Виктор Иванович Носатов

Наперекор всему

Роман

Благородный превыше всего почитает долг.

Благородный человек, наделенный отвагой, но не ведающий долга, может стать мятежником.

Низкий человек, наделенный отвагой, но не ведающий долга, может пуститься в разбой.

Конфуций

* * *

«Военные приключения»® является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательство „Вече“».

Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

© Носатов В. И., 2021

© ООО «Издательство „Вече“», 2021

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2021

Глава I

Северо-Западный фронт – Петроград

Март 1915 года

1

– Разрешите, ваше превосходительство? – срывающимся голосом обратился к начальнику контрразведки Северо-Западного фронта генералу Баташову среднего роста, круглолицый, с широкими залысинами чиновник в партикулярной одежде. – Делопроизводитель разведочного отделения Федоров, – представился он, – имею честь сообщить вам срочно и конфиденциально…

– Отчего такая спешка? – удивленно спросил генерал, но заметив, что от волнения у чиновника садится голос и мелко дрожат руки, предложил: – Проходите, господин Федоров, садитесь, – и указал рукой на кресло.

Дождавшись, пока тот суетливо там устроится, Баташов, окинув взглядом мрачное, бледное от волнения лицо подчиненного, спросил:

– О чем вы хотели мне рассказать?

– Ваше превосходительство, – виновато пряча глаза, начал Федоров, – грех попутал!

– Говорите прямо, что с вами случилось? – в голосе генерала послышалось легкое раздражение. Сам, всегда четко и ясно выражая свои мысли, он и от подчиненных постоянно требовал твердости и ясности во всем. Будь то живой разговор или отчет, изложенный на бумаге. Но в данный момент его раздражали не бесцветные фразы, а нерешительность сотрудника.

– Я, вопреки инструкциями и советам начальника, попал в дурную компанию, – выпалил делопроизводитель.

– Выражайтесь яснее, – заглушая готовое выплеснуться раздражение, промолвил Баташов.

– Я, господин генерал, свел знакомство с одним подозрительным типом. Несколько раз мы встречались за бильярдным столом. Он довольно сносно катает шары… Однажды, будучи в выигрыше, он пригласил меня в пивную. Выпили, закусили, поболтали о тяжелой жизни в Варшаве и вскоре разошлись, как в море корабли. А второго дня я обыграл его на два шара и, помня о его щедрости, пригласил в ресторан. Выпили, закусили, а он и говорит мне: «Хочешь заработать много денег?» Ну, я, ничтоже сумняшеся, по пьяной лавочке, возьми да и согласись. А он подливает мне крепкого винца да подливает. Вот тут-то я и сообразил, что дело нечисто. Насторожился, винище в цветочный горшок незаметно выплескиваю. Язык специально за зубы заплетаю, пьяного изображаю. Видя это, он и говорит: «У меня есть знакомый купец, который за хорошие деньги хочет заполучить патент на поставки овса в армию. Чтобы не прогадать, он хочет знать, сколько в округе кавалерии и артиллерии»… Ну, я притворился совсем пьяным и, ничего ему не ответив, поплелся домой…

– Опишите мне своего знакомца! – попросил Баташов.

Уловив в голосе своего начальника не осуждающе-презрительные, а всего лишь повелительные нотки, Федоров удивленно взглянул на него. Он был готов к самому суровому разносу.

– Я все-все расскажу… – признательно заглядывая в глаза Баташову, сказал он и, немного подумав, продолжал: – Назвался он Яношем. Всегда опрятно одет, но не пан, скорее всего, приказчик или мелкий чиновник. Он выше среднего роста, худощавый, исключительно элегантный шатен с тонкими чертами лица, чуть коротковатым тонким носом, щетинистыми усиками, умными, пронизывающими глазами и большим открытым лбом. Живой, даже порывистый в движениях. Хорошо разговаривает по-русски и по-польски, понимает немецкий…

– С чего вы взяли, что он по-немецки понимает?

– Однажды он играл в бильярд с немцем и перекидывался с ним отдельными фразами. Немец, конечно, проиграл. И довольно изрядную сумму.

– И часто он с немцами играл?

– Я видел два или три раза.

– Вспомните поточнее…

– Я по вечерам, после работы, обычно захожу в бильярдную. Играю нечасто, больше люблю посмотреть, как играют мастера… Да, точно, я видел их игру трижды. В начале прошлого месяца, в середине нынешнего, и вот третьего дня.

– И немцев ваш Янош, конечно же, постоянно обыгрывал?

– Да! А откуда вы об этом знаете?

– Вы еще не поняли, почему я задавал вам все эти вопросы? – вопросом на вопрос ответил Баташов, благожелательно поглядывая на явно сконфуженного чиновника.

– Вы хотите сказать, что этот тип, возможно, работает на германскую разведку? – после небольшой паузы, воскликнул Федоров.

– Ну, наконец-то до вас дошло…

– Неужели немцы на глазах у всех так с ним расплачивались?

– Истинно так!

– Значит, мне настало время писать рапорт об отставке? – удрученно промолвил Федоров.

– Ни в коем случае! – уверенно воскликнул Баташов, вселив в душе делопроизводителя надежду. – Скажу больше, – доверительно продолжал генерал, – недавно я имел беседу с начальником Варшавского охранного отделения. Так вот он и рассказал мне о подозрительном типе, постоянно крутящимся в заведениях, расположенных вокруг штабов, расквартированных в Варшаве. Он очень похож на того самого Яноша, которого вы мне описали…

– Он не Янош, а двуликий Янус! – воскликнул Федоров. – Увижу еще раз, всю морду ему разобью!

– А вот этого не надо! – строго сказал Баташов и, подойдя к окну, о чем-то ненадолго задумался. – Я думаю, вам надо продолжить знакомство с Яношем, – неожиданно промолвил он, возвращаясь к столу.

– Ка-ак?.. – чуть не задохнулся Федоров от ненависти к человеку, чуть было не поломавшему его карьеру.

– Так, чтобы он не заподозрил, что вы его раскрыли.

– А если он потребует разглашения конфиденциальной информации?

– Соглашайтесь. Мы подготовим все необходимые документы. А чтобы он больше вам доверял, возьмите в штабе резервного корпуса позапрошлогоднюю сводку интендантского управления по фуражу и выдайте ее за прошлогоднюю…

– Я все понял, ваше превосходительство! Буду поставлять этому типу дезинформацию. И это все? – разочарованно промолвил Федоров.

– Пока все. А там видно будет… – неопределенно ответил Баташов, окончательно решив поставить в известность о случившемся лишь начальника контршпионского отдела армии полковника Залыгу и шефа Варшавского губернского жандармского управления полковника Стравинского. Ему пришла в голову смелая мысль: в полной мере воспользоваться удачно сложившимися обстоятельствами и провести совместную контрразведывательную операцию.

«Ведь можно не только поставлять противнику дезинформацию, но и совместно с жандармами пресечь деятельность германской агентурной сети, промышляющей в Варшаве», – удовлетворенно подумал он.

– Я прошу вас, господин Федоров, никому не говорить о полученном от меня задании. Все должно быть в тайне.

– Даже коллегам по отделу?

– Даже им. Обо всех контактах с Яношем доносить мне лично! – еще раз строго напомнил Баташов.

– Все ясно, ваше превосходительство! – по-военному четко ответил Федоров. – Разрешите идти?

– С Богом!

Сообщив полковнику Залыге о задаче, которую он поставил Федорову, Баташов принялся за прерванную работу. Перелопатив все дела, генерал отложил три наиболее перспективные для разработки дела и, передав их Залыге, порекомендовал не откладывать эти папки в долгий ящик.

– Если позволите, то делом Федорова, я бы хотел заняться сам, – сказал Баташов перед отъездом. – Только, пожалуйста, не думайте, что это от недоверия к вам. Действия вашего отдела при ликвидации немецкого резидента выше всякой похвалы. И не ваша вина в том, что не смогли его взять живым. Главную задачу вы выполнили. В течение нескольких месяцев германская агентурная разведка в полосе ответственности 2-й армии была попросту парализована. И новые данные об активизации действий противника в нашем тылу лишь подтверждают мою версию о том, что в Варшаве начал действовать еще один матерый немецкий шпион. И что-то мне подсказывает, что именно Федоров выведет меня на этого вражину или его окружение.

– Я буду несказанно рад поучиться у вас, Евгений Евграфович, – искренне воскликнул полковник Залыга, – тем более, что вы, как я слышал, изволили заступиться за меня, после неудачно окончившейся операции, в результате чего, я вместо нагоняя, неожиданно получил повышение в чине.

– Ну, положим, звание полковника вы заслужили более, чем многие другие из штабных, – удовлетворенно промолвил Баташов, – я лишь только кое-кому напомнил об этом. И запомните, полковник, что в нашем деле главное – доложить первым… А что касается дела Федорова, то вы направляйте его деятельность, а я, при необходимости, буду периодически наезжать к вам и осуществлять общее руководство.

Закончив свою работу в штабе 2-й армии, генерал Баташов, наказав полковнику Залыге держать его в курсе по делу «Януса» – так он назвал новое дело о германском шпионаже, – в этот же день выехал обратно в Седлец, в штаб фронта. По уже давно заведенной привычке, он не стал сразу же докладывать генерал-квартирмейстеру Бонч-Бруевичу о новом деле (обычно он ставил руководство в известность лишь после получения каких-то реальных результатов). После доклада полковника Залыги о первых, довольно успешных шагах Федорова, Баташов, решил наведаться в Варшаву, чтобы там из первых уст услышать все обстоятельства по делу «Януса».

Бывая по делам службы в Варшаве, Баташов, если, конечно, позволяло время, любил побродить по широким и шумным улицам, где с раннего утра бурлила городская многоголосая жизнь. Открывались новомодные магазины одежды, в которых товары, прибывшие оказией из Одессы или Лодзи, молодые и шустрые приказчики представляли, как последний писк Парижской моды. Милые паненки-цветочницы наперебой предлагали колючие, разноцветные розы и свежие тюльпаны. Булочные, распространяя кругом аппетитный дух, влекли прохожих к свежим булкам, птифурами и пирожным. Весь этот многоязычный говор европейского города не резал уха русского человека, привычного к славянской речи. Чтобы понять поляка или еврея, ему не нужен был переводчик, потому что все варшавяне говорили, частенько перемежая речь русскими словами…

Но в то весеннее утро ничто, даже залитая ярким светом Саксонская площадь, над которой золотом горели в солнечных лучах купола грандиозного православного собора Александра Невского, через позолоченные, массивные врата которого к утренней службе устремлялась пестрая толпа прихожан, не радовало неспокойную душу генерала. Все, казалось, было как обычно, но с самого утра его не покидала навязчивая мысль о том, что случилось что-то непредвиденное. Такое состояние у него бывало иногда перед провалами агентуры или перед незапланированными и срочными вызовами в Генштаб… Чтобы отвадить от себя это внезапное чувство, Баташов зашел в собор и, затеплив свечку перед образом святого Александра Невского, мысленно помолился святому воителю и освободителю земли Русской. После молитвы на душе стало легче, и он уверенной походкой направился в небольшой особняк, где размещалось разведочное отделение 2-й армии. Несмотря на раннее утро, у крыльца штаба генерала встретил сам начальник отделения полковник Залыга.

– Работаем по утвержденному вами плану, – доложил он после обмена рукопожатиями. – Негласная проверка секретоносителей в штабе резервного корпуса ничего существенного не принесла. С завтрашнего дня переключаемся на Варшавский телеграф. Более подробно о результатах проверки военнослужащих резервного корпуса сообщу письменно.

– Хорошо, Петр Федорович, – удовлетворенно промолвил Баташов, – поторопитесь, мне кажется, что после ликвидации нами германского резидента в преддверии весенней кампании немцы забросили в Варшаву своего очередного агента, вполне возможно, даже – целую группу. И наша с вами задача во что бы то ни стало выявить шпионов и обезвредить. Это особенно важно перед началом новых боев. Об этом подробнее поговорим позже, а пока я бы хотел встретиться с Федоровым.

Несмотря на мучившие Баташова нехорошие предчувствия, он не нашел в рассказе Федорова, который подробно рассказал о своих новых контактах с Яношем и о стремлении агента наведаться к нему домой, каких-то причин беспокоиться. После того как Федоров изложил все сказанное на бумаге, генерал отпустил его. Прикрыв плотно дверь, он подошел к окну, выходящему на Саксонскую площадь и, наблюдая за тем, как спешат по своим делам прохожие, мчатся «ваньки», кричат заполошные газетчики, думал над тем, как выявить и обезвредить врага, окопавшегося во фронтовом тылу…

– Ваше превосходительство, – прервал размышления Баташова дежурный офицер, – вас просит к телефону жандармский полковник Стравинский.

«Легок на помине», – подумал Баташов, искренне обрадовавшись тому, что с этим внезапным звонком вновь завертелась жизненная карусель, не оставляя времени для грустных мыслей.

В кабинете полковника Залыги, который предоставил свой кабинет в полное его распоряжение, было довольно пусто. В просторной комнате с окнами, выходящими во двор, было сумрачно и неуютно. У окна стоял двухтумбовый стол в окружении трех резных дубовых стульев с прямыми спинками. На стене висела карта Царства Польского с обозначенной на ней линии фронта.

Баташов присел на краешек стула и нетерпеливо поднес к уху трубку телефона.

– Здравствуйте, уважаемый Апполинарий Эрастович! Я очень рад вас слышать!

– Здравствуйте, Евгений Евграфович! У меня к вам конфиденциальный разговор. Если вы не возражаете, то мы можем встретиться на моей конспиративной квартире.

– Я не возражаю.

– Тогда я высылаю за вами авто. Через полчаса машина будет у подъезда.

Конспиративная квартира начальника Варшавского жандармского управления полковника Стравинского была обставлена со вкусом. Это Баташов отметил сразу же, как только вошел в просторную, светлую комнату, расположенную на первом этаже трехэтажного доходного дома. Светло-бежевые обои и серебристого цвета гардины, прекрасно дополняли интерьер гостиной, с ее уютными диванами и креслами. Казалось, что здесь просто невозможно было хоть что-то утаить, потому что обильный свет, струящийся из окон и хрустальной люстры, словно рентген высвечивал не только каждую складку на одежде, но и, возможно, самую потаенную мысль.

К откровенности располагал и сам хозяин квартиры, жандармский полковник Стравинский.

– Евгений Евграфович, дорогой! – воскликнул он, легкими шажками выплывая навстречу гостю. – Узнав, что вы в Варшаве, я хотел непременно с вами поговорить о важном деле. И, скажу откровенно, искренне рад приветствовать вас в этой скромно обставленной комнатушке. Прошу к столу. Не побрезгуйте моим гостеприимством, тем более что мы с вами теперь, как и прежде, к одной телеге пристегнуты…

– Я согласен, телега у нас одна, да только кони разные. Боюсь, что на поворотах заносить будет! – улыбнулся Баташов, присаживаясь за стол, обильно уставленный самыми разнообразными закусками.

– Кого? Вас или меня?

– Время покажет.

– Время покажет, – согласился полковник и, достав из серебряного ведерка запотевшую бутылку шампанского, ловко и непринужденно запустил пробку в потолок.

– За ведомственное содружество! – провозгласил тост хозяин, наполнив хрустальные бокалы.

– За наше содружество! – уточнил Баташов.

Отпив несколько глотков пенящейся ароматной влаги, генерал поставил бокал на стол. – У вас ко мне дело? – деловито спросил он.

– Никак нет! – по-армейски четко ответил жандарм. – Я решил просто поговорить с вами во неслужебной уютной обстановке.

– Вам это прекрасно удалось. За что примите мою искреннюю благодарность, – улыбнулся Баташов, вставая из-за стола.

– Вы что уже собираетесь уходить? – недоуменно посмотрел на гостя Стравинский.

– Нет, уважаемый Иван Спиридонович. Если у вас нет ко мне дела, то у меня есть! Как говорят на Востоке: «Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе». Я намеревался встретиться с вами еще до вашего звонка.

Лицо жандармского полковника приняло удивленное выражение.

– Чем же я вам могу служить-с? – деловым тоном спросил он.

Баташов подробно рассказал жандарму о случае с Федоровым.

– Да-а! – озадаченно промолвил тот. – Случай, можно сказать, исключительный и довольно многообещающий. Что же вы намерены предпринять?

– Я планирую взять агента в разработку, чтобы выявить все его связи, а главное – выйти на резидента! Только без вашей помощи мне никак не обойтись. Ведь за этим Яношем надо организовать постоянное наблюдение. А у меня пока что для этого дела специально подготовленных людей нет.

Стравинский молча вынул из кармана золотой портсигар с императорским вензелем на крышке. Достав папиросу, он прикурил ее от зажигалки в виде маленького дамского браунинга и не торопясь затянулся.

– Мы должны, просто обязаны помогать друг другу! – воскликнул жандармский полковник. – Как только ваш сотрудник покажет мне своего знакомого, я распоряжусь, чтобы мои люди установили за ним постоянное наблюдение. О результатах слежки буду информировать вас лично. Кстати, вы уже придумали кличку подозреваемому?

– Да, у нас он проходит под именем «Янус»… – промолвил Баташов. – Сегодня мы с вами должны решить еще один вопрос. Янус уже неоднократно напрашивался к Федорову в гости, и очередной отказ может просто насторожить агента.

– Вы правы! – согласился Стравинский. – В таком случае я дам вам адрес конспиративной квартиры, хозяйкой которой является мой верный человек и прелестная женщина Алевтина Прохорова. Можно представить ее Янусу как «кузину» Федотова. Она примет гостя как следует и в дальнейшем будет вашему сотруднику надежной помощницей.

– Вот это здорово! – искренне воскликнул Баташов.

– Ну что вы, – глядя на Генерального штаба полковника, промолвил жандарм, – мы еще и не такое могем!

2

– Алевтина Игнатьевна, – представил Янусу свою «кузину» Федоров.

– Мадемуазель! – воскликнул поляк. – Вы рождены, чтобы кружить мужчинам головы! Я просто сражен вашей красотой и обаянием…

– Фи, – сморщила губки жеманная красавица, – я не мадмуазель, а мадам!

– О, простите меня, простите! Я был так ослеплен вашей красотой, что этой небольшой разницы просто не заметил, – расшаркался гость.

Алевтина Игнатьевна, в знак благодарности за шикарный комплимент, протянула для поцелуя руку.

– О, мадам! – льстиво поцеловав надушенные дешевыми духами пальцы, воскликнул Янус. – Я так счастлив, что у моего друга такая прелестная сестра! Искренне рад, что Степан познакомил меня с вами, и готов его за это облобызать.

– Что вы, что вы! – запротестовал Федоров, увидев, что гость, расставив в стороны руки, направляется к нему с явным намерением исполнить сказанное.

Не обращая внимания на протест, Янош облапил своего нового друга и трижды чмокнул его в щеки.

– Я, в свою очередь, благодарна Степану, что он познакомил меня с таким галантным и учтивым мужчиной, – не осталась в долгу женщина.

Моложавая, веселая, интересная и хлебосольная хозяйка произвела на Януса самое яркое впечатление. А он, возбужденный ее женским обаянием и крепким вином, в изобилии выставленном на богато сервированном столе, весь вечер рассыпался в комплиментах. Перед уходом просил позволения чаще бывать в ее обществе.

– Я давно не встречала такого воспитанного ухажера, который прекрасно скрасил мое одиночество, – сказала на прощание Алевтина, – и прошу не забывать свою новую знакомую…

Уже через неделю умелыми разговорами и мастерской игрой Прохорова внушила Янусу доверие к себе настолько, что он подарил ей золотые часы и браслет. Правда, за это он попросил ее с помощью «брата» добыть бумагу о дислокации войск якобы для того, чтобы его хозяин, купец первой гильдии, мог рассчитать объемы поставок для армии продовольствия и фуража. Из благодарности за богатый подарок женщина обещала поговорить с братом…

Операция «Янус» разрасталась и ширилась. Однажды, будучи в Варшаве, Баташов просматривал дела подозреваемых в шпионаже людей, проживающих в Лодзи и окрестностях, когда раздался условный стук и в кабинет ввалился бледный от волнения Федоров.

– Да на вас просто лица нет. Случилось что? – спросил встревоженно и удивленно генерал.

– Все пропало, все пропало! – воскликнул Федоров, без разрешения плюхнувшись в кресло.

– Что пропало? – начал волноваться Баташов.

– Янус поставил передо мной невыполнимую задачу! – выпалил тот.

– Успокойтесь! Говорите, что конкретно нужно вашему знакомому, – уже спокойно и деловито промолвил Баташов.

– Он требует приказ командующего Северо-Западным фронтом № 004 по расквартированию армий.

Баташов, призадумавшись, вдруг вспомнил, что этот приказ касался дислокации войск фронта на начало года и незадолго до этого был отменен. Согласно новой директиве Ставки произошла замена передовых корпусов Северо-Западного фронта на резервные, которые и по численности, и по вооружению сильно отличались от потрепанных боями частей и соединений.

«Так что настоящий приказ № 004 будет неплохой дезинформацией фронтового масштаба», – удовлетворенно подумал он.

– Раз надо, то мы непременно удовлетворим эту его просьбу! – неожиданно для чиновника сказал Баташов. – Я думаю, что этот шаг укрепит доверие Януса к вам и к вашей «кузине».

– Но это же секретный приказ… – удивленно промолвил Федоров.

– К вашему сведению, этот приказ недавно отменен! Воинские части уже должны передислоцироваться согласно новому распоряжению, ну, может быть, за исключением нескольких тыловых и хозяйственных подразделений. Но и те через неделю должны убыть к новому месту службы. Поэтому вам необходимо как можно дольше оттянуть передачу этого документа. Главное здесь – не переиграть!

Получив копию долгожданного приказа, Янус в знак благодарности закидал Прохорову подарками. Однажды он пришел к ней с огромными коробками, перевязанными разноцветными лентами. Сложив подарки на столе, гость облобызал хозяйке руку и, заметив на лице женщины удивление и искреннее любопытство, радостно возвестил:

– Мадам Алевтина, ко мне из Кракова приехали два знакомых коммивояжера. Очень приличные люди. Я их пригласил в ресторан. Но знаете, без красивой женщины мужское застолье превращается в пьянку. И поэтому я был бы рад, если бы именно вы составили нам компанию…

– Удобно ли это? – сконфузилась хозяйка. – Ведь я незнакома с вашими друзьями. Да у меня и нет вечернего туалета.

– Я думаю вам придутся в пору это платье и шляпка, – гость указал на коробки, сваленные на столе.

– Ах, боже мой!.. – всплеснула радостно руками Алевтина Игнатьевна. – А вы душка! – воскликнула она и, чмокнув галантного кавалера в щеку, принялась за коробки. Поставив их одну на другую, рдеющая от удовольствия предстоящей примерки женщина унесла их в спальню, откуда до гостя донеслись ее восторженные возгласы.

Через полчаса перед глазами кавалера предстала настоящая красотка в приличном вечернем туалете и модной шляпке, ловко сидящей на ее взбитых в высокой прическе льняных волосах.

– Королева! – только и смог промолвить насмерть сраженный красотой хозяйки Янош.

На удивление Алевтины, извозчик остановился у одного из лучших в Варшаве ресторанов «Polonia Palace». Галантный кавалер, сунув рубль дородному швейцару, под руку с красавицей гордо прошествовал в роскошный зал.

– Это господа Вацлав и Тадеуш, – поочередно представил он своих знакомых, которые уже сидели за богато накрытым столом.

Мужчины галантно щелкнули каблуками и по очереди поцеловали у мадам ручку.

– Вы никогда раньше не знакомили нас с вашей прелестницей, – обратился к Яношу Тадеуш, как только все устроились за столом.

– Наверное, он боится, что мы ее у него отобьем! – наигранно улыбнулся Вацлав.

– О-о, господа! – воскликнул радостно Янош. – Особо не обольщайтесь: мадам Алевтине нравлюсь только я.

За светскими разговорами и шутками незаметно протекало время. Пожирая восторженным взглядами в меру остроумную и обаятельную даму, коммивояжеры напрочь забыли об осторожности.

Во время танца Алевтине удалось незаметно вытащить из кармана Тадеуша бумагу, которая оказалась зашифрованным письмом…

Обо всем этом Баташову поведал Стравинский во время их очередной встречи.

– При расшифровке письма выяснилось, что текст содержал вопросы военного характера, поставленные шпионам германским Генеральным штабом, – сказал в заключение жандармский полковник.

– А что представляет собой сам Янус? – спросил Баташов. – Я думаю, о нем у вас уже достаточно информации.

– О да! Мои агенты выяснили, что Янус проживает вместе с отцом и сестрой, причем его настоящая фамилия – Мюллер. И что характерно, старик Мюллер оказался так же, как и сын, очень общительным человеком. В кругу его знакомых исключительно офицеры, среди которых есть лица, занимающие высокое служебное положение. Негласное наблюдение установило, что все эти военные были лютеранами, а встречи с Мюллером маскировались сбором денежных пожертвований на расширение лютеранской церковной школы, в которой тот был казначеем. Во время этих встреч он, как правило, представлялся российским патриотом, старался перевести разговор на состояние современной российской армии и, как показывают мои люди, иногда получал ценную информацию по самым разным военным вопросам…

– Неужели шпионажем занимается вся эта семейка?

– Еще бы! Недавно сестра Януса, некая Матильда, выехала в Санкт-Петербург. Я связался со своим петербургским коллегой и попросил проследить за ней. Так вот, женщина вывела нас на отставного военного, который служит в мобилизационном отделе железной дороги и имеет связи с таким же отделом Министерства путей сообщения. Вокруг этого довольно общительного субъекта группируются самые разные люди, в том числе чиновники и военные из военного ведомства. Негласное наблюдение за ними вызывало у моих коллег серьезные опасения в том, что ничего не подозревающие в большинстве своем честные российские офицеры бессознательно для себя могли быть излишне откровенными и выболтать кое-какие секреты. Именно поэтому надо как можно скорее ликвидировать это шпионское гнездо.

– Вы правы… Мне кажется, что у нас достаточно доказательств тому, что Мюллеры развернули довольно активную деятельность, вовлекая в свою сеть ничего не подозревающих военных. Правда, хотелось бы выявить каналы переправки добытых сведений за границу и связников, чтобы обрубить этой гидре не только голову, но и все щупальца…

– Рискованно, Евгений Евграфович, – заметил Стравинский. – Вражеские агенты могут обнаружить за собой слежку и сбежать в свой фатерлянд со всей добытой информацией.

– Вы же хвалились когда-то, что ваши филеры лучшие из лучших…

– Время имеет особенность все расставлять по своим местам, – философски заметил жандармский полковник. – Профессионалы, увы, уходят, а на их место приходят амбициозные юнцы, начитавшиеся Конан Дойля. Многие из них с щенячьей непосредственностью думают, что враз превзойдут своих учителей и наставников, и уже сейчас с трудом мирятся с необходимостью подчиниться им и выслушивать их наставления.

– Когда-то и мы были молодыми… – улыбнулся Баташов.

Стравинский, достав из кармана свой знаменитый портсигар, вынул из него папиросу и, прикурив от зажигалки, глубоко затянулся.

– Так что, уважаемый Евгений Евграфович, будем уповать на зоркость наших филеров и Господа Бога. Никто из нас не застрахован от провала. Хотя мне бы очень не хотелось, чтобы наш совместный блин вышел комом…

– И мне этого не хочется! – согласился Баташов. – Но что же делать?

– Ликвидируем шпионское гнездо вместе со всеми пособниками и в камере выбьем все необходимые нам показания, – решительно предложил жандармский полковник.

– Нет, так не пойдет… Мы же живем в цивилизованной стране и должны руководствоваться 111-й статьей Уложения о наказаниях…

– Господин генерал! – перебил Баташова, явно раздражаясь, Стравинский. – Если мы будем во всем руководствоваться законом, то через несколько дней семейку Мюллеров нужно будет освободить. Мало того, нам придется еще и извиняться перед ними.

– Но почему?

– В том случае, если мы не найдем при обыске квартиры Мюллеров никаких вещественных доказательств их противоправной деятельности, не на чем будет строить обвинение…

– А шифрованная записка? А секретный приказ? А провокационные разговоры?

– Вы же прекрасно знаете, что от всего этого и Янус, и его подельники могут отказаться, как это уже не раз было с другими вражескими агентами, схваченными нами.

– И в самом деле, – сказал задумчиво Баташов, – пока что наши законы далеки от совершенства… Придется работать старыми, испытанными методами. Но, скажу откровенно, мне не хотелось бы участвовать в выбивании показаний.

– Не хотите ручки марать? – беззлобно спросил жандармский полковник.

– Не хочу! – откровенно признался Баташов.

– Ну что же, дело ваше. А нам не привыкать…

Задержание было произведено днем, когда Мюллер-старший возвращался домой с портфелем в руках. В квартире во время обыска были обнаружены тайники. Основные бумаги, изобличавшие агентов германской разведки, были найдены под привинченной мраморной доской умывальника. На страницах каталогов, лежавших на письменном столе сына, оказались конспиративные записи, сделанные химическими чернилами, невидимыми для глаза. В двух банках на кухне вместо соды и соли оказались химические реактивы, необходимые для воспроизводства скрытых текстов.

Вслед за Мюллером-старшим были арестованы его сын и дочь, а также их подельники Тадеуш и Вацлав, оказавшиеся засланными германской разведкой связниками.

Оказавшиеся в руках жандармского полковника Стравинского арестованные вскоре дали чистосердечные показания. Оказалось, что Мюллер-старший состоял в двойном подданстве – германском и российском. За время его шпионской деятельности ему удалось получить весьма ценную информацию о местах дислокации кавалерийских полков, точное расположение в Привислинском крае десятков воинских частей, а также точные адреса офицеров, служивших в крепостных укреплениях этого края. Склад лжекупца Бурховецкого, который успел куда-то скрыться, служил главной явкой для шпионов. При обыске оказалось, что в пачках фотобумаги, импортированных из Германии, находились инструкции резидентам германской разведки в России из берлинского Главного штаба. На допросе выяснилось, что Янус прошел специальную подготовку в Кенигсбергской школе разведчиков по технике добывания военных секретов в иностранных государствах. Среди особо ценных документов, обнаруженных у него, оказался полный список адресов офицеров штаба Северо-Западного фронта. Янус показал, что этот список составил сам на основе памятной книжки, похищенной у знакомого штабного писаря, которого он предварительно напоил до потери сознания. В свою очередь Матильда созналась в том, что успела сообщить в Германию сведения о передвижении российских войск по железной дороге за последний перед арестом месяц…

Обо всем этом Стравинский рассказал Баташову уже через неделю после ликвидации шпионского гнезда.

– Я предлагаю оставить на складе Бурховецкого засаду и брать всех прибывающих туда агентов и связных, – предложил он в заключение…

– Это было бы прекрасно, – задумчиво сказал Баташов, – но для этого надо перевербовать Януса…

– Он уже дал согласие работать на нас! – радостно перебил его жандармский полковник.

– … и немедленно арестовать купца первой гильдии Бурховецкого. Ведь если он успел перебраться в Германию, то толку от нашей засады никакого не будет.

– Я с полной ответственностью заявляю, что Бурховецкий убит при попытке перехода линии фронта. Об этом мне сообщили из Лодзинского жандармского отдела, после того как я передал туда данные на этого субъекта.

– В таком случае я согласен с вашим предложением и направлю для организации засады на складе своих офицеров во главе с подполковником Воеводиным.

– Иван Константинович уже подполковник? – удивленно воскликнул Стравинский. – Хотя чему здесь удивляться… Если шеф заслуженно награжден Георгиевским крестом четвертой степени, то награда непременно должна пасть и на плечи боевого заместителя. Поздравляю вас с этой заслуженной наградой! Ведь не так часто удается одним ударом ликвидировать немецкого резидента и вывести на чистую воду предателя. Читал я в Варшавских губернских ведомостях о ваших подвигах. Честно признаюсь, позавидовал вашей удаче белой завистью…

– Не умаляйте, уважаемый Апполинарий Эрастович, и своего участия во всех этих делах, – улыбнулся Баташов. – Кстати, я в своем рапорте указал и о ваших заслугах…

– В нашем ведомстве все делается не так, как в армии, – с явным сожалением сказал полковник. – Вот и теперь вы не позволяете мне победно завершить наше совместное дело. Что тут говорить: мавр сделал свое дело, мавр может удалиться…

– Не обижайтесь, уважаемый Апполинарий Эрастович, поймите и меня. Я начинал разработку Януса, я и должен ее и завершить.

– Все правильно! Я на вас не в обиде, и готов, как и прежде, помогать. Ведь мы делаем одно общее дело – защищаем наше Отечество от тайных врагов!

Вскоре при содействии Януса были задержаны несколько агентов германской и австро-венгерской разведок. Среди них оказался лесопромышленник, немец по национальности, который доставлял германским военным властям обширные статистические сведения по Западному и Северо-Западному регионам России, представляющие определенный стратегический интерес. Второй по значению фигурой был купец, эстонец по национальности, который подвизался поставлять фураж для воинских частей Северо-Западного фронта. Эти и несколько менее значительных агентов ранее проходили обучение в спецшколах германской разведки.

Доказательств шпионажа германских агентов для суда было достаточно, но прокурор затребовал главного свидетеля, и начальнику контрразведки Северо-Западного фронта генералу Баташову на время судебного процесса пришлось выехать в Петроград…

Глава II

Царское Село

Март 1915 года

1

Первая Пасха Мировой войны скромно, без привычной пышности праздновалась в России ранней весной. «Великий праздник любви и всепрощения, день, когда каждый должен почесть братом своего ближнего, пришел на землю в необычной обстановке, – писала накануне одна из провинциальных газет. – Льется потоками кровь человеческая, гибнут сотни тысяч молодых жизней. Но в душе роятся смутные надежды на лучшее светлое будущее: принесший в мир великую любовь, попрал смертью смерть. И воцарится рано или поздно эта великая любовь – умолкнут громы чудовищных орудий, перестанет литься кровь, и смысл великого завета – любить друг друга – будет понят людьми». И в самом деле, в Царском Селе, изобилующем военными лазаретами и санитарными поездами, особенно ясно чувствовалась великая надежда на лучшее, надежда на то, что вскоре наконец-то смолкнут орудия и перестанет литься кровь, что в мире восторжествуют мир и любовь. В храмах празднично звенели колокола, шли торжественные службы, и, казалось, что на Россию, как и в прежние времена, снизошло Вселенское блаженство. Раненые, разговевшись невиданными ранее яствами, присланными с царского двора, с восхищением рассказывали друг другу о богатой сервировке праздничного стола и обилии всяких вкусностей. Но не это больше всего волновало военный люд, наводнивший Царское Село, а будоражащая сознание каждого весть о том, что в Светлый понедельник они предстанут пред ясные очи самого государя императора.

Первой весть об этом в палату выздоравливающих офицеров, которая находилась в правом флигеле Екатерининского дворца, принесла сестра милосердия Дуняша, которая ранним утром в Светлое Христово воскресенье пришла навестить подопечных раненых.

– Христос Воскресе! – звонким голосом вместо обычного приветствия, возвестила она.

– Воистину Воскресе! – чуть ли не в один голос отозвались офицеры, вскакивая с постелей и надевая на ходу халаты.

Первым к девушке подошел, чуть заметно прихрамывая, поручик Аристарх Баташов.

– Христос Воскресе! – торжественно провозгласил он.

– Воистину Воскресе! – промолвила Дуняша, одаряя его своей лучезарной улыбкой. Он горячо расцеловал девушку и хотел было перемолвиться с ней хоть словечком, но к сестре милосердия уже выстроилась по старшинству живая очередь желающих похристосоваться.

Махнув в сердцах рукой, Аристарх отступил и теперь ревниво наблюдал за тем, как его избранницу целуют товарищи по палате.

После того как с Дуняшей похристосовался последний – юный, еще безусый прапорщик Андрианов, – она неожиданно объявила:

– Господа офицеры, всех выздоравливающих, проходящих лечение в военных лазаретах Царского Села, в честь Великой Пасхи, его Императорское Величество, примет в Большом зале дворца!

Офицеры, находящиеся в палате, удивленно и недоверчиво уставились на сестру милосердия, принесшую им такую неожиданную и радостную весть.

– Когда? – растягивая от волнения слово, озвучил Аристарх застывший у всех на устах вопрос.

– Завтра, в Светлый понедельник.

– Неужели сам государь император будет? – заикаясь от волнения, спросил прапорщик.

– Непременно будет! – уверенно промолвила девушка.

Возбужденно переговариваясь, офицеры вышли в коридор, разнося радостную весть по другим палатам. Оставшись наедине с Дуняшей, Аристарх ревниво выговорил ей:

– Сударыня, вы целовались с моими товарищами по палате отнюдь не по-братски…

– Простите сударь, – залившись краской до корней волос, пролепетала девушка, – я, кажется, немного увлеклась…

– Благодарите Бога! В это Светлое Христово воскресенье я не могу на вас сердиться, – промолвил улыбнувшись Аристарх и нежно привлек девушку к себе, чтобы еще раз расцеловать раскрасневшуюся и ставшую от этого еще краше Дуняшу.

Упершись маленькими кулачками в грудь офицера, сестра милосердия, испуганно поглядывая на дверь, запротестовала:

– Бог с вами, Аристарх Евгеньевич, а если кто-нибудь войдет?

– Господа офицеры знают, что вы моя невеста. Я объявил об этом накануне, – успокоил девушку Аристарх и еще крепче сжал ее в своих объятиях.

Еще немного посопротивлявшись для вида, под настойчивым кавалерийским натиском бравого гусара она, наконец-то ласково улыбнувшись, сдалась. Чуть припухшие, заманчивые губы, сладострастно раскрылись навстречу долгожданному поцелую, распустившись, словно алый, благоухающий бутон, свежесорванного голландского тюльпана.

– Господа офицеры небось осуждают вас за столь опрометчивый поступок, – промолвила Дуняша, немного отдышавшись после продолжительного, сладострастного поцелуя.

– Отнюдь нет! Все искренне поздравили меня с достойным и прелестным выбором. А подполковник Головнин заявил, что если бы не я, то он сам перед выпиской из лазарета посватался бы к вам! Он искренне признался мне, что влюбился в вас с первого взгляда.

– Неужели? – воскликнула с деланым удивлением сестра милосердия. – И как же это я обмишурилась… Подполковник-то старше вас по званию… – неожиданно добавила Дуняша, стрельнув в Аристарха насмешливым взглядом. Заметив, что радостный огонек в глазах поручика неожиданно померк, она звонко рассмеялась.

– Да на что он мне, пень трухлявый, если рядом ты, сокол мой ненаглядный? – Дуняша обвила его шею своими нежными ручками и стала самозабвенно целовать его губы, лоб, щеки, словно прося прощение за свои необдуманно брошенные слова.

– Только ты мне люб, и больше никто на свете мне не нужен, – шептала она ему на ухо.

От захлестнувшей всего его ласки, горячих поцелуев и всеобволакивающего запаха любимой женщины у Аристарха закружилась голова, и он, еще не полностью восстановивший после многих операций и процедур свои жизненные силы покачнулся.

– Обопрись на меня, мой милый! – испуганно воскликнула Дуняша, подставляя под его руку свое худенькое, но твердое и надежное плечо.

«Вот так, не отрываясь, и пройти бы с Дуняшей по жизни, – подумал Аристарх, – большего счастья мне и не надо…»

На Светлый понедельник, в час тридцать пополудни, выздоравливающие офицеры, а также нижние чины и запасные солдаты гвардии, поодиночке и строем, начали прибывать в Большой Екатерининский дворец.

Церемониймейстер, не привыкший к такой, довольно разнообразной публике, с трудом выстроил прибывших в каре в ослепительно сиявшем золотом и хрусталем Большом зале. В ожидании императора и его свиты он с чувством выполненного долга застыл возле плотно закрытых парадных дверей.

Аристарх оказался рядом с подполковником Головниным.

– Неужели сам царь христосоваться с нами будет? – недоверчиво спросил тот, кося глаз на вход.

– Насколько я знаю от отца, по довоенной традиции в Пасхальную неделю во дворце обычно собиралась свита, офицеры Управления военного округа и гвардия, расквартированная в казармах Царского Села, – обернувшись к подполковнику, ответил Аристарх, – но, поскольку гвардия на фронте, государь император, видимо, решил похристосоваться с находящимися здесь выздоравливающими офицерами и нижними чинами, а также с солдатами и офицерами запасных гвардейских батальонов. Так что, считайте, что нам необычайно повезло. Такое может случиться только раз в жизни, да и то не с каждым. Я, к слову сказать, уже имел честь не только лицезреть государя императора, но и разговаривать с ним…

– Неужели? – воскликнул удивленно Головнин. – Вы просто счастливчик! И когда же вы успели предстать перед государем? – недоверчиво глядя на Аристарха, спросил он.

– В Красном Селе, по случаю производства в первый офицерский чин.

– Счастливчик вы, поручик, – промолвил подполковник, с завистью взглянув на Аристарха, который, как и все присутствующие в зале, вперил нетерпеливый взгляд на парадные двери, которые вот-вот должны были распахнуться, являя всем и вся, помазанника Божьего.

Щурясь от ослепительного мартовского солнца, которое через два яруса окон на южной стороне зала заливало нестерпимо ярким светом стоящую в каре массу военных, с нетерпением ожидавших необычного, похожего на чудо действа, являющегося как бы продолжением великого чуда Пасхи – Воскресения Христа, люди, большинство из которых никогда в своей жизни не лицезрели живого царя, с благоговением устремили свои взоры на парадный вход, словно перед ними вот-вот должен был явиться с нимбом над головой сам Господь Бог.

Дворцовые куранты мелодично отбили два часа. При последнем ударе резко распахнулись створки золоченных парадных дверей, и в залитый солнцем зал вошел невзрачного вида офицер, одетый по-походному в защитного цвета и грубого солдатского сукна гимнастерку с полковничьими погонами, такого же цвета брюки и простые хромовые сапоги. На его узкой груди сверкал темно-красной эмалью обведенный черной каймой маленький крест ордена Святого Владимира на ленте таких же цветов. Лишь по излишней суете церемониймейстера, да появлению торжественно шествующего вслед за офицером гофмейстера Бенкендорфа в сопровождении двух лейб-казаков, несущих огромные корзины с пасхальными подарками, можно было догадаться, что в зал вошел сам государь император.

От умиления, что царь всем своим видом как бы воплощал простоту и отсутствие преград между ним и православным воинством, у Аристарха выступили на глазах слезы. Было видно, что это – искреннее желание помазанника Божьего подчеркнуть почти семейный, домашний характер церемонии по случаю такого человечного, радостного праздника Пасхи.

Аристарх краем глаза заметил, как смахнул набежавшую слезу умиления Головнин, как зашмыгал носом прапорщик…

Неторопливо, размеренным и четким военным шагом император вышел на середину зала. Сзади него выстроилась многочисленная свита, состоящая из камер-пажей, камер-юнкеров, свитских офицеров и генералов. Царь стал почти напротив Аристарха, и тот с удивлением заметил в его коротко подстриженных волосах седину. Было видно, что, несмотря на праздничный день, синие глаза императора излучали не пасхальную радость, а вселенскую печаль. Но, как только он вдохнул в себя воздух, чтобы произнести святые для всех православных слова пасхального приветствия, его глаза заискрились, засветились добрым, всепрощающим светом.

– Христос Воскресе! – громким, радостным голосом возвестил он.

– Воистину Воскресе! – прогремел под высокими сводами зала по-военному четкий и восторженный хор голосов.

– Наверное, государь со свиты своей христосоваться начнет, – восторженно глядя на царя, прошептал подполковник, – до нас нескоро очередь дойдет…

Но император, вопреки предположению Головнина, почему-то сразу же направился к флангу разношерстного строя военных, где стояли выздоравливающие нижние чины гвардии.

– Государь потому начал с левого фланга, что жалеет раненых, наверное, думает, что нам еще нелегко выдержать в строю всю церемонию, – снова высказал свое предположение неугомонный подполковник.

Христосование проходило быстро и споро, и вскоре четким строевым шагом к императору подошел Головнин.

– Христос Воскресе! – сказал царь, пытливым взглядом взглянул в глаза офицеру.

– Воистину Воскресе! – взволнованно ответил подполковник.

Император обнял его, и они трижды поцеловались. Лейб-казак отработанным жестом выдвинул вперед корзину, из которой царь взял пасхальное яйцо и протянул его Головнину. Подполковник, словно святыню, бережно взял в обе руки царский подарок и, хриплым от волнения голосом промолвил:

– Душевно благодарю, Ваше Величество!

Четко развернувшись, он направился к выходу, уступив место напротив царя следующему офицеру.

Аристарх хотел так же, как и подполковник, четким строевым шагом подойти к императору, но сделав несколько шагов, вдруг почувствовал, как нестерпимая резь обожгла ногу, и он, с трудом преодолевая внезапную боль, отпечатал оставшиеся шаги.

Государь, видимо, заметил невольную судорогу, скользнувшую по лицу поручика, и сочувственно взглянул на него.

После пасхального приветствия они похристосовались, а перед тем, как вручить Аристарху пасхальное яйцо, царь совсем по-отечески спросил:

– Что, болят еще раны?

– Да так, самую малость, Ваше Величество.

– Ну, ничего, до свадьбы, заживет! Мне рассказывала о вас, штаб-ротмистр, великая княгиня Ольга Александровна. Кажется, вы были ранены в Карпатах, будучи в разведке?

– Да, Ваше Величество, – не вдаваясь в подробности своего ранения, промолвил Аристарх и удивленно добавил: – Вы ошиблись, Ваше Величество, я всего лишь поручик!

– По ходатайству полкового командира вам присвоено досрочное звание штаб-ротмистр, с чем я вас и поздравляю.

– Благодарю, Ваше Величество! Я оправдаю ваше высокое доверие в бою!

– Верю, верю, мой славный гусар… А как там ваш батюшка, Евгений Евграфович, давно с ним виделись?

– Он на фронте, Ваше Величество. А виделись мы последний раз еще в нашей славной школе больше года назад.

– Передавайте ему от меня наилучшие пожелания и вот это пасхальное яйцо.

Император вынул из корзины два больших фарфоровых пасхальных яйца с золотыми императорскими вензелями и торжественно вручил их Аристарху.

– Сердечно благодарю, Ваше Величество! – звонким голосом промолвил новоиспеченный штабс-ротмистр и, четко развернувшись, не чуя под собой ног, направился по зеркальному паркету к выходу.

Глава III

Петроград

Апрель 1915 года

1

Продолжительная командировка в Петроград, во время которой начальник контрразведки Северо-Западного фронта генерал Баташов должен был выступать в суде свидетелем обвинения по делу германской шпионской организации под предводительством Януса, не доставляла ему большой радости. Одна лишь мысль о том, что он наконец-то после долгой разлуки сможет увидеться с супругой и детьми, проливалась бальзамом на его истосковавшееся по семье сердце. Редкие письма и телеграммы не могли заменить ему радости личного общения с родными людьми. Из писем дочери Баташов знал, что Аристарх после тяжелого ранения пошел на поправку и что доктора обещают представить ему после Пасхи лечебный отпуск. В своем последнем письме Лиза туманно намекала о том, что в личной жизни брата грядут непредсказуемые, довольно нежелательные перемены, и просила отца наставить Аристарха на путь истинный.

«Неужели сын окончательно порвал со своей невестой?» – то и дело появлялась у генерала назойливая мысль, пока он трясся в офицерском вагоне воинского эшелона, доставлявшего остатки поредевших в боях полков в глубокий тыл для переформирования.

Не ведая, когда состав прибудет в Петроград, Баташов не стал тревожить супругу телеграммой, и потому на перроне варшавского вокзала его никто не встречал. Выйдя из вагона, он с удивлением обнаружил явно несвойственную столице тишину. Казалось, что жизнь здесь замерла. Не носились взад и вперед услужливые носильщики, не видно было даже полицейских, которые обязаны были встречать каждый прибывший поезд. На пустующей пристанционной площади не видно было пролеток. Только возле будки торчал какой-то полицейский чин, который, увидев направляющегося к нему генерала, выпучил от напряжения глаза и вытянулся во фрунт.

– А что, служивый, – обратился к нему Баташов, – куда «ваньки»-то подевались?

– Не могу знать, ваше превосходительство! – гаркнул околоточный. – Никак бастуют, – доверительно промолвил он, и глаза его суетливо забегали по площади в поисках хоть какого-то транспорта для генерала.

В это время на площадь выехал автомобиль, и околоточный сразу же кинулся ему наперерез.

– Стой! – грозно крикнул он и приподнял для убедительности свою «селедку»[1].

Водитель резко затормозил, и полицейский, подбежав к авто, услужливо открыл дверцу.

– Ваше превосходительство, извольте! – крикнул он генералу.

Удивленный бесцеремонными действиями околоточного Баташов подошел к машине.

– Вы не имеете права… – пищал невысокого роста водитель, одетый в кожанку.

– Молчи, тараканья титька! Авто временно реквизируется по закону военного времени, – грозно прорычал околоточный и положил руку на эфес своей шашки. Этот жест подействовал на водителя отрезвляюще, и он, безнадежно махнув рукой, пропищал высоким фальцетом:

– Присаживайтесь, ваше превосходительство! Куда прикажете?

Баташов поблагодарил служивого, одарил его рублем, за что тот чуть было не кинулся его от радости целовать.

Назвав шоферу улицу и номер дома, генерал, уловил на себе его недовольный взгляд.

– Не сердись, любезный, я заплачу, сколько надо, – добродушно промолвил он.

Автомобиль тронулся с места и вскоре вокруг замелькали до боли знакомые дома, улицы и переулки. Какую-то напряженность и пустоту Баташов ощутил и на некогда многолюдных и шумных улицах Петрограда. Редкие пролетки попадались на пути, а немногочисленные прохожие при виде автомобиля старались скрыться с глаз долой, затеряться в многочисленных переулках.

– Забастовки, – заметив недоуменный взгляд генерала, промолвил водитель. – В городе идет молва, что ввиду военного времени конная и колесная полиция будет применять по забастовщикам оружие без предупреждения. Вот жители со страхом и косятся на авто.

Для Баташова было неожиданной новостью то, что здесь, в глубоком тылу, в столице Государства Российского, происходят революционные брожения, неповиновение властям.

«Что деется? – искренне возмутился он про себя. – А мы-то воюем в полной уверенности, что общество поддерживает нас, своих защитников. Ан нет, и здесь, среди народа, оказывается, затесался враг».

Уже темнело, когда автомобиль остановился у заветного дома. Одарив шофера рублем, Баташов по-мальчишески легко взбежал на крыльцо и с замиранием сердца дернул за цепочку звонка. Вскоре дверь широко распахнулась, и он увидел на пороге свою незабвенную Варвару Петровну.

– О, Господи! – только и смогла произнести супруга и начала медленно оседать.

– Ну что ты, матушка? – хриплым от волнения голосом промолвил генерал и вовремя ее подхватил.

– Ой, батюшки! – послышался истерично-звонкий голос горничной. – Барышня, ваш батюшка Евгений Евграфович изволили приехать!

В прихожую вбежала обрадованная дочь и, увидев, что maman без чувств висит на руках отца, чуть было сама не упала в обморок.

– Всем стоять! – неожиданно скомандовал генерал, и от этого резкого и в то же время радостного, родного голоса очнулась Варвара Петровна и передумала падать в обморок Лиза.

В следующее мгновение мать и дочь обессиленно повисли на шее главы семейства, сквозь слезы благодаря Бога за такой нежданный подарок…

Днем позже, ранним утром, вся семья Баташовых направилась на поезде в Царское Село навестить Аристарха.

Накинув белоснежные халаты, генерал, Варвара Петровна и Лиза чинно проследовали по просторным коридорам Екатерининского дворца к палате выздоравливающих. Чтобы не шокировать своим неожиданным появлением Аристарха, Баташов предложил войти сначала дочери и супруге.

Зайдя в затемненную непроницаемыми для света шторами комнату, женщины не сразу заметили на дальней кровати Аристарха, который в это время, улучшив момент, притянул к себе свою очаровательную сестру милосердия, чтобы страстно ее расцеловать. Но, как только дверь открылась, Дуняша оттолкнула его от себя и начала торопливо оправлять на голове белую косынку с красным крестиком.

От глаз Лизы, несмотря на полумрак, не ускользнуло невольное замешательство девушки, стоящей у кровати брата. Но она не стала посвящать в свои подозрения мать и, обрадованно всплеснув руками, направилась к Аристарху. Следом вошла Варвара Петровна.

– Что с тобой, мой мальчик, – воскликнула maman, приблизившись к кровати.

Услышав взволнованный голос матери, Аристарх резко вскочил с постели и торопливо запахнулся в больничный халат.

– Не волнуйтесь, maman! – удивленно и радостно воскликнул он. – У меня все нормально.

– Ну и слава Богу, – удовлетворенно промолвила Варвара Петровна, – а я-то, старая, думала, что тебя опять лихоманка скрутила. Дай-ка я тебя расцелую…

Обняв и расцеловав сына, мать перевела свой взгляд на сестру милосердия, с интересом прислушивающуюся к разговору.

– Голубушка, – ласково обратилась она к ней, – будьте любезны раздвинуть шторы. А то я сына своего никак не разгляжу.

