Попутчики

Часть 1. Двойная сплошная

И если ты хочешь пить,

Я стану водой для тебя.

Б. Гребенщиков и «Аквариум»,

«Дети декабря»

Не будем говорить о любви, потому что мы до сих пор не знаем, что это такое.

К. Паустовский

«Ручьи, где плещется форель»

Бумажный самолётик запутался в волосах, затрепыхался пойманной в силки птицей, отчаянно зашуршал клетчатыми крыльями. Мэй раздражённо отмахнулась, но летательный аппарат, будто живой, увернулся от руки и вновь ринулся вперёд, ещё глубже прячась в причёску. Студентка остановилась на верхней ступеньке университетской лестницы, тряхнула пышными чёрными кудрями и, высвободив поделку, запустила её в сторону ближайшей урны. Самолётик с этим решением не согласился: на середине пути развернулся и принялся издевательски кружить рядом с отвергшей его гордячкой.

Ловя удивлённые взгляды, Мэй спустилась по лестнице и двинулась через двор университета, стараясь не обращать внимания на досадную помеху и надеясь, что силы назойливого отправителя закончатся раньше, чем терпение адресата.

Надежды не оправдались.

Когда самолётик в третий раз махнул крыльями перед самым её лицом, Мэй поймала бумагу и развернула послание. Можно было и не читать: оно ни словом не отличалось от предыдущих. Сколько их уже было за последние два месяца? Самолётиков, открыток, записок, подкинутых в сумку… Пара десятков? Нет, кажется, больше.

«Я тебя вижу».

Мэй огляделась. Он должен быть где-то поблизости. Он всегда оказывается рядом — убеждается, что она прочитала сообщение. Наверное, иначе ему было бы неинтересно.

Попутчик обнаружился на втором этаже: знакомая фигура вальяжно расположилась на подоконнике. Закинув ногу на ногу и опираясь спиной на стекло распахнутой створки, темноволосый парень сосредоточенно читал толстый журнал. До наблюдательницы ему, казалось, не было никакого дела. Вот только Мэй точно знала, кто отправляет ей дурацкие письма. И была бы не прочь эту игру прекратить.

Достав из сумки ручку, она приложила лист к стене и уверенно вывела на обратной стороне записки:

«Мне всё ещё на тебя наплевать».

Зло спрессовав послание в кулаке, Мэй запустила получившийся комок в ничего не подозревающего Попутчика, силой поля ускорив снаряд и подправив его траекторию.

Студент резко вскинул руку и поймал плотный бумажный шарик в нескольких сантиметрах от своего виска.

Не смотрел же!

Точно не смотрел!

А теперь отбросил журнал, не замечая, как ветер треплет страницы, перекинул ноги через подоконник, будто собрался прыгать вниз, уставился прямо на Мэй и улыбается торжествующе. Нет, даже не улыбается — лыбится так, словно только что разгадал секрет безопасной изоляции поля.

Мэй фыркнула, отвернулась и быстро зашагала прочь.

Только свернув за угол и пройдя полтора квартала, она резко остановилась, поняв свою ошибку. И едва не завыла от досады.

Первое правило общения с преследователем: не общайся с преследователем!

А она только что позволила втянуть себя в диалог.

* * *

— Чего ты добиваешься?

— Автономной работы поля в энергоизолированном пространстве в отрыве от подпитки со стороны носителя.

Крис задумчиво прикусил карандаш, поправил часы и, оторвав взгляд от прозрачного ящика с зажжённой лампочкой внутри, посмотрел на только что подошедшую собеседницу.

— Чертовски рад тебя видеть.

— Это хорошо, потому что я тебя искала, — сообщила Джин, садясь напротив.

— А я так старательно прятался! — усмехнулся экспериментатор. — И, главное, в таком неожиданном месте.

Он демонстративно обвёл взглядом зал «Тихой гавани» и снова повернул руку с часами. Солнечный зайчик заскользил, преломляясь, по сложным поверхностям стеклянной посуды, лизнул руку девушки, протиравшей бокалы, пробежал по её плечу, оттолкнулся от ключицы и вспрыгнул на переносицу. Официантка нахмурилась, но на провокатора так и не посмотрела.

— Вот это я и имела в виду, — пояснила Джин. — Что тебе от неё нужно?

— Тебя это правда волнует? — Крис оставил в покое часы и заинтересованно взглянул на колдунью. Прищурился в хитрой улыбке: — Нет, серьёзно?

Серьёзно…

Если серьёзно, её волновало вовсе не это. Интерес к симпатичной официантке, пусть и дополненный излишней навязчивостью, был куда менее подозрительным симптомом, чем возобновившиеся исчезновения, странные опыты и избегание встреч. Крис даже день рождения Рэда проигнорировал, отговорившись участием в какой-то конференции. После громкой истории с Вектором талантливого мальчишку действительно рвали на части университеты и научные общества… И всё же…

— Ничего предосудительного, — заверил Крис. — Клянусь законом всемирного тяготения!

Лампочка в ящике замигала, и студент отвлёкся от собеседницы, сосредоточившись на приборе.

— Вчера она была светлокожей кудрявой брюнеткой в строгом костюме. Сегодня у неё рыжая коса, дырявые джинсы и веснушки, — пробормотал Крис. — Она прячется, я ищу. Психологический эксперимент: кому из нас надоест раньше. По-моему, это очень интересно.

Лампочка мигнула последний раз и окончательно погасла. Физик сверился с часами, вздохнул и сделал пометку в блокноте.

— Очень интересно, — повторил он. — Поучаствуешь? — Сдвинув ограничители, Крис поднял крышку ящика и переставил прибор поближе к Джин. — Просто зажги её полем. И подпитывай, пока я не скажу, что хватит. Давай.

Джин послушалась.

— Почему ты проводишь опыты здесь? Только не говори, что тебя опять выгнали из лаборатории.

Не отрывая взгляда от индикатора на приборе, Крис покачал головой.

— Нет. Но здесь топливо вкуснее. — В подтверждение он продемонстрировал кофейную чашку и отхлебнул приличный глоток. — Стоп.

Стоило Джине убрать руку, физик захлопнул крышку, быстро записал что-то в блокнот и, отставив ящик на подоконник, с любопытством воззрился на собеседницу.

— Так зачем ты меня искала? Я, вроде, больше не преступник. У меня судебное заключение есть.

— Ищут не только преступников, но и прогульщиков, — напомнила Джин. — Ты не говорил Эшу, что собираешься бросить стажировку.

— Надо сказать?

— А ты действительно собираешься? Что-то случилось?

— Нет. — Крис беззаботно пожал плечами. — Но если главный хранитель музейных фондов продолжит так активно выёживаться и превращать работу в колдовское шоу, наверняка случится. И мне совершенно не интересно, что именно.

Джин улыбнулась.

— Это пройдёт. Он просто дорвался.

— Ага. Рад за него. Но наблюдать — увольте.

Колдунья помолчала, побарабанила пальцами по стенке странного прибора.

— Ты на меня не обидишься?

Крис удивлённо изогнул бровь.

— Похоже, что меня легко обидеть?

Он одним глотком допил кофе.

— Тогда скажи честно: ты завидуешь?

Физик поперхнулся, закашлялся, а потом рассмеялся. Качнулся на стуле, запрокинув голову и чудом не рухнув на спину.

— Я? Завидую? Эшу? — Он с трудом отдышался, потёр заслезившиеся от смеха глаза. — С чего бы?

— Не обязательно Эшу. — Пальцы Джин очерчивали грани прозрачного куба, в котором по-прежнему ровно и уверенно светилась лампочка. — Ты жалеешь, что не сохранил Вектор? Отказываться от могущества легко ровно до тех пор, пока на самом деле его не лишишься.

— Личный опыт?

— В том числе. Тебе очень трудно?

Джин подняла глаза и обнаружила, что собеседник всё ещё улыбается. И опять ловит солнечный луч на циферблат часов, чтобы напомнить о себе девушке в другом конце зала.

— Если ты думаешь, что у меня когда-то было настоящее могущество, ты очень серьёзно заблуждаешься, — хмыкнул Крис. — И мне не трудно. Мне скучно. Вот и развлекаюсь.

— И ставишь опыты с автономно функционирующей энергией?

Рыжеволосая официантка обернулась, и солнечный зайчик задорно проскакал по её лицу. Крис подмигнул девушке и снова расслабленно откинулся назад, поднимая стул на две ножки.

— Почему меня всегда подозревают либо в злодействах, либо в глупостях? И ладно бы заслуженно… Нет, я не создаю новый Вектор. Я не создам новый Вектор, даже когда действительно буду мечтать о сверхсиле и зеленеть от зависти к вам с Эшем вместе взятым. Я придумаю что-нибудь поинтересней.

— То есть не завидуешь. И при этом избегаешь нас обоих, хотя даже Тина…

— Тине хватает вежливости не делать замечаний начальству, — оборвал Крис. — И не сваливать на кого-то ответственность за свои переживания. Даже когда ей паршиво. А ей паршиво, можешь мне поверить. И было бы круто, если бы Эш вспомнил, что, в отличие от безответственного стажёра, кое-кто по долгу службы вынужден терпеть его фейерверки.

— Я напомню, — серьёзно кивнула Джин. И вздрогнула, когда на стол с громким хлопком опустилась папка для расчёта.

— Чего ты добиваешься?

* * *

Мэй никогда не называла его по имени. Даже в мыслях. Попутчик — он Попутчик и есть. Как договаривались. Не без причин же договаривались…

После смерти бабушки она раз и навсегда решила вступать лишь в те отношения, которые не смогут стать слишком близкими. И за шесть лет научилась быстро оценивать перспективы и устанавливать подходящую дистанцию. Её часто запоминали при первой встрече и редко узнавали при второй. Это давало больше времени на принятие решений.

Первую встречу с Попутчиком даже знакомством назвать было нельзя, и Мэй, уверенная, что больше общаться с профессорским любимчиком не придётся, чувствовала себя достаточно свободно. В конце концов, чем ярче первое впечатление, тем проще быть неузнанной в новом образе. И всё же после того, как банальная передача информации, которая должна была ограничиться одной фразой, превратилась в словесную пикировку, ей стоило насторожиться. И ни в коем случае не подходить к нему в кафе. Ни из любопытства, ни из сострадания.

Вот только когда на душе скребут кошки, ты пытаешься это исправить. Даже если на самом деле это чужая душа и чужие кошки.

Идея одноразового собеседника показалась хорошим выходом. Настолько, что Мэй даже позволила себе непростительную роскошь — искренность. Решилась на каких-то полчаса поверить, что у неё может быть друг. Потому что Попутчик стал бы её другом, если бы она имела на это право.

Почти полгода Мэй не сомневалась, что уловка сработала. Улыбчивый физик то и дело встречался ей в университетских коридорах, часто приходил в «Тихую гавань», но то ли не замечал девушку-хамелеона, то ли делал вид, что не узнаёт её. В полном соответствии с правилами игры. Но два месяца назад правила изменились. Отгремели беспорядки после скандальной дуэли. Закончилась череда допросов, судебных заседаний и приговоров. Улеглась шумиха вокруг дела уравнителей. И Попутчик начал ей писать.

Сейчас, несколько десятков посланий спустя, его обаятельная улыбка скорее пугала, чем вызывала симпатию. И, будь преследователь один, Мэй едва ли решилась бы заговорить. Тем более так громко, резко и требовательно.

— Чего ты добиваешься?

Попутчик поднял на неё взгляд и просиял:

— О, привет, Мышь! Ты снова со мной разговариваешь?

— Мне казалось, я достаточно чётко дала понять, что не хочу больше с тобой разговаривать, — холодно ответила Мэй. — И не помню, чтобы ты возражал. А теперь ты следишь за мной, пишешь дурацкие записки, постоянно приходишь сюда в мою смену…

— Ты варишь вкусный кофе, — невозмутимо прервал Попутчик.

Да он издевается!

Показная улыбка не могла сообщить ничего важного, и Мэй вдруг отчаянно захотелось это важное почувствовать. Восприимчивость к чужим эмоциям всегда появлялась и исчезала неожиданно, независимо от желания спонтанного эмпата, и обладательница сомнительного дара старалась лишний раз не подстёгивать эту повышенную чувствительность. Опасно призывать силу, которую не можешь контролировать.

Однако сейчас Мэй делала именно это.

— Не боишься, что я подмешаю в него крысиного яда? — Она зловеще улыбнулась.

Провокация? Почему бы и нет? Чем сильнее эмоции, тем проще их почувствовать. В конце концов, чем она рискует? С этого сумасброда, конечно, станется до конца жизни бомбардировать её записками, но разве можно представить, чтобы после всех обвинений, которые свалились на него в прошлом году, после всех судов, проверок, следственных экспериментов и вымученного оправдательного приговора он пошёл на настоящее преступление? Скорее всего, он просто думает, что это смешно…

Попутчик с демонстративной озабоченностью заглянул в пустую кофейную чашку.

— Ну, я же не крыса. Чего мне бояться?

В худшем случае — он просто сумасшедший. Очень хорошо маскирующийся псих. Маньяк, которому почему-то есть до неё дело…

— Хорошо, я уточню на кафедре, чем травят назойливых позёров.

Мэй чувствовала, как собственные эмоции медленно отходят на второй план, оставляя место для чужих. Как тянутся в пространство невидимые восприимчивые нити. Казалось, они лишь проходят через поле, а на самом деле рождаются из какого-то другого, неясного источника. Бабушка говорила, что из души. Мэй считала душу явлением исключительно метафорическим, но спорить с бабушкой не решалась.

— А у вас есть проверенные специалисты? — встревоженно поинтересовался Попутчик. — Не хотелось бы доверять свою жизнь шарлатанам.

Ощущения всегда приходили изнутри. Наполняли грудь, захватывали, кружили, будто собственные. И лишь после, по едва заметным колебаниям нитей-проводников, Мэй могла определить, кому они принадлежат на самом деле.

— Доктор биологических наук тебя устроит?

Сдержанный интерес, сочувствие вперемешку с иронией, заботливая снисходительность, едва тлеющие угли тревоги. Сосредоточенная девушка, сидевшая напротив физика («Джина, — вспомнила Мэй. — Её зовут Джина»), облокотилась на стол и наблюдала за беседой, опустив подбородок на сцепленные пальцы.

— Разумеется, — кивнул Попутчик, демонстрируя абсолютную покорность судьбе.

«Да ладно? Так я и поверила…»

«Давай сделаем это нашим последним разговором. А потом мне снова будет наплевать на твои чувства, а ты меня даже узнавать перестанешь».

Кажется, что-то пошло не так.

Определённо что-то пошло не так! Но не сейчас. Два месяца назад кое-кто наплевал на правила, и теперь действия Мэй никак не могут считаться нарушением личных границ и вмешательством в чужую жизнь. Учитывая обстоятельства, это всего лишь самооборона.

— Если что, у нас в токсикологии сейчас все места заняты, — сообщила Джина. — Надумаешь нарваться — предупреждай заранее.

Она поднялась и прежде, чем Попутчик успел перехватить её руку, взяла со стола узкую папку. Пробежала взглядом счёт, положила поверх него купюру.

— Джин…

— Тебе не стоит пить столько кофе натощак, — заметила колдунья. — Желудок угробишь. Ты точно в порядке?

— Если я буду не в порядке настолько, что не справлюсь сам, ты узнаешь об этом первой, — патетично пообещал Попутчик, приложив ладонь к груди.

— Ловлю на слове. — Джина вернула счёт на стол. — До встречи, клоун.

Она улыбнулась, кивнула на прощание официантке и вышла из кафе.

— Почему ты соврал? — поинтересовалась Мэй.

— А я соврал?

Попутчик качнулся на стуле, запустил руку в карман джинсов, извлёк помятую купюру и положил в папку поверх той, что оставила Джина.

— Не сказал, что на самом деле чувствуешь.

— И что же я чувствую?

В его усмешке читался вызов, и Мэй не удержалась от соблазна.

— Досада. Обида. Зависть. Ревность. Возбуждение. И ещё… назовём это привязанностью, да? — Эмпат постаралась принять как можно более надменный вид. — Ты, кстати, знаешь, как она к тебе относится?

Чужие эмоции накатили волной, оглушили, больно сдавили грудь. Изощрённый способ самоистязания, ничего не скажешь… Хотела отыграться за эти два месяца? Молодец. Справилась.

Звонкий смех заставил Мэй вздрогнуть.

— Подожди-подожди! — Попутчик взмахнул карандашом и с демонстративной готовностью занёс его над чистым листом блокнота. — Дай запишу, а то забуду! А чего-нибудь более приятного я случайно не чувствую?

Удивление. Любопытство… Стыд? Беззащитность?

— Кажется, тебе действительно нравится мой кофе.

Благодарность.

— Действительно нравится, — согласился Попутчик. — В этом вопросе я был кристально честен. А остальное… Зачем?

Решимость. Гордость. Горечь?

Улыбка. Самоуверенная, почти наглая.

— Она хочет тебе помочь.

Теперь Мэй жалела, что затеяла этот разговор. И ещё больше жалела, что призвала на помощь свой непредсказуемый дар. Потому что сейчас дар оборачивался проклятием. Необъяснимый диссонанс сбивал с толку, путал мысли, не давал сосредоточиться и закончить наконец этот бессмысленный обмен репликами.

— Она врач, — невозмутимо пожал плечами Попутчик. — Она всем хочет помочь. Вот и пусть занимается теми, кому это нужно.

Уйти. Просто уйти. Если это не касается врача по имени Джина, то официантки по имени Мэй не касается и подавно. Не должно касаться. Болезненно сжимать горло не должно тем более.

— А тебе не нужно?

Едкая ирония затерялась на пути от мозга к гортани, и слова прозвучали непростительно мягко.

— Слишком интимный вопрос для одноразового собеседника, не считаешь?

А вот у Попутчика с иронией всё было в порядке. Мэй будто плеснули в лицо холодной водой. Эмоции схлынули, оставив лишь гудящую, как затихающий после удара гонг, пустоту.

— Слушай… — Голос звучал устало, и эмпат подумала, что это очень кстати. — Я действительно не хочу больше с тобой разговаривать. Не хочу играть в игры. После этих двух месяцев я даже видеть тебя не хочу. Давай на этом закончим. Пожалуйста.

Возможно, ей повезло использовать единственный момент, когда эти слова не только звучали, но и действительно были абсолютной правдой. Возможно, Попутчику просто надоело ломать комедию. Так или иначе, он без возражений поднялся, ловко упаковал свой странный прибор в кофр, перекинул через плечо ремень сумки.

— Не унывай, Мышь! — Мэй показалось, что сейчас он подмигнёт и щёлкнет её по носу. — Совсем не попадаться на глаза не обещаю — универ я пока бросать не собираюсь. Но, если я тебе так противен, давай и правда на этом закончим.

Он отвернулся и бодро зашагал к двери.

Последняя эмпатическая нить оборвалась с едва слышным звоном.

Сожаление.

«Не противен, — подумала Мэй. — В этом и проблема».

* * *

Стук в стену был тихим и ненавязчивым — спящего таким не разбудишь. Но Крис не спал.

Он считал электроны. Мысленному взору частицы представали крохотными блестящими шариками, которые чинно плыли сквозь пространство и поочерёдно ныряли в щели на тёмной стене. Первый направо, второй налево, третий направо… Определённо, у Криса были самые дисциплинированные электроны на свете… Четвёртый налево, пятый направо, шестой… Но стоило отвлечься, на секунду упустив из виду деловитую процессию, как частицы начинали волноваться. А когда частицы волновались, они становились волнами и вели себя совсем уж бесстыже…

Крис сбивался со счёта, прогонял электроны к чертям и всматривался в тёмный потолок. Потом снова закрывал глаза, и комната, а следом за ней и вся реальность, исчезала, становясь всего-навсего вероятностной формой. Может быть, вокруг него привычная обстановка: слева — стена, и узор из выпуклых точек на обоях почти идеально повторяет тот, что вырисовывали на фотопластине взбунтовавшиеся электроны; справа — невысокая прикроватная тумбочка с простым светильником на гибкой ножке; тёмные шторы неплотно сдвинуты, фонарь с любопытством заглядывает в комнату, и его свет бесцеремонно перелезает через подоконник, презрительно топчет упавшие на пол схемы, карабкается на стол, сбрасывая ещё несколько неосторожно оставленных листов… А может, он всё-таки заснул. Так крепко, что никаким набатом не разбудить. Неудивительно, если вспомнить, как давно он последний раз нормально спал. И всё изменилось, и реальность рассыпалась в прах, и ничего больше нет вокруг…

Стук в стену придал миру определённости. Крис вытянул правую руку. Тумбочка оказалась на месте, как и выключатель лампы. Яркий свет резанул сетчатку даже через сомкнутые веки. Стена тоже никуда не делась. Воспользовавшись этим удачным стечением обстоятельств, Крис трижды размеренно стукнул по ней костяшками пальцев. И только после этого открыл глаза.

Пяти минут, прошедших прежде, чем в коридоре раздались осторожные шаги, хватило, чтобы подняться, несколько раз пересечь комнату, потягиваясь, разминая мышцы и стряхивая ошмётки так и не соблаговолившего полноценно оформиться сна, собрать с пола схемы и отправить их на стол — к вороху других, а впрочем, таких же бесполезных чертежей и набросков. Когда дверь беззвучно открылась, хозяин комнаты уже устроился на офисном стуле и небрежно вертел в пальцах карандаш.

— Можно? — Тина привычно остановилась на пороге.

— Ты каждый раз спрашиваешь, — усмехнулся Крис. — Если бы было нельзя, стал бы я отвечать?

Сестра смущённо улыбнулась, плотно закрыла за собой дверь и присела на край кровати.

— Я думала, ты уже спишь. Точно не разбудила?

— Да ладно тебе, — протянул Крис. — Детское же время.

Он крутанулся на стуле, мельком глянув на настольные часы. Половина третьего. А ведь и правда детское — он и раньше частенько вот так засиживался. Ничего подозрительного.

— Зачитался? — спросила Тина, и брат с готовностью кивнул. Взяв с тумбочки увесистый том, она долго рассматривала обложку, будто искала ключ к началу разговора. Несколько раз перелистнула страницы. — Ты уверен, что монография по квантовой физике — подходящее чтение на ночь?

— Уже нет. В следующий раз попробую что-нибудь из матанализа.

Эти разговоры всегда начинались так — со смущённых взглядов, извинений за беспокойство, обмена простыми, ничего не значащими репликами, ради которых уж точно не стоит выбираться из постели посреди ночи. Крис бездумно перекатывал между пальцами карандаш и ждал продолжения.

* * *

Заявление Кристины в зале суда звучало эффектно, смело и благородно. Отец едва не светился от гордости. Да и мать после утешительного уточнения про испытательный срок вздохнула с явным облегчением. Крис был одновременно впечатлён, удивлён и напуган, но в первую очередь всё-таки впечатлён. Поначалу.

Весь оставшийся день они провели в медицинских кабинетах, выслушивая инструкции и наставления. Заблокированное поле не подчинялось магу, однако влиять на него продолжало. А значит, Кристина по-прежнему нуждалась в батарейках, которые больше не могла заряжать самостоятельно. Ситуация, впрочем, не стоила беспокойства. По крайней мере, так говорили врачи.

— Система отработана и достаточно надёжна, — уверял пожилой полевик, ловко управляясь со сложным прибором, преобразующим колебания заблокированного поля в энергию синтетической батарейки.

— «Достаточно» — это насколько? — уточнил Крис.

Отец хотел было его одёрнуть, но передумал, вероятно, рассудив, что в полевых тонкостях сын разбирается лучше.

— В девяноста семи процентах случаев период блокировки протекает без осложнений, — снисходительно сообщил врач, снял с установки узкий медицинский браслет, протянул Кристине. — Ну как? — спросил он, когда пациентка надела батарейку.

Тина прислушалась к себе, поморщилась и покачала головой:

— Я его не чувствую.

— Это нормально, — успокоил врач. — При блокировке поля — абсолютно нормально.

Крис подошёл ближе, коснулся браслета, заметив, как дрожит от волнения рука сестры.

— Работает, — ободряюще улыбнулся он. — Синтетика, конечно, но это я подправлю.

— В этом нет необходимости, — заметил полевик.

— Если бы вы сказали «сто», я бы согласился, — хмыкнул Крис. — Возможно. На девяносто семь процентов. Но вы же не будете спорить с тем, что родственная сила надёжнее?

И врач действительно не стал спорить.

Всё казалось очень простым. Раз в неделю подпитывать сестринскую батарейку — невелика забота. Да и кто сказал, что эта батарейка вообще понадобится?

Тина держалась прекрасно. Для человека, не представлявшего своей жизни без поля, она держалась просто идеально. И при врачах, и при друзьях, и при родителях. Крис тоже старательно делал вид, что всё нормально. В конце концов, глухая пустота, которую он чувствовал, принадлежала не ему. Он мог заслониться, спрятаться за привычными барьерами. Стоило только захотеть. Но вместо этого первым же вечером он уничтожил одну из энергетических стен своей домашней крепости. Ту, которую возводил самой первой. Ту, которая отделяла его от комнаты сестры.

Произошедшее после Нового года показало, что предосторожность не была напрасной.

Крис не сразу понял, от чего проснулся. И лишь когда новый удар сотряс поле, подскочил с постели. Пространство вздрогнуло, прогнулось, будто прутья клетки, в которые врезается всей массой обезумевший от заточения белый медведь. Удары продолжались, и в ответ на них окружающая энергия колыхалась, вздымалась тяжёлыми волнами.

Дверь в комнату Кристины была заперта, и Крис несколько раз настойчиво ударил в неё кулаком. Ничего не изменилось. Вокруг по-прежнему царила тишина, и только невидимый зверь ритмично и с каждым разом всё сильнее врезался в прутья невидимой клетки.

— Тин, что бы ты ни делала, прекрати немедленно, или я вышибу дверь!

В подтверждение своих слов он забарабанил по дереву. Никакой реакции, только в другом конце коридора раздались быстрые шаги — стук и тревожный голос разбудили родителей. Ломать дверь Крис не стал — вскрыть замок полем было проще и быстрее. В комнате сестры царил идеальный порядок. Даже стопки книг, занимавшие почти все свободные поверхности, казались необходимыми элементами интерьера. Кристина мирно спала, по-детски подложив ладони под щёку, и улыбалась во сне.

— Тин! — позвал Крис, приблизившись к кровати. — Давай, просыпайся

Сестра не заметила его присутствия, и даже когда брат настойчиво потряс её за плечо, лишь нахмурилась и перевернулась на спину.

— Солнышко, что случилось?

Не обратив внимания на вопрос остановившейся в дверях матери, Крис коснулся чёрных символов на ладонях Тины. Блокирующие чары кололи пальцы, но в этом не было ничего необычного. А вот то, как дрожали сдерживающие поле печати, Крису совершенно не понравилось. Он резко тряхнул Тину за плечи, уже понимая, что это её не разбудит. Голова сестры лишь мотнулась из стороны в сторону. Волосы рассыпались по подушке замысловатой чёрной вязью.

— Что происходит?

На этот раз вопрос исходил от отца.

— Она ломает блок, — ответил Крис. — Не спрашивайте. И не мешайте.

Сжав руки Тины, он закрыл глаза и потянулся к её полю, и дальше, насколько позволяла связь родственных сил — к эмоциям, к мыслям, к снам. От чувства пустоты не осталось и следа. Здесь была лишь энергия — свободная, мощная, яростная. И рядом с ней стена блокирующих чар казалась удивительно хрупкой. Она всё ещё выдерживала натиск, но Крис не был уверен, что это продлится долго. И в том, что сможет остановить таран, не был уверен тоже. В конце концов, он действительно гораздо слабее.

«Братьям и сёстрам, кажется, положено драться, — отстранённо подумал он. — А мы ведь ещё толком не пробовали».

Крис, который сидел на кровати в маленькой комнате, глубоко вдохнул и закусил губу.

Крис, который был бестелесной энергией в сознании сестры, ринулся вперёд.

Тонкие силовые нити вились вокруг дикого урагана, пытаясь связать, удержать, остановить. Если не получится — хотя бы хлестнуть побольнее, выдернуть из опасного сна. Следующий штурм блокирующих чар ему удалось ослабить, и разбушевавшаяся энергия рванулась к нарушителю границ с угрожающим напором. И Крис ударил. Так сильно, что пространство дрогнуло, пошло трещинами, зашлось болезненным стеклянным звоном — и осыпало обидчика дождём бритвенно острых осколков. Он задохнулся, выскальзывая из сна в успокоительно материальную безопасность комнаты.

Крис ещё не открыл глаза, когда запястья Тины вырвались из его рук, а сильный удар в грудь («Ладони, — успел он обрадоваться. — Не поле») бросил назад, на деревянную спинку кровати.

— Что ты наделал?!

— Кажется, не дал тебе завалить испытательный срок. — Крис потёр ушибленную спину и поднялся. — Ты против?

Заплаканные серые глаза впились в него с отчаянной яростью.

— Кто тебя просил вмешиваться? — прошипела Тина, и Крис невольно попятился. — С чего ты взял, что можешь вламываться сюда и что-то решать?

Она встала и шагнула вперёд, вынуждая брата отступить ещё дальше.

— Ты же ничего не знаешь! Не понимаешь, каково это!

— Я понимаю, Тин, — тихо возразил Крис. — Я чувствую.

— Чувствуешь? — взвилась сестра. — Ты, значит, такой чуткий, да? А я вот не чувствую! Ничего не чувствую! — Её голос истерически звенел, слёзы текли по щекам, но Тина их не замечала. — Ты не знаешь, каково это — постоянно, каждую минуту понимать, что части тебя нет! Как будто левая половина тела ходит и двигается, а правую отрезали, и кровища хлещет, а ты всё ходишь, как под анестезией, видишь, что руки нет, и ноги нет, и от головы — половина, и умереть не можешь, и вообще ничего не можешь!

— Тиночка, солнышко…

Анита хотела подойти, но дочь бросила на неё огненный взгляд, и мать остановилась.

— Вы ничего не можете знать! И какое вам дело? Почему для того, чтобы я стала «солнышком», от меня надо было отпилить кусок?! Почему мне нужно было стать беспомощной, чтобы обо мне хоть кто-то начал беспокоиться?

— Очень скоро ты поймёшь, что неправа, и тебе будет стыдно, — тихо предупредил Крис.

— О, у меня, оказывается, есть отличный консультант по стыду! — Её голос ломался от слёз и гнева. — Человек, который всегда делает что взбредёт в голову и из любого дерьма выходит чистеньким!

Тина не глядя схватила с тумбочки книгу и швырнула в брата. Крис поймал том на лету и осторожно отправил на стол.

— Отличная способность! — Вторая книга полетела через комнату и тоже была поймана в воздухе.

Останавливать снаряды полем было бы куда проще, но Крис давно изжил привычку инстинктивно прибегать к колдовству. И сейчас эта сдержанность пришлась как нельзя кстати.

— Всеобщий любимчик! — Книг под рукой было много, и Тина не собиралась их жалеть. — Драматичный герой с провокационной и опасной мечтой! Даже судьи прониклись! Баловень и позёр! Поле — зло, да? Болезнь, да? Ты ввязываешься в авантюру, которая чуть не уничтожает всех магов в округе, и даже это сходит тебе с рук! Я только один раз нарушила правила! — Книги закончились, и вместо них в полёт отправилась узкая деревянная шкатулка. — Один долбаный раз! — Снаряд ударил Криса под рёбра. Шкатулка раскрылась, и по полу разлетелись амулеты, которые Тина больше не могла использовать. — Это тебе должны были заблокировать поле, ясно?!

Стеклянный шар с искусственным снегом пролетел над плечом Криса и разбился о стену. Подставка упала на пол. Фигурка оленя заскользила по паркету и скрылась под столом. А звон стекла всё звучал. Звенела повисшая в спальне тишина.

Кристина застыла, уронив руки и глядя на брата широко распахнутыми, покрасневшими от слёз глазами. И как будто хотела, но всё не решалась вдохнуть, чтобы сказать что-то ещё. Что-то совсем другое. Что-то, что заглушило бы этот напряжённый, натянутый звон.

Крис резко выдохнул, в несколько шагов пересёк комнату и обнял сестру. Очень-очень крепко. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем безвольные руки Кристины дрогнули и легли ему на спину.

— Полтора года — это чертовски много, Тин, — прошептал Крис. — Но ты же справишься, да?

Лишь дождавшись слабого кивка, он смог её отпустить.

Родителей в комнате уже не было, но Крис знал, что они ждут его за дверью. Потому что Тина права, и они действительно не всё способны понять. По крайней мере, без объяснений. А ещё он знал, что теперь может — и должен — уйти. Потому что всё обошлось, и ничего плохого уже не случится. По крайней мере, сегодня.

— Я здесь, за стенкой, если что. Дверь не заперта.

Он улыбнулся. И это была одна из самых трудных его улыбок.

* * *

Карандаш мелькал в пальцах. Перелетал из ладони в ладонь. Гипнотизировал. Кристина с трудом оторвала от него взгляд и тихо спросила:

— Ты его чувствуешь? Моё поле.

Вопрос звучал не впервые и каждый раз казался ужасно глупым. Но ей очень нужно было спросить. А ещё ей очень нужно было, чтобы Крис встал со стула, подошёл, деловито взял её за руки, прикрыл глаза, помолчал несколько секунд и только потом ответил…

— Чувствую. Всё в порядке, Тин.

Он сел рядом на кровать, улыбнулся, и напряжение, вцепившееся в плечи, наконец ослабило хватку.

Маленький ритуал. Не магический, но всё же действенный.

— Мне приснилось, что уже год прошёл, — тихо сказала Кристина. — Но опять начались какие-то беспорядки, и Совет ужесточил законы о магических наказаниях. Испытательные сроки отменили, и мне отказались снимать блокировку. Как думаешь, глупость?

— Не глупость. — Крис пожал плечами. — Просто сон. Мне вчера снился конец света. С ядерными грибами и прочими спецэффектами. Но не думаю, что стоит срочно эвакуировать людей с планеты.

— Лучше бы ядерные грибы, честно, — улыбнулась Тина.

В сумраке спальни яркий свет лампы закладывал глубокие тени на выразительном лице Криса, делая усмешку особенно графичной, будто нарисованной.

— Не бойся. Если что, я придумаю, как снять блок, — пообещал брат. — Или сама сломаешь. Судя по тому, что я видел, у тебя неплохие шансы.

Да уж, неплохие… Тина поёжилась. Её движение не укрылось от Криса, и он опустил взгляд, поняв, о чём напомнил и в чём невольно упрекнул.

На самом деле больше всего Тина стыдилась не опасных снов, которые приходили независимо от её воли. Угрызения совести вызывало другое. Серые тени, которые не то мерещились, не то действительно частенько проступали под глазами брата. Резкие складки на лбу и плотно сжатые губы — за мгновение до осознания, что он не один в комнате. А ещё то, что тихий стук в стену ни разу не застал его спящим.

Об осенней эмоциональной блокаде и её причинах Крис, пусть и неохотно, рассказал сестре сам: после настойчивых расспросов объяснил коротко, не вдаваясь в детали. Подробностями позднее поделилась Джин. И заодно упомянула об энергетических щитах, окружающих комнату чересчур восприимчивого сенсорика. Крис не говорил о том, что снял барьеры, но Тине его слова и не требовались — то, что брат просыпался от её снов, не оставляло места для сомнений.

Ей давно стоило всё это прекратить. Хотя бы попытаться. Объяснить героическому мальчишке, что он вовсе не обязан отвечать за последствия её решений. Что она ценит его заботу, и это не изменится, если он отгородится от её ощущений, которых и врагу-то не пожелаешь, не то что брату. Что она не нуждается в такой опасной для него подстраховке.

Но правда была в том, что именно в этой подстраховке она и нуждалась. Слишком страшно было бы засыпать, зная, что во сне можешь случайно сломать всю свою оставшуюся жизнь, и никто тебя не остановит.

Она хотела попросить совета, но никак не могла решиться. Да и не знала, к кому за ним идти. А потом вдруг поняла, что ищет не совета, а оправдания. Надеется, что кто-то разрешит ей рискнуть здоровьем брата. Что кто-то кивнёт и скажет уверенно: «Ты имеешь на это право». Но кто? Джина, которая не посмеет её упрекнуть, но застращает последствиями? Эш, который скорее предложит собственную, бесполезную в этом случае, помощь? Рэд, во взгляде которого ей и сейчас видится сочувственное неодобрение? Попросить разрешения было не у кого, и Кристина смирилась с этой ответственностью, признав за собой право принимать помощь. Не оскорблять брата сомнениями в его благоразумии и, оправдываясь этим, прятаться от собственного страха.

— Да ладно, не делай такое лицо, будто ты в чём-то виновата, — фыркнул Крис и сладко потянулся, заложив руки за голову и растрепав волосы на затылке. — Тем более что снов этих уже сколько не было? Месяца полтора?

— Почти два, — кивнула Тина. — А ты всё ждёшь повторения?

— Не жду, — возразил брат. — Но если случится, буду готов, не волнуйся.

«И ты всерьёз думаешь, что я волнуюсь только из-за этого?»

Волна досады поднялась в груди и выплеснулась в тишину комнаты решительным вздохом.

— Так, может, хватит? — Не позволяя себе отступить, Тина выпрямила спину и продолжила, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и твёрдо. — То, что я не могу следить за собственным полем, не значит, что это должен делать ты. Отдохни, хватит изображать радар.

Тяжёлый снежный ком, росший в груди все последние месяцы, рассыпался миллионом невесомых снежинок. Нет, она не позволит этому продолжаться. Она сможет взять себя в руки и вернуться к роли ответственной старшей сестры…

— С чего ты взяла, что это сложно? — беззаботно отозвался Крис, и Тина не нашлась с ответом. — Я не делаю ничего сверхъестественного. Технически на поддержание барьеров нужно больше сил.

Он закинул ногу на кровать, обхватил руками колено и хитро посмотрел на собеседницу:

— Не веришь? Или не доверяешь?

Вопрос был сложным. Кристина доверяла брату, но прекрасно знала, что не всем его словам стоит верить.

Она встала и зябко поёжилась, плотнее запахнув длиннополый халат. Подошла к окну и задумчиво вгляделась в просвет между шторами. Ею вдруг овладела растерянность. Тина почувствовала себя абсолютно беспомощной, неспособной противостоять чужому упрямству. К тому же, сейчас ей остро не хватало аргументов. В конце концов, она действительно не могла почувствовать, тяжело ли даётся брату наблюдение за её полем. Спрашивать не имело смысла: если Крис посчитает нужным соврать — он соврёт без малейших колебаний.

«Хочешь, я сделаю так, что ты почувствуешь поле?»

Кристина стояла у окна и вспоминала, как в начале февраля сидела в этой комнате — замёрзшая, напуганная и такая же беспомощная, как сейчас.

«Думаю, у меня получится. Хочешь?»

Той ночью она снова не могла проснуться. Снова отчаянно билась в неприступную стену. Снова плакала, уткнувшись горячим лбом в плечо брата, задыхаясь от стыда и от пустоты.

«Не волнуйся. Ничего опасного. Я осторожно».

Вместо того чтобы сразу уйти из комнаты, Крис предложил сестре подарок, от которого она не могла отказаться. Не в тот момент. Не в том состоянии.

Кристина была почти уверена, что ничего не получится. Прошло не меньше получаса, прежде чем от пальцев брата, сжимавших её руки, по телу начала растекаться жизнь. Пожалуй, большего восторга лишённая магии колдунья не испытывала никогда. Она была невероятно, остро, пьяняще живой — не во сне, не в мечтах и фантазиях — здесь, в собственной комнате, наяву. Она по-прежнему не могла использовать силу, но это не имело значения. К ней вернулась цельность. Ко всему миру вернулась цельность, и никакая магия не шла с этим в сравнение.

Забыть это ощущение было невозможно. И всё же куда ярче отпечаталось в памяти Кристины то, как резко оно оборвалось, когда бессильно разжались пальцы Криса на её запястьях. И то, как брат качнулся назад и замер, привалившись плечом к спинке кровати. Его пугающе бледное лицо, казалось, принадлежало не человеку, а статуе. По холодному камню едва заметной трещиной тянулась тонкая линия шрама.

«Извини».

Мраморные губы сложились в улыбку и снова застыли, но уже через несколько секунд Крис открыл глаза.

«Не надо никуда звонить. Всё нормально».

Тина не протестовала, по опыту зная, что в случае с братом слова «дома стены лечат» — не пустой звук. До соседней комнаты Крис дошёл сам, хоть и под чутким надзором сестры. Буквально рухнув на кровать, он не то лишился сознания, не то мгновенно заснул, истратив последние силы на преодоление нескольких метров пути.

Весь остаток ночи Кристина просидела рядом, прислушиваясь к его дыханию — поначалу тяжёлому и напряжённому, но под утро наконец-то сделавшемуся ровным и спокойным. Она терпеливо ждала пробуждения брата, чтобы как можно скорее высказать очень важную просьбу…

«Никогда так больше не делай. Оно того не стоит».

Крис подавил вздох.

Каждый раз. Почему каждый раз одно и то же?

Он подтянул к груди вторую ногу и оперся подбородком о колени.

— Если ты всё ещё беспокоишься из-за февраля, то это совсем другое. И, что бы ты там ни думала, я умею оценивать свои силы и учиться на ошибках.

— Неужели? — Кристина скептически поджала губы. — Не в феврале дело. Не только в нём. Декабрь, ноябрь, октябрь, сентябрь, июль…

— В декабре ты меня переплюнула, — весело заметил Крис. — И за тобой ещё январь. Зато сколько полезного опыта!

— Не слишком ли велика плата за твой опыт?

— Не больше, чем за твой, — пожал плечами Крис. — Тин, я чувствую, как тебе трудно. И ты знаешь, что это не просто фигура речи — я правда чувствую. Ты поступила очень смело, а смелость обходится дорого. И я не вижу ничего плохого в том, чтобы один безответственный раздолбай немного поступился своим эгоизмом и разделил с тобой плату.

— Не думаю, что здоровье безответственного раздолбая — честная цена. — Кристина оперлась спиной о стену и скрестила руки на груди.

Крис негромко рассмеялся.

— Слушай, неужели прошлогодний балаган не убедил тебя, что я не самое хрупкое и беспомощное существо на планете?

— Я никогда не считала тебя беспомощным.

— Тогда в чём проблема?

Взгляд сестры был грустным и тяжёлым — настолько, что Крис едва не опустил глаза. Но всё-таки выдержал и дождался ответа.

— В том, что ты обманываешь. Часто. И как раз после «прошлогоднего балагана» твоё «всё нормально» уже никого не убеждает. Это пустые слова, Крис. Для меня, для родителей, для Рэда… В лучшем случае — формула вежливости. Такой отмахиваются от дежурных вопросов. Мы тебе настолько чужие?

Отлично. Просто отлично! Вот только этого ему и не хватало…

Голос Кристины был сухим и резким, как порыв пустынного ветра. И даже лёгкая ирония, за которой она — не иначе как по семейной традиции — пыталась спрятать беззащитную искренность, удалась на славу. Крис оценил. Но сейчас, когда его издёрганное поле насторожённо ловило любые колебания окружающей энергии, хитрости были излишни. Ритуал с прикосновением уже больше месяца отыгрывался исключительно для Кристины. На самом деле Крису вовсе не нужно было приближаться к сестре, чтобы почувствовать её поле. Не чувствовать его было куда сложнее.

По комнате расползались боль, обида и беспокойство. Оседали инеем на плечах. Раздражающе пульсировали в горле. Поспать сегодня точно не получится. Крис всё-таки отвёл взгляд и машинально потёр щёку, уже привычно ощущая пальцами едва заметный след, оставленный обломком Обода. Напоминание о силе, разрушившей смертоносный ритуал. Но в куда большей степени — о слабости, из-за которой он стал возможным.

Крис провёл ладонью по лбу, убирая от глаз чёлку.

— Спрашивай, Тин. Я отвечу.

Кристина вздохнула, и напряжение, заставлявшее вибрировать воздух, слегка ослабло.

— Я всего лишь хочу, чтобы ты перестал изображать одинокого героя. С тобой что-то происходит, и я беспокоюсь. Не хочу, чтобы ты пострадал. Если, помогая мне, ты рискуешь своим здоровьем, я лучше постараюсь справиться сама. В конце концов, ты не обязан меня опекать.

— Ты преувеличиваешь мою склонность к жертвенности, — улыбнулся Крис, но Тина только нахмурилась, и он вновь посерьёзнел.

— Ты выглядишь измотанным. Не как в октябре, но достаточно, чтобы это не ложилось в определение «всё нормально». Если серьёзно: как ты?

«Боюсь… Пытаюсь работать… Злюсь… Запутался… Устал. На самом деле чертовски устал».

— Устал, — ответил Крис и медленно, будто на что-то решаясь, вздохнул. — Очень много работы в последнее время. Конец года, а я с курсовой никак не разберусь. — Он кивнул на стол, заваленный схемами. — Всё это пустое бумагомарательство. Не хочу выезжать на одной отработанной теории, которая чуть не угробила полстраны. Но дальше продвинуться не получается. А ещё все делают вид, что я крутой специалист, без которого не может обойтись ни одно околонаучное сборище. Творят из меня надежду современной физики. И это было бы лестным или хотя бы забавным, если бы не превращалось в попсовый аттракцион.

Это было правдой. К тому моменту, как дело уравнителей дошло до суда, самые разные слухи летали по Зимогорью многоголосыми стаями. В надежде развеять их, судебные заседания проводили со всей возможной публичностью, по сути, превратив процесс в реалити-шоу. Крис не знал, кому пришла в голову такая блестящая идея, и был рад этому. Не исключено, что после знакомства с инициатором трансляций он снова оказался бы на скамье подсудимых, чтобы понести куда более серьёзное наказание. Как минимум — за причинение тяжкого вреда здоровью.

Та или иная доля повышенного внимания досталась многим участникам громкого дела. Поступок Тины отзывался в прессе бурными дискуссиями. Эш, и без того имевший в городе определённую известность, стал, по сути, лицом музея. Джиной восхищались, но не без осторожности, памятуя о финале «Грани возможного».

Из Криса лепили героя.

Поначалу это было даже весело, но вскоре стало раздражать и выбивать из колеи. Особенно когда, вернувшись в университет после зимних каникул, новоявленный спаситель человечества почувствовал, что его, будто в саван, заворачивают в плотный романтический ореол.

«Не слишком ли просто выбить тебя из колеи, клоун?»

Крис нервно передёрнул плечами. Да, пожалуй, действительно слишком. Но эти приторные взгляды, кокетливые улыбки, нелепый флирт… Навязчивое внимание, за которым скрывается что угодно — азарт, преклонение перед известностью, любопытство — но не искренняя симпатия. Крис хотел бы не замечать этой фальши, но с каждым днём контролировать восприимчивость поля становилось всё сложнее. Единственная студентка, с которой он действительно рад был бы переброситься парой слов, не только не проявляла интереса к невольному герою, но и старательно делала вид, что его не существует вовсе. Крис умел ценить иронию судьбы, но это было уже чересчур…

— Ты поэтому стал реже приходить в музей? — От неожиданного вопроса сестры он едва не подскочил на кровати. — Из-за учёбы?

— Некоторые вещи трудно совмещать, — уклончиво ответил Крис. Потянулся, размял плечи, пытаясь сбросить давящую атмосферу комнаты. Улыбнулся: — Вы же хотели, чтобы я повзрослел? Вот, учусь расставлять приоритеты. Совсем как взрослый. Даже на семинар в Лейск не поеду — здесь слишком много дел…

Вот об этом лучше было промолчать. Если бы он действительно собирался уехать — ситуация стоила бы обсуждения. А так — пустые жалобы.

Кристина смерила брата задумчивым взглядом.

— А Грэй что обо всём этом думает?

— Грэй… — Крис помолчал, подбирая слова. — Радуется, что я не сбежал в Миронеж. И что на кафедру теперь будет большой конкурс. Говорит, в следующем году к нам придёт толпа восторженных девочек, и он заставит меня читать им лекции. Издевается, в общем. — Он усмехнулся. — Хотя с него станется такое устроить — в назидание за недостаточное усердие.

Это тоже было правдой. Грэй действительно очень радовался присутствию Криса в университете. И действительно осуждал студента за то, что он до сих пор не закончил курсовую. Правда, в недостатке усердия всё-таки не обвинял. Проблема была в другом. Профессор считал, что разбор восстановленного ритуала уравнителей — отличная тема для защиты. В то время как студент упорно пытался придумать что-то другое. Оба понимали, что идею ждёт провал. Оба были упрямы. В результате Крис оккупировал лабораторию, строил баррикады из книг, изводил на чертежи и расчёты один блокнот за другим, но сколь-нибудь вразумительных результатов не добивался.

«В описании атомных процессов снова вводится субъективный элемент, так как измерительный прибор создан наблюдателем. Мы должны помнить, что то, что мы наблюдаем, — это не сама природа, а природа, которая выступает в том виде, в каком она выявляется благодаря нашему способу постановки вопросов…»

— Способ постановки вопросов, Гордон, — убеждённо вторил учебнику Грэй. — Не сила. Не количество опытов. Не категория приборов. Не точность расчётов. В первую очередь — способ постановки вопросов. — И добавлял жёстко и безапелляционно: — Вы зациклились и занимаетесь ерундой.

Крис соглашался. С очевидным вообще трудно спорить. Поэтому над разбором ритуала он всё-таки работал. Медленно. Стиснув зубы. Утром — когда выпадал из сна за несколько часов до будильника. Ночью — когда вовсе не мог заснуть. Злился. Рвал схемы и расчёты. Резал пальцы о распечатанные листы. То и дело выключал компьютер эмоциональными вспышками поля. Но всё-таки работал. Потому что Грэй был прав. Во всём, кроме одного: ритуал уравнителей больше не был для Криса исключительно объектом исследования. Как шрам на щеке не был героическим украшением.

Текст курсовой казался минным полем. Каждая строчка грозила взорваться горящим серпантином воспоминаний. Сломанный узор сигнализации под пальцами, пустая тумба в хранилище и шквал обвинений, едва не разрушивших зимогорский музей. Чужие мысли, безумие ярости и пять выстрелов под сводами читального зала. Пьянящая радость открытия, горделивая похвальба в «Тихой гавани» и мир, висящий на волоске.

«Ты сможешь меня простить?»

Нет, Бэт. Кажется, нет.

И не только тебя.

— Крис…

Он потёр глаза и старательно, со вкусом, зевнул.

— Я просто устал, Тин. Очень банально. Ничего страшного.

— А тут ещё я со своими ночными разговорами… — Сестра улыбнулась виновато и сочувственно. — Ты спишь вообще?

— Человек может прожить без сна десять-одиннадцать суток, — изрёк Крис. — Максимум. С полем — пару недель. И большую часть этого времени он ничего не соображает, натыкается на стены и активно галлюцинирует. Конечно я сплю.

Через ночь. Но какая, в сущности, разница?

Сестра смерила его долгим внимательным взглядом. Так же пристально Джин при каждой встрече всматривалась в его поле, думая, что это не заметно. Кристина поля не видела, поэтому вынуждена была верить брату на слово. Или не верить.

— Крис, если тебе нужна помощь, ты всегда можешь об этом сказать. И не отказываться от своей жизни из-за моих проблем.

Он с трудом удержался от того, чтобы закатить глаза, или застонать досадливо, или усмехнуться — и ответил как можно серьёзнее:

— Я знаю, Тин. Спасибо. И я ни от чего не отказываюсь.

— Хорошо, если так.

Она кивнула и направилась к двери, но, будто вспомнив о чём-то, обернулась вновь.

— Мэдж прочит мне место Беатрикс.

— Круто! — Крис наконец-то расслабленно выдохнул, обрадовавшись смене темы. — Поздравляю.

— Очень ответственная должность… — задумчиво продолжила Тина.

— Вот уж чего-чего, а ответственности у тебя хоть отбавляй, — хмыкнул Крис. — Ты справишься.

— Возможно. Но мне всё-таки не хватает опыта. И я посоветовалась с Эшем. Он согласился, что мне просто необходимо познакомиться с работой других научных библиотек. Например, лейской. Он так расхвалил Мэдж эту идею — ты бы слышал! А Мэдж и без того не может ему ни в чём отказать… В общем, мне одобрили командировку. В первой половине мая. Две недели, включая дорогу. А поскольку эта командировка по чистой случайности совпадает с твоим семинаром… Почему бы не устроить маленькое семейное путешествие? Если, конечно, ты сможешь отвлечься от своих многочисленных дел…

Крис ошарашенно молчал. Чувствовал, как на лицо выползает совершенно дурацкая улыбка, и всё пытался удержать её, боясь поверить недвусмысленному, но слишком уж неожиданному обещанию. Так просто не бывает. Либо он заснул незаметно для самого себя — так уже не раз случалось после долгой бессонницы, либо…

— Регистрация… — наконец выдавил он. — Закончилась на прошлой неделе.

Тина пожала плечами.

— Не исключено. Но Грэй точно звонил им раньше. Твоё приглашение пришло позавчера. Я просто не хотела тебя заранее обнадёживать. Боялась, что меня могут не отпустить так далеко из-за приговора. Но, раз я не под домашним арестом, проблем быть не должно.

— Конспираторы, — только и смог сказать Крис, понемногу приходя в себя.

— Кто бы говорил. Если бы папа не подружился с Грэем, мы бы вообще об этом семинаре не узнали.

— Я смотрю, товарищ подполковник нашёл себе нового информатора. Отрадно, что он наконец-то спрашивает обо мне не только в полиции. Кажется, я вырос в его глазах.

Тина с лёгкой укоризной качнула головой, но комментировать слова брата не стала. Подошла ближе, присела на край кровати.

— Знаешь, судя по выражению твоего лица, ты всё-таки думал, что у тебя слепая неблагодарная сестра.

— Вот уж нет! — запротестовал Крис. — Таких глупостей я себе точно никогда не позволял. Просто… Не ожидал, что вы такие интриганы.

Ему казалось, что улыбаться ещё шире невозможно, но мимика с этим не соглашалась.

— Я очень ценю то, что ты делаешь. — Тина пристально посмотрела ему в глаза, не давая отвести взгляд. — Мне жаль, что я переоценила свои возможности и втянула тебя в это. Но иногда можно обойтись без жертв. Капля доверия, немного общих усилий — и почти любую задачу можно решить. Тебе ли этого не знать?

Крис хотел ответить, но сестра быстро чмокнула его в висок и встала.

— Спокойной ночи, братик. Надеюсь, в следующий раз обойдёмся без интриг и конспирации.

Часть 2. Перекрёсток

Маленькая комната напоминала одновременно театральную гримёрную, химическую лабораторию и мастерскую художника. Обои с выгоревшим невыразительным узором почти полностью скрывались за пёстрым ковром фотографий и рисунков, пришпиленных к стенам без всякой видимой системы. Высокое, окружённое яркими светодиодными лампами зеркало над столом отражалось в дверцах платяного шкафа — тоже зеркальных. На многочисленных полках пузырьки, флаконы и тюбики с косметикой соседствовали с яркими баночками краски, коробками пастели и цветных карандашей. Из выдвинутого ящика выглядывали кисточки и спонжи всевозможных форм, размеров и назначения. На широкой столешнице каким-то чудом умещались неровные стопки альбомов и разрозненных листов, фотоаппарат, ноутбук, десяток круглодонных и конических колб, штатив с закреплёнными на нём пробирками и дюжина невысоких баночек, наполненных кремами разных оттенков красного, жёлтого и коричневого. Книжный стеллаж рядом с этим разноцветьем казался вполне уместным, а вот кровать, покрытая блёклым клетчатым пледом, выглядела чужеродно — едва ли не комично.

Покусывая карандаш для глаз и чуть склонив голову к левому плечу, Мэй придирчиво разглядывала череду своих отражений в зеркальном коридоре между столом и шкафом. Сегодня ей не хотелось быть слишком заметной, однако для этого тоже приходилось постараться. Но результат определённо стоил затраченных усилий. Мэй тряхнула головой, и каштановые волосы плеснули солнечной бронзой. Кожа вместо фарфоровой белизны теплела светлой ванилью. Тёмный кармин юбки-колокола, сдержанный беж свободной блузки, перехваченной широким поясом, короткое строгое ожерелье. Мэй провела пальцами по ровному ряду круглых полупрозрачных бусин цвета спелого граната. Бабушкин подарок приятно холодил кожу.

«Они волшебные?» — спрашивала маленькая именинница, разглядывая украшение, которому предстояло ещё несколько лет пролежать в старинной шкатулке, дожидаясь, пока новая хозяйка немного подрастёт.

«Конечно волшебные, — улыбалась бабушка. — Они приманивают чудеса. Сама увидишь».

Мэй перебирала и пересчитывала яркие, будто светящиеся изнутри бусины — двадцать девять гладких, отчего-то всегда прохладных шариков. Потом принимала очень важный вид и застёгивала ожерелье на тонкой шее: «Я красивая?»

— Очень красивая.

Мама вошла в комнату неслышно и теперь, стоя в дверях, смотрела на дочь с нежной улыбкой.

Вот уж кто действительно был красив, так это Дейзи Фокс, с её чуть вьющимися волосами цвета речного жемчуга, с глазами невозможно синими, как лепестки анагаллиса, с фигурой тонкой, но женственно мягкой, с пятью аккуратными родинками на левой щеке — подвижным созвездием, протянувшимся вдоль нижнего века.

— Все мальчики будут твои, — добавила Дейзи.

— Вот только мальчиков мне и не хватало для полного счастья, — усмехнулась Мэй, снова поворачиваясь к зеркалу. Задумчиво поинтересовалась у отражения: — Может, всё-таки что-нибудь поярче? А то вдруг и правда сбегутся…

Мама только вздохнула. Мэй не оглядывалась, но точно знала, что сейчас она грустно и неодобрительно качает головой. Дейзи Фокс действительно считала, что именно мальчиков её дочери и не хватает. Желательно нескольких одновременно, чтобы можно было выбрать достойного — того, кто оценит духовную красоту девушки, так старательно маскирующейся под пёструю экзотическую птицу. Художественных опытов, которые Мэй ставила над своей внешностью, мама тоже не одобряла.

— Я иду танцевать и есть вкусное мороженое, а не охотиться на мальчиков.

Это было правдой. Точнее — частью правды. Руководство университета придерживалось мнения, что студентам стоит не только усердно учиться, но и достойно отдыхать. А ещё — общаться друг с другом вне учебных аудиторий и давать волю накопившимся эмоциям. Университетские балы существовали именно для этого. Их проводили дважды в год и каждый раз — с королевским размахом. Оформление залов поражало воображение, разнообразие угощений способно было удовлетворить самый взыскательный вкус, живая музыка ласкала слух и, казалось, заряжала энергией на ближайшие полгода — вплоть до следующего бала.

А ещё, если повезёт, в такие дни в университете можно было уловить заразительный дух общего праздника, весёлую беззаботность дружеской болтовни, тянущую сладость романтического влечения… Эмоции, которых Мэй не могла себе позволить — только подслушать, ухватить витражный блик чужого счастья.

Но о таких развлечениях эмпат предпочитала помалкивать.

— И зачем тогда этот маскарад? — Мама не упустила случая завести любимый разговор, после ареста тёти Бэт ставший регулярным, как приём лекарства. — Пусть видят тебя настоящей, а если кому-то что-то не нравится…

— А если мне что-то не нравится? — перебила Мэй, но тут же пожалела об излишней резкости. Приблизилась к зеркалу, быстрыми уверенными движениями нарисовала на левой щеке пять небольших точек, повторяя узор материнских родинок. Улыбнулась примирительно.

— Естественное всегда красиво, детка. — Дейзи и не думала обижаться.

— Скажи это голому землекопу.

Мэй медленно провела рукой по щеке. Излишки красителя остались на пальцах, а вот сам рисунок, впитавшись в кожу, теперь продержится несколько дней. И на вид от настоящих родинок не отличишь. Спасибо тёте Бэт за науку. Даже если маме не по душе то, что дочь использует хитрости, подсмотренные у арестованной родственницы.

Она отступила от зеркала, спрятала руки в карманах, притаившихся между складками широкой юбки.

— Это всего лишь безобидное хобби.

— Которое отпугивает от тебя людей.

Мэй рассмеялась.

— Ну и зачем мне такие пугливые люди? Ты лучше скажи: правда красиво?

Она плавно повернулась на каблуках и вопросительно склонила голову к плечу.

— Правда красиво.

Дейзи Фокс не умела ни сердиться, ни обижаться. По крайней мере, так думало большинство её знакомых. Она почти никогда не повышала голос, даже в споре умея сохранять самообладание и находить взвешенные аргументы. Если переубедить собеседника не удавалось, Дейзи смирялась. Или, когда ситуация позволяла, поступала по-своему, уже не пытаясь кому-то что-то доказать.

Возможно, именно благодаря этой способности они с отцом прожили вместе так долго: одиннадцать лет — немалый срок, если делишь кров с человеком, не умеющим сдерживать ни слов, ни чувств. Мэй любила отца, искренне ценила его резковатую заботу, разделяла некоторые принципы, пусть даже проявлявшиеся слишком жёстко… И всё-таки радовалась тому, что девять лет назад их семья распалась.

В отличие от некоторых сверстников, подсознательно и необоснованно винивших себя в семейных конфликтах, Мэй Фокс точно знала: родители развелись благодаря ей. Именно «благодаря», а не «по её вине», потому что пострадавших в этой истории не было. Даже Лиза со временем признала, что всё сложилось как нельзя лучше. Потому что благополучие бытовое не могло заменить благополучия душевного.

Отец не доверял людям, сомневался в существовании бескорыстия, искал подвох во всём, с чем имел дело, и не считал нужным этого скрывать. Он выводил из себя учителей и врачей, перессорился с половиной друзей и коллег, называя паранойю осмотрительностью, а резкость — искренностью. А ещё он ревновал жену. Не проходило и месяца, чтобы на его очаровательную, его любимую, его единственную Дейзи не обрушивались обвинения — беспочвенные, но настойчивые, упрямые, беспощадно мотивированные.

Уже позднее Мэй догадалась, что за этими сценами, за их пугающей неподвижностью (мать — застыла на диване, отец возвышается над ней и бросает в лицо холодные злые слова) скрывается любовь, не менее жестокая к охваченному чувством пленнику, чем к женщине, чей удар он так отчаянно пытается предугадать и едва ли не спровоцировать. Просто потому, что, нанесённый неожиданно, этот удар его убьёт. Любовь, замешанная на едкой неуверенности в себе. Повзрослевшая Мэй научилась понимать отца и сочувствовать ему. Но это было гораздо позднее. А тогда, в детстве…

Первой о разводе заговорила бабушка. В тот самый день, когда у старшей внучки обнаружился редкий дар. Родители не слушали: сохранить семью ради двух маленьких дочерей казалось более правильным. И ещё три года после первых эмпатических всплесков всё оставалось по-прежнему. А потом обострение чувствительности Мэй совпало с родительской ссорой. И десятилетняя девочка узнала, что мама, оказывается, умеет злиться. И обижаться — горячо и болезненно. И прятать слёзы в глубине сухих грустных глаз. Узнала, что слова — это оружие, и от того, как оно поражает цель, можно получать удовольствие: радоваться собственной ловкости, стыдиться этой радости и упиваться этим стыдом, пьянея от каждого выпада и стремительно теряя способность и желание остановиться. Узнала и почувствовала больше, чем могла выдержать.

Нервного срыва дочери хватило для того, чтобы родители пересмотрели свои взгляды на важность полной семьи для благополучия детей и всерьёз задумались о разводе.

Дочь тоже сделала выводы. О том, что слова не только помогают понять друг друга, но и легко рвут любые ими же созданные связи. Отец ни разу не ударил маму, ни разу не проявил физической грубости, но чувство, казавшееся нерушимым, сгорело и осыпалось пеплом из-за простых слов. Из-за честно высказанных подозрений.

Мэй отошла от зеркала и нежно поцеловала маму в щёку.

— Люблю тебя. Не сердись, ладно?

Девять лет назад она получила новое оружие. И после смерти бабушки всё чаще пускала его в ход. Не против близких — для них уже тогда было слишком поздно что-то менять. Но против тех, кому не стоит, никогда не стоит становиться близкими.

* * *

Эш нагнал Криса у самого выхода из зала. С трудом удержался от соблазна схватить вёрткого мальчишку за шиворот и вместо этого, не полагаясь на оклик, опустил руку на острое плечо. Крис даже не вздрогнул — значит, Эшу не показалось, и его приближение действительно заметили. Просто решили не подавать виду и сбежать. Да что, чёрт возьми, происходит?

— О, привет, Эш! — улыбнулся Крис так солнечно, будто действительно рад был встретить музейного наставника, а не пытался смыться от него, едва увидев.

— Привет, стажёр.

Это обращение, вот уже несколько месяцев неактуальное, заставило Криса нахмуриться — едва различимо: лишь дрогнули брови и губы на мгновение сжались. Но Эш слишком внимательно следил за его лицом, чтобы не заметить. Похоже, он не ошибся, и дело действительно в странно прервавшейся стажировке. Вот только едва ли это упрямое стихийное бедствие так просто раскроет карты.

— Уже уходишь?

С начала праздника едва ли прошёл час — рановато для отступления.

— С чего бы? — Крис развернулся к собеседнику, отказываясь от попытки к бегству. — Просто искал кое-кого.

— А тебя искала Джин. Хорошо, что не разминулись.

— Ну надо же! — Удивление было слишком нарочитым, чтобы ему стоило верить. — Что-то случилось?

— Забавно, что об этом спрашиваешь ты, — усмехнулся Эш. — Насколько я знаю, нет. Просто давно не виделись. Ты как вернулся из Лейска, стал совершенно неуловим.

Крис фыркнул, бросил короткий взгляд на дверь зала и шагнул туда, где, ещё скрытая за толпой, в компании нескольких сокурсников ждала Джин. Шагнул за мгновение до того, как Эш указал направление.

— Как в музее дела? — полюбопытствовал Крис. — Не завернул департамент твою идею с реконструкцией?

— Пока нет, — улыбнулся Эш, оценив отвлекающий манёвр. — Но они ещё окончательного проекта не видели. Комиссия через неделю. А ты сам не хочешь глянуть? Вдруг я что-то упустил.

Крис рассмеялся.

— Не перегибай палку, Эш. Можешь просто спросить, не собираюсь ли я вернуться в музей. Предположение, что тебе офигеть как нужна моя помощь, звучит слишком глупо, чтобы я повёлся.

Оружейник удовлетворённо хмыкнул. Он ожидал, что мальчишка начнёт юлить, но Крис, похоже, не был расположен к ритуальным танцам. Тем лучше.

— Так ты вернёшься?

— Нет.

Ответ прозвучал спокойно и твёрдо. Так, будто к нему готовились заранее. Будто реплику из одного короткого слова старательно репетировали перед зеркалом.

— Почему?

— Учёба, курсовик, опыты, семинары… — скучно перечислил Крис, явно не рассчитывая, что Эша удовлетворит объяснение.

— Каникулы, — перечеркнул оружейник оглашённый список преград. — И раньше тебя всё это не останавливало.

С одной стороны, причины, заставившие Криса бросить стажировку, были его личным делом. В конце концов, увлечённый и увлекающийся студент никогда не скрывал, что музейная практика для него — занятие временное и едва ли сможет перевесить основную научную работу. Он не был связан жёсткими договорённостями и обещаниями, в любой момент мог передумать, потерять интерес, отвлечься на какое-нибудь другое занятие… К тому же, Эш понимал, что у поступков мальчишки могли быть причины куда более личные и при этом совсем не обязательно опасные.

