, что пробивается под дверью. Петр стал судорожно распутываться. Веревка, которой он примотал себя к обшивке, закрутилась и никак не хотела развязываться. К тому же пальцы теперь дрожали еще сильнее и совсем не слушались. Наконец последний узел поддался, крепежная лента соскользнула с пальто в темноту. Петр схватил рюкзак и, спотыкаясь, побежал на свет. Судя по тому, что пол сильно шатало, самолет уже начал выруливать на полосу. В глубине отсека обнаружилась небольшая железная лестница.

Под сильную вибрацию самолета он преодолел последнюю ступеньку, открыл дверь и оказался в тамбуре хорошо освещенного пассажирского отсека с нормальными, хотя и несколько потертыми сиденьями. Петр добежал до них и плюхнулся на последний ряд. Надо сказать, сделал он это весьма вовремя: самолет зарычал турбинами и резко пошел на взлет, так что пассажиров – их было человек десять – буквально вдавило в кресла.

Петр никак не мог успокоить сердце, колотившееся в бешеном ритме. Похоже, он был единственным гражданским пассажиром, по крайней мере остальные были одеты в камуфляж и выглядели очень молодо. Что характерно, все они спали, некоторые даже умудрились разлечься на трех сиденьях, как на диване. Впереди через два ряда дремал усатый лейтенант.

«Видимо, срочники. Летят на базу», – заключил про себя Петр.

Когда самолет набрал высоту, стало немного легче. Петр чуть расслабился, осмотрелся по сторонам. На соседнем ряду дремал, пуская слюну на форму, пухлощекий солдат. Петр осторожно потрогал его за плечо:

– Друг, сколько лететь?

– Четыре часа… – пробормотал срочник неожиданно высоким голосом.

«Похоже, и правда лучше поспать. Обед и напитки тут вряд ли будут разносить», – подумал Петр и тут же едва не хлопнул себя по лбу от досады: в грузовом отсеке осталась сумка с вещами.

«Она, конечно, вряд ли куда-то денется, но вот что от нее останется к моменту прилета… Надеюсь, ничего ценного туда не положили, а то еще вычтут из гонорара за порчу имущества ВГО».

Вскоре в салоне приглушили свет, и Петр остался наедине с собственными мыслями. Ему по-прежнему не верилось, что он летит в неизвестность на далекие арктические острова. Казалось, все это какой-то странный, абсурдный сон. Военные, инженер, Арцыбашев с его историями, ресторан с морепродуктами… Блин, морепродукты!

Петр почувствовал резкий приступ тошноты. Зажав ладонью рот, он судорожно стал искать какой-нибудь пакет. Поняв, что ничего подходящего нет, Петр вскочил и побежал в тамбур. В его полумраке он разглядел что-то вроде небольшой подсобки, где стояло оцинкованное ведро с тряпкой и веником. Петр вытряхнул содержимое, опустился на четвереньки, и его тут же вырвало. Запахи пыли и грязной тряпки вызвали дополнительный приступ рвоты – казалось, желудок выворачивался наизнанку.

Наконец все мидии и лангустины оказались в ведре вместе с остатками похмельных щей. Петр сплюнул кислую слюну и задвинул ведро подальше в тень так, чтобы его не было видно. Покачиваясь, вернулся в салон. Все спали. Петр с трудом добрался до своего места и плюхнулся в кресло. Тошнота лишила его последних сил; стоило ему закрыть глаза, как он тут же погрузился в тревожную дремоту – то засыпая, то вновь ненадолго пробуждаясь, не понимая, где кончается сон и начинается явь.

Петра разбудило объявление по радио: командир корабля сквозь шипение динамика приказывал всем пристегнуться. Почти сразу самолет затрясло с утроенной силой, сильно заложило уши. Все пассажиры расселись по местам и пристегнулись. Через пять минут болтанка стала совсем невыносимой, Петр почувствовал, что его вот-вот снова вырвет. В этот момент самолет резко хлопнул колесами по полосе и стал шумно тормозить, пока не остановился совсем.

– Все, стоп машина! – крякнул офицер. – Взвод на выход.

Пухлощекий срочник по-паучьи ловко вылез в проход и скрылся в тамбуре, за ним гурьбой устремились другие заспанные солдаты. Петр выходил последним. Его все еще мутило. Медленно спустившись по лестнице, он осмотрел грузовой отсек в поисках своего баула. Через открытый люк дул ледяной ветер. По отсеку тут и там сновали военные в объемных камуфляжных куртках, что-то отвязывали, перекладывали, уносили. На Петра никто не обращал внимания. Наконец он разглядел вдалеке у самого трапа что-то скомканное и грязно-красное. Подошел поближе: это действительно была его сумка, но вид у нее был такой, словно ее раз пять переехал «КАМАЗ», попутно накапав на нее масла и какой-то вонючей липкой дряни. Петр брезгливо взял баул и, стараясь не прислонять его к пальто, пошел к выходу.

Снаружи было темно, лишь снег таинственно поблескивал в свете редких фонарей. Воздух оказался настолько холодным и влажным, что дышать получалось с трудом. Купленное для московской «еврозимы» пальто продувало насквозь, и Петр чувствовал себя так, словно был совсем без одежды. Вокруг самолета суетились люди, даже проехал небольшой вездеход с контейнерами. Петра по-прежнему никто не замечал. Он даже на секунду подумал, что все это ему снится.

Внезапно ветер принес отзвуки женского голоса. Кто-то звал его по имени. Петр обернулся: по заснеженной полосе бодро шагала женщина в красной куртке-«аляске» и горнолыжных штанах.

– Вы Петр Лазарев? – спросила она, приподняв меховой капюшон.

– Я, – простучал зубами Петр.

– Скорее за мной! Вы тут околеете!

Женщина решительно взяла Петра под руку и потащила к большому тенту, напоминавшему то ли теплицу, то ли циклопическую пластиковую юрту. Над палаткой горели большие красные цифры, показывавшие температуру и время: минус тридцать пять по Цельсию, двадцать минут девятого. Полярница пропустила его первым, затем забежала сама, закрыла и герметизировала дверь поворотом специального вентиля.

Внутри оказалось неожиданно тепло, даже жарко. В одной половине тента была оборудована небольшая зона отдыха с диванами, во второй стояли кушетка и какой-то медицинский аппарат. Рядом с ними скучала за столиком медсестра в надетом поверх свитера белом халате. При виде Петра она заметно оживилась и стала беззастенчиво его разглядывать.

– Это как же вас угораздило в такой одежде на острова лететь? Да еще и зимой! – удивлялась полярница, отряхивая с Петра снег перчаткой.

У нее был звонкий, задорный голос, интонацией напоминавший героинь советских фильмов. Она сняла шапку, и вокруг ее красиво состарившегося аристократического лица тут же разметалась копна кудрявых волос с незакрашенной сединой.

– Да как-то все очень быстро было, не успел переодеться… – смущенно ответил Петр.

– А есть во что? Переодеться в смысле.

– Вот, мне выдали, – Петр потряс баулом. – Я еще не смотрел, что внутри.

– Ага, ну, это наш стандартный пакет. Там и куртка есть, и ботинки. Только где вы его умудрились так извалять?.. Впрочем, это ничего, у нас этих комплектов выше крыши. До базы как-нибудь в мятом дойдете, а там мы вас переоденем.

– Спасибо вам большое, что меня встретили. Простите, я не уловил ваше имя…

– Ой да, конечно, что это я! Тамара Павловна Заволжская, начальница здешней археологической экспедиции. Вилен Георгиевич меня попросил вас лично встретить и все показать. Но это уже завтра, вы, наверное, очень устали с дороги. Вообще, надо сказать, вам сильно повезло, что успели долететь: сегодня обещают бурю. Танечка, осмотри, пожалуйста, нашего гостя, – обратилась она к медсестре, после чего вновь обернулась к Петру: – Вы извините, это у нас обязательная формальность. Климат на архипелаге суровый, нужно понять, нужна ли вам медпомощь или дополнительная акклиматизация.

– Располагайтесь, – медсестра указала Петру на высокое кресло.

– Нужно раздеваться? – спросил он.

– До пояса. Ниже – только если душа просит. Для обследования это не обязательно.

Усмехнувшись, Петр разделся и сел на кушетку. Сестра взяла его руку, посчитала пульс. Затем померяла давление и температуру, послушала легкие.

– Полностью здоров, – заключила она. – Разве что пульс учащенный: перенервничал, наверное.

– Еще бы, после такого путешествия! – весело воскликнула Тамара Павловна. – Ну что ж, раз все у вас в порядке, пойдемте в наш замок. Вы, наверное, проголодались?

– Да, то есть нет… Пожалуй, сегодня я бы уже ничего не ел.

– Ну, вы пока подумайте, может, еще аппетит вернется. Мне сразу после перелета тоже обычно ничего не хочется. Переодевайтесь, до станции идти прилично.

Петр раскрыл свой баул: в нем вперемешку лежали одежда, белье, обувь, туалетные принадлежности. Покопавшись, он достал и надел красную куртку с логотипом ВГО – такую же, как у начальницы экспедиции, – зимние штаны и перчатки, переобулся в унты и убрал свои вещи в сумку. В этой экипировке ему моментально стало душно. Петр посмотрел на Тамару Павловну:

– Я готов.

– Раз готов, тогда пойдем. Идите за мной след в след и не отпускайте трос: между домами сильно дует, может унести.

На улице действительно бушевал ветер, Петру даже показалось, что за то время, пока они были в палатке, он усилился. Полярную куртку почти не продувало, но лицо мгновенно обмерзло. Через пару секунд Петр уже не чувствовал щек. Надвинув капюшон как можно ниже, он медленно брел за Тамарой Павловной. Сумка раскачивалась и больно била по ноге. Рюкзак соскользнул с одного плеча и натирал подмышку. Вокруг выла и кружила метель, Петру казалось, что снег летит не с неба, а, наоборот, наверх, прочь от земли. Видимость была почти нулевой, и он ковылял так быстро, как мог, стараясь не отставать от силуэта, терявшегося в белой круговерти. Давалось это ему непросто, археолог оказалась на удивление сильной и выносливой. Она решительно продвигалась вперед, не оглядываясь на спутника. Вдоль тропинки был прибит толстый корабельный канат, тянувшийся от здания к зданию. Петр вцепился в него, но ветер раз за разом вырывал его из рук, словно играя с пришельцем. В такие моменты становилось особенно страшно.

Петр не знал, сколько они шли – ему казалось, что больше часа, – когда Тамара Павловна наконец остановилась. За начальницей экспедиции темнели контуры вытянутого одноэтажного здания с покатой крышей. Начальница экспедиции повернулась и что-то прокричала – ветер разметал слова, оставив только тихое мычание. На всякий случай Петр покивал головой и поднажал из последних сил, чтобы поскорее оказаться в тепле.

По мере приближения к дому он смог разглядеть его получше: на удивление, он оказался сложенным из бревен, что-то вроде очень длинной избы. Канат был привязан к плотно сбитому крыльцу, так занесенному снегом, что ступеней совсем не было видно – от двери сразу начинался большой белоснежный сугроб. Тамара Павловна как вожак собачей упряжки лихо прошла через занос и подождала, пока Петр ее догонит. Когда он наконец дошел, начальница экспедиции чуть ли не за шиворот затянула его в предбанник и плотно закрыла дверь. Несмотря на то что вся операция заняла какие-то две-три секунды, ветер все же успел щедро нанести в дом снега, который теперь таял на пороге.

– Что ж, поздравляю, вот мы и дошли! – бодро воскликнула Тамара Павловна, растирая замерзшие щеки. – Это штаб экспедиции, он будет вашим домом на архипелаге. Куртку можете повесить тут. И смело разувайтесь: у нас тепло.

– Замечательно. Честно говоря, никогда бы не подумал, что найду здесь избу.

Археолог усмехнулась. Под курткой она оказалась одета в смешной самовязаный свитер со снеговиком.

– Ну так поморы не дураки были. Технология, проверенная веками, лучше и долговечнее любого полимера! Только не думайте, что мы тут при лучине сидим всю полярную ночь, вообще-то здание сверхсовременное по начинке, только каркас из бревен.

– Экологичный подход.

– Можно и так сказать. Как по мне, главное, что тепло и удобно. Давайте я вам быстро проведу экскурсию. Сумку можете пока тут бросить, чтобы не таскать.

Тамара Павловна открыла дверь предбанника и быстрым шагом устремилась куда-то по коридору. Петр за ней едва поспевал.

– Так, здесь у нас комната отдыха, что-то вроде гостиной, за ней – кухня-столовая. Закрытая дверь слева – хозблок, тут можно постираться и погладиться. Рядом с ней душевая и туалет. Они у нас общие, но кабинки запираются, не переживайте. Посмотрели? Пойдем в жилой отсек.

Они вновь прошли мимо предбанника. В этой части дома по обе стороны коридора располагалось много комнат с привинченными к дверям золотистыми номерами. Из-за одной из них доносились тихая музыка и обрывки кинодиалога.

– Это наши комнаты, можно сказать каюты, – на ходу комментировала Тамара Павловна. – Вам мы выделили одну из самых лучших, одноместную под номером четыре. Ключ уже в замке, но вообще у нас не принято запираться: все свои. Я живу в девятой комнате. Сейчас на зимовке народу меньше, чем обычно, вместе с вами тринадцать человек. Четыре археолога, один химик, четверо рабочих, повар, техник-водитель и метеоролог. Снаружи у нас еще два здания – гараж со снегоходами и метеостанция. Остальное принадлежит военным, но они идут нам навстречу и помогают с транспортом, уборкой снега и всем остальным. Вообще здесь на островах все как одна семья, живем очень дружно. Может быть, у вас есть какие-нибудь вопросы?

– Спасибо большое, что все показали. Пока трудно сказать, я бы сначала немного освоился… Единственное, скажите, а что там, в конце коридора?

Петр указал рукой на металлическую дверь с кодовым замком, на которой бликовал неяркий свет диодных ламп.

– Ой, что это я, балда, о самом главном-то не рассказала! – спохватилась Тамара Павловна. – Это наш лабораторный корпус. Им заведует Глеб Мэлсович Маклаков, он вам обязательно там все покажет и расскажет. Не сегодня, конечно, он уже отдыхает. Вы, кстати, хотите с кем-то познакомиться? Могу позвать народ выпить чаю.

– Нет-нет, что вы, это совершенно лишнее! – замахал руками Петр. – Не будем зазря людей тревожить. К тому же я, признаться, сильно устал за сегодня и уже очень хочу лечь.

– Как скажете, знакомство точно подождет – завтра со всеми повидаетесь. Никто никуда не убежит.

Начальница экспедиции рассмеялась. Петру стало не по себе.

– Тамара… – начал он и с ужасом осознал, что забыл ее отчество.

– Можно просто Тамара, – дружелюбно сказала археолог.

– Спасибо, – сказал Петр с облегчением. – У меня, возможно, несколько глупый вопрос: мы сейчас на каком острове находимся?

– Земля Александры. Он тут единственный обитаемый.

– Остатки австрийской экспедиции нашли же на другом острове, верно? Получается, нам нужно будет туда плыть или лететь?

– Да нет, зачем же… В смысле, можно, конечно, но вас, наверное, интересует в первую очередь яйцо? Оно уже давно здесь, хранится в лаборатории вместе с другими находками.

– Замечательно, это сильно облегчает дело. Тамара, вы не подскажете, могу ли я отсюда позвонить в Москву?

– Здесь связь только экстренная, по спутнику. Очень дорого получается, поэтому стараемся экономить. У вас что-то срочное? – Петр почувствовал, что его собеседница несколько напряглась.

– Да нет, просто думал родителям позвонить. Не горит, – ответил он.

– Может быть, завтра буран рассеется, поймаем спутниковый интернет, тогда звоните сколько угодно. По правде говоря, тут в такую погоду и связь иногда пропадает. Все-таки человек пока в Арктике гость, а не хозяин. Давайте я вам выдам наш сухпаек? Вдруг вы ночью проголодаетесь, чтобы не пришлось на кухне искать.

– Не откажусь, спасибо.

Тамара Павловна сходила на кухню и вернулась с полулитровой бутылкой воды, пакетом сушеных яблок и пачкой печенья «Юбилейное».

– Ну вот, до утра должно хватить, – улыбнулась она. – Где ванная, помните?

– Конечно. Спасибо вам за все.

– Да что вы в самом деле, – смутилась начальница экспедиции. – Тут на островах мы все помогаем друг другу как можем. Хорошо вам отдохнуть.

– Спасибо, и вам. Спокойной ночи.

Петр открыл дверь в свою комнату. Не без труда нащупал слева выключатель. Под потолком загорелась тусклая энергосберегающая лампа. Обстановка в комнате действительно чем-то напоминала каюту, по крайней мере в ней не было ничего лишнего: тщательно заправленная односпальная кровать, шкаф, вешалка, стол со стулом. Маленькое квадратное окно – такие иногда делают в банях – было сплошь залеплено снегом. На столе рядом с настольной лампой лежал потертый ноутбук.

«Тоже мне, деятели, – сердито подумал Петр. – Чтобы к черту на кулички меня отправить, у них, значит, деньги есть, а компьютер нормальный купить не могут. Хоть бы смартфон мне оставили – на нем и то легче работать».