Дуняша услужливо кивнула своей милой головкой и привычным движением рук, словно волшебница, впустила в комнату неиссякаемый поток солнечных лучей, на мгновение ослепивший всех.

– Ты на мать смотри, а не в окно, – обиженно промолвила Варвара Петровна, углядев, когда глаза привыкли к яркому свету, что сын уставился на девушку, которая в ореоле солнечных лучей, казалась сказочной принцессой, сошедшей с одного из портретов царского дворца.

– Прошу прощения, maman, – виновато улыбнулся Аристарх, – я просто ослеплен невиданной красотой и никого и ничего вокруг больше не вижу.

– Да, красота и великолепие царского дворца может всякого ослепить, – согласилась мать, – только не замечать родную сестру – это верх неприличия.

– Прости меня, моя дорогая Лизонька, – подошел к сестре поручик и нежно поцеловал ее в щечку. – Я думаю, что ты больше не будешь уговаривать меня расстаться с Дуняшей, – шепотом добавил он.

Лиза молча кивнула головой в знак согласия.

– А у нас для тебя сюрприз, – неожиданно промолвила Варвара Петровна. – Милочка, – обратилась она к Дуняше, – будь любезна, пригласи к нам гостя, который стоит за дверью.

Дуняша вопросительно взглянула на Аристарха и, уловив чуть заметный его кивок, направилась к двери. Увидев в коридоре незнакомого военного, она присела в книксене и, распахнув настежь двери, промолвила, отчего-то смутившись:

– Господа просят вас войти.

Баташов, окинув девушку мимолетным взглядом, прошел в комнату и широким шагом направился к застывшему в радостном недоумении сыну. Он в первое мгновение не узнал его – так неожиданно быстро тот возмужал и, казалось, стал даже выше ростом и шире в плечах.

Много воды утекло с последней их встречи в Николаевском кавалерийском училище, когда Аристарх, красуясь юнкерскими погонами на плечах, откровенничал с отцом, делился своими юношескими заботами и секретами, с упоением внимал его советам, впитывая душой и сердцем такие святые для русского офицера понятия, как долг перед Отечеством и честь. Все эти мысли промелькнули в голове генерала, пока он привычным военным шагом шел к сыну. Не дожидаясь, пока отец подойдет, Аристарх, расставив руки в стороны, прихрамывая, сделал несколько шагов ему навстречу.

– Рара́, как долго я ждал этой минуты, – глухо промолвил он, обнимая отца.

– Я тоже стремился к тебе, сынок, но, понимаешь, служба…

– Я все понимаю, рара́, – промолвил Аристарх, поглаживая рукой его рано поседевшие виски. – И тебе несладко пришлось на этой войне, – несколько разочарованно добавил он и, чуть отстранившись, несколько мгновений внимательно всматривался в дорогие и любимые им строгие черты лица, в покрасневшие от явного недосыпания, но по-прежнему добрые и все понимающие глаза.

– Разрешите представить вам мою будущую невесту, – словно обухом по голове, огорошил родителей Аристарх.

– Неужели ты помирился с Ларой? – почти в один голос обрадованно воскликнули отец и мать.

– Нет! Моего ангела-хранителя зовут Дуняша, – не обращая внимание на восклицание родителей, неожиданно заявил сын. – Милая моя, я хочу познакомить тебя со своими рара́ и maman, – радостно промолвил он, взглянув на девушку, и твердо добавил: – Это моя невеста!

Подойдя к явно не ожидавшей такого оборота дела девушке, Аристарх крепко обнял ее и поцеловал. Пораженная услышанным, она не сопротивлялась, а лишь только закрыла руками зардевшееся, но от того ставшее еще прекрасней личико.

От всего увиденного и услышанного родители замерли, словно в столбняке, не зная, что сказать. Только Лиза, все еще обиженная на брата за отставку своей лучшей подруги, с нескрываемым недовольством смотрела на девушку с красным крестом на платке, сумевшую, явно ради их богатства, прибрать к рукам ее любимого брата. Воспитанная в старых, патриархальных традициях, Лиза и в мыслях не допускала другой причины, кроме меркантильной. Конечно же она с упоением читала французские романы о величии любви, но, запертая в стенах Смольного института благородных девиц, и слыхом не слыхивала о подобном среди мужчин и женщин в светском обществе, к которому принадлежала по рождению. Напротив, она постоянно слышала о том, как выгодно вышли замуж те или иные «смолянки» – для большинства выпускниц Смольного института только это было мерилом настоящего счастья. И, когда Аристарх познакомил ее со своим товарищем Алексеем Свиньиным, она на другой день после бала прежде всего направилась в библиотеку и нашла в Гербовике, среди наиболее известных в Российской империи имен, имя столбовых дворян Свиньиных. Конечно, рослый с приятной внешностью молодой офицер понравился ей, но узнав о богатстве его фамилии, Лиза, как ей казалось, и в самом деле влюбилась в него. Хотя, в глубине души, ловила себя на мысли, что ей нравятся и другие офицеры, которых она встречала на великосветских балах еще до войны… Но при этом она знала главное: родители одобрили кандидатуру Алексиса, и она ни за что не пойдет против родительской воли… Поэтому Лиза с негодованием встретила решение брата порвать с Ларой, но больше всего она была уязвлена не этим, а тем, что Аристарх влюбился в эту деревенскую простушку и теперь во всеуслышание называет ее своей невестой. «Этому не быть никогда!» – подумала Лиза, гневно сверкнув глазами в сторону прячущейся за спиной брата девушки.

– Tu as bien pensé, avant de rompre définitivement avec Lara et d'exprimer son intention allier avec cette простолюдинкой? Peut-être as-tu des précisions pouvez-vous me dire sur elle?[2] – с трудом сдерживаясь, вопросила Варвара Петровна, от волнения медленно подбирая французские слова.

– Я хорошо подумал, – твердо ответил Аристарх, – maman, я прошу тебя, в присутствии моей невесты не переходить на французский…

– Воля твоя. Я хотела, как лучше, – деловито, почти без эмоций, промолвила Варвара Петровна, – тогда расскажи нам о ней. Кто ее родители?

– Дуняша – дочь нашего деревенского кузнеца, – взволнованно ответил Аристарх.

– Ты хочешь жениться на холопке? Этому не бывать никогда! – вызывающе глядя на сына, промолвила Варвара Петровна. – Этому не бывать никогда, – убежденно повторила она.

– Но я люблю эту девушку! – воскликнул Аристарх.

– Тебе никто не запрещает ее любить, – строго взглянула на сына мать, – но ты же прекрасно знаешь, что мы никогда не примем ее в свою семью… Если тебе разонравилась Ларочка, найди другую, но нашего круга, – категорично заявила она. – Да вот хотя бы и дочь нашего соседа по имению Петра Ильича Вышегородцева Вареньку. Чем тебе не пара, молода, образована и к тому же богата?..

– Мне других не надо! – прервал мать Аристарх и вопросительно взглянул на отца, словно ища у него мужской поддержки.

Слушая словесную перепалку самых близких для него людей, Баташов-старший в первую минуту не мог ничего понять. Долгое время оторванный от семьи, он и представить себе не мог, что его сын поведет себя так… не по-мужски. Для генерала такие понятия, как обручение, долг, честь и совесть, всегда были в одном ряду. И даже небольшой отход от этих, святых для него понятий, вызывал в его душе бурю негодования. Человеку, который бы манкировал эти понятия, он не подал бы руки… И вот, любимый сын, его плоть и кровь, обманул девушку, которую ранее прилюдно обещал взять в жены, мало того, хочет жениться на безродной, дочери сельского кузнеца… Конечно, генерал не был сторонником старого, даже где-то считал себя либералом по отношению к простонародью. Да и по долгу службы ему приходилось частенько общаться с нижними чинами, перед которыми он никогда не кичился ни своим происхождением, ни своим генеральским званием…

Еще раз взглянув на зардевшееся лицо сестры милосердия, он вдруг припомнил давний случай, произошедший с ней во время его очередного приезда в имение. Эта кузнецова дочь поразила его тогда своей смелостью. Уверенно и со знанием дела она успокоила ретивого жеребца, по недогляду конюхов вырвавшегося из загона и наделавшего переполоха на заднем дворе имения. На память пришло и письмо управляющего имением Кульнева, в котором тот поведал о ссоре, произошедшей из-за дочери кузнеца, между его сыном Дениской и Аристархом. Вспомнил и о последнем письме дочери, которая туманно намекала о неожиданных переменах в личной жизни брата. «И это все она, кузнецова дочка, – с досадой подумал генерал. – Что же теперь делать, ведь сын, я знаю, от своего решения не отступится. Может быть, уговорить его повременить со свадьбой, – пришла ему в голову спасительная мысль, – а там время все расставит на свои места. Если, даст Бог, он поступит в Академию Генерального штаба, то за учебой не до любви будет…»

Баташов-старший уже хотел было ответить на просительный взгляд сына, когда Варвара Петровна, окинув презрительным взглядом Дуняшу, неожиданно предложила:

– Прежде чем принимать окончательное решение, я бы хотела побеседовать с вами, милочка, тет-а-тет! – заметив недоуменный взгляд девушки, брошенный на Аристарха, она снисходительно добавила: – Тет-а-тет, это по-французски – с глазу на глаз.

– Разве у тебя, maman, могут быть от нас секреты? – удивленно воскликнул Аристарх.

– Да, мой мальчик, – уверенно ответила Варвара Петровна, – существуют чисто женские вопросы, и они не для мужских ушей.

Девушка, немного оправившись от ошарашивших всех событий, уверенно промолвила:

– Хорошо, мадам. Мы можем поговорить в моей комнате. Это здесь рядом, в конце коридора.

Дуняша пропустила вперед Варвару Петровну, и, бросив на явно обескураженного таким поворотом событий Аристарха ободряющий взгляд, направилась следом за ней.

Немного не доходя до парадного зала дворца, среди анфилады комнат, располагались и комнатушки сестер милосердия, которые не имели в Царском Селе своего жилья.

– Здесь, мадам, – сказала Дуняша, как только они поравнялись с дверью, на которой красовался красный крест.

Открыв дверь, девушка пригласила в свое временное жилище Варвару Петровну, которая, окинув скептическим взглядом комнатку, в которой умещались лишь кровать, шкаф, небольшой столик и два венских стула, неожиданно заметила:

– А я-то думала, что в таком прекрасном и богатом дворце нет и не может быть комнат для прислуги…

– Насколько я знаю, эта комната для отдыха пажей. Но мне и этого небольшого помещения вполне достаточно, – сказала Дуняша, прекрасно поняв, на что намекнула мать Аристарха. Предложив гостье стул, она скромно присела на краешек аккуратно заправленной кровати.

Несколько минут мадам внимательно разглядывала хозяйку комнатушки, пытаясь понять, что такое в ней могло так привлечь ее сына. «Стройна, красива, опрятна, – думала она, – конечно, у нее нет светского лоска и хорошего образования, как у Лизы и Лары. Вероятнее всего, она околдовала сына, пользуясь его болезненным состоянием, постоянно находясь рядом с ним».

Со слов дочери, она знала, что несколько месяцев назад привезенная по просьбе Лары из деревни эта простушка и двух слов связать не могла, к тому же и разговаривала на смеси малоросского и русского языка, удивляя всех вокруг. Лиза, частенько навещая брата, видела с каким терпением и старанием Аристарх учил девушку правильно выговаривать слова, ставить ударения и вскоре добился своего. По совету Лары, девушка занималась на ускоренных курсах сестер милосердия, которые накануне окончила. При всей неприязни к этой девушке, Варвара Петровна не могла не признать в глубине души то, что именно эта сестра милосердия помогла сыну выкарабкаться из лап неминуемой смерти. Еще перед Рождеством профессор медицины, вызванный из Петрограда по просьбе великой княгини Ольги Александровны, бессильно разводил руками, утверждая, что, если дойдет до гангрены, то надо будет отнимать ногу. Рана заживала мучительно долго, но вскоре, слава богу, опасность гангрены миновала. Аристарху сделали несколько операций, в том числе и на коленном суставе, и не без участия этой сестры милосердия молодой и тренированный организм Аристарха начал побеждать и слабость от ран, и последствия контузии. «Слава тебе, Господи, что все обошлось», – вихрем пронеслось в голове мадам, и она уже хотела было согласиться с выбором сына, но в последний момент, заметив в лице бывшей холопки не привычную угодливость, а какую-то осознанную решительность, которая больше свойственна людям высшей касты, Варвара Петровна неожиданно для себя спросила:

– А вы, милочка, знаете, что род Баташовых – один из древнейших в России?

– Мадам, я хочу выйти замуж не за ваш род, а за любимого человека, – почтительно и в то же время резко ответила Дуняша.

– Как это ни печально, но вы, наверное, не понимаете сути высокородности. Я попытаюсь вам объяснить. Вы, наверное, заметили, что в нашей конюшне содержатся только породистые лошади. Так вот, если бы ветеринар, чисто случайно, скрестил породистого скакуна с деревенской кобылой, то родившиеся от этого жеребята уже не были бы такими породистыми, как их отец, и этот род вскоре пришел бы в упадок! А я не хочу, чтобы наш древний род пресекся из-за вас…

– Но, мадам, на дворе ХХ век, а вы все еще живете старыми понятиями. Погляньте вкруг, образованные люди з народу роблят открытия, изобретают небачени машины и даже самые сложные медични инструменты, – с отчаянием в голосе, мешая от волнения русские и малоросские слова, воскликнула Дуняша. – Мне рассказывал об этом на курсах сестер милосердия профессор…

– Извольте не перебивать меня, – с негодованием промолвила Варвара Петровна, явно уязвленная тоном девушки, посмевшей ее осадить. – Ищите пару по себе! – добавила она, резко вставая. – Мне больше не о чем с вами говорить! – И, громко хлопнув дверью, вышла…

После ухода Варвары Петровны и Дуняши, в палате воцарилась звонкая тишина, было слышно даже, как в коридоре тикают напольные часы.

Отец и сын выжидающе смотрели друг на друга. Наконец Лиза, чтобы не мешать мужскому разговору, вышла в коридор.

– Что ты намерен предпринять, когда окончательно выздоровеешь? – прервал молчание Баташов-старший.

– О чем maman может разговаривать с моей Дуняшей? – думая о чем-то своем, в свою очередь, спросил Аристарх, не обратив внимания на вопрос отца.

– Мало ли о чем могут говорить женщины, – неопределенно ответил Евгений Евграфович, – во всяком случае, не о погоде!

– Я боюсь, что maman станет развивать свою любимую тему о дворянской породе…

– Вполне может быть, это ее любимый конек, – согласился генерал, – только я боюсь, что твоя невеста не поймет ее.

Услышав из уст отца слово «невеста», Аристарх облегченно вздохнул.

«Слава богу, – подумал он, – отец понимает меня лучше, чем maman. И теперь мне не придется пускаться в болезненное объяснение моих чувств».

– И все-таки, что ты намерен предпринять, когда окончательно выздоровеешь? – повторил свой вопрос генерал. – Я успел побеседовать с твоим доктором, так вот, он заверил меня, что недели через две тебе будет предоставлен лечебный отпуск.

– Я знаю, рара́. Если ты не будешь против, то мы с Дуняшей хотели бы остановиться в имении…

– Ну, что же, если не хотите жить в Петрограде, отправляйтесь в имение, – согласился отец. – Тогда у меня к тебе будет просьба…

С этими словами, Евгений Евграфович подошел к столу с письменными принадлежностями, за которым раненые писали родным письма, взял чистый лист бумаги и быстро черкнул несколько слов. Потом вложил исписанный лист в конверт и, запечатав его, протянул Аристарху.

– Вот! Вскроешь, когда приедешь в имение, – глухо промолвил генерал и, проследив, как сын бережно вложит конверт в свою потрепанную офицерскую сумку, добавил: – В нем ты найдешь, возможно, то, чего тебе сейчас не хватает…

В это время с шумом распахнулась дверь, и в комнату влетела раскрасневшаяся Варвара Петровна.

– Ну, спасибо, сынок, за невестку, которая ни во что не ставит твою родную мать! – выпалила она, с надеждой оглядев мужа и сына. Не заметив в их лицах видимого согласия, разразилась слезами, надеясь хоть этим разжалобить Аристарха и вырвать у него обещание хотя бы повременить с женитьбой.

Мужчины начали неумело уговаривать ее успокоиться, но добились лишь обратного. Услышав рыдания матери, в комнату испуганно впорхнула Лиза и, увидев заплаканную мать, тоже пустила слезу.

– Ну вот, теперь вы точно зальете слезами не только эту палату, но и весь дворец, – с деланой бодростью в голосе промолвил генерал и, вытащив из кармана носовой платок, начал по очереди осушать слезы на глазах рыдающих женщин.

Аристарх тоже хотел хоть как-то успокоить мать и сестру, но ни его уговоры, ни увещевания не помогали. Женщины ждали, что под напором их слез он наконец-то сдастся и покорится родительской воле. Но Аристарх был непоколебим. Это стало очевидно, когда он, увидев через распахнутые двери Дуняшу, спешно прошмыгнувшую мимо палаты, забыл обо всем на свете и кинулся вслед за девушкой.

Вскоре из коридора послышался его приглушенный ласковый басок, которым он уже давно не говорил ни с матерью, ни с сестрой. Дуняша отвечала ему довольно резко, но, несмотря на это, голос Аристарха оставался просительным, терпеливым и ласковым. Вскоре их голоса замерли в конце коридора, выходящего в парк.

– Ну что мать, – с сожалением промолвил генерал, видя, как супруга, забыв про слезы, прислушивается к разговору, затихающему в коридоре, – тебе не кажется, что своим категорическим непринятием его, мне кажется, достаточно обдуманного решения взять в жены эту девушку, мы можем потерять сына? Ведь он не простит нам этого.

– Я не дам ему своего родительского благословения! – категорически заявила Варвара Петровна. – А без этого его не венчают.

Она подошла к трюмо, резким движением руки поправила шляпку и выбившиеся из-под нее локоны и, подозрительно взглянув на генерала, вызывающе промолвила:

– Мы еще посмотрим, на чьей улице будет праздник. – И, подхватив стоявшую в нерешительности Лизу под руку, добавила, направляясь к двери: – Идемте отсюда, нам здесь делать больше нечего!

2

На Царскосельском вокзале было необычно для военного времени людно. В ожидании поезда по перрону взад и вперед сновали офицеры, большинство из которых были в полевой форме. Среди них особо выделялись обер-офицеры и генералы при параде. Некоторые из них гордо выпячивали грудь, на которой переливался белой эмалью и золотом только-только с Императорского монетного двора орден, а кто-то всячески изощрялся для того, чтобы в глаза многочисленной военной публики попались их новенькие, шитые золотом погоны. К счастливчикам группами и поодиночке подходили фронтовики, искренне поздравляли кавалеров и новоявленных военачальников, а затем провожали их завистливыми взглядами.

«Господа офицеры явно были на торжественном приеме у императора», – догадался Баташов и огляделся вокруг, ища знакомые лица. Не найдя в этой многоликой толпе сослуживцев, он, дождавшись, когда подойдет поезд, сопроводил супругу и дочь в купе вагона первого класса. Женщины, быстро расположившись там и не обращая на него внимания, продолжили довольно бурно обсуждать поведение Аристарха. Чтобы им не мешать, он в ожидании отправления состава решил еще раз прогуляться по перрону. В тесном коридорчике Баташов нос к носу столкнулся с одним из «парадных» генералов.

– Ба! Да это же не кто иной, как Евгений Евграфович собственной персоной, – радостно воскликнул военный.

– Константин Павлович, дорогой, уж где-где, а здесь, я никак не ожидал вас встретить. Скажу откровенно, что через неделю, по окончании моей командировки, я непременно планировал навестить вас в Петрограде. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает!

– Вы знаете, мой богатый жизненный опыт подсказывает, что случайных встреч не бывает, ибо все предопределено свыше, – радостно промолвил генерал Пустошин, обнимая старого боевого друга. – Если бы мы не столкнулись здесь, то через неделю, в столице, вы бы меня уже точно не застали. Второго дня выезжаю к месту формирования моей кавалерийской дивизии…

– Значит, вас можно поздравить с назначением на должность командира дивизии! – радостно воскликнул Баташов. – А как же ваш славный гвардейский полк?

– От полка почти ничего не осталось, – глухо промолвил генерал. – Я потерял в Карпатах почти половину нижних чинов и треть офицерского состава. Вот так-то…

– Да-а, дорого мы заплатили за Галицию, а еще больше за Карпаты…

– Я слышал, что ваш сын был ранен и пленен там австрийцами, – сочувственно промолвил Пустошин. – И что с ним теперь?

– Он совершил побег, – радостно объявил Баташов, – я сам его сегодня впервые увидел. Его в бессознательном состоянии на военно-санитарном поезде великой княгини Ольги Александровны доставили в Царское Село, в лазарет…

– Слава тебе, Господи! – истово перекрестился Пустошин. – И как он?

– Поправляется, правда, хромает немного. А ведь еще несколько месяцев назад доктора, не надеясь на чудо, хотели ему раненую ногу напрочь отнять.

– Что же случилось? Неужели произошло чудо?

– Вы же прекрасно знаете, что чудес на свете не бывает. Просто молодой организм поборол болезнь, ну и еще кое-что… – загадочно улыбнулся Баташов.

– Здесь явно не обошлось без le mur, – уверенно воскликнул Пустошин. – Пока вы не расскажете об этом в подробностях, я вас не оставлю. Прошу в мое купе, у меня есть чем вас подбодрить.

– Благодарю. Я только предупрежу супругу.

– Как, ваша благоверная тоже здесь? Прошу вас представить меня вашей дражайшей половине, – приказным тоном промолвил Пустошин, лихо закручивая свои кавалергардские усы.

– Варвара Петровна, Лизонька, – торжественно объявил Баташов, входя в купе. – Разрешите познакомить вас с моим старинным другом и наставником…

– Честь имею представиться, Константин Павлович Пустошин, – опередил Баташова гость и галантно раскланялся. – Прошу прощения за столь неожиданный визит.

– Как же, как же! – нисколько не удивившись появлению Пустошина, воскликнула Варвара Петровна, протягивая руку для поцелуя. – Евгений Евграфович не раз рассказывал мне о вашей совместной службе на Восточной окраине Российской империи. Искренне рада видеть вас в этой красивой форме. Как ни просила, но так и не смогла уговорить моего генерала, чтобы он тоже облачился в свой парадный мундир…

– Ну что вы, матушка, – смутился Баташов, – мне привычней в полевой. Война же, не до парадов…

– Мне тоже привычнее гимнастерка, – словно оправдываясь, промолвил «парадный» генерал, – вот пришлось приодеться по случаю приема у Его Величества.

– Ой! – почти одновременно всплеснули руками мать и дочь.

– Неужели вы только, что видели самого императора? – восторженно вопросила Варвара Петровна.

– Конечно, мадам! До сих пор чувствую теплоту и силу его дружеского рукопожатия…

– А Ее Величество Александра Федоровна на церемонии присутствовала? – полюбопытствовала Лиза и смущенно уткнулась раскрасневшимся личиком в плечо матери.

– Непременно, мадемуазель, – промолвил, улыбнувшись, Пустошин. – Лицо ее было строгим и несколько бледноватым…

– А платье, а украшения? – нетерпеливо перебила девушка такого непонятливого генерала.

– Украшения я не заметил, – виновато улыбнулся гость, – а платье… На ней было простое серенькое платье…

– А во что были одеты ее фрейлины? – продолжала настойчиво допрашивать генерала Лиза, смущенно выглядывая из-за плеча матери.

– Ну что ты, душа моя, пытаешь нашего гостя? – назидательно промолвила Варвара Петровна. – Ты должна знать, что мужчины слишком редко обращают внимание на наряды.

Видя, что женщины своими явно неуместными вопросами могут поставить боевого друга в тупик, Баташов объявил:

– Прошу прощения, Варвара Петровна, Лизонька, но нам необходимо переговорить с генералом по очень важному делу.

– Мадам, мадемуазель, – раскланялся Пустошин, – прошу меня извинить за то, что не могу составить вам приятную компанию, ибо нас с Евгением Евграфовичем ждут неотложные дела. Честь имею!

– Слава богу, что вы догадались увести меня из-под этого неожиданного «флангового обстрела», – радостно воскликнул генерал, как только закрылась дверь купе. – Право слово, я и не знал, что вашей дочери ответить. У меня просто не было времени рассматривать наряды императорской свиты. Все мое внимание было приковано к государю. С тех пор как я последний раз видел его на Варшавском вокзале во время проводов на фронт гвардейского полка его имени, он сильно сдал…

Сказав это, Пустошин бросил подозрительный взгляд вдоль пустующего коридора и продолжил разговор, только когда они вошли в купе и он плотно затворил за собой дверь.

– … Император предстал перед нами в полевой форме полковника лейб-гвардии Конного полка и сразу же направился ко мне. Поздравил с новым назначением, спросил о здоровье, семье и, к моему глубокому удивлению, ни словом не обмолвился о судьбе моего полка. А ведь мне было, о чем сказать… Мои гвардейцы дрались, как львы, и, если бы не просчеты высшего командования и нехватка боеприпасов, то мы бы, в конце концов, выбили австрийцев с перевала и вышли бы в долину, на оперативный простор. Не знаю, о чем думали в Ставке, когда отправляли кавалерию на штурм Карпат… Не дело конников воевать в горных теснинах, только на равнине конная лава может быть победоносной. – Пустошин в сердцах удрученно махнул рукой и, раскрыв чемоданчик, который ему перед самой отправкой поезда занес денщик, вытащил оттуда бутылку шустовского коньяка, поставил ее на столик, потом вынул пару серебряных рюмок и бумажный пакет, из которого выложил на салфетку тонко нарезанное салями.

– Выпьем за упокой души моих героев-конников, офицеров и нижних чинов, павших в бою, – глухо промолвил он, разливая по рюмкам коньяк.

– Да будет царствие небесное воинам, погибшим за Отечество, – поддержал трагический тост Баташов.

– Вы понимаете, Евгений Евграфович, что он ни единым словом не обмолвился о гибели почти целого гвардейского полка, шефом которого состоял, – с горечью в голосе воскликнул Пустошин, – а мы все так его любили!

– Война… – удрученно промолвил Баташов. – Кто знает, что будет с каждым из нас завтра, через неделю, через месяц, и тем более, через год. Одному Богу известно, сколько еще жизней будет положено на алтарь победы.

– Вы наивный человек, если все еще думаете о победе русского оружия. В Ставке этому уже не верит никто, обвиняя во всех смертных грехах царскую семью, – со знанием дела сообщил Пустошин. – Скажу больше: в верхах зреет заговор против императора. Я недавно из Барановичей и знаю не понаслышке, что в последнее время туда зачастили «гости» из Государственной думы и различных «общественных» союзов, которые распространяют среди офицеров ложные слухи о том, что государь – слабый, ничтожный, пустой человек, ничего не понимающий в военном деле, что России нужна твердая рука, чтобы навести порядок не только на фронте, но и в тылу…

– Если бы я вас не знал как истинного патриота и монархиста, то непременно бы принял ваши слова за провокацию и ложь, – недоверчиво покосившись на собеседника, промолвил Баташов. – Неужели у вас есть этому веские доказательства? А если так, то почему вы до сих пор не проинформировали об этом Верховного главнокомандующего?

– Но Николай Николаевич и есть самый главный недруг государя императора!

– Вы отдаете себе отчет о том, что говорите?

– Вполне… Поймите и это и вы. Ведь на наших глазах только в нынешнем году произошло столько трагических для русской армии событий, напрямую связанных с нерешительными, я бы сказал, предательскими действиями Верховного, что Ставке ничего не остается, как только объяснить все это диверсиями агентов противника, повальным шпионством местечковых евреев, а также отдельных предателей-военных. Не обвинять же во всем бездарных генералов, которых поставил на армии и фронты великий знаток военного дела и генеральских душ, любимец армии, дядя царя, великий князь Николай Николаевич… Это он после потери армии Самсонова сменил бездарного Жилинского на самолично присвоившего лавры покорителя Галиции нерешительного и болезненного Рузского, который стал издавать приказы, проникнутые безнадежным пессимизмом, если еще не хуже – пораженчеством. Не мне вам рассказывать о том, что под Лодзью от полного разгрома войска Северо-Западного фронта спасла лишь стойкость войск и энергия штаба Пятой армии, возглавляемой генералом Плеве. Это он, на свой страх и риск, не только заставил немцев драпать, но и имел все возможности преследовать их до полного разгрома, но ваш явно растерявшийся командующий запретил ему наступать, и в этом его поддержал не кто иной, как Верховный. Эти два великих военачальника, по сути дела, способствовали гибели в Августовских лесах Двадцатого корпуса и беспрепятственному отходу окруженной германской армии. По своему опыту скажу вам, что наши победы были победами батальонных и полковых командиров, а наши поражения были поражениями главнокомандующих. Так кто, скажите мне, является главными виновниками наших военных неудач?

Вопрос повис в воздухе, потому что Баташов не знал, что на него ответить. Он и сам в глубине души не доверял в полной мере Рузскому, считая его недальновидным и излишне осторожным, недолюбливал Верховного, который последнее время, особенно после провала Лодзинской операции, почти не выходил из своего вагона, предав все бразды правления начальнику штаба Янушкевичу. Тот, в свою очередь, полностью полагался на Данилова, который всегда мнил себя великим полководцем, но не справлялся даже со своей основной обязанностью – генерал-квартирмейстера Ставки Верховного главнокомандования. Баташов по себе знал, что разведка и контрразведка армий и фронтов действуют разрозненно именно по причине того, что Данилов так и не смог наладить между КРО и штабами четкого и эффективного взаимодействия. Но, даже зная обо всем этом, он и мысли не допускал о том, что Верховный не только не любит своего племянника, но и способствует его дискредитации.

– Воистину, какой поп, такой и приход, – продолжал возмущенно Пустошин, – да по-другому и быть не может… Только в окружении льстецов и ординарных исполнителей с генеральскими эполетами на плечах Николаша выделяется не только своей статью, но и своими «выдающимися полководческими талантами», – с горькой иронией в голосе промолвил он и изучающе взглянул на Баташова.

Не заметив у него никакой реакции на то, что он назвал Верховного Николашей, Пустошин продолжал:

– Я имел честь беседовать с Брусиловым – истинным покорителем Галиции, который мне прямо заявил, что еще в 1914 году мы могли войти в Вену – победителями, тем самым исключив австро-венгерскую армию со счетов войны. Но именно из-за нерешительности великого князя и Ставки мы упустили такую возможность и теперь пожинаем плоды этого недальновидного руководства. Зная о готовящемся наступлении немцев на Лодзь и далее на Варшаву, Ставка продолжала планировать глубокие удары не только в Восточной Пруссии, но и в Карпатах. Вы прекрасно знаете, что из этого получилось… Упоенный локальными, временными успехами на фронте, Николаша даже не стал рассматривать предложение Его Величества, который рекомендовал Ставке в ходе военной кампании 1915 года нанести решающий удар по Австро-Венгрии и Турции, проведя одновременно десантную морскую операцию с целью захвата черноморских проливов. Сегодня я могу с полной уверенностью сказать, что если бы Верховный не манкировал это достаточно дальновидное предложение государя императора, то ход войны мог бы быть совершенно иным…

– Но вы же знаете, что недавняя попытка наших союзников десантироваться в Турции не увенчалась успехом, – промолвил Баташов. – Насколько я знаю, потери при штурме турецких фортов составили более двадцати тысяч человек убитыми…

– Мне известно мнение Его Величества на этот счет. Государь прямо заявил, что желание союзников опередить нас при захвате проливов не позволило им как следует подготовиться к операции, и, как результат этого – почти полный разгром экспедиционного корпуса… И, чтобы не повторять стратегических ошибок союзников, Его Величество уже не рекомендовал, а приказал Николаше учесть горький опыт союзников при подготовке предстоящей в следующем году Босфорской десантной операции. С этой целью из отборных частей уже началось формирование дивизии. Но, насколько я знаю, Николаша, ссылаясь на нехватку войск, и теперь всячески тормозит этот процесс, то и дело «вставляет палки в колеса»…

– И как долго может продолжатся это противостояние? – возмущенно спросил Баташов. – Неужели государь император не может урезонить своего зарвавшегося дядю?

– Мне достоверно известно о том, что в последний свой приезд в Ставку, государь император как следует отчитал его за прежние упущения и, главное, за прорыв фронта под Горлицей. Верховный начал слезно оправдываться, обвиняя во всех смертных грехах не только Сухомлинова, не в полной мере снабжавшего фронт, но и некоторых членов императорской фамилии, ответственных за поставку в войска оружия и боеприпасов…

– Но ужели он мог себе такое позволить в присутствии Его Величества? – недоверчиво воскликнул Баташов.

– Чтобы сохранить свою единоличную власть над армией, позволял, Евгений Евграфович, и уже неоднократно… И на этот раз государь император простил своего дядю. А ведь он, и только он со своим штабом, был виноват в том, что с самого начала военной кампании русские войска начали терпеть поражение за поражением, а добытые большой кровью победы он и его штаб своей нерешительностью и недальновидностью превращали в заурядные бои с огромными потерями. И я нисколько не удивлюсь, если к лету мы потеряем не только Галицию, но и западную часть Царства Польского, вместе с Варшавой. Чтобы хоть как-то оправдать прежние и будущие поражения русской армии, наши бездари в генеральских эполетах ничего более умного не придумали, как заняться поисками козла отпущения. Так и не научившись грамотно воевать, они запричитали о нехватке винтовок, пушек и снарядов, выдавая это за главную причину поражений. Николаша первым стал кричать: «Снарядов! Патронов! Винтовок! Пушек! Сапог!» – и натравливать армию и общество на своего личного врага – военного министра. Нападает на Сухомлинова, а грязь летит и в помазанника Божьего, и в Россию. Мало того, чтобы хоть как-то оправдаться перед государем императором за последние свои неудачи, великий князь раздувает шпиономанию, недавно он, вопреки решению военно-полевого суда, приказал казнить невиновного…

– Вы имеете в виду полковника Мясоедова? – спросил недоуменно Баташов. – Но я вел это дело и могу с определенностью сказать, что подозрения в шпионстве Мясоедова не беспочвенны…

– Вы вели это дело? – удивленно воскликнул Пустошин. – И к какому же выводу пришли?

– Этот офицер виновен в контрабанде, мздоимстве и, возможно, в предательстве…

– Вы можете мне откровенно сказать, положа руку на сердце, что Мясоедов – немецкий шпион и повинен в гибели Двадцатого армейского корпуса?

– Такого рода нечистоплотный офицер мог быть завербован германской разведкой… – неуверенно промолвил Баташов.

– Но прямые доказательства его связи с немцами у вас были?

– Нет… Только косвенные, – откровенно признался контрразведчик. – Об этом я и доложил Рузскому. Тогда он передал все дела генералу Бонч-Бруевичу, а меня отправил в длительную командировку, где я и узнал о казни Мясоедова…

– А вы знаете, что военно-полевой суд отказался рассматривать дело об измене за недоказанностью и голословностью обвинения?..

– О том, что все три состава суда отказались признать измену полковника, я узнал уже здесь, в Петрограде, – ответил Баташов.

– И тогда Николаша взял дело в свои руки, – уверенно продолжал Пустошин, – и повел его сам с помощью небезызвестного депутата Государственной думы Гучкова. Лидер Октябристов самолично редактировал обвинительное заключение, на основании которого, по приказу Верховного, полковника Мясоедова повесили…

– Значит, Гучков все-таки отомстил своему недругу Мясоедову за пощечину? – глухо промолвил Баташов.

– Да! И самым коварным образом. А заодно послужил и отменным орудием в руках Николаши в борьбе с неугодным ему военным министром. Теперь понимаете, что сейчас творится в Ставке?

– Умом понимаю, а сердцем, душой, не приемлю, – удрученно промолвил Баташов. – Как такое могло случиться? Кто в этом виноват? И что прикажете в этом случае делать?

– Ох уж эти извечные неразрешимые вопросы русских либералов, которые вместо того чтобы сплотить нацию, наоборот, ее разобщают… Только для нас – офицеров, здесь не должно быть никакой неясности, потому что мы принимали присягу на верность Богу, Царю и Отечеству…

– Да! Вы правы! – убежденно произнес Баташов. – В эти нелегкие для страны времена всем истинным патриотам России необходимо сплотиться вокруг императорской фамилии и, главное, необходимо уведомить Его Величество о грозящей опасности…

– Кстати, об императорской фамилии… Я не сказал вам самого главного, – перебил его искренний и восторженный порыв Пустошин. – Недавно я узнал от одного своего приятеля, служащего в Министерстве внутренних дел, лица, заслуживающего моего полного доверия, что великая княгиня Мария Павловна-старшая, не стесняется при посторонних говорить, что нужно непременно убрать немку императрицу, которая тайно переправляет кайзеру известные ей от государя сведения, а великий князь Николай Михайлович в своих разговорах в клубах и у знакомых открыто критикует все исходящее из Царского Села, в первую очередь все, что связывает царскую семью с Распутиным. И, что самое удивительное, государь император об этом знает, но никаких ответных действий не предпринимает…

Пораженный услышанным Баташов молча смотрел в окно. В его голове лихорадочно метались самые противоположные мысли. Пытаясь сосредоточиться на главном, он сжал ладонями голову и рассеянным взглядом следил за проплывающими вдали идиллическими лесными и деревенскими пейзажами.

Поезд на всех парах мчался навстречу серому и мрачному Петрограду. Показались разномастные дома и заводские корпуса столичного предместья. Глядя на проплывающие мимо дымящие трубы, Баташов неожиданно для себя подумал:

«Как хорошо рабочим, которые куют оружие для армии, не задумываясь ни о чем. Каждый из них знает свое дело. Один вытачивает ствол винтовки, другой мастерит деревянный приклад, третий ладит затвор и так далее… Все занимаются знакомым делом, прекрасно понимая, что чем больше винтовок они смастерят, тем быстрее русская армия победит проклятого немца. А что будет, если они узнают, что их винтовки из-за головотяпства чиновников из военного ведомства вовремя не попадут в руки солдат, что патроны и боеприпасы, уже по причине постоянной неразберихи в войсках, попадают не по назначению и зачастую оказываются в руках наступающего противника, что, наконец, даже хорошо вооруженные и обеспеченные боеприпасами солдаты по причине безголовости своих военачальников гибнут тысячами, тщетно пытаясь остановить врага? Что сделают многие тысячи рабочих, если все это узнают? Страшно даже представить… Десять лет назад менее значительные причины всколыхнули забастовками и стачками всю страну. А если учесть то, что враг тоже не дремлет, направляя на заводы и фабрики своих агентов, подкидывая в мастерские свои листовки, в которых прямо призывает к революции… И что говорить о безграмотных рабочих, если в среде офицерской касты все чаще и чаще слышны голоса недовольства в адрес не только правительства, но и самого царя-батюшки? И что самое страшное, многое из того, что вызывает возмущение не только офицеров, но и общества, имеет место быть…»

– Подъезжаем, – оторвал Баташова от мрачных мыслей хозяин купе. – Предлагаю выпить на посошок.

Пустошин выплеснул в стаканы остатки коньяка и залпом выпил. Баташов последовал его примеру.

– Что вы обо всем этом, Евгений Евграфович, думаете? – окинув проницательным взглядом своего старинного друга, спросил Пустошин.

– Если мы хотим сохранить Россию и победить в этой войне, необходимо оградить и защитить Богом данного государя императора от всех нападок и заговоров, – уверенно промолвил Баташов, – иначе Третий Рим окажется размолотым в пух и прах неумолимым колесом истории. Удар по царю – это смертельный удар по каждому из нас…

– Я полностью с вами согласен, – задумчиво кивнул Пустошин. – Чтобы предотвратить заговор, направленный против государя, необходимо уничтожить его в зародыше. Другого пути не дано…

– Вы считаете, что Николашу надо убрать?

– Другого пути я не вижу.

– Но кем же его заменить?

– Да хотя бы самим государем императором!

– Но, если не считать Петра Великого, история наша подобных прецедентов не ведает, – явно ошарашенный этим необычным ответом задумчиво промолвил Баташов.

– Кто-то из стихотворцев прошлого века написал умные слова: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…»

– «У ней особенная стать – в Россию можно только верить!» – продолжил Баташов. – Это слова Федора Тютчева, известного российского поэта.

– Возможно, вы правы. Но не это сейчас самое главное… Строками этого пиита я хотел сказать, что Россия всегда шла своим путем, не оборачиваясь ни на Восток, ни на Запад. Вот и эту войну мы начали не совсем так, как наши союзники. Любая военная кампания прежде всего ставит вопрос о разделе сфер влияния в стране между гражданской и военной администрацией. В европейских государствах эта коллизия разрешается просто, с помощью наделения главы государства полномочиями Верховного главнокомандующего, со всеми вытекающими отсюда последствиями. У нас же с давних пор повелось так, что Верховный главнокомандующий назначается императором в период начала боевых действий. Именно поэтому вопрос о разделе сфер влияния между гражданскими и военными властями стал во многом причиной конфликта между Николашей и непосредственным придворным окружением государя императора. Ставка не только в полной мере использовала свои чрезвычайные полномочия на фронте и в прифронтовой полосе, но и позволила себе диктаторские замашки. Назначив Николашу Верховным, государь тем самым, «де-факто», как бы сложил с себя верховное управление армией и флотом, что было недопустимо. Ведь верховный вождь должен оставаться таковым…

– Но император не захотел вступать в начале войны в непосредственное командование, – перебил генерала Баташов.

– Ежели государь не хотел сразу вступать в непосредственное командование, то Николаше следовало бы дать звание главнокомандующего, а самому оставаться Верховным главнокомандующим, – ответил Пустошин, – и тогда он запросто, без излишнего шума, как верховный вождь, с приездом в штаб принял бы все управление в свои руки, а в случае надобности, просто сменил бы главнокомандующего.

– О, Господи! – воскликнул Баташов. – Тогда, в самом начале войны, в патриотическим угаре, никто просто не обратил на это внимания… Уж слишком долог был путь к прозрению, – после небольшой паузы добавил он. – Как же теперь государь без нежелательных для страны последствий сможет устранить Николашу?

– Теперь это дело непростое… Ведь Николаю Александровичу придется самому вступать в должность своего же подчиненного. Пожалуй, в настоящее время просто невозможно без широкой огласки привести все в нормальное состояние. Необходимо, прежде всего, уничтожить титул Верховного, изменить в церквах ектению. Кроме этого придется напомнить народу, что в высочайшем рескрипте сказано: «…Великому князю Николаю Николаевичу вверяется верховное командование армией и флотом, доколе Государь сам не примет это командование»…

– Но кто же подвигнет государя императора на этот нелегкий, но спасительный для армии и Отечества шаг? – спросил Баташов.

– Я знаю человека, который всеми фибрами души ненавидит Николашу, спит и видит, как отрешить его от Ставки.

– Кто же это?

– Александра Федоровна!

– Не может быть… За что же императрица его так ненавидит?

– Причин немало. Прежде всего она боится того, что Верховный с помощью армии и своих сподвижников – великих князей, узурпирует власть, которую в дальнейшем передаст по наследству своим отпрыскам. А ради детей любая мать готова на все. Кроме того, на просьбу Александры Федоровны принять Распутина Николаша прямо ответил, что если увидит старца в Ставке, то повесит его на первом же суку, чем нанес ей страшное оскорбление. Вы же знаете, что для нее этот старец – первый советник и главный лекарь цесаревича Алексея… Императрица уже давно бы расправилась с Верховным, если бы у нее были веские доказательства его подковерных игр.

– Я еще не вполне уверен, но считаю, что в первую очередь нам необходимо создать доказательную базу заговора, чтобы потом, опираясь на истинных друзей и сподвижников государя, вывести на чистую воду клятвопреступников и в самом зародыше уничтожить измену и предательство. Другой вопрос, как это делать? Путей много, ограничивают только возможности…

– Да, нелегкое это дело! – воскликнул Пустошин. – Ведь существо измены и предательства трудно определить, потому что они кроются зачастую в самых потаенных уголках человеческих душ. Да и цена предательства разных людей – разная.

– Вы правы. Предатель – предателю рознь! Если на поле боя дрогнет простой солдат и повернет спину неприятелю – это еще не беда. Энергия и воля командиров привлекут новые силы, новых бойцов. Враг будет остановлен. Но если предатель – сам командир, горе тем солдатам, над которыми он начальствует. А если предатель – командует армией? Катастрофа неизбежна. Сражение будет проиграно – позор армии, бедствие народу, гибель Отечеству. Вот цена предательства великих князей, которая несоизмерима с виной остальных вольных или невольных участников заговора. Великие князья – командиры армий в прямом и переносном смысле, вожди народа, первая и самая могучая государственная опора русского царя. И вот эти-то опоры рушатся. Можно ли удержать от падения все здание? Тем более, что отовсюду, в том числе и нашими союзниками, прилагались и прилагаются мощные усилия, для того чтобы повергнуть православную Россию в прах.

Глава IV

Западный фронт

Март – апрель 1915 года

1

По приезде с Восточного фронта в Берлин шеф германской разведки подполковник Вальтер Николаи лично занялся делом графини Васильчиковой, фрейлины двора Ее Императорского Величества Александры Федоровны. Прежде всего он, по согласованию с полковником Ронге, шефом австро-венгерской разведки, под предлогом встречи графини со своим родственником, находящимся в германском плену, организовал выезд Васильчиковой из венского предместья в германскую столицу. Николаи поселил ее в роскошном пригородном доме, окруженном парком, под охраной бдительных садовников.

Спешно прибывшая в Берлин на встречу со своим племянником штабс-капитаном Волконским графиня была удивлена, когда вместо дорогого племянника перед ней предстал незнакомый офицер германской армии.

– Подполковник германского Генерального штаба Вальтер Николаи, – представился он. – Это я вызвал вас в Берлин.

– Но я приехала с тем, чтобы повидаться со своим родственником, находящимся у вас в плену, – недоуменно воскликнула женщина.

– Всему свое время, – неопределенно промолвил Николаи, – как говорят русские, будет вам и скрипка, будет и смычек! Прежде чем вы встретитесь со своим племянником, я хотел бы поговорить с вами на интересующую нас обоих тему.

– Мне не о чем с вами говорить, – категорично заявила Васильчикова. – Я подданная Российской империи, и прошу вас это учесть.

– Никто не собирается агитировать вас против вашего Отечества, – ровным тоном продолжал подполковник, – напротив, мы бы хотели, чтобы вы выступили вестником мира между нашими великими народами.

– Вы, офицер Генерального штаба германской армии, говорите мне о мире, когда ваша армия захватила уже половину Польши, грабит православные церкви и уничтожает священников, когда в ваших лагерях военнопленных умирают от голода и лишений тысячи русских солдат и офицеров? – возмущенно воскликнула графиня.

– И тем ни менее я повторяю, что мы хотели бы видеть вас в роли миротворца. Я прекрасно знаю, что мира хотят не только в России, но и в Германии.

Васильчикова подозрительно взглянула на подполковника. Не найдя у него на лице ни тени насмешки, она неуверенно промолвила:

– А почему для этой цели вы выбрали именно меня?

– Этому есть множество причин, и главная из них та, что вы являетесь не просто фрейлиной императорского двора, но и статс-дамой. У вас при дворе много близких знакомых и друзей, которые всегда могут поддержать вас в вашей важной и нелегкой миссии. Кроме этого, вы сами говорили о своем искреннем желании приложить все усилия с тем, чтобы закончилась война.

Графиня удивленно и испуганно взглянула Николаи.

– Не буду скрывать от вас, мадам, – окинул ее пронзительным взглядом подполковник, – мы перлюстрируем всю переписку с заграницей, и вашу в том числе.

– Но это же неприлично, читать чужие письма!

– Я понимаю, мадам, но идет война, и мы должны знать о настроении людей, живущих не только в Германии, но и в Австро-Венгрии. Скажу больше: несколько ваших писем в адрес императорского двора, перед тем как попасть в Россию, побывали у меня в руках. И я был искренне удивлен вашим искренним желанием сделать все, чтобы прекратить эту страшную войну…

– Я и сейчас готова сказать, что всегда была против войны между нашими странами, – откровенно призналась Васильчикова, – но каким образом я смогу стать вестником мира?

– Вы согласны выполнить миротворческую миссию? – не отвечая на заданный вопрос, спросил Николаи.

– Согласна! – твердо ответила графиня. – Но имейте в виду, что я не потерплю никаких неясностей с вашей стороны. Я должна точно знать, кто именно предлагает России мир и на каких условиях.

– Вот это уже деловой разговор, – обрадованно промолвил Николаи, – я постараюсь организовать вам встречу с министром иностранных дел Германии Яговым. Это вас устроит?

– Устроит, – согласилась Васильчикова, – только не пытайтесь свести меня с кем-то другим. Я прекрасно знаю вашего министра еще по довоенной встрече российского императора и императрицы с кайзером в Киле.

– Ну что вы, мадам! – делано обиделся подполковник. – Ведь у нас самые серьезные намерения.

– Прежде чем встречаться с премьером, я бы хотела узнать от вас, что, по-вашему, Германия может предложить России в обмен на мир? – деловым тоном произнесла графиня. – Я готова вас выслушать.

– Прежде всего, я хочу, чтобы вы знали, что никто в Германии и Австрии не испытывает ненависти к России, – убежденно промолвил Николаи, – величайшую ненависть немцы испытывают только к Англии. Подавляющее большинство немцев и австрийцев мечтают заключить с Россией прочный мир и создать «союз трех императоров». В этом союзе российскому императору будет предоставлена полная свобода действий в отношении Константинополя и черноморских проливов. А об остальном вам расскажет шеф нашего внешнеполитического ведомства Ягов…

Во время аудиенции, которая состоялась на следующий день, германский министр иностранных дел Готлиб фон Ягов в разговоре с Васильчиковой был краток.

– Я искренне рад, что именно вы согласились осуществить эту нелегкую миротворческую миссию, – сухим дипломатическим языком начал он, обращаясь к графине, – вы, близко зная императрицу, имеете возможность донести до нее, что Германия не хочет войны с вашей страной, что сегодня Россия больше всего должна страшиться своих союзников, которые, сговорившись за ее спиной, затевают тайный заговор. У меня есть достоверные сведения о том, что Англия, несмотря на все ее обещания, решила не отдавать России Константинополь и проливы и, по нашему мнению, после войны намеревается предложить Турции использовать ее силы против России… Германия предпочитает заключить с Россией мир, потому что нуждается в сильной монархической России, – сказал в заключение премьер, – и потому уверена, что две царствующие династии должны поддерживать старые монархические и дружеские связи… В Германии считают, что продолжение войны опасно для династии…

После встречи с министром Яговым графиня принялась сочинять письмо в адрес императрицы.

«Ваше Величество!

Сознаю всю смелость моего поступка писать Вашему Императорскому Величеству… В настоящее грустное время я, кажется, единственная русская, имеющая доступ к вам, Ваше Величество, которая находится во враждебной нам стране… Я нахожусь в плену, т. е. не смею выходить из моего сада, – и ко мне, сюда, приезжали довольно влиятельные в Германии люди и просили меня, если возможно, донести Вашему Величеству, „что теперь все в мире убедились в храбрости русских, и что пока все воюющие стоят почти в одинаковом положении, не будете ли Вы, государь, властитель величайшего царства в мире, не только царем победоносной рати, но и царем Мира? У Вас у первого явилась мысль о международном мире, и по инициативе Вашего Величества созван был в Гааге мирный конгресс. Теперь одно Ваше могучее слово, и потоки, реки крови остановят свое ужасное течение. Ни здесь, в Австрии, ни в Германии нет никакой ненависти против русских. Одно Ваше слово, и Вы к Вашим многочисленным венцам прибавите венец бессмертия. В Пруссии император, армия, флот сознают храбрость и качества нашей армии, и в этих обеих странах большая партия за мир, за прочный союз с Россией. Теперь все гибнет: гибнут люди, гибнет богатство страны, гибнет торговля, гибнет благосостояние: а там и страшная желтая раса, против нее стена – одна Россия, имея во главе Вас, государь…“. Я была совсем поражена, когда все это услышала из уст немцев. На мое возражение – что могу я – мне отвечали: „Теперь дипломатическим путем это невозможно, поэтому доведите вы до сведения русского царя наш разговор, и тогда стоит лишь сильнейшему из властителей, непобежденному, сказать слово, и, конечно, ему пойдут всячески навстречу“. Я спросила: „А Дарданеллы?“ Тут тоже сказали: „Стоит русскому царю пожелать – проход будет свободен“. Люди, которые со мной говорили, не дипломаты, но люди с положением, и которые лично знакомы и в сношениях с царственными правителями Австрии и Германии… Конечно, если бы Вы, государь, зная Вашу любовь к миру, желали бы через поверенное, близкое лицо убедиться в справедливости изложенного, эти люди, говорившие со мною, могли бы лично все высказать в одном из нейтральных государств, они только – эхо обеих враждующих сторон…»

«Ваше Величество, – так заканчивала свое письмо Васильчикова, – я себя чувствовала не в праве не передать все вышеизложенное, которое теперь, вследствие того, что ни в Германии, ни в Австрии нет Вашего представителя, мне пришлось высказать. Молю меня простить, если Ваше Величество найдете, что я поступила неправильно. Конечно, если бы Вы, Государь, зная Вашу любовь к миру, пожелали бы через поверенное близкое лицо, убедиться в справедливости изложенного, люди, говорившие со мною, могли бы лично высказать это в одном из нейтральных государств».