С другой стороны, Крис ничего не объявил официально. Он вообще ни разу не заговорил об уходе. Просто в какой-то момент исчез с радаров. И Эш точно знал, что о потере интереса речи не шло. Практика Крису нравилась, он ухитрялся находить на неё время даже между судебными заседаниями, строил планы, фонтанировал идеями и прекрасно совмещал это с учёбой, находя в музейных фондах новые материалы для исследований. Что-то начало меняться в начале весны, но тогда оружейник придал этому слишком мало значения. Куда раньше насторожилась Джин. Пыталась сама поговорить с Крисом, убеждала Эша поговорить с Крисом…

«Джин показалось, ты злишься», — сказал тогда оружейник стажёру.

«Джин показалось», — пожал плечами Крис и тут же исчез, влекомый очередным неотложным делом.

Разговора не вышло — ни тогда, ни позднее. Вернувшись из Лейска, стажёр, кажется, ни разу не появился в музее. Возможно, пообщавшись с иногородними и иностранными коллегами, решил не распыляться и глубже сосредоточиться на исследованиях поля. В заразительности лейского фанатизма Эш не сомневался. И всё-таки вот уже второй месяц его не покидало предчувствие надвигающейся катастрофы. В конце концов, при всех своих достоинствах, впутываться в неприятности штатный музейный взломщик умел блестяще. И дожидаться момента, когда путы окажутся слишком крепкими, решительно не хотелось.

— Моя стажировка обошлась музею слишком дорого, — сказал наконец Крис. Герой дела уравнителей. Человек, справившийся с самым опасным артефактом всех времён. Самоуверенный безответственный мальчишка…

— Ты не виноват, — почти искренне возразил Эш.

Стажёр бросил на него быстрый взгляд, скептически поджал губы, усмехнулся.

— Конечно. Ведь это не я повёлся на детскую подначку и помог украсть Обод. Не я запустил ритуал. И, кстати, не дал сразу уничтожить Вектор тоже не я. Вот не говори, что тебе тогда не хотелось меня грохнуть.

— Ритуал ты без книги не запустил бы, — напомнил оружейник, гадая, насколько наигран сейчас беззаботный тон собеседника. — А вот остановил его уже сам. И не факт, что я смог бы уничтожить Вектор у Порога.

— А первый аргумент тебе крыть нечем, — удовлетворённо подытожил Крис. Казалось, он вот-вот по-детски покажет язык, закрепляя победу в споре.

— Его легко покроет задержание уравнителей в книжном фонде. Слушай, стажёр, это нелепо, ты же понимаешь. Если у тебя проблемы, это не повод…

— У меня нет никаких проблем. Привет, Джин! — окликнул он, не давая Эшу возразить, хотя до колдуньи, разговаривавшей с двумя сокурсниками у высокого витражного окна, оставалось ещё несколько метров. — Круто выглядишь, — расцвёл улыбкой в ответ на одновременно приветливый и изучающий взгляд. — Жаль, что, если тебя снова придётся уносить отсюда на руках, это буду делать не я.

Джин рассмеялась, в напускном возмущении легко ткнула приблизившегося мальчишку маленьким кулачком в грудь, одарила невесомым подзатыльником. Крис от прикосновений не отстранился, напротив — будто специально, плавным кошачьим движением подставил затылок под чуткие пальцы, не замечая, как колдунья быстро, но внимательно обследует его поле.

«Вот и отлично», — удовлетворённо подумал Эш, останавливаясь в шаге от них, чтобы не мешать тонкой работе Джин.

— Давно не виделись, клоун.

Крис мягко перехватил её руку, провёл ею вдоль скулы, благоговейно поднёс к губам тыльную сторону ладони. Хитро прищурился.

— Неужели соскучилась?

— По твоим выкрутасам? Безусловно. Рада, что ты не растерял их в научных диспутах.

Джина не отнимала руки, и Эш почти видел, как её чувствительное поле прикасается к линиям чужой силы, пользуясь неожиданной близостью, чтобы лучше изучить их, проверить на прочность, по едва заметным колебаниям энергии определить слабые места, которые способен упустить даже острый взгляд сенсорика.

— Что ты, мои выкрутасы всегда к твоим услугам!

Крис отвесил шутливый поклон, скользнул пальцами по узкому запястью, позволяя колдунье в свою очередь пройтись по его руке ответным прикосновением.

Эш перехватил взгляд Мэтта — сокурсник Джин смотрел насмешливо, с налётом удивления и едва различимого торжества. Оружейник улыбнулся снисходительно и снова перевёл взгляд на рыжую колдунью. У неё своя игра, у Криса — своя. И если вторая помогает первой…

— Надеюсь, инстинкт самосохранения ты тоже сберёг, — задумчиво проронил оружейник.

Студент наконец выпустил руку Джин и, всё ещё стоя почти вплотную к колдунье, спросил театральным шёпотом, демонстративно косясь в сторону Эша:

— Слушай, а как у твоего оруженосца… то есть оружейника выключается режим спасателя? Тут, вроде, никто не тонет, а он смотри как нервничает…

— О, это слишком сложная комбинация, ты не осилишь, — улыбнулась Джин, бросая на Эша весёлый взгляд.

Когда Крис быстро наклонился к ней, едва не коснувшись губами щеки, оружейник уже вознамерился одёрнуть зарвавшегося мальчишку, но тот лишь шепнул так тихо, что услышала только Джин, а сам Эш скорее прочёл по губам:

— Ну что, доктор, осмотр окончен?

Остро и холодно сверкнув глазами, он резко отстранился, отступил на шаг, всем телом разворачиваясь к немым зрителям короткой сцены. Отрапортовал бодро, протягивая Мэтту ладонь для рукопожатия:

— Крис Гордон. Условно адекватен, слабо контролируем, потенциально опасен, но в целом более или менее безобиден.

— Ничего не забыл? — усмехнулась Джин, которую наблюдательность пациента ничуть не смутила.

— Подозрительно умён и беспрецедентно обаятелен? Простите, счёл очевидным.

Студент-медик прыснул, но протянутую руку пожал крепко и с явным уважением.

— Мэтт Стэнли, — представился он. — Рад наконец-то лично познакомиться с человеком, разложившим по полочкам ритуал изоляции. Я немного касался этой темы, когда исследовал взаимное усиление полей.

— А ты — Сэди, правильно? — обернулся Крис к молчавшей до сих пор девушке. — Фармацевт и спец по всякой мощной полевой химии.

— Спец — пока сильно сказано, — смутилась Сэди. — А мы разве знакомы?

— Лично — нет. Но я — тот самый псих, который обещал твоим друзьям с химфака помочь в нескольких сомнительных опытах с «Метамфенолом», поделиться собственными наработками и взять на себя ответственность, если что. Я всё помню, просто свою часть не закончил ещё. Самое интересное осталось…

Оружейник приблизился к Джин, и она, не оборачиваясь, чуть отклонилась назад, прижавшись спиной к его груди. Ничего не сказала, но Эш почувствовал её напряжённый, старательно заглушённый вздох.

— Но мне нужно будет ещё посоветоваться с личным доктором, — улыбнулся Крис, будто уловив чужое беспокойство. — До сих пор всё шло гладко, но и опыты были попроще…

Где-то неподалёку раздался звон столкнувшихся бокалов, за ним, перекрыв музыку, последовал взрыв смеха. Физик стрельнул взглядом в сторону шумной компании, едва заметно дёрнул плечом, и Эшу показалось, что в его безмятежном взгляде на секунду пробилось раздражение.

— У тебя есть личный доктор? — хмыкнул Мэтт. — Как удобно…

— У каждого уважающего себя героя должен быть личный доктор, — невозмутимо заявил Крис. — Тот, кто видит риски, переживает, взывает к здравому смыслу, клянёт подопечного за глупость и упрямство, но всё равно исправно чинит его, когда что-то идёт не так.

— Завидная должность, — заметил Эш. Хотел — насмешливо, но получилось неожиданно мрачно.

Джин улыбнулась, но тоже как-то не слишком весело. Если Крис пытался развеять её тревогу, справлялся он из рук вон плохо.

— И всё равно меня поражает твоя смелость, — с ласковым восхищением протянула Сэди. — Всё-таки науку двигают герои, которые не боятся бросить вызов опасности, рискнуть здоровьем и жизнью ради будущих открытий.

— Жаль, меня не вдохновляет идея посмертной славы, — усмехнулся физик, будто не замечая воркующих нот, появившихся в голосе собеседницы. — Я до своего триумфа планирую дожить.

Сэди запнулась, передумав продолжать торжественную речь. Плечи Джин под ладонями Эша чуть расслабились.

— Но, может, всё-таки расскажешь как-нибудь о своей работе?

Оружейник отчётливо услышал не прозвучавшие «мне» и «наедине».

— На случай, если не успею её закончить?

Крис улыбался обаятельно и весело, но намёки игнорировал с упорством гранитного пресса. Беззаботно покачивался с носков на пятки, прятал руки в глубоких карманах и не подавал виду, что замечает, как разговор соскальзывает в сторону от нейтральных научных тем.

К тому моменту, когда физик ловко свернул беседу и заявил, что вынужден лишить эту, безусловно приятную, компанию монополии на своё общество, Эш уже почти уверился в том, что главная проблема, которая гложет мальчишку, достаточно проста, абсолютно не опасна и категорически неразрешима. Во всяком случае, неразрешима силами зимогорского оружейника.

В блаженном спокойствии он пребывал несколько минут. Пока Джин, явно проиграв какой-то внутренний бой, не спросила:

— Ты ведь домой? Заколебался, наверное, в этой толпе?

— Ну уж нет! — возразил Крис. — Второй год подряд уходить с праздника в разгар веселья? Ни за что!

— Хочешь развлечься, как два года назад?

Студент вздрогнул так, что стало ясно: удар достиг цели. Приём был не совсем честным хотя бы потому, что ни Эш, ни Джин толком не знали деталей и причин происшествия, ознаменовавшего первый студенческий бал Криса. Уже позднее Рэд обмолвился, что его названый братец спровоцировал драку с несколькими старшекурсниками и успокоился, только когда его самого спустили с университетской лестницы. И если после всего случившегося за последний год Джин опасается повторения старой истории, а Крис, вместо того чтобы насмешливо фыркнуть и обратить вопрос в шутку, хмурится и несколько секунд — немыслимо долго для этого неугомонного балабола — подбирает слова, окружающим определённо есть о чём беспокоиться.

— А что было два года назад? — полюбопытствовал Мэтт, не заметив реакции физика.

— Два с половиной, — уточнил Крис и всё-таки улыбнулся. — Ничего особенного. Я всего лишь мило побеседовал с девушкой. Кое-кому это не понравилось. Сильно не понравилось.

— Не понравилась милая беседа?

— Очень милая беседа, — многозначительно подчеркнул Крис. — Настолько милая, что мне решили преподать пару уроков рукопашного боя. И я не удержался от соблазна поделиться опытом в ответ. Опыта у меня оказалось больше, но зато у них было больше рук и ног, так что…

Сэди вздохнула одновременно удивлённо и заинтригованно. Джин скрестила руки на груди, но промолчала. Эш кожей чувствовал её беспокойство — горячее, дрожащее, плавящее воздух. Оружейник провёл руками по напряжённым плечам колдуньи. Мягко обнял, накрыв ладонями острые локти. Коснулся подбородком рыжей макушки.

— Это было познавательно, — подытожил Крис и добавил, без малейшего смущения глядя в строгие глаза Джин: — За два с половиной года многое изменилось. Во всех отношениях. Ты не могла не заметить.

— Я много чего не могу не замечать.

— Это ужасно неудобно, — усмехнулся физик и махнул рукой на прощание. — Ещё увидимся. Рад был познакомиться, — отсалютовал он Сэди и Мэтту и почти мгновенно растворился в толпе.

* * *

Путь до ближайшего столика с напитками и закусками оказался втрое длинней, чем реальное расстояние. По мере того, как пришедшие на бал студенты расслаблялись, собирались в компании, пьянели и преисполнялись сильных эмоций, пространство преображалось, превращая бальный зал университета в бушующее море, грозящее опасными течениями чужих чувств.

Крис привычно лавировал между силовыми потоками, с одинаковой осторожностью огибая и слишком весёлые компании, и зарождающиеся ссоры. Несколько раз его окликнули. Он сделал вид, что не расслышал. Осторожно скользнул по краю танцплощадки и наконец добрался до места. Плеснул в высокий стакан апельсинового сока. Проигнорировав щипцы, зачерпнул ладонью несколько ледяных фигурок, бросил в напиток. Захватив ещё один кусочек льда, похожий на раковину улитки, отошёл от стола и устроился на подоконнике. Прозрачная ракушка быстро таяла в кулаке, обжигающе холодные капли стекали по запястью, задерживались на сгибе локтя и срывались на деревянную мозаику паркета. Крис провёл мокрой ладонью по лицу, глотнул сока — пересохшие и едва заметно потрескавшиеся губы тут же защипало. Ощущение показалось приятным. По крайней мере, оно было связано с простым физическим раздражителем, а не с замысловатыми преломлениями энергии, которые трепали его поле весь последний час.

Крис облизнул кисло-сладкие губы, прикрыл глаза и улыбнулся. Нет, не так уж всё плохо на самом деле. Если начистоту, гораздо лучше, чем он ожидал. Прислонившись виском к шершавому откосу окна, сенсорик медленно вздохнул и наконец расслабился, позволив чужим эмоциям касаться поля, скользить по границе ощущений, не задевая, не будоража, не причиняя боли. Если не лезть в гущу событий, то даже здесь можно вполне сносно проводить время.

— Ты отлыниваешь, Крис.

Последний раз он слышал этот голос больше полугода назад на одном из судебных заседаний.

— Привет, Мари. — Он неохотно открыл глаза. — Меня что, успели нагрузить какими-то обязанностями? Тогда почему я этого не помню?

После ареста Тома Мари перестала появляться на занятиях Грэя, и Крис потерял её из виду. Новогодний бал девушка пропустила, и сейчас весь её вид — от короткого полупрозрачного платья до кокетливой ярко-алой улыбки — говорил о намерении наверстать упущенное.

— Отлыниваешь от танцев, — пояснила Мари, накручивая на палец длинный каштановый локон. — Ты, между прочим, мне задолжал.

— Разве? — улыбнулся Крис. — Кажется, мне срочно стоит записаться к неврологу. Или кто там лечит провалы в памяти?

Она рассмеялась чуть громче, чем заслуживал комментарий. Пару секунд подождала продолжения фразы и напомнила:

— Я пригласила тебя на танец. А ты не ответил и растворился в тумане…

Голос Мари вибрировал бархатными кошачьими нотами столь откровенно, что даже без обострённой чувствительности поля Крис едва ли мог бы ошибиться в её намерениях.

— Извини, я сегодня не танцую, так что лучше не приглашай, чтобы не увеличивать мой долг.

Он хотел было встать с подоконника, но Мари в несколько плавных шагов приблизилась почти вплотную, отрезая пути к отступлению. Бёдра, едва скрытые тонкой тканью, коснулись его коленей, решительный взгляд впился в глаза, аромат духов, неощутимый на расстоянии, теперь окружил, защекотал горло.

— Неужели ты сможешь устоять? — проворковала Мари, опуская ладонь на подоконник.

Крис почувствовал, как её пальцы, будто случайно, скользнули по бедру.

— Думаю, что смогу усидеть.

Он медленно допил сок, не позволяя лицу собеседницы оказаться слишком близко. Вместе с апельсиновой сладостью проглотил раздражение. Отставил стакан. Любопытно прищурился.

— И с кем ты на меня поспорила?

Мари выпрямилась так резко, что едва не потеряла равновесие. Растерянно шагнула назад.

— Ты так удивляешься, будто не слышала, что я умею читать мысли, — усмехнулся Крис. — Эта байка ходит по универу уже пару месяцев.

Ни о каком чтении мыслей речи, разумеется, не шло, но азартной дрожи в поле Мари было достаточно для того, чтобы сделать предположение. Судя по реакции, догадка оказалась верной.

— И каковы условия? — Крис спрыгнул с подоконника и, обогнув собеседницу, вернулся к столу. — Танца будет достаточно? Или у тебя более амбициозные планы?

Поле Мари донесло ответ раньше, чем девушка справилась со смущением. Криса обдало волной жара, на мгновение воздух показался горячим и разреженным, и тут же, вместе с чужим желанием, в поле толкнулась хмельная лёгкость. Она разливалась по залу, как тончайший аромат озона после грозы, танцевала музыкой на барабанных перепонках. Будь что будет! Не думай! Не взвешивай! Ничего не бойся! Здесь и сейчас — что тебя останавливает?

— …ты же знаешь. — Кажется, он пропустил начало фразы. — Дело не только в споре. Просто я здесь одна. И ты тоже один… Разве тебе не хочется развлечься?

Вопрос не в том, что останавливает, а в том, откуда исходит мотивация.

Крис подцепил со стола гроздь винограда и принялся сосредоточенно обрывать с ветки ягоды.

— Ты уверена, что мы одинаково понимаем развлечения?

В конце концов, если он в чём-то и силён (пока ещё силён), так это в самоконтроле. Наступать дважды на одни и те же грабли — вот уж увольте! Здесь и сейчас — не место и не время играть с чужими полями в поддавки.

— До меня доходили слухи о том, какие именно развлечения ты предпочитаешь на балах, — заговорщически прошептала Мари.

Горсть виноградин, скопившихся в руке, рассыпалась, когда пальцы вопреки желанию попытались сжаться в кулак. Крис поймал ягоды прежде, чем они упали: зацепил полем, закружил в воздухе, изображая модель атома.

— Да ну? Две дюжины ступенек, сломанное ребро и сотрясение мозга. Не тот опыт, к которому стоит апеллировать.

— Но это было только один раз, — пожала плечами Мари.

Крис рассмеялся и принялся одну за другой укладывать ягоды в пустой бокал.

— А ты думаешь, я дважды в год прихожу сюда как в бордель?

— Но Лина говорила…

— У Лины очень длинный язык. — Он поморщился от собственной резкости. — И я не хочу продолжать эту шутку, потому что она выйдет грубой.

Мари хихикнула, и Крис вдруг отчётливо понял, что она не уйдёт. Её поле льнуло к нему с настойчивой лаской, которая, похоже, имела не такое уж большое отношение к пари с неведомым провокатором. В порывах Мари было достаточно искренности, чтобы отбросить осторожность и расслабиться, забыв о последствиях…

Крис отвернулся. Не глядя подцепил со стола какую-то тарталетку. Равнодушно уставился в центр зала — не видя танцующих, не обращая внимания на магическое мерцание воздуха над головами, не замечая взглядов, которые то и дело устремлялись в его сторону. Всё его внимание сосредоточилось на том, чтобы разорвать контакт с чужим полем. Проще всего было бы ударить. От души — чтобы электрические разряды прокатились по силовым линиям, впились в назойливую девушку десятками острых жал, раз и навсегда отбивая желание так грубо нарушать личные границы. Раздражение, колючим шаром растущее в грудной клетке, требовало поступить именно так.

Крис глубоко вдохнул, концентрируясь на запахах. Кисловатая вишня и солёный сыр. По-восточному пряные десерты и приторно-сладкие розы в высоких вазах. Травянистая горечь из приоткрытого окна и странный, не поддающийся описанию аромат духов Мари.

— Подумай хорошенько. Обещаю: ты не разочаруешься.

Он выдохнул — очень, очень медленно…

Не разочаруешься…

В одном Крис уже разочаровался — в своей способности сохранять хладнокровие. Музыка гипнотизировала, баюкала осторожность. А может, дело было вовсе не в музыке, а в том, что на этот раз он переоценил свои силы… Голову отчётливо вело. Эмоции скакали безумными чертенятами. В затылке вскипала боль, расплавленным оловом текла вдоль позвоночника, наполняя тяжестью мышцы, скапливаясь в груди. Криса захлёстывала волна ощущений. Острых, интенсивных, противоречивых. Колебания чужих полей, тошнота и озноб, пьянящая радость, волнение, злость, возбуждение, страх… Он вцепился пальцами в край стола.

«А ведь если не сопротивляться, будет гораздо легче», — подумал Крис и тут же до крови прикусил губу. Лёгкий путь он уже пробовал. Ничего хорошего из этого не вышло.

— Да ладно, Крис… Уверена, тебе хочется потанцевать со мной… — Голос Мари звучал неверно и тихо, будто долетал до слуха через длинный каменный лабиринт.

А ведь в прошлый раз всё началось именно с танца. Вполне безобидного, как тогда казалось. Но неожиданно сильное воздействие первого в жизни Криса настолько многолюдного праздника… И откровенный перебор с алкоголем… И, что уж говорить, отсутствие внятного сексуального опыта… Кто мог предположить, что эффект окажется таким? Тогда — пожалуй, никто. Зато теперь Крис не питал иллюзий на свой счёт. Два с половиной года, четыре университетских бала и ни одного срыва, не считая выходок Вектора. Достижение серьёзное, но не меняющее сути.

Пожалуй, Лина заслуживала благодарности за невольную провокацию, показавшую, что такое Кристофер Гордон на самом деле… Правда, Крис до сих пор не знал точно, кто кого спровоцировал. Он был уверен, что не воздействовал на Лину сознательно. Хотя бы потому, что способность к сознательным действиям потерял уже в первый час бала. Но на следующий день, навещая его в больнице, студентка выглядела слишком растерянной и раздосадованной. Слишком заметно краснела, прося молчать о причине драки с её ухажёром. Хотя бы о том, насколько далеко эта причина зашла. И по чьей инициативе.

Крис не был в восторге от того, что старая история выползла из тени и теперь, вероятно, её будут трепать в каждом университетском коридоре, однако решение Лины прервать молчание слегка облегчило груз, тяжесть которого до сих пор давила на плечи. Удивительно, как всё меняется, стоит никому не известному выскочке, которому едва исполнилось семнадцать (какая неловкость — на три года меньше, чем было тогда Лине!), превратиться в местную знаменитость. Импульсивная глупость вдруг становится статусным приключением…

Возможно, в итоге они оба выиграли. И, по большому счёту, никто не пострадал. А сейчас и вовсе сложно представить, что может пойти не так. И ему действительно давно пора отдохнуть. Ничего страшного не случится, если он позволит себе маленькую глупость. В конце концов, это так на него похоже…

Его руку настойчиво отцепили от стола. Прикосновение отозвалось электрическим разрядом, заставившим онеметь пальцы. Крис вздрогнул, высвободился, взглянул на Мари, которую ничуть не смутило его долгое молчание. Студентка улыбалась почти торжествующе. Она выглядела безобидной, но поле вело себя странно, и Крис только сейчас понял, что в общей сумятице ощущений упустил кое-что важное.

«Зарраза…»

Он всё-таки ударил по её полю, резко обрывая контакт. Улыбка на лице Мари стала менее уверенной и чуть удивлённой.

— Хорошо, давай попробуем по-взрослому, — предложил Крис, чувствуя, как из головы уходит тошнотворный туман. — Какая форма ответа «Нет» тебя устроит?

Мари помолчала. Смущённо потупилась. Спрятала руки за спину.

— Такие методы граничат с оскорблением, — заметил Крис. — Кто-нибудь из твоих приятелей предположил, что я разозлюсь и начну метать молнии? Или ещё не поздно сделать выгодную ставку?

Её поле отчётливо фонило волнением и досадой.

— Я бы скорее поставила на то, что ты не обидишь девушку.

Он рассмеялся.

— У меня в друзьях — победительница «Грани возможного». Поверь, мои взгляды на «слабый пол» достаточно прогрессивны.

На этот раз поток силы, плеснувший в сторону Криса, был слишком яростным, чтобы его не заметить. Правда, отреагировать физику не позволили: энергия сгустилась перед ним, отсекая от Мари, окружила, изолировала от чужих полей — от всех, кроме одного.

— А вот эту игрушку я бы посоветовала выключить и отдать мне, — раздалось рядом.

— С чего бы?

Лицо Мари выражало решимость, и казалось, что назад студентка шагнула не то случайно, не то против воли.

— С того, что иначе этим артефактом заинтересуется полиция. Ты уверена, что сможешь придумать уважительную причину его использования?

Мари помедлила в поисках достойного ответа, но спорить всё-таки не решилась.

— Пользуйся на здоровье, — язвительно предложила она, заставив собеседницу холодно рассмеяться.

— Так он без индивидуальной привязки? Как непредусмотрительно…

Уверенное прикосновение к локтю вывело Криса из роли наблюдателя.

— Потанцуем?

Вопросительная интонация была такой очевидной формальностью, что возражать не имело смысла.

— Он сегодня не танцует, — заметила Мари.

Крис широко улыбнулся.

— Для тех, кому опасно отказывать, я делаю исключения.

— Вот скажи: ты добрая ведьма или злая?

— Судя по тому, что забрала артефакт и не вызвала полицию, очень добрая. Но, возможно, не очень умная. — Джин осторожно опустила поблёскивающее разноцветными кристаллами кольцо в маленькую сумку, длинный ремень которой был привычно переброшен через плечо. — Ты как?

— На пять с плюсом, — улыбнулся Крис, уже не ведомый, но уверенно увлекающий колдунью к центру зала. — По десятибалльной шкале. Но это поправимо.

Джин так внимательно вглядывалась в его поле, что, пройдя сквозь границу танцплощадки, на мгновение ослепла и сбилась с шага — концентрация магии здесь была куда выше, чем вокруг. Невидимый обычным взглядом силовой купол таил в себе мастерски выстроенную иллюзию открытого пространства под закатным небом. За настоящими окнами было ещё светло, но неосязаемые облака над головами танцующих пламенели так яростно, будто вызывали на поединок саму реальность.

Поле Криса ощетинилось дрожащими от напряжения иглами, готовясь к защите от излишнего воздействия.

— Расслабься. Я подержу щиты.

Иглы растаяли, обратившись белёсым туманом. Когда он рассеялся, поле физика выглядело абсолютно спокойным. Неестественно спокойным. Крис всё ещё защищался, но теперь адресно — от цепкого взгляда врача.

— Кстати, зачем тебе артефакт? — полюбопытствовал студент, опуская ладонь на спину Джин. — Ты же не из сострадания спустила Мари эту выходку.

Музыка была медленной и позволяла спокойно скользить по залу, не слишком заботясь о движениях. Джина не любила танцевать, как не любила и шумные многолюдные сборища. Так что с бала она планировала исчезнуть в ближайшее время, по возможности захватив с собой человека, которому этот праздник явно не шёл на пользу.

— Хочу рассмотреть повнимательней. Вдруг придётся иметь дело с чем-то подобным. Ну и, если тебя всё-таки зацепили, будет проще избавиться от последствий.

Крис насмешливо фыркнул. Он двигался легко и непринуждённо, в то время как Джин безнадёжно проигрывала схватку с напряжением.

— Меня не берут привороты. Тем более такие грубые. Вот если бы ты взялась за дело… — Мальчишка задумчиво поднял взгляд к скрытому за иллюзией потолку. — Впрочем, тебе и артефакты не нужны. Ты так много работаешь с полями, и сенсорик отличный, и умеешь тонко манипулировать… энергиями, разумеется. Ну и возможностей подцепить на крючок лично меня у тебя было предостаточно…

Джина успела поймать себя на удивлении, возмущении, обиде и чувстве вины, прежде чем поняла, что он шутит.

— Если бы я задумала практиковаться в подавлении воли таким замысловатым способом, ты из Лейска бегом побежал бы ко мне на медосмотр.

— Подозреваю, в реальности это было бы куда менее занятно, чем рисуется моему воображению, — мечтательно протянул Крис, даже не пытаясь стереть с лица широкую усмешку.

— Зато пользы принесло бы куда больше.

Он заразительно рассмеялся.

— Откуда эта серьёзность, Джин? Я понимаю: ты крутой врач, а сейчас и вообще, наверное, лучший полевик Содружества, это накладывает отпечаток: ответственность и всё такое… Но почему тебе обязательно надо лечить именно меня? Чем я заслужил такую привилегию и как мне от неё отказаться?

Джина терпеливо вздохнула, досадуя на то, что, находясь настолько близко, не может скрыть этот вздох от собеседника.

В поле Криса было что-то раздражающе неправильное. Точнее, наоборот — слишком правильное. Почти идеальная статистическая норма. Скучная заурядность и абсолютная невозмутимость. Он не препятствовал её осмотру, наоборот — вот уже второй раз за вечер демонстрировал полную открытость. Но Джин хватало сил и опыта, чтобы отличить демонстрацию от реальности. Тем более когда речь шла о Крисе.

Даже год назад, не зная всех особенностей его поля, колдунья замечала и повышенную подвижность, и ярко выраженную контрастность, и озадачивающую скорость реакций. Нынешняя безмятежная картина выглядела форменным издевательством. И то, что Крис тратил на маскировку проблем энергию, которую лучше было бы потратить на их решение, выводило Джину из себя. Ощущение было таким, будто пациент, которому она могла — и должна была — помочь, скрывается от неё за непробиваемым стеклом. Да ещё и улыбается так легко и беззаботно, словно знать не знает о тяжести своей болезни.

Такой беспомощной Джина чувствовала себя разве что пять лет назад, после эгоистично-самоотверженной выходки Эша. Сейчас ей оставалось либо отвернуться, либо проломить защиту, рискуя ещё больше навредить пациенту, либо ждать в надежде, что он сам позволит помочь. Не отворачиваться становилось всё сложнее. Когда твою помощь так настойчиво и недвусмысленно отвергают, невольно задаёшься вопросом: а стоит ли тратить энергию на уговоры? Ради чего все эти никому не нужные усилия?

«Может, ради того, чтобы иметь хоть какое-то моральное право называться врачом? И другом. Потому что этому самоуверенному клоуну достанет упрямства дотянуть до необратимых последствий, и кто-то должен его остановить».

— Нет-нет-нет, Джин, вот только не надо так на меня смотреть!

Он широко распахнул глаза в наигранном ужасе.

— А как я на тебя смотрю?

— Как будто готова прямо сейчас сорвать с меня одежду и устроить медосмотр с элементами препарирования.

Если это предательство, значит, ей придётся его предать. Обмануть, чтобы спасти — или убедиться, что он не нуждается в спасении. И надеяться, что непрошеное вмешательство останется тайным.

Колдунья усмехнулась.

— Чтобы препарировать твоё поле, мне вовсе не обязательно срывать с тебя одежду, — заметила она.

«Прости, клоун…»

Крис страдальчески вздохнул.

— А идея казалась такой перспективной!

В его тоне было столько демонстративного сожаления, что Джин рассмеялась.

— Ну хорошо. Считай, что меня просто покорила твоя загадочность, я поддалась любопытству и мечтаю под предлогом медосмотра изучить тебя как редкую человеческую особь с уникальными свойствами и незаурядными способностями.

Он был очень близко: прощупать поле на таком расстоянии гораздо проще, чем рассмотреть. А сложные импульсы, передающиеся напрямую — от силы к силе — иногда говорят не меньше, чем взгляд сенсорика. Особенно если знаешь, на что обращать внимание. Джин — знала.

— Не усложняй. Я примитивен, как синусоида.

— Синусоида с хаотично меняющейся фазой колебаний. Что может быть заманчивей?

Джине казалось, что поле превращается в сеть тонко настроенных датчиков, которые осторожно окружают Криса, невесомо касаются энергетических линий — чутких, замысловато сплетённых, непреодолимых. Здесь можно было бы отступить. Если бы Джина не знала, что по-настоящему непреодолимых препятствий не существует. По крайней мере, для неё.

— Между прочим, тебе совершенно не обязательно так нервничать, напрягать спину и делать вид, что твоё дыхание может меня отравить, — усмехнулся Крис, и Джин заметила, что невольно отстранилась, по привычке пытаясь вглядываться в чужое поле. — Эш — не ревнивый идиот, а я — не сахарный человечек.

— В каком смысле?

Она заставила себя расслабиться и, чуть подавшись вперёд, увереннее оперлась на его руку. Так действительно было гораздо удобнее — и двигаться, и чувствовать.

— Во всех. Не таю, не рассыпаюсь и обычно не порчу зубы.

— О да, ты предпочитаешь портить нервы.

Она старалась не выдать волнения, но поле Криса требовало такой сосредоточенности, что следить за интонациями было трудно.

— Люди сами портят себе нервы. Не надо меня в это впутывать.

В голосе звучала улыбка, и Джин мысленно похвалила себя за осторожность. И тут же отбросила преждевременное торжество. Впереди было самое сложное.

Лепестки её силы обнимали поле Криса, скользя между жёсткими, как перетянутые струны, энергетическими линиями. Маскируясь под воздействия внешних полей, они осторожными толчками настойчиво продвигались вглубь, к скрытой от чужих глаз и чувств беззащитной сердцевине энергетического кокона.

Крис непроизвольно сжал её руку, скользнул к запястью — так, что Джин почувствовала собственный пульс, отдающийся в кончиках его пальцев. Музыка ускорялась, становясь ритмичнее, вплетаясь в слитые движения двух полей, а они неспешно плыли среди мелькающих разноцветных платьев, среди магических искр, под осторожными любопытными взглядами. Противореча музыке, движения Криса замедлились, и вскоре он замер, всё ещё не отпуская Джин, и приник к её полю, словно к живительному источнику, к оазису в бескрайней пустыне, к устойчивому клочку земли в бушующем океане чужих, враждебных сил.

«Я могу тебе помочь».

«Позволь мне тебе помочь».

Рука на её спине напряжённо дрогнула, чуть сжалась, сминая тонкую ткань. Джин чувствовала, как поле Криса пульсирует, готовое вот-вот раскрыться ей навстречу. Чувствовала глубокое, слегка учащённое дыхание. Со смущённым удовлетворением ловила слабые отголоски нарастающей эйфории.

«Ну же, доверься мне…»

— Как честный человек, — сдавленно прошептал Крис, — считаю своим долгом сообщить, что, если продолжишь в том же духе, обеспечишь мне сенсорную перегрузку. И откачивать меня здесь будет трудно.

Джин вздрогнула и отстранилась от его поля — так быстро и осторожно, как смогла. Высвободила руку, прерывая тактильный контакт. Крис досадливо поморщился, но менее довольным выглядеть не стал.

— Почему сразу не сказал?

Чувство вины обратилось невольной резкостью, и улыбка пациента искривилась сарказмом.

— Ну должен же я был получить хоть какой-то приятный бонус. — Он с демонстративной галантностью перехватил Джин под руку и повёл прочь от танцующих, к ажурной лестнице на внутренний балкон. — Если ты используешь меня в качестве тренировочной модели для своих медицинских опытов, то почему бы мне в ответ не пощупать твоё поле? Кстати, можешь смело сообщить Эшу, что ты круче любого из его экспонатов. Надеюсь, он это ценит.

Желание извиняться как ветром сдуло.

— Это наверняка незаконно, — фыркнула Джин.

— Твои домогательства — тоже, — парировал Крис. — Предлагаю считать, что мы квиты.

Два десятка ступеней они преодолели молча.

С высоты открывался прекрасный вид на просторный зал — пёстрый цветник платьев, растительный узор наборного паркета, затейливые блики света, падающего сквозь витражные окна… Противоположную сторону кругового балкона занимали музыканты, но здесь благодаря очередным хитрым чарам было достаточно тихо для разговора по душам. И Джина даже предположить не могла, обрадует ли её то, что она сейчас услышит.

Крис облокотился на деревянные перила и глубоко вздохнул.

— Ты правда думала, что я не замечу?

Он вдруг показался очень усталым и почти мрачным. Не то обиженным, не то расстроенным.

— Я об этом не думала, — скрепя сердце, соврала Джин.

— Ага. И маскировалась просто так, из спортивного интереса.

— Не хотела тебе навредить. Крис… — Колдунья осторожно коснулась его плеча, но мальчишка вздрогнул, отпрянул раздражённо.

— Ты можешь вскрыть моё поле, Джин. Хоть сейчас. Мы оба знаем, что для тебя это не проблема, как бы я тут ни выёживался и какие бы баррикады ни выстраивал. Просто сделать это незаметно не получится, вот и всё.

Наверное, стоило просто извиниться и оставить его в покое. В конце концов, она действительно была виновата. Но очень уж не хотелось заканчивать разговор вот так, на этой фальшивой, сорванной ноте.

— У тебя очень нестабильное поле, — отбросив околичности, заявила Джин. — И ты наверняка в курсе, иначе не скрывал бы его так старательно. Вряд ли кто-то ещё это заметит, но я вижу, что сейчас всё гораздо сложнее, чем было до твоей поездки в Лейск. Я не понимаю, что именно с тобой происходит, но делать вид, что меня это не касается, не могу, уж извини.

— Не оправдывайся. — Крис махнул рукой и улыбнулся. — Ты делаешь то, что считаешь нужным. Имеешь полное право. Если, конечно, тебя не затруднит признать такое же право за мной. Мороженого хочешь?

Он отвернулся от зала и кивнул в сторону расположившихся на балконе киосков со сладостями. Мимо прошли две незнакомые студентки. Глянули мельком, заулыбались и, отойдя на достаточное расстояние, оживлённо о чём-то зашушукались.

— Я знаю, как трудно смириться с потерей силы, Крис, — тихо сказала Джин. — Получить дар, сжиться с ним, а потом отдать. Ты привыкаешь быть неуязвимым. Это как наркотик, после которого очень сложно позволить себе слабость и очень легко не заметить, что нуждаешься в отдыхе. Ты просто идёшь вперёд, пока не рухнешь без сил, или пока не появится кто-то, кто тебя остановит. И я слишком хорошо знаю, что бывает с теми, кто не умеет принимать помощь.

— Ах вот оно что… — протянул Крис и вдруг посмотрел в глаза Джин прямо и серьёзно. — Тогда предлагаю раз и навсегда расставить точки над запятыми. Я — не Эш. Я никогда не обольщался насчёт своих возможностей — ни с Вектором, ни без него. Если мне понадобится помощь, я о ней попрошу, и у меня не отсохнет язык и не коллапсирует эго. Да, у меня увечное поле. Наверное, для твоих врачебных инстинктов оно уже само по себе — повод беспокоиться и принимать меры. Но это моя норма. Другой у меня никогда не было и не будет. Это не трагедия и даже не проблема — это данность. Я с этой данностью живу уже почти двадцать лет, и до сих пор как-то справлялся. Я не нуждаюсь в опеке, Джин. И если я не считаю нужным кому-то о чём-то говорить, просто предположи на минуту, что на это могут быть веские причины. Гораздо более приземлённые, чем доказательство моей охрененной крутости. Так что не разводи драму на пустом месте. Всё со мной будет…

Джин быстро коснулась ладонью его губ.

— Не произноси этого. Каждый раз, когда ты говоришь «всё в порядке», с тобой обязательно что-то случается. — Почувствовав под пальцами улыбку, она убрала руку. — О своих веских причинах ты, конечно, тоже не расскажешь?

— Сейчас — не расскажу, — подтвердил Крис.

— Даже если я очень попрошу? — Колдунья хитро прищурилась, но вместо того, чтобы податься вперёд, отступила к ограждению балкона и облокотилась на перила.

— Даже если ты будешь умолять, — рассмеялся Крис. — В конце концов, речь идёт о моём драгоценном здоровье! А чтобы я пренебрёг инстинктом самосохранения, меня нужно шарахнуть чем-нибудь посерьёзнее «безнадёжной страсти, которая толкает на отчаянные безумства…», или как там было?

Узнав цитату из столичного глянцевого журнала, который неделю назад принесла ей пациентка, Джин болезненно поморщилась.

— Я надеялась, что ты этого не читал.

Крис усмехнулся.

— Это большой университет в маленьком городе. Здесь нет ни единого шанса пропустить какую-нибудь новость из своей личной жизни. Ты, кстати, слухов не боишься? Все знают, что Эш пришёл сюда с тобой, и на нас откровенно косятся. Учитывая, что отдельные болтливые личности выставляют меня коварным соблазнителем, который приходит на балы исключительно ради того, чтобы зажимать девиц по углам… Как бы не пострадала твоя репутация.

— Посмотрела бы я на того, кто осмелится публично посягнуть на мою репутацию. — Джин легко вспрыгнула на ограждение, поёрзала, удобнее устраиваясь на перилах.

— Тебя так боятся? Ты же у нас, вроде, символ пацифизма и всеобщего примирения?

— Я — да, — усмехнулась колдунья. — А Эш — нет. И он ещё зимой очень доходчиво объяснил журналистам, почему не стоит с ним связываться. Он умеет производить нужное впечатление. А я пользуюсь плодами его трудов.

Крис присвистнул — впечатлённо и почти завистливо.

— Как человек, которому только что пытались отдаться на спор, ответственно заявляю, что мне срочно нужен собственный Эш. Иначе придётся обзавестись огнемётом.

— Бремя славы давит? — хихикнула Джин. — Многие мечтают оказаться на твоём месте.

Ответный взгляд был настолько тяжёлым, что, казалось, мог столкнуть её с ограждения. Колдунья бессознательно сжала пальцы на кромке перил.

Поле Криса напряжённо мерцало, клубилось смутным маревом, проступало сквозь окружающий энергетический фон так отчётливо, что Джина видела его невольно — хоть и зареклась приглядываться без разрешения.

— Тебе надо отдохнуть, клоун, — осторожно заметила она. — На тебя же смотреть больно.

— Не преувеличивай. — Крис прикрыл глаза, устало помассировал переносицу.

— Слушай… Мы с ребятами собирались смыться отсюда и посидеть в каком-нибудь спокойном местечке вроде «Гавани». Давай с нами?

Заметив на лице собеседника тень сомнения, Джин добавила:

— Я подержу защиту. Тебе же легче, когда я отсекаю чужие воздействия? А мне не сложно…

Она почти сразу поняла, что сказала что-то лишнее, неправильное. Но было поздно. Крис улыбнулся особенно широко, нацепил своё любимое беззаботно-насмешливое выражение лица.

— Не утруждайся. Уверен, двух знаменитостей твоим приятелям будет более чем достаточно. Кстати, — продолжил он, не давая Джин возразить, — поосторожнее с этим кучерявым. У него на тебя большие планы. Держись поближе к Эшу. И… — Он озабоченно сдвинул брови. — Ты не замёрзнешь в таком тонком платье? Говорят, ночь будет холодной. И вообще, слезай-ка с перил, а то свалишься…

Он протянул к Джине руки, очевидно намереваясь снять её с ограждения, но колдунья, недовольно фыркнув, сама спрыгнула на пол.

— Раздражает, правда? — весело уточнил Крис. — В эту игру можно играть вдвоём. Устроить чемпионат по кудахтанью.

— Зря ты так, — вздохнула колдунья. — Все будут рады, если ты пойдёшь с нами. И не в известности дело. Ты им понравился.

— Ага. Особенно Сэди. Извини, мне это не интересно. А насчёт Мэтта я серьёзно, кстати. Не знаю, на что он рассчитывает, но рассчитывает очень выразительно.

— Я учту, — улыбнулась Джин. — По этому поводу можешь не беспокоиться. А что касается других… Тебе всегда есть куда идти, Крис. За помощью, за советом или просто поговорить. Что бы ни случилось. Тебе не обязательно справляться в одиночку.

Крис оперся ладонями на ограждение, окинул взглядом зал.

— Я знаю, Джин. Иди. А то за тобой скоро вышлют спасательный отряд.

Сделав несколько шагов к лестнице, она обернулась, прежде чем развеять энергетический купол. Крис задумчиво смотрел ей вслед и выглядел как человек, принимающий сложное решение.

— Я зайду к вам через неделю, доктор Орлан, — сказал он наконец. — Обещаю быть послушной лабораторной крысой. Что угодно ради вашего бесценного спокойствия.

Колдунья натянуто улыбнулась.

Кажется, она всё-таки добилась своего. Но триумф отдавал горечью. И душным предчувствием беды.

* * *

Крису нравилось чувствовать поле Джин.

Чистая сила — свежая, как порыв северного ветра, обжигающе холодная, танцующая на коже дразнящими электрическими иглами. Почти болезненно. Почти невыносимо. Невероятно красиво. Стихийная мощь, принявшая облик человека. Упоительная и толкающая к безумию. Тем более опасная, что кажется безобидной. Не честное пламя, предупреждающее о себе светом и жаром, но ледяной ключ, скрытый под обманчиво тёплой толщей воды. Забудешься, не заметишь — скуёт мышцы, собьёт с ритма сердце, утянет на дно. Не со зла — лишь повинуясь своей природе.

Сейчас, не связанная донорскими узами, не взбудораженная паническими ураганами, свободная, спокойная, уверенная — она была особенно прекрасна.

— Эштон Скай — человек-нейролептик, — пробормотал Крис, наблюдая, как Джин спускается по лестнице.

Он был почти уверен, что она обернётся, и отступил от перил прежде, чем это произошло. Едва не налетел на кого-то спиной, извинился не глядя, последний раз посмотрел на лестницу. На самом деле проницательная колдунья была права: стоило пойти домой и хорошенько выспаться. Хотя бы попытаться, потому что успех этой нехитрой на первый взгляд затеи сейчас казался маловероятным. От того, чтобы сразу направиться вслед за Джин, удерживало только желание не сталкиваться больше ни с ней, ни с Эшем. Сегодня, а ещё лучше — в ближайший год. К счастью, существовал и другой путь к отступлению.

Главный корпус Зимогорского университета разместился в здании, которое построили сразу после войны для какого-то богатого торговца. Крис не был силён в истории, так что имени первого владельца не помнил, а вот замысловатую планировку своей альма-матер изучил неплохо. С внутреннего балкона можно было, не спускаясь в зал, выйти на балкон внешний, большую часть которого давным-давно приспособили под оранжерею, пронизанную чарами — запутанными и густыми, но при этом достаточно мягкими даже по меркам излишне чувствительного сенсорика. Чтобы поддерживать постоянный климат, оранжерею оградили силовыми экранами, и она отлично подходила для отдыха между сложными, изматывающими поле опытами. Так что путь с балкона через помещения химико-биологического факультета служебными коридорами до лабораторий был Крису хорошо знаком. А там и до эвакуационных выходов недалеко, и можно выбраться из здания, не попадая больше в эмоциональный водоворот. Внутренние двери в нерабочее время, конечно, должны быть заперты, но когда это его останавливало?

На Зимогорье медленно опускался вечер — свежий, но по-летнему тёплый. Когда тяжёлая деревянная дверь закрылась за спиной, отсекая громкие звуки и яркий свет, навстречу распахнулось небо — ещё не потемневшее, серо-голубое, с мягкими волнами мёда и сирени. Световой шум города затмевал звёзды, но Крис смотрел вверх, точно зная, что они там. В любую минуту. Это было его символом веры: невидимое — не значит несуществующее. Стоит устранить помехи, собрать чуть больше информации, изменить систему отсчёта — и ночные светила перестанут исчезать днём. Невозможное сделается понятным, естественным и, главное, реальным. Крис держался за эту уверенность много лет — продержится и дальше. Невозможного не существует, а значит — беспокоиться не о чем.

Он приблизился к ограждению балкона, согнулся, будто мышцы вдруг потеряли способность удерживать позвоночник, и с минуту стоял неподвижно, прижавшись лбом к прохладному поручню, упираясь ладонями в мощные балясины, чувствуя кожей жёсткую неровность камня. Наконец выпрямился и, облокотившись о перила, посмотрел вниз.

В центре просторной по зимогорским меркам площади шумел, искрясь золотыми лучами подсветки, фонтан «Сокровище науки». Простая серая чаша, дюжина струй по кругу на манер циферблата; ни скульптур, ни позолоты, ни других изысков, способных оправдать претенциозное название перед взыскательными туристами. Секрет фонтана открывался только отсюда, с четвёртого этажа университета. С высоты можно было рассмотреть дно чаши — выложенное белой плиткой и покрытое плотной вязью символов, формул и схем из всех областей науки. Тому, кто сумеет рассмотреть и повторить весь узор, студенческая легенда сулила невероятную удачу на экзаменах. Задача была не такой простой, как могло показаться сначала: фонтан работал круглосуточно, струи били через разные промежутки времени, скрывая то одну, то другую часть узора под пенистыми брызгами. На первом курсе Крис увлёкся этим ребусом, но через пару недель бросил, придя к выводу, что учебники и лекции — куда более простой, интересный и эффективный путь к студенческому счастью. Когда перед его первой сессией Тина зазвала брата в музей и с заговорщическим видом положила перед ним архивные документы, среди которых обнаружился чертёж фонтана, Крис даже рассматривать его не стал, заявив, что, во-первых, легенду так просто не обмануть, а во-вторых, он вполне в состоянии справиться без всяких легенд. Тина выглядела удовлетворённой, а Крис доказал свою правоту на ближайших экзаменах. Лучшим на курсе он, конечно, не стал, но тех, кто потратил семестр на созерцание фонтана, обошёл легко.

От площади ломаными графиками разбегались крыши, трубы, флюгеры, мансардные окна, балконы, парапеты… Двух- и трёхэтажные дома стояли здесь так близко друг к другу, что можно было обойти по крышам и чердакам целый квартал, ни разу не спустившись на землю. А над тёплыми волнами черепицы вздымался громадой серого камня зимогорский замок, переглядываясь с главным корпусом университета, который, хоть и не претендовал на роль новой городской доминанты, всё же был по меньшей мере на один-два этажа выше соседей и отчётливо выделялся на общем фоне.

Такие разные, и всё же похожие в чём-то неуловимом, не поддающемся научному описанию, эти места с их тайнами и загадками, сложными магическими узорами и бурлящей, никогда не замирающей жизнью Крис любил всегда. Как шкатулки, полные сокровищ, они манили, интриговали, бросали вызов. И, раскрываясь перед внимательным гостем, привязывали к себе накрепко. Тем больнее крышка прищемила пальцы, когда одна из шкатулок неожиданно захлопнулась.

Впрочем, так ли неожиданно? О том, что рано или поздно это случится, Крис догадался почти полгода назад. Надеялся, конечно, что поздно. Обстоятельства сложились иначе.

* * *

После неудачного эксперимента с полем Кристины музей стал слишком навязчивым. Казалось, что сам воздух в нём сделался плотным, жёстким, почти болезненным — как прикосновение дождевых капель к сожжённой солнцем коже. Это ещё было терпимо, но уже мешало работать. Отвлекало и раздражало, как непрерывный зуд, от которого не существовало спасения.

Никакой научной конференции в день рождения Рэда не было. Была обычная работа. Крис изучал артефакты, сравнивал, делал заметки. Усталость накрыла его неожиданно — когда пришло время возвращать экспонаты на места и восстанавливать охранные чары. Серая свинцовая тяжесть — будто в руках вместо невесомых силовых линий теперь оказывались гранитные глыбы. Крис так старался не ошибиться, не запутаться в сложных узорах сигнализации, что уже к третьему стенду руки начали напряжённо подрагивать, а рубашка на спине промокла от пота.

— И с каких пор для тебя это проблема?

Появления в зале Рэда Крис не заметил. Возможно, потому, что не ожидал увидеть названого брата на работе в праздничный день. Но скорее — потому, что в тот момент не заметил бы даже землетрясения.

— Что проблема? — Ему показалось, что сохранить лицо удалось, однако Рэд смерил его таким взглядом, что эта уверенность разбилась вдребезги. — Давно наблюдаешь?

— Минут десять. — Оборотень стоял, прислонившись плечом к косяку и скрестив на груди руки. — За это время ты мог установить чары на четырёх-пяти экспонатах, но возился с одним. Так с каких пор?

— Ты переоцениваешь мои способности, — польщённо (как он надеялся) усмехнулся Крис. — Здесь сложные комбинации. Ты же не хочешь, чтобы я накосячил.

— Не хочу.

Рэд быстро приблизился, прислушался, бесцеремонно отбил дробь на спине стажёра, пересчитав пальцами позвонки, прислушался снова. Заставил Криса запрокинуть голову, чтобы заглянуть в глаза — невольно сощурившиеся от слишком яркого света ламп.

— Не хочу, — повторил оборотень и отстранил стажёра от стенда. — Поэтому с тебя на сегодня хватит.

— Думаешь, я не в состоянии с этим разобраться? — запальчиво спросил Крис.

— А ты сам как думаешь?

Признавать правоту Рэда не хотелось, поэтому он промолчал. И ещё какое-то время наблюдал за уверенной работой охранника. Наблюдал с жадным вниманием, почти с завистью.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил Рэд, заметив, что Крис не торопится уходить.

— Анекдот? — предложил стажёр. — Сказку?

— Я бы предпочёл быль. Что-нибудь о необычных экспериментах, новых открытиях, безумных авантюрах… Что-нибудь, что было бы интересно мне, или, например, Тине, или вашим родителям… — добавил оборотень, переходя к следующему стенду.

— Или полиции, или министерству обороны? — продолжил Крис. — Боюсь, настолько интересных былей у меня нет.

— Неужели твои исследования так скучны?

На Криса Рэд не смотрел и спрашивал со старательно выдержанной отстранённостью: нет, мол, историй — и ладно. Стажёр помолчал. Поднял оставленную на полу сумку, перекинул ремень через плечо.

— Да всё как обычно, — беззаботно заверил он. — Экспериментирую с чувствительностью, наблюдаю за тем, как работает заблокированное поле. Хорошо, когда подопытный за стенкой — по ночам такие фортели иногда выкидывает, что хоть диссертацию пиши. А уж если сенсорный контакт установить — вообще крышу сносит. Так что развлечений хватает. Для ценителей, конечно.

Он перевёл дыхание и с улыбкой встретил взгляд Рэда — мягкий, но цепкий. Крису показалось, что он становится прозрачным — как часы в стенде напротив: корпус стеклянный, и все шестерёнки на виду.

— А как насчёт безумных экспериментов и самоубийственных глупостей?

— В пределах нормы.

— Твоей нормы?

— Другим не обучен.

Шестерёнки сосредоточенно крутились под пытливым взглядом.

— Ясно, — наконец сказал Рэд и отвернулся, занявшись другими — механическими — прозрачными часами. — Знаешь что… — задумчиво проговорил он, не отвлекаясь от работы, — Я, конечно, очень расстроюсь, если ты не сможешь прийти на мой день рождения из-за жутко важной конференции, о которой расскажешь мне в последний момент… Вот, например, сейчас. Но я постараюсь утешиться наблюдением за сестрёнкой и интересными эффектами, которые ты мне так удачно прорекламировал. Тем более что мы наверняка засидимся допоздна, и ночевать Тина остается у нас. Так что, пожалуй, я тебя очень быстро прощу.

Крис неуверенно молчал, пытаясь понять, стоит ли сопротивляться, или решение уже принято.

— Ты свободен, стажёр, — улыбнулся оборотень. — Я здесь закончу.

Крис ещё немного помялся на месте, прежде чем отступить к двери.

— Спасибо, Рэд, — сказал от самого порога — тихо, будто сомневаясь, стоит ли произносить это вслух.

— За то, что доделываю твою работу? — хмыкнул охранник.

— Ага. Точно.

Рэд одарил названого брата широкой усмешкой.

— Топай отсюда, мелкий. И чтобы я тебя в таком состоянии больше не видел.

* * *

В таком состоянии Рэд его действительно больше не видел — Крис приложил к этому все усилия. Получив неожиданную индульгенцию от именинника, он, не теряя времени, сбежал из Зимогорья и не возвращался в город почти сутки, восстанавливая силы вдали от людей и артефактов. Тогда этого оказалось достаточно, и музей вновь принял его как родного, не пытаясь больше вымотать и свести с ума. И вплоть до поездки на семинар всё было очень даже неплохо. Усталость и фоновое повышение чувствительности — не в счёт. А вернувшись из Лейска, Крис забросил музейную практику и с Рэдом старался видеться только дома или в «Тихой гавани» — в привычных и энергетически спокойных местах, где непредвиденные последствия поездки почти не давали о себе знать.

Ситуация с семинаром показала очень многое. Во-первых, что Лейск — действительно не самое безопасное место для мага с увечным полем, который исхитрился пройти медицинский контроль и получить допуск в город. Во-вторых, что Криса действительно ценят — и учёные, без намёка на скепсис прислушивающиеся к его словам, и родные, готовые к щедрым жестам. И, в-третьих, что самого Криса как стабильно функционирующую человеческую единицу с удовлетворёнными базовыми потребностями ценят гораздо больше, чем принятые им решения. Каким бы приятным сюрпризом ни была поездка, осадок от того, что её организовали за его спиной, горчил на языке.

«Просто оставьте меня в покое».

Он не мог не чувствовать их тревоги, и уже одного этого было достаточно, чтобы тревогу оправдать. И Крис терпел, стиснув зубы и делая вид, что сжимающееся вокруг кольцо напряжённого заботливого внимания остаётся для него тайной.

«Дайте мне разобраться с этим самому!»

К беспокойству Кристины он уже успел привыкнуть. Оно было фоновым и мало отличалось от того, что сопровождало Криса всю сознательную жизнь. Переживая за брата, Тина всё же готова была признавать его самостоятельность. До определённой границы. Беспокойство Джин — навязчивое и деятельное — было куда опаснее и каждый раз выводило Криса из себя. Необходимость выкручиваться, уходить от ответов, выдавать очевидное за случайное жгла изнутри. Джин хотела, чтобы он доверял ей. Она говорила об этом снова и снова — предлагала, просила, требовала. Будто пробивала каменную стену. Не понимая, что никакой стены никогда не существовало. Крис умел слушать и слышать. И достаточно хорошо знал Джин, чтобы без колебаний доверить ей свою жизнь. Но сейчас речь шла не только и не столько о его жизни. Перед ним лежала задача с множеством переменных и вариативных коэффициентов, и он не был готов доверить её решение никому другому.

«Я знаю, что делаю. Я знаю, чем рискую. И я, чёрт возьми, готов этим рискнуть!»

Его всё ещё спрашивали. Ему всё ещё позволяли действовать. Но Крис отчётливо понимал: один промах, одно проявление слабости — перед кем угодно из этих заботливых заговорщиков — и его попросту приволокут в больницу насильно. Или вскроют поле в домашних условиях — едва ли для вернувшей полную силу Джин есть принципиальная разница. И вот тогда решения точно будут принимать без его участия. Этого Крис допустить не мог. Не сейчас. Не в ближайший год.

«Кто дал вам право решать, что для меня лучше?!»

Если бы он был уверен, что с ним согласятся… Если бы он был уверен, что цена просьбы о помощи не окажется слишком высокой… Он знал, что для его нестабильного поля этот год не пройдёт бесследно, и принял это как данность — неприятную, но допустимую. А вот страх и, возможно, чувство вины на всю оставшуюся жизнь он принимать отказывался.

«К чёрту такую заботу!»

Крис ударил ногой по каменной балясине. Резко, сильно, на выдохе.

«К чёрту! К дьяволу!»

Несказанные слова, неразделённые сомнения скопились в голове и давили на виски, вызывая тяжёлую ноющую боль. Усталость, обида, злость. Свои или спровоцированные — уже почти неважно. Они колотились в груди, превращая сердце в несбалансированный свинцовый шар, то и дело врезающийся в рёбра.

«Подавитесь своим грёбаным состраданием! — Он ударил снова, и ещё раз, рискуя если не сломать ногу, то выбить суставы. — Спасатели хреновы!»

Стало чуть легче. По крайней мере, разбить о поручень гудящую голову больше не хотелось. Крис глухо зарычал, чувствуя, как злость выкипает, обращается невидимым паром, медленно рассеивается в вечернем воздухе. Мир — удивительно герметичная структура, и, возможно, кому-то его несдержанность ещё аукнется. И пусть. Не всё же ему получать приветы от чужих эмоций.

«Кристофер, мать твою, Гордон. Возьми себя в руки и перестань истерить. Нашёл время…»

Он медленно вздохнул. Отошёл от ограждения, шагнул в оранжерею, стремительно двинулся к выходу по узкой дорожке, затенённой широкими узорчатыми листьями.

Домой. Спать. Думать, что плести Джин через неделю. Но сначала — всё-таки спать…

Он не успел преодолеть и половины пути, как из глубины оранжереи дохнуло такой концентрированной пустотой, что перехватило горло. Крис резко остановился и едва не выругался от досады. Ощущение было странным, но отдалённо знакомым: нечто подобное он несколько раз испытывал сам — когда слишком резко отстранялся от внешних полей, успевших накачать его чужими эмоциями. В такие моменты приходилось торопливо заполнять образовавшуюся дыру собственными ощущениями — не обязательно приятными, но сильными. Когда с радостью возникали проблемы, отлично подходили злость или страх. Крис готов был устроить скандал, ввязаться в драку, прыгнуть с крыши — лишь бы как можно скорее снова почувствовать себя живым. А когда и эти методы оказывались непозволительной роскошью, приходилось довольствоваться простыми разговорами — с кем угодно, лишь бы не молчать и не оставаться наедине с пустотой. Лишь бы не сорваться в безумие. И Крис был уверен: если скрытый папоротниками страдалец в своём уме, он ни за что не отпустит так удачно подвернувшегося собеседника. С другой стороны, зачем прятаться в оранжерее, когда самый простой способ заполнить пустоту — отправиться в бальный зал?

«Это не моё дело», — подумал физик, отступая. Настроение не располагало к беседам, и нежданная помеха вызывала скорее раздражение, чем сочувствие.

Лишь выйдя из-под сени зелёных ветвей и листьев, Крис осознал, что ему знакомо не только ощущение, но и само поле.

«О, а уж это — тем более не моё дело! Чёрта с два я снова туда полезу!»

И он зло толкнул дверь в зал.

* * *

Главным недостатком успешного избегания близости было, собственно, отсутствие близости. Иногда Мэй думала, что именно это её и убьёт. Думала в те редкие моменты, когда забывала о том, что убьёт её на самом деле.

Пожалуй, единственным по-настоящему близким человеком для неё была бабушка. Может быть, потому, что из всей семьи лишь она спокойно отнеслась к проявившемуся у внучки дару. Опытный эмпат не только раньше других заметила способности Мэй, но и помогла освоиться с непривычной силой, не жалела времени на объяснения, делилась опытом. И утешала дочь, которую известие не только расстроило, но и напугало.

— Значит, так суждено, — мягко говорила бабушка. — Судьба — лисица хитрая, но не злая. Меня пожалела, и малышку нашу не обидит.

При Мэй такие разговоры старались не вести, но полностью скрыть правду не удалось, и девочка очень быстро поняла, что её способности таят в себе опасность. О том, какую именно, она узнала позднее — когда бабушки не стало. Тогда же маленькая колдунья усвоила истину, которая сопровождала её все последующие шесть лет. Истину, которая вошла в неё вместе с отчаянием и болью утраты. Вместе с последним вздохом той, чья судьба оставалась ей в наследство. Истина была простой и холодной, и Мэй опрокинула её на себя, как ведро дождевой воды.

Доверие — ложная добродетель. Близость — ложная добродетель. Даже самый близкий человек может обмануть. Даже самый близкий человек однажды уйдёт, причинив тебе боль. Если ты не уйдёшь раньше.

Мэй долго пыталась понять, почему бабушка ни словом не обмолвилась о своей болезни. Посчитала внучку недостойной правды? Слишком маленькой и глупой, чтобы принять её? Слишком слабой, чтобы жить, зная в лицо свою смерть?

Мэй считала себя достаточно взрослой и достаточно сильной. Мэй умела делать выводы и принимать решения. Мэй была уверена, что поступает правильно.

Она отдалилась от подруг. С одноклассницами, общение с которыми было неизбежным, держалась холодно и насмешливо. Тактика сработала как нельзя лучше: четырнадцать лет — не тот возраст, когда легко прощают насмешки. Особенно если дело касается любви — первой и, разумеется, последней. Завоевав славу циничной ведьмы, Мэй очень скоро осталась одна.

От случайных разговоров она пряталась за учебниками, чтением которых занимала каждую свободную минуту в школе. Учёбой же объясняла своё домоседство встревоженной матери. Какие друзья? Какие прогулки? Контрольные обступают со всех сторон! Да и экзамены совсем скоро!

Поначалу это было лишь удобной отговоркой, но вскоре Мэй действительно увлеклась. Отгораживаясь от мира, она всё же наблюдала за ним. С одной стороны — любовалась, окидывала жадным взглядом художника-самоучки, чувствуя, как сердце замирает от удивления и восторга. С другой — пыталась понять, искала закономерности, высматривала механизмы, скрытые от поверхностного взгляда. И когда параграфы учебников перестали казаться скучной условностью и обратились ключами к вожделенным тайнам, мир обрёл восхитительную цельность.

Мама считала, что рано или поздно дочь пожалеет о подростковых бунтах и юношеском максимализме, из-за которых осталась в одиночестве. Но Мэй ни о чём не жалела. Отдалившись от конкретных людей, она чувствовала себя наедине с целым миром. Сильной. Свободной. Бесстрашной. Избавленной от чувства вины. За шесть лет она ни разу не усомнилась в правильности выбранного пути, несмотря на то, что этот путь не всегда был лёгким, а в последние полгода и вовсе превратился в развороченный тракторными колёсами просёлок — ухабистый, непредсказуемый и, возможно, опасный.

Впрочем, сейчас думать о коварстве случайных поворотов не хотелось.

Мэй сидела за крайним из трёх сдвинутых вместе столов, почти не прислушиваясь к разноголосому гомону. Всё её существо занимали чувства. Небрежно улыбаясь и коротко отвечая на редкие обращённые в её сторону реплики, будто отбивая примитивные теннисные подачи, Мэй жадно пила беззаботную радость встречи, не омрачённую подготовкой к экзаменам, подогретый хорошей компанией смех, азарт дружеского спора… Ей нравилось, как чужие эмоции сталкиваются и вспыхивают фейерверками, находя отклик. Нравилось, как змеятся по залу, колеблются в такт музыкальному узору незримые нити — обвивают студентов и редких на этом празднике преподавателей, не сковывая, объединяют их общим настроением, оплетают и пронизывают странным, необъяснимым теплом. Словно кто-то уверенно опускает руки на твои плечи и шепчет мягко, но так, что невозможно не поверить: «Ты не один. Ты никогда не будешь один».

Ты не одна. Тебе больше не нужно быть одной.

— Что? — Она встрепенулась проснувшейся птицей, возвращаясь вниманием к разговору. — Здесь так шумно.

— Ещё по одной, говорю, — широко улыбнулся Джо и демонстративно качнул в руке только что открытую бутылку вина. — Будешь?

Мэй неопределённо повела плечами, и сокурсник, посчитав это знаком согласия, наполнил её бокал.

— За стабильный нейрогенез! — провозгласил Джо, и тост поддержали дружным смехом — просто потому, что смеяться сейчас было легко, гораздо проще, чем сохранять серьёзное выражение лица.

Мэй тоже смеялась, чувствуя, как чужое тепло разливается под кожей. Смеялась, когда сидящие за столом по очереди перечисляли ферменты, выпивая глоток вина за каждую запинку. И когда Эбби осушила наполненный до краёв бокал, потому что ей никак не давалась триптофандекарбоксилаза. И когда Сэм ушёл за новой бутылкой, а вернулся почему-то с кувшином воды и вазой, полной абрикосов, винограда и слив, чтобы наглядно продемонстрировать процесс превращения воды в вино с помощью химии, поля и веры в себя.

— Ты совсем не пьёшь, — с деланым осуждением заметил Джо. — Лишаешь себя дополнительной дозы серотонина.

Мэй действительно едва притронулась к бокалу.

— Кто же виноват, что я не ошибаюсь в терминах? — усмехнулась она, хотя подозревала, что хорошая дикция и послушная память — не причина, а следствие алкогольной сдержанности. — Тем более мне завтра на работу.

— Серьёзно?! — Брови Джо картинно взлетели вверх, будто намереваясь коснуться корней волос. — Тебе не дадут выходной после праздника? Это бесчеловечно!

— Людям нужен хороший кофе по утрам, а я всё равно не планировала здесь задерживаться.

