Виктор Иванович Носатов

Охота на «Троянского коня»

© Носатов В.И., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Только невежда и слепой в деле вождения армий может думать, что есть что-нибудь более важное, чем познание склонностей и характера своего противника.

Полибий

Глава I. Лодзь – Варшава. Октябрь – ноябрь 1914 г.

1

Поезд Лодзь – Варшава, набирал скорость, когда на крышу первого от паровоза вагона влез среднего роста верткий, как уж, черноволосый мужчина в сером плаще. Оглядевшись, он кинулся бежать в хвост состава. Полы плаща развевались, мешая ему прыгать с вагона на вагон, и он, сбросив его с себя, остался в коричневом пиджаке и грязно-белой рубахе, заправленной в черные брюки. Из-за пояса виднелась рукоятка револьвера.

Беглец оглянулся назад. Не видя погони, он успокоился и уже не бежал, а шел быстрым шагом, легко перепрыгивая с вагона на вагон. Человек уже приближался к середине состава, когда на крышу первого вагона с трудом вскарабкались два жандарма с револьверами в руках. Заметив это, убегающий рванул что было сил вперед и вскоре оказался в самом конце состава. Покрутившись на одном месте, он, словно одинокий волк, застигнутый охотниками, залег, готовый перегрызть им горло. Видя это, жандармы остановились и, о чем-то недолго посовещавшись, осторожно двинулись дальше.

В это время состав, с трудом вписываясь в поворот, резко замедлил ход. Увидев поле, которое почти вплотную примыкало к железной дороге, беглец спрыгнул на свежевспаханную землю. Вслед ему запоздало прозвучали два выстрела.

Придя в себя после резкого удара о пашню, беглец кинулся бежать подальше от железной дороги. Выбравшись на большак, он остановился, чтобы перевести дух. Оглянувшись назад и увидев маячившие вдалеке рослые фигуры преследователей, он, свернув на пыльную проселочную дорогу, то бегом, то ускоренным шагом двинулся дальше. Дорога, то карабкаясь вверх, то уклончиво стелясь по пологим склонам, казалось, была нескончаемой.

Спускаясь в седловину между двумя пологими холмами, беглец заметил движущегося ему навстречу в двуколке селянина, тянувшего какую-то унылую польскую песню. Переложив револьвер за пазуху, путник вежливо поздоровался:

– Дзен добрый.

Поляк прервал песню, остановил лошадь и удивленно уставился на незнакомца.

– Не встречались ли тебе по дороге военные? – задал неожиданный вопрос путник.

У селянина округлились от испуга глаза, и он, ничего не говоря, хлестнул свою лошадь так, что та с ходу пустилась в галоп. Но эта предосторожность не спасла поляка. Глухо прозвучал выстрел, и он, качнувшись вбок, свалился в пыль. Двуколка остановилась.

Беглец, не теряя времени, переоделся в одежду селянина, и, оттащив труп подальше от дороги, быстро взгромоздился на коляску.

Напуганное выстрелом животное, упрямо топталось на месте, не желая везти чужака. Как только ни понукал он строптивую животину, но конь не хотел идти ни в какую. Занятый борьбой с животным, беглец не сразу заметил спускавшихся с возвышенности преследователей.

Заметив опасность, он сначала хотел поскорее драпануть, тем более что, успокоившись, конь уже поддавался управлению, но видя, что его заметили, смело направил свою повозку навстречу преследователям.

– Старик, – обратился один из жандармов, поравнявшись с путником, – ты не видал человека в коричневом пиджаке и черных брюках?

– Видал, господин, – испуганно ответил «селянин», поправляя на голове пропыленную, видавшую виды конфедератку и останавливая двуколку. – Он пробежал мимо, даже не поприветствовав одинокого путника.

– Торопился, гад, – зло промолвил второй жандарм. – Ну, ничего, теперь мы его быстро нагоним, – добавил он, и, попрощавшись с путником, преследователи двинулись дальше.

Беглец, дождавшись, когда жандармы замедлят ход, поравнявшись с глубокой вымоиной, неторопливо прицелившись, выстрелил сначала в одного, затем в другого. Не ожидавшие нападения с тыла люди в кожанках даже не успели вскрикнуть и тут же как подкошенные свалились в промоину.

Закидав преследователей ветками и травой, беглец, не торопя коня, направил двуколку в сторону железной дороги. Выбравшись на большак, тянущийся вдоль полотна, он, насвистывая вальс «Сказки Венского леса», неспешно поехал в сторону небольшого городка Лович.

Вскоре под звуки колоколов, созывающих паству к обедне, он въехал в тихое и ничем не примечательное селение. В центре малолюдного городка, в окружении странных каменных зданий самой вычурной формы, перед его глазами неожиданно предстала многолюдная рыночная площадь, довольно редкой треугольной формы, со старинной ратушей, стоящей на отшибе. Казалось, что война обошла этот невзрачный уголок Царства Польского, стороной. Здесь, словно в добрые старые времена, хитрые торговцы наперебой предлагали свои товары, а меж лавок сновали местные модницы в ярких национальных костюмах.

Беглец быстро нашел покупателя и, не торгуясь, продал ему свой экипаж. Зайдя в лавку, он сменил всю одежду, затем в еврейской цирюльне сбрил двухдневную щетину и только после этого, благоухая сиреневым ароматом, направился в западную часть города.

В добротных полуботинках, сером костюме, из-под которого выглядывала яркая голубая рубашка, заправленная в коричневые штаны, человек уже не походил на того пропыленного и уставшего от дальней дороги путника, который час назад въехал в Лович. Словно по мановению волшебной палочки, он преобразился, превратившись из сгорбленного старика в цветущего мужчину, чуть выше среднего роста, черноволосого, с темными живыми глазами. Круглое, покрасневшее на солнце лицо и прямой, средних размеров нос говорили о его явно тевтонских корнях, что не могло не вызывать у поляков доверия. Это было видно по тому, как он общался с встречавшимися на пути самыми разными людьми.

Прекрасно ориентируясь в переплетении узеньких улочек, человек вскоре вышел к двухэтажной гостинице, окна которой выходили на оживленную площадь со старинным костелом, приютившимся между площадью и полноводным каналом, несущим благодатную прохладу в центр города. Обменявшись несколькими ничего не значащими словами с портье, открывшим дверь, незнакомец направился на второй этаж гостиницы. Дойдя до своего номера, он остановился. Внимательно осмотрев по периметру дверь, он вставил в замочную скважину ключ и медленно повернул его два раза. Открыв дверь и пройдя в небольшую комнату, в которой размещались стол, два стула, шкаф и кровать, он внимательно осмотрел мебель, и только после этого прилег на застеленную застиранным покрывалом кровать, внимательно прислушиваясь к неспешным шагам, изредка доносящимся из коридора. Успокоившись, человек устало потянулся, зевнул во весь рот и, вскоре смежив глаза, беззаботно захрапел…

Накануне этого события в штаб армии, расположенный в Варшаве, прибыл начальник контрразведки Северо-Западного фронта генерал Баташов. Сформировав в основном контрразведывательный аппарат при штабе фронта, он перед началом Лодзинской операции решил на местах оценить деятельность КРО армий. Из своей беседы с генерал-квартирмейстером Северо-Западного фронта Бонч-Бруевичем он уяснил главное, что вот уже на протяжении нескольких месяцев сформированные на скорую руку в армейских штабах контрразведывательные отделения были предоставлены сами себе, вели работу бессистемно, спустя рукава. И, как результат этого, особых успехов в раскрытии немецкой шпионской сети не показывали. В то же время германцы владели полной информацией не только о передвижении русских войск, но и о ближайших намерениях военачальников. Анализируя состояние контршпионской работы в войсках, Баташов понял, что катастрофа, случившаяся с армией генерала Самсонова, это во многом вина и армейских контрразведчиков, не сумевших вовремя выявить и уничтожить агентурную сеть немцев, окопавшуюся в тылу русских армий. Не выполнили они и свою задачу по обеспечению в штабах секретности при ведении делопроизводства и радиообмене. И, как результат этого, среди трофеев, захваченных в германских штабах при очередном наступлении, частенько попадались не только копии мобилизационных планов развертывания и дислокации русских войск, но и расшифрованные приказы из Ставки, фронтов и армий.

Особенно бурное возмущение Бонч-Бруевича вызвала берлинская газета, представленная начальником разведотдела фронта, в которой генерал с удивлением прочел буквально следующее: «Генерал Бонч-Бруевич в настоящее время занят разработкой наступательной операции…» Далее приводились такие подробности разрабатываемой им операции, которые были известны лишь строго ограниченному числу особо доверенных лиц. Поэтому, напутствуя Баташова накануне предстоящей командировки, генерал-квартирмейстер попросил его обратить особое внимание на сохранение в штабе армии секретов, особенно тех из них, которые касались предстоящей Лодзинской операции.

Прибыв в штаб 2-й армии и представившись командующему и начальнику штаба, Баташов сразу же поспешил к жандармскому подполковнику Залыге, возглавившему контршпионское отделение армии сразу после отступления под Таннебергом.

Высокорослый, сажень в плечах, кряжистый офицер с лихо закрученными рыжими усами и серьезным неулыбчивым лицом с самого начала знакомства вызвал у Баташова некоторую симпатию. Он хорошо разбирался в людях, а по независимому и в то же время корректному поведению контрразведчика (что было довольно редко среди жандармских офицеров) было понятно, что перед ним не просто служака, который готов делать все в угоду начальству, а думающий, грамотный и честный офицер, которому пока что не хватало опыта работы в контрразведке.

Прекрасно зная о том, что секретные документы в штабах хранятся абы как, Баташов первым делом проверил делопроизводство контрразведывательного отделения. Ознакомившись с документами, он удовлетворенно отметил, что не ошибся в своей оценке деловых качеств жандармского подполковника.

«Теперь мне понятно, – подумал Баташов, – почему, в отличие от остальных начальников армейских контршпионских отделений, козыряющих своими полковничьими погонами, Залыга все еще подполковник. Независимых и думающих в наших штабах не любят. Там подавай исполнительных!»

Еще большее доверие к этому немногословному офицеру генерал почувствовал, когда предложил ему совместно разработать и осуществить операцию по дезинформации противника.

– Зная о сосредоточении германских войск в районе Торна и не забывая стратегического замысла главковерха о выходе 2-й армии на линию Питшен – Ярочин, я предлагаю подготовить ложный приказ по армии о наступлении 2-го армейского корпуса на Познань. Вот только как нам этот приказ представить немцам, чтобы они поверили?

– У меня есть на примете матерый агент германской разведки, проходящий у нас как «Мясник», – не задумываясь предложил Залыга. – Мы разрабатываем его уже целый месяц, с тех пор, как он попался в поле нашего зрения при встрече со своим агентом, которому через нашего подставного военного были проданы несколько устаревших документов…

– Но почему «Мясник»? – спросил удивленно Баташов, более привыкший к благозвучным именам агентов, таким, как «Одиссей» или «Геракл», памятным еще со времен его контршпионской деятельности в Варшавском военном округе.

– Морда у него примечательная. Круглая, да красная, особенно, когда примет рюмку-другую коньяку, – улыбнулся глазами подполковник, сохраняя на лице серьезную мину. – Под стать ему и помощники, Куфман и Гирш, с круглыми розовощекими лицами. Последнее время эти субъекты обхаживают писаря артиллерийской бригады Ивана Греблова. Этот вояка попал нам под наблюдение, после того как несколько раз встречался с Кауфманом в трактире. Трактирщик – наш человек. Вот он и сообщил мне, что Кауфман угощал писаря за свои деньги. А два дня назад тот пришел на встречу вместе со своим подельником Гиршем, и они, хорошенько накачав водкой писаря, что-то выпытывали у него. А писарь, по словам хозяина трактира, обещал за деньги, принести им какую-то карту. Наведавшись в штаб артиллерийской бригады, я узнал, что писарчук этот занимается секретным делопроизводством и через его руки проходят все приказы и распоряжения, связанные с предстоящей операцией…

– Ну что же, мы можем через Ивана Греблова передать немецким агентам требуемое – свою дезинформацию! – многозначительно промолвил Баташов. – Только все это дело надо проделать предельно осторожно, чтобы Мясник ничего не заподозрил.

– Я сегодня же, совместно с начальником штаба артиллерийской бригады, подготовлю ложную карту расположения артдивизионов, на момент начала операции…

– Чтобы наша дезинформация выглядела более правдоподобно, на ближних к фронту позициях, которые будут указаны на карте, необходимо подготовить несколько фальшивых батарей. Так будет вернее.

– Будет исполнено, ваше превосходительство! – удовлетворенно воскликнул Залыга. – Я знаю место, где складированы подходящие для этого дела стволы. Сосновые и еловые.

Баташову понравились несуетливая готовность подполковника услужить не ему лично, а их общему делу, и особенно его отнюдь не армейский тонкий юмор.

– Я вижу, вам все понятно, – благодушно промолвил генерал.

– Точно так, ваше превосходительство!

– Тогда за дело. Только прошу вас, ни в коем случае не спугните Мясника.

– Ну что вы. Постараемся держать его на длинном чомбуре[1].

2

Оценивая деловую хватку жандармского подполковника Залыги, который, несмотря на свои незначительные промахи и упущения по службе, во многом по причинам от него не зависящим, достаточно много сделал для борьбы со шпионажем и, главное, понимал его с полуслова, Баташов еще раз удовлетворенно подумал: «Знать не ошибся я с первого взгляда в этом неприглядном на вид офицере. Он, наверняка будет мне дельным и исполнительным помощником». Возвращаясь к текущим делам, он, благосклонно взглянув на подполковника, предложил:

– Пока вы будете готовить дезинформацию, я бы хотел поближе познакомиться с вашими сотрудниками.

– Но это осуществить сегодня довольно сложно… – нерешительно промолвил подполковник. – Большая часть сотрудников в разъездах.

– Но с вашим помощником-то я могу сегодня познакомиться?

– Как вам будет угодно. Его пригласить ко мне, или мы вместе зайдем в кабинет помощника?

– Как скажете. Но прежде я бы хотел услышать от вас отзыв о его работе.

– Ротмистр Степан Карлович Юрлов исполняет должность помощника начальника КРО с 3 сентября 1914 года. Бывший строевой обер-офицер. По прежней службе характеризуется положительно. Ведает всей перепиской, исходящей из штаба по делопроизводству контрразведывательного отделения, и большую часть времени находится в штабе. В отделении бывает утром, обычно с 9.30 до 11 часов и вечером с 9.30 до 11.30–12 часов ночи. Он готовит доклады начальнику штаба, наводит необходимые справки. Ротмистр – толковый, основательный работник, но в деле контрразведки еще малоопытен, к тому же несколько болезненный. Вместе с тем другого я бы себе не пожелал…

– Ну что же, пойдемте посмотрим на вашего помощника, – заинтересованно произнес Баташов, вставая.

– А что делать с остальными сотрудниками, которые сегодня и в ближайшее время будут находиться в разъездах? – доверительно глядя на генерала, промолвил Залыга.

– А вы представьте мне их личные дела…

– Но вы же знаете, что дела агентов представляются лишь по официально оформленному согласию начальства…

– Будем считать, что я этот вопрос уже решил, – сухо и в то же время требовательно промолвил генерал, искренне радуясь в глубине души тому, что подполковник свою службу знает и никого другого, кроме него, к личным делам своих агентов впредь и близко не подпустит.

Залыга подошел к несгораемому шкафу, и, чуть приоткрыв дверцу, выбрал нужные папки.

– Вот эти господа находятся в командировках, – положил он перед Баташовым на стол внушительную стопку папок. – Я придерживаюсь правила: никогда эти дела из кабинета не выносить, – пояснил он, – вам лучше ознакомиться с ними здесь. Если вы не против, я приглашу ротмистра Юрлова сюда.

– Да, конечно, – согласился генерал, – делайте так, как вам будет угодно.

Через несколько минут в кабинет шаркающей походкой, привычно держа левую руку у бедра, вошел среднего роста, худощавый офицер с острым носом и узким лбом, на который свешивался светлый чуб. Расправив еле заметные на его бледном лице тонкие усики, он доложил:

– Честь имею представиться, ротмистр Юрлов, потомственный дворянин.

Несмотря на то, что упоминание о потомственном дворянстве несколько покоробило Баташова, он тем не менее благожелательно взглянув на офицера, протянул ему руку.

– Подполковник Залыга довольно лестно отзывается о вашей работе, – многозначительно промолвил он, – я думаю, что и в дальнейшем буду иметь о вас такие же отзывы.

– Я за нашего батюшку царя и Отечество, если понадобится, голову положу, – выспренне провозгласил ротмистр, пронзая фанатически горящим взглядом Баташова.

– Что вы! Что вы! От вас этого не понадобится. А голова ваша нам нужна, как никогда, так что не бросайтесь больше ею, – сдержанно произнес генерал, и, мельком взглянув на Залыгу, уловил в его глазах глубоко спрятанную усмешку.

Ротмистр, не поняв тонкой иронии в словах Баташова, еще больше рассыпался в уверениях свой преданности, престолу и России.

– Ваше превосходительство, – прервал своего излишне говорливого сотрудника подполковник, – если я вам больше не нужен, разрешите удалиться?

– Идите. И дай Бог нам удачи!

– Честь имею! – четко произнес подполковник, и ладно, по-военному, развернувшись, ретировался, осторожно прикрыв за собой дверь.

– Присаживайтесь, ротмистр, – предложил генерал стоящему навытяжку офицеру.

– Благодарю, ваше превосходительство, – смущенно промолвил тот, усаживаясь на самый краешек стула, стоящего у самой двери.

Баташов, раскрыл первую папку, на которой было выведено крупными буквами: «Чиновники».

«Чиновник Багров Станислав Ефимович, бывший штабс-капитан, – с удивлением прочитал он, – уволен из полка по суду чести, по его уверениям, за роман с женой товарища. По словам офицеров полка, за растрату денег офицерского собрания, хозяином которого был, а также за ряд других неблагоприятных поступков.

Разумный, но несколько легкомысленный; ловкий, с внешним лоском, нравственности несомненно условной, и пережитая катастрофа не случайность.

Работает легко и упреков пока не заслуживает, но смотрит на свое положение, как на случайное, только потому здесь, что выбит из колеи и деться некуда…»

Следующее дело было не менее интересным.

«Чиновник Пилипенко Степан Кондратьевич, бывший правитель канцелярии одного из губернаторов, уволенный от службы за растрату.

Вполне интеллигентный, достаточно образованный, с хорошим знанием французского, немецкого и польского языков, умный, опытный, мог бы принести отделению незаменимую пользу, но наряду с этим ленивый, иногда до полной апатии ко всему; опустившийся, считающий себя „бывшим“ человеком, с крайне извращенными половыми инстинктами, и поэтому ослабевший физически; он не в состоянии уже работать с должной продуктивностью и нуждается в неослабленном наблюдении и в понудительных мерах…»

«Да-а, – подумал Баташов, – с такими кадрами много не навоюешь».

– А почему, ротмистр, я молодежи что-то среди ваших сотрудников не вижу? Неужели истинных патриотов и волонтеров у вас нет?

– Как нет? – оживился одаренный вниманием генерала Юрлов. – Есть совсем еще свеженький сотрудник.

Вскочив со своего места, ротмистр покопался среди папок и вскоре вытащил на свет Божий тоненькое личное дело.

– Вот, извольте видеть, – услужливо протянул он бумагу.

«Чиновник для поручений Кандыба Афанасий Ильич, – углубился в чтение Баташов, – молодой человек, из бедной мещанской семьи, окончивший юридический факультет Киевского университета. Разумный, энергичный, с инициативой и желанием работать на пользу Отечества. Дорожит местом. Своим служебным положением удовлетворен. Это „настоящий“, а не „бывший“ человек. Полезный и желательный канцелярский чиновник, особенно в деле розыска, там, где нужна врожденная способность. Показать себя не имел случая и потому судить о нем как о чиновнике для поручений по розыску еще не представляется возможным…»

«Ну что же, хоть один работает в контрразведке по желанию, а не по обстоятельствам», – удовлетворенно подумал генерал.

– А профессионалы в вашем отделении водятся? – неожиданно поинтересовался Баташов.

– А как же, ваше превосходительство! – вскочил на ноги ротмистр. – Все мы не устаем учиться у профессионала контрразведки подполковника Петра Федоровича Залыги, – он намеренно озвучил благожелательный отзыв о своем начальнике.

– Ну, об этом я и без вас знаю, – осадил офицера Баташов. – Я хотел бы услышать о других сотрудниках, которые имеют достаточный опыт службы в контрразведке.

– Есть такие, ваше превосходительство, – обрадованно воскликнул Юрлов и угодливо выложил перед проверяющим сразу несколько личных дел, которые генерал просмотрел с большим интересом.

«Чиновник Морозко Афанасий Нилович. Вся жизнь его прошла в полиции, в охранных отделениях в качестве старшего филера, а в последующем и наблюдательного агента. Работал в провинции и в Варшаве. Опыт по части наблюдения большой, и есть не только привычка, но и любовь к этому делу. Наряду с этим, недостаточное развитие, некоторая болтливость, отсутствие выдержки и уравновешенности ослабляют его ценные качества как агента. Как чиновник, хотя и старательный, но недостаточно грамотный и развитой, и потому мало соответствует своему назначению…»

«Старший агент Серебряков Петр Вениаминович, бывший унтер-офицер полевого жандармского эскадрона, служит с 20 сентября 1914 года. Образование – 2-классное училище. В мирное время служил младшим наблюдательным агентом в Киевском контрразведывательном отделении, но был уволен за злоупотребление спиртными напитками. Получает задачи по обследованию и выяснению. В последнее время им обследуется много румынских и польских подданных, прибывших по торговым делам. Толковый агент, но для должности старшего наблюдательного агента недостаточно интеллигентен…»

Отложив в сторону документы, Баташов задумался.

«Если ближайшие помощники подполковника, за редким исключением, „бывшие люди“ и недоучки, то что говорить об остальных агентах и секретных сотрудниках?» – думал он озабоченно, складывая в стопку папки.

Неожиданно раздался стук в дверь, и, получив разрешение ротмистра, в комнату вошел среднего роста толстячок с круглым, лоснящимся личиком, небольшими черными усами и глазами навыкат. Увидев в кабинете начальника отделения генерала, он замер, словно загипнотизированый кролик, перед проголодавшимся удавом.

– Вашест-во… – пролепетал ошалело он. – По вызову я, к подполковнику Залыге…

– Насколько я знаю, подполковник еще час назад вызывал к себе сотрудников, находящихся в штабе, – строго глядя на чиновника, сухо промолвил Баташов. – Где вас все это время черти носили?

– Я не виноват, я не виноват… – начал испуганно оправдываться толстяк. – Я производил допрос поляка, задержанного жандармами на станции по подозрению в шпионстве…

– Представьтесь, если вам не трудно, – уже более спокойно промолвил генерал.

– Честь имею представиться, Колодин Владимир Степанович, чиновник для поручений и по совместительству переводчик…

– Очень приятно, господин Колодин. Я думаю, мне нет необходимости, представляться.

– Никак нет, ваше превосходительство, в отделении все знают, что вы работаете у нас.

– Ну, слава богу, хоть это вы знаете определенно. Ну и что же вы выяснили у подозреваемого?

– Это не австрийский и не германский шпион, а всего-навсего торговый агент. Он приехал в Лодзь с образцами галстуков для галантерейных магазинов города…

– А зачем же его тогда задержали?

– Он довольно подозрительно околачивался у воинских эшелонов, – пояснил ротмистр, вскакивая со стула.

– И что вы теперь собираетесь с ним делать? – многозначительно глянув на переводчика, спросил Баташов.

– На усмотрение начальника отделения, – нерешительно ответил Юрлов.

– Если вы не против, я сам допрошу задержанного, – решительно предложил генерал. Проследив за тем, как ротмистр уложил в несгораемый шкаф личные дела агентов и, закрыв дверцу на ключ, опечатал сейф, он направился за переводчиком. Следом шаркающей походкой подагрика за ними направился и Юрлов.

В небольшой комнатушке, обставленной по-тюремному просто, кроме привинченных к полу стола и двух стульев, ничего не было. Даже настольная лампа, которую попытался передвинуть Баташов, оказалась намертво прикрепленной к столу.

«Да-а, – вновь удовлетворенно подумал он, – у Залыги все здесь устроено крепко и надежно, вот только отменными результатами работы он не может похвалиться. Впрочем, как и начальники других разведочных отделений».

– Давайте сюда задержанного, – потребовал Баташов, расположившись за столом.

– Один момент, ваше превосходительство, – угодливо промолвил ротмистр, и, повернувшись к переводчику, глухо проворчал: – Ты что, не понимаешь, что задерживаешь нас?

Чиновник как ошпаренный выскочил в коридор и вскоре вернулся с задержанным. Зайдя в комнату, поляк, гордо вскинув голову, вызывающе спросил:

– Na jakiej podstawie mnie zatrzymali? Będę narzekać![2]

– Czy patrzyłeś na formacje rzut[3], – неожиданно ответил по-польски Баташов.

– Ja nic złego nie zrobiłem[4].

– Jeśli nic nielegalnego nie popełnili, to cię puszczę[5], – пообещал генерал.

– Proszę, oddajcie mi walizkę z próbkami krawatów[6],

– Где находится чемодан этого господина? – спросил Баташев.

– В комнате улик и вещественных доказательств. Разрешите, я сейчас его принесу, – чиновник торопливо направился к двери и через несколько минут поставил на стол роскошный кожаный чемоданчик черного цвета.

«Для продавца галстуков эта вещь явно не по карману», – подумал Баташов, щупая мягкую, отлично выделанную кожу.

Пристально наблюдая за поляком, он открыл чемоданчик и не торопясь начал перебирать разноцветные галстуки.

Задержанный, подавшись вперед, напружинился, словно перед прыжком.

«Значит, там что-то есть», – подумал Баташов.

Выложив галстуки на стол, он начал простукивать дно чемоданчика и вскоре обнаружил там пустоту.

– У вас случайно не найдется перочинного ножичка? – спросил Баташов у ротмистра.

– У меня есть, – обрадовался переводчик тому, что наконец-то может хоть чем-то услужить генералу, и протянул ему складной ножичек.

Баташев умело прошелся краешком лезвия по шву, отвернул толстый картон и вытащил на свет божий пачку бумаг.

Что тут началось!

Поляк, позабыв обо всем на свете, упал на колени и начал на чистом русском языке умолять офицеров отпустить его, кричал о том, что это не его чемодан, что его подсунул ему какой-то важный пан.

– До выяснения всех обстоятельств уведите задержанного, – приказал Баташов, а сам с интересом начал разбирать кипу самых разнообразных бумаг, среди которых были и свежие местные газеты, и расписание движения поездов, и куча рекламных проспектов. Отобрав несколько, показавшихся подозрительными, листов, генерал попросил принести свечу. Подержав над зажженной свечой отложенные бумаги, Баташов, к удивлению ротмистра, нашел меж типографских печатных строк, проявившийся от огня рукописный текст. При внимательном рассмотрении, это оказался отчет агента о количестве проследовавших через станцию воинских эшелонов, а также о наличии на платформах артиллерийских орудиях и технике.

– Вот вам и коммивояжер… – назидательно глянув на офицеров, промолвил Баташов.

3

На другой день подполковник Залыга явился к генералу явно не в настроении.

– Ваше превосходительство, – понуро начал он, пряча глаза, – мы чуть было не упустили германского резидента.

– Мясника? Как же это вы? – осуждающе глянув на подполковника, сдержанно спросил генерал.

Залыга без прикрас, во всех подробностях рассказал о неудачной погоне, которая завершилась арестом матерого немецкого шпиона.

– По второму имеющемуся у нас адресу мы его, голубчика, и взяли. Прямо в постели, совсем еще тепленького. Момент истины позволил нам во всех подробностях восстановить всю картину погони. Ошарашенный нашим неожиданным появлением он сразу же во всем признался. Жандармы, на которых этот тип покушался, доставлены в военный лазарет. Доктор сказал, что выживут…

– Как же вы могли допустить то, что немецкий резидент ускользнет из-под вашего наблюдения? – спросил возмущенно Баташов. – Ведь он мог и не возвращаться в свой отель, и тогда вся наша операция по дезинформации противника из-за вашей нераспорядительности провалилась бы…

– Но ваше превосходительство, – попытался оправдаться жандарм, – вы же сами уже с месяц как забрали у меня самых опытных филеров в штаб фронта…

– Надо своевременно готовить новые кадры самому, а не ждать с моря погоды, – уже более сдержанно промолвил генерал. – Но с захватом этого агента нам придется ликвидировать это дело. У вас собрано полное досье на этого резидента?

– Точно так, ваше превосходительство. Сегодня же при совместном агентурном освещении и непрерывном наружном наблюдении в Лодзи были задержаны агенты немецкой разведки Захарий Куфман и Гирш Сагалов, которые неоднократно встречались с резидентом и передавали ему документы по перегруппированию армий Северо-Западного фронта, подготовленные и проданные им моими помощниками. Арестован и писарь артиллерийской бригады Иван Греблов, успевший продать подозреваемому нами в шпионстве Соломону Цукерману список руководящего состава армии и копию карты с дислокацией батарей артиллерийской бригады. После окончания предварительного следствия можно ликвидировать это дело и направлять его в суд.

– Постарайтесь, пожалуйста, осуществить все в рамках «Положения о контрразведывательных отделениях», чтобы дело о шпионаже не развалилось в суде за недоказанностью, как это еще часто у нас бывает, – назидательно промолвил Баташов.

– Я, конечно, сделаю все, что в моих силах, – доверительно промолвил подполковник, – но вы же знаете, ваше превосходительство, что и Положение, и Инструкция, и Правила по работе контрразведки, утвержденные еще в 1911 году, уже значительно устарели. Я не могу одновременно принимать все меры, для того, чтобы секретные агенты ни в каком случае не обнаруживали бы своего участия в работе контрразведки и никоим образом не выяснили своей роли на предварительном следствии и суде, и в то же время без их участия представлять доказательную базу для возбуждения уголовных дел за шпионаж. Это же бессмыслица какая-то. Отрицательно влияют на прохождение шпионских дел и общие недостатки Уголовного уложения, которое дает возможность бороться не с самим шпионством, а лишь исключительно с его проявлениями – передачею и сообщением сведений о военной обороне государства. Именно из-за этого большинство заведенных в отделении шпионских дел не доходило до суда, а арестованных агентов в лучшем случае удавалось отселить во внутренние губернии, подальше от театра военных действий. Что же касается арестованного нами резидента германской разведки, то я вам твердо обещаю не только довести дело до суда, но и добиться расстрельного приговора. Тяжелое ранение двух жандармов – это для военного суда достаточно веское основание и без его шпионского досье. В отношении других фигурантов этого дела неотвратимости наказания я обещать не могу…

– Я прекрасно осведомлен обо всех этих казусах, – с явным сожалением в голосе промолвил Баташов, – но хочу вас обрадовать. По распоряжению Верховного главнокомандующего, идет работа над новым Положением о работе контрразведывательных отделений в военное время, где, я надеюсь, будут учтены все наши пожелания…

– Дай-то бог! Дай-то бог! – удовлетворенно воскликнул подполковник.

– Но возвратимся к нашему сегодняшнему просчету, – сухо промолвил Баташов. – Каким образом противник получит теперь нашу дезинформацию?

– Я уже думал над этим, – уверенно расправил свои насквозь прокуренные усы подполковник. – Мы подкинем им кого-то из погибших накануне солдат, переодев в форму адъютанта. По имеющимся у меня данным, против участка 2-го армейского корпуса противник накапливает силы для нанесения удара по выступу, который командующий армией генерал Шейдеман планирует с завтрашнего утра оставить. После начала артиллерийской подготовки немцев, перед тем как оставить позиции, мы и подкинем нашего «фельдъегеря». Так солдат и после своей смерти сослужит нам хорошую службу…

– Но немцы могут и не поверить, – задумчиво промолвил Баташов.

– На этот случай я приберег старого еврея Цукермана, который держит в Лодзи свою цирюльню. Я специально не стал его арестовывать, хотя сегодня, после задержания резидента, получил еще одно подтверждение о сотрудничестве этого лодзинского цирюльника с врагом. Среди своих пособников арестованный нами немец назвал и Цукермана, который имеет свой личный канал переправки информации немцам.

Генерал задумчиво кивнул.

– Не кажется ли вам, ваше превосходительство, что пора освежить свою прическу? – после небольшой паузы неожиданно предложил Залыга.

Баташов провел ладонью по буйно заросшим вискам.

– Пожалуй, вы правы, – кивнул он понятливо головой.

Вскоре подполковник и генерал, уютно расположившись в штабном «паккарде», запылили по малолюдным лодзинским улочкам в сторону центра.

Цирюльня оказалась довольно фешенебельным и отменно благоухающим заведением, с мужским и женским залами, разделенными плотным коричневым занавесом.

Дорогих гостей встретил сам хозяин. Подобострастно прошипев:

– Прошу, пане. – Он, оценивающе взглянув на посетителей, уверенно предложил генералу свое лучшее кресло.

– Только что выписано из Парижа, – скромно промолвил он, помогая Баташову поудобнее там расположиться.

Быстро сбросив засаленную поддевку, хозяин, накинул на себя белоснежный халат:

– Дорогих гостей, русских офицеров, цирюльник Цукерман всегда обслуживает сам. Цукерман, это я.

Не обращая никакого внимания на суетливого еврея, Баташов, словно продолжая начатый в машине разговор, промолвил, обращаясь к подполковнику.

– Нужно как можно скорее передислоцировать 2-й армейский корпус к Красновице, чтобы своевременно начать на этом направлении общее наступление армии.

У подправляющего прическу мастера при этих словах неожиданно дрогнула рука, и он сильнее, чем следовало, прижал к виску Баташова холодные ножницы.

– Пся крев! – грозно рявкнул генерал. – Так ты мне всю прическу испортишь.

– Рrzepraszam[7], пане! – испуганно пролепетал цирюльник. – Рrzepraszam, пане!

– Передайте мое распоряжение начать наступление второй армии не позже середины ноября!

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – с подобострастным придыханием произнес подполковник, щелкнув каблуками.

Возвращаясь в штаб, Залыга, сосредоточенно покручивая свои рыжие усы, многозначительно промолвил:

– Теперь, ваше превосходительство, немцы обязательно схватят нашу наживку…

– Может быть, может быть… – задумчиво промолвил Баташов. – Но посредством резидента наша фальшивка бы выглядела куда убедительней.

– Да-а! – не стал спорить подполковник. – Сплоховал я… Виноват. Дайте срок, исправлюсь.

– Я доверяю вам и потому прошу, не ставя в известность штаб, по своим каналам перепроверить данные о противнике. Прежде всего это касается сосредоточению в районе Торна армейских корпусов 9-й армии. Хоть это направление и находится против 1-й армии, я хотел бы лично от вас получить эту информацию…

* * *

Занимаясь формированием контрразведывательного аппарата фронта, Баташов неоднократно наталкивался на вольное или невольное противодействие офицеров разведывательного отдела, которые презрительно именовали контрразведчиков «розыскными».

Неоднозначно складывались отношения между службами разведки и контрразведки, объединенными единой территорией, руководством и взаимодополняющим родом деятельности, прежде всего, потому, что офицеры, возглавлявшие их, как правило, располагали собственными агентурными возможностями, и нередко, действуя независимо друг от друга, видели не только успехи, но и провалы в деятельности своих коллег. Немаловажной причиной возникающих трений было и то, что представители военной разведки в большинстве своем были выпускниками Академии Генерального штаба, и принадлежали к военной элите, так называемой, «белой кости». В то же время в контрразведке в основном служили офицеры из обедневшего дворянства и мелкие чиновники, которым приходилось постоянно работать с «чернью». Генштабисты находились в состоянии постоянной конкуренции с «розыскными», и постоянно оспаривали у них право первого доклада вышестоящему начальству по всем военным вопросам. Первые итоги совместной деятельности, которые подвел для себя Баташов, были неутешительными. Они свидетельствовали прежде всего о том, что контакты руководителей разведывательных отделений армейских штабов с соответствующими отделениями контрразведки не носили характера непосредственного сотрудничества, а происходили лишь при посредничестве Особого делопроизводства Отдела генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба. Механизм личного делового общения отсутствовал также внутри самого Военного ведомства, и его не удалось наладить даже в ходе войны.

Именно поэтому, чтобы не подводить своего сотрудника, Баташов и попросил его не информировать о своем задании армейский штаб, в который входило и контрразведывательное отделение.

– У вас есть надежные люди в Познани? – после небольшой паузы спросил Баташов.

– Так точно, ваше превосходительство.

– Это хорошо. Чтобы вы поняли всю важность и оперативность моего задания, скажу главное. В генерал-квартирмейстерскую службу фронта поступили довольно противоречивые данные. Разведчики Ранненкампфа утверждают, что в районе Торна наблюдаются сосредоточение четырех корпусов германских войск, мало того, туда выдвигается и резерв[8]-й германской армии. А ваши пинкертоны докладывают, что, кроме разрозненных частей ландвера, там никого нет. Разведка 5-й армии утверждает, что основные силы противника по-прежнему находятся в районе Ченстохов – Калиш. Кому же верить?

– Возможно, наша армейская разведка предоставила вам устаревшие данные, – попытался оправдать своих коллег подполковник, – но я сегодня же пошлю эстафету в Познань, для того чтобы ваше поручение было выполнено как можно быстрее.

– Поторопитесь, подполковник. От вашей информации в предстоящей операции будет зависеть многое. Даю вам на все про все неделю. Успеете?

– Постараюсь, ваше превосходительство! – искренне пообещал Залыга, прекрасно понимая, что от генерала Баташова во многом зависят его дальнейшая судьба и карьера.

– И еще… У вас есть агентура в Кёнигсберге?

– Да. У меня там есть надежный человек. Со своими верными помощниками он периодически предоставляет мне информацию о Кёнигсбергской разведшколе, а также о передвижениях частей германской армии по железным дорогам Восточной Пруссии.

– Очень хорошо. Поставьте ему задачу внедриться в германскую разведшколу. Накануне операции мы должны точно знать о заброске в наш тыл немецких шпионов и диверсантов. Огромный интерес для меня представляют также информация о деятельности разведбюро 8-й немецкой армии и особенно работа по радиоперехвату наших шифрованных телеграмм. Накануне операции немецкие объекты радиоперехвата во что бы то ни стало необходимо уничтожить!

– Не знаю, справится ли его группа с этой задачей, – с сомнением в голосе промолвил Залыга, – но я постараюсь, ваше превосходительство. Если будет необходимость, то подключу к этой работе других агентов.

– Благодарю вас, Петр Федорович, за ваше стремление несмотря ни на что помочь нашему общему делу, и хочу отметить, что за время командировки я смог воочию убедиться в дееспособности вашего отделения, – благожелательно глядя на подполковника, сказал Баташов, подводя итоги своей работы. – Конечно, ваши сотрудники звезд с неба не хватают, но под вашим руководством вполне способны выполнять самые ответственные задачи по контршпионскому обеспечению армии. И достойное подтверждение этому – задержание немецкого агента, напялившего на себя личину польского коммивояжера…

– Но, ваше превосходительство, – искренне возразил Залыга, – в разоблачении этого агента полностью ваша заслуга…

– Ни в коем случае! – категорически заявил генерал. – Я просто преподал вашим сотрудникам урок. На моем месте вы бы так же в два счета раскусили этого прохвоста. Я думаю, что вам необходимо больше внимания уделять обучению сотрудников, а чтобы они не были инертными в исполнении своих служебных обязанностей, более строго спрашивайте с них…

– Неужели я кажусь вам излишне мягкотелым? – обиженным тоном промолвил Залыга. – Ведь месяца не проходит, чтобы кто-то из моих сотрудников не пожаловался на меня начальству за излишнею строгость…

– Во многом деятельность вашего отделения зависит от отношения к делу военнообязанных, поэтому за упущения по службе советую вам применять более строгие меры, вплоть до предания суду и отчисления в строй рядовыми. Только такими мерами возможно искоренить подчас инертное отношение к нашему делу, проявляемое военнослужащими. Видя это, должны подтянуться и остальные ваши сотрудники.

– Я, конечно, могу взнуздать своих подчиненных «трензельными удилами для особо строптивых лошадей», но тогда половина из них непременно постарается перевестись подальше от меня.

– Наберете себе других, более достойных.

– Что вы, что вы, ваше превосходительство! – испуганно воскликнул Залыга. – Не такие у нас высокие оклады содержания, чтобы осуществлять более строгий подбор, особенно чиновников и старших наблюдательных агентов в соответствии с предъявляемыми требованиями.

– А вы варьируйте финансами. Нашей, довольно шаблонной системе штатной оплаты по должностям надлежит противопоставить систему дополнительных денежных наград. В деле контрразведки каждая должность требует особых способностей. Наблюдательный агент может в своей должности проявить не только полное соответствие, но и талант, между тем этот же агент окажется совершенно непригодным для обследования, выяснения и тем более не будет годиться для канцелярской работы. Применяя в широкой степени поощрительную систему денежного вознаграждения служащих, оказавших действительные услуги контрразведке, надлежит наказывать нерадивых соответствующим уменьшением оклада, вплоть до самого минимального. Штрафуйте сотрудников, проявивших нерадение к службе…

Залыга удивленно взглянул на генерала, который вместо вполне заслуженного им разноса зачем-то учит его финансовому делу, которое он раз и навсегда возложил на хилые плечи своего помощника и больше никогда к нему не возвращался, считая делом второстепенным.

– Но, ваше превосходительство, – пытался возразить он, – ведь у меня других забот полон рот, не до финансов сейчас, фронтовая операция на носу…

– А вот это вы зря, – назидательно промолвил Баташов. – В том и состоит руководство деятельностью КРО, что вы должны разбираться не только в людях, но и в финансах. Вы можете ответить на вопрос, почему агенты, в большинстве своем способные по своим личным качествам к работе, в действительности в течение длительного времени не давали никакой информации, имеющей агентурную ценность, или доставляли сведения, мало касающиеся военной контрразведки? С удивлением я обнаружил в вашем делопроизводстве никому не нужные переписки по выселениям иностранцев, производству секвестров имущества, полицейским обыскам, и еще много чего, ничего общего с делом контрразведки не имеющего.

– Вы имеете в виду доклады секретных сотрудников о политических сходках рабочих на текстильной фабрике и политических кружках, существующих в городе?

– Да! Я именно это имел в виду, – сухо промолвил Баташов. – Неужели у ваших филеров нет других, более серьезных объектов для наблюдения?

– Это издержки прошлого, – пожал плечами подполковник, – ведь большинство моих агентов и секретных сотрудников раньше служили в охранке. Им везде чудятся революционеры, готовящие покушение на батюшку царя.

– Ну что же, – задумчиво промолвил Баташов, – может быть, в этом и есть доля истины…

Залыга удивленно взглянул на генерала. Он не сразу понял смысл его слов. Конечно, он слышал от своих жандармских коллег, окопавшихся в Ставке, о том, что против царя зреет какой-то заговор, но не придавал этому особого значения. После расстрела рабочих на Дворцовой площади в Петербурге в 1905 году он уже десятки раз слышал о подобных заговорах и акциях, но монарх, несмотря ни на что, жил и здравствовал. Но слова генерала наводили на мысль о том, что не все так хорошо, как кажется, в окружении императора…

Заметив удивленный взгляд подполковника, Баташов решил отвести разговор от этой довольно опасной темы.

– Я хотел бы напомнить вам, что общая цель нашей контршпионской деятельности заключается в обнаружении, обследовании, разработке и ликвидации в кратчайший срок всякого рода шпионских организаций и агентов, тайно собирающих сведения о наших вооруженных силах и вообще всякого рода сведения военного характера. Там нет ни слова о рабочих и революционных организациях. Так что прекращайте самодеятельность и приступайте к исполнению своих прямых обязанностей. Кроме всего уже сказанного ранее, я бы рекомендовал вам придать большее значение развитию контрразведывательных пунктов и более широкому взаимодействию в деле контрразведки с губернским жандармским и железнодорожным полицейским жандармским управлениями и с общей полицией…

4

К столице Царства Польского Баташов подъезжал с радостным ощущением встречи с давним и любимым знакомым, которым для него много лет была Варшава. За окнами поезда мелькали знакомые пригороды. Он с волнением и огромным удовольствием вдыхал по-осеннему густой, насыщенный ароматом увядающей природы воздух с чуть заметной горчинкой. В памяти всплывали счастливые годы мирной поры и полные забот и треволнений предвоенные дни. Под замедляющийся перестук колес он вдруг вспомнил, с какой тревогой и волнением ехал на первую встречу со своим новым агентом Айсманом в Лазенковский дворец, куда недавно, пока он был в командировке, поближе к театру военных действий, передислоцировался штаб Северо-Западного фронта. В былые времена здесь обычно проживала свита высоких особ, приезжавших в польскую столицу по приглашению российского императора или Варшавского генерал-губернатора. Перед началом войны здесь было особенно много гостей из процветающей Вены и дружественного Берлина, так что случайная встреча австрийских, немецких и русских офицеров не вызывала никакого подозрения.

«Куда же запропастился Айсман? – вдруг с тревогой подумал Баташов. – Неужели его куда-то перевели или, хуже того, вычислили? Нет! Этого просто не может быть, ведь он сам контрразведчик. Не может же он себя подвести под цугундер. Но никакой информации с тех пор, как передал сигнал „Опасность“… Было бы хорошо, если бы люди Залыги узнали о нем хоть что-нибудь». С этой мыслью, генерал, видя, что за окном мелькают уже городские улицы и переулки, начал собирать вещи.

На вокзале Баташова встретил поручик Свиньин.

– Ваше превосходительство, авто ждет вас, – доложил он, как только генерал вышел из вагона.

– Что нового? – спросил Баташов, тепло обнявшись с будущим зятем.

– Ничего нового, Евгений Евграфович, – по-родственному доложил поручик, – если не считать, что намедни к нам прибыл Генерального штаба капитан. Правда, я с ним познакомиться еще так и не успел.

Авто быстро доставило Баташова к просторному парку, раскинувшемуся перед Лезенковским дворцом. Отпустив поручика по надобностям в город, генерал, вдохнув полной грудью влажный, сладко-терпкий запах преющих опавших листьев, насыщенный ароматом осенних цветов и поблекшей травы, что преет под листьями, торопливо направился по центральной аллее к парадному подъезду.

Неожиданно впереди него, из боковой аллеи в сторону дворца проследовал стройный, среднего роста офицер. Слегка небрежная и в то же время четкая и уверенная его походка показалась Баташову знакомой.

«Кто же это может быть?» – подумал он и прибавил шагу, чтобы нагнать офицера.

– День добрый, господин капитан, – промолвил он, почти его догнав.

Офицер, вздрогнув, резко остановился, потом медленно обернулся.

– Иван Константинович!

– Ваше превосходительство! – одновременно радостно воскликнули Баташов и Воеводин.

Обнялись. По старому русскому обычаю, трижды расцеловались.

Отстранив Воеводина, Баташов внимательно на него посмотрел.

– Я смотрю, ты даром время не терял. Поздравляю с производством в капитаны.

– Спасибо, ваше превосходительство, – смущенно промолвил явно обрадованный неожиданной встречей офицер, и, тут же приняв строевую стойку, доложил:

– Ваше превосходительство, разрешите представиться по случаю назначения в распоряжение начальника Генерального штаба при штабе Северо-Западного фронта! – И Воеводин недоуменно пожал плечами.

– Не удивляйся Иван Константинович, – произнес Баташов. – Все мы здесь состоим в распоряжении начальника Генерального штаба, а отдел наш официально называется разведочным. Это чтобы враг не сразу понял, чем мы тут занимаемся!

Баташов увлек капитана за собой. По информации поручика Свиньина, Баташов знал, что разведочный отдел, вместе со всем штабом Северо-Западного фронта передислоцировался во дворец. Генерал-квартирмейстер распорядился устроить контрразведчиков на первом этаже, в самом конце коридора, в апартаментах, которые когда-то давным-давно занимали флигель-адъютанты польского короля.

Выслушав доклад дежурного жандармского ротмистра Телегина, Баташов, крепко пожал ему руку.

– Как перебазировались? Никого по дороге не потеряли? – благожелательно спросил он.

– Никак нет, – щелкнул сапогами ротмистр, – все на местах, работа по контршпионскому обеспечению предстоящей операции идет полным ходом…

– Благодарю за хорошие вести, Вениамин Петрович, и позвольте представить вам моего второго помощника, капитана Ивана Константиновича Воеводина.

Офицеры крепко пожали друг другу руки.

– Вениамин Петрович, голубчик, – обратился Баташов к ротмистру, – вас не затруднит узнать, на месте ли Михаил Дмитриевич?

– Сейчас уточню у адъютанта, – вскочил Телегин, угодливо шаркнув ножкой. – Разрешите показать ваш новый кабинет?

Ротмистр направился впереди, Баташов и Воеводин за ним следом.

– Никак не могу отучить ротмистра от его жандармских привычек, – поморщившись, словно от зубной боли, негромко, чтобы не слышал ротмистр, промолвил Баташов, заметив недоуменный взгляд Воеводина. – Но работник он отменный, особенно по части сыска.

– Здесь. – Телегин распахнул дверь, пропуская генерала и нового сотрудника в небольшую светлую комнату, уставленную старинной мебелью красного дерева.

Уютно устроившись в кресле у стола, инкрустированного разноцветными породами дерева, на котором стоял лишь письменный прибор да лежала кипа газет с красными и синими отметками, Баташов, благожелательно взглянув на ротмистра, сказал:

– Как вы все хорошо здесь устроили. Благодарю, Вениамин Петрович.

Выслушав похвалу, Телегин благодарно щелкнул каблуками и, повернувшись кругом, исчез за дверью.

– Присаживайся, Иван Константинович, в ногах правды нет, – предложил Баташов.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – промолвил Воеводин, присаживаясь на самый краешек стула.

– Оставим условности и этикет, – строго сказал генерал, – в нашем отделе я завел правило обращаться только по имени-отчеству. С остальными штабными, особенно с теми, с кем ты не знаком по прежнему месту службы, прошу соблюдать воинский этикет в полном объеме. Я думаю, тебя этому учить не надо?

– Мне все ясно, Евгений Евграфович, – понятливо произнес капитан.

– Ну, раз все понятно, то я хотел бы услышать твой рассказ о том, что происходит в Генеральном штабе и вокруг него. Что вообще в столице творится? Обмен информацией даже между фронтами как следует не организован, я уже не говорю об армиях… Мне интересно все, что касаемо разведки и контрразведки.

Воеводин, смущенно и доверчиво взглянув на генерала, деловито начал:

– После прибытия исполняющего должность начальника Генерального штаба Михаила Алексеевича Беляева, в доме на Дворцовой площади многое изменилось. Как вы, наверное, знаете, должность обер-квартирмейстера до сих пор остается вакантной, и потому все, что связано с военной разведкой и военным контролем, находится во взвешенном состоянии. Наши военные агенты продолжают присылать шифровки, но анализировать их некому. В делопроизводстве осталось слишком мало опытных специалистов…

– Но насколько я знаю, Михаил Алексеевич, хоть с неба звезд и не хватает, но человек трудолюбивый, исполнительный и аккуратный…

– Все это так, Евгений Евграфович, но это больше всего касается формальной стороны, где он уж больно докучлив и мелочен. Требует прибывать на службу только в военной форме и до мелочей соблюдать военный этикет. А что касается оперативного искусства, то он, чтобы не вводить в стратегическое планирование что-то новое, более соответствующее современной войне, в основу своих замыслов ставит порядком забытые, давно отмершие постулаты и теории, которые даже Суворов обходил стороной. Нравственный элемент, который сегодня составляет главный успех боя, он не понимает и с ним не считается. Поэтому на карте, на которой он орудует, нет людей. Есть кружки, означающие корпуса. Есть известное между ними расстояние, а всякий успех, который зачастую стоит десятков тысяч жертв, отражается на карте только тем, что наносится новый кружок, впереди старого. И печатают в газетах – такой-то город взят. А что это стоило усилий, потерь – эта область ему недоступна. Наверное, за подобное, нечеловечное, отношение к военной действительности, да еще из-за голого черепа, в Генштабе и прозвали его «Мертвая голова»…

– Неужели? – улыбнулся Баташов.

– В самом деле! – заверил Воеводин. – О контршпионской деятельности генерал Беляев даже разговора не ведет. Как вы знаете, с объявлением войны контрразведывательные органы штабов армий и военных округов на театре военных действий вышли из прямого подчинения Главному управлению Генерального штаба, перейдя под общее руководство штабов фронтов и отдельных армий. При этом, по имеющимся у нас данным, на местах положение о контрразведывательных отделениях в полной мере не соблюдаются, а многие из таковых отделений вовсе этих положений не имеют. В то время, как для успешности военного контроля прежде всего необходимо, чтобы все его органы, как на театре военных действий, так и вне его, руководствовались общими основаниями и поддерживали в известной степени связь между собой… Все держится на личной инициативе и предприимчивости. Хотя с первых же дней войны, по докладам начальников контрразведывательных отделений армий и корпусов, они столкнулись с довольно высокой активностью австрийских и немецких разведчиков. К примеру, уже в конце августа 1914 года сотрудниками Департамента полиции в непосредственной близости от Архангельска был задержан немецкий пароход, имевший на борту радиотелеграфную станцию. В том же месяце сотрудниками Главного управления Генерального штаба была раскрыта шпионская деятельность немецкого агента Бергхарда, работавшего под видом коммивояжера в Петрограде и Саратове. Военным контролем 3-го кавалерийского корпуса была задержана группа немецких шпионов, распространявших среди солдат корпуса антивоенные пропагандистские прокламации. В первые месяцы войны были выявлены австрийские разведшколы в Вене, Кракове и Кошице, где форсированно готовили профессиональных шпионов для засылки на территорию России. А в октябре сотрудники ГУГШ выявили факты участия турецких дипломатов в ведении разведывательной деятельности и развертывании панисламистской пропаганды на Кавказе и в Бухаре.

Поскольку начальный этап военных действий характеризовался у нас грандиозным всплеском патриотизма, это наложило свой отпечаток и на особенности контршпионской работы. Особенно после поражения в Восточной Пруссии и пленения десятков тысяч наших солдат и офицеров. Перед контрразведкой стала задача выявления завербованных иностранными спецслужбами военных, многие из которых после попадания на территорию России тотчас же приходили с повинной. Впрочем, несмотря на такие проявления верности присяге и долгу, случаи измены солдат, офицеров и жителей прифронтовой полосы были весьма нередки. К примеру, переправкой австрийских шпионов через границу стали активно заниматься жители прифронтовой полосы, получавшие за это от немцев вознаграждение в размере 20 рублей. Под воздействием официальной антигерманской пропаганды подобные случаи привели к тому, что в общественном сознании наметился «перенос комплекса отрицательных эмоций ненависти и ожесточения, связанных с образом внешнего врага, на образ врага внутреннего – „внутреннего немца“». В свою очередь, все это привело к повальной шпиономании и доносительству. Начальник Петроградского КРО в своих докладах не раз отмечал, что с первых же дней войны «как-то странно сильно стали говорить в столице о шпионаже немцев», а с фронта «шли слухи, что еврейское население чуть ли не сплошь занимается шпионажем». Последнее грозит превратиться в настоящую проблему, поскольку эту точку зрения разделяет даже военный министр. Ставка также находится под влияние антисемитских настроений, посчитав, что «евреи деятельно скрывают дезертиров, способствуют побегам нижних чинов и вообще стараются ослабить мощь русской армии». А так как даже высокообразованный офицерский корпус стал воспринимать российских евреев как пособников противника, то чего же следовало ожидать от простых солдат? Согласно докладам полицейских чиновников и начальников органов военного контроля в действующей армии укрепилось твердое мнение, что Генеральный штаб Германии всячески использует евреев, свободно владеющих немецким языком, для ведения разведывательно-диверсионной работы на территории России «из-за склонности многих из них к преступлениям всякого рода за деньги». И, как результат этого, евреи «фигурировали как обвиняемые или подозреваемые в трети всех дел, заведенных контрразведывательными отделами 2-й, 8-й и 10-й армий».

Отчасти такая ситуация стала возможной вследствие недостатков кадрового комплектования нашей службы. Это и понятно, ведь в органы по борьбе со шпионажем зачастую принимались строевые и жандармские офицеры, а также чиновники, многие из которых не имели никакого понятия ни о существе розыска, ни о технической его стороне.

Анализ подобной ситуации показывает, что, попадая под влияние предрассудков и стереотипов, такие сотрудники часто неадекватно воспринимали поставленные перед ними задачи по обеспечению безопасности войск и стратегических объектов. В большей мере страдало от этого местное население, подозреваемое в таких тяжелых преступлениях, как измена и шпионаж, независимо от наличия или отсутствия доказательств, не говоря уже о фактической вине.

– В настоящее время я вижу две главные проблемы контрразведывательной службы, – деловито подвел итог Воеводин. – Во-первых, придание национального и даже националистического характера контршпионской работе. Поэтому аресты подозреваемых в шпионаже проводились не в соответствии с наличием у органов военного контроля компрометирующих конкретное лицо сведений, а с связи с национальной принадлежностью этих лиц. Во-вторых, стремление контрразведчиков поставить знак равенства между изменой и германофильством повлекло за собой составление списков прогермански настроенных россиян, приравненных к изменникам и шпионам. Подозреваемые задерживались десятками и депортировались за Уральские горы.

Главное управление Генерального штаба, конечно, в меру своих сил и возможностей, пытается бороться с подобными проявлениями непрофессионализма собственных армейских и тыловых сотрудников. В наших инструкциях и приказах постоянно подчеркивается, что данные списки должны составляться с самым строгим разбором, дабы в них заключались только действительно неблагонадежные лица, о коих имеются более или менее обоснованные сведения, что они занимаются военным шпионством, но все эти меры пропадают втуне…

– Если позволите, я ознакомлю вас с последней депешей, направленной Главным управлением Генерального штаба в войска. Вот она. – Воеводин вытащил из внутреннего кармана кителя вчетверо сложенный листок и, развернув его, зачитал:

«…Прошу уведомить, в какой степени контрразведывательные органы фронта руководствуются Положением о контрразведывательных отделениях и продолжает ли существовать установленный в мирное время порядок учета лиц, заведомо причастных к военному шпионажу и подозреваемых в таковом, а вместе с тем производится ли и каким порядком обмен регистрационными сведениями об этих лицах между контрразведывательными органами фронта, тыла и соседних с фронтом районов театра военных действий.

Желательно также знать, ведутся ли по каждому контрразведывательному органу дневники и сводки агентурных сведений, алфавиты проходящих по делам лиц, списки неблагонадежных и подозреваемых в шпионаже, а также фотографические архивы, как то предусмотрено для мирного времени приложением к § 12 „Инструкции начальникам контрразведывательных отделений“. Обращаю особое внимание на регистрацию и обмен регистрационными сведениями, так как это одно из наиболее действительных средств к воспрепятствованию неблагонадежным и подозреваемым лицам уклоняться от наблюдения при переходе из района одного контрразведывательного органа в район другого.

Если – как в отношении регистрации, так и вообще – упомянутого положения и инструкции вполне придерживаться не представляется возможным, то необходимо знать, что в них в данное время должно быть изменено и что исключено или дополнено на основании имеющегося опыта войны.

Крайне желательно, чтобы сводки тех положений и указаний, которыми руководствуются контрразведывательные органы армий фронта, были бы собраны и доставлены в штаб Верховного главнокомандующего для согласования их с таковыми же, установленными в других частях действующей армии.

При этом прилагаю экземпляр Положения о контрразведывательных отделениях с четырьмя к нему приложениями и экземпляр циркуляров отдела генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба 1914 года за №№ 0841, 1195 и 11087, касающихся порядка регистрации и составления сводок по контрразведке…»

– Когда из армий и фронтов были получены запрашиваемые сведения, – продолжал Воеводин, – оказалось, что мирная кабинетная работа Главного управления Генерального штаба была совершенно аннулирована кипучей жизнью войны. Большинство лиц, ведавших контрразведкой, показало себя совершенно не на месте, наставления и инструкции оказались мертвой буквой…

– Я знаю об этом не понаслышке, – прервал капитана Баташов, – но вынужден добавить, что все во многом зависит от конкретного руководителя. Из трех начальников разведочных отделений армий Северо-Западного фронта мне показался толковым только жандармский подполковник Залыга, сотрудники и агенты которого, столкнувшись с активной работой вражеской разведки, показали довольно высокую активность и квалификацию в деле их обнаружения и обезвреживания. Но таких офицеров в войсках слишком мало… Прости, что перебиваю тебя, но я не могу равнодушно слушать о довольно болезненных для каждого контрразведчика вопросах. Мне бы хотелось знать, в чем ты видишь основные недостатки армейских КРО.

– Мне кажется, что контршпионская деятельность армейских отделов поставлена слабо, во многом из-за низкого уровня подготовки сотрудников, а также по причине некоторой неопределенности их полномочий, что, в свою очередь, не позволяет им в полной мере выполнять свои обязанности. К тому же среди ряда контрразведчиков бытует мнение, будто «шпиона по роже видать», а подобная точка зрения делает все тонкости агентурной работы попросту бессмысленными и ненужными. В результате агенты военного контроля чаще всего идут по жандармскому пути и этим сумели дискредитировать все дело… А в общем, хорошего мало. На последнем закрытом совещании в Генеральном штабе генерал-квартирмейстер Ставки Данилов констатировал полный развал фронтового контршпионажа…

– Только и могут, что констатировать да понукать, – зло буркнул Баташов, – нет бы оказать нам реально помощь.

– Насколько я знаю, в Ставке работают над новой инструкцией по контршпионской работе в военное время.

– Поздно спохватились, – недовольным тоном произнес Баташов. – Много разговоров об этом было и накануне войны, да воз и ныне там. Все мои самые насущные предложения по реформированию военной контрразведки перед началом войны у высшего начальства под сукном оказались…

В дверь тихо, но настойчиво постучали.

– Войдите, – раздраженно промолвил генерал,

В кабинет вошел улыбающийся ротмистр Телегин.

– Евгений Евграфович, генерал-квартирмейстер у себя, – доложил он.

– Спасибо, Вениамин Петрович, – уже спокойным, благожелательным тоном ответил Баташов и, бросив на Воеводина извиняющийся взгляд, нехотя промолвил: – У нас еще будет время поговорить… Господин ротмистр, прошу вас показать капитану рабочий кабинет. И помогите оборудовать его временное жилье, – обратился он к Телегину. – Я не прощаюсь. – Баташов глянул на Воеводина и неторопливо, внутренне собравшись, направился на встречу с начальством.

5

В штабе фронта стояла обычная сонная одурь. Достаточно было пройти по коридору, чтобы сразу же почувствовать это. То и дело попадающиеся на пути штаб-офицеры равнодушно приветствовали Баташова, не проявляя к нему никакого интереса. По их мрачным, серым лицам можно было догадаться, что они, уже заранее решив, что с немцами все равно ничего не поделаешь, опустили руки. Противник прочно окопался в Восточной Пруссии, умело укрепился и благодаря густой железнодорожной сети имел возможность идеально маневрировать и бросать нужные силы в любом направлении. Прекрасно зная об этом, штабные мало верили в успех предстоящего наступления, в их сонливых, равнодушных взглядах чувствовалось упадническое настроение, предвещавшее очередной провал. И потому они предпочитали отсыпаться, относясь к своим обязанностям спустя рукава. Всеобщее уныние, вызванное небывалой катастрофой, постигшей две отлично вооруженные, полностью укомплектованные русские армии Самсонова и Ренненкампфа, усугубляло невысокий морально-боевой дух не только в штабах, но и в войсках. С этими мыслями Баташов остановился у мощной, дубовой двери, ведущей в кабинет генерал-квартирмейстера штаба фронта.

В большом, довольно светлом кабинете генерала Бонч-Бруевича почти не было никакой обстановки. С десяток стульев стояли вдоль стен, да огромный дубовый стол, на котором было разложено множество карт самых различных масштабов.

Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич – моложавый, среднего роста, аккуратно подстриженный генерал с великолепными, довольно ухоженными гусарскими усами. Золотые погоны на его несколько узких плечах блестели матовым блеском. Когда Баташов вошел, генерал с красным карандашом и линейкой в руках размечал что-то на карте-десятиверстке. Оторвавшись от своего занятия, он окинул прибывшего из командировки генерала равнодушным взглядом. Водянистые глаза его, как обычно, смотрели мимо, куда-то в необозримое пространство.

Сухо и неприветливо кивнув Баташову, он неожиданно заявил:

– Исследуя причины сложившейся на фронте в преддверии наступления обстановки, я сделал неутешительный вывод в том, что армейские КРО не имеют представления о системе шпионажа со стороны противника, поэтому их работа сводится к улавливанию случайно попавшихся разведчиков и шпионов. – И, не дав Баташову сказать хоть слово в свое оправдание, монотонным голосом, равнодушно, спросил: – Вы уверены, что о нашей предстоящей операции немцы еще не догадываются?

– Не уверен, – почти не задумываясь ответил Баташов. – Передвижение вдоль фронта целых армейских корпусов и прибытие новых нельзя осуществить незаметно. Немцы наверняка догадываются о наших планах. Правда, им пока что не известно направление нашего главного удара. Для того чтобы ввести противника в заблуждение, я предлагаю провести операцию прикрытия. С этой целью мы представим немцам ложный приказ о наступлении 2-го армейского корпуса на Познань и передадим через контролируемых нами немецких агентов сведения о передислокации в район ложного удара артиллерийской бригады. Все детали этой операции я додумаю самостоятельно…

Зная характер своего начальника, который мнил себя стратегом и не любил разбираться в мелочах, поручая их своим помощникам, Баташов обычно, представляя Бонч-Бруевичу свои, тщательно проработанные предложения, старался оградить его от излишних забот.

– Как скоро мы сможем провести операцию прикрытия? – заинтересованно спросил генерал-квартирмейстер, окинув Баташова проницательным взглядом.

– На доработку деталей операции мне достаточно одного дня. Завтра утром я могу доложить все в подробностях…

– Не надо! Назначаю вас ответственным за осуществление операции прикрытия. Я вам полностью доверяю, – горячо воскликнул Бонч-Бруевич.

– Я бы хотел также обратить ваше внимание на работу радиотелеграфистов, на направляемые ими шифровки из штаба фронта в войска…

– Опять вы затронули болезненную для всех нас тему… – поморщился, словно от зубной боли, генерал-квартирмейстер. – Я слышал о том, что вражеские агенты валят телеграфные столбы, режут провода, но пусть вопрос сохранности телеграфных линий беспокоит начальника связи, у нас своих дел по горло!

– Михаил Дмитриевич, дело не только в проводах и радио, но и в самих шифровках, от защищенности которых будет во многом зависеть исход нашей фронтовой операции. Я имею точные сведения о том, что во время августовского наступления в Восточной Пруссии, когда армии Ренненкампфа и Самсонова, разделенные Мазурскими озерами, осуществляли связь друг с другом преимущественно по радио, выяснилось, что в 1-й армии новый шифр получили, а старый уничтожили, а во 2-й армии все еще действовал старый шифр. В результате переговоры некоторое время велись по радио открытым текстом, что дало немцам прекрасную возможность узнать о тактических и стратегических замыслах командования, что и привело к разгрому 2-й армии. Если позволите, я введу вас в курс дела.