Вполне удовлетворенный духом и содержанием послания Николаи переправил письмо через нейтральную Швейцарию в Петербург.

2

В рабочем кабинете Верховного главнокомандующего было тепло и уютно. Вильгельм принял своего обер-разведчика, сидя в самом настоящем кавалерийском седле, которое последнее время часто употреблял вместо стула. Только таким образом кайзер чувствовал себя увереннее и давал понять другим, что несмотря ни на что, он, как и прежде «на коне», и никто не в силах выбить его из рыцарского сиденья.

Дождавшись благожелательного кивка императора, Николаи, как обычно, сначала охарактеризовал обстановку на Восточном и Западном фронтах. Коротко остановился на действиях русских войск, которые после захвата Перемышля, готовились к броску на Будапешт и Вену через Венгерскую равнину.

– По информации агентов, находящихся в Петрограде, Ставка Верховного главнокомандования русской армии планирует в кампанию 1915 года нанести два основных удара, – сухим, деловым тоном, докладывал подполковник, – первый, через Восточную Пруссию и Силезию на Берлин, и второй, по австро-венгерской армии для окончательного вывода Австро-Венгрии из войны. Первоначально производилась борьба за одно из направлений, отстаиваемых Рузским, главнокомандующим Северо-Западного фронта, и начальником штаба Юго-Западного фронта Алексеевым. Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич неожиданно для всех утвердил оба варианта. Хочу добавить к этому, что в российской армии катастрофически не хватает снарядов, винтовок и патронов к ним. Из большинства расшифрованных нами радиограмм русских видно, что многие части и соединения к намеченным в Ставке наступлениям материально не готовы. В войсках наблюдается брожение. Часты случаи самострелов среди солдат, с тем чтобы не идти на передовую.

А на Западном фронте – без перемен. Англичане и французы прочно зарылись в своих окопах, не желая проявлять активности. Предпринятая было французами операция у Арраса носила локальный характер и окончилась ничем: ни один немецкий солдат не был снят с Восточного фронта. Все это еще раз подтверждает мое предположение, что взятый англо-французами курс на стратегическую оборону в 1915 году, оставляет русских один на один со всем нашим Центральным блоком. Этот факт подтверждает и недавнее обращение великого князя Николая Николаевича к французскому главнокомандующему генералу Жоффра с просьбой ускорить наступление на западе, на что тот отделался пустыми обещаниями и частным ударом в районе Арраса.

– По имеющимся у меня данным, – после небольшой паузы, продолжал Николаи, – затишье на Западном фронте англо-французское командование использует для насыщения войск вооружением и техникой. Мне стало известно о производстве англичанами нового оружия, под кодовым названием «танк». Я уже поручил агентам в Лондоне раздобыть тактико-технические данные этой «британской цистерны»…

– Вы полагаете, что на Западном фронте готовится наступление? – спросил кайзер, резко вскакивая с седла.

– Нет, Ваше Величество! – уверенно воскликнул Николаи. – По имеющейся у меня информации, только с начала года в глубь Франции, на промышленные предприятия, было снято с фронта до 250 тысяч человек. К тому же несколько армейских корпусов надолго завязли в Дарданеллах. При этом наблюдается неготовность Великобритании к проведению масштабных сухопутных операций. Как я докладывал вам, Ваше Величество, ранее, британская армия до сих пор находилась в процессе формирования…

– Да, – неожиданно быстро согласился Вильгельм, – это довольно веские доводы. Но начальник полевого Генерального штаба генерал фон Фалькенгайн, уверяет меня в том, что мощный удар готовится именно на Западе. И пока англичане еще не успели развернуть свои сухопутные силы, а французы переживают острую нехватку вооружения, он предлагает нанести упреждающий удар по англо-французским войскам. Каково будет ваше мнение?

Николаи замялся, не зная, что на это ответить. Верный своим принципам, унаследованным от тестя, генерала Кольгофа, он старался не высказывать суждений, не согласованных с сильными мира сего.

Видя замешательство своего главного разведчика, кайзер, массируя короткую левую руку, подошел к подполковнику вплотную и вопрошающе взглянул на него.

– Вы не забыли, что я возвел вас в ранг моего главного советника? – спросил он.

– Я горд, Ваше Величество, этим высоким званием! – восторженно воскликнул Николаи. – И, как ваш главный советник, рекомендую в ходе летней кампании нанести главный удар на Восточном фронте.

– На чем основывается это ваше умозаключение? – спросил император, направляясь к карте восточного театра военных действий, висящей в простенке между окнами кабинета. Николаи направился следом за ним.

Остановившись у карты, кайзер обозрел ее задумчивым взглядом.

– Продолжайте, я слушаю вас, – нетерпеливо промолвил он.

– Мощный удар на Востоке даст нам реальный шанс вывести Россию из войны раньше, чем ее союзники смогут прийти на помощь. В крайнем случае мы сможем столь основательно подорвать русскую военную мощь, что ее можно будет фактически сбросить со счетов. И тогда у нас появится реальная возможность выиграть войну генеральным наступлением на Париж. Подавляющее техническое превосходство нашей военной техники и оружия позволит нам вырвать окончательную победу у врага.

Заключительные слова шефа германской разведки неожиданно приободрили императора, и он удовлетворенно сказал:

– Вы правы, Вальтер! Этого же мнения придерживаются и мои генералы – Гинденбург и Людендорф, к тому же их полностью поддерживает и канцлер. Но я хотел бы знать, на чем основывается ваше утверждение?

– Моя уверенность в необходимости нанесений главного удара на Восточном фронте основывается не только на существенных результатах ведущейся нами маневренной войны, в которой так блестяще сказывалось стратегическое превосходство немецких войск и оружия. К тому же, как я уже вам говорил, русские, несмотря ни на что, планируют не только наступление в Восточной Пруссии, но прорыв через Карпаты в Венгрию. Так вот, для того чтобы упредить это широкомасштабное наступление русских, нам необходимо нанести мощный удар по армиям Северо-Западного фронта, а уже потом, совместно с австрийцами освободить Галицию. Перед моим отъездом с Восточного фронта генерал Людендорф сказал мне, что в штабе разрабатывается план под кодовым названием «Большие Канны», главная цель которого – окружение и уничтожение всего русского Северо-Западного фронта в Польше. Для успешного проведение операции требуется снять с Западного фронта еще десять корпусов…

– Гинденбург и Людендорф скоро оставят Западный фронт без стратегических резервов, – поморщился кайзер, словно от зубной боли…

– Нам остается лишь договориться с австрийцами о масштабах и временных рамках нашей будущей совместной операции. Это будет гениальный план, Ваше Величество, – восторженно заявил Николаи, – русские скоро вновь почувствуют на себе силу и талант фельдмаршала Гинденбурга!

– Не следует хвалить день до вечера, – ревниво пробурчал кайзер, не выносивший, восхваления других. – Пусть все знают, что я принял решение о генеральном наступлении на Востоке еще до ваших рекомендаций. Спрашивая ваше мнение, я только хотел удостовериться не только в вашей компетентности, но и в вашей искренности по отношению к своему императору.

– Оправдал ли я ваше доверие? – спросил Николаи, виновато потупившись.

– Вы же прекрасно знаете, что я никому не доверяю. Но вам верю, потому что вы один из немногих, кто говорит мне всю правду, без прикрас, какой бы она горькой ни была… Вот и сейчас, ответьте мне на такой вопрос: что будет, если задуманная нами на Восточном фронте операция не принесет полной и окончательной победы над русскими?

– Позвольте уточнить, Ваше Величество, – обдумывая ответ, промолвил Николаи, – вы намерены снимать с Западного фронта необходимые для успешного прорыва армейские корпуса?

– Нет! – коротко ответил кайзер и вперил свой проницательный взгляд в лицо подполковника.

– В этом случае, рассчитывать на быструю и окончательную победу просто нереально. В то же время, я считаю, что если кампания 1915 года на Востоке будет носить решительный, наступательный характер, то даже в случае неполного поражения российской армии мы так подорвем боеспособность ее вооруженных сил, что это непременно вынудит русских перейти до конца войны к пассивной обороне. И тогда они будут намного сговорчивее с нами, чем теперь. Я имею в виду миротворческую операцию, которая проводится мной по вашему указанию.

– Я так и предполагал, что Ники, окруженный со всех сторон нашими врагами, не пойдет на мирные соглашения, – промолвил недовольным тоном Вильгельм. – Вы думаете, в этом деле так и не будет никаких подвижек?

– Я так не считаю, – уверенно ответил Николаи, – но, как говорят русские, «первый блин – комом», а это значит, что первая наша попытка вовлечь русских в мирные переговоры не удалась. Никакого ответа на свое письмо графиня так и не получила… Однако не стоит отчаиваться, ведь сомнение, посеянные ее письмом при дворе, уже дали свои первые всходы. По имеющейся у меня информации, через несколько дней после получения императрицей послания фрейлины в лагере союзников начинается брожение. Царь сообщил французскому послу Палеологу, что он намерен принять радикальное решение, касающееся Константинополя и черноморских проливов. Немного позже министр иностранных дел России Сазонов представил союзникам меморандум, выдержанный в том же духе. Хочу отметить, что Англия сразу же дала свое принципиальное согласие, но сохранила за собой право на соответствующую компенсацию. Франция же задержалась с ответом более чем на десять дней. В это время, по моей просьбе наш посол в Стокгольме фон Люциус распространил в шведской прессе слух о тайных переговорах между Англией и Францией, направленных на то, чтобы «не передавать России Константинополь». После поднятой газетами шумихи Франция также дала свое согласие. Но все это, в конце концов, лишь усилило недоверие России к своим союзникам и увеличило количество наших сторонников при дворе…

– Значит, вы считаете, что миротворческую операцию стоит продолжать? – резюмировал император.

– Конечно, Ваше Величество. Я думаю, что сейчас самое время привлечь к этому и близких родственников императрицы. Через ее родного брата эрцгерцога Гессенского можно установить контакт между двумя правящими династиями…

– Только без моего личного участия, – озабоченно промолвил кайзер. – Уровня министра иностранных дел пока будет достаточно! Я считаю, что гессенских родственников императрицы следует использовать одновременно с вашей фрейлиной.

– Яволь, Ваше Величество! – понятливо воскликнул подполковник. – Я уже обговорил с графиней содержание ее следующего миротворческого послания…

– Но письмо письмом, – задумчиво произнес кайзер, – а вот личное общение было бы куда более эффективным…

– Я порекомендую фрейлине высказать в своем письме просьбу срочно предоставить ей возможность прибыть в Царское Село для доверительной аудиенции у императрицы… Но на случай, если наша миротворческая акция не возымеет действия на императорский двор и лично на царя, я хотел бы предложить Вашему Величеству более радикальный вариант вывода России из войны… – заметив живой интерес в глазах кайзера, Николаи вдохновенно продолжил: – С опорой на русских социал-демократов, находящихся в эмиграции, которые ставят своей целью полное уничтожение царизма и разделения России на более мелкие государства, провозглашая право наций на самоопределение. По-моему, если вовремя не разжечь в России настоящую революцию, то после войны Российская империя будет представлять собой опасность для Германии до тех пор, пока не будет раздроблена на отдельные части. Следовательно, интересы Германии совпадают с интересами русских революционеров, которые уже ведут активную борьбу с царским режимом. Финансовая подпитка с нашей стороны могла бы ускорить этот процесс. Для выполнения такого ответственного задания я уже подобрал надежных людей. А впрочем, я не хочу докучать вас подробностями. Если вы согласны, то я додумаю все мелочи этой акции самостоятельно…

– Вы умница, Вальтер! – удовлетворенно воскликнул Вильгельм. – Недаром я назначил вас своим советником! Думаю, что нам надо непременно прибегнуть к радикальному варианту, ибо силы Германии тают с каждым годом.

– Я предан вам, Ваше Величество, душой и телом, – искренне промолвил Николаи, – и приложу все усилия для того, чтобы с честью выполнить ваше повеление, и ради этого, не пожалею жизни.

– Я верю вам, Вальтер, – кайзер дружески похлопал Николаи по плечу и, окинув его своим пронзительным взглядом, в свойственной ему манере резко перейдя к другой теме, добавил: – Прошу вас лично и более тщательно изучить обстановку на Западном фронте. Я знаю, что вы создали на этом направлении достаточно широкую агентурную сеть и вполне доверяете своим сотрудникам. Но я хочу услышать лично от вас, что сейчас происходит на линии фронта и в тылу англо-французских войск, и самое главное: планирует ли противник в нынешнем году наступление? Я ведь должен как-то аргументировать свой отрицательный ответ начальнику Полевого Генерального штаба.

– Ваше Величество, разрешите мне завтра же выехать в Кобленц, а затем в Антверпен?

– Сколько вам понадобится времени?

– Постараюсь управиться за неделю.

– Заседание военного совета будет через пять дней! – категорично заявил кайзер.

– Яволь, Ваше Величество! К совещанию у вас будут все необходимые доказательства.

– С Богом, мой всезнающий Вальтер! – промолвил император, снова усаживаясь на свое кавалерийское седло. Перед ним на столе была разложена карта Европы, и он вновь принялся за свое любимое дело, прерванное шефом германской разведки – с видом триумфатора, Вильгельм кроил новые границы старушки Европы, самолично расширяя пределы Германской империи от Атлантики до самых Уральских гор и от Балтики до Черного и Средиземного морей… Поистине пророчески для кайзера, так же, как и для любого другого перекроителя мира, вещала Ипатьевская летопись пятнадцатого века: «Бог, егда хочет показнити человека, отнимает у него ум…»

3

В Ставке Германского главного командования царила теплая и равнодушная атмосфера ко всему, что происходило за стенами Полевого Генерального штаба. Это Николаи заметил сразу же, как переступил порог резиденции генерала от инфантерии фон Фалькенгайна. Офицеры, попадающиеся ему в коридоре, равнодушно, словно нехотя, приветствовали нежданного гостя от разведки. Прекрасно зная о том, что он недавно прибыл с Восточного фронта, они не задавали ему обычных в таких случаях вопросов, не расспрашивали о видах на нынешний год, даже ни словом не обмолвились о громких успехах Гинденбурга. И вообще при виде шефа германской разведки, старались поскорее ускользнуть, спрятаться в своих просторных кабинетах, ничем не объясняя такого к нему отношения. Лишь подходя к приемной Фалькенгайна, Николаи услышал доносящийся оттуда на повышенных тонах разговор, к которому внимательно прислушивались, стоявшие в коридоре отдельной кучкой офицеры в темно-синих мундирах, подпоясанные златоткаными поясами и в кепи из черного фетра с кожаным лакированным козырьком на головах.

– Операция, запланированная Людендорфом на Восточном фронте, лишит нас последних резервов, – возмущенно промолвил кто-то.

– Эта золотая парочка, Гинденбург с Людендорфом, чужими руками жар хотят загребать! – высоким фальцетом, ответил другой. – Но у них ничего не выйдет.

Вскоре из распахнутых дверей вышли два генерала и, демонстративно не обращая на Николаи никакого внимания и уже более умеренным тоном обсуждая злободневный вопрос о резервах, подошли к офицерам-австрийцам, стоящим в коридоре.

«Ах, вот в чем дело, – догадался разведчик, – видимо, адъютант кайзера уже успел оповестить генштабистов о принятом императором решении. И меня небось упомянул как ярого сторонника фельдмаршала Гинденбурга. Теперь ясно, почему все здесь шарахаются от меня».

Николаи понял: главное, что противостояние между Фалькенгайном и Гинденбургом, вкупе с крайне несдержанным в словах Людендорфом, которого кайзер за неисполнительность и самоволие грозился однажды отдать под суд, со временем не исчезло, а лишь только обостряется. Тогда, в начале года, Вильгельм, вопреки мнению канцлера, кронпринца и супруги, не только принял в вспыхнувшем между генералами конфликте, основанном на разных взглядах в ведении войны, сторону главы Полевого Генерального штаба, но и произвел Фалькенгайна в генералы от инфантерии, освободив его от министерского поста и окончательно утвердив на посту главы Полевого Генерального штаба. После шумно отпразднованной зимней победы в районе Мазурских озер император сделал очередную попытку помирить своих фаворитов, раздавая им награды и внеочередные звания. Однако это только обострило вопрос об истинных творцах зимней виктории. Награжденный высшим прусским военным орденом «Pour le Merite» Фалькенгайн считал, что победа на Восточном фронте была обеспечена благодаря переброске им с Западного фронта четырех армейских корпусов. А Гинденбург и Людендорф, которые требовали от начальника Полевого Генерального штаба для проведения зимнего наступления двенадцать армейских корпусов, во всеуслышание утверждали, что если бы не козни Фалькенгайна, который не дал и половины запрошенного, то поражение русских армий было бы куда сокрушительней. Таким образом, он, поддержав план генерального наступления на Восточном фронте, оказался как бы промеж молота и наковальни, в самой сердцевине конфликта между непримиримыми фаворитами императора.

Все эти мысли промелькнули в голове подполковника Николаи, пока он шел неторопливым, размеренным шагом к приемной. В дверях его встретил красный от сознания значимости и чем-то недовольный полковник-адъютант.

– Генерал от инфантерии фон Фалькенгайн занят и приказал никого не принимать, – сухим официальным голосом промолвил он.

– Я подожду, – твердо сказал Николаи и демонстративно уселся на один из стульев, стоявших у стены.

– Вам придется долго ждать, – уже более доверительным тоном промолвил адъютант, привыкший лавировать между большими и маленькими руководителями, – у генерала Фалькенгайна начальник австро-венгерского Генерального штаба генерал Конрад фон Гетцендорф, – сделав еще более значительное лицо, добавил он.

Через полчаса из кабинета Фалькенгайна вышел генерал Гетцендорф и, окинув недовольным взглядом подполковника, направился к своей свите, ждущей его в коридоре.

Видя, что адъютант не собирается докладывать, Николаи решительно встал и потребовал:

– Господин полковник, я прошу вас непременно доложить обо мне начальнику Полевого Генерального штаба.

Видя нерешительность штабного, с опаской покосившегося на дверь, ведущую в кабинет генерала, он уверенно добавил:

– У меня дело государственной важности!

Только после этих слов адъютант, изобразив на лице решимость, направился к двери и, чуть слышно постучавшись, проскользнул между створок внутрь кабинета.

– Генерал от инфантерии фон Фалькенгайн ждет вас, – радостно промолвил он, выскользнув из-за чуть приоткрытых дверей.

– Я искренне рад видеть вас, Вальтер, – на удивление радушно принял подполковника начальник Полевого Генерального штаба, – мы здесь с генералом Конрадом фон Гетцендорфом обсуждали детали нашей совместной операции на Южном направлении Восточного фронта.

– Неужели вы отказались от идеи наступления на Париж? – удивленно воскликнул Николаи.

– Нет, я никогда не откажусь от этого! – решительно воскликнул Фалькенгайн. – Но в нынешнем году наша неминуемая победа на Западном фронте будет коваться на Востоке. Правда, в отличие от Гинденбурга, явно одержимого замыслом глубокого флангового удара с тем, чтобы охватить и уничтожить все русские армии в Польше, я предлагаю направить основной удар на юго-восток. И генерал Гетцендорф меня полностью поддерживает.

Подойдя к карте Восточного театра военных действий, лежащей на огромном столе, он продолжал:

– Полевой Генеральный штаб приступил к планированию операции в Галиции. Троекратное превосходство германских войск мы обеспечим не за счет переброски армейских корпусов с Западного фронта, а за счет скрытной передислокации австро-венгерских резервов и войск нашей 11-й армии, предоставив генералу Макензену, который будет командовать группировкой, все полномочия, а также все необходимое вооружение и технические средства.

Указав кончиком костяного ножа для бумаг на какой-то мелкий населенный пункт своей довольно крупномасштабной карты, он уверенно продолжал:

– Отсюда, от Горлице, мы нанесем по русским внезапный и сокрушительный удар. Это направление выбрано нами потому, что там нет значительных сил русских и наш мощный прорыв намного облегчит положение австро-венгерской армии, позволив ей все свои силы бросить на освобождение территории, захваченной русскими. Троекратного перевеса сил вполне достаточно для того, чтобы вытеснить противника не только из Карпат, но и из Галиции. Вот такой, в общих чертах, наш совместный с союзниками замысел боевых действий на нынешний год.

Закончив, генерал взглянул на шефа германской разведки, явно ожидая, что он непременно выскажет свое положительное мнение. Но Николаи не торопился давать оценку согласованному союзниками плану, боясь вновь оказаться «меж молотом и наковальней».

– Что вы можете сказать на этот счет? – так и не услышав ожидаемых от разведчика слов одобрения, нетерпеливо спросил Фалькенгайн.

– Мне трудно судить, господин генерал, – задумчиво промолвил Николаи. – Я могу уверенно сказать лишь одно, что если вы не предоставите Верховному главнокомандующему веских доказательств необходимости генерального наступления на южном фланге Восточного фронта, то он решительно поддержит план летней кампании Гинденбурга.

– Насколько я знаю, вы тоже поддержали план Гинденбурга, – окинул пытливым взглядом подполковника Фалькенгайн.

– Да, господин генерал, – признался Николаи, – у меня для этого были веские основания.

– Вы считаете, что наш план несостоятелен? – задал вопрос в лоб генерал.

Прекрасно понимая, что на прямой вопрос необходимо отвечать так же прямо, Николаи уверенно сказал:

– Я считаю, что осуществление плана Полевого Генерального штаба так же, как и плана штаба Обер-Оста возможны, но только, как дополнение друг к другу, но никоим образом как планы самостоятельные. Кайзер выберет один из них, потому что на осуществление обоих в Германии просто нет необходимых сил и средств. Скажу больше: император озабочен положением на Западном фронте. Он опасается удара в спину и поэтому категорически запретил снимать оттуда войска. Так что при планировании операций на востоке необходимо учитывать лишь внутренние резервы. Кайзер направил меня на Западный фронт для того, чтобы я на месте проанализировал обстановку и доложил ему накануне проведения военного совета свое мнение о возможности или невозможности наступления англо-французских войск в ближайшие месяцы…

– Но вы приехали не только для этого, – перебил подполковника генерал, окинув его своим проницательным взглядом.

– Вы правы, – неожиданно для себя признался Николаи. – Мне поручено изучить вопрос об игнорировании Полевым Генеральным штабом поступающих от наших агентов разведывательных данных при планировании операций на западе.

Фалькенгайн удивленно взглянул на подполковника и, досадливо крякнув, обиженно промолвил:

– Но вы же понимаете, что это происки моих недоброжелателей! Я вам вполне определенно могу заявить, что именно благодаря четкой и слаженной работе вашей агентуры, ваших профессионалов-криптографов наши войска не только своевременно отражают натиск противника, как на Восточном, так и на Западном фронтах, но и периодически наносят по нему довольно ощутимые удары. И только недальновидность канцлера с его ручным правительством да неуемные амбиции Гинденбурга и Людендорфа не позволяют германской нации сплотиться для осуществления своей главной миссии – создание Единой Европы, и дать возможность нашей армии развернуться в полную силу, чтобы в едином порыве сокрушить и опрокинуть врага…

Эти слова явно пришлись по душе шефу германской разведки, и он снова, неожиданно для себя, поддержал генерала:

– Вы правы, господин генерал, в одном: в том, что до сих пор не существует единства не только в Верховном командовании, но и в государстве в целом. Нет объединяющего нас всех начала… – промолвив это, Николаи тут же осекся и окинул тревожным взглядом Фалькенгайна: заметил тот или нет его крамольные слова, которые при соответствующем докладе могли вызвать у кайзера гнев и, возможно, неприятные для него последствия, после чего поспешно добавил: – И только железная воля императора позволяет нашей армии добиваться великих побед!

– Да, Вальтер, нашему кайзеру приходится нелегко постоянно подстегивать правительство и сдерживать некоторых особо ретивых военачальников, – поддержал разведчика генерал, не показывая вида, что понял его слова об объединяющем начале, которого нет. Однако по взгляду Фалькенгайна Николаи понял, что тот всерьез озабочен дворцовыми интригами своих противников и к тому же прекрасно понимает, к чему все это может привести. И тогда он окончательно решил для себя непременно поддержать намерение начальника Полевого Генерального штаба нанести основной удар по русским на юго-востоке прежде всего потому, что Фалькенгайн в отличие от Гинденбурга и Людендорфа меньше всего заботился о личной славе.

– Я еще не уверен в стабильности обстановки на Западном фронте, но если я в ближайшее время получу от своих агентов подтверждение о неготовности англо-французских войск к активизации своих действий, то готов поддержать ваш план летнего наступления именно в Галиции, – заявил Николаи. – Утром я выезжаю в Антверпен и надеюсь, что там мне удастся составить полную картину, существующую на Западном направлении, а если повезет, то и узнать о ближайших намерениях англо-французов…

– Недавно генерал-квартирмейстер докладывал мне о каком-то новом мощном английском оружии под названием «танк», которое противник намерен применить в ближайшее время, – доверительным тоном сообщил Фалькенгайн. – У вас есть какие-нибудь сведения об этом?

– Да, я знаю о таком оружии, – задумчиво промолвил Николаи, – мои люди в Лондоне уже вышли на военные мастерские, занимающиеся разработкой этого подобия огромного броневика, оснащенного кроме пулеметов еще и пушками. Кстати, по имеющейся у меня информации, подобную конструкцию создают и русские. Некий инженер Лебеденко сумел убедить царя в реальности проекта, продемонстрировав заводную деревянную модель своей боевой машины. По сведениям, поступившим от моих агентов из Петрограда, царь и инженер, «как дети малые», ползали по полу, гоняя модель по комнате. Игрушка резво бегала по ковру, легко преодолевая стопки из двух-трех томов «Свода законов Российской империи». Аудиенция кончилась тем, что впечатленный машиной Николай II распорядился открыть финансирование проекта. Наши инженеры, которым я предоставил копии чертежей русской боевой машины, в один голос заявили, что этот монстр из-за своего гигантского веса, просто не сможет передвигаться по земле.

– Русские всегда были людьми нерациональными и расточительными, – заявил неожиданно генерал, – если б Германия имела такие ресурсы, какие достались России, то мы бы уже давно завоевали весь мир!

– Да, господин генерал, – согласился Николаи, – у нас просто нет средств на подобные расточительные разработки. Вся надежда только на пушки, да на стойкого немецкого солдата, безропотно выполняющего даже необдуманные, скороспелые приказы своих недальновидных военачальников.

Поспешно заключив из этих слов, что шеф германской разведки перешел на его сторону, генерал Фалькенгайн доверительно сообщил:

– Вы, наверное, посетите Антверпенскую разведшколу. Так вот я бы хотел предупредить вас о драконовских законах, которые там существуют. Об этом ходят чудовищные слухи, которые, не дай бог, могут дойти и до ушей кайзера…

– Я не пользуюсь слухами, – явно задетый за живое, сдержанно промолвил Николаи. – Обещаю вам во всем разобраться и надеюсь, что большинство досужих разговоров, существующих о жизни и деятельности питомцев разведшколы, всего лишь дань неуемной фантазии, присущей штабным бездельникам. Вы же прекрасно понимаете, что разведка не делается в белых перчатках…

4

Антверпенская разведшкола размещалась в прекрасном, старинной постройки особняке, в одном из красивейших жилых кварталов города на улице Пепиньер, 10.

Верный своей привычке, прежде чем наведываться к своим подчиненным, как можно больше и всесторонне узнать о них от самых разных людей, Николаи остановил машину невдалеке от главной ярмарки Антверпена. Одетый в обычное для голландцев платье, состоящее из поношенных башмаков, песчаного цвета шаровар, заправленных в полосатые гольфы, и видавшего виды грубошерстного пиджака, накинутого поверх серой блузы, он не вызывал никакого подозрения у мастеровых и фермеров, спешивших на воскресную ярмарку. Приличное знание французского языка давало разведчику возможность завязывать с неспешными голландцами ничего не обязывающие разговоры. Так он познакомился с высоким и широкоплечим горожанином, который уже побывал на ярмарке и рассказывал встречным и поперечным о том, как выгодно продал какому-то немцу выточенную накануне из вишневого корня трубку.

– Нет ли у вас, уважаемый, еще одной трубки на продажу? – чтобы завязать разговор, спросил Николаи, слыша бахвальство предприимчивого голландца.

– Тот, кто хоть раз слышал о мастере Маартене, тот знает, что мои курительные трубки всегда пользуются спросом, и поэтому долго в моих карманах не залеживаются, – неопределенно промолвил горожанин, в то же время внимательно присматриваясь к незнакомцу. – Вы, видно, из дальних краев будете? – спросил он заинтересованно. – На ваших башмаках слишком много дорожной пыли, – проницательно добавил мастер.

– Вы правы, дядюшка Маартен, – ответил Николи, – утром я еще был в Мортселе.

Теплый весенний день так и манил в тень пивных заведений, и мастер курительных трубочек радушно пригласил понравившегося ему незнакомца в паб.

– А что, уважаемый, после дальней дороги небось хочется горло промочить? – сказал он, указывая на встретившуюся на пути пивную.

– Если дядюшка Маартен приглашает, то как-то неприлично отказываться, – ответил разведчик и отправился вслед за радушным горожанином.

В прокуренном и прокопченном заведении вместо столов стояли огромные дубовые бочки, к которым были придвинуты настоящие сосновые пеньки вместо табуретов.

Проворный разносчик пива быстро очистил крайнюю бочку от мусора и, тут же получив звонкую монету из рук трубочных дел мастера, принес две литровые кружки пенистого напитка.

– А что, уважаемый, – после продолжительного молчания начал неторопливый разговор Маартен, – в вашей местности нет хорошего мастера-трубочника?

– Такой, как вы мастер, в близлежащей местности, только один, – уверенно промолвил Николаи, – и звать его дядюшка Маартен.

Не показывая вида, что ответ незнакомца ему очень понравился, голландец крякнул, отставил от себя наполовину осушенную кружку и внимательно взглянул на незнакомца, ожидая от него подвоха, но, не заметив в его глазах даже тени насмешки, расплылся в радостной улыбке.

– Приятно слышать, что обо мне знают даже в Мортселе. Раз такое дело, то я непременно выточу трубку из вишневого корня и для вас. Приходите в эту пивную в следующее воскресенье и сможете получить добрую трубку всего лишь за марку с четвертью. Скажу по секрету, немцу я продал за десять марок. Уж очень он хотел купить именно мою трубку.

– Благодарю вас, дядюшка Маартен, за доброе ко мне отношение и позвольте заказать еще по кружечке пива.

– Ну что же, я не возражаю. Если в карманах ваших штанов залежалась пара-тройка монет, то вы можете употребить их во благо моего и вашего чрева, – благодушно согласился мастер, допивая остатки ячменного напитка.

После второй кружки разговор оживился. Мастер, подозрительно осмотревшись кругом, начал с горькой ухмылкой рассказывать о житье-бытье в оккупированной врагом стране и о жестокости захватчиков, которые не дают проходу жителям.

После третьей кружки дядюшка Маартен, наклонившись к самому уху своего нового товарища, шепотом сообщил необычную новость о том, что в городе есть достопримечательность, которая затмила собой не только красивейшую городскую площадь Гроте Маркт, но и знаменитый собор Девы Марии, где каждый день толпятся люди, горящие желанием увидеть невероятное.

– И что же это за достопримечательность? – не сдержал своего интереса Николаи.

– Дом дьявола, – шепотом сообщил мастер, подозрительно оглядываясь по сторонам.

Заметив на лице нового знакомого искреннее недоумение, он пояснил:

– По адресу Пепирьер, 10 расположен старинный особняк, в который вселились немцы и сразу же закрыли окна решетками и плотными черными шторами. И тогда по городу поползли слухи о том, что в доме собраны со всего света колдуны, которым кайзер поручил навести порчу на всех врагов Германии. Я знаю, что с того времени на всех, кто открыто выступает против оккупантов, наводится порча, и они или умирают от тяжелых болезней или исчезают совсем…

Глянув через окно на возвышающийся поблизости собор, дядюшка Маартен истово перекрестился.

Распрощавшись с мастером Маартеном, Николаи вернулся к машине и, переодевшись в более соответствующую своему положению цивильную одежду, приказал шоферу ехать к «демоническому» дому.

Еще издали он увидел возле подъезда известного ему особняка двух здоровенных жандармов, которые были заняты тем, что отгоняли от ворот праздно шатающихся людей, непременно желающих посмотреть на новую городскую достопримечательность. Стараясь соблюсти инкогнито, Николаи не решился останавливать машину у подъезда, возле которого толпилось слишком много зевак и, проехав за угол здания, приказал шоферу свернуть на соседнюю улицу. Авто остановилось напротив высокого забора с низкой, почерневшей от времени деревянной калиткой посредине.

Найдя невзрачную кнопку звонка, затаившуюся среди густых плетей плюща, покрывающегося первыми зелеными листочками, Николаи несколько раз нажал на нее.

Во дворе сразу же открылась дверь, и послышались чьи-то поспешные шаги.

– Кого еще там Бог принес? – послышался старческий ворчливый голос.

– Пустите переночевать путника с Востока, – тихо, но внятно произнес слова пароля шеф германской разведки.

– Путникам с Востока всегда рады, – уже по-другому, четко и значительно прозвучало из-за стены.

Калитка неслышно распахнулась, пропуская Николаи в просторный, уютный двор, обнесенный двухметровым кирпичным забором, сплошь увитым плющом.

Николаи после представления нового начальника Антверпенской разведшколы лейтенанта Шрагмюллер здесь больше не бывал и теперь с интересом осматривался, заметив множественные изменения. В глубине двора, у дальней стены, на просмоленных шпалах лежали два рельса, посредине двора блестели новой краской самые разнообразные спортивные снаряды, у входа в особняк застыли по стойке «смирно» два курсанта в черных полумасках. По команде унтер-офицера, встретившего Николаи у калитки, курсанты поспешно открыли дверь и вновь вытянулись в струнку. В полутемном коридоре особняка было пусто. Только на втором этаже на пути следования к кабинету начальника школы из комнаты вышел высокий, стройный курсант в черной полумаске и, увидев незнакомца, резко повернулся к стене.

– Господин подполковник, – обратился к Николаи унтер-офицер, когда они вошли в кабинет начальника школы, – лейтенант Шрагмюллер проводит индивидуальное занятие с курсантом под номером Пригласить ее сейчас или после занятий?

– Работайте по плану, – ответил подполковник и, дождавшись, когда за унтер-офицером захлопнется дверь, огляделся. В кабинете было довольно просторно. Кроме стола, кресла и двух стульев, стоящих по бокам, в комнате находились только массивный сейф да шкаф, заполненный книгами.

К своему искреннему удивлению, Николаи увидел в книжном шкафу не только различные военные словари и инструкции, но и два довольно потрепанных томика Достоевского «Братья Карамазовы» и «Преступление и наказание», переведенных на французский язык. Он еще больше удивился, когда увидел на полях книг заметки на немецком языке.

«… Русские способны ужиться со всем чем угодно, у них отсутствует то чувство меры, которое свойственно европейскому человеку». Дальше подчеркнуты жирным черным карандашом слова Достоевского, произнесенные устами Дмитрия Карамазова: «…нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил… Что уму представляется позором, то сердцу – сплошь красотой… Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей». И на полях запись: «Интересно, почему это чувство не свойственно англичанам и французам? Надо глубже изучать психологию пленных…»

«И впрямь, именно здесь, в этой школе дьявол с Богом тоже борется за сердца людей, – подумал вдруг Николаи, зная, что более половины курсантов набраны из стана врага, – только здесь вместо дьявола-искусителя предстает вербовщик, а о Боге курсант и думать не хочет. Для него теперь Бог и царь – начальник разведшколы».

Элизабет Шрагмюллер вошла в свой кабинет неслышно, по-кошачьи, «на мягких лапках», и, к своему удивлению, застав своего шефа с книгой в руках, громко и по-военному четко доложила:

– Господин подполковник, лейтенант Шрагмюллер! Курсанты в количестве 32 человек проходят индивидуальный курс обучения. Очередной выпуск планируется через две недели. Больных нет, раненых и убитых нет.

От неожиданности Николаи чуть было не выронил из рук книгу, но вовремя сдержался и, изобразив на лице снисходительную улыбку, резко развернулся кругом. Не ожидавшая такой быстрой реакции со стороны начальника Элизабет поспешно сделала шаг назад и, неуловимым жестом поправив выбившийся из-под берета локон черных как смоль волос, тихо добавила:

– Я искренне рада приветствовать вас, господин подполковник, в Антверпенской разведшколе. Надеюсь, что вы не напрасно утвердили меня на эту высокую должность. Я старалась оправдать ваше доверие и никогда не забуду вашего доверительного, скажу больше, вашего личного участия в моей судьбе!

Николаи, приготовившийся было сделать витиеватый комплимент этой стройной и довольно симпатичной женщине, услышав из ее уст славословие в свой адрес, сконфуженно промолчал. Пока он напряженно думал, с чего начать разговор, бравая лейтенантша опередила его.

– Вы интересуетесь русской классикой? – удивленно спросила она, увидев в его руках книгу Достоевского.

– Да, – неожиданно для себя признался Николаи, – когда-то я пытался постичь особенности русской души. Мне это было необходимо для агентурной работы с русскими. Ведь они так не похожи на нас. Недаром в России говорят: «Что русскому хорошо, то немцу – смерть!», словно оправдываясь, добавил он.

– И вам удалось раскрыть этот секрет?

– К сожалению, нет. Русская душа до сих пор для меня, так же, как, по-моему, и для любого другого образованного европейца, – потемки…

Он с интересом спросил:

– А вы, как доктор философии, сможете объяснить это?

– Мне не только как по-европейски образованному человеку, но и как офицеру, имеющему дело с самым разнообразным человеческим материалом, по долгу службы необходимо быть знатоком человеческих душ, психологии каждого, кого поставляют вербовщики. Ведь от того, как я подготовлю агента для выполнения заданий командования, будет во многом зависеть успех той или иной операции, а возможно, и ход войны в целом. Еще изучая философский курс в университете, я перечитала множество книг, в том числе и русских писателей, историков и философов, и знаете, меня поразило тогда утверждение многих из них о том, что русский человек никогда не сможет стать европейцем. Прежде всего потому, что у нас свои, отличные от русских, национальные особенности. Знаток русской души Достоевский в своих произведениях прямо утверждает, что «европейские национальные начала чужды и даже противоположны нам, мы, русские, не сможем к ним привыкнуть точно так, как мы не могли бы носить чужое платье, сшитое не по нашей мерке». Если это и в самом деле так, то закрадывается довольно крамольная мысль… – Элизабет смущенно и в то же время изучающе взглянула на своего начальника.

– Говорите, я прошу вас. Этот разговор неофициальный и ни к чему нас с вами не обязывает. Можете быть откровенной со мной, как с вашим пастором, – доверительно промолвил Николаи, прекрасно поняв смущенный взгляд Шрагмюллер.

– Это моя личная мысль, господин подполковник… – взволнованно промолвила лейтенант. – Я считаю, что в будущей, объединяющей всю Европу великой Германии, просто нет места для русских. Ведь эти варвары не смогут, как другие европейские народы, ассимилироваться. Они горды своей идентичностью и больше ничего не приемлют. Так зачем нам насильно тащить их в единую Европу? Недаром древние философы утверждали, что «насильно осчастливить ни человека, ни народ просто невозможно»…

– Позвольте мне прежде всего сказать, что ваши мысли глубоки, суждения убедительны, логика все подавляющая… Скажу откровенно, мне еще никогда не приходилось обсуждать философские вопросы с такой блестяще образованной и довольно глубоко знающей свое дело женщиной, – наконец-то сделал долгожданный комплимент своей прелестной подчиненной Николаи и, заметив, как от похвалы у нее заалели мочки ушей, добавил: – Я прекрасно понял вашу мысль и, главное, вопрос, который оттуда вытекает… Вы хотите знать, зачем мы воюем с Россией, которая, несмотря на все потуги царя Петра и его единомышленников, никогда не стремилась и не стремится в объединенную Европу? Скажу прямо, я был противником этой войны и не раз приводил кайзеру завет великого Бисмарка «никогда не воевать с Россией». До сих пор почти дословно помню его великие и мудрые слова: «… Даже самый благоприятный исход войны никогда не приведет к разложению основной силы России, которая зиждется на миллионах русских… Эти последние, даже если их расчленить международными трактатами, так же быстро вновь соединяются друг с другом, как частицы разрезанного кусочка ртути…» Но император отмахивался от подобных предупреждений великого канцлера, как от назойливых мух. И вот мы имеем то, что имеем, – заключил подполковник и, вытащив за цепочку серебряную луковицу карманных часов, удрученно покачал головой. – Давайте оставим этот интересный и довольно занимательный разговор до лучших времен. Нам с вами необходимо за 24 часа так много обсудить и сделать, что я с болью в душе вынужден перейти к официальной части.

Положив томик Достоевского обратно на полку, Николаи галантно предложил даме кресло, а сам сел за стол напротив нее.

– Прежде всего, я хотел бы высказать свое удовлетворение теми изменениями, которые произошли в школе и которые я успел заметить, – вновь высказал невольный комплимент подполковник. – Я вижу, что вы в отличие от прежнего начальника школы уделяете большое внимание не только специальной, физической и моральной подготовке людей, но и материальному обеспечению учебного процесса. Но хотел бы, чтобы вы больше внимания уделяли практической подготовке курсантов на всевозможных макетах. Участок железнодорожного полотна, на котором, как я понял, тренируются диверсанты-подрывники, лишь малая доля того, что должно быть. И не стесняйтесь, запрашивайте на это дело побольше финансовых средств, а я, со своей стороны, постараюсь помочь.

– Яволь, господин подполковник! – обрадованно воскликнула Элизабет, незаметным движением руки поправляя свои цвета вороньего крыла локоны, падающие на глаза, – если позволите, я сегодня же подготовлю рапорт…

– А я передам его по назначению и, по возможности, прослежу за его исполнением, – подсознательно стараясь угодить красавице, предложил Николаи. – В период затишья на Западном фронте наши агенты должны работать тоньше и эффективнее, чтобы все приготовления противника, какими бы скрытными они ни были, стали нам своевременно известны. Поэтому средств для этого жалеть не надо.

Николаи достал из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот и, пролистав его, озабоченно промолвил:

– Прежде чем знакомиться с вашими преподавателями и воспитанниками, я бы хотел узнать ваше мнение о деятельности агентуры в прифронтовой полосе и в глубоком тылу противника. Есть ли необходимость расширять школу или увеличивать время на обучение курсантов для того, чтобы информация о противнике поступала не от случая к случаю, а постоянно? Аналитики Полевого Генерального штаба ссылаются на скудность поступающей из-за линии фронта информации.

Лейтенант обиженно сморщила свои красиво очерченные губки и, решительно покачав своей милой головкой, вместо того чтобы оправдываться, неожиданно пошла в наступление:

– Господин подполковник, я прошу вас оградить мою школу от нападок генштабистов, которые спят и видят, как наши агенты «таскают для них каштаны из огня». Ведь не дело агентуры, – пояснила она, – собирать информацию в прифронтовой полосе. Для этого есть армейская разведка. Пусть они раз и навсегда усвоят, что мои люди для того и готовятся долго и тщательно, что на них лежит задача глубинной разведки, что на основе их объективной и неоднократно проверенной информации, планируются, как правило, стратегические операции, а не бои местного значения…

«А „фрау Доктор“ (такое прозвище Элизабет получила за свой аналитический ум и дотошность, с какой она занималась ранее перлюстрацией почты) во многом права, – думал он, любуясь ее пышущим жаром возмущения прелестным личиком. – Пора поставить штабистов на место».

С момента назначения лейтенанта Шрагмюллер на должность начальника разведшколы Николаи всячески поддерживал выбранную ею, довольно плодотворную и в то же время трудновыполнимую идею – покончить с непрофессионалами и дилетантами в разведке, «выполоть» все «сорняки» на шпионской «ниве» и затем «засеять» ее профессионалами, способными добывать любые сведения в любых условиях. Он, опираясь на свой огромный опыт работы с самым разнообразным человеческим материалом, считал, что успех разведчика – это результат грамотного обучения, а не свойства характера или изворотливость. Конечно, в деятельности агента должны присутствовать какие-то высокие чувства, влияющие на выполнение задачи, но они не должны превалировать над профессионализмом. Глубоко изучив психологию, Элизабет с блеском использовала многочисленные человеческие слабости для подготовки «стойких оловянных солдатиков» разведки. И практика показывала, что многие агенты, прошедшие ее школу, стойко придерживались своих легенд и не шли на повторную вербовку. Конечно, на это во многом влияла и чрезмерная жесткость «фрау Доктор», которая беспощадно расправлялась с предателями. В разведшколе ни от кого не скрывалось, почему погиб тот или иной несостоявшийся агент, наоборот, – подробно рассказывалось. Эта жестокая правда оказывала должное действие на остальных учеников. И одной из причин посещения Антверпенской разведшколы шефом германской разведки была информация о том, что лейтенант Шрагмюллер лично расправилась с агентом-бельгийцем, внедренным в разведцентр французской контрразведкой…

– Господин лейтенант, я непременно урезоню шефа аналитического отдела Полевого Генштаба, – пообещал Николаи, видя, что «фрау Доктор» успокоилась и румянец возмущения на ее щеках постепенно угас, – и постараюсь, чтобы больше никто не отрывал вас от выполнения главной задачи…

– Господин подполковник, я не отказываюсь от аналитической работы и готова представлять в штаб не только информацию, поступающую от агентов, но и свое видение обстановки, существующей на том или ином участке фронта и в тылу, – вновь вспыхнуло, но теперь уже в патриотическом порыве прелестное личико Элизабет, – я только прошу, чтобы моих людей не отрывали на решение вопросов, которые по плечам войсковой разведке.

– Я слышу слова истинного патриота Германии! – удовлетворенно воскликнул подполковник.

«Этой красавицей не устаешь любоваться, – подумал про себя Николаи, – но, говорят, она еще прекрасней в гневе, когда перед строем курсантов казнит предателя. Правда это или нет, придется дознаваться самому».

– Я рад, что ваши питомцы успешно выполняют поставленные командованием задачи, – решил подсластить пилюлю подполковник, прежде чем спросить о французском шпионе, – но недавно к своему прискорбию я узнал о том, что в разведшколу проник вражеский агент. Так ли это?

– Да, господин подполковник, – глухо промолвила Элизабет, и с ее лица тут же схлынула краска, глаза яростно и решительно блеснули, – каюсь, я не сразу распознала врага.

– Расскажите, как это было, – спокойно, по-отечески, попросил Николаи.

– Полгода назад один из моих доверенных вербовщиков привел в школу застенчивого молодого человека, бельгийца, который не мог и трех слов связать от волнения в разговоре со мной, но очень хотел быть полезным Великой Германии. От него я узнала, что ранее семья этого Гюнтера (так звали бельгийца) проживала в Баварии, потом в городе Гамбурге, а два года назад по делам торговли переехала в Амстердам. Я навела справки и узнала, что родители его были в Гамбурге на хорошем счету. Но больше всего мне импонировало в нем то, что с началом войны семья Гюнтера подверглась гонению со стороны бельгийских властей. По имеющимся у нас данным, его отца, как германского подданного, лишили торговли и конфисковали весь товар. Чтобы не умереть с голоду, семья переехала во Францию в город Камбре, после освобождения которого от французов Гюнтер, который к тому времени работал в мэрии писарем, активно помогал коменданту в разоблачении оставшихся в городе врагов. За это патриоты совершили на него покушение и чуть было не убили. Моему доверенному вербовщику Гюнтера рекомендовал сам комендант, майор Бюргер…

– Ну что же, объект для вербовки самый что ни на есть интересный, – резюмировал Николаи, – я бы, наверное, тоже такому доверился…

– Все это так, господин подполковник, – доверчиво взглянув на Николаи, промолвила Элизабет, – но с первого своего дня работы в школе я завела такое правило, что курсанты обучаются по индивидуальной программе и обязаны носить маски, чтобы не знать друг друга в лицо. В школе не существует личных имен, – вместо них номера. На все время занятий их вместе с преподавателями запирают в комнатах, на обед и по своим нуждам они выходят по одиночке. А из школы курсанты могут выходить лишь в конце дня, друг за другом, с интервалом в 3 минуты. Такой порядок, даже при проникновении вражеского агента, если он не входил в круг особо доверенных лиц, полностью исключал утечку информации из школы…

– Как же вам удалось раскрыть этого шпиона? – поинтересовался Николаи.

– Не сразу, – с сожалением промолвила Шрагмюллер. – Гюнтер с отличием освоил основной курс подготовки, после которого определяются способности и статус каждого агента. К концу первого этапа обучения курсанты должны не только уметь вживаться в местные условия, но и безопасными для себя способами добывать необходимую информацию, а также оперативно переправлять ее мне. Кроме того, каждый из них должен владеть навыками наружного наблюдения. Проверяя познания Гюнтера, здесь, в своем кабинете, я случайно взглянула в окно и увидела подозрительного типа, который внимательно разглядывал наш особняк, а при приближении жандарма, охраняющего вход, быстро ретировался. Я подозвала к окну курсанта и, указав на торопливо удаляющуюся фигуру в поношенной солдатской шинели, приказала:

– Вы должны неотлучно следить за этим типом в течение недели. Результаты изложите в рапорте.

Вскоре он «сел на хвост» подозрительного типа и вслед за ним исчез за поворотом улицы.

– Вот рапорт курсанта Гюнтера, – виновато промолвила Элизабет, протягивая папку с бумагами.

«… По заданию „Ш“ я, курсант № 123, организовал наблюдение за подозрительным субъектом, дав ему кличку „Солдат“. После того как я приступил к слежке, „Солдат“ зашел в бистро, где долго беседовал с человеком высокого роста, круглолицым, с большим красным носом, которого я видел раньше среди чиновников местной администрации. После этой встречи „Носатый“ торопливо удалился. Оставив наблюдение за „Солдатом“, который, как я выяснил у портье, проживал в гостинице „Антверпен“ уже пять дней и по ночам никуда не выходил, я отправился на конспиративную квартиру, чтобы в назначенное время доложить „Ш“ о втором подозрительном объекте под именем „Носатый“. Конспиративная квартира находилась в доходном доме, в котором проживали самые разные по достатку и статусу жильцы. Этот факт давал разведчикам полную свободу действий. Во-первых, подъезд дома был открыт и днем и ночью, а, во-вторых, здесь никто не спрашивал гостей о цели визита. Квартира находилась в торце второго этажа. Ее окна выходили как на улицу, так и во двор, позволяя знающему человеку, в случае необходимости, незаметно скрыться. На условный стук дверь открылась.

– Я к фрау Глейзер, – произнес я обязательный пароль.

– Фрау Глейзер скоро будет, – ответила „Ш“ и, пропустив меня, захлопнула дверь.

Я вкратце рассказал о первом дне моих наблюдений и попросил проверить „Носатого“ или организовать за ним наблюдение.

– Продолжайте наблюдение за „Солдатом“. Если будет что-то срочное, звоните по номеру 345, спросите фрау Глезер, и через час после звонка встречаемся здесь…»

– Что-то уж слишком подробно, – промолвил Николаи, прочитав несколько листочков, исписанных четким, мелким почерком.

– Для того чтобы курсанты набили руку в эпистолярном жанре, я рекомендовала им составлять свои записи самым подробным образом, – со знанием дела промолвила Шрагмюллер, – так будущий разведчик научится логически правильно и кратко излагать свою информацию.

– Меня просто поражает ваше знание человеческой натуры, – сорвался из уст подполковника новый комплимент, вызвав у «фрау Доктор», лишь скептическую улыбку.

– Я взялась за трудновыполнимую задачу – готовить в школе настоящих профессионалов своего дела, – решительно промолвила она, – и не могу быть непрофессионалом сама.

– Все это верно, но все же, что было первым сигналом в работе вашего питомца № 123, наведшем вас на подозрение? – спросил Николаи, явно не намереваясь перечитывать весь эпистолярный шпионский роман вражеского агента.

Лейтенант, пошелестев страницами, вынула из стопки листков, испещренный красным карандашом доклад и молча протянула его своему шефу.

Это было заключение, написанное курсантом № 123, в котором он вполне обоснованно констатировал, что подозрительный агент «Солдат» на деле оказался обыкновенным коммивояжером, который продавал мужские подтяжки и с этой целью курсировал не только по городу, но и по окрестностям, предлагая свой товар оптом и в розницу. Прочитав все это, подполковник вопросительно взглянул на Шрагмюллер.