Мэй и правда рассчитывала остаться на балу ровно до того момента, как накатит и схлынет эмпатическая волна. По крайней мере, она надеялась, что непредсказуемый дар не оставит её без маленькой порции чужих радостей. И никак не ожидала, что этот праздник продлится долго. Уже больше получаса эмпат купалась в эмоциях, как в море, прогретом солнечными лучами. Алкоголь её не привлекал — чужого опьянения хватало с лихвой.

— Хороший кофе и хорошенькая официантка — пожалуй, я бы не отказался от такого утра.

Джо, кстати, тоже был гораздо трезвее, чем хотел казаться. Это Мэй чувствовала достаточно ясно. От его комплиментов, пусть даже отчётливо двусмысленных, веяло не хмельной удалью, а почти наивной искренностью — достаточной для того, чтобы сработал привычный радар.

«Извини, Джо. Никакого утреннего кофе. И общаемся мы в последний раз. Ради твоего же блага».

Но сейчас Мэй не хотелось всерьёз задумываться о чьём-то благе. Сейчас внимание обаятельного отличника было лестным. Заставляло улыбаться, расправлять плечи и чувствовать, как плещут через край торжество, гордость и нежность…

Чужое торжество.

Чужая гордость.

Чужая нежность.

Напротив Мэй счастливо улыбалась Мэнди. Она не обращала внимания на окружающих, поглощённая тихим разговором с Роном — старшекурсником, несколько минут назад подошедшим к столу и преподнёсшим своей даме сердца вафельный рожок с замысловато украшенным мороженым. Рон был высок, голубоглаз, светловолос и, безусловно, романтичен. Пользуясь неизменной популярностью у ровесниц, он предпочёл им скромную второкурсницу и ухаживал за ней обстоятельно, красиво, по-книжному. Мэнди это нравилось. И Мэй дышала этим удовольствием — чуждым, недоступным, запретным.

— Ты не против, если я зайду к тебе завтра? — Джо явно отнёс её улыбку на свой счёт, и его эмоции заиграли решимостью. — В «Гавань», — всё же уточнил он, не желая, чтобы предложение сочли излишне смелым.

«А кто тебе запретит?» — подумала Мэй.

Ей было так хорошо, что даже эта мысль ничуть не тревожила.

Как и то, что из «Тихой гавани» скоро придётся уйти. Она задержалась слишком надолго — достаточно, чтобы её запомнили и начали узнавать, несмотря на частые перемены образа. Ей приветливо улыбались, её называли по имени, не глядя на бейдж, с ней перебрасывались незначительными фразами, как с давней знакомой, а иногда заговаривали о чём-то личном — делились радостью, выплёскивали накопившуюся боль. И Мэй чувствовала себя счастливой, замечая, как разделённая радость становится ярче, а высказанная боль теряет толику своей разрушительной власти. Каждый такой разговор тёплым камешком ложился в её личную копилку чудес. И всё же связать жизнь с «Тихой гаванью» — значило сбиться с пути, который Мэй решительно выбрала шесть лет назад.

«Я хочу, чтобы ты осталась, — сказала однажды Лана, не дожидаясь, когда официантка созреет для тяжёлого разговора. — У меня есть на твой счёт некоторые планы».

И вместо того, чтобы обидеться, Мэй почему-то решила повременить с уходом.

— Выбор кофейни для завтрака — священное право любого свободного человека. — Она улыбнулась сокурснику. — Было бы странно лишать тебя этой возможности.

Неважно. Если настроение будет подходящим, она даже может позволить себе лёгкий флирт. Всё равно финал предопределён: её резкость, его уязвлённость — и взаимное равнодушие. Лучший итог для обоих. Всё всегда заканчивается именно так — правильно и в полном соответствии с её принципами. Исключений нет. Исключений не должно быть.

Мэй вздохнула и откинулась на спинку стула. Задумчиво скользнула подушечками пальцев по краю бокала.

Исключений не должно было быть — и всё же исключение было. Единственное, но от этого почему-то ещё более досадное. Впрочем, стоит ли его считать? В конце концов, Попутчик наверняка уже забыл о её существовании. Разговор в кафе действительно оказался последним. Прекратились письма. Исчезло навязчивое внимание. Он по-прежнему приходил в «Тихую гавань», но официантку не узнавал. Или убедительно притворялся, что не узнаёт. Хотя с чего бы ему притворяться?..

Вот в этих «с чего бы?» и крылась проблема. Зачем ему притворяться? Ради её спокойствия? Но зачем тогда было за ней следить, несмотря на очевидное недовольство? А если у этой слежки была какая-то цель, почему он так легко от неё отказался? И отказался ли на самом деле? И почему не попытался возобновить их странное знакомство, если действительно не хотел его обрывать? Ведь он не обиделся — Мэй знала это абсолютно точно. Её слова его ничуть не задели. Так почему?..

Попутчик ушёл из её жизни, как уходили все, кто мог стать опасно близким. Но сама Мэй никак не могла перевернуть эту страницу. Не могла избавиться от любопытства. Этот эксцентричный физик был ей интересен. Его не удавалось понять издалека. Он казался странным, непривычным, сбивающим с толку. Слишком контрастным. И Мэй невыносимо хотелось приблизиться, рассмотреть его, как уникальный артефакт. Рассмотреть — чтобы увидеть идеально спрятанную границу между беспечной маской и его настоящим лицом. Или убедиться, что никакой маски не существует. Впрочем, этот вариант казался Мэй маловероятным. Особенно после разбирательства по делу уравнителей.

«Какие отношения связывают вас с Мэй Фокс?»

«С кем?» — Подвижные брови хмурятся в искреннем непонимании.

«Не тяните время, Кристофер. Как давно вы знакомы со старшей племянницей Беатрикс Франк?»

Попутчик пробегает искристым взглядом по залу суда и наконец замечает Мэй.

«А-а… А мы не знакомы. — Его широкая ухмылка в этих обстоятельствах кажется обманом зрения. — Серьёзно! Я её имя впервые от вас услышал!»

«Хотите сказать, что не спрашиваете имён девушек, которым раздаёте индивидуально нацеленные амулеты?»

«Ужасно безответственно! Очень на меня похоже…»

На самом деле, обижаясь на Попутчика за слежку, Мэй в глубине души понимала, что не имеет на это права. В конце концов, она сама начала наблюдать за ним куда раньше: пользуясь публичностью разбирательства, не пропускала ни одной трансляции, ни одной записи, попавшей в сеть. Ей нравилось изучать его поведение, распознавать нюансы мимики, угадывать реакции, понемногу приближаясь к истинной личности позёра и клоуна.

«Кто предложил искать Вектор?»

«Я. Там собралась на редкость здравомыслящая компания — никто другой до этого не додумался».

«И эти здравомыслящие люди вас не отговорили?»

«А я похож на человека, которого можно отговорить от эксперимента?»

Попутчик вёл себя так, будто не осознавал серьёзности происходящего. Будто не чувствовал нависшей над головой угрозы. Сколько шагов отделяло его от блокировки поля? Скольких неосторожных фраз не хватило, чтобы перевесить его обаяние?

«На что вы рассчитывали, предлагая распечатать Белоомут?»

«Честно говоря, я думал, что это будет весело».

Ненормальный. Яркий. Завораживающе безумный.

«Вас предупреждали, что Вектор опасен?»

«Любая сила опасна».

«Отвечайте на вопрос. С вами были учёные, читавшие о Векторе не в сказках. Знакомые с документами. Они знали о последствиях?»

«Догадывались».

«Но позволили вам рискнуть? Из тех, кто пришёл к Порогу, вы были младшим и не самым сильным…»

«Они не успели меня остановить. А я не спрашивал разрешения».

«Вы настолько хотели получить Вектор?»

«Да. Вы правильно сказали: поле у меня так себе. А для опытов, которые я планировал, нужно охренеть как много энергии! Сейчас я вам расскажу!..»

И он действительно рассказывал — так увлечённо, с такой искренней страстью, что его долго не решались перебить. Попутчик преображался и словно вовсе забывал, что находится в зале суда, а не за университетской кафедрой. В глазах загорался живой огонь, улыбка делалась особенно яркой, из интонаций исчезала трескучая насмешка.

В такие моменты Мэй не могла отвести взгляд от экрана. Она не считала Попутчика привлекательным — под холодным изучающим взглядом его лицо и фигура вовсе не казались особенными. Но тепло, с каким он говорил о своих исследованиях, не давало взгляду долго оставаться холодным. И Мэй вдруг обнаруживала, что ей нестерпимо хочется рисовать этого вдохновенного рассказчика. Его острым подвижным чертам невероятно шёл уголь, и она делала бессчётное количество набросков — зная, что никогда и никому их не покажет.

«Прекратите ломать комедию, Кристофер!»

Маска была пригнана очень плотно — почти вросла в кожу. И Мэй поверила бы этой иллюзии, если бы не случайность.

«Угомонись уже, мелкий. — После единственного заседания, на котором они с Попутчиком встретились лицом к лицу, Мэй заплутала в незнакомых переходах здания суда, и бархатный голос, неожиданно донёсшийся из-за поворота, застал её врасплох. — Не испытывай судьбу».

«Отвали, Рэд. — Ответ прозвучал как-то странно, неуклюже — будто человек хотел огрызнуться, но ему не хватило сил. — И я тебе не мелкий».

Боясь помешать разговору, Мэй выждала пару минут и лишь после этого решилась продолжить путь.

Двое стояли у окна и молчали, но молчание это казалось таким густым, что им можно было захлебнуться. Случайная свидетельница плыла сквозь эту напряжённую тишину медленно, с опаской.

«Осторожнее, хорошо? Никто не хочет, чтобы ты пострадал».

Оборотень мягко потрепал собеседника по плечу и, очевидно не найдя других слов, двинулся прочь. Тихо идя следом в надежде обнаружить наконец выход из сложно устроенного здания, Мэй невольно посматривала в сторону — на неподвижную, неестественно прямую фигуру у окна.

«Ага, я помню».

Если бы Рэд Рэдли не сбился с шага, будто подавив желание обернуться, Мэй приняла бы фразу, брошенную небрежно, с приглушённым вздохом, за обман слуха…

— Мэй?

Реальность обрушилась калейдоскопом эмоций, звуков и запахов. Ослепила, оглушила, вздёрнула на вершину восторга и тут же погасла, оборвалась перетянутой струной.

— Мэй, ты в порядке?

Обеспокоенное лицо Джо, оказавшегося вдруг совсем рядом, дрожало за радужными переливами наполнивших глаза слёз. А мир был серым и пустым. Вокруг по-прежнему смеялись, танцевали и радовались жизни, но эта радость была настолько чужой, что застревала в горле осколком гранита.

«Это не моё. Я не имею на это права. Я никогда не почувствую этого по-настоящему».

— Пойдём. Давай выйдем на воздух.

Прикосновение было заботливым и оттого почти болезненным. Мэй вырвалась из готовых замкнуться объятий и резко встала. За несколько секунд, понадобившихся сокурснику, чтобы справиться с удивлением, она совладала с лицом и дыханием, привела в порядок осанку и попыталась принять как можно более надменный вид.

— Отличный повод распустить руки, Джо.

Неважно, что обвинение несправедливо. Нет, не так: хорошо, что оно несправедливо. Это гораздо обиднее. Ведь он старается быть галантным, а она…

— Я просто хочу помочь.

И снова руки — уже менее уверенные, но всё ещё готовые поддержать.

А в груди — гулко и темно, как под сброшенным на землю колоколом.

— И заодно — полапать неосторожную девушку. — Вот так. Главное — побольше яда в голосе. — За лёгкой добычей — в другую кассу.

Она отвернулась и зашагала прочь, зная, что он не пойдёт следом. Зная, что грубый удар попал в цель. Зная, но не чувствуя.

Бал шумел вокруг — одновременно навязчивый и равнодушный. Музыка била по ушам. Где-то танцевали, разговаривали, смеялись — будто за толстым стеклом. И Мэй хотелось разбить его, чтобы вновь стать частью живого мира по ту сторону невидимой преграды. Но пустота в груди напоминала: это — чужое. Ты не сможешь быть с ними. Чувствовать с ними. Ты — наблюдатель. Лишний элемент в этой сложной системе привязанностей, тепла, дружеских жестов и глупых нежностей. И когда ты уйдёшь, никто этого не заметит.

«Так почему не сейчас?»

Она шла не разбирая направления. На неё не обращали внимания — задевали плечами, иногда дежурно извинялись и тут же отворачивались, возвращаясь к разговорам. Голоса сливались в раздражающий шум, нестройно ударяющий по нервам. Зал превратился в огромную клетку, в гудящий улей, из которого не было выхода.

«Вырваться. Исчезнуть. Прямо сейчас — пока мир жалит яростно и больно. Пока не страшно».

Мэй плохо помнила, как оказалась в оранжерее. Желая сбежать от Джо, растерянная, заплаканная, она бездумно кружила по залу, и когда праздничная суета сделалась невыносимой, выход оказался слишком далеко, а лестница на балкон — заманчиво близко. Если бы не запертые двери, Мэй скрылась бы в одной из привычных аудиторий, но пришлось остановиться здесь.

Сойдя с центральной тропы, она углубилась в дальнюю часть зимнего сада, осторожно пробралась через переплетения лиан, раздвинула широкие листья преградившей путь монстеры и вышла на уединённую площадку, окружённую живыми стенами папоротников. Маленький искусственный пруд с разноцветными рыбками, обсаженный невысокими кустами азалий; два деревянных стула с резными спинками; волшебный вид на город. Мэй не представляла, кто и для чего обустроил этот оазис, обнаружить который можно было либо случайно, либо, напротив — точно зная, где искать. Но сейчас он был идеальным местом, чтобы скрыться и прийти в себя, не обрушивая ни на кого последствий собственной неосторожности.

Головокружение, вызванное резким перепадом эмоций, почти прошло, но пустота никуда не делась. Мэй помассировала виски, медленно вдохнула свежий вечерний воздух — смакуя, стараясь не упустить ни одной ноты тонкого цветочного аромата.

«Это всего лишь отдача, — напомнила она себе. Подумав, сняла туфли и поставила их на пол рядом с балюстрадой — едва ли её любимые бежевые лодочки с честью переживут падение с четвёртого этажа, если вдруг соскользнут с ног. — Скоро станет легче. Когда-нибудь точно станет легче».

Мэй устроились на широком ограждении балкона, лицом к вечернему городу. Оценила фотогеничность собственных ног на фоне далёкой серой брусчатки. Пожалела, что оставила дома фотоаппарат.

Высота покалывала нервы, мышцы медленно сковывало напряжением. Тело вдруг сделалось жёстким, неподатливым, словно камень, и Мэй представила себя мраморной птицей — неподвижной и бесчувственной. Декоративным украшением, которому никогда не сдвинуться с места. По своей воле — точно нет. В этом сквозила какая-то злая ирония, потому что настоящего страха Мэй не испытывала. Тело реагировало на возможную опасность, но в груди было по-прежнему холодно и пусто. А какой хорошей казалась идея…

Предупреждая Мэй о подобных выходках дара, бабушка рассказывала, что справиться с ними помогают сильные ощущения: смех, нежность, боль… Лучше, конечно, лечиться чем-нибудь приятным, но источники радости, к сожалению, не всегда оказываются под рукой.

«Постепенно ты найдёшь свой способ. Друзья, хорошая музыка, новое платье… Каждому случаю — своё лекарство. Иногда и шарика мороженого достаточно».

Мороженое бабушка обожала и называла его лекарством от всех болезней, кроме, разве что, ангины. Мэй в целом разделяла это мнение, но сейчас одним мороженым явно было не спастись.

«А как встретишь своего мальчика — всё станет ещё проще…»

Мальчиков универсальным лекарством считала не только бабушка, но и мама. Мэй этот подход отвергала. И надеялась, что её семья никогда не узнает, почему. В конце концов, проверка спорной гипотезы была не лучшей из её идей. Хотя тогда она думала иначе. Шестнадцать лет — не тот возраст, когда легко признаёшь ошибки. В шестнадцать лет ты точно знаешь, чего хочешь от жизни вообще и от каждого её момента в частности. Сомнения и поиски начинаются позднее.

Шестнадцатилетняя Мэй в своих желаниях разбиралась лучше кого бы то ни было. И, пойманная в сети одиночества, зависти и любопытства, подошла к делу со всей возможной ответственностью. Объект для эксперимента она выбирала долго и тщательно — будто вычисляла с точностью до градуса тот уровень тепла, который могла себе позволить. Парень из выпускного класса был привлекателен, не обременён излишней чуткостью, а главное — достаточно популярен, чтобы всегда получать то, чего хочет, и не останавливаться на достигнутом. Мэй позволила ему захотеть. И позволила получить — легко и без видимых сомнений, в квартире его уехавших за город родителей, на идеально мягкой кровати, в окружении спортивных наград, под одобрительными взглядами футболистов с фанатских плакатов.

Продолжения у истории не было. О случившемся никто не узнал, и это устроило обоих. На выпускной участник эксперимента пригласил уже другую девушку, и Мэй сочла этот итог удовлетворительным. Не оплакивать же всерьёз девичью честь, отданную добровольно в обмен на желанный опыт. А то, что сакрального в этом опыте оказалось не больше, чем в зачёте по физкультуре — так разве это не было очевидным? И то, что этот опыт хотелось не просто смыть — содрать вместе с кожей, впитавшей чужие прикосновения, чужой пот, чужое дыхание, — разве это не было предсказуемым результатом и справедливым наказанием?

Воспоминание обдало липким холодом. Вот всё, что тебе дозволено. Хочешь — возвращайся к Джо. Извинись, порыдай на плече, укради клочок нежности и успокой совесть, отдав взамен то, чего он хочет. Только не забудь приготовить пару колкостей напоследок. Ритуал должен быть соблюдён. Связи должны быть оборваны.

Зимогорье пылало в лучах заката, и Мэй пыталась согреться этим огнём, жадно вглядываясь в него сквозь пелену глупых слёз. Мягкая рябь черепицы, тёплые волны цвета — кофе, коралл, апельсин, янтарь… Контрастные тени на стенах — красно-коричневый кирпич вспыхивает кровавыми полосами, старое дерево кажется почти чёрным, последние блики солнца превращают окна в огненные фонари…

Она вдруг с холодной ясностью не просто осознала, но почувствовала всем своим существом, что всегда будет одна. И хорошо, если это «всегда» продлится недолго. Да, хорошо бы оно продлилось недолго. В конце концов, какой смысл…

— Шоколадное или клубничное?

Мэй показалось, что она ослышалась. Что ветер запутался в листьях, обманул, зашептал по-человечески. Здесь никого не должно быть. Уж точно не во время праздника, на котором только-только началось самое веселье. Никто не захочет это пропустить…

За спиной многозначительно кашлянули.

Мэй осторожно обернулась и чуть не застонала от досады. Нет, этого просто не может быть. Чтобы из всей университетской толпы, из всех, кто мог случайно забрести в дальний угол зимнего сада…

— Ты.

Она постаралась собраться, вернуть разлетевшееся вдребезги самообладание.

«Почему именно ты?!»

— Привет, Мышь. — Попутчик шагнул вперёд, и его улыбка осыпала Мэй разноцветным конфетти. — Так всё-таки: шоколадное или клубничное?

Два рожка с мороженым в его руках казались самым сильным искушением, с каким ей приходилось бороться.

Нет. Нет, нет, нет. Пожалуйста.

— Кажется, у нас был уговор. — Она всё-таки смогла произнести это достаточно твёрдо, но Попутчик и бровью не повёл.

— Я помню, — кивнул он. — Но случайные встречи — они такие… случайные. Вот так идёшь мимо, никого не трогаешь…

— Идёшь мимо с двумя рожками мороженого, — фыркнула Мэй. — Ну конечно.

Попутчик весело усмехнулся, и она вдруг отчётливо представила, как соскальзывает с балюстрады, и как меняется его лицо, и как мороженое летит на пол… Интересно, он успеет среагировать? Наверняка. При видимой беспечности — слишком внимательный взгляд: сосредоточенный, цепкий. Такой, что ни одно её движение не укроется.

Мэй развернулась к нежданному собеседнику, медленно перенеся ноги через балюстраду — не хватало ещё и впрямь сорваться…

— Если ты категорически против общения со мной, я, конечно, уйду, — заявил Попутчик, наблюдая, как она надевает туфли. — Но на твоём месте я бы сначала выбрал мороженое.

Мэй раздражённо оправила юбку, резко вздохнула и решительно забрала предложенное угощение. Попутчик удовлетворённо кивнул и тут же с наслаждением лизнул доставшийся ему клубничный шарик. На мгновение довольно зажмурился.

— Я могу позвать кого-нибудь. С кем тебе было бы легче?

— С кем мне было бы легче что? — огрызнулась Мэй. — Я пришла сюда, чтобы отдохнуть от шума. Как думаешь, мне хочется вести светские беседы?

— Ты пришла сюда, потому что тебя пришибло эмоциональным откатом, — возразил Попутчик. — Ты совсем не контролируешь свою эмпатию?

Мэй не ответила, полностью сосредоточившись на мороженом. Кулак пустоты в груди медленно разжимался — не то от сладкого лекарства, не то от непривычного осознания: ей хотят помочь. Кто-то знает, что с ней произошло, и специально пришёл, чтобы поддержать. Новое ощущение было таким дурманяще тёплым, что в нём хотелось утонуть. И понимание, что от этого тепла придётся отказаться, отзывалось болью.

Не дождавшись ответа, Попутчик нахмурился, шагнул назад, но всё-таки не ушёл.

— Ты хочешь прочитать мне мораль или дать пару бесценных советов?

От несправедливости этих слов, от собственной неблагодарности начали нестерпимо гореть щёки. Попутчик отступил ещё на шаг и вздохнул с сочувственной усмешкой.

— Мораль — это уж точно не ко мне. А вот опытом поделюсь. Если хочешь.

— У меня свой опыт и свои методы, — отрезала Мэй, расправляясь с последним кусочком вафельного рожка.

Попутчик бросил выразительный взгляд на балюстраду.

— Хороший метод, — невозмутимо кивнул он. — Только он не сработает, пока не прыгнешь.

— Почему?

Любопытство всё-таки пересилило здравый смысл. В конце концов, распрощаться можно будет и потом.

Отвечать Попутчик не спешил. Нарочито медленно доел мороженое, стряхнул с ладоней вафельную крошку и только потом многозначительно постучал указательным пальцем по виску.

— Мозг, Мышь. Твой мозг принимает решение и знает, что ты не прыгнешь, раньше, чем ты сама это осознаёшь. Поэтому тебе недостаточно страшно. Если, конечно, ты не боишься высоты.

— Говоришь так, будто пробовал, — фыркнула Мэй и вдруг, по какому-то едва уловимому жесту — не то пожатию плеч, не то изменившемуся наклону головы — поняла: кажется, действительно пробовал. Вот только… — Откуда ты всё это знаешь? И с чего ты взял, что я нуждаюсь в твоих советах? И в твоём присутствии вообще.

Мэй чувствовала, как её желания двоятся, норовя разорвать на части. Нервы звенели от напряжения, и принять решение (не то что верное — хоть какое-нибудь) никак не удавалось. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы Попутчик ушёл — сам, без намёков и прямых просьб. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы он остался. Несмотря на просьбы и намёки.

— Будем считать, что я любознательный, — улыбнулся Попутчик. — И… допустим, чуткий. Кстати, отсюда прыгать вообще неинтересно.

— Неужели?

— Здесь во время балов страховку ставят. После того, как в прошлый Новый год какой-то дурак навернулся. Так что максимум руку сломаешь. Или ногу. Как повезёт.

— И ты специально мне об этом говоришь, чтобы я даже не пыталась? — уточнила Мэй, не зная, радоваться такой заботе или бежать от неё без оглядки. — Потому что теперь это совсем не страшно.

Попутчик рассмеялся, явно довольный её ответом.

— Я могу хакнуть страховочную схему. — Сообщил он с таким видом, будто взлом хитрых чар был для него привычным и оттого несложным делом. — Но ты точно этого хочешь?

— Какая разница, чего я хочу? — прошептала Мэй и почувствовала, как грудь сковывает невыносимой тоской.

— Принципиальная, — отрезал Попутчик. — Сейчас — принципиальная. Потому что тебе надо выбираться из этой дряни, и через мозг не получится. Здесь нужно другое. Чего тебе сейчас хочется? Не отвечай, просто подумай. Даже если это какая-нибудь дичь и глупость. Если я смогу помочь — я помогу.

«Я хочу, чтобы ты заткнулся и свалил отсюда. Потому что твоё предложение слишком сложно отвергнуть. Я хочу…»

— Забудь про «положено» и «нельзя». Чего ты хочешь, Мышь?

«Обнять, прижаться покрепче, уткнуться лбом в ключицу и стоять так вечность. Греться, растапливая одиночество. Верить, что так тоже можно…»

Нельзя. Нельзя. Нельзя!

— Да что у тебя с полем?

Попутчик потёр виски, будто пытаясь избавиться от боли. Что-то в нём изменилось. Он всё ещё смотрел на неё мягко и участливо, но теперь казался насторожённым — словно ожидал подвоха. Словно прилагал усилия, чтобы оставаться на месте. И всё же — не уходил.

И Мэй решилась. В конце концов, она уже втянула его в это. Он сам себя втянул, воспользовавшись её слабостью, и теперь ей остаётся лишь выбрать меньшее из зол. Когда-нибудь она обязательно всё исправит. Если он настолько упрям… Если он настолько заигрался в рыцаря, что не может просто уйти и забыть о её существовании… Значит, она сделает так, что он её возненавидит. Да, именно так всё и будет. Потом. А сейчас… Сейчас у неё просто нет сил.

Она подалась вперёд, в несколько излишне торопливых шагов преодолела разделявшие их метры… и почувствовала, как Попутчик сжал её плечо, остановил на расстоянии вытянутой руки.

— Плохая идея, — прошептал он пугающе серьёзно. — Прости. Очень плохая идея.

Его ладонь вдруг показалась обжигающе горячей, пальцы сжались так, что наверняка оставили синяки. Это отрезвило: Мэй раздражённо дёрнула плечом, освобождаясь от захвата. Удерживать Попутчик не стал. Наоборот — отступил на несколько шагов и остановился, скрестив руки на груди и обхватив собственные плечи.

— Не воспользуешься случаем? — фыркнула Мэй и поняла, что в словах сквозит глупая, неуместная сейчас обида. — Пожалеть слабую девушку, потешить самолюбие, поддержать статус… Герой ты, или кто?

Она чувствовала, как горло сжимает болезненный спазм, готовый прорваться в мир не то тяжёлым вздохом, не то всхлипом.

— Ты всерьёз думаешь, что я нуждаюсь в таком самоутверждении? — Он усмехнулся как будто механически, по привычке.

«Я просто делаю то, что должна. Я не виновата, что ты не понимаешь намёков. Я не виновата, что ты вынуждаешь меня причинять тебе боль».

Мэй смотрела ему в глаза и видела, как холодеет обычно живой и весёлый взгляд. Медленно. Слишком медленно.

— А разве нет? — Она постаралась добавить в голос побольше острого льда. — Я думала, ты любишь внешние эффекты.

Вот так. Удар примитивный, бесхитростный и тем более оскорбительный. И ещё один — грубый, но неотразимый:

— Или боишься не оправдать девичьих ожиданий?

Издевательская улыбка. Прямой взгляд.

Туше!

На несколько секунд губы Попутчика превратились в тонкую линию — второй шрам на бледном лице.

— Не хочу, чтобы ты делала что-то, о чём пожалеешь. — Ещё один шаг назад. Руки — в карманы. Глубокий, чуть прерывистый вздох. — Или что-то, о чём я пожалею. Мне нужно идти, Мышь. Тебе лучше найти кого-то без аллергии на нестабильные поля. Или перестать себя накручивать, чем бы ты там себя ни накручивала.

Его слова трещали сухими ветками, ломающимися под неосторожной рукой, и царапали чувством вины — за слабость, за нерешительность, за неспособность разобраться с неурядицами без помощи отзывчивых незнакомцев, которым и собственных проблем наверняка более чем достаточно.

Уже позднее Мэй поняла, что эта вина и стала последней каплей.

Попутчик вдруг замер, едва успев обойти декоративный пруд. Обернулся удивлённо. Попытался вдохнуть, но не смог и лишь прижал ладонь к груди, нахмурившись, будто от боли. И бессильно опустился на каменный бортик.

— Что с тобой?

Страх бросил вперёд, но физик бессознательно шарахнулся в сторону, едва не свалился в воду, снова безуспешно попытался вдохнуть, и Мэй отшатнулась, успев заметить в его глазах панику.

«Тактильная чувствительность. Аллергия на нестабильные поля. Не подходить. Не прикасаться. Успокоиться».

Как ни странно, последнее удалось почти мгновенно. Эмоции послушно отступили, мысли сделались удивительно чёткими.

Попутчик, кажется, тоже взял себя в руки. По крайней мере, теперь он дышал — неглубоко, осторожно, сосредоточенно.

— Я позову на помощь.

В конце концов, где-то здесь дежурят медики…

— Нет.

Мэй остановилась, прикованная к месту не то словом, не то взглядом, в котором было что угодно кроме бравады.

— Тебе нужен врач.

Время. Искать дежурного врача, или Джину, или кого-нибудь из преподавателей — это время. Что, если она не успеет?

— Не уходи.

Когда страшно — зови старших. Этот совет казался верным ровно до тех пор, пока однажды Мэй ему не последовала.

— Хорошо. Уговорил.

Когда у бабушки случился приступ, в квартире никого не оказалось, и перепуганная внучка бросилась за помощью к соседям. А когда вернулась в комнату, помогать было уже поздно. И даже теперь — зная, что всё равно ничего не смогла бы изменить, Мэй чувствовала себя виноватой.

Она нащупала в кармане телефон. Позвонить в скорую и спросить, что делать. Не такой уж плохой план.

— Ты же не собираешься прямо сейчас терять сознание, биться в агонии или что-нибудь в этом духе, правда?

Попутчик сдавленно хмыкнул и качнул головой. С натяжкой жест можно было счесть отрицательным.

Воздух вокруг физика плыл и дрожал — будто раскалённый поднимающимся от тела жаром. Что-то подобное Мэй замечала перед экзаменами у излишне ответственных студентов: перенапряжение сказывалось на поле, которое становилось видимым и при этом крайне своевольным, так что если преподаватели ничего не предпринимали, дело доходило и до обмороков, и до летающей мебели…

— Вот и отлично. — Она решительно двинулась в сторону главной аллеи. — Я не ухожу. Недалеко.

Идея была сомнительной, но попробовать стоило. К счастью, нужное растение обнаружилось быстро. Наплевав на запреты, Мэй оборвала с ветки несколько круглых мясистых листьев, похожих на зелёные монеты, и вернулась, переламывая их в кулаке, подцепляя ногтями тонкую кожицу, обнажая изумрудную мякоть. Пространство наполнилось запахом — сильным и свежим, кисловато-мятным. Мэй старательно растирала листья между ладонями, пачкая руки зелёным соком, и ждала, готовая в любой момент бросить нелепую затею и схватиться за телефон.

Сначала она перестала видеть его поле. Напряжённо сощурилась, присмотрелась, чтобы убедиться: нет, не показалось. А потом Попутчик неожиданно чихнул, скривился от боли, вдохнул резко и хрипло, закашлялся, выругался, вдохнул ещё раз, облизнул губы, опустил руку в пруд, провёл мокрой ладонью по лицу и наконец задышал свободно.

— Когда-нибудь, — смущённо улыбнулся он, — я перестану быть самонадеянным идиотом. Но не сегодня.

Ответить Мэй не смогла. Скованные рассудком эмоции порвали путы и навалились на неё всей тяжестью. Она попыталась скрыть дрожь, нервно стряхивая и стирая с ладоней остатки листьев, превратившихся в почти однородную массу.

— Прости, что напугал.

Он казался растерянным, смотрел тревожно и виновато, и этот непривычный вид сбивал Мэй с толку. Странный приступ оборвался так же быстро, как начался, и эмпат не решалась поверить, что он не повторится. А если бы остроцвет не помог? Снять напряжение перед экзаменом — одно дело, но это… А что, если он помог только на время? Сейчас запах окончательно выветрится, и…

— Всё уже хорошо. Честно.

Она ожесточённо теребила пальцы, втирая в них остатки целебного сока. Какое-то время Попутчик наблюдал за её движениями молча, а потом вдруг поинтересовался с напускной весёлостью:

— А что это за дивная трава? Только не говори, что у нас в универе официально выращивают наркоту.

Мэй всмотрелась в его лицо: ироничный прищур, скептически поджатые губы; растрёпанная чёлка сбита набок так, что видны едва наметившиеся вертикальные морщинки между бровями; тонкий шрам на левой щеке — белая линия на почти такой же белой коже. Эта бледность осталась единственным напоминанием о только что миновавшем приступе. Возможно, единственным, которое Попутчик не смог скрыть?

— Ты всегда говоришь ерунду, когда пытаешься кого-то успокоить?

— Обычно это работает. А я люблю эффективные методы. Но сейчас мне правда интересно. В конце концов, я должен знать, к каким побочным эффектам готовиться.

К собственному удивлению, Мэй улыбнулась. Страх отступал, а вместе с ним уходило что-то ещё — будто растворялся жёсткий каркас, бывший одновременно опорой и орудием пытки. Мэй вдруг почувствовала себя мягкой и слабой — и эта слабость казалась успокоительной. Если признать, что у тебя закончились силы, можно с чистой совестью позволить себе передышку…

— Это не наркота. — Она устало опустилась на стул и чуть склонила голову, продолжая беззастенчиво рассматривать Попутчика. Он отвечал ей взаимностью, и этот равноценный обмен изучающими взглядами не давал ситуации сделаться неловкой. — Лёгкий нейролептик полевого действия. Структурирует поле, за счёт этого балансирует полеэмоциональную связку.

— Удобная штука.

Сидя на узком и, очевидно, неудобном бортике пруда, Попутчик вынужден был смотреть на собеседницу снизу вверх, но при этом держался удивительно легко и естественно. Он чуть подался вперёд, подогнув ногу и обхватив её руками. Любопытство в его взгляде становилось всё менее наигранным.

— На экзаменах — просто незаменимая, — кивнула Мэй. — Жаль, действует недолго и только два-три раза. Потом организм приспосабливается, и эффект пропадает. И это всё-таки не лекарство. Симптомы снимает, но, если проблема серьёзнее, чем банальный стресс, лучше разобраться, что не так, с врачом посоветоваться…

Попутчик досадливо закатил глаза.

— Хотя бы ты не читай мне нотаций, а? Сказал же: всё нормально. Я сам знаю, что не так, и врач мне не нужен.

— Ну да. С таким подходом — разве что патологоанатом, — усмехнулась Мэй. — Чтобы два раза не напрягаться. И всё-таки: почему ты так уверен?

Попутчик промолчал. Но Мэй и не ждала, что он ответит. В конце концов, у неё не было никакого права лезть ему в голову. Это его жизнь, и у него наверняка есть какие-то причины, чтобы распоряжаться ей именно так — помогать отчаявшимся девицам с нестабильными полями, например…

— Спасибо, — произнёс наконец Попутчик — с улыбкой, но без малейшей иронии. — За помощь.

— Тебе спасибо. Не знаю, почему ты здесь оказался, но одна я бы точно свихнулась.

— Бывают моменты, когда сидеть в одиночку на балконе четвёртого этажа — самая дурацкая из всех возможных идей. А я знаю толк в дурацких идеях… Поиграем в правду, Мышь? — вдруг спросил он и добавил с какой-то странной вдохновенной поспешностью: — Мы, вроде, неплохо сработались как безответственные попутчики. Предлагаю продолжить. Я отвечаю на твои вопросы, ты — на мои. Честно, без увёрток и хитростей.

— Зачем мне это? — осторожно уточнила Мэй, не до конца понимая, к чему он клонит.

Попутчик пожал плечами.

— Ты задала вопрос. Если ответ «Не твоё дело» тебя устроит, то, конечно, совершенно незачем.

«Безответственные попутчики, значит…»

Мэй медлила. Одно дело — взаимовыручка и ничего не значащая болтовня. И совсем другое — прямой призыв к откровенности. И обещание ответного жеста. Едва ли Мэй могла решить, что пугало её больше. Она пыталась представить, о чём Попутчик может спросить, какую сторону её жизни захочет вытащить на свет. И можно ли будет уклониться от ответа, если он решит заглянуть слишком глубоко? И хочет ли она уклоняться? И как глубоко готова заглянуть сама? В себя — и в него?

«Зачем мне это? — мысленно спрашивала Мэй. — И зачем это ему? О чём он хочет спросить? Или о чём хочет рассказать?»

Ей казалось, что здесь и сейчас совершается какая-то важная сделка. Что решение, которое она примет, определит не только финал этого вечера, но и что-то иное, куда более существенное. Потому что, как бы ни относился к этой идее Попутчик, для Мэй согласие будет означать полное принятие правил игры. Иначе зачем соглашаться?

А физик, между тем, ждал ответа — с терпением, не предполагавшим и намёка на шутку. Не торопил — будто хотел убедиться, что решение будет обдуманным. На его лице читался неподдельный интерес. Ожидание. И что-то ещё. Какое-то смутное беспокойство — едва уловимое, может — чудящееся?

Мэй поймала себя на том, что разглядывает Попутчика с тем же вниманием, с каким зимой всматривалась в его черты на экране. Только сейчас он мог разглядывать её в ответ и прекрасно видел, с какой жадностью его изучают. Мэй машинально опустила взгляд, а когда, устыдившись такого очевидного смущения, вновь решительно подняла глаза, собеседник старательно рассматривал золотисто-розовые лепестки азалий в ближайшем горшке.

Время замерло, прислушиваясь.

В этот момент Мэй поняла, что знала ответ с самого начала — с той секунды, когда услышала вопрос.

— Ну хорошо… Попутчик. — Она усмехнулась, почувствовав, как легко слово легло на язык. Физика прозвище ничуть не смутило. Что ж, он ведь тоже не называл её по имени. — Уговорил. Давай поиграем.

* * *

— Ты либо позёр, либо ипохондрик, — констатировала Мэй десяток минут спустя. — С этим не живут.

Это было настолько ожидаемо, что Крис даже улыбнуться как следует не смог — лишь почувствовал, как усмешка искривила лицо. А между тем, он знал, что собеседница ему поверила — причём поверила сразу, без сомнений и оговорок. Именно поэтому сейчас она выглядела такой растерянной.

— На самом деле живут, — заверил он, удобнее устраиваясь на широком ограждении балкона, куда перебрался во время своих объяснений, которые оказались гораздо короче, чем он ожидал, благодаря тому, что Мэй была неплохо осведомлена о существующих полевых патологиях. — Правда, обычно недолго и в больничных стационарах. Под наблюдением полевиков и психиатров. В первую очередь — психиатров, потому что полевая терапия там, в общем-то, простая и, пока ничего нового не придумали, почти бесполезная, так что главная интрига — сколько пациент протянет, пока окончательно не свихнётся. — Он говорил с преувеличенной весёлостью, щедро подслащивая горькую пилюлю — больше для себя, чем для Мэй. — Короче, это был бы очень странный повод для позёрства.

Крис отвёл взгляд и направил его на тёмный силуэт замка, дожидаясь реакции — неловкости или положенного этикетом сочувствия с нотой невольной брезгливости — ощущений, абсолютно неуместных, но почти неизбежных при встрече с тем, что на самом деле представляет из себя «будущее полевой физики» и по совместительству «спаситель Зимогорья». Отвечая на вопрос Мэй, он, по сути, выставлял себя калекой с нестабильной психикой, немотивированными перепадами настроения и вероятной склонностью к агрессии и саморазрушению. По крайней мере, если верить наиболее популярному мнению о его болезни. И то, что сейчас он как будто в своём уме, ещё ничего не значит. Мало ли что там за фасадом…

Он знал, что эмпат, с присущим её дару тактом, постарается скрыть страх и неприязнь. И знал, что не сможет их не заметить — пусть неявным, слабым отголоском, но обязательно почувствует…

— Психические расстройства нынче в моде, — произнесла Мэй, неожиданно поддержав его нарочито ироничную манеру. Если разговор и сделался для неё неприятным, ни тон, ни поле этого не выдали. — Продолжай, — потребовала эмпат, заставив Криса вернуться к ней взглядом: на этот раз — удивлённым.

— А разве не моя очередь задавать вопросы?

— А разве ты ответил на мой? Я спросила, почему ты уверен, что не нуждаешься в помощи врача. Какая часть твоего рассказа об одной из самых мерзких полевых болячек была ответом?

Крис рассмеялся.

— Хорошо, поймала, — согласился он. — Хотя ответ, в общем-то, вытекает из диагноза. Сама болезнь не лечится, так что врачи в основном занимаются психологической реабилитацией и снятием конкретных симптомов при физиологических реакциях. Поскольку симптомы вызваны исключительно внешними раздражителями, а не какими-то внутренними неполадками организма, повторно они сами по себе не появляются. Симптом ты сняла, за что тебе большое человеческое спасибо. То, что я не нуждаюсь в реабилитации, надеюсь, заметно. Теперь я ответил?

Мэй вглядывалась в его лицо так внимательно, словно хотела спросить о чём-то ещё, знала, что он не ответит, и пыталась заранее прочитать разгадку в его глазах, изгибе бровей, наклоне головы…

— Твоя очередь, — наконец признала она и не удержала едва слышный прерывистый вздох.

В этот момент он почувствовал её страх. Беспокойное ожидание, смешанное с нетерпеливым предвкушением. Она боялась его вопроса, но и ждала его с жадной решимостью — сродни той, что владела самим Крисом теперь, когда он затеял игру, о которой ещё сегодня утром не мог и помыслить.

— Почему было плохо мне, мы, вроде как, разобрались, — раздумчиво начал он. — Будет честно, если ты скажешь, почему было плохо тебе. Про отдачу я понимаю — сам вляпывался. Но потом было что-то ещё. Уже после. Когда ты наговорила мне гадостей, а поле у тебя бурлило так, будто всё было наоборот.

Он говорил медленно, давая Мэй время собраться с мыслями. А может — оттягивая момент, когда она прервёт разговор. Потому что она вовсе не обязана была воспринимать эту игру всерьёз. В конце концов, они оба не могли не осознавать всей условности статуса «случайных попутчиков». Они жили в одном маленьком городе, учились в одном университете, проводили опыты в соседних лабораториях. И сохранность доверенных друг другу откровений зависела исключительно от честности собеседников.

— Мне нужна была помощь, — проговорила Мэй, тщательно подбирая слова. — И я не хотела принимать её от тебя. Не должна была принимать её от тебя, — поправилась она, потому что его лицо, должно быть, стало слишком выразительным. — А когда решилась… — Она взглянула на него почти осуждающе. — Выяснилось, что на некоторые виды поддержки у тебя стоят ограничители…

Мэй осеклась прежде, чем Крис успел ответить. Впрочем, он и не торопился с оправданиями. Он и сам не был уверен, что сдержанность была плодом здравой осторожности, а не трусости. Так что после его убедительных речей и обещаний обида Мэй могла оказаться справедливой. Обида и…

На этот раз он успел уловить чувство вины, нарастающее лавиной и грозящее обрушиться на его поле. Не так сильно, как в прошлый раз, но…

— Стоп-стоп, я понял, — нервно улыбнулся Крис. — Повторять не будем.

Она снова взяла себя в руки. И снова — удивительно быстро. Подобралась, будто готовилась в любой момент сорваться с места.

— Всё нормально, Мышь, — поспешил заверить Крис. — Я сам виноват. Но вообще обычно меня сложнее вывести из строя. Спрашивай. Твоя очередь.

Она почти не думала над вопросом:

— Ты сказал, я могу сделать что-то, о чём ты пожалеешь. Что ты имел в виду?

Крис помедлил. Спрыгнул с балюстрады, прошёлся вдоль пруда, рассматривая пышные цветочные кусты и чувствуя взгляд Мэй — одновременно любопытный и смущённый. Заговорить оказалось неожиданно трудно.

— У моего… диагноза… — он прокашлялся, чтобы прогнать подобравшееся к горлу волнение, — есть неприятные эффекты, которых мне хотелось бы избежать.

О самом факте его болезни доподлинно знала только Джин. Даже Кристине и Рэду приходилось довольствоваться тщательно отфильтрованной информацией и собственными догадками. Он согласился признать слабость перед теми, кто смотрит слишком внимательно, чтобы её не заметить. Признать, объяснить, создать видимость контроля. До сих пор это было пределом его откровенности.

— Ещё более неприятные? — Мэй выразительно хмыкнула.

— В некотором роде.

То, о чём он должен был сказать сейчас, не раскрывалось никому. И мысль о том, что уже завтра правда может разлететься по университету, едва не заставила Криса передумать. Достаточно было представить, что начнётся, если семья узнает об этом не от него — и язык прилипал к нёбу.

«Мы тебе настолько чужие?»

Да нет же, чёрт возьми! Всё как раз наоборот.

— Обычно я просто чувствую поля, — проговорил Крис. — Колебания и всякое такое. Иногда моё поле из-за этого начинает глючить… ну, ты видела. Иногда я чувствую чужие эмоции. А иногда… Редко, но… — Он медленно вдохнул и не заметил, как задержал дыхание. Мэй не торопила. Её поле излучало спокойную сосредоточенность — или Крис вообразил это по контрасту с собственным полем, и мыслями, и сердцем, которое наливалось болезненным огнём. — Когда воздействие слишком сильное, и у меня не получается его контролировать… Иногда я сам начинаю испытывать эмоции, которых не должно быть. Не мои, не чужие… Что-то другое, непонятно откуда взявшееся…

Крис говорил и чувствовал, как балкон кренится и предательски дрожит под ногами. Он снова присел на бортик пруда, запустил руки в волосы и улыбнулся, гоня наваждение. Он не думал, что когда-нибудь станет говорить об этом. Не думал, что это снова будет проблемой. Что он снова потеряет доверие к собственным ощущениям, собственной выдержке, собственному полю. Что не захочет больше жить с этим наедине. Разочаруется? Отчается? Устанет? И решит, что даже самые привычные доспехи иногда нужно снимать — чтобы убедиться, что под ними ещё осталось что-то живое. Что-то, что может болеть и бояться.

— А где эмоции — там и действия, — закончил он тихо. — Таких как я неслучайно держат под надзором. Считается, что психика не справляется с постоянным напряжением поля и восприятием чужих эмоций, и из-за этого возникают немотивированная агрессия и прочие странности — как способ сбросить накопившуюся энергию. Но это не так. Они появляются сами по себе. Это как химическая реакция, когда из-за наложения полей и эмоций образуется что-то новое. И ты можешь потеряться, а потом найтись и не вспомнить, почему на тебя так странно смотрят, или почему ты в больнице, или почему у тебя руки в крови. Потом, конечно, вспоминаешь. Как бил, как злился — но не почему злился…

Доспехи не снимались — отдирались с кожей. Но Крис остро нуждался в этой боли. И в страхе — пьянящем, головокружительном чувстве уязвимости. Он падал, и лёгкие заполняла странная пустота. Будь что будет. Будь. Что. Будет.

Мэй смотрела на него широко распахнутыми глазами, и в черноте зрачков плескались новые вопросы, которые не могли не прозвучать. Крису казалось, что он уже слышит их.

«И на что ты способен в таком состоянии?»

«Ты уже срывался? Ведь так? Это же было?»

Он чувствовал себя клубком пряжи: ещё плотным и упорядоченным, но стоит потянуть за конец нити…

«Что ты сделал?»

«Что ты можешь сделать?»

«Ты опасен? Для других? Для меня?»

«Ты опасен для меня?»

«Ты можешь причинить мне вред?»

Он знал, о чём она спросит. И знал, что ответит. Потому что обещал говорить правду.

«Да, я могу причинить тебе вред», — подумал Крис.

— Твоя очередь, — сказала Мэй.

Он опомнился быстро, дёрнул плечами, будто сломав тонкую корочку льда, привычным движением растрепал волосы, превратившись в себя прежнего — лёгкого и беззаботного мальчишку, у которого нет и не может быть проблем, кроме, разве что, заваленного экзамена.

Мэй перевела дыхание. Его слова обрушились на неё снежной лавиной, ошарашили, спутали чувства. Но всё это отступило перед впечатлением, которое произвёл на неё его взгляд — космически тёмный взгляд человека, неожиданно ощутившего, что падает в глубокий заброшенный колодец. Желание зажмуриться уступило рефлекторной реакции — протянуть руку, удержать. С остальным можно будет разобраться потом.

— Короче, это как Вектор, только встроенный и бесполезный, — подытожил Попутчик уже почти спокойно. — И кроме тебя об этом никто не знает.

— Отлично, — широко улыбнулась Мэй. — Значит, любой таблоид щедро заплатит за такую сенсацию.

— Я уже почти вышел из моды, — выразительно фыркнул Попутчик, бездумно потянув за кончик лист монстеры, нависший над плечом.

«Вот так: обижайся, злись, сомневайся — только не застывай больше обсидиановым изваянием, вокруг которого живой и тёплый мир только что рассыпался космической пылью».

— Ты выглядишь так, будто я и правда тебя напугала. — Она постаралась усмехнуться как можно веселее. — За кого ты меня принимаешь, Попутчик?

— Это я окончательно разучился держать лицо, или это ты такая внимательная?

Он заметно расслабился, и Мэй уже сама не могла понять, откуда взялось ощущение, что собеседник нервничает. Возможно, она и правда чрезвычайно внимательна. Возможно, она чрезвычайно внимательна к нему. После зимних наблюдений эмоции Попутчика казались ей раскрытой книгой — без всякой эмпатии. Впрочем, Мэй не исключала, что это может быть иллюзией.

— Интересно, какой реакции ты от меня ждала, — улыбнулся физик. — Я тут перетряхиваю шкафы, демонстрирую свои лучшие скелеты… Чтобы не беспокоиться об их судьбе, совсем уж каменным надо быть.

— Видела я, каким ты бываешь каменным. Лучше не надо.

Возможно, об этом не стоило упоминать — ни сейчас, ни вообще когда бы то ни было. Но она так редко позволяла себе простые разговоры, в которых не обязательно обдумывать каждое слово… И потом: ей ведь не нужно производить на него хорошее впечатление. Скорее уж наоборот…

— И когда только успела? — поинтересовался Попутчик больше риторически, чем всерьёз.

«Несколько минут назад», — подумала Мэй, но сказала всё-таки о другом:

— Во время следственного эксперимента. Когда искали Вектор. Запись выложили в сеть, так что…

* * *

Комната была маленькой и целиком попадала в зону охвата камеры, закреплённой в углу под потолком. Помещение походило на энергетически изолированный бункер. Тёмные деревянные панели были испещрены защитными письменами, и Мэй не сомневалась, что комната насквозь пропитана магией.

Когда чуть суетливые приготовления закончились, в кадре остались пятеро. Высокий маг с гордой осанкой университетского профессора и седыми как пепел волосами, гладко спускающимися до плеч, выжидательно замер перед деревянной стойкой, на которую со всем возможным почтением водрузили маленькую явно старинную книгу. Мужчина в полицейской форме встал у выхода, откуда мог хорошо видеть всех участников эксперимента. С другой стороны от двери, на самой границе захвата камеры, расположился стенографист.

Попутчик и главный хранитель музейных фондов сидели плечо к плечу за массивным столом, и их руки были прочно закреплены на столешнице ладонями вверх. Мэй заметила, как смущались ассистенты во время подготовки к испытанию, как старались не причинить лишних неудобств, накрепко фиксируя зажимы на запястьях, и как извинялись, когда металл слишком плотно вжимался в кожу.

Эш Скай выглядел снисходительно невозмутимым и с любопытством обводил взглядом стены комнаты, изучая узоры и, вероятно, ту магическую сеть, которую мог видеть благодаря таланту сенсорика. Попутчик узорами не интересовался, с куда большим интересом следя за действиями полицейских и охранников. Его улыбка оставалась яркой и весёлой — как почти всё время следствия — но Мэй, пожалуй, могла бы назвать её старательной.

Это была единственная часть судебного процесса, которую не решились транслировать в прямом эфире. Возможно, её вовсе не собирались показывать, или планировали выждать время — так или иначе, запись попала в сеть раньше, чем появилась на официальных каналах.

Мэй смотрела её трижды. Знала, что всё уже закончилось, что ничего страшного не произошло, и всё равно заражалась ощущением тревоги, когда старый маг открывал книгу, и улыбка Попутчика напряжённо натягивалась, и шрам стремительно сливался с бледнеющей щекой, и губы беззвучно шевелились, словно не решаясь что-то произнести. А потом начинали звучать слова, и его взгляд застывал, и мышцы напрягались так, что дрожь в руках становилась заметной. И Мэй силилась представить, что он чувствовал в тот момент, о чём думал, вновь слыша слова, которые однажды чуть его не убили…

* * *

Слова звучат медленно и чётко. Эксперт по фонетическим чарам — мастер своего дела. Со стороны может показаться, что ничего не меняется, но Крис знает, что это не так. Он чувствует, как энергия проходит сквозь него, как требовательно зовёт и как внимательно ищет объект, для контроля над которым была призвана. И Крис вдруг начинает сомневаться. В мозг ввинчивается паническая мысль: что, если он всё ещё здесь? Что, если он отзовётся? Что, если всё начнётся заново?

Слова звучат. Медленно и чётко. И Крис прислушивается к ним и к собственным ощущениям, боясь упустить что-то важное. Прислушивается так внимательно, что комната начинает плыть перед глазами.

— Дыши, стажёр.

— Они могли бы найти другой способ, — сочувственно заметила Мэй, и Крис благодарно улыбнулся.

— Да нет, всё правильно. Мы так легко от него избавились… Ну, не то чтобы легко, но легче, чем ожидали. И сами не очень верили, что всё действительно получилось и что не вылезет какой-нибудь подвох. Нужно было убедиться. А из всех чар, которые могли бы обнаружить Вектор, только эти проверяли на практике за последние триста лет. Мне лично стало гораздо спокойнее.

Желание поймать умника, слившего запись в сеть, и медленно, с наслаждением выкручивать ему суставы, поднимало голову каждый раз, когда Крис вспоминал о существовании этого видео. Но он хотя бы мог радоваться, что это его собственное желание, а не провокация излишне агрессивного артефакта. Так что в итоге неприятный следственный эксперимент стоило признать полезным.

— Зачем ты вообще это смотрела?

Краснела Мэй эффектно. Её щёки вспыхнули почти мгновенно, и бледное лицо сделалось ярче, будто под кожей разгорелся тёплый огонь.

— Мне было любопытно. — Голос остался ровным, но Крис заметил, как медленно она подбирает слова — будто не может решить, сказать ли о том, что при других обстоятельствах сохранила бы в тайне. — Я наблюдала. За тобой.

От удивления он не сразу смог ответить, и Мэй продолжила:

— Знаешь, это было очень забавное зрелище. — В её голос вернулась ирония. — Никакого цирка не надо: смертельный номер без страховки и клоунада одновременно. Я до сих пор не понимаю, как тебе удалось так легко отделаться. И как тебе хватило духу казаться таким… — Она побарабанила пальцами по подлокотнику, будто призывая нужное определение. — Таким хаотичным. И безрассудным. И опасным.

— А я и есть хаотичный, безрассудный и опасный, — пожал плечами Крис. — Но смертная казнь запрещена, так что со смертельным номером ты погорячилась. И я не делал ничего особенного. Просто говорил правду. Как все.

— Мы же понимаем, что разница в акцентах, да? — усмехнулась Мэй. — Тебе для полноты картины не хватало только таблички «Я виноват». Или точнее: «Я один во всём виноват».

Её слова звучали странно — насмешливо и одновременно сочувственно. А ещё в них было желание понять. Как будто Мэй не решалась задать вопрос, но надеялась спровоцировать собеседника на очередную откровенность. Вот только Крис и сам до конца не разобрался, что руководило им в те бесконечно долгие месяцы, когда эйфория и страх сменяли друг друга с выматывающей бессистемностью.

— Возможно, так и есть, — сказал он.

— Надо же, какая скромность! Всего лишь «возможно»?

— Без меня не украли бы Обод. Не нашли бы Вектор. Не запустили бы ритуал. Может, и запускать было бы нечего…

— Уж поверь: тётя Бэт нашла бы способ. Если я её знаю — а я хорошо её знаю! — она и без Вектора бы справилась. Может, позднее, но что-нибудь точно придумала бы.

— Без Вектора — да. Без схемы ритуала — нет. — Он поднялся на ноги, вновь измерил шагами балкон. Мэй молча наблюдала за ним, и Крис продолжил, стараясь оставаться спокойным, хотя сегодня это удавалось ему из рук вон плохо: — Я видел их расчёты. Когда следствие закончилось, Грэй запросил материалы — в научных целях, все дела… В общем… Я сначала даже не поверил. Там всё-таки поумнее меня люди занимались. Но я нашёл свои выкладки. Мелочи, вроде. Но когда несколько лет бьёшься над решением, ломишься к нему через какие-то буераки, с какого-то угла, под которым ни одному нормальному человеку в голову не придёт смотреть… Вряд ли кто-то случайно сделал так же. Это всё дурацкое стечение обстоятельств. — Он говорил порывисто, невольно повышая голос. — Я просто угадал! А кто-то это раскрутил, добавил то, до чего я не додумался, и оно заработало. И если бы мне хватило ума не трясти на каждом углу своими схемами…

— Бред, — отрезала Мэй неожиданно жёстко, и Крис подавился незаконченной фразой.

Эмпат резко встала, преградив путь его беспорядочным метаниям. Пригвоздила к месту взглядом, прямым, как лазерный луч.

— Тебя обманули, и это не твоя вина. — Не обращая внимания на его попытку возразить, она продолжила спокойно и убедительно, укладывая слова одно к одному, будто звонкую черепицу. — У тебя было недостаточно информации, чтобы спрогнозировать последствия, и это не твоя вина. Ты доверился человеку, которого считал другом, и это тоже не твоя вина. Ты ошибся, сглупил, ускорил события. А без тебя всё было бы иначе? И обязательно лучше? Может быть, Бэт никогда не восстановила бы ритуал. А может, забрала бы Вектор, чтобы исправить мир. Тогда ты тоже считал бы себя виноватым? Что не оказался рядом и не смог помешать.

Стоя в шаге от собеседницы, Крис не сводил с неё глаз и слушал — удивлённый и заворожённый этой неожиданной речью, которая обезоруживала и лишала всякого желания спорить. Выразительное, тонко вычерченное лицо Мэй было решительным и строгим. Она больше не казалась ни напуганной, ни загнанной в угол и ничуть не смущалась его взгляда. А он продолжал смотреть — то в глаза цвета спелой черешни, то на руки, взбивающие воздух в такт словам, то вдруг соскальзывая к плечам, и к свободному воротнику блузки, и к разлёту ключиц — изящному, как взмах крыльев.

— Мир не вращается вокруг тебя. Ты не можешь быть единственным героем, не можешь быть единственным злодеем, не можешь быть виноват во всём, не можешь быть виноват один. И если ты этого не понимаешь, то ты просто избалованный эгоцентрик, обиженный на то, что у него из-под носа увели сенсационное открытие.

Вывод прозвучал веско — как резюме научной работы, подводящее черту под месяцами исследований и наблюдений.

Поле Мэй излучало стройную, упорядоченную энергию. Крис чувствовал её, будто пульс, и пальцы жгло от нестерпимого желания прикоснуться, ощутить кожей чужую магию…

Сердце гулко ударило где-то в затылке, отдалось в ладонях.

— Ты разочарована? — усмехнулся Крис и качнулся на пятках, сплетя руки за спиной.

— Для этого нужно было очароваться.

Этот разговор стоило заканчивать. Хотя бы потому, что мир вокруг становился всё более контрастным, и бурю ощущений было всё сложнее разделить на составляющие, а значит — всё сложнее контролировать. Даже мягкие и обычно приятные чары оранжереи теперь казались слишком назойливыми.

— Вот и отлично, — подытожил Крис. — Предлагаю завершить сеанс психотерапии на этой жизнеутверждающей ноте.

От осознания, сколько лишнего он успел сказать, становилось немного жутко, но одновременно с этим — легко. Как будто отравленный воздух, заполнявший грудь, наконец-то нашёл выход и, вырвавшись на свободу, сделался видимым, осязаемым, ещё более пугающим, но при этом — менее опасным. Врага, которого видишь, проще победить.

— Мне пора. Ты остаёшься?

Несколько секунд Мэй казалась растерянной — будто не ожидала, что разговор закончится именно сейчас. А потом вздохнула — с облегчением, как показалось Крису.

— Настроение не то.

— Тогда идём.

Выбравшись из-под завесы широких листьев, Мэй свернула к залу, но Крис увлёк её за собой.

— Ну их. Пойдём здесь.

Университетские коридоры манили пустотой и тишиной. К тому же, ему до смешного хотелось покрасоваться. И доказать спутнице (а может — и себе самому), что, даже будучи не в лучшей форме, он отлично контролирует поле и способен на тонкие манипуляции. Ожидания оправдались: на то, как он без труда открывает надёжно запертые двери, Мэй смотрела с удивлением и почти детским восторгом. И Крису было немного жаль, что она не может видеть всего изящества его работы, когда он распутывает профессионально наложенные чары, а после — восстанавливает их с ювелирной точностью.

— Я взломщик, но не вор и не диверсант, — улыбнулся физик, уловив лёгкую тревогу в эмоциях Мэй. — Мы просто пройдём к выходу с другой стороны. Никто ничего не заметит.

Они не спеша спускались по старой лестнице в сопровождении неуютной тишины, которую хотелось разбавить разговором.

— Сомнительное заявление для человека с девизом «я во всём виноват», — хмыкнула Мэй с наигранным недоверием.

— Если я в чём-то виноват — значит, это что-то от меня зависит. Значит — я могу на это влиять. Мне не нравится чувство вины, но чувство беспомощности не нравится ещё больше. Так что я не избалованный эгоцентрик, а…

— Контрол-фрик, — припечатала Мэй, и Крис рассмеялся.

— В чём-то — да, точно… Да не переживай ты так! Мы не делаем ничего плохого, и я не собираюсь затаскивать тебя в укромную лабораторию для бесчеловечных опытов.

— Весьма признательна. — Она изобразила издевательски-благодарный поклон. — Но мне, в отличие от некоторых, нечасто приходится вламываться ночью в запертые помещения. Должна же я в полной мере прочувствовать этот волнительный новый опыт. А подслушивать чужие беспокойства вообще неприлично.

Последняя фраза была изрядно смягчена смущением — в конце концов, Мэй покопалась в его эмоциях куда раньше. И всё равно замечание ударило под дых.

— Сказал эмпат, не контролирующий свой дар, — буркнул Крис, не сумев скрыть раздражение. — Отойди на два шага — и я постараюсь тебя не чувствовать.

Домой. Срочно домой. И, может быть, к завтрашнему дню он станет чуть больше похож на нормального человека и чуть меньше — на ходячий локатор.

Даже не подумав обидеться, Мэй послушно шагнула в сторону и теперь ступала по противоположной части лестницы, почти касаясь стены рукавом блузки.

— Прости. Обычно мне удаётся не лезть никому в голову.

Он медленно вдохнул, подождал, прежде чем выпустить воздух из лёгких, но попытка отсечь её эмоции не только не увенчалась успехом, но и отозвалась ноющей болью в висках.

— Я думала, я единственный эмпат в университете, — призналась Мэй. — Полезно взглянуть на свои способности со стороны.

— Я не эмпат, — возразил Крис. — Не совсем эмпат. Я воспринимаю колебания полей, вызванные эмоциями, и при желании могу добраться до первоисточника. Проблема в том, что сейчас от моего желания мало что зависит. Временно. И, если ты думаешь, что мне это нравится, ты ошибаешься.

«Домой. Домой-домой-домой», — настойчиво стучало в мыслях, пока он открывал дверь цокольного этажа и пропускал Мэй вперёд, чтобы вновь заколдовать замок.

— Ты поэтому занялся полевой физикой? Чтобы вылечиться?

В пустом коридоре её негромкие слова гулко отражались от стен и, дрожа, возвращались, становясь заклинаниями, которые не позволяли ни промолчать, ни соврать.

— Я ненавидел своё поле. Мне хотелось, чтобы оно исчезло, но я знал только один способ. И решил поискать другие. До сих пор ищу. Год назад думал, что почти нашёл. — Он помолчал, отмеряя шагами секунды. — Ты не представляешь, как мне хотелось, чтобы Бэт оказалась права! До последнего. Я уже знал, что она делает фигню, и что её нужно остановить… И всё равно думал: может, хотя бы основа правильная; может, когда всё закончится, я смогу ещё поковыряться в расчётах, и дотянусь наконец…

От досады хотелось рычать и царапать стены. Да, он действительно поковырялся в расчётах. Он провёл над ними десятки часов. Достаточно, чтобы схемы и формулы намертво врезались в память и всплывали перед глазами легко — будто отпечатанные на внутренней стороне век. Достаточно, чтобы от одной мысли о ритуале начинало мутить. Достаточно, чтобы понять…

— Я ошибся. Поле невозможно изолировать.

Он удивился, как банально прозвучало то, что не давало ему покоя уже несколько месяцев — пульсировало в мозгу мелкой раздражающей занозой и отравляло работу, которая прежде приносила лишь восторженное опьянение при виде далёких, но реальных перспектив.

— Мы паразитируем на энергосфере, и любая попытка прервать контакт с ней обречена. Блокировка поля отрубает возможность прямого запроса, не даёт отправлять сигналы вовне и пользоваться силой сверх необходимого. Но то, что идёт без запроса, остановить нельзя. Потому что канал — один. Воздействие полей и артефактов, вся эта дрянь, которую мы ловим, и то, что перестраивает биоэнергетические процессы и даёт нам дополнительный ресурс… Всё это проходит по одним и тем же силовым нитям, и эти потоки невозможно отключить.

Слова выплёскивались тяжело, как вода из лёгких утопленника. Крис давился ими, почти задыхался и всё равно говорил. Об опытах и закономерностях, об ожиданиях и целях, об ошибках и тупиках. Бесконечных, безнадёжных тупиках. Говорил и не мог остановиться, пока не почувствовал, что слова закончились, оставив после себя саднящую пустоту.

— Я несколько лет ломился в дверь, которой никогда не существовало, — выдохнул он, и стены отразили его слова издевательским эхом.

— Не факт, — обронила Мэй, и Крис сбился с шага. — Ты в курсе, что есть состояния, при которых поток, завязанный на биоэнергетику, инвертируется и начинает качать энергию из клеток? При этом восприятие сторонних воздействий — артефактов, или донорской энергии — сохраняется. Толку от него, правда, никакого, но…

Он замер посреди коридора, который вдруг сделался шире и одновременно с этим качнулся, будто здание университета плавно поднялось в воздух.

— Ты серьёзно? Это же противоречит…

— Это ничему не противоречит. Потому что это патология, несовместимая с жизнью. Но если можно инвертировать один поток отдельно от другого…

— Значит, в теории, можно и со вторым проделать то же самое!

Перед глазами вспыхнули разноцветные искры. Тело стало таким лёгким, что, казалось, вот-вот отринет гравитацию.

— Пока неизвестно, почему так происходит, но если найти причину…

Ему нужен был лист бумаги.

— …если у тебя появится подходящий объект…

И карандаш.

— …и база для клинических исследований…

Прямо. Сейчас.

— Это не гарантия, но… Если не останавливаться на физической стороне вопроса… Не думаю, что ты исчерпал все возможности.

Её слова танцевали, выстраивались ровными рядами и образовывали план. Набросок плана. Зыбкий эскиз, намекавший, однако, на возможности, которые заставляли задыхаться от предвкушения.

— Идём! Нет, не туда.

Острота собственных реакций Криса не смутила. Сейчас это было неважно. Сейчас важно было не упустить момент.

