Тим Брейди

Невинные убийцы

Как три обычные девушки стали кошмаром для нацистов и героями Второй мировой

Посвящается Сьюзан,

Ti amo

© Голыбина И. Д., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Спустя годы после Великой депрессии Трюс Оверстеген вспоминала нищету и бедствия тех времен, разворачивавшиеся под ее окнами в Харлеме. Вспоминала, как стояла с матерью и соседками в длинных очередях за пайком, который раздавало государство. Еще длинней очереди были перед воротами фабрики Хуговенса, производителя оборудования для сталелитейной промышленности, где рабочим приходилось ждать и гадать, кого из них возьмут или не возьмут на смену в тот день [1].

Ее родители точно знали, кого винить в мировых бедах: капиталистов, – о чем они постоянно напоминали ей. Хозяев фабрик, которые наживаются на непосильном труде рабочих.

Трюс вспоминала, как она, пятилетняя, брала отца за руку, и они вместе ходили на демонстрации и марши протеста. Вспоминала грохот барабанов и красные флаги, развевающиеся на ветру. Вспоминала, каково было идти в чаще чужих ног, среди громких голосов.

Однажды они с отцом, Якобом Оверстегеном, шли с демонстрантами по Харлему и вдруг натолкнулись на демонстрацию противников. Те были злые и стали кричать на группу, в которой находились Трюс и ее отец. «Перевешать социалистов! – орали они. – Всех повесить на фонарных столбах!»

Дальше прибыла конная полиция, и внезапно Трюс вырвали из толпы. Она оказалась на лошади, перед полицейским офицером. Пока тот увозил ее, отец Трюс пропал из виду, поглощенный морем демонстрантов из разных группировок. Собственно, он частенько исчезал и ранее, пока они жили в доме-барже на канале, как многие семьи в Голландии.

В полицейском участке ей налили миску каши, но Трюс была слишком расстроена, чтобы есть. Наконец прибежала ее мать, Тринтье ван дер Молен, и Трюс немного повеселела. Пока они с матерью шли домой, она все время поглядывала на фонарные столбы, и голоса тех злых демонстрантов – «Перевешать их всех!» – звучали у нее в ушах. Она спросила мать: «Мы что, социалисты?» Тринтье ответила: «Да, мы социалисты», – и Трюс услышала в ее словах гордость [2].

Трюс Оверстеген родилась в 1923 году. Ее младшая сестра Фредди Нанда, или просто Фредди, как все ее называли, появилась на свет два года спустя. С ранних лет девочки были не разлей вода, тем более что отец довольно быстро покинул их дом-баржу. По большому счету, он и раньше мало помогал семье: был выпивохой и любителем женщин, а вместо того чтобы зарабатывать деньги, тратил их [3].

Разрыв родителей и последующий развод не стали для девочек травмирующим событием. Фредди запомнила, как отец, уходя, спел семье на прощание французскую песенку, стоя на корме баржи. Еще много лет девочки периодически видели его на улицах Харлема.

Тринтье перевезла дочерей в квартиру, где они спали в общей комнатке на соломенных матрасах, которые она сшила сама. Несмотря на бедность, семья жила дружно, и любовь помогала им преодолевать трудности. Больше всего им нравилось вместе музицировать: Тринтье играла на мандолине, Фредди на укулеле и цитре, а Трюс на гитаре. Втроем они пели под собственный аккомпанемент.

Семья Оверстеген славилась участием в деятельности левых кругов Харлема. Один из дядей, Георг Оверстеген, анархист, в конце 1920-х даже получил место в Городском совете [4]. Тринтье растили в левацком духе, и экономическая неопределенность периода Великой депрессии сделала ее еще более критически настроенной по отношению к капиталистам. Политическая, социальная и культурная жизнь Тринтье, Трюс и Фредди вращалась вокруг левого движения. Девочки были членами AJC (Arbeiders Jeugd Central) – социалистической юношеской организации с упором на образование, физическую активность, народные танцы, музыку и походы. Вся деятельность организации была пронизана социалистическими идеями и атмосферой.

Когда девочки были маленькими, Тринтье родила еще одного ребенка, Робби [5], и в квартире, где они жили, им стало совсем тесно. Однако прибавление в семействе не означало прибавления государственного пайка – и пособия на жилье, – от которых зависели мать с детьми. Пособие равнялось 13 гульденам и 75 центам в неделю, и на арендную плату уходила ровно его треть. Инспекторы из государственной организации под названием «Социальная помощь в действии» периодически приходили обыскивать буфет и шарить под матрасами, чтобы убедиться, что девочки Оверстеген, их мать и Робби не прячут там сокровища. На что только они надеялись! [6]

Они также должны были убедиться, что Тринтье не принимает дома мужчин за деньги. Она ни о чем подобном и не помышляла, зато проводила в квартире собрания левых – включая мужчин. Когда этот факт вскрылся, семью лишили пособия, и им пришлось побираться по родным и друзьям.

В отчаянии Тринтье вместе с девочками явилась в приемную социальной службы, где потребовала отменить решение и выдать ее семье карточки на продукты и деньги на аренду жилья. Она кричала, угрожала, отказывалась уходить. В конце концов служащие вызвали полицию. Когда офицер схватил Тринтье, чтобы выволочь на улицу, Трюс набросилась на него и укусила, а Фредди пнула ногой в пах. Девочки умели за себя постоять!

К несчастью, из приемной они ушли без продуктовых карточек и денег. Следующие шесть недель семья питалась одной фасолью.

Когда Трюс исполнилось четырнадцать, она начала подрабатывать прислугой в богатых семьях в Харлеме. Работа ей не нравилась: независимая натура мешала покорно исполнять приказания. Позднее она вспоминала, что «дети были маленькими тиранами», а «хозяева пытались ущипнуть меня за задницу».

Ей удалось устроиться на работу в дорогой пригород Харлема Блумендаль, «оплот богатства в Голландии», как называла его Трюс. Блумендаль находился неподалеку от песчаных дюн Южного Кеннемерланда, тянущегося по северо-западному побережью Нидерландов. Ей предстояло жить на хозяйской вилле, и там все сразу пошло не так. В первую ночь, лежа в своей комнатке на чердаке, она не могла уснуть и думала про Фредди и Робби. Тринтье положила ей с собой мятных леденцов и жареного арахиса, чтобы облегчить дочке переезд, но от них Трюс только еще сильней скучала по дому.

На следующее утро ее разбудила малосимпатичная немецкая служанка по имени Кэте, всучившая девочке миску жидкой овсянки. Трюс отказалась ее есть, и Кэте заявила: «Тогда останешься голодной», – после чего отправила новенькую мыть окна, стелить постели и пылесосить ковры.

В какой-то момент Трюс сбросила туфли, чтобы сесть отдохнуть и выпить чашку кофе. Когда она стала обуваться обратно, то поняла, что один из хозяйских детей подложил ей в туфлю канцелярскую кнопку. Миленькие детишки! Дальше Кэте приказала ей вынести ночной горшок, полный до краев испражнениями с предыдущей ночи. В этот момент на площадке лестницы ей попался хозяин дома – он остановил Трюс и оглядел плотоядным взглядом, после чего попытался облапать.

Трюс швырнула полный горшок вниз по лестнице на глазах у всей семьи, схватила свой чемодан и помчалась прочь к себе в Харлем. Мать сказала, что деньги, которые она могла заработать в качестве прислуги, очень бы им пригодились, но, чтобы дать дочери понять, на чьей она стороне, тут же добавила: «Я поступила бы точно так же!» [7]

Семья имела неплохое представление о политических событиях в Европе в 1930-х. Помимо собраний Тринтье и участия девочек в социалистических молодежных группах они делали кукол для детей беженцев из Испании, спасавшихся от гражданской войны. Они также прекрасно понимали, кто такие нацисты, и кто – их сторонники. В Нидерландах существовала партия NSB – Nationaal Socialistische Beweging, или Национальное социалистическое движение. Его возглавлял Антон Мюссерт, гражданский инженер, с лицом круглым, как луна, которого прогрессивные силы невзлюбили еще до начала его политической карьеры, когда он женился на сестре матери – своей собственной тетке.

Хотя Мюссерт и его партия не имели значительного влияния на политическую жизнь Нидерландов в 1930-х, в правительстве имелись и другие фракции, готовые сотрудничать с нацистской Германией и заверявшие ее, что Голландия тяготеет скорее к правым, чем к левым. В кругах левых ходили слухи, что зять королевы Бернхард, немец по рождению, недавно женившийся на принцессе Юлиане, тайно связан с нацистами.

Трюс и Фредди рано узнали, что просто фыркать на Мюссерта недостаточно: Тринтье с ее коммунистическими убеждениями вовлекла и дочерей в политическую борьбу. Она не только держала их в курсе того, что происходит в Германии и других странах, но даже укрывала в доме беженцев-антифашистов, которые обращались за помощью в коммунистическую организацию «Ред Эйд». Еще в 1934 году Тринтье принимала у себя немцев, бежавших от гитлеровских репрессий. Поздно ночью раздавался стук в дверь – на пороге стоял сосед-голландец, знакомый девочкам по собраниям партии, а с ним несколько дрожащих незнакомцев, стремящихся добраться в Англию. Тринтье пускала их переночевать, а на следующий день сосед возвращался и сопровождал беженцев на очередном отрезке пути к свободе.

Девочки знали, что насчет этих «гостей» и подпольной деятельности матери надо держать язык за зубами. Еще до того, как немцы оккупировали страну, Трюс и Фредди поняли, что разговоры могут быть опасны. Они знали, что представляют собой нацисты и на что они способны. Знали, что такое предательство [8].

Пока Гитлер и немецкие войска поигрывали мускулами в Европе в середине – конце 1930-х, – милитаризовали Рейн, устраивали аншлюс Австрии, аннексировали Судеты, отнимали Богемию и Моравию у Чехословакии, не собираясь останавливаться, – становилось все очевиднее, что Второй мировой войны не избежать. Но голландский народ, избежавший ужасов Первой мировой, просто оставшись нейтральным государством посреди кровавой бани, был убежден – точнее, пребывал в заблуждении, – что так же произойдет и в ходе следующего конфликта. Страна даже послужила местом ссылки кайзера Вильгельма II, который проводил свои последние дни в относительной безопасности – рубил деревья в поместье близ Дурна в Утрехте. Возможно, только этого и хотели жестокие немецкие тираны от Королевства Нидерланды: чтобы оно стало местом для размышлений и последнего упокоения старика.

Первого сентября 1939 года, спустя два дня после шестнадцатилетия Трюс, Германия вторглась в Польшу. Великобритания и Франция осознали тщетность своих попыток утихомирить Гитлера. В новостных репортажах, которые показывали в кинотеатре на Гроте-Маркт в Харлеме, немцы вскидывали руки, приветствуя своего фюрера, а в газетах писали, как танки вермахта рвутся вперед по территории Польши, расстреливая незадачливую польскую кавалерию.

Голландское правительство объявило о мобилизации через несколько дней после немецкого блицкрига в Польше, но по-прежнему рассчитывало сохранить нейтралитет в грядущем конфликте, даже когда Британия и Франция вступили в войну. Несмотря на эти благие намерения, война немедленно начала оказывать жесткое экономическое воздействие на Нидерланды. Блокада Британией голландских портов положила конец торговле между Нидерландами и Германией. Это обесценило для Гитлера и Третьего рейха береговую линию страны, значительно уменьшив вероятность того, что Королевству Нидерланды удастся остаться нейтральным в грядущей войне, как случилось в Первую мировую.

Сказать, что голландская армия была не подготовлена к противостоянию германской военной машине, будет громадным преувеличением. Пока другие европейские страны наращивали военную мощь, чтобы не отставать от германского вермахта, в который вкачивались невиданные средства, Нидерланды в 1940 году не владели ни одним танком. Военные расходы, удвоенные в 1938-м, по-прежнему составляли всего четыре процента от национального бюджета – по сравнению с двадцатью пятью процентами в Германии [9]. Единственным прибавлением в армии в период между двух войн стали два полка велосипедистов, один из которых включал военный оркестр: тот ездил на велосипедах со специальными рулями, которыми можно было управлять одновременно с игрой на музыкальных инструментах. Его девизом было: «Быстрый и решительный – уверенный и достойный» [10].

Главная оборонная стратегия страны осталась неизменной с XVII века. Она подразумевала отступление на северо-восток и юг страны с одновременным затоплением низко лежащих регионов – тех, что уже находились ниже уровня моря, – включая крупнейшие голландские города Дордрехт, Утрехт, Харлем и Амстердам, – за линией, идущей с северо-запада мимо озера Эйссел на юго-восток до рек Амстел и Рейн. Немцы могли войти в страну, но их встретили бы болота, слишком мелкие для судов и лодок и слишком топкие для пехоты и артиллерии. Города за линией были укреплены недавно построенными бункерами и крепостями, возведенными благодаря небольшому повышению оборонного бюджета.

Жизнь семьи Оверстеген в Харлеме шла по-прежнему, но и до них доносилась барабанная дробь из-за горизонта. Однажды Тринтье попросила Трюс и Фредди забрать мальчика с девочкой с другой конспиративной квартиры в Харлеме и привести к ним на ночь. Девочки возмутились, узнав, что в их и без того переполненном жилище появятся временные постояльцы. Тринтье не стала их слушать. Эти дети убежали из Германии в одиночку, без родителей, сказала она дочерям. Они совсем одни, напуганы и понятия не имеют, что с ними будет. Как могут Трюс и Фредди быть такими мелочными эгоистками?

Девочки – сами еще дети – устыдились и побежали выполнять приказ матери.

Трюс нанялась убирать в семью еврейских эмигрантов из Германии, которая владела в городе мебельным магазином. Они бросили все, когда бежали от нацистов. Однажды Трюс подслушала, как гость, явившийся из Германии, уговаривал их ехать дальше, в Америку, – он был уверен, что Гитлер вскоре захватит Нидерланды, как захватил Польшу.

Трюс спросила себя, не стоит ли их собственной семье уехать в Америку. В ту же ночь она переговорила об этом с матерью. Война все ближе, смогут ли они покинуть страну?

– Для этого нужны деньги, – напомнила дочери Тринтье. – Да и куда мы поедем? [11] На это у Трюс ответа не нашлось.

* * *

Десятого мая 1940 года семья Оверстеген вместе с соседями проснулась под угрожающий рев самолетов над головой. Все повыскакивали на улицу в халатах и пижамах посмотреть на авиацию, пролетающую над Харлемом. День был погожий и ясный, небо – ярко-голубое. Казалось невозможным, нереальным, что самолеты на самом деле несут в себе бомбы и что голландские противовоздушные установки сейчас стреляют по немецким бомбардировщикам. Потом один из серо-зеленых бомбардировщиков задымился. Мгновение спустя он уже падал с неба, и зеленый крест возле его хвоста стремительно вращался в падении. Не было ничего нереального в содрогании земли, последовавшем за падением, и взрывом, когда самолет заполыхал.

Кто-то поставил на подоконник радиоприемник и включил его на полную громкость. Там передавали странную шифровку, сопровождавшуюся треском помех. Позднее стало ясно, что это было закодированное послание, вероятно, предназначенное для британцев, но в тот момент все еще сильней перепугались и растерялись. Наконец выступил представитель правительства с новостями на внятном голландском: на них напала Германия. Немцы вторглись в Королевство Нидерланды несколькими фронтами.

Какая-то женщина зарыдала: «Иисусе, и куда нам теперь бежать?!», а вокруг нее соседи стояли, цепляясь друг за друга и пытаясь осознать, чем это обернется для них [12]. Трюс, Фредди и Тринтье тоже пытались разобраться, что происходит. И вдруг младший брат девочек, Робби, просто от нервов начал петь песенку «Иду по тюльпанам» знаменитого голландского певца кабаре Луиса Давидса [13].

Наконец все разбрелись по домам – слушать собственные приемники и отслеживать новости о нападении из своих гостиных.

Тринтье немедленно приступила к действиям. Пришло время отправить все ее левацкие книги, рисунки, фотографии собраний социалистов, ее памфлеты и листовки в печь – сейчас же. Вчетвером они провели большую часть дня, собирая и сжигая любые вещественные доказательства их причастности к деятельности левых [14]. В доме не должно было остаться ни следа от них, когда нацисты постучат в двери.

Гитлер отдал приказ о вторжении в Нидерланды всего днем ранее. До момента вторжения большинство голландцев пребывало в полной уверенности, что их гитлеровское нашествие обойдет; накануне утром одна из газет вышла с передовицей под заголовком «НАПРЯЖЕНИЕ СПАЛО. ОЖИДАЕМОГО НЕ ПРОИЗОЙДЕТ» [15].

Солдаты голландской королевской армии мужественно сражались – это относится и к велосипедным полкам, которые справились на удивление достойно. Но немецкая огневая мощь быстро подавила сопротивление. Чтобы не допустить предсказанного затопления голландских низин, немцы сбросили десанты в аэропортах и в Гааге, где заседало правительство страны. Голландские войска сопротивлялись им, и местами разгорались серьезные сражения. Но еще больше немцев наступало с юга и востока, через провинции Лимбург и Северный Брабант.

Немцы при вторжении применяли хитрость. Возле голландской границы с Германией группа солдат вермахта, переодетых в форму голландской военной полиции, перешла мост с контингентом немецких «военнопленных». Как только они миновали настоящих голландских полицейских, охранявших переход, то немедленно развернулись и атаковали. Некоторых десантников также переодевали в форму голландских солдат, и, чтобы отделить своих от чужих, солдаты королевской голландской армии в Гааге начали требовать от незнакомцев, чтобы те произнесли название местного прибрежного городка, Схевенинген, которое немцам было трудно выговорить правильно [16].

Голландцы отчаянно нуждались в помощи союзников, но и Великобритания, и Франция сами столкнулись с серьезными проблемами и помочь не могли. Кроме того, немцы позаботились о том, чтобы Голландия не получила помощи через Бельгию на западе, сосредоточив свои войска близ Гааги вокруг области, отделявшей Южную Голландию и столицу провинции Роттердам от Северной Голландии и Амстердама.

Целясь на Гаагу, немцы явно собирались захватить в плен королеву и правительство. Однако за два дня до вторжения, 12 мая, кронпринцесса Юлиана с детьми и мужем Бернхардом бежала в Англию на британском судне. Главнокомандующий голландских вооруженных сил заявил королеве Вильгельмине, что не может далее гарантировать ее безопасность в Нидерландах, и на следующий день, 13 мая 1940 года, она также бежала в Англию. Правительство последовало за ней.

По прибытии в Лондон королева выступила с заявлением, в котором говорила своему народу продолжать бороться и заверяла, что сможет эффективно управлять Королевством Нидерланды, находясь в безопасности в Британии. Оттуда она будет противостоять нацистской тирании и препятствовать угрозе со стороны японцев, уже протягивавших руки к голландской Ост-Индии, колониальному двигателю национальной экономики. Вильгельмина объявила Лондон временным центром управления Королевством Нидерланды и местопребыванием правительства в изгнании.

Скорость, с которой произошли перемены, была поистине головокружительной. Семья Оверстеген, и без того не симпатизировавшая королевскому семейству и правительству консерваторов, чувствовала себя обманутой успокоительными заверениями, которые раздавались за считаные дни до вторжения. Теперь, спустя четыре дня после атаки, им сообщали, что королева и правительство бросили их и укрылись в Лондоне. На следующий день стало еще хуже.

Голландцы продолжали сражаться даже после того, как правительство бежало из Гааги, но их зажали в регионе, известном как Крепость Голландия, – он располагается вокруг больших городов в западной части страны. Во вторник 14 мая Германия предъявила ультиматум, угрожая разбомбить Роттердам, если голландские власти продолжат сопротивление. Нацисты установили срок – 15:00 текущего дня, когда голландская армия должна была сдаться. Голландский главнокомандующий принял выдвинутые условия.

Однако на момент достижения соглашения немецкие бомбардировщики уже находились в воздухе, готовые к атаке. Авиадиспетчеры передали распоряжение об отмене удара, но часть бомб все равно была сброшена по назначенным целям.

Пятьдесят четыре самолета «Стука» бомбардировали город; смерть и разрушение волной пронеслись по Роттердаму. По словам голландского историка Лоэ де Йонга, «огонь полыхал тут, там и повсюду, и меньше чем за двадцать минут больше пяти квадратных километров городских кварталов превратились в пылающий ад» [17].

При бомбардировках погибли сотни людей; еще сотни задохнулись в дыму пожаров; тысячи остались бездомными. Все дороги из Роттердама были запружены толпами беженцев, в отчаянии пытавшихся спастись из горящего города. Несколько немецких бомб попали в городской водный резервуар, отчего пожарные гидранты перестали работать и пожарные команды не смогли остановить огонь. Пожары уничтожили городской зоопарк, и экзотические животные вырвались на улицы. Сообщалось о пациентах горевшего Роттердамского городского госпиталя, которые спрыгивали с верхних этажей и разбивались насмерть, чтобы не стать жертвами пламени, ревевшего у них за спиной [18].

Пожары продолжались и на следующий день, когда были подписаны условия капитуляции Голландии. Голландские военные части еще сражались в Зеландии, на северной оконечности страны, но их сопротивление продолжалось недолго. Девять миллионов голландцев внезапно оказались под сапогом рейхстага. По словам де Йонга, «за пять дней борьба, запланированная на пять месяцев, была окончена» [19].

Полностью значение тех событий страна осознала не сразу, но кое-какие плачевные последствия прихода нацистов стали очевидны уже в первые дни, особенно в Амстердаме, где оказалась большая часть евреев, бежавших из Германии через Нидерланды. Количество самоубийств в тот день, когда Гитлер с приспешниками оккупировали страну, было таким огромным, что Департамент здравоохранения Амстердама оказался неспособен собрать все трупы и вывезти их на каретах скорой помощи. Пришлось дополнительно нанимать грузовики [20].

Первым делом новый режим в Нидерландах освободил всех членов NSB, сидевших в тюрьме по приказу голландского правительства за коллаборационизм с немцами, в том числе Антона Мюссерта. Теперь они расхаживали с выпяченной грудью по улицам Амстердама, Харлема, Гааги и по еще дымящимся руинам Роттердама, как гордые собой петухи.

Всего в Роттердаме погибло более девятисот человек и более десяти тысяч осталось без крова; было разрушено тринадцать банков, девятнадцать консульств, тридцать один магазин, два музея, четыре церкви, двадцать два кинотеатра и пятьсот семнадцать кафе. Город практически сровняли с землей [21]. Для Великобритании, которой еще предстояло побывать под бомбардировками немецкой люфтваффе, Роттердам оказался мрачным предзнаменованием еще более тяжелых разрушений, которыми Германия грозила мирному населению Европы.

Пятнадцатого мая 207-я германская дивизия вошла в Амстердам с юго-востока, пересекла Амстел и продолжила движение на запад к Харлему.

На следующий день в Амстердам вступили основные силы германского вермахта: две дивизии танков «Панцер», бесконечные мотоциклы, грузовики и тягачи с противовоздушными батареями. На «мерседесах» въехало немецкое командование, немедленно занявшее лучшие отели в городе, где они потребовали себе самые дорогие комнаты.

Тем временем в Харлеме Трюс Оверстеген вышла на Гроте-Маркт, чтобы посмотреть на въезд немцев. Площадь находилась в центре города, возле Гроте-Керк и статуи Лауренса Янсзона Костера, жившего в Харлеме в XIV веке – он, по мнению всех добрых харлемцев, изобрел книгопечатание еще до Гутенберга. Сейчас мимо церкви и памятника ехала длинная колонна немецких танков и военных машин, грохотавших по мостовым Гроте-Хаустраат.