– Все дело в том, господин подполковник, – после небольшой, явно отрепетированной паузы многозначительно промолвила она, – что я практикую в своей школе параллельное наблюдение, когда и за курсантом, и за его объектом присматривает кто-то из моих многажды проверенных агентов. Так вот, из донесения моего доверенного лица было видно, что «Солдат» является агентом французской разведки, что и подтвердилось при первом же допросе. Единственное в чем я так и не смогла от него добиться признания, то это в связи с моим № Конечно, в этом случае могла быть и ошибка со стороны неопытного еще разведчика, который не всегда способен доискаться до истины. Но этот его промах вызвал у меня первое подозрение. Тем не менее, блестяще сдав остальные экзамены, он стал в ряд немногочисленных курсантов, оставленных мной в школе для более глубокого изучения своего дела. Кстати, он стал неплохим наставником для прибывающего в разведцентр пополнения… Мое подозрение усилилось, когда я поняла, что № 123 старается всячески завоевать мое доверие и не только постоянной угодливостью, но и своими аналитическими познаниями. Он не раз предлагал мне использовать его в качестве сборщика поступающей от агентов информации и аналитика. И тогда я решила его проверить, сообщив, что отправляю в Шотландию одного из своих разведчиков под № Этот агент не представлял никакого интереса и мало того уже несколько раз передавал мне дезинформацию. Рано или поздно от такого помощника надо было отделаться. Вскоре агента № 155 задержала французская контрразведка. Как только мне стало об этом известно, я вызвала бельгийца в офис, где рассказала о провале и невзначай добавила, что только два человека знали о миссии № 155: я и он. Французский шпион долго не запирался и, упав на колени, начал просить у меня прощения… – При этих словах глаза «фрау Доктор» хищно блеснули, на лице разлился лихорадочный румянец.

«Да-а, не хотел бы я попасться под руку красавице, которая в своей ненависти уподобляется мегере», – подумал Николаи, встретившись с ее красноречивым взглядом.

– Что же было дальше? – спросил он заинтересованно. – Где сейчас этот шпион?

– Я застрелила эту мразь, – ответила Шрагмюллер, брезгливо поморщившись, и неуловимым взмахом руки, по-женски кокетливо, поправила прядь волос, закрывающую ее крупный, белый лоб.

5

На следующий день, ближе познакомившись с преподавателями и офицерами разведцентра, Николаи с удивлением обнаружил, что здесь, словно в отдельном государстве, существуют свои законы, свой суд и свои наказания за неисполнения этих законов. Есть здесь и свои палачи, которые приводят решение суда в исполнение. Правда, палачи эти не машут топорами, но казнь, которую они исполняют, намного страшнее гильотины. «Фрау Доктор» требовала от будущих шпионов лояльности, искренности и добросовестности. Для законопослушных и результативных агентов она не жалела ни наград, ни денег, но если в ком-либо сомневалась, то тот был обречен. Чаще всего человека, не оправдавшего доверия, отправляли с обманчиво простым заданием на вражескую территорию. Однако, когда агент оказывался на земле противника, англо-французская контрразведка каким-то образом обязательно узнавала о прибытии «нежелательной персоны». Улики у этой «персоны» всегда бывали просто убийственными, в буквальном смысле этого слова. Не один десяток не оправдавших доверие «фрау Доктор» выпускников школы были повешены или расстреляны французами по закону военного времени.

Лейтенант Шрагмюллер зорко следила за своими агентами, и, когда, кто-то из них забывался и окунался, например, в разгульную жизнь Парижа, связавшись с куртизанкой или танцовщицей, то через некоторое время он внезапно сталкивался с незнакомцем, который предостерегающе говорил ему всего лишь одну фразу: «Вы забыли советы фрау». Этого было достаточно для того, чтобы ее бывший питомец напряженной и плодотворной работой старался загладить свою вольную или невольную вину.

А когда однажды один из выпускников Антверпенской разведшколы был арестован британской контрразведкой, он с радостью отправился в тюрьму, признавшись, что английская тюрьма теперь для него – единственное место, где он может укрыться от «фрау Доктор».

Лейтенант Шрагмюллер никогда и ни от кого не скрывала провалов своих агентов, а наоборот, на занятиях широко рекламировала их, вбивая в сознание своих подопечных, что над их головами постоянно висит карающий меч возмездия, который может опуститься даже из-за малейшего подозрения в предательстве интересов великой Германии.

Все это не могло не отразиться на результатах деятельности Антверпенской разведшколы. Агентурная сеть, развернутая «фрау Доктор» от Булони до Парижа и от Парижа – до швейцарской границы, работала довольно оперативно и результативно. Некоторые ее наиболее опытные агенты перебрались через Ла-Манш и начали поставлять необходимую информацию из Лондона и британских портов, где размещался флот Ее Величества. Все это стало возможным и благодаря тому, что Шрагмюллер, вместо вербовки крупных фигур, сделала ставку на людей непримечательных, но имеющих способность к разведывательной работе.

Николаи знал, что формировать свою команду «фрау Доктор» начала с французских дезертиров, укрывавшихся в нейтральной Швейцарии. После двух-трехнедельной подготовки их снабжали фальшивыми отпускными удостоверениями и засылали на тыловые железнодорожные узлы неприятеля, где они должны были знакомиться с солдатами, выведывать у них информацию и склонять к дезертирству. Видя малую результативность таких агентов, лейтенант Шрагмюллер не раз обращалась к своему шефу с глубоко обдуманными и достаточно эффективными предложениями по подготовке настоящих профессионалов разведки.

Николаи, несмотря на возражение начальника Полевого Генерального штаба Фалькенгайна, все-таки уговорил его увеличить срок подготовки разведчиков более чем в два раза. Кроме того, для поощрения работы агентов были выделены дополнительные средства, из-за чего у него вышел нелицеприятный разговор с самим кайзером, который, как скупой рыцарь, вел счет каждому пфеннигу, идущему на войну.

Все эти преобразования, произошедшие в Антверпенской разведшколе в последнее время, не могли не сказаться и на качестве агентурной информации, которой Полевой Генеральный штаб в последнее время доверял зачастую больше, чем документам и докладам, поступавшим из Управления военной разведки. Это во многом и послужило слишком частым обращениям к «фрау Доктор» для перепроверки данных, поступающих от военных разведчиков. А видимые успехи деятельности школы, скорее всего, и послужили причиной возникновения неимоверно страшных, чудовищных легенд, к которым, как выяснил Николаи, в какой-то мере была причастна и военная разведка. Памятуя об этом, он не стал больше копаться в грязном белье легенд и домыслов, которыми обросла школа за время руководства ею лейтенантом и, слегка пожурив «железную» Элизабет (так он про себя назвал Шрагмюллер) за излишнюю жестокость, порекомендовал ей, по возможности, не конфликтовать со штабными. А в непредвиденных случаях обращаться к нему лично. Закончив с облегченным вздохом эту довольно неблаговидную для себя миссию, Николаи сразу же перешел к следующему вопросу:

– Как вы, наверное, поняли, Элизабет, я пробыл в вашей школе два дня совсем не для того, чтобы ее инспектировать. Для меня важно одно: насколько уверенно и твердо я могу положиться на донесение вашей агентурной сети. Судя по тому, что я здесь увидел и услышал, деятельность большинства ваших питомцев заслуживает не только заслуженной похвалы, но и наград.

Впервые услышав из уст Николаи свое имя, лейтенант на мгновение смутилась, но поняв, что этот факт огромного к ней доверия, не только со стороны обер-разведчика Германии, но и высшего командования, дорогого стоит, подняла на подполковника свои прекрасные, полные искренней благодарности глаза.

– Я рада служить великой Германии, – воскликнула она, – и готова всей своей дальнейшей работой оправдать ваше доверие!

– Я это знал всегда и потому хочу задать вам вопрос, от которого может зависеть не только ваше и мое будущее, но и, возможно, ход войны. Вы в полной мере уверены в том, что англо-французские войска не планируют решительного наступления на Западном фронте?

Шрагмюллер задумалась и, подойдя к оперативной карте Западного театра военных действий, висящей на стене, резко отдернула шторки. Карта Франции была испещрена какими-то кружочками, черточками и стрелками.

Бросив взгляд на паутину, опутавшую ближние и глубокие тылы англо-французской армии, Элизабет твердо заявила:

– Я вполне уверена в том, что противник в ближайшие полгода не изменит своей тактики позиционной войны, хотя возможна операция местного значения по выпрямлению линии фронта в районе Сен-Мейля. По информации моих агентов, французы создают на этом участке фронта запасы боеприпасов, техники и продовольствия. Я уже проинформировала об этом шефа аналитического отдела Генштаба. Он заверил меня, что перепроверит эти данные в Управлении военной разведки. Так что можете уточнить это в Генштабе.

– Вы полностью уверены в своих выводах? – переспросил Николаи, любуясь стройной фигурой Элизабет, стоявшей у карты.

– Да, господин подполковник, можете полностью на меня положиться, – промолвила Шрагмюллер, поворачиваясь к нему. Наткнувшись на его взгляд, она смутилась.

– Я вам верю, – похолодел глазами подполковник, поняв, что Элизабет заметила его любование ею, – и потому хочу дать вам очень срочное и ответственное задание.

Шрагмюллер, словно охотничья собака благородных кровей, услышав это, сделала стойку: вскинула голову, деловито и настороженно взглянула в глаза хозяину.

– По имеющейся у меня информации, на одном из военных заводов Лондона создается новое секретное оружие под названием «танк». Нужны фотографии или лучше чертежи этого английского чудовища, для того, чтобы его появление не было для нас неожиданностью.

– Яволь, господин подполковник! – угодливо промолвила «железная» Элизабет, всем своим видом показывая, что сама готова раздобыть все секреты Британской короны, лишь бы великая Германия вышла победительницей в этой страшной и кровавой войне.

– Накануне вашего приезда я получила из Лондона письмо от агента АR-98, – после небольшой паузы промолвила Шрагмюллер, – он сообщает, что в одном из своих писем офицер, состоящий на службе в Королевском военно-морском флоте Великобритании, писал своему коллеге из Экспедиционного корпуса, находящегося во Франции, что примерно через год английский экспедиционный корпус получит такое «оружие возмездие», которое по своей мощи и мобильности превосходит все имеющиеся виды вооружения…

В доказательство своих слов лейтенант достала из красной папки, лежащей на столе, довольно потрепанный конверт. Вынув из него письмо, написанное красивым округлым почерком, Шрагмюллер начала читать его вслух, тут же переводя с английского на немецкий язык. Если можно было судить по содержанию, то текст носил нейтральный характер. Британский садовник обсуждал со своим коллегой – членом общества садоводов Сиракуз – в какие месяцы и дни лучше всего высаживать в оранжерее и в саду деревья и кустарники.

– На самом деле, даты посадки самых различных культур в оранжерее, – со знанием дела расшифровывала письмо «железная» Элизабет, – говорят о том, что в секретных лабораториях и мастерских идет разработка тех или иных видов оружия. Адресант пишет, что «… ныне посаженное в оранжерее слоновое дерево через год сформирует ствол и два-три толстых отростка, и столько-же тонких» и что «… об этом ему поведал монах из Вестминстерского аббатства, который узнал о премудростях посадки слонового дерева от своего странствующего собрата-капуцина».

– И в самом деле, несведущему человеку довольно трудно разобраться в этих ваших садоводческих терминах. Если бы я не знал, что письмо зашифровано, то никогда бы не догадался, что «слоновое дерево», это не что иное, как новое, слоновьих размеров самодвижущее оружие с двумя-тремя пушками и пулеметами. Что вестминстерский монах, это морской офицер, а капуцин-францисканец – офицер Британского экспедиционного корпуса. Как все емко и просто, – удовлетворенно промолвил Николаи, – вашему агенту цены нет. Где же он черпает такую информацию?

– В Лондонском «Черном кабинете», который находится в самом сердце Королевской почты, – с гордостью промолвила Шрагмюллер. – Вот уже полгода, как агент АR-98, завербованный мной в Швейцарии, куда он приезжал по делам Королевской почты, периодически присылает мне наиболее интересные выдержки из писем, которые перлюстрирует.

– Это, конечно, прекрасно, но мне необходима более подробная информация об этом «оружии возмездия», – озабоченно промолвил подполковник. – У вас есть надежные люди в Англии? Если нет, то я поставлю эту довольно сложную задачу перед вашими Берлинскими коллегами.

– Я думаю, что мои люди справятся с поставленной вами задачей, – уверенно промолвила Элизабет, обнадежив его своей ослепительной улыбкой, – и считаю, что действовать надо не только через агентурную сеть, имеющуюся на острове. Параллельно я поставлю задачу и перед своим Парижским агентом Н-21, которого накануне передал мне наш голландский консул Крамер. Этот агент имеет связи не только среди штабных офицеров, но и генералов.

– Кто это, если не секрет? – заинтересованно промолвил Николаи.

– Некая Гертруда Целле, знаменитая танцовщица и куртизанка, – многозначительно взглянув на подполковника, промолвила Шрагмюллер и, заметив на его лице недоумение, добавила: – Ее больше знают под именем Мата Хари.

– Наслышан, весьма наслышан! – удовлетворенно воскликнул Николаи, вспоминая о мимолетной встрече с этой удивительной женщиной, произошедшей в начале года в Кельне. Тогда стройная, одетая в красивое черное пальто и модную треугольную шляпу Мата Хари произвела на него неизгладимое впечатление не только своей необычной красотой, но манерами. Казалось, что все ее эмоции, спокойные и уверенные движения заранее отрепетированы. «Эта дива может быть нам полезна», – подумал Николаи, когда полковник Мирбах представил ее как свою давнюю и хорошую знакомую. Барон фон Мирбах, будучи рыцарем ордена иоаннитов, был придан отделу III-b для установления связей с нужными людьми из высшего общества. Иногда барон, уже по собственной инициативе, вербовал для германской разведки агентов, имеющих большие и ценные связи среди французских военных и политиков. Сопровождающая Мата Хари по Европе слава, окружающая ее некая таинственность, а также восточная красота и связи в самых высоких кругах просто не могли не привлечь к ней внимания разведки. Но, верный своим принципам, Николаи, не сказал ни «да», ни «нет». И первым делом запросил о ней майора Капле – руководителя агентурного центра германского посольства в Испании, ведущего разведку против англо-французских войск. Тот уже докладывал ранее о неудачной попытке завербовать знаменитую танцовщицу. Конфуз произошел с лейтенантом Вальтером Канарисом (будущим шефом абвера), работать на которого она наотрез отказалась. Получив положительные отзывы о потенциальных возможностях Мата Хари, имеющей высокопоставленных любовников и покровителей не только в Париже, но и в Мадриде, Николаи порекомендовал откомандировать ее во Франкфурт-на-Майне и обучить основам агентурной работы. После этого его срочно отозвали на Восточный фронт и там за делами и заботами он потерял из виду эту необычную агентессу.

– Я знал, что из нее выйдет толк, – удовлетворенно промолвил шеф германской разведки, окинув Элизабет проницательным взглядом, – насколько я знаю, это вы занимались ее подготовкой…

– Да, господин подполковник, – опустила она глаза. – Как вы знаете, тогда положение на фронте было довольно тяжелым, Полевой Генеральный штаб опасался скорого наступления противника, так что нужно было спешить. Н-21 прошла обучение по ускоренной программе. Сначала я подробнейшим образом проинструктировала ее по военным и политическим вопросам, а также относительно ведения наблюдения и способов передачи информации. В обучении агента применению особых химических чернил мне помогал господин Хаберзак. В дальнейшем мы вдвоем стали обучать ее химической переписке текстов и таблиц, в чем Н-21 значительно преуспела. По окончании инструктажа Мата Хари уехала в Гаагу, а оттуда в Париж. Ее первым заданием было выяснение во французской столице ближайших планов наступления союзников. Кроме того, во время поездки и пребывания в районах, представляющих интерес в военном отношении, она должна была фиксировать, где происходят передвижения войск. Н-21 должна была поддерживать постоянную связь с обоими координационными центрами нашей разведки против Франции: с центром Запад в Дюссельдорфе, руководимым майором фон Репелем, и агентурным центром германского посольства в Мадриде, возглавляемым майором Арнольдом Капле.

В Париже Мата Хари развернула бурную деятельность. Зная, что среди ее друзей были и бывший военный министр Адольф Мессими, и лейтенант Жан Аллор, который служит в военном министерстве, и, наконец, генеральный секретарь Министерства иностранных дел Жюль Камбон, я надеялась, что задание будет выполнено достаточно быстро, но вскоре поняла, что для нее эта задача непосильная. По своей неопытности или необязательности, но Н-21 слишком медленно добывала информацию, и поэтому я стала поручать ей задачи, не требующие особой оперативности. По последней информации моих парижских агентов, днем Мата Хари флиртует со своими высокопоставленными друзьями, а по ночам тоже не теряет зря времени, встречаясь с французскими и британскими офицерами. Накануне Н-21 сообщила, что по крайней мере в ближайшее время французы не планируют наступательных операций. Адольф Мессими предложил ей скрасить его одиночество на Лазурном берегу, куда он отправляется в отпуск, а на следующий месяц запланирован отпуск лейтенанта Аллора. Это донесение подтверждает информацию, полученную из других источников. По всей видимости англо-французское командование готовит очередное наступление лишь осенью или к началу 1916 года. Но эта информация требует тщательной проверки. Что касается вашего второго задания, то я думаю, что Н-21 имеет все возможности своевременно выведать у своих многочисленных поклонников о прибытии на фронт английского секретного «оружия возмездия»…

Глава V

Северо-Западный фронт

Март – апрель 1915 года

1

Возвращаясь из Петрограда в штаб Северо-Западного фронта, генерал Баташов случайно увидел у соседа по купе, полковника-интенданта, свежую газету «Новое Время», где, к его большому удивлению, был опубликован высочайший рескрипт императора на имя командующего Северо-Западным фронтом Рузского:

«Николай Владимирович! Ваша многолетняя служебная деятельность в пределах Западного края в качестве генерал-квартирмейстера штаба Киевского и начальника штаба Виленского военных округов, а затем помощника командующего войсками Киевского же военного округа предоставила Вам возможность всесторонне изучить тот район, где с возникновением военных действий должны были развиться крупные и важные боевые столкновения.

Это обстоятельство, в связи с хорошо известными Мне качествами Вашими как опытного и искусного военачальника, дало Мне основания к назначению Вас командующим 3-й армией.

Ближайшие же вслед за назначением Вашим события вполне оправдали Мои ожидания.

Рядом блестящих операций, заключившихся взятием 21 августа минувшего года укрепленного города Львова, было положено начало к закреплению за Нами древнерусской земли нашей – Галиции.

Столь ярко выразившиеся под руководством Вашим успехи нашего славного оружия побудили Меня использовать Ваши военные дарования на более высоком и ответственном посту главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта.

И в этой должности Вы выказали присущие Вам высокие качества, победоносно отразив яростные атаки австро-германских войск на город Варшаву.

Последовавшие за сим упорные бои, имевшие результатом своим поражение неприятеля под Праснышем, еще раз подтвердили Ваше искусство в управлении войсками.

В свое время мужество и доблесть Ваши побудили Меня пожаловать Вас кавалером ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия 4, 3 и 2-й степеней и назначить Вас Моим генерал-адъютантом; ныне же за столь высокие заслуги престолу и отечеству выражаю Вам Мою душевную признательность.

К сожалению, расстроенное неустанными трудами и тягостями военно-походной жизни здоровье Ваше не позволяет остаться Вам долее в рядах вверенных Вам доблестных армий, с коими Вы сроднились на общем великом деле борьбы с упорным и дерзким врагом Нашим.

Ценя в Вас не только выдающегося военачальника, но также опытного и просвещенного деятеля по военным вопросам, каковым Вы зарекомендовали себя как член военного совета, Я призвал за благо назначить Вас ныне членом Государственного совета.

Пребываю к Вам неизменно благосклонный.

Искренно Вас уважающий и благодарный Николай».

После прочтения указа государя императора у Баташова словно что-то оборвалось в груди. Но только не из-за того, что его бывшего командующего фронтом сместили так тихо и буднично. Этого он ожидал давно, еще с тех пор, как Рузский своей болезненной нерешительностью бросил на произвол судьбы 20-й армейский корпус, сгинувший в Августовских лесах. И особенно после совещания в Ставке, на котором обсуждался вопрос весенне-летней кампании. Много споров вызвал тогда вопрос о том, чей фронт важнее: Юго-Западный или Северо-Западный. Командующий Иванов доказывал, что Северо-Западный фронт находится в исключительно благоприятных условиях и что за него нечего беспокоиться, а вот его фронт – самый важный – в тяжелом положении. В этом споре Рузский проявил большое самообладание, чтобы не ответить Иванову резко. Положение Северо-Западного фронта в это время было особенно тяжелое: три корпуса были неизвестно где, правый фланг обойден противником…

– Не нужно говорить о том, какой фронт сегодня главнее, – решительно возразил Рузский. – Важно решить одно из двух: или решительными действиями опрокинуть неприятеля и в таком случае принять сообща меры к этому выполнению, или лучше ограничиваться лишь частными действиями.

Настаивал он на первом варианте, для чего предлагал отойти на ближний укрепленный рубеж и избыток войск перебросить на правый берег Вислы и упереться левым флангом не в Вислу, а в укрепленный пояс Новогеоргиевск – Згеж. Этим, по его мнению, он планировал сократить свой фронт для того, чтобы создать «сильные резервы до выяснения направления главного удара неприятеля». При этом он считал, что отход под давлением противника очень труден и рискован, а также чреват потерей тяжелых орудий и техники, поэтому предлагал заблаговременно оставить позиции.

Генерал Иванов категорически заявил, что такой отход оголит его правый фланг и заставит и его войска также отойти.

– Сколько нам еще отходить без боя? – взорвался тогда Николай Николаевич. – Пора и честь знать! Своим отходом вы поставите под удар войска Юго-Западного фронта, что может привести к прорыву обоих фронтов. Я принял решения позиций не покидать, и быть в готовности контратаковать противника на всех направлениях.

По резкому тону Верховного уже тогда всем стало ясно, что ему порядком надоели постоянные отговорки Рузского по поводу последних стратегических неудач, в которых он винил командующих армиями, военное ведомство и даже вражескую разведку, но только не себя.

Но не это больше всего взволновало Баташова, узнавшего неожиданную новость. У него защемило сердце от ощущения тревоги. Тревоги за то, что теперь ему не удастся довести до завершения главное дело его последних нескольких лет – создание в штабе фронта живого, оперативно функционирующего организма, способного не только контролировать военные секреты, но и активно бороться с вражеской разведкой и ее довольно разветвленной агентурой. Конечно, большинство его мыслей и предложений нашли отражение в ряде инструкций и наставлений по контрразведке военного времени, и даже в российском уголовном праве, но до совершенства было еще далеко. А он так хотел, чтобы доведенный до совершенства опыт работы его контршпионского отдела распространялся по другим фронтам и армиям, внося свой достойный вклад в победу над врагами!

А опасаться было чего. Так уж повелось в российской армии, что с новым командующим почти полностью обновляется и его штаб, в котором, как правило, все ключевые должности занимали его соратники. А это значит, что непременно заменят и начальника контрразведки…

К великому удивлению Баташова, новый командующий Северо-Западным фронтом генерал от инфантерии Алексеев оставил его в прежней должности.

Будучи представленным новому генерал-квартирмейстеру фронта генерал-лейтенанту Пустовойтенко, Баташов рассказал своему новому начальнику об успехах и делах, находящихся в разработке контршпионского отдела, о своем видении работы контрразведчиков на время весенне-летней кампании.

Баташов знал Пустовойтенко еще в бытность того Первым обер-квартирмейстером ГУГШ. С началом войны он был назначен обер-квартирмейстером штаба армий Юго-Западного фронта и вот уже вслед за Алексеевым перекочевал в штаб Северо-Западного фронта. Сталкиваясь с Пустовойтенко по службе в Главном управлении Генерального штаба и в Ставке, Баташов составил о нем довольно хорошее мнение как о человеке, прежде всего отдающим себя службе. Правда, в должности генерал-квартирмейстера фронта он ничем особым себя не проявил. Однажды, по просьбе Бонч-Бруевича, Баташов наведывался в штаб Юго-Западного фронта, чтобы организовать взаимодействие с контрразведкой соседей, но наткнулся на стену непонимания не только в штабе, но и в генерал-квартирмейстерской службе, где контрразведкой занимались от случая к случаю.

Вот и теперь, докладывая Пустовойтенко о своих планах, Баташов заметил в глазах своего нового начальника нетерпение и скуку.

– Я наслышан о ваших успехах и искренне рад, что вы будете служить под моим началом, уважаемый Евгений Евграфович, – равнодушно промолвил генерал-квартирмейстер, – мне кажется, что ваша неустанная деятельность позволит нам своевременно и в тайне от противника осуществлять задуманные в штабе операции…

– Я бы хотел, чтобы вы внесли в план контрразведки свои коррективы в связи с видами главнокомандующего на весенне-летнюю кампанию, – напористо промолвил Баташов, чувствуя полное безразличие начальника.

– А вот этого, Евгений Евграфович, не надо. У нас в штабе не любят, когда всадник пытается бежать впереди лошади. Все будет в свое время. Но раз вы выражаете свое нетерпение, то я, пожалуй, могу предложить вам довольно спешное дело. В ваше отсутствие в штаб из крепости Либава поступила депеша по вашему ведомству. Вот, прочтите, – генерал достал из папки телеграмму и протянул ее Баташову.

Генерал-квартирмейстеру

штаба Северо-Западного фронта

Совершенно секретно

Лично

ДОКЛАД

по контрразведывательному отделению

при штабе Северо-Западного фронта

10 марта 1915 г. № 2905

Мною получены агентурные сведения о том, что командир порта Императора Александра III контр-адмирал Форсель хотел устроить обед и пригласить на таковой взятых в плен с подбитого «Парсефаля», обстреливавшего бомбами г. Либаву, немецких офицеров и всех своих офицеров, ему подчиненных.

Поступком адмирала Форселя были возмущены наши офицеры, причем капитан II ранга Никифораки сказал адмиралу Форселю, что если за обедом будут пленные, то никто из офицеров присутствовать не будет.

Сведения эти будто бы известны подполковнику Степанову и ротмистру пограничной стражи Яришкину.

Запрошенный мною по этому поводу помощник начальника Курляндского губернского жандармского управления в г. Либаве уведомил меня, что 4 пленных германских офицера, снятые с подбитого в Либаве «Парсефаля», были доставлены в помещение «Воздушный Замок» в порте Императора Александра III; там был приготовлен обед и накрыт стол в офицерской столовой, в каковой комнате на мягком диване сидели два старших германских офицера. Командир порта генерал-майор Владимир Петрович Форсель намеревался посадить за общий офицерский стол и пленных офицеров, но присутствовавший там старший офицер пограничной стражи подполковник Степанов запротестовал, и тогда и морские офицеры, в том числе и капитан II ранга Никифораки присоединились к мнению подполковника Степанова, находя неудобным совместный с германскими офицерами обед; прочим двум германским офицерам и 3 нижним чинам был в смежной комнате дан обед и подле приборов стояли бутылки на вид из-под пива, но что в них находилось точно неизвестно.

Генерал Форсель был любезен в обращении с пленными офицерами; они были доставлены на автомобиле на вокзал и отправлены до Риги в вагоне I класса; распоряжение о помещении их в вагоне I класса исходило якобы от генерала Форселя.

В делах Отделения имеются сведения, что жена Форселя, урожденная Эльза Клебеке, бывшая германская подданная. Она состояла второстепенной актрисой гастролировавшей в Либаве труппы, вела довольно свободный образ жизни, принимая ухаживания мужчин, преимущественно офицеров, а затем, сойдясь с Форселем, сожительствовала с ним несколько лет, а около 4-х лет тому назад вышла за него замуж; по слухам, ее родная сестра в Германии находится замужем за полковником Генерального штаба, служившим в Кенигсберге.

Жена генерала Форселя выезжала за границу. После первой бомбардировки она выехала из Либавы в Тверскую губернию, а около месяца тому назад возвратилась и живет с мужем в порте Императора Александра III.

Ранее по делам Отделения супруги Форсели не проходили.

Капитан Алексеев.

– Не кажется ли вам, что командир порта, прусачок Форсель, ждет не дождется прихода немцев, и уже заранее делает им одолжение, – окинув Баташова пронзительным взглядом, спросил Пустовойтенко.

– Я знаю Владимира Петровича с первого дня назначения его командиром порта и ничего, кроме хорошего, о нем не могу вам сказать, – решительно ответил контрразведчик, – если мы будем подозревать всех немцев, что служат в Российской императорской армии, то грош будет нам цена.

Пустовойтенко, явно не привыкший к возражениям подчиненных, окинул удивленным взглядом начальника контрразведки и задумчиво проговорил:

– Вот и поезжайте, разберитесь там, на месте. И доведите до начальника порта, что, несмотря ни на что, мы пока что не намерены сдавать немцам такую мощную крепость.

– Честь имею! – звонким голосом отчеканил Баташов и, четко развернувшись, поспешил к выходу.

В отделе его уже с нетерпением ждал подполковник Воеводин.

– Евгений Евграфович, с приездом вас! Как семья, дети? – одним духом выпалил он. – Тут за время вашего отсутствия столько всего произошло…

– Не части, докладывай по порядку, – приобняв своего верного помощника, заинтересованно сказал Баташов.

– Прежде всего, третьего я получил условный сигнал от агента в Либаве о необходимости срочной встречи с вами.

– Повтори, как это было? – весь обратился во внимание генерал.

– Мне по телефону были названы четыре цифры: «1003». Телефонистка сказала, что звонили из порта Либава. Вот и все. Вы мне раньше говорили, чтобы по поступлению в ваше отсутствие сигнала с двумя нолями я немедленно докладывал вам.

– Ну что же, видимо, не только начальству, но и еще кому-то угодно, чтобы я немедленно побывал в Либаве. Выезжаю завтра утром. Со мной поедет штабс-капитан Свиньин.

2

Проезжая еще спящие окраины Седлеца, Баташов увидел облезший фасад старинного дворца князей Огинских и с болью в душе вспомнил свое довольно запущенное поместье на берегу Оскола. Вспомнил недавний телефонный разговор с Аристархом, возвратившимся в свой гусарский полк. «Как все-таки сын похож на меня в молодости, – удовлетворенно подумал Баташов, – что и говорить, ведь отвага и бесшабашная удаль, наверное, и есть наша фамильная черта. Как там Варвара Петровна, Лизонька?» – обеспокоился он, вспоминая родимые, прелестные черты супруги и дочери…

Неожиданно машину тряхнуло, возвращая задумавшегося о семье генерала к реальной действительности.

– Потише! – недовольно повысил голос штабс-капитан Свиньин, обращаясь к шоферу. – Не видишь, что ли, что немцы дорогу недавно бомбили.

– А что, Алеша, небось соскучился по родным? – спросил Баташов у сосредоточенно наблюдающего за дорогой офицера.

– Увы, Евгений Евграфович, мне только и остается, что грезить наяву. С этими довольно частыми переездами письма вовремя не доходят. До каких же пор мы будем отступать? – с болью в голосе воскликнул он.

– Все в руках Бога, да государя императора, – неопределенно ответил генерал, – да, и государя императора, – делая ударение на последнем слоге, со значением повторил он.

– Вы хотите сказать, что в Ставке грядут перемены? – удивленно промолвил Свиньин. – И, возможно, в командование вступит сам…

– Немецкий аэроплан, – прервал слова штабс-капитана Баташов, указывая на чуть заметный среди низких облаков биплан, приближающийся на бреющем полете к дороге. – Гони к лесу, там и переждем налет, – приказал он шоферу.

Вскоре, свернув с дороги, машина скрылась в густом сосновом бору. Воздушный охотник с досады, что не смог достать явно штабной «паккард», сбросил несколько бомб на дорогу, и вскоре гул моторов самолета начал удаляться.

– Так-то ты заботишься о безопасности своего начальника, – дружески похлопав по плечу сконфуженного офицера, промолвил Баташов, когда они отошли подальше от машины. – Не дело высказывать свои поспешные выводы перед нижними чинами, – назидательно добавил он.

– Но Семен – наш человек, – пытался оправдаться Свиньин, – ведь он по долгу службы и так многое знает…

– Многое, да не все, – перебил офицера Баташов. – О предстоявшей рокировке в Ставке должны знать только самые близкие мне люди. Ты, как будущий зять, да Воеводин, мой давний товарищ по службе. И больше никто! – категорично добавил он.

– Неужели и в самом деле в Петрограде ходят слухи о скором вступлении в Верховное командование государя? – спросил взволнованно штабс-капитан.

– Ты же, Алеша, прекрасно знаешь, что я никогда слухами не пользуюсь, – ответил генерал, – и опираюсь только на достоверные сведения. Так вот, кроме того, что в Ставке грядут кардинальные перемены, мне достоверно известно и о заговоре против государя императора…

– Как такое может быть? – ошарашенный чудовищным известием перебил Баташова штабс-капитан.

– Не только может, но и имеет место быть, – уверенно промолвил генерал, – и нити этого заговора тянутся в Ставку из Думы.

– Но это даже представить невозможно! – все еще не веря своим ушам, возмутился Свиньин. – Неужели в Ставке, в офицерской среде, завелись предатели?

– И самые, что ни на есть высокопоставленные, – ответил Баташов. – Да что об этом говорить, когда и среди штабного офицерства все чаще и чаще можно услышать анекдоты и сплетни про царицу – немецкую шпионку. Вы что ни разу этого не слышали?

– Слышал и не раз, – краснея, сознался Свиньин.

– И вы эти слухи, порочащие царицу, не пресекли?

– Виноват, ваше превосходительство, – поник головой штабс-капитан. – Но об этом говорили штаб-офицеры, – попытался оправдаться он.

– А я намедни одернул одного такого штабного острослова, так после этого все от меня шарахаются, – грустно констатировал генерал. – Неужели офицерский корпус теряет веру в своего государя?

– Нет! Нет! И нет! – тут же твердо и уверенно ответил он на свой вопрос. – Честь и присяга, данная царю, должны удержать офицерский корпус от предательства. Именно поэтому я вижу единственный выход из создавшейся ситуации, когда армия, отступая, теряет веру в помазанника Божьего, – вступление императора в Верховное главнокомандование, которое непременно приведет Российскую императорскую армию к быстрой и окончательной победе!

– Дай-то Бог! – восторженно поддержал Баташова штабс-капитан. – Что бы ни случилось, на моем щите был, есть и будет святой девиз: «За Бога, Царя, и Отечество!»

– Другого я от тебя и не ожидал, – прочувственным голосом промолвил генерал, крепко обнимая Свиньина, не только, как будущего родственника, но и как верного соратника в избранном им нелегком и опасном деле защиты безопасности Государства и Богом избранного монарха. Он считал себя истинным монархистом, потому что с осторожностью и подозрением относился ко всем старым и новоявленным партиям, считая своим прямым долгом службу Царю и Отечеству. И, что бы ни говорили и ни писали о странных и нелицеприятных событиях, происходящих в царской семье, как бы он лично ни относился к Их Величествам, все, что касалось Самодержца всея Руси, было для генерала Баташова свято. Для него государь император был человеком, со всеми ему приличествующими слабостями, которого можно было по-христиански простить, и в то же время – помазанником Божиим, которому нужно было безоговорочно верить и за которым нужно было, не раздумывая, шествовать, как за великим вождем, хоть на Голгофу. Он, помня прежние царские аудиенции, готов был простить замеченные у самодержца нерешительность в ведении военных дел, излишнее бахвальство и душевную черствость, прикрытую деланым радушием и показным всезнайством. Кто без греха? За последнее время ничто так и не смогло поколебать его веру в единственно признанного монарха, и он готов был следовать за ним, хоть на Страшный суд. И теперь, видя не показную, а искреннюю преданность монархической идее у окружающих его офицеров (накануне он разговаривал обо всем этом с подполковником Воеводиным, который, как и он, оставался верен царю и воинской присяге), Баташов окончательно уверовал в то, что и Воеводин, и Свиньин будут его верными помощниками и в деле раскрытия страшного заговора против императора.

Направляясь к стоящему у дороги «паккарду», генерал случайно нащупал во внутреннем кармане кителя письмо, которое передала ему на прощание дочь.

– Ах ты черт! – с досадой воскликнул он. – Я ведь совсем позабыл передать тебе весточку от Лизоньки.

– Письмо от Лизы! – радостно воскликнул Свиньин. – Давайте же скорее…

Баташов протянул офицеру чуть помятый конверт. Тот сразу же вскрыл его и с упоением начал читать.

– О-о! – удивленно воскликнул он. – Оказывается Аристарх собирается жениться… Когда же венчание?

– Уже состоялось, – глухо, обиженным голосом промолвил Баташов.

– Что-то я не слышу в ваших словах радости?

– А чему радоваться, когда сын, ни с того ни с сего, разрывает помолвку и женится на безродной, вопреки воле родителей.

– И кто же его избранница?

– Сестра милосердия. Пока он лежал в лазарете, она словно околдовала его.

– Ну что же, – задумчиво промолвил штабс-капитан, – сердцу не прикажешь.

– Да я уже с этим смирился, вот только Варвара Петровна до сих пор не может сына простить.

– Ну, это дело времени, – бодрым голосом промолвил Свиньин, – пойдут внуки, не до обид будет.

– И я так думаю, – согласился Баташов, – видит Бог, мы хотели, как лучше. А, впрочем, ты прав, время все расставит на свои места, – добавил он, с удобством располагаясь на заднем сиденье.

Весеннее солнце, изредка проглядывая сквозь облака, почти не грело. Заботливый шофер, видя, что генерал зябко поежился, осваиваясь в холодной кабине, достал из багажника плед и угодливо накинул его ему на ноги.

– Спасибо, Семен, – удовлетворенно промолвил Баташов.

– Рад стараться, ваше превосходительство! – вытянулся в струнку унтер-офицер.

– Поехали, – почти одновременно произнесли генерал и штабс-капитан, и машина, натужно урча, с трудом вылезла из леса на дорогу и, осторожно объехав несколько новых воронок, вскоре скрылась за поворотом.

Была уже поздняя ночь, когда автомобиль был остановлен у шлагбаума, закрывавшего въезд в прифронтовой город-крепость Либаву.

Осветив генеральские погоны, унтер-офицер вытянулся в струнку.

– Пропускай, что стоишь, как столб, – недовольным голосом проворчал генерал, которого довольно продолжительная тряска по плохим дорогам уже начала основательно раздражать.

– Открывай шлагбаум, братец, да побыстрее. Видишь, генерал сердится, – более спокойным тоном произнес штабс-капитан, тем самым выведя из столбняка начальника поста.

– Так точно, ваше благородие, сейчас откроем! – выдохнул унтер и весь свой страх перед большим начальством выплеснул на дожидающихся приказания солдат: – Поднимайте шлагбаум, мать вашу…

В городе соблюдалась полная светомаскировка, и потому добираться до порта пришлось почти в полной темноте, надеясь лишь на память шофера, да русское авось. Изредка встречающиеся патрули машину почему-то не останавливали.

Только у въезда в порт машину притормозил офицерский пост. Увидев генерала, мичман отрапортовал:

– Ваше превосходительство, честь имею представиться, мичман Епанчин!

– Проводите нас, мичман, к начальнику порта, – устало промолвил Баташов, скользнув взглядом по невыразительному, круглому и толстогубому лицу, на котором выделялся только нос с горбинкой. – Я буду премного вам благодарен.

– Не беспокойтесь, ваше превосходительство, адмирал Форсель только что проверял посты и сейчас находится в штабе. Это рядом. Унтер-офицер Колодяжный, откройте шлагбаум и проводите машину к штабу! – приказал он.

– Спасибо, мичман, – поблагодарил офицера генерал.

– Евгений Евграфович, разрешите мне переговорить с мичманом Епанчиным, – обратился к Баташову штабс-капитан Свиньин. – Я хотел бы узнать у него об одном нашем общем знакомом…

Получив разрешение, Свиньин по-дружески поздоровался с морским офицером и начал его о чем-то расспрашивать. Через несколько минут, распрощавшись с ним, он сел в автомобиль, который в сопровождении унтер-офицера направился к штабу.

Несмотря на полночь, адмирал Форсель и в самом деле бодрствовал. Услышав доклад дежурного офицера, он вышел из кабинета. Увидев Баташова, поспешил ему навстречу и удивленно и радостно воскликнул:

– Неужели это вы, Евгений Евграфивич? Я искренне рад видеть вас в наших палестинах. С чем же вы ко мне пожаловали? С добром аль с наветом?

– Да вот, уважаемый Владимир Петрович, новое начальство прислало меня разобраться с вашими пленными, – крепко пожимая руку начальника порта, ответил Баташов.

– Не пора ли с меня еще подковы сдирать?

– Что вы имеете в виду? – удивленно спросил Баташов.

– Есть присказка такая. У экономного немецкого фермера, когда конь отработает свое и наступает пора вести его на живодерку, с него сначала подковы сдирают, чтобы добро не пропадало, – грустно улыбнулся адмирал, приглашая гостей к себе в кабинет.

Представив начальнику порта своего помощника, Баташов бодро сказал:

– Я думаю, что сдирать подковы еще рано, вы еще нужны своему Отечеству.

– Ваши бы слова да Богу в уши, – устало промолвил Форсель.

– Вижу, что вам уже порядком надоели мои местные коллеги, и потому постараюсь поскорее закрыть это никчемное дело. Как говорится – за отсутствием состава преступления. Я, конечно, прекрасно понимаю, что вы руководствовались чувством христианского милосердия по отношению к пленным, несмотря на то что накануне они бомбили город. Скажу вам откровенно, генерал Пустовойтенко хотел навязать мне свое особое мнение, но я, зная вас как честного и преданного царю и Отечеству офицера, постарался убедить его в том, что предательство и шпионство не имеет национальности.

– Дай-то бог, чтобы все закончилось по вашей милости, – пожал плечами адмирал. – Поверьте мне, всевозрастающая шпиономания, как безжалостный дракон, рано или поздно сожрет и тех, кто с этой скороспелой идеей носится. Но что это я все о грустном да о грустном? – адмирал встал и, окинув озабоченным взглядом нежданных гостей, бодро промолвил: – Я приглашаю вас к себе домой и не приму никаких отговорок…

Переночевав в доме радушного хозяина, наутро Баташов, извинившись перед хозяйкой, поспешил сменить место жительства. Прекрасно понимая, что дальнейшее пребывание в его доме контрразведчика может вызвать в штабе ненужные толки, адмирал согласился с доводами гостя и зарезервировал для него лучшие апартаменты в «Петербургском» отеле.

– Номер займешь сам, – обратился к Свиньину генерал, как только захлопнул дверь автомобиля.

– А куда же подадитесь вы? – спросил удивленно штабс-капитан.

– Я остановлюсь в конспиративной квартире, на Купеческой, – ответил Баташов. – Там вокруг всегда полно самого разного люда и легче всего затеряться. Автомобиль будет находиться в полном твоем распоряжении.

– А как же вы?

– Мне достаточно извозчика. В новом для меня статусе мелкого купчика автомобиль не положен… А теперь, Алексей, слушай меня внимательно, – перешел на деловой тон Баташов. – Первым делом разберись с рапортами на адмирала Форселя, дело это, я считаю, бесперспективное, так что постарайся поскорее его закрыть и подготовить соответствующую справку. После этого пройдись по фортам и поинтересуйся ненавязчиво общим настроением нижних чинов и офицеров. Я знаю, что порт и крепость по приказу командующего готовят к сдаче немцам почти без боя. Мне интересно знать, готовы ли войска защищать крепость и порт или нет… Ко мне обращаться только в крайнем случае. Позвони по телефону 4-95, представься купцом Калашниковым, меня пригласят. Вопросы?

– Вопросов нет!

– Раз вопросов нет, то можно ехать. Семен, подъезжай к дому со стороны Рыбацкого переулка, не забыл еще? – обратился он к шоферу. – Там, как обычно, поможешь мне с чемоданами.

– Как можно, ваше превосходительство, – обиженно промолвил унтер-офицер, заводя машину.

В отличие от широкой и многолюдной Купеческой улицы переулок оказался довольно узким – только-только для проезда телеги или автомобиля – и безлюдным. Остановившись у невзрачного подъезда трехэтажного кирпичного дома, шофер снял фуражку, накинул на себя грубый брезентовый плащ и только после этого вышел в переулок. Баташов проделал то же самое, только плащ его был побогаче, купеческого покроя. Достав из багажника авто желтый кожаный чемодан и коричневый портфель, Семен в ожидании генерала замер у двери, которую Баташов не торопясь открыл своим ключом. Хозяин доходного дома, зная, что новый жилец купеческого сословия и большую часть времени находится в разъездах, его личностью особо не интересовался, тем паче, что тот оплатил за жилье сразу за год вперед. Такое положение дел во многом удовлетворяло требование контрразведчика к конспиративной квартире. Особенно его устраивал вход не с парадной, а с заднего двора, где он мог незаметно для швейцара входить и выходить, а при необходимости и принимать у себя наиболее ценных агентов.

Проследив в окно за отъезжающим экипажем, Баташов огляделся. Все в просторной двухкомнатной квартире, заставленной новой мебелью, выглядело на первый взгляд достойно, и даже несколько роскошно, но только по купеческим меркам. Тяжелые, непроницаемые для света портьеры на окнах, фривольные купидоны по углам и просторная кровать под балдахином в спальне, мраморные слоники на полнотелом комоде красного дерева и модные репродукции картин экспрессионистов, все это говорило о том, что хозяин – человек среднего достатка, не меценат и любитель всего современного. По натертым полам и зеркальному блеску мебели было видно, что квартира не оставалась без пригляда. Только затхлость помещения, свойственная заброшенному жилью, и полумрак, навевавшие непомерную скуку и лень, вызвали у Баташова болезненное раздражение. Чтобы покончить с этим, он тут же, не раздеваясь, раздвинул шторы и раскрыл все окна. Вскоре квартира наполнилась живым, просоленным морским бризом, все вокруг засветилось, заблистало и ожило, словно от зимней спячки.

Баташов глубоко, до головокружения, надышавшись морским воздухом, сразу же почувствовал необычную легкость во всем теле и жгучее желание заняться делом. Прежде всего, он, аккуратно сложив в чемодан мундир, переоделся в светлую, атласную косоворотку, серый шерстяной жилет и серый же сюртук из блестящей шерстяной ткани, обшитый по вороту, отворотам, бортам и обшлагам тоненькой шелковой тесьмой. Широкие, словно шаровары, серые суконные брюки заправил в хромовые сапоги, предварительно вычищенные денщиком до зеркального блеска. В пальто черного драпа и черной каракулевой шапке «гоголем» он сразу же преобразился и выглядел настоящим купчиком. В таком виде Баташов спустился к домовладельцу и с ходу предупредил его, что прибыл издалека и хочет хорошенько отдохнуть. Попросил, чтобы в ближайшее время его не беспокоили. Закончив формальности, он чинно вышел через парадную на улицу и сразу же растворился среди таких же неприметных приказных, купцов и купчиков, снующих вдоль и поперек улицы по своим беспокойным делам.

Наметанным взглядом разведчика Баташов сразу же отметил про себя, что в отличие от прошлого его приезда в Либаву город был до отказа забит приезжими, которые, спасаясь от войны, заполонили собой всю прифронтовую полосу. Этот факт уже продолжительное время беспокоил Баташова, который прекрасно понимал, что среди беженцев непременно есть и немецкие шпионы, готовые не только информировать своих хозяев о перемещении и состоянии войск, но и совершать диверсии. На его памяти уже были несколько попыток подрыва мостов через Вислу и только своевременное предупреждение агента да бдительность охраны, своевременно обезвредившей диверсантов, пока что спасали отступающие войска от полного окружения. Он прекрасно понимал, что теперь в тылу Северо-Западного фронта под постоянной угрозой уничтожения были и мосты через Буг и Неман, другие стратегические объекты.

Чтобы обеспечить надежную безопасность прифронтовой полосы, Баташов разработал свою систему обнаружения шпионов и их пособников. Для этого он разбил всю прифронтовую полосу на четыре главных района, в каждом из которых планировал создать по двадцать полицейских участков. Полицейский участок в среднем охватывал 50 квадратных километров. В свою очередь, в зависимости от состава населения и наличия стратегических объектов, полицейский участок разбивался на восемь или десять подрайонов. Таким образом, вся прифронтовая полоса была разделена на девятьсот подрайонов, каждый из которых охватывал примерно пять квадратных километров. Подрайон из 3–5 тысяч человек должны были контролировать специально выделенные из состава жандармского управления чины, которым давалось право привлекать к контрольной работе глав городских, волостных и сельских управ, приходских священников и старост поселений. Каждый подрайон, кроме того, подразделялся на три зоны, шедшие одна за другой параллельно линии фронта: передовая, средняя и тыловая. Особенно тщательно необходимо было контролировать передовую, прифронтовую зону.

Конечно, при такой системе пришлось бы тратить массу бумаги, заводить десятки тысяч личных дел, напрасно следить за тысячами людей, вызвавших подозрения, составлять бесконечные «черные списки», но, в конечном счете, игра стоила свеч – у неприятельского агента было мало шансов оставаться долгое время незамеченным. Преимущества этой системы ясны, как дважды два – четыре. Но только не для генерал-квартирмейстера Бонч-Бруевича, которому Баташов после долгих колебаний все-таки решил представить свой проект обеспечения безопасности прифронтовой полосы Северо-Западного фронта.

Реакция генерал-квартирмейстера была предсказуемой.

– Вы что хотите поссорить меня с Маклаковым? – возмутился он, ознакомившись с документом. – Да вы представляете, сколько для этих целей людей и денег понадобится? Тем более, что этот вопрос решается намного проще, чем предлагаете вы. Верховный главнокомандующий требует для обеспечения безопасности в прифронтовой полосе прежде всего выселить евреев и немецких колонистов в глубокий тыл…

– Но вы же сами прекрасно знаете, что выселение всех подозрительных личностей из прифронтовой полосы малоэффективно. Ведь попытки немецких диверсантов взорвать мосты через Вислу происходили именно в тех местечках, откуда были выдворены местечковые евреи…

– Я не хочу с вами спорить. Скажу свое окончательное мнение: Министерство внутренних дел и особенно Отдельный корпус жандармов будут категорически возражать против внедрения вашего прожекта! Да и Ставка нас не поддержит!

Как ни пытался Баташов защитить свой проект, но все его, даже самые веские доводы, разбивались о гранитную стену чиновничьей недальновидности и равнодушия.

«Да, Бонч-Бруевич за последнее время сильно изменился и не в лучшую сторону, – с сожалением подумал контрразведчик о своем прежнем начальнике. – Впрочем, и нынешний не лучше», – заключил он с горечью.

Былое постоянно напоминало о себе, но надо было жить настоящим, и Баташов, настраиваясь на предстоящее свидание со своим агентом, замедлил шаг. Ему необходимо было время, для того чтобы сосредоточиться на главном – обеспечении полной безопасности этой встречи. Он слишком дорожил человеком, который вот уже на протяжение двух лет, еще со времен его службы в Варшавском военном округе, поставлял самые ценные сведения о противнике. В частности, и предотвращение взрыва мостов через Вислу стало возможным после его своевременного предупреждения. Вот и теперь контрразведчик ожидал от него значительного сообщения, иначе он бы не стал требовать срочной встречи, а передал бы информацию по обычному каналу…

Несколько раз незаметно для окружающих Баташов глянул назад и, не заметив ничего подозрительного, прошел через парадный вход отеля «Петербург» во внутренний дворик, который в этот солнечный день кишел самой разнообразной публикой. В основном там были морские офицеры и сухопутные из крепости, непременно в парадных мундирах, а также немногочисленные фронтовики, которые выделялись своей видавшей виды полевой формой. Отдельной шумной кучкой толпились у буфета корреспонденты, обсуждающие последние новости и в перерывах между тостами что-то записывающие в толстенные блокноты. Между мужчинами во всей своей красе крутились «военные невесты» – молодые дамы в сопровождении пожилых матрон, несколько хорошо известных среди фронтовиков величественных и очаровательных куртизанок, окруженных свитой льстецов и поклонников, ближе к выходу ютились женственные отпрыски местной аристократии и сестры милосердия в белоснежных одеяниях. Типичная обстановка отеля военного времени. Среди этой суматохи самые разные люди (в том числе и агенты) могли встречаться друг с другом, не возбуждая особого любопытства.

Все столики были заняты, кроме одного, стоящего в глубине двора, на мансарде, сплошь увитой распускающимися листьями плюща. К нему Баташов и направился.

К нему сразу же подошла официантка – среднего роста, статная женщина, белое, нежное и румяное лицо ее обрамляли пышные, волнистые волосы иссиня-черного цвета. Кожа под лучиками ее тонких, но пушистых бровей, слегка розовела, точно так же, как и края ладони, которыми она протянула меню.

– Я рада приветствовать вас в нашем заведении, – грудным, завораживающим голосом промолвила женщина. – Что будете заказывать?

Баташов мельком взглянул на меню и сразу же перевел взгляд на официантку, любуясь ею. Ее чуть розоватыми, упругими щеками, темно-карими, постоянно меняющими цвет глазами и выпуклыми, прекрасно изогнутыми губами, в которых заключалось главное очарование лица. Смутившись от пристального взгляда, женщина переспросила еще раз:

– Что будете заказывать?

Словно очнувшись от ее колдовского взгляда, Баташов улыбнулся и, положив меню на стол, бодро ответил:

– Как обычно!

Через несколько минут на столе уже стояла бутылка «Шустовского» с этикеткой «Сидр», малосольная семга, паюсная икра и тонко нарезанное финское салями. В прифронтовой полосе свирепствовал «сухой закон», и потому рестораторы изощрялись, как могли. А прикормленная полиция смотрела на это сквозь пальцы.

Чуть наполнив бокал коньяком, Баташов с огромным удовольствием выпил ароматную, резкую и чуть терпкую влагу, и тут же налил еще. Только после этого принялся за закуску. Вскоре официантка принесла аппетитно пахнущую кулебяку, ароматные щи и любимое его жаркое – индейку с трюфелями.