Связка ключей привычно звякнула в пальцах: с этой лабораторией он мог обойтись без взлома.

* * *

— Я хочу сделать тебе предложение!

Попутчик вернулся, удерживая в одной руке бутылку шампанского и два бокала, а в другой — вазу с фруктами. Лицо его возбуждённо сияло. И Мэй могла поклясться, что видит искры в растрёпанных волосах.

— Что, прямо здесь? — усмехнулась она.

— Деловое!

Он решительно опустил вазу на гранитную плиту, заменявшую лабораторный стол. Туда же установил бокалы.

— Я надеюсь, ты ещё не выбрала специализацию. Ну, так, чтобы окончательно и бесповоротно.

Бутылка открылась с торжественным хлопком. Пена плеснула на пальцы, но Попутчик этого будто не заметил.

— Давай вместе крутить эту тему! Серьёзно: тебе же интересно, я уверен! Я просто только сейчас понял… — Он небрежно наполнял бокалы, не переставая рассуждать вслух: — Я дурак. Узколобый, однобокий, зашоренный болван. У меня чертовски замылился взгляд. Я не вытяну это один. И вдвоём с Грэем не вытяну: он, конечно, крут, но, кажется, слишком полагается на мои озарения, а они не так надёжны, как мне бы хотелось. Знаешь, мне кажется, мы бы с тобой сработались.

Попутчик поднял бокал, и Мэй последовала его примеру. По лаборатории разнёсся мелодичный звон.

Физик был так весел, так вдохновлён и взбудоражен этой новой идеей, что огорчать его было почти больно. Но, к сожалению, Мэй знала правильный ответ на его вопрос.

— Извини. Я не работаю в паре.

Едва пригубив шампанское, Попутчик оторвался от бокала, поднял его на высоту глаз, посмотрел на Мэй сквозь прозрачное золото — внимательно прищурившись и чуть склонив голову набок.

— Почему? — полюбопытствовал он. — Потому же, почему не хотела принимать от меня помощь?

Поставил бокал на плиту, подтащил к себе ближайший стул и, оседлав его, сцепил пальцы под подбородком.

— Мы же договаривались… — Слова прозвучали нелепо и беспомощно. — Одноразовые собеседники, временные попутчики… Не партнёры, не соавторы. Не друзья.

Последнюю фразу она вытолкнула из горла с трудом и отвела взгляд, потому что Попутчик всё ещё смотрел на неё с беззаботной улыбкой любопытного ребёнка.

— Ага, — подытожил он, и Мэй могла лишь гадать, что было вложено в это слово — в короткий росчерк под их дурацкими, слишком затянувшимися отношениями. — Понятно.

Попутчик оттолкнулся от пола и прямо на стуле подъехал к столу у противоположной стены.

— Слушай, Мышь, — проговорил он, доставая из ящика несколько листов бумаги и укладывая их рядом с теми, что успел исписать прежде, чем с невменяемо-счастливой улыбкой умчаться за шампанским. — Ты не думаешь, что глупо отказываться от помощи, которую предлагают искренне и добровольно? По крайней мере, когда она действительно тебе нужна. Не знаю, как другие, но я достаточно эгоистичен, чтобы не лезть в чужие проблемы, если не готов поучаствовать в их решении.

— Я не хочу никого напрягать. Тебе и своих проблем хватает. А я бы и сама прекрасно справилась, не так уж всё было плохо…

— Вот только врать не надо. Об этом мы тоже договаривались.

Эта глупая ложь ему, на расстоянии уловившему её эмоции, вероятно, казалась издевательством. Однако оставаться обиженным больше нескольких секунд Попутчик сейчас явно был не способен. Как и сосредоточиться на чём-то, кроме идей, теснившихся в его голове и светившихся в глазах так, что Мэй почти слепла от этого сияния.

— Ладно, как хочешь. — Он сгрёб листы в охапку и вместе со стулом вернулся к ней. Разложил бумаги на плите, едва не сбив вазу с фруктами. — Просто подумай над этим. Если что, я буду рад.

И рухнул в расчёты, за которыми Мэй никак не могла уследить. Как будто формулы уже давно стояли перед ним по стойке смирно и ждали только своей очереди на запись.

Иногда он отвлекался и что-то спрашивал. Иногда она могла ответить сразу, а когда не могла — Попутчик будто выныривал к ней из какой-то недоступной глубины, и они вместе пытались найти ответы, строили предположения, заполняли отдельный лист вопросами, стрелками и планами — так, будто всерьёз собирались воплощать эти планы вместе.

Мэй не сразу заметила его бледность, и дрожь в руках, и то, как он досадливо хмурится и закусывает губу, когда линия на схеме получается недостаточно ровной. И лишь когда Попутчик тихо выругался и отбросил карандаш, во второй раз сломавшийся из-за слишком сильного нажима, она спросила:

— Ты знаешь, что такое контактная балансировка поля?

Он поднял глаза, и уже по его взгляду, вмиг сделавшемуся напряжённым и жёстким, было понятно: знает. Прекрасно знает.

— Допустим, — ответил Попутчик и принялся уже третий раз за вечер затачивать карандаш.

— Не пробовал?

— Нет. Непроверенный метод. Не факт, что действенный. Официально не используется.

Стружка обрывалась и падала на стол, пересыпаемая грифельной крошкой.

— Потому что нужен врач-сенсорик, да? Чтобы работать напрямую. И глубокое наблюдение за полем пациента. И регулировка со стороны самого этого пациента, потому что не всё можно контролировать извне. А подавляющее большинство людей с твоим диагнозом не способно на тонкие манипуляции. В отличие от тебя. Ты можешь сделать всё сам.

От карандаша осталось чуть больше половины.

— Теоретически, — отозвался Попутчик. — И я об этом думал. Слишком большая и непредсказуемая нагрузка на воспринимающее поле. Ради временного эффекта — нецелесообразно.

— Но ты же именно это собирался сделать, — улыбнулась Мэй. — Во время приступа. Когда просил меня остаться.

— В самом крайнем случае. — Он со стуком отложил огрызок карандаша. Смахнул стружку в мусорное ведро. — Я понял, куда ты клонишь. Но нет.

— А как же «глупо отказываться от помощи, которая тебе нужна»? Или скажешь: не нужна?

— Я обещал говорить правду, — медленно произнёс Попутчик. — Так что нет, не скажу. Просто мне не нравится эта идея.

— А идея терять сознание из-за чужих эмоций тебе нравится? — фыркнула Мэй. — Ты же, вроде как, хочешь, чтобы мы вместе работали. А если тебе станет плохо во время какого-нибудь эксперимента? Должна же я знать, с чем имею дело.

Сейчас она была готова на что угодно — лишь бы убедить его. И едва ли смогла бы уверенно сказать, что именно толкает её на этот опыт, который действительно может оказаться опасным. Кто знает, как такая балансировка отразится на её поле?

— Вот когда станет, тогда и будем разбираться. Если станет. Ну серьёзно, Мышь. Зачем?

Эта чёртова дрожь в его пальцах. И эти складки на лбу. И волосы, прилипшие к влажным вискам. И красные нити сосудов, тянущиеся из уголков глаз к радужкам.

— Будем считать, что я любознательная. И, допустим, чуткая, — ответила Мэй, и он не выдержал — улыбнулся. — Я хочу понять, каково это. Так что кончай выделываться. Или проблема в моём поле? — вдруг догадалась она, и собственная настойчивость тут же показалась непростительной. — Тебе трудно рядом со мной?

Попутчик усмехнулся.

— Вот сейчас мне опять было бы проще соврать. Но мне нравится твоё поле. Просто предлагать его в качестве костыля человеку, которого почти не знаешь… Я ведь буду управлять процессом. Уставший и, возможно, слегка двинутый раздолбай, который, к тому же, в последнее время капитально заколебался чувствовать всё подряд. Не боишься, что я не остановлюсь вовремя и поломаю тебе поле? Не говоря о том, что я вообще-то не врач. Ты настолько мне доверяешь?

— Всего лишь отвечаю взаимностью.

Он глотнул шампанского, почти успев оправдать этим прихлынувшую к щекам краску. А потом долго молчал, явно не желая соглашаться. Однако ни протеста, ни попытки сменить тему тоже не последовало, и Мэй заговорила сама:

— Ты бы себя видел. Ты же сейчас прямо здесь свалишься. И что я буду делать? В запертом подвале, где даже сеть ловится через раз. Я не умею вскрывать замки.

Она ожидала, что Попутчик предложит уйти из университета прямо сейчас, чтобы избежать подобных неприятностей. Но он молчал, и это молчание напугало Мэй больше, чем его вид.

— Я же права, да? Чем ты вообще думал?

— Головой, — мрачно отозвался он. — Но не о том. Ладно. Давай руки.

— Вот так, ладонями вверх.

Голос был послушен и твёрд, хотя на самом деле Крис едва справлялся с волнением. Он был почти уверен, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, и пообещал себе сделать всё возможное, чтобы из неё не вышло ничего плохого.

— Никакой самодеятельности, ладно? — Кажется, он повторял это уже во второй или в третий раз. — Ты не сенсорик и…

— И могу случайно себе навредить, — со смешком закончила Мэй. — Я поняла, Попутчик. Ещё с первого раза. Не переживай. Я послушная девочка и полностью в твоём распоряжении.

При этих словах она состроила такую очаровательно-ехидную гримасу, что Крис рассмеялся.

— Отлично. Я это запомню.

Он решительно протянул руки к доверчиво раскрытым ладоням.

Страх смешивался с любопытством и нетерпением, так что самым сложным было ждать. Попутчик, казалось, всё ещё сомневался. Мэй ощущала лишь тепло его рук над своими, и предчувствие прикосновения было почти болезненным.

Ещё пару минут после того, как ладони физика опустились и прижали её кисти к столу, Мэй казалось, что ничего не происходит. Она уже готова была решить, что их эксперимент провалился, не начавшись; уже почти испугалась своей беспомощности, когда мир начал меняться.

Едва коснувшись её поля, Крис понял, что всё получится. Предвкушение пробежало по нервным окончаниям.

Сейчас, когда защитные барьеры слетали с удручающей лёгкостью, почти каждое взаимодействие с чужим полем — будь то ночной визит Кристины или, как сегодня, настойчивое вмешательство Джин — вызывало желание разделить напряжение на двоих, позволить себе вздохнуть, разобраться в ощущениях, сосредоточиться и восстановить стену, которая ещё на какое-то время надёжно скроет его от утомительной окружающей энергии. Чувство было знакомым, но понимание, что на этот раз он без зазрения совести может воспользоваться щедрым предложением, добавляло новизны.

Его охватила жажда.

Сделать всё немедленно, наполнить чужое поле своей силой и своей болью, сбросить груз, который теперь — в одном касании от избавления — кажется невыносимым.

Нет.

Ему хватало выдержки раньше — хватит и на этот раз.

Крис терпеливо касался поля Мэй, изучая его ритм. Приручая. Чутко подстраиваясь под его колебания. Он ощутил, как меняется её пульс, как её дыхание замедляется, всё точнее попадая в такт его размеренным вдохам.

И лишь когда граница между двумя полями, похожими теперь, как гребни соседних волн, сделалась почти неразличимой, Крис наконец позволил ей исчезнуть.

По коже пробежали мурашки, будто сквозь лабораторию пронёсся порыв холодного ветра, которому, разумеется, неоткуда было здесь взяться. Мэй показалось, что воздух вокруг неё наполнился электричеством, сделался одновременно разреженным и упругим, и мягким, и сладким, и податливым, как песочное тесто. Она с удивлением осознала, что чувствует собственное поле. И что ей нравится его чувствовать — как нравилось бы чувствовать лёгкое платье — привычное, идеально подогнанное по фигуре, а потому удобное, придающее уверенности и не требующее постоянного внимания. Платье, которое носишь, как собственную кожу, не чувствуя ни скованности, ни стеснения.

Энергия пульсировала в каждой клетке, будоражила кровь, призывала к действию. Не опробовать эту силу, не зачерпнуть из бездонного колодца, пока он здесь, рядом, ощутим и доступен, казалось немыслимым расточительством…

Нет.

Крис поймал её желание раньше, чем оно успело переплавиться в действие. Сейчас, когда поле Мэй было таким восприимчивым, таким открытым и беззащитным, он был за него в ответе. Он не мог отдать его на волю соблазна — простого и обманчиво безопасного, как любой стоящий соблазн.

Близость энергосферы, которую он чувствовал через собственное поле и — мощным резонирующим эхом — через поле Мэй, привычно пьянила. Дарила восторг и надежду. Будила желания, которым не стоило появляться на свет. Потому что истина неизбежно призывала к порядку. Ты никогда не возьмёшь больше, чем сможешь вынести. И не вынесешь больше, чем позволено природой. Есть грань, которую ты не перейдёшь, потому что за ней — изначальный хаос, и он поглотил бы тебя, как море — дождевую каплю, если бы не надёжная преграда у самого края бездны.

Смириться с тем, что твоим возможностям положен раз и навсегда установленный предел, — трудно. Смириться с тем, что достиг этого предела, — почти невозможно.

Так стоит ли…

…засматриваться на то, что никогда не было и не будет твоим?

Когда ты — не сенсорик. И одно прикосновение к манящей силе ничего не решит и не изменит. Разве что собьёт с толку, вскружит голову, отзовётся в том, кто держит в руках твои руки, и твоё поле, и, быть может, отчасти — твою волю.

Стоит ли?

Нет.

Мэй почувствовала его поле — отчётливо, как своё собственное, и так близко, что это казалось почти запретным. Ощущения нарастали, наслаивались друг на друга: сухой жар его рук, биение сердца, электрическая дрожь под кожей, эйфория, страх, преувеличенно ровное дыхание, силовые барьеры вдоль стен лаборатории — жёсткие и жгучие, артефакты в ящике стола — колючий холод металла, восторг и лёгкость, и сила, и гулкая вибрация невидимого колокола, и боль, и нетерпение, и покрытая трещинами, но всё ещё прочная скорлупа, за которой сжался тугой пружиной кто-то, кому тесно, невыносимо тесно внутри себя самого…

Чего ты ждёшь?

Воздействовать на её поле было одновременно очень легко и почти невозможно. Как погружаться в прогретую солнцем морскую воду — и как вести корабль через рифы, не тревожа тончайшего кружева пены, готовой рассыпаться водяной пылью не от прикосновения даже — от дыхания.

Поэтому Крис почти не дышал. И с трудом удерживался от того, чтобы остановиться, прервать контакт, отстраниться от поля, которое принимало его так легко, так искренне, так безрассудно… С абсолютным и безусловным доверием, которого он не заслуживал. Которого никто не заслуживал.

И всё-таки он не остановился.

Глубоко вздохнул, и последние щиты рухнули, обнажая гудящий хаос, выпуская вихрь, вобравший осколки чужих и собственных эмоций, крошево физических ощущений, спутанные нити магических воздействий — всё, что Крис привык прятать где-то в недоступной глубине; всё, что он почти без усилий скрывал от Тины, с трудом — от Рэда, с отчаянной наглостью — от Джин.

Ураган рванулся прочь, заметался по связанным полям. Накатила головокружительная лёгкость. Впервые за полгода мир сделался прозрачным и кристально ясным. В груди вспенился смех, заскользил вверх, невесомыми пузырьками защекотал горло, и тишина лаборатории разлетелась вдребезги, когда он вырвался на свободу.

Упоение. Надежда. Почти уверенность. Кристаллы в приборах фонят силой. Эхо раздражения. Тень обречённости. Всё будет хорошо. Воля — такая горячая, что переплавляет возможность в обещание. Магия зимнего сада — терпкая, ровная, будто кристаллическая решётка. Обещание становится фактом. Боль. Слишком много полей там, наверху — нестабильных, навязчивых, цепких, как репей. Эйфория. Страх. Магия, которой можно коснуться. Магия вокруг — и внутри. Невозможного не существует. Боль — стальной обруч, сдавивший виски. Часы-батарейка на запястье. Возбуждение — собственное, чужое? Блузка, прилипшая к спине. Боль — будто нервные окончания проросли сквозь кожу. Слишком ярко. Слишком сильно. Слишком одновременно. Благодарность. Смех, разрывающий лёгкие. Отголосок силы — сочувственной и безжалостной. Непостижимой. Бесконечно прекрасной. До фейерверков под веками. До тошноты. Боль — толстый жгут в груди. Вина. Обида. Беспомощность. Одиночество.

Пожалуйста…

Она вся была — плывущее сознание, дрожь и невесомость.

Отчаянное желание вернуться к себе, к понятной замкнутости собственного тела пронзило её насквозь. И одновременно с ним пришёл страх — что непослушные руки, поддавшись неосознанному импульсу, разорвут контакт слишком резко, и она не вынесет, просто не сможет вынести контраста.

Паника затопила сознание, но лишь на мгновение, потому что не прошло и секунды, как чужие пальцы уверенно сомкнулись на запястьях взметнувшихся было рук.

Время возобновило ход не сразу. Мэй так и не поняла, сколько просидела не шевелясь, зажмурившись и проводя ревизию своих ощущений. Дорожки слёз высыхали на щеках, стягивая кожу. Тошнота отступала. Ноющая боль в висках не торопилась следовать её примеру. В остальном всё было почти привычным. Недавнее безумие отдавалось лишь исчезающим эхом.

— Я понимаю, что заслужил, но давай ты не будешь меня пугать. Пожалуйста, открой глаза и ударь меня, что ли.

Освещение лаборатории показалось таким ярким, что на глаза опять навернулись слёзы, и Мэй пришлось несколько раз моргнуть, чтобы разглядеть лицо Попутчика, который всё ещё сидел напротив и смотрел на неё внимательно и тревожно.

— Не хочу, — решила Мэй. — Ты меня предупреждал и отговаривал, так что…

Она попробовала махнуть рукой, но жест получился едва заметным — в теле обнаружилась неожиданная слабость, металлические браслеты на запястьях казались тяжёлыми, будто кандалы. Откуда они вообще взялись?

— Это стабилизаторы поля, — пояснил Попутчик, поймав её взгляд. — Не снимай пока. — Он провёл ладонями по лицу, убирая со лба чёлку, и облегчённо вздохнул. — Скоро всё пройдёт. Это как с нормальным зрением надеть сильные очки. Ты не сенсорик — для твоего поля это слишком ново и непривычно. Я должен был догадаться. Вот. — Он пододвинул к ней бутылку воды, два блистера с таблетками и шоколадный батончик: — Это от головы, это для поля, это для настроения. Ну и глюкоза не помешает.

Что-то в его поведении стало иным. Почти неуловимо — Мэй не поручилась бы, что её не подводит память, — но движения физика сделались более плавными, плечи расслабились, взгляд заиграл спокойной уверенностью и какой-то беззаботной радостью, которую не могло скрыть очевидное смущение. Но главная перемена не поддавалась внешнему описанию и ощущалась скорее интуитивно: Мэй казалось, что впервые за этот вечер Попутчик действительно находится здесь, рядом, в реальности, а не в каком-то параллельном пространстве, недоступном её восприятию.

Она взялась за лекарства, непослушными пальцами выдавила таблетки из блистеров.

— Эту целиком, этой пока половину, — командовал Попутчик. — Должно хватить. Минут через пятнадцать посмотрим. Когда всё устаканится, провожу тебя домой.

Что-то её смущало. Какая-то мысль, выхваченная из бушующего потока ещё тогда, во время контакта, когда ей казалось, что она вот-вот поймёт что-то важное.

Лекарства, шоколад, медицинские артефакты… И чёткое понимание, что нужно делать…

— Только не говори, что успел смотаться наверх или до медпункта!

Сколько вообще прошло времени?

— Нет, — улыбнулся Попутчик. — Нет конечно. Просто я часто здесь работаю и немного дополнил стандартную аптечку. Мало ли что. Слухи о моей неосторожности сильно преувеличены.

Потерянная мысль наконец оформилась, и осознание прокатилось по телу парализующей волной. Взгляд вернулся к лекарствам и остановился на них, не в силах подняться.

«Этой пока половину. Должно хватить».

Во втором блистере осталось три таблетки. Из десяти.

Ничего нового. Он всё рассказал с самого начала. Но знать — одно, а видеть ситуацию во всей её полноте, чувствовать собственной кожей — совсем другое.

Мэй посмотрела на Попутчика, и вопрос застрял у неё в горле, сбив дыхание.

— Что? Я могу опять влезть в твои эмоции, но давай лучше словами. Зря, что ли, я барьеры восстанавливал?

В ожидании её ответа он смахнул таблетки со стола, поднялся, небрежно закинул их в ящик.

— Как? — Горло перехватило, и ей пришлось ещё раз судорожно вдохнуть, прежде чем договорить. — Как ты с этим справляешься?

— Технически? Ставлю защиту вручную. Это не так сложно — вопрос привычки. — Попутчик улыбался настолько лучезарно, что Мэй не сомневалась: её участие заставляет его чувствовать себя неуютно. — На самом деле это даже удобно. Мне проще работать с артефактами. Да и с полями, если понадобится. Ну и не думай, что сегодняшние выкрутасы — это моё нормальное состояние. Когда барьеры не сбоят, я почти не воспринимаю чужие поля, если мне это не нужно. Я, кстати, не поблагодарил. Спасибо. Не думал, что это настолько эффективно. Хотя ты всё-таки будь поосторожней. Такие манипуляции со своим полем лучше кому попало не доверять.

Он говорил быстро и весело, уводя разговор в сторону. Мэй прекрасно видела, что собеседник не горит желанием развивать тему, однако вопрос показался ей слишком важным, чтобы играть в тактичность.

— А почему сейчас твои барьеры сбоят?

— Так получилось. Долго объяснять.

Он склонился над разбросанными по лабораторному столу расчётами.

— Мы разве торопимся?

— Я разве на допросе?

Попутчик покрутил в пальцах карандаш, занёс его над одним из листов, будто собираясь что-то записать, и замер так, всем своим видом изображая глубокую задумчивость. Казалось, собеседница перестала для него существовать. Однако неподвижность, так непохожая на его обычную вдохновенную живость, добавляла картине дополнительные оттенки. Попутчик ждал её следующей реплики и готовился защищаться.

— Я хочу помочь.

Он чуть оттаял, одарил её долгим взглядом из-под длинной чёлки, и Мэй показалось, что ответ всё-таки прозвучит.

— Ты не сможешь, — сказал Попутчик и отложил карандаш, так и не сделав ни одной пометки. — Прости.

Она и сама не поняла, что именно её разозлило: категоричность его «не сможешь» или это глупое извинение — попытка поставить в разговоре мягкую, но уверенную точку. А может быть, то, что в действительности его ответ не имел никакого отношения лично к ней. Отрицать саму возможность помощи, даже не попытавшись узнать, что именно тебе могут предложить, имеет смысл лишь тогда, когда вообще не собираешься принимать помощь — никакую и ни от кого.

— А кто сможет? Джина? — Раздражение было таким горячим, что слабость испарилась, уступив место энергичной решимости. — Так с ней ты тоже не откровенничаешь. Я не права? Или настоящие герои не просят помощи у девушек, на чью благосклонность рассчитывают?

Теперь Попутчик казался удивлённым.

— Злая ты, — усмехнулся он и вновь замолчал, ничего не объясняя, но и не обрубая разговор возмущённым «не твоё дело» — единственным аргументом, который его собеседница сочла бы справедливым.

«Злая, — подумала Мэй. — Ты даже не представляешь, насколько».

Сейчас она как никогда радовалась тому, что Попутчик не чувствует её эмоций и может лишь наблюдать за лицом — в этот момент наверняка особенно выразительным.

Она знала, что вторгается на запретную территорию, где каждый шаг оборачивается чужой болью, и невозможно угадать, в какой момент она сделается невыносимой. Знала — и не могла остановиться. Не хотела останавливаться.

Что ж, если её настойчивость переполнит чашу его терпения, им обоим будет проще.

— Значит, в правду ты больше играть не хочешь, — улыбнулась Мэй, снимая бабушкино ожерелье и аккуратно опуская его на гранитную плиту перед собой. — Тогда предлагаю поиграть в аналогии.

Попутчик молчал, излучая насторожённое любопытство.

— Итак, есть энергетические барьеры, которые ограждают твоё поле от внешних воздействий. И ты их самостоятельно ставишь. — Мэй защёлкнула замок ожерелья. — А иногда снимаешь. — Она раскрыла замок. — И ставишь снова. — Щелчок. — И снова снимаешь. — Ещё один. — И опять восстанавливаешь…

Она немного помолчала, продолжая ритмично щёлкать замком и наблюдая за выражением лица Попутчика, который, в свою очередь, не отрывал взгляда от её пальцев.

— Если я буду делать это слишком часто, сколько пройдёт времени, прежде чем замок начнёт расстёгиваться под весом бусин?

— Много. Он на это рассчитан.

— И всё-таки. Если я просижу за этим занятием день. Или два. Если уменьшу интервал… — Мэй защёлкала замком быстрее, как будто это могло добавить веса её словам.

— Прекрати. — Попутчик поморщился и забрал ожерелье из её рук. Пропустил между пальцами, пробуя бусины на ощупь. Наконец поднял глаза. — У любого материала ограниченный запас прочности. У чего угодно и у кого угодно ограниченный запас прочности, — добавил он, и Мэй восприняла это как признание. — Но если ты не будешь открывать замок, то… — Он улыбнулся и торжественно водрузил ожерелье ей на голову. — Ты не сможешь его надеть, и оно станет бесполезным. И давай сменим тему. Как ты себя чувствуешь?

Мэй качнула головой, и украшение ссыпалось в ладонь.

— Достаточно ли хорошо, чтобы можно было выставить меня за порог? Да, вполне.

Попутчик вздохнул. Сосредоточенно собрал со стола листы с расчётами, сложил их неестественно аккуратной стопкой.

— Я уже рассказал тебе всё, что мог. И гораздо больше, чем стоило. Чего ещё ты от меня хочешь?

Он улыбался, но беззаботность в его улыбке была натянута настолько туго, что об неё можно было пораниться.

— Мне не нравятся ковбои, — произнесла Мэй, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Такие принципиальные одиночки, которые появляются там, где нужна помощь, а потом молча уходят в закат. Очень красиво, но не в реальной жизни. Я чувствовала твоё поле сколько — пять, десять минут? Поверь: этого было достаточно, более чем. Я хочу помочь. И меня злит, что ты не даёшь мне даже попытаться.

— При всём уважении, Мышь… — фыркнул Попутчик. — Неужели ты думаешь, что мне не к кому обратиться за помощью?

— Думаю, — подтвердила Мэй, пьянея от собственной уверенности. — Иначе ты бы уже за ней обратился. Разве я не права? А ещё я думаю, что те, кого ты мог бы попросить о помощи, с ума сойдут от беспокойства, когда поймут, что ты творишь со своим полем. И сделают всё, чтобы ты этого больше не творил. Я не знаю, могут ли они на самом деле тебе помешать, но судя по тому, как ты скрытничаешь, очень даже могут.

— Мышь…

— И ещё. — Она говорила жёстко, с нажимом, физически ощущая, как её голос наполняет пространство, обретая почти магическое воздействие. — Я верю, что ты достаточно здравомыслящий человек и стал бы так рисковать только ради чего-то очень важного. Или ради кого-то очень важного.

— Слушай…

— Я могу не знать этого человека. Но если допустить, что это кто-то, о ком мне известно… И если предположить, что ты снимаешь барьеры для того, чтобы оказывать какое-то воздействие на его поле… Сенсорик бы точно такое почувствовал. Значит…

— Это не…

— Возможно, блокировка поля не так безобидна, как говорят. Или твоя сестра не так благоразумна, как кажется. Учитывая её поступок, это звучит правдоподобно. Возможно, она делает что-то, что ставит под угрозу её безопасность, или безопасность вашей семьи, или…

— Прекрати.

Его ладони с силой впечатались в гранит, и Попутчик замер, напряжённо уставившись в дальнюю стену. Его взгляд казался материальным и таким горячим, что Мэй не рискнула бы пересечь его траекторию. И всё же она продолжила, стараясь смягчить напитанный эмоциями голос:

— У тебя наверняка есть причины поступать именно так. И, возможно, это даже правильно — тебе лучше знать. Но что, если ты чего-то не заметил? Ты смотришь на проблему только с одного ракурса и можешь упустить какую-нибудь мелочь. Возможно, я тоже её не увижу, но две головы почти всегда лучше, чем одна. Когда речь не идёт о хранении секретов, или когда ты точно знаешь, что секрет не будет никому передан. А ты это знаешь, Попутчик. Ты не мог этого не понять.

Не понять и правда было почти невозможно. Её поле — в тот момент, когда Крис чувствовал его, как своё собственное, — говорило больше, чем могли выразить слова. Открытость Мэй озадачивала и немного пугала: Крис не помнил, чтобы кто-то подпускал его так близко. По крайней мере, добровольно и осознанно. Мэй не могла не понимать, какую власть отдаёт в чужие руки, и принимала опасность уверенно и твёрдо. Если бы он уловил хоть отголосок сомнения, то не решился бы продолжить контакт. Но её желание помочь было таким жгучим и яростным и так отчётливо перекрывало страх, что Крис не позволил себе отвергнуть эту помощь. И даже сейчас, когда успокоившееся поле не доносило до него эмоций собеседницы, он больше не мог в ней сомневаться.

Впрочем, тема разговора от этого приятнее не становилась.

— Тяжело с тобой, — выдохнул Крис и, рухнув на офисный стул, всё же сумел улыбнуться.

На самом деле с ней было до странного легко. Легко говорить. Легко думать. Легко терять счёт времени и забывать об осторожности.

— Тина пыталась снять блокировку поля. Несколько раз, ещё зимой. Неосознанно, конечно.

— Во сне? — предположила Мэй и, заметив его удивление, тут же объяснила свою проницательность: — Тётя Бэт говорила, что поначалу ей снились сны. Какие-то стены, которые очень хотелось разрушить, как будто за ними было что-то очень важное. И она пыталась то перелезть через них, то вытащить камни, то ещё что-то…

— Возможно, это какая-то общая реакция, — пожал плечами Крис. — Поле посылает в мозг сигналы, пытается восстановить связь. Но Тина не просто лезла на стену. Она во сне чувствовала поле и била силой по настоящим блокирующим печатям. До тех пор, пока я её не будил. А это было не так-то просто. Это как будто не сон даже, а обморок, или транс, или я не знаю что. Такого уже давно не было, но, если повторится, я должен буду знать, чтобы вовремя её остановить.

— Думаешь, она действительно может сломать блок?

— Надеюсь, что нет. Но проверять не хочу. — Он только сейчас заметил, что бессознательно вертит в пальцах огрызок карандаша. — И то, что у Бэт ничего не получилось, меня не успокаивает, потому что Тина сильнее. Если в пределе смотреть. На голом энтузиазме она бы контроль над Вектором не перехватила. Плюс у неё блокировка временная, а она не такая мощная и вообще немного по-другому работает.

— И ты снимаешь свои барьеры, чтобы контролировать её сны? Каждую ночь?

«Сумасшедший!» — отчётливо прозвенело в её удивлённом тоне.

Крис кивнул.

— Это всё, что я могу сделать.

Сумасшедший. Почти самоубийца.

Мэй нервно потёрла запястье у границы металлического стабилизатора, который вдруг сделался ужасно неудобным.

— Может, обратиться к тем, кто блок ставил? Это же наверняка не первый случай.

Она понимала, что, если бы решение было таким простым, Попутчик нашёл бы его сам и гораздо раньше, чем через полгода. Но повисшее в лаборатории молчание хотелось прервать — пусть даже глупым вопросом.

— Не первый, — согласился физик. — И даже стандартная процедура предусмотрена. Можно укрепить блок, чтобы не сломался. Но тогда и снять его полностью уже не получится. И весь этот испытательный срок не будет иметь никакого смысла.

— А если она сломает печати, испытательный срок не засчитают?

Он вздохнул.

— Засчитают. Это не преступление, когда случайно. Так что просто погрозят пальчиком и восстановят блок. Если будет на чём восстанавливать. — Карандаш вырвался из слишком сильно сжавшихся пальцев, отлетел в угол, ударился о стену, покатился по полу. Попутчик машинально провожал его глазами, будто не видя. — В Содружестве известно только три случая, когда блокировку ломали изнутри. Все три раза это были осуждённые на испытательном сроке. Один умер в процессе слома от необратимых повреждений поля. Второй — через три месяца, тоже из-за проблем с полем. Третий не умер, но живёт на постоянной поддерживающей терапии. Не самая заманчивая перспектива, да?

Очень хотелось найти какое-нибудь достойное «а что, если…» Какую-нибудь лазейку из тупика, который Попутчик наверняка обследовал вдоль и поперёк. А ещё очень хотелось поинтересоваться, что будет с его собственным полем — через месяц, через полгода, через год…

— Откуда ты всё это знаешь?

— У меня очень уважаемый папа, — невесело усмехнулся Попутчик. — Ему такую статистику раздобыть — вообще не проблема. Ради любимой дочки он и до каких-нибудь секретных файлов докопался бы, а это почти открытая информация.

— А о твоём участии он знает?

Попутчик дотянулся до вазы с фруктами, взял первое попавшееся под руку яблоко и принялся перекатывать его из ладони в ладонь, как маленький мяч.

— Знает. И не возражает, кстати.

— Не позавидуешь ему, — посочувствовала Мэй. — Не представляю, каково это — выбирать между сыном и дочерью. Как вообще это можно сделать?

Попутчик поднёс яблоко к губам, но не надкусил, а лишь прикрыл глаза, вдыхая запах.

— Он не выбирал, — сказал наконец и снова замолчал, будто этого ответа было достаточно.

Мэй так не считала.

— Договаривай, — потребовала она, и Попутчик открыл глаза.

— Он не маг, и ему не обязательно вникать в детали, — улыбнулся физик и откусил от яблока солидный кусок.

— Детали — это цена, которую ты платишь?

Попутчик старательно жевал, разглядывая след собственных зубов на сочном фрукте.

— Тогда я тем более ему не завидую. Что с ним будет, когда…

— А давай мы меня прямо сейчас похороним, а? — неожиданно огрызнулся физик и, казалось, с трудом удержался от того, чтобы запустить яблоком в стену. Но вместо этого откусил ещё один кусок и, расправившись с ним, продолжил тише: — Ничего с ним не будет. И со мной тоже. У меня пластичное тренированное поле. Я чёрт знает что могу выдержать, и с этим как-нибудь разберусь.

— А ты не думал, что было бы честнее показать ему всю картину?

— Честнее и лучше — не всегда одно и то же. — Вспышка раздражения оказалась короткой, и теперь Попутчик рассуждал спокойно и почти весело, продолжая хрустеть яблоком. — Если он узнает, то захочет поступить правильно. А здесь нет правильного — есть только выбор между двумя одинаково паршивыми и непредсказуемыми вариантами. Ты сама сказала: невозможно выбрать между сыном и дочерью. Объективно, по крайней мере. Субъективно — другое дело. Но он даже самому себе не признается, что действительно мог бы сделать этот выбор. Особенно сейчас. Так что я просто облегчил ему задачу. А учитывая, что я действую в его интересах и в соответствии с тем самым выбором, который он сделал бы, если бы не эта дурацкая правильность… В общем, мне совсем не стыдно.

— А Кристина? Её ты тоже избавил от «деталей»?

Попутчик усмехнулся.

— Она тоже хотела бы поступить правильно. Ей нравится быть старшей, сильной и ответственной. И ужасно неловко из-за того, что мы поменялись ролями. Это не вписывается в её картину мира. Тем более что формально она сама виновата в том, что с ней случилось, а я, вроде как, ни при чём. Но сейчас ей слишком страшно. Потому что для неё поле — это… ядро всего, краеугольный камень, основа. Она себя без него не представляет. И поэтому идёт на сделку с совестью и очень старательно верит, когда я говорю, что не творю ничего опасного. Потому что она знает: если что-нибудь пойдёт не так, я смогу помочь. Возможно, не только я. Есть ещё Рэд, например. Думаю, у него тоже получилось бы. Но Рэд не спит за стенкой каждую ночь. И ему тоже лучше не знать деталей. Потому что, как только он поймёт, чего мне всё это стоит, он тоже решит поступить правильно. И обязательно расскажет Тине и об опасностях, и об усилении блокировки… А я не хочу, чтобы она психанула и сделала какую-нибудь благородную глупость.

— Потому что ты хочешь поступить правильно раньше, чем они все?

— Нет. Потому что я очень за неё боюсь.

Он подбросил огрызок яблока, и тот, очертив в воздухе плавную дугу, улетел в корзину для мусора.

«Ты не выдержишь год, — хотела сказать Мэй. — Ты уже на пределе. Тебе нельзя продолжать».

«Это был её выбор. Не твой. Ты не обязан…»

«Я не хочу, чтобы это происходило с тобой».

«Я боюсь за тебя».

Слова теснились в груди и рвались к горлу. И Мэй уже готова была сдаться, уступить право голоса тому, что начинало казаться ей здравым смыслом.

«Это неправильно».

«Остановись».

«Не делай глупостей».

А потом она подумала о Лизке.

И промолчала.

— Ты уже очень мне помогла. Правда, — тихо сказал Попутчик. — Больше, чем я мог представить. Спасибо. Дальше я сам.

Он улыбался беззаботно, будто речь не шла о его жизни. И Мэй вдруг отчаянно понадеялась, что это действительно так. Что он выпутается из этой передряги, как выпутывался из всех прежних. «Старательно верить»? Не такая уж плохая идея.

— Ты не сможешь долго это скрывать, — заметила Мэй и удивилась, каким спокойным оказался её голос. — У тебя же среди друзей несколько сенсориков. Даже странно, что они до сих пор ничего не заметили.

— Ну почему не заметили? — вздохнул Попутчик. — Заметили. Но я тоже сенсорик и могу кое-что от них прятать. Сейчас, например, меня бы даже Джин не раскусила. — Он с наслаждением потянулся, прикрыл глаза, прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Давно я так уверенно не чувствовал барьеры. Хорошо бы эффект продержался подольше!

— Рано или поздно он закончится. И что тогда? Может, всё-таки есть какое-то… не знаю, если даже не полноценное лечение, то хотя бы средство уменьшить нагрузку на поле? Как-то поддержать силы.

— Конечно есть. Стабилизаторы поля, например. Кстати, можешь их снять уже. Стимуляторы всякие, релаксанты… Ну и разные другие штуки, чтобы симптоматику гасить.

— И этого хватит?

— Пока хватает. — Он улыбнулся ободряюще, и Мэй поняла, что беспокойство читается на её лице, несмотря на все старания. Или Попутчик опять чувствует её поле? — А ещё, как мы только что выяснили, есть контактная балансировка. На самый крайний случай. Но я постараюсь, чтобы до этого не дошло.

— А если всё-таки больница? Ты сам говорил: ты не врач. Нельзя же постоянно заниматься самолечением. Может быть…

— Не может, — отрезал Попутчик. — Мышь, я знаю, как меня будут лечить. Стационар, курс по снижению чувствительности поля, частичная блокировка сенсорных каналов, если решат, что мне совсем хреново. В общем, всё, чтобы максимально оградить меня от энергосферы, потому что она якобы меня убивает. Анестезия. Настолько мощная, насколько получится. Тактильную чувствительность блокаторы плохо берут, но, если очень захотеть, ушатать можно даже меня.

— То есть на ближайший год это не вариант, — резюмировала Мэй.

— Не вариант. И не только из-за Тины. — Он поднялся и зашагал по лаборатории, то и дело останавливаясь у столов и полок, касаясь приборов, словно что-то проверяя. — Я не представляю, что будет, если я не смогу чувствовать поле так, как сейчас. Как я буду его контролировать? Все эти потоки и воздействия. Они же никуда не денутся — просто выйдут за пределы восприятия. Предполагается, что это снизит давление на нервную систему и в целом улучшит ситуацию. Но это в теории. А на практике… Не знаю я, как на практике.

— То, что не контролируешь ты, контролирует тебя?

— Не знаю, — повторил Попутчик. — И не хочу проверять. И в стерильную палату на всю оставшуюся жизнь — тоже не хочу. Не хочу быть прецедентом. Не хочу быть лабораторной крысой. Не хочу ломать то, что работает. Даже если оно работает паршиво. Лучше так.

Он остановился, предоставив собеседнице созерцать неподвижную спину и не замечая, что его лицо отражается в стеклянной дверце шкафа.

— А почему ты не можешь объяснить всё это Джине?

Вопрос сорвался с языка раньше, чем Мэй успела понять, откуда он возник. Сама она едва ли рискнула бы обратиться за помощью к рыжей колдунье. Пока зрители «Грани возможного» превозносили смелость и человечность дуэлянтки, пока жёлтая пресса и глянцевые журналы превращали её то в романтическую героиню, то в роковую соблазнительницу, Мэй никак не могла избавиться от иррационального страха перед её обманчивой хрупкостью. Джина Орлан была подобна тончайшему хрустальному сосуду, внутри которого бушует огненный смерч. И Мэй не хотела бы оказаться рядом, когда он вырвется наружу. Она слишком хорошо помнила один из первых своих дней в «Тихой гавани» и эмоциональный всплеск, после которого очутилась на полу в окружении разбитой посуды.

С другой стороны…

— Может быть, ей удастся найти решение?

Джина — врач. Полевик. И, если верить слухам, очень хороший.

И когда три месяца назад она разговаривала с Попутчиком всё в той же «Тихой гавани», её эмоции были достаточно красноречивы, а в колкой, мнимо холодной иронии чувствовалось куда больше тепла, чем в скромной улыбке, которую колдунья демонстрировала на судебных заседаниях.

Попутчик молчал. Мэй скользила взглядом по его напряжённым плечам и лопаткам, остро выделяющимся под рубашкой. Вопросы висели в воздухе, наполняя его электричеством.

— Мне не нравится, когда мои проблемы пытаются решать насильно, — наконец проговорил Попутчик. — Представь: ты приходишь к морю, собираешься спокойно поплавать, а тебя хватают за руки и за ноги и тащат из воды, потому что в ней, видите ли, можно утонуть.

— Может, они просто видят, что к тебе плывёт акула? — Мэй не удержалась от улыбки. — Или шторм надвигается.

— А может, я и хочу поплавать в шторм? Может, я изучаю поведение акул? Может, у меня есть какой-то план? В конце концов, можно допустить, что я не полный идиот и не собираюсь драматично топиться. И что, если мне действительно понадобится помощь, я буду кричать достаточно громко, чтобы меня услышали. — Он обернулся и присел на край стола, скрестив руки на груди. — Я ничего не имею против помощи. Но при условии, что мне помогут так, как мне нужно, а не так, как кому-то хочется. Если это невозможно, я лучше буду справляться своими силами — и мне удобнее, и другим меньше забот. Когда я пойму, какая помощь мне нужна от Джин, я обязательно ей об этом скажу. А пока — не вижу смысла.

— А если чужое решение окажется удачным? Оно что, станет хуже от того, что ты не одобрил его заранее?

Попутчик дёрнул плечами и упрямо нахмурился.

— Это моя жизнь, Мышь. И только я могу решать, что с ней делать. И чего не делать.

— Даже если ты ошибаешься?

— Да. Лучше страдать от собственных ошибок, чем от чужих. Чтобы не приходилось винить кого-то, кроме себя.

— И сохранять иллюзию контроля?

Попутчик промолчал, но это молчание сказало Мэй больше, чем любые слова.

— Я понимаю, почему для тебя это так важно, — произнесла она тихо. — Мне кажется, что понимаю. Самостоятельность, контроль… Ты так долго отвоёвывал это право у собственного поля. Неудивительно, что теперь не хочешь его уступать. Но я понимаю и ещё кое-что. — Она тоже встала, подошла ближе, поймав его взгляд. Впилась глазами в темноту зрачков, словно якорь бросила — чтобы не отступить, не промолчать, не передумать. — Я понимаю, почему ты писал мне эти дурацкие записки. Такая несусветная глупость — странная, нелогичная, отдающая безумием… Глоток хаоса во всей этой рассудочности, правда? Попытка вырваться из клетки обстоятельств. Но знаешь что? — Она сделала ещё шаг и остановилась, прикованная к месту его молчаливым вниманием. — Ты не вырвешься, пока не научишься доверять. И разделять с кем-то тяжесть, которую сейчас пытаешься волочь один. Не потому, что ты не справишься сам, а потому, что… — Глаза вдруг заволокло блестящей пеленой, и Мэй сморгнула её, прогоняя горечь — от того, что, в отличие от упрямого физика, свой путь она вынуждена будет пройти в одиночку. — Твоя семья, твои друзья… Они беспокоятся о тебе. И, может быть, их забота — не повод принимать боевую стойку и палить из всех орудий? Может, лучше начать с разговора? Объяснить? Выслушать? В конце концов, они же не смогут лишить тебя воли и навязать помощь, которая тебе не нужна. Я не верю, что из тебя действительно хотят сделать безропотную марионетку. — Она помолчала, ругая себя за глупые нравоучения. И добавила прежде, чем успела задушить неожиданный порыв: — Но, если вдруг придётся отбиваться и отстреливаться, я могу подавать патроны.

* * *

— Нет, нет, Гордон! Ты не играешь! — Костлявый парень в сбитой на ухо бандане возвышался над студентами, рассевшимися вокруг лежащей прямо на полу бутылки, и протестующее махал руками.

— Это почему? — полюбопытствовала Мэй, щурясь от светомузыки, делавшей лица и фигуры похожими на мозаичные панно.

— Он мухлюет! — сообщил заводила и тут же, бодро покачиваясь, перешагнул через будущих игроков, чтобы приблизиться к собеседникам.

— Все мухлюют, — усмехнулся Попутчик.

— Тебя не ловят! — возмущённо заявил костлявый и постарался принять как можно более галантную позу. — А вы оставайтесь, прекрасная леди. На кой он вам сдался?

«Хороший вопрос, — думала Мэй, отвечая какую-то бессмысленную ерунду, которая почему-то вызвала взрыв довольного хохота, и после — удаляясь от шумной компании, чтобы погрузиться в круговорот людей, звуков, света и магии. — Очень хороший вопрос».

Она сама удивлялась тому, что до сих пор находится здесь. Тому, что не отказалась, когда Попутчик вдруг предложил вернуться в зал и посмотреть, что там творится.

«Мне срочно нужен глоток хаоса», — сказал он.

И ещё: «Я никогда не оставался здесь до полуночи».

И: «Серьёзно, Мышь! Тебе понравится!»

Теперь она ловила себя на неожиданном смущении, осознавая, что ей действительно нравится. Нравится быть здесь. Нравится быть здесь с ним. Танцевать в вихре света и искр, когда музыка прошивает насквозь, выплетая в груди замысловатый узор, и тянет за невидимые нити, заставляя двигаться в такт. Чувствовать взгляды, направленные на Попутчика, но неизменно скользящие и по ней — с любопытством, с удивлением, с завистью. Смеяться и шутить с малознакомыми или вовсе незнакомыми людьми, которых её спутник притягивает, словно магнит. Следить за беззаботной болтовнёй, подбрасывать фразы — как сухие ветки в огонь. Это тоже было своеобразным танцем — подавать реплики и отбивать подачи, играть и подыгрывать. Быть каплей в водовороте, клочком пены на штормовой волне, и одновременно — чем-то большим. Быть вместе — среди смеха и ругани, маленьких трагедий, почти бесконтрольной магии и подогретых алкоголем страстей. Пьянеть от вина и от близости — непривычной, эфемерной, дразнящей. Дышать этой дикой, нефильтрованной свободой. Замирать от страха, но на самом деле — не бояться. Потому что сегодня — пусть только сегодня — она с ним и, если понадобится, под его защитой: в поведении Попутчика, в его взглядах и едва уловимых жестах это заявление сквозило ненавязчиво, но достаточно отчётливо.

Но больше всего ей нравилось видеть его таким — живым, ярким, лёгким. Искренним и счастливым — без фальши и притворства. Свободным. По-настоящему.

— Эй, Гордон!

Круглолицый парень двигался к ним с удивительной целеустремлённостью, едва не сбивая студентов, оказавшихся у него на пути. Впрочем, возможно, дело было в том, что он сам с трудом стоял на ногах, и попытка обогнуть препятствие обернулась бы неизбежным падением. Пожалуй, если бы Попутчик вовремя не шагнул в сторону, увлекая за собой Мэй, незнакомец так и врезался бы в них на полном ходу. Проскочив мимо, он круто развернулся, покачался на нетвёрдых ногах и, наконец обретя равновесие, торжествующе улыбнулся.

— Смотри, что у меня есть! — Попытка заглушить музыку сделала заговорщический шёпот похожим на сорванный крик.

— Мы знакомы? — уточнил Попутчик, с любопытством разглядывая нового собеседника.

— Нет. — Паренёк чуть смутился, но тут же приосанился, вытянулся во весь свой небольшой рост, решительно выпятив кадык. — Но можно же познакомиться! — Он подмигнул и протянул Попутчику раскрытую ладонь, на которой лежали две бурые таблетки, похожие на крохотные брикеты каких-то спрессованных водорослей. — Вот, за знакомство. — Он подмигнул ещё старательнее. — Меня Майк зовут.

Попутчик брезгливо поморщился.

— Отлично. Майк. Убери эту дрянь.

Паренёк удивлённо округлил глаза. Перевёл взгляд на Мэй и вдруг показался ей озадаченным ребёнком.

— Ну вы чего? Я же это… бесплатно, ну…

— Советую тебе так же бесплатно смыть их в унитаз.

— Да лааадно, — протянул Майк. — Типа шифруешься, да? Типа такой правильный? — Он пьяно хихикнул и снова подмигнул — будто распознал какую-то хитрую игру. — Как это… имидж, да? — Сунул таблетки в карман джинсов и констатировал: — Ну и дурак. Почему бы…

Он вдруг как-то странно икнул, выпучил глаза и начал заваливаться на собеседников, загребая руками воздух, но даже не пытаясь выставить их перед собой, чтобы смягчить падение. Упасть ему, впрочем, не дали. Попутчик перехватил нового знакомого, вернул его в вертикальное положение. Бросил раздражённо:

— Вот именно поэтому.

И не то повёл, не то потащил Майка к выходу из зала.

— Я могу помочь? — забеспокоилась Мэй: выглядел парень, мягко говоря, неважно. Правда, шёл сам и даже в ногах путался не на каждом шагу.

— Нет, до женского туалета я его не потащу, уж извини. Подожди здесь, ладно? — Попутчик улыбнулся ободряюще: — Да не бойся, очухается. Ему сейчас хорошо и весело. Правда, скоро будет плохо и больно. Но не смертельно. От большой дозы он бы не так дёргался.

Мэй попыталась поддержать Майка с другой стороны, но чуть не попала под удар его свободной руки и отступила. Парень вздрагивал и качался, тряс головой, то и дело норовил завалиться на бок, но Попутчик не давал ему сбиться с курса.

— Если увидишь кого-нибудь из дежурных преподов, пни их в нужном направлении, ага? Ему ещё часа два в отключке валяться, а я в сиделки не нанимался… И не делай такие страшные глаза! — Он настолько старательно изобразил, какие именно, что Мэй не удержалась от улыбки. — Не все мои знания из личного опыта. Развлекайся. Я скоро.

И скрылся за дверью.

На то, чтобы найти дежурного и рассказать ему о случившемся, понадобилось минут десять. И всё это время Мэй искала в себе решимость, чтобы сбежать не прощаясь. Искала — и не находила. Лишь раз за разом задавалась вопросом: как её угораздило так всё усложнить и запутать? И что теперь с этим делать?

«Завтра, — решила она, наблюдая, как преподаватель выходит из зала. — Всё, что я буду делать, я буду делать завтра. А пока… Есть ещё немного времени».

Как только за дежурным закрылась дверь, музыка сделалась тише, зато ожил микрофон:

— А сейчас, дорогие гости, вас ждёт маленький сюрприз! — весело заявил кто-то. Язык у говорившего слегка заплетался, но понять, пьян оратор или просто выделывается, было невозможно. — Сохраняйте спокойствие, расслабьтесь и получайте удовольствие!

Пару секунд ничего не происходило, а потом откуда-то с потолка обрушился поток белого дыма. Кто-то завизжал. Кто-то бросился к дверям. Мэй застыла на месте и попыталась задержать дыхание. Получилось плохо. Когда дым заполнил всё пространство зала, паника скрутила лёгкие жгутом. Неужели снова? Сердце забилось так, будто Мэй только что взбежала на третий этаж по ступенькам. Она схватила ртом воздух, ожидая головокружения, беспамятства, разноцветных кругов перед глазами… Кругов не было. Перед глазами вообще не было ничего, кроме плотной белизны. Мэй поднесла руку к лицу и ничего не увидела. Сознание, впрочем, оставалось послушным, и лишь это помогло усмирить страх. Всего на несколько секунд.

А потом совсем рядом послышались грохот и звон разбитого стекла. Мэй отпрянула, врезалась в кого-то плечом и чуть не упала. Где-то за белой пеленой что-то зашипело, запахло дымом, кто-то вскрикнул, кто-то засмеялся, хлопок пощёчины неожиданно перекрыл музыку, волна силы прокатилась по залу, отшвырнув Мэй в сторону — прямо в чьи-то руки. Теперь засмеялись уже совсем рядом.

— Кто это нам тут попался? — пробасили над самым ухом.

Мэй попыталась вырваться, но держали её крепко и, похоже, сразу двое: один обхватил поперёк живота и возбуждённо дышал в висок, второй ухитрился поймать руки и теперь до боли сжимал запястья.

— Отпусти, — прошипела Мэй, дёрнулась всем телом, ударила полем — сконцентрированно, будто невидимым кулаком. И, похоже, попала, потому что сзади сдавленно взвыли и разжали хватку.

А вот высвободить руки не получилось. И сил на второй удар осталось совсем немного. Поэтому Мэй ударила не полем, а коленом — наугад. И на этот раз промахнулась. Её дёрнули вперёд, перехватили запястья одной рукой, второй зашарили по телу, заставив вздрогнуть от отвращения. Невидимый в тумане незнакомец молчал и лишь испустил какой-то невнятный торжествующий возглас, когда пальцы нащупали пуговицы блузки и тут же нырнули под одежду. Хотелось закричать, но прежде Мэй всё же извернулась и, используя собственные запястья как единственный точный ориентир, впилась зубами в сжимавшую их руку. Хватка ослабла — и в то же мгновение нападавшего снесло с места. Где-то слева раздался такой грохот, что стена, казалось, должна была задрожать. Вместо этого задрожала Мэй. Голова всё-таки закружилась — пусть и не от дыма.

Кто-то снова оказался рядом. На этот раз не схватил — коснулся легко, лишь обозначая присутствие.

— Это я.

Ноги вдруг перестали держать, Мэй качнулась на голос, и её тут же мягко обхватили за плечи, не давая упасть.

— Ах ты… — Первый нападавший уже оправился от удара и тоже двинулся на звук.

— Руки оторву, — прорычал Попутчик. И его тон не оставлял ни малейших сомнений: оторвёт. Вот сейчас — точно оторвёт. И не только руки. Мэй не подозревала, что его голос может быть таким — раскатистым, звенящим от гнева. В нём звучала даже не угроза — утверждение: первое же неверное движение станет для тебя последним.

Расставаться с конечностями незнакомый студент не планировал и предпочёл раствориться в белом дыму — по крайней мере, больше его слышно не было.

— Как ты?

Вопрос прозвучал хрипло и напряжённо. Рука на плече Мэй подрагивала и, казалось, в любой момент могла сжаться в кулак. От Попутчика веяло жаром и яростью — густой, пульсирующей, готовой вот-вот взорваться и перейти… во что? Мэй не была уверена, что хочет знать.

— Нормально. — Она улыбнулась и постаралась, чтобы эта улыбка слышалась в голосе. — Ты вовремя.

Вокруг всё ещё что-то происходило, но первая паника улеглась. Страх обострил эмпатический дар, и Мэй чувствовала, как медленно успокаивается зал. Кто-то, похоже, прибился к относительно безопасным стенам, кто-то воспользовался удобным случаем, чтобы выразить свои чувства не словом, но действием. Кому-то ответили взаимностью. Кого-то отвергли. Кто-то решил развлечься и получил по заслугам…

От стены, в которую врезался напавший на Мэй студент, доносилась невнятная смесь боли, страха и неприязни. Жив. И, похоже, не покалечен. От этого почему-то стало спокойнее. И Мэй чувствовала, что не только ей.

Рука на плече заметно расслабилась. Попутчик всё ещё был зол, но эта злость разбавлялась десятком других противоречивых чувств. Казалось, что-то жуткое, на мгновение накрыв их, всё же пронеслось мимо.

— Давай выбираться отсюда, — предложил Попутчик, отпуская Мэй, которая с удивлением обнаружила, что вполне может стоять без посторонней помощи.

— Сейчас. — Она торопливо поправила одежду и нервно вскинула руки — страх остаться одной в этой белой пустоте плеснул в груди.

— Я здесь, Мышь. — Ладонь Попутчика уверенно сжала её пальцы. — Не бойся. Я тебя не потеряю.

* * *

На улице окончательно стемнело, и праздничные огоньки, украшавшие балкон, сделались особенно яркими. Звёзд видно не было, и Мэй смотрела на город, утопающий в тёплом свете фонарей.

День подходил к концу. Стрелки часов вплотную подобрались к полуночи, и в этот почти сказочный час недолговечность чудес казалась особенно явной. Ещё немного — и волшебство этого странного вечера развеется окончательно. Всё вернётся на круги своя. Дом. Учёба. Одиночество.

Но сейчас думать об этом не хотелось. Хотелось растянуть ускользающие минуты, выпить до капли. Пусть даже последние глотки наполнены сладким ядом сомнения. Оставить всё как есть? Смириться? Позволить сказке задержаться: на день, на месяц, на год… На всю оставшуюся жизнь. Сколько бы ни осталось…

Кажется, вина всё-таки было слишком много. Мысли текли медленно, как будто время действительно вознамерилось остановить ход, и тонули в густой тишине. По краю сознания мельком скользнуло удивление: почему так тихо? Ни музыки из-за дверей, ни шума с улицы… Мэй казалось, что, стоит сосредоточиться — и она услышит дыхание Попутчика. Но сосредоточиться не получалось, и она ловила лишь отголоски лёгкой грусти, приглушённой тревоги, усталости… Он был так задумчив, что эмоции едва читались.

Мэй чуть повернула голову, переводя взгляд на спутника. Облокотившись на балюстраду и сцепив пальцы в замок, он тоже смотрел на город — вдаль, на серые башни замка, залитые янтарной подсветкой.

Кто из них первым нарушит молчание и скажет, что пора расходиться по домам? Кто оборвёт этот вечер?

Попутчик вздохнул, сонно потёр глаза, помассировал виски. Пальцы наткнулись на край шрама, и по эмоциям — будто рябь по озёрной глади — пробежали стыд, раскаяние, досада.

— Его, наверное, можно убрать, — предположила Мэй.

— Что? — Попутчик удивлённо обернулся и, проследив направление её взгляда, насмешливо фыркнул: — Зачем? Чтобы не оскорблял эстетических чувств?

— Чтобы не напоминал о том, о чём ты не хочешь вспоминать.

— Мало ли чего я не хочу. На одном положительном опыте далеко не уедешь. Да и воспоминания так легко не стираются.

— Жаль, — вздохнула Мэй.

Попутчик окончательно отвлёкся от созерцания замка и развернулся к собеседнице. Одарил вопросительным взглядом.

— Я бы хотела стереть из твоей памяти этот вечер. И меня. Так было бы лучше.

Он стоял совсем близко. В одном шаге. На расстоянии вытянутой руки. И смотрел ей в глаза — внимательно и задумчиво.

— Ты задолжала мне много ответов, Мышь, — сказал наконец тихо. — Слишком много, чтобы я мог об этом забыть.

В его зрачках отражались праздничные огни, и казалось, что радужки то и дело меняют цвет.

— И потом, это будут приятные воспоминания. Мне было бы жаль их потерять.

Мэй вдруг нестерпимо захотелось коснуться его щеки; провести пальцами по тонкому шраму; почувствовать кожей этот старательно залатанный разрез — напоминание о том, что единожды разбитое может вновь стать целым, но никогда — прежним. Коснуться и верить, что прикосновение может исцелить.

Мир вокруг терял чёткость, делался далёким и неважным. Где-то почти за гранью сознания огромное сердце башенных часов отбивало полночь, и невозможно было вспомнить, когда первые звуки потревожили тишину, и предположить, когда последние в ней растворятся. Время больше не имело значения. Ничто больше не имело значения, кроме двух людей, замерших друг напротив друга посреди бесконечной ночи. Ничто — кроме вопросов и ответов. Ничто — кроме разделённой боли. Ничто — кроме смутного, едва уловимого чувства, странно похожего на нежность.

Попутчик медленно поднял руку и провёл пальцами вдоль шрама. Неуверенно и удивлённо — будто почувствовал чужое прикосновение.

Не успев задуматься, Мэй накрыла ладонью горячие пальцы и, не дыша, поцеловала угол его улыбки.

На прощание.

Время сорвалось с места. Помчалось галопом, навёрстывая секунды.

Эмоции Попутчика вспыхнули и засияли так ярко, что их больше невозможно было разделить на спектр. Мэй почувствовала себя в эпицентре взрыва — ослеплённой, оглушённой, почти задохнувшейся от неожиданности, от запаха его кожи, от жадного поцелуя, который кружил голову и одновременно пугал каким-то диким, неистовым напором.

Она попыталась отстраниться, вдохнуть.

— Что ты…

Вместо ответа он шагнул вперёд, и Мэй отступила, ударившись поясницей о балюстраду. Его тело вдруг оказалось очень близко. Слишком близко, чтобы можно было сомневаться в намерениях.

— Нет, — выдохнула она в требовательные губы. — Подожди.

Попутчик будто не услышал, и Мэй упёрлась ладонями в его грудь. Бесполезно. Всё равно что останавливать асфальтовый каток. Он не замечал её сопротивления — или не обращал на него внимания. Одно движение — чтобы расстегнуть широкий пояс, второе — выдернуть из-под него блузку…

— Не надо! — Мэй попробовала вывернуться из рук, бесцеремонно скользящих по коже. — Ты не так понял…

— Неужели?

Он улыбнулся, и она почувствовала, как струйка холодного пота пробежала по спине.

Его эмоции искрили, раздирали на части, сливались в безумный вихрь. Возбуждение. Предвкушение. Нетерпение.

Дыхание Попутчика было сухим и горячим, ладони — чуть влажными и холодными. Настолько холодными, что даже гранит балюстрады, царапавший оголившуюся спину, казался теплее.

Происходящее то теряло связность, то вдруг делалось ослепительно чётким. Более чётким, чем она могла выдержать.

Сильная рука распласталась на рёбрах, заскользила вверх, проникла под бюстгальтер, так что жёсткая косточка сдвинулась в сторону и больно впилась в кожу.

И тогда Мэй ударила. Чистой энергией, в солнечное сплетение, в грудь, в которую до сих пор упиралась уже без надежды освободиться. Ударила изо всех сил, не думая о последствиях. Лишь бы вырваться. Лишь бы…

Ничего не произошло. Поле Попутчика сдерживало её силу так же легко, как его руки удерживали её тело.

— Осторожнее, — прошипел он, и пальцы на её спине сжались, прихватив кожу между лопатками. — Так и убить можно.

Она рванулась ещё раз, выскользнула из крепкой хватки, упала, вскочила на ноги, бросилась к выходу, едва не упала снова, устояла… Лишь для того, чтобы врезаться ладонями в издевательски захлопнувшуюся дверь. Замок демонстративно щёлкнул. Мэй обернулась.

Он даже не торопился. Приближался медленно, почти вальяжно. Знал, что она не сможет сбежать. Играл, как кот с мышью. Давал понять, что она не вырвется, пока он сам её не отпустит.

— Пожалуйста, прекрати.

В глазах вскипели слёзы.

Дура. Какая же она дура!

И как быстро она поверила, что ей позволено что-то иное, что-то человечное…

Мэй хотела отступить, но ноги дрожали и отказывались подчиняться. Попутчик вновь оказался рядом. Нетерпеливо облизнул губы.

Он не хотел её заставлять. Он хотел, чтобы она разделила его жажду. И это желание было настолько сильным, что становилось волей — мощной, почти материальной. В груди колотился ураган. Мысли путались. Мэй снова чувствовала за двоих. Чувствовала, как чужая сила проникает в её поле — беззащитное, как плоть перед скальпелем хирурга. Вот только на этот раз хирург не пытался быть осторожным.

Жажда. Вожделение. Нестерпимое желание обладать. Присвоить. Здесь и сейчас. По праву сильного.

Всё верно. Он действительно слишком силён, чтобы она могла сопротивляться. Но это к лучшему. Ей и не нужно сопротивляться. Нет, всё должно произойти именно так…

Громко звякнула пряжка ремня. Пальцы Мэй бессильно скользнули по руке, расстёгивающей брюки.

Всё должно быть именно так. Чтобы они больше никогда не приблизились друг к другу, всё должно быть именно так.

Она подняла глаза и столкнулась с его взглядом — одновременно блестящим и тёмным. Чернота огромных зрачков почти не оставила места серой радужке.

Нужно успокоиться. Смириться. В конце концов, так уже было. Забыться. Ни о чём не думать. Утонуть в его чувствах и расслабиться. Тогда ей даже не будет больно. Да, физически будет совсем не больно.

Когда его возбуждённое тело прижало её к стене, Мэй зажмурилась. Видеть его лицо — знакомое до мельчайшей чёрточки, но теперь пугающе чужое — было невыносимо. Сейчас ей хотелось одного — чтобы всё поскорее закончилось. Эти немыслимые минуты, после которых можно будет вновь собрать себя из осколков. Слепить подобие прежней Мэй Фокс из каменного крошева, в которое вот-вот превратится её существо.

Застыв между жёсткими холодными камнями и жадным теплом человеческого тела, Мэй чувствовала, как горят под прикосновениями спина, грудь, бёдра. Она была почти уверена, что, открыв глаза, обнаружит на коже ожоги.

Правая рука Попутчика чуть задержалась на пояснице, спустилась ниже, потянула с бедра тонкое кружево. Пальцы левой огладили шею, до боли впились в волосы на затылке.

Мэй поняла, что плачет. Слёзы скатывались по щекам, щипали обкусанные губы.

Ноги оторвались от пола.

Жар чужого тела опалил бёдра.

Гранатовое ожерелье соскользнуло с шеи. Кроваво-красные бусины застучали по камню.

Очередной всхлип обратился криком, когда в грудь вонзилась ненависть. Яростная, отчаянная, напалмом выжигающая все прочие чувства — до корней, до зияющей пустоты, до боли, настолько сильной, что сознание заскользило куда-то в чёрную пропасть. Беспамятство показалось вечностью, но, очнувшись, Мэй обнаружила, что всё ещё стоит на ногах. И что её больше никто не держит.

Руки, только что сжимавшие тело, теперь впивались в камень по обе стороны от её плеч. Попутчик уронил голову, и Мэй не видела его лица — только длинную тёмную чёлку, взмокшую от пота. Он дышал тяжело, с каким-то напряжённым шипением — будто проталкивал воздух через сжатые зубы.

Мэй проскользнула под его рукой и торопливо отступила на несколько шагов, жадно глотая воздух. Остановилась, дрожащими пальцами поправляя одежду. Попутчик ткнулся лбом в стену, сжал кулаки и снова замер, не открывая глаз. Мэй хотелось исчезнуть, пока он не обернулся. Прошмыгнуть через зал и бежать не разбирая дороги. И никогда, никогда больше его не видеть. Она даже взялась за ручку двери, но снова застыла. Где-то в груди болезненно натянулась и задрожала тонкая струна, которую отчего-то было очень страшно порвать.

«Не хочу, чтобы ты делала что-то, о чём пожалеешь. Или что-то, о чём я пожалею».