Голландские фашисты, члены NSB, приветствовали их криками «зиг хайль!» и выбрасывали вверх руки в салюте. Женщины из толпы бросали танкистам цветы; один из этих рычащих, дымящих монстров остановился прямо напротив Трюс. Немецкий солдат откинул крышку люка, чтобы выглянуть наружу, и в этот момент она заметила кровь на гусеницах танка; красное пятно не укрылось и от других голландских патриотов на площади. Один из них закричал: «Убийцы!», – остальные подхватили его возглас, и тогда полиция принялась разгонять толпу.

Трюс пришла домой в мрачном настроении. «Эти отбросы добрались до нас», – сказала она семье и двум их еврейским постояльцам, когда села дома за обеденный стол [22].

Глава 2

Харлем, древний и красивый город, возник между рекой Спарне и прибрежными дюнами вдоль Северного моря примерно в XII веке. В Средневековье он превратился в один из крупнейших голландских городов, соперничая с Дордрехтом, Дельфтом, Роттердамом, Лейденом и Амстердамом в качестве центра коммерции и культуры.

Его сердцем стала огромная готическая церковь, Гроте-Керк, расположенная на мощенной булыжником рыночной площади. Возвышающаяся подобно оплоту веры среди рыночного шума и суеты церковь, заложенная в первые годы XIII века, пережила немало реноваций, трансформаций и религиозных восстаний. Изначально она была католической и именовалась в честь Святого Баво, который, по легенде, спас Харлем от нападения кеннемеров – племени, жившего на побережье. В период реформации в XVI веке церковь стала протестантской. Она славилась своим гигантским органом, который до XVIII века являлся самым большим в мире и на котором играли Мендельсон, Гендель и десятилетний Моцарт в 1766 году [23]. Один из величайших художников золотого века голландской живописи, Франц Халс, уроженец Харлема, похоронен под каменными плитами этой церкви вместе с другими знаменитыми горожанами.

Харлем лежит у западной границы Амстердама. С приходом железных дорог в Западную Европу в XIX веке путь от одного муниципалитета до другого стал занимать не больше двадцати минут – примерно столько же, сколько на велосипеде, который для голландцев стал основным средством перемещения с начала XX века.

Большую часть богатой и уникальной истории Голландии Харлем рос и процветал. Он был построен, как и все Нидерланды, в низине близ побережья. В Cредние века его основными источниками дохода были текстиль, корабельные перевозки и пивоварение. Город пережил несколько пожаров, эпидемию чумы, которая вспыхнула там в 1378 году и унесла почти половину населения, а также длительную осаду испанской армии в XVI веке.

Тюльпаны стали появляться на полях вокруг Харлема в следующем столетии, и очень скоро город стал эпицентром безумия, разгоревшегося вслед за этим. В период «тюльпановой лихорадки» луковицы тогда еще экзотического цветка (в Европу он попал из Турции, а туда по торговым путям из Центральной Азии) продавались на первых в истории человечества фьючерсных рынках. В 1630-х редкие и драгоценные луковицы покупали за суммы, равные цене нового дома. Большого дома. Рынок в Харлеме вырос вокруг множества таверн, которые строились в городе для приема приезжих. Недавно вырытый канал, первый буксирный канал в Голландии, связывал Амстердам с Харлемом паромами, которые тянули по реке. Купцы заседали в полных дыма городских тавернах – курение трубки было давней привычкой голландцев, – выпивали и торговали луковицами до самого рассвета [24].

Тюльпаны остаются важной составляющей экономики Харлема вплоть до нынешнего времени. Город по-прежнему окружен тюльпановыми полями, простирающимися от Алкмаара на севере и в сторону Гааги и Роттердама на юге. Начиная с цветения крокусов в середине марта, за которыми расцветают гиацинты и нарциссы, а потом, в конце апреля и мая, тюльпаны самых невероятных цветов, прогулка на велосипеде по полям вокруг Харлема сравнима по разнообразию красок с палитрой художника.

К северу от Харлема, вдоль Нордзе-Канала, расположены многочисленные торговые и промышленные городки: Вельсен-Норд, Вельсен-Зюйд, Эссмуйден, Вестерборк, Сантпорт-Норд и Сантпорт-Зюйд. Канал был построен в XIX веке в самой узкой точке в Голландии между Амстердамом и Северным морем. Он обеспечил финансовой и деловой столице Нидерландов быстрый доступ к океану и морской торговле.

Вдоль канала близ побережья стоят деревни – Бевервик, Хемскерк и Норддроп. Дальше в глубину континента, где канал разветвляется, деревень становится больше; к ним относятся, среди прочих, Лиммен, Акерслот и Кроммени.

С запада и севера Харлем окружен городками, которые составляют общую с Амстердамом метрополию, где сосредоточена большая часть населения Северной Голландии. Ближе к морю, на западной границе города, на побережье расположены пригороды Овереен и Зандворт, а также поселок богачей Бломендаль с роскошными виллами и особняками. Он был и является местом жительства некоторых богатейших семейств в Нидерландах.

Центр Харлема сохранил средневековый флер даже в XXI веке. Тесно застроенный, с узкими улочками, где двери магазинчиков, кафе и жилых домов открываются прямо на мостовую, по которой шагают пешеходы и проезжают велосипеды, Харлем таит немало сюрпризов. В городе есть множество потайных садов – в основном во внутренних двориках домов призрения, которые богачи строили в старину для вдов, оставшихся без средств к существованию.

Есть в Харлеме и несколько лесов, включая Харлеммерхут – небольшой лесок на южной окраине города, который считается самым старинным общественным парком в Нидерландах, основанным в XVI столетии. Многие дорогие виллы в западной части города выходят задней стороной на леса вдоль Вагенвег – старой «тележной дороги». На востоке река Спарне проходит через центр старого города и течет дальше, к Нордзе-Каналу.

К востоку от Спарне, близ Харлеммерхута, располагался квартал Шластхюйсбурт (бойня), где в скромных домах и квартирах селились бедные жители города, включая, в разные периоды, семью Оверстеген.

На западном берегу реки, к северо-западу от центра Харлема и по пути к Бломендалю, вырос более престижный жилой район под названием Клеверпарк.

Именно там маленькая Янеттье Йоханна Шафт, Йо Шафт, как называли ее родители, и Ханни Шафт для истории, росла, словно в сказке про Ханса Бринкера и серебряные коньки [25], в очаровательном домике через дорогу от парка на улице Ван Дортстраат, близ ветряной мельницы.

* * *

Каждое утро с книгами под мышкой и с кудрявыми рыжими волосами, плещущимися на ветру над воротом вязаного свитера, Йоханна робко проходила через нарядный жилой квартал в северной части Харлема по пути в начальную школу на Теттероденстрат.

Волосы и веснушки заставляли ее стесняться себя, как стесняются только рыжие. В их цвете не было никакого сомнения – светлые пряди не мешались в них с рыжими, чтобы Йоханну можно было назвать блондинкой. Они были рыжие, и только рыжие, и с первого дня в начальной школе другие ученики дали Йо Шафт понять, что она не такая, как все.

Она выделялась не только по этой причине. Йо училась на отлично и всегда тянула руку, когда учитель задавал вопрос, вызывая неизбежную зависть и недовольство одноклассников.

Кроме того, Йо росла единственным ребенком в семье, и родители, Питер Шафт и Аафи Талеа Вриер, потерявшие вторую дочь, баловали и оберегали ее.

Анни, их старшая, родившаяся в 1915 году, в 1927‐м умерла от дифтерии, когда Йо было всего семь лет. Болезнь, начавшаяся как обычная простуда, стремительно развилась до приступа удушья, и девочка скончалась у отца на руках. Семья была раздавлена. Племянница Питера позднее писала, что родители Йо Шафт после этого «отгородились от всего мира» [26].

В результате над Йо постоянно дрожали; в разгар лета она должна была ходить в теплом свитере, чтобы не заболеть. Хотя семья и раньше жила в благополучной части Харлема, после смерти Анни родители перебрались в еще более безопасный район, в дом 60 по Ван Дортстраат близ Клеверпарка, напротив которого начинался луг, а рядом стояла небольшая ветряная мельница [27]. Тем не менее они настаивали, чтобы она была предельно внимательна, когда переходит улицы и площади по пути в школу Теттероде.

По словам двоюродной сестры, Йо в одиночку разыгрывала небольшие представления, чтобы повеселить родителей. В то же время она ужасно стеснялась своей внешности. Ох уж эти рыжие волосы, эти веснушки! Двоюродный брат, Ааф Дилс, однажды застал маленькую Йо стоящей перед зеркалом в доме Шафтов. Йо повернулась к нему и спросила: «Я уродина?» [28]

Родители Йо активно интересовались политикой и были сторонниками социалистической партии. Питер работал учителем в старшей школе и иногда писал статьи для социально-демократической газеты. Он также писал материалы об образовании для местной газеты в Харлеме, которыми якобы рассердил муниципалитет, поскольку там содержались социалистические высказывания [29].

Как и Оверстегены, Шафты пострадали в период Великой депрессии. Правда, от самых тяжелых последствий им удалось уберечься благодаря тому, что Питер сохранил работу учителя. Зарплату ему сократили, но в отличие от Триентье ван дер Молен и ее дочерей и сына Робби Шафтам никогда не приходилось стоять в очереди за пособием с так называемыми карточниками в контору социальной службы в Харлеме. Но политика и ее обсуждение в семье стали такой же частью воспитания для Йо Шафт, как для Трюс и Фредди Оверстеген.

Изоляция Йо продолжалась и в период обучения в средней школе в Сантпотерплейн. Родители ждали от нее отличных оценок, и если изредка какая-нибудь подруга заглядывала к ним в дом, ее обязательно расспрашивали, как Йо справляется по сравнению с остальными в классе. Ее по-прежнему оберегали – вплоть до того, чтобы попросить освобождение от занятий физкультурой на улице. Отметка в личном деле за 1935 год гласит, что мать Йо, Аафи, приходила побеседовать с учителями об объеме домашней работы, которую задают в школе. Аафи жаловалась, что домашние задания утомляют ее дочь.

Ааф Дилс также вспоминал, что Аафи не позволяла курить в доме: смелый поступок в обществе, где курение – вторая натура, как и езда на велосипеде. Если друзья и родственники приходили к ним на обед, то получали сигареты и сигары в виде прощального подарка, чтобы выкурить их у себя, а не в доме Шафтов [30].

Несмотря на бесконечные заботы о здоровье Йо, ее политической активности родители никак не препятствовали и даже, наоборот, поддерживали. Семья сильно беспокоилась о том, что происходило в Германии в 1930-х, и Йо с родителями часто обсуждали Гитлера, нацизм, гонения на евреев и подъем NSB в Нидерландах.

Йо была сторонницей прогрессивных взглядов. Она написала сочинение о вторжении итальянцев в Эфиопию в 1935–1936 годах, где возмущалась тем, как мировые державы позволили фашисту Муссолини подмять под себя Африку, пока недавно созданная Лига Наций беспомощно стояла в стороне. Йо искренне сочувствовала абиссинцам, которых итальянцы жестоко уничтожали современным европейским оружием.

В другом сочинении она выражала недовольство современным устройством мира. В Европе евреев и левых преследовали только по национальному и политическому признаку, писала она. В Азии и Африке людей угнетали просто потому, что они родились на землях, богатых нефтью или минералами, на которые богачи стремились наложить свою лапу. Йо восхищалась пацифистами из разных стран: Махатмой Ганди, Альбертом Швейцером, немецким журналистом и лауреатом Нобелевской премии мира Карлом фон Осецким, который поведал миру планы Германии по перевооружению и погиб в концентрационном лагере [31].

В школе Йо училась на отлично, отдавая предпочтение литературе, истории, географии, экономике и немецкому языку. Поначалу она собиралась поступить в институт и стать учительницей, но беспокоилась, как справится с целым классом непослушной ребятни. Медицина ее пугала; в конце концов она решила заняться юриспруденцией и в 1938 году, с полного одобрения родителей, сдав вступительные экзамены, поступила в Университет Амстердама.

* * *

Для Европы то было тревожное время, и кампус Университета Амстердама не составлял исключения. Осенью в результате Мюнхенского соглашения Великобритания и Франция фактически отдали Чехословакию Гитлеру в обмен на пустое обещание не развязывать войну в Западной Европе. Каждый день Йо отправлялась на поезде в Амстердам и каждый вечер возвращалась в родительский дом. В первый год ей еще удавалось участвовать в традиционных студенческих развлечениях вроде гребли на лодках по Амстелу и катанию на лошадях за городом. Однако природные склонности Йо и дух времени быстро перенаправили ее в более серьезное русло [32].

Она стала преданной последовательницей профессора гуманистической философии по имени Г. Х. Пос, помогавшего создавать в Амстердаме так называемый комитет бдительности. Комитет устраивал лекции, семинары и конференции, публиковал памфлеты, направленные на сдерживание Национал-социалистического движения Антона Мюссерта в Нидерландах. Йо также вызвалась собирать пожертвования для испанских беженцев и в процессе познакомилась со студенткой-еврейкой Филин Полак. Они быстро сдружились, а вскоре к ним присоединилась еще одна студентка, тоже еврейка, как Филин, Соня Френк. В университете они всегда обедали втроем и делились своими мыслями.

На втором курсе Йо продолжала заниматься не только учебой, но и политикой. Вторжение Германии в Польшу осенью 1939 года усилило напряжение в Амстердаме, Нидерландах и всей Европе. Йо отправляла через Красный Крест посылки пленным польским офицерам и с двумя подругами, Анни ван Калсем и Нели Лютинг, основала женский политический клуб, который они назвали «Гемма».

Когда в мае немцы захватили Нидерланды, Йо уехала домой в Харлем, чтобы быть с родителями. Но после бомбежки Роттердама, когда ужас от нападения улегся и Голландия зажила более-менее обычной жизнью, она вернулась к занятиям в Амстердаме и к своим подругам-еврейкам, Соне и Филин. Все они снова сидели в аудиториях и сдавали экзамены – летнюю сессию.

Конечно, ничто не могло быть прежним под нацистским правлением. Новый режим прилагал немало усилий к тому, чтобы жизнь в Голландии летом 1940 года внешне не отличалась от той, что была до 10 мая. Однако гнев граждан Голландии от ежедневных встреч с немецкими солдатами на улицах трудно было не замечать. Политические взгляды Йо становились все более радикальными и, несмотря на присутствие реакционеров из NSB в университетском кампусе, все более открытыми. Бегство королевы в Англию, когда она бросила свой народ на произвол судьбы, оставило в душе Йо горький привкус.

В ту осень Йо решила переселиться в Амстердам, ближе к своим подругам и участницам клуба «Гемма», Анни ван Калсем и Нелли Лютинг. Они делили небольшую чердачную квартирку на Микаэльангелострат, и Йо впервые в жизни чувствовала себя свободной от всевидящего ока родителей. Она стала модно одеваться, подчеркивая зелеными и коричневыми оттенками рыжину своих волос. Девушки в кампусе общались с парнями, но к себе их не приглашали – время все-таки было консервативное. В первые несколько недель после переезда родители часто навещали ее, просто чтобы убедиться, что с дочерью все в порядке.

Йо становилась все более решительной, смелой и острой на язык, особенно когда доходило до политических взглядов. Девушки читали подпольные газеты и слушали «Радио Оранье», голос голландского политического Сопротивления, вещавшее из Англии (немцы быстро запретили любые радиостанции, вещающие не из Третьего рейха) [33]. Помимо этого голландские студенты – и вообще жители страны – мало что могли сделать наперекор немцам, разве что отворачиваться от солдат вермахта на улице и холодно пожимать плечами, если те спрашивали, как куда-то пройти. Если они приходили в театр или на концерт и там сидели немецкие солдаты, они разворачивались и покидали зал.

* * *

Девочки Оверстеген – Фредди уже исполнилось пятнадцать, а Трюс должно было вот-вот сравняться семнадцать лет – пытались снова наладить свою обычную жизнь. Спустя месяц после начала войны они решили устроить загородную вылазку с друзьями в Нордвикерхут – в дюны к юго-западу от Харлема, в сторону Гааги. Они знали там ферму, принадлежавшую человеку по имени де Вит, – там был кемпинг, которым они раньше пользовались вместе с другими членами Голландской федерации молодежи, их социалистического кружка. Вместе с друзьями из организации они на велосипедах отправились на ферму к де Виту.

Их встретили нерадостными новостями. Госпожа де Вит рассказала, что молодая пара, часто наезжавшая в кемпинг из Роттердама, погибла при бомбардировках города. Когда к ним присоединились товарищи из Федерации молодежи, приехавшие в кемпинг из Гааги и Роттердама, настроение у них немного улучшилось. Однако один из новоприбывших, юноша по имени Юп из Роттердама, снова огорчил всю компанию. Оказалось, что подруга Юпа, Элске, которая тоже приехала на ферму де Вита, беременна. Как Трюс и Фредди, они были еще очень молоды – Юпу исполнилось восемнадцать, а Элске была на месяц старше Трюс.

Их жизнь полностью переменилась – и не только из-за беременности. Юп с Элске описывали, что случилось с ними во время бомбардировки. В разгар нападения Юп искал Элске среди развалин, наконец нашел, и они сумели спрятаться в подвале, где сидели, пока над ними грохотали взрывы и рушились здания. Двое юных влюбленных, совсем одни, в ужасе ждали неминуемой смерти. Однако затем взрывы прекратились. Обломки перестали падать, и они выжили, но теперь столкнулись с жизнью, ставшей полностью непредсказуемой. Они ждали ребенка в стране, захваченной нацистами, изменившейся до неузнаваемости.

Дюны в Нордвикерхуте, хорошо им знакомом по предыдущим поездкам, теперь казались чужими. Они сели на велосипеды и поехали обратно в Харлем. Страну было не узнать. Немцы украли у них молодость.

Это было последнее путешествие девочек в Нордвикерхут. Вскоре нацисты объявили дюны запретной территорией и расставили на побережье установки противовоздушной обороны. Возле Нордвикерхута появился военный аэропорт, а де Витов вынудили покинуть ферму и переехать в Гаагу [34].

Глава 3

Изначальные меры, предпринятые нацистскими оккупантами в Голландии, были преимущественно административными. На пост рейхскомиссара страны был назначен австриец, доктор Артур Зейсс-Инкварт, и правительство Королевства Нидерланды в один момент оказалось не у дел. Зейсс-Инкварт – высокий, лысеющий адвокат из Вены в очках с толстыми стеклами – был бюрократом до мозга костей и выглядел соответственно. Живя в Австрии, в тесном соседстве с Германией, он с ранних пор разделял убеждения НДСАП, то есть Гитлера. Зейсс-Инкварт сыграл одну из главных ролей в составлении договора об Аншлюсе, практически передав родную страну Гитлеру и немцам. В результате в Берлине он заслужил репутацию успешного дипломата и был направлен в Амстердам, чтобы применять свои навыки в управлении Нидерландами.

Первые меры, предпринятые Зейсс-Инквартом и оккупантами, были, скорее, примирительными, то есть весьма нехарактерными для нацистов. Германское верховное командование распорядилось освободить всех голландских солдат, взятых в плен в ходе пятидневных военных действий. К сожалению, солдаты вернулись в Голландию голодными и измученными. Кроме того, в стране для них не было работы. Чтобы частично решить проблему роста безработицы, новая администрация решила задействовать этих солдат для наращивания личного состава полиции, что вскоре оказалось очень полезно, поскольку репрессивному режиму предстояло проявить свою истинную сущность [35].

Немцы, хотя и понимавшие, что в Голландии поначалу им будут не рады, все же рассматривали голландцев как своих «кузенов» и надеялись, что те увидят преимущества членства в Третьем рейхе и пойдут на него добровольно. Тот факт, что Зейсс-Инкварт сам был австрийцем, уже являлся уступкой голландцам, для которых австриец на этом посту был более приемлем, чем немец. Тем не менее голландцы с самого начала отнеслись к нему со скептицизмом. На голландском фамилия Зейсс-Инкварт произносится так же, как 6¼ – zes en een kwart, – и потому он сразу получил это слегка насмешливое прозвище [36]. Вскоре после прихода к власти Зейсс-Инкварт поехал в разрушенный Роттердам, чтобы объявить, что с учетом доброты голландцев к австрийским детям после Первой мировой войны он договорился о программе помощи: двадцать тысяч голландских детей проведут лето в Австрии, где о них будут хорошо заботиться и сытно кормить. Эта программа широко освещалась и превозносилась нацистской прессой, дети действительно наслаждались солнцем и обильной пищей, но усилия пропаганды были практически сведены на нет тем фактом, что в Австрию поехало всего шесть тысяч детей вместо двадцати тысяч и большинство из них было из семей голландских фашистов, членов NSB [37].

Немцы быстро учредили собственную полицию, которая функционировала параллельно с уже существовавшей голландской. Шефа этой полиции назначил лично Гитлер; им стал еще один австриец, Ханс Альбин Раутер, прибывший в Нидерланды представлять Гиммлера. До аншлюса он был в Австрии членом нацистского подполья и сделал стремительную карьеру у Гиммлера в СС, после чего получил назначение в Амстердам [38].

Нацистская полиция в Нидерландах состояла из двух главных ветвей: полиции безопасности и полиции общественного порядка.

Полиция безопасности включала Службу безопасности (Sicherheitsdienst des Reichsführers SS) – аналог гестапо, – которая боролась с политической преступностью. Эта секретная служба, или СД, исполняла функции следственного органа в Полиции безопасности и указывала полицейским на инакомыслящих. Со временем у СД появилось большое количество агентов под прикрытием, так называемых V-mann, людей-V, которые внедрялись в ряды Сопротивления с целью выявления противников рейха.

Полиция порядка, ОД, была больше на виду, чем СД. Одетые в зеленую форму, за которую они вскоре получили прозвище «зеленых полицейских», ее члены патрулировали улицы голландских городов, устраивали массовые рейды и аресты, подавляли забастовки и поддерживали порядок на публичных казнях. По словам одного из историков, «зеленая полиция» «стала олицетворением немецкого полицейского террора» [39]. Поначалу к инструментам подавления общественного недовольства правительство Зейсс-Инкварта прибегало лишь в крайних случаях; Раутер решил сперва дать голландцам привыкнуть к особенностям нового режима. С целью постепенного приучения голландского общества к немецким ценностям, которому нацисты уделяли особое внимание в начале оккупации, Зейсс-Инкварт объявил, что пресса в Нидерландах будет получать от Германии лишь рекомендации – никакой цензуры он не вводит. Газетчиков специально пригласили к нему, чтобы еще раз подтвердить: они имеют право публиковать то, что считают нужным [40]. Вместо полного нацистского контроля газетам будут предлагаться «рекомендации» насчет подходящих тем и содержания публикаций. Отдел прессы в правительстве составил список вопросов, по которым могли высказываться члены недавно учрежденной Нидерландской ассоциации журналистов. Вот как получилось, что вскоре голландские газеты стали полниться историями, прославляющими немецкие ценности, и открытая пропаганда начала сменять ежедневные новости.

Зейсс-Инкварт настаивал на том, что голландская пресса долгое время находилась в шорах предубеждений против Германии и ее фюрера. Теперь пришло время познакомить народ Нидерландов с настоящим Гитлером и его благотворным правлением. Зейсс-Инкварт выпустил и активно распространял брошюру с фотографиями, на которых добрый Адольф Гитлер руководил своим счастливым, улыбающимся народом. Там были снимки фюрера со школьниками, с собаками, отдыхающего в своем домике в Баварских Альпах, кормящего лошадей, здоровающегося с красавицами из берлинского высшего общества. Предлагая такой ревизионистский взгляд на Гитлера голландскому народу, Зейсс-Инкварт напоминал в предисловии к брошюре, словно лично представляя читателю своего любимого лидера: «Все, чего я хочу добиться, это показать вам истинное лицо фюрера как человека – человека великого и непревзойденного, который, конечно, может быть и жестким, но только когда это необходимо» [41].