Пообедав, Баташов искренне поблагодарил официантку, расплатился с ней, оставив полтинник на чай, и сразу же направился обратно на Купеческую, чтобы к назначенному времени накрыть в квартире стол побогаче. В парадной доходного дома в ожидании заказов жильцов всегда сновали два-три посыльных. Подозвав одного из них, он написал на листке свой продуктовый заказ и, сунув в руки мальцу десять рублей, отправил в ближайший отель. К вечеру стол на конспиративной квартире был накрыт не хуже, чем в ресторане.

В ожидании агента Баташов присел на диван и, увлеченный внезапно нахлынувшими воспоминаниями, начал перебирать в памяти недолгие встречи с этим необычным и ценным агентом…

3

Началось все с «царской охоты» в имении императора Скерневицы, на которую был приглашен кайзер Вильгельм. В те времена в ближайших к Варшаве лесах еще водились в изобилии зубры, олени, кабаны и другая белее мелкая дичь. Государь и его гости разместились в мрачном и скучном деревянном дворце Спале – император с семьей на втором этаже, а сиятельный гость со своими приближенными на первом. Свитские офицеры – в охотничьем домике, стоящем поблизости.

Баташов, занимаясь разведывательной деятельностью в штабе Варшавского военного округа, по протоколу был представлен немцам, как секретарь генерал-губернатора Скалона, который присоединился к царской свите лишь перед самой охотой на оленей. И здесь, как никогда, пригодилась кавалерийская выучка. Баташов, заметив, что лошадь германского морского офицера из свиты кайзера неожиданно понесла, поскакал вслед за ним, легко преодолевая буреломы и густые заросли. Настигнув коня, он схватил под уздцы и сразу остановил его. От внезапной остановки немец, из последних сил державшийся за луку седла, мешком свалился на землю, но тут же вскочил на ноги и, расправив продранный во многих местах китель, словно ничего и не случилось, бодро, с небольшим прусским акцентом, произнес по-русски:

– Честь имею представиться, корветтенкапитен барон фон Краузе из свиты императора великой Германии.

– Иванов, секретарь варшавского генерал-губернатора из свиты императора великой России, – в свою очередь, представился Баташов, ловко соскочив с коня.

– Господин Иванов, я искренне вам признателен за ваш смелый, я бы сказал, героический поступок, – несколько надменно произнес капитан, – но я не привык быть в долгу. За то, что вы спасли мне жизнь, я ничего не пожалею.

Он снял с пальца золотое кольцо с довольно крупным голубым камнем и протянул его своему спасителю.

– В знак моей искренней благодарности разрешите преподнести вам это кольцо с аквамарином, который, по поверью морских офицеров, обладает магическими свойствами, символизируя дружбу и верность.

– Извините, господин корветтенкапитан, но по долгу службы я не могу принять от вас этот драгоценный подарок, – категорически отказался Баташов.

– Но у нас в Германии принято вознаграждать… Вы же рисковали жизнью, спасая меня…

– А у нас в России в подобных случаях принято непременно спасать любого попавшего в беду, и в мыслях не допуская получения какого-то вознаграждения.

Немец сконфуженно сунул кольцо в карман и миролюбиво промолвил:

– Но если вы и сейчас откажете мне, то я обижусь на вас на всю жизнь.

– Если все будет в рамках порядочности и чести, то я с радостью приму ваше предложение.

– Я предлагаю вам крепкую мужскую дружбу!

– Вот от этого я не откажусь, а почту за честь.

И они, некоторое время назад еще совсем чужие друг для друга люди, после крепкого рукопожатия обнялись и трижды, по-русски расцеловались, совсем как братья, после долгой разлуки.

– Наутро кайзер распорядился приготовиться к отъезду в Кенигсберг, так что мы не сможем закрепить наш союз дружеской попойкой, – с явным сожалением в голосе промолвил фон Краузе, – и я, чтобы продолжить наше знакомство, приглашаю вас, господин Иванов, на Кильскую регату. Я намерен принять в ней участие на своей небольшой яхте и, если вы согласны, могу взять вас на нее своим первым помощником.

– Искренне благодарю вас за приглашение, но боюсь, что из меня будет плохой помощник. Ведь я, кроме как на весельных шлюпках, в море не ходил, – с сожалением промолвил Баташов.

– Вы будете почетным помощником, ведь управляет яхтой моя небольшая постоянная команда. Принимаете мое приглашение?

– Хорошо, я подумаю, – сдался он, намереваясь обсудить все с генерал-квартирмейстером округа, своим ближайшим начальником.

– Думайте побыстрей, – обрадованно воскликнул капитан, – до Кильской регаты остался месяц.

На этом они расстались.

Ободранный и расшибленный немец, ведя коня в поводу, направился, прихрамывая, обратно к охотничьему домику, где располагалась свита, а Баташов поскакал на поиски генерал-губернатора, которого по долгу службы обязан был сопровождать.

Когда через некоторое время он, порыскав в глухом лесу, наконец-то выбрался на просторную поляну, заваленную еще дрожащими в агонии оленями и другой крупной живностью, где расположились после удачной травли великосветские охотники, навстречу ему вышел сам генерал-губернатор.

– Как охота? – задал он стандартный, приличествующий времени и месту вопрос.

– Охота была успешной, – ответил Баташов, особо не вдаваясь в подробности.

Скалон понятливо кивнул головой и тут же заторопился на зов императора, который с помощью охотничьего рожка скликал высокопоставленных охотников фотографироваться у богатых охотничьих трофеев.

Во дворце проголодавшихся охотников ждал обильный и сытный ужин, после которого при свете факелов государь с кайзером вышли на плац, где егерями своевременно были разложены убитые олени, кабаны и косули. Под звуки охотничьих рожков и труб, лай псов, императоры с удовольствием осматривали загубленную дичь, восхищаясь своим искусством и удачей. На следующее утро в просторных коридорах, в каминном зале дворца и даже на лестнице красовались ветвистые оленьи и косульи рога с надписями, кто именно завалил того или иного лесного красавца. Среди удачных охотников имена которых красовались под трофеями, был и корветтенкапитан барон фон Краузе.

Через несколько дней после «царской охоты», когда генерал-квартирмейстер штаба Варшавского военного округа возвратился из столичной командировки, Баташов после обстоятельного доклада об оперативной обстановке в Царстве Польском рассказал ему и о неожиданном происшествии, произошедшем с германским подданным в лесу. Небольшой любитель неожиданностей в делах разведки генерал Леонтьев не на шутку заинтересовался подробностями. Он, тут же дозвонившись до Главного управления Генерального штаба, уточнил, что барон тот, ни много ни мало, а адъютант самого гросс-адмирала Тирпица.

– Ну что же, Евгений Евграфович, – после довольно продолжительного раздумья промолвил Леонтьев, – я думаю, вам не помешает немного развеяться. В Киле должно собраться довольно интересное общество, и не только моряки, но и генштабисты. Кроме того, вам, как человеку штатскому, я думаю, не откажут в посещении германской эскадры, которая, насколько мне известно, готовится к инспекции самого кайзера. Смотрите, слушайте, запоминайте. Не мне вас учить. Самое главное – чтобы ваши отношения с бароном были как можно доверительнее. Я распоряжусь, чтобы вам выправили документы на господина Иванова. Имя, отчество и происхождение укажете сами. Недельки вам, я думаю, хватит. С Богом!

Так однажды жарким и солнечным июньским днем он оказался в Киле – средоточии верфей, где начинался немецкий флот и строились его новейшие и крупнейшие корабли: крейсеры, линкоры и подводные лодки. Баташов самым радушным образом был принят бароном фон Краузе в родовом поместье, больше похожем на недостроенный замок. Окруженный зеленым парком двухэтажный кирпичный дом с башенками по бокам и узенькими, словно бойницы, прорезями окон, находящийся недалеко от моря, казалось, мог быть средоточием покоя и семейного счастья. Но нет, ближе познакомившись с Гербертом фон Краузе, Баташов с сожалением узнал о его несчастной судьбе и неудавшейся любви, вызванной предательством лучшего друга, который сбежал с его невестой. С тех пор барон уединился, отдавая все свое время флоту и любимой яхте. Видно было, что приезд русского друга доставляет ему огромную радость.

На следующий день после приезда в Киль они направились к причалу, где стояли, трепеща парусами, морские красавицы – малые и большие яхты.

– Вот моя нынешняя, единственная и беззаветная любовь, – указал немец на 8-метровую одномачтовую лодку с изящными обводами, на которой без всякой суеты, но споро ставили паруса три матроса.

Прекрасно зная по своему опыту человеческую психологию, Баташов, первым делом старался найти в разговоре тему, которая была бы близка и интересна собеседнику. Именно поэтому он встретился перед отъездом с известным российским яхтсменом Николаем Векшиным (на Олимпийских играх 1912 года в Стокгольме тот был запасным участником команды яхтсменов России), который рассказал и показал ему основные классы яхт и объяснил их конструктивные особенности.

– У вас отменный вкус, Герберт, – решил потрафить Баташов своему новому другу. – Я слышал, что лодки британского производства участвовали в Олимпийских играх и показали довольно высокие результаты.

– Я не верю своим ушам, Евгений! – искренне изумился познаниям гостя барон. – Тогда, может быть, вы и с парусом управиться сможете?

– Хочу вас разочаровать, – с сожалением ответил Баташов, – яхтсмен я никакой. Откровенно признаюсь, что пред этой поездкой я проштудировал пару справочников, чтобы не быть полным профаном.

– Как жаль, а я-то уже подумывал и в самом деле взять вас на регату. По олимпийским меркам экипаж 8-метровой лодки может быть из пяти человек, а у меня как раз не хватает одного. – И столько в словах капитана было искреннего сожаления, что Баташов и сам был не рад, что поспешил блеснуть перед ним своей эрудицией.

– А, может быть, я попробую, – несмело предложил он.

– Ну что же, я не против, – неожиданно согласился барон. – Эй, Фриц, покажи моему другу, как нужно управлять парусом! – крикнул он, и, подчиняясь приказу капитана, из лодки вывалился высокорослый, грузный матрос и выжидательно взглянул исподлобья на гостя.

– Яволь, герр капитан! – прогудел он и помог Баташову ступить на уходящую из-под ног палубу.

– Шире ноги, Евгений, – подзадорил гостя барон, – на гонках качка будет посильнее.

До регаты оставалось четыре дня, и все это время Баташову, дабы не упасть в глазах барона, пришлось приложить немало усилий, чтобы познать азы нелегкой морской службы.

За день до гонок один из матросов принес банку с белой краской и аккуратно вывел на борту яхты: «Эльза». А вскоре на пристань пришел и сам Герберт, ведя за ручку невысокую, пышущую молодостью и красотой женщину, белое, нежное и румяное лицо которой обрамляли пышные, волнистые волосы иссиня-черного цвета. Кожа под лучиками ее тонких, но пушистых бровей слегка розовела, точно так же, как и края ладони, которую, после того, как барон представил ее своему другу, она протянула для приветствия. Своими снежно-белыми чуть розоватыми, упругими щеками, темно-карими загадочными и наивными, постоянно меняющими цвет глазами, миниатюрным носиком и конечно же выпуклыми, прекрасно изогнутыми губами, в которых заключалось главное очарование ее лица, она пленила любого, кто хоть раз на нее взглянул.

Это была Эльза, имя которой капитан присвоил своей красавице яхте. По давней романтической традиции он выбрал эту девушку из сотни красавиц, которые ежегодно приезжают в Киль не только из Германии, но и из других стран, для того чтобы увидеть захватывающее и красочное зрелище, а заодно и приискать себе жениха. И теперь Эльза была талисманом яхты, которой предстояло вырвать пальму первенства у норвежцев, олимпийских чемпионов 1912 года.

На следующий день погода яхтсменов особо не обрадовала. Только к моменту старта бриз набрал силу, что давало надежду на то, что гонка будет захватывающей. Дистанция представляла собой треугольник: яхты проходили первую его сторону полным курсом, вторую – в лавировку и последнюю – опять полным курсом. В 8-метровом классе, в котором принимала участие «Эльза», норвежцы с самого начала вырвались вперед.

– Ферфлюхте хуре! – послышался сквозь шум воды и ветра гневный возглас Герберта. – Вновь эти несносные норвежцы хотят отобрать у нас главный приз. Но наша интернациональная команда им этого не позволит! Фриц, когда будем огибать банку у Фридрихсортенского маяка, я пойду на крутой вираж, а ты постарайся сделать так, чтобы лодка не перевернулась.

– Яволь, герр капитан! – гаркнул матрос и, крепко зажав в руках нок гика, удовлетворенно произнес: – Все будет в порядке!

– Евгений, а вы постарайся не выпасть за борт во время поворота! – прокричал барон Баташову, который находился возле мачты в готовности приспустить форштаг.

Норвежцы, чтобы не рисковать, пустили свою яхту по кругу.

– Ну, теперь держись! – что было сил прокричал барон и резко крутанул штурвал. Яхта сразу же завалилась набок, готовая вот-вот черпнуть воду, но в это время Фриц, ухватившийся за гик, повис над бортом и всем своим огромным весом удержал лодку от опрокидывания. И, пока норвежцы завершали свой «круг почета», «Эльза» вырвалась вперед, устремляясь к финишу, обозначенному оранжевым буем, болтавшимся на волнах между кайзеровским «Гогенцоллерном» и причалом у входа в канал.

Когда лодка поравнялась с императорской яхтой, Баташов услышал усиленный рупором голос Вильгельма, который, подзадоривая немецких яхтсменов, повторял:

– На суше и на море, Германия, превыше всего! Германия превыше всего!

Первым, кто встретил победителей в порту, была Эльза. В светлом, обтягивающем широкие бедра платье, она была еще красивей, чем прежде. При виде барона, ее прелестное личико, покрылось нежным румянцем.

– Поздравляю вас с победой! – с милой улыбкой на устах, провозгласила она и поцеловала капитана в щеку.

Баташов с удивлением заметил про себя, как после этого преобразился Герберт. Впервые за время их встречи в его больших и, казалось, непроницаемых глазах заиграл лучик надежды, лицо морского волка стало пластичней и добрей, даже голос изменился, стал немного теплей и радушней. И, потом, когда победителей чествовали, раздавали медали и венки, говорили бравурные речи, Баташов заметил, что отрешенный лик его новоиспеченного товарища постоянно держит в поле зрения лишь единственную цель – Эльзу. А в конце церемонии он, ни с кем не простившись, исчез. Куда-то запропастилась и Эльза…

Вечером, после окончания осмотра новейших германских эсминцев, который корветтенкапитан запланировал заранее, Фриц привез Баташова в имение барона.

На пороге замка его встретил Герберт, который вышел навстречу, ведя под ручку очаровательную Эльзу.

– Прошу прощения за то, что ушел по-английски, ничего вам не сказав. Но вы были так увлечены спором с генералом о преимуществе русских авиаторов над германскими, что я посчитал верхом бестактности вас прерывать. Кроме того, у меня были веские причины: фройляйн Эльза устала от всей этой официальной шумихи и попросила меня увезти ее подальше от моря.

– Вижу, уединение пошло вам на пользу, фройляйн, вы выглядите еще привлекательней и прекрасней, чем утром, – сделал комплимент Баташов.

Заметив, как от этих слов в глазах девушки засветились огоньки, а на губах появилась пленительная улыбка, Герберт, лукаво взглянув на своего друга, с деланой угрозой в голосе промолвил:

– Я ни в коем случае не потерплю соперника! Если вы не поклянетесь мне, что больше не будите строить глазки и говорить комплименты моей избраннице, имя которой принесло нам победу, то я просто вызову вас на дуэль.

– Клянусь, что больше никогда не посмотрю в сторону Эльзы, – улыбнулся Баташов, – ибо уже обременен супругой и детьми.

Женщина, капризно сморщив губки, запротестовала:

– Господа, господа! Это же диктатура какая-то получается. Вы, Герберт, хотите запереть меня в своем замке и не будете никому показывать?

– Да, душа моя! Ибо я диктатор и не хочу, чтобы друг сбежал с вами, так, как это случилось десять лет назад.

Увидев, что после этих слов лицо барона омрачилось грустными воспоминаниями, Эльза, ласково промолвила:

– Не бойся, дорогой мой капитан, я никуда не сбегу! Как говорят русские: «От добра добра не ищут».

После этого наполовину шутливого, наполовину серьезного разговора, Баташов был предоставлен сам себе, потому что все свободное от службы время влюбленный Герберт проводил с фройляйн Эльзей. Это было на руку разведчику, тем более что в его полном распоряжении был не только замок с довольно обширной библиотекой, но и автомобиль с водителем. И Баташов не терял времени даром: он объездил почти все верфи и доки, где строили военные корабли и подводные лодки, интересуясь там не только новой техникой, но и технологиями производства. Частенько обедал в портовых тавернах, где после службы проводили время морские офицеры, которые любили разглагольствовать о преимуществах и недостатках своих кораблей.

Подходила к концу неделя пребывания Баташова в Киле. Верный своим правилам, никогда ничего не записывать, а составлять дневник наблюдений в уме, он, уединившись в своей комнате, старался разложить в голове по полочкам всю информацию, которую получил из разговоров с германскими офицерами, из наблюдений будучи на военных кораблях и верфях и из того, что смог прочитать в военно-морских справочниках из библиотеки корветтенкапитана. Выходила довольно опасная для России картина. Программа полного переоснащения германского флота, рассчитанная до 1917 года, осуществлялась в отличие от флота российского полным ходом. За несколько последних лет в строй Военно-морского флота Германии были введены десятки новейших эсминцев и подводных лодок. Такой флот явно будет нужен Германии не для обороны, а для нападения…

Негромкий стук в дверь неожиданно прервал размышления Баташова.

«Кто бы это мог быть? – подумал он. – На барона не похоже… После службы он последнее время, как правило, встречается с Эльзой, которая остановилась в „Централь-Отеле“, и возвращается лишь поздней ночью. Слугам же я приказал, чтобы не беспокоили…»

Постучали громче.

– Войдите! – сказал Баташов, направляясь к двери, которая уже широко распахнулась, и, к его огромному удивлению, на пороге появилось чудесное видение в образе Эльзы. Она была одета в вечерний костюм с гранатовой брошкой на груди и гранатовым браслетом на запястье. Эти и другие родовые драгоценности Герберт показывал ему, знакомя с семейными реликвиями и довольно богатой и древней своей родословной в первый день после приезда в замок.

«После таких подарков, обычно предлагают руку и сердце, – подумал Баташов. – Ну что же, из них выйдет неплохая пара» – искренне порадовался он за барона.

– Здравствуйте, господин полковник! – по-русски, без всякого акцента, приветствовала Баташова женщина.

– Вы заблуждаетесь, фройляйн, – спокойно возразил он, – я, к вашему сведению, надворный советник, а это по табелю о рангах Российской империи всего лишь подполковник. И имя мое Евгений Иванов.

– Ваше высокоблагородие, – сморщила недовольно свой маленький носик Эльза, – позвольте вам напомнить Смольный институт благородных девиц. Я видела вас там однажды, когда вы приходили с рождественскими подарками к своей дочери Лизоньке. Я старше вашей дочери на два года, и мне никогда подарков перед Рождеством не дарили. Вот я и запомнила вас, как рождественского Деда Мороза. И когда увидела вас первый раз на пристани, то чуть было не вскрикнула от удачи!

– О чем вы говорите? Какая удача? – продолжал Баташов, явно ошарашенный заявлениями незнакомой девушки, и полагая, что это какая-то провокация немецкой разведки.

«Хотя на провокацию не похоже, – напряженно думал он, вглядываясь в красивые, несколько простодушные глаза Эльзы. – Германская контрразведка просто не посмеет подставлять адъютанта самого гросс-адмирала…»

– Евгений Евграфович, я и в самом деле обрадовалась, увидев вас, потому что у меня скопилось очень много важной информации, – настойчиво продолжала женщина. – Поверьте мне, я всегда стремилась хоть чем-то помочь своей Родине, и, когда появилась такая возможность, вы не хотите мне верить. – В ее словах было столько неприкрытой искренности и желания, чтобы ей поверили, что Баташов, неожиданно для себя сдался. Хотя в глубине души его еще грызло сомнение, и он надеялся услышать от нее что-нибудь прозаическое, не заслуживающее его внимания.

– Если хотите что-то сказать, говорите, – неопределенно промолвил он.

– Первое, и само важное. В Вене был убит высокопоставленный австрийский офицер полковник Редль, который передавал в Российский Генеральный штаб секреты австро-венгерской армии…

– Ну, об этом стало известно из газет еще в конце мая, – скептически окинув взглядом Эльзу, промолвил Баташов, и тут же осекся, припоминая, что все иностранные и российские газеты наперебой утверждали, что полковник Редль покончил жизнь самоубийством после того, как его уличили в шпионаже на одну из великих держав. Ни об убийстве, ни о России никто и не упоминал. Откуда же эта несмышленая в делах разведки женщина узнала об этом?

– Да вы присаживайтесь, – уже более благожелательным тоном предложил Баташов, указывая на стоящее рядом кресло, – скажите, откуда вы узнали об этом? Ведь, насколько я знаю, ни одна европейская газета об этом не писала.

– В соседнем со мной номере «Центр-Отеля» поселился австриец, капитан. Второго дня к нему зашел в гости германский обер-лейтенант. Я заметила их еще в ресторане, где они много пили и громко разговаривали. В номере они продолжили выяснять отношения, это было слышно даже через стенку. Мне стало интересно, и я, воспользовавшись слуховой трубкой, которую позаимствовала в университете у одного из студентов-медиков, прислушалась к их разговору. Эти два офицера спорили, кто больше принес пользы в деле разоблачении полковника Редля: австро-венгерская эвиденцбюро или германская контрразведка. Неоднократно упоминали Россию, на которую работал полковник, о том, сколько российских шпионов удалось раскрыть германской разведке, а сколько австрийской. Назывались чьи-то имена, но не очень внятно. В конце австриец решил добить немца своей информированностью и сообщил ему о том, что сам лично нажимал на курок пистолета, которым застрелился Редль. После этого все разговоры прекратились. На следующее утро австриец из отеля выехал.

– Это, в общем-то, похоже на правду… – заключил Баташов, внимательно выслушав сбивчивый рассказ девушки.

– Неужели вы до сих пор мне так и не верите? – с отчаянием в голосе воскликнула она.

Баташов неопределенно пожал плечами.

– Если позволите, то я продолжу, – немного успокоившись, промолвила Эльза.

– Я вас внимательно слушаю.

– За две недели, что я здесь нахожусь, со стапелей вышли две дизельные подводные лодки серии U21 водоизмещением до 800 тонн, вооруженные четырьмя торпедными аппаратами и 88-мм орудием. Скорость хода составляет до 15 узлов, экипаж насчитывает 35 человек. Первая лодка из этой серии вышла в море в феврале нынешнего года и базируется в Мамеле.

– И об этом вы тоже из соседнего номера узнали? – скептически улыбнулся Баташов, в глубине души понимая, что она не глупа и довольно наблюдательна.

– Нет. Об этом я узнала, обедая в ресторане, когда меня пригласили за свой стол офицеры-подводники. Они как раз праздновали свой первый выход в море и немного перебрали. От них я узнала еще и о том, что пять лодок заложено в этом году и что они будут готовы через год.

– Вы ведете какие-то записи? – с беспокойством спросил Баташов, уже начиная задумываться о ней, как об объекте вербовки.

– Нет! – уверенно ответила Эльза. – Все, что надо, я храню в памяти. Скажу вам по секрету: я с детства мечтала стать детективом. Тренировала память, волю…

– Кто же вас, такую ладную да распрекрасную, на такую рискованную стезю направил? – с интересом присматриваясь к ней, спросил Баташов. – Вам бы замуж выйти за хорошего человека, да детей на благо отечества нарожать, а вы взялись за опасное мужское дело.

– Я должна была родиться мальчишкой, но Бог не сподобил. Поэтому с детства не в куклы, а в казаки-разбойники с мальчишками играла. А после того, как мама умерла от горячки, я и вовсе хвостиком за отцом бегала. Он моряком был, военным транспортом командовал. Куда он, туда и я. Когда на время войны с японцами он меня в Кенигсберг к тетке отправил, я оттуда чуть было на транспорте, уходящим в Петербург, не сбежала. Еще в порту меня обнаружили и с посудины сняли. Только через полгода отец вернулся за мной. Тяжелое ранение получил в Цусимском сражении, и его подчистую списали из флота. Мы переехали жить в наше небольшое имение под Ревелем. Но жизнь там никак не налаживалась, от этого отец запил горькую. Вот тогда меня и определили в Смольный пансион благородных девиц. Но и там, начитавшись книг о знаменитых разведчиках, я только укрепилась в своей идее-фикс быть именно в этом качестве полезной Отечеству. Упорно изучала языки и морскую технику…

– Кстати, сколько языков вы знаете? – прервал откровенное повествование девушки Баташов.

– Пять: немецкий, с прусским диалектом, унаследованным от моих кенигсбергских родственников, английский, французский, польский и шведский. Хотела изучить японский, но этот язык самостоятельно не изучить. Необходима практика…

– At what level do you know English?[3]

– I can work as a translator, write letters and documents[4].

– Vous connaissez bien la France?[5]

– Comment vous le dire? Probablement, c’est pas mal. Elle vivait à Paris. Voyage de la côte d’Azur[6].

– На этом закончим экзамен. Скажите мне, а как вы оказались здесь?

– Судьба! – загадочно и доверчиво улыбнулась девушка. – В общем, уже на старшем курсе, когда я наотрез отказалась изучать дворцовый этикет и, главное, по приказу классной дамы, доносительствовать на своих подруг, меня попросили покинуть пансионат. Отец, узнав об этом, даже обрадовался, и, сразу же отправил меня к родным в Кенигсберг, чтобы я совершенствовала свой язык, а заодно и прошла курс обучения на юридическом факультете Кенигсбергского университета.

– И как ваша учеба?

– На лекциях была смертельная скука, и я решила тогда самостоятельно изучить весь курс и сдать экзамен в полном объеме. Так что в настоящий момент я – свободная институтка. Появляюсь в университете только на сессиях и экзаменах…

– Откуда у вас, казалось бы, привыкшей к роскоши женщины, столько настойчивости и готовности преодолевать любые трудности? – удивленно воскликнул Баташов. – Ведь сколько упорства и самоотверженности надо лишь для того, чтобы изучить столько языков. А вы еще и на юриспруденцию переключились!

– Скажу вам откровенно, что, несмотря на то, что мне не удалось окончить полный курс Смольного института, жизнь и учеба там дали мне очень многое: твердость характера, настойчивость, готовность к любому испытанию и большой запас терпения. Кроме того, строгая и полная лишений институтская жизнь научила меня приспосабливаться. Я умею многое из того, что необходимо для выживания. И шить, и готовить, и даже элегантно и с шиком носить подносы. Вы не поверите, но в Смольном, каждая из нас стремилась попасть дежурить на кухню, потому что тогда мы хорошо кушали. И не только кушали, но и грелись, потому что в дортуарах температура была довольно низкая, – от этого неожиданного признания Эльза залилась краской и, стараясь перевести разговор в другое русло, спросила:

– Скажите, а я могу когда-нибудь стать настоящей шпионкой?

– Конечно, – не задумываясь ответил Баташов, стараясь все обратить в шутку, – только тогда, когда поймете разницу между словом «шпион» и «агент».

Женщина нахмурилась, теряясь в догадках, шутит полковник или говорит всерьез.

– Когда же вы начнете воспринимать меня всерьез? – отчаянно воскликнула она, и ее глаза загорелись ярким, фанатичным пламенем человека, готового пойти на все ради достижения свой цели.

В своей практике Баташов был максималистом и обычно делил людей на тех, кто не способен ни на что, и на тех, кто способен на все.

«Из нее, пожалуй, выйдет толк, – подумал он, – только надо ее хотя бы поверхностно посвятить в особенности агентурной работы».

– Что вы предполагаете здесь делать в дальнейшем? – спросил он, все еще не решив для себя, переходить к серьезному разговору или, отделавшись обещаниями, с легким сердцем возвратиться домой.

– Герберт пригласил меня сегодня к себе, сказав, что хочет познакомить с близкими родными. Поэтому я здесь. Насколько я знаю, он приедет лишь после аудиенции у гросс-адмирала, которая назначена ему на пять часов пополудни. Все это и то, что накануне он подарил мне фамильные драгоценности, скорее всего, говорит о том, что он предложит мне руку и сердце, – спокойно, словно о чем-то обыденном промолвила Эльза. – Я дам согласие и стану любимой и преданной супругой будущего адмирала Германского флота. Поверьте мне, для этого у него есть все возможности: и положение в обществе, и чувство долга, и чувство ответственности, и, наконец, твердые принципы…

– Вы уверены, что сможете играть роль супруги? – перебил девушку, уязвленный ее неприкрытым откровением Баташов. – Неужели вы, со своими взглядами на жизнь, станете обыкновенной фрау с ее неизменными: «Kinder, Küche, Kirche»?

– Как вы могли подумать такое обо мне, русской патриотке? – обиженно воскликнула Эльза. – Ведь в своем новом качестве, пользуясь положением супруга, я бы могла очень многое сделать для России!

– Но пока что я слышу в ваших словах больше эмоций, чем дела, – спокойно промолвил Баташов, – поэтому, прежде всего научитесь сдерживать свой темперамент.

– Я постараюсь, – ослепительно улыбнулась она, – это я с вами, как с близким мне человеком, говорю открыто, а с другими я сдержана и холодна, как айсберг, потопивший «Титаник». Во всяком случае, обо мне отзываются так товарищи Герберта, с которыми он меня уже успел познакомить. Так вот, среди них – представитель Германского флота, который осуществляет приемку построенных на Кельнских верфях военных судов, капитан-цурзее фон Шлаффен. Довольно разговорчивый субъект, особенно когда выпьет. Не менее интересен вам, по-моему, может быть и капитан-лейтенант Трамп из Главного морского штаба. Насколько мне удалось узнать, он в курсе дел, связанных с радиоперехватом, и частенько советуется с Гербертом по наиболее трудным головоломкам. Вот пока, пожалуй, и весь тот небольшой круг лиц, который может представлять интерес для разведки. Да, чуть не забыла! Накануне, когда Герберт вынимал из сейфа коробочки с семейными драгоценностями, которые потом мне подарил, я заметила там лежащие с краю документы со значком имперского орла и надписью «Streng geheim»…

– «Совершенно секретно» – произнес заинтересованно Баташов.

– Да, «Совершенно секретно», – подтвердила Эльза. – Скажу больше, я заметила, что ключи от сейфа он всегда носит с собой. Но, мне кажется, для супруги не представит большого труда забраться в сейф и посмотреть, что еще кроме драгоценностей там имеется.

Холодность, с которой женщина говорила о Гербере и его товарищах по службе, наводила на мысль о том, что кроме искреннего желания быть полезной своему Отечеству Эльза, возможно, пережила какую-то свою, личную драму, которая дала повод ненавидеть немцев, несмотря на то, что она была наполовину немкой. И, если бы она пунктуально выполняла легенду, сочиненную германской разведкой, то, в первую очередь, должна была сообщить ему главную причину, по которой ненавидит немцев, а не ссылаться на искреннюю любовь к России, так как это проверить невозможно.

– За что вы так ненавидите немцев? – глядя на Эльзу в упор, неожиданно спросил он.

– У меня есть на это веская личная причина, – опустив глаза, промолвила она, – Когда я, находясь в Кенигсберге, пыталась сбежать на каком-то корабле в Петербург, меня поймали и отправили для разбирательства в военную комендатуру. По пути туда матросы заволокли меня в какую-то глухую подворотню и там изнасиловали. Отпуская на свободу, они пригрозили, что если я расскажу об этом полицейским, то меня за попытку тайно пробраться на корабль германского флота непременно отправят в тюрьму. Поэтому я никому об этом не сказала, но в глубине души всегда таила надежду отомстить обидчикам. С возрастом это мое жгучее намерение отомстить немцам переросло еще и в искреннее желание быть полезной своей Родине, за которую пролил кровь и мой отец.

– Назовите имя своих родителей и скажите, где и когда вы родились…

– Спасибо за то, что вы мне наконец-то поверили, – облегченно вздохнула Эльза. – Мои родители потомственные дворяне из обедневшего прусского рода Изельман, переселившемся в Россию и принявшем православие еще при Петре Великом. Отец, Петр Федорович, православный, капитан второго ранга Российского императорского флота, в настоящее время проживает в имении под Ревелем, мать, Степанида Андреевна, православная, русская, умерла, в 1900 году, похоронена на Ревельском кладбище. Я, рожденная в браке в Ревеле 1 августа 1890 года Эльза Петровна Изельман, православная, достаточно образованная и умная женщина для того, чтобы послужить на благо Отечества своего…

– Пусть это вас не удивляет, – нетерпеливо прервал подробный рассказ женщины Баташов, – но я могу лишь заверить вас в том, что тщательно перепроверю все то, о чем мне вы сегодня рассказали и только после этого сообщу свое решение.

– Вы мне по-прежнему не верите! – в отчаянии воскликнула Эльза. – Но что же мне сделать, чтобы вы мне поверили окончательно? Уйти, не дождавшись помолвки? А может быть, пристрелить у вас на глазах Герберта?

– Успокойтесь. Ничего этого делать не надо. Я вам верю, но существуют правила, которые требуют обязательной перепроверки всех имеющихся сведений.

– А что еще надо мне знать? – немного успокоившись, деловым тоном, словно уже о само собой разумеющемся, спросила женщина, доверчиво взглянув на Баташова.

– У вас есть задатки настоящей актрисы, и поэтому я хочу вас сразу предупредить: постарайтесь не переигрывать. Будьте всегда и во всем как можно естественнее. Назначив себе объект, постарайтесь проявлять к нему искренний интерес, но так, чтобы он этого не почувствовал, при этом старайтесь проникнуть в его суть, понять, узнать, чем он живет и что собой представляет, чем интересуется, какие имеет слабости. Все это поможет вам не только получать нужную информацию, но и уберечься от непредвиденных последствий. Но для того, чтобы глубже изучить наше дело, необходимо время и более безопасное место. Поэтому я прошу вас ограничиться тем, что вы услышите и увидите, без всяких посягательств на какие-либо, даже второстепенные документы. И постарайтесь во всем быть осторожной, никому, кроме меня, не доверяйте. Излишнее доверие даже к самым близким людям может привести к трагедии. Постоянно помните об этом.

Баташов еще раз окинул женщину пытливым взглядом, непременно полагая увидеть на ее лице тень сомнения или страха, но вместо этого в постоянно меняющихся в зависимости от внутренних переживаний огромных и глубоких, как колодец, глазах он увидел неиссякаемую жажду живой, пусть даже опасной, но деятельности. Этим своим небывалым нервным подъемом и внутренней горячностью она, казалось, заразила и его.

«Перед такой напористой прелестницей непросто устоять!» – восторженно подумал Баташов, любуясь ее возбужденной красотой. От его пристального взгляда женщина смутилась и часто-часто заморгала, словно стараясь убрать с глаза соринку. Он отвел от нее взгляд и, вытащив из бокового кармана серебряный брегет, открывшийся под вагнеровскую мелодию, озабоченно промолвил:

– Скоро должен приехать Герберт со своим родственниками, поэтому нам надо заканчивать этот разговор, распрощаться и, сделать вид, что мы друг друга и в глаза не видели. Насколько я знаю, Герберт инструктирует своего дворецкого, чтобы тот в его отсутствие отправлял гостей в библиотеку или гостиную.

– Да, дворецкий провел меня в гостиную и оставил там в одиночестве, попеняв, на то, что все слуги заняты подготовкой к праздничному ужину. Воспользовавшись этим, я и решила вас навестить. Но, прежде чем прощаться, хотела бы знать, каким образом смогу связаться с вами в случае, если у меня будет для вас какая-нибудь достаточно важная информация.

– Ну, если вы настаиваете… – задумчиво промолвил он. – Скажите, у вас случайно нет родственников в Швейцарии, Дании или Швеции?

– В Стокгольме живет мой кузен, сын кенигсбергской тетушки.

– Это, хорошо… Так вот, если у вас будет что-то интересное для меня, отправьте письмо в Стокгольм на Главпочтамт, на имя Улофа Лонгрима, финансиста. Черкните в нем несколько строк о погоде и о том, чтобы письмо передали вашему брату. Я буду знать, что это от вас и постараюсь забрать ваше донесение. Вы хорошо знаете Кенигсберг?

– Достаточно хорошо, особенно Хаберберг, район, где проживает тетя.

– И, наверное, бывали на Хабербергском кладбище?

– На католическом кладбище похоронен тетин супруг, и я с ней была там не раз.

– Тогда вы должны были заметить в центре погоста каменную усыпальницу местного баронского рода.

– Тетя показывала мне эту усыпальницу и рассказала легенду об этом проклятом склепе. Вот уже многие годы все обходят это место стороной.

– Я думаю, что вы выше местных предрассудков?

– Если будет необходимо, то меня не остановят ни черт, ни сам дьявол! – самоуверенно промолвила Эльза.

– У входа в эту усыпальницу есть несколько узких и глубоких ниш. Вам только надо будет незаметно бросить в одну из них ваш пакет. Дальше уже мое дело. Остальные инструкции получите в Петрограде. Ведь вам, наверное, надо будет туда съездить для того, чтобы получить благословение отца. Думаю, что Герберт не будет препятствовать этому. По прибытии в столицу сразу же позвоните мне в Варшаву. Запомните мой варшавский телефон: 10-А теперь, прощайте! И пусть Бог благословит вас!..

Баташов с особенным удовлетворением вспоминал последний вечер в Киле перед отъездом, обильный стол, радушного хозяина, заздравные речи о вечной германо-российской дружбе, которые произносили сослуживцы и родственники барона, когда его воспоминания внезапно прервал стук в дверь.

Открыв дверь, Баташов увидел заспанного лакея, который, зевнув и почмокав губами, многозначительно сообщил:

– Хозяин сказал, чтобы я вас предупредил. Время без четверти шесть.

Дождавшись заветного гривенника, слуга сразу же откланялся.

4

Баташов надел серый плащ, надвинул на глаза каракулевую папаху и спустился по черной лестнице к двери, выходящей во двор. Выйдя из дома, он то посматривал на часы, то бросал беспокойные взгляды на пустынный проулок. И только когда из-за угла вылетела повозка и лихач резко осадил лошадь, облегченно вздохнул.

Из возка вышла дама и, расплатившись с извозчиком, тут же легкой тенью проскользнула в дом.

Только закрыв за ней входную дверь на ключ, Баташов недовольно проворчал, обращаясь к ней:

– Вы, сударыня, как всегда опаздываете.

– Но я же женщина, – с деланым чувством превосходства промолвила она и звонко рассмеялась. – Простите, господин Иванов, я немножко замешкалась, собираясь к вам в гости. Уж не обессудьте.

– Извольте впредь быть точнее, – уже более миролюбивым тоном промолвил он, – научитесь наконец-то дорожить своим и моим временем.

Увидев в комнате богато накрытый стол, Эльза, а это была она, всплеснула руками:

– Так вы меня еще ни разу не встречали. – И тут же восторженно чмокнула Баташова в щеку.

Эта ее женская несдержанность сразу же растопила успевшее уже зачерстветь на войне сердце генерала, и он нежно взял тонкую, розоватую ручку гостьи, пахнущую неведомым ему, но приятным ароматом, в свои ладони, и лихо, по-гусарски, поцеловал.

– Простите старого солдата за столь холодный прием, но мы на фронте уже давно отвыкли от настоящего женского общества, – сконфуженно промолвил Баташов. – Быть может, ваши любимые сладости на этом импровизированном столе хоть чуть-чуть извинят меня за отсутствие галантности по отношению к вам.

– Что вы, что вы! – запротестовала Эльза. – Я так рада вас видеть, что все остальное не идет ни в какое сравнение.

Верный себе Баташов до тех пор, пока не расспросил гостью о ней самой, ее родственниках и близких, не переходил к делам, хотя еле сдерживал себя от нетерпения услышать что-то очень важное. Ибо Эльза вызывала его на встречу лишь только в самом крайнем случае, когда информация требовала немедленного действия, без всякой бумажной волокиты.

Судьба была благосклонна к этой бесстрашной и деятельной женщине. После трагических событий, произошедших в Киле в сентябре 1914 года, когда возвратившийся неожиданно со службы барон застал свою молодую супругу за фотографированием секретных документов и последовавшим его самоубийством, внезапно исчезнувшую Эльзу вскоре объявили в розыск. Но она к этому времени уже была в Варшаве, на оперативной квартире. Прекрасно понимая, что обратно засылать в Германию такого ценного агента, как Эльза, опасно, Баташов, уже будучи к тому времени начальником контрразведки Северо-Западного фронта, решил использовать ее опыт и наблюдательность в борьбе с немецкими шпионами в прифронтовой полосе. Он устроил ее работать кельнершей в отель «Бристоль», где к тому времени сосредоточилась вся светская жизнь Варшавы. Эту гостиницу справедливо называли настоящим Вавилоном. Кроме живущих там штабных «Бристоль» облюбовали и фронтовики, желающие провести пару-тройку дней в тепле и комфорте, а также жены и дочери старших офицеров, военные атташе, журналисты, очаровательные куртизанки, окруженные свитой льстецов и поклонников, отпрыски местной аристократии, думцы и другие государственные деятели и знаменитости, приехавшие с визитом на фронт, сестры милосердия в белоснежных одеяниях и, наконец, неисчислимое множество русских офицеров, молодых и старых, безусых птенцов и бородачей – казаков, украинцев, москвичей, сибиряков. Вся эта пестрая толпа объединялась желанием вкусить «запретный плод», и этот варшавский «Вавилон» был чудесным местом для шпионажа. Типичная обстановка отеля военного времени, непосредственная близость к фронту, постоянные разговоры о военных делах. Среди этой суматохи и гула агенты могли встречаться друг с другом, не возбуждая любопытства.

Красивой и статной кельнерше было легко завоевать расположение и доверие мужской половины «Бристоля». Все были просто без ума от простушки с длинными ногами и сногсшибательной грудью. Пользуясь своим неотразимым обаянием и артистизмом, Эльза вычислила не одного германского шпиона, за которыми была установлена слежка, с последующим арестом и военно-полевым судом.

С приближением фронта к Варшаве и нависшей весной 1915 года угрозой оставления Польши Баташов решил отправить Эльзу в Петроград к отцу, но она наотрез отказалась уезжать в глубокий тыл и долго умоляла его найти достойную для нее деятельность в прифронтовой полосе. Зная о том, что крепость и порт Либава в случае дальнейшего наступления немцев будут оставлены без боя, он, по согласованию с начальником разведки штаба Балтийского флота, решил устроить Эльзу, под именем Клары Розенберг, кельнершей в портовый отель «Петербург», с задачей вживаться и ждать дальнейших распоряжений. Ведь в случае захвата города немцы вполне могли сосредоточить там всю свою эскадру, действующую на Балтике. Этому способствовало то, что порт был незамерзающий и имел очень удобную и глубокую бухту.

За те несколько месяцев, которые Эльза находилась в Либаве, она не только освоилась там, но и успела указать на двух германских шпионов, которых Баташов взял в оборот и добился от них признания в работе на немецкую разведку. И вот срочный вызов…

«Что же могло произойти?» – эта мысль не давала покоя Баташову, пока он выслушивал четкие ответы своей гостьи, связанные с ней и ее родными. Слушая ее, он приготовил кофе и с уважительным полупоклоном поставил фарфоровую чашечку с ароматным напитком перед ней. Явно польщенная таким вниманием, особенно тем, что на столе, в фарфоровой вазочке, в изобилии лежали ее любимые птифуры, Эльза, смущенно потупившись, промолвила, указывая на лакомства:

– Прошу прощения, что прерываю рассказ, но мне не терпится попробовать хоть кусочек этого «райского блаженства», которое вы, зная мою слабость, преподносите всякий раз при встрече.

– Я желал бы дарить вам такие подарки почаще, – улыбнулся генерал, – но вы не так часто приглашаете меня на свидание. И потому не обессудьте.

Эти слова вызвали у Эльзы искренний и звонкий смех, после чего она стыдливо отвернулась от Баташова и, блаженно зажмурившись, принялась за рассыпчатые сладости, запивая их горячим, ароматным кофе.

Закончив трапезу, Эльза стряхнула крошки с платья и, повернувшись к Баташову, озабоченно промолвила:

– В крепости готовится предательство!

– Вы в этом уверены? – удивленно воскликнул Баташов.

– Вполне. Я неоднократно видела в ресторане отеля «Петербург» начальника порта Форселя, мирно беседовавшего с бароном Монтфелем, который, в общем-то, и не скрывает своей радости в преддверии наступления немцев. Я уверена, что барон работает на немецкую разведку. Неделю назад, прогуливаясь вечером недалеко от баронства, которое находится в 12 верстах от Либавы, я наблюдала серию сигналов, передаваемых фонарем с балкона дома. С моря были видны ответные огни. Вам надо обязательно побывать в имении барона, там, как мне по секрету сообщил его работник, эстонец Тутлом, на высоченной башне оборудован беспроволочный телеграф. А совсем недавно мне стало достоверно известно, что Монтфель намеревался спрятать у себя в имении шпионскую аппаратуру со сбитого над крепостью немецкого цеппелина. Он каким-то образом оказался в заливе, на месте падения дирижабля, и уже успел достать с затопленного цеппелина шпионскую фотоаппаратуру, когда подоспели жандармы, которые и отобрали у него трофеи. Казалось бы, что только этого одного факта было достаточно, для того чтобы взять этого барона в оборот. Но нет, вместо того, чтобы засадить шпиона в каземат, Форсель, любезничает с ним…

– Факты, приведенные вами, конечно, интересны, – задумчиво произнес Баташов, – но у нас нет прямых доказательств его шпионства. А без этого, даже в нынешней, довольно напряженной обстановке, прокурор ни в коей мере не выдаст ордер на арест Монтфеля.

– Но надо непременно что-то делать! – взволнованно промолвила Эльза. – Я чувствую, что барон, пользуясь покровительством Форселя, что-то замышляет. Кроме того, по имеющейся у меня информации, и сам начальник порта благоволит к немцам. Он принимал офицеров со сбитого над Мамелем «Цеппелина», как самых дорогих гостей, и даже хотел усадить их за один праздничный стол со своими офицерами, но те демонстративно отказались преломить хлеб с врагом.

– Я уже осведомлен об этом, – пояснил Баташов, – и хочу, чтобы вы не заостряли на этом своего внимания. Скажу больше, Владимир Петрович Форсель водит знакомство с бароном по моей просьбе. А что касается Монтфеля, то контрразведка фронта наблюдает за ним уже не первый месяц, и, что самое интересное, в последнее время деятельность этого типа значительно активизировалась. Этот факт еще раз подтверждает наше предположение о том, что немцы готовят на этом направлении наступательную операцию. В Кенигсберге формируется отряд генерала Лауенштейна, которому поставлена задача захватить Либаву при поддержке флотилии гросс-адмирала принца Генриха. По имеющимся у нас данным, немцы планируют сосредоточить здесь весь свой флот, находящийся на Балтике. Именно поэтому я прошу вас, дорогая моя Эльза, не растрачивать понапрасну свои силы и обаяние на барона и иже с ним, а помнить о главном! Ваша задача – заслужить доверие морских офицеров. Мы должны получать информацию о германском флоте из первых рук. А с бароном я разберусь сам…

– Но, Евгений Евграфович, – перебила Баташова взволнованная Эльза, – Монтфель явно готовит диверсию.

– Вы уверены в этом?

– Да. Уже после того, как я уведомила вас о необходимости нашей встречи, я дважды видела его в ресторане с каким-то мичманом. Второго дня барон передал этому морскому офицеру чемоданчик, и я случайно слышала, как мичман сказал на прощание: «Пятого так пятого!»

– А на календаре у нас 28 апреля… – задумчиво промолвил Баташов. – Если и в самом деле готовится диверсия, то у нас есть еще целая неделя. Опишите мне мичмана.

– Ничего примечательного, – презрительно поморщилась Эльза, – откровенно говоря, я на такого никогда бы не обратила внимания. Среднего роста, лицо круглое, невыразительное, глаза серые, навыкате, губы толстые, нос с горбинкой…

– Нос с горбинкой… – повторил Баташов. – Где-то я видел похожее лицо… Ну, конечно же! – удовлетворенно воскликнул он, вспомнив мичмана, который накануне ночью встретил его на КПП. – Фамилия у него еще интересная, одежная… Кажется с епанчей связанная… Мичман Епанчин с крейсера «Баян»! Я завтра же постараюсь показать его вам.

5

Припомнив о том, что штабс-капитан Свиньин знаком с Епанчиным, Баташов решил сначала переговорить о нем со своим помощником.

На вопрос, что он знает о мичмане, Свиньи удивленно посмотрел на своего начальника и видя, что интерес у того отнюдь не праздный, откровенно признался:

– Это мой давний кадетский товарищ. Вчера я поинтересовался у него о нашем общем однокласснике по кадетке Дмитрии Сандомирском, с которым я дружил. Но перед самым выпуском мы с Димой крепко поссорились… А что касается Епанчина, – после небольшой паузы продолжил штабс-капитан, – то с ним никто из нас не дружил, прежде всего потому, что его подозревали в доносительстве. Правда, прямых доказательств наушничества у нас не было, но, несмотря на это, однажды, перед самым выпуском, мы устроили ему «темную». И тогда, к удивлению всех, Дмитрий, заступился за него. Это-то и стало причиной нашей ссоры. Дальше – больше. Вопреки нашей с Дмитрием давней мечте стать настоящими кавалеристами, Сандомирский вместе с Епанчиным поступил в военно-морское училище. Тогда-то наши пути и разошлись… Ну что я вам все про Дмитрия рассказываю. Вас же больше интересует Епанчин.

– Рассказывай, как есть, – поощрительно улыбнулся Баташов, – я внимательно слушаю.

– А что рассказывать? – пожал плечами Свиньин. – О Епанчине мне больше нечего сказать.

– То, что мне надо было узнать, я уже узнал, – удовлетворенно кивнул генерал. – Интересно, что мичман поведал о твоем былом друге?

– Дмитрий служит вместе с ним на крейсере «Баян», в штурманской группе.

– Ты, наверное, хочешь с ним встретиться?

– Непременно! С вашего разрешения, конечно.

– Ну что ж, я не против… Вот сегодня и можешь пообщаться со своими товарищами в ресторане. Я думаю, что «Петербург» для этого вполне подойдет…

Штабс-капитан неопределенно пожал плечами.

– Или вы в «Рим» намерены идти?

– В «Петербург» слишком накладно, – смущенно пояснил Свиньин, – ведь если я приглашающая сторона, то и платить за всех придется мне…

– Пусть тебя это не смущает, – решительно заявил Баташов. – Ваша встреча необходима для дела, а для этого у меня средства всегда найдутся. Непременно заказывай столик в отеле «Петербург»!

– А что за дело-то? – насторожился штабс-капитан.

Генерал подробно рассказал ему о своих подозрениях относительно мичмана Епанчина.

– Вы можете за него поручиться? – спросил Баташов в заключение.

– Пожалуй, нет… – ответил Свиньин после минутной заминки.

– Почему?

– Если позволите, я все расскажу по порядку. Еще будучи в младшем классе кадетского корпуса, Епанчин поражал всех нас своим феноменальным равнодушием ко всему, что касалось непосредственно уроков и строевых занятий. Никакие силы ада не могли вызвать его на поступок, в котором была хоть капля гражданского самосознания. Он с изумительной, не по летам развитой способностью умел разгадывать характер начальника, преподавателей и всех тех лиц, в ком имел нужду, и подделываться к ним. Учился он прилежно, но сверх программы не прочитывал ни строчки. Ко всему этому в нем, как особое свойство, культивировался чудовищный эгоизм – всех людей и все явления он рассматривал под углом зрения личного благополучия. Все, что так или иначе шло ему на пользу, по его понятиям было хорошо. И наоборот, он был мертвецки равнодушен к тому, что причиняло бы ему неприятность и отчего он не имел бы пользы. С годами все эти качества и свойства возрастали в чудовищной прогрессии. В общем, из него получилось то, что получилось. И, как я уже говорил ранее, он, не без основания, подозревался в доносительстве на своих товарищей. По-моему, все это скорее полный набор качеств карьериста, но отнюдь не предателя…

– Дай-то бог, чтобы ты оказался прав, – скептически поджал губы Баташов, – хотя и карьера ради карьеры – достаточно отвратительное явление, могущее привести к самым непредсказуемым результатам. Взращиваясь на почве бесправия, безгласности, угодливости, раболепства и лести, карьеризм разъедает человеческую душу, попирает всякую мораль, манкирует понятие чести. Я считаю, что из всех явлений русской жизни карьеризм ради карьеры – самое наихудшее из наихудших явлений, оно достойно всякого презрения. Поэтому мы должны знать определенно, успел он замарать свою офицерскую честь или нет.

– Но, Евгений Евграфович, – удрученно промолвил штабс-капитан, – меня смущает та роль, которую мне придется сыграть с товарищами по кадетке.