– Ну, раз вы считаете это достаточно важным делом, то, просветите меня, – скептически взглянув на Баташова, промолвил Бонч-Бруевич.

– Дело в том, Михаил Дмитриевич, что используемые нашими шифровальщиками в настоящее время коды не представляют непреодолимых преград для германских криптоаналитиков, поскольку в шифротексте зачастую сохраняется структура часто встречающихся в открытом тексте слов, таких, как «атака», «полк» или «дивизия», которые обычно шифруются одной строкой таблицы. Именно поэтому нам необходимо сменить все элементы криптосистемы, что позволит хотя бы на время проведения операции лишить немцев возможности дешифровать наши телеграммы…

– Хорошо! Я постараюсь сегодня же согласовать вопрос замены существующих кодов с начальником связи.

Явно удовлетворенный дельными предложениями подчиненного, генерал-квартирмейстер предложил Баташову присесть за стол, заваленный картами, и стал уныло излагать детали предстоящего наступления, утвержденные накануне командующим фронтом генералом Рузским:

– На основе имеющихся у нас данных, основные силы противника находятся в районе Ченстохов – Калиш. Командующий Северо-Западным фронтом приказал перейти в наступление силами 2-й и 5-й армий, одновременно перейдут в наступления войска 4-й и 9-й армий Юго-Западного фронта. Основная задача нашего фронта – сломить сопротивление противника и выйти на линию Ярочин – Кемпен – Катовице. Левый фланг будет прикрывать Кавказский корпус, правый фланг – 2-й армейский корпус. Кроме того, правый фланг наступающих в Восточной Пруссии армий будет прикрывать 1-я армия. Для этого 6-й Сибирский корпус получил задачу начать переправу на левый берег Вислы, где уже располагается 5-й Сибирский корпус…

Генерал-квартирмейстер, резко оборвав свою речь, подошел к карте и задумчиво уставился на нее, что-то соображая.

«Ничего нового, – подумал про себя Баташов, – все как обычно. Армии готовятся к фронтальному наступлению, не имея точных данных о сосредоточении противника. Да и весь план операции сводится к простому движению вперёд, без обходных маневров, рассекающих и охватывающих ударов, без вторых эшелонов для развития наступления».

– У меня есть данные, что мощная группировка противника сосредотачивается против правого фланга нашего фронта, – прервал явно затянувшееся молчание Баташов.

– Да, Ставка предупредила нас о том, что между Вислой и Вартой могут располагаться до четырех корпусов противника. Я думаю, генерал Рузский учтет это и внесет в план наступления свои коррективы. Ибо именно на правом фланге наши армии вытянуты на слишком большом фронте и почти не имеют армейских и фронтовых резервов для парирования возможных контрударов противника и тем более для развития успеха наступления…

Бонч-Бруевич обвел синим карандашом район между Вислой и Вартой и зачем-то поставил там вопросительный знак. Обернувшись к Баташову, он выжидающе взглянул на него.

– Я бы хотел доложить вам о результатах моей командировки…

– Изложите в рапорте на мое имя, – прервал Баташова генерал-квартирмейстер. – Будет время, я посмотрю.

С самого начала совместной работы в штабе Северо-Западного фронта Бонч-Бруевич сразу же отгородился от забот и дел контрразведки, перепоручив все Баташову. Он мало интересовался деятельностью разведочного отдела, предпочитая всему агентурную и армейскую разведку. На доклады Баташова о необходимости более строгого хранения в штабах секретных документов, о более тщательном подборе шифровальщиков и делопроизводителей генерал-квартирмейстер лишь досадливо морщился, не придавая этим важным в современной войне вопросам почти никакого значения.

– Ваша задача – ловить шпионов, – говаривал Бонч-Бруевич, зачастую обрывая на полуслове своего излишне настойчивого помощника, – а штаб и все, что с ним связано, – моя забота!

И то, что генерал-квартирмейстер согласился с предложением Баташова обговорить с начальником связи вопрос замены перед операцией всех кодов на новые, было его небольшой, но победой на фронте их штабных взаимоотношений.

– Я бы хотел попросить ваших контрразведчиков взять на контроль моральное состояние наших нижних чинов, – неожиданно озадачил Баташова Бонч-Бруевич. – Жандармским чинам контрразведки, я думаю, это дело привычное.

– Но, Михаил Дмитриевич, вы же прекрасно знаете: у нас перед наступлением непочатый край работы. Разведочные отделения армий и корпусов полностью не укомплектованы и с трудом справляются с текущей работой, а вы хотите прибавить к этому еще и наблюдение за солдатами…

– Ничего не поделаешь, голубчик Евгений Евграфович, – криво усмехнулся генерал-квартирмейстер, – обстоятельства диктуют. Не будут же господа офицеры доглядывать за нижними чинами. Вашим жандармским коллегам это дело сподручнее.

– И в самом деле сподручнее, – неожиданно согласился Баташов, – проинспектировав уже половину разведочных отделений, я пришел к неутешительному выводу…

– К какому-какому выводу? – искренне заинтересовался Бонч-Бруевич.

– К неутешительному! Попав в действующую армию, жандармские офицеры, вместо того чтобы заниматься выслеживанием вражеских агентов и выявлением предателей, по старой привычке продолжают рьяно искать в войсках всевозможную «крамолу», направленную против государства. Жандармские офицеры так и не смогли наладить контршпионское дело, ибо не знают оперативной и тактической работы штабов и недостаточно грамотны в военном деле. Зачастую неприятельские лазутчики безнаказанно добывали в районе военных действий нужные сведения, делая это под носом таких контрразведчиков, для которых случайно обнаруженная листовка во много раз важнее, нежели явное предательство и измена в армии. Понятно, что германский Генеральный штаб широко использовал и использует эту нашу слабость…

Критикуя работу контрразведчиков, Баташов хотел хоть таким образом вызвать искренний, а не поддельный интерес генерал-квартирмейстера к трудностям и нуждам разведочных отделений, которые тот никак не хотел признавать.

Но и теперь, равнодушно выслушав уже достаточно знакомые ему проблемы, Бонч-Бруевич сухо заметил:

– Извольте сами нести свой, прямо скажу, нелегкий крест, и не перекладывайте его на чужие плечи. Вы же знаете, что я не против того, чтобы вы отбирали в войсках грамотных и опытных в военном деле офицеров…

– Все это верно, но начальники штабов очень неохотно идут мне навстречу. Мало того, зачастую настраивают отобранных мной офицеров против службы в качестве, как они говорят, «сыскарей».

– Завоюйте их любовь и доверие, – посоветовал генерал-квартирмейстер. – Пока контрразведка не сможет показать достаточно высокую эффективность своей работы, ваш голос в среде штаб-офицеров будет гласом вопиющего в пустыне!

Этим нелицеприятным для Баташова словам трудно было возразить, ибо «тайная война», которая велась параллельно явной, была мало кому известна. О явной войне трещали газеты всех направлений, ее воспроизводили бесчисленные фотографии и киноленты, о ней рассказывали тысячи участников – солдат и офицеров. О «тайной войне» знали немногие. В органах, которые занимались ею, все было строжайшим образом засекречено.

Что и говорить, если сам орган военной контрразведки, первоначально названный разведочным отделением, создавался негласно, «без официального учреждения его», иначе, по мнению организаторов, терялся бы главный шанс на его эффективную деятельность. Даже должность начальника разведочного отделения в целях конспирации именовалась «…состоящей в распоряжении начальника Генерального штаба».

– Но с чем связана необходимость усиления контроля за младшими чинами? – спросил Баташов, снова возвращаясь к довольно неожиданному и болезненному для него поручению генерал-квартирмейстера.

– В последнее время в войсках участились случаи самострелов и беспричинного ухода с занимаемых позиций. Да что далеко ходить. Вот, почитайте приказ командующего 2-й армии генерала Шейдемана.

Бонч-Бруевич, протянул Баташову бумагу.

«…Мной замечено, что нижние чины под тем или иным предлогом во время боя покидают строй, одни в качестве сопровождающих раненых, другие с самыми незначительными ранениями, большей частью в руки. Кроме того, наблюдались случаи саморанения огнестрельным или холодным оружием. Подобное отношение к своему долгу считаю недопустимым, бесчестным и подлым по отношению к товарищам, которые на местах умирают смертью честных и славных воинов; преступным перед дорогой нашей родиной и обожаемым монархом, за которых дерется теперь вся Россия. Поступков таких в русской армии не должно быть. Посему предписываю командирам частей строжайше преследовать всякий самовольный уход из строя; врачам ни одного легкораненого, могущего нести службу при части, не отправлять в тыл и по выздоровлении сейчас же возвращать в строй; членовредителей сейчас же предавать полевому суду и расстреливать, как подлых изменников…»

– Я не знал, что подобные брожения в армии уже приобретает массовый характер, – озабоченно произнес Баташов, прочитав приказ, – ведь еще недавно все были полны патриотизма и настроены были воевать до победного конца.

– Да это все газетчики выдумали, – категорически заявил Бонч-Бруевич, – рекруты и в мирное время неохотно шли в армию, а ныне, после страшного поражения и потери сразу почти двух армий, и подавно не хотят воевать. Вот и дырявит «серая скотинка» руки да ноги, чтобы только не попасть под германские пушки.

– Я уверен, что наблюдение за нижними чинами – мера временная, – с искренней надеждой в голосе промолвил Баташов.

– Это как сказать. У нас временное сродни постоянному, – не задумываясь произнес генерал-квартирмейстер, вещие слова.

6

Озадаченный Бонч-Бруевичем генерал Баташов в самом мрачном настроении прошествовал к себе и даже не перекинулся парой-тройкой слов, как обычно, с дежурным, жандармским ротмистром Телегиным. Переступив порог своего кабинета, Баташов достал из опечатанного сургучом рабочего чемоданчика, заблаговременно доставленного предупредительным ротмистром из секретной части, карту, быстро и аккуратно начал наносить на нее оперативную обстановку. Закончив эту довольно кропотливую, но необходимую работу, Баташов немного успокоился. Последнее время он все чаще и чаще вспоминал сына, которого не видел с самого начала войны. Редкие прошедшие цензуру весточки и телефонные переговоры накоротке не давали ему реального представления о его службе. Он же хотел знать о нем все. И то, как молодой поручик справляется со своими обязанностями, и то, о чем он думает в редкие минуты затишья, и конечно же то, как он воспринимает эту явно затянувшуюся войну. Сравнивая стратегию, которую он изучал в Академии Генерального штаба с настоящим, он перестал безоглядно верить в высший смысл планируемых Ставкой операций. Анализируя итоги последних боев, он все чаще и чаще утверждался в мысли, что кавалерийский наскок на Карпаты, без пехоты и без снарядов, – всего лишь очередная крупная авантюра Верховного главнокомандования, предназначенная отвлечь внимание общества от последних крупных поражений на германском фронте. Прекрасно зная о том, что в Карпатах идут затяжные кровопролитные бои, Баташов с суеверным страхом ждал писем от Аристарха, но вот уже вторую неделю никаких весточек от сына не было. И это наводило на мрачные размышления…

В дверь тихо, но настойчиво постучали, оторвав генерала от тревожных мыслей.

– Разрешите, Евгений Евграфович, – смущенно промолвил ротмистр Телегин. – К вам, несмотря на все мои увещевания, рвется с докладом поручик Фрейман.

Баташов сразу же вспомнил худощавого, стройного гусара, сослуживца Аристарха, которого он встретил, направляясь за назначением в Ставку, и почувствовал, как мгновенная боль пронзила его настороженное сердце.

– Пригласите поручика, – глухо промолвил Баташов, заранее предчувствуя, что его ожидает что-то неотвратимо страшное.

– Ваше превосходительство, поручик Фрейман, – представился офицер, – нахожусь в Варшаве по случаю откомандирования в штаб ремонтной комиссии для отбора лошадей…

– Что, большие потери? – спросил Баташов, с тревогой всматриваясь в худое и бледное лицо поручика.

– Да, ваше превосходительство, – глухо ответил тот, пряча глаза.

– Что с Аристархом? Ранен, убит?

– Нет, ваше превосходительство, – уверенно сказал офицер.

– Ну, слава богу! – истово перекрестился Баташов.

– Поручик Баташов пропал без вести, – словно обухом по голове оглушил генерала Фрейман.

– Как? Где? Когда?

– Неделю назад. Во время неравного боя в Карпатах. Как утверждают оставшиеся в живых охотники, во время последней контратаки, которую возглавил ваш сын, Аристарха оглушили и уволокли с собой отступающие австрийцы. Больше о нем мне ничего не известно.

В кабинете воцарилась долгая звонкая тишина, прерываемая лишь тиканьем высоких напольных часов.

– Присаживайтесь, голубчик, – после небольшой паузы, запоздало предложил Баташов, указывая на стул, стоящий на противоположной стороне стола. – Расскажите поподробней, как все это случилось.

Фрейман глухим голосом поведал Баташову о лихой гусарской атаке охотниками Баташова-младшего противника, окопавшегося в Крапивниках, о совместной с пластунами операции по освобождению охотников, попавших в засаду, и о последнем, трагическом бое с австрийцами.

По ходу рассказа Баташов, развернув перед собой карту Галиции, водил пальцем по местам боев сына и, по привычке оценивая произошедшее, удовлетворенно качал головой, словно соглашаясь с его решениями и действиями.

– Почему же подмога не подошла вовремя? – недоуменно спросил он. – Ведь до Исаи от основных сил и десяти верст не было.

– Пока посланные за подмогой охотники в пешем порядке добирались, пока полк вытягивался по узкой дороге, часа три прошло. К этому времени охотники оборонялись уже из последних сил. Австрийцы, видя, что прибыло подкрепление, сразу же ретировались. Командир дивизии генерал Каледин, прибывший к месту боя вместе с нашим полком, запретил преследовать противника, опасаясь засады. На следующий день подошла свежая австрийская колонна, и на окраине Исаи произошел неравный бой. Полк потерял до трети личного состава и половину лошадей. Лишь через два дня наша кавалерийская дивизия с боями вышла из-под массированного удара целого армейского корпуса противника. Вот уже какой день мы находимся в тылу на переформировании. А меня как специалиста по конскому составу снова отправили в командировку…

– Да-да, – рассеянно, думая о своем, сокровенном, промолвил Баташов, – я помню, вы и в прошлый раз после затяжных боев ехали в штаб ремонтной комиссии за конским пополнением.

– Вот и на этот раз мне «повезло», – с чувством нескрываемого сожаления произнес поручик, словно считая себя виновным в том, что в страшном и кровопролитном бою он остался жив.

– Вы где устроились? – оторвался от горестных мыслей Баташов.

– Да я только-только с вокзала и сразу к вам…

– Остановитесь у меня, – тоном, не терпящем возражения, сказал Баташов, – мои «апартаменты» в полном вашем распоряжении.

– Я боюсь стеснить вас, ваше превосходительство, – смущенно промолвил Фрейман.

– Никаких возражений не принимаю, – строго взглянул на поручика Баташов. – Каковы ваши сегодняшние планы? – после небольшой паузы спросил он Фреймана.

– Я хотел наведаться в штаб ремонтной комиссии, чтобы отметить командировочное предписание.

– А где находится штаб?

– Рядом с гостиницей «Европейская», в Краковском предместье.

– Я сейчас направляюсь в центр и как раз буду проезжать Краковское предместье.

Новенький «паккард», выделенный командующим фронта для разведочного отдела, ждал Баташова у подъезда. Чихая и обдавая прохожих газолиновой гарью, автомобиль, набирая скорость, помчался по грязноватым улицам через решетчатый Александровский мост на гору, где у Королевского замка начиналась прекрасная варшавская улица, Краковское предместье.

Остановив машину у гостиницы, Баташов, по-отечески заботливо взглянув на Фреймана, сказал:

– Я не прощаюсь с вами, поручик. Жду к ужину. Советую вам не задерживаться до темноты. Бывает, стреляют. Теперь здесь всякой сволочи хватает…

– Слушаюсь, ваше превосходительство. Постараюсь закончить все до вечера, – козырнул поручик и, захлопнув дверцу авто, направился по своим делам.

Баташов любил Варшаву – веселый, бесшабашный город, с его открытой всем взглядам уличной жизнью, обилием цветов, маленьких кафе со столиками, вынесенными на улицу под полосатые маркизы, элегантными женщинами и вежливыми мужчинами. Ему нравился непоказной блеск этого прекрасного города. Здесь он чувствовал себя как дома оттого, что со всех сторон слышалась либо славянская шипящая речь поляков, либо родная русская с приятным польским акцентом.

Конечно, с приближением фронта в городе многое изменилось. Уже не было былого шика и блеска на его проспектах и улицах. Да и прохожие, шарахаясь от автомобиля, нередко кричали вслед не приветствия, а угрозы. Пользуясь благорасположением поляков, город наводнили австрийские и немецкие агенты. И потому сегодня, несмотря ни на что, Баташову необходимо было встретиться с начальником Губернского жандармского управления полковником Стравинским, чтобы обсудить планы сотрудничества в контршпионской работе.

Встречались они обычно на конспиративной квартире полковника, в скромном особняке с выходами на две параллельные улицы. Оставив «паккард» за два квартала до места встречи, Баташов не торопясь направился к особняку знакомыми ему улочками и переулками.

Когда он вошел в квартиру, стол в просторной, светлой столовой был уже накрыт. Хоть и скромно, но по военному времени довольно сытно. Шмат сала, огурцы, капуста, ароматный каравай, и посреди всего этого изобилия – бутылка шустовского коньяку.

– Не побрезгуйте ваше превосходительство, моим бедным угощением. В былые времена я бы вам такой стол накрыл…

– Ну что вы, Апполинарий Эрастович, – прервал ненужные оправдания Баташов. – Мы живем в военное время, и все должно этому времени соответствовать. За богатыми столами в лихую годину пируют только тыловые шкуры да предатели.

– Ваша правда, Евгений Евграфович, – согласился жандармский полковник, – для кого война – мачеха, а для кого – мать родная… Я предлагаю первый тост за наше боевое братство. Ведь и от нашей с вами совместной работы зависят успехи нашей армии, – предложил Стравинский, разливая коньяк в серебряные рюмки.

– Давайте выпьем молча за тех, кто воюет и погибает на полях сражений, – неожиданно предложил Баташов и, не ожидая ответа полковника, опрокинул рюмку. Не дожидаясь хозяина, налил себе еще и тут же одним глотком осушил вторую рюмку.

Удивленный жандарм кинул проницательный взгляд на генерала и, заметив, что тот, как ни старается, не может скрыть излучающего глубокую внутреннюю боль взгляда, все понял. Зная, что генеральский сын воюет на передовой, он молчаливо пожал плечами.

– Все в руках Господа… – то ли в утешение, то ли в назидание философски промолвил он.

– Простите, Апполинарий Эрастович, что отвлекаюсь от оговоренного нами заранее дела, но я сегодня получил горькое известие о том, что сын мой пропал без вести, – с еле скрываемом отчаянием в голосе произнес Баташов.

– Это, конечно, веский повод для огорчения, но отнюдь не для отчаяния, – обнадеживающе промолвил Стравинский. – Мало ли русских воинов томится сегодня во вражеском плену? Придет время, и обменяем всех на всех…

– Когда это будет? – уже более ровным голосом спросил генерал. – И трех месяцев не прошло с тех пор, как один гвардейский полковник в Зимнем дворце уверял меня в том, что наша победоносная война закончится в Берлине в крайнем случае к Рождеству. А ей конца-края не видно. А вы про обмен какой-то говорите. Да пока кончится эта война, пленные наши от голода околеют. Читал я отчеты Красного Креста о том, как немцы соблюдают Гаагскую конвенцию. Русские пленные мрут от голода и болезней тысячами.

– Как же вам помочь? – задумался Стравинский. – А что, если порасспросить военных, вернувшихся из австрийского плена. Сегодня же расспрошу прапорщика, сбежавшего из-под Вены третьего дня. Мои люди задержали его на вокзале. Документов при нем никаких не было. Я его временно, до выяснения личности, под надзором в жандармском управлении устроил.

– Но как можно офицера в каталажку сажать? – искренне возмутился Баташов.

– Обижаете, Евгений Евграфович, – смущенно промолвил полковник. – Я же его со всеми удобствами в своей приемной устроил.

– Ну, если так, то я прошу прощения, – сменил гнев на милость генерал. – Вы не будете против, если я вместе с вами поприсутствую при разговоре с этим прапорщиком.

– Буду рад. Ведь это в наших с вами интересах, – согласился жандармский полковник.

– А теперь перейдем к главному вопросу нашей встречи, – уже спокойным, уравновешенным тоном промолвил Баташов. – Прежде чем обговаривать вопросы взаимодействия, я бы хотел обменяться с вами сведениями о положении в Царстве Польском. Здесь есть над чем нам подумать. Как вы, наверное, знаете, до войны я с вашим предшественником довольно плотно работал по выявлению в Варшавском генерал-губернаторстве вражеской агентуры. Реально была раскрыта шпионская деятельность тридцати немецких агентов. Правда, до суда дошли лишь с десяток дел. Но это не наша вина, а наша беда. В настоящее время обстановка в Царстве Польском обострилась до предела. По имеющимся у меня данным, молодежь, рабочие, крестьяне и торговцы, большая часть дворянства ждут не дождутся, когда немцы захватят Варшаву. Складывается очень пестрая картина различных общественных сил как в Царстве Польском, как в Галиции, так и на севере Польши, – продолжал развивать свою мысль Баташов. – Как вы, наверное, знаете, сегодня один из самых популярных лидеров польской молодежи и всех антирусских сил здесь – Юлиан Пилсудский. Вся его так называемая «военная организация» Польской партии социалистов еще с девятьсот шестого года полностью запродалась австрийской разведке. «Фраки», как их называют после выхода из партии и создания фракции, пропагандируют мысль о том, что для них неизменными остаются задачи борьбы против России всеми силами и средствами. Они не только призывают к военным приготовлениям, требуют подготовки военных кадров и оружия, но и создают вооруженные формирования. Полякам, мобилизованным в русскую армию, «фраки» рекомендуют организовывать сбор шпионской информации о России, проведение диверсий, террора… В добавление к этой нечисти, – после небольшой паузы продолжал Баташов, – лидеры галицийской социал-демократии Дашиньский и Сливиньский также находятся в тесном контакте с австрийской полицией и разведкой и толкают свой народ в неметчину. Незадолго до войны в Кракове на антиправительственную сходку собрались представители всех политических партий и сословий Польши. Доклад делал сам лидер большевиков Ульянов-Ленин. Представьте себе, этот русский по национальности человек заявил с трибуны «Спуйни», что большевики готовы объединить все революционные силы под лозунгом демократической республики в сочетании с лозунгом права наций на самоопределение и отделение от России! Что говорить о политических врагах России, если наши милые союзники – французы, как я смог доподлинно установить, тоже всячески подстрекают поляков к отделению от России.

– Союзники как всегда непредсказуемы. Но я больше всего опасаюсь наших доморощенных социал-демократов, – откликнулся задетый за живое жандармский полковник, – недаром в каждом большевике я селезенкой чувствую вражеского агента.

– Да-а, нюх вас не подводит, – согласился Баташов, – ведь это их лозунг: «Чем хуже, тем лучше!» А, переводя этот лозунг на военный лад, можно со всей определенностью сказать, что чем хуже для русской армии, тем лучше для большевиков. Это не по их ли сценарию в войсках начинается брожение? В секретных сводках постоянно сообщается о том, что среди нижних чинов «нарастает желание скорее кончить войну». Мало того, из сводок явствует, что и у офицерского корпуса отношение к правительству «самое отрицательное». Господа офицеры в высших сферах видят только «измену и предательство». Скажу вам больше, опора государя-императора – некоторые обер-офицеры, штаб-офицеры и даже генералы дошли до того, что «высказывают крамольные мысли о царской семье, за которые не так давно карали каждого, как преступника». И, что самое удивительное, даже в таких условиях армия еще живет по присяге, хотя уже чувствуется, что в ее недрах нарастает напряжение, чреватое взрывом. Откровенно говоря, у меня сегодня был нелицеприятный разговор с генералом Банч-Бруевичем, который нацелил работу контрразведывательного аппарата на выявление крамолы в войсках. Вы представляете всю сложность этой затеи?

– Кому как ни мне знать об этом, уважаемый Евгений Евграфович, – согласился явно польщенный доверием генерала-контрразведчика жандармский полковник. – Я же на этом деле седину себе заработал, выслеживая и ликвидируя всяких там социалистов-революционеров. Но как приступить к выявлению неблагонадежных в армии, мне трудно вам что-то посоветовать. Из своей практики могу порекомендовать единственное – сделать опору на многочисленную и действенную агентуру, а также на сведения, почерпнутые из переписки, разговоров, допросов…

– Но для этого и тысячи сотрудников будет мало, – удрученно промолвил Баташов, – а у меня во всех армиях и сотни контрразведчиков не наберется.

– Я постараюсь помочь вам в этом деле, – неожиданно предложил свою помощь полковник и после небольшой паузы добавил: – Евгений Евграфович, давайте на сегодня закончим нашу беседу, а к практическим вопросам вернемся завтра.

Все еще удрученный печальным известием о судьбе сына, Баташов чувствовал, что мысли его, будто тараканы, разбегаются во все стороны и ему с трудом удается сосредоточиться на главной теме разговора.

– Хорошо, – с радостью согласился он. – Если вы не против, завтра мы обязательно встретимся. Честь имею!

Возвратившись обратно, Баташов застал в своих апартаментах поручика Фреймана, который в ожидании генерала сидел за столом, раскладывая пасьянс.

Увидев генерала, поручик резво вскочил с места и, виновато взглянув на хозяина, просительно промолвил:

– Ваше превосходительство, позвольте мне удалиться.

– А что случилось? – спросил удивленно Баташов.

– Да ничего особенного, – замялся поручик, – просто у меня в городе появились дела…

– Какие могут быть дела на ночь глядя? – продолжал недоумевать генерал.

– У меня встреча с кузиной, – откровенно признался Фрейман, и на его худеньком личике заиграл румянец.

– А-а, понимаю, – улыбнулся Баташов, – женщины – это дело серьезное. Только поверьте слову бывалого офицера: в военное время женщина, как испорченная граната, не знаешь, когда взорвется. Но в любом случае обязательно поразит отвыкшего в окопах от любви и ласки военного в самое сердце. Так что берегитесь, поручик. И еще, варшавянки больше всего на свете любят деньги. Кстати, как у вас с деньгами?

– Рублев сто наберется, – небрежно промолвил офицер.

– Ну что ж, на несколько дней хватит. Я так понимаю, что вы пойдете с кузиной в ресторан гостиницы «Европейская».

– Откуда вы знаете? – удивился поручик.

– Не надо быть детективом, чтобы догадаться о ваших намерениях. И все-таки жаль вас отпускать. Я так хотел познакомить вас с Генерального штаба капитаном Воеводиным, моим помощником. Он прибыл накануне из Петрограда и рассказывает интересные вещи…

– Прошу прощения, ваше превосходительство, но я обещал, – твердо сказал Фрейман.

– Ну что же, насильно мил не будешь. Хочу только предупредить: не берите с собой никаких документов, оставьте их лучше у меня. С собой обязательно захватите револьвер. Не помешает. А когда будете ловить извозчика, берите не первого подвернувшегося, а второго или третьего и заранее договаривайтесь о цене. Варшавские «ваньки» – еще те пройдохи и мошенники, а сам город наводнен сегодня шпионами самых разных мастей. – Видя, что поручик мельком взглянул на висящие на стене часы, Баташов с сожалением промолвил: – Ну ладно, ступайте себе и передайте от меня привет своей кузине.

– Честь имею! – откланялся поручик и спешно зашагал по коридору, мелодично звеня шпорами.

Баташов даже несколько позавидовал этому молодому бесшабашному офицеру, которому сейчас, наверное, и море по колено. Он хотел улыбнуться ему вслед, но не смог. Тревога за сына свела скулы. В этот момент ему так захотелось увидеть близкого человека, которому можно было рассказать не только о трагедии, постигшей сына, но и поведать о будоражащих душу чувствах и мыслях, что он сразу же, не переодеваясь, как это делал обычно по вечерам, направился к Воеводину. Только ему он мог излить свое отцовское горе.

7

– В офицерский лагерь военнопленных меня доставили в полубессознательном состоянии, – начал свой печальный рассказ совсем еще юный прапорщик, которому на вид было не больше двадцати лет. Невысокий, худой, истощенный до предела офицер в жандармской форме большего размера казался бы птенчиком, случайно вывалившимся из гнезда и беззащитно чирикающим в окружении неведомого ему мира, если бы не лихорадочный блеск его потемневших от горя и ненависти глаз. Весь он был сжат, словно пружина, в готовности в любой момент выплеснуть на ненавистного врага всю свою ненависть, всю еще оставшуюся в этом худеньком тельце силу. – После обстрела позиций роты из тяжелых германских орудий, – глухо продолжал он, – все наши окопы и блиндажи были разрушены. Больше половины солдат моей полуроты оказались засыпанными землей или контуженными, но, несмотря на это, собрав все оставшиеся силы, мы отбили очередную атаку австрийцев. Следующий артналет был еще более продолжительным. Я помню только, как рядом прогрохотал взрыв. Очнулся уже в телеге, вместе с тремя другими ранеными офицерами нашего полка, под охраной двух австрийцев. Офицерский лагерь военнопленных располагался недалеко от Вены, но, несмотря на это, комендантом там был германский майор фон Трахтенберг, да и большую часть охраны составляли немцы. Как я потом узнал, майор был призван из запаса, и, наверное, поэтому от него попахивало нафталином. По своей наружности напоминал он Пушкинского «скупого рыцаря». Особенно это было видно во время немецких праздничников, когда костлявую, высокую фигуру старика облегал старинного покроя кирасирский мундир, на его поясе был прикреплен длинный, волочащийся по земле палаш, на ногах необыкновенно высокие ботфорты с раструбами и огромными зубчатыми шпорами, а на голове торжественно сияла серебряная каска с конским хвостом. В первые же дни нашего пребывания в лагере мы узнали, что это по-немецки педантичный и в то же время непредсказуемый человек…

– Не встречался ли вам там поручик Баташов, Аристрах Евгеньевич? – нетерпеливо перебил прапорщика генерал.

– Нет, ваше превосходительство, – немного подумав, ответил офицер.

– А что представлял собой лагерь? – продолжил допрос жандармский полковник Стравинский.

– Наш лагерь находился на территории какого-то средневекового полуразрушенного замка, на просторном дворе которого разместились 12 досчатых 2-этажных бараков – «коробок», с плоскими крышами. Офицеры жили по четыре человека в небольших комнатушках. Кругом лагерь обнесен двумя деревянными заборами из колючей проволоки. У заборов снаружи и внутри – парные часовые. Эти легкие, дачной постройки, бараки в жару от солнца накаливались так, что иногда было трудно дышать, а в пасмурные дни совершенно не держали тепла. Наверное, немцы строили эти бараки, рассчитывая на скорое окончание войны…

– Извините, прапорщик, – снова перебил рассказчика Баташов виноватым голосом, – вы хотели рассказать о нравах вашего коменданта. Я постараюсь вас больше не перебивать.

– Да-а, на всю жизнь запомнил я этого недочеловека в образе «скупого рыцаря», – задумчиво произнес прапорщик. – Однажды, гуляя по нижнему коридору, где помещалась охрана, мы стали невольными слушателями его «вдохновенной» речи к своим германским воинам. Майор истерически выкрикивал, обращаясь к солдатам, что «при малейшем неповиновении этих русских варваров (показал на нас) вы, как честные патриоты-немцы, без всякого сожаления, должны стрелять, ибо они – враги наши!» Что это не было пустой болтовней, мы вскоре убедились. Однажды после поверки, на дворе комендатура производила новые распределения пленных по комнатам. Кто-то из молодых офицеров не стал сразу в группу, куда он был назначен, а переходил из одной группы в другую, желая попасть в комнату со своими однополчанами. Заметив это издали, майор стал кричать на этого офицера, чтобы он стал в строй, Тот, не понимая по-немецки, продолжал ходить. Тогда майор громко скомандовал: «Wache!». Быстро выбежал на двор караул. Майор скомандовал: «Приготовиться к открытию огня!» Караул взял на изготовку и быстро зарядил ружья… Тогда старший в лагере полковник Русланов громко приказал русскому офицеру скорее стать на свое место. Лишь после этого немец приказал караулу уйти… Майор любил поиздеваться над пленными, иногда очень зло. Однажды фон Трахтенберг пригласил в лагерь офицеров немецкой пехотной бригады, командир которой, очевидно, был его приятелем. После обеда, в необычное для поверки время, раздалась команда: «Строиться на поверку». По коридорам забегали фельдфебели, громко призывая нас скорее выходить во двор. Встревоженные вышли мы все на место обычной поверки, построились, как всегда, и ждем. Раздалась команда: «Achtung!» Открылись ворота замка, и во двор во главе с нашим «скупым рыцарем» вошла толпа немецких офицеров, весело и непринужденно болтающих и курящих сигары, не обращающих на нас никакого внимания. И вдруг мы услышали полную сарказма фразу коменданта: «Вот это, господа, мой зверинец!» Впередистоящие, услышав эту фразу, начали громко передавать ее всем не понимающим по-немецки. Пленные офицеры, громко крича: «Это бессовестно! Вы не джентльмен! Вы сами зверь! Вы нарушаете международный закон о пленных!», – устремились прямо к коменданту. Майор пытался что-то возражать, но ему не дали говорить. Пленные, оставив строй, смешались с немецкими офицерами. Майор не на шутку перепугался.

Видно, так велик был конфуз перед гостями, что он даже забыл вызвать для порядка караул. Наши штаб-офицеры, сейчас же составив жалобу инспектору лагерей военнопленных на незаконные действия коменданта, тут же вручили ему эту бумагу. Но, скажу откровенно, сколько бы мы жалоб и претензий ни заявляли и устно, и письменно, не только ни одна из них не была удовлетворена, но ни на одну жалобу мы не получили никакого ответа…

– Что-то уж больно радужную картину плена вы рисуете, господин прапорщик, – недоверчиво промолвил жандармский полковник.

– Вы мне не верите? – возмутился молодой офицер, и в глазах его блеснули молнии.

– Я верю! – неожиданно поддержал прапорщика Баташов. – Это, скорее всего, показной лагерь для инспекторов из Красного Креста и проверяющих. Немцы любят пустить пыль в глаза. Продолжайте, прапорщик, – подбодрил он офицера своим понимающим и сочувствующим взглядом.

– И в самом деле, в лагерь частенько наведывались делегации Красного Креста, сопровождавшие разных высокопоставленных особ. Понятно, что с такими военнопленными и в таких условиях контроля немцы старались обходиться относительно «аккуратно», однако все же не могли удержаться от репрессивных выходок. Совсем другой режим был в бараках, где под неусыпным контролем охранников находились так называемые репрессированные пленные офицеры, которые ранее пытались совершить побег или нарушали лагерный порядок. Из нашего лагеря в одну летнюю ночь бежали два офицера: штабс-капитан Рогачев-Маслов и поручик, не помню его фамилию, он прибыл с очередным группой пленных офицеров накануне. Знаю только то, что большинство офицеров из этой группы были захвачены австрийцами в Карпатах. Их поселили в крайний барак и запретили нам с ними общаться. Через несколько дней в 4 часа утра по тревоге был поднят весь лагерь. Немецкие фельдфебели и караульные с криком и ругательствами выгоняли нас на плац чуть ли не прямо с постели, не дав даже одеться. Как раз в это время шел проливной дождь. Некоторые офицеры, не успев одеться, укрылись от дождя одеялами или скатертями… Дождь лил и лил как из ведра! Мы все промокли до костей. Наконец через час немцы окончили свою поверку, и комендант лагеря объявил нам такое свое решение: «Пока не будут пойманы бежавшие два офицера, все военнопленные лагеря арестованы и должны безотлучно быть в своих комнатах, запрещается даже выглядывать в окна, и в нарушителей сего приказа часовые будут стрелять!»

Страшно возмущенные таким самоуправством коменданта и нарушением основного международного закона о военнопленных (право бежать военнопленного, и за побег наказывать нельзя) старшие в бараках во главе со старшим всего лагеря обратились к коменданту с протестом, но он на это не обратил никакого внимания. Единственно, что он приказал: «Для арестованных офицеров поставить „параши“ в самих бараках!»

Угроза стрелять в выглядывающих из окон была буквально исполнена наружным часовым у нашего барака: когда один офицер открыл окно, грянул выстрел, и пуля просвистела на волосок от головы этого офицера, ударившись в потолок…

– А что с беглецами? – снова нетерпеливо перебил прапорщика Баташов.

– Как в воду канули, – с неприкрытым восторгом в голосе ответил офицер. – Через неделю комендант отменил «строгий режим», и в лагере все стало, как прежде. Однажды, воспользовавшись тем, что часовые на воротах увлеклись игрой в кости, я проскользнул мимо них и, укрывшись за проезжавшей мимо замка крестьянской повозкой, груженной сеном, незамеченным добрался до ближайшего леса. Зная о жестоких нравах австрийских бюргеров, я как можно дальше обходил селения, старался идти по ночам, а днем отсыпался в безлюдных местах…

– А чем же вы питались? – сочувственно спросил Стравинский.

– После того как сбежали два наших офицера, я поставил перед собой цель во что бы то ни стало последовать их примеру. И начал готовить про запас хлеб и сухари. Их мне хватило суток на трое. А после я питался тем, что находил в лесу – ягодами да грибами…

– А вы помните в лицо тех офицеров, которые сбежали из плена? – задал неожиданный вопрос Баташов.

– Штабс-капитана Рогачева-Маслова я помню прекрасно, ведь мы вместе с ним первое время жили в одной комнате. А вот поручика я видел только дважды. Когда новую партию пленных заводили во внутренний двор замка, я приметил офицера с перевязанной головой. Второй раз я увидел его уже без повязки, за забором, отделявшим так называемое отделение «репрессированных» от остального лагеря. Он пытался поговорить со мной, но охранник тут же пресек это устремление, загнав его в барак. Через день он вместе со штабс-капитаном бежал через пролом в стене замка, который был заделан досками на скорую руку…

– Посмотрите, это не он? – с надеждой глядя на прапорщика, промолвил Баташов, доставая из внутреннего кармана фото, обернутое в пергаментную бумагу.

Офицер бережно развернул пергамент, взял фотографию и, подойдя с ней к окну, где было больше света, обрадованно воскликнул:

– Так это же и есть тот самый поручик, который бежал вместе со штабс-капитаном!

– Как это ни удивительно, Евгений Евграфович, но вы все-таки нашли своего сына, – радостно констатировал жандармский полковник. – Я же говорил вам, что для отчаяния нет никаких оснований…

– Нашел, – грустно промолвил генерал. – Но тут же потерял… Кто знает, где он сейчас. Ведь мы с вами прекрасно понимаем, что австрийские бюргеры любого, кто говорит по-русски, растерзать готовы. Я уже не говорю о солдатах и офицерах, бежавших из плена. От Аристарха вот уже больше полумесяца ни слуху ни духу…

– А он, может быть, как и я, без всяких документов сидит себе в каком-нибудь жандармском управлении до выяснения личности, – неожиданно вступил в разговор прапорщик.

– А что, может быть, и в самом деле? – воскликнул генерал и вопросительно посмотрел на полковника Стравинского.

– Может быть! Может быть, – неопределенно промолвил тот. – Я постараюсь сегодня же навести справки в прифронтовых жандармских управлениях. А вы, Евгений Аристархович, проверьте по своим армейским каналам.

– Это вы верно посоветовали, – обрадовался Баташов. – Ведь он, может такое быть, попал к нам без сознания от истощения или, чего хуже, от ран, и лежит где-нибудь в госпитале или санитарном отряде… Спасибо вам, прапорщик. Вы подарили мне надежду, – искренне промолвил генерал, – скажу откровенно, вы мне сразу чем-то понравились. Если вы не против, то, когда будут соблюдены все формальности, милости прошу ко мне. Такие, как вы, люди нам нужны.

– Благодарю за доверие, ваше превосходительство. Я подумаю над вашим предложением. В свою очередь скажу откровенно, что служба в вашем ведомстве меня не прельщает…

– Не принимайте скоропалительных решений. Я тоже не сразу согласился служить в генерал-квартирмейстерской службе. Когда известный в военных кругах генерал, соратник Скобелева, предложил мне после окончания Академии Генерального штаба работать в разведке, я сначала категорически отказался. И тогда этот мудрый человек сказал мне простые, но берущие за душу слова: «Помните, штабс-капитан: долг каждого солдата – жертвовать ради Отечества самым дорогим, что у него есть, то есть собственной жизнью. Однако поставить на кон свою честь иногда бывает потруднее, чем умереть. Идите, и чтобы завтра ваш рапорт о переводе в генерал-квартирмейстерскую службу был у меня на столе!» Подумайте над этими словами истинного российского патриота. Если решитесь, то я приму вас с распростертыми объятиями.

Официально оформив передачу задержанного прапорщика из-под жандармской опеки в военную контрразведку, Баташов, сначала переодел его в новенькую, со склада форму, которую предварительно захватил с собой, ориентируясь на описание, данное ему жандармским полковником. После этого они побывали в цирюльне, где офицер был приведен услужливым евреем в божеский вид. Только после этого он доставил прапорщика в разведочное отделение, поручив заботам ротмистра Телегина, который отвечал в контрразведке за работу с офицерами, освобожденными из вражеского плена и совершившими побег. Таковых было немного, и потому ротмистр за неимением подмены стал вечным дежурным. Поручение генерала несказанно обрадовало контрразведчика, который, соскучившись по реальному делу, резво взялся за несчастного прапорщика, мордуя его повторными допросами, всячески пытаясь загнать в угол неожиданными вопросами, так, как он это делал, еще работая в охранке и занимаясь различного рода революционерами и боевиками. Но, к его вящему удивлению, прапорщик был лаконичен и достаточно точен в своих показаниях, а неожиданные вопросы вызывали на его сосредоточенном лице лишь многозначительные улыбки: мол, знаю, чем вы тут занимаетесь, меня никакими вопросами в тупик не поставишь.

Определенно решив, в случае согласия, взять к себе прапорщика, Баташов, по раз и навсегда заведенной традиции «доверяй, но проверяй», попросил капитана Воеводина поприсутствовать на очередном допросе, который решил провести ротмистр Телегин в надежде наконец-то «расколоть» молодого офицера, которого он изначально подозревал во всех смертных грехах.

И только после авторитетного заявления капитана о том, что прапорщик искренен в своих ответах и что за время своего путешествия по тылам австрийской армии успел многое там увидеть и запомнить, Баташов распорядился следствие закончить и соответствующим образом оформить героические похождения прапорщика.

– Некоторые его наблюдения мне удалось сличить с данными разведки, – радостно доложил Воеводин через день после окончания расследования, – и знаете, Евгений Евграфович, почти все сходится один в один.

– А ты что, сомневался в правдивости показаний прапорщика?

– Откровенно говоря, было немного. Ротмистр Телегин мне столько про шпионские уловки наговорил, что я до сего момента не был полностью уверен и потому решил сличить показания прапорщика с данными разведки. Только в одном он, возможно, ошибается…

– В чем? – насторожился Баташов.

– Прапорщик докладывал, что в районе Торна он наблюдал огромное скопление немецких войск, и потому решил перейти линию фронта в более спокойном месте, в районе городка Калиш. А по имеющимся у нас данным, в районе Торна стоит всего-навсего ландверская бригада, усиленная артиллерийской батареей, в то время, как у Калиша противник сосредоточил целую пехотную дивизию…

– Это устаревшие данные, – прервал капитана Баташов. – Накануне я получил достоверные сведения о том, что на правом фланге нашего фронта сосредотачивается целая германская армия, в то время как в центре и на левом фланге сконцентрированы ландвер и австро-венгерская армия…

– Значит, прапорщик был прав, говоря о переброске немецких войск в район Торна. Это говорит о том, что противник не догадывается о наших намерениях, – сделал скоропалительный вывод капитан, глядя на карту, разложенную на столе.

– А, по-моему, здесь напрашивается другой вывод, – сказал генерал, многозначительно взглянув на Воеводина. – Если наступление пойдет по намеченному плану, то наши армии могут оказаться в мешке. Вот смотрите… – Баташов взял костяной нож для вскрытия пакетов, вырезанный из цельного моржового клыка, и провел им по контуру красной стрелы, направленной на Бреславль, а затем резко провел клыком линию из Торна в тыл второй армии, словно вонзая в спину нож. – Вот так будет действовать командующий 9-й германской армией генерал Макензен, – уверенно сказал он. – Этот пруссак в районе Мазурских озер уже показал нам, на что способен. Как вы знаете, тогда армию Ранненкампфа чуть была не постигла участь армии Самсонова… По-моему разумению, необходимо остановить наступление на Бреславль и перебросить часть войск для усиления правого фланга второй армии, – после небольшой паузы задумчиво промолвил Баташов, склонившись над картой.

– Но зачем терять время для переброски войск с левого фланга на правый, ведь туда направляется шестой Сибирский корпус, да и первая армия в случае чего на подмогу придет, – задорно провозгласил Воеводин и, по-наполеоновски засунув руку за обшлаг мундира, победоносно взглянул на генерала.

– На Ранненкампфа надежды мало, – сухо сказал Баташов, – он до сих пор не может отойти от поражения и теперь будет действовать еще осторожней, чем прежде.

– Да-а, – стушевался Воеводин, – вы, Евгений Евграфович, как всегда правы! Но почему командующий фронтом, зная обо всем этом, не остановит наступление?

– Удар по противнику планировала Ставка, и Данилов не собирается менять свой стратегический замысел.

– Но при чем здесь генерал-квартирмейстер Данилов? – удивился Воеводин. – Ведь решение, насколько я понимаю, принимает Верховный главнокомандующий, или начальник штаба, наконец…

– О-о, Иван Константинович, – покачал головой генерал, – ты еще многого не знаешь. В жизни, как известно, чаще всего королем управляет свита. Иные пажи, поддерживающие платье короля, держат и бразды правления. Вот так-то, капитан… Мотай себе на ус. Завтра я вместе с Бонч-Бруевичем и Рузским направляемся в Ставку, чтобы убедить Верховного хотя бы частично изменить план наступления и позволить Северо-Западному фронту нанести упреждающий удар в районе Торна. Но я не уверен в том, что нам это удастся…

– Но почему же? – самоуверенно произнес Воеводин. – Ведь генерал Рузский провел столько победоносных кампаний, что Главнокомандующий обязательно прислушается к его мнению…

– Твои бы слова да Богу в уши, – скептически взглянул на капитана Баташов. – В последнее время генерал Рузский сильно изменился, стал человеком осторожным и практическим. Будь я герольдмейстером, то начертал бы на его нынешнем гербе девиз: «Obnoxio fata implicat, et contumax, traxerunt».

– Откровенно говоря, я не силен в латыни, – смущенно признался Воеводин.

– В переводе с латыни это означает: «Покорного судьба везет, а строптивого волочит».

8

– Я рад приветствовать нашего варшавского триумфатора! – воскликнул Верховный главнокомандующий, выйдя из своего кабинета в приемную салон-вагона, где дожидались его прибывшие из Варшавы генералы. Он тут же облапил Рузского и трижды расцеловал его, явно смущенного такими громкими словами и вниманием самого великого князя.

– Ну что вы, ваше высочество, – пробормотал Рузский в ответ, – я только честно выполнял свой воинский долг.

– Император уже знает о вашем подвиге и при первом же посещении Ставки лично выразит вам свою благодарность.

– Все это стало возможным только благодаря стратегическому таланту вашего высочества, – польстил Верховному Рузский.

«…Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку…» – невольно пришли на ум Баташову слова из басни Крылова, и он усмехнулся про себя.

То ли заметив невольную усмешку Баташова, то ли поняв, что в своей похвальбе зашел слишком далеко, Рузский мгновенно стер со своего лица льстивую улыбку и, приняв обычный равнодушно-скучающий вид, деловито промолвил:

– Ваше высокопревосходительство, в преддверии предстоящего наступления я бы хотел внести в разработанный вами план небольшие изменения…

– С этим к Янушкевичу, – сразу помрачнел Николай Николаевич, – это его идея.

Великий князь, прежде чем уединиться в своем кабинете, окинул скучным непродолжительным взглядом прибывших вместе с Рузским генералов.

– Ваше высокопревосходительство, генерал-майор Бонч-Бруевич! Представляюсь по случаю награждения золотым Георгиевским оружием! Разрешите поблагодарить вас за эту святую для каждого воина награду! – сделал шаг вперед генерал-квартирмейстер Северо-Западного фронта.

– За заслуги! За ваши заслуги, – небрежно промолвил великий князь, пожимая потную от волнения руку кавалера.

Переведя взгляд на Баташова, он оскалил в скептической улыбке свой лошадиный рот.

– Ну что, генерал, наладил военно-контрольную работу?

– Ваше высокопревосходительство, силами разведочных отделений армий и корпусов обезврежены около сотни шпионов и диверсантов противника…

– Всего-то, – перебил Баташова Верховный главнокомандующий. – Не больно-то много наработали. А вот я одним росчерком пера убрал из прифронтовой полосы десятки тысяч настоящих и потенциальных шпионов и диверсантов. Пусть теперь шпионят на берегах Байкала. – Великий князь шумно рассмеялся своей шутке. Его тут-же поддержали своими льстивыми смешками Рузский и Бонч-Бруевич.

– Что, генерал, не весел, что буйну голову повесил? – закончив смеяться, обратился великий князь к помрачневшему контрразведчику.

– Мы делаем все, что в наших силах, – сухо ответил Баташов.

– А надо делать больше! Император, Отечество наше этого требуют! – выспренно выразился Николай Николаевич. – Если вам кто-то отказывает в помощи, телеграфируйте мне лично, – после небольшой паузы миролюбиво добавил он. – Прощаюсь с вами, господа, до обеда! – бросил Верховный через плечо, направляясь к услужливо распахнутой адъютантом двери кабинета. – А сейчас у меня очень срочные дела.

Как только великий князь скрылся за дверью, Рузский сделал удивленную мину и обрадованно промолвил:

– А я и не подозревал, что Ставка примет за крупный успех самые обычные наши действия по обороне польской столицы.

– Должно быть, Ставка настолько утомилась незначительными действиями фронтов, что Верховный неслучайно так бурно отозвался на удачу под Варшавой, – многозначительно ответил Бонч-Бруевич.

– Ну что ж, успех так успех! Пусть так и будет, – мудро заключил Рузский. – Может быть, этот факт поможет нам уговорить начальника штаба Ставки внести изменения в план предстоящей операции.

– Может быть, может быть, – неопределенно ответил Баташов и, заметив на себе недоуменный взгляд командующего, пояснил: – Данилов вряд ли откажется от своего стратегического замысла.

– При чем здесь Данилов? – удивленно воскликнул Рузский.

– Мне так кажется. А впрочем, вы сами скоро убедитесь в этом, Николай Владимирович. Встретимся у Данилова…

– Мне у него нечего делать, – заносчиво произнес генерал Рузский, – я доверю свои предложения по корректировке плана наступления только начальнику штаба Ставки.

Каково же было изумление Рузского, когда Янушкевич, услышав о необходимости внесения изменений в план предстоящего наступления, откровенно заявил:

– Ну уж по части стратегии, вы обратитесь к Юрию Никифоровичу Данилову, это его детище.

Ошарашенный таким советом, генерал понуро побрел к отдельно стоящему среди сосен зданию генерал-квартирмейстерской службы. На широкой, устланной плотным слоем хвои, посыпанной песком тропинке, скрадывающей шаги, его вскоре нагнали Баташов и Бонч-Бруевич, направляющиеся к своему начальству с докладом.

– Не знаю почему, но вы оказались правы, – сказал Рузский, обратив к Баташову недоуменный взгляд.

– Все очень просто, Николай Владимирович, – словоохотливо отозвался Баташов. – Я был в Петербурге, когда в Ставке произошли первые назначения, и нисколько не удивился, когда вслед за утверждением начальником штаба Ставки Янушкевича генерал-квартирмейстером стал Данилов. Это давняя история. Михаил Дмитриевич не хуже меня знает об этом, – перевел он стрелки на Бонч-Бруевича.

– И в самом деле, – встрепенулся генерал-квартирмейстер, – для офицеров Генерального штаба не секрет, что, когда в марте 1914 года Янушкевич неожиданно для всех с должности начальника Николаевской военной Академии был назначен начальником Генерального штаба…

– Ну, это ни для кого не секрет, – скептически ухмыльнулся Рузский.

– Но это не все, – продолжал генерал-квартирмейстер. – Когда выяснилось, что начальник Генерального штаба гораздо моложе своего заместителя, Данилова, который еще с 1909 года состоял на должности генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба, то, как человек до чрезвычайности деликатный, Янушкевич предоставил Данилову полную самостоятельность в своей области, не желая, как младший, своими действиями возбудить недоверие или скорее он не желал подвергать служебному контролю действия своего заместителя, которые он обязан был осуществлять. После объявления войны, при мобилизации, в штабе Верховного главнокомандующего они оказались снова вместе и в тех же взаимоотношениях, благодаря чему начальник штаба, вместо того чтобы быть связующим звеном между Верховным главнокомандующим и Даниловым, стушевался и подписывает теперь все телеграммы, составленные Даниловым без проверки. И как результат такого командования: вместо того чтобы на вражеских плечах вторгнуться в пределы Германии, мы постоянно топчемся на месте, ожидая с моря погоды…

– И в самом деле, – поддержал Бонч-Бруевича Рузский, – сколько ни просил я штаб Верховного главнокомандующего осуществить упреждающий удар в районе городка Торн, но конкретных указаний на этот счет до сих пор так и не получил…

– Ваше превосходительство, согласно директиве Верховного главнокомандующего, – гневно начал Рузский, лишь только переступил порог кабинета Данилова, – Северо-Западный и Юго-Западный фронты должны начать наступление одновременно, в то время как наши соседи к наступлению не готовы, четвертая и девятая армии до намеченных вами линий не дошли…

– Здравствуйте, уважаемый Николай Владимирович, – радушно приветствовал гостя хозяин кабинета, – разрешите поздравить вас с победоносной организацией обороны Варшавы. Все только и говорят о вас, как о любимце фортуны, – добавил он, с сияющей улыбкой идя навстречу Рузскому.

После жаркого рукопожатия и лестных слов в свой адрес генерал Рузский растаял и уже более мягким тоном, продолжал:

– Поймите же, уважаемый Юрий Никифорович, сосредоточение главных сил немцев на Торнском направлении требует изменения плана наступления…

– Мы знаем об этом и готовим новую директиву, – деловито сообщил Данилов.

– Но, насколько я знаю, Ставка не собирается менять направление главного удара и по-прежнему планирует одновременное наступление обоих фронтов, в то время как я уверен в том, что действия Юго-Западного фронта должны быть выделены в совершенно особую операцию, не связанную с Северо-Западным фронтом, иначе войска будут лишь мешать друг другу. Фронты попросту будут лишены возможности стратегического маневра. Обстановка требует спешно переправить на левый берег Вислы 2-й корпус 1-й армии и немедленно развернуть на север вторую и пятую армии. Необходимо не только перегруппироваться, но и по возможности нанести на Торнском направлении упреждающий удар…

– Вы забываетесь, ваше высокопревосходительство, – оборвал генерал-адъютанта Рузского Данилов. – Стратегический замысел операции – это прерогатива Ставки, и я не позволю вам вмешиваться не в свое дело. Знаете ли вы наши дальнейшие замыслы? В состоянии ли оценить всю полноту обстоятельств, существующих на нашем и на союзническом театрах военных действий?

– Нет, – только и смог промолвить Рузский, стоя навытяжку перед грозным хозяином кабинета.

– А раз так, то не ломайте больше голову над прожектами, а своевременно и точно выполняйте наши директивы, – сухо сказал Данилов. – Я не прощаюсь с вами. До встречи в вагоне-столовой великого князя, – после небольшой паузы, уже более теплым тоном добавил он. – Простите, но у меня на сегодня еще слишком много дел…

В вагоне-столовой великого князя каждый из приглашенных на обед имел свое место согласно чину и должности. Когда Николай Николаевич вошел, все встали со своих мест, стараясь поймать глазами добродушный взгляд великого князя.

– Господа, – восторженно провозгласил Верховный главнокомандующий, – я хочу сообщить вам радостную весть: между пятью и шестью часами в Ставку приедет государь.

Офицеры шумно встретили эту неожиданную весть, и в ожидании фронтовых рюмок водки, которые официанты традиционно подавали на обед, все поглядывали на великого князя, который, так и не пригубив свой обычный бокал коньяку, принялся за холодную закуску.

Рузский, чье место оказалось за одним столом с Николаем Николаевичем и его братом, великим князем Петром Николаевичем, все еще переживая резкие, обидные слова Данилова, потянулся было к рюмке, до верху наполненной охлажденной водкой, но, вовремя заметив осуждающий взгляд Петра Николаевича, резко сменил направление движения руки, направив ее к корзиночке с хлебом.

Баташов, сидя за столом напротив, незаметно наблюдал за командующим, который, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке. И было от чего. Ласково встреченный Верховным главнокомандующим, он тут же был унижен его завистливыми заместителями. Такие обиды самолюбивый «Завоеватель Галиции и защитник Варшавы» не прощал никому…

Около пяти часов генерал Рузский, великий князь Андрей Владимирович, Бонч-Бруевич и Баташов вышли на платформу. Едва царский поезд прибыл на станцию, как дворцовый комендант генерал Воейков, чуть ли не на ходу выскочив из вагона, уведомил Рузского, что государь приглашает его к себе.

Минут через пятнадцать генерал-адъютант Рузский, сияя словно новый пятак, вышел из царского вагона и радостно провозгласил:

– Господа, Его Величество лично наградил меня орденом Святого Георгия 2-й степени. – Он достал из кармана роскошный футляр и показал врученный ему царем блистательный орден – белый крест на золотой звезде.

– Вам, Михаил Дмитриевич, я особо благодарен за помощь в организации и проведении оборонительной операции, так высоко оцененной императором, – расчувствовавшись, сказал Рузский, обращаясь к Бонч-Бруевичу. – Будьте уверены, что я не отпущу вас без Георгиевского креста.

– Я горячо благодарю вас за заботу, – смутился Бонч-Бруевич, – но это, право, лишнее…

– Каждый должен получить по заслугам! – назидательно промолвил Рузский и тут же забыл о своем обещании, так же быстро, как забыл и о цели, с которой приехал в Ставку.

Баташову, знавшему Рузского много лет, еще в довоенную пору, как одного из лучших генералов, верой и правдой заслуживших это высокое звание на полях сражений Русско-японской войны, за то время, что он служил в штабе Северо-Западного фронта, было прекрасно видно, как сильно изменился этот, еще недавно прямой и честный генерал, за те несколько месяцев, когда волей судьбы его неожиданно приблизили к высшим сферам. Возвеличенный сильными мира сего, он стал забывать о Боге и Отечестве, поставив все свои силы и талант полководца не для убережения своих солдат от неоправданных потерь, а в угоду «великих» стратегов Ставки…

С этими, далеко не радужными мыслями Баташов шел, опустив голову, к вагончику, отведенному для офицеров, прибывшим в Барановичи, по своим делам.

– Пошто детина не весел, пошто голову повесил? – оторвал вдруг его от мрачных размышлений знакомый голос однокашника по Академии Генерального штаба генерала Юдина.

– Ярослав Дмитриевич, дорогой, как я рад видеть тебя! – радостно воскликнул Баташов, крепко обнимая своего давнего товарища. – Как твое командование корпусом? Как поживает драгоценная Татьяна Мефодьевна? Дочерей небось уже всех замуж повыдавал? – забросал он Юдина вопросами.

– Одна осталась, самая младшая, Юленька, – необычно ласково произнес имя дочери генерал-майор.

– Помню твою Юленьку, помню красавицу, – улыбнулся Баташов. – Неужели она себе добра молодца до сих пор не сыскала?

– Где уж там! Ей обязательно героя подавай. Такого, как твой Аристарх, – заметив, как при имени сына на лицо боевого друга вдруг легла невольная тень, Юдин, по-дружески обняв его за плечи, глухо промолвил: – Слышал я о твоем горе. Крепись! Главное верь, надейся, что Аристарх обязательно сыщется. Ведь не иголка же он! Я надеюсь, что ты уже послал запросы по всем фронтам?

– Не только по фронтам, но и жандармерию к этому подключил. Вот, жду результата, – промолвил Баташов.

– Знаешь что? Пошли ко мне, – предложил Юдин, подходя к вагону. – Мне недавно Татьяна Мефодьевна посылочку прислала. И, ты знаешь, там вместе с другими вкусностями оказалась и бутылочка шустовского…

– Да-а! Золотая у тебя супруга, – улыбнулся Баташов, – а моя все о здоровье моем печется…

– А Варвара Петровна знает? – спросил Юдин, когда они расположились за небольшим столиком в просторном купе вагона первого класса.

– Пока нет, – покачал головой Баташов. – Я попросил главного цензора не печатать в «Русском инвалиде» известия о сыне. Если что, я лучше сам обо всем ей расскажу.

– И правильно сделал! Нечего попусту семью тревожить, – согласился Юдин, разливая в серебряные рюмочки золотистую, пахнущую мирными временами, бодрящую жидкость.

Выпили молча, закусили тонко нарезанными ломтиками лимона, посыпанными сахарной пудрой.

– Я слышал, что ваш командующий пытался внести свои коррективы в общий план осеннего наступления, – после продолжительной паузы промолвил Юдин.

– В том-то и дело, что пытался, а не настаивал! – с горечью в голосе ответил Баташов. – И, как результат этого, возвращаемся в Варшаву, несолоно хлебавши.

– Что, Верховный небось был против? – понятливо отозвался Юдин.

– Против был не верховный и даже не Янушкевич, а «серый кардинал» Ставки, Данилов! – уверенно произнес Баташов.

– Юрий Никифорович? – удивленно воскликнул Юдин. – Никогда бы не подумал, что он заправляет здесь всем. Хотя, конечно, слышал я что-то о взаимоотношениях Данилова и Янушкевича в Генеральном штабе. Неужели и здесь, в Ставке, он по-прежнему имеет влияние на начальника штаба?

– По моему убеждению, Данилов орудует не только помимо начальника штаба Янушкевича, – уверенно промолвил Баташов, – но и помимо Верховного главнокомандующего. У Данилова одно стремление – всю войну вести единолично. Никого не спрашивать, ни с кем не советоваться и всю славу и доблесть наших войск свести к своим стратегическим талантам. Сопоставляя все мелочи, можно сделать неутешительный вывод, что Верховный главнокомандующий не в курсе дела, у него нет общего плана, а в результате – нет общей воли, нет цели, нет идеи. Директивы штаба Верховного главнокомандующего в лучшем случае когда в них и мелькают идеи, являются лишь решением задачи на основании результатов боев, но эти указания никогда не идут вглубь, а ограничиваются указаниями, до какого рубежа дойти. Рубежи эти очень малы – верст 60-100. Но дальше – ни полслова. Затем проходит томительно время стоянок, и вдруг снова задача дается, короткая и часто без связи с предыдущим периодом, под влиянием случайных успехов или неуспехов в каком-либо частном месте. Вследствие этого, имея даже численный перевес над немцами, мы с самого начала войны несем огромные потери. Вот почему даже небольшая победа под Варшавой вызвала такой ажиотаж не только в Ставке, но и в самом Петрограде. Ведь недаром же сам император к нам пожаловал…

– Господи! – неожиданно взмолился Юдин. – Дай нам достойного врага, но только освободи от бездарей, ради своей славы ведущих русскую армию к погибели.

Генералы истово перекрестились. В купе вновь стало тихо, было слышно лишь, как за окнами вагона перекликались казаки конвойного полка, охранявшего Ставку.

– Откуда берутся такие, как Данилов, Янушкевич и иже с ними? – прервал затянувшееся молчание Баташов. – Ведь все они родились от русских матерей, все познавали Великую историю России, готовились свое Отечество защищать…

– Ты, знаешь, бывая на передовых позициях, я не раз случайно слышал разговоры солдат, которые зачастую сводились к одному: «Продали генералы Россию-матушку! Миллионы взяли!» Я никогда не относил эти слова к себе, потому что, и ты это прекрасно знаешь, никогда не готовил себя к генеральской карьере. Так уж вышло. Погиб в бою командир дивизии, вместо него назначили меня. Отстранили от службы за оставления позиций командира корпуса, и вновь я оказался под рукой, назначили на вышестоящую должность. На войне такое бывает. Но простой человек, глядя, как бездарно гибнут его товарищи из-за просчетов больших начальников, думает по-другому. Ему становится доступной мысль, что можно дослужиться до высокого положения, заслужить чины, ордена, доверие правительства и оставаться человеком вредоносно-никчемным, как большинство наших нынешних генералов. Поэтому он ищет измену там, где мы с вами видим только непроходимое невежество, осложненное самодурством и самомнением. Невежество пышно расцветает на почве бесправия, безгласности, угодливости, раболепства и лести. Я считаю, что из всех явлений русской жизни карьеризм ради карьеры – самое наихудшее из наихудших явление, достойное всякого презрения. Большинство таких генералов, это китайские болванчики, кланяющиеся с этажерок. Зайцы, мнящие себя тиграми. Двуликие Янусы, в сторону высших – подобострастные, заискивающие, в сторону низших – мечущие громы Юпитера. Я и до войны не был в числе поклонником красной подкладки. Потому что знал, чтобы быть в России генералом, надо родиться, нося в душе специфические, генеральские качества. Когда учили грамотности, у меня была книжка с картинками, где, между прочим, был рисунок превращения головастика в лягушку. Сначала черный кружочек – это первый рисунок, второй рисунок – у кружочка вырос хвостик, далее кружочек делается овалом, еще стадия – у овала обозначаются лапки, пока наконец не образуется жаба. Хотя эта жаба совершенно не похожа на первоначальный кружочек-головастик, по-видимому, не имеет с ним ничего общего, но тем не менее именно головастик, а не другая какая-нибудь инфузория, живущая в воде, есть зачаток жабы. Вот то же и с генералом. Еще будучи в младшем классе кадетского корпуса будущий генерал, тогдашний кадет, поражал всех своих товарищей своим феноменальным равнодушием ко всему, что не касалось зубрения уроков и строевых занятий. Никакие силы ада не могли вызвать его на поступок, в котором была хоть капля гражданского самосознания. Он с изумительной, не по летам развитой способностью умел разгадывать характер начальника, преподавателей и всех тех лиц, в ком имел нужду, и подделываться к ним. Учился он прилежно, но сверх программы не прочитывал ни строчки. Ко всему этому в нем как особое свойство культивировался чудовищный эгоизм – всех людей и все явления он рассматривал под углом зрения личного благополучия. Все это, так или иначе, шло ему на пользу, и по его понятиям было хорошо. И наоборот, он был мертвецки равнодушен к тому, что причиняло ему неприятность и отчего он не имел пользы. Он готов был с легким сердцем погасить солнце, если оно мешало ему днем спать, и призвать на страну холеру, чтобы упали цены на арбузы, которые он любил.