Струна вибрировала в такт его тяжёлому дыханию и паническому биению её сердца.

На обморочно бледном лице Попутчика плясали огни праздничной подсветки — то бросая кровавую красноту на шею, то окрашивая мертвенной голубизной щёку, то окружая болотной зеленью закрытые глаза.

Он пошевелился, медленно опустился вдоль стены и сел, прислонившись к ней спиной. Скользнул вокруг мутным взглядом. Вздрогнул, заметив Мэй. Вдохнул судорожно, будто хотел что-то сказать, но подавился воздухом. Прикусил губу и вновь отвернулся, невидяще уставившись в темноту за краем балкона. Провёл ладонями по лицу, зарылся пальцами в волосы и снова замер, сжавшись, уткнувшись лбом в колени и закрыв голову руками.

В груди, где только что бушевал ураган, теперь царила пустота, посреди которой ледяной глыбой стыла бессильная ненависть.

«Бывают моменты, когда сидеть в одиночку на балконе четвёртого этажа — самая дурацкая из всех возможных идей».

В неверном ночном свете Мэй казалось, что плечи Попутчика едва заметно вздрагивают.

Что-то тяжёлое клубилось в воздухе. Что-то упрямое — будто чужая воля — толкало в спину, гнало прочь.

Уходи. Беги. Не оглядывайся.

Дверь приоткрылась, потянув Мэй за собой — торопя, выпроваживая.

«Я могу хакнуть страховочную схему…»

Её вдруг окатило волной спокойствия. Холодной уверенности: это больше не повторится. Никогда.

И Мэй поняла, что не уйдёт. Не сможет. Не сейчас.

— Проводи меня домой.

Голос прозвучал неожиданно тихо, но Попутчик вздрогнул и поднял голову. Глаза влажно блеснули в свете праздничных огней. Он снова хотел что-то сказать и снова не смог — только смотрел на неё молча, кусал губы, нервно царапал пальцы, сдирая кожу до крови и не замечая этого.

— Мне страшно идти одной, — сказала Мэй. — Я хочу, чтобы ты меня проводил.

* * *

Противоположный берег реки тонул в темноте, но Мэй знала, что там заканчивается Зимогорье и почти от самой воды начинается лес. Ей нравилось смотреть на него отсюда, с высокой набережной, по которой они с Попутчиком сейчас шли, пересекаясь тенями в свете фонарей.

За всю дорогу от университета он не проронил ни слова. На предложение пройтись пешком — лишь кивнул. Заметив, что Мэй ёжится от холода на ночном ветру, молча снял куртку, набросил ей на плечи и снова отошёл на несколько шагов, спрятав руки в карманы. У Мэй тоже не было желания говорить. Она с радостью вызвала бы такси, чтобы как можно скорее оказаться дома, но смутная тревога заставляла тянуть время. Поэтому она шла по ночному городу и старалась не думать о том, что произошло. И о том, что будет дальше, — тоже.

За полчаса Попутчик немного ожил. Он по-прежнему старался не подходить к Мэй ближе, чем на полтора метра, по-прежнему избегал её взгляда, по-прежнему казался подавленным и виноватым, но на окружающий мир теперь смотрел чуть чаще, чем в глубину собственных мыслей. По крайней мере, недружелюбную компанию в тени моста он заметил первым и приблизился к Мэй на несколько шагов, прежде чем они поравнялись с широкой опорой.

— Эй, ребята, курево есть?

Мужчин оказалось трое. На ногах они стояли не слишком твёрдо, но настроены были очень решительно.

— Нет, — отрезал Попутчик, не замедляя шага.

— Какой суровый мальчик! — хохотнули от моста. — Придётся тебе поучиться хорошим манерам и угостить нас выпивкой.

Их обступили с трёх сторон, пытаясь оттеснить к ограде набережной.

— А может, и девчонкой своей поделишься в знак примирения?

— Соглашайся, пока мы добрые!

— Эй, язык проглотил?

Когда Попутчик, не ответив, начал поднимать руку, Мэй машинально ухватила его за запястье. И тут же отпустила, почувствовав, как он вздрогнул, уловив её страх. Страх, направленный вовсе не на агрессивных гуляк. Стоило её пальцам разжаться, Попутчик завершил жест, откинув со лба растрёпанную чёлку. Невесело усмехнулся.

— Идём.

Он дождался, пока Мэй сделает несколько шагов, и двинулся за ней вдоль ограды.

— Совсем страх потерял, малолетка?

Голос раздался неожиданно близко, но испугаться Мэй не успела. Только заметила, как её спутник развернулся, когда его схватили за плечо — а в следующую секунду нападавший уже лежал на спине, глядя в тёмное небо. Травмированным он, впрочем, не казался, скорее — удивлённым. На мостовую его уложили без видимых усилий и при этом аккуратно, почти бережно.

— Так понятнее? — уточнил Попутчик. — Следующий полетит в реку. Вы хорошо плаваете, или всё-таки продолжите веселье без нас?

* * *

Он проводил её до двери квартиры. Немного постоял на лестничной площадке, дожидаясь, пока она справится с замком. Старательно улыбнулся и махнул рукой на прощание.

— Рад был познакомиться, Мэй.

Часть 3. Точка невозврата

В «Тихой гавани» привычно пахло кофе, специями и свежей выпечкой. Солнце мягкими потоками лилось в окна, озаряя зал и рассеивая мрачные мысли, с которыми Мэй безуспешно сражалась всю последнюю неделю. Должно быть, поэтому она и старалась проводить на работе как можно больше времени. И даже в первое утро после бала, проспав от силы пару часов, пришла в кафе к открытию, чем, казалось, удивила обыкновенно невозмутимую Лану.

О другой причине, заставившей Мэй взять дополнительные смены, хотелось забыть. Но забыть не получалось — слишком уж торопливо взгляд обращался к двери каждый раз, когда та открывалась, впуская в зал нового посетителя. Приветливо улыбаясь, принимая заказы, скользя между столиками с подносом, старательно излучая доброжелательность и искренне желая гостям хорошего дня, Мэй невыносимо злилась на саму себя.

Она снова не смогла поставить точку. Неужели побоялась, что та выйдет слишком уж окончательной? Глупости! Не мог же он всерьёз… Мэй решительно отгоняла навеянную воображением картину, но она неизменно возвращалась, раскрашенная воспоминаниями. О боли. Страхе. Отчаянии. Своих и чужих. Эти мысли нужно было выкинуть из головы раз и навсегда. Мэй сделала всё, что могла. И после случившегося дальнейшая судьба самоуверенного безумца уж точно не должна её волновать. Главное — чтобы эта судьба воплощалась на достаточно большом расстоянии от неё.

Мэй признавала справедливость этих рассуждений, но верно было и другое: если бы за всю прошедшую неделю Попутчик хоть раз попался ей на глаза, держаться от него подальше было бы куда проще.

На самом деле то, что он не заходил в «Тихую гавань», нисколько не удивляло. Отсутствие в университете казалось чуть более странным, но тоже поддавалось рациональному объяснению: в середине лета интерес к учёбе проявляли только подбирающие «хвосты» должники и самые увлечённые энтузиасты. И то, что долгое время Попутчик относился ко второй категории, не было достаточным основанием для уверенных выводов.

«Если бы случилось что-то плохое — по-настоящему плохое — я бы об этом узнала, — убеждала себя Мэй. — Весь город был бы в курсе».

И всё же с того самого момента, как через несколько часов после расставания с Попутчиком она проснулась в темноте комнаты под завывания ветра, доносившего с реки тихий плеск волн, её не отпускала тревога. Мрачные предчувствия с каждым днём опутывали всё крепче, и вместе с ними крепла уверенность в необходимости встречи. Одной. Последней.

Вот только Попутчик не появлялся в поле зрения, а Мэй не знала даже его телефона. Поэтому вчера она, поборов смущение, отправилась на кафедру полевой физики.

Чарльз Грэй, казалось, воспринял её визит как часть ежедневной рутины.

— А вам он зачем понадобился? — поинтересовался профессор, не отвлекаясь от разложенных на столе документов. — Попробуйте удивить меня оригинальной версией.

— Мы планировали вместе работать над курсовой, — выпалила Мэй, решив, что полуправда лучше абсолютной выдумки.

— Милая леди, — обращение было приправлено смертельной дозой сарказма, — я бы посоветовал вам для начала определиться с разницей между «я хочу» и «мы планировали».

— Вообще-то это была его идея, — фыркнула Мэй, за что удостоилась мимолётного оценивающего взгляда.

— Что ж, вы первая, кому хватило наглости на такое заявление. — В голосе профессора всё отчётливее проступало раздражение. — Возможно, я даже дал бы вам шанс меня убедить. Если бы буквально вчера не пытался удержать своего лучшего студента от отчисления и уговорить хотя бы на академический отпуск. Не от таких ли соавторш он бегает?

Не сочтя нужным попрощаться, Грэй вернулся к работе, и Мэй вдруг узнала листы, которые он изучал с таким вниманием. Она уже видела эти схемы — меньше недели назад. Ей не составило бы труда доказать недоверчивому профессору, что она имеет прямое отношение к этим расчётам, но мысли парализовал страх. Потому что этих бумаг не должно было здесь быть.

Что-то происходило. Что-то неправильное. Что-то, что непременно требовалось остановить.

Её затопили растерянность, беспомощность и предчувствие неотвратимой беды. С ними Мэй заснула вчера. С ними же проснулась сегодня.

Приняв очередной заказ, она вернулась за стойку, отмерила нужное количество кофейных зёрен, засыпала их в резервуар кофемолки. Деревянная ручка привычно легла в ладонь. Техническому оснащению «Тихой гавани» могли позавидовать многие зимогорские кафе, но, когда посетителей было немного, Мэй предпочитала молоть кофе вручную. Ей нравился процесс, гостям нравился результат.

«Ты варишь вкусный кофе».

Сердце тревожно трепыхнулось в груди, но рука не сбилась с размеренного ритма. Жернова продолжали вращаться, перемалывая зёрна, и Мэй чувствовала, как в такт этому вращению где-то внутри неё щёлкает невидимый метроном: раз-два, три-четыре, время на исходе, пять-шесть, семь-восемь, скоро что-то случится, девять-десять, что ты успеешь?

Странное ощущение проснулось в ней несколько часов назад, безжалостно напоминая о времени, утекающем сквозь пальцы. И, едва дождавшись обеденного перерыва, Мэй сделала то, от чего упрямо удерживалась почти неделю. То, от чего удержалась даже после разговора с Грэем. Она отправилась к Попутчику домой. И совершенно растерялась, когда дверь открыла его мать.

— Криса нет, — вздохнула Анита Гордон в ответ на смущённое бормотание гостьи, и в этой фразе отчётливо звучало непроизнесённое «опять». — Я бы предложила подождать, но не знаю, когда он вернётся. Что-то случилось?

Мэй увидела, как тревога, которую она принесла с собой, отражается в глазах стоящей напротив женщины, и торопливо замотала головой, отступая обратно за порог:

— Нет-нет, мы просто… просто работали вместе над одним проектом, и я случайно оказалась рядом и подумала: может, он дома…

— Может быть, что-то ему передать? — предложила Анита. — Сказать, что вы заходили? У него есть ваш номер?

— Нет, ничего, спасибо… Он знает, где меня найти… То есть… — Жар заливал щёки. Мэй хотелось сбежать, и одновременно — остаться здесь и ждать. Столько, сколько придётся. И лишь необходимость вернуться к работе помогла сделать выбор. — Я буду в «Тихой гавани». Если он захочет поговорить, пусть ищет меня там.

Сейчас, пересыпая кофе в холдер, Мэй думала о том, что это было очередной её глупостью — если не сам визит, то трусливый побег. Она не нашла в себе сил даже на то, чтобы узнать его номер. Побоялась, что это покажется странным? Что это вызовет больше подозрений и беспокойства, чем едва знакомая девица с панически блестящими глазами, явившаяся неизвестно откуда и неизвестно зачем? Какая чушь!

Выравнивая кофе в рожке, Мэй привычным взглядом окинула зал и едва не выронила темпер, заметив за дальним столиком Кристину Гордон.

Раз-два, три-четыре, время на исходе…

Что ж, возможно, это знак. Ещё один шанс, который нельзя упустить.

Мэй вставила холдер в кофемашину, залила молоко в питчер. Руки действовали автоматически — выбирая режим, запуская подачу пара, слегка покачивая кувшин с молоком, которому предстояло стать пышной пеной.

Решено. Эспрессо — за пятый столик, вопросы — за восьмой.

Лана появилась из кухни с подносом разноцветного печенья. Принялась не спеша перекладывать его в витую корзину.

— Уверена, что тебе это нужно? — поинтересовалась она так буднично, словно отвечать на мысли подчинённых было обычным делом. — Некоторые люди похожи на стихийные бедствия. Они опасны уже по своей природе.

— Но при этом они всё-таки остаются людьми. — Мэй посыпала поверхность кофе корицей. — Они мыслят, они чувствуют.

— Оказавшись на пути урагана, ты будешь думать о его чувствах? — Лана заинтересованно изогнула бровь. — Или всё-таки о том, как от него спастись?

Мэй задумалась. Чуть наклонив чашку, аккуратно влила в неё молоко, создавая на поверхности кофе основу будущего рисунка. Помедлила пару секунд и взялась за стальное перо.

— Мне интересны чувства стихии, которая знает, что разрушает, — произнесла она, превращая озерцо молочной пены в жар-птицу.

Когда, отнеся кофе, Мэй вернулась за стойку, Лана уже закончила с печеньем, но не уходила — будто ждала продолжения разговора.

— Мне кажется, случилось что-то плохое. — Слова сорвались с языка сами — просто потому, что не могли больше оставаться несказанными. — Или скоро случится. С ним или с кем-то другим из-за него. Мне нужно с ним поговорить.

— Даже если этот кто-то другой — ты?

Мэй не ответила. Правда прозвучала бы слишком глупо и высокопарно.

Лана вздохнула. Не то из невидимого кармана, не то и вовсе из воздуха извлекла небольшой лист бумаги и пододвинула к Мэй по столешнице. На листе был аккуратно выведен телефонный номер. Ничего больше.

— Только после смены. — Лана с напускной строгостью погрозила Мэй пальцем, а после ободряюще коснулась её плеча. — Удачи.

И скрылась за дверью кухни.

Номер Попутчика Мэй набрала, едва выйдя из кафе.

Абонент был вне зоны доступа.

* * *

Из жизни Криса последняя неделя выпала напрочь.

Ночь после бала вспоминалась урывками. Он бродил по улицам, не разбирая дороги, мечтая заблудиться, и темнота снаружи казалась ослепительно яркой по сравнению с той, что клубилась внутри. Заблудиться не получалось — он слишком хорошо знал этот город. Несколько раз ноги сами выносили к реке. Тогда Крис отворачивался и шёл в противоположном направлении. И не знал, радоваться ли тому, что способен отвернуться. И был благодарен. И эта благодарность отзывалась болью — невыносимой, почти смертельной. Глаза слезились от ветра, усталости и недосыпа. Чувство вины ворочалось и росло, сжимая внутренности. Кружилась голова, к горлу подкатывала тошнота, не хватало воздуха, и Крис останавливался, втягивал его ртом, проглатывал, насильно заталкивал в лёгкие.

Он не помнил, как вернулся домой. И, если бы узнал, что его нашли спящим в каком-нибудь глухом переулке, не удивился бы. Но ни родители, ни Тина не выказывали беспокойства, а значит — скорее всего, он пришёл сам. И либо не наткнулся на родных, либо выглядел достаточно прилично, чтобы не вызвать подозрений. В конце концов, студент, всю ночь проторчавший на балу, заслуживал определённого снисхождения.

Всю неделю он почти не выходил из комнаты, плохо спал, мало ел и много злился. И думал. О том, что оставлять всё как есть больше нельзя. О том, что нужно поговорить с Джин. О том, что, если кто-нибудь узнает о случившемся, его свободе придёт конец. О том, что теперь это вопрос времени, и от него больше ничего не зависит. О том, что чёрт с ней, со свободой, но как быть с Тиной? И как вообще быть?

Совесть требовала что-то решить и на что-то решиться. Хотя бы на то, чтобы пойти в «Тихую гавань» и попросить прощения. Но даже само предположение, что его можно простить, казалось преступлением, поэтому, почти дойдя до кафе, Крис в последний момент свернул к университету. Хотел забрать домой оставленные в лаборатории расчёты, но не смог. Здесь всё напоминало о праздничной ночи: забытые на столе стабилизаторы поля, закатившийся в угол огрызок карандаша, ваза для фруктов, которую никто так и не удосужился убрать с гранитной плиты. И бумаги. Заметки, ради которых он остался здесь, наплевав на осторожность.

Да гори оно всё!..

Он подавил желание спалить зажатые в руке листы. Забрал стабилизаторы. Запер лабораторию. Отнёс Грэю ключ и заодно отдал расчёты — не пропадать же хорошей идее. Пусть кто-нибудь другой её раскручивает. А Крис этим больше заниматься не будет. И вообще больше в университет не придёт. Потому что… Придумать достойное враньё не получилось, и, объясняя Грэю причины своего решения, он порол какую-то откровенную чушь. Но профессор в любом случае не слушал: его не устроили бы даже самые разумные доводы.

Лишь к концу недели мысли начали понемногу приходить в порядок. По крайней мере, Крису почти удалось убедить себя, что он справится. Что сможет собраться с духом, восстановить прежний контроль над полем, стать внимательней и осторожней. Вернуться в университет. Прийти в «Тихую гавань». Посмотреть в глаза Мэй. И если не оправдаться, то, по крайней мере, извиниться и объяснить, что произошло.

Он договорился о ещё одной встрече с Грэем и, зайдя на кафедру, обнаружил профессора в прекрасном расположении духа — известие о том, что взбалмошный студент передумал бросать учёбу, его явно порадовало. Грэй был непривычно улыбчив, смотрел понимающе, с лёгкостью шёл на любые уступки, а под конец разговора с напускной ворчливостью рассказал об очередной поклоннице знаменитого студента.

— Утверждает, что вы сами предложили ей соавторство, Гордон, — весело фыркнул профессор, и едва утихомирившиеся эмоции вновь накатили угрожающей волной. — Что скажете?

Сказать было нечего, поэтому Крис лишь усмехнулся через силу и торопливо распрощался, пообещав выйти на связь ближе к сентябрю.

До самого закрытия «Тихой гавани» он крутился рядом, не решаясь зайти и стараясь не показываться перед окнами. Он видел, как Мэй выходит из кафе, сжимая в руке телефон. Видел, как она набирает номер и ждёт ответа, не дозванивается и повторяет попытку через несколько минут — так же безрезультатно. Какое-то время Крис шёл за ней по пятам. Хотел, чтобы она обернулась, боялся этого и отдавался на волю случая.

Мэй торопилась и, казалось, нервничала. Несколько раз доставала телефон, пытаясь до кого-то дозвониться, то и дело поправляла ремешок сумки, теребила ворот блузки — сегодня строгой, почти официальной. Наблюдая с безопасного расстояния, Крис гадал, связано ли её беспокойство с ним. И если нет — стоит ли нагнать её, спросить, что случилось и может ли он помочь.

Пышная юбка покачивалась в такт шагам; блузка чёткими линиями обрисовывала контуры спины, подчёркивая узкую талию; кончики светлых волос, забранных в высокий хвост, едва касались шеи. Строгая грация Мэй притягивала взгляд, и Крис поддался этому притяжению, уже понимая, что совершает ошибку. Нахлынули воспоминания — о доверчивой мягкости её рук, о чувственной пластике, слитой с музыкальными ритмами, о хрупких плечах, дрожащих под его ладонями в слепящем тумане… и о том, что было после.

Детали прежних срывов стирались легко — уже через пару дней их заволакивало мутной пеленой забвения. Но в этот раз память с издевательской чёткостью сохранила всё: жажду обладания, ощущение власти, предвкушение и триумф. Он помнил, каким сильным чувствовал себя, когда Мэй испуганно билась в его руках, пытаясь вырваться и уже понимая, что не сможет. Помнил напряжённую гибкость её тела, жар кожи и биение пульса под пальцами. Помнил, как возбуждала её беспомощность. Помнил её обречённость и отчаяние. Помнил её слёзы, которые не способны были его остановить.

«Не надо… Пожалуйста, прекрати…»

Убить. Уничтожить. Раздавить и раскатать по брусчатке. Растереть в мелкое крошево, в пыль…

Крис ухватился за стену, чтобы не упасть. Улица расплывалась перед глазами, сердце колотилось в висках, грудь наполнялась тяжестью. Он не справился с тошнотой, и его вырвало желчью. Легче не стало. Разве что самую малость. Он отдышался, сплюнул вязкую горечь и какое-то время стоял, прислонившись к стене и пережидая приступ слабости.

Вспышка ярости медленно гасла, но кулаки всё ещё сжимались так, что немели мышцы. В груди обосновался протяжный стон, готовый вырваться на свободу при первом неосторожном выдохе. И очень хотелось не существовать. Ни в настоящем, ни в будущем, ни, тем более, в прошлом.

К тому моменту, когда Крис добрался до дома, на улице успело стемнеть. Обеспокоенная мать встретила его в коридоре.

— Тебя искала какая-то девушка. Из «Тихой гавани». Что-то случилось, солнышко?

— А она не сказала? — Крис медленно двинулся вверх по лестнице.

— Нет. Но выглядела расстроенной. Что ты натворил?

Очередная игла стыда воткнулась под ребро.

— Ты ей позвонишь? — допытывалась Анита.

— Завтра, — выдохнул Крис. — Я позвоню ей завтра.

Ввалившись в комнату, он запер дверь и, не включая света, ничком рухнул на кровать. Вытянул из кармана телефон и только тогда обнаружил, что он полностью разряжен. Нащупал в темноте провод питания, воткнул в разъём, перевернулся на спину и уставился в потолок.

Лучше бы он свалил с бала вместе с Джин и весь вечер выслушивал вздохи Сэди.

Лучше бы он поддался привороту и трахнул Мари, растратив эту грёбаную энергию до встречи с Мэй.

Лучше бы он сдох на этом проклятом балконе.

* * *

Мэй снился шторм.

Она была бурей — иззелена-чёрной волной, сокрушительным ветром. Она была силой и волей — огромной и холодной. Она была в тяжёлом солёном воздухе, и была в тёмной толще воды, и была в налитых грозой тучах.

Она видела корабль, взлетающий на волнах к сизому небу; чувствовала, как медленно опускается на дно оборвавшаяся якорная цепь.

Она кричала, но с губ срывалась лишь пена: вскипала на тёмных водяных глыбах, рассыпалась на тысячи бесцветных пузырьков.

Мэй было жаль корабль. Она хотела его защитить. Она протянула руки, и бестелесная сила урагана стегнула паруса, порвав их, словно папиросную бумагу. Она хотела приблизиться, но поднялась перед кораблём огромной волной — и поняла, что не устоит, обрушится, подвластная неумолимым законам природы.

Корабль застонал деревянными мачтами — надрывно, почти по-человечески. Качнулся, задирая нос, и рухнул навстречу волне.

Мэй проснулась под треск дерева, со вкусом соли и металла на губах.

* * *

Крис проснулся резко, на вдохе, будто вынырнул из холодной воды. И в тот же момент осознал сразу несколько фактов.

Во-первых, что со дня бала прошла неделя, то есть настало время обещанного визита к Джин, а он до сих пор не представляет, к чему это приведёт. Во-вторых, что вчера его искала Мэй, и сегодня он просто обязан с ней поговорить, чем бы это ни закончилось. В-третьих, что он по-прежнему боится ошибиться, сделать глупость, поступить неправильно и окончательно испортить всё, что не было испорчено раньше. И, наконец, в-четвёртых, что среди его знакомых есть отличный специалист по правильным выборам. И стоит поговорить с ним прежде, чем Рэд вернётся с дежурства.

План был хорош, но провалился с неожиданным треском, потому что Лаванда отказалась пускать его в дом.

— Нет, — отрезала безапелляционно, предоставив раннему гостю озадаченно рассматривать закрытую дверь, прижимая к уху телефон.

— Почему? — спросил Крис, всё ещё на что-то надеясь.

— Слишком много развилок, — помолчав, ответила жена Рэда. — Даже сейчас, когда я тебя не вижу. Слишком важно. Здесь есть место лишь твоей правде и твоим ошибкам. Я боюсь тебя подтолкнуть.

Что ж, по крайней мере, наконец-то нашёлся человек, который не рвётся его спасать и принимать за него решения. Вовремя — ничего не скажешь…

— Мне нужен совет, — упрямо повторил он.

— Не мой. Я не семейный оракул, Крис.

Нужно было уговорить её хотя бы открыть дверь. Нужно было попасть в дом, оказаться в одной комнате с его хозяйкой, коснуться, почувствовать поле, перехватить чужую магию, вырвать подсказку силой, если её не хотят дать добровольно…

Стало стыдно. Он попытался убедить себя, что импульсивный порыв никогда не обратился бы действием, — и не смог. Потому что Лаванда не без причины держала его на улице.

— Прости, — сказал Крис в трубку. — Я не хотел тебя обидеть.

И оборвал связь.

Он опустился на порог, прислонился спиной к запертой двери и замер, не обращая внимания на взгляды редких прохожих.

Плевать.

Волной накатила равнодушная усталость. Он сделал слишком много ошибок. Он больше не имеет права что-то решать. Да и хочет ли? Если любой выбор кому-то навредит, может быть, лучше вообще не выбирать?

Голова опустела. Шум улицы отступил, сделался пустым и бессмысленным.

Крис закрыл глаза. К тому моменту, когда он открыл их вновь, башенные часы успели дважды пробить, отсчитывая половины часа.

— Крис? — Знакомый голос вырвал из забытья. — Крис! Что случилось?

Рэда сложно было напугать, и новые интонации звучали непривычно и странно.

— Эй, да что с тобой? Слышишь меня? Очнись, ну же…

Его попытались поднять на ноги — настойчиво, но осторожно.

За спиной щёлкнул, отпираясь, дверной замок, и этот звук ударил электрическим разрядом, окончательно возвращая в реальность.

Крис вырвался из заботливых рук и бросился прочь.

* * *

Небо уже начало светлеть, а Мэй так и не смогла снова заснуть — ворочалась, путаясь в одеяле, взбивала подушку, пыталась прогнать из головы липкие навязчивые мысли. Она открыла окно, впуская в комнату предрассветную прохладу, но стало только хуже, потому что теперь к беспорядочно роящимся образам прибавился плеск настоящих волн.

Обычно Мэй нравился этот негромкий, но отчётливый звук, доносившийся с набережной. Река здесь текла под уклон, образуя несколько небольших порогов, и шелест воды быстро становился привычным для всех, кто жил неподалёку. Однако сегодня он тревожил. Сегодня всё тревожило. Да ещё этот метроном в груди. Щёлк, щёлк, щёлк… Скоро, скоро, скоро…

«Ну хватит!»

Мэй резко встала с кровати. Натянула первые попавшиеся джинсы и футболку и выскользнула из комнаты. Тихо, на цыпочках, чтобы не потревожить спящих маму и Лизу, пересекла квартиру. И очень постаралась не хлопнуть входной дверью.

Стоило выйти на улицу, как мысли начали проясняться. Лёгкий, чуть влажный ветер омывал лицо, прогоняя остатки сна. Мэй потёрла глаза, завела за ухо длинную прядь волос и усмехнулась. Кажется, Зимогорье впервые за несколько лет видит её без маскировки.

Она потянулась, вбирая в себя тонкое, сладковатое ощущение утра, уже разлитое над городом, и медленно, без особой цели, двинулась по набережной.

* * *

Ветер шумел в ушах, трепал волосы, заставлял рубашку парашютом вздуваться за спиной. Вибрация двигателя волнующе отдавалась в мышцах, текла по позвоночнику.

Крис любил скорость. Скорость пьянила и щекотала нервы. Скорость была одним из лучших его лекарств. Раз за разом она возвращала его самому себе, вырывая из времени, смывая воздействия чужих полей, пробуждая собственные чувства и желания.

Ему едва исполнилось четырнадцать, когда он впервые сел на мотоцикл — и почти сразу получил его в полное своё распоряжение. Это была старая жестянка, которую стоило бы сдать в металлолом, а не дарить безбашенному школьнику с азартно горящими глазами. Но прежнему владельцу нужно было быстро и тихо изъять из кабинета декана конфискованный амулет, а безбашенный школьник отлично ладил с магическими замками.

Жестянка прожила ещё три года, после чего действительно превратилась в металлолом, попутно едва не превратив в металлолом самого Криса. Именно тогда о его опасном увлечении узнала семья.

«Слава богу, эта развалюха больше не поедет», — вздохнули родители.

«Значит, мне нужен другой», — решил мотоциклист.

«Ты рехнулся, мелкий», — констатировал Рэд.

И на совершеннолетие Крис получил, пожалуй, самый неожиданный подарок в своей жизни. Он до сих пор не знал, что впечатлило и обрадовало его больше: возвращение утраченных возможностей или сам факт подарка — знак доверия, о каком и мечтать-то всерьёз не получалось.

Он улыбнулся. Удрать от Рэда на этом мотоцикле? Что ж, братец наверняка оценит иронию. Хотя извиниться за переполох всё-таки придётся. Потом. Когда Крис решит проблему и можно будет вместе над ней посмеяться.

Мотоцикл мчал по утренним улицам, взрезая тишину хищным рычанием. Крис немного покружил по окраинам города, убеждаясь, что его не преследуют, и теперь направлялся прочь — туда, где можно будет разобраться в запутавшихся мыслях и дать отдых взвинченному полю.

Ощущения вышли на какой-то новый, неведомый ранее уровень.

Он чувствовал энергию, разлитую вокруг — в камнях, в земле, в воздухе. Чувствовал магию, запретную и манящую. Чувствовал грань своих сил — настолько остро и отчётливо, что мог бы её перейти. Взять не столько, сколько положено, а столько, сколько нужно. Столько, сколько хочется. И сгореть к чертям, исчерпав возможности организма, в упоении и восторге от собственной дерзости.

Он чувствовал своё тело — так же уверенно и полно, как на тренировках. Сильное, лёгкое и привычно послушное. И вместе с этим ощущал его изломанным, разбитым, с вывороченными суставами, раздробленными костями, разорванными мышцами…

Нет, вот это уж точно никуда не годится.

Мотор согласно взревел: верно, приятель, не годится.

Ветер ударил в грудь, глуша мысли, выбивая прочь лишние чувства.

Крис раскинул руки, позволяя воздуху и энергии омывать ладони, течь между пальцами.

И закрыл глаза.

* * *

Солнце зависло над рекой, и казалось, будто мягкий свет не падает с неба, а струится снизу, от воды. Мэй любила гулять здесь с фотоаппаратом или акварельным альбомом и всегда удивлялась, насколько пустынной бывает набережная по утрам. Сейчас это радовало: без привычного макияжа, в бесхитростной, почти домашней одежде она чувствовала себя обнажённой и не горела желанием встретить знакомых.

Но возвращаться домой не хотелось, и Мэй просто шла вперёд, позволяя ногам и подсознанию выбирать маршрут, пока сознание ворочало в голове смутные мысли и желания. Дойдя до моста, она помедлила, унимая волнение. Вспомнилась ночь после бала. Пьяная компания, выбравшая неудачный способ развлечься. И Попутчик с его холодной сдержанностью — демонстративной и одновременно с этим какой-то отчаянной.

Мэй поднялась на мост — высокий, но узкий: на нём едва могли бы разминуться две машины.

Нужно привести себя в порядок, а потом пойти к Попутчику и, если его опять не окажется дома, ждать под дверью столько, сколько потребуется. Поговорить. Убедиться, что всю неделю напрасно изводила себя тревогой. И поставить наконец точку, которой давно заждалась эта неожиданно затянувшаяся история.

Очень хотелось определённости. И не только в отношениях с Попутчиком. Хотелось знать, сколько времени у неё осталось. Бывали минуты, когда долгой жизни в неведении она предпочла бы уверенный диагноз с чётким сроком: год, месяц, неделя, день… Казалось, её устроил бы любой вариант.

Раз-два, три-четыре, время на исходе…

Мэй устала ждать. Устала вместо планов строить стены. Устала думать, к чему это приведёт. И к чему уже привело.

Пять-шесть, семь-восемь, скоро что-то случится…

Она опомнилась лишь на противоположном конце моста. Остановилась в нерешительности, не понимая, куда идти дальше и нужно ли вообще куда-то идти. Провела рукой по шершавому камню ограждения.

Девять-десять, что ты успеешь…

Мост был старым, плохо пригодным для транспорта и почти заброшенным. Разговоры о том, чтобы его разобрать, перестроить или хотя бы нормально отремонтировать, ходили давно, и чем дальше, тем большую грусть навевали на Мэй эти слова, грозящие изменением привычного пейзажа. Мост был частью её прошлого, якорем для воспоминаний: именно такой — обшарпанный и опасный. Запретная территория, которая манила в детстве и вызывала необъяснимый ностальгический трепет сейчас.

Кое-где ограждение обвалилось — повреждённое не поделившими дорогу машинами или просто уступившее возрасту. Вместо старого гранита щербато скалились временные металлические пролёты. Сквозь редкие прутья было видно воду и каменистый берег. Здесь особенно остро ощущалась высота. Сколько этажей под ногами? Три? Четыре? Нет, наверное, всё-таки три.

Высоты Мэй не боялась, но сейчас, сжимая узкий поручень (и когда только успела подойти?), чувствовала, как кружится голова. Или как мир медленно поворачивается вокруг притянувшей взгляд береговой линии.

Раз-два…

Метроном стучал — назойливый, невыносимый — и Мэй готова была на всё, чтобы заставить его замолчать. Она вглядывалась в камни у самой воды, в узор травы и веток на берегу — и, казалось, видела их всё отчётливее, будто приближаясь. Будто падая. Уже падая…

Где-то сбоку, со стороны города, нарастал низкий гул, но Мэй не обращала на него внимания. Он был неважен. Значение имело только предчувствие пустоты под ногами. Притяжение воды и камней было таким сильным, что она вдруг испугалась, качнулась назад, разрывая пьянящий морок, отступила на шаг, на два, к реальности с её тяжестью, светом, шумом, рычанием одинокого мотора на пустой улице… Пятка потеряла опору, скользнув вдоль низкого бордюра пешеходной дорожки. Мэй взмахнула руками и почувствовала, что действительно падает — назад, на спину, на проезжую часть.

Рёв двигателя перекрыл все звуки. Камни старого асфальта впились в ладони и локти. Острая боль оглушила, не позволила оттолкнуться от земли, отняла мгновение — ключевое, последнее. Свет фары ослепил, заставляя зажмуриться, сжаться в ожидании удара. Её бросило в сторону — так резко, что перехватило дыхание. Мэй успела удивиться, что не чувствует боли. Успела сморгнуть слёзы. Успела услышать лязг и вскинуть голову. Чтобы увидеть, как чёрный мотоцикл на полной скорости пробивает ограждение моста.

* * *

— Кажется, у Криса появилась девушка, — сообщила Анита Гордон за завтраком.

Кристина удивлённо подняла взгляд от книги.

— Ну наконец-то. — Жак отхлебнул кофе. — Может, хоть она ему мозги вправит.

— Тиночка, ты её знаешь? Светленькая такая, хорошенькая. Кажется, они учатся вместе.

— Нет. — Дочь пожала плечами. — Может, какая-нибудь очередная фанатка? Или просто сокурсница? Почему сразу «девушка»?

Анита с сомнением поджала губы.

— Он ей позвонить собирался, — задумчиво произнесла она. — И сбежал сегодня с самого утра…

— Только не вздумай его допрашивать, мам! — взмолилась Тина, уже понимая, что от материнского любопытства брат теперь не скроется. Впрочем, если Анита хотя бы на какое-то время перестанет требовать внуков от дочери и обратится с этим запросом к сыну, будет не так уж плохо.

— Почему сразу допрашивать? Могу я просто поинтересоваться, как у него дела? Может быть, ему помощь нужна, или совет…

Жак прыснул, закашлялся, отставил чашку, чтобы не расплескать кофе.

— Вот уж в этом деле ему твоя помощь точно не нужна, — хохотнул он. И добавил, чтобы смягчить невольную грубость: — Если бы я со своими сердечными делами бегал за помощью к маме, я бы на тебе никогда не женился. И вообще не женился бы, наверное. Своей головой пусть думает.

«А ещё, — мысленно продолжила Кристина, — ничего он тебе не скажет. Если не сочтёт, что всё достаточно серьёзно».

Девушки рядом с Крисом появлялись регулярно. Но это были просто девушки, а не «его девушки». По крайней мере, не в том смысле, который вкладывала в это словосочетание романтичная Анита Гордон. Крис вообще не был романтичным. Он был обаятельным и остроумным, покорял редким сочетанием силы и чуткости, интриговал лёгкой сумасшедшинкой. Но Кристина, как ни старалась, не могла представить брата галантным ухажёром. Рисоваться из любви к искусству — сколько угодно. Но играть роль, чтобы произвести впечатление на девушку? Едва ли.

Это было их общей проблемой. Тем, что мама считала проблемой.

— Он такой расстроенный всю неделю… Мне кажется, они поссорились.

— Как поссорились, так и помирятся, — припечатал Жак. — Или не помирятся. Сам разберётся, не маленький.

— Помирятся, — уверенно заявила Анита и улыбнулась какой-то очень материнской мечтательной улыбкой — словно уже представила бегающих по дому внуков. — Обязательно помирятся.

* * *

Неделя выдалась трудной и суматошной, но результат искупал всё. И даже немного больше. По крайней мере, Джин была в этом абсолютно уверена.

Результат умещался в кулаке. Две небольшие ампулы: препарат и антидот. Образцы, которые после долгих обсуждений и согласований ей позволили самостоятельно рассмотреть, не дожидаясь доставки всей партии лекарства, предназначенного для клинического испытания. Полезно всё-таки быть сенсориком.

А ещё, как оказалось, полезно пить с отличницами-фармацевтами — достаточно талантливыми, чтобы стажироваться в Миронеже; достаточно внимательными, чтобы выделять важное из случайных разговоров; достаточно честными, чтобы делиться информацией с людьми, которых это важное касается.

— Завернут вашу заявку, — сказала Сэди во время посиделок в «Тихой гавани», когда разговор будто случайно зашёл о работе. — Там у главного какой-то зуб на вашу Элеонору. Будь центр покрупнее и потенциальных участников побольше — ещё подумали бы. А так, говорит, для статистики разница невелика, нет смысла заморачиваться…

Если бы они с Сэди были вдвоём, Джин наверняка не удержалась бы и высказала ни в чём не повинной студентке всё, что думает о её работодателях. Но рядом был Эш, и это удивительным образом успокаивало, помогало держать себя в руках.

Эш знал, как Джин радовалась полгода назад, обнаружив этот препарат — едва прошедший доклинические исследования, но уже многообещающий. Знал, как внимательно она следила за первой фазой клинических испытаний, как жадно изучала отчёты, которые удавалось заполучить благодаря связям Элеоноры. Знал, сколько сил было вложено в то, чтобы подготовить лабораторию и документы для участия в новом этапе исследований. И без слов понимал, каким ударом стал бы для Джин отказ. Особенно теперь — когда внутренний голос с каждым днём всё громче вопил о том, что время на исходе.

— Это мы ещё посмотрим. — Эш накрыл ладонью руку Джин, и одного прикосновения хватило, чтобы поверить: где-то там, в небесной канцелярии, вопрос уже решён в её пользу. Нужно лишь ещё немного постараться, сделать последний шаг.

В действительности шагов оказалось больше. Две поездки в Миронеж, утомительные переговоры, аргументы, уступки, манипуляции. Бессонные ночи и кипа дополнительных документов. Зато сейчас на ладони Джин лежали две заветные ампулы. Препарат и антидот. Специализированный блокатор для тактильной сенсорной чувствительности. Достаточно мощный, но при этом нейтрализующийся без необратимых постэффектов. По крайней мере, в теории. Что будет на практике, ещё предстояло проверить.

Крис обещал, что зайдёт через неделю. Неделя прошла. Осталось лишь дождаться встречи и уговорить пациента на эксперимент.

Джин была уверена, что он согласится.

* * *

При других обстоятельствах догнать Криса не составило бы труда. Мальчишка был быстр для человека, но состязаться с тигром всё-таки не мог. Однако первые секунды отняла неожиданность, и когда Рэд рванул с места, названый братец уже нырнул в ближайший двор, громыхнув решёткой ворот, скрылся в проходном подъезде, чтобы выскочить из него на параллельной улице, метнуться к рынку, попетлять между овощными лотками и цветочными киосками, промчаться по рыбным и мясным рядам, затеряться в пестроте магических лавок, отрезая преследователю возможность не только принять звериный облик, но и отслеживать беглеца на слух.

Рэд почти настиг его у самой парковки, но Крис успел вскочить на мотоцикл и умчаться, как всегда не озаботившись ни шлемом, ни другой экипировкой. Какое-то время оборотень оставался на месте, решая, что делать дальше. Он мог отследить поле Криса, но на это требовались силы, которых после ночного дежурства было маловато. Хотелось выспаться, а не гоняться по городу за взбалмошным мальчишкой. В конце концов, человек, способный осознанно путать следы и уверенно держаться в седле, едва ли нуждается в неотложной помощи.

«Если не хотел, чтобы от тебя сбегали на мотоцикле, не нужно было этот мотоцикл покупать».

Он до сих пор был уверен, что полтора года назад поступил правильно, несмотря на то, что Жак тогда разбушевался не на шутку. Кажется, это был единственный раз, когда старший Гордон всерьёз разозлился на своего воспитанника. Рэд выслушивал обвинения спокойно и невозмутимо, повторяя один и тот же аргумент: если Крис решил, что ему что-то нужно, он всё равно найдёт способ это получить. И пусть уж лучше ездит на исправном мотоцикле, чем на раздобытой где-нибудь рухляди, на которую даже страховку нормальную не поставить.

«Вот и не жалуйся теперь», — усмехнулся оборотень, поворачивая к дому.

Лаванда ждала его на пороге, и по её лицу Рэд сразу понял, что ошибся.

— Не догнал… — произнесла жена, и смысл её слов был кристально ясен. От того, удастся ли остановить Криса, зависело что-то важное. От того, продолжит ли Рэд погоню, зависело что-то важное. Он сдался, и теперь…

— Что мне делать? Вернуться? Искать его?

— Не знаю. — Лаванда прислушалась к себе, но лишь покачала головой. — Не вижу. Ты прошёл развилку. Мы оба прошли.

Он взял её руки в свои — будто ухватился за спасательный круг. Постарался не сжать слишком сильно, не причинить боли.

— Что ты видела? Что я сделал? — Вопрос не был риторическим, но Лаванда ничего не сказала и лишь посмотрела на мужа с какой-то непривычной растерянностью. И этого взгляда Рэду хватило, чтобы понять. — С ним что-то случится? — глухо спросил он, уже зная ответ.

Лаванда молчала.

* * *

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Гипнотический шёпот вращался и плыл, шуршал травой, перекатывался мелкими камешками и, кажется, приближался, пробуждая чувство направления. Крис осознал положение своего тела в пространстве — резко, будто в предыдущее мгновение ни пространства, ни тела не существовало вовсе.

Он лежит на боку, обхватив голову руками. Внизу — влага и холод. За спиной — плеск и шаги. И голос — подобравшийся совсем близко.

— Пожалуйста…

Нерешительное прикосновение к шее. Почти удар — так дрожит рука.

Он чуть сдвинул неверные пальцы, прижал сильнее там, где под кожей пульсировала артерия.

— Как у тебя с анатомией, Мышь?

Получилось совсем не смешно. От движения, будто опомнившись, вспыхнула боль: вгрызлась в плечо, прокатилась по мышцам, прострелила виски. Сквозь сумятицу ощущений пробился не то стон, не то долгий прерывистый вздох. Крис осторожно перевернулся на спину, почувствовал, как ледяные пальцы впиваются запястье, и открыл глаза.

Мэй сидела рядом — белая как полотно, с бескровными дрожащими губами, с испуганно распахнутыми глазами, блестящими от слёз. Она сжимала его руку так крепко, будто он мог сбежать, и всхлипывала всё чаще, пока наконец нервное напряжение и страх не выплеснулись наружу отчаянными рыданиями. От близости её взбудораженного поля частило сердце, но Крис не решался высвободить руку и лишь сосредоточенно усмирял дыхание, прислушиваясь к собственным ощущениям и пытаясь оценить масштаб катастрофы.

Сильнее всего болело правое плечо. Лёжа на спине, он не мог внимательно рассмотреть рану, но на первый взгляд она казалась довольно неприятной. Впрочем, суставы послушно двигались, пальцы сохраняли чувствительность и кровь из руки не хлестала. Значит, всё не так уж плохо. Тем более что остальные очаги боли тревожили гораздо меньше. На бедре, конечно, будет знатный синяк, но это явно не самое страшное, что могло случиться.

Во рту было солоно — похоже, он ухитрился прокусить щёку. В остальном голова, кажется, не пострадала: болела от встряски и перенапряжения поля, но не кружилась и сохраняла сознание чётким. Главное, чтобы попытка подняться не изменила этого обнадёживающего положения вещей.

— Мэй…

Она вздрогнула, выпустила его руку, проглотила очередной всхлип.

— Там в багажнике аптечка.

Он не видел, где находится это «там», но надеялся, что не в реке. Утопить мотоцикл было бы обидно. Мэй порывисто поднялась и, на ходу вытирая слёзы, заспешила куда-то вдоль воды, быстро скрывшись из поля зрения. Крис осторожно сел, опираясь на здоровую руку, медленно повёл плечами, ощупал пострадавшую ногу, огляделся. Убедился, что пейзаж не плывёт перед глазами и не пытается завалиться на бок. И наконец выдохнул. Обошлось. Страховка всё-таки успела включиться и смягчить удар. Хороший амулет. Надо будет вспомнить, где ставил, и поблагодарить мастера.

Он взглянул на мост, казавшийся отсюда, снизу, неправдоподобно высоким. Дыхание перехватило от страха — запоздалого, острого и бодрящего. В ограждении зияла дыра — там, где ещё недавно стоял металлический пролёт. Самого пролёта видно не было — похоже, он упал в реку. В отличие от мотоцикла — тот лежал у самой воды, но, к счастью, на берегу.

Пока Мэй сражалась с замком багажного кофра, Крис наблюдал за ней с осторожным любопытством. За время игры в преследование он изучил её походку и осанку, привык подмечать непроизвольные жесты и особенности мимики, впечатал в память черты лица — чтобы узнавать их под любым макияжем. И сейчас было немного странно видеть их открытыми, настоящими и при этом ещё более непривычными, чем любая маска. На фоне ярко-лазурного утреннего неба и сочной зелени деревьев, рядом с матово-чёрным мотоциклом, в тёмно-синих джинсах и оранжевой футболке Мэй казалась призраком. Казалась мраморной статуей — выразительной, но лишённой цвета. Абсолютно белая кожа, абсолютно белые волосы, брови, ресницы… Немного красок досталось лишь глазам — пронзительным, электрически-голубым. И крови. Ослепительно-красной на бледных руках. Сейчас, когда Мэй снова подошла ближе, ссадины на локтях и ладонях были видны особенно чётко.

— Тебе помочь? — Она с тревогой наблюдала за тем, как Крис открывает аптечку, перебирает упаковки с бинтами и лекарствами, стараясь не шевелить правой рукой.

Он отрицательно качнул головой, закинул в рот пару таблеток обезболивающего, глотнул воды из бутылки, которую Мэй предусмотрительно захватила из багажника, плеснул на руки, смывая остатки земли и песка.

— Я забыла телефон. Где твой? Надо вызвать скорую.

Она вскрыла упаковку стерильных салфеток.

— Не надо отвлекать людей от важных дел, — запротестовал Крис. — Я сам дойду до больницы. Здесь не так далеко. Я всё равно сегодня туда собирался.

Мэй посмотрела на него недоверчиво. Откупорила пузырёк с антисептиком. У неё всё ещё подрагивали руки, и попытка обработать травмированное плечо грозила превратиться в мучительное испытание. Каждое прикосновение к ране — невесомое едва не до бесполезности — отзывалось в Мэй уколом страха. Она так боялась причинить ему боль, что это уже само по себе было почти невыносимо.

— Спасибо. — Крис улыбнулся и решительно забрал у неё салфетку. — Давай я сам.

Выражение лица Мэй сделалось растерянным и виноватым, и на мгновение он пожалел, что не отправился на дно вслед за выбитым ограждением.

«Болван. Можно подумать, тогда она чувствовала бы себя лучше…»

— Пожалуйста, сделай что-нибудь с руками, — попросил Крис, и Мэй послушалась, снова взялась за пузырёк, смочила салфетку, чуть вздрогнула, когда антисептик защипал ссадину, но зато как будто очнулась, вынырнула из глубин воображения, которое, очевидно, подбрасывало ей картины куда более неприятные, чем реальное положение вещей.

А ещё она наконец-то отвела встревоженный взгляд от его плеча. Откровенно говоря, смотреть там было особенно не на что. Рана, обнаружившаяся под тонким слоем грязи и крови, оказалась скорее широкой, чем глубокой, а россыпь царапин и ссадин вокруг и вовсе выглядела почти смешно. Крис закатал и без того короткий рукав рубашки до самого сустава, ещё раз внимательно осмотрел плечо и взялся за бинт.

— Зачем ты это сделал?

— В смысле? — удивился Крис. — Ты упала мне под колёса. Какие были варианты?

— Ты даже не тормозил! — Её голос сорвался на какой-то испуганно-возмущённой ноте.

— Если бы я тормозил, то, скорее всего, улетел бы вниз без мотоцикла, — пояснил Крис, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — И не смог бы замедлить падение так же эффективно, как это сделал страховочный амулет.

— А если бы страховка не сработала?

— Это надёжный амулет, Мышь. Я знал, что делаю.

Возможный сбой страховки беспокоил Криса меньше всего. Куда вероятнее было, что ограждение окажется крепче и выдержит даже сдвоенный удар колесом и полем. Или что он слишком рано отпустит руль и вылетит из радиуса действия амулета. Или что упадёт в реку и потеряет сознание от удара об воду. Вариантов было много. Гораздо больше, чем он успел обдумать за пару секунд, выделенных ему обстоятельствами на принятие решения. Но Мэй определённо не стоило об этом знать. Её и так до сих пор потряхивала нервная дрожь.

Больше всего на свете ему хотелось её успокоить. Отогнать испуг, убедить, что всё закончилось, что ничего страшного не произошло. Взять за руки, угомонить поле. Или просто прижать к себе, как неделю назад, когда она так доверчиво искала его защиты…

Крис сжал зубы на кончике бинта прежде, чем Мэй успела предложить помощь. Намеренно резко затянул узел — так, чтобы почувствовать боль.

«Не тебе её защищать».

— Если бы ты разбился из-за меня…

— Но я не разбился, — как можно мягче оборвал он. Нужно было остановить этот маховик. Эту силу, раз за разом возвращавшую её к прошедшему и уже потерявшему значение моменту. Крис прищурился и растянул губы в улыбке. — Более того: я даже получил неожиданный бонус.

За несколько секунд в глазах Мэй сменили друг друга удивление, непонимание, призыв к ответу. Отступать было некуда.

— Я тебя вижу, Мышь.

«Я тебя вижу…»

Он улыбался, скользя весёлым взглядом по её лицу, волосам, плечам… Осознание обрушилось мгновенно и едва не вызвало приступ паники. Хотелось закрыть лицо руками. Хотелось отвернуться. Хотелось сбежать. Прямо сейчас оказаться где угодно, только не под его взглядом. Мэй отпрянула было, собираясь подняться, но осталась на месте. В конце концов, всё уже случилось. Она сама виновата. Она сама была неосторожна.

— Я догадывался, что дело не только в желании не запоминаться. Но всё ещё не понимаю, почему ты так шарахаешься.

— Очень мило с твоей стороны, — раздражённо фыркнула Мэй. — Надеюсь, бонус тебя не разочаровал? Ты, наверное, ужасно рад увидеть меня «настоящей»?

Она сама не ожидала, что в последней фразе окажется столько обиды и горечи.

— Если ты думаешь, что я увидел тебя настоящей только сейчас, то ты серьёзно меня недооцениваешь.

Попутчик улыбался, и в его взгляде не было ни капли насмешки.

— Тогда можешь в порыве учтивости процитировать мою маму и сказать, что естественное всегда красиво. Давай, не стесняйся. Я даже сделаю вид, что верю.

— Не всегда, — пожал плечами Попутчик. Согласился с очевидным, поддержал её мнение… Но прозвучало это почему-то как комплимент.

Мэй всё-таки встала и отвернулась. Сделала несколько шагов, остановилась у воды и обхватила плечи руками. Она знала, что на самом деле ничего страшного не случилось, но всё равно чувствовала странное беспокойство. Как будто снова была семилетней девочкой, которая наотрез отказывается идти в школу, ожидая насмешек и косых взглядов. Тогда её упрямство поставило в тупик и родителей, и бабушку. И только тётя Бэт нашла решение, за которое Мэй до сих пор была ей благодарна. Хотя, возможно, если бы двенадцать лет назад всё сложилось иначе, сейчас ей было бы легче… Легче поверить, что это действительно не имеет значения. С другой стороны…

— Неужели это самый страшный твой секрет?

С другой стороны, произошедшее казалось странно уместным. Как будто очередной кусочек сложной мозаики встал на предназначенную ему позицию. На смену отступающим удивлению и растерянности приходило удовлетворённое спокойствие, и это почти пугало. Впрочем… Мэй сомневалась, что когда-то будет напугана сильнее, чем в те несколько минут, которые потребовались ей, чтобы взглянуть на берег с высоты моста и спуститься вниз — бегом, не чувствуя ног и забывая дышать. Едва ли после этого она хоть что-нибудь сможет назвать по-настоящему страшным.

— Мэй? — Теперь голос звучал напряжённо, и она обернулась, особенно остро ощутив неуместность своих мелких тревог.

Попутчик всё ещё сидел на земле, подогнув левую ногу и опустив ладонь на пострадавшую правую. И травма явно беспокоила его меньше, чем затянувшееся молчание.

— Всё хорошо, — сказала Мэй. — Я просто… растерялась.

— Прости. Я не хотел тебя смущать.

Что-то в нём казалось странным. Неправильным. Будто исчезла привычная лёгкость — из движений, из взглядов, из ставших вдруг натянутыми шуток. Будто сильный и уверенный в себе волк вдруг превратился в щенка, который всё ещё позволяет себе весёлый лай, но каждую минуту ожидает, что хозяин дёрнет поводок, и ремень вопьётся в шею. То, что в роли хозяина выступал он сам, лишь добавляло безнадёжности.

«А потом мне снова будет наплевать на твои чувства…»

Мэй знала, что эти слова больше никогда не будут правдой. Если они вообще когда-то ею были.

— Ничего страшного. — Она снова подошла ближе. — Ты точно сможешь встать?

Вместо ответа Попутчик поднялся с земли — с осторожностью, но всё же достаточно уверенно.

— Если честно, — заметил он, — ты не похожа на человека, у которого всё хорошо. — «Это из-за меня?» — читалось во взгляде так отчётливо, словно Попутчик произнёс это вслух. — Я могу тебе чем-то помочь?

Мэй покачала головой и улыбнулась.

— Если только ты можешь отправить меня лет на десять в прошлое. Тогда всё было гораздо проще…

— Ну, я бы так не сказал. Слишком много ограничений.

— Зато можно подойти к кому-нибудь, заявить что-то вроде «Я хочу с тобой дружить» и не думать о последствиях. Не думать о будущем. Просто… жить.

— А сейчас что мешает? — усмехнулся Попутчик. — Я хочу с тобой дружить, Мышь. Ты не против?

Слова прозвучали так свободно и естественно, словно он произносил их ежедневно. И всё же вопрос не казался формальностью. Возможно, именно поэтому Мэй так долго молчала, закусив губу и опустив взгляд на собственные расцарапанные ладони.

— Прости, — прошептал Попутчик. — Я не знаю, почему тебе сейчас так больно, но я это чувствую и очень хочу исправить. Может, всё-таки расскажешь, что с тобой? Если дело только во мне, я заткнусь, исчезну, и ты меня больше не увидишь, обещаю. Но мне почему-то кажется, что это не поможет. Я прав?

Врать ему не было сил, и Мэй кивнула.

— Дело не только в тебе. И я не хочу, чтобы ты исчезал. Но… — Она резко вдохнула и выпалила, боясь передумать: — Я могу умереть в любой момент.

Попутчик удивлённо вскинул брови, перевёл выразительный взгляд на лежащий поодаль мотоцикл, с него — на брешь в ограждении моста, и снова посмотрел на собеседницу.

— Как и я, — пожал он плечами. Либо действительно не понял, либо провоцировал на более подробные объяснения.

— Нет, не так, — поддалась на провокацию Мэй. — Вообще в любой момент. Без внешних причин. Просто… Я не хочу, чтобы это касалось кого-то ещё. Это неправильно. Я не хочу, чтобы кому-то было больно.

— Но это не твой выбор, Мышь. — Он мягко улыбнулся, шагнул вперёд, будто хотел взять её за руку, но одёрнул себя, не завершив движения. — Если ты хочешь, чтобы кто-то был рядом…

— Я не знаю, чего я хочу. — Мэй чувствовала, как резко звучит её голос, но уже не могла с ним справиться. — Иногда мне кажется, что я вообще разучилась чего-то по-настоящему хотеть. Я не могу думать о чём-то наперёд. Я не могу планировать что-то серьёзное, потому что не знаю, сколько у меня времени. Может быть, единственное, чего я на самом деле хочу — это чтобы всё поскорее закончилось, потому что нет никакого смысла просто вот так вот ждать… И вообще ты собирался в больницу! — Она отвела взгляд, нервным движением вытерла вновь увлажнившиеся глаза.

Какое-то время собеседник молчал, и лишь когда с его губ слетело отрывистое «Так…», Мэй поняла, что он задерживал дыхание.

— Больница откладывается, — решительно сообщил Попутчик и направился к мотоциклу, едва заметно прихрамывая на правую ногу.

— С ума сошёл?! — Она чуть не задохнулась от возмущения. — Куда ты собрался?

Осмотрев транспортное средство, он удовлетворённо кивнул собственным мыслям и снова обернулся к Мэй.

— Не я. Мы. Мне нужно кое-что тебе показать.

— Тебе нужно к врачу! — возразила она. — А потом уже всё остальное.

Попутчик присел на край кожаного сиденья и, отталкиваясь ногами от земли, без видимых усилий поставил мотоцикл на колёса.

— Что, я так похож на умирающего? — улыбнулся он. — Пожалуйста, Мэй, это очень важно.

— Я не врач, — напомнила она. — И ты тоже. Что, если у тебя какая-нибудь трещина в кости, или внутреннее кровотечение, или ещё что-то…

Попутчик демонстративно закатил глаза.

— Нет у меня никакого кровотечения! — Он оседлал мотоцикл, едва заметно поморщившись от боли: нога явно пострадала сильнее, чем он хотел показать. — И трещин тоже нет. Только синяки и царапины. За час-полтора со мной точно ничего не случится. Поехали.

— Слушай, я серьёзно. — Мэй подобрала забытую на земле аптечку. — Давай сначала доберёмся до больницы, а потом…

— А потом традиционно окажется, что это наша последняя встреча, — фыркнул Попутчик. — Потому что у тебя ответственность и принципы, а мы когда-то о чём-то таком договорились. Или… — Он вдруг осёкся. Помрачнел. Во взгляде мелькнуло понимание. — Ты меня боишься.

«Для того, чтобы бояться тебя, мне нужно перестать бояться за тебя», — подумала Мэй, но вслух сказала лишь:

— Нет. Просто я никогда не ездила на мотоцикле. Особенно с такими трюкачами.

Глаза Попутчика радостно сверкнули.

— Без трюков я тоже умею, — заверил он и, будто согласие уже было получено, пустился в объяснения.

Мэй слушала чёткие инструкции — как садиться на мотоцикл, как вести себя в дороге, как подать знак, если нужно будет остановиться, — и думала о том, что доверять ему теперь, после всего, что произошло, по меньшей мере глупо. Но не доверять не получалось. И бояться не получалось тоже.

— Даю тебе час, — сообщила Мэй. — Ты показываешь мне то, что хочешь показать, и едешь в больницу. Иначе я отберу у тебя телефон и вызову скорую.

— Хорошо, — легко согласился Попутчик. — Телефон здесь. — Он хлопнул рукой по левому карману джинсов. — И в нём даже есть сигнальный амулет, так что, если я вдруг отключусь, тебе не придётся объяснять дорогу… Да не пугайся ты так! Всё со мной нормально, честно! Я же шучу, ну…

Одержавшая было верх беспечная весёлость вновь сорвалась с завоёванных позиций, уступив растерянной неловкости.

— Про сигналку тоже шутишь?

— Нет, про сигналку правда. Стандартный маячок без конкретных привязок. Просто на всякий случай. Держись крепче, — посоветовал он, когда Мэй устроилась на мотоцикле. — Гнать не буду, но у меня нет экипировки, а страховка пустая.

Напряжение расходилось от него колючими волнами. Казалось, что Попутчик движется по ненадёжному льду, стараясь удержать равновесие, сохранить непринуждённый вид и уверенную походку, но лёд опасно трещит, а ноги скользят, сводя усилия на нет.

Мэй опустила руки на его пояс, придвинулась ближе.

— Сегодня ты будешь моей страховкой, — прошептала она и почувствовала, как на мгновение застыли и тут же расслабились его плечи. Мэй была уверена, что он улыбнулся, но ответ прозвучал очень серьёзно:

— Договорились.

* * *

— Это что, шутка?

Мэй стояла у обочины, переводя озадаченный взгляд со спутника на деревья за его спиной и обратно.

— Не шутка. Просто туда надо пешком, — пояснил Попутчик.

Когда он съехал с дороги, заглушил мотор и попросил пассажирку слезть с мотоцикла, она ожидала чего угодно, только не предложения прогуляться по лесу.

— «Туда» — это куда?

— В зимогорский научный городок, — ответил Попутчик и решительно двинулся прочь от проезжей части, так что Мэй ничего не осталось, кроме как последовать за ним. — В несуществующий зимогорский научный городок.

«Ты всё ещё уверена, что он вменяем?» — спросил внутренний голос.

«Да», — ответила Мэй.

«Хорошо. Просто хотел убедиться».

— Когда-то здесь собирались организовать крутой исследовательский центр, — рассказывал тем временем Попутчик. — Выбрали идеальное место — энергетически нейтральное и не слишком далёкое от города, разработали проект, всё продумали, утвердили и даже начали строить. А потом посыпались проблемы. Какие-то аварии, травмы… Причём не из-за ошибок, а просто так. Много-много неприятных случайностей. — Он помедлил у куста дикой малины, сорвал несколько ягод, одну отправил в рот, остальные протянул Мэй и двинулся дальше. — В общем, где-то через год даже самые скептичные скептики решили, что что-то тут нечисто, и плюнули на эту затею. Уж не знаю, почему ещё где-нибудь не попробовали — то ли места подходящего не нашли, то ли деньги закончились. Но здесь даже сносить ничего не стали. Так и бросили. Осторожно…

Мэй едва не оступилась, но Попутчик вовремя подхватил её под руку и помог перебраться через почти незаметную в траве канаву.

— В результате сейчас сюда никто не суётся. Ходят слухи, что тут водятся не то призраки, не то демоны, но, если бы это было правдой, я точно встретил бы хоть одного. Есть ещё вариант, что это место проклято. Но я сильно сомневаюсь.

— Очень вдохновляет, — фыркнула Мэй. — Ты в курсе, что от твоего часа осталось…

— Около сорока минут, — кивнул Попутчик. — Мы почти пришли. Смотри.

Она проследила за направлением его жеста и действительно заметила за деревьями кирпичную стену, а присмотревшись, поняла, что она не одна: недостроенные здания виднелись и справа, и слева от заросшей тропы. Через несколько минут путь преградила грязно-красная сигнальная лента. Попутчик, недолго думая, поднял её на высоту своего роста и пропустил Мэй вперёд.

— Это точно законно?

— Точно. Эти ленточки не меньше двенадцати лет здесь болтаются, местами оборвались уже, и никому дела нет. Нам туда.

Он указал на самое высокое здание — шестиэтажное, но явно недостроенное. Даже подходить к этой ненадёжной на вид башне было страшно, и Мэй невольно замедлила шаг. Но Попутчик вновь настойчиво поманил её за собой.

— Идём! Пожалуйста, доверься мне.

И она двинулась следом. Возможно, лишь потому, что догадывалась, чего стоили ему эти два слова.

«Интересно, когда можно будет сказать, что это зашло слишком далеко? До или после того, как кто-нибудь отсюда навернётся? Эй, очнись! Что ты вообще здесь делаешь?!»

Они поднимались по старой лестнице, и одного взгляда в глубину между пролётами хватало, чтобы закружилась голова. Так что Мэй старалась не смотреть вниз. Вместо этого она обернулась к Попутчику, который шёл чуть позади.

— Как твоя нога?

— Нормально. Просто ушиб. Уже почти не болит. — Он откинул со лба чуть влажные волосы. — Иди осторожней, хорошо? И лучше не держись за перила.

Мэй послушно отпустила поручень и перевела взгляд на ступени перед собой.

— У тебя какой-то подозрительно серьёзный вид, — заметила она. — Что ты задумал?

— Ничего, — отозвался Попутчик. — Просто пытаюсь понять: ты идёшь со мной потому, что настолько мне доверяешь, или потому, что тебе действительно плевать, куда я тебя веду и что собираюсь делать?

— Только не говори, что ты хочешь меня оттуда сбросить, — усмехнулась Мэй.

Позади выразительно фыркнули.

«Ты заметила, что он не сказал «нет»? О чём ты вообще думаешь? Что ты надеешься здесь найти? Просто. Пошли. Его. К чёрту. Он заслужил. Это и правда заходит слишком…»

А потом на неё обрушилось небо.

На шестом этаже не было крыши, и свет свободно лился сверху на серые плиты пола, на кирпичные стены, на ступени лестницы, уходящей выше и обрывающейся где-то за пределами видимости — прямо в головокружительную голубизну. За широким проломом в стене мерещилось зелёное море — кроны деревьев, по которым, казалось, можно было дойти до самого горизонта.

Мэй замерла на вдохе, омытая солнечным светом, заворожённая, нерешительная. Попутчик подождал немного, давая спутнице время опомниться, а потом обогнал её, улыбнулся, взял за руку и повёл дальше — на самый верх.

Лестница действительно вела почти в пустоту — на небольшую площадку, которая была единственным полом в этой части здания. К другому крылу узким мостом тянулась внешняя стена — между помещениями шестого этажа справа и далёкой землёй слева.

— Мы же туда не пойдём, да? — Мэй остановилась посреди лестничной площадки, боясь смотреть по сторонам. Ноги вдруг сделались каменными, и она подумала, что вообще больше не сможет сдвинуться с места.

— Оттуда самый крутой вид.

Он медленно потянул её за собой, и Мэй пришлось сделать шаг, а потом ещё один, и ещё… Когда впереди разверзлась пропасть, пальцы правой руки сами собой сжали ладонь спутника, а левая мёртвой хваткой вцепилась в его предплечье.

— Дыши, — улыбнулся Попутчик. — Слушай, Мышь, ты можешь думать обо мне всё что угодно, но я не дам тебе упасть. Ни при каких обстоятельствах. И силой тоже не потащу. Если хочешь, мы прямо сейчас спустимся обратно.

Мэй заставила себя сделать медленный глубокий вдох, выпустила воздух из лёгких и набрала снова.

— Надеюсь, вид меня не разочарует, — сказала она и шагнула на узкую стену.