Он сложил сухой паек на стол и включил ноутбук. К его приятному удивлению, система загрузилась в долю секунды. С робкой надеждой Петр ткнул курсором в значок вайфая: не было никакого, даже слабейшего сигнала.

«Что ж, значит, до завтра».

Петр взял с кровати большое махровое полотенце, достал из рюкзака туалетные принадлежности и пошел в ванную. После стольких часов дороги и холода было особенно приятно умываться теплой водой. На обратном пути захватил свой помятый баул и свалил в углу под вешалкой, решив, что разберет его завтра.

Очень хотелось спать, но, посмотрев на часы, Петр обнаружил, что времени всего-то десять с четвертью. Так рано ложиться он не привык, поэтому, вопреки настойчивому требованию организма, поставил лампу на стул, лег на бок и открыл «Путешествие на край ночи». Бардамю уже благополучно покинул Францию и теперь работал в компании «Сранодан Малого Конго». Роман тем более затягивал Петра, что он находил отдаленное сходство своего положения с мытарствами главного героя.

«Правда, компания у меня здесь поприятнее, – думал он. – С другой стороны, климат… Пожалуй, в Конго все же лучше».

Как ни хорош был текст Селина, вскоре усталость взяла свое. Пальцы разжались, книга звонко хлопнулась об пол. Петр осознал, что уже минут пять как клюет носом и с трудом не падает с кровати. Подняв книгу, он выключил лампу, завернулся в одеяло и моментально уснул.

Сон был длинным и тягучим, такие часто бывают во время болезни, когда борешься с ознобом под грудой одеял. Петру снилось неспокойное северное море. Он висел над ним словно чайка и покачивался в такт темно-синей воде. Вид моря почему-то тревожил Петра и одновременно манил: казалось, что кто-то или что-то зовет его, ждет на глубине.

Когда он очнулся, в комнате было по-прежнему темно. Будильника у Петра не было, поэтому сперва он решил, что проснулся слишком рано. Тем не менее за стеной было подозрительно шумно для ночи: в коридоре постоянно кто-то ходил, хлопали двери, слышались голоса и заразительный женский хохот. Петр привстал, взял со стола часы и едва не подскочил от неожиданности.

«Полдвенадцатого! Неужто проснулся последним? Неудобно вышло… Но почему нет солнца? Ах, ну точно, здесь же зимой полярная ночь».

Петр быстро оделся и сунул ноги в найденные в сумке сланцы. Пригладил волосы, глядя на отражение в экране выключенного ноутбука, взял полотенце и туалетные принадлежности, вышел из комнаты и в ту же секунду едва не влетел в мужчину, одетого в тельняшку и синие треники. Тот не обратил на новичка никакого внимания, ловко обогнул его и, насвистывая какой-то непритязательный мотивчик, направился в сторону кухни. Петр не спеша последовал за ним.

Он не был интровертом, порой любил пошуметь в хорошей компании, если хорошо выпить. Однако за годы полузатворнической жизни фрилансера Петр успел порядком отвыкнуть от жанра «знакомство с коллективом». По этой причине каждый шаг давался ему с трудом, а по мере того как становились громче голоса и чей-то заливистый смех, сердце билось все чаще и тревожнее. Вот комната отдыха уже совсем близко. Петр сделал глубокий вдох и вышел из коридора.

Относительно небольшое помещение было набито народом – Петр насчитал шестеро мужчин и двух женщин. Одна девушка стояла у подоконника и наряжала маленькую пластиковую елку, а все остальные сидели вокруг стола и пили чай.

– Всем привет. Петр, прилетел к вам вчера, – сказал он и помахал рукой.

– А мы уже знаем, наслышаны от Тамары! – воскликнула грузная женщина в толстовке Мурманского университета. У нее было красное лицо с массивными бульдожьими щеками и квадратным подбородком. Над большими, глубоко посаженными глазами нависала жиденькая темно-русая челка. По звуку ее голоса Петр догадался, что именно ее смех он слышал из своей каюты. – Смотрю, вы любите поспать!

Сидевшие за столом обменялись ухмылками. Петр, который и до этого чувствовал себя неловко, смутился еще больше. Ему захотелось немедленно рвануть к двери и бежать прямо в тапочках по ледяной арктической пустыне, пока не замерзнет и не останется лежать в огромном сугробе.

Ситуацию спасла стоявшая у подоконника девушка. Отвлекшись от развешивания игрушек, она обернулась к Петру и улыбнулась. У нее было приятное вытянутое лицо с миндалевидными темными глазами. Черные волосы, подстриженные по плечи, красиво оттеняли чуть смуглую кожу.

– Наташа, ну зачем ты смущаешь гостя? Он ведь с дороги, конечно, ему надо было отдохнуть. Присаживайтесь, пожалуйста, – обратилась она к Петру. – Я Аяна, местный химик-лаборант. Хотите чаю? Это сайган-дайля, я его из дома привезла. Очень хорошо тонизирует.

Хотя Петр был благодарен Аяне за гостеприимство, ему стало не по себе от предложения. Он вежливо отказался, сказав, что хочет сначала умыться, но обязательно выпьет чаю чуть позже.

Обмен любезностями помог разрядить обстановку, и сидевшие за столом по очереди представились. В комнате были рабочие и два археолога, а шумная Наталья оказалась метеорологом. Произнеся необходимые ритуальные фразы о радости знакомства, Петр поспешил в душевую.

После заполненной людьми комнаты отдыха оказаться одному в кабинке было настоящим наслаждением. Он долго мылся, то включая, то выключая воду, затем, не торопясь, тщательно почистил зубы и побрился. Когда через полчаса он вышел из душевой, в гостиной оставалось только трое рабочих, которые с азартом обсуждали недавний производственный случай и не обращали на него внимания. Петр вздохнул с облегчением и отправился на кухню, чтобы добыть себе что-нибудь на завтрак. Там он застал суетившегося у плиты повара и Аяну, которая сидела за столом и смотрела какой-то комедийный сериал.

Увидев Петра, она быстро выключила смартфон и постаралась спрятать улыбку.

– С легким паром, – сказала она и тут же сама как будто смутилась. – Петр, вы, наверное, еще не знакомы с нашим поваром. Это Алексей.

– Здорово! – гаркнул повар, не оборачиваясь.

– Доброе утро… день, – ответил Петр.

– Алексей готовит нам новогодний ужин и наотрез отказывается сказать, что будет главным блюдом. Гоняет нас сегодня с кухни, мне разрешил тут посидеть по большой милости.

– Ладно уж, прямо «гоняю». Просто хочу, чтобы был сюрприз. Аяна, тебе самой же интереснее будет!

– Пахнет очень вкусно, – стараясь перекричать шум вытяжки, громко сказал Петр.

– Вот спасибо, сразу видно, хороший человек приехал. Там, в холодильнике, сырники остались, возьми на завтрак.

Петр открыл холодильник, достал открытую банку сгущенки и тарелку с сырниками. Сунул тарелку в микроволновку, потрогал чайник и нажал на кнопку, чтобы вскипятить воду.

– Будете чай? – вновь спросила Аяна.

– Нет, спасибо, я как-то больше по кофе, – соврал Петр. – Наверное, в детстве его слишком много было, дядя из Бурятии привозил.

– Как интересно! А что он там делал? Я сама из Иркутска, но у меня там половина родни живет.

– Да так, по делам каким-то ездил… Сейчас уже и не вспомню, давно это было. Лучше вы расскажите, как здесь оказались. Кстати, может, на «ты»?

– Конечно, давай лучше так! У меня история простая: отучилась на химика в Иркутском университете, потом поступила в аспирантуру местного центра Сибирского отделения РАН. Защитилась и осталась работать в институте. В прошлом году случайно узнала от знакомого, что ВГО ищет химика в экспедицию, и сразу подалась. Хотелось мир посмотреть, я за пределами Сибири до этого и не была-то ни разу.

Почти одновременно пропищала микроволновка и щелкнул чайник. Петр порылся на полках, нашел растворимый кофе и насыпал в кружку две чайные ложки.

– Интересное ты выбрала направление для первого путешествия, – сказал он, размешивая в кофе сгущенку. – Обычно все хотят на юг, к морю.

– А я север люблю, мне снег очень нравится. Особенно такой, как здесь, когда почти бескрайний, до горизонта. Да и море здесь, вообще-то, тоже есть. На берегу очень красиво, скоро сам убедишься. Приятного аппетита.

– Спасибо. – Петр сел за стол напротив Аяны и стал с аппетитом есть очень вкусные ванильные сырники. – А чем ты занимаешься в экспедиции?

– Работаю в лаборатории, провожу анализ находок. А у тебя какая задача?

– Я кто-то вроде летописца, буду писать сагу о ваших героических делах.

Аяна звонко рассмеялась.

– Я серьезно, между прочим! – гротескно нахмурил брови Петр.

– Значит, ты журналист. И что же, и про меня тоже напишешь?

– Конечно! Про тебя в первую очередь. Вот расскажи мне, например, что интересного тебе удалось обнаружить?

Девушка на секунду задумалась.

– Ну вот, например, есть каменное яйцо, которое нашли в австрийском лагере. Очень интересный объект. Совершенно непонятно, из какого оно сделано минерала. Я уже какие только тесты не проводила – все мимо. Может быть, оно внеземного происхождения, но ведь и на это не похоже. Метеориты обычно довольно простые по составу.

– Как любопытно, с удовольствием бы на него взглянул.

– Думаю, начальник лаборатории тебе с радостью все покажет. А вот, кстати, и он. Глеб Мэлсович, познакомьтесь, это Петр, он приехал писать о нашей экспедиции.

Петр торопливо вытер рот салфеткой и встал из-за стола. Перед ним стоял коренастый мужчина лет пятидесяти со слегка запущенной седой шевелюрой и узкими усиками-ниточками. Темные маленькие глаза скрывались под массивной надбровной дугой, так что невозможно было определить, куда направлен взгляд. Кожа начлаба, в особенности тщательно выбритые дряблые щеки, имела чуть желтоватый оттенок, как при болезнях печени. Одет Глеб Мэлсович был в коричневый свитер на молнии, застегнутый под самое горло.

– Добрый день, рад знакомству.

Все еще дожевывая сырник, Петр протянул руку начальнику лаборатории. Тот едва дотронулся до нее, скорее погладил, как до того Арцыбашев.

«Похоже, оба конторские, – подумал Петр. – Это у них, видимо, какой-то особый шик – руки не жать».

– Рад приветствовать вас, дорогой Петр Андреевич, очень мы вас ждали, – убаюкивающим голосом произнес Глеб Мэлсович.

– И вот я здесь! Готов хоть сейчас приступить к работе.

– Ну зачем такая спешка, Петр Андреевич. Все успеется. Сегодня праздник, выходной. Лучше отдохните с дороги, акклиматизируйтесь. А к работе приступите через пару дней.

– Позвольте, я так долго ждать не могу… У меня всего пара недель на то, чтобы все написать; если праздники затянутся, я могу просто не успеть.

– Хорошо, будь по-вашему, – слегка поморщился начлаб. – Начнем завтра после обеда. Но сегодня, я вас прошу, давайте просто встретим Новый год. Чтобы вам было морально полегче, могу отвести вас в лабораторию и показать яйцо. Сможете считать, что приступили к делу безотлагательно, буквально с зубной щеткой в руках.

Петр сделал вид, что не заметил подкола.

– Ну что же, тогда пойдемте. Если у вас, конечно, нет срочных дел на кухне, – сказал он.

– Можно и сейчас, почему нет… – слегка растерялся Глеб Мэлсович.

Петр быстро помыл тарелку с чашкой и показал рукой на дверь.

– Прошу вас, господин ученый, – сказал он с нарочитой торжественностью.

Покрасневший Маклаков быстро вышел из кухни. Петр последовал за ним. Уходя, он заметил, что Аяна чуть улыбнулась уголками губ.

Мужчины пересекли вновь ставшую шумной гостиную, где уже витал едва заметный запах чего-то крепкого. По пути Петр забросил полотенце и туалетные принадлежности в свою комнату, они прошли до конца коридора и оказались у железной двери. Глеб Мэлсович недоверчиво обернулся на спутника, закрыл телом замок и вбил код.

Раздался пиликающий звук, дверь отворилась. К удивлению Петра, из лаборатории послышались голоса: Тамара Павловна беседовала с каким-то мужчиной, говорившим с мягким южным акцентом.

Они вошли в комнату. Отделка из белого пластика и яркое освещение придавали ей вид медицинского кабинета. На массивном стальном верстаке были разложены находки: обрывки палатки, ржавый нож с костяной рукояткой, пуговица, консервная банка и прочий мелкий хлам. Тамара Павловна подняла глаза и несколько раз моргнула, словно просыпаясь. Похоже, визитеры оторвали ее от какого-то увлекательного обсуждения.

– Заходите, коллеги, – растерянно сказала она. – Мы тут обсуждаем наш улов. Кстати, Петр, познакомьтесь: это Александр Чередниченко, очень хороший специалист.

Петр пожал мужчине руку.

– И о чем же спор, Тамара Павловна? – учтиво спросил Глеб Мэлсович.

– Да не то чтобы спор… Просто в который раз с Сашей гадаем, куда подевались тела. Ведь за все лето не нашли ни одной косточки. Может быть, кто-то из экспедиции выжил? Спрятался в другом конце острова или перебрался на соседний. В принципе, они могли добраться даже до Шпицбергена, если, конечно, у них с собой были собаки. Я считаю, что надо продлить экспедицию еще на одно лето. Думаю, мы нашли не все, что могли.

– Томочка, ну мы же это много раз с вами обсуждали, – с показной усталостью возразил Маклаков. – Никаких тел там нет и быть не может по элементарной причине: их давно съели песцы и белые медведи. Мы можем хоть все острова экскаватором перерыть, но ничего не найдем. Да и потом, разве это нужно? Главной цели мы добились, доказали, что экспедиция добралась до островов и, по-видимому, здесь погибла. Артефакты интересные нашли, есть что отвезти в музей. На следующий год уже запланирован визит австрийского канцлера. Они вместе с нашим президентом установят памятный знак, приедет большая делегация. Какие уж тут раскопки.

– А я согласен с Тамарой Павловной: раскопки нужно продолжить, мы за это лето не успели все исследовать. Там наверняка осталась масса предметов. К тому же мы еще не осматривали шельф, может быть, нам удастся найти остатки корабля, – с жаром проговорил Чередниченко.

– Конечно, ты согласен с Тамарой, Саша, она же твоя начальница, – недовольно процедил сквозь зубы Глеб Мэлсович. – Ладно, потом еще обсудим. Давайте лучше покажем Петру яйцо. Все-таки человек специально за ним сюда летел.

Предложение начлаба не вызвало возражений. Тамара Павловна как-то смешно засуетилась, стала взволнованно трогать волосы, поправила свитер. В глубине лаборатории возле стальной этажерки с бережно подписанными и пронумерованными находками находилась еще одна стальная дверь, напоминавшая створку промышленного холодильника. Начальница экспедиции подвела к ней Петра и торжественно произнесла:

– Это наша святая святых! Камера со специальным микроклиматом, обеспечивающим максимальную сохранность самых ценных предметов. Там очень мало места, к тому же она герметичная, поэтому мы пойдем туда вдвоем.

– Позвольте мне, – мягко вмешался Глеб Мэлсович. – На правах начальника лаборатории. Покажу, так сказать, свой укромный уголок.

– Конечно, если вы так хотите, – удивилась Тамара Павловна.

Глеб Мэлсович раскрыл дверь, взял Петра под локоть и мягко подтолкнул. Они оказались внутри узкой комнатки-пенала. В ней действительно был какой-то другой воздух. Синяя подсветка по периметру потолка создавала атмосферу таинственности. На столе – несколько пузатых стальных кейсов. Маклаков подошел к одному из них, отщелкнул замки и торжественно открыл крышку. На подложке из серого поролона лежало небольшое темно-коричневое яйцо. Петр даже не сразу его разглядел. Меж тем Глеб Мэлсович пристально наблюдал за его лицом, словно следил за реакцией.

– Не впечатляет? – ехидно спросил он.

– Ну нет, почему же… – Петр никак не мог подобрать нужное слово. – Очень любопытное.

– Вы возьмите его в руки, не стесняйтесь. Оно прочнее титана.

Петр осторожно достал из кейса яйцо, которое оказалось на удивление тяжелым. По размеру оно было чуть больше куриного. Палец нащупал неглубокую гравировку на шершавой поверхности. Петр присмотрелся и прочитал:

– A.E.I.O.U. Австрия будет править миром?

– Что-то вроде того, – уклончиво ответил Глеб Мэлсович. – Надпись нанесена, по-видимому, в каменном веке. Даже не представляю, как трудно тогда было это сделать. И сейчас-то непросто, со всей нашей техникой мы едва смогли отщипнуть от него микроскопический кусочек.

– Аяна говорила, что это какой-то неизвестный минерал?

– Госпожа Бадмаева несколько преувеличивает. Я бы сказал, что мы не смогли его точно идентифицировать в полевых условиях. Для этого нужна лаборатория помощнее – после вашего отъезда мы планируем отвезти яйцо в Петербург, там его исследуют со всех сторон. – Глеб Мэлсович вдруг хлопнул в ладоши, так что Петр вздрогнул от неожиданности: – Ну что ж, посмотрели и хватит. Думаю, первоначальное представление об артефакте вы получили. Пойдемте обратно ко всем, а то скоро начнется празднование, неправильно отрываться от коллектива.