С годами все эти качества и свойства возрастали в чудовищной прогрессии. Будучи офицером в полку, он лелеял в душе мечту об академии, в то же время всячески подлаживался к начальству, для чего с одинаковым удовольствием адюльтерствовал с обрюзгшей, годящейся ему в матери женой командира полка, танцевал и ухаживал за его молоденькой дочкой и при случае доносил на товарищей. Попав в академию, он бессмысленно зубрил, изучая главным образом не науку побеждать, а секрет профессорских «коньков», на которых он выезжал на экзаменах благополучно. Из академии он в строй, конечно, не желал идти. Что ему было там делать? Он всецело отдался канцелярской деятельности: десяток-другой лет, проведенных в разных канцеляриях, штабах, управлениях, на разных чисто штабных ролях с кратковременными гастролированиями в строю, и вот вам уже бригадный командир. Никогда никем непосредственно не командовавший, ни солдат, ни офицеров не знающий, сильный только в бумагомарании и умении угадывать «веяния». Грянула война, и он – начальник дивизии. Ему вверяются тысячи человеческих жизней. К этому времени эгоизм и самомнение уже успели совершенно ослепить его. Ему совершенно известно, что он человек из ряда выдающийся, если он и допускает какие-нибудь сравнения с собою, то разве только с Наполеоном, и то потому, что тот был иностранец. Доморощенный Суворов еще под сомнением: «Пусть мне дают корпус, и я покажу им, что быть Суворовым не так уж трудно!» Бог дураков и бездарностей слышит его желание, ему дают корпус, и вот на поле брани выявляется новый Суворов, только наизнанку… Вот вам средний тип русского генерала. Есть и еще разновидность. Это отпрыски блестящих фамилий, для которых сам факт их рождения служит началом блестящей карьеры. Вероятно, эти господа немногочисленны, и поприще их деятельности главным образом придворно-административное, в армии они в роли начальников – явление мимолетное, так что о них, в сущности, упоминать не стоит…

– Мудрые и в то же время крамольные мысли высказываешь, – промолвил задумчиво Баташов, – только все это колыхание воздуха, и больше ничего. От твоих слов бездарей не станет меньше, и ход войны не изменится ни на йоту.

– Ты, как всегда, прав, – задумчиво согласился Юдин. – Вскоре нам с тобой вновь предстоит претворять в жизнь стратегию таких вот бездарей и чинодралов…

Так и не получив разрешение на перегруппировку сил, командующий Северо-Западным фронтом генерал-адъютант Рузский начал наступательную операцию согласно директиве Ставки.

Глава II. Восточный фронт. Ноябрь – декабрь 1914 г.

1

Внезапный удар контрразведки Северо-Западного фронта и потеря части резидентуры в Лодзи, не обескуражили подполковника Николаи, который перед проведением очередной крупной стратегической операции германских войск на Восточном фронте успел своевременно заслать в тыл русских армий около десятка диверсионно-разведывательных групп и полсотни агентов, подготовленных в Кёнигсбергской разведшколе. И вот теперь он с удовлетворением вчитывался в текст поступивших с вражеской стороны радиограмм, повествующих об успешной деятельности в тылу противника германских агентов. Удручало лишь то, что на связь вышла всего лишь половина из них. Остальные почему-то молчали. Конечно, засылая в тыл русских своих людей, Николаи предполагал, что четвертая часть их может быть уничтожена при переходе линии фронта и раскрыта российской контрразведкой. Но пятьдесят процентов потерь, это слишком много даже для восточного театра военных действий. Беспокойство вызывало и то, что русские начали слишком часто менять шифры, и немецким криптографам приходилось уже не часами, а целыми днями корпеть над перехваченными телеграммами, чтобы их дешифровать. В результате полученная информация теряла свою оперативность и не могла в полной мере влиять на ход боевых действий.

Собираясь в штаб армии, Николаи решил проинформировать Людендорфа в основном об успешных действиях диверсионно-разведывательных групп и агентов и лишь вскользь коснуться проблем дешифровки русских радиограмм. Но разговор сразу же пошел не по запланированному им сценарию.

– Неделю назад Рузский начал перегруппировку своих сил, а я узнаю об этом лишь сегодня! – гневно начал Людендорф, лишь только Николаи переступил порог его кабинета. – Где же профессионалы криптографии, ваши хваленные профессора и академики?

– Здесь нет ничего удивительного, – невозмутимо ответил подполковник Николаи, – просто русские не такие идиоты, как мы о них думали. Они учатся на своих ошибках…

– Значит, теперь у нас больше не будет перед ними никакого оперативного преимущества? – разочарованно промолвил генерал.

– Ну почему же, – возразил подполковник. – Кроме радиоперехвата у нас есть немало и других средств агентурного и войскового наблюдения за противником. По данным моих агентов, основные силы Северо-Западного фронта сосредоточены южнее Лодзи. В последнем донесении резидента в Лодзи капитана Гроссмана, говорится о том, что он ждет документального подтверждения тому, что 2-я русская армии накапливает силы для удара на Познань…

– Насколько ему можно доверять? – неожиданно спросил Людендорф.

– Я ему доверял всегда, – пожал плечами Николаи.

– Почему доверяли? – услышав грустные нотки в словах подполковника, заинтересованно спросил генерал.

– От моего давнего агента «Горького» пришло сообщение о разгроме нашей резидентуры в Лодзи, – печально промолвил Николаи.

– А как же ваш «Горький» выскользнул из лап русской контрразведки?

– Он был на прямой связи лишь со мной и резидентом. Больше о нем никто не знал…

– Насколько достоверна его информация?

– Лично я ему верю. Знаю его как особенно осторожного и наблюдательного человека еще с тех пор, как руководил разведывательным бюро в Кёнигсберге. Сегодня он прислал сообщение о том, что случайно подслушал разговор генерала и его адъютанта. Генерал передал своему офицеру распоряжение о начале наступления на Познань не позже середины ноября…

– Но вы же знаете мой принцип. Любая информация о противнике должна быть многократно проверена и документально подтверждена. А, как я понял, документального подтверждения в связи с провалом вашей резидентуры в Лодзи не предвидится.

– Отчего же, господин генерал, – многозначительно произнес Николаи. – Как раз вчера я получил и документальное подтверждение. Приказ по второй армии о наступлении 2-го армейского корпуса на Познань вас устроит? Как вы знаете, этот армейский корпус русские недаром называют ударным…

– Но, черт побери! – удивленно воскликнул Людендорф. – Как вы сумели раздобыть этот приказ?

– Трудимся в поте лица своего, – загадочно промолвил подполковник. – Как вы знаете, вчера русские под напором нашего 11-го армейского корпуса отошли с занимаемых позиций. После боя мои люди обнаружили недалеко от русского штаба, в роще, адъютанта, которого вместе с лошадью накрыло нашей шрапнелью. При нем и был обнаружен залитый кровью конверт с приказом.

– А это не может быть дезинформация, состряпанная русскими? – недоверчиво спросил генерал.

– Я проверил выполнение русскими некоторых пунктов этого особо секретного документа в части, касающейся передислокации артиллерии…

– И что же?

– Данные войсковой разведки, проведенной накануне ночью, говорят о том, что русские сосредотачивают свою артиллерию на направлении главного удара – на Познань. Вот здесь и здесь обнаружены батареи орудий крупного калибра, – Николаи показал расположение русской артиллерии на карте, развернутой на столе. – Разведчики подошли достаточно близко и обнаружили торчащие из-за брустверов стволы довольно крупного калибра, насчитав таких не менее полусотни…

– Да это же целая артиллерийская бригада! – удовлетворенно воскликнул Людендорф. – Ну что же, эти орудия нам очень пригодятся при штурме русских крепостей, когда мы захватим Лодзь и двинем на Варшаву… Вы прекрасно поработали, Вальтер, – внезапно он перешел на дружеский тон, – ваша массированная дезинформация возымела действие. Несмотря ни на что, русские до сих пор уверены, что основные наши силы находятся в районе Калиша. Мы не будем разубеждать их в этом. Сегодня был передан по радио старым шифром согласно нашей договоренности мой приказ о награждении отличившихся в захвате русских позиций в районе Калиша, где прямо сказал о том, что наш лучший 11-й армейский корпус всегда находится на острие главного удара. Русские, я думаю, с удовольствием проглотили эту очередную дезинформацию. Пусть намечают удар на Калиш и далее на Познань, а мы двинем из района Торна и внезапным ударом, захватив Лодзь, зайдем основной группировке русских в тыл.

– Но до начала операции русских осталось не больше недели, а мы еще не смогли сосредоточить в районе предстоящего наступления все свои силы, – огорченно промолвил Николаи. – Если русские начнут наступление хотя бы на несколько дней раньше, то Познанский и Бреславский армейские корпуса не успеют занять позиции, оставленные войсками, переброшенными нами в район Торна. И тогда русские могут прорвать фронт…

– Это мало вероятно, – уверенно заявил Людендорф. – Даже из той телеграммы, что была послана Рузким в войска неделю назад и расшифрована только сегодня, видно, что «пехота утомлена и ей необходим продолжительный отдых и доукомплектование». Так что раньше середины ноября ждать удара русских не следует. А вот нам есть резон опередить их и ударить силами армии Макензена на Лодзь. Я думаю, что уже однажды побитый нами Ранненкампф поостережется кидать свои войска на помощь 2-й армии, тем более что основной удар придется именно по армии Шейдемана.

– Вы правы, говоря о нерешительных действиях Ранненкампфа, – поддержал генерала Николаи, – ведь недаром его 1-я армия значительно отстала от остальных, тем самым удлинив линию фронта. Этим неплохо было бы воспользоваться и нашей 8-й армии…

– Я подумаю над этим, – недовольным голосом прервал Николаи генерал, – но только после захвата Лодзи. А вы, господин подполковник, вместо того чтобы давать свои рекомендации штабу, лучше бы сказали мне, кто после вашего отъезда будет руководить разведкой и контрразведкой на Восточном театре военных действий. Ваш прежний ставленник, майор Айсман, как видите, не оправдал доверия.

Явно уязвленный упреком генерала, Николаи, сдерживая себя, глухо промолвил:

– Я учту ваше замечание в своей дальнейшей работе. А в отношении нового руководителя разведки я уже распорядился. Майор Клюге, прибывший накануне из Берлина, уже знакомится с положением дел на восточном фронте.

– Да, не очень-то богатое хозяйство достанется майору, – усмехнулся Людендорф, – после провала лодзинской резидентуры ему придется нелегко.

– Я уверен, что дни русской Лодзи сочтены, так что возобновлять там агентурную работу просто нет необходимости, – сдержанно ответил Николаи, – а в пригороде Варшавы у меня на связи более осторожный и деятельный резидент, которого я завербовал еще во время своей службы в Кёнигсберге. Это лейтенант Краузе, правда, в Варшаве он известен, как немецкий колонист Эрнст Зонненберг. За многие годы своей работы он создал в российской Польше такую агентурную сеть, что перед началом войны на столе кайзера были не только некоторые мобилизационные документы Варшавского военного округа, но и подробные планы крепостей. Я уже не говорю о менее значимой разведывательной информации…

– Удивительно! – воскликнул генерал. – Ведь вы как-то говорили мне, что резидент может результативно работать на вражеской территории год, в лучшем случае два. А сколько лет работает ваш?

– Уже более пяти лет.

– Не кажется ли вам это подозрительным?

– Нет! – уверенно заявил Николаи. – В своем варшавском резиденте я уверен полностью. Это фанатически преданный кайзеру офицер, проживающий в России, который по ряду личных причин, умрет, но не станет работать на русских. Кстати, недавно он информировал меня о том, что русские что-то заподозрили, найдя в штабах спешно отступающих наших войск копии своих мобилизационных планов и секретных приказов, и их контрразведка тщательно проверяет не только секретоносителей в штабах и на телеграфе, но и живущих в Варшаве и окрестностях немцев.

– Мне кажется, что вашего резидента необходимо срочно вывести из-под удара, – сказал задумчиво генерал.

– Майор Клюге как раз и занимается разработкой плана оперативного прикрытия резидента. Мы готовим к заброске в тыл Северо-Западного фронта агента из числа попавших в плен русских офицеров, давших согласие работать на нас. У него будет довольно ответственное, но явно невыполнимое задание, в результате чего он рано или поздно окажется в руках русской контрразведки. Для связи якобы с нашим агентом в России ему будет названо имя моего давнего знакомого, полковника Мясоедова. Биография этого русского офицера достаточно замарана темными связями с иностранцами и контрабандными сделками. По имеющимся у меня данным, он не брезговал не только контрабандой, но и переправкой лифляндцев на Запад. В настоящее время полковник занимает высокую должность в генерал-квартирмейстерской службе штаба 10-й армии. Русская контрразведка обязательно схватится за это дело, хотя бы для того, чтобы найти оправдание последним военным просчетам своего командования. Останется только навешать на полковника «всех старых и новых собак». И этого козла отпущения обязательно отправят согласно закону военного времени на эшафот. Таким образом, мы сумеем хоть на какое-то время отвести подозрение от нашей резидентуры. Отправим русским очередного троянского коня. А судебный процесс над офицером, кроме всего прочего, еще и подействует разлагающе на общество, в котором все чаще и чаще проявляются симптомы шпиономании, а это, в свою очередь, будет во многом влиять на отношение русских солдат и офицеров к войне…

– Я привык мыслить конкретными категориями, – перебил Николаи генерал, – и потому не намерен выслушивать ваши домыслы о моральном разложении русской армии. В наш век техники никакой солдат не устоит от плотного ружейного и артиллерийского огня, а раз так, то дайте мне нужное количество солдат, оружия, боеприпасов и техники, и я заставлю русских пятиться до их сибирской берлоги, без всяких там планируемых вами общественных катаклизмов. В вашем решении я вижу лишь один резон: любыми путями отвести подозрение от резидента. И штабной русский офицер подходит для этого дела как нельзя лучше. Кстати, откуда вы знаете этого русского полковника?

– О-о! – воскликнул Николаи. – С ним у меня связаны лучшие воспоминания моей жизни. Если у вас есть немного времени, то я мог бы рассказать довольно интересную историю, связанную с Россией и с ним.

– Фриц, принесите нам кофе и шоколад, – приказал генерал заглянувшему в кабинет адъютанту, – и постарайтесь, без особой на то надобности нас не тревожить.

– Яволь, мой генерал! – щелкнул каблуками майор и тут же исчез за дверью.

Пригласив Николаи за небольшой столик, стоявший впритык к окну, на котором в объемной хрустальной вазе красовались разноцветные круглые и продолговатые птифуры, от которых исходил манящий аромат ванили и шафрана, Людендорф открыл дверцу шкафа и, достав поднос с двумя хрустальными бокалами и начатой бутылкой французского коньяка, поставил его на стол. Потом, плеснув по полбокала ароматной жидкости, он провозгласил:

– За победу германского оружия! – И тут же опрокинул содержимое в рот.

– Прозит, – отозвался подполковник, последовав его примеру.

– Попробуйте, Вальтер, – указал на птифуры генерал, – это очень вкусно и полезно для мозгов – кондитеры добавляют туда мой любимый шафран.

– Да, я где-то читал, что шафран способствует росту и обновлению тканей головного мозга и улучшению памяти, – удовлетворенно промолвил Николаи, попробовав птифур.

«Надо бы и мне перейти на такой десерт», – подумал он, прежде чем начать повествование о своей полулегальной командировке в далекую и непредсказуемую Россию.

2

Для ознакомления с Россией и установления там нужных связей Генеральный штаб направил меня в длительную командировку в эту варварскую страну. После Кёнигсберга и последующих немецких городков, мимо которых пролетал скорый поезд Берлин – Санкт-Петербург, российская приграничная станция Вежболово показалась мне самой отдаленной от европейской цивилизации провинцией, а проще сказать – захолустной дырой. Узкая речонка, через которую был перекинут грубый деревянный мост, и несколько рядов колючей проволоки обозначали здесь российскую границу и отделяли Российскую империю от Германской.

Ступив на российскую землю, чтобы пройти жандармский и таможенный контроль, я сразу же почувствовал на себе чей-то оценивающий взгляд. Не оборачиваясь, зашел в здание вокзала, спокойно и уверенно подошел к стойке, где жандармы внимательно изучали документы приезжающих и с шумом парового пресса проштамповывали страницы паспортов. Вслед за мной в помещение вокзала вошел русский офицер лет сорока, высокого роста, с красивой и представительной внешностью. С его появлением жандармы вскочили со своих мест и вытянулись перед ним в струнку.

– Продолжайте трудиться во славу Отечества российского, – торжественно произнес тот, благожелательно улыбаясь разнообразной публике, намеревающейся проследовать дальше, в Россию.

К нему сразу же подбежали три франта, разодетые во все европейское, и наперебой стали о чем-то упрашивать.

Я с любопытством прислушался.

– Господин ротмистр, – обратился к офицеру тучный господин в котелке, оттесняя франтов, – прикажите своим жандармам вернуть мои документы.

– А в чем дело?

– Ваши подчиненные утверждают, что у меня фальшивый паспорт.

– Корнет, разъясните мне, в чем дело? – обратился ротмистр к офицеру, наблюдающему за работой жандармов.

– Сергей Николаевич, – ответствовал офицер, – у этого и двух других господ паспорта слишком новые, даже не потертые. Вот, понюхайте, еще типографской краской пахнут. А кроме этого, у господ в пакетах с книгами обнаружена нелегальная литература.

– Вы ошибаетесь, – наперебой возмутились франты, – это всего-навсего инструкции по изучению приемов английского кулачного боя и альбомы с видами Парижа…

– А это что? – оборвал парижских денди корнет, вытряхивая из толстой книги листовки, лежащие между страницами.

Ротмистр поднял один из выпавших листов:

– «Пролетарии Петербурга, ответим на очередную годовщину „кровавого воскресенья“ массовой забастовкой», – прочитал ротмистр. – В каталажку их, – приказал он корнету, – пусть пристав с ними разбирается.

– Мы не виноваты, – на разные голоса причитали уличенные в контрабанде пассажиры, – нам все это подсунули немцы.

– Вы еще ответите за этот беспредел, господин опричник, – вызывающе глядя на ротмистра, угрожающе прошипел «котелок», – на вашу силу найдется еще большая сила, – добавил он, направляясь под охраной двух жандармов вместе с остальными нарушителями закона в участок.

– А ну-ка задержи нахала, посмевшего мне угрожать, – грозно проревел, наливаясь кровью ротмистр, – я покажу ему, где раки зимуют…

Жандармы за шиворот приволокли упирающегося господина в котелке пред очи грозного начальника.

Ротмистр вытащил из кармана мундира пятак и, демонстрируя мощь своих рук и пальцев, свернул его, как осенний листок.

– Таким же образом я сверну вам шею, если еще раз попадетесь мне на пути. Пшел вон! – грозно прорычал он.

Жандармы подхватили осевшего от испуга господина в котелке и выволокли его вон с вокзала.

Я, глядя на русского офицера-богатыря, с нетерпением ждал, когда же тот начнет показывать, где зимуют раки.

– Честь имею представиться, начальник Вержболовского жандармского отделения Санкт-Петербургской – Варшавской железной дороги ротмистр Мясоедов, – подойдя ко мне, торжественно объявил офицер.

– Капитан Генерального штаба Германской армии Николаи, – в свою очередь представился я, ощущая на себе его оценивающий, пронзительный взгляд. Я внутренне напрягся, ожидая от жандармского ротмистра самого худшего, но к своему удивлению услышал:

– До отхода поезда еще полчаса, и, если вы не против, я приглашаю вас в свой кабинет, – благожелательно промолвил ротмистр. – У меня еще осталась бутылочка рейнского.

– Ничего не имею против, – согласился я, все еще не веря своим ушам и ожидая какого-то подвоха со стороны русского офицера.

– Вот и чудесно, – удовлетворенно потер свои огромные ладони Мясоедов. – Последнее время нечасто увидишь немецкого офицера, направляющегося в Россию, а так хочется узнать, как там поживает мой старый знакомый, кайзер Вильгельм, – радостно добавил он.

– Прошу садиться, – предложил хозяин, как только мы вошли в просторный кабинет, обставленный старинной добротной мебелью. Ротмистр вытащил из буфета красного дерева покрытую пылью бутылку вина и легким движением своих могучих рук ловко выбил пробку.

Разливая темно-красную жидкость по хрустальным стаканам, украшенным вензелями царской фамилии, он хвастливо сообщил:

– Из этих стаканов пивал наш российский император. А это вино из погребов вашего кайзера.

Заметив на моем лице искреннее недоумение, ротмистр неторопливо открыл свой массивный сейф и вытащил из его недр фотографию в серебряном багете.

– Вот, – тоном победителя при Ватерлоо гордо произнес он, показывая поясной портрет германского императора Вильгельма с дарственной надписью: «Приятелю кайзера», – и характерным для него нервным росчерком пера: «Вильгельм II».

– По этому случаю я предлагаю выпить за наших великих императоров, – торжественно провозгласил ротмистр, подавая мне бокал.

– За великого кайзера Германии, – провозгласил я вставая.

– За великого российского императора Николая Второго, – провозгласил стоя радушный хозяин. – Ура!

– Я еще не пил такого ароматного и вкусного вина, – искренне признался я, смакуя ароматную, терпкую жидкость с чувством полного удовлетворения.

– А я специально припрятал несколько бутылок рейнского для такого случая, – в свою очередь разоткровенничался ротмистр, – и вижу, что оно поможет нам стать хорошими приятелями.

Опорожнив вторую бутылку вина, мы разоткровенничались, сетуя на свою разнесчастную жизнь.

Я, чтобы вызвать собеседника на ответную откровенность, не вдаваясь в подробности, рассказал о том, что очень много работаю, но постоянно натыкаюсь на недопонимание своих начальников…

В ответ на это мое признание ротмистр начал критиковать свое начальство за то, что оно не ценит его титанического труда, который каждодневно ему приходится выполнять на этой, Богом забытой приграничной железнодорожной станции. Загибая свои непослушные пальцы, он начал перечислять все свои нелегкие обязанности:

– Вы знаете, как это нелегко каждодневно регистрировать проезжающих и проверять паспорта, выдавать российским подданным пропуска для краткосрочного пребывания за границей, бороться с контрабандой и незаконной миграцией? А самая моя большая головная боль – всячески препятствовать ввозу из-за границы подрывной пропагандистской литературы и оружия. И это не все, – таинственно глядя мне в глаза, промолвил ротмистр, – мне еще вменили в обязанность пресекать действия шпионов. Тс-с-с! – просвистел он, поднеся к губам указательный палец, и подозрительно взглянул на дверь.

– Я люблю немцев, – продолжал Мясоедов, после небольшой паузы, – и скажу вам, как другу, что Германии и России надо дружить…

– Придерживаюсь точно такого же мнения, – признался я. – С Россией лучше торговать, чем воевать.

– А что, в Германии есть желающие ввергнуть наши страны в войну? – удивленно промолвил ротмистр.

– Скажу вам со знанием дела, – сказал я, – столкнуть нас больше всего хотят французы с англичанами…

– Не может быть, – растерянно промолвил ротмистр, – это же наши нынешние союзники.

– Хотите верьте, хотите нет, но я уверен в том, что уже сегодня именно главы этих государств делают все для того, чтобы поссорить наши страны.

– Но какая им от этого выгода?

– В случае войны, заставив нас воевать на два фронта, они тем самым значительно сокращают наши силы на Западе, против французов и их союзников. Ведь тогда мы будем вынуждены перебросить не меньше половины немецких дивизий с Запада на Восток.

– Я думаю до этого не дойдет, – уверенно промолвил Мясоедов. – На нашей недавней встрече с кайзером, во время охоты в Роминтенской роще, – довольно фамильярно разглагольствовал он, – Вильгельм поднял бокал за дружбу немецкого и русского народов. Грех и нам не выпить за это.

Разлив остатки рейнского, Мясоедов по старому русскому обычаю попытался расцеловать меня, как лучшего друга в обе щеки, но промахнулся. Непривычный к таким нежностям я резко встал и, вытянувшись по стойке смирно, провозгласил:

– Да здравствуют наши великие народы! Прозит.

Ротмистр, услышав эти торжественные слова, стал на вытяжку и, крякнув, единым махом опрокинул содержимое бокала в свой большой, благородно очерченный, красный рот.

В кабинет, постучавшись, просунул голову корнет:

– Сергей Николаевич, через пять минут поезд отходит, – предупредил он Мясоедова.

– Ну что же, я рад был с вами познакомиться. – Ротмистр протянул мне на прощание руку. – Я думаю, что мы с вами еще не раз встретимся. И очень хотелось бы, чтобы встречи эти были дружественными…

– Яволь, господин ротмистр, – согласился я, крепко пожимая руку русского ротмистра, – ваши слова да Богу в уши, – ввернул я на прощание русскую поговорку, которую услышал от кого-то еще в первый свой приезд в Россию.

Уже много позже я узнал, что подобная встреча на пограничной станции Вержболово между нами просто не могла не произойти, потому что ротмистр Мясоедов не пропускал мимо себя ни одного полезного знакомства. Его знал весь ездивший за границу Петербург, а германский император не раз приглашал его на охоту. Был он в фаворе и у Николая II, который, направляясь в Европу, не раз высказывал ротмистру свое благоволение и за отличную службу даже одарил жандарма золотым браслетом с рубинами и бриллиантами, а также золотыми часами. Награды сыпались на него со всех сторон. На широкой груди его уже не хватало места: за несколько лет службы на пограничной станции он получил множество русских и иностранных орденов и медалей. Надо полагать, ордена жандарму давали не за красивые глазки и богатырскую стать. Ведь если внимательнее приглядеться, то станция Вержболово была далеко не рядовым населенным пунктом, и мясоедовская служба там вовсе не сводилась к перекладыванию бумажек. Во-первых, Вержболово располагалось на пересечении основных путей въезда и выезда из России. Во-вторых, следует учесть близость северо-западных окраин империи – областей, чей этнический, культурный и экономический облик разительно отличался от великорусского. И наконец, Вержболово играло важную стратегическую роль – оно было главным плацдармом российской разведки на германском направлении. Эти особые свойства Вержболово и прилегающих областей определили те три разные жизни, которые вел здесь Мясоедов: вполне вероятно, что он был не только жандармским офицером, но и коммерсантом и, возможно, агентом разведки.

3

Но не везде в России были рады мне так, как в Вержболово. В Санкт-Петербурге я обратил внимание на то, что даже околоточные, которые в прежний мой приезд кланялись мне, теперь, увидев офицера германской армии, воротили свои багровые с перепоя лица и бросали вслед обидные слова. Не менее осторожными были и петербуржцы, сторонясь немецкого офицера, как чумного.

Однажды, гуляя у военного арсенала, расположенного напротив Петропавловской крепости, я обнаружил за собой слежку. Два филера, упакованные во все черное, меняя друг друга, проследовали вслед за мной в собор Петра и Павла, где я намеревался встретиться со своим агентом – коммивояжером, занимавшимся продажей швейных машинок «Зингер». Видя это, я подошел к иконе Богородицы и тут же повернул обратно к выходу. Для агента это был сигнал: «Опасно!». И он, заметив это, сразу же скрылся из виду, потому что заранее было условлено, что только в случае полного отсутствия слежки, я должен был подойти к иконе Николая-угодника, где всегда толпилось больше всего народа, и трижды осенить себя крестным знамением. В толпе агент должен был незаметно передать мне бумаги и получить аванс. Следующая встреча должна была состояться на другой день, в полдень, но теперь уже в Исаакиевском соборе.

Наученный горьким опытом, я решил заранее не околачиваться возле собора, и появился у памятника Петра Великого без четверти двенадцать. В тот момент, как я, трижды самым ухищренным способом проверив, нет ли за мной слежки, зашел под своды величавого собора, со стороны Петропавловской крепости прогрохотал пушечный выстрел.

У иконы Николая Чудотворца, как всегда, было многолюдно. Старые и молодые, богатые и бедные, на все лады просили Чудотворца благословить их путь-дорогу, дать отменного здоровья, духовного и материального богатства.

Когда я ставил свечку, подошедший вслед за мной невзрачный на вид прихожанин, в сером пиджачке и в потрепанных, явно не пасхальных брюках, разломил свою свечку надвое. Потом он зажег обе половинки и воткнул их рядом с моей свечой. Подав условный сигнал, он незаметно сунул мне в карман небольшой пакет. Я, в свою очередь, передал из рук в руки конверт с инструкциями и деньгами.

Запершись в своем гостиничном номере и предусмотрительно прикрыв окна плотными шторами, я с нетерпением развернул пакет. На тонких листах белой бумаги была напечатана обыкновенная реклама швейных машинок «Зингер». Но это меня нисколько не смутило. Я подержал листки над зажженной лампой, и на первых двух на свет появились аккуратные строчки убористого текста, а на остальных трех довольно сложные чертежи. Вооружившись лупой, я ознакомился сначала с текстом, а уже потом попытался разобраться в хитросплетениях чертежей. Согласно пояснительной записке агента российское военное ведомство заказало судостроительному заводу новейшую подлодку, чертеж которой агент и скопировал…

Я радостно всплеснул руками. И было от чего. Перед отъездом в Россию меня неожиданно пригласил к себе адмирал Тирпиц, бывший с инспекцией в Кёнигсберге.

– Вы, наверное, слышали о программе строительства германского флота, реализацию которой кайзер возложил на меня? – спросил он, как только я вошел в кабинет.

– Яволь! Господин адмирал, – ответил я, – насколько знаю, это будет грандиозный вызов Владычице морей Британии…

– Вы правильно мыслите, господин капитан, – удовлетворенно промолвил фон Тирпиц, – но скажу вам откровенно, что обстановка в Европе меняется быстрее, чем мы предполагали, и, по всей видимости, мы просто не успеем модернизировать флот к началу предстоящей войны. Я предложил кайзеру отказаться от дорогостоящих крейсеров и дредноутов и освободившиеся средства направить на строительство подводных лодок для ведения неограниченной подводной войны. Только подводные лодки будут способны прорвать мощь британского флота и позволят нам всесторонне блокировать Британские острова.

– Я искренне уверен, что император одобрил ваше предложение, – решил я польстить адмиралу.

– Отнюдь, – с горечью в голосе промолвил фон Тирпиц, – на радость врагу, нашего кайзера окружают сегодня безголовые тупицы, которые не видят дальше своего носа. Но я не теряю надежды в том, что не сегодня завтра в Берлине возобладают государственные интересы. Ведь в России после Цусимской катастрофы тоже сначала занялись модернизацией надводного флота, но после испытания созданной русскими конструкторами подлодки «Дельфин», лучший друг нашего кайзера император Всероссийский, восхищенный возможностями опытного образца, распорядился выделить деньги на проектирование и строительство более совершенных боевых лодок. По информации нашей морской разведки, российский инженер Бубнов спроектировал более совершенную подводную лодку, которая превосходит все имеющиеся в других странах аналоги и, что самое главное, имеет на вооружении восемь торпедных аппаратов… Я поставил задачу во что бы то ни стало добыть чертежи этой лодки, – продолжал адмирал, – и недавно получил от агента условный сигнал, что задание выполнено. Остается только взять бумаги в Санкт-Петербурге и привезти их в Кёнигсберг. Мои офицеры уже порядком засветились на границе и находятся у русских под подозрением. Именно потому я прошу вас доставить сюда эти наиважнейшие для германского флота документы.

– Яволь, господин адмирал, – ответил я.

– Военно-морской флот Германии будет обязан вам, – торжественно промолвил фон Тирпиц, – но настоящие моряки в долгу долго не остаются. Как говорят русские: «Долг, платежом красен».

Цурзее-капитан, дожидавшийся в приемной адмирала, сразу же ввел меня в курс дела, предупредив напоследок:

– Опасайтесь проверки на пограничной станции Вержболово, говорят, что тамошний жандармский офицер ну просто зверь.

Вспомнив об этом предупреждении, я лишь улыбнулся. Ротмистр Мясоедов оказался на деле добрым малым, который отнесся ко мне со всем своим душевным простодушием.

Еще и еще раз рассматривая мудреный для сухопутного человека чертеж русской подводной лодки, я неожиданно поймал себя на мысли:

«А что, если жандармский ротмистр старался своей добротой и радушием всего-навсего усыпить мою бдительность, чтобы при возвращении учинить полный досмотр и уличить меня в шпионаже? Ведь у ротмистра для этого будут все основания. При тщательном досмотре чертежи просто невозможно утаить. Тогда, даже если меня не осудят русские, считай, пропала карьера, а вслед за этим предстоит позорная отставка. Недаром же предупреждал меня цурзее-капитан».

Не об этом я мечтал всю свою жизнь. Не об этом твердил мне и тесть, генерал Кольгоф, постоянно предупреждая не ввязываться ни в какие авантюры.

«Но, что же мне теперь делать? – пульсировала в мозгу единственная мысль. – Что же делать?» Ведь не мог я, имея на руках такие важные для Отечества документы, на приобретение которых ушло, наверное, немало времени и денег, уничтожить их. Конечно, тогда я могу спокойно возвратиться в фатерлянд, но получу в лице адмирала фон Тирпица заклятого врага, который сделает все для того, чтобы уничтожить меня, если не физически, то морально. И в этом случае меня ждет неминуемая катастрофа. Все мои мечты, желания и чаяния окажутся просто несбыточными. А этого я себе позволить не мог. Тогда я еще и еще раз проанализировал все известные мне тайные способы переправки разведывательных сведений через границу, но ни один из них не предполагал доставку сложных чертежей. И, когда я уже было отчаялся что-то найти, в голову пришла прекрасная идея, сфотографировать чертежи на пленку и попытаться провезти их в своем фотоаппарате. Благо, что накануне отъезда в Кёнигсберг я прошел ускоренный курс подготовки фотографов в одном из берлинских фотоателье, работавших на разведку.

«Даже если, в крайнем случае, жандармы заставят вытащить из фотоаппарата пленку, – думал я, – то вытаскивая, они ее попросту засветят, и тогда уже никто и никогда не сможет обвинить меня в шпионстве».

Подлинники на всякий случай я решил оставить у своего доверенного лица, представителя компании «Сименс-Шуккерт» в России, тесно сотрудничающей с германской разведкой. Через него я приобрел и подержанный фотоаппарат «Кодак» с достаточным запасом пленки, большую часть из которой потратил на фотографирование достопримечательностей Санкт-Петербурга.

Выполнив поручение адмирала фон Тирпица, я сосредоточил все свое внимание на решении своей главной задачи – изучении военного потенциала русской армии, и прежде всего артиллерийских систем, которые выпускались на Путиловском заводе, где также полным ходом осуществлялось производство опытных образцов броневиков и самоходных артиллерийских орудий. Если в прошлый приезд в Россию меня беспрепятственно пропустили в мастерские, где шла сборка артиллерийских систем, то теперь без разрешения администрации завода иностранцев в мастерские не пускали.

Я хорошо усвоил принципы, почерпнутые у своего исторического коллеги Штюбера, главного шпиона Бисмарка, который полвека назад поучал своих сотрудников: «Если нет прямого пути для достижения главной цели, ни на кого не оглядываясь, иди в обход и любыми, самыми аморальными средствами добивайся победы. Победителей не судят!» Через некоего Александра Альтшиллера, владельца Южно-Русского машиностроительного завода, я попытался выйти на российских производителей оружия и боевой техники. Альтшиллер – коммерсант, он был человеком важным и влиятельным в коммерческих кругах России до такой степени, что правительство Франца-Иосифа назначило его почетным консулом Австро-Венгрии. На этом поприще он, решая в большей мере свои коммерческие вопросы, частенько разъезжал по европейским столицам и был частым гостем сильных мира сего. Год назад, когда Альтшиллер остановился в одной из фешенебельных гостиниц Берлина, его, как знатока России, пригласили для беседы в русский отдел германской разведки, где я и познакомился с ним. Коммерсант, благодаря своим обширным связям не только с крупными российскими предпринимателями, но и с представителями Российского военного ведомства, мог быть полезным для разведки человеком. Прощаясь с ним, я по секрету сообщил, что кайзер намерен поощрять тех, кто оказывает услуги военной разведке не только морально, но и материально, и что таким людям будет позволено иметь двойное гражданство.

Принимая офицера Германского Генерального штаба в своем петербургском доме, Альтшиллер старался роскошью своих апартаментов, обильным столом и вышколенными слугами ослепить гостя. И это у него отлично получилось. Такой богато обставленный дом я не видел даже у своего тестя, генерала Кольгофа.

– Как прекрасно вы здесь устроились, – польстил я хозяину.

– Стараюсь в меру своих сил и возможностей, – скромно промолвил Альтшиллер, – только вот благодарности от вашего ведомства я так и не дождался, – сухо добавил он. – Насколько я помню, вы намекали мне на финансовую помощь. Но, как говорят русские: «Воз и ныне там». И вот наконец-то вы обо мне вспомнили.

– Но вы же прекрасно знаете, что в настоящее время Германия находится в окружении враждебных государств и сама нуждается в помощи своих соотечественников…

– Меня не надо агитировать, господин капитан. Я прекрасно понимаю, что для осуществления величайшей пангерманской миссии, которая разрушит преграды, разделяющие великий немецкий народ и даст немцам право на мировое господство, необходимы не только наши деньги, но и наши головы! Я готов, приказывайте…

– Вы правильно оценили потребности фатерлянда. Да, для создания самой сильной армии в Европе нам необходимы средства, но в большей мере нам необходимы, как вы ярко выразились, головы, ясные и мудрые. В том смысле, что нам необходим здесь не просто информатор, а тонкий и дипломатичный организатор разведки в самом сердце России, в ее столице. Кайзер назначил меня руководителем разведывательного бюро в Кёнигсберге, и потому мне, как воздух, понадобится помощь такого человека, как вы.

– Да-а, нелегкую задачу поставил перед вами император, – задумчиво промолвил Альтшиллер. – Я бы согласился на ваше предложение, но боюсь, что эта деятельность плохо отразится на моей коммерческой репутации. Вы не знаете, скольких трудов и унижений стоило нынешнее мое положение среди столичных коммерсантов и тем более в высшем Петербургском обществе…

– Я понял, что вы хотели сказать, – оборвал я излишне словоохотливого хозяина, – и имею официальное разрешение правительства на предоставление режима наибольшего благоприятствования для наиболее лояльных нам российских компаний, имеющих рынки сбыта как в самой Германии, так и на территории ее союзников.

– Все это, конечно, хорошо, – продолжал торговаться Альтшиллер, – но мне хотелось бы точно знать, на что я могу рассчитывать при ликвидации русскими моей коммерции в случае провала.

– Фатерлянд примет вас как героя. Кайзер наградит вас Железным крестом с мечами, а правительство выделит субсидию в размерах, сопоставимых с вашими потерями в России. Вас это устраивает?

– О да, господин капитан, – радостно провозгласил Альтшиллер, – на большее я и не рассчитывал.

– Господин Альтшиллер, что интересного для нас вы можете предложить уже сегодня, – спросил я, переводя разговор на деловые рельсы.

– Немного, господин капитан, совсем немного, – загадочно промолвил хозяин дома, – но думаю, что некоторые мои хорошие знакомые уже в ближайшем будущем могут занять достаточно высокие посты в русском правительстве…

– Кого вы имеете в виду? – спросил я.

– Вы слышали о генерале Сухомлинове?

– Кажется, это командующий войсками Киевского военного округа, – с деланым равнодушием сказал я в расчете на большую откровенность хозяина дома.

– Это уже устаревшие сведения, – многозначительно взглянув на меня, промолвил Альшиллер. – После недавних революционных бунтов, произошедших не только в центре, но и на окраинах России, император назначил генерала от кавалерии Сухомлинова Киевским, Подольским и Волынским генерал-губернатором. И генерал оправдал его доверие, быстро разогнав бунтовщиков.

– Чем же генерал-губернатор может быть интересен военной разведке? – пожал я плечами.

– О-о, господин капитан, – загорелся желанием во что бы то ни стало доказать значимость знакомого ему генерала Альтшиллер, – вы и не предполагаете, каким влиянием он пользуется в правительстве. Мало того, генерал любимец и главный советник самого царя!

Увидев на моем лице удивление, хозяин с еще большим пылом продолжал:

– Это очень полезный для нас человек. Имея доступ к высшим секретам государства, он по натуре человек сладострастный, слабовольный и управляемый…

– Вы, наверное, что-то путаете. Не мог генерал с такими изъянами командовать целым военным округом, – перебил я коммерсанта. – Разве такому человеку царь доверил бы разгон бунтовщиков в своих западных губерниях?

– О-о, господин капитан, вы плохо знаете русских. На самые важные в государстве посты государь император назначает не самых умных и деятельных правителей, а преданных ему душой и телом. А если говорить о Сухомлинове, то я довольно близко знаю его вот уже шесть с лишним годков, и за все это время повидал многое, о чем не пишут в газетах. Скажу вам со всей откровенностью – это себе на уме, ловкий, хитрый, рабски почтительный перед императором человек, окруженный в основном преданными людьми, которые служат ему посредниками для его интриг и уловок. К тому же он, как говорят русские, бабник. При здоровой красавице жене ухлестывает за молодкой, которая ему в дочери годится…

– Вы, я вижу, прекрасно осведомлены, – удовлетворенно промолвил я. – Дружите с ним и дальше. Я думаю, что это нам когда-нибудь пригодится… А пока я хотел бы с вашей помощью попасть на Путиловский завод, в мастерские, где разрабатываются и производятся новейшие образцы оружия и боевой техники. Было бы прекрасно, если бы нам удалось раздобыть чертежи таких изделий.

– Я думаю, это возможно, – заключил после небольшого раздумья Альтшиллер.

– Что именно возможно? – спросил я.

– Я постараюсь устроить вам экскурсию на Путиловский завод через своего компаньона, который служит в заводоуправлении…

– Но как же я попаду в нужные мне мастерские? Ведь туда, я знаю, иностранцам вход воспрещен.

– Какой же вы иностранец? – хитро стрельнув глазами, воскликнул хозяин. – Вы отлично, почти без акцента, говорите по-русски. Осталось только обрядить вас в соответствующее платье, и дело в шляпе.

Записывая в свою уже порядком потертую записную книжку очередную, уже не первую за время пребывания в России непонятную мне русскую поговорку, я спросил:

– Дело в шляпе, это значит, надо для моего камуфляжа обязательно приобрести шляпу?

– Нет, необязательно. Русские говорят, дело в шляпе, когда уверены, что вопрос будет решен окончательно.

– Как нерационально русские используют слова, – посетовал я, закончив писать.

– Вы правы, – согласился коммерсант, – русские, насколько я знаю, вообще иррациональная нация, и с ними лучше дружить, а не воевать.

– Недаром великий Бисмарк говорил, что с Россией надо не воевать, а торговать, – поддержал коммерсанта я.

– Откровенно признаюсь, – возбужденно произнес Альтшиллер, – что ни в одной стране, кроме России, я бы не смог так быстро сколотить капитал и обзавестись необходимыми знакомствами в самых высших кругах. И здесь я полностью согласен с Бисмарком.

– Но при этом не следует забывать, что под давлением европейских союзников отношения между нашими странами могут в любой момент измениться к худшему, – строго напомнил я, – и потому мы должны знать о России все.

– Я понимаю, господин капитан, и готов служить кайзеру душой и телом, – торжественно, словно клятву, провозгласил Альтшиллер.

4

Через неделю под стук колес пассажирского экспресса Санкт-Петербург – Берлин я мысленно перебирал в памяти события последних дней. Ознакомившись с успехами русских, вплотную занимающимися реформированием и перевооружением армии, я был просто поражен возрастающей военной мощью России. Общаясь с самыми разными людьми, я постоянно ловил себя на мысли, как мы, немцы, много, и в то же время так мало знаем об этой стране. Но вот парадокс: чем больше я вникал в жизнь русских, тем больше у меня возникало необъяснимых вопросов. И все эти казусы, как правило, упирались в удивительную нерациональность действий и поступков российской правящей элиты. Я никак не мог взять в толк, почему русские вместо того, чтобы развивать производство отлично зарекомендовавших себя винтовок Мосина, в огромных количествах закупают более дорогое и прихотливое стрелковое оружие иностранного производства. А вместо того чтобы доработать и принять на вооружение новую, довольно перспективную отечественную 48-линейную гаубицу, почему-то отдали предпочтение далеким от совершенства орудиям французской фирмы «Шнейдер», которые производились на том же Путиловском заводе, где и создавались новые отечественные артиллерийские системы.

На этот мой вопрос, Альтшиллер хитро улыбнулся:

– Все очень просто, господин капитан. С тех пор как генерал-инспектором артиллерии стал великий князь Сергей Михайлович, в конкурсных испытаниях, в которых участвовали фирмы Крупа, Эрхардта, Виккерса, Шкода и другие, а также Обуховский и Санкт-Петербургский казенные заводы, непременно побеждали орудия фирмы «Шнейдер»…

– Но, насколько я знаю, французские орудия не самые лучшие, да к тому же дороже и тяжелее крупповских, – продолжал я удивляться.

– А замочек здесь просто открывается, – снова хитро улыбнулся Альтшиллер. – Знаменитая русская балерина Матильда Кшесинская на углу Кронверкского проспекта и Большой Дворянской улицы начала строительство своего дворца…

– Но откуда у русской балерины нашлись средства для строительства дворца в самом центре столицы? – удивленно спросил я. – Насколько мне известно, примадонны в Берлине зарабатывают достаточно много, но не до такой же степени, чтобы строить себе дворцы.

– Вы правы, – усмехнулся Альтшиллер, – того, что она зарабатывает на сцене, хватает ей лишь на мелкие повседневные расходы, но отнюдь не на шикарную дачу в Стрельне, и тем более не на строительство дворца с зимним садом и роскошным парком. Вы не поверите, но источником благосостояния Матильды, является огромный военный бюджет России.

– Как так? – удивился я.

– Сегодня уже ни для кого не секрет, что Кшесинская – любовница великого князя Сергея Михайловича, который, как я выше говорил, является главным заказчиком от военного ведомства. В его власти решать, кто будет поставщиком артиллерийских орудий для русской армии. Те, кто лучше и дешевле сделает, или те, кто больше «сунет в лапу». Вот Сергей Михайлович и согласился на условия французской фирмы, предварительно позолотившей его великокняжескую ручку. К тому же фирма «Шнайдер», заключая договор с военным ведомством, ставила условие, чтобы орудия производились именно на Путиловском заводе. И вы знаете почему? Лишь недавно я узнал, что, оказывается, в числе главных акционеров завода помимо промышленника Путилова и банкира Вышнеградского состоит ещё и сама Матильда Кшесинская…

Размышляя о подобных парадоксах, которые встречались в России сплошь и рядом, я недоумевал. Мой привычный к прусской расчетливости и порядку мозг был просто не в состоянии объективно проанализировать все увиденное и услышанное в России. И, что самое главное, из всего этого необходимо было сделать вывод, каково состояние российской армии и какие силы Германии необходимо держать на своей восточной границе, чтобы в случае нападения России дать достойный отпор.

Вопросы были заданы, но ответа на них я так и не находил. По раз и навсегда заведенной привычке я заранее мысленно намечал разделы и пункты своего будущего доклада начальству, никогда не доверяя бумаге. Но под стук колес в голову лезли какие-то посторонние мысли, не имеющие ничего общего со службой кайзеру. Чтобы было удобнее думать, я прилег на мягком диване. Но вместо того чтобы еще раз поразмыслить об увиденном и услышанном в России, устало смежил глаза и тут же заснул. Тотчас в каком-то сказочном, розовом тумане передо мной неожиданно возникла блистающая неописуемой красотой и своим, поистине царским нарядом балерина Кшесинская, увешанная с ног до головы настоящими бриллиантами, жемчугами и сапфирами. Невесомо и воздушно выделывая свои «па», она, словно пушинка, поднималась все выше и выше, маня за собой меня. Я протянул к ней руки, но земля меня не отпускала. Видя, что желанная красавица вот-вот уплывёт у меня из рук, я вытащил пистолет и начал прицеливаться. Увидев это, дива испуганно замахала руками и начала торопливо спускаться. Неожиданно она оказалась сидящей на орудийном лафете. «Гаубица системы Кшесинской», – как истинный военный, почему-то подумал я во сне, глядя на орудие, которое оседлала эта прекрасная нимфа. Я подошел ближе и уже хотел было ее обнять, но она выскользнула из моих рук, промолвив:

– Встретимся в Вержболово, Вержболово. – И исчезла вдали…

– Господин офицер, станция Вержболово, Вержболово, – раздался у меня над ухом назойливый голос проводника.

Сон как рукой сняло. Поднявшись с дивана, я сразу же кинулся к своему саквояжу. Фотоаппарат с заряженной пленкой был на месте. Я снова забросал его бельем и хотел поставить чемодан на полку, но, вспомнив, что вскоре мне предстоит встреча с жандармским ротмистром, передумал:

«А что если рискнуть и взять фотоаппарат с собой, – мелькнула шальная мысль. – Если ротмистр будет на месте, предложу ему сфотографироваться. Не станет же он после этого досматривать аппарат». – Эта внезапная идея понравилась мне, и я решил сделать все так, как задумал.

Ротмистр Мясоедов встретил меня, как старого знакомого.

– Капитан Николаи, а я вас ждал, – радостно воскликнул он.

Несмотря на то, что я готовился к этой встрече, у меня все похолодело внутри, но я сделал над собой усилие и спокойно ответил:

– Я тоже всю дорогу только и мечтал вас встретить. Кстати, я специально приобрел этот аппарат, для того чтобы сфотографироваться с вами, моим новым русским другом, – добавил я, снимая с плеча свой «Кодак».

– Что же, я не против, – охотно согласился Мясоедов и, словно красная девица, начал прихорашиваться. Поправил фуражку, ремень, зачем-то потер носовым платком и так блиставший на его широкой груди придворный орден. Только после этого он подозвал жандармского унтер-офицера, чтобы тот сфотографировал нас вдвоем. Унтер долго пыхтел над аппаратом, прежде чем раздался негромкий щелчок затвора.

– Готово, – радостно провозгласил он, возвращая мне аппарат.

– Сегодня в связи с опозданием поезда остановка сокращена, – с явным сожалением сообщил жандармский ротмистр, – так что, господин капитан, давайте прощаться.

Он протянул руку и крепко сжал своими толстыми и сильными пальцами мою ладонь.

«Из таких лап так просто не выскользнешь», – невольно подумал я, снова внутренне холодея и с трудом изображая улыбку. Только усевшись в купе и увидев, как за окном промелькнул мост через пограничную речушку, я облегченно вздохнул.

«Пронесло. Слава тебе, Господи», – промолвил про себя и истово перекрестился.

Позже, как ни старался я забыть имя этого русского жандарма, это мне никак не удавалось. От моих агентов, периодически поступали сведения об активной разведывательной деятельности Мясоедова, развернутой им не только в приграничье, но и в глубине Восточной Пруссии. Он лично опрашивал погонщиков, бродячих торговцев и прочих людей, по роду деятельности часто бывавших в Германии. Пытался вербовать агентов среди германских рабочих, русских эмигрантов и религиозных сектантов. Инициативный жандарм даже включил в число агентов членов собственной сильно разросшейся семьи, убедив своего зятя Альберта Гольдштейна переехать в Пруссию, в Кёнигсберг, чтобы постоянно отслеживать военные передвижения в местной крепости, что тот вскоре и осуществил. Правда, через неделю Гольдштейн пришел ко мне с повинной, и с тех пор у меня появилась возможность знать о Мясоедове почти все. Он не ограничивался агентурной разведкой, а сам лично выполнял ответственные разведывательные здания. Однажды отправился в Манхейм, где приобрел автомобиль «Бенц» новейшей модели. Это транспортное средство он потом многократно использовал при поездках в Германию. Под видом обычного путешественника жандармский офицер не только тщательно обследовал территории к югу и юго-востоку от Мазурских озер, но и себя не забывал, попутно провозя через границу контрабанду.

– Но почему же вы его не арестовали? – удивленно воскликнул генерал Людендорф, тем самым прервав занимательный рассказ шефа германской разведки подполковника Николаи на самом интересном месте.

– В то время ни мне, ни даже руководителю всех разведслужб Германской империи, графу Эйленбургу, при всем нашем желании не удалось бы это сделать по причине того почтения, которым пользовался Мясоедов у кайзера и его окружения благодаря своему участию в императорских охотах. Его личная близость к кайзеру не позволяла ни мне, ни прусской полиции не только вмешиваться в его дела, но даже установить наблюдение за ним, хотя имелись более чем достаточные свидетельства того, что этот русский приезжает в Германию не любоваться видами, а шпионить.

– Ну что же, такого пройдоху и ловкача и русской контрразведке выдать не жалко, – резюмировал генерал. – Каков же был итог вашего вояжа в Россию? – поинтересовался он, после небольшой паузы.

– Итог был довольно результативным и поучительным, но только для меня, – грустно усмехнулся Николаи. – Успешно выполнив роль курьера для военно-морской разведки и составив довольно обстоятельный, правдивый доклад, я ожидал хоть какой-то благодарности от своего берлинского начальства, но вместо этого получил явно незаслуженный нагоняй. Прежде всего за то, что без ведома руководства, на свой страх и риск, согласился выполнить просьбу адмирала Тирпица, явно во вред выполнению основной своей задачи.

– Вы хоть поняли, почему получили взбучку? – спросил, усмехнувшись, Людендорф.

– О да, генерал! О противоречиях, существующих между командованием сухопутных войск и военно-морского флота я узнал от своего тестя, генерала Кольгофа. Помогая адмиралу Тирпицу, я тем самым нарушил неписаный закон, который должны соблюдать все офицеры Генерального штаба. Хотя с тех пор у меня сложились прекрасные отношения не только с фон Тирпицем, но и с военно-морской разведкой.

– Все это верно, но вы не знаете самого главного: почему ближайшему советнику кайзера и вашему шефу графу Эйленбургу так не понравился ваш доклад.

– Наверное, потому, что получился он не таким мрачным, каким ожидали от меня в русском отделе разведки. Но я старался быть объективным, полагая, что российская армия стала сильнее, чем была. В доказательство этого говорило, кроме всего прочего, и то, что Киевский и Варшавский военные округа были значительно усилены войсками, принимавшими участие в боевых действиях на Дальнем Востоке. На восточных границах Германии и Австро-Венгрии появились отмобилизованные части, солдаты и офицеры, которых умели не только обороняться, но и побеждать.

– Я прекрасно помню ваш доклад и во многом был с вами согласен, – признался Людендорф, – но я также знал и о том, что Эйленбург, чтобы добиться от кайзера большей решимости в осуществлении плана Шлиффена, постоянно докладывал ему о слабости и уязвимости России, строя свои выводы на том, что, страна, которая не смогла дать достойный отпор даже японцам, которых в Европе настоящими вояками никогда не считали, просто не может быть достойной уважения. И тогда вы со своими выводами о необычайно высоком росте военного потенциала России оказались в Генеральном штабе белой вороной. Сейчас мы пожинаем плоды нежелания Генштаба видеть Россию такой, какая она есть. Скажу вам откровенно, что, если бы не бездарность русского командования, неприхотливые и стойкие русские солдаты уже бы давно гарцевали по Берлину, так же, как когда-то это проделали их славные отцы и деды… Так что давайте выпьем за то, чтобы в русской армии не переводились безголовые генералы, и тогда победа будет нам обеспечена, – провозгласил Людендорф, разливая коньяк.

5

Видя искреннюю заинтересованность Людендорфа в проведении операции прикрытия варшавского резидента, Николаи вызвал к себе майора Клюге.

– Вы нашли человека, способного выполнить наше секретное задание? – спросил он офицера, как только тот вошел в кабинет.

– Яволь, – деловито произнес майор, раскрывая свою неизменную кожаную коричневую папку, – я нашел нужного человека, который готов выполнить любое наше задание.

Он выложил на стол два листа плотной бумаги, на которых убористым почерком было начертано:

«Лагерь военнопленных „Зольтау“

Германскому командованию.

Я, поручик второго российского армейского корпуса Яков Кулаковский, в настоящее время находящийся в лагере военнопленных в Зольтау, имею честь предложить германскому командованию свои услуги в качестве офицера разведки. Помимо прочего, я имею сведения о том, где конкретно в окрестностях Зольтау зарыты знамя и касса Кексгольмского лейб-гвардейского полка. Прошу вас хранить мое предложение в тайне.

Яков Кулаковский, поручик 23-го пехотного полка.»

Лагерь военнопленных «Зольтау»

«Германскому командованию.

Господа!

Осмелюсь напомнить о своем предложении работать на вас в России. Мои связи в российском штабе позволят мне снабжать вас весьма ценной информацией. Покорно прошу вас хотя бы предоставить мне возможность изложить вам свои предложения в личной беседе.

Яков Кулаковский, поручик 23-го пехотного полка».

– Занятный тип… – задумчиво произнес Николаи. – Обещанные им кассу и знамя полка нашли?

– Нет, господин подполковник, – ответил Клюге, – но офицер, который выезжал с ним на поиски клада, рассказал мне, что на месте, которое указал поручик, зияла яма и было видно, что кто-то побывал там раньше.

– Как, по-вашему, ему можно доверять?

– Я с ним несколько раз беседовал, и мне кажется, он из тех людей, для которых деньги выше офицерской чести, – уверенно заявил майор. – Мало того что он указал место нахождения знамени полка, что уже является для офицера позором, он еще и закатил истерику, когда не обнаружил денежный ящик. За деньги он готов на все!

– Ну что же, нам такого и надо… Только, когда будете общаться с ним, не скупитесь на похвалу и обещайте солидное вознаграждение. На это дело денег не жалейте.

– Помня ваши указания о том, как нужно строить отношения с агентами, особенно с теми, кто изъявил желание работать на нас, я пообещал русскому офицеру прекрасное имение на Украине, конечно, по окончании войны. А пока гарантировал ему возвращение в российскую армию при условии, что он справится со всеми поставленными перед ним задачами. За каждое выполненное задание пообещал ему кругленькую сумму.

– Я думаю, это именно тот тип, который подходит для нас по всем параметрам, – удовлетворенно воскликнул Николаи. – Вижу, вы неплохо поработали.

Явно польщенный словами своего начальника, майор с еще большим рвением продолжал:

– С тем чтобы окончательно отрезать поручику пути к отступлению, я предложил ему ежемесячное жалованье в размере двух тысяч марок плюс премии за выполнение дополнительных поручений. Это было принято им с неописуемым восторгом. Без всякого колебания он принял предложение сотрудничать с нами, о чем собственноручно и расписался…

– Все задокументировано как следует? – прервал плавно текущую речь майора Николаи.

– Яволь! Господин подполковник, все сделано так, как вы учили, – обиженно промолвил майор. – Узнав о том, что ему не придется добираться до Петрограда через линию фронта, а предстоит довольно комфортабельное путешествие через Стокгольм, поручик обрадовался еще больше. Единственное, что вызвало у него временное замешательство, это мое предложение совершить террористический акт в отношении главнокомандующего русской армии, великого князя Николая Николаевича. Он надолго задумался, но, когда я назвал ему сумму вознаграждения, согласился тотчас.

– И, сколько же вы ему предложили?

– Миллион рублей.

– Вы явно не поскупились, – заметил подполковник, – но, как говорил великий мыслитель прошлого Макиавелли: «Цель оправдывает средства!»

– Вы правы, господин подполковник! Как говорят англичане «Stingy аlways рays twice» – «Скупой всегда платит дважды!», – блеснул знанием английского Клюге.

– Вы поручили русскому офицеру, только лишь ликвидировать Верховного главнокомандующего?

– Не только, господин подполковник. Я предложил ему выполнить целый ряд опасных, прямо скажу авантюрных акций. Таких, как подрыв железнодорожного моста через Вислу, недалеко от Варшавы, тайная встреча с генералом Бобырем или с одним из его помощников с тем, чтобы склонить их сдать за миллион рублей Новогеоргиевскую крепость. В дополнение к этому, я порекомендовал поручику выйти на националистов, с целью разжигания антирусских настроений в Польше и на Украине. При этом назначил за выполнение каждого из этих заданий немалую цену. Так что, когда я закончил инструктаж, офицера пришлось сдерживать от желания немедленно воплотить в жизнь наш план. Чтобы зажечь в его душе дух соперничества, я признался, что подобные инструкции получили еще несколько человек, которых мы в ближайшее время тоже направляем в Россию. Тем не менее обнадежил я его, мы надеемся, что именно ему удастся выполнить наше строго секретное поручение…

– Когда планируете отправить этого молодчика в Россию?

– Когда прикажете, господин подполковник. Маршрут его путешествия отработан до мелочей. С документами торговца из Данцига, через Штральзунд и Стокгольм, он морским путем отправится в Петроград, а там ему будет дана полная свобода действий.

– А как он выведет русскую контрразведку на Мясоедова?

– Перед самым отъездом я еще раз тщательно проинструктирую поручика Кулаковского и в конце, как бы между прочим, сообщу, что если в Петрограде у него возникнут действительно серьезные проблемы, понадобятся совет или деньги, то ему поможет русский полковник, который будет о нем знать. Пароль я придумал такой: «Поручик Кулаковский: Вам привет от доктора Якоба; Полковник: Я не знаю никакого Якоба. Оставьте меня в покое!»

– Неплохо придумано, – удовлетворенно промолвил Николаи. – Я думаю, что Мясоедов ответит именно так, а не иначе, чем навлечет на себя еще большее подозрение…

И когда на следующий день генерал Людендорф поинтересовался у Николаи, найден ли офицер, который должен навести русскую контрразведку на полковника Мясоедова, у подполковника был готов четкий и ясный ответ:

– Да. Это некий поручик Кулаковский, который, попав в плен, сам предложил нам свои услуги. Славный малый, без всяких там моральных устоев. Мне кажется, что за деньги он не только на самое невыполнимое задание согласится, но и родную маму продаст. Майор Клюге придумал для него очень прибыльное дельце: 1) взорвать мост через Вислу у Варшавы, с наградой в 200 тысяч рублей; 2) убить Верховного главнокомандующего Николая Николаевича с наградой в 1 миллион рублей; 3) переговорить с комендантом крепости Новогеоргиевск о сдаче ее за один миллион рублей. За помощью он может обращаться к нашему хорошему и верному агенту полковнику Мясоедову.

– Совершенно невероятно, чтобы в этот бред кто-то поверил… Вы думаете, русская контрразведка проглотит это? – недоуменно пожал плечами Людендорф.

– Непременно! – убежденно воскликнул Николаи. – В биографии полковника Мясоедова столько темных пятен, что контрразведка Северо-Западного фронта обязательно ухватится за него, чтобы, как говорят русские, одним выстрелом убить двух зайцев.

– Но разве это возможно, одним выстрелом убить двух зайцев? – удивился генерал.

– У русских все возможно. Но я привел эту поговорку в иносказательном смысле. Раскручивая дело о германском шпионе, окопавшемся в штабе 10-й армии, командование Северо-Западным фронтом хоть как-то оправдает свои слишком частые и бездарные поражения. Где я еще найду столь славного исполнителя на роль обер-шпиона, обеспечившего нам внезапный прорыв под Варшавой, которую главнокомандующий фронтом Рузский с перепугу чуть было нам не сдал? Мы представляем ему прекрасную возможность оправдаться перед царем и в то же время «наведем тень на плетень»…

– Выражайтесь яснее, без этих ваших русских словечек, – недовольно буркнул привыкший мыслить прямолинейно генерал.

– По сообщению моего петербургского агента Альтшиллера, о котором я вам рассказывал, полковник Мясоедов имеет очень высокого покровителя в лице военного министра Сухомлинова, который и рекомендовал отставного жандарма на высокую должность в штабе 10-й армии. Тем самым удар придется и по Сухомлинову, которого Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич давно и яро ненавидит. А из-за нехватки на передовой оружия и боеприпасов, а также плохого интендантского обеспечения он ненавистен и остальным военным. И, как результат этого, Ставка сможет списать на Сухомлинова не только текущие неуспехи, но и стратегический просчет с артиллерийским, ружейным боезапасом, и тогда военного министра не отстоит даже сам государь император…

– Уж слишком высоко вы замахнулись, – осадил шефа германской разведки Людендорф. – Откровенно говоря, меня бы устроил и один «заяц» – оперативное прикрытие, так необходимого в планируемом нами наступлении на Варшаву капитана Мюллера. Но если вы окажетесь правы и эта ваша операция оперативного прикрытия закончится отставкой русского военного министра, я непременно буду ходатайствовать перед кайзером о награждении вас орденом Железного креста.

6

В штабе общего командования вооруженных сил Германии на Востоке – Обер-Вест, которое возглавил Гинденбург в паре с Людендорфом, на первое расширенное совещание собрались командующие армиями: 8-й – фон Белов, 9-й – Макензен, а также командиры армейских корпусов, задействованных в очередной крупномасштабной операции.

– Господа, я рад приветствовать вас в своей новой должности главнокомандующего группы армий Обер-Вест, – открыл совещание Гинденбург. На его исхудавшем за последнее время немного вытянутом лице заиграл румянец, пышные усы топорщились, придавая ему вид эдакого забияки, которому сам черт не брат. – Мы собрались здесь, чтобы обсудить план операции, которая должна привести нас к победе! – заявил он, подкручивая свои непослушные усищи. – Генерал Людендорф доложит вам план предстоящей кампании.

– Господин фельдмаршал, господа генералы, – зычным голосом начал Людендорф, – настала пора прекратить наше неоправданное отступление и всеми силами двинуть на русских, чтобы окончательно разбить их главные силы и освободить от них Польшу. – Услышав недоумевающие возгласы генералов, которые вот уже несколько недель с трудом сдерживали напор войск Северо-Западного фронта, он, чуть возвысив голос, провозгласил: – Кайзер направляет нам в помощь семь армейских корпусов, которые должны прибыть на восточный театр военных действий через одну-две недели. – Услышал одобрительный шепоток, пронесшийся среди участников совещания, и добавил: – Но мы должны выступить до прибытия этих сил.

– Может быть, все-таки лучше дождаться, когда армейские корпуса с Западного фронта разгрузятся здесь, – неуверенно предложил Макензен, армия которого после Варшаво-Ивангородской операции поредела почти на треть.

Уловив нерешительный взгляд Гинденбурга, брошенный после этих слов в его сторону, Людендорф твердо заявил:

– Ни в коем случае! По имеющимся у меня данным, русские планируют наступление в середине ноября. В рамках предстоящей операции 10-й и 1-й армиям поставлена задача разгромить нашу 9-ю армию и выйти на Нижнюю Вислу. 2-я армия будет наступать на Калиш. Южнее нее, 5-я и 4-я армии, переданные в состав Северо-Западного фронта, планируют нанесение главного удара на Ченстохов. Русские прекрасно понимают, что даже частичное вторжение в Восточную Пруссию может дать им огромный стратегический выигрыш. Выход их армий в Силезию с ее угольным бассейном, захват Познани поставит германскую промышленность на грань катастрофы, а взятие Кракова угрожает обходом всему австро-венгерскому фронту. В этой ситуации мы можем сорвать наступление противника только мощным контрударом со стороны Торна, откуда они нашего наступления не ожидают. Армия Макензена должна нанести удар по правому флангу вытянувшегося дугой русского фронта – между Вислой и Вартой, в направлении на Лодзь – в стык между 1-й и 2-й русскими армиями. После захвата Лодзи и окружения двух армий мы можем на плечах врага войти в Варшаву, победоносно завершив тем самым планируемую нами кампанию. Для осуществления контрудара в районе Торна будет создан мощный кулак из армейских корпусов 9-й армии и прибывающих на днях с Западного фронта трех кавалерийских корпусов. Благодаря четко работающим железным дорогам мы сможем в течение недели передислоцировать из района Калиша и Ченстохова в Торн все необходимые нам силы…

– А если русские начнут наступление раньше? – неожиданно перебил Людендорфа генерал Макензен. – Ведь тогда, перебросив большую часть сил 9-й армии, мы оголим район Калиша, где русские намереваются осуществить основной удар, что может привести к катастрофе.