Попутчик шёл впереди, неторопливо и спокойно, и по его уверенным движениям было видно: он знает здесь каждый кирпич, каждый выступ, каждую трещину. Не обращая внимания на высоту, он держался так легко, будто умел летать. Его тёплая ладонь крепко сжимала руку Мэй и казалась самой надёжной опорой, какую только можно вообразить.

Страх остался где-то за спиной, на лестнице, и с каждым шагом ощущался всё слабее. Высота больше не пугала. Шум крови в ушах стих достаточно, чтобы можно было услышать шелест листьев и щебет птиц в ветвях. Прогретый солнцем воздух обнимал мягко и бережно, лёгкими касаниями ветра гладил по волосам. Казалось, стоит оступиться — и он подхватит, удержит, не даст сорваться с этой рукотворной вершины.

На середине пути Мэй осмелела настолько, что рискнула посмотреть вниз. И сразу поняла, что это было ошибкой: голова закружилась, тело вздрогнуло, теряя равновесие… И тут же воздух вокруг сделался густым и плотным — на мгновение, которое потребовалось Попутчику, чтобы развернуться и обхватить спутницу за плечи, уже без помощи поля удерживая её от падения. Несколько секунд они стояли не шевелясь, и лишь когда Мэй восстановила сбившееся дыхание, двинулись дальше.

Как только под ногами оказалась просторная площадка, которая должна была служить полом седьмого этажа, но из-за остановившейся стройки стала крышей здания, физик отпустил руку спутницы и уверенно зашагал вперёд. Мэй последовала за ним и вдруг застыла на месте, охваченная восторгом.

Перед ней расстилался мир. Только сейчас, когда окружающее пространство перестало скрываться за стенами и листвой, Мэй поняла, насколько оно огромно. Здание стояло на возвышенности, по склонам которой сбегали вниз деревья. Впереди, насколько хватало глаз, вздымались и опадали холмы — кое-где пёстрые от разнотравья, кое-где акварельно-сиреневые, сочно-жёлтые, рубиново-красные от цветов, кое-где укрытые плащами и капюшонами лесов и рощ. Вблизи пышные кроны темнели узорчатым малахитом, у горизонта — становились плоскими, превращаясь в отливающие золотом резные диорамы. Между холмами вилась река, сверкая лучами отражённого солнца, а за ней виднелись тёплые черепичные крыши Зимогорья, которое отсюда казалось разноцветной праздничной игрушкой — удивительным творением искусного мастера.

Ветер оглаживал цветы и траву, превращая пейзаж в подвижное дышащее море. И Мэй казалось, что это дыхание входит в её грудь, наполняет тело странной лёгкостью, делает её саму частью чего-то огромного и невыносимо прекрасного.

Время остановилось. Метроном в груди молчал, как будто его никогда не существовало.

— Как ощущения? — тихо спросил Попутчик.

Он стоял рядом, и Мэй не нужно было оборачиваться или протягивать руку, чтобы почувствовать его — так же, как она чувствовала себя саму, как чувствовала бесконечную синеву над головой, как чувствовала дыхание мира.

— Хочу малиновое пирожное, — сказала она первое, что смогло оформиться в слова. — И на море. И прийти сюда в Новый год.

«С тобой».

— Для начала неплохо.

Мэй чуть повернула голову, чтобы увидеть его лицо. Попутчик улыбался и смотрел вдаль — на крыши и шпили, на подсвеченные солнцем облака, парящие над холмами, словно диковинные птицы.

— Так странно… — прошептала Мэй, снова отворачиваясь от спутника и прислушиваясь к ветру, который играл в волосах и щекотал шею. — Такое чувство, что я всегда… была, есть и буду. И, кажется, я не могу это вместить. Как будто это… счастье?

— Это жизнь, Мышь. Моя версия. — Он тихо усмехнулся. — Или кислородное опьянение. Так сколько там осталось от моего часа?

— Заткнись.

У неё не получалось не улыбаться. Не получалось даже делать вид, что этот момент может быть чем-то испорчен. Казалось, будто Попутчик внял её просьбе и повернул время вспять. По крайней мере, Мэй очень давно не испытывала такого чистого восторга. Очень давно не чувствовала себя настолько свободной — словно рухнули стены крепости, в которой она пряталась последние несколько лет, не осознавая, как тесно взаперти.

Где-то глубоко внутри рождались желания. Хотелось нарисовать этот волшебный пейзаж. Хотелось пригласить Попутчика домой и сварить для него кофе. Хотелось извиниться перед Джо. Хотелось мороженого. И отправиться в очень долгое путешествие. И гулять по Зимогорью до самого вечера, а потом — до самого утра. И говорить — о важном и о пустяках. И делиться теплом и силой, которых сейчас так много внутри. Хотелось великих свершений и нелепых радостей. Ведь даже если времени осталось мало, на пару нелепых радостей его точно хватит.

Мэй сделалось смешно. Времени не может остаться много или мало, потому что время ей не принадлежит. Это она принадлежит времени. Она — маленькая часть огромного мира и всегда ею будет. Её здесь и сейчас — вечно.

В груди разлилась горячая благодарность — такая, какой не выразить словами. Хотелось обнять человека, который показал ей всё это. Хотелось наконец назвать его по имени…

— Прости меня.

Мэй вздрогнула и обернулась на глухой ломкий голос.

— За то, что было на балу. Ты сможешь меня простить?

Попутчик больше не улыбался и смотрел на неё прямым и отчаянным взглядом — очень странным здесь, на вершине мира.

— Почему ты не спросил внизу? — Мэй мягко усмехнулась, чуть наклонила голову, вглядываясь в его напряжённое лицо. — До того, как куда-то меня везти.

— Ты так испугалась, что я разбился… Это было бы нечестно.

Он стоял неестественно выпрямившись, бездумно сжав кулаки, окончательно отбросив маску беззаботного спокойствия. Как будто был уверен, что знает ответ, и лишь ждал приговора.

— И поэтому ты заманил меня сюда? Чтобы в случае чего было откуда сигануть и свернуть себе шею во искупление грехов?

— Если ты считаешь, что этого будет достаточно.

Рука взмыла вверх, и Мэй осознала собственное движение с запозданием — лишь когда раздался громкий хлопок, и удар обжёг ладонь. Наверное, стоило что-то сказать, но слова сплавились с бурлящим коктейлем эмоций в единый порыв, в резкий жест, призванный выбить из этой глупой головы всё, чему не стоило там оставаться. Попутчик молчал. На его щеке медленно гас алый след, перечёркнутый белой линией шрама, а в широко распахнутых глазах было удивление и что-то ещё… что-то…

— Спасибо, — тихо сказал он.

Ладонь и щёки пылали жаром, взбрыкнувшее сердце всё ещё колотилось в горле.

— У тебя паршивое чувство юмора, Попутчик, — сообщила Мэй, заметив, как подрагивает голос.

— Я подозревал. — Он улыбнулся коротко, лишь уголками губ, но хотя бы искренне.

Мэй подошла к краю крыши, спиной чувствуя внимательный взгляд. Осторожно села, свесив ноги.

— Я знаю, что случилось на балу, — сказала она. — Что и почему. После твоих откровений трудно было не догадаться.

Позади послышался протяжный выдох. Попутчик приблизился и остановился в шаге от края.

— Так вот почему ты не ушла…

— Ты слишком этого хотел. Я испугалась. — Она обернулась, помолчала немного и всё-таки решилась: — Ты не говорил, что можешь внушать эмоции и побуждения.

— Я… — Он покачнулся. Осел на бетонную плиту — будто волевым усилием пригвоздил себя к месту. Запустил пальцы в волосы. — Чёрт. Мэй… — В обращённом к ней взгляде был ужас.

— Тебе повезло, что у меня иммунитет, — продолжила она. — Видимо, из-за эмпатии. Я чувствую, где чужое.

Попутчик сглотнул, нервно потёр переносицу.

— Хотя это всё равно было довольно неприятно. Я бы сказала, бесцеремонно.

— Прости, — прошептал он хрипло. — Я не помню. Честно, не помню. Спасибо, что сказала.

— Знаешь, то, что ты даже не пытаешься оправдаться, выглядит довольно жутко.

Он грустно усмехнулся.

— Я мог бы сказать, что никогда не делал этого намеренно. И никогда не сделал бы в здравом уме. И не только этого. Но даже если бы ты мне поверила… — Он вскинул руку, не позволяя ни возразить, ни согласиться. — Это всё равно ничего не меняет. Потому что я сделал то, что сделал, и это факт. Даже если ты вдруг собираешься сказать, что я не виноват…

— Я что, так похожа на дуру? — оборвала Мэй. — Конечно ты виноват. Я чувствовала твою злость. Очень много злости. И ни капли удивления. Ты знал, что это может произойти. И всё равно не ушёл домой, уговорил меня вернуться на бал… Ты должен был понимать, чем всё может кончиться. Я слышала про историю с Линой. Это ведь на самом деле не слухи, да? И тебе даже не пришло в голову меня предупредить. — Она помолчала и добавила с безапелляционной твёрдостью: — Ты виноват. И мы оба знаем, что это значит.

Край крыши был совсем рядом, и Крис медленно придвинулся к нему, сел рядом с Мэй.

— Ты виноват, — повторила она. — Значит, ты можешь это контролировать. Ты можешь сделать так, чтобы больше никто не пострадал.

Слова звучали просто и твёрдо — будто уже доказанная теорема. А Крис всё не верил. Он чувствовал её поле с той самой минуты, когда очнулся на берегу реки — пытался отстраниться, но Мэй всегда оказывалась слишком близко, и её эмоции говорили вместе с ней и говорили вместо неё, когда она молчала. А он всё ещё не верил. И чувствовал себя круглым дураком. Самым везучим дураком на свете. Удивительно, феноменально, незаслуженно везучим.

— Ты повёл себя как самонадеянный эгоист. Но я уверена, что ты умеешь учиться на своих ошибках. И в следующий раз остановишься вовремя.

— Почему? — спросил Крис и сглотнул сжавший горло спазм. — Почему ты всё ещё в меня веришь?

Мэй с усмешкой пожала плечами.

— Потому что я так хочу, — сказала она, и, кажется, это был единственный ответ, которому он мог поверить мгновенно, без объяснений и доказательств. — И потому, что одна ошибка — это всего лишь одна ошибка. Один штрих на портрете, если хочешь. Он добавляет акцент, но не может полностью изменить картину.

Крису казалось, что в груди появилась какая-то новая мышца, и сейчас она медленно расслабляется, освобождаясь от болезненной судороги.

— Тогда я не понимаю. Если, по-твоему, эта картина даже в таком исчёрканном виде чего-то стоит, почему ты постоянно пытаешься меня оттолкнуть? А если ты действительно хочешь от меня избавиться, зачем сейчас всё это говоришь?

— Я никогда не хотела от тебя избавиться, — возразила Мэй. — Я хотела избавить тебя от себя. Это разные вещи.

— То есть весь этот цирк с одноразовыми собеседниками, дурацкими оскорблениями и последними разговорами — это такой способ борьбы с привязанностями? — Он громко рассмеялся. — Что ж, поздравляю: ты капитально проваливаешься по всем фронтам. Если только у тебя в запасе нет какого-нибудь способа стереть память или откатить время хотя бы на неделю, а лучше — на десяток месяцев назад. Ну, чтобы наверняка.

Мэй не спешила поддерживать его тон.

— Я действительно хотела бы вернуть наши отношения в начальную точку. Потому что… Я всего этого не планировала. И это не смешно!

— Ты права. — Крис резко оборвал наигранный смех. — Не смешно. Это звучит как навязчивая идея. И грандиозный самообман. Это совсем не смешно. — Мэй упрямо поджала губы, но возражать не стала. — Мышь, ты правда-правда, на полном серьёзе веришь, что можешь полностью контролировать отношение к тебе других людей? Я видел тебя в «Тихой гавани», видел тебя на балу, видел, как ты говоришь с сокурсниками. Они не смотрят на тебя как на чужую. Да, возможно, они считают тебя странной. Возможно, они не назвали бы тебя другом. Возможно, кому-то ты не нравишься. Но ты правда веришь, что никто из них не заметит, если с тобой что-то случится?

— Им не будет больно. — В её тоне сквозила ледяная уверенность. — Людям становится больно, когда уходит кто-то, кто был частью их жизни, занимал в ней много места. Когда человек исчезает, это место остаётся пустым и болит, как рана. И чем больше эта пустота, тем дольше она затягивается. Я — не часть их жизни. Их раны не будут болезненными и заживут быстро.

Крис откинулся назад, лёг на спину, подложив под голову руки.

— Меня пугает твоя убеждённость.

— Я пытаюсь быть последовательной. Это мой выбор. Я считаю, что он правильный. Почему ты так хочешь меня разубедить?

Крис смотрел в высокое синее небо, пытаясь найти подходящий довод.

— Почему ты потащила меня гулять после бала? — наконец спросил он.

— Это другое! — В голосе Мэй прорезалось возмущение. — Совсем другое! Совершенно несопоставимый масштаб. — Эта формулировка, очевидно, должна была придать высказыванию веса, но рвущиеся наружу эмоции испортили эффект. — То, что я немного… растерялась, не значит, что у меня проблемы.

— Неужели? — Он приподнялся, опираясь на левую руку, и заметил, как взгляд Мэй быстро метнулся к правой, словно его движение напомнило о недавней травме. — С каких пор мысли вроде «я хочу, чтобы всё поскорее закончилось, потому что нет смысла ждать» — это нормально? Давай начистоту, Мышь: тебе действительно впервые пришла в голову такая чушь? Я действительно преувеличиваю?

— Это временно, — сказала Мэй, но слова звучали уже не так уверенно. — Это просто эмоции.

— Ты эмпат, — улыбнулся Крис. — Ты знаешь, что не бывает просто эмоций. Просто вообще мало что бывает. У меня болит нога, но мне почему-то не приходит в голову говорить, что это просто боль. У любой «просто боли» есть конкретная причина. Не обязательно такая эффектная, как падение с моста, но всегда есть.

Мэй отвернулась от него, вновь устремив взгляд на далёкий город.

— И всё-таки ты проигнорировал свою «не просто боль», чтобы привезти меня сюда. Потому что посчитал это более важным. Потому что есть ценности, которые мы ставим выше собственных желаний и слабостей.

Крис нервно запустил пальцы в чёлку. Ему показалось, что он уже слышал этот тон — спокойно уверенный, будто доносящий очевидное. Тон человека, который выслушает все возражения, будет мягко улыбаться и терпеливо кивать, но никогда не сдвинется с единожды выбранного пути.

На сердце упала маленькая жгучая искра досады.

«Просто эмоции, — подумал Крис. — Конечно. Ничего больше».

— Никакую ценность нельзя возводить в абсолют, — сказал он вслух и выпрямился, снова усевшись на краю крыши. — Никакую цель нельзя делать единственным смыслом жизни. Всегда нужно что-то, за что ты сможешь удержаться, если всё пойдёт наперекосяк. Иначе даже самая распрекрасная идея сожрёт тебя с потрохами и не поморщится. — Он сцепил руки в замок и медленно вздохнул. — Мне очень жаль, что это случилось с Бэт. И я не хочу, чтобы это случилось с тобой.

— А как же «пожертвовать собой ради великой цели»? — Ирония, прозвучавшая в этой фразе, была едва ощутима, но отозвалась в груди искренней радостью.

— Отличный девиз для героев и сумасшедших. И то насчёт первых я не уверен. В любом случае, если я что-то смыслю в героизме, то беспричинное вычёркивание из своей жизни ни в чём не повинных людей не имеет к нему никакого отношения.

— Ну уж тебя-то фиг вычеркнешь, — фыркнула Мэй. — У меня был такой хороший план, а ты просто взял и сломал мне всю схему.

— Увы, со мной это случается. — Крис расплылся в довольной улыбке. — Грэй должен был тебя предупредить, прежде чем отправлять на поиски. Возможно, если бы он знал о твоих принципах, так бы и сделал.

Мэй хихикнула и легко ткнула его кулаком в бедро.

— Ты сам-то следуешь своим мудрым советам? Или они работают только до тех пор, пока тебе не сносит крышу очередная гениальная идея?

— Я не герой и не сумасшедший. — Пальцы сжались так сильно, что напряжение отдалось болью в раненом плече. — По крайней мере, я над этим работаю. Хотя мне тоже надо бы чаще вспоминать, что бывает, когда я слишком увлекаюсь.

Разомкнуть руки удалось с трудом. Казалось, на это ушли все силы, которые у него были.

— Вот поэтому, даже если бы я могла стереть тебе память, я не стала бы этого делать. — К Мэй вернулась прежняя серьёзность. — Я хочу, чтобы ты помнил о том, что случилось. Хочу, чтобы ты помнил, как причинил боль человеку, который не был для тебя чужим. Хочу, чтобы это стало твоим якорем. Потому что тебе слишком нравится рисковать, слишком нравится подходить к краю и смотреть вниз. Это часть тебя, и ты не сможешь стать другим. Ты всегда будешь опасным. И достаточно сильным, чтобы кому-то навредить.

Пальцы до белизны впились в кирпичи.

И это он пытается давать ей советы? Он? Теперь? Когда ему самому стоило бы исчезнуть из её жизни без всяких просьб и уловок?

— Я никогда не был сильным, — сказал Крис, неожиданно охрипнув. — Возможно, в этом и проблема. В этом ощущении. — Ногти болезненно царапнули камень. — На самом деле мне чертовски страшно, Мэй. От того, насколько мне это нравится. В тот момент. Когда резьбу срывает, и можно не думать, не оценивать, а просто… Быть. И казаться себе собой. Сильным и свободным. Не помнить, что такое «нельзя». Это… — Он судорожно сглотнул. — Слишком приятно. Слишком заманчиво.

— Только это не ты, — с мягким спокойствием сказала Мэй.

— А кто? — Он криво усмехнулся, не оборачиваясь и глядя прямо перед собой. — Я хочу думать, что это не я. Вообще это единственный способ не свихнуться. Потому что когда тот, кого ты хочешь уничтожить, внутри, тебе слишком легко дотянуться до его шеи. И лучше уж верить, что это что-то внешнее. Чужое и случайное. Но откуда-то же оно берётся. Именно такое. Может быть, я поэтому не справляюсь? Потому что на самом деле именно это и есть я?

Эти мысли жгли его после каждого срыва, кипели внутри, не зная выхода.

Сейчас они впервые были высказаны вслух. И впервые на них был получен ответ.

— Нет. До тех пор, пока ты сам в это не поверишь.

Крис смотрел вдаль — на пейзаж, знакомый до мельчайших подробностей, но каждый раз новый. Смотрел вниз — на потёртые носы своих кроссовок и на шестиэтажную пустоту под ногами. И думал о том, что всё всегда сводится к этому простому «ты сам». В конечном итоге ты сам — альфа и омега всех своих проблем. Ты сам — точка отсчёта и система координат. Другой не предусмотрено. Твои проблемы — это всегда твои проблемы. Порождение твоей сути и твоего выбора. Здесь это становилось особенно ясным, физически ощутимым. Здесь. На узкой дороге над пропастью — где его жизнь принадлежала лишь стойкости старого камня, ветру и случаю. Здесь. На холодной серой крыше — где его жизнь принадлежала лишь ему. Никому больше.

— Я очень испугалась, — заговорила Мэй. — Тогда, на балконе. Ты был таким… Незнакомым. И очень убедительным. То есть… До этого сложно было представить, что ты можешь стать таким, а потом — так же сложно было представить, что ты опять можешь измениться. И даже когда я поняла, что случилось… Я же не знала толком, как это работает. И я подумала, что, может быть, это навсегда, и что я никогда больше не увижу тебя прежним. Настоящим. Сейчас мне кажется, что это было самым страшным, хотя тогда, наверное, ощущалось иначе. И потом, после… Я почти поверила, что это тебя сломает. Я боялась, что ты не сможешь вернуться и собрать себя заново — таким, каким я тебя знаю. Боялась, что когда я тебя снова увижу, ты будешь другим. Или мой взгляд будет другим. — Она улыбнулась. — Но ты остался собой. Я узнаю тебя во всём, что ты делаешь, во всём, что ты говоришь. Ты не смог бы остаться таким, если бы это не было настоящим.

Он этого не заслужил. Нет, он абсолютно точно этого не заслужил. Когда ему выставят за это счёт, ему просто нечем будет расплатиться.

Крис вдохнул мягкий лесной воздух — медленно и осторожно, словно тот мог воспламениться в лёгких от слишком резкого движения.

— Я никогда не знаю, правильно ли я себя собрал, — сказал он. — И смогу ли собрать ещё раз. Мне кажется, что я непрерывно решаю какое-то дико сложное уравнение. Какую-то задачу с кучей неизвестных. И уже накосячил везде, где только мог, и своими ошибками спутал и условия, и вопросы, и переменные… И теперь, даже если я найду ответ, я никогда не пойму, правильный ли он, потому что я не знаю, где ошибался, и на что это повлияло, и как всё задумывалось изначально… Но самое неприятное…

— …то, что ты никогда не сможешь решить эту задачу раз и навсегда. Потому что тебе постоянно приходится искать себя в потоке чего-то наносного, чужих сил и эмоций… И этот поток тебя меняет, а значит — меняет условия.

Крис наконец повернул голову и посмотрел на Мэй прямо. Её слова были удивительно точными, и он не сразу догадался, почему.

— Я эмпат, — напомнила она, заметив в его взгляде вопрос. — Мне тоже многому пришлось учиться. Мне было лет шесть или семь, когда я впервые почувствовала кого-то другого. До этого я, кажется, вообще не осознавала, что люди вокруг — такие же, как я. Они были чем-то вроде декораций. Ну или игровых персонажей, которые существуют просто потому, что главному герою нужно какое-то окружение. А всякая там вежливость и нормы поведения, положенные «хорошей девочке»… Это как правила игры и способ заработать призы. Или не потерять баллы. В общем, когда вдруг выяснилось, что люди вокруг чувствуют ничуть не меньше, чем я, и чувствуют иногда такое, чего я даже вообразить себе не могу… Это было, мягко говоря, шоком.

— Мир как-то сразу стал слишком большим и сложным, — тихо сказал Крис, и Мэй кивнула.

— Причём резко и неожиданно. Я растерялась и запуталась. И тогда бабушка сказала, что мир, и люди в нём, и все их мысли и эмоции — это один большой узор. Как будто огромное вышитое полотно. И что у каждого в нём — свой цвет и своя нить. И что когда я эту нить почувствую, смогу делать с ней что угодно — хоть перекрасить, хоть узлом завязать… Только потерять не смогу, потому что это моя суть, а её потерять невозможно, даже если я сама не знаю, в чём она заключается. Так что… Как бы ни менялись условия твоей задачи, ты всё равно решаешь её через одни и те же константы. И вот они как раз и есть самое важное. Потому что ты — не ответ. Ты — способ решения.

Мэй замолчала, и Крис тоже заговорил не сразу. Он обдумывал её слова, взвешивал на внутренних весах, примерял, как непривычные линзы.

— Хотел бы я познакомиться с твой бабушкой, — улыбнулся наконец. И пожалел о слетевшей с языка фразе прежде, чем собеседница успела ответить. Улыбка погасла сама собой. — Мне нужно было промолчать, да?

Мэй отрицательно качнула головой.

— Шесть лет прошло. — Тишина ещё немного покружила над ними и снова прервалась негромким, чуть взволнованным голосом: — Она обещала, что когда-нибудь эта сложность перестанет меня пугать, потому что я научусь любоваться узором. И почувствую себя его частью. И, кажется, я только сегодня поняла, что она имела в виду.

Мэй медленно обводила взглядом холмы и небо, реку и город — будто впитывала их, дышала ими и не могла надышаться. И улыбалась мягкой, блестящей от слёз улыбкой. И Крис совсем не чувствовал её страха, потому что для страха больше не было места.

— А ещё она говорила, что нить никогда не обрывается просто так. Что она заканчивается там, где ей нужно закончиться, чтобы узор продолжался, оставаясь гармоничным. И если мы не понимаем, для чего это нужно, то лишь потому, что не можем видеть всей картины. А на самом деле даже самая короткая нить вносит что-то своё. Даже самая короткая нить навсегда остаётся в узоре.

Слёзы склеивали её ресницы, текли по щекам, отражая голубизну неба и радужные солнечные блики.

— Иногда я думаю, что если буду достаточно незаметной, то моя нить не оборвётся дольше. Если есть кто-то, кто создаёт эту картину… Может быть, как только я сделаю что-то по-настоящему значимое, он решит, что я выполнила свою задачу и больше ничего не могу привнести в узор. Или, наоборот, привнесу в него что-то, если моя нить завершится сейчас, какой-нибудь эффектной завитушкой. Особенно если эта завитушка может повлиять на путь какой-то другой нити. Более важной. — Мэй странно усмехнулась. — Но это всё глупости, конечно. Иногда никакого высшего смысла нет. А есть, например, реверсивная гиперфункция поля. Такая дурацкая наследственная болезнь, которую даже диагностировать заранее нельзя. Есть группы риска, и больше ничего. Нельзя предугадать, когда случится приступ. Просто человек отключается — и всё. Пять, десять минут — и его нет. И ты ничего не можешь сделать. Только стоять рядом и смотреть, как его убивает собственное поле. Просто так. Без причины.

Мэй тихо всхлипнула, и Крис коснулся её руки. Просто коснулся — не пытаясь смягчить её эмоции, не пытаясь делиться своими. Как будто вовсе не существовало ни его поля, ни её дара. Коснулся в бесхитростном жесте, от начала времён говорящем одно — самое простое и самое важное.

Я рядом.

— У меня есть причины держаться подальше от людей, Попутчик, — сказала Мэй. — Но я не хочу, чтобы это было нашей последней встречей.

Система координат поплыла, кувырнулась, завертелась юлой. А когда заняла прежнее положение, Крис удивлённо обнаружил, что в ней появилась новая ось.

* * *

— И что ты будешь делать дальше?

Время перешагнуло полуденную отметку. Тени поблёкли и съёжились. Крыша заброшенной шестиэтажки прогрелась так, что с неё пришлось ретироваться вниз, на затенённую пыльную лестницу.

— Отвезу тебя домой и поеду в больницу.

Попутчик спускался с какой-то намеренной медлительностью, будто желая растянуть слишком короткую дорогу, и Мэй всё время хотелось его поторопить. То, что она позволила себе забыть о времени, кололо стыдом. Впрочем, в движениях спутника не было ни скованности, ни болезненной осторожности. Хромота, и раньше-то едва заметная, исчезла вовсе.

— Поговорю с Джин, — продолжал Попутчик. — Расскажу про Тину. Наверное. — Он улыбнулся. — Может, действительно придумаем что-нибудь, что всех устроит. В конце концов, она обещала в случае чего не запихивать меня в стационар и лечить на дому. Надо будет напомнить.

— Ты ведёшь себя как ребёнок, который боится больниц и врачей, — усмехнулась Мэй и получила в ответ карикатурно-многозначительную мину и неопределённо разведённые руки.

— Может и боюсь. Но даже если нет — зачем торчать в больнице, когда у тебя есть личный доктор, готовый подлатать твоё поле как-нибудь за чашечкой кофе?

Мэй с любопытством вгляделась в его лицо и чуть не запнулась о порог, но Попутчик, несмотря на всё своё позёрство, успел подставить руку и помог спутнице безопасно выйти на улицу. Золотая пыль просеянного сквозь листья солнца осыпала его растрёпанные волосы.

— А ты умеешь совмещать приятное с полезным. — Мэй не удержалась от иронии. — Не боишься спровоцировать Ская? Или думаешь, он не заметит твоих скрытых мотивов?

— Эш не идиот и тем более не истерик, — беззаботно пожал плечами Попутчик. — Так что нет, не думаю. И нет, не боюсь. Во-первых, у меня нет никаких скрытых мотивов. А во-вторых, почему это я должен бояться? — Он горделиво выпятил грудь. — Пусть он меня боится! — И тут же рассмеялся, теряя боевой вид.

— Знаешь, мне даже интересно, кто победит, если вы и правда схлестнётесь, — хихикнула Мэй.

— О, это многим интересно! — Попутчика её замечание явно позабавило. — Мне иногда кажется, что всё это журналистское жужжание нужно лишь для того, чтобы столкнуть нас лбами, спровоцировать на какую-нибудь эффектную битву самцов и посмотреть, кто победит.

— А кто победит?

— На самом деле Джин, — усмехнулся Попутчик.

— Это не считается! — заупрямилась Мэй. — Ну давай, смоделируй ситуацию, мне же любопытно.

Он чуть задумался, скользнул ладонью по верхушке малинового куста.

— Если всерьёз… Без поблажек, оружия и амулетов… Думаю, я бы вытянул на ничью. Слушай, давай как-нибудь встретимся при нормальных обстоятельствах? — вдруг предложил он, меняя тему. — А то у нас складывается какая-то нездоровая традиция. Надо бы её сломать.

— Отличный план, — кивнула Мэй.

Лес впереди расступался. За деревьями уже показалась бежевая лента грунтовой дороги. Попутчик шёл медленно, и Мэй заметила, что тоже невольно сдерживает шаг. Она улыбнулась, подумав о том, что это не последняя их встреча, а значит — совершенно не обязательно так старательно её растягивать. Тем более что кое-кому всё ещё нужно в больницу. Но торопиться не хотелось. После всех переживаний этого утра её вдруг накрыло тяжёлым ватным одеялом усталости. В груди что-то нервно дрогнуло, и ноги сбились с шага. Лес поплыл перед глазами. Метроном ожил, ударил особенно громко, заглушив сердцебиение, и Мэй вдруг поняла, какое время он отмерял. Поняла слишком поздно…

— Крис!..

Он даже не успел удивиться. И осознать, что произошло, не успел тоже. Только почувствовал, как горячо и болезненно всколыхнулось чужое поле, как сжались на его рукаве пальцы, потянули вниз, сдёргивая рубашку с плеча.

Секунда — чтобы подхватить Мэй и не дать ей удариться о землю.

Секунда — почувствовать обжигающие волны взбесившейся энергии.

Секунда — заслониться от жара и ощутить судорожное биение хрупкого тела на руках.

Секунда — восстановить контакт с её полем и тут же отпрянуть в беспомощности.

Секунда — испугаться.

И наконец схватиться за телефон.

* * *

— Мне нужна твоя помощь!

Его тон сработал как разряд дефибриллятора. Сердце замерло и забилось вновь, лишь когда Джин вскочила на ноги.

— Где ты? Что случилось?

Он объяснил. Где, с кем и что. Очень захотелось выругаться, но Джин сдержалась.

— Я приеду. — Кнопки коммутатора защёлкали под пальцами. — Шон, выезд. Полевой. Я с вами. — И снова в прижатый к уху мобильный: — Крис, подробнее.

Она не стала дожидаться лифта, просто слетела вниз по лестнице, преодолев два этажа и короткий коридор за несколько вдохов. По крайней мере, воздуха отчётливо не хватало.

Крис говорил быстро и нервно, и Джин то и дело прерывала речь вопросами, одновременно разбивая клокочущие волны его страха и убеждаясь в диагнозе, который, вопреки её отчаянному желанию, казался верным.

— У неё сильное поле?

— Как моё или чуть слабее.

Значит, продержится минут десять от начала приступа, не больше. Сколько уже прошло? Она должна успеть. Просто обязана. Хотя бы потому, что Криса нельзя оставлять с этим наедине. Слишком страшно звучит его голос.

Машина рванула с места, как только Джин влетела в салон, так что её почти бросило на сиденье.

— На Северное шоссе, очень быстро, — велела колдунья. — Похоже, у нас РГП.

Короткие взгляды, которыми обменялись коллеги, были более чем красноречивы. Если речь действительно идёт о реверсивной гиперфункции поля, торопиться бессмысленно. Водитель, впрочем, тратить времени на переглядывания не стал, и пассажиров вжало в спинки кресел, когда он пустил в ход магический ресурс машины.

— Джин, что мне делать? — Голос в трубке почти сорвался на крик.

«Ждать. Не глупить. Не подходить слишком близко. Не с твоим полем, ну в самом деле!»

— Джин, пожалуйста!

Сомнения, не успев толком оформиться, разлетелись вдребезги.

— Стабилизаторы у тебя с собой?

— Да.

— Надевай. На себя.

— Но…

— Заткнись, делай и слушай.

Нужно было привести его в чувство, встряхнуть хорошенько, чтобы собрался и смог действовать. Но в распоряжении Джин были только слова. И она бросала их резко, отрывисто — как пощёчины.

— Прощупай её поле. Ищи узлы, где интенсивность на два-три пункта выше её нормы. Они запускают процесс.

Проблема первая. Крис не сможет выжечь реверсивные точки. Ему просто не хватит сил.

— Нашёл, — сообщил напряжённый голос.

— Попробуй дать на них превосходящее напряжение. Это замедлит поток.

— Замедлит?

— Твоя задача — не прервать приступ, а дождаться меня. Выиграть время.

Проблема вторая. Даже если полностью блокировать реверсивные точки, поле продолжит выкачивать из клеток энергию. На восстановление нормальной работы понадобится около пятнадцати минут. Пациент умрёт раньше. Пациент всегда умирает раньше.

— Когда у её поля закончится топливо, оборвётся его связь с клетками. Если это случится — мы опоздали. Батарейку не трогай, она всё равно уже пустая. Попробуй подстроиться под её поле напрямую. Оно сейчас переваривает само себя и другой энергии не примет. Но, если добьёшься резонанса, может получиться.

— Невозможно, — прошептал с переднего сиденья Шон.

— Ты сможешь, — сказала Джин.

Проблема третья. Крису не хватит энергии, чтобы кормить взбесившееся поле достаточно долго. Джин не хватит времени, чтобы установить достаточно тесный контакт. С синтетическими батарейками это вообще может оказаться невыполнимой задачей.

— Что-то ещё? — В динамике послышался странный звук, похожий на треск рвущейся ткани.

— Будь осторожен.

— Понял.

— Не бросай трубку.

— Маячок в моём телефоне. Стандартный сигнал бедствия.

— Не бросай трубку!

— Не пропустите поворот.

— Крис!

Судя по стуку, ударившему в ухо, трубку он всё-таки бросил. Буквально — на землю. Не обрывая связи.

Джин закрыла глаза рукой. Медленно провела ладонью по лбу.

Проблема четвёртая. Собственно Крис.

— Стандартный маячок примерно в пяти километрах от города по Северному, — глухо сказала Джин.

— Не психуй так. Тебе ещё работать, — напомнил Шон, наблюдая, как она достаёт медицинскую донорскую пару и автоматическими движениями разминает в руках упругие браслеты, заранее наполняя их силой.

Джин кивнула и в очередной раз порадовалась, что на дежурство сегодня вышла именно эта бригада. Шону было под пятьдесят, он работал в клинике с момента её основания, совмещая специальности реаниматолога и полевика, и, как ни странно, оказался одним из первых, кто начал воспринимать ещё не получившую диплома стажёрку всерьёз — задолго до шумихи с «Гранью возможного» и делом уравнителей.

— Просто, похоже, теперь у нас два пациента.

— Справимся. — И ни слова о том, что до сих пор приступы РГП ни разу не получалось купировать. Шон не сомневался, что коллеге это известно. — Даже если твоему второму пациенту удастся подменить энергию в потоке своей, он вырубится от истощения раньше, чем успеет необратимо себе навредить. Не может же он…

— Это Кристофер Гордон, — вздохнула Джин. — Даже я не знаю, чего он не может.

Крис действительно мог очень многое. Колдунья убедилась в этом на собственном опыте. В умении прыгать выше головы мальчишке не было равных. Вопрос обычно заключался в том, чего ему это стоило.

— Есть сигнал, — сообщил водитель. — Минут через пять будем на месте.

Чёрный мотоцикл Джин увидела издали — как только машина свернула с главной дороги на грунтовку. А за ним…

Водитель присвистнул.

— Вы уверены, что им нужна наша помощь? — нервно хохотнул он.

Шон и Стефани, вчерашняя студентка на год младше Джин, почти одновременно взялись за одинаковые очки без оправы — медицинские амулеты, позволявшие видеть энергетические потоки. Джин могла обойтись без этого.

— Тактильный сенсорик, — прошептала она, чувствуя, что машина преодолевает оставшиеся метры слишком медленно. — Он увеличивает площадь контакта.

Два тела сплелись на земле, и даже издали было видно сотрясавшие их судорожные рывки. Рубашка Криса светлым комом валялась на траве. По обнажённым плечам рассыпались длинные белые волосы девушки, которую он прижимал к себе, запустив ладони под футболку на её спине. На груди одежда пациентки была бесхитростно разорвана и распахнута, как рубашка.

Таким увидел происходящее не вооружённый амулетами водитель, останавливая машину в нескольких метрах от лежащих у обочины людей. Очки-анализаторы должны были показать узор силовых линий — судя по лицу Шона, слишком запутанный для моментальной расшифровки. Джин, первой спрыгнувшая с подножки и бросившаяся вниз по невысокой насыпи, едва не зажмурилась. Потому что поле Криса сияло. Так ярко, что окружающее пространство казалось блёклым и выцветшим. Ослепительный свет пропитывал тело, стекал с кожи, изливался в чужое поле, бившееся хаотичной болезненной чернотой.

— Глупый мальчишка…

Зажмуренные глаза, раскалённые плечи, дорожки пота на спине…

— Всё, хватит, отпусти её. Крис, хватит!

Всё новые белые нити внешней, сырой силы впивались в его запястья, шею, позвоночник, пронзали насквозь, так что Крис вздрагивал всем телом, как от кинжальных ударов, извивался на траве, но упрямо не разжимал рук. Оттащить его от блондинки удалось только подоспевшему Шону.

— Работай, — бросил он. — Парнем я займусь.

Найти реверсивные точки, ещё сохранившие следы энергии Криса, оказалось легко. Изолировать их, настойчиво сдавливая превосходящей силой — тоже. Но это уже ничего не решало. Потому что поражённое болезнью поле не воспринимало энергию Джин как достойный источник питания. Донорские браслеты работали вхолостую. Колдунья видела узор чужого поля, пыталась повторить его со всей возможной точностью и чувствовала, что не справляется. Не успевает. Всё-таки не успевает.

Лицо девушки было смутно знакомым и всё ещё живым. Очень юным и очень упрямым. Джин сжала зубы и сделала очередную попытку. Если очень долго и очень упорно стараться, если пробовать снова и снова, рано или поздно даже посредственный художник сможет создать копию, достаточно сходную с оригиналом. Джин уже давно не относила себя к посредственностям, но для того, чтобы за несколько секунд точно скопировать реальность, таланта было мало. Здесь нужен был гений. Такую связь устанавливают неделями. Чего она хочет добиться за минуту?

Сила снова ушла в пустоту, и, заходя на новый круг, колдунья почувствовала, что, если провалится и эта попытка, она не выдержит и просто разрыдается от отчаяния и беспомощности. И уже точно ничего не сможет сделать.

Периферийное зрение уловило резкое, порывистое движение, раздались два коротких возгласа, слившиеся в один, а потом горячие пальцы впились в её руку. Врач метнулся за пациентом, но тот скорее сломал бы захваченное запястье, чем согласился его отпустить.

— Шон, нет… — только и успела выдохнуть Джин, потому что в следующее мгновение горло перехватило от боли.

Ощущение было таким, словно её поле выворачивают наизнанку, ломают, выгибая силовые линии под неестественными углами, завязывая их в узлы, заставляя двигаться в непривычном ритме. Грубо, яростно, не обращая внимания на такие мелочи, как её желание и согласие. Перед глазами вспыхнули красные пятна, и Джин вдруг сделалось страшно за собственное поле, которое она привыкла считать неуязвимым. И всё же она запретила себе сопротивляться. Поддалась бешеной, отчаянной силе. Потому что эта сила могла сделать то, что без неё казалось невозможным.

Когда через несколько мгновений боль разжала хватку и позволила дышать, колдунья ощутила, как истощённое поле обречённой девушки потянулось к её энергии через донорскую пару.

«Неужели всё-таки получится?»

Она перевела дыхание, заново оценивая ситуацию, отмечая интенсивность потока, подправляя движение собственной силы уже без страха потерять контакт с пациенткой. Это оказалось не так уж сложно. Оправившееся после встряски поле восстанавливало энергию быстрее, чем теряло, а значит…

— Джин, нужен твой взгляд. — Голос Шона не предвещал ничего хорошего, и колдунья резко развернулась, продолжая подпитывать повреждённое поле.

Крис скорчился на земле, как будто пытался сжаться в комок. Браслеты-блокаторы на его запястьях отрезали доступ внешней энергии, сияющие белые нити больше не вились вокруг, однако внутри силы всё ещё было слишком много. Гораздо больше, чем позволяло поле, границы которого сейчас выглядели такими тонкими и натянутыми, словно готовы были вот-вот прорваться. Казалось, Крис пытается кричать, но давится воздухом, издавая лишь страшный надсадный хрип.

— У него энергетическая перегрузка, — говорил Шон. — Внешний поток я перекрыл, поле должно было скомпенсировать дисбаланс, но силу что-то держит. Как будто спазм. Не могу разобрать. Ты видишь?

Джин видела. Впрочем, она могла бы ответить и не приглядываясь.

— Он сам держит. Защищает нас, герой хренов. Крис, — позвала она. Дотянулась, тряхнула за плечо. — Крис, отпускай её. Не бойся, слышишь? Я сдержу удар. Всё будет хорошо, обещаю. Слышишь меня?

Он не слышал. По крайней мере, никак не реагировал.

— Такими темпами ему поле в клочки разнесёт. И не только поле. — Шон продолжал колдовать над амулетами, которые пока ещё сохраняли баланс, не давая избыточной силе порвать сосуды, выжечь нервные волокна и превратить живого человека в пустой перегоревший аккумулятор. — Полерелаксант повторно, — скомандовал он медсестре, удерживая руку Криса, чтобы крупная дрожь не помешала ввести препарат. — Блокирнуть бы его наглухо. Но тактильная чувствительность, чтоб её…

Рука Джин скользнула по медицинскому халату прежде, чем колдунья вспомнила, что именно пытается найти. Насколько же её перепугал звонок Криса, если тело ушло в автопилот и бросило стеклянную ампулу с дорогущим лекарством в карман… Или она только надеется, что это произошло? Нет. Вот же ампула, лежит на ладони, и жидкость внутри переливается опасным пурпуром в солнечных лучах, под удивлённым взглядом Шона, который, конечно же, знает и о препарате, и о клинических испытаниях, и о том, что на самом деле они ещё даже не начаты.

— Если я это сделаю, меня уволят, — сообщил врач, но ампулу из протянутой руки всё же забрал. — Если парень умрёт — я сяду.

Джин почувствовала, как позвоночник делается холодным, обращаясь в сталь. Колдунья коротко зажмурилась, а когда посмотрела в глаза Шона, металлическая твёрдость уже добралась до взгляда.

— Если ты откажешься, я отпущу девочку и сделаю всё сама, — сказала Джин и поняла, что это не ультиматум и не манипуляция. Это факт. Если сейчас ей придётся выбирать, она даже не задумается. — Побудь моими руками — и мы вытащим обоих. Если нет — я за это отвечу.

Шон усмехнулся. И тут же посерьёзнел, мысленно взвесил что-то и, приняв решение, одним отработанным движением вскрыл ампулу.

— Не доросла ещё — мою ответственность брать. — Он наполнил шприц. — Ты лучше щиты поставь, а то отвечать будет некому. Стеф, давай-ка к машине.

Блокатор подействовал удивительно быстро. Шон едва успел отступить к насыпи, Джин едва успела сконцентрироваться и создать защитный экран между коллегами и Крисом, не теряя при этом связи с полем пациентки… И в тот же момент по щиту ударило вырвавшейся на волю силой.

Из лёгких вышибло воздух. Земля дрогнула. Криса подбросило вверх. Волна отражённой энергии гудящим потоком рванула вдоль дороги, пропахивая землю и сгибая деревья. Когда Джин опомнилась, Крис лежал на спине — нелепо разметав руки, с распахнутыми глазами, с потёками крови над верхней губой. И почему-то сразу было понятно…

Джин не сорвалась с места лишь потому, что ужас парализовал её на одно немыслимо долгое мгновение, а когда мгновение закончилось, рядом с Крисом уже был Шон — как будто и вовсе не отходил от него ни на шаг. Казалось, ничего не происходит. Врач застыл, прижав левую ладонь к груди пациента, а правой накрыв его глаза и лоб. Это не было похоже на реанимацию, но Джин видела ритмичные толчки энергии, бьющей из левой руки Шона, и потоки силы, проникающие куда-то вглубь неподвижного тела, чтобы снова заставить его работать. Если, конечно, последствия взрывного удара магии ещё обратимы.

Джин считала секунды.

Эмоции требовали броситься на помощь, но разум пока держал их в узде.

Пять.

«Твоей пациентке нужна чистая сила, которая у тебя есть, — говорил разум. — А Крису нужен опыт, которого у тебя нет. Зато он есть у Шона. Доверься ему и займись своим делом».

Десять.

Стефани тоже вернулась к пациенту и сейчас методично заменяла повреждённые перегрузкой амулеты.

Тринадцать.

Джин чувствовала себя бесполезной. Поддерживать донорскую связку было легко и привычно. Это почти не отнимало сил и не требовало сосредоточенности, достаточной, чтобы выбросить всё остальное из головы.

Семнадцать.

Невозможность действовать была невыносима. Джин отчаянно хотела помочь, но сейчас могла лишь наблюдать, доверяя жизнь бедового мальчишки надёжным, но всё-таки чужим рукам. Поле смутно знакомой девушки постепенно возвращалось к нормальной работе, но всё ещё не позволяло прервать связь.

Двадцать три.

«Отпустишь — она умрёт. По твоей вине. Как ты ему об этом скажешь?»

Двадцать пять.

Шон казался всё более усталым. Джин видела, сколько энергии отнимает у него работа. Ни один нормальный человек не приспособлен к тому, чтобы долго служить аппаратом искусственного жизнеобеспечения.

Двадцать девять.

А что, если он просто упадёт от истощения? Возможно, именно сейчас нужно поделиться с ним силой. В какой момент станет поздно?

— Не психуй. — Шон поднял на неё твёрдый и спокойный взгляд. — Работай.

Тридцать три.

Грудь Криса пришла в движение, воздух захрипел в горле. Шон выждал ещё немного, убеждаясь в стабильности эффекта, балансируя дыхание пациента, проверяя сердечный ритм, а потом отнял руки и тяжело оперся ладонью о землю.

— Для начала сойдёт, — выдохнул он.

Джин с трудом отвела взгляд от Криса — фарфорово-бледного, с тусклым, выгоревшим полем, но всё-таки живого. Посмотрела на коллегу и учителя, который улыбался ей одновременно устало и ободряюще. Посмотрела, как в первый раз. Удивлённо, восторженно, благодарно.

То, что он сделал, выходило за рамки обычной медицинской помощи. Подобной техникой владели немногие, использовать её решались единицы. И проблема была не столько в затратах энергии, сколько в тонкости работы. Одно дело — подпитать поле, снять боль, уменьшить жар… И совсем другое — напрямую поддерживать работу важнейших систем организма, наполнять лёгкие воздухом, заставлять остановившееся сердце сокращаться в правильном ритме и гнать кровь по артериям, не позволяя мозгу остаться без кислорода. В случае успеха клиническая смерть могла вовсе не отразиться на дальнейшем здоровье пациента. Но слишком уж мала была вероятность этого успеха.

Шон дышал тяжело и медленно, не забывая, впрочем, следить за приборами и давать короткие указания медсестре.

— Удивительно крепкий мальчик, — сказал будто бы между делом. — За целостность поля не поручусь, но выживет. Слава богу.

И Джин вдруг резко осознала, что именно сейчас произошло. Осознала, на что на самом деле согласился Шон, забрав у неё заветную ампулу. Он понимал, что будет, если препарат подействует. В отличие от неопытной коллеги, он вовремя догадался, что выпущенная сила неизбежно ударит по самому Крису. И начал действовать почти мгновенно, потому что заранее знал: потребуются крайние меры. Заранее считал ситуацию достаточно безнадёжной, чтобы пойти ва-банк. Был готов к тому, что проиграет. И всё-таки согласился использовать блокатор. Отдавая себе отчёт в том, что после этого возможная смерть пациента неизбежно ляжет на него — и не только с этической точки зрения. Даже если бы шприц действительно был в руках Джин, отвечать пришлось бы Шону. Потому что если самоуверенная девчонка с ограниченной лицензией нарушает закон в присутствии и с молчаливого согласия более опытного и, к тому же, старшего по должности и статусу врача, очевидно, кто понесёт более суровое наказание. И всё-таки он согласился — превысить полномочия, рискнуть лицензией. Потому что поверил ей? Или потому, что ухватился за призрачный шанс спасти пациента? Не смог остаться в стороне. И не просто рискнул карьерой ради незнакомого мальчишки, но и не позволил Джин вмешаться и бросить на произвол судьбы девушку, чья жизнь на её внутренних весах оказалась такой лёгкой, что это было заметно со стороны. Может быть, это и называется призванием?

— Ну пореви мне ещё на рабочем месте, — с деланой строгостью буркнул Шон.

— Давай я тебе помогу, — предложила Джин, справившись с голосом. — Устал же.

Он отстранился от протянутой руки.

— Сначала с девочкой закончи. Будешь бросаться во все стороны разом — нигде не успеешь. — Наставление было произнесено с мягкой улыбкой, но звучало очень серьёзно. — Знаешь, в чём отличие полевика с опытом от новичка? Опытный врач никогда не доведёт себя до того, чтобы его самого нужно было экстренно лечить. Во время работы, во всяком случае. Когда твоя помощь нужна пациенту, ты должен быть в состоянии эту помощь оказать или, по крайней мере, не отвлекать коллег. Так что чуть позже я действительно попрошу тебя побыть аккумулятором, а пока — работай спокойно.

«Да это даже работой не назовёшь», — мелькнуло на краю сознания, и в тот же момент поле пациентки взбрыкнуло и заискрило, отрезвляя, возвращая потерянную собранность.

«Ну нет. Вот теперь даже не пытайся — не отпущу».

* * *

Крис очнулся, когда носилки с пациенткой спускали на землю. Джин заметила это по едва уловимому движению поля, за которым следила всю дорогу. Несколько секунд мальчишка лежал неподвижно, прислушиваясь не то к себе, не то к происходящему вокруг, а потом испуганно распахнул глаза и прежде, чем Джин успела его остановить, вскочил с резервного ложемента, путаясь в ногах и проводах, выметнулся на улицу и тут же рухнул на руки медбрату, который ждал рядом со второй медицинской каталкой. Уложить пациента не удалось — даже усадить получилось с трудом.

— Жива, жива, — заверила Джин, удерживая его на месте. — Не дёргайся, — добавила строго, когда Крис вцепился в её руку, намереваясь встать. — Иначе мне придётся тебя вырубить.

Он послушно замер, не отводя глаз от удаляющейся каталки.

— Я её не чувствую. — Голос звучал растерянно и почти жалобно.

— А меня чувствуешь? — уточнила Джин.

Сквозь тревогу в его взгляде пробилось удивление. Крис посмотрел на свою руку, всё ещё лежащую на плече колдуньи, и покачал головой.

— Я тебя не обманываю. Ты мне веришь?

Он медленно кивнул.

— Хорошо. Я сейчас пойду к ней, а ты будь послушным мальчиком и позволь себя осмотреть. Чтобы потом я могла спокойно заняться твоим полем. Договорились?

Он кивнул ещё раз.

— Вот и замечательно. Постарайся успокоиться. — Она не удержалась и мягко потрепала его по волосам. — Ты уже совершил невозможное. На сегодня хватит. Дальше — моя работа.

Прежде, чем Джин убрала руку, Крис устало ткнулся лбом в её ладонь. Медленно выдохнул.

— Скажи, что всё будет хорошо, — попросил тихо, каким-то странным, чужим голосом.

Сердце стиснуло болью.

Девочка со смертельным диагнозом. Да, она всё ещё жива, она чудом пережила приступ, но цена этого чуда оказалась слишком высокой. Крис не сможет заплатить её второй раз. И главное — до сих пор нет никакой уверенности даже в том, что пациентка очнётся.

Слишком неверная почва для обещаний.

— Давай не будем искушать судьбу, — сказала Джин. — Я сделаю всё что смогу. Ты знаешь: это очень много. Такого обещания для начала хватит?

— Да. — Он взял себя в руки, выпрямил спину и даже попытался улыбнуться. Правда, не слишком успешно. А потом вдруг соскочил с каталки и резко прижал Джин к себе. Так крепко, будто другой опоры у него в эту секунду не было. — Иди. — Он отстранился так же быстро, как приблизился. — Я не сбегу, обещаю.

* * *

Он всё-таки сорвался со своей уединённой высоты. И некому было его удержать. Рано или поздно это должно было случиться. Рано или поздно под ногой вместо старого кирпича должна была оказаться пустота. Он сорвался. Рухнул в темноту. И падение показалось бесконечным. Голова кружилась от невесомости и страха. Внутренности мучительно скручивались в жгут, который тянулся через горло, не давая дышать.

Он ждал столкновения с землёй. Ждал удара, который поставит точку, придаст миру окончательность и определённость. Убьёт страх.

Тело судорожно дёрнулось, висок ударился обо что-то жёсткое и вспыхнул болью. Невесомость ушла. Страх остался.

Чужая рука мягко провела по его спине, обнимая, как ребёнка. Незнакомый голос успокаивающим шёпотом коснулся волос.

Крис открыл глаза.

Небольшая приёмная перед лабораторией полевой терапии. Три двери: в кабинет, в больничный коридор и в энергоизолированный бокс. Мягкая банкетка у стены. И медсестра, которой, кажется, очень нравится то, что сон заставил пациента опустить тяжёлую голову на её плечо.

Крис вскочил на ноги, обожжённый неожиданной злостью, которая заглушила даже страх. Качнулся от слабости, оперся рукой о ближайшую стену, восстанавливая равновесие. Медсестра поднялась вслед за ним. В её взгляде читалось чуть обиженное удивление — будто она смотрела на котёнка, который вздумал кусаться в ответ на ласку. Женщина шагнула вперёд, но, словно среагировав на её движение, браслеты на запястьях Криса разразились фейерверком обжигающих красных искр. Он зашипел от боли, но прежде, чем с языка сорвалась какая-нибудь резкость, одна из дверей открылась, и между лопаток легла маленькая уверенная ладонь.

Эта рука была ему знакома.

— Тише, — мягко сказала Джин. — Всё в порядке.

Злость схлынула. Страх вернулся.

В кабинет они вошли втроём, и врач тут же усадила едва держащегося на ногах пациента в высокое кресло. Принялась подключать датчики.

— Ну как там? — спросила у медсестры, протянувшей ей тонкую папку с результатами предварительного обследования. — В общих чертах.

Женщина, приставленная наблюдать за Крисом во время утомительного путешествия по кабинетам, неуверенно улыбнулась.

— Говорят, неинтересно ради здоровых людей аппаратуру гонять.

Джин недоверчиво нахмурилась, забрала у медсестры папку, принялась листать распечатки, изредка вполголоса комментируя увиденное. Крис не вслушивался. Не то чтобы он был погружён в собственные мысли — скорее, старался избавиться от мыслей вообще. И по возможности не сосредотачиваться на ощущениях, потому что в них было слишком много непонятного — такого, с чем он не готов был разбираться прямо сейчас. Он расслышал что-то об инсультах, тромбах, повышенном внутричерепном давлении и о том, что всего этого у него, очевидно, нет. Но облегчения не испытал.

— Хорошо, — наконец кивнула Джин. — Будем считать, что в физическом плане ты здоров как бык. Меня тоже порадуешь?

Она знала, что особых радостей не предвидится. Крис знал, что она знает. И это знание заставляло воспринимать иронию как щит, которым колдунья пыталась хоть немного заслонить пациента, а заодно и себя саму от пугающей правды.

Джин внимательно изучала изображение на подключённом к анализатору мониторе, то и дело нажимая какие-то кнопки и щёлкая переключателями. Датчики работали, передавая информацию, но Крис их не чувствовал. В мозгу засело тревожное напряжение, которое всегда возникало в больничных кабинетах, но на этот раз он не мог отследить его источник. Наверное, это должно было пугать.

Медсестра взглянула на монитор через плечо Джин и не сдержала вздоха — растерянного и огорчённого.

— Как же… — Она не договорила, покосилась на Криса со странной смесью любопытства и сочувствия во взгляде.

Наверное, это тоже должно было пугать.

— Не вздыхай под руку. — Джин снова пробежала пальцами по кнопкам. Коротко прикусила губу. — Лучше подготовь палату. В девятой никого сейчас?

— Никого, — кивнула медсестра. — И в тринадцатой тоже. Может, её? Там оборудование недавно меняли…

Джин не выказала раздражения, но Криса пробрал неизвестно откуда взявшийся холод.

— Тринадцатая мне понадобится для девочки. И я займусь ей сама. Пожалуйста, просто сделай то, о чём я прошу. Если считаешь нужным, — добавила колдунья, и в кабинете вдруг сделалось душно, — можешь посоветоваться с Элеонорой.

Медсестра ничего не ответила и вышла, бросив на Криса очередной грустный взгляд. Ещё какое-то время Джин задумчиво смотрела на экран, будто не видя изображения.

— Что, допрыгался? — спросил Крис и не услышал эмоций в собственном голосе.

Вместо ответа врач развернула к пациенту монитор, на котором прерывистыми контурами и тревожными цветовыми пятнами демонстрировалось то, во что превратилось его поле.

Вот сейчас ему абсолютно точно стоило испугаться. Испытать хоть что-то, кроме вялого удивления. Но другой страх выжег изнутри грудь и голову, оставив место лишь болезненно тлеющим углям.

— Сам-то как себя чувствуешь? — спросила Джин, отсоединяя датчики от его груди.

— На троечку.

— По какой шкале? — Она с видимым усилием заставила себя улыбнуться.

Крис молча кивнул на висевший у двери плакат с классификацией угрожающих состояний поля. На шкале было двенадцать пунктов. Джин вздохнула.

— Это я и так вижу. Ладно. — Она тряхнула головой, сбрасывая неуверенность. — Будем считать, что всё идёт по плану: ты обещал прийти через неделю — ты пришёл через неделю.

Слова набатом ударили по ушам, отдались в груди, холодом пробежали по позвоночнику.

«…здесь есть место лишь твоей правде и твоим ошибкам…»

Если бы он пришёл раньше… Может быть, его не было бы на том чёртовом мосту… А если бы не тянул так долго, то и бал прошёл бы иначе… И тогда…

Гулкие мысли выстраивались в путаные логические цепочки.

И тогда он не встретил бы Мэй… И она не была бы так расстроена… И не оказалась бы в лесу… И…

— Э-эй, куда поплыл? — Джин мягко обхватила его за плечи. — А ну посмотри на меня.

Крис моргнул, отгоняя оглушительный ужас.

— Тебе нужно в палату. Подожди, я привезу коляску.

Она отстранилась, но сделать шаг не успела.

— Я увёз её в эту глушь, — сформулировал Крис то, что необходимо было сказать — иначе слова прожгли бы ему горло.

Джин замерла. Хлестнула его резким, почти злым взглядом.

— Ты спас ей жизнь. — Слова воздвиглись утёсом на пути смертоносной волны. — Если бы тебя не было рядом, сейчас она лежала бы в морге. Не смей себя обвинять.

Крис осторожно кивнул.

Волна разбилась о камни.

* * *

Больше всего Джин тревожила его покорность. Крис был напуган, подавлен и абсолютно послушен. Он не пытался улыбаться, не рвался домой, не выказывал привычной бравады и почти всё время молчал. Но браслеты на его руках то и дело искрили, обозначая всплески магии, а значит — эмоций.

— Тебе нельзя колдовать, — напомнила Джин, открывая дверь палаты. — Мы не просто так поставили блоки. Твоё поле всё ещё неадекватно распределяет поток силы извне, так что даже простейшая магия может вызвать перегрузку.

Крис присел на кровать, и Джин принялась активировать медицинские амулеты у изголовья.

— Блокаторы ограничивают твой доступ к энергии, но не могут перекрыть его полностью. Тактильная чувствительность создаёт слишком много связей, и всегда остаётся какая-нибудь лазейка. Так что тебе придётся самому быть осторожным. Не пытайся колдовать. Пожалуйста.

Браслеты снова вспыхнули, и пациент напряжённо сжал кулаки.

— Ты злишься? — спросила Джин.

— Скорее всего нет, — бесцветно проговорил Крис. — И я не пытаюсь колдовать.

Она вздохнула, устанавливая капельницу.

Значит, всё-таки спонтанная магия. То, что Крис не чувствует поле, не мешает полю откликаться на внешние воздействия и реагировать на них без участия сознания. А химический блокатор не позволяет сенсорику контролировать движения энергии и, соответственно, собственные действия, как он делал это практически всю сознательную жизнь. Джин наконец-то поняла, почему Крис боялся лечения. Учитывая традиционные методы работы с нарушениями энергетической резистентности, у него были на это все основания. А вот оснований скрывать свои опасения от «личного доктора» у него не было. По крайней мере, она на это надеялась. И сейчас чувствовала невольную досаду. Впрочем, обидеться можно будет и позднее. Для начала нужно хотя бы на время отрезать Крису доступ к магии. И сделать это прежде, чем его возбуждённое поле усугубит проблему. И, раз амулеты действуют недостаточно эффективно, выход остаётся один.

— Я заблокирую тебе сенсорные каналы, — сказала Джин, и безучастность пациента пошла трещинами. — Временно, конечно. На несколько часов. Будет неприятно, но сейчас очень важно ограничить взаимодействие твоего поля с энергосферой.

— Ты можешь отменить действие блокатора? — севшим вдруг голосом спросил Крис. — Чтобы я снова мог чувствовать. Тогда я сам справлюсь.

— Могу. Но тебе нужно отдохнуть. Не желательно, а необходимо. Ты вымотан и едва держишься на ногах. Об эмоциональном состоянии я даже говорить не буду. Я не хочу рисковать, Крис. Не бойся. Я буду очень осторожна. А теперь встань, пожалуйста. Мне нужно тебя видеть.

Он послушно поднялся, напряжённо выпрямился под её изучающим взглядом. Джин отошла на несколько шагов. Задумчиво прикусила губу. Вернулась. Обвила силой его лодыжки и запястья, осторожно стягивая линии поля к бёдрам и плечам. Приложила ладонь к его груди, чувствуя, как колотится сердце. Пальцами другой руки провела вдоль позвоночника — от затылка к пояснице. Пациент слепо смотрел куда-то в угол палаты.

— Сейчас будет больно, — предупредила Джин и резко сжала кулаки, затягивая подготовленные энергетические узлы.

Крис очень хотел стерпеть, но глухой протяжный стон всё же прорвался через стиснутые зубы. На спине и висках заблестели капли пота. Дыхание сделалось частым и поверхностным. Пальцы зашарили в воздухе в поисках опоры. Джин подставила плечо, удерживая пациента от падения. Опираясь на её руку, Крис тяжело опустился на кровать.

— Вот так, — прошептала врач, помогая ему лечь. — Уже всё. Дальше будет легче. Просто дыши, хорошо? Сосредоточься на дыхании. Закрой глаза. — Она говорила тихо и размеренно, словно пыталась его убаюкать, и, подчиняясь голосу, его дыхание становилось глубже и спокойнее. — Слабость — это нормально. Ещё какое-то время тебе будет трудно шевелиться. Не пытайся. Постарайся расслабиться. — Она проверила показания приборов, всмотрелась в поле пациента, убедилась, что нервные окончания не потеряли чувствительность, и только после этого осторожно поставила капельницу, закрепила контролирующие и ограничительные амулеты. — Страх — это тоже нормально. Состояние твоего поля неестественно, мозг посылает сигнал тревоги, гормоны бунтуют, телу кажется, что поле повреждено и умирает, хотя на самом деле это не так. Это химия. С ней трудно справиться, но это скоро пройдёт. Просто знай, что ты в безопасности. Что бы сейчас ни произошло, тебе не нужно об этом беспокоиться. Я рядом, и это моя забота. Я побуду здесь, пока ты не уснёшь.

— А если я не усну? — тихо спросил Крис, и Джин мягко улыбнулась.

— Уснёшь. И очень скоро.

Судя по короткому взгляду, брошенному на капельницу, о причинах её уверенности он догадался сразу. И, похоже, остался ими недоволен.

— Тебе нужно поспать, — сказала Джин. — Никуда не бежать, не нервничать, не пытаться решать какие-то проблемы. Просто поспать.

Возможно, он хотел возразить. По крайней мере, взгляд, до этого равнодушный, вдруг сделался твёрдым и сосредоточенным. Однако вместо того, чтобы затевать бессмысленный спор, Крис попросил:

— Не говори родителям, что я здесь, ладно? И Тине. Не хочу, чтобы они прибегали и беспокоились. — Он зевнул, судорожно втянув стерильный больничный воздух. — Ты же говоришь, что я в безопасности, да? Не надо лишних… лишней… суеты…

— В безопасности, — подтвердила Джин. — Теперь — да. Я никому не скажу, что ты здесь. — Она почти видела, как сон обволакивает Криса, привлечённый её ровным голосом. — Отдыхай. Ты проспишь около восьми часов, а когда проснёшься, будешь снова чувствовать поле.

— Рэду… позвони… — Крис попытался приподняться на кровати, не смог, но продолжил говорить, упрямо борясь со сном. — Надо сказать… что меня… не будет… — Он облизнул губы, нахмурился. — Это… важно. Он знает, что…

— Позвоню, — пообещала Джин, касаясь его руки успокаивающим жестом. — Спи, неугомонный.

Она хотела встать, но Крис вздрогнул, попытался удержать её руку. Слабые пальцы соскользнули с запястья.

— Ты не уйдёшь? — сонно прошептал он. — Ты же… Кроме тебя… Я… Не смогу…

Сознание его спуталось окончательно, но взгляд всё ещё пытался сфокусироваться на лице Джин.

— Я не уйду, пока ей что-то угрожает, — сказала колдунья, наклонившись к пациенту. Мягко провела рукой по спутанным тёмным волосам. — Засыпай. Пока ты спишь, ничего плохого не случится.

Крис наконец-то расслабился, закрыл глаза, поддаваясь действию лекарства. Джин вздохнула. Поднялась с кровати, поправила капельницу, ещё раз окинула пациента внимательным взглядом.

Сон разгладил вертикальные складки на его лбу, и лицо сделалось мягким и спокойным. Крис дышал ровно и легко, и даже поле не казалось сейчас болезненно ломким. Словно последние услышанные слова были каким-то лечебным заклинанием.

И Джин очень надеялась, что не обманула его. Отчего-то казалось, что этой лжи он ей не простит.

* * *

Рэд оказался дома и ответил сразу — как будто ждал звонка. Джин не стала вдаваться в подробности, передала лишь главное: Крис в больнице; ничего смертельного, но дома ночевать не будет; просил обязательно об этом сказать.

— Надеюсь, ты понимаешь, что он имел в виду, — закончила Джин, садясь за рабочий стол и задумчиво разглядывая донорский амулет, всё ещё хранящий связь со своей парой, оставшейся на руке пациентки.

— Кажется, понимаю. Но это терпит до вечера. Сейчас я могу чем-то помочь?

— Нет. — Джин качнула головой, не задумываясь о том, что собеседник не увидит жеста. — Я справлюсь. Хотя… — Она машинально скользнула пальцами по сигнальным амулетам на левой руке. Сложные чары позволяли дистанционно следить за состоянием обоих пациентов, и всё же… — Если сможешь прийти и побыть с ним немного, мне будет чуть спокойнее.

— Дай мне десять минут, — тут же отозвался Рэд.