Нидерланды ответили возвратом тысяч экземпляров брошюры назад в офис Зейсс-Инкварта в Амстердаме – преимущественно за счет получателя.

У голландских евреев еще оставалась надежда, что им удастся избежать ужасов, с которыми столкнулись евреи в других странах Европы. Немецкие евреи уже подверглись террору Хрустальной ночи и антисемитским «чисткам» нации в лагерях Дахау и Бухенвальде. Польских евреев истребляли в Аушвице. Но когда оккупанты впервые вошли в Нидерланды, они убедили голландцев, что с «еврейским вопросом» в стране разберутся, когда закончится война. Пока что беспокоиться об этом не стоит [42].

* * *

В августе, спустя меньше четырех месяцев с начала оккупации, немцы ввели первые меры против евреев, запретив тем любые религиозные службы и ритуалы. Еще через два месяца режим Зейсс-Инкварта потребовал, чтобы все государственные служащие подтвердили свое арийское происхождение. Месяцем позднее евреям запретили исполнять какую-либо государственную службу в стране.

Преследования евреев острее всего проявились в Университете Амстердама. Профессор Пауль Шолтен составил петицию на имя Зейсс-Инкварта, где утверждалось, что еврейской проблемы в Нидерландах не существует и меры, предпринимаемые оккупационным правительством, противоречат голландским ценностям, подразумевающим религиозную и национальную терпимость. Петиция не только не повлияла на Зейсс-Инкварта, но и усложнила положение большинства профессуры Университета Амстердама и университетов других голландских городов, которым теперь также требовалось подтвердить свои арийские корни.

В ноябре, после увольнения евреев – государственных служащих, к которым относились и преподаватели университетов, студенты в университетах Лейдена и Делфта начали забастовку. В Амстердаме, несмотря на растущее недовольство, протесты и стычки между членами NSB и рассерженными студентами, забастовки не последовало [43].

Йо Шафт и ее подруги-еврейки, Соня и Филин, задавались вопросом, какие притеснения последуют дальше? И когда? Было ясно, что антисемитские меры продолжатся. Учиться в таких условиях стало практически невозможно, но Йо продолжала стараться. На лекции один из приглашенных профессоров позволил двоим членам NSB вслух выразить свои фашистские убеждения, и тогда Йо демонстративно покинула аудиторию вместе с большинством других студентов. К сожалению, это было практически единственное, чем они могли ответить.

Тем временем в Харлеме Оверстегены – Трюс, Фредди и Тринтье – начали собственное сопротивление в том же русле, которого придерживались и до нацистской оккупации.

Благодаря связям в социалистическом молодежном движении они познакомились с Кисом Брокманом, издателем антинацистского журнала для молодежи De Koevoet. Он спросил, не смогут ли они распространять журнал в городе, и девочки согласились. Они уже распространяли экземпляры De Vonk («Искра») и De Waarheid («Правда» – запрещенный орган коммунистической партии в Нидерландах, который продолжал подпольно выходить в период оккупации). Тем временем Тринтье, давно державшая дома печатный пресс для выпуска листовок партии, продолжала печатать прокламации, которые Трюс и Фредди раздавали единомышленникам-левым в Харлеме.

Однажды в конце осени Брокман обратился к Трюс и Фредди с предложением. Антон Мюссерт, толстомордый предводитель голландской NSB, должен был выступить в Харлеме перед своими чернорубашечниками из национал-социалистов. Выступление планировалось провести на природе, в Харлеммерхуте, старинном городском парке на южной окраине города. Товарищ Брокмана, Вим Гронендаль, позаимствовал пару кусачек у приятеля-электрика, и вдвоем они планировали перерезать провод от микрофона Мюссерта, когда тот соберется заговорить.

Брокман попросил Трюс и Фредди распространить эту новость среди подростков в Харлеме и сказать им, чтобы они приехали туда на велосипедах. Когда Мюссерт выйдет на трибуну, пусть звонят изо всех сил в велосипедные звонки, заглушая его голос.

План отлично сработал. Когда молодые чернорубашечники из NSB с большой помпой и церемонией вышли к трибуне, сопровождая Мюссерта, столь же внушительная группа молодежи из Харлема начала звонить в велосипедные звонки. Мюссерт встал к микрофону, чтобы всех успокоить и произнести речь, но тут обнаружил, что микрофон не работает. Какофония звонков тем временем продолжалась.

Очень скоро чернорубашечники поняли, что происходит, и набросились на подростков; один мальчик четырнадцати лет оказался в госпитале. Его велосипед они тоже сломали.

Трюс и Фредди, которые, естественно, присутствовали там, постарались скорее выбраться из свалки и помогли товарищам сбежать.

Все это казалось им отличной шуткой в адрес NSB и ее мини-Гитлера [44].

Однако вскоре сопротивление в Нидерландах стало куда более серьезным.

Глава 4

С приближением нового 1941 года Амстердам стал эпицентром беспорядков в Нидерландах. В городе проживало большинство еврейского населения Голландии (около восьми тысяч, или три четверти голландских евреев жили в Амстердаме), а также коммунистов, и обе группы были настроены против нацистских правителей и их голландских приспешников. Штурмовики Мюссерта, чернорубашечники из молодежной организации NSB под названием WА (Weer-afdeeling, или «департамент погоды» – аллюзия на германских штурмовиков), начали, нагло расхаживая по улицам, толкать локтями и бить людей, словно банды хулиганов.

Оккупационное правительство Зейсс-Инкварта продолжало завинчивать гайки в отношении еврейского населения страны. 10 января 1941 года оно издало распоряжение с требованием ко всем евреям явиться в Бюро регистрации, что было сочтено подготовкой к созданию еврейского гетто в Амстердаме [45].

Другие официальные дискриминирующие меры включали запрет евреям посещать кинотеатры, а неофициально NSB отправляла своих штурмовиков в местные кафе и рестораны, где те – словесными угрозами или даже расправами – добивались того, чтобы таблички «Евреям вход запрещен» появлялись на дверях и витринах.

Некоторые молодые амстердамские евреи начали в ответ формировать собственные отряды обороны в еврейском квартале города. Неизбежно между этими группировками возникали стычки. Неизбежно в стычках были жертвы, и однажды там погиб чернорубашечник по имени Г. Куут.

NSB немедленно возвела погибшего провокатора в статус мученика. Представители правого крыла рыдали и воздевали к небу руки. Г. А. Раутер, начальник полиции, в сообщении Гиммлеру, своему шефу в Германии, писал, что «еврей прокусил Кууту вену на шее и выпил его кровь» [46]. После похорон Куута по улицам Амстердама прокатилась волна демонстраций. Вскоре власти отгородили еврейский квартал от остального города. Они также создали Еврейский совет, состоявший из еврейских лидеров, выбранных новым правительством за их сговорчивость и готовность смириться с фашистским режимом – для поддержания порядка среди евреев в городе (совет впоследствии помогал нацистам в разграблении богатств голландских евреев и их вывозе в Германию).

В феврале между евреями и NSB опять вспыхнули столкновения, и Раутер, посовещавшись с Гиммлером, постановил, что для их пресечения требуются решительные действия. Конечно, решительные действия были применены к евреям, а не к чернорубашечникам. В середине февраля немецкая полиция порядка, Ordnungspolizei, или ОД, ворвалась в еврейский квартал Амстердама и арестовала 425 молодых мужчин в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет. Все они были отправлены в немецкие концлагеря [47].

Помимо собственно вторжения это была первая крупномасштабная акция против населения Нидерландов со стороны оккупационного правительства. Большинство голландского населения не могло поверить, что такое произошло, – голландцы не привыкли к репрессивным мерам в отношении собственного народа.

Голландские коммунисты, искавшие предлог для активного противодействия правительству Зейсс-Инквара, организовали забастовку, сосредоточившись, в первую очередь, на Амстердаме и муниципальных рабочих, среди которых Коммунистическая партия имела наибольшее влияние. Утром 25 февраля водители трамваев прекратили движение, и к полудню город полностью остановился. Рабочие частных компаний начали покидать свои места. Вскоре новости о забастовке разошлись за пределы города, и рабочие в Зандаме, Харлеме и Утрехте тоже прекратили работать [48].

Забастовка застала немецкие власти врасплох: в гитлеровском Третьем рейхе никто не бастовал. Зейсс-Инкварт, уверенный в том, что после массового ареста любое сопротивление голландского народа сойдет на нет, отправился на отдых, оставив Раутера вместо себя. После первоначального шока власти предприняли попытку воздействовать на забастовщиков через мэра Амстердама и недавно созданный Еврейский совет, но безуспешно. На следующий день забастовка продолжилась, и Раутер решил снова применить силу, обратившись к Гиммлеру и СС за поддержкой.

Немцы прибыли во всеоружии. К полудню второго дня февральской забастовки эсэсовские офицеры начали патрулировать улицы Амстердама с целью восстановить порядок в городе. Им раздали боевые патроны и дали приказ стрелять в случае необходимости. Девять забастовщиков поплатились за это своими жизнями. Тысячи были арестованы и депортированы. Около ста зачинщиков забастовки оказались в тюрьме, а двадцать из них казнили [49].

После суда в Гааге был казнен Бернардус Эйзердраат, ткач из Роттердама, который организовал первый отряд Сопротивления в Нидерландах: его члены называли себя Де Гейзенами («попрошайками») по названию организации голландских аристократов, организовавших сопротивление деспотизму в Испании в XVI веке. Эйзердраат хранил список членов организации у себя в доме, и во время обыска нацисты его нашли. В марте Эйзердраата расстреляли [50].

Забастовка осталась единственным значимым действием против нацистского режима в ответ на его обращение с евреями в Европе на всем протяжении Второй мировой войны. Для левых и других ее участников она была символом неповиновения и продолжала вдохновлять Сопротивление еще долго после своего окончания. То, что ее причиной стали погромы в Амстердаме, свидетельствовало о продолжении борьбы против германского антисемитизма и программных мер против евреев, исходящих от нацистского режима.

Конечно, жестокость, с которой была подавлена февральская забастовка, многое сказала голландскому народу. Теперь стало ясно как никогда: любое сопротивление новому правительству в Нидерландах будет пресечено силами полиции Германии. А силы эти были практически неограниченными. Начинать бои на улицах Амстердама или любого другого голландского города значило заведомо проиграть.

Получалось, что сопротивление должно быть подпольным. И действовать надо с большой осторожностью.

* * *

В квартире на Микаэльангелострат в Амстердаме Йо Шафт и ее сестры по клубу «Гемма» жили в самом эпицентре январских и февральских волнений. Меры против евреев приводили в ярость Йо и ее подруг, Соню Френк и Филин Полак, а хаос на улицах только усиливал их страх и тревогу.

Во время визита домой накануне февральской забастовки Йо говорила с родителями о Соне и Филин и о возможности того, что им придется покинуть Амстердам, если будут приняты прямые меры против евреев – студентов университета. Несмотря на беспокойство, она была готова к борьбе и вышла на улицы вместе с другими протестующими, чтобы выразить свое отношение к депортации евреев после убийства чернорубашечника Куута.

После забастовки и вызванных ею репрессий в отношении участников внеучебную деятельность в университете правительство усмирило, но Йо все больше участвовала в работе клуба «Гемма». Под влиянием Сони Френк Йо постепенно склонялась к позициям левых с их критикой ситуации, приведшей нацию и весь мир к подчинению нацистам.

Историческая интуиция подсказывала ей, что вторжение немцев в СССР в июне 1941-го будет иметь для Германии катастрофические последствия. Она напоминала другим членам клуба «Гемма» о провальном нападении Наполеона на «матушку-Россию» и предсказывала, что и германское наступление захлебнется в этой гигантской стране [51]. Конечно, это произойдет не сразу, и последствия проявятся лишь в отдаленном будущем.

Тем временем притеснения евреев продолжались: сначала им запретили выходить на улицы по вечерам, затем гулять в общественных парках. Учеба девушек, живших в квартирке на Микаэльангелострат, начала страдать – иначе и не могло быть с учетом обстоятельств, – и родители стали замечать это. К концу учебного 1941 года мать и отец Йо решили, что больше не смогут оплачивать ее долю арендной платы, поэтому Йо пришлось вернуться домой и ездить на учебу из Харлема. Когда Соне и Филин, а также другим еврейским студентам университета запретили посещать занятия, они стали частыми гостями в доме Шафтов [52].

Запреты множились: евреям теперь не разрешалось ездить на трамваях и в поездах, а также на велосипедах; они должны были оставаться дома с восьми часов вечера до шести утра. Им нельзя было посещать библиотеки, концертные залы и рестораны. Евреям запрещалось вступать в сексуальные отношения с неевреями. Словно скот в бараки, правительство Нидерландов загоняло еврейское население в дома по вечерам.

Еврейский совет, организованный после февральской забастовки, стал для властей удобным инструментом проведения в жизнь новых законов. Некоторые особенности голландского общественного устройства были на руку режиму Зейсс-Инкварта. Основанная в конце XIX века как способ интегрировать политические группы и религиозные течения в широкий контекст общественной жизни, система «колонн» существовала в Нидерландах задолго до прихода нацистов. Она была создана для предотвращения раскола в многостороннем нидерландском обществе. Каждому дозволялось высказывать собственное мнение и убеждения в рамках отдельной группы. Католики, протестанты, либералы и социалисты были встроены и в структуру правительства, и в отдельную «колонну». Каждая «колонна» слушала свои радиостанции (Радио голландской Христианской организации, Радио Католической вещательной организации или Левое радио), имела свою политическую партию, свои профсоюзы, свои газеты и даже свои спортивные клубы [53].

Евреи в Нидерландах до войны никогда не имели собственной «колонны». Как группа они были слишком малочисленны, чтобы получить такую возможность, поэтому участвовали в «колонне» социалистов. Когда по инициативе Зейсс-Инкварта был создан Еврейский совет, его декреты, даже унизительные, официально легитимизировались через систему «колонн». Все, что проходило через Еврейский совет, считалось обязательным к исполнению в рамках «колонны».

Традиция «каталогизации» граждан позволяла проще внедрять в общественный уклад опасные различения, угрожавшие и изолировавшие евреев в Нидерландах. Когда немцы постановили, что всем голландским гражданам нужны новые удостоверения личности, никто и глазом не моргнул, хотя при этом у всех евреев на удостоверениях появилась огромная буква «J». Конечно, с такими удостоверениями нацистам проще было отыскивать евреев. Они же помогли и внедрению новой репрессивной меры.

В Амстердаме весной 1942 года молоденькой еврейской девушке по имени Анна Франк, ее сестре и всем членам семьи Франков пришлось нашить на одежду желтую звезду, обозначавшую, что они Juden – евреи. Что может быть удобнее, чтобы с первого взгляда на улице, в магазине или в трамвае опознать, кто еврей, а кто нет?

Это была одна из самых вопиющих в долгой цепи несправедливостей по отношению к голландским евреям. Годом раньше Анну и ее сестру Марго отчислили из школы, в которой они учились с первого класса. Очередным указом их направили в еврейскую старшую школу.

Их отец, Отто Франк, ветеран немецкой армии и участник Первой мировой войны, был вынужден уступить контроль над своим бизнесом партнерам-арийцам. Готовясь к дальнейшим репрессиям, Отто распорядился, чтобы в потайной пристройке к его конторе на Принценграхт, одном из полукруглых каналов, ограничивающих центр города, обустроили квартиру для него и его семьи. Как и остальные евреи в городе, он уже понимал, что даже в либеральной Голландии Гитлер и его приспешники не станут искать альтернативных решений так называемому еврейскому вопросу в Европе.

В то лето в ответ на все эти унижения, а также с целью помочь своим подругам-еврейкам из Университета Амстердама Йоганна Шафт совершила свое первое правонарушение. В общественном бассейне Амстердама, пока две девушки того же возраста, что Соня и Филин, плавали по одной из дорожек, Йо прокралась в раздевалку, перерыла их шкафчики, нашла удостоверения личности и украла их. Домой из бассейна она шла, низко опустив голову и держа руки в карманах, не решаясь глядеть по сторонам. У одного ее знакомого был знакомый, который умел подделывать удостоверения. Йо передала ему краденые, а за них получила подделки для Сони и Филин [54].

Через несколько дней началась массовая высылка евреев из Амстердама в немецкие концлагеря.

Глава 5

В Харлеме девочки Оверстеген вместе с матерью Тринтье участвовали в правонарушениях уже много месяцев. Еще до февральской забастовки 1941 года Трюс с матерью ходила на Гроте-Маркт к торговцу картофелем по имени Ринус Хобеке, верному члену Коммунистической партии. Он отвел Тринтье в сторону и вытащил из-под кучи овощей пачку листовок. Не сможет ли она размножить их на своем печатном прессе, чтобы больше людей узнали о предстоящей забастовке? А потом не смогут ли девочки их распространить в трамвайном парке, на чулочной фабрике и на других мелких предприятиях в Харлеме? «Только не попадитесь», – такими словами он напутствовал мать и дочь.

Тринтье изготовила штампы и запаслась чернилами; девочки распространили отпечатанные листовки среди рабочих Харлема. В этом им помогали друзья, Ян Хейсденс и Вим Гронендаль. Забастовка в Харлеме не достигла размаха амстердамской, но все-таки на улицы вышло немало людей. Тринтье взяла с собой Робби, а Фредди пошла с женщинами из соседнего квартала; они присоединились к забастовщикам с местной рубашечной фабрики. Кис Брокман с женой пытались сагитировать на забастовку рабочих сталелитейного завода Хуговенс, но особого успеха не добились.

Тем временем Трюс, которой было интересно, что происходит в Амстердаме, в день забастовки поехала туда на велосипеде вместе с другими жителями Харлема, чтобы побывать в эпицентре событий. Повсюду толпились люди: они несли транспаранты, выкрикивали девизы, оживленно что-то обсуждали. Она помогла одному мужчине рассовать листовки по почтовым ящикам на каналах и улицах. Постепенно Трюс стала волноваться, что немцы не показываются и не пытаются положить конец беспорядкам. Она заподозрила, что стоит ожидать появления СС. Однако это ее не испугало: она ведь всего лишь девочка, хоть и распространяет листовки.

Очень скоро немецкие мотоциклы с маленькими аккуратными колясками с ревом ворвались в город и разогнали толпу.

Трюс, усталая, поехала на велосипеде домой, где ее встретили мать и Фредди, сходившие с ума от тревоги: она не сообщила им, что отправляется в Амстердам [55].

* * *

Девочки продолжали распространять антинацистские памфлеты и левые газеты De Vonk («Искра») и De Waarheid («Правда»). Накануне Дня королевы в конце апреля Фредди и Трюс на велосипедах объехали город, расклеивая самодельные листовки поверх немецких плакатов, призывавших голландских рабочих помогать Германии. На листовках было написано: «Не езди в Германию! Один голландский рабочий в Германии = один немецкий солдат на фронте!» [56]

Тринтье с девочками по-прежнему прятали у себя семьи без документов, onerduikers, подпольно находившихся в Нидерландах, включая немецких евреев. Они переехали из квартиры в дом, и у них появилась пара чердачных комнаток, где могли разместиться гости. Трюс спала на кушетке, а Фредди – на двух сдвинутых стульях в гостиной рядом с сестрой. Тринтье и Робби ночевали на кровати в передней комнате дома. Поскольку Оверстегены все еще существовали на государственное пособие, еврейский благотворительный комитет выделял им небольшие суммы на содержание семей, которые останавливались у них [57].

Летом 1941 года к ним прибыла семья Кауфманов, задержавшаяся достаточно долго для того, чтобы девочки подружились с ними и узнали некоторые их традиции. Отца звали Йеррит, а мать – Ханна, и они растили двух сыновей. Еще одна дама, госпожа Франк, тоже жила тогда у них. Тринтье научила Трюс и Фредди говорить пожелание «Хорошего шаббата!», что очень нравилось Кафуманам. В социалистическом молодежном лагере Трюс и Фредди выучили песенку, которую Трюс называла «еврейской слезовыжималкой». Когда они пели ее гостям с максимально драматической подачей от их ошибок в произношении те начинали хохотать. Трюс с Фредди ничего не имели против. Главное, что у всех поднималось настроение.

Кауфманы ели кошерную пищу, поэтому продукты для них привозила та же еврейская организация, что и покрывала их расходы. В пятницу вечером Трюс и Фредди зажигали для семьи свечи и слушали, как Йеррит нараспев читает наверху молитвы для своей семьи. По крайней мере однажды Кауфманы поделились с Оверстегенами халой [58] – в благодарность за их труды [59].

Однако принимать в доме onerduikers становилось все опаснее. Как-то вечером, во время пребывания Кауфманов, в двери постучали. Тринтье немедленно пришла в боевую готовность и окинула взглядом комнату, проверяя, не выдает ли что-то присутствия семьи наверху. Конечно, Трюс, Фредди и Робби сделали то же самое; они не увидели ничего, что могло указать на Кауфманов.

В дверь снова постучали – с еще большей настойчивостью. Тринтье не спеша поднялась со стула, выглянула в окно и только потом пошла открывать.

Высокий человек, знакомый Тринтье по социалистическим собраниям, стоял в дверях с юношей пониже. Тринтье впустила их в дом; Трюс и Фредди, настороженные и взволнованные, тесно прижались друг к другу в гостиной.

Первый мужчина – высокий – рассказал Оверстегенам историю второго. «Гансы» преследовали его. Ему требовалось убежище. Знает ли Тринтье кого-нибудь, кто сможет его приютить?

После короткой дискуссии было решено, что его следует сопроводить к торговцу, жившему над своей мастерской по починке радио и граммофонов. В подобных случаях лучше было отправить с ним девушку, а не мужчину, чтобы не вызывать подозрений. Был поздний вечер, и появление на улице пары выглядело более естественным. Трюс поручили отвести юношу туда. Им велели держаться за руки, словно они влюбленные, и быть осторожными. По мнению Трюс, о последнем не стоило и упоминать.

Шагнув с порога в ночную темноту, они едва не столкнулись, а потом некоторое время приспосабливались, чтобы идти в ногу. Ночь была тихая, и каждый звук эхом разносился по улицам. Трюс было неловко вдвойне: от серьезности поручения и от того, что ей приходится держаться за руки с незнакомцем примерно ее возраста.

Внезапно она почувствовала, что за ними кто-то идет. Украдкой оглянувшись, Трюс увидела мужчину, державшегося в нескольких метрах от них. «Беги!» – шепнула она своему спутнику, выдергивая у него руку. Вдвоем они бросились бежать по улицам и переулкам Харлема. Через задние калитки, по извилистым улочкам, по тротуарам и мостикам через каналы. Казалось, они пробежали несколько миль, пока Трюс не сочла, что теперь можно ненадолго остановиться и перевести дыхание. Она вся вспотела, и незнакомый юноша тоже. Трюс вспомнила, что его представили семье как Арье. Они переглянулись, объединенные пережитым испугом. Арье взял ее руку, поднес к своим губам и с благодарностью поцеловал [60].

Из-за опасности момента, страха в глазах Арье и этого поцелуя у Трюс внутри бушевал вихрь противоречивых эмоций.

– Это Арье, – сказала она торговцу, когда несколько минут спустя они вошли в его магазин. Она вытолкнула своего спутника вперед. Ей не хотелось смотреть Арье в глаза.

– Он может остаться у вас? Высокий человек, – она подразумевала мужчину, который привел Арье к ним домой, – обо всем позаботится.

Трюс имела в виду, что высокий человек скажет торговцу, когда Арье надо будет забрать и отвести на новую квартиру.

– Ты дочка Тринтье? – спросил торговец.