Начлаб дождался, пока Петр положит яйцо на место, и закрыл кейс. Они вышли из хранилища. Петр, Тамара Павловна и Александр пошли в комнату отдыха, из которой раздавался веселый гул. Глеб Мэлсович закрывал лабораторию и чуть подотстал.

– Как вам яйцо? – спросила начальница экспедиции.

– Поразительная вещь, – ответил Петр, стараясь, чтобы его голос звучал одухотворенно.

– Согласна с вами. На первый взгляд вроде невзрачная, но что-то в ней тянет, как магнит. Находки такого уровня – большая редкость. Хорошо, если археологу удается сделать одну-две за всю жизнь. Я теперь точно могу про себя сказать, что не зря столько лет кверху задницей на раскопах ковырялась.

– Это вы нашли яйцо?

– Нет, Саша. Сначала мы обнаружили остатки сборной избы, а потом Глеб Мэлсович заметил чуть в стороне хвостик палатки, который вымыло из грунта. Саша пошел проверить, что это, обнаружил нож, револьвер, пуговицы и яйцо. При этом никаких останков рядом не нашли, а палатка была целехонькая, разве что истлела от времени.

– Ничего себе! – удивился Петр.

– Да, поразительно, – вмешался в разговор Александр. – Поэтому мы и хотим продлить раскопки еще на сезон. Наверняка тела участников экспедиции еще на острове. Есть ощущение, что австрийцы как-то внезапно все побросали и убежали в глубь острова. Но начальник лаборатории против, вы сами слышали…

– Ладно, Саша, не будем демонизировать Глеба Мэлсовича, – осадила подчиненного Тамара Павловна. – Его к нам не зря прислали, думаю, если он говорит о том, что надо сворачивать раскопки, у него есть на то серьезные резоны. Просто он не обо всем может нам рассказать. К тому же он несет материальную ответственность за лабораторию. Кстати, Петр, не обращайте внимания, если Глеб Мэлсович поначалу покажется вам неприветливым. Он хороший специалист, просто нужно немного времени, чтобы он к вам привык. Увидите, он совсем не такой бука, каким хочет казаться. И в ваших изысканиях он будет первым помощником. Эрудиция у него феноменальная.

– Ага, и использует он ее, чтобы все критиковать и отвергать, – буркнул Александр.

Тамара Павловна проигнорировала эту реплику.

В комнате отдыха было пусто, зато с кухни раздавался радостный гул. Экспедиция практически в полном составе резала салаты и раскладывала по тарелкам закуски – преимущественно рыбные и овощные консервы. В широкой вазе блестели оранжевыми боками специально привезенные под Новый год мандарины.

Аяна схватила Петра за руку и быстро определила его на нарезку колбасы для оливье. Вскоре он познакомился со всеми, кого еще не успел встретить, в том числе четвертым археологом – Матвеем. Тот тоже попал в бригаду оливьистов – утирая слезы, мелко шинковал желтоватый лук.

После неплотного перекуса бутербродами все переместились в гостиную. Из кухни принесли стулья и еще один стол, постелили скатерти и заставили их новогодними яствами. Для полярной станции угощения были невероятно обильны и разнообразны, нашлось место даже для красной икры. Петр подумал, что добрая половина груза в самолете, которым он летел, была продуктами для новогодних фуршетов немногочисленных обитателей заполярного поселка.

В семь с небольшим, вся засыпанная снегом, пришла медсестра Татьяна и принесла бутылку коньяка. Ее появление было встречено шумным восторгом рабочих и стало негласным знаком для начала застолья. Все расселись вокруг стола, и комната наполнилась веселым гулом. Метеоролог Наталья, намотав вокруг шеи мишуру, что-то громко и радостно орала поверх общего шума – трудно было понять, тост это или просто часть какого-то сумбурного разговора. Водитель разливал по рюмкам водку. Из портативной колонки играла веселая новогодняя попса.

Духота и спертый воздух сделали свое дело: все быстро напились. Когда в десять вечера повар вынес запеченных с апельсинами кур, Наталья и один из рабочих уже дремали на стульях. Тем не менее главное блюдо чуть подстегнуло празднование: вновь полились по рюмкам все имевшиеся спиртные напитки.

Петр расспрашивал Аяну про Иркутск и Байкал. Он чувствовал возникшую между ними симпатию, но все меньше улавливал суть ее ответов. К тому же от недостатка кислорода начинала болеть голова. Петр злился на себя, что слишком быстро взял алкогольный «разгон», но потом и эти эмоции ушли, оставив только глухое праздничное отупение.

Метель за окном не прекращалась, и сигнал со спутника никак не хотел проходить. За пять минут до полуночи коллектив станции упросил Тамару Павловну выступить с новогодним обращением вместо президента. Разрумянившаяся начальница поблагодарила всех за работу и пожелала счастья. На словах, что экспедиция стала для нее второй семьей, она расплакалась. Все бросились ее обнимать, Петр заметил, что щеки Аяны тоже стали влажными. Но вот у кого-то зазвенел поставленный на полночь будильник, одна за другой хлопнули пробки от шампанского, и слезы тут же сменились смехом. Полярники наполнили бокалы, громко сосчитали до двенадцати, чокнулись и выпили.

После этого народ начал расходиться. Аяна пожелала Петру спокойной ночи и быстро ушла в свою каюту. Те, кто еще не хотел спать, запустили на телевизоре запись «Иронии судьбы». Петр с детства ненавидел этот фильм, поэтому, допив коньяк, со всеми попрощался и поспешил в ванную. Холодная вода помогла чуть освежиться, но движения и мысли по-прежнему оставались путаными. Держась за стенку, он пошел к себе в комнату. В это время главный герой «Иронии» уже напивался в бане с товарищами под дружный гогот участников экспедиции.

«Поразительно, как это вообще можно смотреть, – подумал Петр с отвращением. – Еще и этот Лукашин. Рожа мерзкая, голос еще хуже… Главное, ведь когда снимали эту унылую залепуху, никто из экспедиции наверняка даже не родился».

Он кое-как добрел до своей комнаты и уже собирался войти, когда заметил, что из-под двери в конце коридора выбивается тусклый лучик света. В душе Петра проснулось пьяное любопытство. Осмотревшись и удостоверившись, что никто не собирается уходить из гостиной, он осторожно приблизился к лаборатории. Дверь оказалась незапертой. Это показалось Петру странным: он отчетливо помнил, что Глеб Мэлсович оставался, чтобы ее закрыть.

«Наверное, кто-то из археологов забегал в лабораторию между тостами и не захлопнул», – подумал он.

Еще раз оглянувшись, Петр приоткрыл дверь и заглянул внутрь. На верстаке горела настольная лампа, наполнявшая комнату таинственным рассеянным светом. Он осторожно вошел и осмотрелся. Большинство лежавших на верстаке и полках находок казались ему откровенным мусором, интересным только из-за своего возраста и обстоятельств обнаружения. Взгляд зацепился разве что за браунинг с отломанным курком. Впрочем, Петра манило совсем не ржавое оружие и остатки разнообразного скарба. Вальяжно разгуливая по лаборатории, он лишь томил себя приятным ожиданием, оттягивая момент встречи с главным артефактом. Таинственное яйцо влекло его все сильнее. Когда дальше терпеть стало совсем невозможно, Петр открыл герметичную дверь и вошел в хранилище.

Чем ближе был заветный кейс, тем больше он волновался. Повлажневшими руками Петр отщелкнул замки и поднял крышку. Голубая подсветка придала яйцу необычный темно-синий оттенок, как у необработанного лазурита. Петр бережно взял его в руки и провел пальцами по вырезанным буквам. Внезапно он проникся к камню сочувствием, даже жалостью.

«Австрия, значит… далеко же тебя занесло от родного Тироля. А может, он тебе и не родной… Вдруг ты гость из какой-нибудь дальней галактики?»

Петр завороженно рассматривал артефакт, забыв о времени. Когда он наконец опомнился, было без десяти три. Петр с ужасом подумал, что за это время кто-то мог заметить его в лаборатории или, еще хуже, не заметить и захлопнуть дверь. Тогда черт знает сколько ему тут придется просидеть. Быстро положив яйцо на место, он выбежал из хранилища. К счастью, дверь в лабораторию была все еще открыта: по-видимому, за все это время никто так и не заглянул в эту часть станции. Петр осторожно закрыл хранилище, погасил лампу, крадучись вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Вокруг никого не было, только из комнаты отдыха доносились тихие отголоски фильма – судя по звукам, Ипполит мылся в душе в одежде.

Он быстро дошел до своей комнаты и юркнул внутрь. Как только за спиной раздался щелчок замка, его охватила эйфория, какая бывает у детей, удачно стащивших из буфета пару конфет. Идеальное преступление без свидетелей! Чрезвычайно довольный собой, Петр завалился в кровать и тут же заснул.

В ту ночь ему снился странный сон: взволнованное море, и он, абсолютно голый, низко парит над ним, словно чайка, высматривающая рыбу. Вдруг он стал резко падать. Волны все приближались, короткий хлесткий всплеск – и вот он уже окружен темной синевой. На удивление, под водой оказалось теплее, чем снаружи, к тому же совсем не ощущалась качка. Петру не приходилось двигаться, чтобы оставаться на месте, он просто висел в синей толще, как погруженный в формальдегид эмбрион. Ничего не происходило – ни движения, ни звука, ни даже игры света на поверхности. Казалось, серое небо срослось с морем в один слоеный пирог.

Петр успел немного заскучать, когда ему в бок ткнулось что-то скользкое и холодное, похожее на смазанный гелем излучатель УЗИ. Он обернулся и едва не столкнулся с морским животным, отдаленно напоминавшим дельфина, но при этом значительно крупнее, с изогнутым книзу хвостом и длинным носом. Почему-то Петр его не испугался и даже не особенно удивился встрече. Наоборот, он не мог отделаться от ощущения, что этот странный зверь ему знаком. Дельфин смотрел ему прямо в глаза и будто пытался что-то сказать. В мыслях Петра царила шумная путаница, похожая на радиопомехи. Передаваемый сигнал никак не хотел оформляться в слова, но он ощутил общий посыл сообщения: зверь явно был встревожен и хотел его о чем-то предупредить. Петра охватил приступ внезапного беспокойства, он заворочался, застонал и, весь мокрый, проснулся в своей каюте посреди полярной ночи. Когда под завывание ветра за окном он уснул вновь, ему приснился уже другой сон, гораздо менее сюжетный и тревожный.

После Нового года Петр погрузился в работу над текстом. Вернее, активно пытался это сделать. День он проводил в лаборатории или беседах с Тамарой Павловной и Глебом Мэлсовичем, а после ужина до поздней ночи сидел за ноутбуком, стараясь выдавить из себя хоть слово. Он, конечно, и раньше сталкивался со словесной засухой, да и в целом начинать новый текст всегда было непросто, но у него всегда получалось как-то себя пересилить и начать писать. Обычно он печатал любую ерунду, которая приходила в голову. Потом текст целиком шел в корзину, но он помогал набрать темп и настроиться на нужную волну. В этот раз он пытался действовать по схожей схеме, однако сотни слов белиберды набирались и стирались, а ничего путного в голову так и не приходило.

Сказывалась расплывчатость самого задания – написать новую историю загадочного артефакта, да еще и так, чтобы он нес пользу России, – но дело было не только в этом. Яйцо странным образом овладело всеми мыслями Петра, он засыпал и просыпался, размышляя о нем, думал о яйце за обедом и даже во время дружеской болтовни с Аяной. Когда дело доходило до текста, он просто не мог абстрагироваться от артефакта и взглянуть на него со стороны. Любые слова, которые он находил, казались ничтожными по сравнению со значимостью предмета описания. Казалось, что нужно начинать едва ли не с первых дней человечества, но, с другой стороны, что, если этот загадочный камень старше нашей ойкумены? Может ли хотя бы Земля вместить его величие, не говоря уже об отдельной стране?

Чтобы как-то переключиться, Петр старался максимально погрузиться в историю экспедиции и атмосферу архипелага. Когда переменился ветер и стихла метель, он стал ходить с Аяной гулять на суровый каменистый берег. Благо, как оказалось, от станции до моря было рукой подать – метров пятьсот, не более. Петр выезжал с механиком на снегоходах проверить дальнюю радиовышку и даже уговорил Тамару Павловну организовать внеочередной выезд на остров Галля на эмчеэсовском судне на воздушной подушке.

Но ни росший как снежный ком объем информации, ни созерцание суровых арктических пейзажей не помогали. Прошло уже восемь дней с прибытия Петра на острова, а у него до сих пор не было готово ни одного внятного абзаца. Он даже обратился к идеям русского космизма, провозгласив яйцо символом грядущего всеобщего воскрешения, но потом бросил эту идею как совсем уж завиральную.

С каждым днем Петр все отчетливее осознавал, что поставленная Арцыбашевым задача ему не по зубам. Даже если бы у него в распоряжении было полгода, не факт, что он придумал бы что-то вразумительное. Значит, придется вернуть чиновнику деньги. И это еще в лучшем случае; кто знает, на что способен человек такого ранга, да еще, скорее всего, бывший гэбэшник. Петру хотелось поговорить с кем-то о своих страхах, заручиться моральной поддержкой, но на станции не было никого, кому он не опасался довериться. Любой мог оказаться соглядатаем, даже Аяна. По телефону говорить тоже было опасно, поэтому даже когда спутниковая связь вновь заработала и Тамара Павловна предложила Петру позвонить домой, он отказался.

Чтобы отогнать мысли о своих безрадостных перспективах, он начал пить. Сначала Петр тайком наливал себе по ночам стоявшего на кухне коньяку; когда тот кончился, перешел на водку. Вскоре иссякли и эти запасы. На последние оставшиеся наличные он втридорога купил у механика бутылку «Праздничной».

Обитатели станции, сталкиваясь с ним по утрам, стыдливо отводили глаза, Тамара Павловна недовольно поджимала губы, Аяна беспокоилась и спрашивала, чем помочь. Зато неожиданной симпатией к Петру проникся Глеб Мэлсович. Он часто приглашал его в лабораторию, вел долгие беседы, расспрашивал, как продвигается работа над текстом. Обычно Петр неловко отшучивался или говорил, что все хорошо, но вечером девятого дня его вдруг прорвало, и он вывалил на начлаба поток жалоб на так не вовремя настигший его творческий кризис.

– М-да, ну и дела, – растерянно сказал Глеб Мэлсович. – Может быть, я могу как-то вам помочь?

– Да как тут поможешь? Если бы я знал, в чем причина этого ступора, я бы давно сам с ней разобрался.

Начлаб погрузился в мысли, задумчиво поглаживая усы. Внезапно лицо его прояснилось, он с улыбкой посмотрел на Петра:

– Слушайте, вы же пишете по ночам, верно?

– Ну, не то чтобы прямо ночью… – слегка смутился писатель. – Но в целом да, поздний вечер для меня – наиболее продуктивное время.

– Есть у меня одна идейка, которая может оказаться полезной. Только давайте уйдем с прохода, чтобы поговорить без лишних ушей.

Они зашли в лабораторию, Глеб Мэлсович осторожно прикрыл дверь.

– В общем, дорогой Петр, я вам предлагаю взять яйцо к себе в комнату на ночь, – прошептал Маклаков. – Поставьте его перед собой на стол и пишите, вдруг поможет? Понятно, что это все строго неофициально и я сильно рискую. Но мне очень хочется вам помочь, тем более что от вашей работы зависит судьба экспедиции.

– Глеб Мэлсович, я даже не знаю… Идея, конечно, интересная, но вдруг пропажу обнаружит, например, Тамара Павловна?

– Так зачем же мы будем давать ей такую возможность? Вы спокойно поработаете, а как соберетесь спать – дойдете до лаборатории и положите яйцо обратно. Утром, когда Аяна или кто-то из археологов придет туда работать, оно уже будет на месте, как всегда. Дверь я оставлю на ночь открытой – это не проблема.

Петр закусил губу, раздумывая над предложением. С одной стороны, ему совсем не хотелось на ровном месте вляпаться в неприятности и быть заподозренным в краже, тем более что, случись что, начлаб явно не будет его выгораживать. С другой стороны, он чувствовал себя героиновым наркоманом, которому протягивают только что наполненный шприц, – отказаться было выше его сил.

– Давайте попробуем… – пробормотал Петр себе под нос.

Глеб Мэлсович с довольным видом хлопнул в ладоши и потер руки:

– Вот это другой разговор, уважаю вашу решимость! А знаете что? Возьмите яйцо прямо сейчас. Сегодня все равно уже рабочий день закончен, в лабораторию никто не пойдет.

Маклаков с несвойственной ему проворностью открыл дверь хранилища, юркнул внутрь, вернулся с кейсом, раскрыл и протянул Петру:

– Держите.

Петр трясущимися руками взял артефакт и неуклюже сунул в карман спортивных штанов.

– Ну вот и все, идите. Только не забудьте вернуть, – с доброй усмешкой сказал Глеб Мэлсович.

– Спасибо вам огромное! Не переживайте, я не подведу.

– Верю, верю.

Петр вышел из лаборатории и быстро пошел в свою каюту. Достал яйцо и поставил на стол так, чтобы его заслонял от входящих экран ноутбука. Сам он при этом прекрасно его видел. На всякий случай Петр выключил весь свет, кроме настольной лампы, сел перед открытым листом программы-редактора и стал ждать вдохновения.