— Спасибо, — искренне улыбнулась Джин. Она собиралась лично проверять поле Криса каждые полчаса, но во время такой глубокой блокировки постоянное наблюдение всё же было предпочтительнее. А ей сейчас в первую очередь стоило заняться пациенткой. — Можешь так не торопиться. Он никуда не убежит.

— Ты плохо его знаешь, — хмыкнул Рэд. — Побег из больницы — его любимая игра.

— С заблокированными сенсорными каналами и решетом вместо поля далеко не убежишь, — возразила Джин. — Тем более он под снотворным.

Последняя фраза слилась с раздавшимся в трубке вздохом, скорее похожим рык, от которого мурашки пробежали по рукам.

— Сенсорику отрубила я, — успокоила колдунья. — А вот с разрывами сам постарался. Необратимых я пока не вижу. Если дальше ползти не будет, восстановим. Но сейчас даже загадывать боюсь.

Несколько секунд Рэд молчал, осознавая масштаб проблемы. Потом повторил решительно:

— Дай мне десять минут.

И оборвал связь.

Джин сложила руки на столе, опустила на них голову и позволила себе немного посидеть так, не шевелясь и ни о чём не думая. В первую очередь — не думая о том, что, если она не сможет достаточно быстро установить прочную связь с полем пациентки, ей придётся просить о помощи Криса. Что-то глубоко внутри яростно сопротивлялось даже мысли о таком решении. И не потому, что использование способностей одного пациента для лечения другого не очень-то вязалось с врачебной этикой — в полевой медицине и не такое случалось. И даже не потому, что она до сих пор чувствовала себя слишком многим обязанной этому отчаянному мальчишке, который впервые попросил её о помощи. Ей просто хотелось его защитить. Удержать от очередной опасной глупости. И уж точно не подталкивать к этой глупости своими руками.

Джин подняла голову. Напряжённо потёрла лоб. Собрала в хвост растрепавшиеся волосы.

Она прекрасно понимала, что, как бы ей ни хотелось оградить неугомонного клоуна от малейших опасностей, сейчас самое важное — защитить его от чего-то куда более страшного, чем очередное перенапряжение поля. Потому что, если, решив справляться исключительно своими силами, она в итоге не справится, Крис вряд ли когда-нибудь ей это простит. Она сама вряд ли когда-нибудь себе это простит. А значит — когда придёт время, она наступит на горло собственным желаниям и приоритетам. И собственной гордости заодно. Как бы тошно ни было об этом думать.

Джин поднялась с места, одёрнула халат и направилась к двери. Отведённое на отдых время закончилось. Впереди было много работы.

* * *

Вначале было тепло. Идея тепла в ледяной пустоте. Часть пространства, имеющая форму человеческого тела и чуть большую температуру, чем окружающее ничто.

Потом ничто обрело плотность — упругую мягкость внизу, уютную тяжесть сверху.

Чуть позднее появился запах — ускользающий, остро-травяной.

И лишь потом включился слух. Донёс отдалённый шум ветра, тихое позвякивание стекла, едва уловимые шорох и скрежет — будто кошка царапает деревянную дверь…

Мэй распахнула глаза и не сразу поняла, где находится. Тёмная комната, освещённая лишь неверным сиянием луны и зеленоватыми индикаторами каких-то приборов. Мягкая кровать, тёплое одеяло. Непривычная жёсткая прохлада на обоих запястьях. Воспоминания о прошедшем дне мелькали стёклышками калейдоскопа, и эта подвижность лишь усиливала непонимание и страх.

Что происходит?

За окном снова послышалась какая-то возня, и Мэй испуганно села на кровати, машинально натянув одеяло почти до глаз — будто хотела за ним спрятаться. Тень скользнула в лунном свете — искажённая, жуткая. За занавеской что-то сверкнуло, щёлкнуло, скрипнуло, дуновение ветра взметнуло тонкую ткань и донесло тихое, сквозь зубы прорвавшееся ругательство.

Занавеска сдвинулась в сторону, и за ней обнаружился выход на балкон. Загородившая его тёмная фигура — в лёгких завихрениях светлой ткани, в льющемся со спины белом лунном свете — выглядела совершенно потусторонне.

Фигура тряхнула рукой, разбрасывая вокруг тревожно-красные искры, поднесла пальцы ко рту, подула на них. И вдруг вздохнула смущённо:

— Разбудил. Извини. Рад тебя видеть.

Вспыхнувший было страх беспомощно отступил.

Крис тихо закрыл балконную дверь.

Воспоминания наконец-то заняли положенные места. Мэй ещё раз нервно огляделась, на этот раз опознав в незнакомом помещении больничную палату. И недоумённо уставилась на ночного гостя.

— Как ты? — спросил он, шагнул вперёд, но остановился, словно не зная, как себя вести, и, снова отступив к высокому подоконнику, оперся на него спиной.

Хороший вопрос. Пытаясь найти на него правдивый ответ, Мэй прислушалась к себе. Она чувствовала слабость. И жажду. И тревогу. И удивление.

На тумбочке рядом с кроватью стоял стеклянный кувшин. Плеснув воды в стакан и сделав несколько торопливых глотков, Мэй снова посмотрела на нежданного визитёра и лишь в этот момент поняла, что тревога принадлежит не только ей. И слабость, кажется, тоже.

— Вот теперь лучше, — сказала эмпат, допив воду и вернув стакан на тумбочку. — Как ты сюда попал?

— По карнизу. — Крис улыбнулся, и тревога слегка отпустила. — В коридоре медсестра дежурит, а здесь всего лишь третий этаж. Я подумал, что уж десяток метров как-нибудь пройду. Хорошо ещё, что дверь только на щеколду была заперта. А то так и сидел бы на балконе до утра.

Его голос был тихим, но звучал на удивление весело. И всё же Мэй чувствовала подвох. Если не в интонациях, то в содержании этой маленькой мнимо беззаботной речи. По карнизу — значит, не снаружи, а из другого помещения больницы. Из другой палаты? Мэй дотянулась до лампы, закреплённой всё на той же тумбочке, щёлкнула выключателем, и неяркое пятно света легло между ней и собеседником, делая окружающее пространство чуть менее мрачным.

Крис уселся на подоконник, оперся локтями о колени, сцепил пальцы, и Мэй заметила медицинские браслеты на обоих его запястьях. И след от капельницы на левой руке. И тёмные полукружья под глазами — слишком отчётливые, чтобы сойти за случайные тени.

Крис улыбался. И эта улыбка мягко светила сквозь усталость, боль и страх.

— Что с тобой случилось? — спросила Мэй.

— Да ничего особенного. — Он беспечно махнул рукой и демонстративно выпрямился, подтверждая свои слова. — Мне не понравилась твоя идея драматично умереть у меня на руках. И я нашёл способ тебе помешать. Хотя, если бы не Джин, фиг бы у меня что-то получилось, конечно.

Невозможно. Просто невозможно. До сих пор считалось, что приступы реверсивной гиперфункции поля не купируются. Что нужно было сделать, чтобы это изменить?

— Из-за этого у тебя трудности с отпиранием дверей?

Он неопределённо дёрнул плечом, улыбка сделалась чуть более напряжённой.

— Я какое-то время не смогу колдовать. Так что пока сдвинуть примитивную щеколду — это мой потолок. И то, по-хорошему, не стоило бы. Ерунда. Не бери в голову.

Его беспокойство сделалось отчётливее, а улыбка — шире. Недоговорённость электризовала воздух.

— Не сможешь колдовать? — переспросила Мэй, чувствуя, как беспокойство и неуверенность становятся общими. — Это точно временно?

— Слушай, Мышь… — Крис вздохнул, и его эмоции окончательно потеряли связь с выражением лица. — Давай просто сойдёмся на том, что меня устраивает результат. Я не считаю плату слишком высокой. Главное — что всё получилось. И теперь ты под опекой лучшего полевика Содружества, и она точно придумает что-нибудь, чтобы мне не пришлось проделывать этот фокус ещё раз.

— А если нет?

— Значит, мне придётся проделать этот фокус ещё раз, — отчеканил Крис.

Ни в его тоне, ни в его эмоциях не было ничего героического. Ни гордости, ни решимости, ни даже уверенности. Что бы он ни сделал, перспектива это повторить пугала его до холода в груди. Мэй разделяла этот страх и он добавлялся к её собственному, вызывая желание прямо сейчас сказать или сделать что-то… что угодно — лишь бы отговорить, запретить, не допустить…

— Это не обсуждается, — насмешливо фыркнул Крис. — У меня в кои-то веки появились небанальные планы на Новый год, и я не хочу от них отказываться.

У неё в груди что-то оборвалось — какой-то трос, на котором до этого момента держалось всё самообладание. С треском рухнула преграда, позволявшая не погружаться с головой в произошедшее, не оценивать его, не обдумывать, не строить прогнозов… Не осознавать.

— Зачем ты это делаешь? — резко спросила Мэй, и к спутанному клубку их общих эмоций добавились её раздражение и его удивление.

— Зачем я делаю что? — уточнил Крис.

— Улыбаешься. Сейчас. Зачем? Шутишь. Делаешь вид, что всё хорошо. Что всё будет хорошо. Что что-нибудь вообще будет! — Она задохнулась и на несколько секунд замолчала, но собеседник не спешил с ответом, потому что вопрос, похоже, поставил его в тупик. — Ты терпеть не можешь больницы. А сейчас сидишь посреди ночи в палате и раздаёшь обещания девушке, которая, скорее всего, не доживёт ни до какого Нового года. Может, и до утра не доживёт! Я же эмпат, Крис. Я же чувствую, как тебе страшно. И как на тебя всё это давит, этот воздух, эти стены. И как ты хочешь сбежать отсюда. Так беги! Какого чёрта ты мне улыбаешься?!

На самом деле он больше не улыбался. Смотрел каким-то очень спокойным и очень внимательным взглядом, который, однако, не мешал Мэй чувствовать, как что-то внутри него вздрагивает и зябко сжимается от её слов.

— Дай угадаю. — Она слышала свой надломленный голос будто издалека. — Ты же ещё никогда не видел смерти? У тебя же ещё никто не умирал? Из близких знакомых. Я буду у тебя первой? Ты поэтому в меня так вцепился? Ты же не дурак, в самом деле! Ты же понимаешь, что всё это ненадолго. Ну сколько у меня шансов? Если серьёзно. Раньше ещё можно было надеяться, что болезнь не проявится, что я сама себя накрутила. Но теперь-то ты видишь… — Слёзы сами собой подступили к глазам. Мэй чувствовала себя виноватой, потому что именно сейчас стало очевидно: она не должна была подпускать его так близко. И дело даже не в эмоциях, не в боли утраты, на которую она обрекала всех, кого не могла оттолкнуть. Дело в том, что сейчас он готов совершить что-то по-настоящему опасное. Что-то, что наверняка не спасёт её, но может навредить ему. Если бы она знала! Если бы она только предположила! — Почему ты не ушёл? — спросила Мэй, слыша отчаяние в собственном голосе. — Почему ты не можешь просто взять и убраться отсюда? Просто забыть и не вмешиваться не в своё дело. Просто смириться с неизбежным.

Он вдруг рассмеялся — тихо и совсем не весело. Запрокинул голову, так что свет луны резко очертил линии скулы и шеи. С последним смешком вернулся в прежнее положение и окатил Мэй тёмным серьёзным взглядом.

— Ты не понимаешь? — спросил почти сухо. — Правда не понимаешь? — Он привычным движением взъерошил волосы, а потом сцепил руки в замок и посмотрел ей в глаза. — Я не ушёл, потому что мне будет больно, Мышь. Мне будет чертовски больно. Возможно, сейчас ты занимаешь в моей жизни не слишком много места, и, если это место опустеет, рана не будет очень уж большой — такая у тебя логика? Но я не думаю, что она быстро затянется. Честно говоря, я вообще не уверен, что она когда-нибудь затянется полностью и перестанет болеть. И вот эта конкретная боль пугает меня до чёртиков. Я не знаю, что мне придётся сделать, чтобы её избежать. Я не знаю, что я смогу сделать в таком состоянии. Но уйти я не смогу точно. И сделать вид, что это не моё дело, тоже не смогу. Извини.

Мэй не могла больше выдерживать его взгляд и опустила глаза — на собственные пальцы, вцепившиеся в одеяло.

— Прости меня, — прошептала она. — Тебе лучше было остаться случайным попутчиком. Нам лучше было вообще не встречаться.

На этот раз он молчал дольше, и Мэй не решалась поднять взгляд. В какой-то момент ей показалось, что, вновь посмотрев на подоконник, она обнаружит его пустым.

— Нет, — тихо сказал Крис, и слово тёплой тяжестью опустилось на плечи. — Не лучше. — Он помолчал ещё немного и продолжил: — Меня сегодня изрядно так потаскали по врачам. Чего только ни проверяли, какие-то прогнозы строили жуткие, охали, ахали… А я знаешь о чём думал? О том, что продолбал почти год. Десять грёбаных месяцев. И из-за чего? Из-за какой-то ерунды про одноразовых собеседников? Из-за глупости, которая хороша только как шутка или отвлечённая теория, но уж точно не как жизненный принцип? Прости, Мышь. Ты хотела как лучше, а я сам согласился с твоими правилами. Но, если бы я тогда подумал, что, может быть, всё, что у нас есть, — это десять месяцев… — Он говорил почти спокойно, но дыхание перевёл прерывисто, судорожно. — Чёрта с два я бы согласился.

Он зябко поёжился, спрыгнул с подоконника, прошёлся вдоль окна в одну сторону, в другую, а когда снова посмотрел на Мэй, на лице уже играла привычная улыбка.

— В общем, всё это было бы достойно какой-нибудь душераздирающей трагической пьесы, если бы не мои невероятные таланты, везение и связи. Но, раз уж благодаря им у нас есть несколько больше, чем десять месяцев, тебе придётся либо смириться с моим присутствием, либо вышвырнуть меня в окно. Но предупреждаю: я буду сопротивляться.

— Не слишком честное условие для слабой девушки, — не удержалась от усмешки Мэй. — Ну кого я сейчас могу куда-то вышвырнуть?

— Я скромно надеялся, что ты предпочтёшь первый вариант, — невозмутимо пожал плечами Крис. — В долгосрочной перспективе. А конкретно сейчас — если хочешь, я сам уйду, без условий. — Он вдруг стушевался. — Я вообще-то не собирался тебя будить. Просто не смог дождаться утра — хотел убедиться, что ты в порядке, и вернуться обратно. Если бы поле нормально работало, ты бы меня даже не заметила.

«И просто проснулась бы в темноте. Одна».

— Я пойду. А то там тучи какие-то собираются. Если будет дождь, я точно с карниза навернусь.

Ночной гость шагнул к балконной двери, откинул занавеску.

«Нет, не одна. Вместе с неизвестностью, которую некому было бы развеять до утра. И со страхом».

— Спокойной ночи, Мэй.

«Не уходи».

Он приоткрыл дверь, выглянул наружу, передёрнул плечами, будто посреди лета вдруг ударил мороз.

— Спокойной ночи.

«Не уходи. Пожалуйста».

Он медлил. Напряжённо застыл на пороге, опираясь ладонью о дверной косяк, и, казалось, глубоко задумался о чём-то, разглядывая освещённый уличными фонарями больничный двор.

Здравый смысл напоминал, что её спасителю сегодня изрядно досталось. И ему сейчас стоило бы отлёживаться в отдельной тихой палате, а не вести светские беседы. Он ведь не собирался здесь задерживаться. Может быть, завтра… Может же у неё быть завтра? В конце концов, если, несмотря на приступ, у неё есть эта ночь, почему бы не случиться и следующему дню?

— Крис…

Он не то вздрогнул, не то резко вздохнул. Обернулся, так и не шагнув на балкон.

— Ты можешь остаться?

Её окатило спокойной и светлой радостью — мягкой и тёплой, как весеннее солнце.

— Я всё могу! — торжественно заявил Крис и запер дверь на щеколду — как будто опасался, что кому-то кроме него придёт в голову разгуливать ночью по карнизу и заглядывать в чужие палаты.

— Так уж и всё? — хмыкнула Мэй с преувеличенным недоверием.

— Спорим? — Знакомый азартный прищур. — Что мне сделать, чтобы тебя убедить?

Улыбка хитрая и беспечная. Искренняя.

— Удиви меня, — предложила Мэй, хотя он уже сам по себе был удивительным, с этой своей чистой, почти детской радостью, которую ухитрился найти даже здесь и которой делился так легко и щедро — вопреки тревоге, не исчезнувшей, но будто бы поблекшей и потерявшей остроту. — Сделай что-то, чего я от тебя не ожидаю. Что-то, что мне понравится.

«Та ещё задачка для человека, от которого никогда не знаешь чего ожидать и поэтому всегда ожидаешь чего угодно», — подумала Мэй и вдруг испугалась — на одно короткое мгновение испугалась, что он неверно истолкует её слова, сочтёт их намёком, не поймёт, ошибётся…

Но Крис не торопился ошибаться. Он вообще не спешил действовать. Покачивался с носка на пятку, задумчиво теребил собственные пальцы — не то разминая, не то согревая. Потом, видимо поймав себя на этом бессознательном движении, спрятал руки в карманы… И вдруг просиял, словно решение сложного ребуса оказалось проще, чем он рассчитывал.

— Удивить, говоришь? — протянул он и сделал несколько шагов вперёд. Остановился, явно прислушиваясь к ощущениям. Во взгляде появилась сосредоточенность, и оставшееся расстояние Крис преодолел медленно и будто бы насторожённо. Однако не передумал и, приблизившись к кровати, велел деловито: — Закрой глаза и протяни руку. Ладонью вверх.

Требование напомнило о вечере бала. Об уверенном прикосновении, о калейдоскопе чувств, о вихре энергии — одновременно сладком и болезненном…

— Мне нельзя колдовать, — напомнил Крис в ответ на её удивлённый взгляд. — Так что ничего экстремального. Просто маленький сюрприз. Надеюсь, приятный.

Мэй послушно закрыла глаза, и через несколько секунд…

Она узнала его на ощупь. Знакомая прохлада камня, привычная гладкость бусин… Не открывая глаз, Мэй перебирала их пальцами, чувствуя, как неожиданно сильно бьётся сердце.

О бабушкином подарке она вспомнила на следующий день после бала, но в университет попала лишь в понедельник. И, не найдя ни одной бусины из порвавшегося ожерелья, испытала одновременно острую грусть и странное удовлетворение. Потеря казалась уместным напоминанием: чудес не бывает.

Но кое-кто, похоже, вознамерился доказать обратное.

Крис всё ещё держал ожерелье на весу, потому что Мэй никак не решалась по-настоящему взять его в руки и не открывала глаз — будто боялась спугнуть морок. Ей вдруг отчётливо представились тихие университетские коридоры. И студент, одним прикосновением открывающий запертые двери, проходящий мимо пустых лабораторий, поднимающийся по старой лестнице, пересекающий оранжерею. И круглые бусины на сером полу — словно капли крови на месте преступления. И руки, вновь собирающие эти капли в ровную нить. Потому что разорванное ожерелье — единственное, чему ещё можно вернуть цельность. Единственное, что ещё может стать прежним.

Воспоминания, отзвуки, эхо пережитых и отпущенных эмоций. Отпущенных ли? Жар ладони на шее и дыхания на губах. Стук бусин-капель по каменному полу. Боль и страх. Ярость и боль. Уже и не понять, чьи. И не понять, чьи пальцы дрожат так сильно, что колеблют соединившую две руки гранатовую нить.

— Мэй… — Ожерелье всё-таки опустилось в ладонь. — Я идиот, да?

Она вскинула взгляд и лишь тогда почувствовала, что ресницы слиплись от слёз, и поняла, почему голос собеседника звучит так тихо и виновато.

— Нет. Конечно нет. Ты… — Она помедлила, но лишь мгновение. — Ты очень хороший человек, Крис.

— Я? Хороший человек? — Теперь он выглядел озадаченным. И чувствовался так же: удивление с нотой недоверчивой благодарности. — Да нет. Обычный на самом деле.

Он протянул руку, будто хотел стереть слезу с её щеки, но остановил движение. Однако Мэй всё же почувствовала незавершённое прикосновение. И оно было ледяным. И рука у Криса действительно дрожала — от холода. Будто он всё время их разговора держал её опущенной в сугроб.

— Очень хороший и очень замёрзший, — прокомментировала Мэй, обхватив его руку ладонями и позволив ожерелью скатиться вдоль предплечья и повиснуть на локте. — Что с тобой? Здесь же не холодно.

— Я всегда мёрзну в больницах, — пожал плечами Крис. — Мёрз раньше. Когда не умел ставить барьеры.

— А сейчас барьеры не работают?

— Сейчас я не чувствую, как они работают. Но, видимо, не очень хорошо. Так что…

Он подался назад, очевидно собираясь вернуться к балкону, но Мэй не пустила. Продолжая сжимать ледяные пальцы, сдвинулась на кровати, подогнула ноги, потянула Криса за руку, заставляя сесть рядом, и решительно набросила ему на плечи одеяло.

— Не надо, — запротестовал он, порываясь встать.

— Надо, — возразила Мэй. — Не хватало ещё, чтобы ты простудился. А мне не холодно.

Это было чистой правдой, но Криса не успокоило.

— Я не только об этом, — сказал он напряжённо, и эмпат наконец поняла, в чём дело. То, что он боялся самого себя больше, чем его боялась она, казалось невероятно трогательным, и Мэй улыбнулась, надеясь поделиться с ним хотя бы частью собственной уверенности.

— Ты не можешь колдовать, — напомнила она. — В коридоре дежурит медсестра, ты сам говорил. И здесь наверняка есть какие-то сигнальные амулеты — и в палате, и на твоих браслетах. Так что даже если тебя вдруг перемкнёт, ничего страшного не будет. В худшем случае кто-нибудь с перепугу даст тебе по голове. Возможно даже я.

Он сдался, вернул ей улыбку и, сбросив кроссовки, с ногами забрался на кровать, чтобы тут же плотно закутаться в одеяло.

— И это я хороший человек? — хмыкнул, явно смущённый тем, что слишком уж быстро променял осторожность на тепло. — Спасибо.

— Наслаждайся. — Мэй оперлась на стену, подложив под спину подушку, и вновь принялась перебирать бусины бабушкиного ожерелья.

Палату заволокло тишиной, нарушаемой лишь приглушённым шумом ветра и тихим постукиванием гранатов в нервных пальцах. Впрочем, стук этот слышался всё реже — Мэй чувствовала, как движения становятся мягкими и спокойными, под стать тишине, в которой не ощущалось ни тревоги, ни напряжения, ни мрачных предчувствий.

Боковым зрением она видела Криса, который сидел рядом, за неимением подушки опершись спиной на голую стену и спрятавшись в одеяле почти целиком — только глаза блестели в неярком свете лампы. Эмпатическое восприятие почти рассеялось, но от ночного гостя всё ещё исходило ленивое расслабленное тепло — как от пригревшегося и почти задремавшего котёнка. Захотелось вдруг придвинуться ближе, прижаться — или прижать к себе, чтобы свернулся калачиком, уснул под боком и точно никуда не ушёл до самого утра. Хотя он ведь и так не уйдёт, если она попросит. Понимание этого медленно вошло в солнечное сплетение острой горячей иглой — настолько тонкой, что не способна была причинить боли — лишь сбить на миг дыхание.

— Ты меня чувствуешь? — тихо спросила Мэй, и Крис отрицательно качнул головой.

— Я и себя-то не очень чувствую, — глухо пробурчал куда-то в одеяло, после чего всё-таки высвободил из-под ткани нос и рот. — Не люблю анестезию. Неудобно.

— Ну знаешь… — с сомнением протянула Мэй. — Иногда очень даже удобно. Вот как за горячую сковородку схватишься…

— Ага, правильно, — кивнул Крис. — Схватишься, руку отдёрнешь — и за лекарства. А если изначально ничего не чувствуешь? Даже не заметишь, что горячо, а ожог всё равно будет, и ещё какой. Руку-то отдёргивать не с чего. Вот у меня сейчас примерно так. Проходит уже, но всё равно неприятно. Хочется точно знать, что я не держусь за какую-нибудь горячую сковородку. Боль — слишком хороший индикатор, чтобы от неё отказываться.

— Мне всегда казалось, что избегать боли — это нормально, — хмыкнула Мэй. — Разве нет?

— Нормально — избегать её причин. Не хвататься за горячие сковородки, уклоняться, когда тебя пытаются ударить. Но, если не получилось — придётся разбираться с травмами. И чем быстрее отличишь перелом от ушиба, тем лучше.

— Для этого существуют врачи. — Она подтянула к себе край одеяла, чтобы спрятать босые ноги, не скрытые больничной пижамой. — Или ты им не доверяешь?

— Большинству не доверяю, — подтвердил Крис. Поёрзал на кровати, высвобождая для Мэй часть одеяльного кокона, повернулся чуть боком, чтобы удобнее было смотреть на собеседницу. — Но дело не только в этом. Ты знаешь, что такое самостраховка?

— Могу догадаться по контексту и звучанию. Хочешь сказать: «моё здоровье — моя ответственность»?

— Почти, — улыбнулся он. — Это первое, чему учат в любых единоборствах. Да и вообще в любом спорте, наверное. Даже если ты — маленький комок злости, который явился помахать кулаками, в первую очередь тебя научат падать. Даже если ты пришёл, чтобы стать сильным, и искренне веришь, что это избавит тебя от падений в принципе. Казалось бы, чего проще: бей посильнее — и стой на ногах. Не можешь — учись защищаться, чтобы не пропускать ударов. А если пропустил — снова бей со всей дури, чтобы больше не лезли.

— Ты был таким?

— Мне было восемь. И во мне было очень много злости и очень мало мозгов. Так что «со всей дури» — идеальная характеристика примерно всего, что я тогда делал. — Он вздохнул, не тяжело, скорее — грустно. — Да, я был таким.

— Был, — с едва ощутимым нажимом повторила Мэй, заметив тень, скользнувшую по его лицу.

Тень не исчезла до конца, но и не утвердилась накрепко, не искривила улыбку, не напитала серой тяжестью взгляд.

— В чём-то и сейчас есть. Дури-то меньше не стало. Просто понял, что упасть — не значит проиграть. Особенно когда ты к этому падению готов и можешь правильно сгруппироваться, а не катишься с горы бессознательным кубарем, пересчитывая все камни и кочки. И сейчас мне кажется, что я качусь с горы. Или вот-вот покачусь и даже не замечу, потому что добрый доктор Джин лишила меня возможности чувствовать удары. Наверное, мне должно быть легче от понимания, что если я и переломаю себе кости, то совершенно безболезненно.

В его словах играла беззлобная ирония, за которой легко угадывалось нечто иное.

— Чувствуешь себя беззащитным?

— Да, — просто ответил Крис. — Это раздражает.

Признание прозвучало так естественно, будто они сидели в «Тихой гавани» каким-нибудь беззаботно-солнечным днём и обсуждали новые десерты. Мэй была уверена, что Крис не повторил бы этого при Джине, однако сейчас слова давались ему легко — не в пример легче исповеди, нервными толчками вырывавшейся из него неделю назад.

«Эффект попутчика? — подумалось невольно. — Ему легко с тобой, потому что очень скоро все доверенные тебе тайны окажутся в абсолютной безопасности…»

Мэй отвернулась от собеседника, посмотрела в окно и выдохнула медленно и осторожно — будто мрачные мысли напитали ядом воздух в её лёгких, и теперь этот яд мог отравить кого-то ещё.

— Ты не чувствуешь моего поля и моих эмоций. — Она отчаянно надеялась, что это правда. — Значит, твои барьеры работают.

— Ага, — буркнул Крис. — А ещё я мёрзну так, будто мне по венам пустили жидкий азот. Значит, они работают чёрт знает как. Чёрт знает, а я — нет.

Он замолчал, уставившись в стену, по которой вились затейливые узоры лунного света, искажённого мягкими складками тонкой занавески. На задумчивом лице читалась не столько усталость, сколько обида. Детская такая обида — когда из любопытства глотаешь сосульку вместо леденца или съедаешь в одиночку целое ведро мороженого, и сидишь потом с ангиной, и дуешься на весь свет, как будто он виноват в том, что ты не подумал о последствиях. Оставалось лишь надеяться, что нынешнее «мороженое» того стоило, потому что извиняться от лица мироздания, не уберёгшего её спасителя от героической глупости, Мэй не собиралась. Чем бы Крис ни пожертвовал, чтобы отсрочить неизбежное, она не посмеет обесценить эту жертву. В конце концов, если её жизнь оказалась для него настолько важной… Если это не было импульсивным порывом, о котором он жалеет теперь, в полной мере прочувствовав последствия…

— Глупость какая, — пробормотал Крис, и обида на его лице сменилась насмешкой, а Мэй с трудом заставила себя вспомнить, что он не может отвечать на её мысли — только на свои. На те, о которых она способна лишь догадываться. — Сижу тут, как дурак, который только что выиграл чемпионат, а теперь ноет из-за полученных по ходу дела синяков.

— Без синяков было бы приятнее, — улыбнулась Мэй, поймав его взгляд.

— Без синяков не бывает, — убеждённо заявил Крис. — Иногда нужно пропустить слабый удар, чтобы избежать сильного. И побеждает тот, кому хватает мозгов, опыта и удачи, чтобы выбирать, какой именно удар пропустить. Потому что если без боли не обойтись, то растяжение всяко лучше сотрясения мозга. А уж когда готовишься по меньшей мере к перелому позвоночника, а обходишься трещиной в ребре, вообще глупо жаловаться.

Пальцы больше не перебирали бусины бабушкиного ожерелья — просто сжимали его крепко, до боли.

«Так вот, значит, к чему ты готовился. По меньшей мере. А по большей?»

Мэй заставила себя чуть расслабить руки и принялась сосредоточенно пересчитывать шлифованные гранаты. Только чтобы не думать, не пускать в голову картины одновременно лестные и страшные.

— Это я образно, конечно, — весело добавил Крис. — Рёбра у меня в порядке на самом деле.

«Образно. Разумеется, — мысленно фыркнула Мэй. — Рёбра у тебя, значит, в порядке… А с полем ты что натворил?»

В груди катались и сталкивались бильярдными шарами благодарность, беспокойство, надежда и страх. Желание защитить и потребность довериться. Она больше не сможет его оттолкнуть. Она даже пытаться не станет. Но разве это значит, что она не будет цепенеть от ужаса, вспоминая, как твёрдо он обещал повторить то, из-за чего оказался, лишённый магии, в этой палате?

Пальцы терзали ожерелье так яростно, что, казалось, оно вот-вот должно порваться во второй раз. Мэй считала бусины, сбивалась со счёта и начинала заново.

— Ну ты что? — Крис чуть склонил голову, вглядываясь в её лицо. — Не бойся, Мышь. Мы же теперь знаем, что с этим можно справиться. Джин обязательно что-нибудь придумает, вот увидишь! А пока я побуду твоей страховкой. Я же обещал. В прошлый раз получилось, так что если…

«Идиот. Не смей за меня умирать. Пожалуйста. Докажи, что можешь вовремя остановиться, потому что я не смогу тебя остановить».

Глаза заволокло злыми слезами, и Крис заметил — оборвал свои глупые обещания резко, будто сам себе оплеуху отвесил. Выпутался из одеяла, осторожно коснулся рук, стиснувших ожерелье.

— Что с тобой?

«Ты этого не сделаешь. Правда? Ты же хороший человек, Крис. Чуткий. Ты сам сказал. Значит, ты не посмеешь…»

Мысли бились в голове болезненно и суматошно. Нелепые, неуместные, но острые настолько, что грозили прорасти наружу ядовитыми шипами.

— Двадцать восемь, — хрипло прошептала Мэй и проглотила подступивший к горлу ком.

— Что?

Его ресницы дрогнули от удивления, глаза сверкнули в свете настольной лампы.

Мэй слегка шевельнула рукой, всё ещё сжимавшей ожерелье. Слабо улыбнулась тому, что пальцы Криса больше не кажутся ледяными.

— Бусин. Двадцать восемь. Одна всё-таки потерялась.

Он неожиданно смутился, даже покраснел — едва заметно, но всё же… Отстранился и отвёл взгляд, будто нашкодивший мальчишка, а потом снова заёрзал на кровати, нащупывая что-то в кармане джинсов. Когда его рука вынырнула на свет и Крис, помедлив секунду, разжал кулак, на его ладони блеснула кровавой каплей двадцать девятая бусина.

— Не потерялась, — тихо сказал он и снова замолчал. Возможно, подбирал слова для объяснения. Возможно, решил, что объяснения излишни.

Они и были излишни.

Мэй прикоснулась к бусине кончиками пальцев, перекатила её по напряжённо неподвижной ладони. Почувствовала невидимую в полумраке, но ощутимую кожей трещину.

Стук гранатов по каменному полу. Кроваво-красные брызги. Боль и страх. Ярость и боль.

Это не просто бусина. Это якорь.

Мэй мягко сомкнула раскрытую ладонь.

— Хорошо, что не потерялась.

Она с трудом заставила себя разорвать прикосновение. С трудом отвела взгляд от заискрившихся благодарностью глаз. И попросила прежде, чем мысли успели выйти на очередной виток сомнений и страхов:

— Расскажи что-нибудь. Пожалуйста.

Похоже, сегодня ему решили устроить день сложных задач. «Удиви», «расскажи»… И не придумаешь сходу, чем удивлять и о чём говорить. Но говорить — необходимо. Это Крис понимал прекрасно.

— О чём рассказать? — спросил он, не столько надеясь услышать конкретный вопрос, сколько рассчитывая выиграть немного времени на размышления.

— О чём угодно, — ожидаемо ответила Мэй, посмотрела на него совсем уж умоляюще, но всё-таки попыталась задать хоть какую-то тему: — О каких-нибудь более приятных твоих победах, например. У тебя же наверняка целый шкаф спортивных трофеев.

— Как ни странно, нет, — усмехнулся Крис, мгновенно ухватившись за предложенную нить. — В плане нормальной спортивной борьбы — той, которая на соревнованиях, — я, в общем-то, не ахти какой талант. То есть талант, конечно… — Он горделиво вздёрнул подбородок: «нет-нет, не скромничаю, правда талант!» — Но я так и не выбрал чего-то определённого. Метался между разными единоборствами, стилями, не только спортивными — в боевые тоже ударялся. Смешивал приёмы, бесил тренера. Потому что это же всё не о приёмах на самом деле. Но поначалу я об основах вообще не думал. Так, махал кулаками, энергию сбрасывал… — Слова ложились на язык сами, легко и естественно, а Мэй вслушивалась в них так внимательно и сосредоточенно, будто в беспечной болтовне скрывалось что-то очень важное. Возможно, ей действительно было интересно. А может, она всего лишь искала избавления от неприятных мыслей. Не всё ли равно? — Правда, один раз меня чуть в сборную города не взяли. На какой-то турнир, посвящённый общественной безопасности. Не помню уже, что там была за дата. Мне было лет десять. Может, одиннадцать. И я ужасно хотел всем доказать, что чего-то стою…

На самом деле, конечно, не всем. Тренер и так знал его как облупленного. Мама и сестра любили без всяких доказательств. Рэд если и не любил (сейчас Крис мог лишь посмеиваться над своими детскими сомнениями), то уж во всяком случае оценивал не по спортивным достижениям. В доказательствах нуждался лишь один человек — мечтавший о достойном сыне Жак Гордон. По крайней мере, именно так думалось юному бойцу, уверенному, что он просто обязан проявить себя на большом турнире.

— А почему не взяли? — спросила Мэй.

Её пальцы больше не впивались в ожерелье, а спокойно поглаживали тёмные бусины. Любопытство, которое всё отчётливее читалось во взгляде, оттеснило тревогу. Даже дыхание изменилось — будто что-то твёрдое, причинявшее боль при каждом вздохе, если и не исчезло, то смягчилось и перестало ранить. Разговор отвлекал внутренних демонов, в меру ироничный тон развеивал больничное уныние, и Крис радовался, что даже без поля всё ещё способен на такие вот нехитрые фокусы.

— Тренер на дыбы встал, — ответил он. — Сказал: не позволю из-за каких-то там детских амбиций школу позорить. Я возмутился, конечно. А уж когда он намекнул, что из-за моих фортелей с полем команду вообще могут дисквалифицировать, совсем взъярился. Заявил, что прекрасно держу себя в руках и вообще вот как подготовлюсь, как разнесу там всех чемпионов… — Крис усмехнулся. Когда-то он считал этот день одним из худших в своей жизни. — Тренер устроил показательную трёпку. При всех, кто тогда в зале был. Очень наглядно продемонстрировал, на что я способен. Точнее, не способен. Спокойно и методично раскатал мою самоуверенность в тонкий блин. Наверное, если бы я тогда понял, что он специально меня драконит, я бы сдержался. Но я не понял. И разозлился всерьёз. И шарахнул его — и ногой, и полем сразу.

Образы прошлого, которые когда-то были источником жгучего стыда, больше не задевали гордость. Напротив — они согревали изнутри весёлым трескучим огнём. Напоминали, кем он был, кем мог стать и кем уже не станет. Никогда. Даже если оступится. Даже если снова сорвётся.

В не успевших полностью отогреться пальцах прохладная гранатовая бусина казалась тёплой. Она тоже напоминала — о том, о чём он и так больше не сможет забыть.

— В общем, очухался я уже в углу на матах. И в зале никого, кроме тренера, не было. Он потом сказал, что всех как ветром сдуло, когда он блок поставил и меня моей же силой приложил. Ничего от себя не добавил, но и смягчать удар не стал. Направление только подправил, чтобы я в стену не впаялся. — Крису показалось, что Мэй осторожно перевела дыхание. Ну и правильно. Нечего пугаться и нервничать. Это добрая история, в конце концов. Почти сказка. — Наверное, я только тогда по-настоящему понял, что происходит. И насколько я опасная мелкая зараза. Так что пообижался пару дней, подумал, но занятий не бросил. И на соревнования больше не рвался. Даже когда уже можно было.

— Суровый у тебя тренер, — заметила Мэй, и в её тоне отчётливо звучало уважение.

А память уже подкидывала другие картины и ощущения.

Удушающий захват, неожиданно жёсткий, совсем не похожий на учебный — ни снять, ни ослабить давление. Не отработка приёма, а нападение. Несколько секунд — и голова становится немыслимо горячей, движения теряют точность. Крис знает, что ему не грозит ничего серьёзнее короткого обморока. Знает, что тренер не причинит ему вреда. Но ситуация слишком непривычна, а мозгу отчаянно не хватает кислорода. Мозг не согласен работать в таких условиях.

Резкий удивлённый вздох, переходящий в болезненный рык. Рэд оборачивается и прежде, чем привалиться плечом к стене и медленно осесть на пол, теряя человеческую форму, успевает прожечь взглядом, от которого хочется окаменеть и рухнуть замертво.

Крису вдруг кажется, что тренеру известно о случившемся накануне. И это предположение почему-то всё меняет. Адреналин вскипает в крови, тело становится тугим и звонким от острого желания дышать. Жить — и дышать. И когда зал начинает плыть перед глазами, ладонь сама собой впечатывает в пол три коротких удара…

— Суровый, — усмехнулся Крис.

Ему снова четырнадцать. Он не спал всю ночь, и мир подёрнут тонкой серой пеленой. Однако сознание остаётся чётким. Ему кажется, что остаётся. Его движения экономны и точны, сдержанны и ничуть не агрессивны. И начало тренировки выглядит идеальным. А потом тренер замечает, что ученик подставляется под удары — спокойно и уверенно, с невозмутимостью боксёрской груши.

— Он потом ещё несколько раз меня вот так провоцировал, — продолжал рассказывать Крис, плавно покачиваясь на волнах прошлого. — Напоминал, что мне вообще-то не столько спортом надо заниматься, сколько голову лечить. И, пока я не разберусь с самоконтролем, нечего задирать нос.

Но в тот раз провокация не сработала. Хотя тренер очень старался, отвечая на недвусмысленное требование боли издевательскими тычками и символическими подзатыльниками. Крис не реагировал. И дело было вовсе не в самоконтроле. Потому что он злился — не осознавал этого, но злился так, что невозможно было не заметить со стороны. Вот только эта злость сменила полярность, и, если бы тогда он в очередной раз пересёк черту и спустил магию с поводка, наверняка остановил бы собственное сердце. Такая перспектива могла бы привести его в чувство, но серая пелена, застилавшая мир, не позволяла видеть перспектив. До тех пор, пока не была смыта волной отрезвляющего страха, когда Крис на мгновение поверил, что тренер не ослабит хватку.

— И ты неплохо справился, — заверила Мэй, и в словах не было ни единой фальшивой ноты. — Но это не слишком похоже на историю о победах.

Захват разжимается одновременно с тем, как ладонь в третий раз касается пола. Тело автоматически подныривает под ещё не до конца отведённую от горла руку, откатывается в сторону, вскидывается на колени, готовясь защищаться. Но поединок окончен. И, пока Крис жадно хватает ртом воздух, тренер неторопливо поднимается, отходит к окну, возвращается с бутылкой воды и протягивает её ученику.

«Никакая прошлая глупость не оправдывает следующую, — сухо говорит он. — А твоя сегодняшняя выходка вообще оправданий не заслуживает».

«Даже если я кого-то убил?» — хрипит Крис и делает очередной глоток.

«Ты?» — В изучающем взгляде, в сдержанной усмешке столько скепсиса, что это почти обидно.

«Вы меня недооцениваете», — фыркает Крис и чувствует, как где-то внутри ослабевает болезненное натяжение не успевшей порваться струны.

— Пять лет назад тренер впервые поставил меня в спарринг с кем-то, кроме себя. С моим ровесником. Не на отработку приёмов, а на полноценный тренировочный бой, до победы.

Ровесник был чемпионом международных соревнований. Крис знал, что такой выбор партнёра связан вовсе не с его спортивными достижениями. Знал, что поединок не будет равным. Но это не имело значения.

— А вот это уже ближе к теме, — кивнула Мэй.

— На самом деле я проиграл, — пожал плечами Крис.

— В поединке — возможно.

Он был уверен, что она поймёт, но всё равно обрадовался так, будто это стало неожиданностью.

А ведь ещё утром он не смог бы представить, что способен испытывать — не изображать, а по-настоящему испытывать! — такие эмоции рядом с фонящими холодной энергией медицинскими приборами, в окружении чужих страхов, боли, слабости — неизбежной начинки любого больничного стационара. Как не смог бы представить ситуацию, в которой потеря чувствительности будет казаться уместной, несмотря на все возможные риски. Однако сейчас именно такой она и казалась. Потому что не чувствовать эмоций Мэй было пусть и немного непривычно после всего, что случилось за последнюю неделю, но очень правильно.

А ещё очень правильно было сидеть здесь, на границе отброшенного настольной лампой светового пятна, прислоняться плечом к жёсткой стене, перекатывать в пальцах треснувшую гранатовую бусину и говорить, говорить, говорить, отгоняя дурные предчувствия, подменяя тревожные воспоминания историями из прошлого, достаточно далёкого, чтобы не пугать и не жалить.

Вот только чем больше Крис говорил, тем больше ему хотелось замолчать и послушать. Потому что он мог не чувствовать Мэй, но не видеть её — не мог. Не мог не замечать отведённых взглядов, нервно сжимающихся пальцев, напряжённых плеч. Не мог не слышать, как меняется её голос, то и дело соскальзывая с иронии на тревожную резкость. И не мог списать всё это на недавний приступ, на страх за чудом сохранённую жизнь. Никак не мог — после того, как в ответ на попытку успокоить, в ответ на обещание защиты получил яростный взгляд из-под влажно слипшихся ресниц. И почти услышал звонкое, отчаянное: «Не смей!»

Днём — подумать только, ведь ещё и суток не прошло! — на крыше недостроенного учебного корпуса Крису казалось, что всё наконец-то встало на свои места. И Мэй была такой спокойной, такой счастливой — словно разом избавилась от всех мучительных сомнений. А сейчас сомнения вернулись — и не просто вернулись, а вгрызлись в жертву с удвоенным энтузиазмом. Потому что неопределённо далёкое будущее стало вдруг настоящим.

Крис не был уверен, что сможет разрешить терзавшие Мэй противоречия. И тем более не был уверен, что легко примет любой её выбор. В конце концов, он мог совершенно искренне обещать, что исчезнет из её жизни, если она этого захочет, и мог верить собственным обещаниям — ровно до тех пор, пока не сомневался, что исчезать не придётся. И всё же видеть, чувствовать — уже не полем, а каким-то иным, необъяснимым наитием — как её тянут в разные стороны, разрывают на части одинаково непреодолимые желания… Это определённо было выше его сил. Хотелось сделать хоть что-то: вызвать на откровенность, спровоцировать, выслушать, опровергнуть, да пусть бы и разругаться в пух и прах, если вдруг от этого ей станет легче. Всё лучше, чем вот так. Лучше, чем наблюдать, как она заталкивает противоречия всё глубже, комкает, сминает, запутывает окончательно и смотрит одновременно умоляюще и требовательно: говори, не останавливайся. Как будто его слова — доски, которыми можно заколотить двери и окна, чтобы не выпустить нежеланные эмоции наружу. Чтобы забаррикадировать боль в самом дальнем чулане и забыть о её существовании.

Крис дотянулся до кувшина с водой. Не спросив разрешения, глотнул прямо из горлышка.

«Ненавижу анестезию», — повторил про себя, чувствуя, как ни с того, ни с сего уплотняется в груди нервное напряжение.

— Что-то не так? — тут же среагировала Мэй, очевидно заметив излишнюю резкость его движений. — Позвать кого-нибудь?

Крис сделал ещё один глоток и вернул кувшин на тумбочку.

— Не надо. — Изображать беззаботность не стал, чтобы собеседница не почувствовала фальши. Лишь дёрнул уголками губ, обозначая улыбку. — Ничего страшного.

Она не сдвинулась с места, не попыталась возразить, но взгляд остался насторожённым.

— Если ты не заметила, — её сдержанная забота всё же заставила его улыбнуться чуть шире, — я никогда не врал тебе насчёт моего состояния. И не собираюсь начинать. Так что если я говорю «ничего страшного», значит, и правда ничего страшного. Веришь?

— Верю, — легко согласилась Мэй. Наконец отложила ожерелье на тумбочку. Обняла колени и устроила на них голову, искоса глядя на Криса. — Верю, что ты не хочешь меня обманывать. Но не знаю, насколько адекватно ты можешь оценивать своё состояние.

— Очень адекватно, — заверил он, приняв серьёзный вид. — Когда не отвлекаюсь на что-то более важное и не занимаюсь самовнушением — очень адекватно.

— А сейчас не занимаешься? — с подозрением уточнила Мэй. — Чтобы я не беспокоилась, например. Потому что, если я буду сильно беспокоиться, я позову врача и тебе придётся уйти. А если ты уйдёшь, мне будет… — Она помолчала, подбирая слово. — Грустно. И страшно. И я опять буду думать о всякой ерунде. Мне кажется, ты не хочешь, чтобы я думала о всякой ерунде. — Мэй улыбнулась, и в этой улыбке в равных долях соединялись смущение и тёплая насмешка. — А поскольку я эмпат и могу уловить твоё самочувствие, у тебя есть мотив убедить себя самого в том, что всё в порядке, чтобы даже твои ощущения меня не насторожили. Я не уверена, что это возможно, но с тебя станется…

Вот теперь Крис рассмеялся. Правда, постарался сделать это как можно тише — он и так опасался, что их разговор привлечёт внимание дежурной медсестры.

— Ты неподражаема, Мышь, — сообщил он. — И проницательна. Это всё и правда очень на меня похоже. Но сейчас немного не тот случай. — Крис вздохнул и вновь плотнее закутался в одеяло — спасаясь не столько от физического холода, сколько от какого-то внутреннего нервного озноба. — Мне сильно потрепало поле. Действительно сильно. Настолько, что Джин пришлось использовать какой-то экспериментальный препарат и полностью блокировать мою чувствительность — лишь бы оно не расползлось окончательно. — Он видел, что его слова заставляют Мэй сжиматься от страха, но продолжал говорить, потому что сейчас это было единственно правильным. — Ну то есть когда тебе блокируют сенсорные каналы, а потом говорят, что всё будет хорошо, что всё под контролем и что тебе ничего не угрожает, ты понимаешь, что тебе врут. А когда тебе врёт врач уровня Джин — это так себе знак на самом деле… В общем, сейчас мне гораздо лучше, но от излишнего оптимизма я очень далёк. — Он ободряюще улыбнулся. — А поскольку я действительно не хочу, чтобы ты расстраивалась и думала о всякой ерунде, я скорее уж перестрахуюсь и запаникую не по делу, чем позволю себе игнорировать непривычные симптомы.

«А ещё я действительно не хочу тебя обманывать. Даже случайно. Даже по дурости».

— И как часто ты намеренно игнорируешь симптомы? — Мэй определённо беспокоилась и даже не пыталась этого скрыть, однако её беспокойство не было навязчивым. Скорее — заинтересованным. Она всего лишь хотела понять, что с ним происходит, и убедиться в том, что он сам это понимает. Это было непривычно. Это было приятно. И странным образом успокаивало.

— Намеренно — почти никогда. Это как вредная привычка: злоупотреблять опасно. — Он усмехнулся в ответ на удивлённый взгляд. — Ладно, продолжаем травить байки. Я лет восемь назад заявился на тренировку с переломом. И, когда тренер очень выразительно посмотрел на мою живописно распухшую руку, заявил, что всё нормально. Ну действительно — всего лишь с лестницы упал. На той заброшке, где мы сегодня были, кстати. По верхам бегал — и ничего, а тут оступился, почти в самом низу — и так неудачно. Обидно же! И перед тренером стыдно за неуклюжесть. Так что мне очень хотелось отделаться ушибом. И я умудрился убедить себя, что так и есть. И это было бы смешно, если бы я нарочно дурил и выёживался. Но я действительно не чувствовал боли. И не обращал внимания на то, что рука не шевелится. И собирался тренироваться.

Глаза Мэй сделались огромными и круглыми, и Крис совершенно не к месту вспомнил, как при первой встрече мысленно сравнил её с фарфоровой куклой. А ещё подумал, что в чём-то сравнение оказалось очень точным. Не кукла, конечно. Не фарфоровая. Но такая же белокожая. Такая же голубоглазая. Такая же хрупкая.

— В общем, руку мне залечили, конечно, — продолжил Крис. — И к тренировкам я вернулся даже быстрее, чем ожидал. И вот тогда началось самое интересное… — Он почувствовал, как на лице проступает выражение, очень далёкое от улыбки. Эти воспоминания приятными не были. — Весёлая такая ситуация: ты выкладываешься на тренировке, устаёшь, понятное дело… А потом, когда все идут домой, тренер требует, чтобы ты остался, садится напротив и начинает спрашивать: как ты себя чувствуешь, что у тебя болит, и как, и насколько сильно… Он мне после каждой тренировки устраивал допрос. Я сначала злился, возмущался, отказывался отвечать. Пытался врать, чтобы он отстал. Но он знал, когда я вру, так что сразу говорить правду было быстрее. Казалось бы, ничего сложного, но очень скоро выяснилось, что у меня действительно проблема с болью. И с некоторыми другими неприятными ощущениями тоже. Я так старательно с ними сражался, что мой мозг просто перестал их воспринимать. И тренер каким-то образом вытаскивал боль из тех углов, куда я ухитрился её загнать. Точнее, заставлял меня её вытаскивать — прислушиваться к себе, фиксировать ощущения словами.

— И становилось лучше? — спросила Мэй с таким сочувствием, будто уже знала ответ.

— О, нет, становилось гораздо хуже! Потому что стоило мне назвать проблему — и она делалась реальной. То есть она, конечно, и была реальной — я просто начинал её видеть и чувствовать. И в этом не было ничего приятного. Хотя лекарства и не должны быть приятными. Они должны действовать. Это — подействовало. Но повторять опыт я не хочу.

Он замолчал и медленно вздохнул, опершись затылком о стену и прикрыв глаза.

— Теперь понятно, — тихо сказала Мэй, убедившись, что рассказ окончен. — Понятно, почему ты не любишь анестезию. И почему ты со мной разоткровенничался.

За окном раздался сухой треск громового раската. Крис вглядывался в блёклые лунные пятна на занавеске и молчал. Мэй не вкладывала в свой вывод дополнительных смыслов, но он всё равно звучал как обвинение. Выходило, что Крис попросту использовал случайную знакомую для решения своих личных проблем. И, несмотря на то, что ситуация была несколько сложнее, возразить было нечего.

— Как думаешь, это всегда работает? — неуверенно спросила Мэй. — Любую проблему можно решить, если с кем-то о ней поговорить?

Крис по-прежнему очень хотел её выслушать. Но всё-таки не настолько, чтобы врать.

— Нет. — Он качнул головой. — Думаю, разговор тут вообще ни при чём. Просто, чтобы решить задачу, нужно знать её условия. То есть нужно понимать, в чём, собственно, проблема и что мешает с ней разобраться. И никто, кроме тебя, до этих условий не докопается. Разговор — это инструмент. Как лопата. Можно выкопать что-то полезное, а можно, наоборот, ещё глубже зарыть и дёрна накидать сверху, чтобы вообще не понять потом, что к чему.

Вспышка молнии на мгновение залила оконный проём, и в комнате будто бы стало темнее.

— Да… — тихо сказала Мэй. — Наверное, ты прав. — И надолго замолчала, комкая в пальцах край одеяла, которым прикрывала ноги.

Крис тоже не спешил продолжать разговор. Он сосредоточенно ощупывал собственное поле. Чувствительность понемногу возвращалась, позволяя уже более осознанно обновлять защитные барьеры. Это было похоже на попытки разговаривать под местной анестезией — когда не чувствуешь толком ни языка, ни губ, но помнишь, какие мышцы в каком порядке нужно напрягать, чтобы сказать то или иное слово, и благодаря этому ухитряешься издавать относительно членораздельные звуки, становящиеся всё более и более внятными по мере того, как отходит «заморозка».

Он чувствовал разрывы поля — узкие полосы, рождавшие странное ощущение, определявшееся мозгом как «горячий сквозняк». Безболезненные, окружённые чужой силой, в которой легко угадывалась магия Джин, повреждения притягивали внимание, звали прикоснуться, ощупать… Так манит металлически-влажная рыхлая ямка от только что выпавшего зуба, которую невозможно то и дело не трогать языком.

В полной мере ощущать серьёзность полученных травм, осознавать степень собственной уязвимости было немного жутко, однако сама возможность всё это чувствовать, а не просто знать с чужих слов и видеть на экране анализатора, неожиданно успокаивала. Пожалуй, Крис впервые задумался о том, что стало с его давним желанием избавиться от излишней восприимчивости поля. Ещё несколько лет назад он без колебаний отказался бы от таланта сенсорика, даже если бы это значило навсегда лишиться поля. Отказался бы в полной уверенности, что никогда не пожалеет о своём решении. Сегодня он смог представить, каково это — не чувствовать магии вокруг, колдовать вслепую, по памяти. Или вообще не иметь возможности колдовать. Сегодня он почти поверил, что это навсегда. И, как ни странно, не обрадовался.

Смелые эксперименты, проникновение в самую суть энергосферы, моменты чистейшего восторга, когда тонкие ощущения сплетаются с интуицией и подсказывают решения, недоступные другим. Когда формулы и расчёты сами ложатся на бумагу, потому что ты уже знаешь ответ. Потому что ощущаешь его собственной кожей. Реальная возможность открыть неизвестные законы работы полей. Возможность, которой не было ни у кого другого, потому что никому другому не удавалось пользоваться благами повышенной чувствительности, оставаясь в своём уме. Лишиться всего этого? Пожалуй, Крис больше не был к такому готов.

То, что он привык считать проклятием, обернулось даром. Даром, без которого он, возможно, не смог бы добиться таких научных успехов. Даром, без которого он наверняка не смог бы сопротивляться Вектору. Даром, без которого он абсолютно точно не смог бы спасти Мэй. Даже если бы оказался рядом, даже если бы успел позвонить Джин, даже если бы вывернулся наизнанку, прыгнул выше головы, сотворил чудо… Пределом доступных ему чудес было бы всё то же идиотское, никчёмное, бесполезное «быть рядом». Смотреть, ждать, надеяться и корчиться от боли.

Вздрогнув от очередного громового раската, Крис скорее почувствовал, чем увидел, как рядом вздрогнула Мэй, и с трудом удержался от порыва коснуться её, ощутить тепло кожи — будто лишь так можно было убедиться в реальности всего, что произошло в этот одновременно короткий и почти бесконечный день. Мэй зябко поёжилась и решительно придвинулась ближе, завладев половиной одеяла.

Крис не позволил себе ослабить барьеры, чтобы почувствовать её поле. Он даже головы не повернул — словно боялся коснуться дыханием бледной щеки. И всё же её напряжение было почти физически ощутимо. Слишком неподвижно она замерла — на расстоянии вздоха — как будто хотела, но не могла ни отстраниться, ни приблизиться вплотную.

На этот раз громыхнуло совсем рядом, и из расколотого раскатом неба обрушился дождь. Шум ветра утонул в стуке крупных капель. Казалось, дождь заполнил больничные коридоры, проник всюду, оставив нетронутой лишь одну палату, разом превратившуюся в уютное убежище. Казалось, стена воды отсекла их от окружающего мира, смыла границы реальности, разрубила нити времени, скрыв полутёмную комнату от завтрашнего дня с его неизвестностью, неразрешимыми вопросами и неизбежной болью.

Крис невольно улыбнулся, поддавшись неожиданному теплу этой странной мысли, — за мгновение до того, как рядом раздался тихий вздох, и Мэй спросила:

— Ты боишься смерти?

За окнами оглушительно шумел дождь, но Крис сидел слишком близко, чтобы не расслышать вопроса. И всё же он молчал. Молчал так долго, что Мэй почти перестала ждать ответа.

— Да, — сказал наконец негромко, но уверенно. — Теперь — да.

— Теперь? — Мэй осторожно повернулась, чтобы видеть его лицо.

— Да, — повторил Крис. — Помнишь, как мы разговаривали в лаборатории? Про энергетические потоки, про исследования… — Он на несколько секунд прикрыл глаза и лишь после этого взглянул на собеседницу. — Знаешь, наверное у меня всегда… ну, с тех пор, как я решил изучать поле, было такое чувство, что нужные мне ответы лежат где-то на поверхности, просто их почему-то никто не додумался подобрать. И вот приду я, такой весь из себя талантливый, и быстренько разберусь, что к чему. Случится какое-то озарение, и сразу всё станет ясно. А потом… Ты видела, во что это всё вылилось. — Он медленно провёл ладонью по лицу. — И когда мы с тобой говорили, я вдруг очень чётко понял, что не использовал кучу возможностей. Я увидел реальную глубину, реальную перспективу. Пока ещё не решение, но варианты, которые могут к нему привести. И осознал, что быстро ничего не получится. Понадобится время. Которого мне может не хватить. — Крис нервным движением потёр плечо и вздохнул. — Вот тогда я понял, что боюсь. Наверное, впервые по-настоящему.

— А раньше? — Мэй казалось, что её голосовые связки окаменели, и звук едва колеблет воздух. — С Вектором? Во время ритуала? И… ты же чуть не умер в музее. Тогда было не по-настоящему?

Крис нахмурился, формулируя ответ. Решительно мотнул головой.

— Это другое. Тогда я… пугался, наверное. А потом всё заканчивалось, и страх просто уходил. То есть, когда я сейчас об этом вспоминаю, мне не страшно. А вот когда думаю об исследованиях, страшно. Потому что, если я не успею добиться каких-нибудь внятных результатов, продолжить работу на том же уровне и с теми же шансами будет просто некому. Понимаешь, я же единственный, кто смог эту дурацкую болячку приспособить для чего-то полезного. Если бы ещё кто-то был, я бы знал. И если я не найду решения, которым смогут пользоваться все…

— То это решение может никогда не появиться, — закончила Мэй, наблюдая за пальцами Криса, пытающимися не то повернуть, не то сдвинуть медицинский браслет. — Значит, боишься не исполнить своё предназначение?

— Я не верю в предназначение. Просто есть что-то, что я хочу воплотить в жизнь. Не потому, что это мой долг, и не из-за какого-то абстрактного «надо» или «правильно», а просто потому, что мне стукнула в голову такая идея. Я хочу добавить к картине мира вот такой вот штрих, и он либо будет сделан моей рукой, либо не будет сделан никем и никогда. Так вот, меня пугает это «никогда». Хотя, конечно, мир из-за этого не рухнет. — Кожа на его руке, у края браслета, покраснела, но Крис явно этого не замечал, продолжая механически потирать запястье. — В общем, наверное, иногда страх смерти всего лишь означает, что у тебя появилась по-настоящему важная цель. Что-то, ради чего ты действительно хочешь жить и работать как можно дольше.

Мэй медленно глубоко вдохнула и подавила желание зажмуриться.

— Тогда неудивительно, что я не боюсь.

Она будто шагнула в прохладную озёрную воду, свернув с привычной дороги, которая казалась спокойной и безопасной, но насквозь пропылила одежду, волосы, мысли…

— Совсем?

Крис оставил в покое браслет, перестал блуждать взглядом по палате и теперь смотрел на собеседницу внимательно и заинтересованно. И этот взгляд подталкивал вперёд, заставлял сделать ещё шаг — дальше от берега, туда, где чистая вода откровенности станет глубже и сможет смыть дорожную пыль.

— За себя — совсем, — сказала Мэй и подумала, что сейчас Крис наверняка вспомнит о тех глупостях, которые она говорила ему у моста. Ведь, если задуматься, именно из-за них он оказался здесь — из-за того, что, пытаясь защитить её от одной беды, вынужден был вытаскивать из другой…

Мэй снова казалось, что невидимое лезвие проходит через грудь, пытаясь разделить её надвое. И чем дальше, тем больнее ощущались эти попытки, потому что два несовместимых желания всё крепче сплетались корнями, и чем сильнее становилось одно, тем отчаяннее стремилось за ним другое. Мэй боялась, что скоро в ней не останется ничего, кроме этого неразрешимого противоречия, разросшегося до размера Вселенной.

Между тем, Крис смотрел на неё с явным недоверием. Однако вместо того, чтобы уличить Мэй во лжи, которой они, казалось целую вечность назад, договорились избегать, он лишь сказал осторожно:

— Я думаю, ты ошибаешься.

— Возможно, — согласилась Мэй. — Возможно, я немного преувеличиваю. Но… Я знаю, как я умру. То есть самый вероятный вариант. А теперь ещё знаю, что это будет быстро и почти не больно. Это не так плохо, наверное. И я не верю в посмертную систему наград и наказаний. Все эти юридические хитрости — это так… по-человечески. Мне кажется, если там, дальше, что-то и будет, то совсем другое. Такое, что нам не вообразить. А скорее всего, вообще ничего не будет. И это не так страшно, как то, что абсолютно точно будет здесь. — Картины, которые навязчиво всплывали в сознании, грозя свести с ума, теперь рвались наружу, стремились облечься в слова, потому что закрывать на них глаза больше не получалось. Слишком близким казалось всё это: — Ритуалы. Венки, цветы, ленты, скорбные надписи… Мрачные одежды — обязательно чёрные, и ещё какого-нибудь особенно унылого фасона, чтобы никто не усомнился, что это настоящий, правильный траур… Дежурные слова про то, как это рано, «жить бы ещё да жить», и какая я была хорошая и талантливая… И неважно, правда ли это. Просто так принято. Так положено. Дальние родственники демонстрируют свою причастность. Кто-то из них видел меня пару раз в жизни, но ведь такое событие нельзя пропустить. Близкие держат лицо и пытаются соблюдать баланс между настоящими чувствами и тем, как их положено выражать, чтобы не допустить пересудов и сплетен. — Крис слушал молча и внимательно, хотя и смотрел теперь только на её руки. Мэй проследила за его взглядом и заметила, что методично расцарапывает подсохшие корочки ссадин на ладонях. Почему-то даже это осознание не заставило её остановиться. И Крис тоже не пытался помешать — лишь слегка прикусил губу, словно пытаясь отвлечься от боли, которую причиняли ему её действия. Он слушал. И это заставляло Мэй говорить. — Только сплетни всё равно будут. Кто-нибудь наверняка начнёт болтать о том, что если я изначально входила в группу риска, то можно было что-нибудь сделать, приложить больше усилий, кому-нибудь заплатить, куда-нибудь поехать, пройти какое-нибудь дорогое обследование, в общем — проявить инициативу и всё исправить… — Мэй непроизвольно вцепилась в пододеяльник, не замечая, что её ладони оставляют на нём кровавые пятна. Её вдруг охватили злость и досада. И острое желание защитить маму от глупых и бестактных нападок, если уж ей суждено послужить для них поводом. — Я даже представляю, кто именно будет об этом говорить. Есть у нас такие знакомые, которые всегда лучше всех знают, кому и как нужно жить. Тем более — кому и как нужно было жить, чтобы избежать уже случившихся неприятностей.

Обида. Горькая и болезненная беспомощность.

— Список. Поимённо.

Слова были холодными и жёсткими. Крис аккуратно вбил их в пространство — будто сваи в грунт.

Ей стоило разозлиться на неуместное дурачество. На нелепую попытку придать разговору иную тональность, вывести его в плоскость отвлечённых абстракций, над которыми можно и нужно шутить, чтобы они не смогли пустить корни, окрепнуть и дать ядовитые плоды.

«Ты всегда говоришь ерунду, когда пытаешься кого-то успокоить?»

Мэй определённо разозлилась бы. Если бы слова звучали как шутка.

— Это не твоя забота. — Она ожидала, что ответ получится резким, но фраза неожиданно дополнилась едва ощутимой улыбкой.

— Возможно, — кивнул Крис. — Но я готов включить это в список своих забот, если ты перестанешь издеваться над руками и признаешь наконец, что я всё равно не смогу остаться в стороне.

Мэй отвернулась и уставилась на собственные пальцы, которые сжимали одеяло так крепко, что побелели бы, если бы уже не были белыми.

Она почти физически ощутила, как Крис входит в её мысли — новой фигурой в привычной композиции. В строгом чёрном костюме — идеально, без единой лишней складки сидящем на неестественно прямой фигуре. В тёмно-серой рубашке, наглухо застёгнутой под самое горло. Непривычно серьёзный — как в тот день, когда оглашали приговор его сестре. Со старательно причёсанными волосами, лишь слегка разворошёнными ветром. У него в руках цветы. Потому что не положено без цветов. Розы? Или что-то менее банальное? Он стоит в стороне — от родственников и друзей семьи, сосредоточенно печальных или утирающих искренние слёзы; от родителей, мрачным конвоем замерших рядом с бледной заплаканной Лизкой; от компании жмущихся друг к другу сокурсников, пришедших по велению не то чувства долга, не то студенческой солидарности. Он стоит в стороне. Немного растерянный, подавленный непривычностью происходящего. А вокруг него волнами колышется любопытный шёпот, шелестят в пропитанном благовониями воздухе вопросы. Чёлка падает ему на глаза, когда губы в традиционном прощании касаются лба восковой куклы, которая уже никогда не будет Мэй Фокс, но по какому-то праву заберёт с собой часть предназначенного ей тепла. Маленькую, но бесценную крупицу. И, когда он делает шаг назад, когда бессознательным движением скользит кончиками пальцев по её сложенным на груди рукам — так, будто может снова почувствовать живое поле, — всем кажется, что перед ними раскрылась красивая и грустная тайна…

Образ казался реальным и плотным. Она не чувствовала прикосновений — нервные окончания были мертвы, нейроны были мертвы, мозг был мёртв. Но чувствовала облегчение. Потому что всё наконец пришло к определённости. Потому что можно больше не бояться. Ничего. Никого. Ни за кого.