Ему надо было это знать, чтобы убедиться в безопасности такого обмена, но от его вопроса Трюс занервничала.

– Да, но вы не должны об этом говорить, – ответила она.

– Конечно, конечно, – сказал лавочник, улыбаясь; он явно чувствовал себя гораздо свободней, чем Трюс. Она бросила последний взгляд на Арье, все еще чувствуя его поцелуй на своей руке и понимая, хоть и не до конца, его значение. Она попрощалась. Пожелала Арье удачи. Ее лицо все еще было красным, когда она вернулась тем вечером домой [61].

– Все в порядке? – спросила мать.

– Все прошло хорошо, – ответила Трюс.

В ту ночь она снова спала на кушетке. Фредди лежала рядом с ней на сдвинутых стульях; Кауфманы ночевали наверху, на чердаке.

Вскоре после этого Кауфманам пришло время уезжать. Еврейское благотворительное общество постановило, что из-за социалистической деятельности Тринтье прятать беженцев в ее доме небезопасно.

Позднее они узнали, что Кауфманов все-таки схватили и отправили в лагеря. Холокост они не пережили [62].

* * *

Как большинство сестер, Трюс и Фредди не всегда ладили между собой. Трюс, старшая из них двоих, была напористой и любила командовать, кроме того, она считала, что обязана руководить Фредди. Фредди же была склонна демонстрировать собственную независимость. Фредди выросла в красивую девушку с кудрявыми волосами, ямочкой на подбородке и лукавой улыбкой. Она ходила с легкостью танцовщицы и, словно стрела, проносилась по Харлему на своем велосипеде.

Трюс была похожа на мальчишку, когда садилась на велосипед в мужской кепке. И манеры у нее тоже были мужские: она сидела, расставив в стороны колени и занимая больше положенного пространства на диване, пока Фредди скромно скрещивала ноги. Однако Фредди могла быть настоящей занозой, спорщицей и забиякой. Ей хотелось верховодить в их паре и самой принимать решения, даже если о них потом придется пожалеть. Трюс возмущали такие претензии младшей сестры.

Тем не менее они отлично работали вместе. Для распространения листовок и газет девочки объединялись в команду. Одна стояла на карауле, пока вторая рассовывала листовки в сумки пассажиров автобуса или пешеходов на улице. Газета Trouw, публиковавшаяся партией, использовала броские девизы, которые придумывала и отпечатывала Тринтье, а девочки расклеивали в виде листовок на стенах. Они клеили их поверх немецких плакатов. Одна загораживала прохожим обзор, а вторая прилепляла листовку.

После вторжения немцев в СССР девочки получили большой транспарант, который следовало наклеить поверх немецких объявлений на стене возле железнодорожного вокзала в Хемстеде. То была дань уважения храброму русскому народу, и транспарант получился длинным, но девочки справились. Этим своим достижением они особенно гордились. Дерзкий транспарант обсуждали по всему Харлему, и сестры были довольны совместно проделанной работой [63].

Они сошлись во взглядах и по другому вопросу: когда Франс ван дер Виль постучался к ним в дверь – высокий и стройный, в шляпе и длинном шерстяном пальто поверх пиджака с галстуком, – обе сочли его похожим на кинозвезду.

Дверь открыла Тринтье. По работе в партии она знала Франса и сразу впустила его. Трюс и Фредди подглядывали сквозь раздвижные стеклянные двери, перешептываясь и толкая друг друга локтями. Когда мать пригласила гостя войти и представила дочерям, они постарались напустить на себя серьезный вид.

Франс тоже держался официально: он снял шляпу и пожал руки сначала Трюс, потом Фредди. К ужасу Трюс – она не хотела, чтобы он относился к ним как к беднякам, – он уселся на самый продавленный стул в гостиной. Они с Фредди удивились, когда мать, извинившись, вышла и оставила их с гостем наедине.

Причина этого выяснилась очень скоро, стоило Франсу объяснить цель своего визита. Он собирал в Харлеме отряд Сопротивления и слышал от членов партии, что Трюс и Фредди – активные участницы движения. Он планировал деятельность более опасную и решительную, чем та, что они вели раньше. Она включала акты саботажа и использование оружия. Он упомянул о русских партизанах – их отряды он взял за образец. Первым правилом будет никому не говорить о том, чем они занимаются – даже собственной матери.

В Советском Союзе женщины и девушки боролись с немцами с самого начала вторжения. «Гансы» традиционно недооценивали женщин и никак не ожидали, что девушка может оказаться бойцом. Что делало Трюс и Фредди особенно ценными для голландского сопротивления. Возможно, им поручат взорвать мост или поезд. Им придется научиться стрелять, бросать гранаты и взрывать бомбы. Франс закурил сигарету и посмотрел на сестер жестким взглядом. «Как думаете, вы сможете убить человека?»

Это был немыслимый вопрос для двух молоденьких девушек. Однако Голландию оккупировала чужая страна, по улицам разгуливали чернорубашечники, а немцы в шлемах разъезжали на мотоциклах, так что и время было необыкновенное.

Фредди ответила первой.

– Я никогда этого не делала, – выпалила она, хотя это и так было ясно.

Трюс немного подумала, взвешивая для себя заданный вопрос, как будто не размышляла над ним раньше. Обе сестры Оверстеген всегда были готовы к радикальным мерам борьбы. Они с раннего детства разделяли политические убеждения матери и отца. Она вспомнила про тот день, когда за ними с Арье гнались на улице. Будь у нее оружие, как бы она поступила? Выстрелила бы в мужчину, преследовавшего их в темноте?

Да, ответила она Франсу, она считает, что может убить «фашиста, свинью, которая вырывает людей из их домов и бросает на казнь». Однако есть другой момент: в конце концов, не все немецкие солдаты – фашисты.

Франс заверил ее, что их группа Сопротивления всегда будет убеждаться, что казнит только членов гестапо или предателей. Ошибок они не допустят. Он упомянул Гейзенов – первый голландский отряд Сопротивления. Сказал, что их предал один из членов и что в таких обстоятельствах девочки могут получить приказ ликвидировать своего соотечественника, члена группы. Они смогут это сделать?

Насчет мнения о том, что не все немцы плохие, Франс тоже сомневался. Нацисты взяли под контроль Германию, а потом захватили Нидерланды. Они искренне считали, что делают голландцам добро, но дальше будет только хуже. Они лишат их всех свобод, лишат продовольствия и одежды. Станут забирать все, что не приколочено гвоздями.

Беседа подошла к концу, и Франс встал. Услышав, как задвигались стулья, Тринтье вернулась в гостиную. С прежней официальностью Франс приподнял шляпу и поклонился на прощание матери и дочерям. Трюс с Фредди проводили его до дверей, где он шепнул, что будет ждать ответа через два дня.

И добавил в качестве предупреждения: если они вступят в отряд, обратного хода не будет.

Когда девочки снова оказались в гостиной, Тринтье стала расспрашивать их о разговоре. Хоть она и знала, что Франс – член партии, ей не было известно насчет его планов на ее дочерей.

Трюс солгала матери. Она сказала Тринтье, что Франс хочет давать им простые поручения, подходящие для девушек. Ничего опасного.

Наверное, было что-то в лице у нее или у Фредди, потому что мать поняла: они не говорят всей правды. Внезапно Тринтье стала очень тихой. Потом предупредила их, что расспросит других членов партии, насколько можно верить этому Франсу ван дер Вилю.

То, что она сказала потом, девочки запомнили на всю жизнь. «Вы можете бороться против нацистов любыми методами, которые покажутся вам справедливыми, – заявила мать. – Но будьте осторожны и не подведите друг друга, если окажетесь в опасности».

От всего сердца она добавила: «Я не смогу жить без вас. Надеюсь, вы не станете делать ничего ужасного, ничего несправедливого. Оставайтесь людьми всегда, при любых обстоятельствах» [64].

* * *

Девочки с Тринтье пошли к Ринусу Хобеке, торговцу картофелем на Гроте-Маркт, чтобы уточнить, кто такой Франс ван дер Виль и можно ли ему доверять. Ринус их немного успокоил. Он сказал, что не знает точно, откуда взялся ван дер Виль, но он хороший человек. Вдохновленные этим частичным одобрением – в отсутствие других источников информации, – девочки согласились встретиться с Франсом, когда он прислал им записку с адресом на Вагенвег.

Они храбро покатили на велосипедах по указанному адресу – там стоял настоящий особняк, прямо на бульваре. Его выделяли из остальных две белые колонны и черепичная крыша; по обеим сторонам особняка и за ним росли деревья. Пара мраморных сфинксов бесстрастно уставилась на них с крыльца. Не к таким домам Трюс и Фредди привыкли в Харлеме – если там, конечно, не жили работодатели, у которых они убирали.

Им сказали встретиться с Франсом у пруда за домом. Толкая велосипеды по дорожке вдоль боковой стены особняка, они прошли мимо комнаты, состоявшей из одних окон, словно оранжерея, пристроенной к дому. Позднее они узнают, что это было поместье Мари Андриссена, знаменитого голландского скульптора, и в стеклянной комнате располагалась его студия [65].

– Здравствуйте, дамы! – Франс вышел из тени серого зимнего заката и посмотрел на Трюс и Фредди. Трюс подумала, что он уже меньше похож на кинозвезду.

В сумерках они не сразу разглядели пруд, заросший водорослями; на берегу пруда стояла покрытая мхом каменная скамья. Франс указал на нее, и девочки сели.

Как и при визите к ним домой, он перешел сразу к делу. Франс изложил свои взгляды на отряд Сопротивления – он должен быть немногочисленным и не зависеть от других организаций. Девочкам предстояло стать одними из главных его членов. Франс сделал паузу.

– Кстати, – заметил он, – вы не дадите мне адрес Карела Мока?

Трюс и Фредди замолчали. Они знали Карела Мока благодаря связям матери в партии. Знали, что он не только коммунист, но еще и еврей, который, несмотря на двойную опасность для себя, продолжает работать в партии. Обе девочки знали его адрес, но будь они прокляты, если выдадут его чужому, пусть даже за него поручился – в каком-то смысле – Ринус Хобеке.

Они попытались сменить тему. Чей это пруд? Почему они встречаются здесь?

Прежде чем они сказали еще хоть слово, Франс выдернул из кармана пальто револьвер и прицелился в них. Движение было таким быстрым и неожиданным, что девочки застыли на месте, стремительно осознавая, что сейчас произошло.

– Адрес, пожалуйста, – сказал он, помахивая пистолетом у них перед носами. – Очень жаль вам это говорить, но я из гестапо и хочу знать, где живет Карел Мок.

Он вытащил из кармана какие-то бумаги и показал сестрам издалека – они смогли разглядеть только печати и свастики. Франс сунул бумаги обратно в карман.

– Ублюдок, – прошипела Трюс. – Дай-ка я еще разок посмотрю.

Как только он потянулся к карману, Фредди бросилась на него, и Трюс тоже – мгновение спустя. Она ударила по пистолету ногой, и тот отлетел в сторону. Фредди вцепилась ему в глотку, Трюс навалилась на грудь. Общим весом они повалили его на землю возле пруда, продолжая осыпать ударами в голову и грудь.

Внезапно Франс обмяк и перестал сопротивляться.

– Стоп! Стоп! – закричал он, мигом растеряв и самоуверенность, и сходство с кинозвездой. – Мне приказали сделать это! – добавил он, инстинктивно закрываясь руками от ударов, которые перестали сыпаться на него. – Они хотели проверить вас.

Девочки отпустили Франса и оценили нанесенный ущерб: у него были разбиты нос и губа, а под глазом расплылся синяк, который станет черным к моменту их следующей встречи.

Они и сами пострадали, особенно Фредди, у которой порвалась блузка и отпоролся ремешок на туфле, а также был разбит палец и кровоточило колено.

Поднимаясь и переводя дух, они слушали дальнейшие извинения и объяснения Франса. Он получил приказ проверить надежность девочек. Ему очень жаль, но ему пришлось так поступить. Именно такой реакции он ожидает от бойцов Сопротивления. Сопротивление – серьезное дело. Как иначе он мог дать им это понять?

Трюс сунула его пистолет себе в карман и плюнула в ладонь, которую Франс протянул ей для рукопожатия.

– Теперь ты доволен? – спросила Фредди.

Все еще с трудом дыша, без сил после стычки, сестры недоверчиво переглянулись. Что это за сопротивление такое? И какие планы у этого человека?

Они подняли с земли свои велосипеды и пошагали к дороге, постепенно заново обретая собственное достоинство. Когда они вышли из деревьев и кустов, то, не обращая внимания на боль, выпрямили спины и с высоко поднятыми головами двинулись по Вагенвег. В конечном итоге они сумели, объединившись, отбиться от человека, наставившего на них пистолет.

В другую эпоху они могли бы ударить ладонь о ладонь, прежде чем поехать обратно домой. Однако в их головах продолжал вертеться вопрос: если Франс действительно настроен настолько серьезно, если их действительно хотели проверить на готовность к исполнению сложных задач в Сопротивлении, то хотят ли они быть его частью? [66]

Глава 6

За несколькими показательными исключениями – главным из которых является забастовка в 1941 году, – сопротивление в Нидерландах в первые годы оккупации заключалось преимущественно в ненасильственных подпольных действиях, с которыми сестры Оверстеген и раньше были знакомы. Широкая и популярная антигерманская пресса продолжала публиковать многочисленные газеты, включая De Waarheid и De Vonk, которые Трюс и Фредди продолжали распространять, а также газеты Trouw («Вера»), Vrij Nederland («Свободные Нидерланды») и Het Parool («Девиз»). Подобных изданий – от настоящих редакторских до отпечатанных на домашних станках, простых листовок, новостных бюллетеней и т. п. – в период оккупации выходило около тысячи трехсот [67].

Подпольная пресса была важным источником информации в период оккупации. Как выразился один из современников, «в легальных газетах не было ничего, кроме пропаганды; немцы захватили все, что только смогли. Чтение нелегальной прессы имело для нас огромное значение во время войны. Она придавала нам силы. Я получал Trouw от одного соседа со своей улицы, а Het Parool мне доставляли к дверям. Мой отец, еврей, отказывался иметь с ними дело. Он боялся. Вот почему мы читали газеты тайком» [68].

Однако методы сопротивления начали меняться по мере развития военных действий и роста угрозы существованию и свободе Нидерландов. После Перл‐Харбора в войну в Европе вступили США, и бои на Восточном фронте тяжелым бременем легли на Германию, поэтому Третий рейх стал подтягивать дополнительные резервы. В Голландии началась реквизиция государственных ресурсов для финансирования и продолжения войны по нескольким фронтам.

Рейх стал эксплуатировать Нидерланды новыми и угрожающими способами. В декабре 1941 года от голландских мануфактур потребовали производить зимнюю одежду, чтобы немецкие солдаты не замерзли в России – и неважно, что голландцы при этом не обеспечивались теплыми вещами. Из-за дефицита редких металлов немцы конфисковали голландскую валюту – медные, никелевые и серебряные монеты сменились цинковыми. Вскоре немцы начали отнимать самое дорогое, что было у нидерландцев: полицейские в зеленых рубашках конфисковывали у них велосипеды для немецких военных. К концу 1942 года более ста тысяч велосипедов было отнято у голландцев в пользу вермахта, преимущественно для использования на Восточном фронте. А запчасти – шины, спицы и цепи – стали такой же редкостью, как зубы у курицы [69].

Запросы немцев выросли еще сильнее весной 1942-го, когда им потребовалась рабочая сила из оккупированных стран Европы. В Нидерландах в первые годы оккупации труд на немцев был преимущественно добровольным. Дальше была принята серия мер, которые грозили полностью поработить голландских рабочих.

В типичной германской манере эти меры вводились настойчиво, но постепенно. Сначала всем безработным в возрасте от восемнадцати до сорока лет было приказано зарегистрироваться в конторах по борьбе с безработицей. Дальше голландских работодателей обязали запрашивать разрешение на наем сотрудников до сорока лет. Очень скоро немецкие власти начали принудительно отправлять опытных рабочих на военное производство в Германию. Тех, кто не хотел служить рейху, отправляли в трудовые лагеря. Всего из Нидерландов в Германию в 1942 году было депортировано 162 тысячи рабочих [70].

Но хотя нацисты постоянно закручивали гайки, вооруженное сопротивление в Нидерландах развивалось медленно. Тому имелись объективные причины. Быстрая победа немецких войск и захват территории придавали любому сопротивлению оттенок безнадежности. А тот факт, что королева и правительство бросили свою страну, лишил сопротивление руководящего центра внутри Нидерландов.

Близость Германии и Нидерландов наряду с долговременными культурными узами, которые Германия продолжала эксплуатировать, заставила многих голландцев отказаться от активного сопротивления притеснениям. С учетом многочисленности NSB в Нидерландах многие в стране симпатизировали идеям немецкого национализма. Также в стране царили пораженческие настроения и предчувствие, что нацизм победит.

Росту сопротивления препятствовали и географические факторы, что подтверждают историки из Стратегической службы (ОSS), предшественницы ЦРУ во времена Второй мировой войны в США. «За неимением горных и лесных регионов отсутствовали территории, где могли бы укрыться большие группы партизан». Плоская местность с многочисленными реками и каналами «ограничивала передвижение проложенными дорогами, железными дорогами и мостами, которые немцы легко взяли под свой контроль, установив блокпосты и запретив свободное перемещение. Горючее стало дефицитом, и многие голландцы использовали для перевозок велосипеды, иногда даже без шин, для которых не хватало резины» [71].

Тем не менее постепенно в Нидерландах формировались независимые группы Сопротивления, которые затем сливались в отряды. Некоторые продолжали вести подпольную работу, направленную на ослабление последствий нацистских притеснений в стране. Другие сосредоточивались на помощи наиболее незащищенным членам общества от облав, арестов и депортаций – евреям, коммунистам, рабочим и вскоре ветеранам голландской армии.

Тысячи людей приходилось прятать от нацистов, и их нужно было кормить и беречь от опасностей. В результате активно развивалась рискованная деятельность, в которую впервые оказалась вовлечена Йо Шафт, когда украла удостоверения личности в бассейне в Харлеме для своих подруг-евреек. Теперь она воровала удостоверения, когда ездила на поезде из Харлема в Амстердам и обратно, пытаясь продолжать учебу в университете.

Помимо краж удостоверений и печатей, укрывания onerduikers и участия в выпуске подпольных газет и журналов голландское Сопротивление – подобно группе Франса ван дер Виля – постепенно переходило к жестким мерам в отношении немецких оккупантов.

* * *

Странная группа собралась в парке Кенау весенним вечером 1942 года. Двое взрослых мужчин, двое юношей и две девушки-подростка, куря сигареты, тихонько совещались в углу парка подальше от пешеходных троп – вблизи канала, медленно катившего свои воды среди зелени. Девочки Оверстеген знали Яна Хюйсденса по другим акциям. Нацисты охотились за этим коротышкой за какие-то его проступки в Роттердаме. Они также знали Кора Расмана, мужчину постарше, каменщика из Харлема, который имел отношение к Коммунистической партии и через нее был связан с их матерью. Вим Гронендаль, их старый приятель из Харлема, тоже был в парке, вместе с главой группы Франсом ван дер Вилем, предыдущие встречи с которым до сих пор были живы в памяти сестер.

Со временем к группе присоединится еще несколько человек: двое рабочих с фабрики Хуговенса – симпатичный кудрявый юноша по имени Ян Бонекамп и его товарищ Ян Брассер, взявший себе кличку Витте Ко («Белая корова»), а также Хенк де Ронде и брат Франса Александр. Но на первом собрании присутствовали только Трюс, Фредди и эти четверо мужчин.

Хюйсденс и Гронендаль были вместе с девочками Оверстеген частью группы, распространявшей газеты Trouw и De Waarheid в Харлеме и выполнявшей мелкие поручения, связанные с их выпуском и печатью. Хотя не все они принадлежали к Коммунистической партии, эти люди стали ядром местного отделения команды саботажников, называвшей себя Харлемским советом Сопротивления – Raad van Verzet, или RVV.

Харлемский RVV был связан с более крупной организацией с тем же названием, которая занималась актами вооруженного сопротивления. «Большинство членов харлемской команды [были] обыкновенные мальчишки, рабочие, придерживавшиеся левых политических взглядов, – вспоминала Трюс Оверстеген. – Не думаю, что нашу команду, и позднее Совет Сопротивления, можно называть коммунистическим объединением. Там были коммунисты, но также члены ассоциации свободомыслящих, анархисты, троцкисты и социалисты. Все держались вместе». Со временем различия между ними обретут определенную важность – ближе к концу войны и после нее [72].

Франс ван дер Виль был бесспорным лидером отряда. Он обеспечивал приток новых членов, организовывал собрания, руководил всеми действиями и издавал директивы, которые были не столько приказами, сколько настойчивыми рекомендациями – другие могли обсуждать их, но обычно им следовали. Франс служил до войны капралом в голландской армии, а в гражданской жизни торговал в Харлеме медом [73]. По собственной инициативе он начал сколачивать отряд за несколько месяцев до знакомства с Трюс и Фредди. Девочки быстро разглядели в нем черты, которые одновременно внушали почтение и тревожили: он питал глубокую ненависть к немцам и нисколько не боялся за себя или за членов группы, которых толкал на риск. Ему нужны были саботажники, мужчины и женщины, похожие на него самого. Девочки быстро поняли, что потребуется огромное мужество и храбрость, чтобы оставаться частью ячейки Франса.

Предметом их собрания было оружие – точнее, потребность в нем. Пистолет, который использовал Франс, чтобы проверить сестер несколькими неделями ранее, являлся единственным огнестрельным оружием в их распоряжении. К тому же он был довольно жалким экземпляром огнестрельного оружия в целом: Трюс говорила, что он «восходит ко временам охотников и собирателей» [74]. Его откопали из тайника в саду голландского военного, и никто не знал точно, выстрелит ли он вперед или назад, если выстрелит вообще.

На ранних этапах сопротивления единственным реальным источником оружия для отряда был их враг: немцы. Конечно, получить оружие от солдат вермахта было непросто. Его нельзя было попросить – оружие следовало отнять, и для того, чтобы обсудить, как это сделать, Франс и собрал их в парке.

У него было кое-что для осуществления этой задачи. Он подошел к своему велосипеду и достал два свертка, продемонстрировав их содержимое как настоящее сокровище. В первом свертке оказался тяжелый штык, тоже выкопанный в саду военного ветерана вместе с пистолетом. Во втором лежал жуткого вида нож из Индонезии – похоже, сувенир, привезенный каким-то жителем Харлема из поездки в голландскую колонию в Ост-Индии в давнем прошлом.

Подпольщики, собравшиеся в парке, в ужасе вытаращились на штык и нож, поняв, для чего Франс собирается их использовать. Изначально он думал «обменять» их на огнестрельное оружие. Но потом стало ясно, что членам группы придется убить вооруженного немецкого солдата штыком или ножом, чтобы завладеть его пистолетом и положить начало арсеналу их отряда.

В тот вечер им предстояло поискать подходящую мишень. Научиться выслеживать врага. Изучить его привычки. Подождать возможности для атаки. И если таковая представится, напасть.

Фредди, хоть и была отчаянным пятнадцатилетним сорванцом, при росте в 152 сантиметра никак не могла напасть на «зеленого» – полицейского из ОД. Неудивительно, что она воспротивилась этому плану.

– Ты же видишь, он сумасшедший, – сказала она сестре.

Ян тоже засомневался.

– Наверное, начитался ковбойских историй, – заметил он.

Однако Франс стоял на своем. Когда мимо прошла группа гуляющих, он немедленно прибегнул к уловке, которую раньше предложил членам отряда в качестве объяснения их присутствия в парке. Они должны были изображать спортсменов, а он – их тренера. Он громко выкрикнул несколько инструкций, а потом велел группе будущих убийц вернуться на это же место в воскресенье в спортивной форме [75].