– Я прекрасно тебя понимаю и скажу как родному сыну – твоей офицерской чести это дело не затрагивает. Напротив, выявить вражеского агента или диверсанта – твой главный офицерский долг! Только от тебя зависит, как деликатно ты к этому делу подойдешь. И, что бы ни произошло, я обещаю, что о твоем друге не будет упомянуто ни слова! Жду вечером на конспиративной квартире. Удачи тебе, мой мальчик!

– Я не подведу вас, – решительно промолвил Свиньин, вставая. – Честь имею!

В пять часов пополудни Баташова навестила Эльза, которая с порога заявила, что один из трех офицеров, обедавших в ресторане со штабс-капитаном Свиньиным, – тот самый горбоносый мичман, который получил из рук барона Монтефеля чемоданчик.

– Спасибо, моя дорогая Эльза, – искренне поблагодарил женщину Баташов, – и прошу вас, умоляю: больше никаких собственных расследований. Еще раз повторяю, что ваша главная задача состоит в том, чтобы подружиться не только с хозяевами и обслугой отеля, но и с новыми гостями, которые очень скоро наводнят набережные этого пустующего города. С Богом, моя дорогая!

Генерал истово перекрестил девушку и по русскому обычаю трижды ее расцеловал. Дождавшись, пока за ней захлопнется входная дверь, он проследил в окно за тем, как Эльза скрылась в глубине малолюдного проулка.

«Храни ее Господи Иисусе Христе!» – подумал Баташов, прекрасно осознавая, какие опасности и испытания ждут эту смелую и решительную девушку во вражеском тылу: один неверный шаг – и она может угодить в немецкую контрразведку, а там ни с кем не церемонятся. Чуть что – и к стенке…

От этих мрачных мыслей Баташова оторвал условный стук в дверь: два коротких и три длинных.

«Слава богу! Наконец-то Алексей», – удовлетворенно подумал он, направляясь к двери.

– Ну, чем обрадуешь? – нетерпеливо промолвил генерал.

– Хорошего мало, – мрачным тоном начал штабс-капитан, – как мне это ни горько, но я должен сказать, что вы были правы, подозревая мичмана Епанчина в предательстве. Для этого есть все основания…

– Сколько я тебя буду учить, что начинать нужно с главного? – не выдержал Баташов.

– Епанчин проиграл в подпольном казино пять тысяч казенных денег. Об этом под огромным секретом сообщил мне Дмитрий, который уже одолжил ему пятьсот рублей и просил меня занять ему, сколько смогу. Я отдал все свои командировочные…

– А вот это ты зря! – недовольно воскликнул Баташов. – Ведь в случае ареста, Епанчин тебе денег не вернет… Но меня не это волнует, а то, что твой друг явно зависит от Епанчина, если просит за него деньги.

– Мне это тоже показалось странным, – задумчиво промолвил штабс-капитан, – скажу больше, когда мы вышли на веранду покурить, Дмитрий хотел мне что-то сказать тет-а-тет, но, увидев Епанчина, смолчал. Только на прощание успел мне прошептать: «Епанчин – страшный человек!»

– Надо непременно с ним поговорить в отсутствии Епанчина, – сказал Баташов, – лучше всего, если это сделаешь ты. Завтра же с утра отправляйся в свите Форселя на «Баян». Адмирала я предупрежу. С завтрашнего дня за мичманом Епанчиным будет установлено негласное наблюдение, об этом я договорюсь с местным жандармским ротмистром. Но в больше мере все будет зависеть от тебя и твоего друга. Помни об этом.

– Я сделаю все, что в моих силах, – обещал штабс-капитан, прощаясь.

После ухода помощника Баташов занялся так нелюбимой им бумажной работой. По его просьбе начальник портового отделения военной контрразведки представил последнюю аналитическую записку, где ровным, каллиграфическим почерком было написано, что за апрель 1915 года каких-либо сведений о деятельности шпионов и диверсантов в портовой крепости Александра III не поступало.

«Уж больно идиллическая картина получается, – подумал генерал. – От нечего делать, наверное, контрразведчики и решили спустить всех собак на адмирала с немецкой фамилией, не удосужившись даже заглянуть в личное дело Форселя, предки которого верно и преданно служили России не одну сотню лет. Занялись бы лучше верфями общества Беккера, на которых еще три с лишним года назад были заложены два легких крейсера. Уже давно пора спускать их на воду, а хозяева верфи тянут. Явно дожидаются, пока город будет захвачен немцами. Со стороны этого немецкого общества, наблюдается явный саботаж…»

В разговоре с ним Форсель посетовал на то, что никак не может заставить хозяев верфи спустить почти готовые корабли на воду, чтобы потом транспортировать их в Кронштадт, где крейсера можно будет достроить. Но все дело в том, что контора Беккера находится в Петрограде, а там у хозяев слишком много покровителей. Управляющие же верфей ссылаются на отсутствие необходимых материалов и распоряжений на этот счет Петроградского начальства. Как это ни удивительно, но на неоднократные просьбы начальника порта о необходимости скорейшей эвакуации недостроенных крейсеров даже военно-морское ведомство отвечало отписками за подписью адмирала Григоровича и его заместителей.

За время своей службы Баташов насмотрелся на самых разных военных руководителей и в конце концов пришел к неутешительному выводу, что управляют страной, армией и флотом не лучшие представители общества. Но только на войне он понял, откуда берутся такие безликие типы. Поставив себе целью во что бы то ни стало вскарабкаться на вершину власти, такой военный, правдами и неправдами попав в академию, бессмысленно зубрил, изучая главным образом не науку побеждать, а секрет профессорских «коньков», на которых он выезжал на экзаменах благополучно. Из академии он в строй, конечно, не желал идти, а всецело отдался канцелярской деятельности. Десяток-другой лет, проведенных в разных канцеляриях, штабах, управлениях, с кратковременными гастролированиями в строй – и вот вам уже бригадный командир. Никогда никем непосредственно не командовавший, ни солдат, ни офицеров не знающий, сильный только в бумагомарании и умении угадывать «веяния». Грянула война, и он – начальник дивизии. Ему вверяются тысячи человеческих жизней. К этому времени эгоизм и самомнение уже успели совершенно ослепить его. Ему совершенно известно, что он человек выдающийся, если он и допускает какие-нибудь сравнения с собою, то разве только с Наполеоном, и то потому, что тот был иностранец. Доморощенный Суворов еще под сомнением: «Пусть мне дают корпус, и я покажу им, что быть Суворовым не так уж трудно!» Бог дураков и бездарностей слышит его желание, ему дают корпус, и на поле брани выявляется новый Суворов, только наизнанку… Вот вам средний тип русского генерала. Есть и еще разновидность: отпрыски блестящих фамилий, для которых сам факт их рождения служит началом карьеры. Вероятно, эти господа немногочисленны, и поприще их деятельности главным образом придворно-административное, но, несмотря на это, они неимоверно сведущи во всех областях не только административной, но и военной жизни. Баташов прекрасно знал, что прозвище «князь Цусимский» адмирал Алексей Романов получил не за свои флотоводческие таланты, а за бездарность и казнокрадство, приведшее к гибели большей части российского флота, и что сменивший его на посту морского министра адмирал Григорович – администратор до мозга костей, с самого начала своей министерской карьеры занимал самую выгодную для карьеры пассивную позицию, поэтому во время войны был не востребован и большого авторитета во флоте не имел. Но, даже зная об этом, Баташов был несказанно возмущен преступным равнодушием адмирала Григоровича к судьбе морской крепости Александра III, которой он сам когда-то командовал, и особенно к судьбе двух недостроенных крейсеров, за которые казной было полновесно уплачено около пяти миллионов рублей. «Что это, обычное российское головотяпство или предательство?» – с этой настойчивой и беспокойной мыслью генерал задремал в мягком и располагающем к отдыху кресле. Ему приснился государь император в полевом полковничьем мундире, который фамильярно похлопав его по плечу, спросил:

– Вы умеете играть в солдатики?

– Нет, Ваше Величество, – ответил Баташов.

– А я люблю! Когда их много и с ними можно пошалить. – И император сделал широкий жест, от которого полчища оловянных солдатиков разом пали ниц.

– Я победил! – воскликнул царь. – Я победил!..

Раздались два тихих, три громких стука в дверь.

«Явно случилось что-то непредвиденное», – подумал генерал, стряхивая внезапно охватившую его дрему и поспешая к двери.

– Евгений Евграфович, мичман Сандомирский пропал, – с ходу огорошил Баташова штабс-капитан Свиньин, – одновременно пропали и штурманские карты с проходами в минных заграждениях. Мне только что сообщил об этом начальник контрразведки порта ротмистр Телегин.

– Неужели мы с тобой ошиблись? – удрученно промолвил генерал.

– Вы подумали, что Дмитрий со штурманскими картами подался к немцам? – возмутился Свиньин. – Да я даю голову на отсечение, что все это проделки Епанчина! Ведь недаром же шепнул мне Дима, что это страшный человек.

– Не горячись, – осадил Баташов штабс-капитана, – успокойся и головой своей не разбрасывайся, не колода, чай, она тебе еще пригодится… Давай размышлять без излишних эмоций. Это хорошо, что ты твердо уверен в невиновности своего друга. Но пока что факты говорят о другом…

– По рассказу ротмистра, вечером старший помощник «Баяна» решил проложить курс корабля на Ревель и затребовал к себе штурмана. В штурманском помещении нужных карт не оказалось. Кондуктор доложил, что последними туда заходили мичманы Епанчин и Сандомирский. Епанчин оказался в своей каюте, а Дмитрия до сих пор не могут найти. По показаниям Епанчина, они распрощались несколько часов назад и разошлись по своим каютам. По распоряжению старшего помощника, Епанчин до окончания расследования находится под арестом. Вот и все…

– Не отчаивайся, может быть, твой друг еще найдется, ведь крейсер – довольно вместительная посудина. А пока до утра располагайся здесь, у меня на диване. Утро вечера – мудренее!

Утром, получив от генерала подробный инструктаж, штабс-капитан Свиньин направился в штаб крепости, где его уже ждали жандармский ротмистр Телегин и контр-адмирал Форсель.

– Господа офицеры, я обязан поставить вас в известность, – объявил Форсель, – что в связи с тем, что немцы готовят наступательную операцию по захвату Либавы, я получил приказ подготовить к взрыву мосты, фабрику колючей проволоки и водокачку, а также все восточные форты…

– А как же верфь и стоящие там корабли? – спросил обеспокоенно Свиньин.

– По поводу верфи никаких приказов не поступало, – поморщился, словно от зубной боли, адмирал. – На все мои запросы о судьбе строящихся там крейсеров морское министерство ничего конкретного не предлагает. Вот последняя телеграмма: «Ждите указаний». Сколько же еще придется ждать… – махнул в сердцах рукой начальник крепости.

Офицеры промолчали. Да и что они могли сказать, если в преддверии немецкого наступления на самом высоком уровне не решается вопрос с кораблями, которые сегодня так необходимы поредевшему в боях Балтийскому флоту.

– Я все-таки надеюсь, что этот вопрос будет в ближайшее время решен, – с надеждой в голосе промолвил Форсель, – а пока, господа офицеры, нас ждут довольно неприятные разбирательства. Прошу за мной.

Когда автомобиль начальника крепости остановился у причала, где стоял «Баян», на крейсере был поднят сигнал «Захождение». После подъема Форселя на палубу, где выстроился весь личный состав, заиграл встречный марш.

– Ваше превосходительство, команда и офицеры крейсера первого ранга «Баян» построены! – доложил командир корабля.

– Здравствуйте!

– Здрав-желам-ваш-превосходительство, – раскатисто и громогласно разнеслось по всему порту.

Величаво и торжественно зазвучал гимн «Боже царя храни!»

Распустив личный состав, командир корабля пригласил гостей в кают-кампанию.

– Ваше превосходительство, разрешите доложить о ходе первичного дознания, – начал капитан, поморщившись, словно от прикосновения к чему-то гадкому. – В российском флоте я знаю немного таких трагичных происшествий, и тем для меня больнее, что все произошло на моем корабле, с моими офицерами…

– Мы в курсе произошедшего, – промолвил удрученно Форсель, – и если за ночь не появилось новых обстоятельств, то господа офицеры, прибывшие со мной, займутся этим делом.

– Я непременно должен вам сообщить, что мичман Епанчин предпринял попытку самоубийства…

В ответ на это раздались удивленные голоса присутствующих.

– Неужели?

– Вот так да!

– Я был уверен, что Епанчин как-то проявит себя, – заявил Свиньин. – Можно узнать, как это произошло?

– О да, конечно. Матрос, стоящий на вахте у его каюты, услышал, как внутри что-то загремело. Открыв дверь, он увидел, что мичман болтается в петле. Матрос не растерялся и сразу же перерезал веревку. Корабельный доктор оказал мичману необходимую помощь. Жив-здоров голубчик и постепенно приходит в себя.

– Мне надо поговорить с ним немедленно, пока он не оправился, – неожиданно заявил Свиньин.

– Вахтенный, проводите господина офицера в каюту мичмана Епанчина, – распорядился командир корабля.

– Я с вами, – поднялся было ротмистр, но штабс-капитан, отрицательно покачал головой.

– Я хочу поговорить с ним тет-а-тет, – категорически заявил он.

Увидев Свиньина, Епанчин скривил в вымученной улыбке рот.

– А-а, старый знакомый… – хриплым голосом произнес он. – Кого-кого, а вас я никак не ожидал здесь увидеть. Не думал, что мой старый кадетский товарищ ищейкой станет. Хотите узнать, почему я полез в петлю?

– Сделайте милость, – спокойным тоном промолвил Свиньин, несмотря на явное желание мичмана вывести его из себя.

– Так вот, знайте, что честь морского офицера для меня всегда была превыше всего, и я никому не позволю ее замарать даже подозрением. Вот мой ответ на поспешное и безответственное решение моего командира…

Штабс-капитан, не обращая внимания на эмоции мичмана, внимательно осмотрел веревку и с удивлением заметил на ней два пореза. Один, чуть заметный, в начале веревки, и второй – у самого основания петли, который сделал, по всей видимости матрос, освобождая мичмана.

«Ну что ж, как я и предполагал, – подумал Свиньин, – Епанчин решил инициировать самоубийство, для того чтобы этим доказать свою невиновность. Если бы матрос вовремя не увидел повешенного, то веревка должна была оборваться под тяжестью тела несколькими секундами позже. Эксперимент, конечно, опасный, но беспроигрышный. На такое мог пойти только завзятый игрок, каковым Епанчин и был по своей сути всегда».

– Приберегите слова о чести морского офицера для кого-нибудь другого, – промолвил Свиньин, окинул Епанчина холодным, пронизывающим взглядом, – ведь я знаю вас слишком хорошо, чтобы поверить в вашу инсценировку самоубийства…

– Как вы можете! Я вызываю вас… – вскричал мичман, захлебываясь от показного возмущения, и вскочил на ноги.

– Спокойно, – осадил его штабс-капитан, – вы не на Сенном рынке, чтобы кликушествовать. Ведь, кроме меня, других слушателей нет.

Тон, каким были сказаны эти слова, мгновенно подействовал на Епанчина, и он, плюхнувшись на свою кровать, картинно, словно в отчаянии, закрыл лицо руками.

– Перестаньте ломать комедию! – чуть повысил голос Свиньин. – Давайте лучше поговорим, как офицер с офицером.

– Я готов вас выслушать, господин штабс-капитан, – сказал Епанчин, сбрасывая с лица маску отчаяния и надевая маску искреннего любопытства.

– Я знаю о вашей растрате казенных денег, которые вам необходимо вернуть в начале следующего месяца. Знаю и то, что вы до сих пор так и не нашли необходимой суммы. Вследствие этого у меня есть все основания подозревать вас не только в продаже штурманских карт, но и в организации диверсии на корабле, – все это штабс-капитан выпалил единым духом, глядя на мичмана. Он видел, как в ужасе расширяются по мере осознания сказанного глаза Епанчина.

– Куда вы дели труп Сандомирского? – сверля мичмана взглядом, спросил Свиньин.

– Я никого не убивал! – хрипло заверещал Епанчин. – Он сам поскользнулся и упал за борт в районе шлюпочной палубы по правому борту! Я так испугался, что не смог его спасти. Больше ничего плохого я не совершал… – Мичман обхватил голову руками и зарыдал горько и искренне, настолько, насколько он был способен.

После этого признания, штабс-капитан сразу же вызвал вестового и наказал передать командиру корабля, чтобы водолазы в поисках тела мичмана Сандомирского обследовали дно по правому борту.

– А где вы спрятали чемоданчик, который вам передал барон Монтфель? – привел Свиньин еще одну всесокрушающую улику, которую придерживал до поры до времени.

Епанчин испуганно замер, услышав этот вопрос, перестал всхлипывать и, отняв от лица руки, ненавидящим взглядом уставился на штабс-капитана.

– Ненавижу-у-у-у! – взвыл он по-волчьи. – Все вы в кадетке ненавидели меня, кроме Дмитрия, из-за того, что я был не такой, как вы все. У-у-у!..

– Я еще раз спрашиваю, где чемоданчик?

– Я все расскажу, только прошу тебя: уйди! Пусть допрашивает меня кто-нибудь другой, – устало и равнодушно прохрипел мичман, – я все расскажу…

Свиньин вызвал вестового и наказал ему пригласить в каюту Епанчина ротмистра Телегина.

– Вот, ротмистр, – устало объявил он, когда тот переступил порог каюты, – мичман Епанчин признался в том, что за деньги, по наущению немецкого шпиона барона Монтфеля, выкрал штурманские карты и, чтобы подозрение пало на другого, столкнул своего боевого товарища за борт. Правильно я рассказываю?

– Не совсем, – равнодушно ответил Епанчин, – я совсем не хотел никому причинять вред и предложил мичману Сандомирскому скопировать карту, но он наотрез отказался. Тогда я взял с него слово офицера, что он никому об этом не расскажет. Заподозрив неладное, Сандомирский решил проследить за мной и застал меня в тот момент, когда я доставал из тайника, который находился в спасательной шлюпке, чемоданчик с детонатором и часовым механизмом. Мне ничего не оставалось, как оглушить мичмана и сбросить его за борт. Вот теперь все! – удрученно вздохнул он и, растянувшись на кровати, демонстративно отвернулся к борту.

– Теперь Епанчин в полном вашем распоряжении, – удовлетворенно произнес Свиньин, – а я умываю руки.

– Благодарю вас, штабс-капитан! – воскликнул явно довольный результатом расследования ротмистр. – Теперь мы уж точно поймаем с поличным неуловимого барона.

– Бог в помощь, – пожелал на прощание Свиньин. – Честь имею!

Выйдя из маленькой и душной офицерской каюты, штабс-капитан полной грудью вдохнул свежий морской зюйд-вест, несущий с собой дух сосновых лесов острова Готланда, стараясь тем самым очиститься от чудовищной скверны, которой смердели тело и грешная душа предателя и убийцы и которой было пропитано все его корабельное жилье.

В это время водолазы вытащили из морской пучины невзрачное и потому еще более трагично выглядевшее в мокром кителе тело мичмана Сандомирского. Матросы торжественно, с христианскими почестями, положили его на башню носового орудия, словно на артиллерийский лафет.

«Кто бы мог знать, что Димка, мой кадетский друг, погибнет вот так трагически? – думал Свиньин, направляясь к башне, чтобы отдать ему последние почести. – Не во время морского боя или на минном поле, а на мирной стоянке. Но, несмотря ни на что, он погиб, как настоящий морской офицер на боевом посту, защищая своих товарищей от диверсии»…

И, словно в доказательство его слов, водолазы подняли на палубу небольшой чемоданчик, который благодаря бдительности мичмана Сандомирского, не убоявшегося предателя, так и не стал причиной взрыва всего корабля и гибели сотен его товарищей…

Глава VI

Петроград

Май 1915 года

1

В этот сумеречный и слякотный весенний день у подъезда довольно презентабельного Петроградского особняка, что на Большой Морской 36, где располагался Новый Английский клуб, было необычно многолюдно. То и дело подъезжали роскошные авто, из которых неторопливо, с достоинством выходили затянутые в смокинги господа, и мимолетно перекинувшись с дородным рыжим лакеем в парчовой ливрее парой-тройкой фраз, выражающих приветствие и уважение, исчезали за массивной дубовой дверью. Любопытствующий народ, шастающий туда-сюда вдоль по Большой Морской, с интересом обсуждал это, довольно необычное для военного Петрограда событие.

– Союзнички небось опять собираются, чтобы сговориться, как побольше солдатушек православных загубить! – с надрывом в голосе проговорил безногий солдат, опирающийся на самодельный костыль. – На фронте только и слышно от офицеров, мол, в атаку надо идти, а то немец без нашей помощи скорехонько французишек под себя подомнет…

– Да не французишки это, а англицкие людишки, – со знанием дела высказался какой-то грамотей в обветшалом сюртуке и шляпе не первой свежести.

– Что те, что другие – все они одним миром мазаны, – поддержал солдата проходивший мимо мастеровой в испачканном красками кожаном фартуке. – Рабочий люд голод за горло берет, а они небось обжираются в своем англицком заведении. Мы народ терпеливый, но до самой последней крайности. А дойдет до черты, так нас тогда уже ничто не остановит…

– Ты, паря, говори, да не заговаривайся, – перебил мастерового неизвестно откуда появившийся городовой, – а то быстро в каталажку угодишь… Расходись, господа хорошие, расходись! – повысил голос городовой, видя, что толпа растет. – Неча возле дома толкаться, господ смущать.

Для пущей убедительности полицейский положил руку на рукоять своей укороченной шашки-«селедки».

Видя решительность городового, народ стал понемногу расходиться, возмущаясь вслух английским «пиром во время чумы».

А в это время в Новом Английском клубе посол Великобритании сэр Джордж Бьюкенен, невысокого роста и болезненного вида человек с утомленным выражением глаз, один из которых был прикрыт моноклем, представлял членам клуба – военному агенту полковнику Альфреду Ноксу, его помощнику капитану Уинстону Джилрою, главе британской резидентуры СИС в России майору Джону Торнхиллу и коммерческому атташе капитану Даниэлю Смиту прибывшего из Первопрестольной сэра Роберта Локкарта, голубоглазого и розовощекого, светловолосого и ослепительнозубого спортивного вида крепыша – нового Генерального консула Великобритании в Москве.

– Прошу прощения, джентльмены, что по независящим от меня причинам я не успел облачиться в приличествующий столь высокопоставленной встрече смокинг, – смущенно промолвил молодой человек. – Как говорится, «прибыл с корабля на бал».

Флегматичный и чопорный Торнхилл, обведя Локкарта холодным взглядом, сухо процедил:

– Впредь старайтесь соответствовать своему положению, сэр. В этой варварской России все взгляды высшего общества устремлены на нас, ибо только мы представляем здесь истинную европейскую цивилизацию…

– Не будьте таким строгим по отношению к этому молодому человеку, – снисходительно взглянув на московского гостя, примирительно промолвил посол, – сэр Локкарт еще не ознакомлен с уставом нашего Английского клуба.

– Я слышал, что в Москве клубный устав намного проще, – поддержал Бьюкенена полковник Нокс, – так же, как и нравы московского великосветского общества, которое в большинстве своем страдает франкоманией и подозрительно относится к нам…

– Вы правы, джентльмены, – приняв покровительственный тон Бьюкенена и военного атташе за чистую монету решительно заявил молодой человек, – в Москве очень трудно стало работать…

– Вы хотите сказать, что нам здесь легко? – неприязненно промолвил Торнхилл. – В последнее время я постоянно чувствую за собой негласную слежку. Джентльмену так непросто затеряться в разношерстной городской толпе…

Видя, что назревает непредвиденное препирательство, посол торжественно объявил:

– Джентльмены, прошу вас к столу!

В изысканном интерьере просторного зала, где проходили наиболее торжественные встречи членов клуба, особенно выделялись картины в золоченых рамах, изображающие венценосных особ, не только как вершителей судеб Британии, но и как любителей повеселиться и поохотиться. Здесь же, на стенах, обитых шелком цветов британского флага, красовались всевозможные трофеи королевских охот. В центре этого художественно-патриотического изыска находился портрет короля Георга V, так похожего на российского императора Николая II.

Джилрою не раз приходилось видеть короля и, сравнивая его с ликом русского царя, он искренне удивлялся поразительному сходству этих двух венценосных особ до тех пор, пока не узнал о том, что они ни много ни мало, а двоюродные братья. И потому, направляясь вместе со всеми к столу, он ощущал неприятное чувство, словно сам русский император, перевоплотившись в Георга V, будет присутствовать на их «тайной вечере» и сможет узнать многое из того, о чем ему ведать не следовало…

Вслед за послом все приглашенные, шумно переговариваясь, направились к огромному столу, накрытому белой шелковой скатертью, на котором господствовал пестрящий живыми цветами ослепительно-белый стаффордширский королевский фарфор, перемежаясь с хрустальными бокалами богемского стекла и инкрустированными золотом столовыми приборами. Подождав, пока все расселись, Бьюкенен подал кому-то знак, и из двери, ведущей на кухню, торжественно, словно спикер, направляющийся к трибуне палаты лордов, прошествовал в зал высокий и статный шеф-повар, выписанный из знаменитого лондонского ресторана «Rules». Подойдя к Бьюкенену, он поклонился и только после того, как посол утвердительно кивнул головой, величественно обозрев гостей, многозначительно щелкнул пальцами. Вышколенные клубные официанты с подносами на руках немедленно засновала вокруг стола, подавая на стол традиционные пироги и разливая виндзорский суп. Следующая смена официантов проворно оделила явно проголодавшихся джентльменов кровавым ростбифом. К мясу подавалось бургундское 1847–1869 годов и бордо 1850 года. После того как были произнесены тосты в честь короля и союзной Франции, подали куропатку с курагой и орехами, разнообразные паштеты и традиционный пудинг. Вслед за быстро иссякшим вином на столе появились классический английский грог, а также знаменитый вересковый эль и пиво.

Ведя довольно непринужденный, застольный разговор, члены Английского клуба не забывали и о шеф-поваре, воздавая ему должное за столь отменный, по-настоящему Лондонский ужин. Серьезный разговор начался лишь после того, как они выкурили по сигаре.

– Джентльмены! – подал голос гостеприимный хозяин. – Я пригласил вас для того, чтобы огласить пренеприятное известие…

Бьюкенен сделал продолжительную паузу, во время которой обвел своим проницательным взглядом из-под насупленных бровей всех присутствовавших. Видя, что джентльмены искренне заинтересовались его необычным вступлением, больше похожим на крылатую фразу городничего из Гоголевского «Ревизора», он неожиданно пробасил:

– Русские имеют намерение порвать все наши союзнические отношения и заключить с немцами сепаратный мир…

Сказав это, Бьюкенен еще раз оглядел своих верных соратников, явно надеясь, что хоть кто-то из них встретит эту тайную весть удивленным восклицанием. Но отозвался лишь только московский гость. Лица остальных были непроницаемы.

– Черт побери! – воскликнул Локкарт. – Я давно это подозревал.

Джилрой, ожидая, что Бьюкенен после недавней встречи с великим князем Николаем Михайловичем скажет что-то более существенное, спросил:

– Мы все в какой-то мере уже знакомы с этими потугами русских, сэр. Может быть, у вас имеются более существенные доказательства их предательства?

– Вы правы, наши союзники-французы располагают более свежими данными из источников, близких к российскому императору, в частности, из его семьи, то есть от великих князей…

«Не хочет старый лис выдавать своего главного информатора, – подумал Джилрой, – а это верный признак того, что великий князь непременно состоит в заговоре против своего сиятельного родственника и готов послужить нашему общему делу».

– Выход России из войны оставит нас и наших французских союзников один на один с сильным и коварным врагом, – продолжал басить тщедушный Бьюкенен, – тем самым ставя под угрозу существование Великобритании и ее восточных колоний. По имеющимся у меня данным, российский император склонен начать мирные переговоры с немцами, которые могут привести к краху. Если царь и кайзер придут к мирному соглашению, а полагать это у меня есть все основания, то высвобожденные с Восточного фронта армии через неделю окажутся против англо-французской коалиции на Западном фронте. Разгром Франции неминуем. И тогда нам придется вести мирные переговоры на условиях немцев…

Нарисованная Бьюкененом мрачная перспектива явно озадачила присутствующих. Даже вечный оптимист Нокс задумался, устремив напряженный взор на посла.

Видя это, Бьюкенен, как опытный артист, вновь сделал многозначительную паузу.

– Таким образом, русские вынуждают нас принять экстренные меры, – наконец уверенно пробасил он. – Я этого не хотел, но нам придется вмешаться во внутренние дела страны, глава которой, вопреки союзническому договору, намерен выйти из войны и прокинуть нас в самое трудное время. На этот крайний случай я имею из Лондона категорические указания начать операцию «Abdication»[7].

– Abdication? – удивленно воскликнул Локкарт.

– Abdication, – удовлетворенно кивнул Джилрой. – Русский царь и не предполагает, до чего неустойчивым и шатким является его трон. Многие, в том числе и его царственные родственники, давно мечтают о его скорейшем падении.

– Но кто же тогда вновь поднимет скипетр и державу российскую на должную высоту? – спросил московский гость.

– Никто! – уверенно пробасил Бьюкенен, чем вновь вызвал среди участников совещания легкое замешательство. Все устремили любопытные и нетерпеливые взгляды на посла.

– Тот, кого мы поддержим после отречения или внезапной смерти нынешнего российского монарха, будет всецело следовать инструкциям из Лондона, – многозначительно промолвил Бьюкенен, – иначе, как говорят русские, не стоит и огород городить.

От этих слов лица присутствующих прояснились, появились удовлетворенные улыбки.

– Вот теперь наши руки развязаны, – хитро блеснув глазами, заявил Торнхилл. – СИС в полном вашем распоряжении, сэр.

– Благодарю вас, сэр, – равнодушно промолвил посол. – Вы бы лучше приберегли свою агентурную сеть для более эффективной борьбы с германской разведкой. По имеющимся у меня сведениям, в последнее время немецкие шпионы наводнили не только нейтральную Швейцарию, но и свободно разгуливают по Лондону.

От этих слов Торнхилл, резко и глубоко затянувшись сигарой, закашлялся. Его большой красный нос внезапно посинел, и он, теряя на ходу весь свой лондонский лоск, поспешил в туалетную комнату.

– Плохими были б мы дипломатами, если бы заблаговременно не подготовились к такому развитию событий, – проводив Торнхилла насмешливым взглядом, продолжал Бьюкенен, – поэтому вмешательство СИС преждевременно. В Петербурге у нас достаточно друзей, которые готовы действовать по первому нашему сигналу. Да и не только здесь, но и в Москве. К мнению москвичей прислушивается вся Россия. Я думаю, об этом более красноречиво расскажет наш молодой коллега, сэр Роберт Локкарт.

Генеральный консул, видя конфуз своего шефа сэра Торнхилла, обвел смущенным взглядом окружавших его профессионалов плаща и кинжала и взволнованным голосом поведал секретному собранию об обстановке в Москве:

– Москвичи в большинстве своем недовольны положением дел на фронте, а особенно германофильскими склонностями царицы, о которой по Москве ходят не только пошлые анекдоты, но и распространяются фривольные рисунки. Проявляют свое недовольство правительством крупные промышленники и купцы, которых столичные воротилы оттеснили от военных заказов и поставок. Английские специалисты докладывают о том, что на фабриках и заводах сокращаются рабочие места, это, в свою очередь, играет на руку социалистам, которые агитируют за прекращение войны. Раненые, находящиеся в московских госпиталях, не желают возвращаться на фронт. Москва наводнена дезертирами и беженцами, недавно там произошел голодный бунт, и толпа разгромила несколько купеческих лавок, избила полицейских и даже самого помощника градоначальника. Я порекомендовал своему агенту из департамента московского генерал-губернаторства перевести стрелки на носителей германских фамилий и немецких коммерсантов, которых в Первопрестольной несколько тысяч, и отвлечь тем самым от недовольства правительством…

– А вот это вы инициировали напрасно! – подал голос возвратившийся к столу Торнхилл. – Сегодня нам на руку недовольство правительством.

– Вы правы, – неожиданно поддержал майора посол, – и вообще я же рекомендовал вам, джентльмены, до указания свыше, никоим образом не вмешиваться во внутренние дела русских. Или, во всяком случае, не оставлять английского следа!

– Но я же хотел, как лучше, – сконфузился Локкарт и с надеждой в глазах посмотрел на Торнхилла, но тот, словно не замечая его взгляда, недовольно пробурчал:

– Вы, сэр, заняв должность Генерального консула, стали слишком самостоятельны и не желаете слушать старших. Вот и результат…

– Ну, положим, неприятного для нас результата пока нет, – примирительным тоном промолвил Бьюкенен, – а ошибки не совершает лишь тот, кто ничего не делает!

– В утренней газете «Биржевые ведомости» говорится, что в связи с начавшимися в Москве погромами акции немецких компаний резко упали в цене, – неожиданно заявил капитан Смит. – Ваша, сэр Ричард, заслуга в этом, или нет, но факт народного гнева, направленного против немцев, налицо…

– Но это же легко исправить, вернее сказать, перенаправить – со знанием дела промолвил посол. – Сэр Ричард, у вас есть надежные люди, которые могли бы возглавить бунт и повести народ в нужном нам направлении? Издержки меня мало интересуют, даже если пострадают при этом британские подданные. Ведь в любом случае за все будет отвечать российское правительство и император в первую очередь.

– В Москве у меня есть достаточно авторитетные и влиятельные друзья, по разным причинам недовольные не только правительством, но и царем, – услужливо воскликнул Локкарт. – Скажу больше, – смело продолжал он, видя искреннюю заинтересованность Бьюкенена, который поощрительно кивнул головой, – в противоположность жителям Петрограда, которые в основном поддерживают политику императора, москвичи уже давно находятся в оппозиции Романовым. Я говорю прежде всего о таких влиятельных антиправительственных силах, как Союз городов и Земский союз, признанной столицей которых является Москва. Именно лидеры этих союзов выдвигают лозунг о том, что война не может быть выиграна, пока в Петербурге, при дворе, не будет устранено влияние прогерманских и других темных сил. Имеется в виду влияние на царя и его семью Распутина. Отсюда раздаются голоса, требующие образования Кабинета национальной обороны или общественного доверия. За всем этим стоит крупный московский торговый и промышленный капитал, который таким путем хотел бы разделить власть в России с царской семьей и приближенными к ней промышленниками. Погромы, забастовки, политическое недовольство, объединение кругов оппозиции в своего рода таран против царского двора – таковы приметы нынешнего времени в Москве…

Джон Торнхилл с удивлением слушал уверенный и довольно аргументированный доклад своего подчиненного, в душе завидуя этому молодому человеку. Для того чтобы добиться нынешнего положения в разведке, ему самому пришлось послужить в колониях, повоевать с бурами и индийскими повстанцами. В то же время Локкарт чуть ли не сразу после окончания Феттес-колледжа, был зачислен на консульскую службу, за два года до начала войны неожиданно назначен вице-консулом, а вскоре стал и Генеральным консулом Великобритании в Москве. Конечно, он знал, что определенную роль сыграли связи семьи Локкарта в Лондоне, особенно богатство его бабки и знакомства на Уайтхолле отца, поскольку перейти из Министерства иностранных дел под крылышко разведки удавалось далеко не каждому способному молодому дипломату. Да и то счастливчикам, попавшим в СИС, как правило, приходилось начинать службу на задворках Британской империи. И этот факт еще более настраивал сэра Джона против этого лондонского выскочки.

Полковник Нокс и капитан Джилрой отнеслись к докладу коллеги довольно настороженно, прекрасно понимая, что в Москве оперяется их главный конкурент на поприще разведки, который, было видно, пользуется расположением сэра Бьюкенена.

Чтобы хоть немного оттенить мимолетную славу коллеги, Джилрой поспешил дополнить доклад Локкарта.

– Слов нет, оценка, данная сэром Робертом нынешней обстановки в Москве, вполне объективна, – отметил он, – но, к своему сожалению, я так и не услышал от него об основной силе, противостоящей царизму, и ратующей за мир…

– Кого вы имеете в виду? – удивленно спросил посол.

– Большевиков! – выдохнул Джилрой и победоносным взглядом окинул присутствующих.

Большинство коллег отнеслись к словам капитана скептически, это было видно по их снисходительным улыбкам.

– Разве можно принимать в расчет эту полулегальную организацию, лидеры которой находятся за границей? – пожал плечами Торнхилл. – Они и между собой не могут договориться. Народ попросту не пойдет за этими проходимцами…

– Вы зря обзываете большевиков проходимцами, сэр, – сухо промолвил Джилрой, – они еще себя покажут!

– Уж не думаете ли вы, что они способны организовать и возглавить переворот? – спросил удивленно Бьюкенен. – Ведь для реализации этих целей нужны миллионы…

– У меня есть достоверные сведения о том, что Германское правительство приняло решение профинансировать именно большевиков, а не каких-то других демократов, – уверенно заявил Джилрой.

– Не может быть! – чуть ли не в один голов воскликнули разведчики, все еще не веря словам своего коллеги.

– Наши люди в Лозанне перехватили телеграмму, адресованную статс-секретарю Ягову, – деловитым тоном произнес полковник Нокс и, достав из папки потрепанную бумагу, помахал ей перед носом Торнхилла, сидящего напротив.

«Телеграмма № 76

Заместитель статс-секретаря иностранных дел – статс-секретарю иностранных дел (в Ставку)

Берлин, 9 января 1915 г.

Имперский посол в Константинополе, прислал телеграмму за № 70 следующего содержания: „Известный русский социалист и публицист д-р Парвус (настоящее имя Гельфанд Израиль Лазаревич), один из лидеров последней русской революции, который эмигрировал из России и которого несколько раз высылали из Германии, последнее время много пишет здесь, главным образом, по вопросам турецкой экономики. С начала войны Парвус занимает явно прогерманскую позицию. Он помогает доктору Циммеру в его поддержке украинского националистического движения, а также сделал немало полезного в деле основания прогерманской газеты Бацариса в Бухаресте. В разговоре со мной, устроенном по его просьбе Циммером, Парвус сказал, что русские демократы могут достичь своих целей только путем полного уничтожения царизма и разделения России на более мелкие государства. С другой стороны, Германия тоже не добьется полного успеха, если не разжечь в России настоящую революцию. Но и после войны Россия будет представлять собой опасность для Германии, если только не раздробить Российскую империю на отдельные части. Следовательно, интересы Германии совпадают с интересами русских революционеров, которые уже ведут активную борьбу. Правда, отдельные фракции разобщены, между ними существует несогласованность. Меньшевики еще не объединились с большевиками, которые между тем уже приступили к действиям. Парвус видит свою задачу в объединении сил и организации широкого революционного подъема. Для этого необходимо прежде всего созвать съезд руководителей движения, возможно, в Женеве. Он готов предпринять первые шаги в этом направлении, но ему понадобятся немалые деньги. Поэтому он просит дать ему возможность представить его планы в Берлине…“»

– По-моему, эта телеграмма в полной мере раскрывает заинтересованность немцев в союзе с большевиками, – завершил полковник.

– А это не подделка? – подозрительно взглянув на бланк телеграммы, спросил Локкарт.

– Копия телеграммы получена от людей, которым я вполне доверяю, – категорично заявил Нокс.

– Подлинность телеграммы подтверждает и другой, недавно полученный нами из Женевы документ за подписью лидера большевиков Ленина, – поддержал шефа Джилрой. – Так вот, он основными целями революции в России считает: свержение самодержавия, заключение мира, передачу земли крестьянам, фабрик – рабочим, а также Ленин планирует предоставить право нациям на самоопределение, что непременно приведет к распаду Российской империи…

2

Члены Английского клуба, переваривая услышанное, молча проследовали в диванную комнату, где на столиках их ждал кофе в серебряных кофейниках, и хрустальные вазочки с ароматными птифурами. Попыхивая сигарами, они неторопливо расселись в мягкие кресла и, с удовольствием попивая мелкими глотками горько-огненный напиток, с нетерпением поглядывали на сэра Бьюкенена, ожидая его реакции. Посол был, как всегда, невозмутим. Неторопливо потягивая кофе, он самозабвенно поглощал один за другим ванильные птифуры. Только после осушения второй чашки горячего напитка Бьюкенен, окинув собравшихся проницательным взглядом, пробасил:

– Джентльмены, сегодня мы должны определиться в главном: как с честью для нас и нашей Великой Британии осуществить операцию «А». Назовем ее так по первой букве известного вам слова… Прежде чем выслушать ваши предложения, я бы хотел, чтобы вы напрочь забыли о ваших ведомственных разногласиях и все свои усилия направили на решение нашей общей задачи. Я хотел бы дать возможность продолжить свое выступление нашему самому молодому, но тем не менее довольно наблюдательному коллеге Роберту Локкарту. Прошу вас, сэр.

Локкарт, смущенно оглядев присутствующих, явно ему не симпатизирующих, глухо произнес:

– С вашего разрешения, сэр… – Он вопрошающе взглянул на посла и, заметив чуть видимый кивок головой, намеревался начать, когда неожиданно прозвучал голос доселе молчаливого и сосредоточенного майора Торнхилла:

– Джентльмены, мы здесь много говорили о силах, влияющих или способных повлиять на военную политику царя, но забыли сказать еще об одной «темной силе». Я бы не стал сбрасывать этот факт со счетов. В последнее время в российской столице ходят упорные слухи об идущих или готовящихся сепаратных переговорах между Россией и Германией и что в них замешана не только супруга Николая II Александра Федоровна, но и ее духовный фаворит Распутин, оказывающий огромное влияние на царицу и ее мужа. Ведь ни для кого не секрет, что именно этот «старец» еще в 1912 году убедил царя не вступать в балканские войны, чем на два года отодвинул, фактически, войну мировую. Да и в 1914-м буквально умолял его не воевать с Германией, предсказывая стране и императорской фамилии большие беды. Тогда Николай, слава богу, его не послушал. Возможно, теперь, он, пользуясь полным доверием царицы, может уговорить царя сесть за стол переговоров с немцами. И этот момент может наступить намного раньше, чем подготовят свою революцию большевики. Поэтому основное внимание нам необходимо уделить именно растущему влиянию на императорский двор «темной силы» – Распутина, по сути дела являющегося сегодня главным идеологом и пропагандистом сепаратного мира. Тем более что среди наших высокопоставленных друзей есть люди, ненавидящие Распутина и способные не только дезавуировать его, но и устранить физически…

– Возможно, вы и правы, – задумчиво произнес Бьюкенен, – но мы в отношении своих союзников должны непременно придерживаться шестой христианской заповеди: «Не убий»…

– Но, сэр, в таком деле все средства хороши, – возразил Торнхилл. – Ведь не станете же вы отрицать, что наша разведка не всегда придерживалась христианской морали. Столетие с лишним назад руками влиятельных российских вельмож нам удалось убрать с русского престола даже самого государя императора Павла I…

– А его-то за что? – раздался удивленный голос Локкарта.

Резидент СИС, презрительно взглянув на нового фаворита посла, доходчиво объяснил:

– Русский царь готов был пойти на союз с Бонапартом против англичан. Он даже отправил в Британскую Индию экспедиционный корпус – 22 тысячи казаков. Так вот, сразу после убийства Павла поход был отменен. Надо знать историю этой варварской страны, где вы призваны защищать интересы Великобритании, сэр.

– Да, – согласился Бьюкенен, – здесь ситуация очень похожая… Но на кого мы можем опереться в борьбе с «темной силой»?

– Прежде всего, на нашего истинно русского джентльмена, в свое время окончившего Оксфордский университет, князя Юсупова и его друга, великого князя Дмитрия Павловича. Они спят и видят, как избавить царскую семью от Распутина. К ним обязательно примкнут другие, менее влиятельные, но не менее деятельные патриоты, готовые на все тяжкие, ради спасения Отечества…

– Но не забывайте об одиннадцатой заповеди разведчика[8], – предупредил посол, – никто не должен даже догадываться, откуда «руки растут». Я бы рекомендовал вам не заниматься этим делом лично.

– Вы правы, сэр, – согласился Торнхилл, – я уже думал об этом. Все свои соображения я доложу своему шефу Каммингу и попрошу, чтобы он прислал в Петроград лейтенанта Рейнера. Насколько я знаю, Рейнер еще со времени совместной с Юсуповым учебы в Оксфорде поддерживает с князем самые тесные дружеские отношения…

– Я готов взять вашего протеже под свое крыло под видом советника по культуре, – предложил Бьюкенен.

– Это опасно, сэр, – возразил разведчик. – Если Рейнер случайно наследит, выполняя задание, то это может привести к международному скандалу.

– Резонно, – сразу же согласился посол, – но что предлагаете вы?

– Я хочу порекомендовать Каммингу отправить лейтенанта под видом юрисконсульта и переводчика Петроградского представительства британской фирмы Виккерс, – доложил Торнхилл. – Как вы знаете, эта компания занимается поставкой оружия, что дает возможность ее сотрудникам бывать в самых различных столичных учреждениях и самых заповедных местах России.

– Вы, сэр, учли все, – добродушно пробасил посол, – вам и карты в руки. Чтобы не распыляться, вы будете отвечать за дезавуирование «темной силы», я подразумеваю Распутина.

– Да, сэр!

– А теперь я бы хотел услышать предложение сэра Роберта, – сказав это, посол благожелательно взглянул на Локкарта.

– Спасибо за доверие, сэр. Для срыва возможных сепаратных переговоров прежде всего необходимо внести разлад в стройные ряды российских миротворцев, окружающих царя. Я готов организовать встречу кого-то из авторитетных представителей Лондона со своими московскими друзьями и истинными российскими патриотами, ратующими за войну до победного конца – городским головой Челноковым и князем Львовым, который возглавляет пользующийся большим доверием в стране объединенный комитет Земского союза и Союза городов, так называемый ЗЕМГОР. В беседе со мной они уже неоднократно заявляли о недееспособности властей, которые не желают прислушиваться к мнению и нуждам народа. Кстати, Львов и Челноков сами предлагают развернуть информационную кампанию против коррумпированного и бездеятельного правительства. Как только они почувствуют поддержку извне, так сразу же перейдут к активным действиям с привлечением всех их многочисленных соратников. Пока что их доверенные лица на собраниях и через агитационные листки информируют народ о том, что правительство вовсе и не стремится к победе, а тайно готовит сепаратный мир и постыдную измену, а также ратуют за отставку премьера, военного министра и министра внутренних дел. Среди моих знакомых в Москве, на кого можно оказывать влияние в британских интересах, – член Думы Гучков, очень перспективный промышленник Коновалов, господин Кокошкин – крупный российский специалист по международному праву, и Мануйлов – ректор Московского университета. Все они – убежденные либералы. Кроме того, я довольно близко знаком с самым большим англофилом среди великих князей, Дмитрием Павловичем…

– Похвально, сэр, – благожелательно кивнул Бьюкенен, – вижу, что вы не сидите сложа руки в Москве. Но я бы не хотел, чтобы вы впредь афишировали свое близкое знакомство с великим князем. Его связи и влияние при дворе можно использовать только в крайнем случае.

– Да, сэр, – сразу же согласился Локкарт.

– Джентльмены, я хочу, чтобы мы поскорее перешли к подобной тактике и в Петрограде, – пробасил Бьюкенен, удовлетворенно взглянув на сэра Роберта. – Скажу больше: необходимо дополнить эту «московскую тактику» широко распространяемой легендой об императрице-немке. Основной темой разговоров в тылу и в армии должно стать предательство императрицы, которая якобы сотрудничает с немцами, чтобы добиться поражения России. Все непременно поверят в это, видя, как русская армия терпит одно поражение за другим.

Заметив, что коллеги смотрят на него уже более благожелательно, Локкарт уверенно продолжал:

– Я бы хотел добавить, джентльмены, что Челноков, руководя к тому же Союзом городов, через свою организацию, при необходимости, молниеносно распространит нужные нам вести по всей стране. Он же, вместе с Гучковым, имея высокопоставленных друзей в Думе и армии, может стать прекрасным связным между либеральным блоком Думы и фронтовой Ставкой. Верховный главнокомандующий уже не раз принимал Челнокова у себя и позволял беспрепятственно вояжировать по фронтам.

– Этот ваш Московский глава – настоящая голова, – удовлетворенно заявил посол, потирая руки, – я бы ему в рот палец не положил. Но если говорить серьезно, то приступая к активизации операции под кодовым названием «А», мы должны предусмотреть и полную поддержку нашей главной цели – войны до победного конца со стороны армии и Верховного командования. Что на этот счет может предложить нам полковник Нокс?

– Джентльмены, – уверенно начал военный агент, – я недавно прибыл из Ставки и могу с полной уверенностью сказать, что, несмотря на активизирующуюся пропаганду социалистов, призывающих к выходу из войны, в частях российской армии еще витает воинственный дух, большинство офицеров и генералов настроены воевать до победы, а все разговоры о мире жестко пресекаются командованием. В этом ключе работает и военная цензура. Большая часть правительственных и многие демократические издания публикуют только утвержденные Ставкой материалы о боевых действиях на российском и французском театре военных действий. Каждая, даже небольшая победа союзников, преподносится как ощутимый удар по Германии, а союзническое снабжение оружием и техникой как огромная, неоценимая помощь русским войскам. Анализируя все это, можно уверенно сказать, что русская армия не только готова противостоять немцам на всех фронтах, но и может оказать помощь нашему экспедиционному корпусу. В отличие от Германии, которая имеет довольно ограниченные запасы для ведения войны, в России ни людские, ни материальные запасы практически не ограничены. Единственное, что может оставить нас один на один с немцами, это заключение Россией сепаратного мира. И тогда армейские корпуса в течение недели будут переброшены на французский фронт и нас всех ожидает крах. В приватных разговорах с офицерами и генералами русской армии и я, и капитан Джилрой, намекая на подобное развитие событий, слышали почти одно и то же: все назвали такой мир предательством, которое обесчестит русское оружие. Кстати, узнав о том, что Ставку с миротворческой целью собирается посетить Распутин, Верховный главнокомандующий заявил, что повесит его на первом же суку. И в этом его поддерживают многие. Частенько слышны разговоры в армии и по поводу предательства императрицы, которая якобы сотрудничает с немцами, чтобы добиться поражения России. Поэтому многие офицеры нисколько не удивляются тому, что русская армия терпит одно поражение за другим. С вашего разрешения, джентльмены, как характерный пример, я хочу привести гуляющий в войсках довольно забавный анекдот:

«Царевич сидит и плачет в коридоре Зимнего дворца. Генерал, покидающий дворец после аудиенции, останавливается и гладит мальчика по голове.

– Что случилось?

Царевич отвечает, улыбаясь сквозь слезы:

– Когда бьют русских, плачет папа. Когда бьют немцев, плачет мама. Когда же мне плакать?»

Это небольшой, но достаточно красноречивый пример, который еще раз показывает, что в русской армии не только офицерство, но и нижние чины подозревают царицу-немку в предательстве. А чтобы исключить ее миротворческое влияние на царя, наши друзья в Думе и Госсовете, а также дружественная нам либеральная печать должны стать обвинителями правящих царских кругов, якобы готовящих сепаратную сделку с Германией, в германофильстве. Главными фигурантами этой кампании должны стать не только императрица Александра Федоровна и ее фаворит – «старец» Распутин, но и премьер Горемыкин, министр иностранных дел Сазонов, лидер Отечественного патриотического союза, ярый монархист Штюрмер. Видной представительницей этой «партии» является графиня Клейнмихель. В частности, германские и союзные им разведчики используют организуемые графиней многочисленные приемы, в которых принимали участие не только приближенные царя, но и офицеры Генерального штаба, для сбора информации и вербовки агентуры. Кстати, в Ставке бытует слух о том, что австро-немецкая контрразведка выявила русского шпиона Редля не без ее участия. Правда, прямых доказательств этому нет, но, как говорят русские: «Дыма без огня не бывает». Среди ее ближайших сподвижников, близких к двору, можно назвать крупного финансиста Мануса, имеющего свой бизнес в Германии, и князя Андроникова, который планирует издавать в противовес либеральным изданиям патриотическую газету «Голос России»…

– Сэр Альфред, я полностью удовлетворен вашим сообщением, – перебил полковника посол, – а теперь хочу услышать капитана Смита.