Однако шли минуты, а текст в голове так и не рождался. Вместо этого голову наполнила чехарда каких-то бессвязных странных мыслей. Ему казалось, что яйцо – это крохотная неразделяемая матрешка, в которой находится вся суть мироздания, а остальное, включая Россию, – лишь внешние куклы, оберегающие драгоценную малютку. Сам же Петр как будто застрял в своем сознании между матрешечными слоями и, хотя яйцо находилось от него на расстоянии вытянутой руки, никак не мог постичь его суть.

Чтобы немного «заземлиться», Петр достал из-под одеяла припрятанную «Праздничную». Налил половину стакана, выпил в три глотка. Теплая водка моментально попросилась обратно, но он сдержал приступ тошноты. Закусил утащенным с кухни кусочком сыра «Российский». Шум в голове действительно немого утих, но новые мысли в ней не появились. Петр сидел и стеклянным взглядом смотрел на яйцо. Снова налил водки, выпил. Потом еще раз.

Постепенно стихли звуки голосов в коридоре, станция погрузилась в тишину. В свете настольной лампы хорошо виднелись выгравированные буквы австрийского девиза – A.E.I.O.U. Петр подумал, что, если прочитать их все вместе, получится стон умирающего человека. Он семь раз в столбик написал акроним в блокноте, опустил голову на стол и тихонько завыл, уткнувшись в рукав казенной красной флиски.

Часы показывали начало второго ночи. Дальше мучить себя и компьютер было бессмысленно. Петр закрыл ноутбук и допил водку, уже не закусывая. Пошатываясь, встал из-за стола, сунул яйцо в карман и пошел в лабораторию. Тихо, как в своем состоянии мог, прошел до конца коридора и дернул дверную ручку. Закрыто. Петр в недоумении замер. Получается, Глеб Мэлсович забыл об их договоренности и на автомате захлопнул дверь? Или кто-то проходил мимо и решил прикрыть ее от греха подальше? В любом случае ломиться в каюту начлаба уже было слишком поздно. Поднимется шум, в коридор выйдут люди, посыплются ненужные вопросы. Придется ждать до утра. С другой стороны, идти сейчас и ложиться спать… а вдруг он проспит? Тогда скандала точно не избежать.

Помявшись пару минут у двери лаборатории, Петр решил, что лучшим выходом из сложившейся ситуации будет не ложиться и постучаться к Глебу Мэлсовичу рано утром, до начала рабочего дня. Но как скоротать время хотя бы часов до семи? В душной каюте, да еще и после выпитой бутылки он точно уснет. Риск задремать на кухне или в комнате отдыха тоже весьма высок, к тому же там его вполне мог заметить какой-нибудь идущий в туалет обитатель станции.

Чтобы немного освежиться и дать алкоголю выветриться, Петр решил прогуляться около станции. Благо ночь выдалась безветренной и даже не особо холодной. Стараясь не шуметь, он оделся, переложил яйцо во внутренний карман куртки и вышел на улицу.

Притихший сонный поселок был погружен во тьму. Лишь вдалеке неподалеку от взлетной полосы горел одинокий прожектор. В окружающей тишине было слышно, как с хрипом спускался в легкие холодный воздух. Петр прошел вдоль канатов по безлюдным снежным тропкам, обошел почту, медпункт и собирался уже вернуться на станцию. Вдруг снег вокруг заискрился. Впервые за все время, которое Петр провел на островах, рассеялось плотное покрывало облаков. Показалась огромная полная луна, похожая на серебряную монету. Неприветливый северный пейзаж ожил и заиграл миллионом отблесков и оттенков. Петру захотелось прогуляться к морю, посмотреть, как отражается лунный свет на его мрачных волнах.

«Жаль, нет смартфона чтобы все это снять, – с горечью подумал он. – Отправил бы Алисе. Впрочем, не факт, что она даже просмотрела бы сообщение, после того как я пропал под Новый год. Надеюсь, Арцыбашев сдержал обещание и ей позвонили. Тогда есть хоть какой-то шанс, что она меня простит».

Поселок вместе с канатами остался позади. Перед Петром лежало море, поверхность которого пересекала сверкающая белая дорожка. Он осторожно спустился на пляж и пошел вдоль воды. В лунном свете виднелись очертания дальних скал. Возле самой линии прибоя лежал крупный базальтовый валун, на котором с военной небрежностью были нанесены белой краской цифры «3–10».

«Интересно, раньше не замечал этой надписи, – подумал Петр. – Наверное, военные размечают участки».

Аяна его предупреждала, что слишком близко к линии прибоя подходить нельзя: вроде как островов достигал дальний хвост Гольфстрима, и в паре десятков метров от берега начиналась подмываемая снизу корка льда, нестабильная даже в январские морозы. Тем не менее именно сегодня Петру хотелось посмотреть на море вблизи, ощутить на лице его брызги. Водка в крови подогревала страсть к приключениям. Он осторожно потрогал лед ботинком, потом ступил одной ногой. Ни треска, ни вибрации – будто под тобой не замершая вода, а идеально ровный бетон. Петр перенес вторую ногу, постоял, даже невысоко подпрыгнул – никакого эффекта. Это добавило ему смелости.

Мелкими шажками он пошел прочь от берега в сторону воды. Метров через двадцать он услышал приятный шелест волн. Как глупо, что он ждал больше недели, чтобы подобраться к морю. Аяна просто слишком переживает за него и дует на молоко. Конечно, лед безопасен! Разве может быть иначе, когда вокруг минус тридцать? Кстати, об Аяне: надо бы узнать, когда она возвращается с островов. Может, она планирует задержаться в Питере или Москве, – тогда у них получится встретиться. Да и в Иркутск, в принципе, можно слетать, ради хорошей женщины семь верст не крюк. В конце концов, на Алисе свет клином не сошелся. Может быть, это задание – знак судьбы, что не она ему нужна.

С такими мыслями Петр подошел к кромке льдины и остановился метра за два до воды. Из-за мороза совсем не чувствовался привычный йодистый запах моря, зато хорошо был слышен шум волн. Петру вдруг стало невероятно весело и хорошо, словно он сбросил с плеч груз невыполнимого задания и вот-вот сядет на самолет, летящий на материк. А дальше – поезд, родной город, дом, стены любимой квартиры и старый добрый ноутбук, на котором написана не одна сотня страниц. Совсем неплохая жизнь, если задуматься. Черт с ними, с деньгами, пробьемся как-нибудь. Пока что подработками, а там, глядишь, придет и признание – премии, авторские курсы, резиденции…

Стихийное примирение со своей участью вызвало в душе у Петра настоящую эйфорию. Он твердо решил завтра же признать поражение и вернуться к привычному образу жизни. Надо только вовремя вернуть яйцо, чтобы не подставить Глеба Мэлсовича. Кстати…

Петр расстегнул куртку и достал из кармана австрийский артефакт. Поднял его к небу и повертел, любуясь бликами на неровной, покрытой оспинами поверхности камня. В лунном свете вновь мелькнули буквы старого девиза. «Что же они все-таки означают?» – подумал Петр с веселым пьяным любопытством.

В этот момент он вдруг ощутил сильнейший толчок в спину, будто его на полном ходу ударила машина. Петр упал и выронил яйцо. Оно покатилось по льду и остановилось в нескольких метрах от него у самой кромки. Он потянулся, чтобы схватить его, но лед под ним затрещал и тронулся.

Осколок льдины, на котором оказался Петр, стал неожиданно быстро дрейфовать прочь от яйца в открытое море. Он почувствовал, как его закрутило на волнах. В голове мелькнула последняя робкая надежда быстро встать и перепрыгнуть обратно – может быть, он даже успеет подобрать яйцо. Петр приподнялся на руках, но, видимо, сделал это слишком резко. Льдина закачалась и мгновенно перевернулась, сбросив его в ледяную пучину. Последнее, что он успел увидеть на поверхности, – странную тень, черневшую у кромки льда. Петру показалось, что он узнал силуэт Маклакова.

Оказавшись под водой, Петр почти сразу начал тонуть. Тяжелая зимняя одежда моментально намокла. Она сковывала движения и тянула ко дну. Стремительно заканчивался воздух в легких. Первые секунды Петр изо всех сил барахтался, пытаясь сбросить куртку и выплыть наверх, но силы его быстро оставили, и он продолжил падение, смирившись с неизбежной смертью. Под воду лунный свет почти не пробивался, и Петру казалось, что он оторвавшийся от корабля космонавт, кубарем летящий в бесконечную черную бездну.

Внезапно его больно тюкнуло по лбу что-то небольшое и твердое. Петр поймал неизвестный предмет и от неожиданности едва не наглотался воды. Яйцо! Выходит, оно не удержалось на льдине и тоже упало в море. Ну что ж, даже если он умрет, по крайней мере, заберет его с собой, а чертов Маклаков останется ни с чем. Обладание яйцом, пусть даже ценой жизни, наполнило сердце Петра неизъяснимой радостью. Он ласково поглаживал артефакт, как голову котенка, и продолжал погружаться на дно.

Последние отблески света давно исчезли, Петр оказался в полной темноте. Тем не менее смертельное удушье никак не наступало, как будто отпала необходимость дышать. Более того, он больше не чувствовал холода, морская вода теперь напоминала ему теплую ванну, по которой он скучал с момента отъезда из Москвы.

Петр не мог понять, что происходит. Может, он умер и так выглядит загробный мир – как теплая сырая тьма? Он потрогал лицо свободной рукой, потом ущипнул за щеку – чувства остались. Значит, скорее всего, он все-таки жив. Но как? По всему, он давно должен был утонуть. Приятная тяжесть в ладони вновь заставила вспомнить о яйце.

«Теперь понятно, почему все так с ним носятся, – это настоящий магический предмет! – подумал Петр. – И ведь наверняка это лишь малая часть того, на что он способен. Воистину такую мощь нужно контролировать».

Петр на всякий случай убрал яйцо в карман на молнии и от скуки стал крутиться в воде, как в аэротрубе.

Во время очередного кульбита он вдруг заметил вдалеке странное голубоватое свечение. Сначала Петр подумал, что это какие-то отблески с поверхности – по воде скользнул луч прожектора или проплыл военный корабль, – однако вскоре обнаружил, что свечение не удаляется, а приближается. Значит, его источник находился на дне. Петр стал грести к свету, чтобы получше разглядеть.

Вскоре он увидел колышущуюся зеленую массу высоких водорослей, напоминавшую южную тополиную рощу. Вокруг плавали облака планктона – именно они создавали такой необычный световой эффект. Рядом неспешно кружили странные уродливые рыбы с подвешенными над саблезубыми пастями фонариками.

Петр развернулся ногами вниз и медленно встал. К его удивлению, он мог спокойно ходить по дну, как по земле. После подледной темноты было необычайно светло. Петр подошел к водорослевой роще, и от его движения она расступилась, обнажив узкую тропинку, петлявшую между стеблей. Недолго думая, он пошел по ней. Казалось, все происходит в каком-то сказочном сне, таком, который, проснувшись, обязательно запишешь в блокнот. Периодически водоросли смыкались у Петра над головой, и он оказывался словно в зеленом арочном туннеле – вроде тех, по которым любил бегать в детстве, когда они с мамой гуляли в Архангельском.

Минут через пятнадцать заросли вновь расступились – и перед Петром, словно из ниоткуда, возник двухэтажный каменный терем с крыльцом, похожий на богатые купеческие палаты. Вода придавала белокаменному зданию легкий зеленоватый оттенок. Трудно было даже теоретически представить, кто мог быть хозяином подобного подводного дворца.

Петр замер в нерешительности. Петр обошел здание кругом – в окнах не горел свет, не слышалось никаких звуков. Собравшись с духом, он перекрестился, поднялся по ступеням и открыл тяжелую дубовую дверь.

Внутри палат было темно. Петру понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к полумраку, после чего он смог разглядеть высокие сводчатые потолки и большую залу с украшенной изразцами печкой. Посреди комнаты стоял массивный каменный стол, на нем – глиняная посуда. Друг напротив друга на внушительном расстоянии располагались два грубо вырезанных из известняка стула-трона. Хотя дом казался пустым, было видно, что за ним ухаживают.

Петр походил по зале, посидел на гигантском стуле, посмотрел в заросшее зелеными водорослями окно. Довольно быстро ему стало скучно, тем более что рассматривать в комнате было особо нечего. На одной из широких каменных скамей он заметил гусли.

«Класс, – подумал Петр с приятным удивлением. – Не видел их с тех пор, как в школьном хоре пел».

От нечего делать он сел на скамейку, положил гусли на колени и издал несколько бренчащих звуков. Внезапно вода перед ним забурлила, закружилась – и из рассеявшейся воронки появилась невысокая и очень худенькая девушка, одетая в воздушное белое платье с длинными рукавами. Светло-русые волосы обрамлял венок из блеклых полевых цветов. На утонченном аристократическом лице с высокими скулами выделялись большие зеленые глаза. Привычным движением девушка выполнила элегантный реверанс и, лишь распрямив спину, разглядела, кто перед ней стоит. Взгляд ее, первоначально наполненный неизбывной тоской, вдруг оживился.

– Кто вы, добрый молодец? – спросила она с удивлением.

– Я? Петр, – растерянно ответил писатель, одновременно удивляясь тому, что может говорить под водой. – Я с полярной станции. Провалился под лед и оказался на дне.

– Лариса. Петр, как же вы дышите, да еще и на такой глубине? Я живого человека уже больше восьмидесяти лет не видела.

– Честно говоря, и сам не понимаю. Может, благодаря волшебному яйцу – я как его в руки взял, так сразу перестал тонуть.

Петр достал из кармана артефакт и показал девушке. Ее глаза округлились. Тревожно оглядевшись, она тронула Петра за руку:

– Уберите немедленно! Вы что, не знаете, что это такое? Это непростое яйцо!

– То, что непростое, я уже успел понять, но вот какая сила в нем таится – этого наши ученые определить не смогли, – сказал Петр, вновь пряча яйцо за пазухой.

– Конечно, не смогли. Хоть всех мудрецов планеты соберите, они вам ничего не скажут. Потому что яйцо это не из земного мира. В нем смерть Кощеева хранится.

Петр буквально прыснул от смеха:

– Нет, я, конечно, много странностей видел и слышал, но это перебор. Вы, наверное, подколоть меня решили, раз сказку пересказываете.

– Да какие уж тут шутки! – возмутилась Лариса. – Думаете, сказки просто так написаны? То, что вы сейчас находитесь в подводном дворце, вас не удивляет? Обыденная ситуация?

Петр задумался на пару секунд.

– Да, пожалуй, наука такого не объяснит.

– То-то и оно. Волею судьбы вы оказались причастны к большой и страшной тайне. Теперь от вас зависит будущее всего мира и мое в особенности. – Последнюю фразу она сказала как-то тихо и грустно.

– Лариса, я по-прежнему почти ничего не понимаю…

Девушка нервно скрестила перед собой красивые длинные пальцы.

– Как же вам объяснить, да так, чтобы быстро… У нас совсем мало времени, скоро вернется хозяин дворца! В общем, в яйце заключено все мировое зло. Им питается Кощей – и чем зла и смертей больше, тем он сильнее. Долгое время яйцо было спрятано в Черной горе, но потом его нашли и забрали себе австрийцы. Использовали в качестве амулета, не догадываясь о его истинной силе. С тех пор Кощей хотел его вернуть и перепрятать в своем подводном царстве. Сам он этого сделать не мог, так как не выходит на землю, а подчиненные ему черти недостаточно сильны и не могут до яйца даже дотронуться. Получается, бросить его в море должны были сами люди. Сначала черти обманом потащили в Арктику австрийцев, но те, вопреки их стараниям, смогли добраться до берега. Теперь получается, они выбрали вас, Петр, в качестве гонца… Вы как оказались на островах?

– Ну, приехал по заданию одного чиновника…

Лариса снисходительно ухмыльнулась.

– Он что же, черт, получается? – удивился Петр.

– Да, все они черти, до одного.

– Вот дела… Видимо, и Маклаков, который меня столкнул, тоже из их породы. То-то он к яйцу даже не прикасался.

– Мне очень жаль, дорогой Петр, но вы стали пешкой в их игре. Впрочем, сильно не расстраивайтесь, они любого вокруг пальца обведут.

– А вы сами как здесь оказались?

Девушка слегка замешкалась, потупив взгляд:

– Видите ли, я была актрисой Архангельского драмтеатра. Лариса Грумантова – в тридцатые годы мое имя было в городе на всех афишах. Я даже здесь в своем главном сценическом образе, Офелии. Когда началась война, мы часто давали представления для военных, в том числе выступали перед офицерами северного конвоя. Однажды после спектакля ко мне подошел один капитан… шотландец. Мы с первого взгляда друг друга полюбили. Каждый раз, когда в город прибывал конвой, у меня все расцветало в душе. В сорок четвертом мы поженились, у нас родился сын. Потом война закончилась, он вернулся домой. Я должна была поехать следом, но мне не дали выездную визу, а через два года припомнили все. Сначала был товарищеский суд, на котором отец отрекся от меня и послал к черту. Потом меня приговорили к восьми годам исправительно-трудовых лагерей. Там я вскоре и замерзла на лесоповале. После смерти, в соответствии с завещанием дорогого папаши, черти мою душу и прибрали, затащили к себе в морские глубины. Здесь я приглянулась царю мертвых, Кощею. Он решил меня себе оставить, запер в волшебных гуслях и сделал наложницей. Теперь стоит тронуть струны, я являюсь и исполняю любую его прихоть.