Гуляющим, похоже, совершенно не было дела до того, чем они занимаются.

* * *

Ян был немногим выше Фредди, и по этой причине Франс решил объединить их: изображая влюбленную парочку, они должны были выслеживать потенциальную жертву. Единственная проблема заключалась в том, что Вим, которого иначе объединили бы с Трюс, отвечал за церковную службу в тот вечер, и Трюс пошла выслеживать офицеров СС в темноте вместе с Яном. Фредди следовала за ними на некотором удалении на своем велосипеде.

Франс наметил для Трюс и Яна маршрут, и очень скоро они действительно наткнулись на офицера СС, шагавшего по городу. Они шли за ним некоторое время, потом приблизились настолько, что Трюс уловила запах его пота – а может, ее собственного, поскольку она вся вспотела в пылу преследования. В следующий момент она заметила, что Ян достал нож из кармана пальто. Он что, действительно собирался это сделать? Трюс замерла на месте и зажмурила глаза, не осмеливаясь дышать или смотреть. Мгновением позднее она поняла, что Ян по-прежнему рядом с ней, что он не вонзил страшный нож немцу в спину.

Фредди подъехала к ним, тоже обрадованная тем, что ничего не произошло.

– Мы для этого не годимся, – сказала она сестре и Яну.

Трюс перевела дыхание. Сердце у нее отчаянно колотилось, но она чувствовала себя храбрее.

– Если бы ублюдок напал на нас, это была бы совсем другая история, но так я просто не могу, – сказала она [76].

Позднее тем же вечером они встретились с Франсом и вернули ему нож.

– Значит, придется придумать другой способ завладеть оружием, – только и ответил он.

– Мы не собираемся сами становиться эсэсовцами, – заявила Трюс при расставании.

Позднее Франс скажет ей, что и не рассчитывал, что они кого-нибудь убьют. Судя по всему, ему просто нравилось устраивать новобранцам подобные проверки [77].

Глава 7

Все еще учившаяся в Амстердаме Йо Шафт существовала в хаотичном мире, сочетавшем учебу на юридическом факультете, присмотр за подругами-еврейками – Соней и Филин – и новые правонарушения, в которых она стала столь изощренной, что другие подпольщицы, которым она передала первые украденные удостоверения для Сони и Филин, теперь обращались только к ней. Эрна Кропвельд говорила, что может попросить у Йо удостоверение для сорокалетней женщины и буквально пару часов спустя Йо его доставит [78].

Летом и осенью 1942 года для евреев в Нидерландах начались страшные времена. В июне агентство под названием Zentralstelle, занимавшееся еврейской эмиграцией, проинформировало Еврейский совет, что рейху требуется еврейская рабочая сила в Германии и в скором времени начнутся депортации голландских евреев. Бюро регистрации граждан выдало сведения о еврейской переписи, проведенной годом ранее, и начались облавы на евреев, преимущественно в Амстердаме. К июлю более шести тысяч евреев были согнаны во временные лагеря в Вухте на юге Нидерландов (ближе к концу года Вухт стал полноценным концентрационным лагерем) и в Вестерброке на северо-востоке, всего в двадцати пяти милях от границы с Германией.

Лагерь в Вестерброке был построен голландцами в 1939 году, еще до прихода нацистов. Там должны были содержаться еврейские беженцы, прибывавшие в Нидерланды из Германии, которые затем постепенно расселялись по Голландии [79]. То, что впоследствии он стал перевалочным пунктом на пути в Аушвиц, содержало горькую историческую иронию.

Лагерь располагался в пустынной местности среди низкорослых деревьев и зарослей вереска. Летом и осенью 1942 года туда непрерывно свозили голландских евреев, и лагерь был переполнен. Это означало постоянный приток заключенных в концлагеря в Германии.

В это время в Амстердаме семья Отто Франка, включая его дочь-подростка Анну, перебралась в укрытие в конторе Франка близ Принценграхт. Анна в июне начала вести свой знаменитый дневник; а 9 июля семья переехала в их тайное убежище. Они взяли школьные сумки и чемоданы из прежнего дома в еврейском квартале Амстердама. «Люди на улицах провожали нас сочувственными взглядами, – писала Анна в тот вечер. – По их лицам было видно, что им жаль, что они не могут нас подвезти; желтая звезда говорила сама за себя» [80].

В плотно населенных Нидерландах значительная часть жителей занялась непростым делом укрывания евреев, рабочих и других людей, за которыми охотились нацисты, пока другая группа, преимущественно связанная с NSB, гонялась за onerduikers, чтобы выдать их властям (вскоре ей пришло на помочь «Окончательное решение» – план истребления всех евреев в Европе, – которое применялось в Zentralstelle, центральном ведомстве в Нидерландах, куда сгоняли всех евреев, даже не упомянутых в переписи). Стороны бесконечно играли между собой в кошки-мышки, и количество тех, кто прятался, равно как и тех, кто попадал в лагеря, постоянно росло.

Отряд голландского Сопротивления под названием LO, «Национальная организация помощи укрывающимся» (Landelijke Organisatie voor Hulp aan Onerduikers), был создан благодаря усилиям домохозяйки по имени Хелена Кюйперс-Ритберг и священника Реформаторской церкви Нидерландов Фредерика (Фрица) Сломпа. Сломп был одним из первых лидеров Сопротивления; в 1942 году он стал странствующим проповедником. Опасаясь поимки в поезде, он ездил по стране на велосипеде и читал запрещенные проповеди против нацистов голландским прихожанам, среди которых в Винтервике на юго-востоке Голландии оказались Хелена Кюйсперс-Ритберг и ее муж.

Организации, подобные LO, были нужны, чтобы руководить отдельными группами Сопротивления. Сложнее всего было укрывать onerduikers. Немцы вводили все новые документы для удержания голландцев под контролем: разрешения на работу, разрешения на владение велосипедом, удостоверения личности, продуктовые карточки и т. п. Одной из главных проблем для тех, кто помогал укрывать евреев, рабочих, бежавших от принудительного труда в Германии, и членов Коммунистической партии, было то самое, чем Йо занималась в Амстердаме – воровство и подделка бумаг для их подопечных и для них самих. Чтобы получать продовольствие, требовались карточки, чтобы получать карточки, надо было показать удостоверение личности. Его следовало иметь при себе на улице на случай, если вас остановят, в транспорте удостоверение могли потребовать в любой момент.

Для удовлетворения этой потребности сформировалась целая подпольная индустрия поддельных документов. Группа под названием Persoonsbewijzencentrale, или PSB (Центральная служба удостоверений), основанная в 1942 году скульптором из Амстердама Герритом ван дер Вином, стала главной в стране организацией, занимающейся такими подделками. Годом спустя образовалась еще одна – Falsificatie Centrale, или FC (Центральная служба подделки документов), отпочковавшаяся от LO [81].

На создание убедительных подделок уходило много времени и сил. Поначалу подделки были примитивными по сравнению с теми, которые появятся позднее: в 1941 и 1942 годах с удостоверений личности перочинным ножом соскребали букву «J», обозначавшую «еврей». У каждого удостоверения на обороте фотографии имелся отпечаток пальца, а на него специальным клеем приклеивали прозрачную печать. Штамп муниципалитета, выдавшего документ, наклеенный поверх фотографии, надо было аккуратно обработать парами ацетона, чтобы не повредить печатный шрифт. Дальше его возвращали назад, поверх замененной фотографии, точно на то же место. Даже для такой несложной подделки требовались специальные инструменты [82].

* * *

Точно так же люди, укрывавшие onerduikers, изобретали собственные способы исполнять эту опасную и тяжелую миссию. В Харлеме дочери местного часовщика, Корри и Бетси тен Боом, с мая 1942 года начали помогать евреям, нуждавшимся в убежище. Однажды у них на пороге появилась незнакомка и попросила о помощи. Она сказала, что они с мужем евреи, ее мужа арестовали, а ей с сыном необходимо спрятаться. Она слышала, что они помогали своим соседям-евреям, и просила помочь и ей тоже. Семья тен Боом не только приняла ее у себя в доме, они даже устроили специальную комнату, впоследствии названную «Убежищем», где прятали еще многих onerduikers в ходе войны (или в то время, когда занимались этой деятельностью). В 1944 году на тен Боомов донесли, и они были арестованы; сестры оказались в концентрационном лагере Равенсбрюк, откуда Корри вернулась, а Бетси нет [83].

Архитектор помог им обустроить потайную каморку в спальне Корри, где могло спрятаться до шести взрослых одновременно. Там была собственная система вентиляции, и сигнал предупреждал беженцев о начале облавы. Корри была знакома с главой местного отдела по распределению продуктовых карточек и получала у него карточки для своих постояльцев. Книга Корри «Убежище» стала бестселлером среди мемуаров о военных годах [84].

* * *

Сестры Оверстеген продолжали заниматься одной из самых опасных разновидностей подпольной работы: переправлять еврейских детей из одного укрытия в другое. Одним из первых подобных заданий Трюс было отвезти застенчивую и напуганную десятилетнюю девочку по имени Луиза из дома в Харлеме на ферму за городом. По пути Трюс объяснила Луизе, что им придется забрать еще одного ребенка и тоже доставить его в новое жилье. От этой перспективы Луиза испугалась еще сильнее.

Вторым ребенком оказался четырнадцатилетний мальчик по имени Фриц, который доставил немало хлопот людям, которые его укрывали. Он хотел выходить на улицу; хотел включать радио; хотел быть четырнадцатилетним мальчишкой. Конечно, все это было невозможно в укрытии. Тем не менее, когда Трюс его забирала, Фриц вежливо поблагодарил супругов за то, что заботились о нем, и выглядел искренне признательным. Позднее он дал Трюс денег, чтобы она купила пожилой паре цветы.

Трюс, Луиза и Фриц ехали на велосипедах в сторону Хиллегома, небольшого городка к юго-западу от Харлема, где обоим предстояло поселиться. Фриц оказался обаятельным, и Луиза постепенно потеплела по отношению к нему. По пути Трюс заметила, что за недели бездеятельности в укрытии дети потеряли физическую форму, и потому решила сделать остановку, чтобы они перевели дух. Пока они сидели на обочине дороги, Фриц смешил Луизу и Трюс забавными анекдотами. В эти мгновения они были просто детьми, которые выбрались на велосипедную прогулку и хорошо проводят время.

Однако вскоре им пришлось опять отправляться в путь. Внезапно Трюс поняла, что забыла свою сумку на том месте, где они останавливались, и велела спутникам подождать, пока она вернется и заберет ее.

Когда она снова к ним присоединилась, настроение стало совсем другим. Пока Трюс не было, мимо детей прошел взвод немецких солдат, и некоторые подозрительно таращились на Фрица и Луизу. Атмосфера беззаботности испарилась, и Луиза снова превратилась в бледного дрожащего ребенка, каким была раньше.

Фрица доставили на ферму, где он мог работать на свежем воздухе и расходовать свою неисчерпаемую энергию. Он попал в прекрасную семью. Когда Трюс рассказала жене фермера о проблемах Фрица в предыдущем убежище, женщина лишь посмеялась. У нее был собственный сын-подросток.

– Мы справимся, – сказала она.

Луизу тоже удачно разместили у бездетной пары, которая присматривала за ней всю войну. Родители Луизы так и не вернулись из лагеря, и эта пара оставила ее у себя навсегда [85].

* * *

Примерно в то же время в Амстердаме погромы в еврейских кварталах значительно усилились. Нацисты устраивали облавы и отгораживали для евреев гетто в разных городах. Они просто выселяли евреев из их домов и сгоняли туда, предоставляя размещаться самим, как получится.

Однажды Трюс ехала на трамвае в Амстердам. На остановке четверо офицеров военной полиции с пистолетами-пулеметами вошли в вагон и быстро заняли места у всех четырех выходов. Водителю приказали не останавливаться. Взволнованная, Трюс встала и пошла к задней платформе, где к ней приблизился один из немцев в угрожающего вида каске. На вид ему было лет сорок пять. Он глянул в ее направлении и предложил сигарету, которую она взяла, ответив «Danke», но взглянуть на мужчину в ответ побоялась.

Они ехали через Амстердам к центру города, когда внезапно водитель нажал на тормоза. Выглянув наружу, Трюс сразу поняла причину. К трамвайным путям бежала толпа народа с чемоданами и мешками – их гнали немецкие солдаты, вооруженные, как полицейские в трамвае, пистолетами-пулеметами. Она услышала на расстоянии выстрел, потом другой. Женщина в трамвае вскочила с сиденья, заливаясь слезами.

Стрельба послышалась ближе, и со своего места на задней платформе Трюс увидела молодую мать, которую вытаскивали из дома. Одной рукой она держала младенца, за другую отчаянно цеплялся маленький мальчик. Женщина двигалась недостаточно быстро для нациста, подгонявшего ее. Без предупреждения он ударил ее прикладом винтовки под колени. Она упала, выронила младенца, и тот головой ударился об асфальт. Малыш безжизненно распростерся на земле.

Теперь все в трамвае плакали и кричали. Женщина подхватила тельце ребенка; немец в зеленой форме продолжал подталкивать ее. Их фигуры становились все меньше по мере того, как удалялся трамвай.

«Mein Gott, – услышала Трюс слова немецкого солдата, стоявшего у нее за спиной в шлеме, похожем на панцирь черепахи. – Разве так воюют?» [86]

«Если бы только у меня был пистолет», – подумала Трюс. Будь у нее оружие, она застрелила бы немца, который ударил мать… и, возможно, того, который дал ей сигарету, тоже [87].

Глава 8

Позднее той осенью Франс дал девочкам их первое настоящее задание. Он выследил эсэсовского офицера, посещавшего популярный у немцев ресторан «Хеенхек». По словам Франса, офицер был шифровальщиком – он перехватывал и расшифровывал передачи, которые голландское подполье отправляло британской разведке. Британцы и голландское подполье сотрудничали с целью возвращения домой британских летчиков, сбитых во время бомбардировок Германии. Эсэсовский офицер разорвал цепь, необходимую для безопасной доставки пилотов назад на родину [88].

Франс привел девочек на площадь перед Центральным вокзалом, где видел этого эсэсовца, и потихоньку указал на него сестрам. Рассказывая об их задании, он выражался прямо. Трюс и Фредди следовало прийти в «Хеенхек» одетыми в их самые откровенные наряды, накрашенными, на высоких каблуках и в чем-нибудь пособлазнительней их обычных школьных шерстяных чулок. Им надо было притвориться уличными девками, выманить нациста из ресторана и привести в лес на Вагенвег, близ резиденции Мари Андриссена, где обычно встречалась их группа. Там Кор должен был заняться им – иными словами, убить.

Конечно, осуществить план на практике оказалось сложнее. Первой и почти непреодолимой проблемой было то, что ни Трюс, ни тем более Фредди не выглядели как «нацистские шлюхи», как выразилась Трюс позднее. Фредди распустила косички, но ее детское лицо и хрупкая фигура никак не годились для проститутки. Однако, если говорить начистоту, многие мужчины именно таких девиц и искали.

Следующий вопрос заключался в том, насколько им удастся маскировка. Смогут они вести себя как «нацистские шлюхи»? Чтобы правильно настроиться, Трюс с Фредди пошли в Харлеме в кинотеатр на «слащавую любовную картину», как назвала ее Трюс. Потом, у Андриссена, Трюс с Фредди попытались отработать свои будущие роли. Но даже после того, как Франс раскрасил Фредди лицо, нанес ярко-красную помаду, напудрил щеки, подвел брови и обрызгал ее дешевыми духами, та продолжала хохотать, и Кор тоже не мог сдержать смешков. Франс заметил, однако, что эсэсовца видели в «Хеенхеке» с самыми разными женщинами; Фредди и Трюс достаточно показаться там, чтобы он их заметил.

Они еще немного попрактиковались в ходьбе на высоких каблуках, а потом вместе направились в ресторан.

За столиками там сидели немецкие солдаты, но нужного эсэсовца среди них не было. Девочки, чувствуя себя неловко накрашенными и разодетыми, присели за столик рядом с немцем, потягивавшим джин, и хорошенькой медсестрой-голландкой, которая ела мороженое.

Франс дал им десять гульденов, чтобы сестры могли что-нибудь заказать в ожидании. Монеты жгли им карманы, а мороженое казалось ужасно соблазнительным в качестве времяпрепровождения. Официант сразу сообразил, кто они такие – подростки в дешевом маскараде, – и подозрительно уставился на сестер. Тем не менее он принял у них заказ, и вскоре Трюс и Фредди уже наслаждались своим мороженым.

Все закончилось крайне неприятной сценой. Эсэсовец так и не пришел, и, чтобы убить время в ожидании, девочки заказали еще по мороженому. Когда официант вернулся со счетом, там было написано – тринадцать гульденов и восемьдесят центов. Трюс и Фредди запаниковали. Они начали рыться в карманах, но на двоих вместе с мелочью у них набралось всего одиннадцать гульденов. Девочки извинились, официант обозвал их грязными потаскухами, и под гомон толпы сестер Оверстеген вышвырнули из кафе [89].

* * *

Два дня спустя они наткнулись на того эсэсовца на улице близ «Хеенхек». На этот раз без макияжа и высоких каблуков. Просто девушки, просто соблазнительные улыбки. В мгновение ока Трюс оказалась за столиком вместе с эсэсовским шифровальщиком. Она отослала Фредди обычными для старшей сестры словами «Поди поиграй где-нибудь», чтобы остаться с немцем наедине. Трюс знала, что Фредди будет держаться поблизости и в нужный момент помчится к Франсу и Кору сообщить, что игра началась.

Немец заказа себе пива, а Трюс – лимонад, который она потягивала, казалось, несколько часов. Ей мучительно было флиртовать с ним: эсэсовец был гораздо старше и выглядел очень властным. Кажется, ему было лет пятьдесят. От его улыбочек ее подташнивало. Она выкурила сигарету, и ей стало еще хуже. Она заметила, как он из-под очков пялится на ее грудь. Тошнота усилилась, но ему хотелось рассказать о своих медалях, и она выслушала его с должным вниманием.

Трюс понимала, что им пора идти. Она поведала немцу о «частной роще ее дядюшки» на Вагенвег. «Всего десять минут пешком, и там так романтично!» – убеждала она. Мужчина рассмеялся и сказал по-немецки, что Трюс, кажется, хочет познакомиться с ним поближе. Они поднялись со стульев; хозяин заведения сделал в адрес немца знак, от которого все вокруг расхохотались. Трюс покраснела до корней волос [90].

Выйдя на улицу, Трюс заметила, как Фредди садится на велосипед. Взглядом она дала сестре понять, что план в силе, и Фредди помчалась предупредить Франса и Кора, чтобы были наготове.

Трюс провела эсэсовца через парк к леску, продолжая флиртовать с ним, несмотря на отвращение. Годы спустя она все еще будет помнить его губы и руки. Ей было тяжело притворяться влюбленной из-за страха [91].

Она отбивалась от его объятий, пока они шагали по узкой тропинке к Вагенвег в сумерках, спустившихся на Харлем. «На улице темнело, и мне было нелегко вести его через лес. Любые кусты на De Hout [зеленой улице, ведущей к дому на Вагенвег] вполне бы его устроили», – вспоминала она [92].

Наконец, они дошли до особняка Андриссена, отмеченного парой статуй на улице перед домом. Трюс провела немца через ворота дальше, в темные глубины поместья, к пруду, где Франс устроил им с Фредди проверку несколько месяцев назад. Немец выжидающе уставился на нее, потом крепко прижал к себе. Она отчаянно боялась, но знала, что Франс поблизости, и на этот раз была рада услышать его голос.

– Что вы здесь делаете? Что такое? – рявкнул Франс, появляясь из темноты. Он заговорил на немецком, угрожая эсэсовцу, как хозяин, во владения которого вторглись. Франс отлично разыграл возмущенного «дядюшку» испуганной «племянницы» – Трюс. Он сообщит начальству офицера, если тот немедленно не удалится.

Немец остолбенел, но быстро пришел в себя. Щелкнув каблуками, он принес извинения. Когда он развернулся, собираясь уходить, Франс подскочил к нему со спины, приставил свой доисторический пистолет ему к затылку и нажал на курок.

Выстрел эхом разнесся по роще, и эсэсовец рухнул на землю. Кор и Фредди выскочили из-за кустов; Трюс вырвало на траву возле пруда.

Франс и Кор быстро раздели еще не остывшее тело и забрали форму себе для последующего использования. Франс резким тоном приказал Фредди выйти на улицу и посмотреть, нет ли там кого. Покончив с раздеванием трупа, Франс и Кор вырыли среди деревьев неглубокую могилу, свалили тело туда и засыпали землей. Потом замели ее отломанной веткой и присыпали листьями, чтобы сделать незаметной.

Как только они закончили, Фредди прибежала со своего поста сообщить, что машина с немцами подъехала и остановилась на Вагенвег. Весь отряд немедленно бросился в заросли. Пробравшись через деревья, они оказались перед высоким забором, окружавшим теннисный корт, – барьером, который Франс и Фредди быстро преодолели. К сожалению, Трюс и Кор немного задержались; они были наверху, когда у них за спиной раздался собачий лай.

Дома Фредди едва не набросилась на сестру с кулаками. Им очень повезло, что мать и сводный брат Робби уехали на несколько дней в Амстердам погостить у тетки. Девочки прижались друг к другу и разрыдались [93].

Глава 9

Количество участников Сопротивления в Харлеме и прилегающих городах летом и осенью 1942 года заметно выросло. Возникли еще десятки отрядов и ячеек помимо той, что организовал Франс ван дер Виль. LO, специализировавшаяся на укрывании onerduikers, стала гораздо более активной, особенно когда выяснилось, что немцы собираются принудительно угонять молодых голландцев в Германию для работы на военном производстве.

В Харлеме действовала так называемая Ordedienst (OD), организованная бывшими солдатами вскоре после капитуляции. На ранних этапах оккупации эта группа предполагала, что немцы не останутся в Голландии. Их намерение вместе с официальным голландским правительством в изгнании в Великобритании заключалось в заполнении вакуума власти в стране и поддержании порядка после ухода нацистов. Когда немцы не только остались, но и подчинили страну своему режиму, многие члены OD сами стали участниками Сопротивления.

Помимо этих групп в Харлеме существовало множество небольших независимых отрядов Сопротивления и ячеек, преимущественно связанных с подпольными изданиями. Сторонники De Vonk («Искры») были в основном социалистами; сторонники De Waarheid – коммунистами. Существовали собственные группы в прилегающих городках и деревнях: Сантпоорте, Вельсене, Бевер-Хемстеде и Кроммени.

С учетом разнообразия их убеждений и идеологий, неудивительно было, что группы придумывали разные тактики сопротивления немцам и их коллаборантам, от молчаливого, но эффективного укрывательства onerduikers, с которого начинала LO, до насильственных мер, к которым прибегала ячейка Франса ван дер Виля.

По мере того как количество и разнообразие групп возрастало, в их рядах возникали конфликты. Все чаще случались предательства. Значительная часть населения страны продолжала сочувствовать фашистам; NSB Антона Мюссерта была одной из мощнейших политических партий в стране. В октябре 1942-го Мюссерт обратился к Гитлеру, заявив, что хочет активнее участвовать в управлении Нидерландами (вплоть до замещения правительства Зейсс-Инкварта). Принципы управления до того стабильным голландским обществом внезапно перевернулись с ног на голову под сапогом нацистских оккупантов. Это ощущали даже в самых удаленных деревнях и городках.

Вот что произошло в Харлеме в кружке активистов из Коммунистической партии в результате ареста некого Йозефа М. Герритсена.