– У генерала Рузского нет никакой возможности начать наступление раньше указанного мной срока, – уверенно ответил Людендорф, – и прежде всего потому, что его войска устали от продолжительных боев и заняты пополнением личного состава, а также передислокацией из тыловых районов артиллерии прорыва и подвозом боеприпасов. Это многократно подтверждено не только агентурной, но и войсковой разведкой. Продолжается сосредоточение основных сил Северо-Западного фронта южнее Лодзи. Так что раньше середины ноября Рузский просто физически не сможет начать наступление. К этому времени в район Калиша подойдут наши корпуса, снятые с Западного фронта, которые смогут остановить русских. Только нанеся мощный опережающий контрудар не позже 11 ноября, мы сможем добиться стратегического превосходства над противником. В каком масштабе разовьется наше наступление дальше, будет главным образом зависеть от того, будут или нет осведомлены русские о перегруппировке наших сил, – громогласно заключил Людендорф и вызывающе оглядел столпившихся у стола с картой генералов. Все молчали, переваривая услышанное.

– Но насколько можно доверять данным разведки? – раздался в наступившей тишине голос генерала Белова.

– Господин подполковник, скажите мне, насколько можно доверять сведениям, предоставленным вами? – Людендорф переадресовал вопрос шефу германской разведки Николаи, на которого все тут же обратили внимание.

– Господин фельдмаршал, господа генералы, – невозмутимо начал подполковник, – сведения, которые озвучил сейчас начальник штаба, достоверны, ибо проверены и перепроверены с привлечением самых различных источников. Большая часть стратегической информации получена нами из радиоперехвата телеграмм противника. О сроках начала операции мне сообщили достаточно надежные агенты, кроме того, этому есть документальное подтверждение из захваченного нами приказа по 2-й русской армии. За все сведения, переданные мной генералу Людендорфу, я ручаюсь головой, – уверенно заключил Николаи, окинув пристальным взглядом окружающих его генералов.

– А вы уверены в том, что русские не будут знать о переброске основных сил 9-й армии в район Торна? – поинтересовался Макензен.

– Нами, совместно со штабом, разработан план скрытой передислокации войск в район Торна, – заявил Николаи, – по которому большая часть солдат и артиллерии будет направляться по железной дороге ночью с соблюдением всех мер маскировки. Обратно в Калиш составы будут возвращаться днем с макетами орудий и шумными компаниями немногочисленных солдат, что еще раз должно показать противнику, что мы усиливаем группировку именно под Калишем. Кроме этого, по самым различным каналам, мы намерены поставить русским дезинформацию, скрывающую наши реальные замыслы. – Эти уверенно сказанные слова главного разведчика страны ни у кого не вызвали ни тени сомнения, и теперь все напряженно ждали окончательного слова фельдмаршала Гинденбурга.

– Ну что, господа генералы, устроим русским вторые Канны? – сдержанно произнес фельдмаршал и, услышав в ответ гул одобрения, торжественно провозгласил: – С нами Бог и кайзер!

После окончания совещания в кабинете начальника штаба группы армий Обер-Вест остались Людендорф и Николаи.

– Я хочу вас предупредить, – начал генерал, подождав, пока за адъютантом захлопнется дверь, – о главных целях предстоящей операции не должны знать даже наши союзники.

– Но почему? – удивленно воскликнул Николаи, у которого через день в прифронтовом Кракове предстояла встреча с шефом Австро-Венгерской разведки полковником Ронге. Во время таких встреч разведчики обычно обменивались информацией и согласовывали свои дальнейшие действия.

– Ради высшей цели – недопущения врага в пределы Германии, нам приходится иногда поступаться союзническими принципами, – туманно объяснил Людендорф, но увидев на лице Николаи еще большее недоумение, нехотя добавил: – Чтобы обеспечить перевес сил в нашу пользу, мне пришлось ввести в заблуждение начальника генштаба Австро-Венгерской армии генерала Конрада, заверяя его, что мы обязательно окажем ему помощь, а на деле втянем австрийцев в предстоящую кампанию. Они помогут нам отстоять германские земли. Именно поэтому наши союзники не должны знать о том, что мы отводим основные силы 9-й армии к Торну, тем самым оставляя их на неопределенное время один на один с русскими.

– Я постараюсь не касаться этой темы в разговоре с моим австрийским коллегой Ронге, – пообещал Николаи. – А лучше придумать предлог для того, чтобы в ближайшее время мне не встречаться с Ронге, – заключил он, немного подумав.

– Я думаю так же, – отозвался удовлетворенно генерал. – А что вы можете доложить уже сейчас по прикрытию переброски войск в Торн? – перешел он на деловой тон.

– Все идет по плану, – заверил генерала Николаи. – Погрузка людей и орудий начнется сегодня в 22.00. К этому времени первоочередные пехотные дивизии должны маршем выйти к железнодорожной станции. Я уже согласовал с начальником железных дорог Восточного фронта генералом Керстеном график движения воинских эшелонов. За ночь можно будет перевезти до трех пехотных или двух кавалерийских дивизий. И днем в составах, идущих из Калиша под видом порожняка, можно будет перебазировать до пяти артиллерийских бригад. За всеми станциями и полустанками, через которые будут проходить воинские эшелоны, помимо штатной охраны будет установлено негласное наблюдение. Всех появляющихся возле путей подозрительных личностей я приказал задерживать. В пристанционном лагере русских военнопленных, после того как среди солдат и офицеров будет распространена нужная нам дезинформация, сегодня ночью будет осуществлен побег. Завтра десять-двенадцать счастливчиков, уже будут информировать русскую контрразведку о том, что мы сосредотачиваем войска в районе Калиша. Такую же информацию выдадут и три наших двойных агента. Подобной дезинформацией владеет и личный состав пяти засланных накануне в тыл русским диверсионно-разведывательных групп, которым поставлена задача взорвать мосты через Вислу и Варту в тылу 1-й и 2-й армий. Насколько я знаю, противник достаточно надежно охраняет мосты и переправы. Так что есть вероятность того, что кто-то из состава ДРГ попадет в руки русской контрразведки и подтвердит информацию о скоплении сил под Калишем.

– Отменно, – удовлетворенно промолвил Людендорф. – Я всегда был спокоен за участок фронта, где организовывали работу вы, Вальтер.

– А я всегда рад помочь вам, генерал, в достижении нашей главной задачи – победы над русскими! – радостно воскликнул Николаи. – Приятно работать с человеком, который тебя понимает и доверяет, – добавил он, пожимая протянутую Людендорфом руку в знак благодарности за проделанную работу.

– Я думаю, что ваш новый ставленник, майор Клюге, не хуже вас разбирается в вопросах разведки и контрразведки? – спросил генерал, подходя к карте.

– Это один из лучших моих учеников, – гордо ответил Николаи. – Кстати, организация «побега» из лагеря военнопленных в Калише – его идея.

– А как идет операция по прикрытию вашего резидента в Варшаве? – поинтересовался Людендорф.

– На днях поручик Кулаковский совершит побег из лагеря военнопленных Зольтау и через нейтральные страны будет пробираться в Петроград, где и начнет выполнять поставленную нами задачу. Скажу без хвастовства, что подготовленные нами люди знают, как заставить противника поверить даже в самое невероятное, – самоуверенно промолвил Николаи.

– Тогда я уверен в том, что нам наконец-то удастся сломить хребет этому русскому медведю Рузскому, – неожиданно заявил Людендорф так, словно еще и еще раз заставляя убедить себя в этом. – Иначе все, что мы до этого сделали, всего лишь – мышиная возня. Страшная, кровавая, но возня…

11 ноября, за несколько дней до начала наступления русских, генерал Макензен нанес мощный контрудар по передовым частям 2-й армии. Неожиданное наступление немецкой армии от Торна создало для русских войск огромные затруднения, но это не помешало им в течение нескольких дней упорно держать свои позиции. Несмотря на то, что занимавшие исходное положение для наступления на запад в районе Калиша армии Рузского были вытянуты в линию и почти не имели фронтовых и армейских резервов, они не разбежались от мощного удара врага, маневрируя всеми имеющимися силами и средствами. А когда стало ясно, что под Калишом германских войск почти нет, Рузский, хоть и с задержкой, но приказал войскам перегруппироваться. В течение нескольких дней отдельные корпуса 2-й и 5-й армий выдвинулись к северу от Лодзи и остановили противника. И тогда даже мощнейший клин, острием которого были пять дивизий генерала Шеффера, свое назначение не выполнил, мало того, сам был охвачен русскими войсками в районе Лодзи.

Об этом Людендорф узнал из расшифрованных русских телеграмм, представленных в штаб службой радиоперехвата.

На пятый день контрнаступления германских войск шеф германской разведки Николаи положил на стол генерала Людендорфа направленную накануне телеграмму Рузского, в которой тот приказал в течение трех дней перегруппировать войска с тем, чтобы не только остановить врага, рвущегося к Лодзи, но и охватить вклинившуюся в боевые порядки русских войск группировку Шеффера.

Это неожиданное известие вызвало в штабе Гинденбурга панику.

На вопрос фельдмаршала, что делать, Людендорф неопределенно развел руками.

– У нас нет никаких сил, чтобы помочь находящейся под Лодзью 9-й армии. Тем более нет никакой надежды на освобождение отрезанных от основных сил войск генерала Шеффера. Мы просто вынуждены безмолвно наблюдать за гибелью наших солдат!

Следующая расшифрованная криптографами Николаи телеграмма генерала Рузского, в которой бодро говорилось о нормализации положения на фронте и необходимости всеми имеющимися силами 1-й и 2-й армий и тремя корпусами 5-й армии окружить армию Макензена, повергла штаб группы армий Обер-Вест в шок. Особенно та ее часть, где говорилось о необходимости сосредоточения в районе Лодзи эшелонов для перевозки в тыл германских пленных.

– Все повисло на волоске! – произнес в отчаянии Людендорф, возвращая телеграмму Николаи. – Ведь вопрос идет не только о пленении стольких храбрых солдат и торжестве неприятеля, вопрос идет о проигрыше всей военной кампании, последствия которой непременно отразится не только на Восточном, но и на Западном фронте…

– Еще не все потеряно, – откликнулся на эти мрачные слова Николаи. – Насколько я знаю, у русских частенько слова расходятся с делом. Сегодня утром мои люди перехватили еще две телеграммы, посланные открытым текстом, в которых командующие 1-й и 10-й армий докладывают о том, что после выполнения предыдущего приказа об отступлении, выдвинуть свои корпуса в намеченные сроки в район Лодзи, чтобы блокировать там группу Шеффера, просто не в состоянии. Так что у генерала Шеффера есть шанс с наименьшими потерями выбраться из мешка, устроенного нам противником.

Эти слова вселили в души главнокомандующего и его начальника штаба последнюю надежду. Вскоре из-за нерасторопности и просчетов русских генералов, остатки группировки Шеффера действительно унесли ноги через Брезины, потеряв больше половины личного состава.

Эшелоны, запланированные генералом Рузским для перевозки немецких военнопленных, к огромной радости штаба фельдмаршала Гинденбурга, не потребовались.

– Крупная оперативная цель: уничтожить русских в излучине Вислы, нами так и не была достигнута, – подвел итог Людендорф в узком кругу штабных генералов. – Вместо блестящего повторения «Танненберга», мы чуть было сами не оказались в мешке. К нашему сожалению, следует признать, что русские учатся на своих ошибках, и при планировании последующих операций всем нам необходимо это учитывать, – закончил на грустной ноте генерал.

– А я бы не стал излишне драматизировать эту неудавшуюся операцию, – неожиданно воскликнул Николаи, – и считаю, что основным результатом контрудара 9-й армии стал срыв русского вторжения в Германию. И постараюсь, чтобы об этом почаще писали берлинские газеты!

Глава III. Северо-Западный фронт. Октябрь – ноябрь 1914 г.

1

Наступила самая тяжелая для солдата пора – осень, с её частыми дождями, холодом и грязью. Впереди были затяжные бои и неминуемые при этом кровь, страдания, смерть… Ко всему этому в пух и прах рассыпались надежды на то, что война скоро закончится. А к длительным боям не были готовы ни войска, ни интенданты. Окопы обживались с трудом, в снабжении наметились перебои, и не только боеприпасами, но и продовольствием.

Не по годам рослый заряжающий пулеметной команды Денис Кульнев, несколько месяцев назад сбежавший на фронт после конфликта с отцом – управляющим имением генерала Баташова, упорно познавал нелегкую военную науку. Когда он основательно изучил «максим», наводчик пулемета младший унтер-офицер Самойлов доверил ему сначала подносить боеприпасы и только потом назначил заряжающим. В этом качестве Денис уже не раз участвовал в боях, постоянно примечая для себя особенности довольно эффективной стрельбы своего пулеметного начальника, который, казалось, словно косой, выкашивал целые ряды атакующих. Еще в первом и самом страшном бою он удивлялся особенности немцев наступать плотным строем, а иногда даже сомкнутыми колоннами, что давало возможность пулеметчикам наносить им довольно ощутимые потери. Бывали случаи, когда младший унтер-офицер Самойлов своим «максимом» расстреливал без перезаряжания до взвода пехоты противника.

На вопрос Дениса, почему немцы не наступают рассыпным строем, как русские пехотинцы, Самойлов пожал плечами.

– Наверное, потому, что замордованные казарменной муштрой, они привыкли ходить только строем, как написано в их инструкции, – после небольшой паузы промолвил он. – Мне мой батька рассказывал, что они на турка тоже плотным строем ходили до тех пор, пока генерал Скобелев вопреки всем уставам не приказал наступать цепью…

У пулеметчиков уже выработался свой почерк в организации и ведении огня. Как правило, в первой линии начальник пулеметной команды капитан Воронин ставил треть имеющихся в наличии пулеметов, вторая треть пулеметчиков вела огонь со второй линии, и треть пулеметных расчетов находилась в резерве. По команде Воронина первыми открывали огонь пулеметчики со второй линии окопов, давая возможность первой линии наметить себе цели, и, как только пулеметы второй линии замолкали, израсходовав все патроны из ленты, в дело включались «максимы» первой линии, позволяя тем самым пулеметной команде вести огонь почти беспрестанно. Главное, чтобы подносчики боеприпасов доставляли вовремя патронные коробки.

Денис, в очередной раз перезарядив пулемет, с ужасом наблюдал, как под метким огнем Самойлова, словно колосья, срезаемые конной жаткой, германцы валились на землю целыми шеренгами. Первая шеренга падает, выступает вторая и, отбивая такт коваными альпийскими гвоздями сапогами по лицам, по телам павших, наступает, как первая, и погибает. За ней третья, четвертая, а пулеметы трещат, особый, с характерным сухим звуком немецкий барабан рокочет в опьянении, рожки, коротенькие медные германские рожки, пронзительно завывают – и люди падают горой трупов. Из тел образуется вал – настоящий вал в рост человека, но и это не останавливает упорного наступления. Немецкие солдаты карабкаются по трупам, русские пулеметы поднимают свои смертоносные хоботы, и влезшие на груду павших венчают ее своими трупами.

Только с наступлением темноты бой постепенно затухает, и немцы, зализывая раны, откатываются на свои прежние позиции, чтобы наутро с новыми силами штурмовать русские окопы.

Однажды после одного такого боя Денис с удивлением спросил у капитана Воронина:

– Ваше благородие, откуда у немцев столько солдат? Видел я на карте эту Германию. Всего-то и величиной она в две-три российские губернии.

– Здесь нет ничего удивительного, – многозначительно взглянул на любопытного солдата капитан. – За то время, что мы находимся на фронте, немцы выставили противу нас вдвое больше армий, чем их было в начале войны. А пополнение это идет с французского фронта…

Пересказав ответ офицера Самойлову, Денис убежденно добавил:

– Французов знать не смогли побить, так теперь всеми силами на нас ополчились. Чует мое сердце, что еще хлебнем мы здесь горюшка…

– А никто тебя насильно в армию не гнал, – резонно заметил младший унтер-офицер, – еще не поздно, повинись перед начальником, может, он тебя и отпустит. Вот только где мне теперь такого умелого и расторопного заряжающего найти? – с явным неудовольствием промолвил он.

– А я что? Я ничего, – вскинул голову Денис, внутренне сожалея, что поделился своими мрачными мыслями с Самойловым. – Я при вас был и остаюсь, – твердо заявил он.

– Назвался груздем – полезай в кузов, – примирительно сказал младший унтер-офицер и дружески похлопал парня по плечу.

Даже после всего увиденного в боях и услышанного от бывалых солдат о чудовищных артиллерийских обстрелах немецкими «чемоданами»8 позиций Денис твердо решил остаться в полку и стал горячо доказывать Самойлову, какой позор и стыд ожидает его, если он драпанет с фронта. В заключение он попросил Самойлова походатайствовать перед командиром о скорейшем зачислении в список полка.

Через неделю, когда полк, достаточно поредевший в результате непрерывных атак немцев, вышел в тыл для отдыха и пополнения, Дениса вызвали в штаб полка.

– С Богом, – сказал Самойлов, провожая парня, и перекрестил его вслед.

Штаб располагался в единственном уцелевшем в фольварке после обстрела тяжелой артиллерии кирпичном доме. В назначенное время на крыльцо вышел писарь и сказал, что военнообязанного Кульнева зовет к себе адъютант полка, их благородие штабс-капитан Нешумов.

Вскоре Денис уже стоял по стойке смирно перед полковым адъютантом, на плечах которого поблескивали золотом погоны с одним просветом и четырьмя звездочками. Прохаживаясь из угла в угол просторной комнаты, он многозначительно сообщил:

– Командир полка считает, что ты уже достаточно повоевал, знаешь, что такое война, и можешь возвращаться домой, к мамочке с папочкой.

– Я, ваше высокородие, домой не поеду, хоть в шею меня гоните, – твердо сказал Денис. – Хочу непременно остаться в полку, в пулеметной команде!

Штабс-капитан с искренним удивлением и любопытством взглянул на парня.

– Значит, несмотря ни на что, остаешься, – благожелательно промолвил он. – Не испугался солдатских лишений и трудностей, не боишься войны? Ну, похвально, похвально. Можешь идти, молодец. Старший писарь выпишет тебе солдатскую книжку. Теперь ты станешь настоящим солдатом Российской Императорской армии, которая на протяжении многих веков покрыла себя славой великих побед. Знаешь ли ты генералиссимуса Суворова? Ведаешь ли ты о его заслугах перед Отечеством нашим?

– Знаю и ведаю о заслугах этого великого полководца, – уверенно ответил Денис, – особенно меня вдохновляют его победы над французами и итальянцами, его беспримерный поход через Альпы…

– Вижу, знаешь ты немало, – прервал повествование адъютант. – Думаю, что из тебя выйдет хороший солдат… Направить рядового Кульнева обратно в пулеметную команду к капитану Воронову, – отдал распоряжение штабс-капитан писарю.

– Ну, давай документ, – обратился к Денису старший писарь, усатый и выхоленный, «господин старший унтер-офицер», как его уважительно называли солдаты.

Денис достал из-за пазухи завернутые в платочек метрические выписки.

– Так и запишем… Кульнев Денис Афанасьевич, рядовой пулеметной команды 256-го Елисаветградского пехотного полка 64-й пехотной дивизии, что и удостоверяю приложением гербовой полковой печати.

По прибытии в пулеметную команду Денис, сияя от радости, доложил капитану Воронину о своем производстве в рядовые.

– Добро, Денис Афанасьевич, – удовлетворенно промолвил капитан. – По аттестации младшего унтер-офицера Самойлова, ты свои обязанности выполнял отменно. Думаю, что из тебя непременно выйдет настоящий пулеметчик.

Унтер-офицер Самойлов был менее многословным.

– Ну и дурак ты, брат, что сам своими руками на себя армейский хомут надел. Немного сейчас желающих поступить в армию добровольцами. Но я рад, что мы, как и прежде, будем вместе.

После небольшой передышки полк вновь был направлен на передовую и с ходу вступил в бой с превосходящим противником. Пулеметной команде была поставлена задача прикрывать правый фланг первого батальона, который сдерживал натиск немцев, давая остальным подразделениям полка развернуться.

Капитан Воронин, быстро оценив обстановку, принял решение занять позицию в сотне метров от передовой, на небольшой высотке, с которой простреливалось направление, на которое нацеливался противник.

Позиции для пулеметов еще не были отрыты до конца, когда ударили первые пять пулеметов. Громче и звонче, как всегда, бил «максим» Самойлова, короткими очередями он заставлял немцев сбавить натиск, тем самым давая возможность передовому батальону развернуться и начать окапываться. Чувствуя реальную поддержку пулеметной команды, солдаты с криком «ура-а-а!» пошли в штыковую. Вслед за пулеметами по противнику ударила и артиллерия. Шрапнели рвались над боевыми порядками немцев, нанося им ощутимые потери. Как ни метались люди в мышиного цвета шинелях из стороны в сторону, все же попадали они под шрапнельные разрывы и кинжальный огонь пулеметов.

Чтобы не попасть под разрывы своих шрапнелей, батальон остановился и начал окапываться, продолжая вести непрерывный огонь по противнику.

Вскоре заработали немецкие пулеметы, пули роились над головами пулеметчиков, заставляя заряжающих и подвозчиков боеприпасов поглубже зарываться в спасительную, родную землю.

Денис уже успел докончить работу по оборудованию позиции и теперь только поеживался, когда над головой проносились свинцовые рои.

– Не боись, паря, – подбадривал своего заряжающего младший унтер-офицер, изредка отрываясь от пулемета, – двум смертям не бывать, а одной не миновать! Пролетающей пули, в отличие от подлетающей, не бойся, она летит мимо. Ты только лишний раз не высовывайся…

– А я за противником смотрю! – явно бравируя, воскликнул Денис.

– Твое дело ленту вовремя заменить да водички в кожух подлить, – осадил молодого солдата Самойлов, – а за полем боя наблюдать – моя забота.

Неожиданно несколько шрапнельных снарядов разорвалось над сопкой, откуда вела огонь пулеметная команда. Денис увидел, как на соседней позиции осколками покорежило пулемет, а у наводчика оторвало по локоть руку. Раненый заряжающий, глядя на выглядывающую из-за лоскутов кожи розовую кость своего наводчика, остолбенел, не зная, что делать.

Увидев это, унтер-офицер Самойлов коротко приказал Денису:

– Веди огонь, как я тебя учил, а я займусь раненым.

Денис с радостью и страхом взглянул в прорезь щитка и увидел, как немцы, получив подкрепление и поддержку своей артиллерии, снова пошли в атаку. Он навел прицел на приближающуюся вражескую цепь и нежно тронул еще горячие от рук Самойлова гашетки. «Максим» вздрогнул и тут же включился в общий хор напряженно работающих пулеметов, нанося врагу довольно ощутимые потери. Дав несколько длинных очередей, Денис, решив экономить патроны, перешел на короткие, выбирая цели покучней. Увидев прячущегося за спинами солдат офицера, он тщательно прицелился и одной очередью уложил его. Вместе с ним на землю, раскинув в стороны руки, рухнули и несколько бежавших рядом солдат.

Бой становился все ожесточеннее и ожесточеннее. Вокруг все чаще и чаще свистел смертоносный металл. Тут и там валялись убитые, стонали раненые, цокали металлом по металлу пули, выбивая искры.

Когда лента кончилась, Денис беспомощно оглянулся вокруг. Вся сопка была изрыта снарядами, казалось, что только он и остался в живых в этом кромешном аду. Рядом неожиданно застрекотал пулемет. Это Самойлов, перевязав и отправив в тыл наводчика, начал огонь. Заметив беспомощный взгляд молодого солдата, младший унтер-офицер крикнул пробегающему мимо подносчику боеприпасов:

– Будешь у меня заряжающим! А сейчас тащи коробки с патронами Кульневу. У него лента закончилась.

Вскоре запыхавшийся солдат, вдвое старше Дениса, ползком подтащил к позиции два короба с патронами и дрожащими руками начал заправлять ленту в приемник.

– Спасибо! – только и успел прокричать Денис, а солдат уже, пригибаясь, бежал к своей двуколке за новой толикой патронов для пулемета Самойлова.

Зарядив «максим», Денис оценивающим взглядом окинул наступающие цепи врага.

«Вот проклятые пруссаки, опять прут прямо во взводных колоннах, – возбужденно подумал он, – никакие потери их не учат. Ну, погодите, сейчас мы вас еще раз проучим!»

Он выбрал вражескую колонну, спешащую на помощь наступавшим. Пулемет вздрогнул всем телом, застрочил и задрожал, изрыгая смерть. Надульник обволокло легким букетом пламени. По этой же колонне стрелял и Самойлов. Благодаря слаженному огню двух пулеметов, колонна противника, словно горох, мигом рассыпалась по полю. Немцы быстро оценили мастерство пулеметчиков и стали вести по ним прицельный огонь. Пули защелкали по щиту. Справа и слева легли близкие разрывы тяжелых «чемоданов» и обдали пулемет землей. Пока Денис вел огонь, младший унтер-офицер Самойлов успел перезарядить свой пулемет, и они вновь заработали дуэтом, повергая противника в замешательство.

Под непрерывным огнем пулеметчиков немцы уже готовы были драпать обратно, когда вдалеке замаячило подкрепление. Денис навел пулемет на максимальную дальность и дал длинную очередь. Пар из пароотводной трубки кожуха сильной струей ударил в землю.

– Воды! – крикнул Кульнев, но на его зов никто не откликнулся. Боец, который доставил ему боеприпасы, лежал недалеко от позиции с простреленной головой.

«Что же делать, что делать? – роились в возбужденном мозгу мысли. – Как же я буду теперь вести огонь?»

И тут вновь ему пришел на помощь Самойлов. Оторвавшись от пулемета, он смахнул рукавом пот с разгоряченного лба и, понимающе взглянув на молодого солдата, прокричал, стараясь перекрыть какофонию боя:

– Ефрейтор Пузанов, воды!

Через несколько минут к позиции Дениса подполз ординарец капитана Воронина с полной банкой.

– Заливай сам, – прохрипел он, – мне еще надо подпоручика Синявского в полковой лазарет отправить. Его благородие так осколками посекло, что живого места на нем не осталось.

Денис вспомнил вдруг зуботычину, которой однажды наградил его подпоручик за то, что он вовремя его не приветствовал. Но сейчас в пылу боя, когда смерть могла настигнуть его в любой момент, он не держал на Синявского зла. Перекрестившись, он мысленно пожелал его благородию скорейшего выздоровления.

А вокруг еще гуще зароились пули, то и дело отскакивая от щитка. Видя, что на столе заправить водой пулемет невозможно, Денис опустил «максим» на дно окопа, быстро приладив банку, охладил раскалившийся ствол. Вскоре вместо пара из трубки полилась тонкая струйка воды. Быстро закрутил пробку – и снова пулемет был готов к бою. Установив «максим» на прежнее место, он глянул в прорезь прицела и опешил от увиденного. Почти все поле рыжело от ранцев убитых немцев, а противник, несмотря на потери, все лез и лез, стремясь выбить из передовых траншей уже успевшую окопаться русскую пехоту.

Пока Денис выбирал цель покучнее, рядом разорвался снаряд, опрокинув «максим» и его на дно окопа. Щиток оказавшегося сверху него пулемета защитил Дениса от осколков, обильно усеявших стенки укрытия.

Придя в себя после взрыва, Кульнев отряхнулся от земли, осмотрел пулемет. Все было цело.

«Слава богу! – подумал Денис. – Пулемет цел». – О себе он в этот момент и не думал.

По узкому ходу сообщения Денис перетащил пулемет на запасную позицию, которую оборудовали подносчики боеприпасов еще до начала боя.

Стрелять стало удобней, да и вражеские пули уже не так донимали, они продолжали поливать уже достаточно пристреленную, прежнюю позицию.

Страшный изнурительный бой продолжался. Сколько уже немцев и русских бездыханно лежало на поле, а сколько погибнет еще, один Бог знает!..

Дениса мучила жажда, на зубах сухо скрипел песок. Но о том, чтобы утолить ее, нечего было и думать, противник продолжал напирать. Вовремя подошедшие основные силы полка сменили поредевший батальон, и бой разгорелся с новой силой.

Денис успел выпустить из пулемета почти две ленты, когда услышал нарастающий свист летящего снаряда, который вскоре перешел в оглушительный грохот. Совсем близко взорвался немецкий «чемодан», подняв в воздух огромную кучу земли. Все вокруг заволокло бурой непроглядной пеленой.

Кульнева обдало пороховой гарью и закидало комьями земли. Снаряд разворотил соседнюю пулеметную позицию унтер-офицера Петренко, плоть которого была разбросана почти по всем позициям пулеметной команды.

Денис неожиданно почувствовал на плече хлопок чьей-то руки и обернулся, чтобы узнать, кто это отрывает его от важного дела, но никого не увидел. Скосив глаза на плечо, он увидел распластанную окровавленную ладонь и часть руки с ошметками кровоточащего мяса и кожи. Брезгливо сдернув плоть с плеча, Денис уткнулся в бруствер окопа, подавляя рвотные потуги. Отдышавшись, придя в себя от охватившего его ужаса, он первым делом очистил от комьев земли свой «максим» и, тщательно прицелившись в центр подходящей из тыла новой колонны немцев, с небывалой яростью нажал на гашетку. Пулемет уверенно застрочил, ободряя своей четкой и меткой работой не только пулеметчика, но и пехотинцев, залегших на переднем крае.

Снаряды, казалось, ложились совсем рядом, обдавая все вокруг вонючей гарью и землей. Все поле перед пулеметчиками и за ними было в дыму. В этой грохочущей и стреляющей боевой кутерьме Денис постоянно слышал, как четко и методично строчил «максим» Самойлова, который, несмотря на близкие разрывы вражеских снарядов, спокойно и старательно двигал из стороны в сторону дрожащие ручки затыльника, старательно выкашивая поле, усыпанное мышиного цвета шевелящимися шинелями.

Помня науку младшего унтер-офицера, Денис, ведя огонь по противнику, постоянно следил за тем, чтобы лента, в отсутствие 2-го номера, без задержек скользила в приемник. Вот мелькнул медный наконечник, и пулемет умолк. Денис сразу же воткнул в приемник наконечник новой ленты, уверенно протянул ее левой рукой, а правой подал рукоятку пулемета положенное число раз, вовремя перезарядив пулемет. В прорезь прицела он увидел новую волну приближающихся к позициям немцев. Быстро и уверенно он навел пулемет и открыл огонь. Немцев срезало, как бритвой. Одни совсем не шевелились, другие корчились в предсмертных судорогах, третьи пытались отползти назад, сверкая лакированными касками и медными шишаками. На правом фланге атакующие с винтовками наперевес добежали почти до передовых позиций полка. Пехотинцы, влекомые офицерами, поднялись им навстречу, послышался треск ручных гранат. Завязалась рукопашная.

Неожиданно небольшой группе немцев удалось прорваться в тыл полка. Видя это, Кульнев быстро развернул пулемет и дал несколько коротких очередей, внеся в ряды атакующих некоторое замешательство, чем не преминули воспользоваться подоспевшие пехотинцы, добивая оставшихся в живых германцев штыками.

Видя, что очередная атака не удалась, немцы попятились назад, но в это время на поле боя, из ближайшей рощи, появились «черные гусары».

– Всем перенести огонь по кавалерии! – охрипшим от частых команд голосом приказал капитан Воронин, который ни на минуту не покидал позиций своих пулеметчиков, появляясь в самых ответственных местах боя, вдохновляя своим примером подчиненных.

– Рядовой Кульнев, почему ведете огонь без второго номера? Что с Самойловым? – неожиданно ошарашил Дениса вопросами капитан, свалившись ему чуть ли не на голову.

– Младший унтер-офицер Самойлов заменил убитого наводчика с соседней позиции, – доложил Денис, – а после того как убили вашего денщика, я наловчился управляться в одиночку.

– Это не дело, – озабоченно промолвил Воронин, стряхивая с мундира налипшие комья земли. – Сейчас пришлю тебе заряжающего, – пообещал он и не пригибаясь направился по ходу сообщения к огневой позиции младшего унтер-офицера Самойлова.

Подивившись бесстрашию офицера, вокруг которого то и дело взвивались вверх фонтанчики земли, Денис вновь направил свой «максим» в самую гущу скачущей массы кавалеристов, дал сначала длинную очередь, а потом быстро перешел на короткие кинжальные удары, разбрасывая их по всему фронту. С не меньшим успехом вели огонь и другие пулеметчики. Так и не сумев внезапным наскоком опрокинуть пехоту, «черные гусары» развернули коней и довольно поредевшей лавой кинулись обратно. Вскоре конники исчезли в близлежащем лесочке…

Перед наступлением темноты германцы предприняли последнюю атаку. Казалось, что они кинули в бой последние свои резервы. Залегшие пехотинцы с трудом отбивали одну атаку за другой и на левом фланге, казалось, готовы были оставить свои окопы.

Заметив это, капитан Воронин приказал весь огонь пулеметной команды сосредоточить на левом фланге.

Денис, экономя патроны, уже не вел беспрерывного огня, а строчил короткими очередями по наиболее значительным скоплениям немецкой пехоты. Поддержка пулеметчиков рассеяла врага не только на левом фланге, но и по всему фронту наступления. Только небольшая часть наступающих смогла достичь передовых позиций пехотного полка. Но пехота встретила их дружной контратакой, по цепям прокатилось раскатистое: «Ур-р-а-а!» И на этот раз атака была отбита.

2

Через несколько дней, когда полк наконец-то выровнял линию фронта и заканчивал рытье траншей первой линии обороны перед освобожденном накануне от немцев польским селом, со стороны противника послышался страшный грохот. Словно одновременно дал залп целый артиллерийский дивизион. Копавшие траншеи пехотинцы распрямились и стали смотреть на запад. Фельдфебель, наблюдавший за работами, хотел уже пристрожить начавшую не вовремя отдыхать полуроту, когда на лугу в ста пятидесяти метрах от свежих траншей поднялись с десяток огромных земляных султанов и прогрохотали неимоверной силы взрывы. Унтер-офицер силился что-то прокричать, но не успел, и уже ближе, в сотне метров, снова вспучилась земля, комьями и шипящими осколками забросав застигнутых врасплох людей. Отчаянный крик фельдфебеля: «Ложись!» – уже никто из копавших не слышал, потому что взрывы прогрохотали так громко, что у многих из ушей потекла кровь. Следующие взрывы подняли в воздух тучи земли на том месте, где проходила линия траншей. Огненный вал небывалой силы, накрывший солдат, рывших окопы на передовой, теперь приближался к деревне, лежащей в глубине обороны пехотного полка. Серия взрывов – и вскоре от деревни ничего не осталось. Лишь дымящиеся развалины да огромные воронки. Еще недавно прозрачный воздух стал черным от дыма и страшных разрывов. Отягченный пылью и гарью, он быстро оседал на землю, лица и одежду солдат, но до конца осесть так и не успел, потому что снова раздались поочередно несколько гулких взрывов, словно неведомые немецкие артиллеристы, расчетливо и педантично добивали все живое, оставшееся на развороченной земле после адской бомбежки.

Все это произошло в течение нескольких минут на глазах у Дениса, который вместе с товарищами готовил новые огневые позиции для пулеметной команды несколько севернее села. Капитан Воронин лично выбрал позицию на возвышенности, подальше от населенного пункта, с которой можно было вести огонь поверх голов войск, расположенных на переднем крае. И теперь все мысленно перекрестились, еще и еще раз убеждаясь в том, что Бог и в самом деле послал им дальновидного и заботливого начальника.

Не дожидаясь, пока осколки начнут долетать до траншей, капитан, заметив, что пулеметчики, забросив работу, с любопытством и страхом наблюдают за происходящим, распорядился:

– Всем до окончания обстрела на дно окопов!

И только лично проследив за тем, как подчиненные выполнят его приказание, Воронин, нагнувшись, исчез в только что срубленной для штаба землянке.

Денис, не ожидая повторной команды, быстро скатился с бруствера на дно окопа и присел на пустой патронный ящик. Окинув взглядом сиротливо стоящий на столе огневой позиции «максим», он заботливо накрыл его куском брезента.

– Такие вот дела, парниша… – озабоченно произнес младший унтер-офицер Самойлов, присаживаясь рядом. – Была пехотная полурота и нет её. Многие годы стояло село на радость людям, и нет его. Одни головешки остались…

– Людей-то сколько полегло, – откликнулся Денис, – аж жуть берет. И всего-то за несколько минут.

– Слышал я, офицеры баили, что немцы испытывают какое-то секретное оружие, – многозначительно взглянув на своего заряжающего, промолвил унтер. – Как знать, может быть, это оно и есть…

Комья земли стали прилетать из-за спины, и осколки свистели вперекрест. Огонь накрыл всю лощину, простирающуюся перед холмом, занятым пулеметной командой. Выглянув через окно пулеметного щитка, с которого взрывной волной сбросило брезентовую накидку, Денис неожиданно увидел высокие чёрные дымы, поднимавшиеся из березняков, их было два – один южнее полуразрушенного фольварка, другой севернее, а между ними – кромешный ад разрывов, сплошного огня и гари.

«Удивительно, – подумал пулеметчик, – кругом взрывы, разруха, а кто-то в это время костры жжет».

– Смотри-ко, дядя, кругом война, а в лесу кто-то костры запалил, – поделился Денис своим неожиданным наблюдением с первым номером. – Не боятся, видать, немца.

Самойлов, решительно отстранив заряжающего от пулемета, долго всматривался в прорезь щитка.

– А ты, парниша, прав, – удивленно воскликнул младший унтер-офицер, – это, кажись, вражины разожгли костры, указывая расположения нашего пехотного полка. Благо, что полковой командир отвел главные силы из села в тыл, а то несдобровать бы никому. Надоть капитану Воронину об этом доложить… Ты первым увидел, ты и докладывай, – после небольшой паузы, промолвил Самойлов, – авось он тебя за твою глазастость и наградит.

Денис пригибаясь поспешил к командирской землянке.

– Ваше благородие, – обратился он к капитану Воронину после того, как ужом проскользнув в узкий вход сруба, увидел сидящих за столом офицеров, которые, несмотря на обстрел, беззаботно раскладывали пасьянсы. – Я вместе с младшим унтер-офицером Самойловым обнаружил подозрительные дымы…

– Что за дымы? – недовольным голосом прервал солдата Воронин. – Что вы могли увидеть, когда все кругом заволокло гарью?

– Ваше благородие, нами замечены отдельные дымы с правого и левого флангов.

– Любопытно… – промолвил задумчиво Воронин. – Возможно, увиденные глазастым солдатом дымы и дадут нам, господа, объяснение этого внезапного артиллерийского налета. Не отведи полковник свои основные силы в тыл, от полка и мокрого места бы не осталось. Веди меня, Кульнев, показывай где, – сказал он и направился вслед за Денисом.

– Вот отсюда, ваше благородие, отлично видно, – сказал Самойлов, уступая место за пулеметом офицеру. К этому времени артиллерийская канонада прекратилась, и над окрестностями установилась звонкая тишина.

Найдя в бинокль уже чуть видимые столбы дыма, поднимающиеся из леса вертикально вверх, капитан озабоченно сказал:

– Похоже, что вражьи пособники ухитрились указать немецкой батарее дымами не только сектор обстрела, но и расстояние до первого эшелона обороны полка… – А потом, повернувшись к Денису, торжественно объявил: – Рядовой Кульнев, благодарю за службу!

– Рад стараться, ваше благородие! – радостно воскликнул пулеметчик.

– Надо сейчас же доложить об этом полковому командиру, – озабоченно промолвил капитан. – Может быть, еще успеем немецких шпионов схватить.

– Ваше благородие, разрешите принять участие в поимке этих христопродавцев, – просительно произнес Денис, с надеждой заглядывая в глаза командира.

– Не знаю. Не знаю, братец. Уж как получится… – неопределенно ответил Воронин. – Но если командир полка нарядит кого-то от нас, то я обязательно походатайствую, – пообещал он.

– Ну это ты, паря, зря, – назидательно промолвил Самойлов, когда они остались одни. – Я лично придерживаюсь древней солдатской мудрости «от службы не отказываться, но и на службу не напрашиваться». Учись, браток, у бывалых воинов, с нами не пропадешь.

– Благодарствую, Иван Савельевич, за совет, – чуть склонил голову Денис, – но, не поверите, руки так и чешутся прибить этих продажных душ. Сколько людей по их милости жизни лишились, сколько семей по миру пойдут…

– А у меня, думаешь, не чешутся руки? – откликнулся младший унтер-офицер. – Я, кажись, голыми руками бы их, гадов, задушил. Но терплю, потому что знаю, что по моей военной специальности я больше урона врагу нанесу своим пулеметом. Да и без твоей помощи мне никак не обойтись. Так что сам, браток, видишь, что не резон тебе в охотники напрашиваться.

– Вы, господин младший унтер-офицер, уже медальку имеете, – упорно гнул свое Денис, – а я, как пришел на фронт, только трижды в настоящем деле и успел поучаствовать…

– Не торопись, браток, на твою долю еще много всякого лиха достанется, – успокоил молодого солдата Самойлов, – успеешь еще не раз свое геройство проявить. Говорят, что война предвидится долгая. Раз в первых боях германца не побили, знать воевать нам еще, да воевать…

С окончанием артиллерийской подготовки на усеянное воронками поле, прямо перед селом, вышел тремя батальонными колоннами германский полк. Вскоре передние ряды немцев открыли огонь, а задние перебежками перестроились в одну длинную фалангу. Было видно, что германцы уверены: артобстрелом русский полк уничтожен, и собирались выйти на позиции второго эшелона походным порядком. Но не успели они развернуться, как ударила артиллерийская батарея крупного калибра, скрытая в лесочке за позициями пулеметчиков. Денис физически ощущал, как над ним один за другим с душераздирающим шумом и визгом пролетали снаряды, поражая шрапнелью скученного противника. Но недолго в рядах немцев продолжалась неразбериха. Вскоре они вытянулись в густые цепи и многочисленными волнами хлынули на передовые позиции пехотного полка.

Оставшийся за командира пулеметной команды подпоручик Мышлаевский, наблюдавший за началом боя в бинокль, передал по цепи:

– Зарядить пулеметы и ждать команды «огонь».

В критический момент, когда артиллерия, чтобы не попасть по своим, прекратила огонь, немцы начали напирать на пехотинцев.

Денис наблюдал, как в окопавшейся за околицей села роте где по одиночке, а где и целыми группами солдаты начали оставлять свои позиции, устремляясь в тыл. Казалось, что вот-вот – и немцы окажутся на одной линии с позициями пулеметной команды. От напряжения пальцы Самойлова, лежащие на гашетке «максима», побелели. В это мгновение раздался звонкий, уверенный голос подпоручика:

– По врагу, прицел восемь, короткими очередями, огонь!

И сразу же, словно громогласные швейные машинки застрочили все пулеметы, срезая цепи немцев, как серпом.

Денис только и успевал поправлять ленту, бесконечной змеей вползающую в прожорливое чрево «максима». Не успел пулемет замолчать, как расторопный подносчик боеприпасов уже протягивал новую коробку. Перезарядив оружие за считанные секунды, Кульнев все внимание обратил на поле боя, где пехотинцы, своевременно поддержанные огнем пулеметной команды, кинулись в штыковую.

– Прекратить огонь! – раздался голос капитана Воронина, только что, под пулями, успевшего добраться до своих позиций. – Перезарядить пулеметы, заменить воду. От имени командира полка благодарю вас за своевременную поддержку пехоты! – громко и торжественно объявил он, стараясь перекричать перекатывающиеся крики «ура-а-а», несущиеся вслед за драпающими без оглядки немцами.

– Рядовой Кульнев, ко мне! – услышал Денис новую команду капитана и вопросительно взглянул на Самойлова, по-хозяйски протирающего еще не успевший остыть кожух ствола.

– Иди, раз командир требует, – сказал унтер, – мы здесь и без тебя управимся.

Денис, схватив свою винтовку, кинулся выполнять команду.

– Ваше благородие, – доложил он, – рядовой Кульнев явился по вашему приказанию.

– Не раздумал с охотниками идти? – спросил Воронин.

– Никак нет, ваше благородие!

– Тогда с Богом! Полковник не смог отказать тебе в первоочередном праве захватить этих лазутчиков. Поступаешь в распоряжение начальника охотников, поручика князя Беридзе.

Через некоторое время к позициям пулеметной команды вышли десять пехотинцев во главе с офицером.

– Ваше сиятельство, – обратился к командиру охотников капитан Воронин, – представляю вам героя, который обнаружил подозрительные дымы. Рядовой Кульнев поступает в полное ваше распоряжение. Прошу вас, князь, вернуть его в целости и сохранности.

– Как Бог, даст, – пожал плечами сиятельный поручик. – A la guerre comme à la guerre[9], – добавил он. – Не беспокойтесь, господин капитан, все будет в порядке.

– Покажи-ка мне, братец, где ты видел эти дымки? – обратился поручик к Денису.

– Там, ваше благородие, извиняюсь, ваше сиятельство, – указал Кульнев на лесочки, откуда поднимались подозрительные дымы.

Князь поднес к глазам бинокль и удивленно зацокал.

– Да, ориентиры для немецкой батареи поставлены убедительные, – удовлетворенно промолвил он, – до сих пор дымятся. Зоркий у вас солдат, господин капитан, может быть, мне его отдадите? Такие в разведке нужнее, не вечно же ему заряжающим быть.

– Нет, господин поручик, – твердо ответил Воронин, – сегодня он заряжающий, а если понадобится, то и первым номером может стать. В предыдущем бою он свое мастерство показал. Так, Кульнев?

– Так точно, ваше благородие!

Занеся точки, указанные Денисом, на карту, поручик, указав на лес, в котором укрылся довольно потрепанный германский полк, задумчиво сказал:

– Там находится фольварк немецких колонистов. Возможно, что кто-то из них и подал противнику сигнал… Слушай боевую задачу! – Он строго взглянул на выстроившихся перед ним охотников. – Я с первым отделением выхожу к северу от фольварка. Рядовой Кульнев со мной. Второе отделение во главе с унтер-офицером Масленниковым выдвигается с юга вот в эту точку, – поручик показал маршрут движения сначала визуально, а затем по карте. – Выдвигаемся скрытно и быстро с задачей обнаружить и захватить вражеских агентов, поставивших ориентиры для немецкой артиллерии. В случае сопротивления, уничтожить. Вопросы есть?

– Нет, ваше благородие! – ответил за всех унтер-офицер.

– С Богом! – пожелал удачи охотникам капитан Воронин.

Спустившись с тыльной стороны холма, на котором закрепилась пулеметная команда, разведчики, пользуясь глубокими оврагами и расщелинами, незаметно для противника вышли в лес и сразу же растворились в нем. Денису было нелегко поспевать за охотниками, но он старался не отставать. Вскоре отряд вышел в рощу, которую накрыл первый вал артиллерийского огня немцев. Прятавшиеся там от наступающего врага местные жители были просто перемешаны с землей. Кругом огромные воронки и ни одной живой души, даже мертвых тел не видно. Одна только голова свисала с березы, которая на высоте трех саженей разрослась в три стороны. Между ветками и застряла она, оторванная неимоверной силой взрыва. И, что самое страшное, голова улыбалась ужасающей беззубой улыбкой.

– И глазом моргнуть не успел, – глухо промолвил поручик. – Надо сказать оставшимся в живых селянам, пусть хоть голову похоронят по-христиански…

К намеченному месту охотники вышли лишь в сумерках. Но именно при наступлении темноты стал заметен еле видный издалека костер, у которого сидели два человека. Дождавшись, пока охотники окружат небольшую поляну, посреди которой чуть теплился огонек, поручик Беридзе вместе с Денисом внезапно предстали перед незнакомцами. Те, что-то испуганно лопоча по-немецки, кинулись врассыпную, но тут же были повязаны и доставлены обратно к костру.

– Кто вы и что здесь делаете? – грозно спросил поручик.

– Ваше благородие, мы местные жители, – заговорил один из них, – грелись у костра, потому что дома наши разрушены, а жонки и детишки малые погибли в огне, – слезливо продолжал он.

– Ваше благородие, да от них за версту шнапсом несет, – сказал удивленно Денис.

– Обыскать! – приказал поручик.

Когда у задержанных из многочисленных карманов были вынуты смятые немецкие марки, а у упорно молчавшего незнакомца к тому же и револьвер, шпионы бросились перед охотниками на колени и начали наперебой умолять оставить их в живых.

– Пусть контрразведка с вами разбирается, – удовлетворенно заключил князь и дал команду возвращаться.

Наутро, окопавшись за ночь на подступах к селу, полк готов был встретить врага во всеоружии, но к этому не были готовы немцы. Потеряв почти два батальона убитыми, германцы наступать больше не решились. Несмотря ни на что, полк свою задачу выполнил и остановил наступление немцев. Надолго? Это уже был другой вопрос. А пока в штабе полка готовились к церемонии награждения.

В окопах остался лишь сильно рассредоточенный батальон, который в случае внезапного наступления немцев мог продержаться до подхода основных сил.

На общем построении полка, который при полном параде выстроился на центральной площади небольшого польского городка, пулеметной команде и охотникам было предоставлено самое почетное место – на правом фланге.

Торжественная церемония началась, как только на площадь в сопровождении кавалерийского эскорта, чихая и пыхтя, въехал блестевший черным лаком «мерседес», из которого, словно черт из табакерки, бодро выскочил генерал-квартирмейстер штаба Северо-Западного фронта Бонч-Бруевич. При его появлении грянул оркестр. После исполнения гимна генерал сказал патриотическую, зажигательную речь. Потом пошёл по ряду, и после каждого вручения креста или медали оркестр играл два такта туш. Командир полка шёл за Бонч-Бруевичем слева на полшага сзади, за ним двигался с погребцом в руках поручик, адъютант полка, который знал большинство награждаемых в лицо и безошибочно подавал награду полковому командиру вместе с наградными документами. Генерал-квартирмейстер принимал медаль или крест из рук полковника, поручик громко произносил фамилию награждаемого, и Бонч-Бруевич, в свою очередь, повторял громко фамилию и пытался приколоть награду на мундир, а когда это не получалось, отдавал в руки. Поручика князя Беридзе, который был награжден Георгиевским крестом, генерал, приколов орден, тепло обнял и дружески похлопал по плечу. Среди награжденных офицерским Георгиевским крестом четвертой степени был и начальник пулеметной команды капитан Воронин. Денис получил из рук генерал-квартирмейстера Георгиевскую медаль и был на седьмом небе от счастья.

«Теперь бы мне получить легкое ранение и съездить домой на побывку, – бесшабашно думал он. – Вот Дуняша-то обрадуется!»

После награждения последнего Бонч-Бруевич шагнул назад и глянул на оркестр. Грянул гимн.

От небывалого, внезапно охватившего все его существо восторга, у Дениса на глазах невольно выступили слезы. Он быстро-быстро заморгал глазами, чтобы никто не заметил на его лице этой предательской влаги, и сделал суровое лицо, как у младшего унтер-офицера Самойлова, который был награжден второй медалью, но вида не показывал.

Глава IV. Седлец – Варшава. Ноябрь – декабрь 1914 г.

1

После окончания совещания в Ставке Верховного главнокомандующего, посвященного итогам Лодзинской битвы, начальника контрразведки фронта генерала Баташова долго не покидало чувство незаслуженной обиды на вышестоящих начальников, и постоянно лезла в голову назойливая мысль о том, что в Ставке не знают или не хотят знать реального положения дел на Северо-Западном фронте. И не только потому, что из уст самого Верховного он услышал несправедливые упреки к своей службе (в конце концов, от ошибок не застрахован никто). Больше всего его удручало поведение генерала Рузского, который всю свою нерешительность и безынициативность решил свалить на подчиненных. Самым обидным было то, что задолго до начала наступательной операции он предупреждал командование фронта о сосредоточении немцев в районе Торна, говорил о необходимости передислокации корпусов 5-й армии поближе к Лодзи. Если бы генерал Рузский уговорил Верховного главнокомандующего изменить направление главного удара с Калиша на Торн, то Лодзинская операция, даже при условии упреждающего удара противника, могла бы разворачиваться более благоприятно для войск Северо-Западного фронта. И тогда не пришлось бы констатировать невозможность повторного вторжения в Германию, о чем сказал в заключение совещания начальник штаба Ставки генерал Янушкевич.

Еще и еще раз прокручивая в памяти нелицеприятный для всех командующих армиями Северо-Западного фронта ход совещания, Баташов понимал, что, пытаясь выгородить себя, генерал Рузский сумел переложить вину за прорыв немцев у Брезин со своей худощавой спины на широкие плечи командующего 1-й армией Ренненкампфа и командующего 2-й армией Шейдемана. При этом он как мог постарался приуменьшить заслуги командующего 5-й армией Плеве, который в самой критической ситуации, когда Лодзи угрожал захват, сумел своевременно перебросить свои корпуса на север и тем самым способствовал не только отражению внезапного контрудара немцев, но и окружению их ударной группировки.

Ставка не приняла в расчет того, что именно Ренненкампф активно протестовал против приказа Рузского об отступлении, а стойкость 2-й армии позволила генералу Плеве сомкнуть клещи 5-й армии вокруг корпусов фон Шеффера. Оба командующих были обвинены в «непонимании обстановки» и лишились своих армий. Главный же организатор прорыва немцев у Брезин Рузский благополучно сохранил свой высокий пост, а Северо-Западный фронт был отведен назад – на линию Бзуры – Равки.

Баташов мысленно упрекал себя за то, что не высказал на совещании слов в защиту огульно обвиненных в нерешительности и бездеятельности генералов.

«Но мое заступничество ничего бы не изменило в той затхлой атмосфере круговой поруки, которая пронизала все совещание Ставки. Ведь тогда надо было обвинить в бездарности и верхоглядстве все главное командование, спланировавшее и утвердившее стратегию этой прямолинейной и безынициативной наступательной операции, во главе с Верховным главнокомандующим, который подписал директиву в войска».

С этими мрачными мыслями генерал зашел в свой кабинет.

– Евгений Евграфович, – оторвал от горьких дум Баташова капитан Воеводин, – при разборе штабных документов, брошенных немцами при прорыве у Берзин, обнаружены свежайшие копии со схем и чертежей оборонительных сооружений 1-й и 2-й армий…

– Теперь мне понятно, почему в первые два-три дня своего наступления противник смог достаточно глубоко вклиниться в нашу оборону, – промолвил Баташов. – Имея координаты наших основных оборонительных позиций, немцы прицельным огнем артиллерии сумели нанести нашим войскам непоправимые потери. Но откуда у противника взялись эти копии?

– Возможно, в армейских штабах завелись немецкие шпионы, – нерешительно предположил Воеводин.

– Все может быть, все может быть… – задумчиво промолвил Баташов. – Где эти вещественные доказательства халатности или, хуже того, предательства?

– Все здесь, – ответил капитан и, достав из папки нужные бумаги, разложил их веером на столе.

– Так-так-так… – внимательно разглядывая документы, сказал генерал. – Судя по объяснительным запискам к схемам, начертанным мелким каллиграфическим почерком, все эти копии сработаны одной рукой. О чем это говорит? – воззрился он на Воеводина.

– Скорее всего, о том, что надо искать лишь одного шпиона, – смущенно промолвил капитан.

– Правильно! Но я бы пошел дальше. Где, по-твоему, надо искать предателя?

– Я думаю, в группе штабных технических работников, среди тех, кто размножал эти бумаги для войск.

– И снова верно! – удовлетворенно кивнул Баташов. – Но штабов у нас множество, поэтому круг подозреваемых надо свести к минимуму.

– Мне кажется, что шпион окопался в штабе одной из армий, оборонительные сооружения которой копировал, – уверенно заявил Воеводин.

– А вот здесь твой вывод неверный. Если бы враг был в штабе 1-й армии, то каким образом он мог заполучить схемы 10-й армии?

– Вы хотите сказать, что враг находится в штабе фронта? – испуганно промолвил капитан.

– Да! Именно это я и хотел сказать, – удрученно произнес Баташов. – Теперь держись… Отписываться придется по полной программе. Конечно, было бы лучше, если бы мы хотя бы к концу сегодняшнего дня смогли найти и обезвредить предателя. И, главное, следствие надо провести так, чтобы об этом знал лишь ограниченный круг штабных офицеров. Тебе все понятно?

– Точно так, Евгений Евграфович! – окрыленный доверием генерала воскликнул Воеводин. – Я постараюсь представить к утру все исчерпывающие данные.

– С Богом! – благословил капитана Баташов.

– Честь имею! – отчеканил Воеводин и, развернувшись кругом, строевым шагом вышел из кабинета.

Сличив почерки всех технических работников штаба и офицеров оперативного отдела, уже к вечеру капитан Воеводин вычислил предателя и представил на него полное досье. В личном деле вольноопределяющегося Шипилова Александра Пафнутьевича, бывшего студента 2-го курса Петербургского университета, добровольно вступившего в армию, значилось, что оный недоучившийся студент с 1 сентября сего года зачислен чертежником в штаб фронта с окладом 60 рублей в месяц. За время службы показал себя исполнительным, добросовестным работником. Единственный недостаток – страсть к картежной игре…

Ознакомившись с представленным наутро капитаном Воеводиным личным делом вольноопределяющегося, Баташов, спросил:

– Наблюдение за этим Шипиловым установили?

– Точно так, Евгений Евграфович, – ответил капитан. – С того самого момента, как на него пало подозрение. После службы Шипилов наведался в игорный дом и проиграл там в рулетку 100 рублей. Сотрудник наружного наблюдения доложил мне, что возле этого студента постоянно крутились две подозрительные личности. Судя по всему, это были давние знакомые нашего объекта. Когда тот, проиграв, напился с горя, они посадили его в пролетку и довезли до квартиры. Хозяйка квартиры, которую снимал студент, показала, что прежде ее жилец вел довольно спокойный образ жизни. Но с начала ноября удивительно преобразился, сначала огорошил ее известием о том, что подыскивает более роскошную квартиру, но потом почему-то передумал. Теперь он частенько приезжал за полночь. Обычно его сопровождали одни и те же люди, которых хозяйка величала как пан Кшиштов и пан Стремидловский. Я навел справки в жандармском управлении. Эти два коммивояжера давно стоят под надзором полиции, как контрабандисты и переправщики. Они так ловко обделывают свои дела, что еще ни разу не попались с поличным. Это все, что нам известно на сегодня, – с видом выполненного долга закончил доклад Воеводин.

– Ну что же, скажу прямо, вами проделана большая работа, – удовлетворенно промолвил Баташов, – но самого главного мы так и не знаем. С кем этот подлец имел прямую связь? Только пойманный с поличным, он не в состоянии будет отвертеться от расстрела, в любом другом случае суд его если и не оправдает, то лишь сошлет на долгие годы в каторгу.

– Я понимаю, Евгений Евграфович, – помрачнел капитан, – но для завершения этого дела мне понадобится хотя бы неделя.

– Не знаю, удастся ли мне уговорить генерала Бонч-Бруевича оттянуть момент ареста на неделю. Но я постараюсь. Только уж и ты меня не подведи.

– Предатель получит заслуженное наказание, или я подам рапорт об отчислении меня на фронт, на любую должность, – искренне заявил Воеводин.

– И не надейся на то, что я дам ход твоему рапорту, – по-отечески улыбнулся генерал. – Расскажи мне лучше, что ты планируешь по этому делу предпринять?

– Прежде всего, уже сегодня, через моего товарища по Академии Генерального штаба из оперативного отдела я хочу поставить в известность всех технических работников штаба о том, что им поручается важная и срочная работа по копированию схем новых оборонительных сооружений по линии Бзуры – Равки. Это сообщение непременно должно заинтересовать немцев. Возможно, что сегодня же, после того как к техническим работникам штаба поступит нужная нам информация, Студент (давайте для простоты назовем так вольноопределяющегося Шипилова) попытается связаться со своими хозяевами. Нам остается только проследить всю цепочку. Второго дня будет готова ложная схема оборонительных сооружений, и ее передадут для копирования. Студент непременно воспользуется случаем, чтобы пополнить свой прохудившийся после проигрыша бюджет и рано или поздно выведет нас на резидента или агента-посредника. Останется только поймать шпионов за руку в момент передачи схемы и все это юридически правильно оформить…

– Гладко было на бумаге, да забыли про овраги… – немного поостудил пыл офицера Баташов. – Уж слишком у тебя все ладно выходит. Смотри не оконфузься.

– Постараюсь, – пообещал капитан.

Узнав от Баташова о подозреваемом в шпионаже Студенте, генерал Бонч-Бруевич пришел в ярость.

– Нам с трудом удалось оправдаться перед Верховным главнокомандующим за прорыв немцев у Березин, а вы в этот момент шпионское дело мне подкидываете! – грозно промолвил он. – Как теперь докладывать командующему фронтом о нашем с вами проколе? Как могло случиться, что у нас под носом орудует немецкий шпион, и мы узнали об этом чисто случайно. Где плановая работа разведочного отдела по проверке людей, допущенных к секретным материалам? Почему агентура противника свободно разгуливает в прифронтовой полосе? До каких пор это будет продолжаться?!

Услышав эти, довольно обидные для себя слова, Баташов, с трудом сдержавшись, чтобы не наговорить резкостей, сухо ответил:

– Вы прекрасно знаете, ваше превосходительство, что все лица, допущенные к работе с секретной информацией в штабе фронта, нами проверены и никто из них не вызывал подозрения. С сожалением я должен констатировать, что для наблюдения за ними у меня просто не было людей, а от моих обращений об увеличении штата отдела вы постоянно отмахивались…

– Не ищите виновных на стороне, – неожиданно миролюбиво промолвил Бонч-Бруевич. – Здесь возможна и моя недоработка. Не будем считаться. Давайте лучше вместе подумаем о том, как из этой ситуации выйти с наименьшими потерями.

– Чтобы более или менее достойно выглядеть перед Ставкой, нам необходимо поймать Студента с поличным во время передачи им секретных документов немцам. В этом случае мы не только будем иметь веские доказательства о шпионаже, но и можем выйти на агентурную сеть противника…

– Да-а, – мечтательно промолвил генерал-квартирмейстер, – ваши бы слова да Богу в уши. Но как вы собираетесь все это сделать?

– Дайте мне хотя бы неделю, и я непременно накрою всю эту шпионскую сеть. Мои сотрудники уже работают над этим.

– Хорошо! – нехотя согласился Бонч-Бруевич. – Даю вам пять дней, но только под вашу личную ответственность. А я со своей стороны постараюсь, чтобы до указанного времени разговоров об этом деле в штабе не было.

После того как вольноопределяющийся Шипилов был арестован при попытке передачи секретного документа пану Стремидловскому, который вместе с паном Кшиштовским оказался агентом германской разведки, на голову Баташова обрушился гнев генерала Рузского. Узнав о том, что немецкий шпион почти целый месяц орудовал у него под боком, он, не посмотрев даже на блестящее завершение контрразведывательной операции, выразил начальнику КРО свое недовольство. Вместо того чтобы подписать рапорт о награждении офицеров одела, отличившихся во время Лодзинской битвы, он во всеуслышание заявил, что контрразведчики, которые проморгали шпиона в святая святых – штабе фронта, не достойны не только наград, но и уважения.

Едва улеглась шумиха вокруг обнаруженного в штабе Северо-Западного фронта предателя, дело которого было передано в военный трибунал, как Баташов неожиданно получил известие, после которого деяния Студента показались ему такими незначительными, что не стоили и выеденного яйца.

В штабе 10-й армии был обнаружен немецкий шпион в звании полковника, мало того, он оказался одним из руководителей армейской разведки…

2

«Начальнику КРО Северо-Западного фронта

Генерал-майору Баташову Е.Е.

Экз. единственный.

Ставка ВГК, г. Барановичи

… декабря 1914 г.

Довожу до вашего сведения, что 15-го сего месяца к российскому военному атташе в Стокгольме обратился некий торговец из Данцига, оказавшийся на самом деле поручиком 23-го пехотного Низовского полка Яковом Колаковским, который попал в плен к немцам 30 августа сего года во время боев в Восточной Пруссии. Поручик сообщил российскому военному атташе, что завербовавший его немецкий офицер, представившийся майором Клюге, поручил ему провести в тылу русских войск ряд противных российской армии акций, как-то – подрыв моста через Вислу; ликвидация Верховного главнокомандующего; склонение командования Новогеоргиевской крепости к сдаче и т. п. действия. Среди пособников поручик Кулаковский назвал полковника, проживающего по адресу: Петроград, улица Колокольная 11. Предварительно установлено, что в этом доходном доме Никонова, в довольно фешенебельной квартире, проживает полковник Мясоедов, сотрудник разведывательной службы штаба 10-й армии. За домом установлено круглосуточное наблюдение.

В связи с тем что 10-я армия входит в состав Северо-Западного фронта, прошу вас лично заняться делом полковника Мясоедова для последующего направление его в военный трибунал. С генералом Бонч-Бруевичем вопрос согласован.

Генерал-квартирмейстер Ставки ВГК

генерал-лейтенант Данилов».

Ознакомившись с документом, Баташов первым делом решил негласно навести справки о полковнике Мясоедове и лишь потом обращаться по этому делу к своему непосредственному начальнику. Будучи идейным монархистом, Бонч-Бруевич довольно болезненно относился к муссирующим в российском обществе слухах о якобы окопавшихся в штабах немецких шпионах. Хотя, с другой стороны, он, как человек, слепо уверенный в непогрешимости монархического строя, который a priori должен вести Россию от победы к победе, не видел других причин поражениях русской армии, кроме как в предательстве и измене. И поэтому требовал от своих подчиненных тонкого, осторожного обращения с любыми фактами измены, особенно в корпусных и армейских штабах, никоим образом не допуская распространения подобной информации в печати.

Как только Баташов зашел в кабинет генерал-квартирмейстера, Бонч-Бруевич, окинув его мрачным взглядом, глухо промолвил:

– Пришла беда – отворяй ворота. Не успели мы с вами отписаться по поводу обнаружения в штабе одного шпиона, как откуда-то на нашу голову свалился второй, в образе полковника Мясоедова, которого, насколько я знаю, протежировал сам Сухомлинов.