— Мэй, — позвал Крис откуда-то издалека, и она с трудом осознала своё тело сидящим на больничной кровати. Почувствовала, как холодный пот проступает на руках и спине. Поняла, что не может вдохнуть, потому что дышать позволено только живым, а она… — Посмотри на меня. — Он не просил — требовал, настойчиво проводя ладонями по её плечам. Прохлада его рук напоминала о её собственном живом тепле. Мэй вскинула взгляд, и знакомый образ растрёпанного студента в мятой светлой рубашке с расстёгнутым воротником и тёмными следами засохшей крови на правом рукаве ворвался в её сознание одновременно с тем, как воздух ворвался в лёгкие. — Всё хорошо, слышишь? — Она дышала, подстраиваясь под его чуть взволнованный, но уверенный голос. — Никаких ритуалов, никаких венков, никакой ерунды. Не сегодня.

Оказалось, что она всё-таки боится. Странным, каким-то студенческим страхом, невыносимым настолько, что хочется поскорее вытащить билет, пусть даже самый сложный, и предстать перед экзаменатором — лишь бы вырваться из разъедающего мысли ожидания.

— Я не хочу, чтобы ты в этом участвовал.

— Хорошо, — покладисто кивнул Крис вместо того, чтобы уточнять, в чём именно, или в очередной раз говорить о свободе выбора. Мэй подумала, что он, возможно, даже не понял, о чём она просит, и согласился лишь для того, чтобы не провоцировать новый приступ страха. Но, когда Крис снова заговорил, это предположение рассыпалось в пыль. — Знаешь, я не думаю, что ритуалы — это так уж плохо. Это же, по сути, способ справиться с болью. Не заглушить её, а именно пережить, сделать терпимой. — Голос был тихим, но таким материальным, что, даже когда Крис убрал ладонь с плеча Мэй, ей всё ещё мерещилось тепло — будто он продолжал держать её за руку, не давая вновь соскользнуть в омут дрожи и паники. — Это как дыхательная гимнастика. Ты проделываешь определённые действия, чтобы привести организм в нужное состояние — расслабить мышцы, снять спазм, успокоиться или, наоборот, мобилизоваться. Мне кажется, любой ритуал — примерно то же самое. Набор действий, которые помогают перестроить восприятие. Принять новые условия. Потому что просто так, сходу… Это слишком сложно. Со сбитым дыханием далеко не уйдёшь.

— Может быть, — не стала спорить Мэй. — Но тогда это не должно быть обязательным. Иначе слишком много фальши. — Она помолчала и добавила неожиданно для себя самой: — Я не хожу на бабушкину могилу. Не могу. Мама говорит, что это неправильно, что я так сбегаю от воспоминаний. А я… Я просто не знаю места, где её было бы меньше, чем там. Там вообще ничего нет. Только мёртвые камни. Иногда — красивые мёртвые камни. Но я среди них ничего не чувствую. — Снова нестерпимо хотелось плакать — от одной мысли, что когда-то, очень скоро, кто-то будет искать среди мёртвых камней её саму. — Я так не хочу. Лучше было бы исчезнуть совсем. Как будто я вообще никогда не рождалась. Чтобы все просто забыли, что я была, и не тратили время на то, что никому не нужно.

Мэй не помнила, когда эта мысль впервые пришла ей в голову. Возможно, на бабушкиных похоронах, где было так много не только настоящей боли, но и показной, приличествующей случаю скорби. Когда земля сыпалась на крышку гроба, и кто-то вдруг запричитал в голос, а Мэй никак не могла понять, какое отношение всё это имеет к её бабушке. К нити, которая навсегда осталась в узоре мира.

Зато она хорошо помнила, как несколько раз намеревалась поговорить об этом с родителями. Поговорить о себе, о том, что её ждёт, и о том, какой реакции и каких действий она хотела бы от родных. Вот только подступиться к разговору Мэй так и не решилась. Слишком трудно было ранить близких преждевременными страхами. Оставалось лишь сожалеть, что в тринадцать лет не пишут завещаний. И в шестнадцать не пишут. Да и в восемнадцать тоже. Не принято, не положено — как будто бумага способна приманить беду. Можно подумать, что беда считается хоть с какими-то бумагами…

— Ты слышала историю о несуществовавшем человеке? — спросил Крис, вновь вытягивая Мэй из вязкой смеси воспоминаний и предчувствий. — Тина очень любит её туристам рассказывать. Не слышала? У одного из старых домов на Гончарной улице пропал кусок истории. Лет сорок, что ли. То есть до этого известно, кому дом принадлежал и кто там жил, после этого — тоже известно, а вот в эти сорок лет — совсем никаких данных. Как будто пустым стоял. И при этом не обветшал, не развалился, и даже фотографии есть того времени — вполне аккуратный ухоженный домик… Но ни о жильцах, ни о владельцах в архивах ничего нет. Слепое пятно какое-то. В общем, благодатная почва для легенд. — Речь Криса завораживала, вела за собой, не позволяя отвлечься, и, следуя за выразительным голосом, Мэй успела лишь мимоходом подумать, что года через два университет обзаведётся ещё одним отличным лектором. — И вот говорят, что в этом доме в эти непонятные сорок лет жила семья одного человека. Кем он был и чем занимался, никто теперь не знает, но легенда утверждает (а спорить с легендами — себе дороже), что был он человеком хорошим и занимался чем-то важным. Только себя очень не любил. Ну, как не любил… Считал недостаточно полезным, что ли. Собственные заслуги игнорировал, а промахи, наоборот, раздувал до неприличия. И вот, когда он действительно попал в неприятности — то ли из-за случайности, то ли и правда из-за собственной ошибки, ему показалось, что это конец света. Он страшно расстроился и решил, что без него мир был бы лучше…

— Знаю, знаю. — Мэй поняла, к чему он клонит, и это позволило ей сорваться с крючка истории и перебить рассказчика. — Дело было под Новый год, и, когда все загадывали желания, он пожелал себе никогда не рождаться, и к нему явился какой-то древний колдун, который устроил ему экскурсию в прошлое и будущее, доказал, что без него мир стал бы хуже, и человек одумался и решил не исчезать, а проблемы решились сами собой. Хэппи энд.

— Да нет, — невозмутимо возразил Крис. — Желание было загадано и исполнено. Я же говорю: сорок лет дом пустой стоял. Человек исчез, соответственно, не женился, не купил дом, не вырастил там детей… Дети, естественно, тоже исчезли, вместе со всеми их делами, открытиями, да мало ли чем ещё. Может, кто-то из них изобрёл лекарство от всех болезней. А может, нет, но кто-то кого-то вдохновил, кто-то кому-то помог… Пошли круги по воде, коснулись кого-то ещё, запустили новую цепь событий, и мир стал немного лучше. То есть не стал, потому что человек с Гончарной улицы никогда не рождался. Так что ты поосторожнее с желаниями.

— У меня нет детей, — усмехнулась Мэй. — Я ничего особенного не сделала и очень старалась ни на кого не повлиять.

— Вот как раз это у тебя и не получилось, — заявил Крис таким тоном, что даже подумать о возражениях было невозможно. — И, между прочим, я планирую глобально в мире наследить. Давай не будем этим рисковать.

Мэй оставалось лишь вздохнуть.

— Мне кажется, что я всех подведу. Дети не должны умирать раньше родителей. Это нечестно. Такое чувство, что я нарушаю какие-то очень важные правила. Что я плохая дочь. И плохая старшая сестра, которая боится по-настоящему сблизиться с младшей и ранит её уже сейчас. — Она отвернулась и снова обняла колени. — Я хочу поступить правильно. Хочу быть ответственной. Хочу её защитить. Но я не знаю, что для неё будет лучше.

— А ты спроси. — В голосе Криса слышалась мягкая улыбка. — Ты всё равно больше не сможешь это от неё скрывать. Так почему бы не выяснить? Может быть, ей не так уж нужна ответственная старшая сестра? Может, ей больше пригодится старшая сестра, которая будет рядом? И которая позволит ей быть рядом столько, сколько возможно.

Мэй хотела возразить, но вспомнила о бабушке. Вспомнила, как обижалась на её скрытность. Зря обижалась, конечно. Глупо злиться на того, кто уже никогда не сможет ни оправдаться, ни исправить свою ошибку. Сейчас Мэй понимала, что бабушка тоже хотела её защитить. Но недоверие всё равно задевало. Так, может быть, Крис прав?

— И не говори, что тебе нравится одиночество, Мышь. Можешь внушать это кому угодно, только не мне.

«Прав, — решила Мэй. — И знает, что прав».

— И вообще, если хочешь знать моё мнение, твои способы защищать людей нуждаются в серьёзной переработке.

— Если хочешь знать моё мнение, — в тон ему ответила Мэй, — твои тоже.

— Нормальные у меня способы, — фыркнул Крис. — Действенные. Можешь спросить у кого угодно из тех, кто меня достаточно хорошо знает, и тебе точно скажут, что если с кем-то что-то и случится, то со мной. Это общеизвестная истина. Что-то вроде залога всеобщей безопасности. По крайней мере, я привык думать, что раз уж со мной всё в порядке, то остальным тем более ничего не грозит. — Он вздохнул, смахнул со лба чёлку. — Правда, в последнее время мне слишком часто напоминают, что это не так.

— Ещё одна причина, по которой тебе не стоило со мной связываться, — грустно улыбнулась Мэй. — Вдруг это заклинание разрушится, когда что-то случится не с тобой.

Он разозлился резко — будто разом отбросил всю свою натренированную выдержку. Будто после передышки, заставившей расслабиться, получил неожиданный удар под дых. Вытянулся напряжённой струной, впечатал кулаки в кровать, словно собирался вскочить на ноги, одним движением развернулся к Мэй.

Несколько секунд он молчал, глядя на неё с какой-то отчаянной яростью, и казалось, что тысячи слов сгорают у него в горле, не успев обратиться звуком. Когда Мэй почувствовала, что больше не может выдерживать этот взгляд, глаза Криса наконец начали остывать.

— Объясняю на пальцах, — медленно произнёс он, и слова пылали всё ещё жарким, но уже укрощённым пламенем. — Ты до сих пор основываешь свои суждения на том, что следующий приступ тебя убьёт, потому что вычитала в справочниках, что купировать приступ реверсивной гиперфункции поля невозможно, а некупированный приступ всегда смертелен. — Мэй наблюдала, как расслабляются его плечи, как едва уловимо меняется поза, становясь мягче и естественней. — Это простейший силлогизм, Мышь. И сегодня выяснилось, что одна из его посылок ложна. — Он коротко поморщился, будто от острой боли, на мгновение сжал губы в тонкую нить, оперся плечом о стену. — Мы смогли остановить приступ, хотя никто не был к нему готов. Сейчас другая ситуация, другие условия. Я знаю Джин, и она не успокоится, пока не придумает, как тебе помочь. И себя я тоже знаю.

Грудь обжёг страх, и теперь Мэй точно знала, когда и почему он расправляет свои огненные крылья.

— Крис… — Он выглядел очень усталым, как будто эмоциональный всплеск отнял большую часть его сил. С ним не хотелось спорить. Его хотелось немедленно уложить спать. Но упрямый взгляд пресекал даже мысли о подобной заботе. — Я не смогу здесь поселиться, ты же понимаешь, — тихо сказала Мэй. — Рано или поздно меня выпишут. И всё будет как раньше. Я очень благодарна и тебе, и Джине, но вы не сможете защищать меня непрерывно. Объективно — не сможете.

— Объективно, — раздражённо передразнил Крис, — ты не можешь этого знать.

— Не сердись. — Мэй попыталась улыбнуться. — Просто я действительно надеюсь, что ты не планируешь становиться моим телохранителем и караулить меня днём так же, как ты караулишь Кристину по ночам. Это было бы уже слишком.

— Я настолько похож на сумасшедшего?

— Нет. Но меня немного… — «очень», мысленно поправилась она, — пугает то, насколько сильно ты хочешь мне помочь. — Взгляд Криса затопило удивление, и Мэй заставила себя продолжить. В конце концов, как бы ни сложились обстоятельства, с этой проблемой стоило разобраться раз и навсегда. — Если я что-то и знаю о тебе, Попутчик, так это то, что ты очень хорошо умеешь оценивать риски и очень быстро принимаешь взвешенные решения. И то, что случилось сегодня… то, из-за чего мы оба сидим здесь, выглядит так, будто на твоих весах моя жизнь оказалась тяжелее твоего поля, твоих исследований, о которых ты мне сейчас так проникновенно рассказывал… Тяжелее жизни Кристины, за которую ты так боялся ещё неделю назад, потому что, кроме тебя, её некому защитить. Тяжелее твоей собственной жизни.

— Глупости, Мэй. — Он улыбнулся неожиданно мягко. И куда только делось раздражение? — Это не было взвешенным решением.

Она понимала, что собеседник хочет её успокоить. Точно так же, как хотел раньше — когда утверждал, что готов стать её страховкой и повторить опасный трюк, который, по его собственным словам, «потрепал ему поле». Вот только ей не нужна была успокоительная чушь, противоречащая действительности.

— Ты говорил, что готовился к худшему. Значит — обдумывал варианты. Рассчитывал.

— Я рассчитывал, — усмехнулся Крис, — вырубиться от истощения к приезду Джин. Надеялся, что моих сил хватит, и твоё поле не успеет тебя дожрать. А потом, когда настроился на тебя, когда по-настоящему почувствовал, что происходит… У меня, между прочим, нервы тоже не железные. Тебе-то повезло, ты без сознания была. — Насмешка в голосе стала отчётливей, но Мэй чувствовала, что он по-прежнему серьёзен. — Для тебя всё и правда было бы незаметно и безболезненно. Я себе такой роскоши позволить не мог. А когда чувствуешь, что твоё поле вот-вот переварят заживо, соображать начинаешь немного хуже. И я подумал, что если действительно отключусь, то не успею отстраниться от тебя, и всё закончится совсем плохо. А потом… Кажется, потом я уже вообще не думал. Вряд ли мне в здравом уме пришло бы в голову превращаться в трансформатор и пропускать через себя больше силы, чем моё поле может усвоить.

— Ты мог меня отпустить. — Его слова лишь подтверждали её правоту, и это заставляло срываться голос. — Пока ещё был в состоянии это контролировать. Ты должен был меня отпустить. Но ты не захотел.

— Не захотел, — легко согласился Крис. — Не захотел смотреть, как ты умираешь. Это ненормально?

— Это слишком похоже на… — Говорить отчего-то было трудно — как идти по осыпающейся горной тропе. — На самопожертвование.

Крис задумчиво нахмурился, будто сопоставляя какие-то факты, а потом спросил напрямик:

— Значит, ты боишься, что я в тебя влюблюсь и попытаюсь отдать за тебя жизнь? — Последние слова прозвучали с чуть наигранным пафосом. — Как делают все порядочные романтические герои. Боишься, что у меня получится? А если не получится, то я буду разбит и раздавлен настолько, что брошусь в свежевырытую могилу? — И снова сквозь иронию проступало нечто иное, не позволявшее допустить, что к неожиданному открытию отнеслись легкомысленно. — Серьёзно?

— Скажем так, истории про истинную любовь — не мой сорт развлечений. Все эти поиски единственного избранника, соединение половинок, клятвы в вечной верности… — Мэй очень старалась поддержать его тон, но чувствовала, что голос дрожит. Страх выплёскивался из груди, кривил лицо неестественной усмешкой. — Всё это какая-то дикость, по-моему. Я не очень-то верю в вечность. Но я знаю, что один человек может потерять себя в другом. Я это видела. Я это чувствовала. Это страшно — когда человек весь, всем своим существом обращён куда-то в пустоту: в прошлое, в сожаления, в мечты о каком-то несбывшемся завтра, о встрече, которой не будет… Всё это «Ах, она любила его так, что не смогла без него жить и бросилась в реку!», «Ах, он каждый день приносит на могилу её любимые цветы!», «Ах, после его смерти она не написала ни одной картины, потому что из мира ушли краски!» Очень красиво. Очень жутко. Говорят, что любовь сильнее смерти. Если это так, то она страшнее смерти.

Крис запустил пальцы в чёлку. Замер так на несколько секунд, а потом взглянул на Мэй каким-то странным искристым взглядом, в котором чудились одновременно понимание, сочувствие и зарождающийся смех.

— Я с тобой свихнусь, Мышь, честное слово. — Он фыркнул и резко опустил руки, проведя ладонями по лицу, будто смахивая неуместную весёлость. — Значит, всё это время — пока я пытался понять, какого фига ты такими странными способами пытаешься меня спровадить… Всё это время ты защищала меня от любви? — Он снова не сдержал нервного смешка. — Чем я это заслужил?

— Это я с тобой свихнусь. — Странное дело: его смех, прорывающийся сквозь маску серьёзности, вовсе не был обидным. — Твои заслуги здесь совершенно ни при чём. Не думай, что это твоя исключительная привилегия. Просто с тобой всё сразу пошло наперекосяк. У меня никогда раньше не возникало таких проблем. Я была уверена, что умею отталкивать людей. Это всегда получалось. Но ты странный. Ты просто появляешься — и всё переворачивается с ног на голову. Рядом с тобой сам мир становится ненормальным, и в нём ничего не работает так, как надо.

— То есть я как чёрная дыра? — хмыкнул Крис. — Настолько массивный объект, что уже самим своим присутствием искривляю пространство-время? Таких комплиментов мне ещё не делали.

— Ты как псилоцибиновый гриб, — отрезала Мэй. — Самим своим присутствием искривляешь людям мозг. И сначала кажется, что ничего необычного не происходит. Что ничего серьёзного не происходит, потому что тебя поначалу вообще трудно заподозрить в серьёзности. А потом ты делаешь вот это вот всё, что ты делаешь. И приходишь сюда. Ночью. По карнизу! — Она запнулась на слишком высокой ноте и закончила тише: — И мне страшно, Попутчик.

— Страшно за меня или страшно рядом со мной? — уточнил Крис ровным тоном, будто не осознавая важности вопроса.

Однако вопрос был важным. Пожалуй, вопрос был ключевым. Из тех, что определяют, насколько верными будут все дальнейшие построения.

— И то, и другое, — ответила Мэй. И это признание — больше перед собой, чем перед собеседником — поставило что-то внутри на правильное, единственно возможное место. — Наверное, я просто никогда по-настоящему не хотела подпустить кого-то достаточно близко. Легко отталкивать людей, когда тебе всё равно, останутся они рядом или навсегда исчезнут из твоей жизни. Мне очень долго было всё равно.

Крис кивнул. Помолчал немного, а потом вздохнул и улыбнулся так спокойно и удовлетворённо, словно только что нашёл решение какой-то очень важной задачи.

— Значит, ты поэтому не хочешь со мной работать? Боишься взять слишком много моего? Но это же не обязательно. Думаешь, я стал бы настаивать?

— Дурак, — сообщила Мэй и вдруг почувствовала, как горячая влага жжёт глаза. Как тепло наполняет грудь и растапливает что-то, готовое вот-вот излиться слезами.

— Очень может быть, — не стал спорить Крис. — Но не герой и не сумасшедший. Я же говорил. — Его улыбка стала шире, заиграла знакомым, но почти позабытым за эту ночь жизнерадостным светом. — Даже если меня угораздит в тебя влюбиться, и даже если у Джин ничего не получится… Моя жизнь не закончится, Мышь. В ней останется много других важных людей и важных дел. Подозреваю, я в принципе не способен влюбиться так сильно, чтобы о них забыть. Даже если вдруг захочу. Возможно, где-то в глубине души я просто чёрствый сухарь, которому недоступны истинные возвышенные чувства… — Он картинно закатил глаза, прижал руку к сердцу, демонстрируя глубину недоступных ему чувств, и Мэй не удержалась от улыбки. — Наверняка я и сам таких чувств не заслуживаю. И хорошо, если так. Это можно оценивать как угодно, но, что бы ни случилось, мне будет за что держаться. — Он помолчал и добавил с хитрой усмешкой: — Но, если хочешь, я могу пообещать, что постараюсь никогда в тебя не влюбляться.

— Не хочу. — Мэй упрямо поджала губы. Очертания палаты и лицо Криса окончательно расплылись. Обжигающие слёзы потекли по щекам. — Я хочу писать с тобой этот дурацкий курсач.

Он приблизился мгновенно, одним неуловимым движением.

— Значит, будем писать этот дурацкий курсач. — Обнял прежде, чем Мэй успела сказать что-то ещё. — И диплом. — Тёплым дыханием коснулся виска. — И диссертацию. — Прижал к себе так крепко, что она почувствовала взволнованный стук его сердца. — И монографию. У меня далекоидущие планы.

* * *

Когда она проснулась, рассветное солнце уже выплеснулось из-за горизонта и тёплой волной подкатывалось к окну.

Когда она проснулась, он неподвижно сидел на подоконнике, свесив одну ногу в палату, и, опершись спиной об откос, задумчиво смотрел вдаль. Утреннее небо мягко высвечивало спокойный профиль.

«Какой хороший сон», — подумала Мэй, перевернулась на другой бок и снова закрыла глаза.

* * *

Утро началось с того, что кто-то с размаху уселся на кровать и одарил спящую на ней пациентку энергичными объятиями, которые для человека более хрупкого могли бы закончиться парой сломанных рёбер.

— Лиза… — Мамин голос звучал осуждающе, но в то же время неуверенно — словно она сама рада была бы последовать примеру младшей дочери.

Старшая дочь тем временем сонно потянулась, ослабляя сестринскую хватку, зевнула и открыла глаза, по которым тут же ударило яркое солнце — кто-то резко раздвинул занавески. Тихо стукнула щеколда балконной двери, и в палату ворвалась приятная прохлада, ещё хранящая свежесть ночного дождя.

— Доброе утро, — щурясь, пробормотала Мэй и села на кровати, даже не пытаясь отцепить от себя Лизку, которая устроилась рядом, обхватив сестру руками и прижавшись виском к её плечу.

— Доброе, — согласилась Джина. — Как самочувствие?

— Замечательно.

Мэй ответила не задумываясь — одного взгляда на родителей было достаточно, чтобы понять: она просто не сможет сказать ничего другого. Мама остановилась в нескольких шагах от кровати, и в её взгляде отчётливо читалась надежда — одновременно робкая и отчаянная. Державшийся чуть позади отец казался более спокойным, но то, как он бессознательно теребил рукав рубашки, расстёгивая и вновь застёгивая манжет, выдавало тревогу.

Впрочем, ответ в любом случае мог быть только один. Чувствовала себя Мэй и правда замечательно. После мрачных ночных разговоров она ожидала бессонницы или кошмаров, однако заснула быстро, удивительно спокойно и крепко. И проспала всё утро, не заметив, когда и каким путём Крис вернулся в свою палату. А теперь ей было настолько хорошо, что это казалось почти невежливым по отношению к людям, которые из-за неё не могли похвастаться такой же мирной ночью.

Джина подошла ближе, обвела Мэй медленным придирчивым взглядом, коротко кивнула:

— Похоже на правду.

И только после этого занялась приборами и амулетами. Родители наблюдали за манипуляциями врача молча и вообще выглядели странно потерянными, нерешительными. Будто боялись неловким движением помешать магии, которая сохранила жизнь их дочери. Даже отец, обычно дотошный до бестактности, старательно сдерживал вопросы и комментарии.

В конце концов заговорила сама Джина. Не отрываясь от работы, она расспрашивала Мэй об ощущениях, выясняла, насколько сама пациентка помнит и осознаёт, что с ней произошло, рассказывала, как удалось остановить смертоносный приступ… И почему-то упорно умалчивала о том, что в этой истории было ещё одно действующее лицо — и ещё один пострадавший.

А между тем, как раз об этом пострадавшем Мэй больше всего хотелось бы услышать. В конце концов, её собственная проблема была пусть и серьёзной, но достаточно ясной. Другое дело — состояние Криса, который так и не рассказал толком о реальном положении вещей. Но Джина молчала, а спросить напрямую было неловко — ведь, если бы не ночной разговор, Мэй и сама не знала бы, что спасителей у неё на самом деле двое.

— План действий такой, — объявила Джина, закончив настраивать амулеты и заносить данные приборов в карту. — Во-первых, не паникуем. Во-вторых, принимаем как данность то, что после первого приступа рано или поздно будет второй. И всё ещё не паникуем. Просто действуем исходя из негативного прогноза, потому что ошибиться в эту сторону безопаснее, чем в обратную. Возражения?

Возражений не последовало, и врач продолжила рассказывать о плане лечения, не замечая, что пациентка думает о чём-то своём.

На самом деле Мэй, конечно, слушала. И о новом оборудовании, которое способно в течение недели поддерживать установленную связь полей, и о встроенных в него накопителях энергии, которые в случае приступа будут накачивать поле силой через медицинские амулеты…

— Запаса энергии хватит на время, за которое я смогу приехать сюда из любой точки Зимогорья, — говорила Джина, а Мэй думала о том, как скоро ей осточертеет эта палата. И хватит ли мощности прибора, чтобы она могла хотя бы иногда выходить на улицу. Или для этого нужно будет личное присутствие врача? И долго ли продержится энтузиазм Джины, если она окажется, по сути, привязанной к пациентке. — Сейчас в клинике нет амулетов, которые могли бы накапливать достаточное количество энергии и при этом обеспечивать надёжную дистанционную связь. Их нужно будет изготавливать по спецзаказу. Но это вопрос ближайшего времени, а пока придётся побыть здесь.

«Нужно попросить, чтобы мама принесла бумагу и акварель. И угольные карандаши. И хоть какую-то косметику. И учебники. В конце концов, если Крис действительно рассчитывает на её помощь в исследованиях, его вряд ли остановит перспектива работать в больничной палате».

— На настройку управляющего амулета понадобится какое-то время, нужно будет заново устанавливать межполевую связь. Но, думаю, мы с этим справимся — торопиться, по большому счёту, некуда. Тогда я смогу гасить приступы на расстоянии, и необходимость в стационаре отпадёт. Конечно, если амулеты будут эффективно выявлять и блокировать реверсивные точки. В этом, к сожалению, можно будет убедиться только в условиях реального приступа — модель не даст абсолютной гарантии. Но я в любом случае буду контролировать всё лично до тех пор, пока не удостоверюсь, что амулеты достаточно надёжны.

«Интересно, получится ли вернуться на работу? Или Лана не будет рисковать репутацией заведения, в котором никогда не случается ничего плохого?»

— В перспективе, думаю, мы найдём способ автоматизировать работу амулетов. По крайней мере, мне бы не хотелось оставаться обязательным элементом в этой цепи. У меня есть другие пациенты и другие дела, да и Мэй вряд ли захочет всю жизнь быть привязанной к Зимогорью и к лечащему врачу. В идеале работа амулетов не должна быть завязана на конкретного человека. Не обещаю, что этого удастся добиться быстро, на исследования может уйти не один год, но я уверена, что…

«А планов на Новый год, наверное, лучше не строить…»

И в этот момент общий смысл сказанного наконец-то пробился сквозь плотную завесу привычного мировосприятия.

— Не один год? — повторила Мэй.

Джина кивнула.

— Мы постараемся справиться быстрее, но данных пока маловато для прогнозов. Хотя кое-что понятно уже сейчас. — Она широко улыбнулась, очевидно догадавшись о причине ошарашенного вида пациентки, и провозгласила: — Торжественно объявляю, что с этого дня реверсивная гиперфункция поля — не приговор! — После чего добавила, возвращаясь к обычному тону: — Пока — только для тебя. А дальше видно будет.

Всплеск эмоций, окативший палату, был таким ярким, что Мэй почувствовала его даже без обострения дара. Может быть, потому, что заявление Джины — обещание, произнесённое вслух таким уверенным, не допускающим сомнений тоном — перевернуло что-то в ней самой, встряхнуло, разбило на мелкие осколки и склеило заново, так, что солнце ослепительно засияло на новых гранях. Очень хотелось смеяться, и было почти непонятно, почему у мамы на глазах слёзы, а на губах при этом яркая, абсолютно счастливая улыбка, и странно неразборчивыми казались радостные восклицания Лизки, которая едва не подпрыгивала на кровати, тряся сестру в объятиях, и сбивчивые слова благодарности сливались с чуть смущённым: «Это моя работа»…

— Во сколько нам это обойдётся?

От слов отца в палате будто похолодало. Мэй заметила, как изменилось мамино лицо, окрасилось тревожным ожиданием: вот сейчас врач назовёт стоимость уникального лечения, и окажется, что они не могут его себе позволить. Это было очень похоже на ситуацию, которая могла произойти в реальном мире. Вот только Мэй твёрдо знала: здесь и сейчас, в этой точке пространства-времени, мир работает по иным законам. Кое-кто об этом позаботился. Поэтому она ничуть не удивилась невозмутимому ответу Джины:

— У меня грант на изучение дистанционного межполевого взаимодействия. Он покроет расходы на изготовление амулетов. Остальное клиника возьмёт на себя. Это очень перспективные исследования, так что, если Мэй согласится в них участвовать, ей это не будет стоить ровным счётом ничего.

— А ваша квалификация?

— Папа! — возмущённо воскликнула Лизка. Выпрямилась на кровати, перестав прижиматься к Мэй, но всё ещё обвивая руками её плечо. Отца, однако, реакция дочери не остановила.

— Насколько я понимаю, у вас ещё нет полной медицинской лицензии?

— Через год будет, — пожала плечами Джина. Она всё ещё выглядела доброжелательной, однако Мэй чувствовала, что вопросы отца балансируют где-то на грани оскорбления.

— Вы не первый год практикуете. — Не обращая внимания на красноречивые взгляды бывшей жены, отец явно планировал разобраться во всех деталях. — Почему вы до сих пор этим не озаботились?

— Существует определённый порядок, — холодно сообщила Джина. — Я до сих пор являюсь студенткой и не могу получить полную лицензию раньше, чем получу диплом. И, поскольку на данный момент мои обязанности не выходят за пределы того, что позволено ограниченной лицензией, я не вижу большого смысла в досрочной сдаче экзаменов.

— Но вы ещё очень молоды, — не унимался отец. — С чем связано поручение именно вам таких важных исследований?

«Можно ли доверять клинике, в которой происходят такие спорные назначения?» — слышалось в вопросе, и, похоже, именно это по-настоящему задело врача.

Несколько секунд Джина просто сверлила отца пациентки взглядом, и Мэй казалось, что она видит, как сила яростно кружит за стенками хрупкого хрустального сосуда. Однако ответ прозвучал на удивление сдержанно:

— Возможно, с пятилетним опытом успешного дистанционного донорства. Или с тем, что моё поле позволяет осуществлять длительные энергозатратные манипуляции и не терять сознания от истощения. Впрочем, если это кажется вам недостаточным, вы можете поговорить с моим работодателем. Возможно, она посоветует другого врача. — Джина усмехнулась, подошла к двери и решительно распахнула её, ставя точку в разговоре. — До конца коридора и направо. Я присоединюсь к вам через пять минут.

Отец вышел первым, и его удаляющиеся шаги отразились от стен.

— Простите. — Мама прятала глаза и явно не могла найти слов, чтобы извиниться за прямоту бывшего мужа, которая выглядела неблагодарностью по отношению к спасительнице дочери — сколько бы этой спасительнице ни было лет и каким бы ни был её прежний медицинский опыт.

Джина ободряюще улыбнулась и качнула головой.

— Не он первый, не он последний. Не волнуйтесь. Элеонору таким не проймёшь. Лиза, тебе тоже сейчас лучше уйти.

Лизка пробурчала что-то недовольное, но под строгим материнским взглядом всё-таки отлепилась от сестры.

— Я к тебе потом зайду, ладно?

— Конечно. — Мэй улыбнулась. — Куда я теперь денусь?

Когда родные оказались в коридоре и Джина закрыла за ними дверь, улыбка сама собой начала гаснуть. То, что врач решила поговорить наедине, навевало тревожные предчувствия.

— Спасибо, — тихо сказала Мэй, потому что до сих пор так и не произнесла этого вслух. — Мне с вами очень повезло.

Врач медленно обвела взглядом палату, испытующе посмотрела на пациентку.

— Ну, допустим, повезло тебе не со мной, — заметила Джина и вдруг весело усмехнулась. — Крис, через полчаса жду тебя в лаборатории.

Мэй вздрогнула. Почувствовала, как щёки заливает горячая краска. Взгляд метнулся к балконной двери.

— Как скажете, доктор, — бодро донеслось из-под кровати.

Джина удовлетворённо кивнула, потом неожиданно подмигнула Мэй и вышла из палаты.

* * *

Разговор с семьёй сложной пациентки продлился недолго. Элеоноре не впервые приходилось сталкиваться с недоверчивым отношением к «слишком молодому врачу», так что подобные объяснения почти превратились в рутину. К тому же, опыт показывал, что уже после первых успехов от сомнений не останется и следа.

Распрощавшись с посетителями, Джин вернулась в лабораторию. Она почти закончила настраивать анализатор, когда за спиной распахнулась дверь, и уже через пару секунд колдунью обхватили за талию, закружили в воздухе, чмокнули в макушку и снова поставили на пол.

— О, служитель хаоса пожаловал! — фыркнула она, оборачиваясь. — Боги, за что мне это?

Крис уже успел вернуться к двери и казался слишком довольным, чтобы изображать смущение.

— За то, что ты офигенная, — сообщил он, сияя абсолютно шальной улыбкой и пьяно покачиваясь на нетвёрдых ногах.

Это выглядело бы забавным, если бы было очередной клоунадой.

— Опасно быть офигенной в наше нелёгкое время, — вздохнула Джин. — Сядь немедленно.

Крис сел. Немедленно. Прямо на пол. Посмотрел на врача невинным взглядом снизу вверх, но, очевидно уловив её недовольство, быстро поднялся, шагнул к анализатору и, потеряв равновесие, рухнул на стоящий рядом стул. Прикрыл глаза и спросил уже без преувеличенной весёлости:

— Серьёзно, Джин: что я могу для тебя сделать?

— Для начала — выздороветь, — предложила колдунья, вглядываясь в его поле. — А там посмотрим. Голова кружится?

— Немного. — От кивка он воздержался, но глаза всё-таки открыл и смотрел теперь вопросительно и чуть тревожно.

— А потому что ночью надо спать, а не по карнизам шастать, — наставительно отчеканила Джин.

— Откуда ты знаешь? — Удивление мгновенно оттеснило и тревогу, и, казалось, само головокружение.

— Ты недооцениваешь нашу систему безопасности. Я могла тебя остановить, как только ты вышел на балкон. А уж магию тем более сложно было не заметить.

— То есть ты знала, что я, только что проснувшийся, без возможности нормально колдовать, чешу куда-то посреди ночи по карнизу третьего этажа, и ничего не сделала? — Если бы Джин прямо сейчас встала на голову, это явно поразило бы его меньше.

— Мне нужно было хотя бы немного спокойно поспать, — пожала плечами колдунья. — И я подумала, что лучше уж вы присмотрите друг за другом, чем я буду всю ночь беспокоиться о вас обоих. Отличная страховка на случай каких-нибудь сбоев в амулетах. Если бы что-то случилось, ты бы всю больницу на уши поставил быстрее, чем любая сигналка.

— А если бы я навернулся? — недоверчиво уточнил Крис.

Джин негромко рассмеялась.

— Выгляни в окошко, — посоветовала она, даже не пытаясь сдержать веселья.

Пациент осторожно поднялся, пересёк лабораторию и присел на подоконник. Оценил открывшийся вид. Усмехнулся и вновь обернулся к собеседнице.

— Не навернулся бы, — кивнула колдунья.

Окна палат прекрасно просматривались из лаборатории.

— Спасибо, — произнёс Крис. Медленно и как будто с усилием. — За доверие. И за помощь.

— Это моя работа, — привычно ответила Джин. — И я буду тебе очень благодарна, если ты перестанешь её усложнять и постараешься впредь общаться с окружающими исключительно днём. И приходить в чужие палаты и кабинеты через двери. Нормальные, а не балконные.

— Без проблем, — согласился пациент, и врач продолжила, прогнав из голоса ироничные ноты:

— Твоё поле сейчас стремится восстановить целостность. Ему нужно много энергии. Отсюда слабость и головокружение. Возможно, появятся ещё какие-то неприятные эффекты. И я очень надеюсь, что ты не будешь зря тратить силы. Потому что, если процесс естественного восстановления прервётся, мы не сможем обойтись без операционного вмешательства. А это всегда большой риск. И учти, что оперировать буду не я — у меня нет для этого ни нужной квалификации, ни допуска.

— Я понял, — кивнул Крис и улыбнулся без всякой рисовки — мягко и искренне. — Я буду очень послушным пациентом, Джин. С чего начнём?

* * *

— И что тебя смущает? — донеслось из-за двери, и Шон остановился, раздумывая, стоит ли отвлекать Джин от разговора.

— Ну как… — протянул в ответ звонкий мальчишеский голос. — Вот, например, замедление исходящих полеэнергетических импульсов и ослабление болевой, температурной и кинестетической рецепции.

— Временное, — отозвалась колдунья. — Читай внимательнее.

— И обострение хронической полинейропатии… — Высокий капризный голос звучал незнакомо, но догадаться, с кем разговаривает Джин, было несложно: Шон прекрасно знал, кто может жаловаться врачу на побочные эффекты экспериментального лекарства.

— У тебя нет хронической полинейропатии.

— А в случае…

— Индивидуальной непереносимости у тебя тоже нет, — отрезала Джин. — Считай, что мы это уже проверили. Кончай выделываться.

Шон решительно шагнул к двери. Невольно подслушанный разговор не слишком вязался с тем образом Кристофера Гордона, который складывался из телевизионных репортажей, крутившихся на каждом канале полгода назад, но…

«Все ошибаются», — напомнил себе врач. Хотя именно сейчас ошибиться в этом парне было бы совершенно некстати.

— Мне кажется, вы на меня давите, доктор, — заявил пациент в тот момент, когда Шон, коротко постучав, распахнул дверь.

Кристофер сидел на кресле анализатора, по-восточному скрестив ноги, и изучал бланк информированного согласия. Шон и не думал, что человек может так энергично сидеть. Парень не размахивал руками, не ёрзал на месте, но при этом казался средоточием движения — потенциального, скрытого, но странным образом ощутимого.

Джин расположилась за столом и, не глядя на собеседника, сосредоточенно заполняла какие-то документы. Похоже, осмотр уже завершился, и теперь врач выслушивала претензии пациента относительно его невольного участия в клинических испытаниях. Особенно обеспокоенной колдунья, впрочем, не выглядела. А стоило бы. Если этот упрямец не подпишет бумаги…

Упрямец тем временем резко оборвал свои полные негодования речи и обернулся к двери. Джин оторвалась от компьютера и последовала его примеру.

— Добрый день, — поприветствовал обоих Шон. — Не помешаю?

— Нет, что ты! — улыбнулась колдунья. — Ты как раз вовремя. Я давно хочу вас друг другу представить. Знакомься: это стихийное бедствие, — она кивнула на пациента, который с любопытством наблюдал за вошедшим врачом из-под длинной чёлки, — именуется Крисом Гордоном и вот уже третий день борется за звание самого дисциплинированного урагана планеты. — Парень в ответ на такую характеристику только фыркнул — как показалось Шону, не без гордости. — Крис, а это — доктор Шон Морган.

Дальнейших представлений не потребовалось. Глаза пациента радостно сверкнули, потенциальная энергия обратилась в кинетическую, и он, бодро соскочив с кресла, приблизился к врачу, попутно бросив документы на стол. Протянул руку.

— Очень приятно. — Улыбка у парня была хорошей — открытой, располагающей и при этом по-детски естественной. — Джин рассказала, что вы меня с того света выдернули. Спасибо. — Благодарность прозвучала просто, без лишнего пафоса, но за словами чувствовалась горячая искренность. Рукопожатие оказалось на удивление уверенным — и не скажешь, что три дня назад этого мальчишку с развороченным полем действительно пришлось вытаскивать с того света почти без надежды на успех.

— На здоровье. — Шон вернул улыбку. — Как себя чувствуешь?

— Чувствую, — довольно заявил Крис. — И это уже отлично. Я вообще неприхотлив.

— Ты лучше сам посмотри, — усмехнулась Джин и протянула коллеге снимки. — Этого клоуна послушать — так он здесь здоровее всех врачей и вообще просто кофе попить зашёл.

— Я бы, кстати, не отказался, — картинно надулся пациент. — Но ты не предлагала.

Он откровенно паясничал, абсолютно не заботясь об уместности своего концерта. И при других обстоятельствах это наверняка вызывало бы раздражение. Но Шон никогда не мог злиться на пациентов. Тем более — на таких. Потому что мальчишка был живым. И его насмешки, капризы, неуместные шутки доказывали это лучше любых снимков. Про себя Шон называл это вторичными признаками жизни. Помимо дыхания, сердцебиения, реакции зрачков на свет, помимо множества физиологических показателей, всегда было что-то ещё. Что-то уникальное. То, ради чего он на самом деле работал. Вот уже много лет, встречая своих пациентов, выслушивая их благодарности или жалобы, Шон думал о том, что вся его жизнь, все его усилия определённо стоят того, чтобы кто-то мог благодарить и жаловаться. Чтобы кто-то мог влюбляться, строить карьеру, совершать подвиги и глупости. И чтобы какой-нибудь самоуверенный мальчишка мог нести задорную чушь в лаборатории полевой терапии.

— Хорошая динамика, — заметил Шон. — Честно говоря, я сомневался, что удастся обойтись без операции.

— Края удачно подцепились, — скромно пожала плечами Джин, и коллеге осталось только усмехнуться:

— Сами собой подцепились, надо полагать. И направляющие тоже случайно настроились. — Он отложил снимки и, будто в задумчивости, взял со стола оставленные Крисом документы. Небрежно пролистал страницы и с удивлением обнаружил на них аккуратные подписи. — А с девочкой как? — поинтересовался, возвращая бумаги на стол.

— Поле стабильно, энергетический баланс в норме. Я бы сказала, что она полностью здорова, хоть сейчас выписывай. Но не хочу её отпускать без защиты. Так что вот, — Джин кивнула на монитор, — развлекаюсь с техзаданием для амулетов.

— Уверена, что получится? — ухватился за тему Шон. — Элли немного нервничает из-за этой затеи с дистанционным воздействием. Раньше никому такое провернуть не удавалось. Грант, конечно, твой, но было бы обидно истратить его впустую, без предварительных теоретических выкладок.

Джин одарила его долгим взглядом, полным внимательного удивления.

— Мне стоит поговорить с Элли?

— Не думаю. — Шон опустился на стул напротив колдуньи. — Она тебе доверяет. Просто беспокоится. И за девочку в том числе.

— Мы не сможем запереть её в палате, — пожала плечами Джин. — А вне больницы лучше экспериментальная страховка, чем никакой. И потом, Элли прекрасно известно, что дистанционное воздействие возможно не только в теории. То, что в прошлый раз для его настройки понадобилось несколько лет, не аргумент. Потому что тогда я не пыталась специально установить связь. Это было обычное донорство с неожиданным побочным эффектом. Если настраивать амулеты целенаправленно, всё получится. В конце концов, я не для того получала грант, чтобы написать очередное сочинение на тему «Гипотетические достоинства неосуществимых медицинских манипуляций».

— Мне нравится твой настрой, — рассмеялся Шон. — Позволишь совет?

Он не оборачивался в сторону Криса, но всё же краем глаза заметил, как парень присел на кресло анализатора и замер, прислушиваясь. Похоже, опасался, что на время рабочего разговора его выставят за дверь. Однако Шона его присутствие абсолютно устраивало.

— Позволю. — Джин заинтересованно улыбнулась, легко забыв о неприятных вопросах.

— У меня есть знакомые ребята в Миронеже, — начал Шон. — Вообще они занимаются охранными системами, но и нам могут быть полезны. Они сейчас пытаются усовершенствовать стандартные сигнализации. Хотят настраивать их не только на эмоциональный фон, но и на заданные показатели поля. Возможно, стоит объединить усилия?

Колдунья задумчиво коснулась приёмного амулета на запястье. Помолчала немного и кивнула:

— Было бы неплохо. Но я не очень представляю себе, как это осуществить. С медицинскими показателями всё понятно: мы знаем, как поле реагирует на приступ, и я могу настроить амулет на соответствующие изменения. Но всё равно после активации реверсивных точек будет небольшая задержка. Конечно, было бы лучше настраиваться на то, что происходит с полем непосредственно перед приступом, пока жизненные показатели ещё в норме. Но мы не знаем, что с ним происходит.

— А вот это как раз можно выяснить. Попробовать, по крайней мере. Если амулет будет не только отслеживать определённые показатели, но и фиксировать всё, что происходит с полем.

— Это возможно? — удивилась Джин. — Никогда о таком не слышала.

— В теории — возможно. На практике пока никто не делал. Мои знакомые уже года полтора над этим бьются, разработали проект, но застряли на воплощении. Аппаратные настройки не дают достаточной точности и гибкости. И, похоже, нужна индивидуальная подгонка под конкретное поле, а значит — либо сам объект должен ставить, либо кто-то, кто сможет войти с ним в плотный энергетический контакт. В общем, они ищут сенсорика, который бы за это взялся. Претенденты были, но пока никто не справился. Похоже, нормальной чувствительности там недостаточно.

— Я согласен, — раздалось от противоположной стены.

Сообразительный парень. С такими приятно иметь дело.

— А тебя ещё никто ни о чём не спрашивал, — охладила его пыл Джин. — И как тебе не стыдно? — обратилась к Шону. Тот взглянул на решительного пациента и усмехнулся:

— Да никак не стыдно. Это же не вопрос завтрашнего дня. Долечится — и попробует, если захочет. Я видел, на что он способен. Думаю, это отличный шанс — и для девочки, и для твоего исследования, и для миронежских ребят.

— И для всех, кто находится в группе риска, — вздохнула колдунья. — Если у нас будет достаточно данных для анализа, возможно, мы поймём, откуда эта болячка берётся, и сможем работать на опережение. Не только купировать, но и предотвращать приступы.

Джин говорила задумчиво, будто убеждая саму себя. Но Шон видел, что решение уже принято. Перспективы и правда были слишком заманчивы, а риски — минимальны, учитывая, с какой скоростью восстанавливается поле этого энергичного мальчишки.

— У меня есть условие, — заявил тем временем пациент, заставив Джин удивлённо хмыкнуть. — Мне тоже нужен управляющий амулет. Дублирующая система, — пояснил он, поймав хмурый взгляд колдуньи. — Просто на всякий случай.

— Не думай, что я тебя недооцениваю, — медленно проговорила Джин. — Но ты всё равно не сможешь в одиночку остановить приступ. Извини, но это факт.

— Зато я смогу поставить на уши всех, кого нужно поставить на уши, даже если какой-нибудь из амулетов не сработает, — спокойно возразил Крис. — Это тоже факт. Ну и потом… Я ведь уже совершал невозможное.

— Если ты будешь совершать невозможное на регулярной основе, я поседею, — отрезала колдунья. — Ладно. Посмотрим, когда…

— Когда долечусь, конечно, — лучезарно улыбнулся пациент. — Я уже говорил, что ты офигенная? Настолько, что ухитрилась увести у Эша стажёра. Вот взревнует — и оторвёт мне голову.

— Эш — практичный человек, — невозмутимо заметила Джин. — А ты — всё ещё перспективный сотрудник. Даже если внештатный. Так что за голову можешь не беспокоиться. — Она задумчиво помолчала. — Я бы поставила на руку. Или ногу. — Смерила пациента долгим оценивающим взглядом и подытожила: — В твоём случае нога вероятнее.

* * *

— Это как перерезать провод, чтобы выключить лампочку. Неадекватная мера.

— Думаешь, стоит поискать выключатель?

— Думаю, стоит начать с чего-нибудь более…

— Безопасного?

— Обратимого.

Крис сидел на подоконнике, вертел в пальцах карандаш и выглядел удивительно довольным для человека с нозокомефобией, который вот уже неделю безвылазно торчит в больнице.

На самом деле Мэй была почти уверена, что Крис мог бы сбежать отсюда уже через пару дней после происшествия — когда состояние его поля сделалось достаточно стабильным. Но он остался. Каждый день находил Мэй в кафетерии, приправляя не слишком разнообразную больничную еду беззаботной болтовнёй, с наигранной ворчливостью жаловался на дотошность Джин, но всё же дисциплинированно ходил на осмотры и процедуры. А по вечерам, когда заканчивались приёмные часы, заглядывал к Мэй в палату, бросал пару будто бы случайных фраз, которые почему-то всегда перерастали в разговор, не позволявший слишком глубоко погружаться в мрачные размышления.

А повод мрачнеть имелся — и очень серьёзный.

Вчера в больницу доставили амулеты, благодаря которым Мэй надеялась в скором времени вернуться домой. Но сейчас толку от них не было, потому что Джин никак не удавалось установить достаточно надёжный контакт с полем пациентки. Рассчитывать, что полного успеха удастся добиться за четыре дня, было бы наивно, однако врач явно не ожидала, что за это время процесс вовсе не сдвинется с мёртвой точки. Джин сталась не заострять на этом внимания, продолжала мягко улыбаться, оптимистично заявляла, что им всего лишь понадобится больше времени, призывала расслабиться, довериться ей, ничего не бояться и не переживать. «В конце концов, — говорила она, — у меня есть и запасной план».

С доверием проблем не возникло — у Мэй не было причин сомневаться ни в профессионализме Джин, ни в её искреннем намерении помочь. Со страхом было сложнее — колдунья всё ещё казалась опасной, словно острый клинок, который может не только защитить от болезни, но и повернуться в обратную сторону. Мэй догадывалась, что запасной план Джин связан с использованием способностей Криса, и была уверена, что необходимость прибегнуть к этой мере не лучшим образом скажется на отношении врача к пациентке. Не добавлял оптимизма и пробуждавшийся во время сеансов эмпатический дар. Мэй чувствовала, как расстраивается и злится Джин, и о том, чтобы расслабиться и не переживать, не могло быть и речи.

Вчера она не выдержала и рассказала обо всём этом Крису. Постаралась не слишком сгущать краски и даже сумела улыбнуться в ответ на уверенное: «Всё будет хорошо». И лишь когда гость ушёл, бессильно разрыдалась, закусив край одеяла, чтобы не завыть в голос.

А сегодня Крис нарушил заведённый порядок и явился с утра — за полчаса до традиционного визита Джин.

— Здравствуйте, доктор! — широко улыбнулся он, когда колдунья в привычное время зашла в палату. — Надеюсь, я вам не помешаю?

В ответе он, похоже, не сомневался. По крайней мере, даже не подумал слезть с подоконника.

— Не помешает? — уточнила Джин, и Мэй отрицательно качнула головой. — Ну ладно. Тогда начнём. — Она устроилась на стуле возле кровати и окинула пациентку внимательным взглядом. — Готова?

Начала сеанса Мэй, как всегда, не почувствовала. Манипуляции Джин были такими тонкими, что ощутить их смог бы только сенсорик, а понять что-либо по едва уловимым движениям пальцев врача пациентка даже не пыталась. Воздействуя на чужое поле, Джин не закрывала глаз, как это делал Крис, и не нуждалась в тактильном контакте. Её руки мягко порхали, касаясь невидимых энергетических нитей то у запястий, то у ключиц, то у висков Мэй. Внимательный взгляд, сопровождавший движения, казался строгим и вызывал неуютное чувство беззащитности. Именно этим Мэй поначалу объясняла себе провал первого сеанса. Но сейчас, когда действия Джин стали привычными, списывать на них неудачи уже не получалось. Проблема была в чём-то другом. Проблема была в самой Мэй. Она опять не справится. Опять подведёт тех, кто так старается ей помочь. Опять заставит их впустую тратить время и энергию. И даже не сможет понять, что именно делает не так. И будет лишь угадывать очередную неудачу по отголоскам раздражения и досады, которые Джине всё хуже удаётся скрывать под участливой маской. Мэй чувствовала себя утопающим, который бессмысленно бьётся в руках спасателя, мешая плыть и отнимая силы. Она не могла остановить безотчётного сопротивления, и страх навредить тому, кто упрямо пытается вытащить её на берег, обращался паникой.

«Нет! Отпусти!»

Джин резко выдохнула и уронила руки. Одновременно с тем, как Крис дёрнулся и врезался локтем в стекло.

— Ничего себе! — присвистнул он, потирая ушиб, и спрыгнул с подоконника. — Ну ты даёшь, Мышь!

Мэй лишь переводила дыхание и озадаченно смотрела то на Криса, то на врача. Накатившая слабость заставила опереться на спинку кровати.

— Мэй, что-то не так? — Вопрос прозвучал мягко, почти ласково, но эмоции колдуньи выдавали растерянность, граничащую с отчаянием. — Ты мне не доверяешь? Боишься? Что?

Отчаяние Джины Орлан было подобно грозовому фронту. От него определённо стоило держаться подальше.

— Я не знаю. — Голос не дрожал, и это удивляло. — Я очень хочу помочь, но у меня не получается. Я не понимаю, что нужно делать.

Врач вздохнула. Задумчиво накрутила на палец рыжую прядь. Отпустила, так что кудряша пружинисто закачалась возле щеки.

— Проблема не в том, что ты чего-то не делаешь. Наоборот. Ты от меня закрываешься. Блокируешь контакт. Я сначала думала, что это временно, с непривычки. Но ты с каждым разом всё плотнее отгораживаешься. Тебе неприятно то, что я делаю?

— Я не чувствую того, что ты делаешь, — возразила Мэй. — Физически — вообще ничего.

— Зато эмоционально чувствуешь, — встрял Крис.

— Взаимодействие обостряет эмпатический дар? — уточнила Джин, хотя, судя по тону, в ответном кивке уже не нуждалась. — Ты не можешь контролировать процесс, но чувствуешь, что мне не нравится результат, и… И что? Закрываешься от негативных эмоций?

— Чувствую себя виноватой, — тихо призналась Мэй. — Мне жаль, что на меня приходится тратить столько сил.

Джин удивлённо нахмурилась, но уже через пару секунд улыбнулась, и эту улыбку никак нельзя было назвать профессионально вежливой.

— А мне не жаль, — уверенно заявила врач. — С живыми пациентами всегда много хлопот, но я предпочитаю, чтобы они оставались живыми. — Она посерьёзнела и продолжила, глядя пациентке в глаза: — Мне нравится моя работа, Мэй. Это не значит, что я не устаю, что меня не расстраивают неудачи, что я никогда не злюсь на пациентов и счастлива работать сверхурочно… Но это значит, что я считаю затраченные усилия оправданными. Даже когда мне приходится делать то, чего я делать не хочу. — Она нахмурилась и посмотрела на Криса. — Например, привлекать самоуверенных недолеченных пациентов к лечению других пациентов.

Недолеченный пациент демонстративно закатил глаза, прошагал через палату и уселся на кровать.

— Мы это уже сто раз обсуждали, Джин. Давай ты не будешь снова меня отговаривать?

— Отговаривать от чего? — насторожилась Мэй.

— От того, чтобы подстраховать тебя ещё одним управляющим амулетом. Наш замечательный доктор очень не хотела, чтобы я в это ввязывался, но признала, что мои аргументы не лишены здравого смысла, и согласилась.

— А если я не соглашусь?

— На каком основании, Мышь? — усмехнулся Крис. Похоже, ему этот вопрос казался окончательно и бесповоротно решённым.

— Ну хотя бы на том, — чтобы придать голосу твёрдости, потребовалось всё её мужество, — что лечением должны заниматься врачи. Одно дело — когда такую связь с пациентом поддерживает профессиональный полевик, и совсем другое — когда… Совсем другое — когда ты!

— То есть тебя не устраивает мой недостаточный профессионализм? — уточнил он с комичной дотошностью, явно ожидая, что собеседница улыбнётся и не станет спорить всерьёз. Однако Мэй на провокацию не поддалась.

— Меня не устраивает твоя избыточная самонадеянность. И нежелание думать о последствиях.

Крис скептически искривил бровь, одарил собеседницу долгим испытующим взглядом и лишь после этого напомнил:

— Когда ты подбивала меня на контактную балансировку, ты тоже не думала о последствиях. Но я всё равно согласился. Потому что ты хотела помочь и могла помочь.

— Что?! — Джин неожиданно взвилась со стула, едва не уронив его. Мэй не удивилась бы, если бы врач схватила пациента за ворот рубашки и хорошенько встряхнула. — Ты использовал её поле для контактной балансировки? Она же не сенсорик! Ты хоть представляешь, чем это могло кончиться?! — Джин задохнулась от возмущения, её глаза гневно сверкали, и казалось, что с пальцев вот-вот сорвутся искры. А Мэй вдруг поняла, что больше никогда не сможет её бояться.

— Представляю, — кивнул Крис. — Но вариантов было не то чтобы много.

— Ты мог сказать мне. Ты мог мне позвонить в любой момент!

— Ещё немного — и я подумаю, что ты ревнуешь. — Он усмехнулся и вновь повернулся к Мэй. — Я согласился, — повторил с нажимом. — Думаешь, это было легко? Думаешь, мне не было страшно? Думаешь, я не понимаю, что ты сейчас делаешь?

— Это… — Чтобы ответить, ей понадобился дополнительный вдох. — Это не считается.

Он вздрогнул. И вдруг сделался очень спокойным. Очень серьёзным. Очень холодным.

— Понятно. — В его взгляде проступило удовлетворение — будто мир оказался именно таким, каким должен был быть с самого начала. Вновь стал соответствовать ожиданиям. — Что ещё не считается?

Он всё ещё смотрел ей в глаза, но вопрос звучал почти равнодушно, с каким-то отстранённым любопытством.

И где-то глубоко, под этой отстранённостью, под этим равнодушием, под этим холодом — ему было очень больно.

«Но, если вдруг придётся отбиваться и отстреливаться, я могу подавать патроны…»

Крис улыбнулся, и эта улыбка скальпелем полоснула по груди. Мэй задохнулась. Упала в его тёмный взгляд. Хотела что-то сказать, но поняла, что не сможет, потому что слов внутри слишком много и вместе с тем — совершенно недостаточно. И всё, на что она способна, — вцепиться в его плечо, удержать, не позволить уйти вот так, с этой фальшивой улыбкой. Не позволить уйти прежде, чем она сможет взять себя в руки, собрать из слов правильные фразы, извиниться, объяснить…

Тёплая ладонь накрыла её дрожащие пальцы.

— Ну всё, всё, хватит. Я понял.

— Прости, — наконец смогла выдохнуть Мэй. — Я не это имела в виду.

— Ты наставишь мне синяков, — фыркнул он, но руку не убрал. — Я никуда не денусь. Хорошо, что меня не так легко задеть, правда?

«Легко, — подумала Мэй, расслабляя нервно сжатые пальцы. — Оказывается, очень даже легко».

— Хотя, если ты действительно мне не доверяешь, мы можем закрыть эту тему прямо сейчас.

Его ладонь мягко и неподвижно лежала поверх её рук, и Мэй знала, что сейчас, с почти восстановившимся полем, он может не только чувствовать её эмоции, но и влиять на них. Знала, что он может избавить её от сомнений. Знала, что он этого не сделает.

— Доверяю, — сообщила она и решительно отпустила его плечо. Согретые прикосновением пальцы обдало неприятной прохладой.

— Тогда давайте немного сбавим градус драматизма, — предложил Крис, удовлетворённо потягиваясь. — И вспомним о том, что вообще-то никто здесь не собирается делать ничего опасного. Если амулеты будут нормально работать, то от меня вообще ничего не потребуется. Если не сработает приёмник Джин, мне достаточно будет предупредить её по телефону. Если сбойнёт основной амулет, я смогу дать ему дистанционного пинка — опять же, ничего экстремального. Я не знаю, какие ужасы вы обе себе навыдумывали, но в реальности мне придётся делать что-то сложное и энергозатратное, только если вообще вся система перестанет работать, Джин уедет куда-нибудь далеко и отключит телефон, а энергонакопитель внезапно разрядится настолько, что я не смогу использовать его резерв. Вы серьёзно думаете, что это очень вероятная ситуация?

— И другим твоим… обязательствам это не помешает? — уточнила Мэй.

— Нисколько. Мне же не придётся самому отслеживать работу амулетов и твоего поля. Для этого есть сигналка. А я, вроде как, не законченный параноик. Так что для меня, по сути, ничего не изменится.

«Вот это и плохо», — безмолвно вздохнула Мэй. Мысль о возобновлении его ночных геройств заставила непроизвольно сжаться кулаки.

— Давайте я вам, что ли, с настройкой помогу, — беззаботно предложил Крис, пытаясь сменить тему.

Джина, которая за время их разговора успела отойти к окну и полюбоваться видом больничного двора, насмешливо фыркнула.

— А я-то думала, никто уже не вспомнит, зачем мы здесь собрались, — с деланым осуждением заметила она. — Но будет лучше, если мы обойдёмся без посторонней помощи. Так связь получится надёжнее.

«Даже здесь, в больнице, после всего что случилось, он кажется… Отдохнувшим. По сравнению с тем, каким был на балу. У него полно поводов для беспокойства, но он кажется таким уверенным… Что будет, когда он вернётся домой?»

— Мэй, ты не возражаешь, если мы не будем искать лёгких путей?

Она покачала головой, с трудом осознав суть вопроса.

— Готова попробовать ещё раз? Или отложим на завтра?

— Можно сейчас. — Мэй удобнее устроилась на кровати и приготовилась к роли послушного объекта врачебных манипуляций.

— Отлично, — просияла Джин, вновь опускаясь на стул напротив пациентки. — Тогда давай немного поэкспериментируем, чтобы тебе было не так скучно. — Она сняла с шеи цепочку с амулетом, положила на ладонь ярко-алый камень и протянула Мэй руку. — Представь себе, что это — моя батарейка. Амулет действительно наполнен моей силой, так что это не должно быть трудно. Я могла бы притвориться, что после твоего блока устала и нуждаюсь в дополнительных силах, но вы так долго препирались, что любое поле успело бы восстановиться. Так что обойдёмся без надуманных предлогов. Просто представь, что тебе нужно активировать батарейку. Что это ты воздействуешь на чужую силу.

— Хитрый план, — одобрительно хмыкнул Крис, наблюдая, как Мэй касается амулета.

«Что будет, когда он вернётся домой?»

— Начинай, когда будешь готова. И постарайся полностью сосредоточиться на этом контакте.

Мэй не часто приходилось иметь дело с батарейками, но оказалось, что поле отлично помнит простые действия. Стоило обозначить задачу — и оно принялось её выполнять, потянулось к амулету, изучая вместилище посторонней энергии. Это и правда было гораздо интереснее, чем неподвижно сидеть перед напряжённой и сосредоточенной Джин. По крайней мере, колдунья теперь смотрела не на её лицо, а на протянутую к амулету руку. Мэй почувствовала лёгкое сопротивление чужой силы и тут же заметила, как в глубине алого камня начал медленно разгораться тёплый свет.

Крис улыбнулся, и в этой улыбке было столько искренней радости, что ей одной можно было бы зарядить десяток амулетов.

«Надолго ли хватит его энергии? Сколько он продержится до того, как сорвётся в прежнюю измотанность? До того, как опять вынужден будет бежать наперегонки со временем, на пределе и за пределом своих возможностей? Каков этот предел теперь? Даже если сигналка будет работать автономно…»

Пальцы вздрогнули от лёгкого электрического удара, амулет мигнул и погас, так и не успев разгореться в полную силу.

— Отвлекаешься, — заметила Джин.

— И нервничаешь, — добавил Крис.

Мэй отняла пальцы от алого камня. Спорить с очевидным не было никакого желания. Зато было желание задать вопрос.

— Джин, ты говорила, что в будущем мой амулет можно будет настроить на конкретное состояние поля.

Врач кивнула, вновь застёгивая цепочку на шее.

— Можно. Как только мы вычислим повторяющиеся параметры поля перед приступом, сможем…

— Даже не медицинские? — не удержавшись, перебила Мэй. Нервно сцепила пальцы, будто хотела удержать едва оформившееся предположение.

— Любые. Но не думаю, что это будет скоро. Мы даже не знаем, сколько времени пройдёт до следующего приступа. Так что…

— А если речь не обо мне? Ну, в теории… — Она чувствовала, что голос взволнованно сбивается, но ничего не могла с собой поделать и продолжала говорить слишком торопливо, едва не глотая слова. — Если есть два человека, и одному нужно знать, когда поле другого находится в определённом состоянии. И это не связано ни со здоровьем, ни с эмоциями. Просто… Явление. Может быть, действие…

Мэй так внимательно смотрела на Джин, что вздрогнула, когда рядом раздался странный фыркающий звук, в первый момент показавшийся похожим на всхлип. Крис сидел, спрятав лицо в ладонях, плечи его крупно дрожали, и лишь когда он повёл руки вверх, зарываясь пальцами в чёлку, Мэй поняла, что он смеётся — неудержимо, до слёз.

— Ну ты даёшь! — На этот раз в словах звучал искренний восторг. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделала?

— Надеюсь, что да. — Она усмехнулась и почувствовала, как что-то большое и тёплое растёт в груди, щекочет горло.

— Можно я тебя обниму, а?

— Так. — Джин решительно встала и отодвинула стул. — Что-то мне подсказывает, что вы двое собираетесь добавить мне головной боли.

Она явно пыталась казаться строгой, но шальная радость Криса уничтожала любую серьёзность в радиусе километра.

— Да уж, с этими живыми пациентами всегда столько хлопот! — подтвердил он и всё-таки притянул Мэй к себе, едва не задушив от усердия. — Добро пожаловать в клуб, Мышь!

Постскриптум. Новая разметка

Дверь больницы с негромким хлопком закрылась за спиной. Крис обернулся и показал ей язык.

Прохладный ветер растрепал чёрные волосы, смахнул со лба сильно отросшую за две недели чёлку.

Мэй подставила ветру лицо и чуть прикрыла глаза, осознавая себя вне больничных стен. Прошло не так много времени, но мир казался иным, почти незнакомым. И ей не терпелось познакомиться с ним заново.

— Я тебя провожу? — спросил Крис, довольно щурясь в лучах летнего солнца.

— Не надо, — ответила Мэй, надеясь, что это его не расстроит. — Я хочу немного прогуляться одна.

После двух недель, наполненных больничными тревогами и заботами, насыщенных разговорами — такими долгими, что под вечер начинало болеть горло, прежняя жизнь и прежние привычки казались неправдоподобно далёкими, и Мэй не знала, сможет ли к ним вернуться. И хочет ли возвращаться. Не знала — но собиралась выяснить в ближайшее время.

— Хорошо, — легко согласился Крис. — Но при одном условии. — Он на миг состроил серьёзную гримасу, но тут же рассмеялся в ответ на насторожённый взгляд: — В следующий раз мы всё-таки встретимся при каких-нибудь нормальных обстоятельствах!

— Согласна, — улыбнулась Мэй. — Я в понедельник планирую выйти на работу.

— Отлично! Я жутко соскучился по нормальному кофе!

— В таком случае я рассчитываю на щедрые чаевые. — Она изобразила шутливый книксен и направилась прочь — от больничных дверей, от дурманящей заботы, от сладкого ощущения безопасности.

Ночью снова был дождь, и город встречал её влажными солнечными бликами, рассыпанными по брусчатке.

Мэй поймала себя на том, что считает шаги.

На каком из них прошлая жизнь встретит её и вновь закутает в плотный кокон?

На каком из них обещанная безопасность покажется иллюзией?

На каком из них всё станет по-прежнему?

— Эй, Мышь!

Она обернулась. Крис всё ещё стоял у больничных дверей и смотрел ей в след, не пытаясь догнать.

— Ты не одна, — заявил он, и убеждённый голос звонко прокатился по улице. — Тебе больше не нужно быть одной.

Content

Попутчики

Часть 1. Двойная сплошная

Часть 2. Перекрёсток

Часть 3. Точка невозврата

Постскриптум. Новая разметка