– Какой ужас… – сочувственно вздохнул Петр. – Неужели ничего нельзя сделать? Все-таки яйцо пока что у меня, а не у Кощея.

– Можно. Хотя и очень непросто. Вам нужно разбить яйцо и сломать спрятанную в нем иглу. Тогда вы не только меня освободите, но и всему миру дадите надежду. Особенно России – она слишком долго жила под влиянием яйца. Сделать это можно только волшебным мечом, который хранится у Кощея в спальне под железным ложем. Охраняет его черт под личиной морского зверя. Вы не смотрите, что меч весь ржавый, он прочнее алмаза и весит тридцать пудов. Поднять его человеку не под силу, так что действуйте хитростью. Единственный шанс выжить – разгадать три загадки Кощея. Они у него каждый раз разные, все не перескажешь. Ошибетесь хоть раз – не сносить вам головы. Я попробую вам помочь, правда, пока не знаю как… Прежде чем загадывать загадки, Кощей спросит, что вы хотите взамен, – скажете: жизнь и богатство в придачу. Он будет золото и каменья предлагать, но вы не соглашайтесь, попросите лучше угольков из печи, сами потом поймете почему.

– А дальше что?

– Потом вам нужно найти способ разбить яйцо о меч или хотя бы бежать вместе с ним обратно на поверхность. Кощею его ни в коем случае отдавать нельзя. Как только он завладеет яйцом, пощады никому не будет.

– Что ж, делать нечего, – стараясь скрыть волнение, сказал Петр. – Пойду разгадывать. Зря, что ли, я столько лет в «Что? Где? Когда?» играл! Где тут у нас спальня?

– Пройдите к лестнице и поднимитесь на второй этаж. Там сразу увидите большую дверь – она-то вам и нужна. Петр, я должна вас предупредить: как только яйцо будет разбито, вы вновь начнете тонуть. Скорее всего, спастись вам не удастся…

Петр почувствовал, как у него дрожат пальцы.

– Ну что же, если это ради спасения мира… – сказал он дрожащим голосом. – На всякий случай прощайте, Лариса. Надеюсь, ваша душа найдет упокоение.

Актриса прижала руку к сердцу, вокруг нее забурлила вода, и через секунду девушка исчезла – вернулась обратно в гусли.

Петр взял лежавшую у печки кочергу, прошел по коридору и увидел широкую лестницу, устланную дорогим ковром. Стараясь не шуметь, он преодолел длинный пролет и оказался у огромной двустворчатой двери, напоминавшей ворота. Уповая на эффект неожиданности, он занес кочергу над головой и резко дернул дверное кольцо. Створка легко растворилась, он вбежал в комнату и огляделся.

Внутри никого не оказалось. Из мебели в комнате была только еще одна красивая изразцовая печь и огромная черная кровать, выкованная из чугуна. Петр опустил кочергу и направился к Кощееву ложу, чтобы поскорее взять меч. Однако стоило ему наклонить голову, как его тут же накрыло чем-то вроде огромного склизкого мешка. На несколько секунд Петр оказался заперт в смрадной, пульсирующей темноте. Сердце от ужаса норовило пробить грудную клетку.

Внезапно запах стал слабее и почти исчез. Даже через закрытые веки Петр понял, что тьма рассеялась. Он осторожно открыл глаза и увидел перед собой гигантскую рыбу-удильщика с выпученными глазами, которая, казалось, внимательно его рассматривала. Вдруг она вся затряслась, уменьшилась в размерах, и на ее месте оказался пучеглазый силовик из поезда.

– Ну, здорово, Петька! – весело воскликнул военный. – Вот уж не думал, что снова свидимся.

– Вадим Маратович?.. – не сразу вспомнил Петр имя недавнего попутчика.

– Можешь и так меня называть. Это один из моих псевдонимов, так сказать.

– Вы что же, получается, тоже черт?

– Ну да. Черт и черт, что тут такого? Нас вообще по миру очень много. А ты как тут оказался?

– Да вот, под лед провалился.

– Понятно, это, значит, мой коллега сработал, отправил тебя вместе с яйцом. Неплохо! Меня же тогда в поезд отрядили, чтобы проследить, что ты доехал. Правда, уж больно ты мне понравился. Я тебя даже предупредить хотел, но передумал, после того как ты мне нахамил. Ну да ладно, что дурное вспоминать, рад тебя видеть в нашем скромном царстве!

– Слушайте, а меч, который под кроватью лежит, – это тот самый, который сарматы охраняли?

Петр как бы невзначай наклонился за ним и попытался взять, но не смог сдвинуть его даже на миллиметр. Вадим Маратович довольно захихикал:

– Да какой он сарматский? Им его, считай, дали подержать на пару сотен лет. Как, впрочем, и СССР. В девяносто первом мы этот меч под шумок вывезли и подменили на муляж. Тогда такое было несложно провернуть.

– Боже, у меня уже голова кругом…

Заслышав имя Господа, военный поморщился.

– Ну ладно, Петя, поговорили, пора и честь знать, – сказал он. – Закрывай-ка глазки, сейчас проглочу тебя обратно. Только яйцо сначала выложи куда-нибудь, да хоть на кровать.

– Подождите! Зачем вам меня есть, я же никому не угрожаю! – воскликнул Петр.

– Так а чего зря канителить-то? Все одно: либо Кощей тебя съест, либо я. Но я хотя бы сделаю это гуманно, по дружбе.

– А я слышал, что Кощей загадки любит. И если все разгадать, то он отпустит.

– Любит, конечно, – нехотя признал Вадим Маратович. – Только зачем это тебе? Это ложная надежда, все равно тебе у него не выиграть.

– Обидно будет помереть, не попробовав.

– Ну валяй, угадывай, раз хочется. Подождем Кощея-батюшку.

Черт слегка присел, подпрыгнул и в мгновение ока очутился на потолке. Скрестив руки на груди, он закрыл глаза, явно собираясь погрузиться в сон.

– Вадим Маратович, подождите, – окликнул его Петр.

– Чего тебе? – недовольно отозвался черт.

– Скажите, что все-таки означает аббревиатура на яйце?

– А ты не знаешь? – удивился Вадим Маратович. – Я думал, ты историк! Это на немецком: Am End’ is' ollas umasunst – «В конце концов все будет напрасно». Кощей австрийцам подсказку оставил, чтобы яйцо не брали, а они, дурни, решили, что будут править миром.

– Ясно, спасибо.

Вадим Маратович закрыл глаза и задремал, покачиваясь вниз головой. Петр вновь безуспешно попытался поднять Кощеев меч, взял кочергу, побродил по спальне. Хозяин дворца все не появлялся. Вскоре у Петра устали ноги, он присел на кровать и быстро заклевал носом.

Его разбудил вихрь, внезапно закрутившийся в спальне. Вода забурлила, застучали окна. Петр открыл глаза: в сонме маленьких пузырьков перед ним стоял трехметровый старик, облаченный в потрепанный черный кафтан с накинутой поверх дырявой кольчугой. Несмотря на худобу, старик был широкоплеч и производил впечатление силача. Обтянутое серой кожей скуластое лицо заканчивалось седой козлиной бородой. На голове сидела железная корона.

Кощей без видимых усилий поднял меч и уткнул его острие прямо Петру в грудь.

– Доселе русского духа слыхом не слыхано, видом не видано, а ныне русский дух воочию является, – сказал он. – Ты кто таков будешь?

– Петр Лазарев, – дрожащим голосом ответил Петр, стараясь поскорее отпихнуть от себя очевидно бесполезную кочергу.

– И как же ты тут такой сочненький да вкусненький оказался? Как же тебя мой пес сторожевой пропустил? Ух и задам я ему за это!

Вадим Маратович моментально отлепился от потолка и мелким ершиком заплавал вокруг Кощея.

– Милостивый государь, не вели казнить, вели слово молвить! Оставил этого горемыку исключительно ради вашей забавы!

– Прочь с глаз моих! – закричал Кощей и топнул ногой, так что задрожали белокаменные стены.

Черт в ту же секунду выскользнул за дверь.

– Сдается мне, Петр, есть у тебя одна вещица, которая мне принадлежит, – сказал Кощей. – Отдашь мне ее, и я тебе легкой смертью отплачу.

– Вещица-то у меня, может, есть, а может, и нет. Сколько в мире-то вещиц разных есть, откуда мне знать, какая из них ваша? Я, вообще-то, уважаемый Кощей, вас по другому поводу пришел проведать. Говорят, вы большой знаток загадок, а я мастер их разгадывать.

– Ишь ты, мастер выискался! – рассмеялся Кощей. – Знавал я людей и посмекалистей. Сколько богатырей тут голову сложило, и не один моих загадок не разгадал.

– Так немудрено: богатырская сила думам не подмога.

– Ладно, наглец, позабавил ты меня. Давай сыграем. Если отгадаешь три загадки – отпущу тебя. Только яйцо мне отдашь, оно тебе наверху ни к чему.

Первоначальный шок рассеялся, Петр вошел во вкус блефа.

– Это что же я с пустыми руками пойду? Так не пойдет, – сказал он. – Хочу богатство в придачу.

– И что же ты хочешь, Петр Лазарев? – с хитрым прищуром посмотрел на него Кощей. – Золото, алмазы, изумруды?

Кощей засунул свою огромную руку в карман кафтана и достал оттуда пригоршню драгоценностей. Золотые монеты, цепочки и перстни с самоцветами маняще блестели и, казалось, так и норовили свалиться на пол.

«На такое можно всю жизнь прожить припеваючи», – с жадностью подумал Петр, но сдержался.

– Нет, такого мне не надо, – сказал он. – Дай мне лучше углей из твоей печки.

– Да на что они тебе? – удивился Кощей.

– Замерз я у вас тут под водой. Надо бы согреться.

– Если дури в голове много, бери и угольки, – недовольно согласился Кощей. – Только все одно ты даже их не получишь: мои загадки никто еще не разгадал.

– Так давай попробуем! Я давно готов.

– Уж больно ты, Петр, лихой! Ну давай. Держи первую: что запечно, заплечно, да не вечно?

Петр задумался. Неожиданно он заметил за спиной Кощея движение: Лариса бесшумно материализовалась из стены и приложила палец к губам. Петр отвел взгляд, стараясь не выдать актрису, и наблюдал за ней краем глаза. Убедившись, что хозяин дворца ее не видит, Лариса стала активно жестикулировать. Вот она с суровым видом сидит на троне и показывает большим пальцем вниз, на голове у нее корона, которая падает и катится по земле. Разгадка пришла Петру в голову почти сразу, но для вида он постоял с задумчивым видом еще секунд десять.

– Кажется, это не очень сложно. Государева власть? – сказал он.

Кощей уважительно приподнял седые брови:

– Верно, молодец. Самую легкую отгадал. Можешь набрать себе угольков, и продолжим.

Петр подошел к печке и отворил заслонку. К его удивлению, несмотря на окружающую морскую воду, внутри лежали раскаленные угли, от которых веяло жаром.

– Бери, бери, не бойся. Сам же просил, – усмехнулся Кощей.

Он осторожно протянул руку и дотронулся до ближайшего уголька – как ни странно, тот оказался холодным и весьма увесистым. Петр не спеша нагреб полные карманы и вернулся к Кощею.

– Теперь точно не замерзнешь. Слушай следующую загадку: поглядишь – камнем лежит, прислушаешься – шороха не услышишь, а отвернешься – соколом пролетит.

Петр сел на кровать и потер подбородок. Вторая загадка показалась ему значительно сложнее. Лариса тоже задумалась и лишь через минуту начала неуверенно показывать свою пантомиму: она лежит в колыбели, затем учится ходить, сидит за партой, что-то делает, видимо, работает, влюбляется, сама нянчит малыша, затем горбится и умирает.

– Жизнь человеческая? – тихо произнес Петр.

Кощей удивился пуще прежнего, даже топнул по полу закованной в железный ботинок ногой:

– Ну, Петр, видать, ты и правда мастак загадки разгадывать. Да только все одно тебе отсюда живым не уйти. Сейчас я тебе такую загадаю, что вовек тебе ее не раскусить. А ну-ка, скажи мне, что это за дворец: сверху как море, снизу как поле, наверху шум, внизу тишина.

Петр с надеждой посмотрел на Ларису, однако та с испуганным видом вдруг начала пятиться и через секунду растворилась в стене. Он оглянулся: в спальню медленно вплыл Вадим Маратович и, как нашкодивший щенок, с виноватыми видом замер в углу под потолком.

«Не хочет пропустить зрелище, подлец, – со злостью подумал Петр. – Хочет лично видеть, как Кощей меня в капусту порубит».

– Может, дадите подсказку? – спросил Петр с робкой надеждой немного потянуть время.

– Отчего же не дать? – радостно захихикал Кощей. – Только она тебе не поможет. Ну да ладно, слушай внимательно: во дворце есть фонтан, без воды переливается. В фонтане том царь живет, под солнцем нет его сильней. Про какой дворец я говорю?

Петр принялся расхаживать туда-сюда, Кощей провожал его довольным взглядом.

– Ну что, добрый молодец, придумал что-нибудь? – спросил он спустя пару минут.

Шансов отгадать загадку не было. Петр мысленно перебирал реальные и мифические места, но ни одно из них не подходило под Кощеево описание. Страх близкой смерти убивал способность думать, голова была пуста, как барабан. И это тогда, когда смекалка нужна была Петру больше, чем когда-либо раньше! Меж тем нужно было что-то решать.

Петр уже совсем было отчаялся и готов был назвать наобум первое пришедшее на ум слово, когда из ниоткуда у него вдруг родился безумный и дерзкий план.

«Помирать, так с музыкой! Держись, костлявый», – подумал Петр и резко повернулся к Кощею.

– Уж не знаю, что за дворец и кто в нем живет, – сказал он с вызовом, – да только явно он достойнее, чем ты, жалкий хрыч, прячущийся от мира на дне посреди водорослей и мусора. Никакой ты не царь, а жалкий слизень, дрожащий за свою никчемную жизнь.

Кощей на секунду опешил от такой наглости, но, опомнившись, тут же взревел, занес над головой меч и вонзил обидчику прямо в сердце.

От удара у Петра захрустели кости. Казалось, ему со всей силы проломили грудь огромной кувалдой. Однако лезвие Кощеева меча так и не достигло тела. Трясущимися от боли руками Петр вывернул разорванный внутренний карман и высыпал из него осколки каменного яйца. Увидев их, Кощей закричал от ужаса и выронил меч. В воде блеснуло что-то тонкое. «Иголка!» – догадался Петр. Он из последних сил попытался поймать ее, но вдруг разбилось окно, в комнату ворвалась огромная морская щука и проглотила иглу.

«Все кончено…» – с отчаянием подумал Петр. Вместе с яйцом исчезла и его способность обходиться без воздуха. Горло сковал резкий приступ удушья.

Петр приготовился умереть, когда внезапно произошло то, чего он никак не мог представить. Во дворце зазвенели все окна разом, и секунду спустя спальню наполнили странные дельфиноподобные существа из его недавнего сна. Двое животных подхватили Петра и ринулись наружу, увлекая его к поверхности.

Потоки воды били по голове и лицу так сильно, что Петр едва мог раскрыть глаза, но он видел, как в постепенно светлевшей зеленой толще целая стая дельфинов гонится за волшебной щукой. Рыба была быстрее, и погоня постепенно начинала отставать. Не терял темпа лишь один дельфин. Он медленно, но верно догонял щуку. Какое-то внутреннее чувство подсказало Петру, что это тот, что общался с ним во сне.

Поняв, что ей не уйти, щука резко вильнула в сторону – и это стало ее роковой ошибкой. Дельфин подловил ее на повороте, вцепился в бок и вырвал кусок мяса. Щука по инерции проплыла еще несколько метров и замерла. Вода окрасилась в красный, в ней вновь мелькнула игла. Дельфин заметил цель и устремился на блеск. Казалось, еще секунда – и Кощей будет повержен навсегда.

Однако, когда до иголки оставалось буквально метра полтора, сверху в воду ракетой влетела большая полярная чайка. Она подхватила иглу и прежде, чем Петр успел понять, что происходит, стремительно вытолкнула себя на поверхность, взмахнула крылами и улетела.

Это был полный и окончательный провал. Все дельфины кроме тех, что несли Петра, замерли, в растерянности глядя на вожака. До поверхности оставалось всего ничего, но воздуха уже не осталось. Петр инстинктивно сделал вдох, вода попала в легкие, и он отключился.

Он погрузился в странное состояние, напоминавшее анабиоз. Сознание медленно перетекало между тревожными обрывочными снами. В основном они были бессюжетными: Петру снился ветреный пляж, по которому он недавно гулял, тревожное море, его темные глубины. Изредка в воде виднелись силуэты странных дельфинов, отбивших его у Кощея, однако теперь они не подплывали близко и не пытались вступить с ним в контакт. Возникали и вкусовые ощущения: иногда ему казалось, что он ощущает во рту что-то теплое с легкой горчинкой. Порой видения сменялись густой осязаемой чернотой, но потом она уходила – и Петр вновь оказывался на пустынном берегу. Если бы он мог думать, то наверняка решил бы, что умер и мозг напоследок прокручивает последние увиденные образы. Так тянулись часы, а может быть, и дни – время стало вязким и тягучим, как смола.