– Не все так плохо, как вам кажется, Михаил Дмитриевич, – обнадежил начальника Баташов. – Я уже собрал кое-какую информацию о полковнике Мясоедове и могу твердо сказать, что дело это хоть и щепетильное, но довольно перспективное. Сам факт обнаружения более крупного шпиона, старшего офицера разведки целой армии, принятого на службу не через нас, а по приказу канцелярии военного министра, непременно отвлечет внимание Ставки от нашего упущения, связанного с предательством Студента. Ведь в скором и правом суде над немецким шпионом и одновременно ставленником Сухомлинова заинтересованы не только мы, но, вполне вероятно, что и Верховный…

– Вы правы, – сразу же согласился Бонч-Бруевич. – Великий князь уж очень зол на военного министра, особенно за то, что тот приложил немало сил, чтобы разогнать Совет государственной обороны, который возглавлял Николай Николаевич, и, кроме того, делал и делает неоднократные попытки сосредоточить всю военную власть в своих руках. Да и на фронте из-за плохой работы интендантской службы, своевременно не обеспечивающей войска не только огнеприпасами и оружием, но и продовольствием, офицеры сильно на него обозлены. Так что, Евгений Евграфович, вам и карты в руки. Только я попрошу вас периодически информировать меня об этом деле.

– Я сегодня же приступаю к работе, – твердо пообещал Баташов, – и думаю, что к концу года у меня уже будут реальные результаты.

– Бог в помощь, – искренне пожелал генерал-квартирмейстер, сбрасывая со своего чела тень озабоченности.

Вызвав своего помощника по оперативной части, капитана Воеводина, Баташов показал ему телеграмму Данилова и, когда тот с ней внимательно ознакомился, сказал:

– Я прошу тебя больше никого о факте подозрения в шпионстве полковника Мясоедова не информировать. Ты будешь вплотную заниматься этим делом, и поэтому к завтрашнему утру прошу представить мне план расследования предательской деятельности этого офицера.

– Все понятно, Евгений Евграфович, – вытянулся в струнку капитан.

Через неделю Воеводин доложил своему начальнику о том, что досье на полковника Мясоедова в основном составлено.

– Прошу со всеми документами ко мне, – приказал Баташов, и через несколько минут капитан-контрразведчик предстал перед ним.

– Вот, Евгений Евграфович. – Воеводин бережно положил на стол объемистую папку, на обложке которой его уверенной рукой было крупно начертано:

«Дело полковника Мясоедова Сергея Николаевича. Начато 20 декабря 1914 г. Окончено ____________________».

– Разрешите доложить? – явно волнуясь, спросил Воеводин.

– Докладывай!

Капитан развязал тесемки и мельком взглянул на первую страницу

– Сергей Николаевич Мясоедов родился 12 апреля 1865 года… – заметив нетерпеливый жест Баташова, Воеводин осекся. – Мне кажется, что рождение и счастливое детство подозреваемого можно опустить. Пропустим также его счастливое отрочество и зеленую юность. Изучая дальнейшую, довольно богатую событиями биографию Мясоедова, можно вполне определенно сказать, что на рубеже ХХ века начинает выкристаллизовываться его двойная, даже тройная жизнь – жизнь военного чиновника, жизнь преуспевающего коммерсанта и тайная жизнь контрабандиста, которые конечно же не были отделены одна от другой герметичными переборками. Первая жизнь всем известна. Он – истинный патриот Отечества и человек чести. Об этом знали все его товарищи и сослуживцы. А вот о второй и третьей жизни Мясоедова знали немногие. Правда, и в первой его жизни не все было гладко. Служба, которую подпоручик Мясоедов начал в Вильненском пехотном полку, не особенно радовала его, армейская лямка больно натирала изнеженные плечи молодого офицера, и в 1892 году он решил заняться более легким и денежным в его глазах делом – стать жандармом. С этого момента и начинается настоящая жизнь человека, которая может непременно заинтересовать не только досужих читателей, но и судебные органы. Свободно владея многими приемами великого русского языка, Воеводин иногда бравировал этим, вызывая зависть товарищей и нарекания больших начальников. Лишь Баташов представлял ему полную свободу в форме изложения изучаемых дел.

Перевернув страницу, капитан самозабвенно продолжал:

– По ходатайству родственников, Мясоедова сразу же назначили на пограничную станцию Вержболово. Через полтора года – он помощник, а затем и начальник Вержболовского жандармского отделения Санкт-Петербургско-Варшавской железной дороги. Формально в его задачи входили лишь погранично-полицейские обязанности – проверка документов и досмотр пересекающих границу пассажиров. Но не менее важными, хотя и не афишируемыми, были для него и задачи ведения разведки на сопредельной территории. О том, как корнет, а позже ротмистр выполнял свои служебные обязанности, имеется довольно противоречивая информация. С одной стороны, Мясоедов неоднократно был «пожалован высочайшей улыбкой», сам царь одарил его золотым браслетом с рубинами и бриллиантами, золотыми часами. Мало того, он был лично знаком с германским кайзером, охотничьи угодья которого находились по ту сторону границы. Вильгельм несколько раз приглашал Мясоедова к своему столу, подарил ему свою фотографию с автографом, а однажды даже выпил за его здоровье. Не обходили Мясоедова и военные награды, которые сыпались на него со всех сторон. За время службы в Вержболово он получил 26 русских и иностранных орденов и медалей. С другой стороны, за ним тянулся шлейф темных делишек. Дело в том, что наш герой был неравнодушен к деньгам, веселой жизни и красивым женщинам. В то время как родовое имение большого дохода не давало и не могло обеспечить его разгульную жизнь, однажды настал момент, когда перед ним встала насущная необходимость изыскать дополнительные источники обогащения. Прежде всего, решив выгодно жениться, он долго выбирал себе достойную невесту. Его избранница Клара Самуиловна Гольдштейн не была «истинно русского происхождения», но имела одно бесспорное достоинство: богатый папаша давал за ней более ста тысяч рублей золотом. Кроме того, семья выходцев из Германии Гольдштейнов была космополитична, а ее глава имел довольно многочисленные деловые связи не только в России, но и в Восточной Пруссии. Все это открывало для предприимчивого ротмистра простор для весьма выгодных спекуляций и темных делишек по обе стороны границы. Сначала до департамента полиции и шефа жандармов начала поступать информация о том, что Мясоедов недостаточно ревностно относится к службе, переложив все свои обязанности на подчиненных. Позже стало известно, что он занялся коммерцией и даже стал комиссионером немецкой экспедиторской фирмы. Войдя во вкус, он занялся ростовщичеством, давая в рост деньги, не брезговал и мелкой спекуляцией и даже занимался контрабандой, перевозя в своем служебном автомобиле через границу вина и другие ходовые товары…

– И всему этому имеются веские доказательства? – нетерпеливо уточнил Баташов.

– Прямых доказательств нет, – откровенно признался Воеводин, – но в приграничном жандармском управлении я отыскал несколько докладных секретных сотрудников, которые по заданию шефа жандармов некоторое время вели наблюдение за ротмистром Мясоедовым. Ими зафиксированы несколько случаев контрабандного провоза ходовых товаров и спиртного. Так же было установлено, что в Вильне на имя Мясоедова был куплен большой дом, который сдавался армии под казармы и приносил ежегодно 3 тысячи рублей дохода. В Вержболово им был отстроен особняк с необычным и роскошным каменным фасадом, вызвавший много пересудов. Но наибольший интерес у меня вызвал факт довольно продолжительной, больше получаса, уединенной беседы ротмистра с капитаном германской армии Николаи, нынешним шефом германской разведки…

– Когда это было?

– В 1906 году, на станции Вержболово.

– Я знаю об этой поездке Николаи, тогда еще офицера германского Генерального штаба. В Санкт-Петербурге за ним было установлено негласное наблюдение, в результате чего было выявлено то, что он был в нашей стране с разведывательными целями. Будучи в столице, Николаи встречался не только с немецкими коммерсантами, многие из которых находились под наблюдением жандармов и подозревались в связях с германской разведкой, но и с русскими промышленниками. Ему даже удалось каким-то образом побывать на Путиловском заводе, в закрытых мастерских, где производилась доводка новых артиллерийских систем. Правда, несколько раз ему удалось уйти из-под наблюдения филеров. А это позволило начальнику Петербургского КРО утверждать, что Николаи в это время непременно встречался с законспирированными германскими агентами. Все это дало основание шефу жандармов направить в Вержбловское отделение жандармерии телеграмму, в которой давалось распоряжение тщательно досмотреть вещи и самого Николаи при пересечении границы. Вскоре из Вежболово пришел ответ о том, что в результате тщательного досмотра офицера германского Генерального штаба Николаи ничего подозрительного не обнаружено. Вполне возможно, что ротмистр Мясоедов по простоте душевной или в своих меркантильных интересах не досматривал Николаи. Но сегодня это доказать просто невозможно.

– Но сам факт продолжительного общения Мясоедова с германским разведчиком говорит сам за себя, – продолжал гнуть свою обвинительную линию Воеводин. – Может статься, что тогда Николаи его и завербовал.

– Может быть, может быть… – неопределенно промолвил генерал. – Хотя для суда это довольно спорная улика.

– Это, Евгений Евграфович, лишь цветочки, – многозначительно сказал капитан, перелистывая досье. – Дальнейшие похождения ротмистра только усугубляли его вину и в конце концов привели к его отставке. Хотя необходимо признать, что есть и необъяснимые обстоятельства, которые послужили этому причиной. В жандармском ведомстве утверждают, что Мясоедов, будучи свидетелем в суде по одному скандальному делу, дал показания не в пользу своих коллег из Департамента полиции и Охранного отделения. Якобы за это начальник корпуса жандармов приказал перевести Мясоедова «куда-нибудь во внутренние губернии, но, во всяком случае, не ближе Самары». 27 сентября 1907 года Сергей Николаевич Мясоедов вышел в отставку из Отдельного корпуса жандармов в чине подполковника. Чем он так не потрафил своему начальству, я так и не смог добиться. Ни о его контрабандной деятельности, ни, тем более, о шпионстве, вопрос тогда не стоял. Хотя послужной список подполковника Мясоедова в Вержболово был не безупречен: трижды он получал замечания за «неуместные выражения» и «бестактные действия» по отношению к железнодорожным пассажирам, один раз ему был записан выговор за оскорбление почтового служащего. Однако эти проявления начальственного неудовольствия были сравнительно редки и вполне ординарны. Больше ничего более существенного в его послужном списке я так и не обнаружил. Как вы видите, дело довольно темное…

– Я постараюсь осветить эту сторону дела, – пообещал Баташов, с неподдельным интересом внимающий довольно занимательному рассказу Воеводина. – Продолжай, пожалуйста.

– Итак, Евгений Евграфович, я перехожу ко второму этапу деятельности моего подследственного. После выхода в отставку Мясоедов вплотную занялся коммерческой деятельностью. Через год после отставки его хорошие знакомые по Вержболово и крупные дельцы братья Фрейдберги обратились к Мясоедову с предложением возглавить новый концерн «Северо-Западную русскую пароходную компанию», намеревающуюся заняться переправкой эмигрантов из России в Америку. Сергей Николаевич с готовностью согласился. Компания базировалась в Либаве, с отделениями в Одессе и Минске. Мясоедов официально числился председателем совета директоров с ежегодным окладом в 6 тысяч рублей…

– Если в этот период нет доказательств его работы на немцев, то данный раздел можно пропустить, – нетерпеливо произнес Баташов. – Переходи к следующему этапу его деятельности.

– Коммерсант Мясоедов вращается с таким огромным количеством самых разных людей, что проследить его связи с вражеской разведкой не представляется возможным. Я хочу только отметить, что председательство в «Северо-западной компании», конечно, давало Мясоедову небольшой доход, однако никоим образом не могло заменить полноценной службы, не говоря уже о карьерных перспективах. И тогда жандармский подполковник Мясоедов написал пронзительное и в то же время покаянное письмо министру внутренних дел Столыпину с просьбой восстановить его на службе в Отдельном корпусе жандармов. Зачитать письмо?

– Не стоит. Меня интересует лишь резолюция министра.

– По всей вероятности, аргументы и мольбы отставного подполковника не тронули Столыпина. Он велел своему заместителю Курлову сообщить Мясоедову, что дело его пересматриваться не будет и что он никогда, ни при каких условиях не будет принят на государственную службу.

– Да-а, – воскликнул генерал, – видно, наш подследственный много крови попортил своим начальникам, что они так жестко с ним поступили. Но, насколько я знаю, он, вопреки указанию министра внутренних дел, все-таки устроился на службу.

– В том-то и дело, что устроился, – продолжил свой рассказ Воеводин, – помог счастливый случай. Супруга Мясоедова познакомилась на курорте в Баден-Бадене с 23-летней красавицей Еленой Бутович, которая накануне вышла замуж за военного министра Сухомлинова. Мясоедов втерся к министру в доверие до такой степени, что тот решил восстановить его в МВД. Но, узнав об этом, Столыпин категорически этому воспротивился. И только после гибели главы кабинета министров Сухомлинову удалось восстановить подполковника Мясоедова по жандармскому ведомству, после чего в том же звании он перевел его в свое ведомство, в подотдел по борьбе с революционной пропагандой. Едва успев прибыть в распоряжение Военного министерства, Мясоедов отправился на прием к делопроизводителю разведывательного отделения Генерального штаба полковнику Монкевицу, в ведении которого находилась военная разведка и контрразведка, и попросился к нему на службу. Монкевиц, зная о тянущимся за подполковником довольно темном и неприглядном прошлом, ответил коротким отказом…

– Да, я что-то слышал об этой истории от самого обер-квартирмейстера Монкевица. Насколько я знаю, после этого отказа Мясоедов больше не пытался попасть в контрразведку.

– Отнюдь, Евгений Евграфович! – воскликнул Воеводин. – Мясоедов, задавшись целью получить доступ к контрразведывательной информации, стал искать встречи уже с подполковником Ерандаковым, который, как вы знаете, тоже был жандармским офицером, прикомандированным к Военному министерству, и возглавлял в Генеральном штабе контрразведку. Мясоедов прямым текстом дал ему понять, что действует по просьбе Сухомлинова, который желает иметь прямой и непосредственный доступ к разведывательным и контрразведывательным сведениям…

– А вот это для меня новость! – удивился Баташов. – Неужели ему удалось найти в лице Ерандакова своего соратника?

– Не сразу. Сначала контрразведчик с негодованием отказался от предложения коллеги. Через несколько дней Мясоедов пригласил его на конфиденциальную личную встречу с военным министром. Сухомлинов приказал Ерандакову сделать все то, о чем ему первоначально сообщил Мясоедов. В заключение военный министр категорически запретил контрразведчику сообщать о происходящем руководству Генерального штаба, что тот до настоящего времени беспрекословно выполнял. Таким образом, Мясоедову все же удалось попасть в контрразведку, хотя и через черный ход и в обход правил. Материалы, передаваемые Ерандаковым, служили основой для кратких отчетов, с которыми Мясоедов являлся к Сухомлинову несколько раз в неделю. По большей части информация, с которой имел дело Мясоедов, касалась деятельности лиц, подозреваемых в шпионаже в пользу иностранных государств. Тут были доносы, иногда подписанные, но чаще анонимные, материалы слежки, а также фотографии и копии перлюстрированных писем, которые снимала канцелярия иностранной цензуры. Интересно еще и событие, которое произошло в этот период. Начальник Генерального штаба Жилинский вызвал к себе Ерандакова, чтобы сообщить ему о полученном анонимном сообщении, будто сам полковник Монкевиц – шпион. Невзирая на официальное положение Монкевица, Жилинский потребовал установить за ним наблюдение. Исполнительный офицер выполнил приказание Жилинского, переадресовав его Петербургскому охранному отделению. Так и не найдя на Монкевица никакого компромата, слежку тут же сняли…

– Ты хочешь этим сказать, что анонимка – не что иное как месть Мясоедова? – воскликнул генерал.

– Это вполне вероятно, ведь Мясоедов не из тех людей, кто прощает обиды, – согласился Воеводин, – наверное, и поэтому, его дальнейшая служба в военном ведомстве, даже несмотря на дружеское расположение к нему Сухомлинова, не задалась. Вскоре в адрес военного министра поступила официальное отношение от нового министра внутренних дел Макарова. В отсутствие Сухомлинова полученный меморандум был вскрыт и прочитан товарищем военного министра Поливановым. Письмо представляло собой сокрушительный выпад против Мясоедова, его честности и надежности. Сообщалось, что после отставки из жандармского корпуса Мясоедов вместе «с неким евреем Фрейдбергом» основал эмиграционную контору, причем «общество это, как и другие эмиграционные конторы, своими злоупотреблениями принесло весьма значительные убытки государству». Оказывается, Мясоедов не просто участвовал в сомнительных делах «Северо-Западной русской пароходной компании», но и продолжал оставаться ее представителем после возвращения на государственную службу, что являлось прямым и скандальным нарушением закона. Более того, за всем этим, возможно, таились некие гораздо более темные и ужасные дела – Фрейдберг имел кое-какие весьма сомнительные знакомства. Так, время от времени он общался с неким Йозефом Каценеленбогеном, состоявшим в 1907 году под судом по обвинению в попытке получения иностранного паспорта по подложным документам. Каценеленбоген, в свою очередь, поддерживал деловые отношения с Францем Ланцером, представителем бюро с центральной конторой в Германии, которое занималось в России наймом сезонных сельскохозяйственных рабочих. А Ланцер, докладывал Макаров, являлся тайным агентом германского Генерального штаба.

Далее Поливанов поделился этой информацией с лидером октябристов Гучковым, который имел зуб на протеже Мясоедова – Сухомлинова. Вы знаете наверное, что после того, как император запретил военному министру показываться в Думе, Сухомлинов наотрез отказывался принимать у себя даже членов думской комиссии по обороне, одним из деятельных членов которой является октябрист Гучков. Поэтому октябристы распространяли слухи о Сухомлинове, как о «человеке, равнодушном к интересам армии», которые в большой степени основывалось на том, что строптивый министр не оказывал Гучкову того уважения и не позволял ему иметь того влияния, которое тот считал своим по праву. Со свойственной ему высокомерной самовлюбленностью лидер октябристов сделал из этого вывод, что в интересах национальной безопасности России Сухомлинов должен быть смещен с поста военного министра. Он, Гучков, станет для Сухомлинова мечом карающим. Изгнание Владимира Александровича с министерского поста превратилось для Гучкова в навязчивую идею, и он не стеснялся в выборе средств для ее осуществления. И вот ему в руки попали материалы, на которых можно было заварить хороший скандал…

Получив сведения о том, что военный министр принял на службу в свое ведомство офицера с темными связями, такого случая отомстить Гучков не упустил: через своего единомышленника, журналиста Суворина-сына он спровоцировал публикацию двух статей о предателях и шпионах, окопавшихся в штабах Русской императорской армии, правда, в них имя Мясоедова не упоминалось. Позже, давая интервью, политик загадочно обронил, что за время работы подполковника в Военном министерстве «одна из соседних стран стала значительно осведомленнее в наших делах»…

– Ты узнал, откуда он взял эту конкретную информацию, напрямую обвиняющую Мясоедова в шпионстве? – поинтересовался Баташов.

– По-моему, он опирался лишь на данные, переданные ему из МВД, – предположил капитан. – Только зачем он стал раздувать этот шпионский скандал?

– О-о, никогда не сбрасывай, мой мальчик, со счетов чувство мести, которое рано или поздно выливается наружу в самом неприглядном виде. Вот и Гучков не без греха. Мне кто-то рассказывал, что его в Думе называют политическим балероном, балансирующим на краю порядочности. Однажды он в борьбе с Распутиным явно перегнул палку, опубликовав гектографированным, «самиздатским» способом попавшую в его руки переписку царицы и ее дочерей со «старцем Григорием». Ничего компрометирующего императорскую фамилию там не было, но царь приказал Сухомлинову передать от его имени господину Гучкову, что тот подлец. Военный министр не преминул это сделать при большом стечении народа. После чего он стал кровным врагом политика. Но что же было дальше? – заинтересованно промолвил Баташов.

– Мясоедов повел себя довольно странно для разоблаченного шпиона. После того как Суворин отказался напечатать опровержение, Мясоедов направил ему дуэльный картель, который журналист проигнорировал. Очевидно, это последнее оскорбление и привело Мясоедова в состояние неконтролируемой ярости. Однажды, когда Суворин был на бегах на ипподроме, что на Семеновской площади, Мясоедов прибыл туда вслед за ним и, растолкав зрителей, появился прямо перед журналистом. Ничего не говоря, он тут же нанес обидчику сокрушительный удар рукояткой хлыста по голове. Не ожидавший нападения Суворин рухнул на колени, но тут же, шатаясь, поднялся. Завязалась драка. Далее показания свидетелей расходятся. Суворин позже утверждал, что Мясоедов выхватил из кармана мундира пистолет и угрожал ему. Как бы то ни было, противников растащили. Мясоедов покинул площадь, не переставая выкрикивать ругательства и проклятия в адрес Суворина, – труса, испугавшегося принять вызов. Грозился он и дать пощечину Гучкову. Дело кончилось тем, что вскоре соперники сошлись на западной оконечности Крестовского острова, недалеко от армейского стрельбища. Мясоедов выстрелил первым. Вероятно, из-за возни с пенсне близорукий жандарм промазал. Мгновение помедлив, Гучков поднял пистолет и «демонстративно выстрелил в воздух». На этом дуэль закончилась. Мясоедов, вместо того чтобы, как того требовала традиция, пожать сопернику руку, с презрением отвернулся от лидера октябристов. Скажу больше, Гучков много позже зачем-то публично извинился перед оскорбленным противником…

– Как раз в этом я не вижу ничего удивительного, – со знанием дела промолвил генерал. – Просто у политика дважды появилась бесплатная возможность напомнить о себе публике. Прости, что прервал тебя. Продолжай.

– К этому времени завершилось расследование дела Мясоедова, в котором приняли участие три ведомства: МВД, военно-судное и Петербургское КРО. У всех троих результат совпал – «невиновен». Но, несмотря на это, Сухомлинов, не желая отвечать за действия своего подчиненного, организовал его тихое увольнение. Приказом, подписанным задним числом, отправленный в отставку Мясоедов переводился в резерв Петербургской губернии «по семейным обстоятельствам», с пенсией в 484 рубля в год.

– И все-таки не бывает дыма без огня! – убежденно воскликнул Баташов. – Но, поелику в заключении Петербургских контрразведчиков начертано «невиновен», то и нам не стоит это давнее дело ворошить. Меня больше всего интересует то, как после всего этого подполковник Мясоедов попал в разведку?

– В самом начале войны он написал военному министру письмо: «Ввиду наступающих дней тяжких испытаний я обращаюсь к Вам с просьбою простить мне по-христиански мои против Вас погрешения, вольные и невольные, и разрешить мне еще раз послужить Царю и Родине и дать возможность пожертвовать за них жизнью в действующей армии, а детям оставить честное имя».

«Лично я против него ничего не имею», – наложил резолюцию Сухомлинов. Правда, после того как Мясоедова восстановили в армии, ему некоторое время пришлось командовать несколькими ротами ополчения, занятыми на работах в тылу.

В конце октября начальник штаба 10-й армии генерал Будберг, видимо, не без протекции военного министра, взял подполковника Мясоедова в свой штаб переводчиком, «с возложением затем поручений по разведке». 14 ноября вышел приказ о его назначении, и он выехал из Петрограда к месту своей новой службы. Конечно, прежде чем взять незнакомого офицера в штаб армии, о нем навели соответствующие справки. Видя, что за ним тянется шлейф непонятных и темных дел, в разведывательном отделе армии решили на всякий случай установить за ним наблюдение, которое, к слову сказать, ничего существенного не обнаружило.

Мясоедов служил переводчиком при отделении контрразведки и организовывал разведывательную деятельность за линией фронта. Прежде всего он постарался восстановить свои довоенные связи. Но из-за боязни предстать перед военно-полевым судом, не все его предвоенные знакомые и партнеры спешили восстанавливать с ним долговременные контакты и работать на русскую разведку. Так и не сумев в полной мере наладить на своем участке агентурную разведку, Мясоедов переключился на разведку военную. Наиболее эффективными оказались набеги в тыл противника за «языками», в которых не раз принимал участие и он сам. В этом деле ему всегда сопутствовал успех. Допросы военнопленных и аналитическая обработка полученных данных давали возможность штабу армии достаточно уверенно ориентироваться в обстановке.

Служба Мясоедова не вызывала никаких нареканий, наоборот, командование отмечало его вклад в успешность организации войсковой разведки, а также храбрость, проявленную под огнем, когда «он показывал пример и ободрял разведчиков, действовавших против более сильного составом неприятеля». Вскоре ему присвоили чин полковника и решили выдвинуть на повышение. Так что и здесь к личности Мясоедова нет никакой зацепки, явно указывающей на его связь с немцами, – резюмировал Воеводин, заканчивая свой рассказ. – Вот характерный пример того, как количество не всегда переходит в качество, – блеснул вдруг он своими философскими познаниями и выжидающе взглянул на Баташова.

– Да-а… – задумчиво промолвил генерал. – Как это ни обидно, но вся эта, собранная тобой информация, и выеденного яйца не стоит. Ни одной зацепки. Возможно, что все прежние обвинения Мясоедова в контрабанде и шпионаже построены на догадках и вымыслах, не имеющих ничего общего с правом. И все-таки неужели, имея такую богатейшую биографию, изобилующую не только коммерческими взлетами и падениями, но и тесными связями за границей, наш подозреваемый не имеет ничего общего со шпионажем? В это трудно поверить, если только заявление этого поручика Колаковского не чудовищная провокация немецкой разведки, которая имеет свои, далеко идущие цели. Как, по-твоему, какие цели могут преследовать немцы, подбросив нам Колаковского? – задал Баташов очередной каверзный вопрос капитану Воеводину.

– Возможно, что таким образом они пытаются вывести из игры нашего опытного разведчика, который почему-то им очень сильно досаждает, – неуверенно промолвил Воеводин.

– Правильно, – поощрительно взглянул на офицера Баташов. – А что еще?

– Подставив нам Мясоедова, противник хочет столкнуть лбами Верховного главнокомандующего и военного министра, который составлял тому протекцию, – уже более уверенным тоном ответил капитан.

– Верно, но и это не самое главное!

– Возможно, они хотят таким образом прикрыть деяния своего ценного агента или резидента? – догадался Воеводин.

– Вот теперь ты угодил в самую точку, – удовлетворенно промолвил генерал. – Если позволишь, я продолжу твою мысль. Ты понимаешь, почему немцы зашевелились?

– Нет, – недоуменно пожал плечами Воеводин.

– Скорее всего, потому, что мы напали на след их ценного агента или резидента. Только вот когда и где? – задумчиво произнес Баташов. – Значит, так… – после небольшой паузы обратился он к капитану. – Отложи пока что это досье и срочно займись последними, заведенными в КРО делами лиц, подозреваемых в связях с немцами. Постарайся уложиться до завтра.

– Но на сегодняшний день в работе находятся около сотни таких дел, – напомнил Воеводин, – боюсь, что мне не поспеть в срок.

– А ты не все перелопачивай, – посоветовал генерал, – возьми дела тех подозрительных субъектов, которые проживают, работают или служат в полосе ответственности 10-й армии. Если немецкая разведка подставила нам офицера штаба 10-й армии, то это значит, что они запланировали оперативное прикрытие агента, работающего на этом участке фронта. Да, на всякий случай, просмотри дела и по подозреваемым, проживающим, работающим и служащим в Варшаве и ее пригородах.

3

На следующий день капитан Воеводин выложил на стол перед Баташовым семь тонких и две толстые папки.

– Вот, Евгений Евграфович, самые реальные претенденты на звание ценных немецких агентов, – доложил он. – Седьмое дело я взял по знакомству в Варшавском губернском жандармском управлении. Нарочный из Варшавы доставил досье лишь к ночи. Думаю, что оно вас непременно заинтересует.

Заметив под глазами офицера синие круги, генерал недовольно проворчал:

– Это непорядок, Иван Константинович. Ночью надо спать, а не заниматься делами.

– Задание-то срочное, – попытался оправдаться капитан, но, встретив укоризненный взгляд Баташова, неопределенно развел руками.

– В контрразведке постоянно происходит борьба мозгов. От того, кто кого передумает, зависят тысячи и даже десятки тысяч жизней солдат и офицеров по обе стороны фронта, – назидательно промолвил генерал, – и потому с самого начала рабочего дня голова у нас должна быть свежей! Скажи мне, какой сейчас из тебя работник? Наверное, все мысли в твоей головушке сейчас лишь о том, как бы побыстрее доложить по делу да выспаться.

– Да, я думал… – начал было вновь оправдываться Воеводин, но его слова были прерваны строгим и бескомпромиссным приказом:

– Сейчас же отдыхать, и чтобы до обеда духа твоего здесь не было!

– Честь имею! – обиженно воскликнул капитан и, бросив на Баташова умоляющий взгляд, вышел из кабинета, так и не поняв, сердится на него генерал или доволен своевременно выполненной работой.

Оставшись наедине с разложенными на столе веером делами подозреваемых, Баташов взял папку, заимствованную у варшавских жандармов, на обложке которой было выведено каллиграфическим почерком:

«Дело Иоганна Шварца. Начато 11 декабря 1915 г. Окончено ____________________».

В досье значилось, что Варшавским губернским жандармским управлением 11 декабря 1914 года на железнодорожной станции Лович был задержан по подозрению в шпионаже подданный Германской империи, некий Иоганн Шварц. При досмотре кроме найденных у него крупной суммы денег и записной книжки в крышке портсигара были обнаружены половинка разорванного пополам рубля и пропуск на проезд по железной дороге в прифронтовую Лодзь. В записной книжке одна страница была вырвана, но специалист-графолог по следам на следующей странице установил, что там были нанесены какие-то цифры. Одну цифру установили точно – 27. Именно столько воинских эшелонов прошло через эту станцию за день.

На предварительных допросах Шварц сообщил, что является коммивояжером по продаже спиртного, постоянно проживает в Лодзи. В небольшом находящемся при нем саквояже были найдены несколько образцов вин и крепких напитков. На запрос в Лодзь пришел ответ о том, что Иоганн Шварц там никогда не проживал. Подозреваемого сразу же направили из камеры предварительного заключения прямо в Варшавскую тюрьму, предупредив, что он полностью уличен в шпионстве и ему грозит расстрел. Вскоре Шварц дал признательные показания в том, что был завербован немецкой разведкой. После окончания разведшколы в Кёнигсберге, две недели назад он был переброшен через линию фронта с заданием пробраться в Варшаву, поселиться в пригороде у своих родственников-колонистов и в дальнейшем выполнять роль связника резидента немецкой разведки, действующего в Варшаве. Майор Клюге, который инструктировал Шварца перед отправкой за линию фронта, предупредил, что за время войны резидент потерял всех своих связных и теперь вся надежда на него. Время и место первой встречи с резидентом Шварц должен был узнать из сообщения городской рекламы в газете «Варшавские губернские ведомости». Всю полученную от резидента информацию ему поручено переправлять в Кёнигсбергский разведцентр через двух завербованных немецкой разведкой еще в мирное время агентов, Кшиштовского и Стремидловского, которые проходили по делу немецкого агента по кличке Студент и в настоящее время находятся в Варшавской тюрьме. Узнав из газет о том, что эти люди арестованы, Шварц, боясь за свою жизнь, надумал спешно ретироваться обратно в Кёнигсберг. А чтобы оправдаться перед начальством, решил явиться в разведцентр не с пустыми руками. Двое суток, укрывшись в полуразвалившейся сторожке, он без устали считал воинские эшелоны, проходящие в сторону фронта. Тут его и схватили бдительные полицейские и передали в руки жандармов…

«Надо обязательно ехать в Варшаву», – решил Баташов и, обдумывая свои дальнейшие действия, непроизвольно рисовал на чистом листе бумаги уморительные рожицы чертиков. Такое на него находило, когда вытанцовывалось очередное непростое, но интересное дело.

«Я уверен, что Шварц обязательно приведет нас к этому неуловимому резиденту». – От этой мысли он весь напрягся, словно опытный охотник, неожиданно почувствовавший приближение матерого зверя по только ему одному понятным признакам.

Предварительно созвонившись с полковником Стравинским, начальником Варшавского губернского жандармского управления, Баташов договорился с ним о встрече.

К полудню пропыленный, защитного цвета «паккард» КРО Северо-Западного фронта остановился у фасада неприметного двухэтажного кирпичного здания на довольно высоком фундаменте, в котором размещалось Варшавское ГЖУ.

Пока генерал Баташов поднимался по широкой каменной лестнице, массивные дубовые двери распахнулись настежь, и в проеме показался сам хозяин этого мрачного по виду и содержанию заведения.

– Евгений Евграфович, дорогой, как я рад вас видеть! – картинно вскричал жандармский полковник, идя навстречу дорогому гостю.

– Я искренне рад, уважаемый Апполинарий Эрастович, что вижу вас, как и прежде, в расцвете сил и деяний. Немало наслышан я о ваших успехах на контршпионском поприще.

– И не говорите, – отозвался полковник, крепко сжимая руку Баташова. – Столько дел и забот навалило начальство на мои узкие плечи, что продыху нет. Но, как видите, еще кручусь.

– Да ваши могучие плечи небось и губернаторские заботы вынесли бы, – сделал Баташов комплимент Стравинскому.

При этих словах, жандармский полковник расплылся в радушной улыбке.

– Уж больно горазды вы, Евгений Евграфович, потакать человеческим слабостям, – усмехнулся он. – Знать, не с простым делом ко мне явились…

– Каюсь, уважаемый Апполинарий Эрастович, и прошу вашего дружеского содействия, – улыбнулся генерал, – уж дело-то очень спешное.

– Прошу следовать за мной, – радушно сказал Стравинский и, скользнув невидящим взглядом по вытянувшимся перед ним в холле жандармам, уверенной походкой направился в дальний конец мрачного коридора.

– Прежде чем начать разговор о деле, я хотел бы показать вам свою «волшебную комнату», – обернувшись к Баташову, загадочно улыбнувшись, промолвил полковник. Отдернув портьеру, скрывающую за собой тяжелую металлическую дверь, он радушным жестом пригласил гостя войти.

После серого коридора с маленькими подслеповатыми лампочками на потолке, яркий свет, оказавшийся за дверью, на несколько мгновений ослепил генерала, прежде чем он смог рассмотреть довольно просторное и ничем не отличающееся по меблировке и оформлению от обычной приемной помещение.

– Вот это и есть моя волшебная комната, – все так же загадочно промолвил Стравинский.

– Что же здесь сказочного? – недоуменно пожал плечами генерал.

– Здесь собраны все новинки, облегчающие работу следователя. Я придумал и опробовал на практике некоторые достижения цивилизации, те, что уже не один год успешно используются в Европе.

Баташов начал с любопытством озираться вокруг, не замечая ничего необычного. На стенах висели две гравюры на военную тему и две с пейзажами, стоял обычный письменный стол, перед ним два кресла. Вдоль стены выстроились в ряд стулья с высокими спинками. Посредине лежал ковер. Тяжелые, светло-коричневого цвета шторы на окнах способны были создавать интимный полумрак даже в солнечный полдень. Интерьер дополняла люстра богемского стекла и несколько бра на стенах. Казалось, все здесь располагало к откровенному разговору.

Стравинский щелкнул включателем, и комнату залил ослепительный свет.

«Пожалуй, здесь слишком много электричества», – подумал Баташов, зажмурив на мгновение глаза.

– Скоро привыкнете, – со знанием дела сказал полковник, подходя к одной из картин. – Наверное, вы подумали, что эти патриотические сюжеты, изображенные на картинах, заставляют арестованных раскаяться в содеянном? Ан нет. В них всего-навсего встроены объективы самых современных фотоаппаратов. Благодаря своему расположению и отличной подсветке я могу незаметно для посетителя сделать качественный снимок в профиль и анфас. И этажерка для книг – не что иное, как измерительная линейка. Стоит подвести к ней как бы ненароком гостя, как неслышно сработает фотоаппарат, и на фото до сантиметра отсчитывай его рост…

– Хорошо придумано, ничего не скажешь, – сдержанно сказал генерал, явно завидуя в душе своему коллеге.

– В двух других картинах, – показал рукой в сторону пейзажей полковник, – вмонтированы микрофоны. Один задействован прямо на стенографистку в соседней комнате. Через другой микрофончик можно сделать запись на фонограф Эдисона. Достаточно нажать кнопочку под крышкой стола…

О съемках скрытой камерой, широко распространенных в позднейшие времена, мало кто знал, а потому даже профессионалы-разведчики не опасались подобной угрозы и не заботились о необходимой осторожности – это был сильнейший козырь Стравинского…

– Да-а… – удовлетворенно промолвил Баташов. – У вас здесь можно принимать без опаски быть раскрытым и самую состоятельную публику, которую просто так на допрос не заманишь.

– Вы правы, – согласился Стравинский, – ведь я здесь людей не допрашиваю, а доверительно с ними беседую.

– А вы случайно не беседовали здесь с неким господином Шварцем? – спросил неожиданно Баташов.

– Шварц… – задумавшись, произнес вслух явно незнакомое имя полковник. – Нет, не припоминаю. Вы знаете, Евгений Евграфович, за последнее время через меня прошло столько народу, что сразу и не вспомнишь. Поэтому я предлагаю вам переместиться в мой уютный кабинет и продолжить разговор за чашкой кофе.

Кабинет начальника жандармского управления и впрямь был мало похож на место постоянной работы чиновника.

Просторная светлая комната, с мягкими креслами, двухтумбовым массивным столом красного дерева, висящими на стенах картинами – копиями шедевров современного искусства, и светло-коричневыми, бархатными гардинами на окнах чем-то напоминала приемную современного аристократа средней руки. Лишь массивный сейф, сиротливо стоящий в темном углу, напоминал о том, что здесь добываются и хранятся государственные и военные секреты. Неожиданным добавлением ко всему этому был небольшой столик, стоящий в светлом углу, у самого окна, накрытый на две персоны.

– Выпьем за нашу неожиданную встречу, – предложил хозяин, приглашая гостя к столу.

Разлив по бокалам шустовский коньяк, полковник, даже не полюбовавшись его янтарным цветом, заманчиво крякнув, выпил.

Баташов, неторопливо вдохнув нежный цветочно-ванильный аромат, явно смакуя янтарный напиток, несколькими глотками опорожнил свой бокал, чувствуя, как по телу разливается легкая истома. Он неожиданно подумал: «Как мало человеку надо, для того чтобы хоть на мгновение почувствовать себя счастливым».

– Я что-то слышал о тяжелом ранении вашего сына Аристарха, – неожиданно начал Стравинский, – как он себя чувствует?

– Бог милостив… Я каждодневно молюсь, чтобы Всевышний даровал ему здоровье, – с нескрываемой грустью в голосе промолвил генерал. – Кроме Бога теперь вся надежда на эскулапов, да на молодость.

– Дай-то Бог! Дай-то Бог! – перекрестился Стравинский на светящуюся в полумраке серебряным окладом икону Николая-угодника, висящую на стене, прямо над сейфом.

Офицеры помолчали.

– Надо непременно выпить за здоровье Аристарха, – предложил Стравинский. Не дожидаясь ответа, он разлил коньяк по бокалам и тут же опорожнил свой.

Воспоминание о сыне, который вот уже больше месяца лежал в Царскосельском госпитале, находящемся под патронажем самой императрицы, где лекарями были лучшие российские доктора, болью отдалось в душе Баташова. Проглотив без всякого удовольствия коньяк, Баташов, помня о деле, ради которого приехал в Варшаву, глухо спросил:

– Вы так ничего и не вспомнили о некоем Шварце, которого ваши люди недавно задержали на станции Лович?

– А-а, вы об этом шпионе? Так бы сразу и сказали. А что вы хотели о нем узнать? – в свою очередь, поинтересовался полковник. – Кстати, он во всем сознался и теперь ждет окончания следствия и суда.

– Мне бы непременно хотелось с ним поговорить, – неопределенно ответил Баташов, до времени не желая посвящать жандармского начальника в подробности задуманной им операции.

Полковник поднял трубку телефонного аппарата, стоящего на столе, и в кабинет тотчас вошел адъютант, ротмистр по званию.

– Слушаю, ваше высокоблагородие, – весь обратился он во внимание.

– Доставьте мне сюда арестованного Шварца, – приказал начальник, – да побыстрее.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – склонил голову и лихо щелкнул каблуками ротмистр, прежде чем исчезнуть за дверью.

– Интересно, чем может заинтересовать военную контрразведку фронта малоопытный агент, который попался на первом же своем деле? – продолжал допытываться жандармский полковник.

– Все будет зависеть от его показаний, – пожал плечами Баташов и, чтобы перевести разговор на другую тему, неожиданно спросил:

– А вы знаете полковника Мясоедова?

– Когда-то знал, – удивленно ответил Стравинский. – А что, он снова что-то натворил?

– Да нет, – уклонился генерал от прямого ответа, – просто мне по долгу службы положено знать о своих штабных офицерах немного больше, чем знают их начальники.

– Неужели Сергей Николаевич, несмотря на скандал, погубивший когда-то его карьеру, восстановился на службе? – воскликнул еще более удивленный полковник.

– А почему вас это так удивляет? – задал встречный вопрос Баташов. – Мясоедов, как истинный патриот Отечества, подал прошение о зачислении его в армию и теперь добросовестно выполняет свои служебные обязанности. Мне просто хотелось из первых рук знать о причине его первой отставки.

– Хорошо. По старой дружбе я расскажу вам о том, что знаю наверняка. В 1906 году мне довелось служить при канцелярии корпуса жандармов. Однажды, перед самым Рождеством, кто-то из Вержболово или окрестностей послал на Мясоедова анонимный донос. Автор письма обвинял Сергея Николаевича в скандальном нарушении долга: якобы он не только не смог пресечь деятельность контрабандистов, занимающихся переправкой оружия и нелегальной литературы во вверенном ему районе, но и сам занимался нелегальным ввозом в Россию из Германии беспошлинного вина и крепких напитков. Случись такое раньше, Департамент полиции с порога отверг бы эти ничем не подтвержденные обвинения. Но страх перед вновь назревающими в стране вооруженными беспорядками и связанными с этим участившимися случаями контрабандного провоза оружия, перевесил все правовые нормы, и тогда решено было начать расследование. Недостаточная бдительность в борьбе с контрабандой оружием тогда была равноценна пособничеству террористам. Если оружие и в самом деле проникало в Россию через Вержболово, этому следовало немедленно положить конец, а Мясоедова примерно наказать. Проверить это письмо поручили корнету Пономареву. Скажу вам откровенно, этот человек не отличался особой щепетильностью в выборе средств для выполнения поставленных начальством задач. Он не стал выслеживать ротмистра по ночам, а без особых хитростей подкупил некоего господина, чтобы тот подбросил контрабандный товар в автомобиль Мясоедова. Ротмистр, будучи настоящим профессионалом своего дела, поймал наймита, избил палкой и заставил написать объяснение. Видя, что номер не прошел, Пономарев, пошел дальше. Он попросил купца Шюлера, уличенного в финансовых махинациях, подложить Мясоедову… динамит. Не бесплатно, конечно. Но тот предпочел написать на корнета донос. Мясоедов присовокупил бумагу купца к объяснению первого наймита и направил с соответствующим объяснением рапорт по начальству. Пока бумага гуляла по кабинетам ведомства, настойчивый и мстительный корнет решился на третью попытку: попробовал уличить ротмистра не в контрабанде, а в служебных упущениях. Его люди схватили у границы дюжину «революционистов» с динамитом, револьверами, прокламациями, которых, якобы по своей халатности, беспрепятственно пропустил начальник вержболовского поста. В суде подпольщики-террористы произвели на судей странное впечатление своим малодушием и жуткой юридической неграмотностью. Они то и дело путались в своих показаниях, и, чтобы хоть как-то распутать это дело, прокурор пригласил экспертом ротмистра Мясоедова. Судебное заседание, на котором довелось присутствовать и мне, сразу же пошло не по тому обвинительному пути, куда направлял его прокурор.

После того как Мясоедов ознакомился с обвинениями, предъявленными контрабандистам, адвокат Грузенберг начал его опрос.

– Проходили ли по вашим спискам наличные подсудимые?

Мясоедов горделиво ответил:

– Я служу по железнодорожной полиции, а не по охране.

– Именно потому, что вы стоите во главе пограничного пункта жандармской полиции, у вас обязательно ведутся политические списки. Итак, проходили ли у вас подсудимые, и какова их характеристика? – продолжал гнуть свою линию защитник.

– Но вы же прекрасно знаете, что это служебная тайна, которую я не вправе открывать, – уверенно промолвил Мясоедов.

Адвокат Грузенберг, ссылаясь на решение Сената по аналогичному делу, попросил председателя обязать свидетеля дать ответ.

– Если я не устраняю вопроса защиты, значит, он законен и относится к делу, – выступил председатель суда. – Потрудитесь на него ответить. Защитник спрашивает: проходили ли по вашим спискам наличные подсудимые.

Мясоедов на минуту замялся… Затем его словно прорвало – и понеслись бурным потоком разоблачения, одно другого неожиданнее.

– Нет, не проходили. Кой-кто из них в подозрении по контрабанде, но политических – ни одного.

– Вы вот говорите «ни одного», – удивился защитник. – Однако нашли же у них тюки с прокламациями, оружие, взрывчатые вещества…

– Все объясняется очень просто, – усмехнулся Мясоедов. – Кой-кому из подсудимых агенты охраны сдали тюки для тайного провоза, не говоря об их содержимом, а другим – подбросили оружие и взрывчатые вещества уже при обыске.

– Кто же это сделал? Ваши люди?

– Мои люди таким делом не занимаются. Здесь работали люди корнета Пономарева, под его руководством.

– Вы его хорошо знаете?

– У меня за долгие годы службы в Вержболове много разных знакомых, – уклончиво ответил Мясоедов. – Как-то раз, возвращаясь поздним вечером из Эйдкунена, я обнаружил в своём автомобиле взрывчатые снаряды и литературу. Это как раз совпало с периодом работы здесь корнета Пономарева. Не заметь я вовремя, ошельмовали бы и меня.

– Кому интерес навлекать ложное обвинение на вас, начальника жандармского отделения?

– Я так полагаю, тому, кто хотел бы сменить меня на этом посту.

– Кому же конкретно, по-вашему?

– Да все тому же корнету Пономареву.

Прокурор предложил было два-три поверочных вопроса, но вскоре, махнув безнадежно рукою, оборвал допрос. Потом он хмуро, не глядя на судей, поддержал обвинение. Защита ограничилась осторожным указанием, что в веселой комедии, скомпонованной жандармским ротмистром, судьям и подсудимым предназначались одинаково трагические роли: одним – наложить кару без вины, другим нести безвинно ее муку.

Суд долго не выходил из совещательной комнаты. Как потом выяснилось, не о судьбе подсудимых шла там речь: оправдание было очевидным. Судья не только оправдал всех подсудимых, но и постановил: об обнаруженных действиях жандармской власти сообщить министру внутренних дел Столыпину. Узнав о таком конфузе, шеф корпуса жандармов обвинил Мясоедова в нарушении служебной этики, и его правдами-неправдами просто выдавили из корпуса. По существу, Сергей Николаевич был прав, но по долгу службы обязан был дождаться резолюции руководства на свой рапорт, а не распускать язык в судах. С тех пор он и нажил себе недругов не только среди руководства Корпуса жандармов и Департамента полиции, но и в МВД. Позже, через несколько лет, когда уже порядком забылась вся эта история, сам Столыпин отклонил его просьбу о восстановлении на службе. И в такой нелицеприятной ситуации он все-таки своего добился, – удовлетворенно заключил Стравинский. – А где, если не секрет, в настоящее время служит Сергей Николаевич?

– Отчего же мне делать из этого тайну? Полковник Мясоедов служит в штабе 10-й армии.

– Я непременно хотел бы с ним повидаться, – сразу же загорелся желанием жандармский полковник.

– Боюсь, что у вас ничего не выйдет, – осадил его Баташов. – Сергей Николаевич, выполняя ответственные задания командования, постоянно находится или на передовой, или за линией фронта.

– Никогда не ожидал услышать о нем такое, – удивился Стравинский. – Насколько я его помню, это был всегда сдержанный, уравновешенный человек, себе на уме, который сам в пекло голову никогда не совал. А тут такое… Неужели он так сильно изменился?

– Не знаю, – неопределенно промолвил Баташов. – В штабе армии говорят о нем, как о смелом и предприимчивым офицере.

– Да-а! Сергей Николаевич предприимчивым был всегда, правда, чаще всего, когда это касалось обогащения. Выгодно женился. Выгодно вложил капиталы жены в недвижимость. Да мало ли каких дел и делишек успел в угоду себе сотворить. Пока шла проверка в Вержболово, я об этом достаточно наслышался.

Баташов хотел еще что-то уточнить у словоохотливого полковника, но в дверь настойчиво постучали.

– Входи, входи, Тарас, – разрешил благодушно Стравинский.

– Ваше высокоблагородие, арестант Шварц доставлен, – доложил адъютант, – куда прикажете его поместить?

– В комнату следователей, – приказал полковник и, окинув изучающим взглядом Баташова, искренне предложил:

– Еще по маленькой, и все!

– Не откажусь, – улыбнулся генерал, догадавшись, что за показной непосредственностью жандармского начальника явно таится потаенная мысль: любым путем раскрыть его тайну, связанную со Шварцем.

«А пусть узнает, – решил Баташев, – ведь недаром же он показывал мне свою „волшебную“ комнату. Я не удивлюсь, если и в комнате следователей у него имеются уши. Надо только не показать, что я об этом догадываюсь, а после встречи с немецким агентом обязательно расскажу ему о моей задумке. Мне все равно без его помощи не обойтись, а моя откровенность во многом укрепит нашу дружбу. Ведь, что ни говори, а делаем-то мы одно дело!»

Пока он размышлял об этом, Стравинский снова снял с рычагов трубку телефона, и в дверях появился ротмистр.

– Обеспечьте встречу генерала Баташова с этим Шварцем, – приказал он. – Если вы не изменили свои намерения, ротмистр вас проводит, – добавил полковник, обращаясь к Баташову.

– Буду только рад! – сказал генерал, вставая.

– Я не прощаюсь с вами, Евгений Евграфович, – сказал полковник вслед удаляющемуся гостю, – мы еще должны поговорить на интересующие нас обоих темы.

4

«Что он этим хотел сказать? – думал Баташов, шагая по коридору вслед за адъютантом, – неужели у него есть еще какие-то новости для меня?»

С этой тревожной мыслью он зашел в затемненную комнату с массивным, явно привинченным к полу столом, стулом и табуреткой, на которой сидел невысокого роста, мрачного вида человек. Он вздрогнул, увидев входящих в комнату офицеров, тут же резко вскочил, испуганно втянув голову в плечи, словно ожидая, что его начнут бить.

«Видно, много натерпелся бедолага, прежде чем попал сюда», – подумал Баташов и, присев на стул, негромко произнес:

– Ротмистр, вы можете быть свободны, я хочу побеседовать с господином Шварцем наедине.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – мотнул головой и одновременно щелкнул каблуками адъютант, да так громко, что арестованный от этого звука испуганно вздрогнул.

– Вы намерены помогать следствию в раскрытии шпионской сети? – прямо, в лоб, без всяких экивоков задал вопрос Баташов, ожидая прямого и утвердительного ответа. Да и что другого оставалось морально сломленному, немцу?

– Яволь, господин генерал, – глухо промолвил Шварц, – но обо всем, что знал, я уже рассказал следователю.

– Я не следователь. У меня к вам совсем другой интерес, – спокойным голосом промолвил Баташов. – Назовите адрес ваших родственников, их занятие. И еще, как, по-вашему, они знают о вашем аресте?

– Нет! – уверенно ответил немец. – Отправляясь на станцию, я на всякий случай сказал, что задержусь дней на десять. А адрес у них простой: на Мокотовском поле, возле церкви стоит деревянный дом братьев Шварц. Это мои дальние родственники. Они люди образованные, работают на железной дороге, а по вечерам газеты читают.

– Объясните мне, каким образом на вас выйдет резидент? Вам показывали его фотографию? Давали описание внешности или пароль для встречи с ним?

– Нет, господин генерал. Мой будущий хозяин должен дать коммерческое объявление в еженедельной газете «Варшавские губернские ведомости», под именем Кляйнманна, объявление обязательно должно быть в рамке, после чего мне необходимо в следующем номере поместить в этой же газете объявление о сдаче в наем квартиры и указать адрес, по которому он может меня найти. Это объявление я должен подписать именем Грандманн. При расчете за квартиру он должен предъявить мне половинку разорванного рубля, другая половинка находится у меня… Вернее, находилась, – добавил он торопливо. – В дальнейшем я должен выполнять все приказы и указания этого господина.

– Вы должны были передать своему хозяину какие-нибудь документы, деньги или что-то еще?

– Нет, господин генерал, – неожиданно быстро ответил арестованный.

– По-моему, вы что-то недоговариваете. – Баташов окинул проницательным взглядом Шварца. – Я не советую вам меня обманывать. Отвечайте на вопросы прямо.

– Да, господин генерал. Я понял, господин генерал, – испуганно затараторил немецкий агент. – Перед самой отправкой мне передали тяжелый пакет, который я должен был передать хозяину. Я думал, что там золото. Уже перебравшись за линию фронта, я не утерпел и раскрыл пакет. А в нем вместо золота оказались батареи для радиостанции. Чтобы не попасться с ними, я сразу же и выкинул их в Вислу.

– А сколько было батарей?

– Я насчитал семь.

– Вот так, четко и ясно, отвечайте на мои вопросы и дальше. Скажите, за то время, что вы жили у своих родственников, вам не встречалась реклама, подписанная Кляйнманном?

– Нет, господин генерал, – неуверенно ответил Шварц.

– Вы снова от меня что-то скрываете, – чуть повысил голос Баташов. – Неужели вы не понимаете, что рано или поздно мы узнаем всю правду, и тогда вам несдобровать.

– Я все скажу! – подался вперед арестованный. – У меня не оказалось газеты, вышедшей в самом начале декабря. Поэтому я не знаю, была ли в этой газете нужная реклама или нет.

– Вы точно помните, что последнюю газету вы просматривали за неделю до этого случая?

– Как перед Богом клянусь. Это было именно так!

Баташов нажал красную кнопку, предназначенную для вызова охраны, и дверь сразу же открылась. На пороге появился адъютант.

– Слушаю, ваше превосходительство, – услужливо склонил он голову в полупоклоне.

– Если вам не трудно, найдите, пожалуйста, декабрьские номера «Варшавских губернских ведомостей».

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – козырнул ротмистр и плотно прикрыл за собой дверь.

Баташов знал, что после событий 1905 года во всех губернских жандармских управлениях появились цензоры, которые изучали на предмет крамолы всю периодику, вплоть до объявлений на афишных тумбах. Поэтому подшивки всех издаваемых в губернии газет наверняка были и в жандармском управлении.

Не прошло и четверти часа, как адъютант, извинившись за задержку, положил на стол три вышедших в декабре номера.

– Ищите, – подвинул газеты Шварцу генерал.

– Вот, господин генерал, – ткнул пальцем Шварц в обведенное рамкой объявление, – в вышедшем накануне номере помещено объявление о продаже с аукциона имущества обанкротившегося купца Тритяйнина, подписанное Кляйнманном…

– Значит, у нас еще есть возможность познакомиться с вашим хозяином поближе. Вы готовы к встрече с ним?

– Что вы, что вы! – испуганно воскликнул Шварц. – Мне еще дорога жизнь!

– Вы не хотите нам помочь? – нахмурился Баташов.

– Я готов вам помочь, но только не заставляйте меня встречаться с этим страшным человеком. Если он заподозрит меня в измене, то пристрелит на месте, не моргнув глазом. Я только в тюрьме понял, куда бесследно исчезали прежние связные Кляйнманна. Если бы они попали к вам, то вы бы уже давно вышли на этого матерого волка. А раз вы ничего о нем не знаете, значит, он наверняка их убил, заподозрив в измене, и утопил в Висле…

– Ну почему же, – решил успокоить разволновавшегося агента генерал, – ведь война идет. Они могли погибнуть при переходе линии фронта или пострадать при бомбежке. Ведь бомбы с ваших самолетов и снаряды, выпущенные вашей артиллерией по городу, не выбирают, где немец, а где русский.

Спокойные, убедительные слова генерала плодотворно повлияли на Шварца. Он немного успокоился.

Желая еще больше расположить немецкого агента к себе, Баташов вновь нажал на красную кнопку, и когда в дверях появился адъютант, попросил:

– Ротмистр, не будете ли вы так любезны послать человека в ресторан, чтобы он принес нам бутылку водки и чего-нибудь вкусненького.

Адъютант понятливо кивнул головой, и вскоре в коридоре раздался его повелительный голос.

Не прошло и двадцати минут, как жандармский вахмистр внес в комнату поднос, на котором среди самых разнообразных закусок стояла завернутая в салфетку охлажденная бутылка водки.

– Прошу вас, угощайтесь, – радушно произнес Баташов, заметив, как при виде такого изобилия в горле немца запрыгал кадык.

Но, несмотря на голод, он не набросился на еду, как это делали многие арестованные, которых Баташову приходилось допрашивать, а пробормотав слова молитвы, начал неторопливо и аккуратно, с помощью ножа и вилки поглощать сало, маринованные языки, запивая все это водкой, которую понемногу подливал ему вахмистр, стоящий, словно официант, возле стола. Потом он, монотонно двигая челюстями, принялся за расстегаи с мясом и капустой. Насытившись, немец вынул платочек и, вытирая губы, сконфуженно икнул.

«Культурная нация, ничего не скажешь, – почему-то недовольно подумал Баташов, – небось и сейчас в глубине своей трусливой душонки нас варварами считает».

– Благодарю вас, господин генерал, век не забуду о том, как вы так славно меня накормили.

– Уважать врага – это наш христианский долг, – назидательно сказал Баташов, – чего не скажешь о вас. Я имею в виду не именно вас, а вашего кайзера, который содержит российских пленных впроголодь, да еще в самых скотских условиях.

После этих слов немец поперхнулся и затем надолго закашлялся.

– Я в этом нисколько не винов… – начал было оправдываться он, но генерал резко оборвал его на середине слова.

– Виноват или не виноват, это определит высший суд, а я, как представитель земного суда, еще раз спрашиваю, пойдете вы на встречу со своим резидентом или нет?

– Пойду, – прекрасно понимая, что другой ответ может слишком дорого ему стоить, глухо согласился Шварц.

– Вот так-то лучше, – удовлетворенно промолвил генерал. – В следующем номере я помещу объявление о сдаче в наем комнаты в доме № 7 по улице Мёдова. Вы будете жить там во 2-й квартире под нашим присмотром. А чтобы вы не выглядели на улицах Варшавы пугалом, я распоряжусь, чтобы сегодня же вас привели в порядок и приодели. Завтра утром я заеду за вами и проинструктирую дополнительно.

– Ваше превосходительство, полковник Стравинский ждет не дождется вас в своем кабинете, – заговорщицки понизив голос, сообщил доверительно ротмистр, как только Баташов вышел в коридор.

– Наши желания совпадают, – отозвался тот, направляясь вслед за адъютантом в кабинет гостеприимного хозяина.

– Вижу по вашему лицу, что беседа с немецким агентом оказалась плодотворной, – сказал Стравинский, как только генерал вошел в кабинет, – и поэтому предлагаю выпить за удачу.

– Да, удача мне не помешает, – согласился Баташов, принимая из рук жандармского полковника бокал. Сделав несколько вращательных движений, он с удовольствие вдохнул аромат коньяка и только после этого чуть пригубил божественный напиток.

С интересом проследив за движением рук генерала, Стравинский попытался повторить этот, по его мнению, чисто аристократический прием пития коньяка, но сделал это своими толстыми пальцами так неуклюже, что чуть было не пролил драгоценную жидкость на пол. Махнув в сердцах на это рукой, он привычным жестом опрокинул содержимое бокала в свой большой, благородно очерченный рот.

– Мы дипломатических академиев не кончали, – сконфуженно промолвил полковник, закусывая коньяк засахаренными дольками лимона.

– Апполинарий Эрастович, вы хотели сообщить мне что-то очень важное, касающееся нас обоих, – деловым тоном промолвил Баташов, по привычке беря инициативу на себя.

– Да, вы правы, – согласился Стравинский. – Я не стал вам говорить об этом событии раньше, потому что оно, по-моему, не имеет никакого отношения к агенту Шварцу.

– Что же это за событие? – с нескрываемым любопытством промолвил генерал.

– Мне кажется, что мои люди напали на след немецкого резидента!

– Не слишком ли много резидентов для Варшавы? – скептически улыбнулся Баташов. – Шварц говорит об одном, вы – о другом. Что-то мне мало верится в такую удачу.

– А вы послушайте, Евгений Евграфович, не пожалеете.

– Ну что же, я вас внимательно слушаю, – взглянув на полковника, промолвил Баташов.

– Неделю назад один из моих лучших филёров, который следил за подозрительным типом, похожим на коммивояжера, обхаживавшем в ресторане полковника, как потом выяснилось, офицера из штаба армии. Перед расставанием «коммивояжер» обменялся с полковником конвертами. Дальнейшее наблюдение за объектом, который получил у нас кличку «коммивояжер», выяснило, что к нему под прикрытием темноты частенько захаживают поздние гости, которые потом бесследно исчезают в темных переулочках этой глухой варшавской окраины. Подозрительный тип проживает в довольно удачно расположенном доме, из которого можно выйти незамеченным в любой из трех окружающих его переулков. Самое выгодное расположение для совершения темных дел. В дневное время филёры выяснили, что «коммивояжер» дважды бывал в штабе 2-й армии, оба раза задерживаясь там на полтора-два часа. Не кажется ли вам это подозрительным?

– Вы выяснили у домохозяина, кто это?

– Пока нет. Домохозяин находится в отъезде, а у кого-то другого уточнять мои люди не стали. Побоялись спугнуть.

– И правильно сделали! – удовлетворенно воскликнул Баташов. – Что еще интересного сообщают филёры?

– Круг интересов «коммивояжера» довольно широкий и разнообразный. У меня под рукой донесения за вчерашний день.

Полковник раскрыл черную папку и, найдя нужную бумагу, начал монотонно читать:

«7.05 объект вышел из дома и, поймав извозчика, направился в сторону Петербургского вокзала. В 8-15 встретил экспресс и опрятно одетого господина из 7-го вагона. Господин передал объекту небольшой чемоданчик, и они вместе направились на привокзальную площадь. Зашли в церковь Марии Магдалины, поставили свечки, помолились и в 9.00, разошлись в разные стороны. Объект „коммивояжер“ пешком, по улице Виленской, направился к лавке купца Лейбемана. Неизвестный господин сел на поезд, направляющийся в Лодзь, где след его был потерян. В 10.27 „коммивояжер“ вышел от купца Лейбемана без чемоданчика, поймал извозчика и поехал в офицерский клуб, где пробыл до полудня с четвертью. В 12.30, поймав извозчика, поехал в ресторан „Бристоль“. В два с четвертью пополудни в компании двух офицеров он на извозчике направился в штаб 2-й армии, откуда вышел в четыре часа пополудни и на извозчике возвратился домой»…

Как это ни удивительно, но на этом контакты «коммивояжера» не заканчиваются, – оторвал глаза от донесения жандармский полковник, чувствуя неподдельный интерес генерала, – до полуночи у него в гостях побывали еще три посетителя. И, что самое интересное, вошли они через парадную дверь, а ушли проходными дворами, так и не попавшись на глаза моим людям.

– Как же это могло случиться? – заволновался генерал. – Ваши филёры, как это обычно водится, небось проспали?

– Ни в коем случае! – обиженно воскликнул полковник. – В городе последнее время неспокойно, появилось слишком много подозрительных личностей, поэтому больше двух-трех человек для наружного наблюдения я выделить не могу. А для полного прикрытия этого чертова дома и десятка мало…

– Но это же особый случай, – перебил Стравинского генерал, – сами видите, что живет там не простая птица.

– Вы, как всегда, правы! Но это я понял только сегодня, ознакомившись с последними донесениями. И поэтому решил сегодня же этого «коммивояжера» взять во время встречи с кем-нибудь из офицеров, но перед этим надумал посоветоваться с вами…

– И правильно сделали. Только сегодня брать «коммивояжера» ни в коем случае не надо! – категорически заявил Баташов. – За ним надо проследить и зафиксировать весь круг его знакомств. Мы должны иметь на руках всю обязательную доказательную базу, чтобы потом дело о шпионаже не рассыпалось в суде. А, кстати, по какому адресу проживает этот ваш «коммивояжер»?

Полковник заглянул в отчет филёра:

– Улица Мёдова, 7, квартира 5…

– Мёдова, 7, квартира 5? – удивленно воскликнул генерал. – Да там же… – Недосказав, он неожиданно осекся. – В общем, я рекомендую вам снять с этого объекта наблюдение, – после небольшой паузы удрученно промолвил Баташов, – «коммивояжер», это не тот, за кого вы его принимаете. Больше этого сказать вам я не имею права.

– Спасибо и на этом, – обиженно промолвил явно обескураженный жандармский полковник, – хорошо, что я об этом «коммивояжере» еще не доложил наверх, а то наделал бы делов.

– Ничего, бывает, – улыбнулся Баташов. – Я помню, как в Лодзи целых две недели мои люди за одним подозрительным субъектом ухлестывали, а выяснилось, что это агент губернского жандармского управления, работающий под прикрытием. Мой вам совет – по делам, относящимся к безопасности армии, лучше сразу же ставьте в известность армейские военно-контрольные отделения и меня не забывайте по старой дружбе.

– Вот за это и выпьем, – сразу же нашелся Стравинский и, разлив остатки коньяка, провозгласил тост: – За наше боевое братство!

Опорожнив бокалы, офицеры молча пожали друг другу руки. Но прежде чем откланяться, Баташов рассказал жандармскому полковнику о своих намерениях в отношении немецкого агента и попросил его помочь в этом важном для военной контрразведки деле.

Прекрасно понимая, что после неудачи с «Мясником» начальник контрразведки 2-й армии подполковник Залыга будет делать все, лишь бы реабилитировать себя перед ним, Баташов решил все имеющиеся у него документы по делу Шварца передать ему. Сам же вплотную занялся делом Мясоедова.

5

Не прошло и недели, как подполковник Залыга с виноватым видом предстал перед своим шефом.

– Виноват, ваше превосходительство, – с порога заявил он, – все было под контролем…

– Что, Шварц сбежал? – разгневанно прервал его оправдания Баташов.

– Нет! – поспешно выпалил Залыга.

– Значит, резидента упустили? – Привстал, все более и более раздражаясь, генерал. – Да я вас под трибунал за это отдам!

– Пожалуйста выслушайте меня, Евгений Евграфович, ваше превосходительство! – с отчаянием в голосе воскликнул контрразведчик. – Никого я не упустил!

– Тогда в чем же дело? – промолвил, постепенно успокаиваясь, Баташов. – Вы можете доложить мне все по порядку четко и ясно?