Герритсена летом арестовала военная полиция; вскоре его выпустили на свободу, и он вернулся к своим товарищам в левые круги Харлема. Остаток лета и осень все больше и больше членов сопротивления попадало под арест, и возникло подозрение, что кто-то выдает их имена властям. Пошли слухи про Герритсена. Тот факт, что его забирали в полицию, а потом выпустили, указывал на возможное сотрудничество с немцами.

Трюс присутствовала на собрании, созванном местной Коммунистической партией для обсуждения дела Герритсена. Обстановка была накаленной; людям требовалось немедленное решение. Их арестовывали одного за другим, забирали в полицию и отправляли в лагеря или сразу казнили. Никто из местной ячейки не доверял больше Герритсену, но он был их товарищем. Мог ли он действительно их предать? Это казалось немыслимым, и все-таки приходилось смотреть правде в лицо. Герритсена необходимо было ликвидировать [94].

Это задание поручили одной из сестер Оверстеген; но какой именно, Трюс или Фредди, до сих пор неизвестно. По некоторым данным, Фредди выбрал «лидер группы», предположительно Франс ван дер Виль [95]. Подробности убийства неизвестны, но мы знаем, что после этого Фредди несколько недель была сама не своя, а гораздо позже высказалась в одном из интервью: «Мы стреляли не в человека, а во врага, в того, кто предал наших» [96].

Трюс, однако, рассказывала другую историю: это она нажала на курок. По ее словам, она во время собрания извинилась и вышла под предлогом, что ей надо в уборную, а сама обыскала карманы пиджака Герритсена и нашла там пистолет, являвшийся доказательством его сотрудничества с военной полицией. В их ячейке оружие было только у лидеров. Герритсену неоткуда было взять пистолет, а значит, он получил его от полиции.

После этого Трюс назначила Герритсену встречу в лесу возле канала Бургвал. Там она обвинила его в предательстве. Поняв, что будет дальше, Герритсен схватился за пистолет, но другой член ячейки заранее вынул оттуда обойму. Он поднял пистолет и нажал на курок, но выстрела не последовало. Тогда Трюс подняла свой пистолет и выстрелила, убив предателя [97].

«Стрелять в людей было ужасно. Я помню, как мы плакали: Ханни, Фредди и я. Обнявшись втроем. Это было кошмарно, но это надо было сделать. В какой-то момент в группе заводился предатель, и его следовало уничтожить. Надо было найти решение, и решение было очевидным: ликвидация» [98].

Глава 10

Неподалеку от места, где в ту осень пряталась в Амстердаме семья Франк, Йо Шафт продолжала свою двойную жизнь студентки и члена сопротивления, помогая евреям укрываться от арестов. Когда в июле начались облавы, она поместила Соню и Филин в укрытие, сначала в Амстердаме, а потом в Харлеме. Она постоянно ходила в общественные места – бассейны, театры, концертные залы и кафе, – отыскивая возможность украсть удостоверения у ничего не подозревающих незнакомцев. Йо также собирала консервы и небольшие подарки для тех, кого уже увезли в Вестерброк. Ее двоюродный брат Ааф Дилс позднее описывал, как однажды попал в доме Шафтов в потайную комнату, заставленную банками консервов и другими передачами для заключенных в лагеря. Йо также передавала их onerduikers [99].

Двойная нагрузка от подпольной деятельности и учебы в университете, жизни между Харлемом и Амстердамом начинала сказываться на Йо. Трудно было найти надежное укрытие для Сони, которой не нравилось сидеть взаперти и которая все чаще поговаривала об отъезде из Голландии, несмотря на связанные с этим сложности. Она жила в доме Шафтов в Харлеме, а также в укрытии в Остзаане, квартале Амстердама, под поддельным удостоверением Ханни ван де Биллаард, в доме друга Йо Диена ван Биля. Чтобы она постоянно не сидела под замком, Ханни и «Ханни» вместе выходили погулять по улицам [100]. Но в результате в опасности оказывались не только они сами, но и семьи, укрывающие беженцев.

Когда Йо поселила Соню в доме подруги, Нелли Люйтинг, в Алкмааре, к северу от Амстердама, родители Нелли пришли в ужас от ее постоянных отлучек, куда она часто звала с собой Нелли за компанию. По словам Нелли, родители устроили Йо настоящий скандал. Йо считала, что нет ничего страшного в прогулках с подругами, и не понимала, что родители Нелли действуют из благих побуждений. Произошел еще один скандал между Йо, Соней и родителями Нелли прямо перед домом Люйтингов [101]. Йо и Соня утверждали, что родители держат Нелли под замком, что у нее есть право гулять, с кем она хочет. Однако убедить их они не смогли. В конце концов Люйтинги выгнали Соню из своего дома и послали письмо родителям Йо, в котором рассказали о случившемся. Шафты написали в ответ, что приносят извинения за поведение дочери, но в глазах Нелли это было сигналом стресса, испытываемого Йо. Обычно она так себя не вела.

Студенты по всей стране испытывали такое же напряжение. В Университете Амстердама в ноябре 1942 года пошли слухи, что немцы планируют отправить семь тысяч голландских студентов на работы в Германию – ранее студентов немцы не угоняли. Месяц спустя, в попытке утихомирить Антона Мюссерта и NSB, игравшую все более активную роль в голландском правительстве, Гитлер наградил Мюссерта титулом «Предводителя голландского народа» и позволил ему сформировать своего рода теневой кабинет параллельно с администрацией Зейсс-Инкварта. Один из членов этого вновь созданного кабинета, генеральный секретарь по вопросам образования, науки и культуры, поручил деканатам университетов подготовить списки студентов для отправки в Германию в декабре.

Студенты по всей Голландии резко воспротивились этой мере. Ректоры тоже – подчинился лишь один. В Университете Утрехта кто-то бросил бомбу в секретариат, и университет вскоре закрыли. По стране распространились слухи, что после рождественских каникул все голландские университеты закроются вообще. Немцы понимали, что с вывозом студентов высшие учебные заведения прекратят свою работу, и решили пока отказаться от своего плана [102].

Университетская жизнь тем не менее осталась беспокойной. Йо после каникул попыталась снова приступить к учебе. Однако другие события быстро заслонили споры насчет возможного вывоза студентов.

В феврале в Гааге было совершено два покушения, сильно сказавшихся на студенческой жизни по всем Нидерландам. В пятницу 5 февраля генерал Сейффардт, командующий Голландским добровольческим легионом, один из членов кабинета Мюссерта, был обнаружен застреленным у себя в доме.

Сейффардт был сыном голландского военного министра и служил в голландской армии до отставки в середине 1930-х. Когда немцы вторглись в Нидерланды, Сейффардт, яростный антикоммунист, помог основать Голландский добровольческий легион. Легион состоял из бывших голландских солдат, готовых помогать Германии в борьбе с коммунистической угрозой с востока. Несколько подразделений легиона в 1942 году отправились на Восточный фронт сражаться вместе с германским вермахтом.

Сейффардт остался в Нидерландах, получил назначение в кабинете Мюссерта и был застрелен в ходе самой дерзкой акции голландского Сопротивления на тот момент, 4 февраля 1943 года.

Группа, организовавшая покушение, была известна как CS‐6 (по номеру дома и названию улицы Кореллистраат в Амстердаме). Ее возглавлял доктор Геррит Кастейн, голландский невролог, один из первых членов коммунистического Сопротивления. CS‐6 была сформирована практически сразу после начала немецкой оккупации и была хорошо известна в подполье Амстердама, в том числе и среди студенческих групп Сопротивления. Несколько студентов даже были ее членами, и один из них нажал на курок, застрелив Сейффардта. Этого студента звали Ян Верлевн; ему удалось бежать и уйти в подполье (годом позже он был пойман и казнен) [103].

Убийство Сейффардта было спровоцировано страхами среди членов CS‐6 и других голландских левых, что назначение Гитлером Мюссерта предводителем голландского народа означает начало национал-социалистического правления в Нидерландах. Предполагалось, что Мюссерт начнет общую мобилизацию голландских граждан для отправки в поддержку немцам на Восточный фронт.

Эти же страхи привели к покушению на еще одного члена нового кабинета Мюссерта, последовавшему практически сразу за убийством Сейффардта. На этот раз жертвой стал Г. Рейдон, министр информации и искусства: в него и в его жену стреляли в Гааге. Жена Рейдона погибла на месте, а сам он несколько месяцев боролся с последствиями ранений, но в конце концов умер.

Пистолет, использованный при втором покушении, проследили до Кастейна. В действительности его передал ему член тайной полиции, просочившийся в ячейку CS‐6. Кастейна арестовали, и он покончил с собой, выпрыгнув из окна тюрьмы в Гааге через несколько недель после покушения [104].

Убийства Сейффардта и Рейдона вызвали ожесточенную реакцию со стороны германских властей. Руководитель голландской СС Ханс Альбин Раутер воспользовался тем фактом, что Сейффардта убил студент, чтобы усилить давление на университеты по всей стране. Во многих прошли облавы; студентов арестовывали десятками, если не сотнями. Только в Амстердаме от 120 до 130 студентов были арестованы и подвергнуты допросам [105].

Ханни Шафт тоже знала о существовании ячейки CS‐6 в Амстердаме, но нет доказательств, что она была ее членом. Будь так, ее, скорее всего, тоже арестовали бы в ходе репрессий, последовавших за вторым покушением, и казнили, как большинство членов CS‐6 [106].

Однако другие меры, принятые властями после ликвидаций, сильно сказались на ходе ее учебы. Министерство, отвечавшее за высшее образование, установило лимит на количество студентов, которым будет позволено продолжать обучение. Оно также постановило, что каждый выпускник должен будет некоторое время отработать в Германии и подписать присягу фашистскому режиму. Присяга обязывала студентов «подчиняться существующим законам, декретам и другим требованиям с достоинством и почтением». Они должны были поклясться, что станут «воздерживаться от любых действий против Германского рейха, его вооруженных сил или голландских властей, а также от любых действий, угрожающих общественному порядку в университетах и институтах» [107].

Студентам давался один месяц, чтобы принять решение – подпишут они присягу или нет. Студенты, не подписавшие документ, будут считаться безработными и подлежащими отправке на принудительные работы. Это означало, что они немедленно окажутся на военных заводах и фабриках в Германии.

Факультеты университетов разделились во мнениях: в Делфте профессора советовали студентам подписать, чтобы университет продолжил функционировать; в Университете Амстердама студентам велели решать самим. В окружении Йо большинство придерживалось мнения, что подписывать присягу нельзя. На собрании клуба «Гемма» только одна девушка решила подписаться и продолжить обучение. Йо возглавила давление на отступницу, убеждая ее не подписывать присягу, утверждая, что это вопрос солидарности, голландского патриотизма и уважения других ячеек помимо их студенческого клуба, к которым применили куда более суровые репрессивные меры.

Тем не менее та участница клуба «Гемма» не отступила и подписала присягу [108]. И все равно 85 процентов студентов по всем Нидерландам придерживались сходных позиций с Йо и отказались подписываться.

Такая преданность идеалам фактически положила конец университетскому образованию в Нидерландах. Когда большинство студентов не подписало присягу, их образование прервалось, новые поступления свелись практически к нулю и университеты начали закрываться. Пятого мая Раутер призвал всех студентов мужского пола, не подписавших присягу, на принудительные работы. Многие ушли в подполье, их семьям грозили депортацией. В конечном итоге около 31 процента студентов оказались в немецких трудовых лагерях. Количество студентов, поступивших в колледжи и университеты в академическом 1943–1944 году, составило 10 процентов от прошлогоднего [109].

В Университете Амстердама всю весну несколько профессоров читали лекции и принимали экзамены в нештатном порядке, за пределами кампуса, в кафе и других общественных местах. Йо продолжала посещать несколько курсов, пытаясь закончить юридическое образование, но это становилось все трудней и трудней. Она решила, что пришло время вернуться в Харлем и полностью погрузиться в дело Сопротивления. Своих подруг, Филин и Соню, она забрала с собой в дом Шафтов – номер 60 по улице Дортстраат в Харлеме.

Глава 11

Харлем переживал один из самых трагических и кровавых моментов с начала войны. Кровавые действия предпринимала в первую очередь ячейка Франса ван дер Виля. Конечно, нацисты реагировали в ответ с невероятной жестокостью. Все началось в Харлеме в январе 1943-го.

В конце января офицер вермахта из местных медицинских войск по имени Алоис Бамбергер был найден убитым в Бломендале, пригороде Харлема, с пулей в спине. Верховное немецкое командование в Нидерландах пришло в ярость из-за убийства офицера, служившего во вспомогательных войсках, и еще до начала расследования Ханс Раутер объявил это покушение акцией коммунистической группы Сопротивления. Он ввел серию репрессивных мер в Харлеме, Хемстеде и Бломендале. Были конфискованы велосипеды, установлен комендантский час, и более сотни граждан арестованы и отправлены в тюрьму [110].

Но худшее случилось позднее. Второго февраля семерых евреев из Харлема вместе с тремя коммунистами из Вельсена казнили в дюнах Овереена по приказу германского генерала Фридриха Кристиансена. Против них не выдвигали никаких обвинений и никак не связывали их с убийством Бамбергера. Их просто вывезли в продуваемые всеми ветрами дюны и расстреляли [111].

Происшествие в Харлеме практически совпало с покушениями на членов кабинета NSB в Гааге, которые и послужили оправданием для репрессий в Харлеме.

Этот цикл репрессий и отмщений потряс жителей Харлема. Оккупация, война, бомбардировщики, летавшие над Нидерландами из Великобритании в Германию, и страшное изгнание евреев шокировали население города, но таких откровенных убийств, причем гражданских лиц, там еще не случалось. Поэтому неудивительно, что город винил Сопротивление в том, что германская полиция обрушила на Харлем свой стальной кулак. В передовице одной из местных газет, Haarlemsche Courant, Сопротивлению задавали вопрос: как они могли убить немецкого офицера, прекрасно сознавая, что ответ будет вдвое более жестоким? Журналист утверждал, что члены Сопротивления проявили эгоизм и навлекли бедствия на головы горожан, трусливо казнив Бамбергера под покровом ночи. В заключении, добавленном явно для того, чтобы получить одобрение Раутера, газета признавала реакцию немецких властей «жесткой, но справедливой» [112].

Все это значительно сказалось на членах голландского Сопротивления, у которых было больше последователей, чем у Франса ван дер Виля с его крошечной ячейкой в Харлеме. Проблема заключалась не столько в жестокости их действий, сколько в хаотичности самого движения и отсутствии общей стратегии. Сопротивление состояло из коммунистических ячеек, рабочих групп, студенческих групп, объединений бывших солдат; существовала LO и другие организации, занимавшиеся вооруженным сопротивлением, как у ван дер Виля; были группы, специализировавшиеся на подделке и выпуске документов для onerduikers. Каждая действовала независимо, и никто не знал, чем занимаются остальные.

В случае Бамбергера четких мотивов ликвидации не прослеживалось. Позднее ходили слухи, что его убили из ревности, – якобы Бамбергер закрутил роман и стал жертвой ревнивого любовника. Слухи эти никак не подтвердились, и до убийства в Харлеме Сопротивлением было совершено еще несколько акций, включая попытку взорвать офис мэра (он являлся членом NSB) с помощью гранат. В результате немцы решили, что убийство Бамбергера – часть одной и той же цепи атак. Сам ван дер Виль позднее (уже после войны) туманно намекнул, не взяв на себя ответственность, что Бамбергера убили, поскольку он «представлял опасность для молодых мужчин в городе» [113].

Это туманное объяснение вряд ли могло сойти за повод для казни. И оно не заставило харлемское Сопротивление притормозить – по крайней мере поначалу.

10 февраля 1943 года Хендрик Баннинк, член штурмовой группировки чернорубашечников NSB, был застрелен в городе, когда ехал домой на велосипеде с похорон Хендрика Сейффардта в Гааге. Около семи часов вечера тело Баннинка нашли на пустой улице рядом с его велосипедом и гильзой от патрона калибром 9 миллиметров. Расследование, проведенное местной полицией, не выявило личности убийцы (позднее Ян Хюйсденс заявит, что это сделал он) [114]. Только тот факт, что Баннинк был голландцем, а не немцем, похоже, уберег население Харлема от немедленного отмщения.

Это происшествие имело двоякие последствия: в широком масштабе голландские левые, считавшие необходимым насильственное сопротивление, начали организовывать в Амстердаме группу, получившую название Raad van Verzet (RVV), или Совет Сопротивления. Его целью было координировать сопротивление в регионе, не лишая независимости отдельные ячейки, задействованные в общей борьбе. RVV помогал координировать распределение удостоверений и краденых продуктовых карточек, а также выпуск подпольной прессы. Организация также установила радиосвязь с голландским правительством в Лондоне. Она стала одним из главных связующих звеньев между подпольем в Нидерландах и союзническими силами за Северным морем.

Второе изменение, уже не такого масштаба, случившееся после убийства Баннинка в Харлеме в том феврале, заключалось в том, что Франс ван дер Виль начал руководить своей группой с более выверенной стратегией. Вместо того чтобы ликвидировать немцев, они теперь сосредоточились на актах саботажа и мщении голландским предателям, на которые власти реагировали не так жестко [115].

* * *

В результате создания общенационального RVV ячейке в Харлеме стало доступно больше оружия. В основном оно поступало от голландских граждан, сочувствующих делу Сопротивления и готовых предоставить для этого свои пистолеты и винтовки. Перевозить оружие с места на место было проблематично, и перевозку поручали паре молоденьких, с виду невинных девочек на велосипедах, свободно разъезжавших по междугородным шоссе. Конечно, это были Трюс и Фредди.

Однажды утром Трюс предстояло отвезти разобранное оружие супружеской паре, Бобу и Энни, в Амстердам. Она знала их по другим заданиям, и так часто посещала их дом в Амстердаме, что сблизилась со старой фламандской еврейкой, которую они прятали у себя. Бабушка, как они все ее называли, была профессором бельгийского университета, прежде чем уйти в подполье. Они с Трюс привязались друг к другу по нескольким причинам: Бабушка, напуганная и уставшая от долгой изоляции, с удовольствием выслушивала истории Трюс об участии в Сопротивлении. Она была настоящей интеллектуалкой и интересовалась психологическими последствиями такой работы для молоденькой девушки, поэтому внимательно слушала рассказы Трюс. Трюс, со своей стороны, получала утешение от разговоров с Бабушкой. Впервые кто-то заинтересовался тем, каково ей, совсем юной, делать столько вещей, шедших вразрез с ее характером [116].

Бабушка расспрашивала Трюс и о других аспектах ее жизни. «Она спрашивала меня о том, как я жила, пока не стала членом подполья, в какую школу ходила, какая у меня семья». Они беседовали часами, и Трюс это очень нравилось. Она застенчиво призналась, что окончила только начальную школу и что им с сестрой очень трудно высиживать долгие дискуссии, в которых они мало что понимают. Они чувствуют себя не у дел, потому что не знают всех этих мудреных слов [117].

Бабушка учила ее немецкому языку, пока они чистили за кухонным столом картошку или нарезали капусту для ужина. Трюс приносила ей книги. «Успехи, которые я сделала [в изучении языка], и чувство, что я, в конце концов, не такая и глупая, доставляли мне много радости от этих поездок».

Для Трюс было редким удовольствием провести вечер с Бабушкой той весной. Союзнические бомбардировки происходили все чаще. Немцы не только вооружили Харлем и окрестности батареями противовоздушной обороны, но также начали готовить побережье к вторжению союзников с моря. Ход войны постепенно переламывался: советские войска теснили немцев на Восточном фронте, а союзники недавно изгнали их из Северной Африки. Эти новости внушали голландцам надежду, несмотря на все тяготы, к которым в последнее время добавились и частые воздушные бои над Харлемом и окрестностями. Однажды Трюс в ужасе наблюдала, как немецкие прожекторы поймали в свое перекрестье в небе сверкающую искру – британский самолет, в который попал снаряд. Она помолилась за его команду, когда самолет превратился в пылающий шар и повалился на какое-то безвестное поле за пределами города.

Военные события в других странах усилили напряжение в Нидерландах. Трюс и Фредди, а также другие члены харлемской RVV получили рекомендацию держаться осторожнее. Связь коммунистической ячейки Франса ван дер Виля с более широким движением RVV привела к активизации деятельности в их тайной штаб-квартире на Вагенвег. Местные жители стали посматривать на особняк Андриссена с подозрением. Группа начала искать другое место для встреч, и именно при этих обстоятельствах Трюс, Фредди и Кис начали готовиться к новой своей миссии.

Трюс и Фредди предстояло развезти по назначению оружие и запасные части для него, доставленные Кором Расманом. Каждая из девочек нашила себе на пальто несколько дополнительных внутренних карманов, позволявших перевозить больше оружия. Часть груза была приторочена к велосипедам в мешках, отчего те виляли и становились неустойчивыми. Девочки и Кис выехали вместе, но Фредди скоро свернула на отдельный маршрут. Трюс и Кис продолжили ехать в сторону Амстердама, но, оказавшись там, тоже разъехались – у Киса было задание выследить коллаборациониста.

Сквозь пелену дождя Трюс поехала к дому Боба и Энни. Она успела промокнуть до костей, а ее велосипед постоянно вилял и кренился под грузом. Трюс постучала в дверь хорошо отработанным условным стуком. Ей никто не ответил, и она постучала снова. Она начала тревожиться.

Наконец Энни открыла дверь вся в слезах и не сразу смогла объяснить, что происходит. Оказавшись в доме, Трюс велела Энни успокоиться и рассказать, в чем дело. Когда та ей объяснила, Трюс словно ударили кулаком в живот.

– Бабушка умерла, – всхлипнула Энни, утирая слезы, катившиеся по лицу.

Ее слова дошли до Трюс не сразу. Теперь уже Трюс лишилась дара речи. Пожилая профессор, ее наставница, человек, который слушал ее, который понимал, через что она проходит, исчез в мгновение ока. Как такое могло произойти? «Все мои визиты в их дом промелькнули передо мной в тот момент. Я никогда больше не посмеюсь над ее фламандским акцентом. Никогда не услышу: „Все хорошо, девочка. Ты справишься“. Никаких больше: „Когда война закончится, мне бы хотелось познакомиться с твоей мамой“» [118].

Энни подвела Трюс к кровати Бабушки в доказательство того, что только что сказала. Трюс погладила длинные седые волосы женщины, напомнившие ей о крошечной мертвой птичке, которую она в детстве как-то взяла в руки и покачала в ладонях.

– Когда устроим похороны? – не подумав, спросила она у Энни.

Энни была потрясена. Конечно, никаких похорон не будет. Гестапо набросится на них, не успеют они и опустить крышку гроба. Не успеют даже выкопать могилу. Они ворвутся в двери к Энни с Бобом и утащат их в Вухт или Вестерброк.

Трюс поняла, что сейчас положение дел обстоит именно так. Такова их жизнь – и смерть. Ты умираешь один, в комнате у чужих людей, в чужом городе. Такова Голландия при немцах. От осознания, что не будет ни похорон, ни прощальной церемонии, Трюс словно получила еще один удар в живот.

– И что мы будем делать? – спросила она Энни.

Оказалось, у Энни к ней тот же самый вопрос.

Боба не было дома, чтобы им помочь. Он уехал с их сыном в Северный Амстердам и не знал о том, что случилось с Бабушкой. Трюс прошла на кухню и умылась. Увидела возле раковины расческу, и внезапно ей захотелось расчесать волосы. Возможно, потому, что она трогала волосы Бабушки, а может, потому, что расчесывание всегда давало ей мгновение подумать.