Однако в какой-то момент случилось неожиданное. Арктическая природа во сне Петра сменилась гораздо более привычной. Перед глазами предстал заснеженный сосновый лес с высокими стволами-мачтами. Почему-то это место показалось Петру смутно знакомым. Посреди леса в ярком лунном свете серебрилась небольшая поляна. Видно было, что наст на ней слегка подтаял, а потом заледенел, как бывает ранней весной. Внезапно сверху раздался тихий звук хлопающих крыльев, с деревьев пылью упал потревоженный снег. На землю опустилась белая чайка и, шлепая ластами по ледяному насту, стала искать, чем бы поживиться. Вокруг не было ни кустарников с сухими ягодами, ни даже шишек, но на самом краю поляны у старого дуплистого дерева серел большой муравейник. Чайка вразвалку подошла к нему и стала ворошить клювом веточки и иголки. Вдруг муравейник пришел в движение и прежде, чем птица успела взмахнуть крыльями, мгновенно засосал ее в свою толщу. В лесу воцарилась абсолютная тишина, которую вскоре прорезал тонкий звон переломленного металла. Звук сработал для Петра как будильник – в ту же секунду он открыл глаза.

Его моментально ослепил электрический свет. Чуть-чуть привыкнув к нему, Петр осмотрелся. Помещение, в котором он лежал, было ему незнакомо. Две койки – одна пустая, медицинский аппарат, стол, стулья, темное ночное окно в обрамлении бежевых штор. Даже какое-то растение на подоконнике – первое, увиденное Петром на архипелаге. Вроде и больничная палата, но какая-то просторная и уютная, похожая на номер в хорошей провинциальной гостинице. Благостную атмосферу нарушал только высокий писк датчика на медицинском аппарате.

Петр не успел до конца очухаться, когда в комнату вбежала взволнованная медсестра Татьяна, что осматривала его после прилета. Правда, теперь она была одета в длинный приталенный халат с чепчиком и в целом выглядела значительно более элегантно и ухоженно. Увидев, что Петр проснулся, медсестра всплеснула руками и радостно воскликнула:

– Очнулись? Слава богу! А мы тут все ночей не спали. Дайте-ка я проверю показатели… Пульс, давление, все в норме. Да вы в рубашке родились!

Голова казалась свинцовой, во рту было сухо. С трудом раскрыв слипшиеся губы, Петр тихо спросил:

– Где я?

Татьяна даже немного растерялась от вопроса:

– Ну как где… на станции. На острове Земля Александры.

– А какой сейчас день?

– Второе февраля.

– Что со мной случилось? И что это за помещение, мне казалось, что на островах только медицинская палатка была?

– Честно говоря, не знаю, про какую палатку вы говорите… Вы в больничном отсеке станции. Что с вами произошло, я точно не знаю, но нашли вас пограничники на дальнем пляже, когда делали утренний обход. Видимо, провалились под лед, а потом вас прибило к берегу волнами. Дела у вас были не очень: перелом двух ребер, вода в легких, признаки кессонной болезни. Правда, что удивительно, никаких обморожений. Начальница экспедиции хотела вас переправить в госпиталь на материк, но погода была неспокойной, поэтому решили, что лучше вам пока здесь побыть. Так вы и пролежали в палате без сознания три недели.

– Ничего не понимаю… – растерянно сказал Петр.

– Не переживайте, вы же только очнулись, – Татьяна сочувственно погладила его по плечу. – Вы же в принципе помните, как вас зовут, в каком году родились?

– Петр Лазарев, родился в девяносто втором. Прибыл на архипелаг перед Новым годом.

– Замечательно! Голова у вас работает великолепно, значит, просто надо немного подождать, восстановиться. Полежите, а я пойду скажу Аяне, что вы проснулись. Вот она будет рада! Между прочим, каждый день приходила вас навещать.

Медсестра многозначительно подняла брови и вышла из палаты. Оставшись в одиночестве, Петр осторожно ощупал гипсовый корсет на ребрах. Безуспешно попытался привстать, затем принялся рассматривать стены и потолок. Довольно быстро начала кружиться голова. Он закрыл глаза и сквозь полудрему услышал легкие шаги и возглас: «Петя!»

Аяна подбежала к кровати так крепко обняла Петра, что у него от боли заплясали зайчики в глазах. Он тихо застонал, она тут же с испугом отпрянула и взяла его за руку:

– Ой, прости меня, я так обрадовалась, что совсем забылась… Тебе очень больно?

– Да нет, нормально… – прохрипел Петр. – Очень рад тебя видеть.

– А я как счастлива, что ты в порядке, ты даже не представляешь!

Петру было приятно ощущать ладонью тонкие прохладные пальцы Аяны. Опомнившись от первоначального порыва, она как будто смутилась собственных эмоций. Сделав вид, что ей нужно поправить волосы, девушка убрала руку. Повисло неловкое молчание.

– Я знаю, что помогло тебе очнуться, – вдруг сказала Аяна. – Мой сайган-дайля.

– Так вот что горчило у меня во рту, – невольно улыбнулся Петр.

– Ты зря смеешься! – В голосе Аяны прозвучали легкие нотки обиды. – Это очень мощная вещь. Если кто-то застрял между мирами, чай помогает заземлиться. Я его тайком проносила в термосе и понемногу тебе давала.

– Аяна, я над такими вещами не смеюсь, – серьезно сказал Петр. – Спасибо тебе, я и правда чувствовал, что кто-то мне помогает.

Девушка сложила ладони вместе и чуть наклонила голову.

– Мне снились такие странные сны… Слушай, а Маклаков еще на островах? – вдруг спохватился Петр. – Если да, передай Тамаре или еще кому-нибудь, что его обязательно нужно арестовать! Это ведь он столкнул меня под лед, я сам видел. Убить хотел, подлец!

– Петя, ты о ком? – удивилась Аяна. – Никого с таким именем у нас здесь нет.

– Ну как же, Глеб Мэлсович, начальник лаборатории. У него там в кейсе еще яйцо каменное хранилось, которое он мне выдал, прежде чем в воду спихнуть.

– Ты меня пугаешь, – встревоженно сказала девушка. – Лабораторией уже больше года руковожу я, но никаких каменных яиц там нет. И про этого Маклакова я никогда не слышала.

– Погоди, этого не может быть, – заерзал на койке Петр. – Меня же отправили на острова, чтобы про это яйцо писать. Вроде как придумать ему новую историю.

Аяна обеспокоенно посмотрела на Петра:

– Петя, ты приехал, чтобы написать статью для туристического буклета. Помнишь? Тебе ее Арктическая круизная компания заказала. Ты же и на пляж чуть ли не каждый вечер ходил, чтобы северное сияние увидеть, говорил, что всю жизнь мечтал. Мы с тобой вместе там гуляли. Все эти яйца и странные люди, наверное, тебе приснились. Ты просто не до конца восстановился, вот у тебя и перемешались сон и явь. Нужно немного отдохнуть. Я, конечно, тоже молодец – сразу на тебя наскочила со своими разговорами. Полежи немного, поспи, а завтра мы обязательно все обсудим. Спокойной ночи.

Аяна вновь взяла его за руку, сжала ладонь и вышла из палаты. Петр успел заметить, что в уголках ее красивых глаз блестели зарождавшиеся слезы.

Спустя минуту зашла медсестра, измерила температуру, дала выпить воды и спросила, нужно ли ему что-нибудь. Удостоверившись, что все в порядке, она ушла и выключила за собой свет.

Петр вновь оказался в темноте. Тусклый серый свет из окна едва освещал контуры предметов. Предоставленный сам себе, он погрузился в мысли. Неужели все это ему приснилось – Арцыбашев, австрийцы, яйцо, Глеб Мэлсович? Ну, допустим, подводные приключения с Кощеем и чудесное спасение действительно выглядели не очень реалистично. Но ведь он отчетливо помнил, как ездил на встречу в Питер, как летел на военном самолете, как ходил в лабораторию и пытался потом вымучить хоть какой-нибудь текст. И наоборот: в памяти не сохранилось никаких, даже обрывочных следов работы над туристическим буклетом… Может быть, Аяна просто решила его разыграть? Нет, эмоции были слишком правдоподобными. Да она бы так и не поступила, слишком уж хорошая и добрая.

Мечты об Аяне, ее лице, запахе волос, очертаниях тела увели Петра в сторону от рассуждений о том, что же с ним все-таки произошло. Лишь через несколько минут он спохватился: у него же есть визитка Арцыбашева! Значит, проверить, что правда, а что нет, проще простого. Если она на месте, Петр позвонит ему на прямой номер и расскажет обо всем, что произошло. Яйца теперь нет, значит, не о чем и писать, а за все свои злоключения он как минимум заслужил право оставить себе аванс. Но тут, конечно, как пойдет разговор, можно и доплату потребовать за моральный ущерб и неразглашение.

Эта приятная мысль наконец принесла Петру успокоение, и он заснул.

Восстановление пошло быстро. С утра его навестили все члены экспедиции, а уже через день медсестра сняла гипс и Петру разрешили переселиться в каюту. К его удивлению, она теперь казалась значительно просторнее и в ней как будто успели поменять мебель. Да и вся станция словно стала более опрятной. От совкового сиротского стиля не осталось и следа. Улучшились даже обеды и ужины, хотя за повара остался все тот же Алексей.

«Может, завоз был какой-то мощный в январе?» – растерянно думал Петр.

Оказавшись в каюте, он первым делом осмотрел одежду, в которой оказался под водой. Ни малейших следов яйца обнаружить не удалось, но куртка казалась подозрительно тяжелой, ослабевший Петр с трудом смог ее поднять. Боковые карманы сильно топорщились, словно были набиты песком и всякой дрянью со дна. Петр брезгливо вывернул один из них и ахнул: на пол посыпались золотые монеты с двуглавым орлом.

«Так вот что это были за угольки! Ну, спасибо за совет, Лариса, век не забуду!»

Петр пересчитал монеты и спрятал в рюкзак. Он не знал, сколько именно они стоили, но при любом раскладе получалось, что он стал обладателем целого состояния. С такими деньгами можно купить себе дом по вкусу, сидеть там безвылазно и писать вволю, хоть до конца жизни. Может быть, даже открыть свое издательство. Цифровое, конечно, но все же!

Из подкладки рюкзака выпал бумажный прямоугольник – визитка Арцыбашева. Петр уже и забыл, что ее искал.

«Ну что ж, получается, все было правдой: и яйцо, и Кощей, и загадки, – заключил он про себя. – Почему же никто на станции этого не помнит? Видимо, действительно кто-то в лесу сломал иглу – и все переменилось. Хорошо, хоть я прежний. Наверное».

Петр сунул визитку в карман, запер комнату и пошел в гостиную, где Тамара Павловна что-то живо обсуждала с Матвеем. Он попросил у начальницы экспедиции спутниковый телефон, та без лишних слов сходила в соседнюю комнату и принесла трубку. Поблагодарив Тамару, Петр отошел в дальний конец гостиной, где его не было слышно, и набрал номер Арцыбашева. В сущности, он уже не знал, что ему скажет. По всему выходило, что Вилен Георгиевич его подставил. Оправдываться за невыполненную работу было глупо, обвинять и угрожать – бессмысленно. В конце концов, кто поверит, что высокопоставленный чиновник оказался чертом? Наверное, Петру просто хотелось поставить точку во всей это странной истории и заодно зажать в угол Арцыбашева, насладиться его оправданиями и увиливаниями.

Телефон был кнопочный. Петр вбил нужные цифры и приложил трубку к уху. Почти минуту слышалось только тихое шуршание динамика, затем раздался противный звук, и записанный голос оператора сообщил, что набранный номер не существует. Петр нажал «отбой». Что ж, кажется, теперь он окончательно свободен от всех обязательств. Конечно, вторую часть гонорара он никогда не получит, ну да и бог с ней: с кладом, который он поднял с морского дна, он вполне мог позволить оставить эту сумму Арцыбашеву на чай.

Петр набрал старый домашний номер, который помнил наизусть. После долгих гудков трубку взяла мама. Хотя она и удивилась, что сын так долго не звонил, голос звучал спокойно. Она спросила, как дела в командировке, Петр сказал, что нормально, он почти закончил и скоро поедет домой. Обменявшись дежурными фразами и удостоверившись, что у всех все хорошо, они попрощались. Петр повесил трубку и понял, как сильно устал с тех пор, как уехал из Москвы. Ему хотелось обратно, в дремоту обычных будней с их маленькими радостями и мелкими проблемами. Впервые за много месяцев он почувствовал, что по-настоящему соскучился по близким.

Петр хотел было позвонить Алисе, но поймал себя на мысли, что ее номер был записан у него в смартфоне, а наизусть он его не помнил.

«Значит, так и надо, – подумал он даже с некоторым облегчением. – Приеду в Москву – позвоню. Или не буду. Решу, когда доберусь домой».

Вернувшись в комнату отдыха, Петр отдал Тамаре Павловне телефон и спросил, когда будет следующий рейс на материк. Выяснилось, что на военный самолет он опоздал – тот улетел утром, и пока неясно, когда вернется. Зато через неделю в порт зайдет ледокол «Ермак», который может довезти его до Архангельска. Петр подумал, что в целом расклад получается неплохой: за неделю он как раз успеет окончательно восстановиться, и с Аяной проведет чуть больше времени. А Архангельск, ну что Архангельск? В конце концов, почему бы и нет? В Питере ему все равно теперь делать нечего.

Оставшееся до рейса время пролетело очень быстро. Петр проводил почти все дни с Аяной, а когда она была занята, работал, благо техзадание на буклет от Арктической круизной компании легко нашлось в заработавшей электронной почте. Надо сказать, с текстом у него получалось значительно лучше, чем с амурными делами. Несмотря на очевидную взаимную симпатию, они никак не могли преодолеть какой-то незримый барьер смущения.

Вскоре наступил последний вечер перед отъездом Петра. Они сидели на кровати в каюте Петра, Аяна читала текст об островах, а он краем глаза следил за ее реакцией. Периодически она улыбалась и даже тихонько хихикала – это ему льстило. Дочитав, девушка закрыла ноутбук и повернулась к Петру:

– Очень здорово, ты молодец. Думаю, многие теперь захотят сюда приехать.

– Спасибо, мне очень приятно. Без тебя я бы никогда его не написал, это же ты мне все здесь показала. Мне кажется, никто сильнее тебя не любит эти острова.

Аяна опустила глаза, было заметно, что она расстроилась.

– Острова, да… – сказала она тихо, вставая с кровати. – Ладно, уже поздно, тебе надо выспаться. Я, наверное, пойду. Завтра с утра еще приду тебя проводить.

Девушка сделала шаг в сторону двери. В этот момент у Петра словно что-то перещелкнуло в голове. Он вскочил и взял Аяну за руку. Она обернулась.

– Подожди.

Петр подошел к девушке и поцеловал. Аяна замерла от неожиданности, но спустя мгновение обвила его руками. Не размыкая губ, они слились в объятиях. Петр чувствовал каждый изгиб ее тела, наполнялся жарким желанием. От волос Аяны исходил дурманящий запах полевых цветов. Внезапно девушка отстранилась. Под легкой клетчатой рубашкой читались призывные очертания красивой возбужденной груди. Аяна заперла дверь, щелкнула выключателем и стала медленно расстегивать рубашку. В желтом свете настольной лампы ее красота приобрела колдовской оттенок, она казалась шаманкой, камлающей у костра. Девушка подошла к Петру, игриво толкнула его и опустилась вместе с ним на кровать.

Насытившись друг другом, они лежали под одеялом, не размыкая объятий. Петр хотел признаться Аяне в любви, но стоило ему открыть рот, как девушка тут же приложила к его губам свой тонкий изящный палец.

– Ничего не говори. Не сейчас, – прошептала она.

Сердце Петра колотилось, дыхание стало тяжелым и жарким. Все его существо охватило чувство, о котором он уже успел забыть за годы случайных встреч и невротических отношений.

– Поехали завтра со мной, – сказал он. – Будем жить вместе в Москве.

Аяна погладила его по щеке и поцеловала.

– Я бы очень этого хотела, но не могу, нужно закончить исследование. Тамара Павловна на меня рассчитывает.

– Тогда приезжай, когда закончишь, я буду тебе ждать!

Девушка улыбнулась:

– Хорошо, приеду через пару месяцев тебя навестить. Если не забудешь меня, буду рада вновь быть вместе с тобой.

– Навсегда?

– Глупенький, кто же такими словами разбрасывается? Просто будем вместе, все остальное во власти вечно синего неба.

Петр поцеловал ее и провел ладонью по спине. Аяна вздрогнула от возбуждения, но тут же мягко отстранилась.

– Подожди секунду, у меня для тебя небольшой подарок.

Она опустила руку с кровати и, покопавшись в кармане лежавших на полу брюк, достала шнурок, на котором была закреплена тканевая пирамидка с вышитой золотом треугольной спиралью. Аяна расправила нитку и надела на шею Петру.

– Что это? – спросил он с интересом.

– Это тебе амулет на успешное возвращение. Ну и чтобы меня не забывал, – девушка хитро улыбнулась. – А теперь иди ко мне, пока у нас еще есть эта ночь.