– Постараюсь, – облегченно вздохнул Залыга и начал свой рассказ:

– На четвертый день, после того как в газете «Варшавские губернские ведомости» было напечатано нужное нам объявление, когда я уже подумывал о том, что резидент не придет и необходимо печатать новое объявление, в квартире, где жил под нашим присмотром Иоганн Шварц, прозвенел звонок. Офицер, который уже продолжительное время жил и действовал под прикрытием в квартире напротив, увидел в глазок невысокого роста полнотелого брюнета с лихо закрученными, явно наклеенными усами и настороженным взглядом на аристократически тонком лице. Как было уже заранее условлено, сотрудник опустил штору на окне, выходящем на улицу, подав тем самым знак людям из наружного наблюдения сосредоточить внимание на всех имеющихся в доме входах и выходах. Предварительно, инструктируя сотрудников, я поставил задачу взять подозреваемого, который придет по объявлению, под тайное наблюдение, дабы выяснить о нем все, что возможно. И ни в коем случае не упускать из вида. Но, как говорится, мы полагаем, а Бог располагает! Сотрудник из квартиры напротив, продолжая наблюдение за неизвестным, увидел, как дверь второй квартиры отворилась и на пороге появился Иоганн Шварц, который, увидев незнакомца, побледнел и на его вопрос о стоимости проживания, ничего не ответил, а полез дрожащей рукой в карман, чтобы вытащить половинку денежной купюры. Но явно что-то заподозривший субъект, не стал дожидаться, пока тот вытащит из кармана пароль, и дважды выстрелил в него, не вынимая из кармана руку. После этого незнакомец вложил в карман убитого толстый конверт и кинулся по лестнице вверх. Ошарашенный этим сотрудник, вместо того чтобы сразу же преследовать немецкого агента, а в этом у него сомнения не было, кинулся к Шварцу. Увидев у него во лбу кровоточащую дыру, сразу же понял, что тот сражен наповал и запоздало кинулся по лестнице вверх. Но шпион уже куда-то скрылся. В это время из переулка послышались крики, а затем выстрелы. В общем, когда мой сотрудник прибежал туда, все уже было кончено. Этот гад уложил двух лучших филеров, но и сам получил смертельное ранение. Его тут же отправили на станцию, где стоял санитарный поезд. Но сколько доктора над ним ни бились, тот вскоре отдал Богу душу. Вот в основном все! – обреченно закончил Залыга, ожидая от начальства разноса.

– Что же вы говорите об этом в минорном тоне? – радостно воскликнул генерал. – Это же наша маленькая, но победа! Конечно, было бы лучше, если б удалось проследить все связи этого резидента. Но и это неплохой результат. Вы выполнили главную задачу, обнаружили матерого шпиона и ликвидировали его. А это дорогого стоит.

Увидев, как подполковник Залыга удовлетворенно расправил свои могучие плечи, а на лице его появилась невольная радостная улыбка, Баташов добавил:

– Ну, вы очень-то не радуйтесь и не обольщайтесь тем, что за это дело вы и ваши люди получите какую-нибудь награду. Не очень-то нашего брата поощрять любят.

– А я скажу откровенно, как на духу, что для меня самая большая награда, это ваши добрые слова ко мне и моим людям, – признался подполковник. – Для всех нас великая честь служить под вашим началом!

– В нашем деле лучше недохвалить, чем перехвалить, – назидательно промолвил Баташов. – Но на этот раз я сделаю все для того, чтобы о плодотворной деятельности контршпионского отделения 2-й армии знали все. Но это будет потом, а пока что я хотел бы услышать продолжение этой истории. А главное, скажите мне, можем ли мы утверждать, что в перестрелке убит именно резидент, а не кто-то другой.

– При досмотре неизвестного, застреленного в переулке, нами была найдена половинка купюры, точь-в-точь как та, что была у Иоганна Шварца. Об этом можно судить и по одежде убитого, хотя… – замялся Залыга.

– Ну говорите, не тяните кобылу за хвост, – нетерпеливо промолвил генерал.

– Может быть, это не существенно, но кальсоны были на нем шерстяные, да к тому же на резинках, а не на завязках, как у нас, и, кроме того, сапоги были самого что ни на есть бюргерского покроя, с подошвой из буйволовой кожи, подбитой коваными гвоздиками. Добротная немецкая одежда. Такой рядовых разведчиков не снабжают.

– Важное наблюдение, – задумчиво промолвил Баташов, – но при составлении рапорта это вряд ли нам понадобится. А что еще нашли ваши люди?

– При досмотре Шварца кроме уже упомянутой ранее половинки денежной купюры у него в кармане найден толстый конверт, набитый деньгами. Всего две тысячи рублей. Деньги немалые. И, что самое интересное, на конверте не было никаких надписей. Это меня очень удивило. Зачем резидент сунул их в карман убитого им связника, я не мог понять до тех пор, пока не подержал пустой конверт над свечой. На плотной бумаге стали отчетливо видны латинские буквы «M i a s o e d o v», – зачитал каждую букву в отдельности подполковник, – и цифра «2000».

Что-то знакомое показалось Баташову при озвучивании Залыгой обнаруженных на конверте букв. Он заставил подполковника повторить буквы в той последовательности, в какой они проявились на конверте, и тогда генерал понял, почему эти буквы показались ему очень знакомыми.

«Да это же уже набившая мне оскомину фамилия Miasoedov – Мясоедов! – догадался он. – Неужели все эти деньги и в самом деле предназначались полковнику Мясоедову, или это продолжение чудовищной фальсификации немецкой разведки? Если второе, то это еще раз доказывает, что мы вышли именно на резидента, который, по всей видимости, намеревался использовать своего связника как почтальона, предназначенного на заклание. Тот должен был любыми путями доставить нам компромат на подозреваемого в измене полковника, что он и сделал. Недаром Шварц так опасался встречи со своим хозяином. Видно, предчувствовал какую-то опасность, исходящую от резидента, и в конце концов оказался прав».

– Да-а, довольно интересный факт вы мне неожиданно подкинули, – промолвил Баташов, напряженно думая о том, стоит ли обращать на него внимание руководства. Ведь если, как он предполагает, это не очередная фальсификация немецкой разведки, то конверт с деньгами может быть основным доказательством вины Мясоедова в связях с немецкой разведкой. А что, если это и в самом деле оплата ему за услуги? Не-е-ет, не стоит брать на себя такую ответственность…

– Вы уже приобщили конверт к делу? – спросил Баташов, не решаясь препятствовать ходу следствия, проводимого подполковником.

– А как же, дело-то ведь денежное, – как о чем-то само собой разумеющемся ответил подполковник. – Не дай бог, копейка пропадет.

– Все правильно, – изучающе взглянув на Залыгу, промолвил генерал, так и не решившись рассказать ему о деле полковника Мясоедова. – Я жду вашего исчерпывающего доклада к утру. Поспеете?

– Постараюсь, Евгений Евграфович. Главное, чтобы дополнительные обстоятельства по этому делу не всплыли.

– А что, возможно и такое? – заинтересованно спросил Баташов.

– Вполне. Фотографию немецкого резидента я передал жандармскому полковнику Стравинскому. Он обещал показать ее всем своим филёрам. Может быть, кто-то из наружки вспомнит о нем и о его знакомых.

– Кстати, какие отношения у вас сложилось с офицерами Губернского жандармского управления? – поинтересовался генерал.

– Если не вдаваться в подробности, то деловые, – без особого энтузиазма ответил Залыга. – После вашего визита Стравинский несколько раз приглашал меня к себе, и мы без посредников обговаривали основные вопросы совместной операции, периодически обмениваемся информацией по подозреваемым в связях с немцами лицам.

– Прекрасно. В заключение нашего разговора, я бы хотел еще раз поздравить вас с успешно завершенной операцией, – встал из-за стола Баташов, показывая тем самым, что аудиенция окончена. – И обязательно поблагодарите от моего имени сотрудников, участвовавших в этом деле. А семьям погибших филеров выделите вознаграждение из вашего фонда, да не скупитесь!

Кивнув понятливо головой, подполковник бодро произнес:

– Честь имею! – и быстро скрылся за дверью.

«Да-а, как мало человеку надо, чтобы вновь почувствовать себя „на коне“, – подумал Баташов, провожая взглядом подполковника. – Когда зашел, на нем же лица не было, застыла лишь маска неизгладимой вины. Видно, всю дорогу корил себя за то, что не сумел выполнить мое задание и ожидал основательного нагоняя. И наверняка бы получил взбучку, будь на моем месте кто-то другой. Но я-то знаю, что он и его люди в поте лица своего, рискуя жизнью, провели успешную операцию, ликвидировали резидента. И не их вина в том, что сдали нервы у Шварца, который и провалил всё так грамотно задуманное дело. Нескольких теплых слов благодарности было достаточно для того, чтобы этот честный и работящий офицер понял, что все делал правильно. После этого, и это было прекрасно видно, он готов горы своротить, обретя вновь уверенность и поверив в свои силы. Как все-таки мало надо человеку…»

Баташов нажал кнопку звонка, которым обзавелся после посещения «волшебной комнаты» начальника губернского жандармского управления. Дверь тут же распахнулась, и на пороге появился поручик Свиньин.

– Алеша, я хочу поручить тебе одно очень ответственное дело.

– Слушаю, Евгений Евграфович, – обратился в слух офицер.

– Возьми, пожалуйста, личное дело подполковника Залыги и составь на него самую лучшую аттестацию. Не забудь указать там, что он является главным организатором операции по ликвидации матерого немецкого резидента, который накануне приказал долго жить. Подробности уточнишь у него самого. Залыга завтра должен представить мне рапорт о ликвидации этого дела. Тебе все понятно?

– Понятно, Евгений Евграфович. Только вы не сказали, для какой цели это представление. На орден или на следующее воинское звание?

– Ну конечно же на звание. Залыга уже давно должен полковником ходить, – ответил генерал. – Вот так, за делами и заботами мы забываем человека, не находим времени для того, чтобы ему доброе слово сказать, похвалить за хорошую службу. Э-э-эх, – взмахнул он в сердцах рукой.

На другой день подполковник Залыга, испросив разрешение, шумно вошел в кабинет начальника и с порога радостно заявил:

– Нашелся, ваше превосходительство, нашелся свидетель, который не раз видел и знает этого субъекта. Это ни кто иной, как немецкий колонист Эрнст Зонненберг, который проживает в двенадцати верстах от Варшавы на довольно богатой мызе. В результате проведенного там обыска найдены таблицы и шифроблокноты, а также пачка готовых к отправке шифровок, над которыми сейчас трудится наш криптограф. В тайнике обнаружена взрывчатка, весом в двадцать фунтов. На дороге рядом с его домом функционирует корчма, принадлежащая Зонненбергу, куда, по словам соседей, частенько заглядывают расквартированные в пригороде Варшавы господа офицеры…

– А что же раньше этой корчмой никто не заинтересовался? – спросил генерал. – Ведь я в своих рекомендациях по контршпионской работе не раз указывал на необходимость обращать особое внимание на питейные заведения.

– Но дело в том, что этот шинок не зарегистрирован, а те питейные заведения, которые официально зарегистрированы, находятся под нашим постоянным контролем.

– А вы думали, что разведчик-профессионал, прекрасно зная о том, что контрразведка непременно опекает все официально зарегистрированные заведения, будет регистрироваться? Да ему легче заплатить штраф или дать в лапу околоточному надзирателю, чтобы тот не совал нос куда не надо.

– Ваша правда, Евгений Евграфович, – виновато промолвил Залыга. – Моя вина. Я обязательно учту в своей работе.

– Вот и правильно! Вот и верно! – удовлетворенно воскликнул Баташов. – Только учиться надо на ошибках других, а не на своих собственных, – назидательно добавил он, после чего спросил: – Вы сами-то были на этой мызе?

– Нет. Собирался ехать после визита к вам.

– Вы не будете против, если и я с вами поеду? – неожиданно спросил генерал. – Мне интересно, как это у нас под самым боком мог беспрепятственно орудовать враг.

– Я буду искренне рад сопровождать вас, – сразу же согласился Залыга, – на вашем авто мы побыстрее доедем.

– Сэкономить горючем хотите? – хитро улыбнулся Баташов. – Так и скажите, что не меня берете в попутчики, а сами навязываетесь.

– Ну что вы говорите, Евгений Евграфович, разве бы я мог позволить себе это, если бы не из рук вон плохое интендантское обеспечение?

– Я вас прекрасно понимаю и потому приглашаю прокатиться со мной, – удовлетворенно промолвил генерал. – Алеша! – по старой привычке позвал он своего личного адъютанта, позабыв о благе цивилизации – красной кнопке.

– Слушаю, ваше превосходительство, – вырос на пороге поручик Свиньин.

– Прикажи-ка, голубчик, подать нам авто. Да и сам с нами собирайся. Поедем логово матерого волка осматривать.

– А двустволку вашу заветную брать? – радостным голосом спросил поручик, полагая, что генерал собрался на охоту.

– Нет, Алеша, не надо. Для охоты на этого зверя необходимо другое оружие. В «поместье» немецкого резидента мы будем искать вещественные доказательства его приступной деятельности. Вот подполковник доложил мне, что его сотрудники всё там кверху дном перевернули. Много чего нашли. А, по-моему, самого главного-то и не обнаружили, – загадочно промолвил Баташов.

– Что вы имеете в виду? – спросил удрученно подполковник Залыга.

– Я имею в виду мощную радиостанцию, – победоносно взглянув на офицеров, пояснил Баташов.

– Но почему вы так полагаете? – удивленно воскликнул Залыга. – Мне Шварц ничего о радиостанции не говорил…

– Надо учиться разговаривать с людьми так, чтобы они сами, без понукания, рассказывали обо всем, что знают, – назидательно промолвил Баташов. – Кстати, Шварц мне тоже ничего не говорил о радиостанции, просто он обмолвился о том, что у него были с собой какие-то батареи, от которых он быстро отделался, утопив в Висле. Но не одно его признание навело меня на мысль о том, что у резидента непременно должна быть радиостанция. Месяц назад в Седлец прибыли два французских радиопеленгатора. Один, правда, при разгрузке помяли, так что он до сих пор стоит без дела. А второй постоянно дебуширует вдоль линии фронта. Так вот, за время, пока работал этот пеленгатор, были перехвачены три шифрованные радиограммы, посланные из района Варшавы. Более точно установить не удалось, для этого необходима как минимум еще одна мобильная установка. Так вот, две недели назад в эфире была зафиксирована последняя радиопередача. И с тех пор молчок. Причин этому я вижу несколько: или резидент «лег на дно» и ждет, пока пройдет облава, или, предположительно, в радиостанции сели батареи.

– Как же все просто, – радостно воскликнул подполковник. – Значит, охота продолжается!

6

Защитного цвета «паккард», стремительно набирая скорость, быстро проскочил чистенький, красочно оформленный центр Варшавы и вскоре оказался в невзрачном пригороде. Справа и слева замелькали грязные и узкие улочки и переулки. За мостом через Вислу потянулись заливные луга и перелески. Местечко, где располагалась мыза немецкого колониста, а по совместительству резидента германской разведки, находилось на возвышенности, с которой открывался прекрасный вид: с одной стороны, на простирающиеся вдоль реки поля, а с другой – на виднеющуюся невдалеке широкую дорогу, ведущую к Варшаве. В это утреннее время вся трасса была запружена телегами фермеров, спешащих на рынок, и грузовиками, мерно двигающимися в город с самыми разными военными грузами.

«Какое прекрасное место для ведения разведки, – профессионально оценил расположение мызы генерал. – Да здесь и выходить-то далеко не надо, все как на ладони. Только успевай себе считать и записывать».

У ворот в мызу машину уже поджидал знакомый Баташову среднего роста худощавый офицер, с острым носом и узким лбом, на который свешивался светлый чуб. Расправив еле заметные на его бледном лице тонкие усики, он, вытянувшись в струнку, представился:

– Ротмистр Юрлов! Ваше превосходительство, группа офицеров проводит обыск в доме подозреваемого в связях с врагом немецкого колониста Зонненберга. Нами обнаружено…

– Ваш начальник уже доложил мне о первых результатах обыска, – прервал ротмистра генерал. – Нашли еще какие-нибудь улики?

– Нет, ваше превосходительство, уж слишком большая территория. Но мы наткнулись на замаскированные под хозяйственные постройки оборонительные сооружения, в которых, на мой взгляд, может вести бой не меньше роты, – обрадованно доложил ротмистр.

– Не может быть! – удивленно воскликнул Баташов. – Он что, оборону здесь держать собирался?

– Куда ему. У него всего-то три с половиной батрака на всю мызу, – сказал ротмистр, указывая на столпившихся у крыльца огромного каменного дома крестьян, среди которых особо выделялся высокий, довольно крепкого телосложения инвалид, ковылявший на одной ноге.

– Показывайте, ротмистр, что вы здесь наработали, – удовлетворенно промолвил генерал.

– Прошу за мной, ваше превосходительство, – промолвил офицер и направился в глубь обнесенного частоколом двора, в центре которого под охраной вахмистра на куске брезента были разложены найденные контрразведчиками листовки, призывающие русских солдат сдаваться в плен. Отдельно лежали листки с напечатанными на них пошлыми карикатурами, повествующими о совместной жизни императрицы и «старца Григория». В деревянном ящике лежали аккуратно сложенные толовые шашки, отдельно в картонной коробке находились взрыватели и большой моток бикфордова шнура. В сторонке стоял весь забрызганный свежей грязью мотоцикл с коляской.

– Я уже видел эти художества, сброшенные немецким летчиком над окопами сибирского стрелкового корпуса, – сказал Баташов, показывая на сваленные в кучу листовки. – Оставьте с десяток тех и других для досье, а остальные сожгите, – приказал он.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – вытянулся во фрунт ротмистр и щелкнул каблуками. Проинструктировав стоявшего на страже трофеев вахмистра, он направился в сторону хозяйских построек, которые окружали довольно просторный двор.

– Ваш заместитель так и не избавился от своей чинолюбивой привычки, – негромко произнес Баташов, наклонившись к идущему рядом Залыге.

– По-моему, это у него в крови, – сконфуженно произнес подполковник. – Как ни печально, но болезнь эта неизлечима.

– Ваше превосходительство, – обратился ротмистр к генералу, когда тот подошел к длинному амбару, возвышающемуся на мощном кирпичном фундаменте, – вот взгляните, – пригласил он вовнутрь.

В наполовину заполненном отборной пшеницей помещении стоял полумрак. Ротмистр услужливо сдернул с окна холщовую занавеску, и при солнечном свете стало отчетливо видно, что в фундаменте, выходящем на улицу, через каждые два-три метра были прорезаны настоящие бойницы.

– И, что самое интересное, ваше превосходительство, в каждой бойнице, в непромокаемом пакете лежали самые настоящие карточки огня, с указанием ориентиров и расстояния до них.

Больше всего Баташова поразил огромный каменный дом, который был построен на манер немецкой крепостной казармы. Толстые стены, бойницы вместо окон и странное расположение комнат свидетельствовали о том, что хозяин имения заботился вовсе не об удобствах мирной фермерской жизни. С севера к дому примыкал большой сад, огороженный монументальной, метра в два толщиной железобетонной стеной с высокой острой решеткой. За стеной были устроены полнопрофильные окопы и блиндажи, замаскированные под виноградники и хозяйские постройки. С юга и запада двор прикрывали такие же железобетонные стены с бойницами для винтовок и пулеметов. Здесь же были обнаружены и подземные ходы, ведущие к темнеющему вдали густому лесу. С восточной стороны дома расстилалась огромная поляна, расчищенная от сада до самой дороги.

При внимательном осмотре оказалось, что эта обширная поляна вся была изрезана канавами, наполненными водой, и искусственными лощинами, идущими по направлению к дому. Шагах в трехстах от имения поляну пересекала глубокая речушка, поросшая камышом, который служил маскировкой для проволочного заграждения.

Пока генерал и подполковник осматривали оборонительные сооружения мызы, прибежал запыхавшийся корнет и с ходу выпалил:

– Господа, мы там такое нашли!..

– Научитесь докладывать по-военному, – укоризненно взглянув на своего подчиненного, приказал подполковник.

– Прошу прошения, господа, но мы только что нашли тайник, в котором находится довольно разнообразный арсенал оружия. Есть даже пулеметы и, вы мне не поверите, даже полевое орудие, господа.

Тайник находился в центре имения, в саду, на самом возвышенном месте, под круглой, обнесенной кирпичными полустенками беседкой.

– Вот здесь, господа. Мне показалось подозрительным, что посреди беседки красуется самый настоящий канализационный люк, – взахлеб рассказывал о своей находке корнет. – Мы с вахмистром с трудом открыли его, видим, в глубину ведет лесенка, я туда. Смотрю и глазам не верю. В просторной подземной комнате от пола до потолка аккуратно расставлены ящики. Заглянул в один – там винтовки. В другом – пулемет. Сбрасываю чехол, а там пушка в разобранном виде, рядом целая гора снарядных ящиков. Следуйте за мною, господа, не пожалеете. – И столько в словах молодого офицера было искреннего желания показать свою удивительную находку, что Баташов не вытерпел и сам полез вслед за корнетом в таинственное подземелье.

При свете керосиновой лампы генерал увидел аккуратные стеллажи и полки, уставленные самыми разнообразными по размеру ящиками, в которых, как объяснил корнет, и лежало промасленное оружие, которое в течение получаса можно было привести в рабочее состояние. Легкая 77-миллиметровая пушка придавала этому стрелковому арсеналу некоторую солидность, и потому все спустившиеся в схрон офицеры первым делом с нескрываемым удивлением осматривали её.

Баташов, которого после первичного ознакомления, этот необычный арсенал особо не заинтересовал, начал зачем-то внимательно осматривать пол и стены.

– Господа, вы ничего здесь не передвигали? – спросил он, обращаясь к корнету и только что спустившемуся в подвал со второй лампой вахмистру.

Услышав отрицательный ответ, генерал распорядился:

– Вахмистр, посветите мне, пожалуйста, здесь. – И указал на чуть отошедший от стены стеллаж, который, судя по следам на бетонном полу, зачем-то неоднократно выдвигали. Еще раз внимательно осмотрев пол и часть видимой в щель стены, Баташов удовлетворенно воскликнул: – Вот где собака зарыта! Господа, помогите мне отодвинуть эти полки от стены.

На удивление, большого усилия, для того чтобы сдвинуть это нехитрое сооружение, не понадобилось, оно, словно по маслу, легко отошло от стены почти на метр.

В образовавшийся проем между стеной и стеллажом Баташов протиснулся с трудом, следом за ним легко проскользнул худенький вахмистр с лампой.

– Как я и предполагал, господа, здесь есть потайная дверца, которая непременно должна привести нас к главному тайнику этой довольно странной мызы… Петр Федорович, – обратился генерал к подполковнику Залыге, – в вашей группе случайно нет специалиста по замкам?

– Как не быть. У нас такой специалист имеется! Это вахмистр Зацепин. Кстати, он стоит рядом с вами.

– Как ваше имя, вахмистр? – спросил Баташов, с удивлением оглядывая щупленькую фигурку Зацепина.

– Семен, ваше превосходительство, – с достоинством ответил вахмистр. – Вы бы посторонились, а то я к двери не могу подойти, – попросил он генерала, доставая из кармана связку отмычек. – Сейчас мы этот замочек в один момент отомкнем! – самоуверенно добавил вахмистр, наклонившись к скважине потайной дверцы.

Несколько минут Баташов, которому пришлось держать лампу, слышал усердное сопение «медвежатника» и лязг металла по металлу.

– Вот чертовы немцы, все у них не как у людей… Замочек-то с секретом, – сконфуженно пробормотал Зацепин, вытирая со лба обильно выступивший пот. – Но ничего, у них противу нашего кишка тонка. – При этих словах послышался громкий щелчок, и дверца распахнулась.

– Прошу за мной, ваше превосходительство! – радостно воскликнул вахмистр и, приняв у Баташова лампу, смело шагнул чрез порог потайной комнаты.

При свете лампы Баташов увидел стоящий на деревянных брусьях большой, заляпанный свежей грязью ящик защитного цвета.

– Посветите, я сам его открою, – сказал генерал и, легко отодвинув защелки, открыл крышку. Как он и предполагал, в ящике оказалась радиостанция.

– Ну, вот, – радостно воскликнул он, – теперь у нас в руках главное доказательство шпионства Зонненберга, который и был тем самым резидентом, которого мы так долго и безрезультатно искали.

С этими словами Баташов вышел из тайной комнаты и, протиснувшись между стеллажами, оказался в большой комнате.

– Можете взглянуть, господа. Там, насколько я разбираюсь, находится одна из новейших немецких полевых радиостанций компании «Телефункен». Резидент, не выходя из дома, мог отправлять свои радиограммы даже в Кёнигсберг.

Вскоре, выбравшись из промозглого и сырого подземелья наружу, офицеры несколько минут приходили в себя, с удовольствием вдыхая чуть терпкий воздух, подставляя лица теплому и ласковому солнцу, внезапно показавшемуся из-за облаков.

– Ну что, господа, – торжественно произнес генерал, – разрешите вас поздравить с завершением операции по ликвидации матерого германского резидента и его «осиного гнезда». Он неплохо здесь поработал, по всей видимости, готовя для немецкого десанта прекрасно оборудованный в военном отношении опорный пункт. Мост и дорога отсюда видны как на ладони. Даже небольшая диверсионно-разведывательная группа могла здесь надолго задержать не только полк, но и целую дивизию. Я уже сталкивался с такими замаскированными крепостями, построенными немецкими колонистами в приграничье. Во время августовского наступлением наши войска, не имея никакого представления об этом, на отдельных направлениях были надолго остановлены. И захват этих неожиданных препятствий достался нам слишком большой кровью…

– Если позволите, Евгений Евграфович, я поделюсь своими впечатлениями о том, как наш полк в самом начале войны атаковал одно из таких укрепленных имений, понеся большие потери.

– Мы все внимательно слушаем тебя, Алеша!

– Первый батальон, в котором я командовал ротой, выйдя на открытое место, сразу же попал под убийственный пулеметный огонь, так как эта местность была заранее пристреляна и изобиловала всевозможными ловушками. Потеряв почти половину роты, я с двумя взводами с трудом прорвался к реке, чтобы закрепиться на берегу и дать возможность батальону перегруппироваться для атаки. При переправе мы напоролись на тщательно замаскированную в воде и камышах густую колючую проволоку. По нам сразу же ударили пулеметы и орудия, установленные во дворе имения. Только с наступлением темноты нам удалось выбраться из этого ада. Когда на другой день имение было взято, там не оказалось ни одной живой души. Немецкие диверсанты скрылись по подземным ходам в близлежащем лесу. Вот так-то, господа!

– Да мне хватило бы одной гаубичной батареи, чтобы за час сровнять все эти укрепления с землей, – самоуверенно промолвил корнет.

– Ну что здесь поделаешь, – язвительно отозвался на это ротмистр Юрлов, – у нас каждый прапорщик – ну просто принц Савойский, а каждый корнет – непременно Наполеон.

Корнет покраснел и вызывающе взглянул на ротмистра, но поймав явно неодобрительный взгляд подполковника Залыги, опустил голову и отошел в сторону.

– А вы заметили, Евгений Евграфович, – стараясь перевести разговор в другое русло, обратился к генералу подполковник, – что на ящике с радиостанцией свежая грязь?

– Вы хотите сказать, что совсем недавно Зонненберг куда-то вывозил на мотоцикле радиостанцию, – сразу поняв суть вопроса, ответил Баташов.

– Да! Только зачем он это делал? – недоуменно взглянул на генерала Залыга.

– Видимо, хотел что-то очень срочное передать по радио своим хозяевам. Но я точно знаю, что наш пеленгатор вот уже почти две недели не засекал ни одной вражеской радиопередачи. Видимо, у резидента и впрямь батареи подсели, и он, так и не наладив связь, возвратился домой, – предположил Баташов.

– Но зачем ему надо было отсюда выезжать, ведь его могли остановить и обыскать бдительные полицейские или жандармы?

– Об этом мы, наверное, уже никогда не узнаем, – резюмировал поручик Свиньин.

– Нет, почему же, Алеша, – откликнулся неожиданно генерал, – вполне вероятно, что резидент вывозил радиостанцию подальше от дома, потому что знал или догадывался о том, что и у нас появились радиопеленгаторы и мы можем вычислить, откуда велась передача.

– Ну конечно же вы, как всегда, правы, – сконфуженно промолвил поручик.

– Петр Федорович, – обратился к Залыге генерал, – когда все здесь закончите, прикажите саперам эти фортификационные сооружения сровнять с землей. Только дом и амбары не трогайте. Пусть там продолжают жить и трудиться эти бедолаги, – показал он на сиротливо стоящих у крыльца работников.

Глава V. Берлин. Декабрь 1914 г. – январь 1915 г.

1

Как это ни удивительно, но Рождество в Берлине проходило не особенно пышно, но весело. Казалось, что в предчувствии затяжной «Великой войны» люди, на многих из которых военным ведомством кайзера уже шилась солдатская шинель, хотели насладиться последними днями, часами, минутами праздничного действа, чтобы потом в сырых и промозглых окопах согреваться воспоминаниями о чудесно проведенном рождественском Сочельнике. Особенно блистала Унтер-дер-Линден, многочисленные рекламные щиты которой были украшены разноцветными гирляндами светящихся в ночном небе шаров и лампочек. Рождественские ярмарки выпирали из многочисленных улочек и переулков чуть ли не на самую середину улицы, заставляя многочисленных извозчиков ворчать, а немногочисленных автомобилистов резко снижать скорость, чтобы, не дай бог, не наехать на подгулявшего бюргера. Стойкий аромат праздника стоял и на улицах города. В сказочно оформленных рядах разукрашенных палаток и домиков чего только не было! Бойкие торговцы, несмотря на продовольственный дефицит, связанный с морской блокадой Германии, из-под полы, за большие деньги, предлагали берлинцам пряники, пряничные домики, фигурки из шоколада и сахарную вату, жареный миндаль и сладкие пончики. Тут же были разложены и всевозможные рождественские сувениры: фигурки животных и сказочных людей, вырезанные из дерева, рождественские пирамиды, вращающиеся от зажженных свечей, стеклянные шары и фигурки, «курящие» ароматическими свечками. Ну и какая же немецкая ярмарка без жареных колбасок и глинтвейна! На выстроенной перед отелем «Пикадили» сцене в предпраздничные и праздничные дни приезжие артисты развлекали горожан рождественскими мистериями, шутками и плясками.

В предрождественские дни рачительным хозяйкам пришлось достаточно побегать и попотеть, чтобы запастись провизией впрок. Даже не глядя на заставляющую подтянуть пояса войну, они не хотели ударить лицом в грязь перед родственниками, которые, по уже давно сложившейся традиции, несмотря ни на что, должны были навестить гостеприимных хозяев в Рождество.

Среди жителей Берлина ходили даже слухи, что перед праздником кайзер Вильгельм, как в арабской сказке «Тысяча и одна ночь» правитель Багдада Гарун аль-Рашид, переодевшись, инкогнито бродит по ночному Берлину, задавая встречным щекотливые вопросы и раздавая милостыню нищим.

Несмотря на наступающее Рождество, в Берлине продолжали бурлить нешуточные политические страсти. В переполненных кабачках и кофейнях не утихали споры о том, закончится ли война в следующем году или всех ждет тотальная мобилизация. Берлинцы разделились на два лагеря. Одни утверждали, что война обязательно закончится после победы на Западном фронте, Европа станет частью Германии и тогда для немцев наступит долгожданная эпоха изобилия, другие доказывали, что предстоит затяжная война с русскими, которая не предвещает немцам ничего хорошего, и поэтому с Россией надо заключить мир.

Пока на зимних улицах Берлина кипели все эти нешуточные страсти, в небольшом двухэтажном доме, который снимал подполковник Вальтер Николаи, было по-рождественски тихо и уютно. Его небольшое семейство, состоящее из фрау Николаи и трех дочерей, Дитты, Эльзы и Мари-Луизхен, ужинало в половине восьмого, а затем собиралось в гостиной, где девочки играли втроем: Дитта на пианино, Эльза на скрипке, а Мария на виолончели. Затем фрау Николаи пела под аккомпанемент Дитты. Каждый хотел заслужить внимание и похвалу отца, который, к огромной радости всей семьи, наконец-то приехал на несколько дней с Восточного фронта. Особенно старалась самая младшая, Мари-Луизхен, которая училась играть на двух инструментах: скрипке и виолончели, чтобы заменить в семейном оркестре часто болеющую Эльзу. Она больше всех радовалась музыкальным вечерам и искренне огорчалась, если по каким-то причинам их семейный музыкальный салон не услаждал слух отца новыми произведениями немецких композиторов. В заключение старшие сестры пели дуэтом из Брамса, Бетховена и Шуберта, а Мари-Луизхен слушала их с восхищением и завистью, сожалея о том, что Бог не дал ей таких же ангельских голосов, какими обладали Дитта и Эльза. Отец был внимателен и чуток ко всем, отдавая должное каждой исполнительнице. Но конечно же с особой нежностью он относился к своей любимице Луизхен, которую окрестил «серебряным колокольчиком» за ее неунывающий нрав и незамолкающий звенящий голосок.

С особым нетерпением и восторгом девочки ждали предрождественского Сочельника. И вот долгожданный вечер наступил. За освещенным многочисленными свечами столом собрались не только члены семьи, но и немногочисленные слуги. Сочельник начался с чтения Рождественской истории, которую нараспев излагала фрау Николаи. Она читала Священное Писание твердым ясным голосом, а в заключение запела гимн: «Этот день сотворил Господь». Торжественную песнь сразу же подхватывали все сидящие за столом, воздавая хвалу Творцу всего сущего. К этому времени свечи погасли, и последние строки хорала все пели в темноте. Как только замолкло пение, внезапно раскрылись двери в зал, посреди которого стояла разукрашенная накануне елка с ярко горящими свечами, которые зажег, предварительно выскользнув в темноте из столовой, глава семейства. Зазвенел колокольчик, и первой к елке направилась Мари-Луизхен, следом за ней Дитта и Эльза, потом фрау Николаи. Девочки, напевая новогодние песни, водили хоровод, веселились, искренне радуя родителей, которые в это время готовили к раздаче рождественские подарки.

– Младенец Иисус, принес вам свои дары, – торжественно объявила фрау Николаи.

Все замерли в ожидании подарков. Николаи развернул лежащий под елкой верхний сверток, вытащил большую синеглазую куклу.

– Мари-Луизхен, – сказал он, – Христкинд знает, что ты давно мечтала о говорящей кукле.

Малышка нежно взяла на руки куклу и сразу же начала ее укачивать, приговаривая:

– Будешь такой же послушной и доброй девочкой, как я, на следующее Рождество тоже получишь подарок…

Старшие девочки, улыбаясь, с умилением слушали ее болтовню и в то же время то и дело устремляли свои любопытные взгляды под елку, старались угадать, какой же подарок приготовили для них родители.

– Для нашей милой Дитты серебряные сережки и серебряный наперсток. Пусть учится шить, вышивать. В жизни пригодится.

Зардевшаяся девица, приняв подарки, чмокнула отца в щеку и сразу же бросилась в свою комнату примерять обновку.

– А нашей красавице Эльзе – гранатовый браслет и поваренную книгу. Я хочу, чтобы ты стала настоящей хозяйкой. Ибо, как говорит наш горячо любимый кайзер: «Kinder, Küche, Kirche»[10] – это основной идеал настоящей немецкой женщины.

Слова отца смутили Эльзу, которая уже засматривалась на мальчиков и тайком от родителей подводила карандашом ресницы и красила губы. Фрау Николаи давно приметила это и потому попросила мужа подарить дочери настоящее украшение. Облобызав отца, девушка вслед за сестрой кинулась в свою комнату.

Только малышка Мария-Луиза, занятая свой куколкой, не обратила никакого внимания на раскрасневшихся от счастья и смущения сестер, неожиданно покинувших зал в самый разгар праздника. Она кружилась с игрушечной девочкой, закрывающей и открывающей глаза и писклявым голосом повторяющей одно-единственное слово «мутер», вокруг елки, и этому рождественскому детскому счастью, казалось, не было конца.

– Девочки, за стол, – раздался строгий голос фрау Николаи, и приученные с раннего детства во всем слушаться мать старшие девочки, нацепив украшения, во всей красе предстали перед родителями.

– Красавицы мои, – умилился Николаи, увидев принарядившихся Эльзу и Дитту, – дайте я вас поцелую.

Только маленькая Мария-Луиза, не поддержала чувства умиления, появившееся на лицах родителей, хмыкнув при взгляде на старших сестер. Она, взглянув на Эльзу, многозначительно сказала:

– А ты была бы еще красивее, если бы покрасила губы!

– Ты уже красишь губы? – удивленно спросил Николаи.

Эльза вспыхнула до корней волос, и в следующее мгновение из ее огромных глаз хлынул поток слез. Девушка, прикрыв руками лицо, кинулась в девичью.

– Раньше я за ней этого не замечал, – развел он руками.

«Как быстро растут мои девочки, – подумал он, – так и не заметишь, как замуж выскочат».

– А она это делает перед тем, как идти в гимназию, – мстительно доложила малышка и первой уселась за стол, на котором аппетитно пахли блюда, любовно приготовленные матерью. Помня о том, что продолжался пост, фрау Николаи не готовила разносолы, а испекла любимые детьми рыбные блюда и постную похлебку, украсив стол салатом из соленой сельди с картофелем.

Отправив дочерей спать, фрау Николаи занялась хозяйством, а Вальтер направился в свой кабинет. Несмотря на праздничное настроение, его весь вечер не покидало тяжелое предчувствие чего-то непоправимого, происходящего где-то далеко от него. С ним такое бывало уже не раз, перед тем как на Западном или Восточном фронтах терялись его наиболее ценные агенты, или немецким армиям грозило неоправданное отступление. Чтобы хоть как-то отделаться от этого навязчивого предчувствия, Николаи налил себе полный бокал коньяку, бутылка которого всегда находилась в небольшом крупповском сейфе, и единым махом опорожнил его. После этого он сел в свое любимое, уже достаточно продавленное кресло и начал перебирать в памяти события этого непростого, довольно напряженного года, кардинально изменившего не только его судьбу, но и будущее империи.

Перебрав в памяти в этот предрождественский вечер почти все более или менее значимые события, произошедшие за время войны, Николаи почувствовал некоторое удовлетворение от сделанного. Но даже сознание своей значимости в произошедших за последнее время переменах не только в армии, но и в империи, не избавили его от чувства грозящей опасности, которую он, проанализировав череду последних событий, представлял теперь уже в полном объеме. До него вдруг дошло, что нынешнее, необычно веселое и шумное Рождество – это не что иное, как пир накануне страшной и неотвратимой чумы, имя которой – затяжная война на два фронта, которая рано или поздно истощит все ресурсы Германской империи и приведет к страшному концу. Кровавая, перемалывающая все и вся бездушная машина войны… Он всеми фибрами души пытался когда-то ее остановить, но так и не заметил, как сам оказался послушным управленческим винтиком в обильно смазанном финансовыми вливаниями олигархов, производящих оружие, механизме. Одно время он и сам начал верить в победоносную войну Германии, которая должна стать основой новой единой Европы, о чем под его диктовку писали германские средства массовой информации. И только сейчас, видя, какие силы противостоят его фатерлянду, Николаи наконец-то в полной мере осознал самое страшное – то, что в неотвратимость победы на два фронта поверили и все немцы. Идея, которую усиленно вдалбливала в головы людей созданная им пропагандистская машина, была достигнута. Но сейчас даже эта мысль не приносила ему удовлетворения, потому что он, прекрасно зная реальную расстановку сил на Западном и Восточном фронтах, словно прозрев от тумана, который сам на себя напустил, с ужасом понял, что его страну ждет в конце концов не победа, а сокрушительное поражение. Он даже примерно предполагал, когда, что и где может послужить толчком к этой катастрофе. И чтобы эта катастрофа не произошла, Николаи после долгого раздумья решил предложить кайзеру идею заключения с Россией сепаратного мира. С мыслью о том, что необходимо всецело заняться разработкой этого непростого вопроса, он и заснул в эту рождественскую ночь в своем мягком и удобном кресле.

2

Вместо того чтобы как следует отдохнуть от служебных забот во время рождественских праздников, пообщаться со старшими дочерьми, послушать их ангельское пение и обязательно поиграть с малышкой, Николаи, следующий же после Сочельника день начал с анализа имеющихся у него данных об изменениях, произошедших на фронтах. После первых, крайне неудачных, попыток германской военной машины опрокинуть и уничтожить русские армии, которые, словно сказочная птица феникс, тотчас возрождались, мысль о необходимости перемирия и в последующем заключения сепаратного мира с Россией все чаще и чаще приходила ему в голову. Но он настойчиво от нее открещивался, искренне надеясь на талант германских полководцев, профессионализм армии и оружие «возмездия» – крупнокалиберные мортиры и отравляющий газ. Когда все это, так и не привело к скорой победе германскую армию, которая вот уже продолжительное время топталась на месте, все больше и больше увязая, словно в болоте, в затяжной, позиционной войне не только на Западном, но и на Восточном театрах военных действий, Николаи, окончательно понял, что при довольно ограниченных военных и людских ресурсах Германию ждет неминуемое поражение и позорная капитуляция. Возможность и такого развития событий он допускал, потому что прекрасно владел не только военной, но и экономической информацией, которая стекалась к нему отовсюду: из посольств, бирж, банков и конечно же от многочисленной армии агентов. В подтверждение его прогнозов, офицеры Генерального штаба открыто говорили о том, что скованы все их войска, что их плотность на фронтах уменьшается и, как результат этого, наступление становится невозможным. Над Генштабом и его Верховным главнокомандующим вот уже продолжительное время довлел вопрос: что сделать, чтобы вернуть Западному фронту давно потерянную стратегическую инициативу? В этой ситуации Николаи видел только один выход – заключение мира с Россией. «Если император Всероссийский пойдет на мир с нами, мы сможем перебросить все войска на запад и легко прорвем франко-английский фронт, – думал он. – Но даже если царь не сможет или не захочет вести с нами переговоры, то сам факт наших с ним контактов внесет смуту в отношения между державами Согласия, и Германия хоть на этом непременно кое-что выиграет…» Эта мысль, обрастая все новыми и новыми доводами «за», росла и ширилась.

«Конечно, для того чтобы русские задумались о прекращении войны, нам непременно придется кое-чем поступиться, – продолжал размышлять он. – В обмен на мир можно пообещать русским Константинополь, а следовательно, и проливы, чего так страстно добивается, судя по данным агентурной разведки, вся российская элита. Еще одну территориальную уступку можно сделать за счет западных польских воеводств, чтобы воплотилась в жизнь идея фикс русского царя: создание польского королевства в старых границах Польши. Кроме того, можно предложить России несколько миллиардов золотых рейхсмарок на покрытие издержек войны. Это будет много дешевле того, что мы ежемесячно тратим на Восточном фронте. Я думаю, что кайзер непременно прислушается к моим предложениям».

Приняв нелегкое для себя решение подвигнуть кайзера к принятию явно непопулярного в правительстве, но единственно верного решения, Николаи облегченно вздохнул. После окончания сильно урезанных рождественских каникул ему предстояла очередная аудиенция у кайзера, к которой он, как обычно, тщательно готовился, стремясь ответить на любой, даже самый каверзный и сложный вопрос. И, когда после многих часов раздумья ему наконец-то удалось связать довольно нелицеприятные данные разведки с довольно многообещающим и достаточно обоснованным с его стороны предложением – пойти на сепаратное соглашение с Россией, он удовлетворенно произнес:

– Если кайзер прислушается к моим словам, то Германия выйдет из этой патовой ситуации с наименьшими потерями.

Привыкший доводить все дела до логического конца, Николаи перед встречей с Верховным главнокомандующим додумал и все детали предстоящей операции. Прежде всего, необходимо было найти высокопоставленного русского, годного для такой ответственной миссии. Он решил поискать нужного человека среди тех высокопоставленных русских особ, которых война застала в Германии или в Австро-Венгрии. Таких в Срединных империях было немало. Просмотрев имеющиеся у него списки, он неожиданно наткнулся на довольно известное в европейских дворах имя княжны Марии Васильчиковой, фрейлины русской императрицы Александры Федоровны, которая постоянно сопровождала царскую чету во время заграничных визитов. Неоднократно бывала она и в Германии. Война застала княжну на отдыхе в её имении Вартенштейн, близ Вены. Как русская подданная, она была подвергнута домашнему аресту.

Не вдаваясь в подробности, Николаи через своего венского коллегу полковника Ронге навел о ней справки, объяснив любопытному разведчику, что для очень важного дела ему необходимо знать, является ли эта русская княжна женщиной законопослушной и благонадежной. На следующий же день по телеграфу он получил довольно обстоятельный ответ австрийского агента, наблюдавшего за «потенциальной русской шпионкой». Ничего предосудительного и тем более подозрительного австрийский филёр в ее действиях не обнаружил. Перлюстрация почты княжны позволяла утверждать лишь о том, что она с первых дней войны была её искренней противницей, о чем, не стесняясь, писала в своих письмах в Россию не только друзьям и родственникам, но и самой императрице…

Прочитав об этом, Николаи обрадованно потер руки.

«Это то, что нам надо, – удовлетворенно подумал он, – княжну даже не придется настраивать на выполнение миротворческой миссии. Она сама взывает к миру».

Единственно, кто мог помешать дальнейшей разработке этого секретного дела, было ведомство полковника Ронге. Николаи прекрасно понимал, что шеф Австро-Венгерской разведки конечно же не поверил простенькой отговорке и теперь непременно навострил уши, ожидая его последующих шагов. Именно поэтому необходимо было продумать достаточно вескую причину не только для княжны, но и для Ронге, чтобы Васильчикова беспрепятственно прибыла в Берлин.

У подполковника Николаи сложились далеко не дружественные отношения с руководителем союзной разведки полковником Ронге после довольно позорного завершения операции Австро-Венгерских спецслужб по разоблачению шпионской деятельности полковника Редля и его якобы самоубийства. Общались они редко, лишь по долгу службы, обмениваясь особо ценной агентурной и военной информацией о противнике. Кроме личной неприязни к австрийскому разведчику подполковник в глубине души испытывал и с трудом скрываемую черную зависть к его слишком успешной карьере. И это неудивительно, ведь Ронге был майором, когда с его подачи начали разработку дела Редля. После этого прошло всего лишь полтора года с небольшим, и Ронге уже полковник. А он как был подполковником, так и остался, несмотря на всю любовь императора и награды.

По этим и по многим другим причинам Николаи решил не посвящать своего коллегу в суть задуманного им секретного дела. А в поисках веских причин для поездки княжны в Берлин он поставил задачу руководителю Берлинского представительства своей спецслужбы разыскать среди русских военнопленных возможных родственников княжны Васильчиковой.

Таким образом, решив в основном поставленную перед собой задачу, Николаи, с чувством удовлетворения от хорошо, а главное, своевременно проделанной работы, выехал в Ставку, а по приезде, приведя себя в порядок, направился в походный дворец, где обитал со своей многочисленной свитой кайзер.

В рабочем кабинете Верховного главнокомандующего было тепло и уютно. Вильгельм принял своего обер-разведчика, сидя у пылающего камина. Николаи, почти не глядя в свою записную книжку, доложил императору о последних изменениях, произошедших на фронтах. Перечислил новые части противника, пришедшие на англо-французский и русский фронты. Как это ни было грустно, но перевес в живой силе и артиллерии был на стороне врага. На этом Николаи особенно акцентировал внимание императора.

– А я так надеялся на то, что следующий год будет победоносным для германского оружия, – промолвил кайзер. – И вот опять генералы отбирают у меня последнюю надежду на победу! Да и не только генералы. Мой друг и союзник Франц-Иосиф, вместо того чтобы активными действиями на Юго-Восточном фронте оттянуть на себя хотя бы часть русских войск, позорно отступает. Мало того, еще и помощи просит. Скажите, Вальтер, почему русские так успешно бьют австрийцев?

– Мне кажется, Ваше Величество, потому что в Австро-Венгрии нет монолитной, сплоченной армии, такой, как у нас. А все это потому, что знать не знает тягот военной службы. Она держится в стороне от армии, и офицерство в основном состоит только из профессионалов. Профессионалы же, это известно всем, сражаются не за императора, а за жалованье. И, кроме этого, большая часть нижних чинов – славяне, которые ненавидят своих командиров, большинство которых – австрийцы. Именно этим и можно объяснить сдачу в плен целых полков и батальонов…

– Вы, как всегда, правы! – удовлетворенно воскликнул император, вскакивая со своего удобного полукресла-полутрона. – В Австро-Венгерской армии нет и не может быть такой, как у нас, внутренней спайки, которая свойственна именно нашему офицерскому корпусу, для которого высшим удовлетворением являются не награды и деньги, а выполнение священного долга!

Неожиданно поняв, что Николаи – не та аудитория, перед которой нужно произносить столь пафосные речи, кайзер, вновь усаживаясь в кресло и потирая свою сохнущую руку, добавил:

– К Рождеству я послал на Восточный фронт больше Железных крестов, чем на Западный. Каждый должен получить по заслугам. Мои солдаты и офицеры конечно же воюют не за награды. Но надо же хоть этим подстегнуть армию к более активным и решительным действиям. Кстати, я отправлял Железный крест 2-го класса на ваше имя. Фон Гинденбург вручил его вам?

– Нет, Ваше Величество, – скромно промолвил Николаи, – генерал был слишком занят, планированием очередной операции…

– Этот великий стратег опять просит у меня снять несколько корпусов с Западного фронта, – возмущенно перебил подполковника Николаи кайзер. – Если так и дальше пойдет, то мне скоро нечем будет не только наступать на французов, но и оборонять то, что нами завоевано… А каково в настоящее время положение на Восточном фронте? – после небольшой паузы спросил Вильгельм.

– Обстановка там довольно сложная, на фронт прибывают все новые и новые корпуса русских, сформированные в Сибири и в Центральной России. Несколько дивизий прибыло даже с турецкого фронта. Вполне возможно, что генерал Рузский готовит силы для наступления на Восточную Пруссию.

Услышав это, кайзер погрустнел.

Чтобы хоть немного отвлечь императора от мрачных мыслей, Николаи рассказал ему о некоторых занимательных случаях, произошедших во время Рождественских праздников.

Так, в канун Рождества германские солдаты, обживающие окопы около Ипра, поставили перед своими траншеями праздничные елки и начали украшать их подручной атрибутикой. В Сочельник они всей ротой затянули рождественскую песню «Stille Nacht», а командир роты на ломаном английском поздравлял британцев: «Merry Christmas to you, Englishmen»[11]. В ответ британцы запели «Silent night». Слова у этих песен разные, но мотив один и тот же, и вскоре немецко-британский хор слился в одно целое. При последних аккордах немецкие солдаты начали парами и поодиночке выходить без оружия к нейтральной полосе и раздавать рождественские подарки, которые французы и англичане принимали довольно благосклонно…

– Неужели все это позволили себе мои солдаты и офицеры? – удивленно и в то же время возмущенно воскликнул кайзер. – Неужели их некому было остановить? Виновные в нарушении дисциплины должны быть наказаны!

– Все офицеры праздновали Рождество, Ваше Величество, – попытался оправдать действия фронтовиков Николаи, – да и происходили подобные действа почти по всему фронту. Хочу особо отметить, Ваше Величество, что во время этого неожиданного двухдневного «Рождественского перемирия», наши солдаты смогли беспрепятственно собрать трупы погибших, которые пролежали на нейтральной полосе уже несколько месяцев.

– Хоть одно достойное дело мои солдаты совершили, – проворчал кайзер, – придется их простить, – явно раздумав карать нарушителей дисциплины, он сделал им, таким образом, личный рождественский подарок.

* * *

– Жаль только, что не так успешно встретили Рождество на Восточном фронте, – после небольшой паузы угрюмо промолвил Вильгельм. – Я имею в виду безуспешную попытку форсировать Бзуру. Вы, наверное, знаете об этом лучше, чем я.

– Да, Ваше Величество, – согласился Николаи, понимая, что кайзер хочет услышать его рассказ об очередной проверке русских войск на сообразительность и стойкость. Не зная, что докладывал императору по этому поводу Людендорф, он решил поведать о неудачном форсировании реки более или менее объективно, так, чтобы начальник штаба группы армий Восток неприглядно не выглядел.

– Цель, которую поставил перед командиром штурмового полка генерал Людендорф, была достаточно объяснимой. Перед общим наступлением наших армий необходимо было прощупать готовность русских войск к обороне. При удачном стечении обстоятельств на этом направлении можно было расширить прорыв и ввести дополнительные корпуса, чтобы гнать врага до самой Варшавы. В католический Сочельник, чтобы усыпить бдительность русских, наши аэропланы забросали их окопы вместо бомб листовками с сообщением, что стрельбы на следующий день не будет. Все будут праздновать Рождество. Что русские тоже могут присоединиться к этому святому празднику. Считалось, что веротерпимые православные воины по своей простоте непременно должны загулять, оставив окопы на произвол судьбы. Но не тут-то было. За время войны многие поняли, что время рыцарских поединков прошло, что теперь каждая сторона для достижения победы использует любые средства…

– Вы хотите сказать, эти полудикари – русские, – называющие какие-то бумажонки международными договорами, эти сибирские медведи, совершенно не понимающие великого дела войны, разгадали тевтонскую военную хитрость?

– Да, Ваше Величество, – трагическим голосом промолвил шеф германской разведки, – русские начинают учиться на своих ошибках…

– И что же дальше? – нетерпеливо прервал Николаи кайзер.

– За ночь понтонеры подготовили у берега плоты, на которые с рассветом были посажены войска. Вскоре, соблюдая меры маскировки, вся эта бревенчатая флотилия двинулась к русскому берегу. Но, как только на середине реки рассеялся туман, по плотам ударила русская артиллерия. Не меньше артиллерийской бригады. Хотя накануне я был уверен, что на том направлении была всего-навсего батарея полевых пушек…

– У вас оказались неточные данные? – гневно воскликнул Вильгельм и, вскочив с кресла, нервно засеменил ногами от камина к окну и обратно.

– У меня были точные данные, Ваше Величество. Просто русские не поверили нашим сказкам и на всякий случай тщательно подготовились. А дальше случилось то, что должно было случиться. По нашим гренадерам ударила не только артиллерия, но и пулеметы и винтовки. Темные воды Бзури закружили трупы – даже легкораненые моментально захлебывались в ледяной декабрьской реке. Более трех тысяч немцев погибли, не больше сотни чудом выплыли на русский берег и, дрожа, как мокрые собаки, подползли к русским окопам, моля о пощаде. Их взяли в плен…

– У меня такое впечатление, что вы наблюдали за всем эти в бинокль, – остановился напротив подполковника император и, окинув его своим сиятельно-пронзительным взглядом, добавил: – Генерал Людендорф рассказал мне об этом в более светлых тонах. Так кому же из вас верить?

– Ваше Величество, вы были правы, говоря о том, что я наблюдал за этой операцией в бинокль, – согласился Николаи, – но я боюсь, что генералу Людендорфу докладывал начальник дивизии и, наверное, немного приукрасил действительное положение дел.

– Да, мои генералы привыкли приукрашивать не только свои победы, но и свои поражения, – с горечью произнес кайзер, снова усаживаясь в удобное кресло.

Стараясь развеселить императора, подполковник рассказал ему довольно курьезный случай, произошедший на участке Западного фронта в Рождество:

– В рождественскую ночь над расположением пехотного батальона, расквартированного в захваченном нами французском городе Лилле, неожиданно пролетел тяжелый британский самолет. Все попрятались в землянки, ожидая очередной бомбардировки, но на удивление, аэроплан пролетел мимо, не сбросив ни одной бомбы. Когда все вышли из своих убежищ, то сразу за окопами увидели коробку, накрытую парашютом. Когда коробку со всеми мерами осторожности раскрыли, то к своему удивлению, нашли там поздравительную рождественскую открытку на английском языке, огромный пудинг и несколько бутылок бренди. Правда, к отчаянию наших солдат, бутылки при приземлении разбились, зато пудинг, к всеобщей радости, сохранился в первозданном виде…

Впервые за время доклада император улыбнулся.

– И поделом им, – удовлетворенно промолвил кайзер. – Как говорят русские: «На чужой каравай рот не разевай». Мне интересно, как отпраздновали Рождество на других участках Восточного фронта. Не все же на Рождество воевали.

– Как вы знаете, Ваше Величество, у нас и в российской армии воюет довольно много католиков. В рождественскую ночь, когда бои утихли, над полем сражения разнеслась польская песня «Cicha noc». Ее пели и наши, и русские. Хочу отметить, что, в отличие от Западного фронта, на Восточном, отмечены случаи так называемого рождественского «братания» между солдатами. Так, нижние чины 249-го Дунайского и 235-го Белебевского пехотных полков русской армии встречались на нейтральной полосе с нашими солдатами. Были нередки случаи, когда наши приглашали русских в гости. Как доложил мне майор Клюге, инцидентов на почве «братания» не было. Он, воспользовавшись случаем, под видом нижних чинов, отправил в окопы русских своих разведчиков. Таким образом, за дни рождественского перемирия нами получена и уточнена информация о расположении воинских частей русских почти на всем протяжении Восточного фронта…

– Я почему-то не видел майора Клюге в вашем списке для награждения, – удивленно воскликнул кайзер, – ведь за это оперативно проведенное дело, он, по-моему, достоин Железного креста!

– Вы правы, Ваше Величество, – виноватым голосом промолвил подполковник, – если позволите, я представлю вам на него отдельную аттестацию…

– За своевременную и отлично проделанную работу каждый человек, а тем более офицер, обязательно должен быть отмечен, – назидательно произнес император и, резко выскочив из кресла, направился к столу, заваленному картами и муаровыми коробочками.

Раскрыв одну из них, кайзер вынул из нее Железный крест на черной муаровой ленте с широкими белыми и тонкими черными ободками по краям.

– За большие успехи на поприще разведки и контршпионской деятельности на фронтах Великой войны, я награждаю вас Железным крестом 2-го класса, – торжественно провозгласил император и собственноручно вручил награду зардевшемуся от великой чести Николаи. Потом он ласково обнял своего любимца и нежно похлопал его здоровой рукой по спине.

После этого величественного действа Вильгельм снова занял свое любимое кресло у камина и радушным жестом предложил гостю занять стул, стоящий рядом.

3

В кабинет заглянул генерал-адъютант и увидел мирно сидящих у камина кайзера и его гостя. Чтобы не потревожить покой императора, тихонько, чуть ли не на цыпочках подойдя к нему, он что-то тихо сказал кайзеру на ухо.

– Я не забыл, как вы изволили мне заметить, господин генерал, – возмущенным голосом промолвил Вильгельм, – и прекрасно помню, что аудиенция фон Фалькенгайну и фон Гинденбургу назначена мной на полдень.

– Прошу прощения, Ваше Величество, – склонил повинную голову императорский адъютант.

– Приглашайте генералов, Фриц, – величественно промолвил Вильгельм и, резко вскочив с кресла, развернулся в сторону дверей.

Первым в кабинет кайзера вошел военный министр фон Фалькенгайн.

– Ваше Величество, – обрадованно воскликнул генерал, широко шагая навстречу императору, – я искренне рад видеть вас полным бодрости и сил! Дай бог вам олимпийского здоровья. Все это сегодня так необходимо для того, чтобы под вашим мудрым руководством победоносно завершить военную кампанию 1915 года…

– Вы, генерал, лучше пеклись бы о силе и здоровье германской армии, – беззлобно проворчал кайзер, – а о своем здоровье я как-нибудь сам позабочусь. Вы же прекрасно знаете, что каждая победа моей армии многократно увеличивает мои силы, а каждое поражение их ослабляет. От вас и фельдмаршала Гинденбурга сегодня зависит не только мое здоровье, но и жизнь всей нации.

Увидев за спиной военного министра неторопливо шествующего шаркающей походкой главнокомандующего Восточным фронтом, Вильгельм протянул ему свою здоровую руку и с пафосом воскликнул:

– Вот он, настоящий герой Таннеберга, любимец немецкого народа, покрывший славой германское оружие!

Гинденбурга похвала кайзера ничуть не смутила. Плотно сжав свои тонкие губки, фельдмаршал, как всегда, будучи на аудиенциях у Верховного главнокомандующего, явно намеревался у него что-то требовать. Опережая Гинденбурга, кайзер неожиданно спросил:

– Вы, господин фельдмаршал, наверное, снова будете просить у меня резервные корпуса?

– Ваше Величество! Мне понадобятся не только резервные корпуса, но и находящиеся на Западном фронте! – упрямо склонив набок свою худенькую головку, промолвил фон Гинденбург.

– И после своего неудачного похода на Варшаву, – неожиданно взорвался Вильгельм, – вы смеете требовать у меня дополнительные войска?…

– Ваше Величество, фельдмаршал просит у вас только самое необходимое, – затупился за Гинденбурга военный министр, – у нас было время, чтобы обсудить сложившуюся на фронтах ситуацию, и я его полностью поддерживаю.

– Вы снова сговорились за моей спиной, чтобы лишить меня и немецкий народ славы победителя Парижа, – нервно воскликнул кайзер и, от волнения поглаживая здоровой рукой сухую, неожиданно заявил: – Все хотят моей смерти! Вы же прекрасно знаете, что поражение на Западном фронте для меня смерти подобно!

– Ваше Величество, мы ваши верные слуги, – принялся успокаивать кайзера Фалькенгайн, – и готовы выполнить любой ваш приказ…

– Вот так-то лучше, – умиротворенно промолвил Вильгельм. – Я хочу лишь одного: чтобы с началом весны, как только обсохнут дороги, вы одновременно начали наступление на Западе и на Востоке. Тем более, что ни на Западном, ни на Восточном фронтах противник нашего наступления не ожидает. Об этом меня заверил мой обер-разведчик Николаи.

Только после этих слов Фалькенгайн и Гинденбург обратили внимание на скромно стоящего возле камина подполковника.

– Если Вальтер говорит об этом, то он полностью уверен в своих словах, – сказал военный министр, кивнув в знак приветствия Николаи. – Я всегда привык доверять ему.

Николаи, следуя приглашающему жесту императора, подошел к военачальникам и, щелкнув каблуками, кивком головы поприветствовал их.

Увидев на груди подполковника боевой орден, Гинденбург, высокомерно похлопал его по плечу и в унисон сказанному Фалькенгайном воскликнул:

– Вот офицер, который всегда все знает о противнике!

– Подполковник Николаи обязательно должен поддержать мою просьбу к Вашему Величеству, – после небольшой паузы добавил хитрый фельдмаршал, решив перевести стрелки нарастающего гнева императора с себя на главного разведчика.

Вильгельм вопросительно взглянул на Николаи.

Подполковник мгновенно сообразил, что сейчас не время идти против намерения фон Фалькенгайна и фон Гинденбурга и предлагать императору сепаратные переговоры с русскими.

«Одно-два поражения на русском фронте – и все возвратится на круги своя, – подумал он. – И тогда мое предложение окажется единственным выходом из положения. А пока необходимо выждать!»

– Ваше Величество, я докладывал вам о том, что уже сейчас на Восточном фронте существует явный перевес сил не в нашу пользу, – дипломатически начал он, – и с полной ответственностью могу заявить, что русские не ждут нашего наступления. Кроме того, есть все основания утверждать, что уже в скором времени осажденный Перемышль выкинет белый флаг и тогда русские, сняв оттуда свои войска, еще более усилят свою группировку на Юго-Востоке.

– Но что же вы в такой ситуации предлагаете?

– Ваше Величество, я докладываю результаты всестороннего анализа военной обстановки, а решение должны принимать главнокомандующие. – Николаи в свою очередь перевел стрелки на генералов.

– Вальтер прав, Ваше Величество, – вступил в разговор Фалькенгайн. – Опираясь на его выводы, можно сделать только единственно правильный вывод. Наступать надо непременно на Восточном фронте…

– А как же план Шлиффена? – растерянно спросил кайзер, переводя вопрошающий взгляд с одного генерала на другого.

– С планом Шлиффена необходимо раз и навсегда покончить! – горячо воскликнул фельдмаршал.

– Ваше Величество, активно вести войну на два фронта мы просто не в состоянии ни физически, ни экономически, – тут же поддержал Гинденбурга военный министр. – Надо прежде всего покончить с русскими, а лишь затем заняться этими лягушатниками…

– Но как это возможно? – явно ошарашенный резким напором генералов воскликнул Вильгельм.

– По просьбе союзников, русские собираются наступать сразу двумя фронтами: на Восточную Пруссию и через Буковину на Венгрию, захватив которую они намереваются принудить Франца-Иосифа к капитуляции…

– Я прекрасно об этом знаю, – нетерпеливо прервал Фалькенгайна император, – но меня больше всего интересует, что необходимо сделать для того, чтобы загнать русского медведя в его берлогу?

– Ваше Величество, я прошу, нет, я умоляю вас передать мне одиннадцать корпусов с Западного фронта и четыре резервных корпуса из Германии. Имея такие силы, я пополню свои 8-ю и 9-ю армии и создам новую армию, которая станет для русских карающим мечом возмездия…

– Но, если я сниму с Западного фронта столько корпусов, французы это непременно заметят и обязательно сообщат русским, – спокойно и рассудительно промолвил кайзер.

– Снятие такого количества войск не может пройти незамеченным, – согласился с императором Гинденбург, – но прекрасно зная союзников России, я уверен в том, что они не станут информировать об этом русского императора. Они, как бедные родственники, постоянно просят помочь русских, но палец о палец не стукнут, чтобы помочь в случае опасности своему восточному союзнику.

– Вы уверены в этом? – спросил, недоверчиво взглянув на фельдмаршала, Вильгельм.

– Да, Ваше Величество! Как в самом себе!

– Как же вы планируете распорядиться с такими силами? – еще ничего определенно не решив, но уже довольно благосклонно спросил кайзер.

– Первым делом я уничтожу растянутую почти на 170 километров 10-ю русскую армию. Когда генерал Сиверс начнет наступление, я с двух сторон, силами 8-й и вновь созданной 10-й армий, отрежу эту армию от основных сил и уничтожу ее, после чего ударю дальше на северо-восток. Это первый этап нашего наступления. Разбив русских в Пруссии, я совместно с австрийцами ударом группы из двадцати дивизий вот здесь, – фельдмаршал подошел к лежащей на огромном столе карте и указал направление карандашом, – в районе Горлицы, прорву русский фронт и возьму Львов. В дальнейшем ударами с двух сторон отрежу всю Польшу. И тогда русскому медведю ничего не останется, кроме того, как ретироваться в свою берлогу.

– Браво, господин фельдмаршал! – чуть не захлопал в ладоши вдохновленный и завороженный победоносными планами Гинденбурга Вильгельм. – Я дам вам все, что вы требуете!

Глава VI. Петроград – Северо-Западный фронт. Февраль – март 1915 г.

1

Изредка выбираясь по делам в Петроград, Лара – сестра милосердия из военного лазарета, находящегося во дворце великой княгини Ольги Александровны, что на Фонтанке – однажды с удивлением обнаружила, как война изменила облик столицы. Как и у уставшего от долгого пути солдата, на лице города появились морщины и серость, скрытая боль и усталость. На Невском появилось множество людей в серых шинелях, большая часть из которых были из запасных полков и выздоравливающие из многочисленных военных лазаретов. Лавируя между праздной толпой и военными, Лара частенько замечала в их глазах неприкрытую злость и даже ненависть к этой, в большинстве своем гладкой и сытой публике. Такие же взгляды ловила она иногда и на себе, когда предупредительно уступала серым героям дорогу. Но она не обижалась на них, потому что знала, что через день, неделю или месяц, многие из них попадут на фронт, в самое жерло кровавой войны.