Это помогло. Вскоре она уже тащила Энни назад в комнату, где лежала Бабушка. Вдвоем они сняли с нее одежду и завернули тело в старое одеяло. Сняли единственное украшение – кольцо, – воспользовавшись бруском мыла, чтобы оно соскользнуло с пальца: так власти не смогут опознать тело, когда его найдут. Потом вместе Трюс и Энни снесли Бабушку вниз по ступенькам и усадили в инвалидное кресло.

Трюс вывезла его на улицу, залитую лунным светом; Трюс толкала кресло по мощеным тротуарам Амстердама; Трюс увидела поблизости канал и решила увезти тело подальше от дома Энни и Боба, чтобы его нельзя было связать с Сопротивлением. Она шла и толкала кресло, вперед и вперед по улице, время от времени поглядывая на свой груз и пытаясь не задумываться о том, что делает.

Впереди появился съезд к воде. Трюс придала креслу небольшое ускорение, а потом затормозила его – как трамвайный вагон. Кресло уперлось в кромку тротуара над каналом. Бабушка упала в воду, оставив на ее поверхности разбегающиеся круги.

Луна светила так ярко, что Трюс еще долго видела рябь там, где недавно скрылась Бабушка. Где она сейчас? Куда исчезла та чудесная пожилая дама? Внезапно среди ряби, на поверхности канала, показались ее волосы, плывущие по воде, похожие на пучок серых водорослей.

Трюс глубоко втянула носом воздух. Огляделась по сторонам. Надо бежать, надо выбираться отсюда! Но ее ноги словно налились свинцом. О, прошу вас, Бабушка! Пожалуйста, тоните!

С последним булькающим звуком канал утянул Бабушку в свои глубины, и Трюс, наконец, смогла сделать шаг. Она торопливо двинулась по улице, но потом вспомнила, что спешить нельзя, чтобы не привлекать к себе внимания, и заставила себя идти медленней.

Тем не менее она не смогла удержаться и оглянулась. Вода была гладкой; волосы больше не плавали по поверхности. Бедная Бабушка пропала [119].

Глава 12

Йо Шафт вернулась в Харлем, который сильно изменился по сравнению с тем, каким она оставила его несколько лет назад. Война сделала город серым и мрачным. Атмосфера всеобщего недоверия была почти осязаемой не только из-за присутствия немцев, но и из-за очевидного раскола между коллаборантами и Сопротивлением. В воздухе витал страх: евреев продолжали угонять в Вестерброк, а оттуда в лагеря смерти в Германию, как и членов голландского Сопротивления, которых продолжали арестовывать после недавних убийств и покушений на оккупантов.

В городе царила пугающая тишина, а разговоры велись с особой осторожностью, которой раньше никогда не требовалось. Достаточно было одного слова, сказанного в неподходящем месте или неподходящему человеку, чтобы за ним последовал визит людей, которых никто в Харлеме не хотел бы видеть у своих дверей. Соседи подозрительно посматривали на соседей, наблюдали через щелки между задернутых штор, кто к кому заходит, и пытались различить, что у каждого в сумке или свертке.

Суровые военные лишения еще только предстояли, но голландцам уже не хватало продуктов, одежды и запасных частей для велосипедов. Многие в Харлеме ездили на ободах, без шин, которые нечем было заменить, а прежние, многократно заплатанные, пришли в полную негодность.

Физически Харлем и Кеннемерланд, прибрежный регион Северной Голландии, тоже изменились. Немцы построили и продолжали строить защитные сооружения на побережье к северу и западу от Харлема, готовясь к вторжению союзников с моря. В самом Харлеме и ближайших к нему городах Рейх строил линии защитных стен и блокпосты на улицах и пересечениях каналов, которые назывались «Мауэрмурс». Угрожающий вид этих барьеров, ощущение плена и отсутствие свободы, которые они символизировали, особенно угнетающе действовали на голландский народ.

Но несмотря на отвращение и усталость от moffen, как голландцы называли немцев, той весной в Харлеме были и проблески надежды. Новости с фронтов, просачивавшиеся в город, звучали обнадеживающе. В феврале немцам пришлось прекратить долгую осаду Сталинграда, и они постепенно отступали с территории Советского Союза. Одновременно в Северной Африке Роммеля выгнали с континента американские войска. Вскоре американцы и британцы высадились на Сицилии, а оттуда двинулись в Италию и в целом на Европейский континент.

Несмотря на суровые ответные меры, предпринятые немцами в результате зимних покушений и убийств в Гааге, многие голландские граждане в Северной Голландии продолжали поддерживать движение Сопротивления в регионе. Хотя количество активных участников Сопротивления оставалось относительно небольшим, множество народа знало об их деятельности – о поддельных или краденых удостоверениях личности, укрывании onerduikers, распространении подпольной прессы – и молчало об этом.

Каждый день выходили десятки подпольных изданий – они печатались и в подвальных типографиях, и на ручных прессах. Каждый день поступали новости по «Радио Оранье» из Англии, которые ловили в Нидерландах на запрещенные приемники, а потом шепотом обсуждали с соседями. Все это помогало бороться с отчаянием.

В Северной Голландии и Кеннемерланде множество мужчин и женщин рисковали жизнями, чтобы распространять новости. Люди читали о борьбе на фронтах в России и Северной Африке, о деятельности правительства и королевской семьи в изгнании в Англии, о новых зверствах немцев и NSB. Новости об отступлении оккупантов собирали и публиковали в газетах, таких как Vrij Nederland и Trouw, которые затем распространяли среди жителей Голландии. По всей стране подпольная пресса всю войну продолжала свою работу.

Вот в какой мир вернулась Йо Шафт из Амстердама весной 1943-го, привезя с собой в дом к родителям на Ван Дортстраат подруг Филин и Соню. На этот раз до самого конца войны. Родители Йо, Питер и Аафи, все понимали. Они не были наивны и хорошо представляли себе, что случится, если их поймают на укрывательстве евреев. Как большинство жителей Нидерландов, они никогда не думали, что их жизнь примет подобный оборот. Но, по словам кузена Йо Аафа Дилса, «они просто считали это своим долгом. Соня и Филин весь день сидели в комнате наверху, и дядя Пит придумал для них хитрое укрытие на случай неприятностей». Им надо было вести себя тихо, потому что днем в доме находилась служанка. Они могли спускаться по вечерам, когда в гостиной задергивали шторы. Если кто-то заходил в гости, девочки немедленно бежали по лестнице наверх, забирая с собой следы своего пребывания – книги или тарелки и вилки [120].

Соседи наверняка знали, что у них происходит. Дома на Ван Дорстраат примыкали друг к другу боковыми стенами, и семья по соседству с Шафтами навсегда запомнила торопливые шаги, когда девочки бежали наверх, стоило прозвучать дверному звонку. Они никогда не видели Филин и Соню, но знали, что они там, по звукам и шелестам, доносившимся из дома Шафтов. Они видели, как Йо выходит из дома и возвращается с дополнительными продовольственными карточками, сигаретами и книгами.

Как и в Амстердаме, Соне Френк не сиделось взаперти. Она была готова рискнуть и выйти на прогулку с удостоверением, которое раздобыла для нее Йо; ей хотелось съездить на пару дней в Амстердам, повидаться со старыми друзьями и снова почувствовать себя свободной. Йо Шафт с родителями напоминали ей, что будет, если ее поймают, но Соня, конечно, и сама это знала, хоть ей и тяжело было всякий раз убегать и прятаться наверху, в их общей с Филин «камере».

Тяга к свободе проснулась в ней в неподходящее время. Хотя беспорядки в голландских университетах утихли, а сами университеты практически закрылись, в стране той весной вспыхнули новые волнения. Их причиной стало распоряжение генерала вермахта Фридриха Кристиансена, по которому всем бывшим солдатам голландской армии следовало немедленно явиться на сборные пункты. Тех же ветеранов, которых с помпой освободили из лагерей военнопленных спустя несколько месяцев после начала немецкой оккупации, теперь снова гнали в Германию – работать на военных заводах и фабриках.

Через несколько часов после оглашения приказа его опубликовали в газетах. Как только газеты вышли, по всей стране, от Твента до Эйндховена и Роттердама, начались забастовки. Через день после объявления бастовали уже сотни тысяч голландских рабочих. Водители молоковозов перестали осуществлять доставки в сельскохозяйственных регионах страны, а там, где они продолжали, разъяренные граждане останавливали их и заставляли сливать молоко на землю [121].

Как и во время первой масштабной забастовки в феврале 1941-го, Зейсс-Инкварт опять находился за пределами страны, а это означало, что подавлять ее будет Ханс Раутер. Волнения за два дня распространились от Фрисланда на севере до густонаселенных регионов на западе. Немцы боялись повторения февральской забастовки и опасались, что она может распространиться также на Бельгию.

RVV как общенациональная организация еще только формировался и в любом случае не был предназначен для скоординированных политических действий. Он предоставлял местным лидерам, вроде Франса ван дер Виля, автономию и независимость, в том числе для актов саботажа и насильственных мер. Тем не менее RVV высказался в поддержку всеобщей забастовки, и в Харлеме и ближайших городах рабочие прислушались к его призыву. На бумажной фабрике Ван Гельдер в Вельсене и на заводе Хуговенс рабочие вышли на улицы.

На заводе Хуговенс забастовку возглавили двое: Ян Бонекамп и Ян Брассер. Оба уже некоторое время участвовали в местных отрядах Сопротивления, а вскоре вступили в альянс с харлемским RVV, объединив ресурсы и людскую силу.

Бонекамп был красивым, уверенным в себе юношей. Он возглавлял комитет по сбору денег для участников забастовки и занимался распространением подпольной прессы [122]. Его хорошо знали на заводе Хуговенс, он был из многочисленной местной семьи, пользовался популярностью, и несколько родственников работали на заводе вместе с ним.

Вскоре после начала забастовки полиция безопасности начала облаву на рабочих, которых затем сгоняли в полицейский участок на Тиберусплейн. Они выстраивали мужчин перед представителями немецких властей, сидевшими за столом в большом зале, и те задавали им вопросы: чем они занимались на заводе и на каких других производствах работали. Ясно было, что их собираются вскоре отправить на работы в Германию. Бонекампа спросили, есть ли у него водительские права – редкость для голландского рабочего. Права у него были, и он отлично умел водить, по словам Брассера, но Бонекамп соврал властям и вскоре был освобожден. Несколько недель спустя, когда полицейские узнали об обмане, они пришли за Бонекампом и стали расспрашивать его жену, где находится Ян, но Бонекамп уже ушел в подполье, где оставался до конца жизни.

* * *

На День труда, первого мая, забастовка достигла своего пика. В Харлеме девочки Оверстеген и их друзья из местного RVV решили отметить праздник актом неповиновения. Они раздобыли громадный красный флаг Коммунистической партии с золотыми серпом и молотом и стали обсуждать, где повесить его, чтобы сильней раздразнить NSB. Сначала думали про Харлемский кафедральный собор, стоявший в самом центре города, но Ян Хюйсденс возразил, сказав, что немцы разместили в соборе наблюдательный пункт.

Было решено повесить флаг перед самым носом чернорубашечников, на штаб-квартире NSB в Харлеме. Помимо флага сестры распространили по подпольным каналам призыв ко всем женщинам Харлема одеть в этот день своих детей в красное – цвет Советского Союза, – и выставить красные цветы в ящики под окнами. Девочки попросили нескольких школьников постоять на карауле, а сами с Кором и Яном Хюйсденсом накануне Дня труда пробрались в здание NSB с флагом.

На следующее утро, в пять часов, прежде чем чернорубашечники явились к себе в штаб-квартиру, члены харлемского RVV развернули гигантский флаг, а потом укрылись в подъездах домов на площади, дожидаясь реакции жителей Харлема и членов NSB. Она была незабываемой. Люди запрокидывали головы и улыбались красному флагу, развевавшемуся у них над головами. Слезали с велосипедов и указывали на него пальцем. Сопротивление в Харлеме было реальным! Были люди, боровшиеся с оккупантами!

К семи часам, когда нацисты прибыли в здание, весь город гудел. Разъяренные чернорубашечники прикатили на нескольких грузовиках и за минуту сняли флаг, разорвали и протоптались по нему. Однако воодушевление народа им было не растоптать. О флаге говорили по всему городу, и девочкам быстро стало ясно, что репрессий не избежать.

Чтобы не попасть в неприятности и не навлечь подозрений, они, по совету других членов Сопротивления, временно уехали из Харлема [123]. Их мать Тринтье увезла Робби в город в восточной части Нидерландов проведать родственников и затаиться самой, поэтому Фредди и Трюс направились к ним. Все вместе они сняли комнату в Эншеде.

Эншеде был железнодорожным и водным узлом, связывающим Голландию с Германией, и потому подвергся бомбардировкам союзников. Когда Трюс и Фредди приехали туда, на улицах зияли воронки от бомб, а квартира, в которой жили они с матерью и Робби, нуждалась в уборке и ремонте, включая входную дверь. Одна из сестер Тринтье жила в городке с мужем и двумя детьми. Девочки рады были повидаться с двоюродными братьями и сестрами и получить передышку от своей опасной деятельности в Харлеме.

После нескольких недель, заполненных домашними делами, сестры решили поискать работу и записались «белыми шапочками» на курсы медсестер при городском госпитале, где ухаживали за хронически больными пациентами. Хотя у Трюс и Фредди не было удостоверений личности или каких-либо бумаг, позволявших им проживать в Эншеде, старшая сестра госпиталя взяла их на работу и позволила остаться. Она познакомила их с больничным поваром, который давал им продукты, что было жизненно важно в отсутствие документов, так как девочки не получали продовольственных карточек.

В действительности они давно нуждались в подобном перерыве, поскольку были еще тинейджерами (Трюс исполнилось девятнадцать, Фредди семнадцать лет), когда уехали из Харлема. Очень скоро они получили сообщение от Франса ван дер Виля, где он советовал им задержаться в Эншеде и продолжать там работу в Сопротивлении. Также он говорил, что со временем пришлет за ними и они вернутся в Харлем. Через свою тетку Гриет, которая сама была членом местного подполья, они познакомились с тамошними членами RVV, включая истопника из госпиталя. С этой новой командой они изготавливали самодельные бомбы из промышленного растворителя и свинцовых труб [124]. Сестры стремились продолжать сопротивление: они даже нашли время составить карту аэропорта Твента и противовоздушных батарей, расставленных по городу [125].

* * *

Тем временем майская забастовка в разных городах страны, особенно на севере, продолжалась. Прошла еще неделя, прежде чем немцы положили ей конец в своей манере: кровавыми жестокими репрессиями. Раутер издал постановление, что по любым несанкционированным собраниям военные будут открывать огонь. Любого, кто будет пойман за изготовлением или распространением листовок, подстрекающих рабочих продолжать забастовку, ждет немедленный арест и отправка в лагеря.

Был установлен комендантский час и строжайший запрет на использование радиоприемников, включая маленькие кристальные, которые широко распространились среди голландцев, – их легко можно было спрятать в спичечный коробок, и они ловили «Радио Оранье» и Би-би-си из Лондона, если прикрепить к ним длинную антенну [126].

Голландцы много месяцев жили в условиях нехватки товаров повседневного спроса, но после мая 1943‐го ситуация значительно ухудшилось. Когда границы Нидерландов были закрыты для торговли после начала оккупации, шансы получить чашку хорошего кофе или приличную сигарету свелись практически к нулю. Поклонники кофе довольствовались суррогатами: вместо молотых кофейных зерен использовался цикорий, который смешивали с горячей водой, получая слабое подобие кофейного напитка. Рис, растительное масло, резина, мыло – все стало дефицитом; поскольку Германия сама испытывала нехватку товаров и продовольствия из-за войны, все, что удавалось заполучить в Нидерландах, немедленно отправлялось за границу, в Deutchland, на благо Германии. Подметки для обуви делали из картона; любой лоскуток ткани берегли и использовали многократно, поскольку заменить его было нечем. Мало того, после майских волнений правительство Зейсс-Инкварта ввело карточки даже на «предметы роскоши», включая суррогатный кофе [127].

В ходе подавления забастовки больше сотни голландских патриотов были казнены или погибли в перестрелках с немецкой полицией. Еще тысячу отправили в концентрационный лагерь в Вухте, на юге Голландии. Более того, всем голландцам-мужчинам в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти лет было приказано зарегистрироваться для отправки на работы в Германию.

Тем не менее забастовка оказалась успешной в том смысле, что вдохнула в голландский народ надежду и подняла моральный дух. В отличие от февральских волнений 1941 года в ней участвовали не только заводские рабочие; впервые сельскохозяйственные регионы поддержали городское население в противостоянии режиму. Народ Голландии объединился в борьбе с немецкими оккупантами, выйдя за рамки небольших групп подпольного сопротивления, которые и ранее сражались с нацистами и их коллаборантами из NSB.

Глава 13

Уже после забастовки молоденькая студентка колледжа с ярко-рыжими волосами вошла в табачную лавку члена Харлемского сопротивления по имени Хенк Юпкемюль, который надолго запомнил и ее волосы, и уверенный вид. Йо Шафт, вскоре взявшая себе боевую кличку Ханни, попала к табачнику по рекомендации одной из сестер по «Гемме» в Амстердаме, Эрны Кропвельд, которая была связана с RVV и знала владельца лавки как связного с харлемским «Раад» [128].

Так Ханни вступила в ряды Сопротивления; с этого момента она больше не оглядывалась назад. Она уже давно занималась кражами удостоверений личности, давно сочувствовала левым и возмущалась злодеяниями нацистов. Теперь Ханни стала членом RVV и осталась им навсегда. Она сказала Юпкемюлю, что слышала про него от подруги в Амстердаме, и хотела спросить, не найдется ли дела и для нее.

Хенк принял ее холодно, но не отверг сразу, несмотря на элегантную одежду и явно буржуазное происхождение. Он отправил ее домой и вскоре связался с общими знакомыми в Амстердаме, чтобы узнать, годится ли студентка юридического факультета в аккуратных свитерах и кожаных туфельках для работы в Сопротивлении [129]. Получив одобрение от друзей из RVV, Хенк направил Ханни в харлемский отряд.

Она появилась там вскоре после того, как сестры Оверстеген уехали в Эншеде. Франсу ван дер Вилю и остальным требовалась та же помощь, которую оказывали им сестры. Девушки могли перемещаться свободнее, чем мужчины, не вызывая подозрений. Ван дер Вилю понравилась Ханни, и он пригласил ее на собрание на Вагенвег, где она быстро стала завсегдатаем, а вскоре уже брала уроки стрельбы и обращения с пистолетом у самого Ван дер Виля и Яна Бонекампа, который тоже стал чаще присутствовать на сборищах в студии Андриссена [130].

Ханни и Бонекамп представляли собой странную пару. Она – утонченная выпускница колледжа, интеллектуалка, из среднего класса, в стильной одежде, гордящаяся своими рыжими волосами и тщательно причесывавшая их для большего эффекта. Ханни умела красиво изъясняться и получила образование, что было нехарактерно для местного кружка RVV, состоявшего преимущественно из рабочих вроде Яна Бонекампа.

Он обладал грубоватым обаянием. Симпатичный. Крепкий. Бонекамп излучал энергию, и на нескольких сохранившихся его фотографиях сразу замечаешь пронзительные глаза, говорящие о серьезности его намерений. Он не отличался высоким ростом, зато у него были темные вьющиеся волосы, ямочка на подбородке и мощное рукопожатие [131].

Бонекампа продолжала разыскивать полиция – и за коммунистические убеждения, и за отказ записаться в трудовые лагеря. Он стал одним из onerduikers, жил то в Имуйдене, то в Харлеме и по возможности навещал жену и дочь в Вельсене.

Между Ханни и Бонекампом определенно возникла «химия», которую быстро заметили их товарищи по RVV и которая впоследствии привела пару к кровавому концу.

* * *

В качестве проверки на верность отряду Франс ван дер Виль устроил для Ханни испытание, похожее на то, которому подверглись Трюс и Фредди. Ханни надо было встретиться в определенный день с Кором Расманом возле табачной лавки Хенка. Они поехали на велосипедах за город; Кор дал ей пистолет и сказал, что ей придется впервые участвовать в настоящей акции сопротивления. Ханни и Кору предстояло выследить офицера СД и ехать за ним на велосипедах, выжидая подходящего момента. Потом Ханни должна будет застрелить его из пистолета.

Они ждали возле велосипедной тропы, пока офицер не приехал. Ханни вскинула пистолет и нажала на курок, но отдачи, как на тренировках в лесу на Вагенвег, не последовало. Не было выстрела, не было вспышки. Только пустой щелчок затвора. Однако немец на велосипеде остановился и повернулся к ним с дурацкой усмешкой на лице.

– Хорошо прошло? – спросил он Кора, и тогда Ханни поняла, что стреляла из незаряженного пистолета в своего начальника по RVV, Франса ван дер Виля.

Как и сестры Оверстеген, Ханни была возмущена такой проверкой. И несмотря на объяснение Франса – «Нам надо было убедиться, что тебе можно доверять», – она отказалась пожать ему руку.

Как и сестры, Ханни со временем поняла важность той проверки. Настанет день, когда пистолет будет заряжен, мишень будет из плоти и крови, твои товарищи – в смертельной опасности, и придется без колебаний спустить курок. Следовало ли Франсу действительно заходить так далеко, остается под вопросом, но определенно он знал, как добиться своего [132].

* * *

Родители Ханни Шафт закрывали глаза на ее подпольную деятельность, сосредоточившись на том, как они рады, что она снова дома, и не задавали вопросов насчет того, чем она занимается за его пределами. Большую часть времени она проводила вне дома, а большинство вечеров – у себя, составляя компанию Филин и Соне. И несмотря на то, что ее учеба прервалась, поскольку университет не работал, Ханни продолжала самообразование, изучая Die Kapital и толстые книги по международному праву [133].

Ханни открыто выражала свои интернационалистские и марксистские взгляды в разговорах с матерью. После войны она планировала переселиться из Нидерландов в Женеву, в Швейцарию, чтобы работать в Лиге Наций и помогать в создании эффективного общемирового правительства, основанного на принципах коммунизма, как их описывал Маркс.

Однако, хотя она и придерживалась социалистических идей, Ханни признавала, что ее идеализму еще предстоит столкнуться с суровыми реалиями; что другие точки зрения, противоречащие ее взглядам, тоже надо будет принимать в расчет. Удивительно – с учетом того, чем она занималась в RVV, – но Ханни увлекалась учением о ненасильственной борьбе и практиками Махатмы Ганди.

Ханни никогда не говорила с родными или друзьями о своем участии в Сопротивлении в Харлеме, стараясь уберечь их от любых проблем, которые могли быть с этим связаны. Она никогда не выдавала, откуда берет листовки, которые они с Филин расклеивали по вечерам, и держала в секрете источник, откуда поступает оружие, которое она периодически приносила в дом на ван Дортстраат [134].

Соня Френк продолжала доставлять ей проблемы в своей обычной бунтарской манере. Однажды вечером, вернувшись домой, Ханни узнала от отца, что Соня уехала в Амстердам.

Встревоженная, Ханни последовала за подругой. В последнее время в Амстердаме устраивали облавы – нацисты выискивали по городу евреев, избежавших предыдущих репрессий. Ханни обошла все адреса, по которым жили участницы клуба «Гемма» в Амстердаме, но Сони не нашла. Она проехала до самого Вестерброка, чтобы спросить, не забрали ли Соню в лагерь. Охранники сказали ей, что Соня Френк к ним не поступала, и Ханни поехала назад.

Несколько дней спустя их общая подруга из Амстердама, Эрна Кропвельд, получила от Сони записку. Та находилась в маленьком городке Смильде на северо-востоке страны, недалеко от Вестерброка. Оказалось, что она действительно попала в облаву в Амстердаме. Немцы посадили ее в поезд, чтобы отправить в лагерь, и у нее остался единственный способ сбежать – выпрыгнуть из движущегося вагона. Соня оказалась в канаве, ее одежда разорвалась в клочья. К счастью, ее подобрал заботливый фермер из Смильде – он дал беглянке сменную одежду и удостоверение личности своей дочери.