Аяна ушла рано утром, когда вот-вот должны были проснуться другие обитатели базы. Оставшись один, Петр лег на кровать и вдохнул оставшийся после нее запах, сладкий, пьянящий. Тело ломило от приятной усталости. Петр на секунду прикрыл глаза и в тот же миг услышал громкий стук в дверь.

– Петр, вы тут? – донесся из коридора взволнованный голос Тамары Павловны. – Уже половина двенадцатого. Ледокол отправляется через полчаса!

– Да-да, я сейчас! Выхожу! – прохрипел Петр.

Проклиная все на свете, он вскочил с кровати и стал быстро одеваться. Взгляд упал на ноутбук. Он так и не отправил брошюру! Петр быстро открыл почту, прикрепил файл, нажал «отправить» и захлопнул крышку компьютера. По счастью, вещей у него было немного – кое-как запихнув все в сумку, он выскочил из каюты и чуть не сбил Тамару Павловну.

Начальница экспедиции кивнула ему и побежала вперед по коридору. Петр чуть подотстал, на ходу застегивая куртку.

– Скорее, корабль ждать не будет! – сердито бросила Тамара Павловна через плечо.

Вскоре они уже бежали по заснеженному поселку, погруженному в серый сумрак полярного дня. Петр все время думал об Аяне. Он не успел попрощаться и даже не оставил ей своего адреса и номера телефона. Думал сделать это в последний момент, а в итоге все проспал. Наверняка она и сама сейчас отсыпается – очнется, а его уже нет, подумает еще, что сбежал…

Вот уже пристань и на ней махина атомного ледокола. Матрос на пустынном пирсе заметил две бегущие фигуры и замахал им рукой, поторапливая. Петр и Тамара Павловна поднажали и через пару минут оказались у трапа.

– Ну что, пора прощаться, – сквозь сбившееся дыхание сказала начальница экспедиции. – Счастливого пути, надеюсь, вам у нас понравилось.

Пробежка забрала у Петра последние силы, он с трудом мог говорить.

– Тамара, спасибо вам огромное за все, – наконец произнес он. – Без вашей помощи я бы точно не справился. Могу я вас о кое-чем попросить?

– О чем?

– Вы не могли бы передать… Впрочем, не надо, я сам!

С пригорка, на котором находилось почтовое отделение, в сторону пирса быстро спускался черный силуэт женщины в шубе. Петр безошибочно узнал в нем Аяну. Тамара Павловна поймала его взгляд, с улыбкой пожелала удачи и пошла обратно на станцию. Переминавшийся у трапа матрос тронул Петра за плечо и нервно сказал:

– Прошу подняться на борт, корабль отправляется!

– Богом прошу, дайте с девушкой попрощаться! – Петр покопался в рюкзаке, достал золотую монету и сунул парню в ладонь: – Возьмите, пожалуйста, только придержите трап на пару минут.

Матрос с удивлением рассмотрел червонец и убрал в карман. Наверху на палубе появился офицер и что-то недовольно крикнул. Матрос ответил, что он ждет пассажира. Завязалась вялая перебранка. В это время Аяна наконец добралась до пирса. От мороза и бега ее щеки стали розово-румяными, словно их накрасили для театральной постановки. Волосы выбились из-под меховой шапки и разметались по плечам. Петр подумал, что она выглядела красивее, чем когда-либо раньше. Преодолев секундную неловкость, они обнялись и поцеловались.

– Я все ждала, что ты зайдешь, а потом увидела в окно, как ты бежишь к пристани, – прервав поцелуй, с укоризной сказала Аяна. – Неужели решил, что я дам тебе уехать, не попрощавшись?

– Извини, все было так быстро: когда Тамара ко мне постучалась, я сразу вскочил и побежал. Сначала надеялся, что ты будешь у пристани, а потом испугался, что ты тоже проспала и мы не увидимся… Я так рад, что ты меня догнала!

– И я счастлива, что мы увиделись. Теперь можешь со спокойным сердцем ехать домой. Не забывай меня и береги амулет, он тебе пригодится.

– Аяна, я же не дал тебе свой адрес и телефон! Сейчас найду где записать…

– А ты так скажи, я запомню.

Петр продиктовал адрес своей квартиры на улице Лестева и номер мобильного. Аяна внимательно его выслушала и кивнула.

– Ты же приедешь? – с надеждой спросил Петр.

– Если будешь ждать, обязательно приеду, – ответила Аяна и хитро улыбнулась.

Влюбленные вновь слились в поцелуе. Петр зажмурился, стараясь продлить и как можно четче запомнить этот момент.

С палубы вновь раздался недовольный крик офицера. Аяна мягко отстранилась.

– Ну все, беги, а то корабль уплывет и останешься со мной на островах куковать. Так и устать от меня успеешь! – сказала она.

Петр сделал несколько шагов на ватных ногах. Матрос взял его под руку, направил на трап и пошел следом, чтобы не дать ему передумать. Уже поднимаясь по лестнице, Петр крикнул:

– Я буду очень тебя ждать!

Аяна тайком смахнула со щеки слезу, улыбнулась и послала Петру воздушный поцелуй.

Мужчины поднялись на борт. Стоявшие на борту матросы тут же принялись убирать трап. Офицер с красным от крика лицом спросил у Петра фамилию, он назвал.

– Лазарев, почему опаздываете? – сказал моряк уже немного спокойнее. – Мы вас все утро ждали.

– Виноват, на станции было срочное дело.

– Ладно, бог с вами… Добро пожаловать на борт! С тобой, Сухонкин, мы потом отдельно поговорим, – обратился он к матросу. – Пока что проводи пассажира в каюту.

– Товарищ офицер, он ни в чем не виноват, – сказал Петр. – Это я его задержал, он как мог старался меня поторопить. Да вы и сами, наверное, видели, я с девушкой прощался, тут за каждую секунду будешь цепляться.

– «Товарищ»? – удивился моряк. – Почему товарищ… Мы разве знакомы? Или это у вас на станции принято такое обращение? Впрочем, не важно. Главное, что все на месте. Пора отчаливать.

Офицер дотронулся пальцем до козырька фуражки, резко развернулся и ушел командовать матросами на другую сторону палубы. Раздался громкий гудок, ледокол пришел в движение и стал медленно отплывать от причала.

– Пойдемте, я вас отведу, – грустно сказал матрос Сухонкин.

– Сейчас, сейчас, буквально секунду!

Аяна все еще стояла на пирсе. Увидев, что Петр повернулся к ней лицом, она сняла меховую шапку помахала вслед уплывающему кораблю. Ветер подхватил ее иссиня-черные волосы, и они разметались в воздухе красивыми изгибами, как уроненная в воду капля чернил. Сердце сжималось, Петр с трудом сдерживал слезы. Сложив ладони рупором, он крикнул, что любит ее. Ветер подхватил слова и унес в сторону океана, но Петру показалось, что Аяна все равно услышала. Девушка чуть наклонила голову и приложила ладонь к сердцу. Петр еще долго стоял у борта и смотрел на Аяну, пока ее силуэт окончательно не превратился в точку.

Только тогда он почувствовал, как сильно успел продрогнуть. Ноги и руки были словно ледяными и бесконтрольно тряслись на ветру. Зубы стучали, не попадая друг на друга. Петр обернулся: матрос все это время стоял за его спиной. Над высоко поднятым воротом торчал покрасневший нос, это делало его похожим на нахохлившегося снегиря.

– Извините, – с трудом выговорил Петр.

– Все нормально, – раздался голос из глубин куртки. – Пойдемте скорее, пока мы окончательно не околели.

Они спустились на нижнюю палубу и, пройдя по длинному выстеленному ковром коридору, оказались у нужной каюты. Матрос открыл дверь, рассказал, где находятся гальюн и камбуз, и поспешно удалился. Воротник он так и не опустил, так что Петр не смог разглядеть его лица.

Каюта была обставлена аскетично, но со вкусом и с чем-то вроде военно-морского лоска: ярко-белые стены, койка с чистейшим бельем, заправленная так плотно, что казалось, это работа не человека, а какой-то специальной укладочной машины. На стуле – стопка полотенец. Был даже круглый иллюминатор с начищенной до блеска медной рамой. Через его глазок было видно темно-серое ледяное море, придавленное низким полярным небом.

Петр бросил вещи на пол, разделся, лег отдохнуть и тут же уснул. Как и месяц назад на полярной станции, ему снились дельфины, те самые, что помогли сбежать от Кощея. Только теперь они были не встревоженными, а радостными: плавали вокруг Петра, играли, кувыркались в воде. И он плыл вместе с ними, ничуть не отставая, бок о бок с дельфиньим вожаком. Все его существо охватывало ощущение невероятной, безграничной свободы. Петр чувствовал себя счастливым.

Когда его разбудил стук в дверь, было уже совсем темно. Петр хрипло откликнулся. В каюту осторожно заглянул матрос Сухонкин, Петр узнал его по голосу.

– Капитан поручил мне проверить, как у вас дела. Вы не явились к обеду. Все в порядке? – сказал он с некоторым смущением.

– Да-да, все отлично, – ответил Петр, спешно садясь на кровати. – Можете включить свет?

Матрос вошел в каюту и нажал выключатель. Петр зажмурился на секунду, затем, когда привыкли глаза, разглядел посетителя. Он был высокого роста, но какой-то худой и нескладный. Красивая темно-синяя форма, надетая поверх тельняшки, сильно контрастировала с его простым деревенским лицом.

– Меня Петр зовут.

– Сергей.

Матрос крепко пожал протянутую руку.

– Может, на «ты»? – предложил Петр.

– Давайте… в смысле давай.

– Сереж, ты извини, что я тебе неприятности доставил своим опозданием. Офицер сильно разозлился?

Сергей пренебрежительно махнул рукой:

– Пустяки, проорался и успокоился. Тем более что капитан дал четкие указания тебя забрать, так что, можно сказать, я просто выполнял приказ.

– Это замечательно. У меня прямо камень с души упал.

– Кстати, хотел тебе вернуть.

Сергей покопался в кармане, достал золотой червонец и протянул Петру.

– Ну зачем ты так? – огорчился Петр. – Не отказывайся, я же тебе в благодарность его дал. К тому же лишние деньги еще никогда никому не мешали.

– Я же не за деньги помог, а так, от чистого сердца. Уж больно девушка у тебя красивая, я бы и сам с такой расставаться не захотел. Да и не надо мне, у меня всего хватает.

– Это что же, у матросов такое жалованье хорошее? – удивился Петр.

– Нормальное, грех жаловаться. К тому же, если надо, семья помогает – я из Сретенска, может, слышал про тамошнюю типографию? У меня там все родственники работают, хорошие деньги зашибают. Я бы и сам там мог неплохо устроиться, но решил, пока молодой, на флот пойти, мир посмотреть.

– Что же, морская романтика – дело хорошее. Про Сретенск, признаться, раньше не слышал, но, видимо, город неплохой, раз люди там живут припеваючи.

– Отличный город. Заезжай как-нибудь, летом там замечательно. Да и в другое время хорошо, – улыбнулся Сергей. – Ну да ладно, пора мне, а то меня хватятся. Увидимся за ужином.

Сергей вышел, оставив червонец на столе. Петр внимательно осмотрел монету, сунул в рюкзак к остальным сокровищам и стал одеваться.

Через трое суток «Ермак» причалил в порту Архангельска. Петр невольно залюбовался зданием морского вокзала, выстроенным в русском стиле. Тщательно побеленные кирпичные стены украшала имитация традиционной резьбы по дереву.

Он попрощался с Сергеем и всеми членами команды, с которыми успел познакомиться, и сошел на берег. Лететь самолетом ему не хотелось, поэтому он решил поехать на вокзал, благо автобус до него как раз отправлялся. Конечная остановка была обозначена как «Железнодорожный вокзал – площадь Грумантовой». Фамилия показалась Петру знакомой.

«Неужели в честь Ларисы назвали? – подумал он с удивлением. – Похоже, она и вправду была знаменитой артисткой».

Уже через час Петр стоял у билетной кассы, изучая расписание поездов. Список направлений, доступный к поездке из Архангельска, его сильно впечатлил: вперемешку с привычными Петербургом, Москвой и Ижевском шли Усть-Сысольск и Вятка, а также почему-то Минск, Киев, Одесса, Рига.

– Это что же, во все эти города можно уехать? – спросил Петр у скучавшего кассира в козырьке и красной жилетке.

– Конечно, можно, отчего нет? – удивился тот и, наклонившись к окошку, присмотрелся к потенциальному покупателю: – Вам куда нужно?

– В Москву. Есть какой-нибудь поезд с отправлением сегодня?

– Есть стандартный, идет чуть меньше суток, но, если средства позволяют, я бы рекомендовал скоростной – утром уже будете в столице.

Теперь пришла очередь Петра удивляться:

– Это что же за поезд такой? Не знал, что в Архангельск скоростную магистраль проложили.

– Как же, уже лет десять как запустили. Она идет в обход старой ярославской дороги через Бережную Дуброву, Чаронду, Мологу и Сретенск.

– Слушайте, я никогда даже не слышал про такие города… Разве что про Сретенск, да и то недавно.

– Ну, они небольшие. Правда, с тех пор как построили магистраль, заметно подросли.

– Ладно, давайте билет на этот ваш скоростной.

– Замечательно. Подобрал вам купе, где пока никого нет. Если никто в последний момент не подсядет, будете ехать один, как король. С вас пять тысяч триста. Как предпочитаете платить?

– Картой.

Петр достал из кошелька паспорт и банковскую карту. Приложил ее к терминалу, раздался неприятный писк.

– Кажется, не прошла, – констатировал кассир. – Попробуем еще раз?

Вновь ошибка.

«Видимо, отсырела под водой», – с досадой подумал Петр.

– Может, наличными? – предложил кассир.

– У меня с ними как-то не густо. Разве что… хотя вы вряд ли такое принимаете.

Петр достал из рюкзака золотую монету.

– Отчего же нам не принимать червонцы? Я вам и сдачу с него дам.

Петр положил монету в металлический желоб; звякнув, она скатилась прямо в ладонь кассира. Тот внимательно осмотрел червонец, открыл кассу, отсчитал несколько банкнот и передал их вместе с билетом.

– Вот, пожалуйста. Отправление с первого пути через два с половиной часа. Легкой дороги.

Петр поблагодарил кассира и отошел в сторону. Деньги, которые ему выдали в качестве сдачи, были незнакомые: на одной стороне голубых тысячных купюр красовался огромный двуглавый орел с коронами, на другой – портрет Рахманинова. Он даже подумал вернуть их в кассу, но потом решил на всякий случай проверить в деле. Вдруг за время его сна деньги тоже поменялись?

Обед был давно, на корабле, и Петр успел сильно проголодаться. Чтобы не искать кафе в городе, он отправился поужинать в вокзальный ресторан. Тот оказался обставлен не хуже «Метрополя»: дубовые панели, хрустальные люстры, резной буфет, уставленный батареей разноцветных бутылок. Петру даже стало неловко, что он стоит посреди этого великолепия в своей экспедиционной куртке.

Впрочем, подошедший официант был весьма любезен и не выказал никаких признаков неудовольствия его внешним видом. Петр достал купюру и спросил, принимают ли они такие деньги. Официант вначале не понял вопроса, а потом ответил, что только такие и принимают.

«Что ж, значит, пора привыкать к Рахманинову», – подумал Петр с удовлетворением.

Еда была на удивление хороша. Петр никогда раньше не ел таких вкусных щей с уткой, расстегай и пельмени тоже оказались выдающимися. Приятный акцент ужину добавили тщательно придуманные наливки из северных ягод и трав. Заплатив за все меньше тысячи рублей, Петр отправился на перрон с чувством блаженной сытой истомы.

Поезд, на котором ему предстояло ехать, был выкрашен в небесно-голубой цвет и напоминал ракету или глубоководную торпеду. Статная проводница в форменном пальто и меховой шапочке-таблетке проверила билет и с улыбкой пропустила Петра в вагон. Купе было обставлено со вкусом: диваны с синей жаккардовой обивкой, деревянные панели, столик с лампой. Петр закинул сумку на багажную полку, снял куртку и стал ждать.

Через десять минут поезд мягко тронулся, выехал из города, пересек Северную Двину и стремительно полетел вдоль бескрайней архангельской тайги. Кассир не соврал: к удовольствию Петра, он в кои-то веки оказался без попутчиков.

«Ну и отлично, отдохну немного в тишине, – подумал он. – Хотя бы до этой, как ее… Дубравы».

Проводница принесла чай, который оказался вкусным, с легкой горчинкой. Допив его, Петр выключил свет, разулся, лег на диван и вскоре заснул. Ему снился заснеженный темный хвойный лес, такой же, как мелькал за окном. Потом поезд как будто слегка качнуло, и Петр очнулся.

Состав не двигался. Петр протер глаза и сел: снаружи белел заснеженный пустой перрон, за которым высилось аккуратное деревянное здание вокзала с наличниками и надписью «Сретенск» на фронтоне.