Только со временем, подчиняясь грозной атмосфере явно затянувшейся войны, серым, безысходным пологом, накрывшей столицу, пикейные жилеты и другая праздно шатающаяся публика, одевшись поскромнее, старалась стороной обойти наводненные военными проспекты. Даже столичные франтихи оделись во все темное. На улицах стало меньше мехов и показной роскоши. Многочисленные афиши театров и синематографов призывали смотреть патриотические пьесы и ленты с театра военных действий. Все это вселяло в души петроградцев какую-то несбыточную надежду на то, что все происходящее в столице – явление временное и что уже точно в нынешнем году война обязательно закончится победой русского оружия. Но все эти надежды обрывались у высоких порогов военных лазаретов, где даже выздоравливающие солдаты и офицеры утверждали о том, что война будет тяжелой и затяжной. В словах многих из них сквозило уныние и неприкрытая обида за то, что военное ведомство не обеспечило армию в достаточном количестве оружием и огнеприпасами. Сетовали и на безголовость некоторых генералов. Конечно, все эти разговоры были не для ушей медицинского персонала.

Во время ночного дежурства Лара с интересом прислушивалась к разговорам выздоравливающих, благо столик дежурной сестры милосердия находился недалеко от печи, окруженной рядом деревянных лавок. До нее доносились трогательные и страшные истории, которые накрепко запечатлевались в ее памяти, заставляя по-новому взглянуть на войну и ее главных действующих лиц – солдат и офицеров.

– Эх, вначале как погнали нас семнадцатеро из деревни, ничего не понятно, а больше плохо… Ух и заскучали мы… На каждой станции шум делали, матерно барышень ругали, пели, а весело не было… А потом здорово учили нас, аж я с тела спал… И надругались, как над дурнями… А мы не очень-то дурни были, работящие парни, один в один хозяева… Я при отце работал в строгости, только и баловства моего было, что четыре месяца на фабрике фордыбачил… А тут кругом соблазн и ни тебе свободы, ни тебе попечения… Зато теперь попал я на позицию… Так я плакал, как сюда ехал, просто с жизнью прощался… Маменька-то лет пятнадцать померши, а я все плачу, мамашенька, мамашенька, причитаю… – откровенничал молодой парень лет двадцати, вспоминая первые дни в армии.

– А пошто сюда-то попал? – полюбопытствовал ветеран с перебинтованной рукой.

– Да так уж вышло, братцы, – виновато промолвил парень. – Ночью дело было. Охотник я, – горделиво добавил он, – захватили мы немца и уже возвращались назад, когда вдарили по нам германские пулеметы. Унтера и двух моих товарищев сразу срезало насмерть, а меня в ногу ранило. Лежу, чувствую, как кровушка сапог заливает. Ну, думаю, смертушка моя пришла. Вдруг слышу сопение рядом, кто-то тяжело дышит… Я повылез подальше да кажу тихонько: «Что ты тут, сукин сын?» А он – хрипит… Я боюсь – кричу, а он боится, но кричит: «Хальт, руссиш швайн!» Это по-немецки значится, молчи, мол, русская свинья. Повезло гаду, думаю, нас всех побило, а он, пленный наш, жив остался. Руки так и чешутся морду ентому германцу начистить. Я к нему лезу, а он ко мне… Доползли, а кровь из ноги горячая, сам я холодный… Рукою его за шею – щуплый… Ищу, может, где близко ранен… Верно, пальцами в грудь залез… Он, чисто как свинья зарезанная, орет… Я его за горло давлю – тоже мокро… Замер он, как заснул, а я на нем… До утра. Утром рано, саднит нога – чисто смерть, а голова, чисто водою налита, гудит… Не вижу, не слышу… Как подобрали, не помню… И что это, братцы, чи я того проклятого удушил, чи он сам по себе помер?… Рассуждаю, что не грех, а больше по болезни-слабости снится…

– Что здесь плохо – многие из нашего брата, нижнего чина, сон теряют, – задумчиво промолвил ветеран. – Только глаза заведешь, ровно лавку из-под тебя выдернут, летишь куда-то. Так в ночь-то раз десять кричишь да прокидываешься. Разве ж такой сон в отдых? Мука одна. Это от войны поделалось, с испугов разных…

– А мне часто снится мой первый бой, – вступил в разговор молодой солдат с перевязанной головой. – Когда после атаки в окоп возвернулся, ничего не помнил. А теперь даже во сне вижу все до точки… Очень не по нутру война-то пришлась. Ну там ранят, али смерть, али калечью заделают, – не в том вся сила. Кабы мне знатье, в чем толк-то, из-за чего народы передрались. Не иначе как за землю. Теснота, что ли?…

– А что война? – воскликнул ветеран. – Толстосумы наши проторговались, да с немчурой передрались, вот и причина для войны. Теперь нас на убой кидают все кому не лень…

Но его тут же перебил пожилой унтер, только что подошедший к печи:

– Да, паря, видно, крепко тебя садануло по башке, ежели про такое маракуешь. А тут думать нечего: раз царь-батюшка сказал воевать – иди и не спрашивай, – строго сказал он.

– А ты не шуми на нас, господин унтер-офицер, не на плацу ведь, – смело возразил ветеран. – Все мы здесь в одном качестве – раненые. Хочешь, слушай наши байки, а не хочешь – скатертью дорога!

Худощавое лицо унтер-офицера налилось краской, он было набычился, готовый разродиться неблагозвучными словами, но, услышав возмущенные реплики раненых, сник и виновато пожал плечами.

– А что? Я ничто… – примирительно промолвил он, присаживаясь на краешек скамейки.

Прерванный унтер-офицером разговор долго не клеился. Раненые косились друг на друга, не решаясь нарушить тишину. В это время к печке с охапкой березовых поленьев подошел истопник, колченогий солдат в серой шинели. Сложив на пол дрова, он выпрямился и, окинув бывалым взглядом собравшихся, хитро прищурился.

– А что вы, братцы, замолчали? Неужели среди вас бывалых солдат немае? Вечер долгий, а коротать его как-то надоть.

Раненые заулыбались, закивали головами, услышав бодрые, мудрые слова инвалида.

– А чтобы развеселить честную компанию, я вам окопную песенку спою, – хитро подмигнув, промолвил он и вдруг затянул глухим, надтреснутым голосом:

По подлесочку по малому,

у-жи-жи, у-жи-жи,

По-над речушкой, по-над быстрою,

у-жи-жи, у-жи-жи,

По-над моей молодой судьбинушкой,

у-жи-жи, у-жи-жи,

Уж ты пуля резвая немецкая,

Словно ласточка легка, да проходлива,

Словно ласточка та пуля поворотлива,

Что куда повернусь, на нее наторкнусь.

Я за куст лягу, за деревцо,

Как за деревцо, под крутой бережок,

Уж ты, деревцо мое зеленое,

И зеленое, и веселое,

Припокровь, деревцо, долю солдатскую,

Припокровь головушку победную,

Припокровь руки-ноги рабочие,

Припокровь имечко нареченное…

В такт песне колченогий весело притоптывал и казалось, что, несмотря на всю трагичность этой солдатской былины, он был готов пуститься в пляс.

По лицам раненых было видно, что песня пришлась им по душе. Кто-то знал слова и негромко подпевал инвалиду, кто-то махал руками в такт. Люди, познавшие весь ужас и жестокость войны, понятливо кивали головами, словно слова касались каждого из них в отдельности. После непродолжительного осмысления фронтовой баллады раненые постепенно разговорились.

– Как громом меня та война сшибла. Только что с домом справился – пол настлал, крышу перекрыл, денег кой-как разжился. Вот, думаю, на ноги стану, не хуже людей. А тут пожалуйте! Сперва было пить задумал, а только сдержался, на такую беду водка не лекарство, – неожиданно задал тему разговора безрукий инвалид. – Вот теперь отчислят от армии подчистую, и поеду я в свой родимый край. Слава богу, что в левую немец попал, а то как бы я без правой руки плотничал…

– А я, по чести сказать, когда на войну шел, все обдумал, – продолжил разговор высокорослый крепыш с закрученными кавалерийскими усами, отложив в сторону костыли. – Когда староста манифест зачитал, бабы заголосили, а мужики стали спорить меж собой насчет рекрутов. Однако я спорить не стал. Один только у нас и случай, что война, дает возможность от каторжной нашей крестьянской жизни оторваться. Тут только я и на свет вылез, людей вижу, да про себя понять время сыскал.

– И я так очень даже охотно шел, – поддержал кавалериста среднего роста солдат с перевязанными ногами. – Домашние меня просто слезами исслезили, а я хоть бы что, стою истуканом да со стыда хмыкаю. А в думке одно: кабы поскорее. Я шумное житье люблю, разное. Мне война как раз впору. Перво время страшно было. Но потом я постепенно привык. И к обстрелу артиллерийскому, и к психическим немецким атакам. Здесь надо заскорузнуть, чтобы сердце покрылось жесткой, непробиваемой коркой, и тогда сам черт тебе ни брат. Бывало, что я в одиночку ходил к немцам… Однажды сижу в передовом дозоре, ночь кругом, звезды в небе словно ледяные иголки блестят. До конца службы еще далеко, а мне так есть захотелось, что под ложечкой засосало. А тут с немецкой стороны ветерок подул и донес до меня какой-то мне неведомый ароматный да сытный дух. Ну, думаю, немчура проклятая и по ночам заправляется, а у меня живот от голода подводит. Сказал я напарнику, что пополз до ветру, а сам на сопку полез, за горою, знаю, немцы. Ползу, слышу разговор ихний. Смотреть – ничего не видать. Только совсем близко огонь всполохнул. Здоровый немец машинку разжег, кофий варит… А дух, Господи… Думаю, коли б этого – вот хорошо бы… Слюны полон рот… Я ползу, а он сидит, ждет кофию, на огонь засмотрелся… Смотри, смотри… Сзаду навалился душить скоренько. Молча он сдох, с испугу, видно… Я за кофий, пью, жгусь, тороплюсь… Взял машинку да каску с собой унес…

– И где та машинка? – недоверчиво спросил унтер. – Покажи свою трофею.

– А-а, чтоб ее черти взяли! – зло воскликнул солдат. – Из-за этой-то машинки я в лазарет и попал. Отдал я ее проклятущую в офицерскую землянку. Не с руки мне было ее таскать с собой, а у офицеров и лошади вьючные, и денщики. А когда отступать начали, ротный и послал меня в землянку за этой машинкой, да по дороге я под обстрел попал. Вот, ноги-то и перебило. Спасибо доктору, что отнимать не стал, а то бы сейчас, как и ты, дядя, на деревяшках ковылял.

– Повезло тебе, сынок, – пожал плечами колченогий истопник, – но я к этой своей деревяшке уже привык. Вишь, и к делу важному приставлен.

– А что ж ты, дядя, к себе домой не едешь-то, – спросил неожиданно ветеран.

– Я бы дома не зажился, – глухо промолвил истопник, – обязательно бы в каторгу угодил…

– Пошто так? – удивленно воскликнул ветеран.

– Жонка написла, что лавочник наш ее забижает, просто жить невмоготу. И ни от кого ей защиты нет. Я да братья на фронте. А отец ейный на ладан дышит. Не защитник он. После ентого письма у меня из головы мысль не выходит: встренуть этого толстосума, который за крупу и соль втридорога дерет, да вспороть ему брюшину… А перед самой выпиской другое письмо получил, от суседа. Так тот пишет, что супружница моя с молодым барчуком, который с фронта на побывку приехал, связалась. Что теперь лавочник сам в дом продукты носит. Вот так-то, братцы. Прямо не знаю, что и делать…

– А ты не спеши, – задумчиво промолвил ветеран, – время-то и не такое лечит. Чай, православный ты? – неожиданно спросил он.

– Православный! – воскликнул колченогий и истово перекрестился.

– А раз православный, то обязательно должон простить прегрешение своей супружницы. Ведь, в конце концов, она за ради детишек все это затеяла, а не из баловства.

– Знамо не из баловства, – согласился истопник.

– А раз так, то поднакопи здесь деньжишек да возвращайся с подарками домой. Бабы, они подарки любят. Может, еще и сложится у вас все по-людски…

– Дай-то бог! – задумчиво промолвил колченойгий. – Дай-то бог!..

– Эх, бабы, бабы. Что они с нами, мужиками, делают, – прервал затянувшееся молчание молодой паренек с перевязанной головой. – Вот я был денщиком у поручика Шахворостова. Хороший был офицер, справедливый. Пулям не кланялся и за спины наши солдатские не прятался. А однажды получил из дома письмо, выгнал меня, часа три на люди не показывался. А потом меня зовет: «Иван, – говорит, – прибери халупу!..» А прибрана-то комната с утра еще. Слушаю, мол… Кручусь, с места на место переставляю. Покрутился, ушел… Опять погодя кличет. Сидит с письмом в руке, чудной какой-то… «Иван, прибери халупу!» – говорит… Я опять покрутился, вышел… Погодя опять зовет, за тем же. Что это, думаю, разобрало его? А как вышел я из халупы, он и застрелись… На столе рядом с письмом разорванная на мелкие кусочки фотография жены, Ксении Алексеевны. И не стало моего боевого командира. Меня отправили в окопы, там в первой же атаке осколком зацепило, спасибо санитары с поля боя вынесли…

Лара, расфасовывая таблетки и порошки, старалась не шуметь, чтобы, не дай бог, не спугнуть разоткровенничавшихся солдат, потому что многое из того, что она слышала, было для нее ново и явно не соответствовало тому, о чем трубили газеты и вещали уличные ура-патриоты. Такие вот солдатские посиделки заставили ее по-другому смотреть на войну, главную тяжесть которой несли рабочие и крестьяне, одетые в серые солдатские шинели. О войне они рассказывали деловито, по-крестьянски, словно о пахоте или уборке урожая, простыми, доходчивыми словами передавая все: самые черные и жестокие оттенки боя, не приукрашивая их и не умаляя своих заслуг.

«Милые мои солдатики, – думала Лара, слушая эти разговоры, – и никто вас не оценит, и никто не даст вам ту высокую плату, которую вы заслужили своим героизмом, своей пролитой на полях сражений кровью. И всюду вас ждет лишь только лихо. Не убьют, так покалечат. А если не покалечит война, то в родимой сторонушке уж никто не ждет: без мужика все хозяйство будет порушено, а жена с детишками по миру пойдет»…

2

Небольшой прифронтовой городок, куда прибыл военно-санитарный поезд великой княгини Ольги Александровны, подвергся массированному артиллерийскому обстрелу немцев. Еще дымились пристанционные постройки и полуразрушенный вокзал. Выбежавший навстречу поезду взлохмаченный подполковник-комендант потребовал отвести состав в тупик, предупредив, что в противном случае поезд может подвергнуться новому артиллерийскому налету.

– А что с ранеными? – спокойно спросила Ольга Александровна, не обращая внимание на существующую угрозу обстрела. – Состав не сдвинется с места, пока мы не загрузим всех раненых. Кстати, сколько их?

Узнав великую княгиню, вышедшую из вагона с сером платье сестры милосердия, офицер поправил фуражку и, вытянувшись в струнку, строевым шагом направился к вагону.

– Ваше высочество, комендант станции подполковник Коровин! – представился он. – Перед налетом на станцию для погрузки в военно-санитарный поезд с передовой на 15 двуколках и 30 обывательских подводах прибыло 325 раненых…

– А где же они? – удивленно воскликнула Ольга Александровна.

– С началом обстрела все, кто мог двигаться, в панике бросились врассыпную. Лишенные возможности из-за ран двигаться бросились на землю между рельсами, под подводы и двуколки. Видите, до сих пор колеса от телег убираем с пути. Полегли все здесь, не дождавшись вашего поезда.

– Но кто-то же остался?

– И половины не наберется, кто в живых остался, – грустно промолвил подполковник. – Я всех их расположил в депо, которое пострадало меньше всего.

– Ведите, – коротко приказала великая княгиня и, взяв с собой всех санитаров с носилками, доктора Лазовского и Лару, поспешно зашагала вслед за удаляющимся комендантом.

Увидев огромное скопление стонущих и кричащих от боли людей в небольшом, продуваемом насквозь помещении, Лара ужаснулась. А раненых, обнаруженных под развалинами и на путях, продолжали подтаскивать, и вскоре их количество превысило количество мест в военно-санитарном поезде.

– Что делать с новыми ранеными? – с отчаянием в голосе обратился комендант к великой княгине. – Больше военно-санитарных поездов не предвидится.

– Я заберу всех, – уверенно сказала Ольга Александровна. – Голубушка, – обратилась она к Ларе, – прикажи подготовить для раненых вагоны персонала и мое купе. Отдыхать нам некогда будет… Вы, господин подполковник, обеспечьте моих санитаров транспортом, чтобы мы как можно быстрее вывезли отсюда раненых. А тех, кого откопаете из-под развалин, доставляйте прямо к составу, – после небольшой паузы приказала она.

Началась спешная погрузка раненых в поезд. Кое-как, с трудом, но все же удалось разместить всех. И вовремя. Над полуразрушенным вокзалом несколько раз пролетел немецкий аэроплан. Сбросив несколько бомб, которые упали в стороне от путей, летчик повернул машину на запад.

– Теперь жди очередного артналета! – воскликнул комендант и, наскоро простившись с великой княгиней и доктором, кинулся подгонять возниц, ведущих последние подводы с ранеными. Вскоре состав тронулся, все быстрее и быстрее набирая скорость. На месте, где только что полным ходом шла погрузка раненых, замелькали всполохи разрывов, и пути заволокло густым черным дымом.

– Слава тебе, Господи, вовремя поспели, – истово перекрестилась Ольга Александровна, увидев разрывы артиллерийских снарядов.

Сутки напролет не покладая рук трудились хирурги, врачи и сестры милосердия, прежде чем оказали помощь всем нуждающимся, отмыли их от окопной грязи и вдосталь накормили.

Иногда Ларе казалось, что от усталости и недосыпания она готова свалиться прямо в операционной, но взглянув на всегда неунывающую, готовую к любой, самой грязной, работе сестру Ольгу, девушка словно получала заряд бодрости и с новыми силами продолжала свою нелегкую, но очень нужную работу. Чаще всего ассистировала хирургу. А когда не было операций, обмывала, перевязывала страждущих.

Никто из раненых не мог и предположить, что за ними, среди прочих, ухаживает и родная сестра государя. Ее руки творили чудеса. Доктор Лазовский специально звал ее, когда надо было сделать мучительную, очень болезненную перевязку раненому. Ее оптимизм, открытая душа, сердечность и доброта помогали тем, кто был рядом, переносить суровую жизнь среди страданий и крови. Персонал военно-санитарного поезда всегда видел сестру Ольгу веселой, никогда не терявшей присутствия духа. И когда пришлось расставаться с великой княгиней, которая организовывала в Киеве военный лазарет, у многих на глазах навернулись слезы.

Зная о способностях Лары, Ольга Александровна предложила ей работу в своем госпитале, на что та с радостью согласилась.

Военный лазарет великой княгини Ольги Александровны располагался в просторном купеческом особняке на Крещатике. На ее средства были закуплены необходимое для функционирования госпиталя медицинское оборудование и материалы. Лара, которой пришлось стать сестрой-хозяйкой, день и ночь принимала повозки и транспорты с кроватями, столами, стульями, оборудованием для операционной, медицинские орудия и препараты. После того как великая княгиня лично проверила каждую оборудованную под палаты и операционную комнаты, ближе познакомилась с персоналом, она искренне поблагодарила Лару за работу и, передав все бразды правления седовласому доктору Станкевичу, специально выписанному из Петрограда, неожиданно спросила:

– Как вы думаете, сестра Лара, заработали мы с вами хотя бы небольшой отпуск?

Лара удивленно пожала плечами, мол, какой отпуск может быть, когда со дня на день ожидается первая партия раненых?

– Нет, голубушка, – покачала головой великая княгиня, – человек не машина, чтобы денно и нощно переносить такие нагрузки. Я решила взять на неделю отпуск и хочу взять вас с собой…

– Но, матушка Ольга Александровна, ведь сейчас не время для праздности…

– А я вам не великосветский Петроград предлагаю, а фронт, – заявила великая княгиня и, увидев на лице Лары искреннее недоумение, добавила: – Я непременно должна посетить свой подшефный гусарский полк. Да и вам, голубушка, надо хоть немного развеяться, а то закисли совсем.

В Снятыне, где гусарский полк находился в дивизионном резерве, шли затяжные бои с переменным успехом, и потому новый командир полка Столетов, назначенный взамен погибшего от шального немецкого снаряда полкового командира Нелидова, не смог встретить шефа полка подобающим образом. Большая часть полка затыкала на передовой «дыры», образовавшиеся после очередного артиллерийского налета сверхмощных германских гаубиц. Получив телеграмму о времени прибытия великой княгини на полустанок, полковник Столетов поднял по тревоге Первый эскадрон и под командованием подполковника Куликовского направил его к месту прибытия поезда с великой княгиней. В спешке забыли про оркестр, и потому шефа полка встречала не торжественная мелодия полкового марша, а лишь одинокий трубач, виртуозно сыгравший мелодию «Боже царя храни».

Куликовский вовремя подскочил к вагону, на площадке которой увидел чуть растроганное и одними глазами улыбающееся лицо своей любимой. Не показывая своих чувств, он галантно поклонился великой княгине и подал ей руку, помогая сойти на землю. От довольно продолжительного прикосновения оба почему-то покраснели и смутились.

– Смирно! На кра-ул! – прозвучала команда подполковника, и сотня шашек взметнулась над головами почетного караула.

– Ваше высочество, гусарский Дениса Давыдова полк находится на передовой, – громким командирским голосом доложил Куликовский. – Мне оказана высочайшая честь встретить вас и разместить до прибытия полка с боевых позиций.

– Здравствуйте, герои-гусары! – задорно воскликнула великая княгиня, направляясь к застывшему строю кавалеристов.

– Здравия желаем, ваше императорское высочество! – единым духом выпалили конники, сопровождая ее восторженными и влюбленными взглядами.

– Наслышана я о вашем геройстве на полях сражения и рада, что вы не посрамили высокого звания генерала Дениса Давыдова, кавалеристы которого в войне с Наполеоном показали не только образцы мужества и отваги, но и чисто русскую хватку и военный талант. Вижу, и вы в нынешней кровопролитной и тяжелой войне высоко несете полковое знамя гусар. Я горда званием шефа такого легендарного и победоносного полка и хочу, находясь под вашей защитой, непременно побывать на передовой. Благодарю вас за службу!

– Рады стараться, ваше императорское высочество! – четко, единым духом откликнулись гусары.

– Но, ваше высочество, – удивленно посмотрел на Ольгу Александровну Куликовский, – я не могу сопровождать вас на передовую, я просто не имею права рисковать вашей жизнью. Да и полковник Столетов строго-настрого наказал мне дожидаться возвращения полка на главные квартиры…

– Ничего не хочу знать, – делано капризно надула губки великая княгиня. – Как шеф полка, я должна находиться там, где бьют врага мои подшефные.

– Но, ваше высочество, если я не выполню приказания полкового командира, то попаду под трибунал…

– Ничего, – взглянула на подполковника своим обаятельным взглядом великая княгиня. – Я постараюсь вас не подвести. Поеду на передовую на санитарной двуколке. Ведь я прибыла сюда не только для того, чтобы встретиться с моими героическими гусарами, но и для того, чтобы проинспектировать работу военно-санитарного отряда, с которым прибыла из Львова. Так что, ваше благородие, ни вы, ни ваш командир не вправе меня задерживать. Я милостиво разрешаю вам меня сопроводить.

Эти слова были сказаны поистине царственным тоном, и подполковнику ничего не оставалось делать, как подчиниться.

На позиции полка великая княгиня, в сопровождении эскадрона своего имени, добралась лишь к вечеру. К этому времени как раз прекратился очередной артиллерийский налет австрийцев, и санитарному отряду с ходу пришлось приступить к делу. Полковые санитары не успевали управляться с наплывом раненых.

Перед Ольгой Александровной и Ларой, которая не пожелала оставаться в тылу и сопровождала великую княгиню на передовую, открылась страшная картина разрушений, оставшихся после обстрела позиций полка. В некоторых местах траншеи просто сровняло с землей. В воздухе еще носился непередаваемый запах, насыщенный толовым смрадом, духом свежевспаханной снарядами земли и крови. Из-под земли доносились глухие стоны заживо погребенных. Им требовалась немедленная помощь. И великая княгиня, несмотря на опасность нового артобстрела, кинулась в траншею и руками начала разгребать шевелящийся бугорок, откуда торчала кровоточащая рука. Вслед за ней в окопы бросилась и Лара. Она помогла Ольге Александровне откопать кого-то из засыпанных землей, и вскоре перед ними, словно из могилы, возник молоденький боец. Полной грудью вдохнув в себя воздух, он со словами: «Мама, мамочка моя», – потерял сознание. Ольга Александровна с помощью Лары очистила раненого от земли и передала его вовремя подбежавшим санитарам.

– Ваше высочество, – обратился к великой княгине красивый, статный офицер, ловко спрыгнувший в траншею, – имею честь представиться – командир гусарского полка полковник Столетов.

– Я знаю о вашем назначении, многоуважаемый Александр Бенедиктович, – ответила Ольга Александровна, стряхивая с одежды налипшие комья земли, – и прибыла засвидетельствовать вам и всему полку свое искреннее восхищение стойкостью и мужеством гусар.

– Простите меня, ваше высочество, но я обещал главнокомандующему обеспечить вашу полную безопасность и не допускать вас дальше места постоянной дислокации полка! – воскликнул полковой командир.

– Я прибыла на передовую с санитарным отрядом, – сразу же поставила все точки над «i» великая княгиня, – и потому прошу вас не винить в ослушании вашего подполковника. Он, по моей просьбе, сопроводил меня на передовую и все время обеспечивал мою безопасность.

– Но, ваше высочество, о какой безопасности может идти речь, если в любой момент может повториться артиллерийский обстрел наших позиций противником? Вы же видите, что остается после работы вражеской тяжелой артиллерии.

– А где наши артиллеристы? Что-то я не слышу ответных залпов.

– Насколько я знаю, артиллерийская бригада, которая находится у нас в тылу, уже израсходовала весь дневной запас снарядов. Так что, артиллерийского ответа сегодня не будет, – с сожалением в голосе промолвил Столетов.

– Значит, мой подшефный полк находится на заклании у австрийцев, и вы ничего не можете поделать? – гневно сверкнув глазами, спросила Ольга Алесандровна. – Если так, то я остаюсь в окопах с моими подшефными, – твердо добавила она, – пусть будет, что будет!

– Но мы уже подготовили свой достойный ответ врагу, – словно оправдываясь перед вышестоящим начальником, глухо ответил полковник. – Ночью эскадрон под командой подполковника Лермонтова выйдет в тыл противника с задачей уничтожить всю их артиллерию… А сегодня обстрела больше не будет, – взглянув на часы, добавил Столетов, – у австрияков по распорядку дня ужин. Так что прошу, ваше высочество, в землянку. Мои офицеры явно заждались вас.

Видя, что санитарный отряд, включившись в полном составе в работу, справится и без ее помощи, Ольга Александровна одобрительно кивнула головой и, сделав знак Ларе следовать за ней, направилась вслед за полковым командиром.

В просторной офицерской землянке было довольно шумно. Но при появлении великой княгини разговор смолк, и все офицеры, не ожидая команды, замерли по стойке «смирно».

– Ваше высочество, легендарный генерала Дениса Давыдова гусарский полк с честью выполняет возложенную на него командованием боевую задачу. За время боев в ходе засад и рейдов уничтожено более 150 солдат и офицеров противника, 230 – взято в плен. Отбиты двадцать пять обозов с продовольствием, взяты три пушки и двенадцать пулеметов системы «Шпандау», а также множество винтовок и патронов…

– Что это за пулемет «Шпандау»? – неожиданно спросила великая княгиня. – Системы «Гочкиса», «Шварцлозе», «Мадсена» и, наконец, «Максима» знаю не понаслышке. Из «максима» не раз стреляла на полигоне в Красном селе, а про «Шпандау» ничего не слышала.

– Это тот же «максим», только немного усовершенствованный немцами. Эта система выпускается в мастерских Шпандау, – пояснил полковник Столетов.

– Господа офицеры, – торжественно начала Ольга Александровна, – я искренне рада приветствовать вас на передовой и горда тем, что мой подшефный полк с честью несет славное знамя, овеянное победами Отечественной войны 1812 года. Я наслышана о ваших успешных боевых действиях в Карпатах и потому разрешите пожелать скорейшего завершения войны и возвращения на постоянные квартиры…

– Её высочеству троекратное «Ура»! – воскликнул Столетов, и все офицеры, как один поддержали своего командира:

– Ура! Ура! Ур-р-а-а-а! – прозвучало в землянке так, что из щелей бревенчатого наката посыпалась земля.

Стряхнув сор с косынки и со своего серого наряда сестры милосердия, уже запачканного кровью раненых, великая княгиня обошла весь строй офицеров и поздоровалась с каждым.

– Вам, подполковник, скоро предстоит ночной рейд, – сказала она, подойдя к командиру эскадрона Лермонтову, – желаю вам удачи в этом непростом и опасном деле.

– Ваше высочество, мой эскадрон с честью выполнит боевую задачу и обещаю вам, что в ближайшие дни на позиции полка не упадет ни один австрийский снаряд, – воскликнул подполковник, явно польщенный вниманием великой княгини.

Прозвучала долгожданная команда Столетова:

– Господа офицеры!..

Строй мгновенно распался, и перед глазами удивленной Ольги Александровны, уже явно отвыкшей от изысканных приемов в Царском Селе, предстал длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, уставленный от края до края шеренгой серебряных кубков, ваз, блюд, кувшинов и других уникальных произведений фарфоровых и серебряных дел мастеров. Издавна, наверное, еще со времен Дениса Давыдова существовал обычай: всяк прибывший в гусарский полк новоиспеченный офицер вносил стоимость своего прибора из серебра, который заказывался с выгравированным его именем местным или столичным ювелирам. И вот теперь, несмотря на самые сложные условия фронтовой жизни и постоянные артиллерийские обстрелы, среди крови и грязи, офицеры устроили для своего шефа поистине царский прием. Серебро и фарфор блестели в тусклом свете невесть где добытых интендантами свечей, радуя глаза присутствующих и отогревая от смертельного холода их души.

– Прошу к столу, ваше высочество, – пригласил шефа полка Столетов, – не погнушайтесь принять наш скромный солдатский хлеб-соль, – добавил он, сопровождая Ольгу Александровну к невысокому резному деревянному креслу с высокой спинкой, больше напоминавшему трон. Вслед за шефом полка и Ларой заняли свои места офицеры. По правую руку от великой княгини – командир полка, по левую от Лары – начальник штаба, штаб-офицеры, командиры эскадронов и все остальные, по чинам.

– Не прибедняйтесь, Александр Бенедиктович, – улыбнулась великая княгиня, усаживаясь в удобное и величественное кресло, – за такой стол не грех пригласить и самого государя императора. Откровенно говоря, я уже давно отвыкла от светских приемов, и вы, словно русский сказитель, представили мне среди крови и разрухи этой ужасной войны этакую скатерть-самобранку. Для меня это словно глоток свежего альпийского воздуха после смрадного лондонского смога. Спасибо вам, господа офицеры, за прием, оказанный мне, за вашу искреннюю заботу. И потому первый тост я хочу произнести за вас, мои храбрецы-удальцы! Пусть вам всегда сопутствует боевая удача. И еще хочу сказать вам, господа офицеры, – берегите своих солдат, ведь на их плечах лежат все главные тяготы войны. Помните, что их дома тоже ждут родители, сёстры и братья, жёны и любимые. Слава гусарскому полку!

Все встали и, осушив чарки, громогласно прокричали «Ура», вызвав новые струйки земли и песка, просочившиеся с потолка. Но никто не обращал на это внимания. Глаза всех офицеров были сосредоточены на раскрасневшемся и от этого ставшем еще прекрасней лице великой княгини. Стоявшая рядом с ней Лара от смущения смотрела в пол, боясь встретиться с любопытными и в то же время восторженными взглядами кого-то из офицеров, волею долга надолго оторванных от женского общества. Как бы она хотела встретиться здесь со своим любимым, со своим ненаглядным Аристархом, но все это теперь было в прошлом… Он беззастенчиво предал ее любовь ради какой-то деревенской простушки, и пусть теперь та обволакивает его своим волооким взглядом, а для нее Аристарх больше не существует. Лара гордо вскинула свою прелестную головку, сразу же наткнулась на немигающий, ласковый и взволнованный взгляд подполковника Куликовского, устремленный на Ольгу Александровну, и у нее учащенно забилось сердечко. Она все еще любила своего незадачливого поручика и сейчас больше всего на свете хотела, чтобы такой же взор его влюбленных, глубоких, как колодцы, глаз, был обращен на нее и только на нее.

– Следующий тост за государя императора! – провозгласил полковник Столетов.

И вновь под сводами просторного блиндажа прозвучало троекратное «Ура».

– А я хотел бы произнести тост за тех, кто погиб или находится после ранения на излечении, – предложил штаб-ротмистр Фрейман. – Их сегодня с нами нет, но и солдаты и офицеры, сложившие свои головы или получившие ранения «за други своя», достойны того, чтобы мы о них вспомнили. За тех, кого с нами нет!

Офицеры молча осушили свои чарки и завели невеселый разговор, вспоминая подвиги своих погибших и раненных в боях однополчан.

– Эх, как жаль, что вместе с нами сегодня нет моего друга, поручика Баташова, – с сожалением промолвил Фрейман, пытливо взглянув на Лару. – Вот бы он обрадовался нашим сегодняшним гостьям.

– Ради бога, не говорите мне больше об Аристархе, – с трудом сдерживаясь, чтобы не расплакаться, промолвила Лара.

– Отчего же, сударыня? – удивленно воскликнул штаб-ротмистр. – Ведь благодаря его геройству наш полк не был окружен и с честью, с наименьшими потерями вышел из приготовленной австрийцами западни. Поэтому за поручика Баташова грех не выпить.

При этих словах Лара горестно всхлипнула и, обернувшись к Ольге Александровне, которая внимательно прислушивалась к их разговору, доверчиво уткнулась ей в плечо.

– Потерпи, голубушка моя, – ласково промолвила великая княгиня, – скоро, очень скоро мы возвратимся в госпиталь, и там, за делами да заботами, вы напрочь забудете о своем неверном женихе.

– Что же Аристарх такого совершил, что вы хотите поскорее его забыть? – удивился Фрейман. – Насколько я знаю, он до сих пор находится в тяжелом состоянии, – добавил он, окинув проницательным взглядом явно смущенную девушку.

– Юную деву так просто обидеть, – неопределенно ответила за Лару Ольга Александровна и, обернувшись к полковнику, что-то шепнула ему на ухо.

По знаку полкового командира в землянку стройным шагом вошли песенники. То были и рядовые гусары, и усачи унтер-офицеры, и два-три новобранца, еще не успевшие отличиться на передовой, но уже заслужившие уважение у ветеранов своими ладными голосами так, что их сразу же допустили пред светлые очи великой княгини. Грянула полковая песня:

Скорей наденьте доломаны,

Гусары прежних славных лет,

Вставляйте в кивера султаны

И пристегните ментишкет.

Для нас сегодня день великий!

Гусар и партизан Денис,

Услыши говор наш и клики,

Из гроба встань, сюда явись.

Ты вдохнови наш пир речами,

Коснись лохани золотой,

Чтоб, черпая вино ковшами,

Мы почерпнули гений твой.

Явись, как раньше то бывало,

Чуть песни дружбы зазвучат,

Ты тут как тут, и запевало

На твой настраивает лад.

И я хочу себя настроить

На песни те, что ты певал,

Хочу тебе, Давыдов, вторить

И за тебя поднять бокал.

А мы сейчас подымем чары,

Болтать довольно, пить пора,

Итак, да здравствуют гусары,

За их здоровие, ура!

Офицеры встали, и все как один с огромным воодушевлением подпевали песенникам. От этого песня стала еще душевней и светлей, вызвав на глазах гостий невольную слезу. После того как великая княгиня лично поблагодарила каждого гусара из этого необычного для передовой хора, и нижние чины, унося в душе великую радость от ласковых слов сестры самого императора, вышли с левого фланга стола, где сидели корнеты и поручики, раздались молодые, звонкие голоса, обращенные к ветеранам:

Где гусары прежних лет?

Где гусары удалые,

Председатели бесед,

Собутыльники лихие?

Бывалые офицеры, хриплыми от команд, песен и вина голосами ответили им:

Здесь гусары прежних лет.

Здесь гусары удалые,

Председатели бесед,

Собутыльники лихие!..

По окончании этой ставшей традиционной на офицерских пирушках присказки, вестовые внесли полковую серебряную чару, и под общий одобрительный хор голосов она пошла путешествовать вкруг стола. Пили из нее и седоусые старшие офицеры, и совсем юные корнеты. Но вольности никакой никто не допускал. Каждый помнил свое место, знал, что дисциплина в полку – прежде всего…

Эта традиция особенно понравилась шефу полка, и Ольга Александровна попросила полковника Столетова показать эту удивительную серебряную чашу, из которой, возможно, пивал сам легендарный полководец, поэт и певец, Денис Давыдов.

По окончании торжественного ужина полковой командир пригласил гостей в специально подготовленную для них землянку, в которой, к явному удивлению женщин, привыкших на войне к минимуму удобств, было приготовлено все, что им необходимо.

Те несколько дней, что великая княгиня, несмотря на протесты полковника Столетова, заботящегося о ее безопасности, провела на передовой, надолго запомнились гусарам. С удивлением и восторгом встречали шефа полка рядовые и унтеры, когда Ольга Александровна навещала их в окопах, после боя и во время отдыха. Обходя позиции первого эскадрона, великая княгиня оказалась под артиллерийским обстрелом. Сопровождавший гостью подполковник Куликовский своевременно успел увести ее в укрытие, когда в траншею попал шальной австрийский «чемодан», оставивший после себя огромную воронку и густой, горький запах тола… Узнав о самоотверженном поведении шефа гусарского полка на передовой, командир кавалерийской дивизии генерал Карл Маннергейм сначала пожурил великую княгиню, а затем наградил за проявленную храбрость Георгиевской медалью.

– «Приказ № 49 по 2-му кавалерийскому корпусу, – зычным, торжественным голосом провозгласил командир дивизии, стоя перед строем гусарского полка. – Ея императорское высочество великая княгиня Ольга Александровна награждается мною Георгиевской медалью 4-й степени за № 326476 за то, что, находясь в районе Снятынского отряда, ея высочество изволила под действительным артиллерийским огнем лично руководить перевязкой и эвакуацией раненых нижних чинов…»

Генерал протянул заслуженную медаль Ольге Александровне.

– Ваше превосходительство, – удивленно воскликнула она, – я не заслужила этого. Только мои гусары-удальцы, ежечасно рискуя жизнью, достойны таких наград. Мне ведомо, что второго дня подполковник Лермонтов совершил героический рейд в тыл врага и уничтожил австрийскую артиллерийскую батарею. Вот он и его эскадрон достойны самой высочайшей милости. А меня увольте, – с этими словами великая княгиня протянула медаль обратно генералу.

Тот, не зная, что делать, растерянно обернулся к полковому командиру.

– Ваше высочество, от имени всего полка умоляю вас принять эту награду, – просительно промолвил Столетов. – Ведь награда шефу полка – это все равно что награда всему нашему полку.

От этих проникновенных слов на глазах у великой княгини выступили слезы. И она дрожащей рукой приколола медаль себе на грудь.

– «Ура» шефу полка! – обрадованно воскликнул Столетов, и тысячи луженых глоток троекратно подхватили этот традиционный русский клич, от которого содрогнулась земля и который вызвал неожиданный переполох в лагере австрийцев.

Вскоре после этого героического вояжа великой княгини Ольги Александровны на передовую она наконец-то дождалась известия об аннулировании её брака с принцем Ольденбургским. Поздней осенью 1916 года император Николай II приехал осмотреть госпиталь её имени, находящийся в Киеве. По окончании своего короткого пребывания там Николай вручил сестре написанное от руки письмо на английском языке, в котором было начертано царственной рукой: «…Брак не состоялся, и принц, и принцесса Ольденбургские супругами так и не стали…» Государь благословил сестру на брак с подполковником Куликовским, но на свадьбе не присутствовал.

Путь, который избрала для себя великая княгиня, был довольно тернист, но она никогда не жаловалась на свою судьбу и бесстрашно принимала все испытания, которые встречались на ее жизненном пути…

Глава VII. Седлец – Варшава. Март 1915 г.

1

– Евгений Евграфович, вас с нетерпением дожидается капитан Воеводин, – доложил поручик Свиньин, как только Баташов переступил порог здания контрразведки, – у него очень срочное дело.

– Хорошо, Алексей, как только я приведу себя после дороги в порядок, приглашай.

– Евгений Евграфович, мне сообщили из штаба 10-й армии о том, что полковник Мясоедов с войсковой разведкой собирается за линию фронта, – возбужденно сообщил капитан Воеводин, как только переступил порог кабинета.

– Что тут удивительного? Ведь он и раньше участвовал в таких рейдах, – спокойным тоном промолвил Баташов.

– Но дело в том, что он может, что-то уже заподозрив, уйти к немцам, – убежденно произнес капитан, – и тогда вся вина за это ляжет на нас.

– Я не узнаю тебя, Иван Константинович. С каких это пор ты стал паникером и перестраховщиком? – неожиданно возмутился Баташов. – Это же совсем не должно быть свойственно офицеру Генерального штаба. Ты не думай о том, сбежит он или не сбежит, а лучше подумай о том, как вести дело дальше, чтобы выполнить поставленную перед нами задачу. Мы получили боевой приказ и обязаны довести это дело до конца, каким бы оно ни было, должны представить полковника Мясоедова таким, как он есть, со всеми его плюсами и минусами. И тогда вся тяжесть ответственности ляжет на плечи тех, кто будет принимать по нему окончательное решение. И, что бы потом ни случилось, мы не замараем своей незапятнанной чести.

Воеводин густо покраснел, словно получив тяжелую оплеуху.

– Я, понимаю, что ты исходил из благих побуждений, – примирительно промолвил генерал, – но по себе знаю, что благими намерениями устлана дорога в ад! Так что, давай нести свой крест, как и подобает русскому офицерству, безропотно и беспрекословно.

– Прошу прощения за мое малодушие, – хриплым от волнения голосом промолвил капитан, – клянусь, что такого больше не повторится…

– И без этой клятвы я прекрасно знаю, что ты всегда был человеком чести, таким и останешься. Так что давай ближе к делу. Мне кажется, что ты зря время не терял, пока я ездил в Варшаву.

– Я позволю себе предложить план последующей разработки дела полковника Мясоедова, – все еще волнуясь, начал Воеводин, – прежде всего, я предлагаю под видом помощника внедрить к нему прибывшего к нам из штаба 2-й армии корнета Звенигородского Павла Степановича. Начальник армейского КРО подполковник Залыга представил на него прекрасную аттестацию. А сегодня я сам побеседовал с корнетом и уверен, что с поставленной задачей по наблюдению за подозреваемым он непременно справится.

– Молодец Залыга, подыскал все-таки мне опытного сыскаря. Но, насколько я знаю, полковнику Мясоедову по рангу не положен помощник.

– За боевые заслуги полковника решили повысить в должности, и теперь он назначен заместителем начальника армейской разведки. Так что и кабинет, и помощник ему по штату положены. И рейд в район Йоханнисберга для полковника последний. Вступив в новую должность, он займется анализом поступающей от агентуры и войсковой разведки информации. Таким образом, будет постоянно на виду.

– Хорошо, – согласился Баташов, – я постараюсь лично проинструктировать корнета Звенигородского.

Первую неделю в новой должности полковник Мясоедов ничем особым себя не проявил. Было видно, что после живой работы на переднем крае и в тылу противника, боевых рейдов и непосредственной работой с агентурой полковник явно тяготится работой в штабе. Но тем не менее он представлял по команде довольно объективные и дельные аналитические записки и даже пытался давать не лишенные прозорливости рекомендации по активному сдерживанию рвущегося на восток противника. Это отмечал в своем рапорте штабу 10-й армии его непосредственный начальник генерал-майор Архипов, который так характеризовал полковника Мясоедова: «Чрезвычайно умело получает ценные сведения, содействует успешности действий войсковой разведки, под огнем ободряет примером, своей неустрашимостью и мужеством вдохновляя подчиненных на действия против более сильного состава неприятеля, в качестве офицера разведки принес существенную пользу, проявив потрясающие способности вытягивать ценные сведения из немецких пленных…»

Корнет Звенигородский ежедневно через капитана Воеводина информировал Баташова о деятельности подозреваемого, его контактах на службе и вне, а также о его переписке. Но, несмотря на свой профессионализм, корнет, видимо, где-то допустил оплошность и вскоре начал замечать косые взгляды своего начальника. Мало того, полковник Мясоедов попытался избавиться от помощника, однажды намекнув ему, что не очень-то нуждается в его услугах.

Прекрасно понимая, что Звенигородский, не заручившись искренним доверием Мясоедова, просто не сможет эффективно выполнять поставленную перед ним задачу, Баташов порекомендовал корнету попытаться воздействовать на полковника психологически. Посоветовал написать ему письмо своему бывшему начальнику, причем довольно откровенного содержания.

На следующий день Звенигродский как обычно занимался в кабинете начальника разбором почты. Закончив свои дела, он, укоризненно взглянув на Мясоедова, задумчиво склонившегося над донесениями войсковых разведчиков, положил перед собой чистый лист бумаги, тяжело вздохнул и начал писать:

«Ваше превосходительство!

Хотя я и был огорчен переводом из Вашего подчинения в подчинение полковника Мясоедова, должен признать, что никогда еще не имел столь выдающегося начальника. Я счастлив, что мне выпала честь нести службу на благо нашей великой армии под началом этого фанатически преданного службе офицера. К сожалению, этот благородный человек, похоже, пока настроен не столь дружелюбно по отношению ко мне, но я молю Бога, чтобы г-н полковник скорее понял, какого хорошего друга и надежного помощника он может потерять, если не изменит ко мне своего отношения.

Я уверен, что с Вашими неограниченными связями в самых высших военных кругах Вам будет несложно найти достойное применение военного таланта этого незаурядного человека и способствовать его продвижению по службе. Я буду всегда…»

Тут Звенигородского отвлек его ординарец, и он спешно покинул комнату, оставив на столе недописанное письмо. Заглянув через несколько минут в замочную скважину, из которой предусмотрительно вынул ключ, корнет заметил, как Мясоедов с довольным видом читал оставленное на столе письмо. Только тогда он облегченно вздохнул, поняв, что благодаря простой хитрости, вовремя подсказанной ему генералом Баташовым, возможно, растопил холодок недоверия, неожиданно возникшего между ними.

Завоевав таким образом симпатию начальника, корнет уже без опаски просматривал всю его объемнейшую корреспонденцию. Еще до того, как доставить ее Мясоедову, он успевал записать все подозрительные адреса, выявить зашифрованные послания и составить представление о планах полковника на будущее. Таким образом, при необходимости, он мог заранее предупредить об опасности и сорвать планы подозреваемого в шпионаже офицера. В этом секретном деле корнету Звенигородскому помогал не один десяток агентов, которые и днем и ночью следили за всеми, кто хоть как-нибудь был связан с Мясоедовым. Целый штат сотрудников контрразведки под руководством капитана Воеводина денно и нощно анализировали свидетельские показания, расшифровывали тайнопись, изучали важные документы и вскрывали реальные факты из жизни подозреваемых. Так, по кусочкам, складывалась картина, представлявшая полковника Мясоедова далеко не в выгодном свете.

Частенько, направляясь с пластунами в разведывательные рейды в тыл противника, Мясоедов, глядя на казаков, которые беззастенчиво мародерствовали в опустевших немецких городках и поселках, не отставал от них, отбирая себе наиболее ценные вещи. Не брезговал он и настоящим грабежом в тех местах, где еще оставались в прифронтовой полосе жители.

По догу службы полковнику Мясоедову частенько приходилось навещать немногочисленные, отдаленные друг от друга прибалтийские мызы, с хозяевами которых у него еще в мирное время был налажен хороший контакт. Там он не только решал вопросы разведки, но и не забывал о себе, с выгодой реализуя добытые нелегким трудом вещи.

Несмотря на косые взгляды сослуживцев и слишком частые проверки аналитического отделения, которым он руководил, полковник Мясоедов даже не подозревал, что контрразведка ведет за ним планомерную охоту, основная цель которой – уличить его в шпионстве.

В конце декабря, перед тем как подвести итоги работы фронтового КРО, Баташов вызвал к себе капитана Воеводина, и они вместе попытались проанализировать всю полученную за последнее время информацию, касающуюся подозреваемого в шпионаже полковника.

– Конкретных данных и прямых доказательств против Мясоедова у нас на руках как не было, так и нет, – констатировал Баташов, ознакомившись с результатами наблюдения за подозреваемым и за людьми, с которыми он чаще всего контактировал. – На данном этапе можно предположить следующую версию его возможной причастности к немецкой разведке: 1) В связи с нарушением Мясоедовым многих правил служебного поведения жандармского офицера, а после увольнения в запас и некоторых статей существовавшего административного и уголовного законодательства, он мог попасть в поле зрения немецкой разведывательной службы и стать объектом вербовочной разработки с неизвестным нам пока исходом. В случае его вербовки на компрометирующей основе, дальнейшее поведение Мясоедова и, в частности, неоднократные и настойчивые попытки вновь поступить на государственную службу в подразделения, связанные с работой разведки и контрразведки, находят свое объяснение. Ведь одним из основных объектов проникновения любой спецслужбы являются аналогичные учреждения вероятного противника. 2) Вполне вероятно предположить, что Мясоедов до начала войны мог сотрудничать с разведкой Германии, пытаясь выудить побольше денег от своих хозяев, при этом намеренно не давая серьезной информации из страха быть разоблаченным. Кстати сказать, данный вариант в настоящее время довольно распространен, агентура вербуется, как правило, путем предложения хорошего денежного вознаграждения за услуги по сбору сведений в разведываемой стране. С учетом многократно явленной непомерной алчности Мясоедова такой вариант вполне возможен. И тогда становится понятным, почему мы смогли выявить только некоторые косвенные признаки его шпионской деятельности… А строить обвинение на таких доказательствах и неуверенных показаниях сослуживцев я считаю нецелесообразным. Такое дело быстро развалится на первых же судебных слушаниях.

– А что, если включить в дело злоупотребления Мясоедова по службе, допущенные еще в мирное время? Это можно трактовать, примерно так: «Находясь на службе в жандармском корпусе до 26 сентября 1907 года и с 27 сентября 1911 года по 17 апреля 1912 года, располагая по своему служебному положению секретными сведениями о наших вооруженных силах, Мясоедов, войдя в сношения с агентами иностранных правительств, передавал информацию этим агентам для передачи их правительствам, и в том числе германскому». К этому можно приложить докладную филёра о его неоднократном и продолжительном общении с офицером Генерального штаба Германии капитаном Николаи…

– На это наш фигурант может дать десяток самых разных оправдательных ответов, которые сведут на нет все приведенные нами выше доказательства, – нетерпеливо перебил Воеводина генерал. – Именно поэтому обвинение надо строить на его служебных упущениях военного времени.

– В таком случае, если не считать нескольких фактов мародерства и частых контактов с прибалтийскими немцами и евреями, больше ничего существенного у нас, к сожалению, против него нет, – развел руками капитан.

– Но можно поставить ему в вину, – предложил Баташов, – случай несообщения в штаб собранных его агентами сведений о том, какие именно германские войсковые части находились перед началом наступления в городе Мариамполе и его окрестностях. Кроме этого, можно обвинить Мясоедова в том, что он добыл под вымышленным предлогом о служебной необходимости секретную справку о расположении войсковых частей, входящих в состав 10-й армии. Секретные адреса он собирал в Дембове-Руде, у офицеров штабов находящихся там дивизий. Этому есть свидетели…

Баташов задумался, еще и еще раз перелистывая растолстевшее за последнее время досье на полковника Мясоедова.

– К нашему большому сожалению, все это малодоказательно, – недовольно промолвил он.

– Мне кажется, что единственное, в чем может признаться Мясоедов, то это в мародерстве, – высказал свое мнение Воеводин.

– Может быть, ты и прав, – задумчиво промолвил Баташов. – Пока что, кроме этого, нам нечего представить генералу Бонч-Бруевичу, который постоянно теребит меня, требуя поскорее закончить дело. Намекает на то, что к нему проявляет повышенный интерес сам Верховный…

Так и не решив ничего определенного, Баташов, лишь порекомендовал капитану Воеводину больше внимания уделить выявлению подозрительных фактов в довольно запятнанной биографии Мясоедова путем тщательной перлюстрации его корреспонденции, находящейся не только в штабе, но и в его Петроградской квартире, на Колокольной, 11.

Почти за месяц кропотливой работы капитан Воеводин и корнет Звенигородский смогли констатировать лишь то, что полковник Мясоедов ведет довольно обширную переписку с самыми разными людьми, в том числе и с теми, кто подозревался в связях с немцами. Почти всю корреспонденцию он получал не по почте, а с оказией. При этом письма писались таким языком, что иногда смысл их нельзя было понять. Каждое письмо прежде, чем попасть на стол к Мясоедову, прочитывалось и анализировалось на предмет тайнописи. Но каких-то реальных доказательств, уличавших его в шпионской деятельности, контрразведчики так и не получили. Вся надежда была на архив полковника, который находился в его столичной квартире. Но на проведение обыска в Петроградской квартире Мясоедова прокурор санкции не давал.

Обо всем этом Воеводин доложил Баташову, на что генерал, пожав плечами, раздраженно промолвил:

– Поставьте задачу корнету, он знает, как произвести тайный досмотр…

– Но это же противозаконно! – возмутился капитан. – Ведь не можем же мы опуститься до действий охранного отделения…

– Я не настаиваю на этом, – невозмутимо промолвил Баташов, – но нам во что бы то ни стало необходимы хоть какие-то документы, обличающие Мясоедова в шпионстве. Возможно, что они есть в его домашнем архиве. Подумайте сами, как проникнуть туда законным путем.

– А может быть, не стоит? – неуверенно сказал Воеводин. – Ведь прокурор, ознакомившись с нашим досье на Мясоедова, отказался подписать ордер на обыск. Мне показалось, что он не был уверен в виновности подозреваемого.

– Иван Константинович, скажи мне откровенно: ты сомневаешься в виновности полковника?

– Нисколько, Евгений Евграфович! Вся жизнь этого человека ведет к предательству. Корысть у него затмевает все. Честь, долг, совесть, для этого офицера понятия второстепенные. Но, несмотря на все это, мы так и не смогли доказать его причастность к шпионству. Или он свое предательство очень умело скрывает, или мы недостаточно профессионально его разрабатываем. Третьего не дано!

– Вывод правильный, – удовлетворенно промолвил генерал, – а раз так, то мы во что бы то ни стало должны взглянуть на его архив. Для этого необходимо проникнуть в его квартиру. А как, это уже ваша забота. У меня сейчас другая головная боль. Немцы что-то опять замышляют. Есть все основания предполагать, что они сосредотачивают войска для нанесения мощного удара по нашей 10-й армии, которая, как вы знаете, прикрывает со стороны Восточной Пруссии наши главные силы, находящиеся на левобережье Вислы. На каком из направлений 170-километровой полосы обороны армии будет наступление, неизвестно. Данные агентуры и войсковой разведки во многом не совпадают. Расшифровка перехваченных радиотелеграмм из-за того, что немцы слишком часто меняют шифры, сильно затруднена. Здесь чувствуется рука опытного дизинформатора. Так что прошу тебя все вопросы по делу Мясоедова взять на себя.

– Хорошо, Евгений Евграфович, – удрученно подчинился капитан, – я постараюсь больше не отрывать вас от важных дел. Честь имею!

– Задержись-ка на минутку, Иван Константинович, – внезапно остановил Воеводина возле самого порога генерал. – У меня возникла прекрасная идея. Насколько я знаю, полковник всецело доверяет своему помощнику.

– Да, доверяет, – недоуменно взглянув на Баташова, подтвердил капитан.

– Это то, что нам нужно, – удовлетворенно промолвил генерал. – В таком случае прошу организовать телеграмму с Петроградского почтамта о получении на имя Мясоедова многочисленных почтовых отправлений, которые в течение недели должен получить он сам. Или его доверенное лицо. Договоритесь с его непосредственным начальником о том, чтобы тот ни в коем случае не отпускал полковника в Петроград. И тогда он будет вынужден доверится корнету Звенигородскому…

– А если он распорядится везти корреспонденцию из Петрограда в Варшаву? – задал резонный вопрос капитан.

– В телеграмме укажи, что за время его отсутствия корреспонденции накопилось целый мешок. Не станет же он заставлять офицера таскать этот мешок с собой. Обязательно снабдит корнета ключом от квартиры. А дальше, я думаю, Звенигородский догадается, что необходимо сделать…

2

7 февраля над Мазурскими озерами от залпа сотен орудий вздыбилась земля. Это 10-я армия всем своим 170-километровым фронтом начала зимнее наступление. Выпустив половину имеющихся в наличие снарядов, артиллерия замолчала. Грохот огнедышащих орудий сменил жиденький вопль наступающих: «Ура-а-а!» Наткнувшись на довольно изощренную линию обороны противника, изобилующую рвами, каналами и водными преградами, наступление на второй день захлебнулось в окровавленных водах Мазурских озер. И тогда с двух сторон на русские корпуса двинулись немецкие армии. Отто фон Белов со стороны Мазурских озер, которые он хорошо знал еще по августу 1914 года, ударил по 10-й русской армии с северо-запада, а командующий другой немецкой армии, о которой никто ни в Ставке, ни в штабе Северо-Западного фронта и понятия не имел, Герман фон Эйхгорн вклинился в боевые порядки с севера. Фактор внезапности, подкрепленный огнем тяжелой артиллерии, подействовал панически не только на русских солдат, но и на генералов. Наступление немцев стало для командующего 10-й армией Сиверса громом среди ясного неба, тем более что он, наступая, и не предполагал такой же прыти у немцев.

Продвижение вперед корпусов новой армии оказалось еще более успешным, чем армии Белова. Основной удар Эйхгорна пришелся в обход русского фронта, крайний правый фланг которого занимал III корпус. Немцы просто обтекли его с северо-востока, опрокинули слабые заслоны и двинулись вперед с захождением в тыл всей русской армии.

В это время в штабе Северо-Западного фронта тревожно верещали телеграфные аппараты, офицеры и генералы с озабоченными лицами сновали из кабинета в кабинет. Все были заняты обычным, рутинным делом.

Генерал Баташов, узнав о провале наступления, с горечью размышлял о судьбе войск, брошенных на основательно укрепленный немцами район Мазурских озер. Первые сводки с полей сражения были неутешительными.

– Разрешите? – оторвал генерала от тревожных мыслей поручик Свиньин.

– Проходи, Алексей. Какие новости ты мне принес? – спросил обреченно Баташов, прекрасно понимая, что хороших вестей ждать неоткуда.

– Расшифрованы две директивы Гинденбурга. Первую мы перехватили еще в конце января. Шифр был новый, и потому нашим криптографам пришлось попотеть. Вторая была перехвачена перед началом нашего наступления.

Поручик положил на стол бумаги и застыл в ожидании приказания.

– Присаживайся, Алексей, – предложил генерал. – Я только ознакомлюсь с телеграммами и тут же верну их тебе.

В первой, предварительной директиве, Гинденбург определял контуры грядущей операции. Вторая директива устанавливала четкие сроки, силы и направления ударов. 8-я армия фон Белова начинает 7 февраля, 10-я армия фон Эйхгорна переходит в наступление 8 февраля. Общий замысел операции сводился к охвату флангов 10-й русской армии. Обходящие группировки германских армий должны встретиться в районе Августова, где по идее командования и должно замкнуться кольцо окружения.

Ознакомившись с телеграммами, Баташов с горечью промолвил:

– Немцы знали о планируемом нами наступлении заранее. Здесь одно из двух. Или они продолжают легко взламывать наши шифры, или в штабе 10-й армии и в самом деле работает немецкий агент.

– Может быть, все-таки полковник Мясоедов? – неуверенно промолвил Свиньин, прекрасно зная об отношении Баташова к делу полковника.

– Этого не может быть, потому что он полностью отстранен от всяких секретов и занимается лишь анализом сведений, добытых войсковой разведкой.

– Но он мог услышать о готовящемся наступлении от кого-то из штабных офицеров, – продолжал настаивать поручик.

– И это мало вероятно. Даже если он что-то подобное и услышал, то передать куда-то информацию он, из-за постоянного наблюдения за ним, никоем образом бы не смог, – уверенно заявил генерал, – и поэтому я больше всего грешу на незамысловатый шифр наших телеграмм. Несмотря на все наши предосторожности, немцы читали и продолжают читать наши шифротелеграммы намного скорее, чем мы их секретные депеши. Ну с этим более или менее понятно. Меня больше всего тревожит появление неизвестной нам армии и ее командующего фон Эйхгорна…

Баташов задумался, перебирая в памяти недавние донесения агентов. Вспомнил информацию, поступившую из Кёнигсберга о том, что с запада проследовали десятки воинских эшелонов с людьми, техникой и орудиями, которые разгружались в чистом поле, в 50 километрах от фронта, и что туда же передислоцировалась и Кёнигсбергская ландверная дивизия. Бонч-Бруевич, которому было об этом сразу же доложено, отнесся к сообщению начальника контрразведки довольно скептически.

– Немцы не такие дураки, чтобы развертывать в чистом поле войска, – категорически заявил он, – у них все делается по плану. Сначала строятся казармы, затем передислоцируются солдаты.

Но на всякий случай он поставил задачу проверить эти данные силами войсковой разведки. Через несколько дней разведчики, направленные разведотделом 10-й армии, напоролись на засаду и в спешке вернулись ни с чем. На этом вопрос был закрыт.

«А я, занимаясь текучкой, не настоял на повторной проверке, – с сожалением подумал генерал, – и вот теперь мы пожинаем плоды такого неподобающего отношения к этой достаточно ценной информации. Разведка просто проморгала формирование у нас под носом целой немецкой армии, о которой мы и не догадывались и которая сейчас жмет армию Сиверса с севера».

– Алеша, принеси мне, пожалуйста, справочник немецких резервистов, составленный по показаниям пленных немецких генералов, – распорядился Баташов, оторвавшись от горького раздумья.

Когда поручик принес тонкую, отпечатанную на машинке в единственном экземпляре брошюрку, Баташов нашел в ней и имя генерала Германа фон Эйхгорна, который до 1912 года командовал XVIII армейским корпусом, а перед войной вышел в отставку.

«Недаром Гинденбург собирает вокруг себя ветеранов франко-прусской кампании и копит силы, – подумал он. – Вполне возможно, что и Лодзинская, и нынешняя операции для него всего лишь пролог к предстоящему броску на Варшаву…»

Когда Баташов доложил Бонч-Бруевичу о неожиданном появлении против Северо-Западного фронта новой германской армии, генерал возбужденно всплеснул руками:

– Как это может быть, чтобы целая армия формировалась у нас под боком, а мы об этом ни сном ни духом?

– Недели две назад я информировал вас о подозрительном скоплении прибывающих с запада войск в 50 километрах от фронта, – напомнил Баташов.

– Но разведка не подтвердила эту информацию, – уже более спокойным, примирительным тоном промолвил Бонч-Бруевич, явно осознавая свою вину. – Сейчас уже нет смысла ворошить прошлое! Надо как-то выходить из этой внезапно сложившейся трагической ситуации. Что вы предлагаете? – задал он свой обычный в момент растерянности вопрос.

– Необходимо отвести корпуса на вторую линию обороны, пока клещи германских армий не сомкнулись, – уверенно предложил Баташов.

– Отступление, опять отступление… – обреченно пробормотал Бонч-Бруевич. – На то, чтобы корпуса организованно отошли, необходимы время и резервы. А ни того, ни другого у нас нет!

– А вы порекомендуйте главнокомандующему обратиться за подкреплением в Ставку…

– Николай Владимирович что-то разболелся, – поморщился, словно от зубной боли генерал-квартирмейстер, – и сейчас просто не в состоянии принимать решения. Да и просить резервы у Верховного он не будет. Вы же сами знаете почему.

Баташов вспомнил недавнее совещание в Ставке, в ходе которого Рузский, войдя в роль освободителя Польши, начал настаивать на том, что самым главным направлением в весенней военной кампании является именно Северо-Западный фронт, и поэтому его необходимо укрепить, направив из резерва не меньше двух, или даже трех армейских корпусов.

– После усиления фронта я мог бы выбить немцев из Восточной Пруссии, – самоуверенно заявил он.

– Вы считаете, что Гинденбург не намерен наступать и вам нет необходимости, пока есть время, укрепить оборону? – спросил неожиданно Верховный главнокомандующий.

– Куда ему наступать, когда он до сих пор зализывает раны после того, как армии под моим руководством накостыляли ему под Лодзью…

– Мне не послышалось, насчет того, что войска под вашим руководством накостыляли немцам? – перебил Рузского главнокомандующий Юго-Западным фронтом Иванов. – Но насколько я знаю, уважаемый Николай Владимирович, это благодаря вашему нерешительному руководству армейская группа фон Шеффера хоть и с большими потерями, но вышла из окружения. И заранее заказанные вами эшелоны для транспортировки немецких военнопленных попросту не понадобились…

– Я не потерплю ваших грязных намеков! – вспылил неожиданно Рузский, и лицо его тут же покрылось красными пятнами. – Вы не имеете права указывать мне, как воевать. Разве можно сравнить то, что делаете вы, и то, с чем приходится постоянно сталкиваться мне? Всем известно, что профессиональная подготовка и стойкость немцев просто несравнима с австрийцами! У меня еще свежи в памяти картины боев в Галиции, когда австро-венгерские войска драпали от нас до самого Львова. Ваше высочество, я прошу поддержать меня и позволить наступать в Восточной Пруссии. Карпаты могут подождать…

– Только наступлением в Карпатах с последующим ударом по Венгрии мы можем принудить Австро-Венгрию капитулировать, ваше высочество, – настаивал на своем генерал Иванов.

Верховный главнокомандующий, отрешенно глядя на перепалку генералов, думал, чью же сторону ему принять, чтобы не обидеть ни одного из своих ставленников.

Наконец он решился на поистине Соломоново решение:

– Будем готовить наступление на двух фронтах! Но дополнительных войск я вам не обещаю. И не просите! – категорически заявил великий князь Николай Николаевич.

– Но как такое возможно? – вскричал удивленно Рузский.

– Без дополнительных войск и пополнения огнезапасов, хотя бы до нормы, наступать просто невозможно, – озабоченно промолвил Иванов.