– Слушаю, сэр, – подскочил, как ужаленный, коммерческий атташе. – Джентльмены, – начал он монотонно хриплым от волнения голосом, – мне с большим трудом удалось получить разрешение для участия в работе созданной в феврале Особой распорядительной комиссии по артиллерийской части (ОРК), которую возглавил великий князь Сергей Михайлович. Данная комиссия была создана в связи с нехваткой боеприпасов. На днях между Главным управлением Генштаба и Морским генеральным штабом было достигнуто соглашение о перевозке прибывающего из Англии для флота угля водным путем по Северной Двине. В вопросах заграничных заказов первоначально ОРК взаимодействовала с действовавшим в Лондоне Англо-Русским комитетом (АРК). Однако уже в конце февраля 1915 года великому князю было предоставлено царем право «непосредственного сношения» по вопросам заказов в Англии с нашим военным министром лордом Китченером…

Услышав имя военного министра, Бьюкенен скривился, словно от зубной боли. Он прекрасно знал об отношении к нему соратника по партии, а в последнее время и союзника по более жесткой политике в отношении к России – первого лорда Адмиралтейства Уинстона Черчилля, отправленного после провала Дарданелльской операции в отставку. Во время своего пребывания в Лондоне, вращаясь в среде высшего британского общества, Бьюкенен был наслышан об истерии, поднятой консерваторами против Черчилля, но особого внимания этому не придавал, полагая, что все это политические игры. Знал он и то, что Китченер, стремясь опередить русских, жаждущих завладеть Дарданеллами, утвердил поспешную, слабо подготовленную операцию и после первых неудач обвинил во всех смертных грехах первого лорда Адмиралтейства, в результате чего либералам пришлось пожертвовать Черчиллем. Но после его отставки турки в Галлиполи, продолжая яростно сопротивляться, перемалывали все новые и новые резервы Антанты. Поэтому неудивительно, что Черчилль ненавидел Китченера и упорно, хотя и безрезультатно, пытался доказать, что именно тот виноват в неудаче Дарданелльской операции. Кроме того, прославленный фельдмаршал стоял на пути Черчилля во власть, и обойти его было невозможно. На последней их встрече в Лондоне, уже занимая хитрую должность-синекуру канцлера герцогства Ланкастерского, Черчилль прямо заявил, что пока военным министром будет Китченер, министерского портфеля ему не видать, как своих ушей. И Бьюкенен был полностью на стороне сэра Уинстона. Он даже посоветовал ему восстановить свой былой политический авторитет написанием книги о войне в Судане, где Китченер проявил себя самым жестоким образом, или послужить в составе Британского экспедиционного корпуса. (В ноябре 1915 года Черчилль отправился на Франко-германский фронт, где в звании подполковника командовал 6-м батальоном Шотландских Королевских Фузилеров, изредка наведываясь в парламент для участия в дебатах.)

Немного отвлекшись от флегматичного доклада Смита, Бьюкенен оторвался от грустных мыслей, как только услышал о том, что великий князь Сергей Михайлович отказался от предложений лорда Китченера на поставку 5 миллионов шрапнельных снарядов британским фирмами, никогда ранее их не производившими.

– И чем же русские свой отказ объяснили? – спросил посол, всем своим видом показывая, что с особым вниманием и интересом слушает доклад.

– Великий князь прямо сказал: «В связи с поступлением из Англии не всегда качественных боеприпасов и оружия, заказ новым фирмам давать не будем. В случае потребности будем продолжать заказы тем же фирмам, что определены договорами… Виккерс по всем контрактам уже бессовестно обманул». Он предложил существенно обновить состав Англо-Русского комитета в Лондоне, занимающегося приемкой оружия и боеприпасов, направив туда главным представителем генерал-майора Гермониуса…

– Насколько я знаю, у нас установились довольно дружеские отношения с прежним представителем русских генералом Рубаном, – неожиданно высказался полковник Нокс, чем вызвал явное недовольство посла.

– Джентльмены, прошу вас оставить комментарии при себе, – нахмурился Бьюкенен. – Продолжайте, сэр.

– По прибытии в Лондон новый представитель развернул активную деятельность. В частности, он способствовал заключению контракта на поставку 58 бронеавтомобилей с фирмой «Остин». А после осмотра и проверки бронеавтомобиля первой серии выразил неудовлетворенность несовершенством машины и предложил на следующей серии установить задний руль, пуленепробиваемые стекла, броневые щеки для укрытия пулеметов, а также порекомендовал установить в задней части входную дверь, а в каждой башне – по одному фонарю, которые могут быть спрятаны в башню или выставлены наружу. Без этих доработок он отказался заключать новый контракт…

– Сэр Дэвид, – прервал Смита посол, – вы вновь перешли на технологию вместо того, чтобы представить нам свои конкретные предложения по осуществлению операции «А».

– Да, сэр, – сконфуженно согласился коммерческий атташе, – меня занесло в техническую сферу, в которой я чувствую себя, как рыба в воде… А что касается экономического давления на русское правительство и военное ведомство, в частности, то я предлагаю, несмотря на заявления великого князя Сергея Михайловича в отношении фирмы «Виккерс» о том, что продукция, поставлявшаяся из Англии, стала считаться слишком дорогой и некачественной, броня хрупкой, а снаряды постоянно дают сбой, нам необходимо всеми силами поднимать престиж фирмы, чтобы она вновь стала главным поставщиком оружия и боеприпасов русским. К этому необходимо подключить великого князя Михаила Михайловича, который вот уже четверть века живет в Англии и слывет искренним англофилом. Кроме того, он является братом Сергея Михайловича, который непременно прислушается к его советам. Конечно, было бы прекрасно с его помощью еще и избавиться от неудобного нам представителя…

– С поставками понятно, – нетерпеливо сказал посол, – а вот как обстоят дела с русскими промышленниками, нашими конкурентами?

– Прежде всего я хотел бы отметить, что не только в придворных сферах вынашиваются идеи сепаратного мира с Германией. В России появилась группа «банковских миротворцев», которые делают ставку на замирение с германскими финансовыми кругами. Среди ярых сторонников этого движения такие банкиры и промышленники, как Игнатий Манус, Дмитрий Рубинштейн, Алексей Путилов, Александр Вышнеградский и другие. Своими финансами они не только поддерживают ряд левых изданий, ратующих за мир, но и с помощью Распутина, пытаются воздействовать на ближайшее окружение царя, с тем чтобы склонить его на сепаратные переговоры с Германией. Чтобы эти отщепенцы прекратили свою антивоенную деятельность, необходимо любыми путями лишить их капитала, обанкротить, воздействуя через дружественных нам царедворцев и промышленников на комиссию, распределяющую военные заказы…

Сэр Джордж внимательно выслушал своих коллег по тайной войне, продемонстрировавших изрядные познания о России и знакомство с характером и взглядами ее партий и деятелей. Их предложения требовали кропотливого анализа и доработки. Одно было совершенно ясно – члены Английского клуба глубоко уяснили главную задачу, поставленную Лондоном: всячески помогать сплочению буржуазных и социалистических сил в России в их борьбе с самодержавием и всеми доступными и недоступными средствами толкать Россию на продолжение войны до победного конца. Пора было переходить от слов к делу…

В заключение сэр Джордж Бьюкенен явно удивил членов клуба, когда дипломатично, с союзническим пафосом заявил после всего сказанного выше, что Россия выполняет гигантскую и благородную задачу по истощению германских армий и уже показала подлинный дух самопожертвования в своих усилиях облегчить давление на Запад:

– С тех пор как я впервые председательствовал за этим столом пять лет назад, Россия и Великобритания сближались все сильнее и сильнее. С тех пор я все время мечтал об англо-русском альянсе, который бы служил делу поддержания мира, но эта мечта была разбита войной, которую нам навязала Германия, и кровь детей сегодня освящает альянс России и Великобритании. Но эти жертвы не напрасны… Несмотря на то, что нашему поколению приходится платить высокую цену, те, кто придут нам на смену, насладятся мирной жизнью.

Россия, Англия и Франция полны решимости бороться до победного конца до тех пор, пока дух германского милитаризма не будет изгнан окончательно. Я смотрю в будущее с уверенностью. Подобно тому, как в эти мрачные дни мы утешаем себя мыслями о наступлении лета, так же и я утешаю себя мыслями о том, что союзнические силы будут вознаграждены победой, которая заложит основание прочного и долгого мира…

Глава VII

Силезия

Июнь 1915 года

1

Шеф германской разведки подполковник Вальтер Николаи по долгу службы нередко бывал в силезском замке Плес, где в последнее время размещалась штаб-квартира кайзера, и, когда было время, он с особым удовольствием прогуливался по широким тенистым аллеям дворцового парка, прислушиваясь к шуму листвы и многоголосию птиц. После несмолкаемого грохота войны и утомляющего шума городских улиц здесь было особенно тихо и спокойно. Можно было не торопясь анализировать поступившую накануне информацию и принимать решения – какие рекомендации императору и Верховному командованию давать, а какие попридержать до лучших времен. Вот и теперь, ранним летним утром, он, оставив автомобиль у ворот парка, с удовольствием, пиная попадающиеся камешки, брел по берегу небольшого озерца, в котором плавали утки и два лебедя. Рассеянно наблюдая за птицами, подполковник Николаи напряженно думал, о чем доложить кайзеру в первую очередь.

«Безусловный успех прорыва в мае русского фронта в районе Горлице, сдача без боя крупнейшей в Галиции крепости Перемышль и последующее освобождение в июне Львова, – думал он, – воочию показывают всю глубину материально-технического кризиса, в котором оказалась русская армия. О нехватке боеприпасов к орудиям, патронов к винтовкам и даже продовольствия докладывают и находящиеся в прифронтовой полосе агенты. Казалось бы, наступает момент, когда германской армии стоит совершить последний рывок и наголову разбить русских…»

Подобные головокружительные идеи уже вовсю носились в среде генштабистов, подвигая высшее командование к решительным действиям. И, как результат этого, на отдел III-b как из рога изобилия посыпались заказы, приказы и распоряжения, требующие новых данных о противнике не только на Восточном, но и на Западном фронтах. Вновь стал насущным вопрос – планирует ли англо-французское командование наступательные операции летом или нет.

Николаи, прекрасно понимал, что от его доклада во многом будет зависеть план летней кампании, и потому впервые за все время своего руководства разведкой пребывал в нерешительности.

Привыкшие к кормлению утки, увидев на берегу человека, с радостными криками поплыли к нему. Только лебеди, грациозно изогнув шеи, любовались своим отражением в тихой, прозрачной воде, не обращая ни на кого внимания. Не получив ожидаемой подачки, птицы, обиженно поглядывая на человека, отплыли подальше от него и вскоре в поисках божьего пропитания разлетелись по всему озеру.

«… Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, а Отец ваш Небесный кормит их», – всплыла вдруг в мозгу строчка из Евангелия, вызвав в глубине души белую зависть к этим ни от кого не зависимым божьим тварям.

«А ведь я тоже не сею, не жну, не собираю в житницы, – удрученно подумал подполковник, – но мне приходится добывать пищу в поте лица своего. И далеко не самым праведным способом…»

Эти мысли ненадолго отвлекли Николаи от суровой действительности, дамокловым мечом нависшей над его головой.

От полученной накануне разносторонней информации пухла голова, и казалось, что в ней уже не осталось свободного места для новых решений, так необходимых для доклада кайзеру.

«Что я могу порекомендовать Его Величеству, что посоветовать? – билась в мозгу единственная мысль. – Ведь ошибок он не прощает…»

Перейдя по ажурному и, казалось, невесомому мостику на тенистый островок, густо заросший плакучими ивами, Николаи присел на деревянную скамейку, с которой был отчетливо виден фасад великолепного императорского дворца. Обилие лепных и резных украшений – причудливых карнизов и наличников окон, маскаронов, картушей и рокайлей, разорванных фронтонов – создавало богатейшую игру света и тени, придавая облику здания особое величие и грозную силу. Стоящие по обе стороны у главного входа каменные статуи вечных часовых с золочеными алебардами и мраморные львы, дремлющие рядом с ними, довершали картину этого, поистине королевского чертога.

В широком окне второго этажа Николаи заметил промелькнувшую тень.

«Несмотря на раннее утро, кайзер уже в своем кабинете. У Его Величества будет нелегкий день, – сочувственно подумал он, – ему предстоит сегодня не только найти решение, удовлетворяющее малосовместимые взгляды на стратегию войны, которые навязывают императору, с одной стороны – начальник Полевого Генерального штаба Фолькенгайн, с другой – командующий Обер-Ост генерал-фельдмаршал Гинденбург, но и уговорить своего главного союзника, начальника Австро-Венгерского Генерального штаба генерал-фельдмаршала Конрада фон Гетцендорфа выделить крупную армейскую группировку войск для удара по русским с юга. От моих рекомендаций во многом будет зависеть не только то, чей план наступления поддержит кайзер, но и дальнейшая позиция союзников. И здесь я вновь попадаю, „как кур в ощип“, так, кажется, говорят русские… Поддержу Фолькенгайна, так наживу врага в лице Гинденбурга. Но, как говаривал мой зять генерал Кольгоф, из двух зол надо выбирать меньшее. Фолькенгайн меня всегда поддерживал, и я ему многим обязан. Кроме того, его план охвата только войск, обороняющих Варшаву, более прагматичен, чем „польский мешок“ Гинденбурга с его явно несостоятельной идеей окружить целый фронт русских – от четырех до шести армий, расположенных в Польском выступе между Восточной Пруссией и Карпатами».

Конечно, анализируя экономическую и военно-политическую обстановку на Западном фронте, Николаи с большой долей вероятности мог заверить кайзера в том, что англо-французские войска просто не в состоянии провести летом стратегическую наступательную операцию. Прежде всего потому, что еще не до конца сформирован британский экспедиционный корпус, который продолжает пополняться людьми, оружием и боеприпасами. По информации обер-лейтенанта Шрагмюллер, к концу года ожидается прибытие с острова нового «секретного оружия» – нескольких десятков танков, без которых англичане наступления не начнут. Кроме того, с Западного фронта французским командованием снято около полумиллиона солдат, в основном специалистов, для работы на военных заводах…

От этих ясных и полных оптимизма мыслей его неожиданно отвлекли гудки клаксонов двух роскошных авто, подъехавших к подъезду дворца. Из первой машины, защитного цвета «мерседеса», вышел среднего роста, стройный и подтянутый генерал в выцветшей на солнце полевой форме – начальник Полевого Генерального штаба Фолькенгайн. Дождавшись, когда к нему подойдет выбравшийся из черного, лакированного «даймлера» генерал с пышными седыми усами на широком, загорелом лице – начальник австро-венгерского Генерального штаба Конрад фон Гетцендорф, он учтиво поздоровался с ним и широким жестом пригласил следовать рядом с собой. О чем-то непринужденно беседуя, генералы в сопровождении адъютантов прошли во дворец.

Несколько минут спустя к подъезду подрулил выкрашенный в грязно-зеленый цвет автомобиль, из которого вышли генерал-фельдмаршал Гинденбург, а следом за ним генерал Людендорф.

«Теперь все в сборе, пора и мне», – подумал подполковник Николаи и решительно направился ко дворцу. Поднимаясь по ступенькам, он по-свойски потрепал по морде мраморного льва, словно заручаясь его поддержкой, окинул оценивающим взглядом каменных часовых, застывших у входа, и уверенно направился в вестибюль.

Парадный флигель-адъютант, встретивший шефа германской разведки, пригласил его следовать за ним. Торопливо преодолев беломраморную трехпролетную лестницу, ведущую на второй этаж, подполковник осторожно ступил на сияющую яркими цветами ковровую дорожку, застилающую длинный коридор, стены которого были увешаны разнокалиберными оленьими рогами. По знаку адъютанта Николаи остановился в просторной приемной, стены которой были увешаны картинами царской охоты и батальных сцен.

Глядя на плотно закрытые двойные двери кабинета кайзера, Николаи вдруг подумал: «А ведь здесь принимались и принимаются военные решения, изменяющие судьбу Европы, а может быть, и всего мира! И я, вместе с самим императором, тоже причастен ко всему тому, что свершается сегодня на фронтах этой страшной войны, где гибнут сотни тысяч ни в чем не повинных людей… Но во всем виноваты прежде всего лягушатники-галлы вместе с чопорными британцами и непредсказуемыми русскими, заварившие всю эту кашу, ведь в отличие от них Германия только защищается…» – эта мысль тешила его великогерманское самолюбие, заглушая саднящие в глубине души сочувствие и боль, возникающие после ознакомления со сводками боевых потерь.

– Господин подполковник, кайзер приглашает вас на совещание, – прервал тревожные думы неслышно выскользнувший из-за дверей кабинета генерал-адъютант.

– Мы не можем без вас ничего решить, – нетерпеливо промолвил император, увидев Николаи. – Так будут наступать французы летом или нет?

– Ваше Величество, по имеющимся у меня данным, нет! – уверенно произнес подполковник. – Необходимые для наступления на Западном фронте силы и средства с высокой долей вероятности появятся у англо-французов лишь к осени, не раньше. К этому времени Британский экспедиционный корпус пополнится третьей армией, которую в настоящее время формирует генерал Эдмунд Алленби, ранее командовавший Кавалерийским корпусом и 5-м армейским корпусом. Около двух армейских корпусов этой армии сосредотачиваются в районе городка Лоос. По имеющейся у меня информации, формирование третьей армии завершится лишь в сентябре…

– Нам следует упредить явно готовящийся на этом направлении удар, – оборвал доклад Николаи кайзер. – Что вы скажете на это, Фалькенгайн?

Явно польщенный вниманием императора начальник Полевого Генерального штаба подобострастно щелкнул каблуками и, подойдя к карте, развернутой на огромном, почти в половину кабинета, столе, оценивающим взглядом окинул западный театр военных действий.

– После того как мы разобьем русских под Варшавой и освободим большую часть Польши, у нас появится вполне реальная возможность перебросить под Лоос два-три армейских корпуса для того, чтобы накануне прогнозируемого вами англо-французского наступления стереть Лоосский выступ с лица земли, – решительно и высокопарно сказал генерал. – Я думаю, это нам по силам, – самоуверенно добавил он.

– Ваше Величество, разрешите не согласиться с доводами генерала, больше привыкшего к штабным маневрам, – внезапно нарушил благодушную идиллию совещания Людендорф. – Я скажу вам по-солдатски прямо: до тех пор, пока мы полностью не разобьем армии Алексеева, нам не удастся снять с Восточного фронта ни единой дивизии…

– Но почему? – возмущенно прервал его кайзер, которому, очевидно, очень понравилось предложение Фалькенгайна.

– Прежде всего потому, Ваше Величество, что даже после сдачи Варшавы русские будут упорно сопротивляться. Поэтому план летней кампании, который предложил начальник Генерального штаба, я считаю половинчатым и прошу вас не ограничиваться захватом Варшавы, а разбить все русские армии в «польском мешке». Я думаю, что армии Макензена и группы войск Гальвица будет достаточно для блокирования и уничтожения корпусов, прикрывающих этот город, а я в это время поверну все свои армии в обход Ковно с севера, на Вильно и далее на Минск, в результате чего произойдет очень глубокий охват русского фронта…

– Но ваши действия мало повлияют на исход операции между Бугом и Вислой, – выступил против предложения Гинденбурга Фалькенгайн, – кроме того, вы не сможете оказать помощь Макензену, который по-вашему плану должен будет наступать на север. Таким образом, распылив все свои силы, мы даже Варшаву не сможем захватить.

– Распылять силы я считаю нецелесообразным, – решительно заключил кайзер, тем самым поддержав Фалькенгайна, – но, насколько я знаю, по плану Генштаба необходимо снять с Западного фронта четыре армейских корпуса…

– Да, Ваше Величество. Это просто необходимо, – подтвердил Фалькенгайн.

– Но неужели мы не сможем обойтись на Восточном фронте имеющимися силами? – обнадеживающе глядя на начальника Генерального штаба, спросил кайзер.

– Нет! – почти одновременно ответили Фалькенгайн и Гинденбург.

– Ваше Величество, Генеральный штаб, разрабатывая план летней кампании, учитывал не только переброску четырех армейских корпусов с Западного фронта, но и более активное использование крупнокалиберной артиллерии, которая будет сосредоточена на направлении главного удара. Кроме этого, мы планируем применение отравляющего газа против упорно сопротивляющихся русских, – доложил Фалькенгайн и, окинув изучающим взглядом своего австро-венгерского коллегу, добавил: – Мы надеемся также и на ощутимую помощь со стороны нашего главного союзника – Австро-Венгрии.

– Но император Франц-Иосиф опасается удара в спину со стороны Италии, – озабоченно промолвил Гетцендорф, – в случае, если мы снимем с Западного направления хотя бы один армейский корпус. Не исключаю я и попыток командующего фронтом Иванова взять реванш за оставление Галиции.

– Видите, Вальтер, как всегда, без вашего мудрого совета мы вновь оказались в тупике, – с деланой надеждой в голосе обратился к Николаи кайзер. – Каково мнение моего главного советника?

– Ваше Величество, я уже говорил, что англо-французское командование не планирует летнего наступления…

– Но они могут атаковать наши позиции по просьбе русских, – предположил кайзер.

– Не думаю, Ваше Величество. Анализируя довольно безрезультатные действия англо-французских войск по оказанию помощи русским в период нынешней зимне-весенней кампании, когда союзническое командование предпринимало в мае лишь вялые атаки у Арраса, а несколько раньше – микроскопические операции в Шампани и Вевре, которые велись на чрезвычайно узком фронте до 10 километров и сводились преимущественно к энергичной бомбардировке небольшого участка наших окопов, что было совершенно недостаточного для прорыва, я пришел к благоприятному для нас выводу: армии союзников не проявят такого же жертвенного порыва для того, чтобы оттянуть на себя наши силы, как это сделала русская армия в кампанию 1914 года. Так что можно смело передислоцировать четыре армейских корпуса и осадную артиллерию, которые теперь нужнее на востоке. А что касается Италии, то после кровопролитных боев на реке Изоцо военные действия там пока что приобрели позиционный характер. Но, к сожалению, я имею достоверные сведения о том, что итальянцы готовят более масштабное наступление. В их тылу формируется группировка численностью до 200 тысяч человек, а это с войсками на позициях – более 250 тысяч. Удар планируется в конце июля…

– Вот это-то меня больше всего и беспокоит, – с тревогой в голосе сказал генерал Гетцендорф. – На этом направлении у нас всего около 90 тысяч пехоты и кавалерии. Таким образом, итальянцы имеют там почти троекратное превосходство, и мне впору не помогать вам, а самому просить помощи. Ведь нам придется передислоцировать с Восточного на итальянский фронт не меньше армейского корпуса.

– Без помощи наших союзников мы тем более не имеем права распылять свои силы. Я принял окончательное решение утвердить план, разработанный Генеральным штабом, – безапелляционным тоном заявил кайзер.

Гинденбург и Людендорф скрепя сердце подчинились императору, но, несмотря на это, они так и не отказались от своего плана охватить русский фронт со стороны Немана. Распыление сил привело к тому, что русской армии удалось организованно уйти из-под удара. Опыт Отечественной войны 1812 года, когда фельдмаршал Кутузов после Бородинского сражения сохранил русскую армию, очень пригодился командующему Северо-Западным фронтом генералу Алексееву. Но в результате германского наступления Польша была потеряна для Российской империи и теперь уже – навсегда…

2

После окончания совещания и отъезда генералов кайзер пригласил Николаи пройтись по парку, чтобы по раз и навсегда заведенному порядку узнать из первых уст обо всем, происходящем за пределами Германии.

– Что говорят о кораблекрушении «Лузитании»? – озабоченно спросил Вильгельм, как только они отошли подальше от дворца. – После идиотского комментария советника Гацфельда американским репортерам эта тема, наверное, не сходит с газетных полос.

– Да-а, сказать во всеуслышание: «Они не хотели убивать», это верх дипломатической тупости, – согласился Николаи. – После такого заявления бывший президент Рузвельт прямо сказал: «Мы не можем воздержаться от решительных действий по отношению к Германии, и ведь мы обязаны предпринять их во имя человечности, для поддержания собственного национального достоинства». Можно вполне определенно заключить, что САСШ на грани объявления нам войны…

– Но ведь нынешний президент Вильсон придерживается другого мнения, – нетерпеливо прервал его император, – он горой стоит за американский изоляционизм.

– Все это так, Ваше Величество, но американский изоляционизм, это отнюдь не нейтралитет. Он не отвергает оказания помощи Тройственному союзу. Насколько мне известно, в трюме потопленной нашей подводной лодкой «Лузитании» находился груз военного назначения, предназначенный для британского экспедиционного корпуса. Вполне возможно, что там были и боеприпасы. На это указывает второй мощный взрыв, произошедший на корабле несколько позже торпедной атаки. Специалисты уверены в том, что теплоход так быстро пошел ко дну именно из-за второго, более разрушительного взрыва, произошедшего в трюме от детонации боеприпасов и взрывчатых веществ, которые незаконно там провозились. Скажу больше: анализируя произошедшее, я сделал довольно неожиданное для себя заключение – адмиралтейство и морской министр Черчилль намеренно подставили «Лузитанию» под торпеды субмарины U-20, чтобы втянуть САСШ в войну на своей стороне. И этому есть серьезные доказательства. Прежде всего то, что англичане, прекрасно зная о районе активного действия наших подводных лодок, ничего не предприняли для направления лайнера по более безопасному маршруту и, в дополнение к этому, не обеспечили охрану, после того как эскорт потерял его в тумане. Мало того, несмотря на то что корабль был торпедирован вблизи британской военно-морской базы, помощь подоспела только через несколько часов… Странным мне кажется и такой факт: в день отплытия «Лузитании» газета «Нью-Йорк геральд» поместила платное объявление… – Подполковник достал из кожаной папки свернутую в несколько раз газету и, развернув ее, зачитал: – «Путешественникам, которые намерены пересечь Атлантику, мы напоминаем, что Германия и ее союзники находятся в состоянии войны против Англии и ее союзников, что зона военных действий включает воды, прилегающие к Британским островам, что в соответствии с официальным предупреждением имперского правительства Германии суда, идущие под флагом Англии или любого ее союзника, будут уничтожены в этих водах, и таким образом пассажиры этих судов, путешествующие в зоне военных действий, подвергают свою жизнь опасности. Имперское посольство Германии в Вашингтоне, 22 апреля 1915 года»…

– И еще одно, не менее загадочное событие, произошедшее накануне рейса, – добавил Николаи. – По имеющимся у меня данным, полученным от агента, служащего на причале в районе Нижнего Манхэттена, некоторые высокопоставленные пассажиры получили телеграммы с настоятельным советом отказаться от плавания на «Лузитании». В частности, достоверно известно, что утром, накануне отплытия такие предупреждения получили мультимиллионер Альфред Вандербилт и «король шампанского» Джордж Кесслер. В телеграммах за подписью анонима сообщалось: «„Лузитания“ обречена, не плывите на ней».

– Из всего, что вы сегодня с такими подробностями мне сообщили, напрашивается единственный и неутешительный для нас вывод, – возбужденно промолвил кайзер, – Англия не успокоится до тех пор, пока не втянет САСШ в войну на своей стороне. И поэтому меня волнует единственный вопрос – когда? Вальтер, мой главный советник, вы должны, нет, просто обязаны ответить мне на этот вопрос.

Обращение императора Вильгельма по имени вызывало в душе подполковника Николаи искренний восторг и желание говорить только то, что кайзер хочет услышать, но в такие моменты он всегда вспоминал слова своего тестя генерала Кольгофа, который, прекрасно зная кайзера и его окружение, предупреждал: «Никогда не вмешивайся в политику, и ты далеко пойдешь. Старайся говорить правду, какой бы горькой для сильных мира сего она ни была».

– Я думаю, что американцы не ограничатся грозными нотами в адрес Берлина, и нам уже в ближайшее время необходимо готовиться к худшему, – достаточно дипломатично заявил подполковник. Заметив, что кайзер намеревается ему возразить, добавил: – Вы же знаете, Ваше Величество, что при всей их хваленой демократии решения принимает не народ, не президент, а миллионеры-промышленники, которые спят и видят, как бы настричь побольше купонов с этой бойни. Объявление войны развяжет им руки, позволит загрузить военную промышленность в полном объеме и получать от продажи оружия и боеприпасов баснословные прибыли…

– Вы во многом правы, но я не согласен с вами в одном, – нетерпеливо прервал Николаи кайзер, – в том, что американцы посмеют с нами воевать. Ведь и в марте 1915 года, когда наша «U-28» торпедировала английский пароход «Фалаба», на котором находились американцы, в газетах тоже поднялась невообразимая шумиха, а общественность потребовала от президента Вильсона занять относительно Германии самую жесткую позицию. И что же? Пылу американцам хватило лишь на то, чтобы накричаться до хрипоты. Я уверен, что все это повторится снова… Как вы думаете, что помешает Вильсону объявить нам войну после гибели «Лузитании»?

«Император, прекрасно понимая, что рано или поздно САСШ объявят Германии войну, ищет оправдательные аргументы для того, чтобы успокоить общественное мнение и раздираемое противоречиями правительство, – догадался Николаи. – Ну что же, это мне ведомо…»

– Я знаю две достаточно веские причины, по которым САСШ не должны с нами воевать. Прежде всего, потому, что у американцев практически нет регулярной армии, и, что более существенно, к предстоящим выборам там создается новая партия, которая будет добиваться строгого нейтралитета САСШ. Как заявил один из лидеров этой партии конгрессмен Фольмер, среди его приверженцев насчитывается более 30 миллионов германо-американцев, 10 миллионов австро-американцев и 15 миллионов ирлано-американцев, они-то и составят силу в 50 миллионов голосов, или более трети всех, имеющих право голоса. Это реальная сила, которую поддерживает и госсекретарь Брайан. Все германцы САСШ вполне единодушны в поддержке нейтралитета своей страны, и они так же надежно будут отстаивать интересы Германии, как и имперские немцы. Я думаю, что общественность и правительство должным образом отнесутся к этой информации, – многозначительно взглянув на императора, закончил свой короткий, но убедительный доклад шеф германской разведки.

– Вы понимаете меня с полуслова, – удовлетворенно кивнул кайзер. – Думаю, этими аргументами мне хоть на время удастся заткнуть глотки крикунам из рейхстага, ратующим за мир… Кстати, в какой стадии находятся наши мирные инициативы с Россией?

– В начальной, Ваше Величество, – удрученно признал Николаи. – После первых двух неудачных попыток графини Васильчиковой получить от царя ответ на письма с нашими мирными предложениями я пригласил княгиню в Берлин, якобы для посещения лагерей русских военнопленных, где ей было передано третье письмо, в котором изложено наше окончательное предложение мира без аннексий и контрибуций, согласно которому мы готовы отвести свои войска с территории России и Франции, а также похлопотать перед союзной нам Турцией о благоприятном для России режиме Проливов…

– Что же, это вполне разумный компромисс при том неблагоприятном ходе войны, в котором оказалась Россия, – раздраженно промолвил кайзер, – ничего большего предложить русским, я просто не мог.

– Вы правы, Ваше Величество, – поддержал императора Николаи. – Насколько мне известно, письмо дошло до адресата, но, по словам моего царскосельского агента, было принято царем с большим раздражением: «Как она посмела принять поручение от врага? Я не верю Вильгельму. Если он хочет мира, то почему не обратится через нейтральные страны, ко всем союзникам сразу? Опять эти подлые интриги». Так что, наши письма мира оказались безответными…

– А каковы результаты зондирования почвы для мирных переговоров, которые предпринял наш брат, датский король Христиан?

– Король направил с секретной миссией в Петроград своего государственного советника, крупного судовладельца Андерсена, имеющего обширные связи при императорском дворе. По прибытии из России Андерсен заявил, что в Петрограде все – от царя до министра иностранных дел – идею сепаратного мира с Германией напрочь отвергают. После Горлицкого прорыва Макензена и оставления русскими Галиции, Андерсен снова побывал в Петрограде, где, несмотря на тяжелое положение русских армий, с ним отказались говорить еще более решительно, чем весной. Это и понятно, ведь в условиях потери Галиции, Царства Польского и части Литвы Россия могла рассчитывать лишь на унизительный неравный мир, чего, естественно, царь допустить никак не мог.

– А что с грузинскими князьями, посетившими с миротворческой миссией Берлин?

– В ходе встреч в МИДе, в которых приняли участие Пурталес и Циммерман, и в Генеральном штабе, где посланцы были приняты Фалькенгайном, наши высокопоставленные представители выступили с инициативой проведения переговоров о сепаратном мире. В ответ на их предложение князь Думбадзе сразу же предложил себя в качестве посредника, через которого должны осуществляться тайные контакты российского и германского руководства…

– И что же? – все более и более распаляясь, спросил нетерпеливо кайзер.

– Как я уже вам докладывал, в конце июня военный министр Сухомлинов в результате дворцовых интриг был смещен со своего поста и заменен генералом Поливановым. Сразу же после этого в окружении Сухомлинова начались аресты, жертвой которых стал и князь Думбадзе. Он за связь в врагами по закону военного времени был приговорен к смертной казни, которая была заменена 20 годами каторги…

– Неужели наши усилия по примирению с русскими так ни к чему и не приведут? – раздраженно воскликнул кайзер. – Ведь, несмотря на все наши победы, Германия находится на пределе возможностей! Еще год войны на два фронта, и у нас не останется ни людских, ни материальных ресурсов, чтобы ее продолжать. И тогда произойдет крах центральных держав, которого мир еще не знал… – При этих словах лицо императора потемнело, осунулось, а угловатое тело, казалось, уменьшилось на глазах, словно придавленное неимоверным грузом надежд, возложенных на него историей. Вильгельм резко остановился и окинул беспомощным, нерешительным взглядом своего верного советника.

Николаи понял, что у кайзера вот-вот начнется очередной приступ истерики, чреватый самыми непредсказуемыми последствиями, и, чтобы вовремя предотвратить его, решительно заявил:

– Ваше Величество, чтобы продолжить миротворческую операцию, я предлагаю дать возможность фрейлине императрицы графине Васильчиковой выехать под каким-нибудь предлогом в Петроград, чтобы она попыталась лично, с соответствующими комментариями, передать наши окончательные предложения через Александру Федоровну ее венценосному супругу…

– Не вижу препятствий! – возбужденно промолвил император. – Правда, судя по вашим рассказам, эта Васильчикова крайне глупа… Хотя в делах, которые лежат на поверхности, ее недальновидность может быть нам как никогда полезна… Ведь глупость подобна бомбе замедленного действия, она может взорваться в любой момент, – благодушным тоном пошутил кайзер.

«Слава богу, пронесло, – порадовался за императора, пытающегося острить, Николаи. – Может быть, и в самом деле еще не все потеряно в деле замирения с Россией?»

– В дополнение к этому я прошу вас напомнить герцогу Гессенскому Эрнсту, брату Александры Федоровны, что он в своих письмах к сестре должен отмечать важность нашего с Николаем замирения и предотвращения таким образом падения русского трона. Пусть постоянно подчеркивает, что Англия и Франция никогда не отдадут России Константинополь, а сейчас плетут хитроумные интриги против царского двора… И снабдите его парочкой анекдотов и сплетней о ее связях со «старцем», которые французские и британские офицеры рассказывают своим любовницам в Парижских кафешантанах и борделях. Это непременно подмочит репутацию союзников, – бодрым голосом завершил кайзер и, прижав сохнущую руку плотнее к туловищу, четко, по-солдатски, развернувшись кругом, он направился обратно, во дворец.

Глава VIII

Крепость Осовец

Июль – август 1915 года

1

Полк, к которому была приписана пулеметная команда капитана Воронина, после переформирования располагался в предместьях Варшавы. После целого месяца интенсивной боевой подготовки были проведены полковые учения, по окончании которых полковой командир поблагодарил нижних чинов и офицеров за службу и предупредил, что со дня на день ожидает приказа о передислокации на ответственный участок фронта, но куда конкретно не сказал.

Летним солнечным днем после изнурительного марш-броска, устроенного капитаном Ворониным, когда ефрейтор-наводчик Денис Кульнев, очистив пулемет и станок от пыли и грязи, прилег в тени близлежащей рощицы на травушку-муравушку, чтобы наконец-то перевести дух, к нему подошел унтер-офицер Самойлов и, придирчиво осмотрев максим, строго спросил:

– Ну что, служивый, готов к бою?

– Как всегда, – уверенно ответил Денис, вскакивая. – Только вот, господин унтер-офицер, не пойму, зачем солдат перед боем мучают. Дали бы лучше отдохнуть…

– Тяжело в учении – легко в бою, – изрек Самойлов не раз слышанную от офицеров пословицу. – А отдыхать будем после войны, – многозначительно добавил он и, поманив Дениса к себе поближе, добавил: – Слышал я, что нас вместе с полком в крепость под названием Осовец перебрасывают.

– Крепость – это хорошо, – удовлетворенно заявил ефрейтор. – Небось за каменными стенами нас германец не так донимать-то будет…

– Много ты знаешь, – ухмыльнулся Самойлов. – Я намедни в лазарет наведывался к земляку свому, так вот он такие ужасы об ентой крепости рассказывал, что страх берет.

– Неужели, дяденька, и ты забоялся?

– Я то что, всякого навидался. А вот округ земляка мого которые молодые солдаты лежали, так те просто обмерли от страха после его рассказов…

– А я, дяденька, не забоюсь, – как можно более грубым голосом заявил Денис, выпячивая свою широкую грудь.

– Ну, паря, я тебя предупреждал, – загадочно промолвил унтер и, подозрительно оглянувшись по сторонам, неторопливо и обстоятельно поведал услышанную от земляка историю:

– Было это незадолго до Сретения Господня. Ерманцы, ввиду того что болота и речки вокруг ентой неприступной твердыни покрылись толстым льдом, удумали взять нашего брата врасплох. Да не тут-то было! Пять ден дрались наши на подступах к крепости, пока не поступила команда отойти под защиту стен. А стены, я тебе скажу, толстенные, из камня да ерманского кирпича сложены, вокруг железные башни с пушками да пулеметами. И близко вражине не дают подойти. Вот тогда и ударили ерманцы из своих невиданных пушек, аж гром пошел до небес, кабыть Илия-громовержец на рать нашу осерчал. Земля вздыбилась вокруг, темь и гарь обволокла весь гарнизон. Стоны и громогласные крики огласили твердыню. И так было ни день и ни два. От великого множества смертоубийственных снарядов и бомб пострадали многие укрепления и постройки, но, несмотря на это, гарнизон продолжал держаться, отражая атаку за атакой. Тысячи воинов полегли в этой страшной битве, но крепость Осовец стояла, стоит и стоять будет, пока не сгинет последний ее защитник, – торжественно закончил свое повествование Самойлов и пристально взглянул на Дениса, пытаясь заметить хоть малую долю страха на его молодом и бесхитростном лице, но вместо этого увидел яростный, решительный блеск в глазах и искреннее желание отомстить врагу за все учиненное им смертоубийство.

– Ты не боись, дяденька, я, так же, как и ты, уже не раз побывал под германскими «чемоданами» и ничего, жив остался. И в крепости этой не подкачаю. Как в таких случаях любит говорить мой батька: «Бог не выдаст, свинья не съест».

– Любо слышать такое, особенно когда некоторые служивые и постарше тебя при таких вестях скоренько в лазарет устремляются. А болезня их мне известная – страх и трусость. Я рад, что ты не из таких. Тащи максима в казарму и отдыхай. Утро вечера мудренее, – многозначительно добавил он и направился по своим унтер-офицерским делам.

Вскоре полк был поднят по тревоге и почти за сутки на автомобилях передислоцирован в крепость, расположенную на берегах небольшой болотистой реки. Два пулеметный взвода под командой поручика Мышлаевского сразу же были переброшены в Шведский форт, прикрывающий переправу через реку Бобр. Укрепление в форме пятиугольника с высоким валом диаметром не меньше пятисот саженей, с пятью броневыми башнями и кирпичными капонирами со всех сторон опоясывал глубокий ров. Посредине форта находилась кирпичная казарма, стены и потолок которой были усилены толстым слоем железобетона. Вокруг форта у подошвы вала были установлены проволочная сеть и засека. Обо всем этом пулеметчикам поведал словоохотливый артиллерийский штабс-капитан, которому было поручено расставить пулеметные расчеты по всей линии обороны.

Поручик Мышлаевский, видя, что пулеметные гнезда, так же, как и большинство артиллерийских капониров, не накрыты маскировочной сетью, с удивлением спросил об этом у артиллериста, на что штабс-капитан, многозначительно пожав плечами, ответил:

– А зачем? Ведь почти все важнейшие секретные планы, карты и чертежи фортификационных сооружений находятся в руках врага…

– Неужели предательство? – воскликнул возмущенно поручик.

– Нет. Всего лишь наше обычное головотяпство. Начальник инженеров со всеми этими документами выехал на передовые позиции для проверки выполненных работ. Внезапно автомобиль, в котором он ехал, был обстрелян германцами, причем начальник инженеров был убит, а его спутники получили ранения. В результате в руки противника попали важнейшие документы, среди которых был и генеральный план крепости с обозначением всех фортификационных сооружений…

– Да-а, этот неприглядный факт и в самом деле сводит на нет все маскировочные работы, – удрученно промолвил Мышлаевский.

Пулеметному унтер-офицеру Самойлову был доверен самый ответственный участок обороны – место переправы через реку Бобр. Кирпичная огневая точка с тремя широкими амбразурами позволяла вести огонь по трем основным направлениям. Пока Самойлов устанавливал максим на бетонный стол, Денис с интересом рассматривал местность. Холмистая, поросшая сосновым лесом площадь между двумя высокими валами, тянущимися по фронту и тылу от форта к цитадели, названная штабс-капитаном плацдармом, была достаточно укреплена и заселена. Денис насчитал несколько артиллерийских батарей с бетонными капонирами и убежищами. Ближе к тыловому валу находились казармы и госпиталь, на флагштоке которого ветер раздувал белое полотнище с красным крестом. Ближе к цитадели виднелись накрытые маскировочной сетью артиллерийские, интендантские, инженерные склады, к железнодорожной станции сиротливо жались гражданские строения и жилые дома, возле которых не было видно ни одного человека.

– Хватит глазеть по сторонам! – прервал занятие ефрейтора Самойлов. – Лучше делом займись. Заряжать пора.

Денис достал из ниши заранее приготовленную коробку с пулеметной лентой и живо зарядил пулемет.

– Ты, паря, на руку скор, – удовлетворенно промолвил унтер-офицер.

– Да я, если понадобится, с закрытыми глазами управлюсь, – с нескрываемой гордостью объявил Денис.

– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, – осадил помощника унтер, – но за устремление твое постоянно совершенствовать свои военные познания хвалю.

– А скажи-ка, дядя, почему этот форт «Шведским» зовется? – спросил Кульнев, видя, что Самойлов, подготовив максим к стрельбе, закурил цигарку и задумчиво обозревает передовые позиции и тылы.

– Этот же вопрос я задал и поручику Мышлаевскому, когда он ставил нам боевую задачу, – пытливо взглянув на него, ответил унтер-офицер. – Их благородие объяснили, что форт получил название «Шведского», поскольку располагается вблизи перехода через реку войск шведского короля Карлы во время похода на Москву две сотни лет назад. Ты, наверное, слышал о Полтавской битве, где шведы были наголову разбиты Петром Великим, а сам Карла с небольшим отрядом удрал к нехристям в Турцию?

– Как же не слыхать? Слыхал! – со знанием дела промолвил Денис. – Поскольку германцы этим же путем топают, то и им в России несдобровать! – с пафосом воскликнул он.

Самойлов намеревался было осадить излишне восторженного юнца, но к пулеметному гнезду подошел поручик Мышлаевский, которого сопровождал взводный унтер-офицер Карась.

– Встать! Смирно! – скомандовал пулеметный унтер-офицер и вместе с ефрейтором вытянулся во фрунт. – Господин поручик, пулеметный расчет полностью обустроился и к бою готов, – четко доложил он.

– Вольно, – махнул рукой офицер и, внимательно осмотрев позицию, как и полностью заполненную боеприпасами нишу, удовлетворенно сказал: – Молодец, Самойлов. Прекрасно устроился. Но, к сожалению, поступила новая команда, перебазировать один пулеметный взвод на Сосненскую позицию, которая в результате артиллерийского обстрела понесла большие потери. Я решил направить на этот удаленный от цитадели и довольно опасный участок добровольцев.

– Ваше благородие, разрешите поучаствовать в деле моему первому взводу, – умоляюще глядя на офицера, промолвил Карась.

– Я не против, – благожелательно взглянул на взводного Мышлаевский. – А вот что скажут на это пулеметные начальники? – И он перевел взгляд на Самойлова.

– Не посрамим, ваше благородие, – сразу же откликнулся унтер, – мы с наводчиком уже достаточно опыта понабрались. Руки чешутся бить немчуру эту проклятую.

– Похвально, унтер-офицер, зело похвально, – удовлетворенно кивнул поручик. – Ваш сосед справа тоже не против.

Мышлаевский вытащил из брючного кармана серебряную луковицу часов и, мельком взглянув на них, приказал:

– Пулеметный взвод в наличном составе, с двумя пулеметными и четырьмя патронными двуколками, с полным боекомплектом, запасом продовольствия и овса должен быть в девять часов пополудни у Восточных ворот, в готовности выдвинуться на Сосненскую позицию. По прибытии на место оборудовать две огневые точки. Места расположения огневых точек я укажу на месте. Второй взвод я поручаю тебе, Карась. Вопросы?

– Все будет исполнено, ваше благородие! – вытянулся в струнку Карась. – Только зачем вам-то рисковать? Ведь командовать и поставить задачу на месте могу и я. Неужели вы мне не доверяете?

– Как же я могу тебе, Савелий, не доверять, ведь мы с тобой уж скоро год как воюем, – похлопал по плечу взводного поручик. – Просто мне самому охота в деле побывать. Ведь у меня тоже руки чешутся. Иль я не потомственный военный?

– Простите, ваше благородие, за неуместный вопрос, – виновато промолвил Карась и, получив разрешение удалиться, направился ко второму взводу, чтобы довести до пулеметчиков и обслуги новый приказ.

Передовая Сосненская позиция была расположена в трех верстах к северо-западу от крепостного плацдарма. Земляные валы с бетонными капонирами и огневыми точками начинались в версте от железной дороги и тянулись по песчаным холмам до полуразрушенной деревни Сосня, где упирались в болотистую долину Бобра.

Шведский форт сообщался с Сосненской позицией лишь по железнодорожному мосту через широкий и глубокий канал, далее путь шел по открытой железнодорожной гати до дома лесника, а к оборонительному валу вели неглубокие ходы сообщения. Перебравшись по мосту через канал, пулеметный взвод до наступления темноты затаился у железнодорожной гати. Только к полуночи, когда над рекой опустилась непроглядная ночь, поручик Мышлаевский дал команду выдвигаться по открытой местности вперед. Денис шел за двуколкой, на которой был закреплен максим, то и дело натыкаясь на ствол, когда повозка при свете немецких ракет замирала на месте. До ходов сообщения пулеметчики добрались без происшествий. Дальше и пулеметы, и патроны пришлось тащить на руках. К центральному валу добрались лишь к рассвету.

И вовремя. Накануне немцы попытались взять укрепленный вал с ходу, но получив достойный отпор, начали правильную осаду. Поближе подтянув к главной цитадели крупнокалиберную осадную артиллерию – 420-мм гаубицы «Большая Берта», которые уже успели зарекомендовать себя в Бельгии и Франции как «убийцы фортов», германцы начали методический обстрел наиболее укрепленных фортов и цитадели. И когда все четыре привезенные с Западного фронта орудия дали первый залп, вздрогнула земля, а в крепостных зданиях вновь, как и при зимнем обстреле, вылетели все стекла.

Лишь только Самойлов со своим наводчиком успел развернуть максим, зарядить его и наметить ориентиры для стрельбы, как после артиллерийского обстрела, который не причинил защитникам Сосненского вала почти никакого вреда, из-за лощины показалась первая цепь немцев.

Денис с удовлетворением отметил, что даже выглянувшее из-за горизонта солнце было на их стороне, ослепляя врага, мало того, лучами, отражающимися от островерхих касок, оно выделяло из общей серой массы наступающих офицеров.

Поручик Мышлаевский поручил пулеметному расчету Самойлова прикрывать узкий – саженей в сто – перешеек между лесом и болотами. По уже давно заведенной традиции пулеметный унтер-офицер наметил несколько ближних и дальних ориентиров и достаточно верно определил расстояние до них. Все это он записал на клочке бумаги и только потом подозвал к себе Дениса, который, несмотря на свои боевые заслуги и медаль, так и оставался вторым номером.

– Смотри, малец, и мотай на ус, – покровительственно промолвил Самойлов, толково и терпеливо объясняя ефрейтору свое видение боя. Это уже не раз выручало пулеметчиков при отражении атак противника, ведь в случае ранения или отсутствия первого номера Денис мог самостоятельно выполнять боевую задачу, используя заранее подготовленную карточку огня.

Отбив несколько атак, пулеметный расчет, не ослабевая наблюдения за противником, по очереди отдыхал, забившись в тень. Время приближалось к полудню, когда в воздухе послышались громовые раскаты такой силы, что мелкая дрожь прошла по равнине. В следующее мгновение земля под ногами вздыбилась, и все вокруг покрылось непроницаемой серой пеленой пыли, приправленной резко пахнущей тротиловой гарью.

– Что это? – испуганно воскликнул Денис, и тут же прозвучал еще более мощный раскат грома, и земля вздыбилась вновь. Послышались отчаянные крики и стоны раненых.

– Вот тебе батюшка и Юрьев день… – бессвязно пробормотал Самойлов и, зябко передернув плечами, с вымученной улыбкой на устах взглянул на Дениса, стараясь его подбодрить.

Но ефрейтор уже пришел в себя и с высоты прикрытой со всех сторон позиции старался разглядеть в едкой, серой мгле подвозчиков патронов пулеметного взвода, которые под огнем противника таскали на себе ящики с патронами от стоявших в укрытии двуколок. В оседавшей пыли он увидел лежащего с раскинутыми руками солдата Степанова, так и не успевшего добраться до их позиции. Разбитый осколком ящик находился рядом. В пыли валялись рассыпанные веером боеприпасы.

– Мы остались без патронов! – резким, незнакомым голосом прокричал Денис.

– Ась? – приложил к уху ладонь первый номер, оглушенный взрывом.

Денис подполз поближе и чуть ли не в самое ухо Самойлова прокричал:

– Без патронов остались!

– Ничего, паря, – бодро откликнулся унтер. – Накануне, пока ты за продуктами бегал, я небольшой запас сделал, – и, стянув брезент, он с многозначительным видом указал на нишу, сплошь уставленную пулеметными коробками.

Следующий удар огромной силы заставил пулеметчиков прижаться к холодному бетону огневой позиции. Денис разом оглох, все вокруг вновь погрузилось во тьму. Ему казалось, что голова стала огромной-огромной и всей своей тяжестью давила на глаза, готовая взорваться изнутри. Обхватив ее двумя руками, он медленно раскачивался из стороны в сторону до тех пор, пока боль не утихла. Опустив руки, он неожиданно заметил, что они в крови.

«Я ранен», – пронеслось в мозгу, и он начал ощупывать себя со всех сторон. Но никакой боли не чувствовал, только в ушах стоял стойкий неугасимый звон.

– Что это, дяденька? – прокричал что было сил Денис, показывая Самойлову окровавленные ладони.

– Э-э, брат, да у тебя перепонки в ушах видно полопались, – воскликнул унтер-офицер, – но ничего, до свадьбы заживет.

Денис видел, как шевелятся губы Самойлова, но почти ничего не слышал. И только догадавшись по его спокойному лицу, что ничего страшного нет, он вытер руки о брезент, и начал щеточкой счищать пыль со ствола максима. Заметив удовлетворенный взгляд своего первого номера, он, оторвав взгляд от пулемета, взглянул вниз и с удивлением обнаружил куда-то скачущего под артиллерийским огнем кавалериста в черной казацкой кубанке. Небольшие разрывы вспыхивали то справа, то слева от него. Неожиданно конь под ним пал на передние колени и стал валиться боком, всадник упал вместе с ним, но тут же быстро вскочил и начал тянуть за уздечку, стараясь поднять лошадь. Даже сверху было видно, что животина уже не подавала никаких признаков жизни. Казак заметил это не сразу, а когда до него дошло, что его боевой товарищ мертв, он стянул с головы папаху и сел рядом, не обращая никакого внимания на обстрел. Выбежавшие из-за укрытия санитары в несколько перебежек добрались до казака и попытались увести его с собой. Но тот не поддавался на уговоры, и тогда солдаты насильно уложили его на носилки и бегом унесли прочь. Необычная картина надолго осталась в памяти Дениса, он часто вспоминал этот эпизод…

Обстрел закончился так же внезапно, как и начался. От созерцания разрушений, нанесенных крупнокалиберной артиллерией германцев, Дениса оторвал резкий удар в плечо. Обернувшись, он увидел сосредоточенное лицо Самойлова, указывающего рукой в сторону противника. В амбразуру было видно, что весь узкий перешеек, находящийся под их прикрытием, был усеян многочисленными серыми фигурками атакующих.

«Половина версты, не меньше, – определил на глаз Кульнев. – Как только вражеские цепи поравняются с первым ориентиром, начнем огонь». Как Денис ни ждал первой пулеметной очереди, она прозвучала для него внезапно и не так громко, как обычно.

– Та-та-та-та!.. – приглушенно звучала череда длинных и коротких очередей, по которой можно было точно определить, что огонь ведет именно унтер-офицер Самойлов, а не кто-нибудь другой. Денис, когда первый номер позволял ему в ходе боя стрелять по противнику, не раз пытался воспроизвести почерк своего наставника, но у него ничего подобного не получалось. Видя его потуги, Самойлов загадочно улыбался.

– Ничего, паря, – говаривал он, – как любит повторять капитан Воронин: «Не боги горшки обжигают». Дай время, и ты сможешь пулять не хуже. Знай только главное: когда душа будет в ладу с максимом, тогда и нужная мелодия появится. Ведь у каждого она своя…

Вот и теперь, сделав несколько длинных очередей и видя, что первая шеренга немцев выкошена, а вторая и третья залегли, Самойлов меткими короткими очередями не давал атакующим даже головы поднять. Заметив офицера в островерхом шлеме, который, лежа на земле, махал пистолетом, заставляя подчиненных идти в атаку, он короткой очередью быстро его «успокоил». Вставший было, чтобы возглавить атаку, рослый фельдфебель не сделал и двух шагов, как меткая очередь подкосила и его. В это время, заметив откуда ведется огонь, надрывно застрочили немецкие пулеметы. Пули зацвиркали вокруг пулеметного гнезда, не причиняя защитникам крепости никакого вреда. Несколько пуль ударили в щиток максима.