«Так вот ты какой, легендарный город, – улыбнулся Петр. – Надо будет сюда вернуться, что ли…»

Неожиданно вдалеке послышались топот и человеческие голоса. Какая-то девушка весело смеялась, ей басовито отвечал парень. Спустя полминуты к вагону подбежала пара – невеста в накинутой поверх белого платья короткой шубе и с развевающейся фатой, прикрепленной к прическе-каре, и жених в длинной темной куртке и блестящих в желтом свете фонарей лакированных туфлях. Парень нес за ручку старомодный кожаный чемодан. На вид им было чуть меньше тридцати. Девушка смеялась на бегу, жених выглядел слегка смущенным, но тоже улыбался. Даже из окна вагона было видно, как они счастливы. Рядом с ними бежала большая серая собака, похожая на лайку-переростка.

Молодожены остановились у входа в вагон и подождали, чтобы их догнали запыхавшиеся родители – приятная пожилая пара в несколько экстравагантных нарядах: на голове у женщины красовалась шляпа со страусиным пером, мужчина носил пышные подкрученные усы и был одет в странное ватное пальто, застегнутое наискось.

Родственники обнялись, не обошлось без слез. Судя по обрывкам разговора, долетавшим до Петра, это были родители невесты. Мать перекрестила жениха и невесту.

– Марьюшка, Макар, обязательно позвоните, как доедете до Москвы, – сказала она, вытирая глаза тканевым платком. – Главное, держитесь друг друга и будьте счастливы. Ну и про нас не забывайте, заглядывайте к нам на заимку иногда!

– Конечно, мамочка, летом обязательно приедем! – ответила девушка.

Послышался гудок, поезд мягко тронулся. Распрощавшись, молодожены быстро забежали в вагон. Следом за ними ловко прыгнула собака. Через дверь Петр слышал, как они пошли по коридору в свое купе. Родители на стремительно уменьшавшейся платформе еще долго махали вслед поезду.

Наблюдение за счастливыми молодыми людьми пробудило в душе Петра чувство тягучей тоски. Он думал об Аяне. Почему он так долго медлил? Если бы был чуть порешительнее, все могло бы быть совсем иначе. Может быть, она бы даже согласилась уехать со станции с ним, и сейчас они были бы вместе. Лежали бы, прижавшись к друг другу, и наверняка не заснули бы ни на минуту за время поездки. Хорошо, что он хотя бы продиктовал ей свой номер и адрес. Интересно, приедет ли она? Почему-то верится, что да. По крайней мере, хочется верить.

Петр грустно вздохнул, посмотрел на часы. До Москвы оставалось чуть больше часа. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, он решил вздремнуть. Снова лег на диван, закрыл глаза и постепенно забылся под стук колес.

Когда поезд прибыл в Москву, было все еще темно. Проводница прошлась по вагону и деликатно постучалась во все купе. Петр кое-как разлепил глаза, сходил в туалет умыться и вернулся, как раз когда поезд тормозил на перроне. Неспешно собравшись и надев зимнее пальто вместо куртки, он вышел из поезда вслед за молодоженами. Как всегда, во время прибытия поезда играла музыка, но теперь это была не тошнотворная песня о том, что «звонят колокола», а увертюра «1812 год» Чайковского.

«Удивительные дела творятся», – подумал Петр.

Настроение значительно улучшилось. Ночные переживания отошли на задний план, его охватила деятельная бодрость человека, только что прибывшего в город. Сразу появилось много мыслей и планов: помыться, подстричься, навестить родственников.

Петр быстрым шагом пошел в сторону первого вагона. Ему хотелось как можно скорее спуститься в метро и добраться до дома. Однако стоило войти в здание вокзала, как он от неожиданности уронил на пол сумку. Весь огромный зал ожидания был заполнен людьми с плакатами, на которых было написано его имя. Увидев Петра, толпа восторженно зашелестела. Люди смотрели на него, переглядывались и перешептывались.

Стоявший в первом ряду мужчина с ухоженной рыжей бородой сделал шаг вперед и осторожно спросил:

– Скажите, вы Петр Лазарев?

– Да, это я… – растерянно ответил Петр.

– Ура, друзья, это он! – воскликнул бородатый, обернувшись к толпе. В ответ раздался радостный рев. – Вы даже не представляете, как мы вас ждали!

– Я… меня?.. Но, собственно, почему?

Мужчина театрально развел руками:

– И он еще спрашивает почему!

Толпа дружно рассмеялась.

– Ну вы и шутник, Петр Андреевич! Пойдемте же скорее, машина уже подана.

Бородатый взял Петра под руку, кто-то другой подхватил его сумку. Толпа поглотила его как море, пронесла сквозь себя и отпустила уже на улице перед вокзалом, где в серых рассветных лучах его ждала черная машина с закрепленным на капоте флажком-триколором.

Водитель выскочил из салона, прытко обежал автомобиль и открыл заднюю дверь:

– Прошу вас, Петр Андреевич.

После ночи, проведенной в поезде, Петр выглядел и чувствовал себя несколько помято. К тому же его еще никогда в жизни так часто не называли по имени-отчеству. Все это вместе сильно его смущало и лишало воли к сопротивлению.

«В конце концов, я никуда не тороплюсь, – подумал он. – Ну, отвезут меня куда-то, что-то покажут. Вряд ли при таком приеме стоит ожидать чего-то плохого. В целом, это даже интересно».

Провожающие бережно положили его вещи в багажник. Петр покорно сел в машину, шофер вернулся за руль, и они поехали прочь от вокзала. Вслед за ними отправились две полицейские машины с мигалками.

Они ехали по необычно пустому Садовому кольцу, потом по набережным. В районе слияния Яузы и Москвы-реки небо наконец прояснилось – выглянуло солнце и заиграло бликами на воде. Всюду вдоль дороги стояли люди с флагами и транспарантами, у некоторых были в руках портреты Петра. Завидев машину, они дружно начинали махать руками, что-то радостно выкрикивали, бросали цветы.

Петр все больше погружался в шоковое состояние. Он никак не мог понять, что происходит. Подавшись вперед, он спросил у водителя:

– Простите, а куда вы меня везете?

– Как, а вам не сказали? – удивился водитель. – В Кремль, на коронацию царевны.

– Царевны?.. Как ее зовут?

– Вы, наверное, смеетесь надо мной, такие вопросы странные задаете. Анастасия, конечно же. Это каждый знает.

– Анастасия, и все? А фамилия?

– Да кто же у царей фамилии спрашивает, у них только номера! – усмехнулся шофер и сам посмеялся своей шутке.

Петр понял, что содержательных ответов ему не дождаться, откинулся на сиденье и стал смотреть в окно. Вот промелькнули Васильевский спуск с собором и Кремлевская набережная. Автомобиль свернул направо перед Большим Каменным мостом и въехал в растворенные настежь ворота Боровицкой башни. Караул отдал им честь.

Проехав мимо Оружейной палаты, они оказались у Большого Кремлевского дворца, но не остановились, как думал Петр, а направились дальше к Соборной площади, до отказа заполненной ликующим народом.

Водитель сбавил ход, они медленно обогнули древние соборы и подъехали к месту, где еще недавно стоял хрущевский Дворец съездов. Петр невольно протер глаза: на месте привычной серой стекляшки был выстроен трехэтажный хрустальный терем.

«Давно же я не был в Кремле…» – подумал он.

Машина остановилась. Человек в старомодной ливрее открыл Петру дверь и склонился в низком поклоне. Люди на площади скандировали его имя, как фанаты на стадионе – название любимой команды.

Высокое крыльцо было выстлано роскошным ковром и вело к площадке с двумя золотыми тронами. На одном из них сидела царевна. Петр не мог ее разглядеть: хрусталь искрился на ярком зимнем солнце и слепил глаза. Под аплодисменты и одобрительный гул толпы он стал медленно подниматься по ступеням, с каждым шагом все больше съеживаясь от неловкости. На середине лестницы Петра охватил приступ паники: он почувствовал себя самозванцем, которого вот-вот раскроют и публично высмеют. Еще секунда – и он готов был бы ринуться вниз и бежать куда угодно, лишь бы прочь от Кремля и восторженной толпы. Однако стоило ему остановиться, как царевна сверху поманила его рукой, как бы говоря: «Ну, иди же, смелей».

Этот воздушный взмах ладони словно окрылил Петра. Сомнения вмиг развеялись, он ускорил шаг и через несколько секунд оказался у трона. Наконец Петр рассмотрел царевну и тут же оторопел – так она была хороша. Большие голубые глаза смотрели с озорной хитростью и сверкали словно сапфиры. Страстные губы сомкнуты в полуулыбке. Пшеничные волосы уложены в аккуратную прическу, увенчанную бриллиантовым венцом. Белое платье с золотой вышивкой, несмотря на целомудренность кроя, давало простор для фантазии.

Царевна жестом пригласила Петра сесть рядом. Он осторожно опустился на край трона, как будто боялся его сломать. Секунд десять они с царевной смотрели друг на друга: она – с любопытством, он – с восхищением и смущением.

«Почему она ничего не говорит?» – успел подумать Петр, но его отвлекло какое-то движение, происходившее за его спиной. Он обернулся: из недр хрустального дворца вышла процессия во главе с церковным архиереем в золотом облачении. Петр плохо знал церковные традиции, поэтому не мог определить, патриарх это или представитель другого сана. Двое шедших за ним юношей несли на подушке массивную корону. Дойдя до края площадки, они бережно передали корону священнику и, склонив головы, отошли в сторону.

Толпа замолчала, площадь погрузилась в невозможную для центра Москвы тишину.

Архиерей встал перед тронами и ожидающе посмотрел на Петра. Тот замер в нерешительности.

«Неужели я должен ее надеть? – с ужасом подумал Петр. – Но почему я? Это явно чья-то жестокая шутка. Арцыбашев! Точно он! Но как он все подстроил и предусмотрел? Разве что у него был информатор на ледоколе. Что же, с его связями и влиянием это вполне возможно. Прибытие поезда также было бы рассчитать легче легкого. Но зачем ему устраивать такой перфоманс на весь город? Да еще и выстраивать в Кремле хрустальный дворец. Нет, что-то все-таки здесь не сходится…»

Священнослужитель явно не ожидал такой заминки. Он тихо кашлянул с закрытым ртом, как бы напоминая о себе, однако Петр не обратил на него внимания. Архиерей умоляюще взглянул на царевну. Та звонко расхохоталась. Казалось, ее смех сам был сделан из тончайшего хрусталя. Взяв корону своими тонкими белыми пальцами в кольцах, она легко, почти играючи, возложила ее на голову Петра. Он тут же почувствовал, как тяжелый драгоценный обод сковал череп. Священник с поклоном отошел в сторону, вновь открыв троны взору толпы.

Царевна нежно коснулась подбородка Петра, повернула его к себе лицом и поцеловала. Площадь взревела от восторга, послышались хлопки ружейного салюта, отдававшиеся эхом от кремлевских стен. Точно так же вскипело и завертелось все внутри Петра. Он чувствовал, что весь растворяется в этом бесконечно сладком поцелуе, что не может им насытиться. Вдруг царевна мягко, но решительно прервала поцелуй и посмотрела ему в глаза. Затем наклонилась к самому его уху и прошептала голосом Аяны: «Проснись!»

Петр очнулся на полке в ночном купе. В темноте было трудно понять, где именно он находится и когда уснул, подъезжает к Москве или только выехал из Архангельска. А может быть, он вовсе только еще едет в Питер. Попутчик-вояка так и сидит в вагоне-ресторане или вышел где-нибудь в Окуловке или Чудове, он уснул и все происходившее на островах ему приснилось…

Петр приподнялся на локте и посмотрел в окно, чтобы понять, где он. Никаких ориентиров – только подсвеченный луной бесконечный частокол заснеженного хвойного леса.

Ему вдруг вспомнились строчки из Бориса Рыжего, которого он очень любил, когда был студентом:

…к стеклу прильнули наши лица,

в окне Россия, как во сне.

Он долго всматривался в проносившийся за окном пейзаж в надежде увидеть какой-нибудь полустанок со знакомым названием, однако за все это время перед его глазами не мелькнуло ни одного признака цивилизации. От однообразного вида ночного леса начала кружиться голова. Петр решил, что самым разумным будет лечь спать и дождаться, пока поезд прибудет в пункт назначения.

«В конце концов, куда-нибудь да приеду, – подумал он. – Не бывает же так, чтобы поезд шел в никуда».

Петр устало опустился на полку. Сон не шел. Он долго ворочался в темноте, стараясь принять удобную позу. Потом вспомнил, что ведение блокнота всегда действовало на него убаюкивающе. Но о чем писать? Изложить сон про царевну? Он слишком длинный, да и вдобавок трудно будет нормально сформулировать мысли после такого утомительного дня.

Чуть поразмыслив, Петр решил записать стих Рыжего, который пришел ему в голову при виде зимнего пейзажа, достал из рюкзака блокнот и кривым от тряски почерком вывел строчки, которые помнил:

Лежит Россия снегом белым

и не тоскует по тебе.

Рук не ломает и не плачет

с полуночи и до утра.

Все это ничего не значит.

Отбой, ребята, спать пора!

Метод подействовал безотказно: Петр почти сразу почувствовал, как погружается в дрему. Положив на стол блокнот, он закрыл глаза и быстро уснул.

* * *

По России пир горой,

Такой, что слышит глухой да видит слепой.

От яств ломятся столы,

Чарки винами полны.

Всюду колокольный звон,

Жизнь теперь – чудесный сон,

И я там был, крафтовое пиво пил,

По усам текло, а в рот не попало.

Выпил робусто, а в брюхе-то пусто,

Съел фо бо – живот разнесло,

Выпил смузи – избавился от иллюзий,

Закусил авокадо – ничего мне стало не надо.

Хорошо, Иванов Кирилл кваском отпоил

Да Сашка Опарин в баньке отпарил.

Стал я гладкий, румяный…

Хожу по Руси да сказки рассказываю —

Про царевну мертвую да про воду живую,

Про острова заморские да град подземный,

Лес густой да царство морское.

Все, что рассказал, – своими глазами видал,

Кто не верит – пусть проверит.

Тут и сказке конец, а кто слушал – молодец.

Сентябрь 2020 – апрель 2022

Примечания

1

«Гарри, он проснулся!»

«Черт побери, я думал, он вечно будет спать. Ты как, приятель?» (Англ.)

2

«Молодчина! Мы уже начали было переживать! Питер нашел тебя на пляже вот там. Ты сейчас в пабе, я его владелец. Доктор едет из соседней деревни, он будет здесь через час или около того. Ты пока отдохни, хорошо?» (Англ.)

3

«Откуда ты, приятель?» (Англ.)

4

«Ого, русский! Должно быть, ты с корабля, что затонул прошлой ночью! Должен сказать, что ты счастливчик, море унесло тебя далеко от корабля – он затонул за много миль отсюда, возле острова Мэйнленд. Как тебя зовут?» (Англ.)

5

«Приятно познакомиться, Андрей. Я Гарри, а это Питер. Не переживай, власти сообщат твоей семье, что с тобой все в порядке» (англ.).

6

«Вот, приятель, возьми еще одно одеяло» (англ.).

7

«Тебя знобит? Может, тебе налить что-нибудь? Водки?» (Англ.)

8

«Гарри, налей парню виски, это его приободрит» (англ.).

9

«Наш местный деликатес» (англ.).

10

«Ну и дерьмовая же погода!» (Англ. диалект.)

11

«Русский с корабля» (англ.).

12

«Извините, что заставил ждать. Мне пришлось сделать небольшой крюк до библиотеки. Я доктор Маккрон» (англ.).

13

«И кто за это заплатит? Советское посольство?» (Англ.)

14

«Похоже, у тебя больше нет страны, приятель!» (Англ.)

15

«Твой корабль!» (Англ.)

16

«Трое погибли, остальных спасли. Я бы сказал, что это большая удача для такого ужасного кораблекрушения» (англ.).

17

«Так, парни, трое из вас должны помочь мне отнести его наверх» (англ.).

18

«Отдохни, Андрей, позже я принесу тебе поесть» (англ.).

19

«Я Хелен, жена Гарри. Я принесла вам обед» (англ.).

20

«Приятного аппетита!» (Англ.)

21

«О, да ты все съел, молодец! Похоже, ты уже лучше себя чувствуешь, раз аппетит вернулся. У меня для тебя хорошие новости: завтра тебя заберет корабль. Он отвезет тебя в больницу на острове Мэйнленд. Так что скоро ты встретишься со своими приятелями!» (Англ.)

22

«Да, конечно, секунду» (англ.).

23

«Ты весь мокрый!» (Англ.)

24

«Подожди пока тут, я найду сухую одежду» (англ.).

25

«Я еще кое-что тебе принес. Ты держал ее, когда Питер тебя нашел» (англ.).

26

«Пожалуйста» (англ.).

27

«Нужна помощь с этим?» (Англ.)

28

«О, ты хочешь посмотреть телевизор? Конечно, приятель, наслаждайся. Тут только один канал “ВВС-Шотландия”, надеюсь, он тебя развлечет» (англ.).

29

Русский общевоинский союз.

30

Народно-трудовой союз российских солидаристов (НТС).

31

Члены белоэмигрантской организации «Братство русской правды».

Content

Николай Болошнев
Поезд на Правдинск идет без остановок

Предисловие

Сказка первая: Живая и мертвая вода

Сказка вторая: Мертвая царевна

Сказка третья: Садко

Сказка четвертая: Правда и кривда

Сказка пятая: Звериное молоко

Сказка шестая: Морока

Сказка седьмая и последняя: Неосторожное слово

Примечания