– А вы берите пример с наших великих полководцев – Александра Васильевича Суворова и Михаила Илларионовича Кутузова, – назидательным тоном промолвил Верховный главнокомандующий. – Они небось били многократно превосходившего врага не числом, а умением. Потому и спасли Европу от нашествия Наполеона. Сегодня Европа вновь с надеждой смотрит на русскую армию, на вас, господа генералы. Вы же прекрасно знаете, что германские войска стоят под самым Парижем и в любой момент могут начать генеральное наступление. Президент Французской республики вновь обратился за помощью к государю императору, который поручил мне во что бы то ни стало помочь Антанте! Мой замысел тем и хорош, что Гинденбург не в состоянии будет разорваться на два фронта. У нас появился шанс не только захватить Восточную Пруссию и Закарпатье, но и помочь нашим союзникам. А они в долгу не останутся. Снабдят нас не только так необходимыми для продолжения войны средствами, но и оружием, и боеприпасами. А это дорогого стоит.

Великий князь с высоты своего немалого роста окинул орлиным взглядом замерших в раздумье генералов и объявил:

– Генерал-адъютант Рузский, ваши войска не позже первой декады февраля наступают на Восточную Пруссию в районе городка Августов. Генерал от артиллерии Иванов, ваши войска одновременно с войсками Северо-Западного фронта через Буковину наступают на Венгрию…

Баташов заметил, как лицо Рузского при словах великого князя из кроваво-красного стало бледным, глаза его потухли. Это было явным признаком очередной затяжной болезни главнокомандующего.

«Ну что же, я тогда нисколько не ошибся, – подумал Баташов. – В самый критический момент боевых действий Рузского снова постигнет „дипломатическая“ болезнь. А кто же тогда будет принимать решение?»

Взглянув на глубоко задумавшегося Бонч-Бруевича, он неожиданно предложил:

– Михаил Дмитриевич, а вы берите командование на себя! Из состава 2-й армии передайте две кавалерийские дивизии в помощь отбивающимся от немцев корпусам. Кавалерия в течение суток выйдет к Висле и прикроет левый фланг 10-й армии…

– Не имею права! – глухо промолвил генерал-квартирмейстер. – Не имею права снимать войска с оборонительных позиций. Уж лучше я вместе с начальником штаба попытаюсь достучаться до сознания Николая Владимировича.

Лишь на пятый день боев, когда положение 10-й армии стало критическим, Рузский, еще полностью не осознавая этого, направил спешную директиву, в которой отмечалось, что армия подверглась всего лишь внезапному фланговому обходу малыми силами немцев. Генералу Сиверсу приказывалось всеми имеющимися войсками перейти в контрнаступление и уничтожить вклинившегося в боевые порядки 10-й армии врага. Но армия уже находилась в том состоянии, когда требовалось думать об организованном отходе, а не о контрнаступлении. Ее левый фланг был сильно побит и связан немцами, а правый подвергся глубокому обходу.

Вскоре фронт 10-й армии был полностью расколот. Ее правый фланг немцы отшвырнули на Ковно. Далее они заняли Сувалки. Этим маневром германцы полностью перерезали пути отступления XX и XXVI корпусов, штаб армии потерял с ними всякую связь. За спиной обреченных солдат лежал массив Августовских лесов, перед фронтом стояли превосходящие силы противника.

В занесенных снегами лесах, на безымянных высотах и в глухих болотах вспыхнули жестокие неравные бои. Вскоре большая часть армии по приказу генерала Сиверса в относительном порядке начала отход. Все отступающие корпуса должны были сходиться по радиусам к центру в городке Августов, за которым простирается большой лес. Дороги были завалены сугробами, войска из последних сил отбивались днём и отходили лишь с наступлением темноты. Измотанные и голодные, ввиду того что обозы и артиллерийские парки частью попали в плен, войска пробивались к своим. Беда была в том, что достаточного управления войсками ни со стороны главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерал-адъютанта Рузского, ни со стороны командующего 10-й армией генерала от инфантерии Сиверса не было. Несмотря на это, немцам удалось отрезать в Августовских лесах лишь ХХ корпус. Десять дней бились русские воины, приковав к себе силы, которые немцы намечали для развития наступления, и своим стойким сопротивлением сорвали его. Корпусу пришлось испить горькую чашу до дна. Потеряв надежду на выручку извне, части корпуса попытались вырваться из кольца и выйти к Гродно. Расстреляв все патроны и снаряды, солдаты, возглавляемые еще оставшимися в живых офицерами, бросились в последнюю отчаянную штыковую атаку. Сходу выбив пехоту из передовых траншей противника, атакующие добежали до огневых позиций немецких батарей, стрелявших сначала беглым огнем, гранатой на удар и, наконец, картечью. Солдаты и офицеры ХХ корпуса падали чуть ли не у колес вражеских орудий.

Германский генерал, руководивший отражением последней контратаки русских, после боя обратился к кучке израненных и контуженных офицеров, попавших в плен: «Все возможное в человеческих руках вы, господа, сделали: ведь, несмотря на то что вы были окружены (руками он показал полный охват), вы все-таки ринулись в атаку, навстречу смерти. Преклоняюсь, господа русские, перед вашим мужеством». И отдал честь…

Известный тогда немецкий военный корреспондент Р. Брандт писал 2 марта 1915 года в «Шлезише Фолькцайтунг»: «Честь ХХ корпуса была спасена, и цена этого спасения – 7000 убитых, которые пали в атаке в один день битвы на пространстве 2-х километров, найдя здесь геройскую смерть! Попытка прорваться была полнейшее безумие, но святое безумие – геройство, которое показало русского воина в полном его свете, которого мы знаем со времен Скобелева, времен штурма Плевны, битв на Кавказе и штурма Варшавы! Русский солдат умеет сражаться очень хорошо, он переносит всякие лишения и способен быть стойким, даже если неминуема при этом и верная смерть!»

Так в Августовских лесах трагически закончилась еще одна наступательная операция, предпринятая командующим Северо-Западным фронтом генерал-адъютантом Рузским по указанию Верховного главнокомандующего русской армии генерал-адъютанта великого князя Николая Николаевича, которым до легендарного и победоносного генерала Скобелева было, ох, как далеко…

3

– Немедля подать мне сюда мерзавца, который выдал врагу план наступления 10-й армии! – закричал Рузский, как только Бонч-Бруевич и Баташов вошли к нему в кабинет. На бледном еще после затяжной болезни лице его застыли бисеринки пота. Генерал то и дело отирал болезненную влагу небольшим вафельным полотенцем.

– Вы имеете в виду полковника Мясоедова? – спросил Бонч-Бруевич…

– А у вас на примете есть кто-то другой? – вопросом на вопрос ответил главнокомандующий. – Прошло уже столько времени, а вы до сих пор так и не изобличили никого в шпионстве. Из этого можно сделать лишь два вывода: или Мясоедов – суперпрофессионал, засланный в армию немецкой разведкой, или наша контрразведка так и не научилась как следует работать и разоблачать шпионов!

– Вы несправедливы к нам, Николай Владимирович, – вступился за Баташова генерал-квартирмейстер. – Вы же прекрасно знаете, что за последние два месяца КРО фронта обезвредил двух немецких резидентов и целую сеть агентов и пособников…

– Но почему же Мясоедов до сих пор не арестован?! – возмущенно воскликнул Рузский. – Неужели этот бывший жандарм так нигде и не наследил?

– Наследил, и немало, – вступил в разговор Баташов, – но все это касается его мелких делишек и мародерства, но на шпионство отнюдь не тянет. Если мы предоставим имеющиеся доказательства в суд, то дело может развалиться, и ожидаемого эффекта мы не добьемся.

– Но как же мы можем оправдать гибель ХХ корпуса, если предательства не было? – возопил главнокомандующий. – В Ставке не хотят верить в удачу немецких полководцев, лучшую подготовку и оснащение германской армии. И, кроме того, мы не можем не доверять сведениям, полученным от поручика Колаковского. Кстати, за выдачу секретов германской разведки он уже представлен Верховным главнокомандующим к военной награде. А Николай Николаевич за так награды не раздает.

– Будем исходить из того, что у нас против Мясоедова есть, – угодливо промолвил Бонч-Бруевич. – Евгений Евграфович, надо ликвидировать разработку дела Мясоедова уже в ближайшее время…

– Решать дело предателя будет военный трибунал! – удовлетворенно воскликнул Рузский. – Я надеюсь, вы придумаете достойный финал этому разбирательству.

– Непременно, Николай Владимирович. Шпион будет пойман с поличным. Мелочи мы продумаем с Евгением Евграфовичем. Я не хочу отрывать у вас время, которое необходимо для решения более важных стратегических задач.

– Я надеюсь на вас, господа генералы! – устало воскликнул Рузский, вытирая с чела обильно льющийся, словно от тяжелой работы, пот. Окинув своим утомленным взглядом Бонч-Бруевича и Баташова, он, повернувшись к ним спиной, направился в свою комнату, где его уже ждала медицинская сестра.

В кабинете генерал-квартирмейстера разговор о деле Мясоедова продолжился.

– Я предлагаю арестовать Мясоедова во время его очередного объезда мыз, – с ходу предложил Бонч-Бруевич, – ведь вполне возможно, что во время общения с остзейскими немцами, многие из которых непременно работают на Германию, он и передает имеющуюся у него разведывательную информацию, противнику.

– Может быть, может быть… – неопределенно промолвил Баташов. – Но для того, чтобы поймать его на передаче сведений, необходимо, как минимум, двое свидетелей.

– В машине, в которой должен выехать Мясоедов, шофера и его помощника мы заменим двумя офицерами контрразведки, переодетыми в солдатское обмундирование…

– Но эта замена, сразу же вызовет у него подозрение, – заметил Баташов.

– Война есть война. С водителем всякое может случиться, – наставительно произнес Бонч-Бруевич, не желая замечать явное нежелание Баташова принимать участие в фальсификации шпионского дела. – Придумайте что-нибудь попроще. Незамысловатая причина всегда выглядит достоверно. В дополнение к переодетым солдатам Мясоедова будет также сопровождать корнет Звенигородский. И вот, когда Мясоедов заночует в одной из мыз и после застолья уединится с хозяином, надо «ковать железо, пока горячо». Вам понятно?

Заметив неопределенный кивок головы подчиненного, генерал-квартирмейстер продолжал:

– Пока «владелец» мызы будет общаться с Мясоедовым, корнет Звенигородский с одним из переодетых офицеров должны неожиданно войти и схватить Мясоедова. После ареста его необходимо сразу же препроводить ко мне. Я заставлю его говорить правду! Предварительно подготовьте все изобличающие Мясоедова документы. Насколько я знаю по вашим докладам, из его петроградской квартиры вывезено несколько возов бумаг.

– Шестьдесят два пуда, – уточнил Баташов. – Только из всего этого разнообразия писем и деловых бумаг, после тщательного изучения, можно сделать единственный вывод, что полковник Мясоедов занимался коммерцией и вел довольно обширную переписку с родственниками и знакомыми, среди которых были и субъекты, подозреваемые в связях с поданными Германии и Австро-Венгрии.

– Вот! – радостно воскликнул Бонч-Бруевич. – Это ли не доказательство его работы на немцев? Ведь дыма без огня не бывает. Недаром же упорно ходят разговоры о том, что «немцы пристраиваются к штабам». Неужели вы не понимаете, что за поражения 10-й армии и уничтожение немцами ХХ армейского корпуса, которое произошло, как вы знаете, не по вине штаба фронта, а также за колоссальные потери армий, несколько месяцев тщетно пытающихся перевалить через Карпаты на оперативный простор равнин Венгрии и до сих пор топчущихся у Перемышля, Ставке нужен «козел отпущения», ответственный за полный провал операций как на Юго-Западном, так и на нашем фронте? Ведь каким-то образом немцы и австрияки узнали о наших планах, словно напрямую получали их из наших штабов. И, кроме всего прочего, не хотите же вы, Евгений Евграфович, из-за того, что вовремя не раскрыли врага в штабе армии, оказаться в роли главного виновника всех наших бед?

– Нет! – удрученно промолвил Баташов, прекрасно понимая, что шпиономания, достигшая после последних поражений русских армий наивысшей точки, может запросто раздавить его самого и все его дело. – Я не хочу быть, как вы правильно выразились, «козлом отпущения», тем паче, что полковник Мясоедов именно благодаря своему темному прошлому неразборчивости в связях и знакомствах является самой достойной для этого кандидатурой. Не беспокойтесь, я подготовлю все имеющиеся у нас документы.

В начале марта, по согласованию с генерал-квартирмейстером Бонч-Бруевичем, начальник штаба Северо-Западного фронта генерал-лейтенант Гулевич отдал приказ об аресте полковника Мясоедова. Бонч-Бруевич решил произвести арест с помощью профессионалов своего дела – жандармов. Чтобы не рисковать, он порекомендовал начальнику Ковенского жандармского управления послать полковнику Мясоедову приглашение на обед. Как только Мясоедов приехал, его позвали к телефону. Оставив саблю, он подошел и взял трубку. В этот момент в комнату ворвались прятавшиеся за дверью жандармы и схватили его сзади. Он даже не сопротивлялся. Привыкший сам заключать людей под стражу, распоряжаться их судьбами, Мясоедов даже в самом страшном сне не мог предположить, что судьба также поступит и с ним. Несмотря ни на что, он так и не понял, что корнет Звенигородский – офицер контрразведки и вместе с жандармами выполнял свой служебный долг. Все еще доверяя ему, полковник передал своему секретарю и помощнику записку, предназначенную матери. Тот сунул бумажку, в которой Мясоедов умолял мать обратиться к командующему фронтом Рузскому, себе в карман и позже передал ее генералу Бонч-Бруевичу.

В этот же день в автомобиле, под охраной корнета Звенигородского, арестованный был доставлен в КРО Северо-Западного фронта.

Первый допрос Баташов провел лично.

Мясоедов неуверенно вошел в кабинет генерала. Увидев Баташова, он по привычке звонко щелкнул каблуками. Но, несмотря на показное штабное щегольство, перед генералом был уже не тот Мясоедов, которого он видел раньше. Перед ним стоял богатырского роста и комплекции человек, явно сломленный, который, забыв о своем офицерском статусе, услужливо поклонился, лелея надежду хоть этим умилостивить всемогущего генерала-контрразведчика.

– Присаживайтесь, господин полковник, – предложил Баташов.

Мясоедов еще раз поклонился и сел на самый краешек стула, готовый при необходимости в любой момент вскочить.

– Вас ознакомили с причинами ареста?

– Так точно, ваше превосходительство! – вскочил зачем-то полковник. – Меня, насколько я понял, обвиняют в шпионстве в пользу Германии.

– Вы признаете себя виновным?

– Нет, ваше превосходительство.

– Напоминаю вам, что добровольное оказание помощи следствию будет учтено при вынесении приговора.

– Я не считаю себя виновным в шпионстве в пользу Германии, – категорически заявил Мясоедов, – и прошу дать мне возможность уведомить о моем аресте начальника штаба фронта генерала Гулевича.

– Это ваше право, – пожал плечами Баташов. – Господин подполковник, – обратился он к Воеводину, – распорядитесь, чтобы подследственному доставили перо и бумагу.

Жандарм, никогда не знавший чувства милосердия к тем, кого он сам когда-то отправлял в тюрьму, написал в слезливом письме, адресованном Гулевичу:

«Меня арестовали самым грубым образом, обыскали, ничего не нашли предосудительного… Не зная за собой, безусловно, ни малейшей вины… прошу лишь о скорейшем рассмотрении обстоятельств, вызвавших мой арест».

Ознакомившись с письмом, Баташов благожелательно промолвил:

– Скажу откровенно, мы не собираемся вас здесь долго держать. Ваше дело будет скорейшим образом рассмотрено и передано в суд. А письмо я лично передам по назначению.

– Ваше превосходительство, я хочу сделать заявление, – неожиданно произнес арестованный, и глаза его лихорадочно блеснули.

– Я весь внимание, – заинтересованно взглянул на Мясоедова генерал.

– Ваше превосходительство, в Ставке готовится заговор, – выпалил полковник и впился своим настороженным взглядом в лицо Баташова, словно надеясь увидеть на нем тень удивления.

– Продолжайте, Сергей Николаевич, продолжайте, – спокойно, как ни в чем не бывало промолвил генерал.

– В опасности жизнь самого государя императора! – громким шепотом выдал Мясоедов и доверительно взглянул на генерала.

– Не может быть! – воскликнул Баташов. – Это ваши домыслы или у вас есть факты?

– Так точно, ваше превосходительство! Мой давний коллега по жандармскому корпусу, который обеспечивает охрану Ставки, под большим секретом поведал мне о том, что случайно услышал разговор Верховного с Янушкевичем. Разговор шел о предстоящем незапланированном приезде государя императора. Не ожидая ничего хорошего от его внезапного приезда, Николай Николаевич, в случае его отстранения от главного командования, предлагал арестовать государя императора с последующей узурпацией власти…

«Полковник, словно утопающий, хватающийся за соломинку, надеется спасти свою шкуру, – подумал Баташов, – но бедняга не понимает, что этим своим заявлением лишь усугубляет свою и так незавидную судьбу… А может быть, и в самом деле Верховный задумал поднять на своего сиятельного племянника руку, пока тот не сместил его с занимаемого поста за бездарные наступательные операции и неоправданные потери? – думал генерал, разглядывая напряженно застывшее лицо арестованного, который явно ждал, что за эту неожиданную, но ценную весть, генерал-контрразведчик снимет с него несуразное обвинение в шпионстве».

– Кто может подтвердить ваши слова? – спросил он.

– Никто, – поник головой Мясоедов. – Жандармский полковник, который поведал мне об этом, погиб при невыясненных обстоятельствах.

– Вы хотите, чтобы я дал ход этому вашему заявлению?

– Так точно, ваше превосходительство, – облизнул пересохшие губы Мясоедов.

– Но не кажется ли вам, что это достаточно голословное заявление лишь усугубит вашу вину?

Мясоедова передернуло от этих слов, и вся его богатырская фигура неожиданно поникла.

– А делайте, что хотите… – удрученно промолвил он.

– Господин подполковник, – обратился генерал к Воеводину, – зачитайте, пожалуйста, все пункты обвинения.

– Офицеру штаба 10-й армии полковнику Мясоедову инкриминируется следующее: находясь на службе в жандармском корпусе до 26 сентября 1907 года и с 27 сентября 1911 года по 17 апреля 1912 года, располагая по своему служебному положению секретными сведениями о наших Вооруженных силах… войдя в сношения с агентами иностранных правительств, сообщал этим агентам для передачи их правительствам, и в том числе германскому, эти самые секретные сведения…

– Хочу напомнить, что по законам Российской империи за шпионаж в мирное время полагается бессрочная каторга, – перебил подполковника Баташов. – Что вы можете сообщить следствию по этому поводу?

Мясоедов, которому случалось быть обвиненным в самых разных преступлениях и злоупотреблениях, но никогда в измене, явно сраженный этим обвинением, прозвучавшим, словно гром среди ясного неба, молчал, не зная, что ответить.

– Ну что же вы, просите, чтобы следствие завершилось как можно быстрее, а сами молчите, – решил подстегнуть нерешительного полковника Баташов.

– Я, я… – промямлил Мясоедов через силу. – Не виноват! И никому секретные сведения не передавал…

– А вы не забыли о своей встрече в 1906 году на станции Вержболово с капитаном Вальтером Николаи, который сегодня, как вы, наверное, знаете, является шефом германской разведки?

При этих словах полковник, словно улитка, втянул голову в плечи и с надрывом в голосе сказал:

– Господа, поверьте мне, я и понятия не имел, что этот офицер немецкого Генерального штаба является разведчиком! Клянусь вам в том, что ничего составляющего служебную или военную тайну я ему не выдавал. Мы просто посидели, поговорили о наших императорах и выпили за их здоровье…

– Являясь ответственным жандармским офицером, вы не выполнили распоряжение руководства о тщательном досмотре вещей германского Генерального штаба капитана Вальтера Николаи, возвращающегося из нашей страны. По дружбе или по каким-то другим соображениям, вы его не досмотрели, в результате чего оный германский офицер вывез из России секретные чертежи подводной лодки, которые были похищены немецкими агентами на военном судостроительном заводе.

– Мой агент тайно досмотрел вещи капитана Николаи и не нашел там ничего подозрительного, – начал неуверенно оправдываться Мясоедов, – а его фотоаппарат я осмотрел лично…

– И тоже ничего не нашли? Ведь чертежи непременно могли быть на пленке, которой был заряжен аппарат.

– Нет, – сконфуженно промолвил полковник, – и в самом деле, наверное, надо было проявить и просмотреть пленку. Вот об этом-то я и не догадался…

– Господин полковник, вы расскажете об этом судьям, может быть, они и поверят вам, а мы переходим ко второй части обвинения. Продолжайте, подполковник.

– Второй пункт обвинения касается вашей шпионской деятельности уже в военное время. Он состоит из трех подпунктов. Вы, господин полковник, обвиняетесь в том, что а) через посредство необнаруженных лиц довели до сведения германских военных властей данные о перемещении одного из русских корпусов и б) не сообщили в штаб собранные вашими помощниками сведения о том, какие именно германские войсковые части 14 февраля сего года находились в г. Мариамполе и его окрестностях…

– Я просто не хотел вводить в заблуждение штаб, отправляя еще не проверенные сведения, – глухо произнес Мясоедов, прекрасно понимая, что сидящие напротив него офицеры не верят ни единому его слову.

– Кроме этого, вам ставится в вину, что вы во время проведения разведывательных рейдов в глубоком тылу врага и в прифронтовой полосе были неоднократно замечены в мародерстве, что по законам военного времени сурово карается…

– В этом я, конечно, повинен, – неожиданно признался полковник и тут же добавил: – Хотя в полной мере виновным себя я не признаю. Я действительно взял кое-что из дома лесничего, расположенного неподалеку от Иоганнесбурга. Среди взятых мной вещей были оленьи рога, несколько книг, две картины маслом, пара гравюр, стол и памятная доска в честь пребывания там в 1812 году императора Александра I. Однако это не было мародерство в нравственном или юридическом смысле. Командование приказало сжечь этот домик вместе с другими постройками в Иоганнесбургском лесу. Поэтому спасение вещей оттуда едва ли можно назвать кражей, ибо, во-первых, спасая памятную доску 1812 года, я действовал с ведома вышестоящего начальства, а во-вторых, брал не я один – берут все…

– Прошу отвечать только за свои деяния, – прервал объяснения Мясоедова генерал. – Пока что мы рассматриваем ваше дело. Продолжайте, подполковник.

– Изучая вашу почту, – продолжал Воеводин, – следствие наткнулось на ряд писем, которые намекают на ваши связи с противником. В частности, ваша знакомая Евгения Столбина в своем письме напоминает вам, что она ждет не дождется, когда вы осуществите, «некий план, который принесет вам 100 тысяч рублей дохода, – сумму, более чем достаточную для того, чтобы вы могли начать новую совместную жизнь». Каким образом в условиях фронта вы хотели заработать такие деньги?

– Это мое обещание любимой женщине связано с пароходным бизнесом, которым я до войны занимался, будучи акционером «Северо-Западной русской пароходной компании», – неуверенно пояснил Мясоедов.

– Но, насколько я знаю, германский флот полностью закрыл российским кораблям выход из Балтики, – вступил в разговор Баташов, – а это привело к приостановке пассажирского сообщения.

– Вы правы, ваше превосходительство, – удрученно промолвил арестованный, – но я надеялся на то, что владельцы компании Фрейдберги продадут корабли и рассчитаются со своими акционерами.

– А может быть, вы собирались улучшить свое финансовое состояние за счет продажи военных секретов? – прямо спросил генерал. – На эту мысль меня натолкнул документ, который оказался у вас в момент ареста. Я имею в виду записку, озаглавленную, как «Адреса 19 января 1915», которая представляет собой список диспозиций подразделений российской армии в районе Немана. Передача этого документа или сообщение из него сведений нашим противникам могли повести к неудачам наших войск в наступивших после 19 января этого года боях, так как давали возможность немцам действовать наверняка, а не прибегать к ненадежным средствам использовать мелких шпионов для приоткрытия завесы над вероятными нашими действиями…

– Нет! И еще раз нет! – истерично выкрикнул арестованный, размазывая по лицу невольно выступившие, слезы. – Я не собирался этот документ кому-то передавать. Справочная записка была составлена мной для служебного пользования.

– Успокойтесь, господин полковник. – Воеводин налил в хрустальный стакан воды из графина и протянул его Мясоедову.

Тот попытался отпить глоток, но стакан прыгал в его огромных дрожащих руках, расплескивая воду. Поставив стакан на стол, он обреченно опустил голову.

– У нас имеются и другие, довольно подозрительные по содержанию письма, адресованные лицам еврейской национальности. Чаще всего встречаются фамилии Фрейдберг, Лейбман, Остерман. Я прошу вас охарактеризовать их.

– Братья Фрейдберги, как я уже говорил выше, являются владельцами пароходной компании. Лейбман, Остерман и другие – это мои хорошие друзья и партнеры по бизнесу.

– Вы уверены, что все эти господа не связаны с разведкой противника? – спросил генерал.

– Сейчас я не уверен даже в самом себе, – глухо ответил Мясоедов.

– Как часто вы встречались с братьями Фрейдбергами и какие поручения в последнее время давали вам эти господа?

– Борис Фрейдберг попросил меня заступиться за Роберта Фалька, сотрудника компании, высланного в Двинск по подозрению в политической неблагонадежности. Я обратился к своему старому знакомому Курлову, теперь генерал-губернатору балтийских губерний, а также от имени Фрейдберга составил рекомендательные письма адъютанту Курлова. После разбирательства Фалька оправдали. С Борисом и Давидом Фрейдбергами я встречался в начале 1915 года трижды, в Белостоке, Вильне и Риге. Мы обсуждали дела компании.

– Допустим, – скептически взглянув на полковника, промолвил Баташов. – Больше ничего существенного о деятельности Фрейдбергов вы не скажете?

– Нет, ваше превосходительство, – ответил неуверенно Мясоедов. – Каждого из вышеназванных господ я могу характеризовать лишь в довольно лестных для них выражениях и думаю, что они никакого отношения к шпионству не имеют.

– Вы не будете против, если подполковник прочтет вам несколько писем этих ваших друзей?

– Ради бога! – простодушно разрешил полковник. – После прочтения вы сразу поймете, что это невинные, деловые и дружеские письма.

Но как только Воеводин начал читать эти «невинные» письма вслух, тут же логически обсуждая наиболее подозрительными обороты и откровенные умолчания, Мясоедов, неожиданно озлился, выкрикивая в адрес «жидов пархатых» откровенную брань, прилагая к каждому из них довольно нелестные эпитеты, что произвело на офицеров очень неблагоприятное впечатление.

– Прекратите юродствовать, господин полковник! – прикрикнул на арестованного генерал, стремясь прервать несмолкаемый поток бранных слов. – Я думаю, вам необходимо хорошенько обдумать все высказанные в ваш адрес обвинения и на следующем допросе добровольно рассказать о своей преступной деятельности.

Баташов привычным движением нажал на кнопку звонка, и в дверях сразу же показались конвоиры во главе с вахмистром.

– Сопроводите арестованного в Варшавскую крепость, – приказал генерал.

Полковник Мясоедов резко вскочил с места и, заложив руки за спину, тяжело ступая, направился вслед за конвоирами, зачем-то примкнувшими к своим винтовкам холодно блестевшие в лучах заката трехгранные штыки.

4

Оставшись наедине с Воеводиным, Баташов, задумчиво промолвил:

– Что ты обо всем этом думаешь, Иван Константинович?

– Мне кажется, что полковник ничего нового нам не скажет, – ответил Воеводин.

– Я тоже так думаю, – озабоченно согласился генерал. – Он не такой простак, каким хочет казаться, построив свою защиту на полном отрицании предъявленных ему обвинений. Я уверен, что он точно так же будет держать себя и на суде.

– Вы, как всегда правы, Евгений Евграфович. Мясоедов прекрасно понимает, что бесспорных фактов, уличающих его в шпионаже, у нас нет, – согласился подполковник. – Но, может быть, пока идет предварительное следствие, нам удастся что-то узнать от его коммерческих партнеров и друзей?

– Вот вы и займитесь этим вопросом, – распорядился Баташов. – Не погнушайтесь обратиться за помощью в Варшавское жандармское управление. Я сегодня же поговорю об этом с полковником Стравинским. А что вы думаете о заявлении полковника Мясоедова, касательно заговора в Ставке?

– Абсурд! Полнейший бред, – воскликнул убежденно подполковник. – Для того чтобы хоть ненадолго оттянуть суд, он готов пуститься во все тяжкие…

Баташов хотел возразить этому, довольно скороспелому выводу своего помощника, но, думая о дальнейшей карьере Воеводина, решил не высказывать ему своих подозрений относительно Верховного главнокомандующего, который (он прекрасно это знал) ненавидел своего племянника и, чтобы сохранить за собой власть, был готов на многое. Ненависть его к императору и его супруге особенно остро чувствовались в Барановичах после провала операции под Лодзью и гибели ХХ армейского корпуса. Бывая в Ставке, Баташову не раз приходилось слышать из уст свитских офицеров и генералов скабрезные анекдоты о царице и Распутине. В ходу там были и пошлые карикатуры на царскую семью, которые в большом количестве фабриковались германской разведкой и огромными тиражами сбрасывались с аэропланов на позиции русских войск. Все это вместе взятое было прекрасной почвой для созревания заговора против императора, и вызывало в душе истинного монархиста, верой и правдой служившему Богу, Царю и Отечеству, обоснованную тревогу, которой он не мог поделиться даже с близкими людьми, опасаясь за их судьбу. Не мог он доверить свои подозрения о готовящемся заговоре и начальству, потому что прекрасно знал, что и Рузкий, и Бонч-Бруевич не будут заниматься этим делом, а тотчас оповестят о нем Верховного главнокомандующего, который не остановится ни перед чем для того, чтобы избавиться от излишне подозрительного контрразведчика. Поэтому генерал согласно кивнул.

– Вполне возможно, что ты и прав. Только время все расставит на свои места, – философски заключил он.

В течение нескольких дней офицерами Варшавского жандармского управления были взяты под стражу девятнадцать наиболее подозрительных субъектов из окружения Мясоедова, в том числе его жена, любовница, деловые партнеры и даже проститутка, Алевтина Медыс, неоднократно обслуживавшая его во время частых наездов в Варшаву.

В отличие от других арестованных Алевтина недолго запиралась, признав вскоре факт своего участия в шпионской деятельности. Обо всем этом Воеводину рассказал жандармский полковник Стравинский, который после предварительного звонка Баташова сразу же принял у себя военного контрразведчика.

– Если вы желаете с этой давней пассией арестованного офицера познакомиться, то я распоряжусь, – предложил он, заметив, как напрягся подполковник при вести о германской шпионке.

– Вы меня очень обяжете, господин полковник! – радостно воскликнул Воеводин. – Может быть, мне самому съездить в крепость и побеседовать с женщиной там? – предложил он.

– Ехать вам никуда не надо, – ответил жандармский полковник. – После звонка вашего начальника я подумал о том, что Алевтина вас непременно заинтересует, и поэтому распорядился, чтобы утром ее доставили в управление. Вот вам протоколы допроса шпионки, в одном из которых она упоминает своего куратора на российской стороне границы, некого Франца Ригерта, который является зятем полковника Мясоедова.

После того как Воеводин сделал из протоколов допроса нужные выписки, Стравинский, взглянув на часы, предупредительно промолвил:

– Если у вас больше нет просьб, то мне остается лишь пожелать вам удачи.

После этих слов дверь кабинета бесшумно распахнулась, и на пороге появился адъютант.

– Ротмистр, проводите подполковника в камеру предварительного заключения, к арестованной Медыс.

– Слушаюсь, – щелкнул каблуками ротмистр и, сделав приглашающий жест, направился по коридору, спустился по лестнице на первый этаж, а затем в полуподвальное помещение.

Передав армейского контрразведчика с рук на руки вахмистру, адъютант молча щелкнул каблуками и тут же удалился.

– Прошу за мной, ваше благородие, – глухим, загробным голосом промолвил вахмистр и, гремя довольно внушительной связкой ключей, отворил решетчатую дверь, ведущую в полутемный коридор. – Вам к номеру семнадцатому, – сообщил он, указывая на крайнюю дверь, ведущую в камеру.

Подслеповато щурясь, он нашел в связке нужный ключ и, сунув его в замочную скважину, трижды провернул.

Воеводин не сразу заметил в полутемной сырой комнатушке худенькую, бледную женщину, наряженную в просторную арестантскую одежду. При виде посетителей она резко вскочила с топчана и начала приглаживать рукой свои растрепанные волосы.

– Я буду за дверью, ваше благородие, – сказал ключник. – Если понадоблюсь, стучите.

– Благодарю, вахмистр, – кивнул подполковник и, окинув арестантку любопытным взглядом, сказал: – Разрешите представиться, подполковник Воеводин Иван Игоревич. Как изволите называть вас?

– А что там, – развязно махнула рукой женщина, – зови Алевтиной. Или можешь звать на французский манер – мамзель Си-Си. Под этим именем меня знают посетители заведения мадам Коры.

– Скажите, Алевтина, вам известен Сергей Николаевич Мясоедов?

– А как же. Месяц назад он подарил мне вот это. – Женщина сунула под нос Воеводину руку, на среднем пальце которой красовалось оловянное колечко с мелким, неопределенного цвета камешком. – А как он любил меня, – продолжала Алевтина. – Крепкий мужчина, ничего не скажешь. И щедрый…

– А как вы стали немецкой шпионкой, – прервал Воеводин арестантку, явно соскучившуюся в камере по общению.

– После смерти отца моя мать вторично вышла замуж за немецкого подданого из Тильзита. Все бы хорошо, да отчим начал в отсутствии матери приставать ко мне. А однажды, когда матери не было дома, он меня снасильничал. Не выдержав такого позора, я ушла куда глаза глядят. После долгого скитания меня подобрала мадам Кора. Накормила, отмыла, нарядила в шикарное платье и предложила поработать в своем веселом заведении. И тогда я поняла, что нет правды на земле… Не дашь ли мне, господин хороший, папироски? – неожиданно попросила она.

– Я не курю. А что было дальше?

– У мадам Коры и нашел меня отчим. К тому времени я уже зла на него не держала. Узнав о том, что в заведении мадам Коры частенько бывают русские офицеры, он предложил мне побочный заработок – выведывать у них о том, где они стоят, сколько у них солдат и техники. Все это нужно для одного его знакомого купца, чтобы вовремя подвозить продукты и керосин. Я и поверила. Частенько рассказывала отчиму об откровениях офицеров. Видя, что я не робкого десятка, он познакомил меня с германским офицером, который предложил мне за хорошие деньги выполнять его секретные поручения. Первое время я выполняла роль курьера, передавая записки и документы самым разным людям, проживающим на территории России и Царства Польского. Об этих субъектах я подробно рассказала следователю, и их вскоре всех арестовали…

– Расскажите подробнее о деятельности вашего куратора Франца Ригерта, – попросил подполковник.

– Франц Ригерт как-то отправил меня в Шестаково с пачкой разведывательных материалов, которые я отдала контрабандисту Ангелису, а тот, в свою очередь, должен был передать их немцам. Позже по его поручению Соломон и Иосиф Збигневы снабдили меня фотографиями и планами военных укреплений в Гродно, для передачи тому же Ангелису, а тот собранные материалы передавал немецкой секретной службе…

– А Сергей Николаевич Мясоедов во время ваших встреч ничего интересного для ваших хозяев не говорил? – спросил контрразведчик, пристально глядя в лицо арестантки.

– А как же. Говорил, и не раз, – ничуть не смутившись, прямо заявила она. – Однажды в порыве страсти он раскрыл мне страшную тайну… Господин хороший, поищите папироску, – попросила женщина, прервав свое повествование на самом интересном месте.

Заинтригованный её рассказом, Воеводин резко постучал в дверь, и на пороге тут же появился вахмистр.

– Любезный, – обратился к нему подполковник, – возьми рубль и поручи кому-нибудь сбегать в лавку за папиросами.

– Это мы быстро организуем, ваше благородие, – ответил унтер и, приняв деньги, тут же скрылся за дверью.

– Премного благодарна вам, господин хороший, – весело промолвила бабенка. – Теперь спрашивайте, что хотите. Все как на духу выложу.

– Так что за секрет он вам рассказал?

– Вы не поверите, господин хороший. Сережа признался мне, что раньше он был жандармом и среди его лучших друзей были императоры. Наш да немецкий Вильгельм. С Вильгельмом Сергей Николаевич даже несколько раз охотился. Он обещал мне показать портрет немецкого императора с дарственной надписью, да, видать, за делами и заботами забыл об этом.

– Вы кому-нибудь рассказывали об этом?

– А как же! Я сразу же рассказала об этом своему шпионскому начальнику Францу Ригерту. Он мне за это пятьдесят рублей отвалил.

– А никаких заданий Ригерт вам не давал?

– Приказал мне запоминать и записывать все, что полковник будет говорить о российской армии, и сразу же ему об этом докладывать…

– И что же Сергей Николаевич вам интересного поведал? – терпеливо вытягивал нужные показания из арестантки Воеводин.

– Однажды, подвыпив, он рассказал мне, что скоро распрощается со мной надолго, потому что русская армия начнет зимнее наступление и непременно захватит всю Восточную Пруссию…

– Когда это он вам говорил?

– На Крещение, по-моему.

– Вы уверены в этом?

– Он зашел ко мне сразу же после водосвятия и пробыл до самого утра.

– А еще какие-нибудь сведения о российской армии Сергей Николаевич вам передавал?

– Нет. После Крещения я его больше не видела.

– Будьте так любезны, подпишите протокол, – удовлетворенно произнес подполковник, наконец-то сумевший выудить у арестантки важное для него признание.

В это время со скрипом открылась дверь, вошел вахмистр и с поклоном передал Воеводину табак. Сунув папиросы арестантке, Воеводин, не ожидая ее благодарности, бодрым шагом поспешил к выходу из этой промозглой, пропахшей карболкой камеры.

Только приняв душ и переменив пропахшую тюрьмой одежду, контрразведчик явился пред очи начальства с радостной вестью.

– Евгений Евграфович! – воскликнул он. – Я нашел подтверждение шпионской деятельности Мясоедова.

Подполковник положил на стол протокол допроса Алевтины Медыс. Ознакомившись с ним, Баташов неожиданно спросил:

– А ты можешь уверенно сказать мне, что на суде эта женщина не откажется от своих слов.

– Но она же подписала протокол, – удивился подполковник.

– Протокол протоколом, но мы должны точно знать о том, что она не откажется от своих слов, – назидательно промолвил генерал. – Ведь прокурор будет строить на этом свое обвинение. А кстати, что говорят субъекты, которых шпионка назвала своими сообщниками?

– Они все отрицают.

– Неужели ты успел ознакомиться со всеми протоколами допроса?

– Обижаете, Евгений Евграфович. Плохим бы я был учеником, если б не вникал в суть любого порученного вами дела. Я сделал выписки из протоколов допроса подельников шпионки. В частности, Ангелис обвинил Медыс во лжи, однако опрошенные жандармами свидетели из Шестаково показали под присягой, что Медыс действительно приходила в деревню и провела ночь в доме Ангелиса. В период захвата Шестаково противником, Ангелис был замечен за оживленной беседой с немецким офицером. Более того, при аресте у него было обнаружено охранное свидетельство на переход через немецкую линию фронта. Обвиняемые Збигневы также все отрицали: они, мол, отродясь шпионством не занимались, а с Медыс вообще не знакомы. Но когда полицией среди их вещей была обнаружена ее фотография, Збигневы переменили версию: Медыс занималась проституцией в гродненской гостинице, где остановились братья, и фотография была сувениром их интимного свидания. Однако Соломон и Иосиф продолжали настаивать на том, что в шпионаже они не повинны. Они действительно подрядились выкопать артезианские колодцы для 2-го армейского корпуса в Гродно, однако сведений, имеющих военное значение, никогда не собирали и никому не передавали. Что касается Франца Ригерта, то он настаивает на своей невиновности столь же упорно, как и братья Згибневы. На вопрос следователя, почему он с таким любопытством расспрашивал о численности войск, размещенных в артиллерийском лагере генерала Алексеева в Виленской губернии, Ригерт отвечал, что его поместье граничило с лагерем Алексеева. В 1913 году он заключил контракт на очистку выгребных ям на территории лагеря, причем размер его вознаграждения прямо зависел от числа людей в лагере…

– Кто же из них лжет? – задумчиво промолвил Баташов. – Я допускаю, что Медыс – раскаявшаяся шпионка и говорит чистую правду. Значит, ее подельники, стараясь выгородить себя, лгут.

– По-моему, их оправдания тоже звучат правдоподобно, – неуверенно произнес Воеводин. – В жандармском управлении проверили показание обвиняемых. Оказалось, что Ригерт действительно занимался малоприятным делом очистки выгребных ям в лагере Алексеева за сдельную оплату. У Ангелиса действительно было германское охранное свидетельство, однако он утверждает, что выпросил его у оккупационных властей, чтобы отвезти больную дочь к доктору. Что касается братьев Згибневых, возможно, их вина заключалась лишь в том, что, переспав с проституткой, они желали сохранить случившееся в тайне от своих жен? Такое поведение, конечно, не назовешь примерным, однако не карать же за это по всей строгости закона военного времени…

– Ты прав, – согласился генерал. – В таком случае, ни один из четверых не может быть обвинен с полным основанием – в связи с отсутствием неопровержимых документальных доказательств и других свидетелей их преступных деяний. Все свелось к слову Медыс против их слова. Можно ли ей верить? Именно поэтому я и задал свой вопрос: не откажется ли она от своих слов?

– Если до суда с ней ничего экстраординарного не случится, то она будет стоять на своем, – заверил Воеводин.

– Ну, если ты в этом уверен, то готовь документы для передачи руководству, – приказал генерал. – Будем заканчивать это явно затянувшееся и довольно щекотливое дело, итог которого начальству будет явно не по душе.

* * *

27 марта начальник штаба Северо-Западного фронта генерал-лейтенант Гулевич передал приказ коменданту Варшавской крепости: «По повелению Верховного главнокомандующего вам предписывается учредить военно-полевой суд из штаб-офицеров для суждения полковника Мясоедова».

Вечером 31 марта в большом зале Александровской цитадели начался суд. Были вызваны четыре свидетеля. Главный – Колаковский – приглашен не был «за дальностью расстояния».

В обвинительном заключении, как и следовало ожидать, фигурировали не только документально подтвержденные факты преступлений полковника Мясоедова, но и умозаключение старших начальников, стремящихся свалить на споткнувшегося офицера все свои грехи. Несмотря на яростную защиту, неумолимые судьи были единодушны в своем решении: «Виновен!»

Когда приговор был вынесен, Мясоедов кричал о своей невиновности, требовал фактов, уличающих его в шпионаже, слал телеграммы жене и дочери: «Клянусь, что невиновен, умоляй Сухомлиновых спасти, просить государя императора помиловать». Все было тщетно. За «шпиона» заступаться никто не хотел. Судьба Мясоедова была решена еще до суда.

Вынесенный приговор надо было утвердить. На полученную еще в ходе суда телеграмму Бонч-Бруевича: «Для доклада главнокомандующему прошу сообщить положение дела полевом суде», – комендант цитадели послал немедленный ответ: «Мясоедов будет повешен через два часа после вынесения смертного приговора».

3 апреля Ставка выпустила официальное сообщение по этому делу. В нем говорилось, что наблюдение за Мясоедовыми установило его «несомненную виновность». Мясоедов был замечен в связях с агентами «одной из воюющих с нами держав». И на этом основании он был обвинен военно-полевым судом и повешен.

Разоблачение и казнь Мясоедова не могли не отразиться на военном министре. Ставило под подозрение Сухомлинова и вредительское снабжение русской армии, оказавшейся в самом бедственном положении. Наконец, почти открыто поговаривали о том, что военный министр, запутавшись в денежных делах, наживается на поставках и подрядах в армию и окружил себя подозрительными дельцами, едва ли не немецкими тайными агентами.

Глава VIII. Берлин. Март 1915 г.

1

Схватив здоровой правой рукой, сухую левую, Вильгельм, озабоченно промолвил:

– Вот уже больше полугода мы топчемся на месте вместо того, чтобы одним ударом опрокинуть этот франко-британский фронт и наконец-то выйти к Парижу. Но я не могу отдать приказ о наступлении, потому что фон Гинденбург вновь умоляет меня снять с Западного фронта не меньше трех корпусов и Кёнигсбергскую ландверную дивизию для того, чтобы сдержать напор русских. Что делать? Что делать? – в отчаянии воскликнул кайзер. – За спасительный для Германии совет, я готов продать свою душу дьяволу!

«Император, как всегда, в своем амплуа и вновь на грани истерики, – неприязненно подумал Николаи. – Но теперь самое время предложить ему тот единственный и реальный выход из сложившейся на фронтах и в стране ситуации».

– Ваше Величество, – обратился к императору Николаи, – если позволите, я доложу вам свои размышления по этому поводу.

Вильгельм с искренней надеждой взглянул на своего обер-шпиона.

– Я готов выслушать любые, даже самые нелицеприятные ваши советы и рекомендации! – обрадованно воскликнул он. – Только бы поскорее разделаться с этими несговорчивыми франками.

– Надо попытаться заключить мир с Россией! – рубанул с плеча подполковник, чем поверг императора Вильгельма в кратковременное замешательство. От этих неожиданных слов Вильгельм сначала побледнел, затем побурел.

– В-вы, ч-что мне предлагаете? – заикаясь, промолвил он. – Да я вас за такие слова…

– Ваше Величество, вы же сами хотели услышать от меня даже самые невероятные рекомендации, – спокойным, умиротворенным голосом промолвил Николаи. Эти слова и особенно решительный вид подполковника заставили императора призадуматься.

– А может быть, вы и правы… – после недолгого размышления промолвил он. – Что мы от этого теряем? Да ничего! А вот что приобретаем?…

– При положительном решении вопроса и замирения с русскими, мы можем в течение недели перебросить все свои силы с Восточного фронта на Западный, и тогда наша мощнейшая группировка сметет с лица земли всех этих лягушатников вместе со всеми британскими экспедиционными силами, – несколькими жирными штрихами нарисовал довольно радужную картину шеф германской разведки…

– А если Николай не согласится с нашим предложением? – спросил Вильгельм.

– Сами по себе сепаратные переговоры между Берлином и Петербургом станут достаточно веской причиной для того, чтобы надолго поссорить союзников. Это, в свою очередь, намного ограничит их военную и финансовую помощь России. А без постоянных кредитов российская императорская армия не продержится и года.

– Значит, в любом случае мы будем в выигрыше! – радостно воскликнул кайзер и возбужденно выскочил из кресла.

Нервной походкой он прошел к окну и, открыв форточку, вдохнул в себя свежий весенний воздух. Возвратившись к камину, Вильгельм торжественно провозгласил:

– Я всегда знал, что у меня есть преданный и умный друг, который даже в самой сложной ситуации всегда готов дать своему императору дельный совет! Я жалую вас почетным званием моего Первого Советника!

– Яволь, Ваше Величество! – воскликнул Николаи, явно польщенный этим высоким и почетным званием.

– Но где же мы найдем надежного и достойного посредника, чтобы связаться с русскими, чтобы ни одна живая душа об этом не узнала? – деловым тоном спросил император.

– Я уже подумал об этом. В настоящее время на территории Срединных империй, в своих поместьях, проживает немало российских вельмож, застигнутых войной. По-моему, это должен быть достаточно ловкий человек высшего общества, которого хорошо знают при дворе и к которому отнесутся с доверием и император, и особенно императрица, которая, насколько я знаю, имеет огромное влияние на своего супруга…

– Такому человеку я бы дал самые высокие полномочия, – включился в разговор Вильгельм, – однако, не зная реакции царя на наше предложение, было бы неосторожным вмешивать в это дело мое имя. По дипломатическим соображениям, не следует ссылаться также и на высоких официальных лиц – канцлера фон Бетмана или министра иностранных дел фон Ягова…

– Яволь, Ваше Величество, – склонил понятливо голову Николаи. – Если позволите, то детали этой операции я додумаю самостоятельно. Эти мелочи не должны отрывать вас от важных государственных дел.

– Хорошо! – согласился император. – Но мне интересно знать, кто же будет тем голубком, который принесет русскому царю наш символ мира?

– В огромном списке русских, которые были задержаны или сами задержались с началом войны на территории Срединных империй, я отыскал великосветскую голубку, которая и принесет в своем клюве так необходимую нам оливковую ветвь мира.

– И кто же это? – нетерпеливо спросил Вильгельм.

– Это фрейлина русской царицы княжна Мария Васильчикова. Начало войны застало ее в принадлежащем ей имении «Кляйн Вартенштайн» недалеко от Вены.

– Фройляйн Васильчикова была представлена мне российской императрицей во время Кильской регаты года два назад, – сразу же вспомнил кайзер высокую, сильную, полнотелую женщину, поразившею его не столько своей поблекшей красотой, сколько ослепительно сверкающими бриллиантами. Он еще подумал тогда, что за средства от продажи драгоценностей этой великосветской львицы можно было бы построить прекрасную яхту, не хуже «Гогенцоллерна».

– А княжна согласна? – поинтересовался Вильгельм.

– Я работаю над этим, – неопределенно ответил Николаи. – Судя по характеру ее писем, адресованных друзьям и родственникам, она больше всего печется о мире между нашими государствами…

– С нами Бог! – благословил император своего обер-шпиона на суперсекретное дело во благо Германии.

Глава IX. Петроград. Март 1915 г.

1

– Вы уверенны в том, что именно кайзер Вильгельм будирует идею сепаратного мира Германии и России? – строго спросил британский посол в России Джордж Уильям Бьюкенен помощника британского военного атташе майора Джилроя, прибывшего накануне из Ставки Верховного главнокомандующего русских войск.

– Да, сэр! – не задумываясь, ответил майор. – Мне известно больше.

Посол с интересом взглянул на вытянувшегося перед ним служаку. «Не зря сэр Уинстон в свое время прислал в Петроград этого пронырливого малого, – удовлетворенно подумал он и тут же внутренне насторожился, оттого, что ему во время очередной аудиенции у Сазонова так и не удалось добиться ясного ответа на вопрос, когда русские войска перейдут от позиционных действий к наступательным. – А это значит, что русские задумали что-то в тайне от своих союзников», – осенила посла неприятная мысль.

Еще раз окинув взглядом своего военного агента, он великодушно предложил:

– Присаживайтесь, майор. Как говорят русские: «В ногах правды нет». А мы сегодня должны не только доискаться до истины, но и ответить на вопрос: «Что делать?»

Проследив взглядом за тем, как Джилрой с видимым удовольствием расположился в мягком кресле напротив, посол предложил ему сигару. И тут же, не дожидаясь, пока тот откашляется после первой затяжки, заинтересованно спросил:

– Так что же вам стало известно?

– Первый зондаж возможности замирения с Россией немцы предприняли в самом начале нынешнего года через брата императрицы Александры Федоровны Эрика графа Эйленбургского, а также банкиров Фрида Вартбурга и Андерсена…

– Неужели? – удивленно воскликнул Бьюкенен. – Значит, граф Эйленбург после скандального разгона либенбергского кружка снова у кайзера в фаворе? Иначе он не доверил бы ему такой секретной миссии…

– Окольными путями министру царского двора графу Фредериксу было доставлено письмо от его берлинского друга графа Эйленбурга с предложением «положить конец недоразумению между двумя государствами», – невозмутимо продолжал майор. – По циркулирующим в Ставке слухам, Николай в ответ на это предложение заметил, что «дружба умерла и похоронена».

– Неужели Вильгельм на этом остановился? – окинув проницательным взглядом военного агента, спросил посол.

– Нет, сэр, мне стало известно из достоверных источников о том, что шефом германской разведки был специально подготовлен довольно необычный посланник в Петроград…

– И кто же это? – нетерпеливо перебил майора Бьюкенен.

– Ставка полна слухами о том, что некая русская графиня, бывшая фрейлина царицы, которая с началом войны была интернирована австрийскими властями и проживала в своем Венском поместье, направила императрице письмо с предложением стать посредником в мирных переговорах Германии и России…

– Вы уверенны в том, что инициатива сепаратного мира с русскими исходит от немцев, а не от австрийцев?

Джилрой недоуменно взглянул на Бьюкенена.

– Об австрийцах я не слышал ни слова. Осмелюсь спросить вас, сэр, – у вас есть информация из других источников?

– Да, – несколько сконфуженно промолвил посол. – Из перехваченной нами телеграммы Сазонова к русскому послу в Париже Извольскому стало известно, что министр проинформировал его о возможной попытке Австрии заключить сепаратный мир с Россией. Во время последней встречи с Сазоновым я всячески старался вызвать министра на откровенность, но он со свойственным ему мастерством ускользал от прямых ответов, ограничиваясь намеками на то, что именно австрийцы что-то затевают в тайне от немцев…

– Известная тактика, сэр! – воскликнул майор. – Русские хотят ввести нас в заблуждение.

– Возможно, вы правы, – задумчиво промолвил посол. – Ведь австрийцам нечего предложить русским, кроме Балкан. В то время как кайзер в обмен на сепаратный мир может пообещать русским Дарданеллы! Больше того, ради замирения на Востоке, Германия может пойти на разграничение сфер влияния с Россией на Ближнем Востоке и на демилитаризацию проливов. Вы знаете, чем это может нам грозить?

– Догадываюсь, сэр. Если Германия и Россия разделят Оттоманскую империю, совершенно невозможно будет удержать не только Персию, но и Индию. Она упадет, как перезревший плод, к ногам Вильгельма… Или русских… В таких условиях Египет и Северная Африка также станут германскими владениями…

– И тогда союз этих двух держав будет концом Британской империи, – глухо промолвил Бьюкенен. – Поэтому наша главная задача состоит в том, чтобы всячески препятствовать этим переговорам. Россия не должна выйти из войны и обязана в полном объеме соблюдать союзнический договор. А для того, чтобы проливы больше не были германской разменной картой, я посоветую лорду Грею, чтобы он довел до Кабинета министров необходимость форсирования Дарданеллской операции. Пока проливы не будут наши, я, как говорят русские, гроша ломаного не поставлю на победу над Германией.

– Сэр, в ходе нашей «Большой игры» на Востоке, мне частенько приходилось общаться с русскими. К моему огромному удивлению, многие из них еще верят джентльменскому соглашению. Может быть, стоит пообещать царю Константинополь, чтобы у него пропал соблазн на посулы Вильгельма. А взамен потребовать широкомасштабного наступления на их Западном фронте и отправки во Францию русского экспедиционного корпуса…

– После того как Николай II в личной беседе заявил французскому послу о том, что он намерен принять «радикальное решение, касающееся Константинополя и черноморских проливов», Форин-оффис прислал мне необходимые инструкции. И когда Сазонов вскоре представил мне и Палеологу меморандум, выдержанный в том же духе, я, следуя рекомендациям министерства, дал принципиальное согласие на это, но оговорил право Англии на соответствующую компенсацию. Французы после недолгого молчания тоже были вынуждены согласиться с требованиями русских. Я думаю, что это наше джентльменское соглашение будет достойно оценено царем и станет веским аргументом против сепаратных переговоров с немцами.

– Неужели нам и в самом деле придется отдать проливы русским? – удивленно воскликнул майор. – Во время аудиенции, перед моей командировкой в Россию, сэр Уинстон проинформировал меня о своих намерениях в отношении проливов, в том случае, если Германия начнет сепаратные переговоры с Россией. Я осмелюсь посоветовать вам, сэр, как можно быстрее поставить об этом в известность не только вашего шефа, но и Первого Лорда Адмиралтейства. С тем, чтобы он был готов отдать своевременный приказ главному штабу о начале операции Средиземноморского флота по взятию с моря турецких укреплений в Дарданеллах и прорыву через Мраморное море к столице Османской империи.

– Я непременно поставлю в известность сэра Уинстона об этом, – согласился посол, – и будьте уверены в том, что, несмотря ни на какие соглашения, проливы в любом случае будут нашими!.. Меня сейчас больше всего волнует вопрос, каким образом противодействовать сепаратным переговорам здесь, в России, – после небольшой паузы добавил он. – Для этого прежде всего необходимо установить круг противников и поклонников войны в императорском окружении. – Посол встал и, подойдя к инкрустированному перламутром и слоновой костью буфету, явно привезенному из далекой Индии, достал поднос, на котором уже стояли два хрустальных бокала и бутылка шотландского виски. Поставив поднос на стол, посол разлил по бокалам виски и, разбавив один из них содовой, вопросительно взглянул на майора.

– Я, как настоящий русский, пью неразбавленным, – с гордостью в голосе промолвил Джилрой. Взяв протянутый Бьюкененом бокал, он отпил небольшой глоток и с удовлетворением промолвил: – Давно я не пробовал такого прекрасного виски.

Пропустив эти слова мимо ушей, посол неожиданно спросил:

– Как, по-вашему, кто из близкого окружения и министров подвигает императора к выходу из войны? Вы уже довольно продолжительное время находитесь в России и, мне кажется, должны иметь на этот счет свое мнение.

Прежде чем ответить, Джилрой сделал еще глоток божественного для любого англичанина напитка, потом неторопливо затянулся сигарой.

– Министры приходят и уходят, а он остается, – задумчиво промолвил он.

– Вы имеете в виду Распутина, – догадался Бьюкенен. – Возможно вы правы…

– У меня есть этому неопровержимые доказательства, – уверенно заявил военный агент. – Перед самым началом войны старец засыпал царя телеграммами, в которых призывал «папу» не развязывать «кровавой бойни». Мои люди сумели раздобыть несколько подобных писем и телеграмм Распутина к царю и царице.

Джилрой вытащил из внутреннего кармана френча туго набитый бумагами конверт. Встав с кресла, он подошел к столу и выложил перед послом документы, обличающие Распутина, как ярого противника войны и миротворца, а вернувшись обратно, с интересом наблюдал за тем, как менялось лицо Бьюкенена по мере ознакомления с бумагами.

В телеграмме, отправленной Распутиным Николаю II 29 июля 1914 года, сразу же после подписания указа о всеобщей мобилизации, провидчески говорилось:

«Беда, горя много, просвету нет, слёз-то море, и меры нет, а крови? Что скажу? Слов нет, ужас неописуемый. Знаю, все от тебя хотят войны, и верные, не зная, что ради гибели. Тяжко Божие наказание, когда он отымет путь. Ты царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Всё тонет в крови великой. Григорий».

Особенно посла поразило проникновенное письмо старца к императрице.

«Милай друг, есчё скажу, вот меня все убить хотят. Как на улицу выхожу, так смотрю во все стороны, не видать ли где крови. Беда. Да. Хотят убить. Не понимают, дураки, я Рассею люблю, хоть против Папы и Мамы грешен во многом, но неволею, клянусь крестом. Одного не понимают, меня убьют, и Рассеи конец. Вместе нас с ней похоронят. Беда, темно, просвету нету. Вздохнуть не могу. Боль в груди. Убить хотят. Воронье. Тяжко Божие наказанье. Сердце ноет. Спать не могу. Сожгут они меня. Чую сожгут. Они не знают: Распутина убьют, Рассеи конец. Не попусти безумным торжествовать. Они не меня будут жечь, они Рассею будут жечь. Огонь по всей Рассеи пройдёт. Мне плохо. Всем плохо будет, горько будет. Вспомни. Вспомни потом. Я дым от пожарищ нутром чую, гарью пахнет. Куда не пойду, всюду гарь. Убьют меня. Вся тонет в крови, велика погибель, бес конца печаль…»

– Телеграммы телеграммами, – глухо промолвил Бьюкенен, ознакомившись с добытыми военным агентом бумагами, – только мне до сих пор с трудом верится в то, что этот сибирский мужик взял такую власть над императором, что может подчинять его своей воле. Да и Палеолог на мой вопрос: «Имеет ли Распутин такую же власть над императором, как над императрицей?» – не задумываясь ответил, что разница ощутима, особенно тогда, когда «старец» вмешивается в политику. Тогда Николай II облекается в молчание и осторожность, он избегает затруднительных вопросов; он откладывает решительные ответы. И только после большой внутренней борьбы, в которой его прирожденный ум часто одерживает верх, он соглашается или нет. И в самом деле, перед началом войны, по совету таких вот миротворцев, отговаривавших его от первого шага на пути к полному разрыву с Германией, император чуть было не отозвал свой приказ о всеобщей мобилизации. И только после давления генералов и министра Сазонова он принял нужное нам решение. Поэтому необходимо сделать все для того, чтобы это его решение, несмотря ни на что, лишь только крепло. «Война до победного конца!» – вот единственно верный девиз для нашего российского союзника… А для того, чтобы нейтрализовать «миротворца» Распутина, необходимо прежде всего науськать на него либеральную прессу, – добавил Бьюкенен, после небольшого раздумья, – и тогда любая статья о его похождениях, разврате и пьянстве косвенно ударит и по императрице. Кстати, недавно ко мне обращался издатель газеты «Новое время» Суворин, просил оказать финансовую помощь. Я обещал подумать и теперь считаю, что настал момент в полной мере показать российской общественности истинное значение «старца» и его довольно влиятельного «двора». Мы окажем Суворину финансовую помощь и возьмем в свои руки «Новое время», направив деятельность издательства в нужное русло. Главное в этом деле, ничем не брезговать. Германофилы и миротворцы должны получить сокрушительный удар. Я думаю, что российские либералы нас поддержат…

– Непременно, сэр! – с воодушевлением воскликнул Джилрой. – Скажу больше: либералы затевают заговор против царя. – Он победоносным взглядом окинул Бьюкенена, ожидая увидеть на его лице искреннее удивление. Но лицо посла оставалось все таким же спокойным и умиротворенным, только в глазах проявился интерес.

– Мне достоверно известно, что сговор против императора зреет давно, после первых крупных поражений русских, – как о чем-то вполне обычном сказал посол. – У меня есть информация и о том, что в настоящее время к заговору присоединились не только крупные российские бизнесмены, но и военные. Против царицы и ее «друга Распутина» выступают многие члены императорской фамилии, великие князья. Но, насколько я знаю, у заговорщиков нет лидера и четкой программы. Политикам нужно одно, генералам – другое, а великим князья – третье. Именно поэтому нам необходимо объединить и возглавить всех недовольных императором. Кто, по-вашему, может стать лидером?

– Я думаю, Верховный главнокомандующий, сэр.

– Что ж, великий князь Николай Николаевич – достойная кандидатура. Одно то, что он во всеуслышание заявил, что если Распутин вздумает появиться в Ставке, то будет непременно повешен, говорит о многом. А что вы скажете о министре земледелия Кривошеине и его друзьях, думских лидерах Гучкове и Милюкове?

– Болтуны! Но как идеологи сговора могут быть полезны.

– Вот здесь я с вами не согласен, – возразил Бьюкенен. – Думцы пользуются в Петрограде и в стране большим авторитетом, а Кривошеин в правительстве Горемыкина, по имеющейся у меня информации, является самым настоящим «серым кардиналом» и имеет достаточно большое влияние не только на премьера, но и на самого Верховного. Только он может объединить военных и политиков в достаточно влиятельную оппозицию. И только объединившись, эти две силы смогут отстранить теряющего авторитет императора и поставить во главе страны верного Антанте человека. А кто это будет – великий князь или кто другой – покажет время.

– Сэр, это гениальный план! – восторженно воскликнул Джилрой. – Но можно ли в полной мере доверять этим русским?

– Для нас с вами Николай Николаевич, Кривошеин, Милюков и Гучков были и остаются агентами влияния, и каждый из них будет выполнять непосредственно возложенную на них задачу. Каждый их них – это своеобразный «Троянский конь»… А когда все свершится, мы сможем прибрать всех их к рукам. Заставим этих русских медведей плясать под нашу дудку… Во всяком случае, я полностью уверен в преданности министра Кривошеина, который спит и видит себя премьер-министром России и прекрасно знает, что без нашей помощи ему этого не достичь. Недавно он был на приеме в посольстве и клятвенно заверял меня в своей лояльности союзническому курсу. На первых порах я порекомендовал министру укрепить правительство нашими сторонниками. В ответ на это Кривошеин предложил рекомендовать Его Величеству вместо нынешнего министра внутренних дел Маклакова – князя Щербатова, а вместо военного министра Сухомлинова – генерала Поливанова…

– Но, сэр, в Ставке давно известно, что Верховный главнокомандующий недолюбливает помощника военного министра Поливанова за его либерализм и независимость от императорского двора…

– Это дело поправимое, – уверенно промолвил посол. – Ради смещения своего давнего неприятеля Сухомлинова он и не на такую кандидатуру согласится. Кстати, прежде чем Горемыкин пойдет с этим предложением к Его Величеству, я порекомендовал министру заручиться поддержкой великого князя. Прекрасно зная о его стремлении к власти, я уверен, у Николая Николаевича непременно сложится самомнение, что – Кривошеин и другие считают его своим сторонником и тем лицом, кто прежде всего заинтересован в переходе власти от теряющего популярность Николая II к более достойному члену царствующего дома, то есть к нему. И тогда он начнет более активные действия против своего племянника.

– Да, сэр, – понятливо кивнул майор. – В то же время, получив поддержку со стороны великого князя, Кривошеин сможет заменить несговорчивых министров на лояльных себе, и правительство станет более управляемым.

Прошло немного времени, и на имя Сухомлинова был подготовлен царский рескрипт с извещением об отставке со словами: «Беспристрастная история будет более снисходительна, чем осуждение современников»… Тогда же генерал Поливанов был назначен военным министром, а князь Щербатов – министром внутренних дел. Бьюкенен и Палеолог радостно потирали руки…

Примечания

1

Чомбур – веревка, с помощью которой привязывают лошадь.

2

На каком основании вы меня задержали? Я буду жаловаться!

3

Вы наблюдали за воинскими эшелонами.

4

Я ничего предосудительного не сделал.

5

Если вы ничего противоправного не совершали, то я вас отпущу.

6

Пожалуйста, возвратите мне чемодан с образцами галстуков.

7

Прошу прощения (польск.)

8

Так солдаты называли снаряды тяжелой артиллерии.

9

На войне как на войне (франц.).

10

Дети, кухня, церковь (нем.).

11

Счастливого Рождества вам, англичане.

Content

Виктор Иванович Носатов
Охота на «Троянского коня»

Глава I. Лодзь – Варшава. Октябрь – ноябрь 1914 г.

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава II. Восточный фронт. Ноябрь – декабрь 1914 г.

1

2

3

4

5

6

Глава III. Северо-Западный фронт. Октябрь – ноябрь 1914 г.

1

2

Глава IV. Седлец – Варшава. Ноябрь – декабрь 1914 г.

1

2

3

4

5

6

Глава V. Берлин. Декабрь 1914 г. – январь 1915 г.

1

2

3

Глава VI. Петроград – Северо-Западный фронт. Февраль – март 1915 г.

1

2

Глава VII. Седлец – Варшава. Март 1915 г.

1

2

3

4

Глава VIII. Берлин. Март 1915 г.

1

Глава IX. Петроград. Март 1915 г.

1

Примечания