– Никак ерманский снайпер объявился… – возбужденно промолвил Самойлов и через прорезь прицела востроглазо глянул в даль, словно охотник, выслеживающий ценную добычу.

– Туточки он, тут… – удовлетворенно объявил он. – Да больше ему и спрятаться негде…

Унтер-офицер задрал ствол максима повыше и, тщательно прицелившись, дал длинную очередь.

В амбразуру Денису было видно, как вершина пригорка, находящегося в тылу атакующих, сплошь покрылась пулевыми фонтанчиками.

– Ты за пулеметом лучше смотри, не видишь, что лента закончилась, – оторвал его от созерцания первый номер.

Отработанным движением Денис достал из короба ленту и споро перезарядил максим. Вовремя!

Видя, что пулемет замолчал, немцы, подгоняемые прибывшим с подкреплением офицером, вскинули винтовки и плотной стеной вновь ринулись на приступ.

Нескольких длинных очередей было достаточно, чтобы атака захлебнулась. Вновь вокруг засвистели пули. Загрохотали пушки. Несколько снарядов разорвались недалеко от пулеметного гнезда и посекли лицо и руки Дениса мелкими каменными осколками. Утирая кровь, он вдруг заметил, что Самойлов как-то неестественно завалился набок, словно прилег отдохнуть.

– Дяденька Самойлов, что с вами? – закричал Денис и, подскочив к нему, начал тормошить. Но унтер-офицер не отзывался, он был без сознания.

Внимательно осмотрев его с ног до головы, Денис увидел небольшую рваную дырочку на его оголенной груди, из которой толчками сочилась кровь, и, разорвав индивидуальный пакет, туго перевязал рану. Уложив раненого в глубокой нише, он подозвал к себе невысокого, кряжистого солдата из состава запасных наводчиков и, указав ему на патронные коробки, лежащие в патронной нише, прохрипел:

– Петро, пулемет не должен остановиться ни на минуту. Воду в кожухе я менял недавно. За дело, братец!

Солдат был много старше Дениса, но ответил:

– Слушаюсь! – И, тут же схватив коробку, примостился рядом в готовности к действию.

Противник, пользуясь затишьем, вновь устремился в атаку и приближался уже ко второму ориентиру, который отстоял от оборонительного вала всего лишь саженей на сто.

Неторопливо, без суеты Денис установил на целике нужную дистанцию и навел ствол пулемета на середину цепи.

– Ну, гады, держитесь! – яростно скрипя зубами, выдохнул он и уверенно надавил на гашетки. Максим вздрогнул и размеренно застрочил, внося в стройные ряды немцев переполох. Расстроив первую цепь, Денис перенес огонь по второй, и тоже заставил ее вжаться в землю. Третья цепь, подгоняемая офицером, уже почти достигла залегших в страхе солдат, когда меткая очередь скосила командира, и свинцовый серп пошел гулять по серой немецкой ниве, внося в ряды наступающих панику. Теперь уже никто не мог остановить перепуганное стадо, которое еще несколько минут назад маршировало по русской земле, словно на параде. Бросая оружие, немцы сломя голову неслись туда, откуда пришли, проклиная на чем свет стоит своих командиров и этих непонятных, неуязвимых русских, которые, несмотря на массированный обстрел позиций германскими «убийцами фортов», и не думают сдаваться, а, напротив, продолжают драться еще ожесточенней.

2

На следующий день пулеметному расчету ефрейтора Кульнева не повезло. В самом начале утреннего артиллерийского обстрела осколки от упавшего невдалеке вражеского «чемодана» разрушили верхнюю часть огневой точки. Пулеметчики не пострадали, а вот у максима ударом бетонной глыбы был поврежден короб. Небольшая вмятина не позволяла ленте двигаться. Денис сразу же доложил об этом поручику Мышлаевскому, который успевал не только управлять боем, но и, раздобыв где-то снайперскую винтовку, сам палил по немецким офицерам.

– Благодари Бога, что жив остался, – развел руками поручик, осматривая поврежденный пулемет. – В починку, – добавил он, обращаясь к взводному. – А ты, Кульнев, с часок отдохни да принимайся за дело. Назначаю тебя старшим над подносчиками патронов.

– Слушаюсь, ваше благородие, – с кислой миной на лице недовольно пробормотал Денис.

– Как только освободится пулемет, я тебя, ефрейтор, не забуду, – видя его досаду, пообещал поручик.

И в самом деле, в конце дня к Денису, который набивал в пулеметную ленту патроны, прибежал запыхавшийся вестовой и, чуть отдышавшись, выпалил:

– Бегом к господину поручику!

– А что случилось?

– Не знаю. Но их благородие приказал, чтобы прибыл немедленно!

Вслед за вестовым Денис что есть мочи припустил к штабному блокгаузу.

– Ваше благородие, ефрейтор Кульнев по вашему приказанию прибыл! – доложил он Мышлаевскому.

– Ну что, братец, надоело небось пулеметные коробки таскать?

– Так точно, ваше благородие!

– Если у тебя еще не пропало желание поучаствовать в деле, то предлагаю сходить в ночной рейд. Тем более, что начальник охотников штабс-капитан Беридзе уже не раз справлялся о тебе.

– Согласен, – без особого энтузиазма промолвил Денис. – Я-то думал, что мой максим уже отремонтировали…

– Ружейные мастера обещали к завтрему поспеть. Я от своих слов не отказываюсь. Придешь с рейда и сразу же получишь свое главное оружие. Я уже переговорил с капитаном Ворониным о том, чтобы тебя назначили на пулемет первым номером, и он утвердил мое предложение. Так что поздравляю с назначением!

– Рад стараться, ваше благородие! – радостно воскликнул Денис. – И в разведке я вас не подведу! – признательно взглянув на офицера, добавил он.

– Знаю, и думаю, что из тебя выйдет не только отличный пулеметчик, но в перспективе и вдумчивый командир, – удовлетворенно сказал Мышлаевский. – А сейчас направляйся на правый фланг, там у крайнего капонира в блокгаузе располагаются охотники. Желаю удачи!

– Скажите максиму, что я скоро обязательно вернусь! – задорно, по-мальчишески воскликнул Денис и, придерживая рукой карабин, чуть ли не вприпрыжку помчался к блокгаузу охотников.

– Вах! Ты куда так спешишь? – остановил его удивленный возглас выходящего из-за угла капонира штабс-капитана Беридзе, которого ефрейтор в спешке чуть было не сбил с ног. – А-а, это ты Востроглаз. Ко мне небось торопишься? – признав пулеметчика, добавил он.

– Ваше благородие, ефрейтор Кульнев прибыл в ваше распоряжение для участия в ночном рейде! – выпалил Денис, немного отдышавшись.

– Вижу, вижу, что не в лазарет бежишь, – удовлетворенно промолвил офицер. – Только хочу тебя предупредить, что, скорее всего, мы за ночь не управимся. Слишком много задач перед нами командование поставило…

– Это ничего, – погрустнел Денис, которому не терпелось поскорее завладеть максимом. – Разрешите я доложу поручику Мышлаевскому о том, что рейд может затянуться, а то он беспокоиться будет.

– В этом нет необходимости, – остановил ефрейтора Беридзе, – я уже предупредил его.

Пока охотники готовились к рейду, тщательно подгоняя снаряжение и готовя оружие, наступила ночь. В небе засверкали звезды, на востоке показался полнеющий месяц.

– Это хорошо, когда луна светит в спину, – удовлетворенно произнес бывалый охотник Кузьма Сытин, с которым Денис когда-то задержал двух немецких шпионов. – Вот и Востроглаз с нами, знать удачное будет дело.

– Почему, дядя, ты меня Востроглазом кличешь? – спросил удивленно Денис. – Вот и начальник ваш меня почему-то эдаким мудреным именем назвал…

– После того славного рейда, когда мы шпиенов ловили и я медаль Святого Егория получил, с моего легкого слова все охотники тебя так прозывать стали, – объяснил Кузьма. – Да ты не журись, браток, ведь, это доброе имя. В моем сибирском селе не всякого настоящего охотника так называют, так что гордись!

– Я-то не подведу, дядя, раз такое дело, – заверил бывалого солдата Денис, – а за хорошее имя спасибо.

– Строиться! – подал команду фельдфебель Головин и, убедившись, что все люди, назначенные в разведку, налицо, доложил штабс-капитану Беридзе: – Ваше благородие, команда охотников построена. Оружие и снаряжение в исправности.

– Сегодня нам предстоит выполнить довольно нелегкую задачу, – доверительно начал офицер. – С помощью проводника, через болота, мы должны до рассвета выйти в глубокий тыл противника и разведать расположение их резервов, артиллерийских батарей и складов. А самое главное, точно определить координаты дивизиона крупнокалиберных пушек, которые уже успели нанести ощутимый вред нашей главной цитадели. В этот рейд с нами идет доброволец из пулеметной команды ефрейтор Кульнев. Как вы, наверное, помните, в прошлый раз рейд с его участием закончился для нас довольно удачно. Ефрейтор Кузьмин даже был награжден медалью. Так что, братцы, и нынешнее наше дело должно быть успешным. Мы русские – с нами Бог!

У самого болота, заросшего высоким камышом, как черт из табакерки, внезапно появился лесничий. Не успел Беридзе подать условный сигнал, мастерски издав утиный клич: «Кря! Кря! Кря!» – как камыши неслышно раздвинулись, и перед охотниками предстал самый, что ни на есть леший, с пышной шевелюрой на голове и длинной, до пояса бородой.

– Ваш бродь, здеся я, – глухо, заговорщицки промолвил он, – а туточки и слеги сложены. Прикажите кажиному служивому по одной взять.

Когда все вооружились длинными шестами, лесничий уверенно сказал:

– Гать я знаю, как своих пять пальцев. Так что, ваш бродь, не сумлевайтесь. Смело ступайте за мной.

– А шесты эти тогда зачем? – спросил недоуменно штабс-капитан.

– А это, ваш бродь, на всякий случай. Если кто оступится, болотного лешего испугавшись.

Охотники с опаской ступили на гать. Шли в полной тишине, стараясь не терять друг друга из вида. Слышно было лишь, как жирно чавкает под ногами болотная жижа да квакают потревоженные лягушки.

Денис, который шел сразу же за офицером, сначала то и дело ощупывал шестом каждый метр этой колеблющейся под ногами зыбкой дороги, однако, видя, как уверенно следует за лесником штабс-капитан, зашагал смелее, но с нетерпением и страхом ожидал появления обещанного лесником болотного лешего. И когда справа от него всплыл с устрашающим шумом воздушный пузырь, Денис инстинктивно дернулся влево и, потеряв опору, почти по пояс погрузился в тягучую, отдающую тиной трясину. Дернувшись в отчаянии несколько раз, он почувствовал, что медленно погружается, и ледяной холод уже подступает к груди. Вспомнив про шест, он положил его перед собой и навалился на него всем телом. Все это время, прекрасно понимая, что крик его может встревожить немцев, Денис, стиснув зубы, молчал. Немного отставший от него Кузьма, увидев, что парень с трудом вытаскивает тело из трясины, схватил его за шиворот и тотчас выволок из болота.

– Пошто с гати-то сиганул? – участливо спросил ефрейтор. – Небось болотного духа испужался?

– Ваша правда, дядя, – признался Денис, выливая из сапог густую жижу.

– Запомни, браток, что русский солдат никакой нечести бояться не должон.

В намокшей одежде идти было довольно худо, но Денис, собрав все свои силы, нагнал впереди идущих и старался не сбавлять темпа.

Где-то впереди жутко и тревожно прокричала выпь, словно предупреждая охотников о притаившихся где-то рядом врагах, и напуганная кем-то внезапно затихла. Только болотная нечисть не унималась, в такт движению людей трясина то и дело отзывалась крупными шумными пузырями. Почуяв легкую поживу, вокруг непрерывно жужжали комары. То и дело отмахиваясь от них, Денис неожиданно налетел на остановившегося офицера, который о чем-то расспрашивал лесничего.

– Вах-вах-вах! Опять ты меня чуть с ног не сбил, – недовольно поморщился Беридзе, но увидев при лунном свете, что ефрейтор по грудь облеплен тиной, сочувственно произнес: – Не повезло тебе, браток, ох, как не повезло. Но ничего, скоро выберемся на сушу, там и обсохнешь…

– А что, любезный, – продолжил офицер прерванный разговор, – немцы не ведают об этой гати?

– Куды там, я и сам уже забывать стал об ей. Только старожилы и помнят. А на той стороне густой, буреломный лес стоит, туды и селяне носа не кажут, а не только, пришлые. Так что не беспокойтесь, ваш бродь, доставлю в лучшем виде. Только бы духи болотные не всполошились. Да ничего, бог не выдаст, свинья не съест…

– Это ты, любезный, к чему? – спросил удивленно Беридзе.

– Я это к тому, ваш бродь, что в энтих местах всякая нечисть водится. Вот ее-то опасаться и надо, – на полном серьезе промолвил проводник и, услышав очередную серию бульков, добавил: – Вот из таких пузырей, сказывают, новорожденные криксы по ночам и выскакивают. А еще навки светящиеся лезут да болотницы зеленоволосые. В общем, не стоит в здешних местах надолго задерживаться. Это мелкая нечисть темноты ждет, а леший или болотник может и днем закружить-заморочить…

– Правильно говоришь, что нечего здесь задерживаться, – раздраженно ответил офицер. – Веди побыстрее отсюда, а сказки потом будешь рассказывать.

Выйдя на сухой берег, все облегченно вздохнули, хотя дальше предстояло идти по бурелому. До спрятанной от людских глаз балочки по карте было не больше версты, но так как охотникам все время приходилось обходить многочисленные завалы, состоящие из толстых стволов деревьев, груд сушняка, пней, а порою и огромных ям из-под корней поверженных великанов, то их путь намного увеличился. Уже начало светать, когда лесник, остановившись у спуска в балку, истово перекрестился и удовлетворенно сказал:

– Бог милостив, охранил он нас от всякой нечисти болотной и лесной. – И, обратившись к штабс-капитану, добавил: – Здесь вас, ваш бродь, никто не потревожит. Можете даже костерок разжечь небольшой, перекусить да обсушиться. А я пока в ближайшую деревеньку наведаюсь. Пораспрошу селян, что да как. – И лесник, словно настоящий леший, внезапно растворился в бушующей зелени заповедной чащи.

Выставив вокруг балки скрытые посты, штабс-капитан разрешил охотникам подкормиться и отдохнуть. Денис, пользуясь моментом, спустился к ручью, протекающему по дну балки, и, раздевшись догола, выстирал всю свою одежду, вычистил сапоги. Когда он в одних подштанниках возвратился в лагерь, там уже вовсю пылал костер, а воздух был пропитан сытным запахом густого кулеша с салом.

– Садись рядком да поешь ладком, – встретил веселым словом товарища Кузьма, указав место на бревне и протягивая ему котелок с наваристой похлебкой.

Пристроив мокрую одежду у костра, Денис сел рядом с Кузьмой и начал торопливо работать деревянной ложкой, услужливо вырезанной бывалым охотником из толстой ветки свежей липы.

– Ну что, хорош охотничий кулеш? – спросил Беридзе, оторвавшись от карты и заметив, как Денис за обе щеки уплетает похлебку.

– Лучшего я не едал, – с полным ртом пробормотал ефрейтор, уминая посыпанный солью ломоть хлеба.

– Фельдфебель, сменить посты! – приказал офицер. – Через час выступаем.

После того как его помощник отправил в секреты вторую смену, штабс-капитан, расстелив на толстом стволе, лежащем поперек балки, карту, поставил боевую задачу:

– Через час выдвигаемся отсюда двумя группами. Вы, Головин, с отделением скрытно выдвигаетесь в западном направлении на глубину до десяти верст, с задачей нанести на карту все встречающиеся в полосе трех верст тыловые подразделения и части противника. Особое внимание обратите на расположение войсковых резервов и артиллерийских батарей. Я со вторым отделением с такой же задачей выдвигаюсь в северо-западном направлении и произвожу разведку в двухверстной полосе вдоль железной дороги. Встречаемся здесь, в полночь. До рассвета мы должны вернуться в расположение. Востроглаз остается при мне.

Пока шел процесс постановки и уточнения боевой задачи, из дремучей лесной хмури появился лесничий.

– Ваш бродь, путь по лесу почти до самой железки свободен, – доложил по-военному он, – только вдоль полотна патрули пешие и на дрезине курсируют. Каждые три четверти часа обход делают. Я так кумекаю, что приближаться к железке ближе сотни сажен вам не резон.

– Спасибо, любезный, – искренне поблагодарил лесничего офицер.

– Рад стараться, ваш бродь! – по-солдатски вытянулся «Леший», как прозвали охотники косматого лесничего с легкой руки Кузьмы.

– С нами пойдешь или здесь будешь ждать? – спросил проводника Беридзе.

– Как прикажете, ваш бродь.

– Пойдешь с фельдфебелем, – немного поразмыслив, решил офицер, – так вернее будет.

Выйдя через несколько часов к железной дороге, разведчики Беридзе и в самом деле чуть было не столкнулись с германским патрулем. Денис заметил немцев, когда дрезина внезапно показались из-за поворота.

– Немцы… – только и успел промолвить он, как охотники залегли, словно растворились в высокой и густой траве. Патрульные, громко разговаривая на ходу, медленно проехали в нескольких десятках саженей от них.

После того как мышиного цвета фигуры вместе с дрезиной растаяли в утреннем тумане, идущем плотной стеной с болот, Беридзе отвел свой небольшой отряд в лес, и, выставив наблюдателей, озабоченно покачал головой.

– Я слышал, как патрульные переговаривались о прибытии в прифронтовую полосу трех свежих дивизий с их земляками из Баварии, – обращаясь к разведчикам, сообщил он. – Нам надо обязательно уточнить их состав и участок фронта, на который они выдвигаются…

– Может быть, ваше благородие, захватить одного из патрульных и все у него выведать? – вопросительно взглянул на офицера Кузьма. – Это верное дело!

– Но куда же мы денем немца потом? – недоуменно взглянул на него Беридзе. – Не с собой же через топи тащить.

– А зачем тащить? Пристрелить, вот и всего делов-то.

– Но мы не имеем права так поступать с противником. Гаагская конвенция 1907 года о законах и обычаях войны запрещает это, – возмутился штабс-капитан.

– Ваше благородие! – в свою очередь, воскликнул ефрейтор. – Вы же знаете, что немцы не очень-то эти конвенции соблюдают. Чуть что, и к стенке ставят нашего брата или голодом морят в своих лагерях.

– Но мы-то русские и потому не должны уподобляться этим варварам, – заключил Беридзе. – Мы пойдем другим путем!

Достав карту, он начал внимательно изучать по ней участок железной дороги и после нескольких минут раздумья сказал:

– Патруль, скорее всего, выставлен от ближайшей немецкой комендатуры, расположенной на станции Граево. До станции этой не меньше двадцати верст. Если войска выгрузились там и сейчас выдвигаются в сторону крепости, то им понадобится не менее двух суток, чтобы разгрузиться и скрытно, под покровом ночи, прибыть на передовые позиции… Выдвигаемся вдоль железной дороги двумя группами. Первая группа под командой ефрейтора Сытина движется справа от дороги, не вступая с противником в огневой контакт, с задачей обнаружения резервов и артиллерийских батарей противника. Встречаемся через три часа в районе моста через ручей, в десяти верстах отсюда. Тебе все ясно?

– Так точно, ваше благородие, – озабоченно сказал Кузьма, – только вот непонятно мне, как мы без пленных немцев сможем все разведать.

– Я же сказал: никаких пленных! – повысил голос Беридзе. – Наблюдение и смекалка – вот наше оружие.

Когда охотники во главе с Кузьмой по одиночке перебежали через железнодорожное полотно, штабс-капитан подозвал к себе Дениса.

– Теперь твой выход, Востроглаз, – сказал он и, махнув рукой в глубину леса, спросил: – Видишь самую высокую сосну?

– Вижу, ваше благородие.

– Твоя задача скорехонько влезть на нее и с высоты обозреть горизонт. Я надеюсь на то, что ты, как и в прошлый раз, оправдаешь свое новое имя.

– Слушаюсь, ваше благородие, – с готовностью ответил Денис и, оценивающе взглянув на гладкое снизу дерево, добавил: – Пусть кто-нибудь из ребят мне подсобит.

– Сарафанов, помоги, – обратился штабс-капитан к рослому служивому первого года службы, которого накануне отобрал из обоза, как самого крепкого и сметливого.

Приняв от Дениса карабин, служивый подошел к сосне и, сложив руки на животе в замок, услужливо промолвил:

– Влезай.

Денис, взяв протянутый офицером бинокль, перекинул кожаный ремешок от него через шею и, скинув сапоги, взобрался сначала на руки силача, затем на его плечи и, дотянувшись до нижнего толстого сучка, легко подтянулся на руках. Дальше лезть было совсем легко, и вскоре Денис уже сидел в развилке У-образной вершины.

Перед ним сразу же открылся необозримый горизонт, который ограничивался на севере лишь чуть видимыми строениями железнодорожной станции. Это он определил сразу, как только навел туда бинокль.

Осмотрев внимательно окрестности, Денис обнаружил стоящий в двух верстах, в березовой роще, замаскированный автомобиль. Еще его внимание привлек невысокий земляной вал, отходящий от железной дороги почти на полверсты, который был покрыт маскировочной сетью. Бросив взгляд назад, в сторону крепости, он увидел возвращающуюся дрезину и предупредил об этом остальных. Охотники залегли в лесочке, а Денис, чтобы его не заметили немцы, склонил на себя довольно густую верхушку сосны.

Когда дрезина исчезла за поворотом, разведчик еще раз окинул внимательным взглядом, усиленным оптическими линзами бинокля, дальнюю перспективу и сразу же заметил недалеко от строений вокзала выстраивающиеся в колонну войска. Десятки лошадиных упряжек с походными кухнями, обозными телегами и походным лазаретом, расположенные в арьергарде, говорили о многом.

Торопливо спустившись с дерева, Денис обо всем увиденном поведал своему начальнику.

– Молодец, – удовлетворенно промолвил штабс-капитан и, расстелив на широком пне карту, начал наносить на нее все замеченные зорким глазом разведчика объекты.

– С войсками все понятно, – задумчиво проговорил Беридзе, – выстраивается полковая колонна ландвера, а вот что за авто, укрытое маскировочной сетью, там стоит? И вал откуда-то взялся… Пред выходом в рейд я просматривал аэрофотоснимки этого района, сделанные нашими авиаторами. Ничего подобного там не было… Ну что же, – заключил он, – благодаря Востроглазу нам и карты в руки. Не с чистого листа начинать.

Скрытно приблизившись к замаскированному автофургону, охотники залегли в кустах и стали наблюдать за необычным объектом. Прошло четверть часа, а никакого движения вокруг не было обнаружено.

– Уж слишком вальяжно они здесь обосновались, – удивленно промолвил Беридзе, – даже охрану не выставили. Ну ничего, мы этим воспользуемся, – добавил он, продолжая внимательно изучать подступы к объекту.

– Ваше благородие, – оторвал офицера от наблюдения Денис, – что это там на березу тянется?

– Где? – спросил удивленно Беридзе. – Я ничего интересного не вижу.

– Вон, – разведчик указал на вершину стоящей рядом с авто березы, – какой-то провод тянется…

Штабс-капитан навел на дерево бинокль.

– И в самом деле провод, – удивленно сказал он. – Ну и глазаст ты, братец! Слышал я от наших контрразведчиков, что немцы специальные машины получили для радиоперехвата наших переговоров. Так это, наверное, и есть та самая техника.

Вскоре, словно в доказательство слов офицера, послышалось негромкое попискивание. Словно незримая птица с кем-то оживленно переговаривалась, чередуя длинные и короткие звуки.

– Да это же азбука Морзе, – уверенно промолвил Беридзе, прислушавшись, – немцы радиограмму передают.

Поспешно достав из внутреннего кармана блокнот, он начал торопливо в него что-то записывать. Сгорая от любопытства, Денис заглянул в блокнот и к своему удивлению обнаружил на бумаге вместо букв какие-то непонятные знаки в виде точек и черточек.

После того как попискивание прекратилось, штабс-капитан принялся мараковать над испещренным непонятными знаками листочком, проставляя над ними латинские буквы. Закончив расшифровку своих записей, Беридзе удовлетворенно воскликнул:

– Ну, братцы, считайте, что нам крупно повезло! Противник открытым текстом передал приказ штаба Обер-Оста с координатами и ориентирами мест будущего расположения прибывших дивизий ландвера. Остается только нанести их на карту и двигаться к следующему подозрительному объекту.

– Ваше благородие, неужели мы так и уйдем, не потревожив это осиное гнездо? – взволнованно спросил Денис.

– То, что нам надо было узнать, мы узнали, – ответил, снисходительно глянув на ефрейтора, офицер, – а поднимать излишнюю шумиху нам не следует. Этим объектом крепостная артиллерия займется.

Далеко обойдя автомобиль радиоперехвата, охотники направились лесом к тщательно замаскированному валу. Обходя открытые места и поляны, они добрались до секретного объекта лишь к обеду.

Вал хорошо охранялся. Еще на дальних подступах к нему разведчики чуть было не наткнулись на патруль. Два солдата с ефрейтором во главе, громко переговариваясь, вышли из рощицы и проследовали мимо затаившихся в кустах охотников.

– Спорят, кто из них быстрее зарядит «Большую Берту», – перевел Беридзе услышанный разговор на русский язык. – Неужели мы на позицию тяжелой немецкой артиллерии вышли? – задумчиво промолвил он. – Я же говорил, что с Востроглазом нам обязательно повезет. И вот, как в воду глядел. Уже второй секретный объект обнаружили. Ну, ефрейтор, если все пройдет благополучно, я тебя непременно к медали представлю. Но пока нам надо попытаться подобраться к этой батарее поближе…

Понаблюдав за дозорами, которые обходили огневые позиции каждые три четверти часа, через двадцать минут после прохождения очередного патруля охотники тихой сапой, не оставляя за собой следов, проскользнули в рощу, за которой виднелся свеженасыпанный земляной вал, тщательно замаскированный специальной сетью и обложенный дерном. Перед ним по широкой просеке шел забор из колючей проволоки, на котором были развешаны таблички: «Achtung Minen!»

– Ну, за забор нам даже ночью вряд ли удастся забраться, – задумчиво произнес штабс-капитан, осмотрев подступы к батарее, – но без точных данных о наличие там тяжелых орудий возвращаться не резон…

– Ваше благородие, а если попытаться заглянуть за вал вон с того высокого дуба? – предложил Денис. – Я быстро туда заберусь, авось меня и не заметят.

– А что, Денис, попробуй, – с надеждой в голосе согласился Беридзе. – Авось и на этот раз нам повезет.

Услышав свое имя из уст довольно строгого и немногословного начальника команды охотников, Денис, несмотря на всю опасность предприятия, с еще большим усердием взялся за дело, стремясь еще раз доказать себе и товарищам по оружию, что он не из робкого десятка. Повесив на шею бинокль, он с помощью богатыря Сарафанова вскарабкался на дерево и, укрытый со всех сторон густой листвой, быстро забрался на самый верх. В промежутки между веток он, как на ладони, увидел всю огневую позицию четырех чудовищных по размеру орудий – не меньше десяти саженей в длину и семи в высоту, трехсаженные стволы их смотрели в небо. Определять на глаз расстояние до целей и их размеры Дениса научил унтер-офицер Самойлов. К позиции шла прикрытая валом узкоколейка. Возле каждой из пушек копошилось не меньше десятка артиллеристов. Запечатлев все это в памяти, Денис осторожно, чтобы не обломить ни единую веточку, спустился вниз.

Заикаясь от волнения, он поведал штабс-капитану Беридзе о необычно огромных орудиях, стоящих за валом.

– Молодец, Кульнев! – еще раз похвалил ефрейтора офицер. – Теперь нам достоверно известно о том, что именно здесь располагается батарея тяжелых орудий…

– А зачем туда ведет узкоколейка? – неожиданно поинтересовался Денис. – Неужто эти орудия по железной дороге доставили?

– Вполне может быть, – ответил штабс-капитан. – Если указанные тобой размеры орудий даже приблизительно верны, то это те самые «Большие Берты», которые обстреливали нашу крепость и нанесли ощутимый урон. Это и понятно, ведь недаром наши союзники обозвали эти артиллерийские системы «убийцами фортов». Нескольких метких попаданий хватало, чтобы были разрушены самые современные бельгийские и французские форты. Но здесь им не Западный фронт! Зимой они так и не смогли захватить Осовец, а летом и подавно.

– А что, ваше благородие, небось снаряды для пушек преогромные? – продолжал допытываться Денис.

– Да чуть ли не с тебя ростом. Каждый больше восьмисот килограммов весит. И летит этот снаряд верст на восемь…

– Неужели наши пушки досюда не достают? – с сожалением спросил разведчик.

– Почему же, – возразил Беридзе, – броневая батарея, что на Красной горке, я так думаю, и сюда может достать, только артиллеристам точные координаты надобны. Так что, теперь от нас зависит, накроют они этих немецких чудовищ или нет.

Углубившись в густой, почти непроходимый лес, Беридзе разрешил охотникам немного передохнуть и подкрепиться, не разжигая костра.

– Осталась лишь одна до конца не решенная задача, – сказал штабс-капитан, видя, что разведчики как следует отдохнули и готовы к дальнейшему рейду по тылам противника. – Необходимо перепроверить данные перехваченной нами радиограммы.

Расстелив на бревне карту, он, найдя отмеченные ранее координаты дислокации дивизий, задумчиво промолвил:

– Ближайший к нам рубеж сосредоточения 15-й ландверской дивизии находится в трех верстах. Мы должны оказаться там раньше, чем квартирмейстерская служба немцев, чтобы зафиксировать факт прибытия туда пехотных частей, и потом скрытно уйти. В прежнем порядке, «на мягких лапках» выдвигаемся к намеченному рубежу. Мы русские, с нами Бог!

Как и предполагал штабс-капитан, к исходу светлого времени суток в район сосредоточения, указанный в расшифрованной телеграмме, прибыли передовые части немцев и сразу же начали, соблюдая меры маскировки, там располагаться.

– Указанный в радиограмме резерв прибыл на место назначения, – удовлетворенно воскликнул Беридзе, – а это позволяет утверждать, что и остальные две дивизии ландвера выдвигаются на свои рубежи. И эту задачу мы с честью выполнили!

Солнце клонилось к закату, когда отряд штабс-капитана Беридзе вышел к небольшому железнодорожному мосту через ручей, где была намечена встреча с группой ефрейтора Сытина. Пропустив очередную дрезину, штабс-капитан отправил Дениса на другую сторону железной дороги, а сам с разведчиками замаскировался в густых прибрежных кустах.

Денис мышью юркнул в просторную, железобетонную трубу моста и вскоре оказался на противоположной стороне железной дороги. Несколько раз прокричав по-утиному, он прислушался. Ответного отклика не было.

«Что такое могло случиться? – напряженно думал он, вглядываясь в покрытую березовыми колками даль. – Неужели на немцев напоролись?»

Он уже хотел было возвращаться, чтобы доложить штабс-капитану об отсутствии группы, когда в лощине, спускающейся к ручью, послышался треск сучьев и на открытое место вышли пять разведчиков, один из которых тащил на себе что-то, похожее на куль. Только вблизи Денис рассмотрел, что Сытин тащит немецкого офицера.

– Их благородие не велели же пленных брать! – воскликнул Денис, как только разведчики поравнялись с ним.

– Это важный немец. Мы его вместе с почтовой сумкой взяли, – ответил Кузьма. – Помог бы лучше, а то все уже из сил выбились.

– Тяжеловат, – констатировал Денис, направляясь к трубе. – Неужели не могли кого полегче взять?

– Тащи да помалкивай, – ответил Кузьма, – теперь и ты будешь к нашему пленному отношение иметь. Так что коли дырку для медали.

Штабс-капитан Беридзе сначала нахмурился, увидев пленного, и явно намеревался отчитать неисполнительного ефрейтора, но, заглянув в почтовую сумку немецкого офицера, радостно воскликнул:

– Хотел я тебя примерно наказать, Кузьма, но видит Бог, за документы, которые ты доставил вместе с офицером фельдъегерской связи, придется тебя примерно наградить!

Используя данные разведки, на следующий день со Скобелевского холма, где накануне войны был построен новый, оборудованный по последнему слову военной техники бронированный артиллерийский дот, оснащенный мощнейшим орудием калибра 152 мм, было произведено несколько десятков метких выстрелов по артиллерийской батарее противника и его резерву. Две «Большие Берты» вкупе со складом боеприпасов были уничтожены, а основные силы резерва надолго выведены из строя. Опасаясь потери остальной своей осадной артиллерии, немцы за одну ночь эвакуировали оставшиеся «чудо-пушки» в глубокий тыл, а для уничтожения неприступной крепости решили применить последнее средство – свое новое страшное изобретение: отравляющий газ…

3

По прибытии ранним утром из рейда, Денис, распрощавшись с охотниками, сразу же направился на свою огневую позицию. Огневая точка была приведена в порядок, правда, в бетонном потолке по-прежнему зияла дыра.

«Ничего, – удовлетворенно подумал Денис, – зато теперь пороховые газы не будут скапливаться».

Увидев на бетонном столе свой блестящий от протирки промасленной тряпкой пулемет, он радостно воскликнул:

– Слава богу! Теперь мне и сам черт не брат! – разбудив тем самым своего второго номера.

– А-а-а, это ты, Денис… – потянувшись до хруста в костях, промолвил Петр. – А я уж думал, что ты не придешь из этого рейда. Уж больно много баек рассказывают в обозе об ухарстве полковых охотников. Грят, что те редко когда без стычек возвращаются из вражьего тыла. Понюхал небось пороху-то?

– Мало ли что в обозе болтают, – решительно возразил Денис, – человеку на то голова дадена, чтобы хорошо подумать, прежде чем действовать, потому что можно потерять все за долю секунды, а потом сожалеть об этом всю жизнь, если, конечно, она у тебя опосля боя останется. Их благородие штабс-капитан Беридзе жалеет своих нижних чинов и никогда зазря в огонь их не шлет. Вот скажи мне откровенно, что, по-твоему, является главным оружием разведчика?

– Знамо, ружье, – почесав свой вихрастый затылок, ответил Петр.

– Ан и нет! – воскликнул Денис. – Наблюдение и смекалка – вот главное оружие разведчика.

И он коротко поведал своему напарнику о нелегком рейде охотников по тылам противника, об успехах, достигнутых без боя.

– Если бы все было так просто, то о полковых разведчиках не ходили бы такие отчаянные сказки, – недоверчиво промолвил Петр.

– Уже сегодня или в крайнем случае завтра ты обязательно услышишь новую легенду, – пообещал Денис. – А теперь доложи мне о состоянии максима.

– В мастерских коробку подправили, теперь стреляет без задержки, – сообщил Петр, ласково поглаживая блестящий короб пулемета.

– Кто тебя надоумил обтереть его промасленной тряпкой? – строго спросил Денис. – Ведь при первом же артиллерийском обстреле пулемет покроется толстым слоем пыли!

– А я думал, что так красивше, – обиженно промолвил напарник.

– Вытри все внешние части насухо, – приказал Денис, – а я пока пойду доложу поручику Мышлаевскому о прибытии из разведки.

– Ваше благородие, ефрейтор Кульнев из рейда прибыл! – доложил он, встретив поручика, выходящего из штабного блокгауза.

– Не ефрейтор, а младший унтер-офицер, – поправил Дениса Мышлаевский. – Пока ты по немецким тылам дебушировал, командир полка подписал приказ о твоем назначении пулеметным начальником и повышении в чине.

– Рад стараться, ваше благородие! – не тая радости, воскликнул Денис.

– Не меня благодари, а капитана Воронина, – сказал поручик, – это он попросил ускорить твое назначение и производство. Но это не все, я только что с совещания, на котором начальник крепости генерал Бpжозовский, получив информацию разведчиков о подходе многочисленных германских резервов, потребовал от защитников Сосненской позиции удержаться во что бы то ни стало до прибытия из цитадели подкрепления. Штабс-капитан Беридзе, встретив меня, сказал, что он представил тебя к награде, и генерал с его представлением согласился. Так что заранее поздравляю тебя с еще одной медалью!

Денис недоверчиво взглянул на офицера, но, заметив на его устах благожелательную улыбку, с чувством произнес:

– Рад стараться, ваше благородие!

– А пулемет твой оружейники, как и обещали, отремонтировали, – промолвил Мышлаевский, желая еще раз обрадовать Кульнева.

– Разрешите подготовить огневую точку к бою? – спросил Денис.

– Там пока твой второй номер рядовой Салтыков, – остановил новоиспеченного унтера Мышлаевский. – А ты, братец, шел бы в пулеметный блокгауз, отдохнул часок, а заодно и вторые лычки на погоны пришил. Нарушать форму одежды даже на войне не положено, – с деланой строгостью добавил он.

– Будет исполнено! – прокричал на ходу Денис и, сняв с плеча карабин, со всех ног помчался к блиндажу пулеметного взвода.

Чуть было не сбив фельдфебеля, выходящего из землянки, Денис встал перед ним во фрунт и с достоинством отрапортовал:

– Господин фельдфебель, младший унтер-офицер Кульнев из рейда прибыл!

– Я смотрю, что ты не особо-то и устал, чуть было меня с ног не сбил, – строго взглянул на подчиненного тот и добавил, окинув Дениса уже благожелательным взглядом: – Поздравляю с унтер-офицерским чином, нашего полку прибыло!

Зайдя в блиндаж, фельдфебель поманил новоиспеченного унтера за собой.

– Вот, из собственных запасов, – сообщил он, вытаскивая из своего походного мешка лычки, – пользуйся, пока я добрый… Да, чуть не забыл. Пока ты по немецким тылам шастал, тебе письмо из дома пришло.

Фельдфебель вытащил из кармана помятый конверт и протянул Денису.

– От отца, – без особой радости в голосе промолвил тот, распечатывая конверт.

Прочитав короткое послание из дома, Денис разорвал его на мелкие кусочки и тут же выбросил.

– Что, плохие вести? – поинтересовался фельдфебель, увидев, как помрачнело лицо юного унтера, как бессильно опустились его плечи.

– Хуже некуда, – упавшим голосом промолвил Денис и, махнув в сердцах рукой, направился на позицию.

«А я так надеялся на Дуняшу, так ей верил, – удрученно думал он, – как же теперь жить без ее родных глаз, шаловливой улыбки, ее милых слов и сладких поцелуев?»

С их первой встречи на празднике Ивана Купала он не мог забыть чудесных мгновений, которые испытал с этой ни с чем не сравнимой чаровницей. И даже подозрение в ее мимолетней связи с барином не очерняло светлый образ Дуняши, который здесь, на страшной и кровавой войне, стал для него чуть ли не иконой, к которой он обращался за поддержкой чаще, чем к самой Богоматери. И вот он в мгновение ока лишился этого образа, освещавшего его нелегкий путь, и теперь все его боевые заслуги, звания и медали, которые он честно заслужил в кровавой бойне ради Дуняши, никому не нужны…

«Твоя зазноба, кузнецова дочка Дунька вышла замуж за нашего барина Аристарха Евгеньевича», – написал отец, и эти короткие строчки крест-накрест перечеркнули всю жизнь Дениса.

«Зачем мне жизнь без Дуняши? – промелькнула отчаянная мысль. – Да лучше погибнуть, чем жить с мыслью о том, что она выбрала другого».

Обуреваемый мрачными думами, повесив буйну голову, Денис приплелся на позицию.

– Как же тебя теперь называть? – воззрился напарник на погоны Кульнева.

– Глаза повылазили, что ли? – мрачно пробурчал Денис. – Как ты своего обозного унтера называл?

– Господин унтер-офицер, – растягивая слова, сообщил Петр.

– Я еще всего-навсего младший унтер-офицер, вот и называй меня соответственно, – строго сказал Денис. – А во время боя можешь по-прежнему кликать, – равнодушно добавил он.

– Будет исполнено, господин младший унтер-офицер, – нехотя промолвил второй номер.

– Пулемет зарядил?

– Так точно, господин младший унтер-офицер, зарядил.

– Ну что ты забубнил одно и то же? Я же сказал: на позиции, вдали от офицеров, можешь называть меня по-прежнему…

Время приближалось к восьми часам, а со стороны противника никаких шевелений не было заметно. Обычно пунктуальные во всем немцы, попив кофейку, ранним утром начинали атаковать Сосненскую позицию. Это продолжалось уже не один день, и потому необычная тишина в стане врага вызвала у защитников крепости непонятную тревогу.

Денис вдруг вспомнил, что, когда они возвращались из рейда, унтер-офицер Головин сообщил Беридзе о том, что в версте от передовых немецких позиций видел необычный, тщательно замаскированный и сильно охраняемый склад. С трудом пробравшись туда, он обнаружил там не ящики со снарядами и патронами, а горы сложенных на стеллажах баллонов с наклейками в виде черепа.

«Это, скорее всего, баллоны с хлором. Неужели германцы хотят повторить свой опыт на Ипре? Правда, тогда погибло больше немцев, чем французов», – сказал на это штабс-капитан. А на вопрос унтера, как от этого газа можно предохраниться, Беридзе ответил, что единственная защита от хлора – это специальная маска, а если ее нет, то может помочь плотная тряпка, намоченная водой, через которую, при первом же запахе газа, нужно дышать. Все это мгновенно пролетело у Дениса в мозгу, и он отправил своего напарника за ветошью и водой, чтобы все это на всякий случай было под руками…

Затишье продолжалось недолго. Дождавшись, когда ветер подул из леса в сторону реки, немцы, развернув 30 газовых батарей с тысячами баллонов, пустили газ.

Клубы темно-зеленого дыма, подгоняемые ветром, медленно, но неуклонно рваной полосой начали наступление на Сосненскую позицию. Одновременно по Шведскому форту и главной цитадели ударила вражеская артиллерия. В ответ заговорили крепостные пушки, нанося удары по позициям противника. Несколько снарядов разорвались в окопах, откуда подавался газ. Огромное облако, подстегнутое взрывной волной, охватило почти весь передовой край немцев.

Денис видел, с каким страхом улепетывали враги от своего нового «чудо-оружия», и, указав Петру на темно-зеленый туман, плотной стеной стелящийся почти у самого Сосненского вала, отчаянно выпалил:

– Видишь, немцы смертельный газ на нас пустили! Бери ветошь и тщательно залей ее водой.

– А зачем? – испуганно моргая глазами, спросил напарник.

– Только это может спасти нас от смерти! – бросил Денис и, схватив тряпки, начал обильно поливать их водой из фляжки.

Темно-зеленое газовое облако медленно поднималось вверх и вскоре, перевалив через вал, начало заполнять низины, окопы, землянки и блокгаузы. Отовсюду слышались громкие хрипы и неслись проклятия. Люди, застигнутые газом, выскакивали из своих укрытий и, выпучив глаза, ловя раскрытым ртом воздух, бросая оружие, бежали в разные стороны, падали и вскоре замирали на месте.

Бетонированная пулеметная позиция возвышалась над валом, потому облако хлора лишь мимолетно проскользнуло рядом, чтобы заполнить вскоре всю низину. После того, как газовая волна прошла над огневой позицией, Денис долго не мог отдышаться. Но он и его напарник уцелели. Как и советовал главный разведчик, они несколько наиболее опасных минут дышали через мокрую тряпку и тем самым сохранили свои жизни.

Глянув вниз, Кульнев с ужасом обнаружил десятки, сотни трупов солдат. Они лежали в самых различных позах, так, как их застала страшная смерть. И природа, словно оделась в траур, провожая в последний путь храбрых защитников крепости – вся зелень по пути движения газов была уничтожена, листья на деревьях потемнели, свернулись и опали, трава почернела и легла на землю, с цветов облетели лепестки.

Не успели ядовитые газы полностью выветриться, как пехота противника начала наступление.

В это время, прикрывая лицо защитного цвета маской, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться, к позиции Кульнева с трудом пробрался поручик Мышлаевский. Увидев пулеметчиков, он радостно всплеснул руками.

– Слава богу, что хоть вы остались живы! – воскликнул он. – Почти все войска на валу и в тылу загублены. У вас теперь нет соседей ни справа, ни слева. 9, 10 и 11-я роты нашего полка погибли целиком, от 12-й осталось около 40 человек при одном пулемете; от трех рот, защищавших вал с запада, уцелело около 60 человек при двух пулеметах, – подвел страшные итоги поручик. – Только благодаря счастливому случаю ландверный полк, наступавший на правом фланге, попал под свои же газы и, понеся огромные потери, так и не смог овладеть нашими позициями. Но это временное явление, немцы упорно наступают в центре и на левом фланге, так что, Денис, теперь от тебя зависит, прорвутся германцы в центре или нет…

– А второго номера твоего, я забираю, – добавил неожиданно Мышлаевский, – наводчиков осталось всего ничего. Но я обязательно кого-нибудь из оставшихся в живых пришлю к тебе в помощь, – пообещал он и вместе с Петром заторопился к соседней пулеметной позиции.

«Неужели после ужаса, произошедшего здесь, кто-то сможет дать врагу достойный отпор? – окинув взглядом осиротевшие окопы и капониры, подумал Денис. – Но ты-то здесь! – пронеслось в мозгу. – У тебя достаточный запас патронов. А это значит, что ты можешь дорого продать свою юную жизнь». С этой мыслью Денис приник к пулемету и оценивающим взглядом осмотрел поле боя.

Немцы, уверенные в том, что защитники крепости вымерли все до одного, шли не спеша, уверенным, чуть ли не парадным шагом, выдерживая равнение по правофланговому рослому фельдфебелю.

«Вот с тебя-то я и начну, – зло подумал пулеметчик, наводя целик в пояс солдат, движущихся в шеренге. – Ну, гады, вы сейчас непременно засуетитесь, как вши на гребешке…»

Как только атакующие поравнялись с первым ориентиром, Денис нажал на гашетку, и максим задрожал мелкой, злобной дрожью, словно стремясь доказать хозяину, что полностью поддерживает все его действия, даже если он останется на Сосненской позиции в одиночестве.

Неожиданно в унисон максиму Кульнева заговорил соседний пулемет. И на душе у Дениса стало веселее.

Немцы опешили от неожиданного свинцового потока, встретившего их еще на дальних подступах к валу. Шеренги в серой форме замерли, но в следующее мгновение, подгоняемые офицерами, уже осторожно, а не как на параде, двинулись к крепости неожиданно воскресших мертвецов. Наступающие, видя, что защитники Сосненской позиции встретили их редкой винтовочной и пулеметной стрельбой, пошли быстрее, а кое-где, выставив вперед штыки, побежали, желая быстрее достигнуть вала.

Денис видел, как на правом фланге атакующие подошли вплотную к проволочным сетям и начали делать в них проходы, но ничем помочь своим товарищам не мог. Узкие амбразуры его огневой точки не позволяли вести огонь много правее. Заставив залечь наступающих на своем направлении, он, с тревогой поглядывая на правый фланг, где противник постепенно накапливал силы, со страхом ожидал, что немцы вот-вот бросятся на штурм Заречной позиции и остановить их там будет уже некому. Но вот в тылу заговорили пушки, и несколько метких снарядов остановили врага, уже намеревавшегося одним броском достичь неприступного вала. Так и не дождавшись помощника, Денис, самостоятельно заряжая пулемет и ведя только прицельный огонь, уничтожил не меньше роты немцев, но как ни велики были запасы, сделанные Самойловым, он истратил все патроны. И, когда его максим смолк, немецкая пехота в очередной раз кинулась на приступ Сосненских позиций.

«Ну, теперь все, конец! – пронеслась в мозгу шальная мысль, но он отогнал ее, подумав: – Ведь у меня еще остался карабин». Пересчитав патроны, Денис с горечью обнаружил, что у него всего две обоймы. Только он собрался прицелиться в бегущего немца, как в тылу, у подножия вала, послышались хриплые команды. Глянув вниз, он к своему удивлению увидел странную толпу пехотинцев, артиллеристов, обозников, многие из которых, перевязав тряпками окровавленные, покрытые волдырями лица, сдержанно стонали, но живые, подвижные их глаза излучали гнев и ненависть к жестокому и коварному врагу.

Перед оставшимися в живых после газовой атаки солдатами и офицерами вышел начальник второго отдела обороны крепости Осовец подполковник Свечников, который принимал несколько недель назад только что прибывшую в крепость пулеметную команду капитана Воронина. Сотрясаясь от жуткого кашля, он прохрипел:

– Други мои, не помирать же нам, как пруссакам-тараканам, от потравы… Покажем им, чтобы помнили вовек! – приказал часовым открыть ворота.

Солдаты, все, как один, сотрясались от кашля, выхаркивая кровь и куски легких, смело пошли на врага.

Денис, не ожидая приглашения, быстро сбежал вниз и, выставив вперед карабин, вместе со всеми ринулся в атаку.

Вслед за первой волной атакующих, пошла вторая. Возглавляемые поручиком Котлинским своих товарищей поддержали бойцы тринадцатой роты, потерявшей половину состава. На немцев широкой полосой наступали оставшиеся в живых защитники крепости. Враги в первый момент оцепенели от страха, увидев оскаленные, окровавленные, покрытые волдырями лица русских солдат и офицеров, которых подняло в последнюю атаку неистребимое желание отомстить за сотни погибших страшной смертью товарищей. Придя в себя, немцы открыли стрельбу по этим, взявшимся ниоткуда русским полумертвецам. Но ничто, ни сильный ружейный и пулеметный огонь, ни густо рвавшаяся шрапнель не могли остановить натиска рассвирепевших солдат. Преодолевая невыносимую боль, отравленные и обожженные, они бежали с единственной целью – раздавить немцев. Отставших не было, торопить не приходилось никого. Здесь не было отдельных героев, роты шли как один человек, одушевленные только одной целью, одной мыслью: погибнуть, но отомстить подлым отравителям.

Штыковым ударом защитники крепости сбили немцев с позиции, заставив врага в беспорядке бежать… Не останавливаясь, тринадцатая рота и отряд, возглавляемый подполковником Свечниковым, продолжали преследовать отступающего противника. Штыками русские выбили германцев из занятых ими передовых позиций, захватив захваченные противником противоштурмовое орудие и пулеметы. Находящиеся в отряде атакующих артиллеристы сразу же развернули пушку и, зарядив ее картечью, начали обстреливать германские резервы.

Денис, бросив бесполезный карабин, оставшийся без единого патрона, вытащил на бугорок пулемет и поливал свинцовым огнем отступающих немцев до тех пор, пока не кончилась лента. В это время рядом раздался мощный взрыв, и он потерял сознание…

Сосненская позиция была возвращена, хотя и очень дорогой ценой: погибло 660 человек. Но крепость держалась. Немцы так и не взяли Осовец!

Только после того, как в связи с отступлением русской армии из Польши стратегическая необходимость обороны крепости отпала, в середине августа началась эвакуация. Остатки крепости были взорваны отступавшими российскими войсками.

Несмотря на героизм русских солдат и офицеров, противостоявших мощному удару германских и австро-венгерских армий, на российских фронтах началось великое отступление, приведшее к потере Польши, большей части Прибалтики и захваченной ранее Галиции. Но Первая мировая война на этом не закончилась, а лишь набирала свои страшные жертвенные обороты…

«Атака мертвецов» не была забыта, именно в тот день родился бросающий в дрожь врага клич: «Русские не сдаются!», с которым в Великую Отечественную советские солдаты защищали свою Родину от фашистов, а потом гнали их до самого Берлина.

Примечания

1

Полицейская шашка.

2

Ты хорошо подумал, прежде чем окончательно порвать с Ларой и высказать нам свое намерение породниться с этой простолюдинкой? Может быть, ты подробней расскажешь о ней? (франц.)

3

На каком уровне вы знаете английский язык? (англ.)

4

Могу работать переводчиком, составлять письма и документы (англ.).

5

Вы Францию хорошо знаете? (франц.)

6

Как вам сказать? Наверное, неплохо. Жила в Париже. Путешествовала по Лазурному Берегу (франц.).

7

Отречение (англ.).

8

«Не попадайся!» – полушутливый девиз, бытующий в среде оперативных сотрудников Интеллидженс сервис по аналогии с десятью библейскими заповедями.

Content

Виктор Иванович Носатов
Наперекор всему
Роман

Глава I Северо-Западный фронт – Петроград Март 1915 года

1

2

Глава II Царское Село Март 1915 года

1

Глава III Петроград Апрель 1915 года

1

2

Глава IV Западный фронт Март – апрель 1915 года

1

2

3

4

5

Глава V Северо-Западный фронт Март – апрель 1915 года

1

2

3

4

5

Глава VI Петроград Май 1915 года

1

2

Глава VII Силезия Июнь 1915 года

1

2

Глава VIII Крепость Осовец Июль – август 1915 года

1

2

3

Примечания