Все в доме 60 по Дорстраат были потрясены и испытали огромное облегчение, когда Соня, наконец, вернулась в Харлем. К сожалению, тяга к свободе в ней не ослабела. Вскоре после того приключения она нашла мужчину, который согласился сопроводить ее в Швейцарию через Бельгию и Францию. За это он требовал пять тысяч гульденов, которые она заплатила, продав семейную собственность. В начале октября она снова отправилась в путь. Ханни и ее семья получили от нее всего одно письмо – примерно неделю спустя, из Бельгии, – где говорилось, что все идет по плану. Можно только представить себе, насколько они обрадовались. В действительности практически сразу после отправки письма Соня была арестована немцами. Ее поймали в Лионе во Франции и поместили во французский транзитный лагерь, а потом депортировали в Аушвиц. Несколько дней спустя, в ноябре 1943-го, она погибла.

Ханни так и не узнала, какая судьба постигла ее подругу [135].

* * *

Той осенью Ханни совершила еще одну поездку, на этот раз по требованию Франса. Ей надо было отправиться в городок Эншеде к востоку от Харлема и связаться с двумя девушками, сестрами, которые работали там в госпитале. Они были членами харлемской RVV и уехали из города весной, когда в результате действий отряда оставаться в городе для них стало опасно. Задачей Ханни было найти их в госпитале, где они работали, и просто дать знать, что в них снова возникла нужда. Сестрам пора возвращаться в Харлем.

Трюс и Фредди понятия не имели, что кто-то из Харлема едет за ними. Как-то днем, когда они были на работе, директор госпиталя пришел к Трюс в отделение и сообщил, что какая-то девушка хочет увидеться с ней и Фредди. Директор отвел Трюс в кабинет, где ее дожидались Фредди и ее тетка Гриет. С ними была стройная девушка с ярко-рыжими волосами и румяными щеками. На ней были туфли на каблуках, модные очки и красивое шерстяное пальто, показавшееся Трюс очень дорогим. Девушка выглядела немного старше сестер и гораздо элегантнее, но Трюс заметила в ней легкую нервозность. Прислушавшись к себе, она поняла, что тоже нервничает. В кармане юбки Трюс нащупала пистолет. Одного взгляда на Фредди хватило, чтобы понять, что сестра растеряна не меньше ее.

Директор оставил их одних, и тут заговорила тетя Гриет. Она подтолкнула Ханни к Трюс и представила ее как знакомую, явившуюся с посланием. Тетя Гриет называла Ханни «мисс де Вит».

Три девушки переглянулись. Тетя Гриет встала и сказала, что им наверняка есть о чем поговорить, после чего вышла из кабинета. Трюс потянулась к карману и сняла пистолет с предохранителя.

Незаметно для Трюс Ханни тоже нащупала пистолет в кармане своего пальто и сделала то же самое.

Трюс перешла сразу к делу.

– Кто вы такая и что вам нужно?

– Меня прислал Франс, – прошептала Ханни в ответ.

– Кто такой Франс? – сказала Трюс, не собиравшаяся выдавать своего знакомства с Франсом, лидером харлемского RVV.

Ханни медленно потянулась к карману и достала оттуда записку. Она передала ее Трюс, а та развернула и прочла. Зашифрованное послание от Франса. Она заглянула в глаза рыжеволосой красавице, и ее губы растянулись в улыбке. Это ослабило напряжение в комнате, Фредди тоже заулыбалась. Последней улыбнулась Ханни.

– Товарищ! – сказала Трюс, хватая Ханни в объятия. Они все несколько минут обнимались и смеялись, словно старые подруги, разделенные войной, а теперь соединившиеся снова.

Вскоре они уже разговаривали так, будто и правда были старинными подругами. Трюс и Ханни признались, что у каждой в кармане пистолет, но даже мысль о том, чтобы выстрелить друг в друга, казалась им теперь смехотворной. Ханни рассказала сестрам, что происходило в их отсутствие в западной части страны. Она работала с Яном Бонекампом и Яном Брассером (Витте Ко) и участвовала в неудачной попытке переправить оружие через блокпост. Старый приятель девочек, Вим Гронендаль, был ранен при том инциденте; теперь он лечился и не принимал участия в боевых действиях. Ханни рассказывали много историй про сестер и их работу, и она не могла дождаться, когда они вернутся в отряд. Это помогло Трюс справиться с обидой от того, что Франс и остальные нашли другую девушку на замену им с Фредди, пока они были в Эншеде.

Помогло также и то, что Ханни подчеркивала, как в них нуждаются в Харлеме и что Франс ждет их назад как можно скорее – пусть немедленно заканчивают все дела и увольняются из госпиталя. Они расстались, снова после объятий и смеха, пообещав вскоре увидеться [136].

Глава 14

Неделю спустя Трюс и Фредди снова были в студии Андриссена на Вагенвег в Харлеме: обменивались приветствиями и объятиями со старыми друзьями по RVV. Покончив с приветствиями и вновь почувствовав себя в дружеском кругу, они перешли к делу.

В городе предстояло много работы, и ее количество должно было еще вырасти.

Им следовало провести рекогносцировку оккупационных сил в Кеннемерланде в Голландии, чтобы сообщить данные голландской и британской разведке в Лондоне; заполучить больше удостоверений личности для onerduikers; многих из тех, кого они укрывали, необходимо было перевезти из одного убежища в другое; требовалось новое оружие, боеприпасы и взрывчатка. У кого-нибудь есть контакт, который сможет все это предоставить? Может, поможет другой отряд RVV? У кого есть связи?

Настроение на собрании было приподнятым: этому способствовали и ход военных действий, и тот факт, что сестры Оверстеген вернулись. Они помечтали о том, какими будут послевоенные Нидерланды. Как обеспечить стране прогрессивное будущее. Потом спели «Марсельезу» и «Интернационал». У их страны была надежда. Когда-нибудь она освободится; нацисты потерпят поражение и уйдут [137].

С практической стороны Трюс и Фредди надо было найти новое место жительства. В городе их по-прежнему могли разыскивать, и им не следовало выдавать себя.

RVV нашел комнату для Трюс у семейной пары, которая не испугалась поселить члена Сопротивления у себя. Муж работал на немецкий вермахт, а жена часто болела. Трюс провела у них несколько недель, пока однажды Франс не прислал к ней Ханни с новым удостоверением личности и пистолетом. Пришло время Трюс возобновить работу на Сопротивление.

Франс объединил Ханни в команду с сестрами Оверстеген, и в следующие несколько недель они близко сошлись между собой. Сестры много узнали про Ханни и были впечатлены ее университетскими достижениями; они оценили то, что она нисколько не задирает нос, несмотря на полученное образование. Она начала учить девочек французскому, немецкому и английскому языкам; они вместе упражнялись в стрельбе в лесу за особняком на Вагенвег, где деревья заглушали звуки выстрелов.

Хотя Ханни была на три года старше Трюс, она согласилась, когда Франс назначил Трюс главой их маленькой подгруппы [138].

Они обсудили свои сомнения насчет лидерства Франса ван дер Виля. Как руководитель отряда он со своим бесстрашием подвергал опасности их всех. Трюс и Фредди знали, что Кор Расман считает так же, и сообщили об этом Ханни.

Трюс и Ханни присоединились к небольшой ячейке коммунистов, которая регулярно встречалась в дополнение к их собраниям в RVV. Преимущественно там занимались самообразованием и обсуждали возможное послевоенное устройство Нидерландов. Ханни наслаждалась этими беседами. В своих взглядах она была непреклонна, но никогда не ссорилась с несогласными. Всем им хотелось улучшить положение рабочего класса в Нидерландах после войны [139].

Хенк Юпкемюль выступил с интересным предложением. Он знал группу немцев, которые регулярно посещали бани в близлежащем городке Овервене. Предводителем этой группы был молодой лейтенант по имени Вилли, который, похоже, не одобрял действий Гитлера и войну в целом. Хенк предложил Ханни и Трюс внедриться в группу; тогда они смогли бы получать у Вилли полезную информацию.

Обе девушки согласились. Очень скоро они стали бывать в бане и познакомились с Вилли и его друзьями. Естественно, им удалось вытянуть из них кое-какие сведения насчет расположения военных частей в регионе, которые они передали Хенку, а тот направил в Совет Сопротивления в Амстердаме. Ханни и Трюс умудрились даже выкрасть два револьвера, оставленные без присмотра в раздевалке. К сожалению, после той кражи возвращаться для них стало слишком рискованно [140].

* * *

Позже той осенью Ханни участвовала в опасной операции на электростанции в Вельсен-Норд вместе с Яном Бонекампом и Яном Брассером (Витте Ко). Брассер, работавший вместе с Бонекампом на заводе Хуговенс и возглавлявший отделение RVV в Заане, придумал план после того, как один рабочий с электростанции указал на нее как на легкую мишень. По его плану в результате атаки на центральную электростанцию в Вельсен-Норде без электроснабжения должна была остаться большая часть Северной Голландии, включая трамваи [141].

За несколько дней до акции рабочий отвел Брассера на электростанцию и показал ее наиболее уязвимые участки. Прежде всего ими были два больших конвейера, доставлявшие уголь из резервуаров на берегу реки к бойлеру, который двигал турбины. Если вывести их из строя, станция не сможет работать, пока конвейеры не починят. Электростанцию окружал забор из колючей проволоки, но как таковой охраны рядом не было.

Брассер отправился домой и приготовил взрывные устройства для акции. Бомбы были примитивные и опасные в обращении. Смесь из сахарной пудры, перекиси водорода и серной кислоты должна была поджечь динамитные шашки, обернутые целлофаном; перекись водорода служила для поджигания запала.

Брассер спрятал бомбы на хранение в доме товарища по RVV в Бевервике. Он связался с Бонекампом и посоветовал тому привести на акцию караульщика. Бонекамп сказал, что у него есть для этого идеальная кандидатура. Ей оказалась Ханни Шафт.

Вдвоем они прибыли в Вельсен в ночь на 27 ноября на лодке по каналу. Брассер встретил их в условленном месте. У него были при себе бомбы и его собственный караульщик, еще один член RVV по имени Ян Бак.

Брассер и Бонекамп перелезли через забор; Брассер держал бомбы, словно младенцев, на руках. Ханни и третий Ян остались караулить. Бережно неся свой груз, Брассер и Бонекамп прокрались в темноте к угольным элеваторам. Они установили бомбы, капнули на каждую понемногу кислоты, чтобы та проела целлофан, прежде чем запал загорится – примитивное устройство отсроченного взрыва, – а потом побежали назад, к Ханни и Яну Баку.

Им надо было скорей уходить подальше от бомб, и Брассер привел их в дом бывшего коллеги по заводу Хуговенс в Вельсене – на безопасном расстоянии, но не очень далеко от электростанции. Едва они вошли в дверь и встали у окна, как увидели в небе вспышку, за которой последовал глухой взрыв. Они подождали второго взрыва, но его не последовало. Первая бомба, очевидно, обезвредила вторую, и в результате был поврежден только один конвейер.

Хотя как акт саботажа этот взрыв не имел серьезных последствий, он стал для Сопротивления мощным орудием пропаганды. О взрыве на электростанции еще долго говорили по всей Северной Голландии. Мэры Вельсена и другого местного городка, Бевервика, выпустили общий декрет, по которому комендантский час наступал еще раньше, в 21:00, а всем барам и увеселительным заведениям следовало закрываться в 20:00. Они предупреждали о том, что в случае повторных актов саботажа немецкие власти будут реагировать жестко: вплоть до смертной казни саботажников. На немцев комендантский час не распространялся.

Но все-таки оно того стоило – хотя бы ради национальной гордости.

Глава 15

Ханни вернулась в Харлем, чтобы продолжить работу в RVV, в то время как Ян Бонекамп, быстро становившийся одним из самых активных саботажников в Северной Голландии, получил задание ликвидировать инспектора, проверявшего удостоверения личности на железной дороге, проходившей по берегу Северного моря из Голландии в Бельгию. Ханс ван дер Берг прославился своим фанатизмом в выявлении поддельных удостоверений и сдал немецким властям многих членов Сопротивления. Чтобы положить этому конец, RVV направил Бонекампа разделаться с ван де Бергом по пути в Антверпен, и он застрелил инспектора.

Все это происходило на фоне эскалации противостояния между Сопротивлением и полусекретным отрядом, сформированным начальником СС в Нидерландах Хансом Раутером после убийства членов кабинета министров в феврале предыдущего года. Раутер набрал туда преимущественно голландских коллаборационистов. Они стали киллерами в операции «Сильбертанне» («Серебряные ели»). За каждым покушением на голландца, члена NSB, должно было следовать еще более жестокое покушение на подозреваемого члена Сопротивления. Если член Сопротивления убивал коллаборанта, десять человек с антинемецкой позицией становились жертвами «Сильбертанне».

Начиная с сентября 1943-го в ответ на акцию Сопротивления в провинции Дрент трое местных лидеров, подозреваемых в антинемецкой деятельности, были убиты членами «Сильбертанне». В газетах писали, что убийства остались нераскрытыми [142].

В октябре, всего за месяц до взрыва на электростанции, отряд смерти хладнокровно разделался со знаменитым голландским писателем А. М. де Йонгом. Со временем члены отряда «Сильбертанне» будут признаны самыми громкими военными преступниками в Нидерландах. Пока же Мартен Кюйпер, Клаас Карел Фабер и его брат, Питер Йоханн Фабер, стали личными немезидами Ханни Шафт и сестер Оверстеген.

Несмотря на то что немецкие власти закручивали гайки в отношении голландского Сопротивления, у них было немало и других забот. Облавы на евреев в предыдущем году, хотя и масштабные, оказались не такими тщательными, как хотелось бы нацистскому режиму. По приблизительным оценкам, в Нидерландах продолжали скрываться около двадцати пяти тысяч евреев, а это означало, что им помогают сочувствующие голландцы. В марте 1943 года Раутер выступил перед своими сотрудниками с речью, в которой подвел итоги их предыдущей деятельности по изгнанию евреев из Голландии. Пятьдесят пять тысяч было депортировано в Германию, еще двадцать тысяч оставалось в транзитных лагерях. Но этого было недостаточно: «Мы надеемся, что в ближайшем будущем в Нидерландах не останется евреев, свободно разгуливающих по улицам. Это тяжелая и грязная работа. Но у нее есть великое историческое предназначение». К своему заявлению он добавил, как будто пытаясь оправдаться перед аудиторией: «Я с радостью… приму наказание на небесах за мои грехи против евреев здесь [на земле]» [143].

Ранее в том году Центральное бюро еврейской эмиграции в Амстердаме – эвфемизм, обозначавший главный орган по ликвидации евреев в стране, – сообщил о том, что за информацию, которая поможет поймать скрывающегося еврея, будет выплачиваться значительная сумма. Возглавляемое Вилли Лагесом, который руководил также Амстердамской СД, бюро обещало 7,5 флорина за каждого еврея, пойманного благодаря сообщенной информации. Вознаграждение удваивалось, если пойманного еврея уже разыскивали за другие нарушения. Это была соблазнительная приманка для офицеров полиции, государственных служащих и просто информаторов, которые начали выдавать властям места, где евреи могли скрываться.

Программа Раутера шла нога в ногу с так называемым Окончательным решением. На съезде в Польше в октябре верхушка партии заслушала доклад Генриха Гиммлера, в котором он упомянул о «трудном решении», стоящем перед Третьим рейхом. Несмотря на геноцид в отношении евреев, который уже происходил, оставался вопрос: «Что делать с женщинами и детьми?»

Ответ Гиммлера был однозначным: «Неправильно устранять только мужчин… и позволять детям вырасти и отомстить нашим детям и внукам». И как же поступит Третий рейх? Гиммлер выразился коротко: «Мы приняли трудное решение полностью стереть всю нацию с лица земли» [144].

* * *

Трюс получила опасное задание: перевезти в другое место еврейских детей, которые укрывались на ферме в окрестностях Харлема. От дружественного офицера полиции в RVV поступило сообщение, что немцы собираются провести там рейд и детей сразу же поймают.

План по их перевозке включал несколько этапов: Трюс, переодетой в форму медсестры немецкого Красного Креста, предстояло встретиться с группой на Центральном вокзале в Амстердаме. Она получила официальные бумаги, подтверждавшие, что все дети страдают инфекционным заболеванием и едут на карантин в Дордрехт в южной части Голландии, вблизи Роттердама.

На вокзале Трюс ждал молодой член амстердамского Сопротивления, переодетый немецким офицером. Пока они нервно топтались на перроне, «офицер» приветствовал проходивших мимо членов вермахта громкими «зиг хайль», а Трюс щелкала каблуками. Ей приходилось напоминать себе, что она изображает немку: то есть должна держаться самоуверенно и с апломбом.

Детям было от трех до четырнадцати лет. У всех были желтые нашивки на одежде и соответствующие документы; их доставили на вокзал в машине скорой помощи, которой управлял еще один член Сопротивления. Трюс приняла их, кивнув «немецким» солдату и медсестре, которые их сопровождали.

Их ждал старый вагон с табличкой на двери «ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО ДЛЯ ВЕРМАХТА: ПЕРЕВОЗКА ПАЦИЕНТОВ». Хотя Трюс чувствовала, как нервничают дети, оказавшиеся под ее присмотром, в обличье немецкой медсестры она никак не могла их утешить.

«Немецкий» солдат и «немецкий» офицер из Амстердама должны были сопровождать Трюс в Дордрехт на поезде, но вскоре после того, как дети забрались в вагон и расселись по местам, на перроне возникла суматоха: группа агентов гестапо ворвалась на станцию и стала обыскивать вагоны. Сопровождающие Трюс встревоженно переглянулись, потом быстро посовещались. Они решили увести членов СД дальше по платформе, рискуя быть схваченными.

Трюс, дрожа, смотрела им вслед. Через несколько мгновений вагон окутался черным дымом, и поезд медленно выкатился со станции. Пока он набирал ход, сопровождающие Трюс так и не вернулись; внезапно она поняла, что перевозку детей ей придется осуществить в одиночку. «Все напряжение, страх и притворное мужество внезапно навалились на меня. Колени у меня тряслись, по лицу катился пот, – вспоминала Трюс много лет спустя. – Я вся взмокла и отчаянно дрожала. Я крепко зажмурила глаза. Мне нельзя было плакать» [145].

Когда поезд выехал из Амстердама, Трюс немного успокоилась. Остались только дети и она; Трюс видела ужас в их глазах. Дюжина ребятишек, оторванных от семей и без того настрадавшихся, направлялась неизвестно куда в компании суровой «немецкой» медсестры. Трюс хотелось как-нибудь их утешить, и она решила, что лучше всего будет рассказать детям правду.

Трюс рассказала, кто она такая, на кого работает и почему одета в немецкую форму. Она сказала, что они должны поддержать ее игру. Они должны изображать больных, заразных. Она отвезет их в безопасное место.

В их глазах она видела недоверие – за исключением, пожалуй, самых младших. Маленькая девочка по имени Рози держала в руках куклу, сделанную из носового платка, которую дал ей кто-то из старших детей. Она была слишком мала, чтобы смотреть в окно поезда на мелькавшие снаружи пейзажи, и Трюс решила посадить девочку к себе на колени, чтобы показать свои добрые намерения. Тем не менее стоило ей прикоснуться к малышке, как Рози вся напряглась. Трюс поглядела на остальных, держа Рози на руках и глазами моля их: «Прошу, верьте мне! Я здесь, чтобы помочь». Однако дети все еще ей не доверяли.

Поезд катился по сельской местности. Наконец, показались пригороды Роттердама, и вскоре железные колеса со скрежетом затормозили. Трюс знала, что им предстоит пересадка в другой поезд, на Дордрехт. Она взяла с двери вагона табличку, которая указывала другим пассажирам, что с ней едут больные дети, и вышла с ними на платформу. Снова ей пришлось изображать суровую «немецкую» медсестру, и свои распоряжения, обращенные к детям, Трюс сопровождала резкими «schnell», выкрикивая их, словно солдафон. Даже маленькую Рози она не пощадила. Когда девочка споткнулась и отстала от остальных, Трюс нетерпеливо поволокла ее за собой.

Когда они дошли до предназначенного им вагона, Трюс увидела внутри пожилую даму, которая замешкалась с выходом.

– Вон отсюда! – закричала она. – Schnell!

Рассадив детей по местам, она тоже села и опять почувствовала, что вся дрожит. Ей очень хотелось, чтобы хоть кто-нибудь ее сопровождал. В этот момент дверь вагона распахнулась и внутрь вошли немецкие солдат и офицер.

– Встать! – крикнул солдат детям. – Хайль Гитлер!

Дети вскочили и следом за Трюс вскинули руки в вымученном приветствии. Все, за исключением старшего мальчика в группе, четырнадцатилетнего, который так и сидел, сложив руки на груди, с неприкрытой ненавистью во взгляде. Едва понимая, что она делает, Трюс наклонилась к нему и ударила по лицу.

Звук пощечины разнесся по вагону. Со слезами на глазах, с трудом скрывая свое возмущение, мальчик все-таки поднял руку в нацистском салюте. Он был на каких-то пять или шесть лет младше Трюс. Он вполне мог быть одним из мальчуганов в Харлеме, которые периодически помогали RVV. Но какое это сейчас имело значение? Она была медсестрой из немецкого Красного Креста, а он – грязным евреем.

Она показала немецкому офицеру сопроводительные бумаги, тот просмотрел их и коротко кивнул. С документами все было в порядке. Офицер вытащил из кармана пачку сигарет и угостил Трюс, после чего вышел вместе с сопровождающим.

Но самое худшее было еще впереди.

Всю дорогу от Роттердама до Дордрехта Трюс не могла утешить четырнадцатилетнего мальчика. Она пыталась объясниться с ним, но он ничего не хотел слушать. Не хотел даже говорить с ней, и кто мог его винить? Измученная, Трюс села к окну, избегая встречаться с мальчиком глазами. «Проклятый мир, проклятая жизнь, проклятые фрицы», – думала она на том ужасном отрезке пути [146].

Она довезла детей до Дордрехта и сошла с ними с поезда, но предстояло еще доставить их до конечного пункта. Дети, конечно, не были больны и не ехали в госпиталь. По плану их должны были забрать члены Сопротивления и развезти по надежным укрытиям в регионе. Но сначала Трюс следовало получить инструкции в местном фотоателье. Она рискнула оставить детей на станции и пошла в ателье; ей заранее сообщили, как туда добраться.

В фотоателье она узнала, что ей придется провести детей через минное поле к лодке, стоящей на канале. Она получила подробную карту, с помощью которой могла безопасно пройти через поле; ей сказали, что там протоптана тропинка, а колючую проволоку перерезал местный член Сопротивления, так что путь к тропинке свободен.

Конечно, дыра в заграждении оказалась не такой заметной, как надеялась Трюс, а двигаясь с дюжиной ребятишек по улицам Дордрехта в сгущающихся сумерках, она выглядела не менее подозрительно, чем танк, грохочущий по брусчатке. И они еще даже не вышли на минное поле!

Наконец она нашла прореху, провела через нее детей и собрала на другой стороне, где они вступили на поле, заминированное немцами. Со всей серьезностью Трюс объяснила детям, что им предстоит. Она сказала, что пойдет первой, а старший мальчик – тот, которому она отвесила пощечину, – будет замыкающим. Им придется ползти на четвереньках, одному за другим, через все поле, следуя за Трюс по пятам. Любое отклонение – и они подорвутся на мине.

Дордрехт стоит на острове, окруженный несколькими широкими реками, впадающими на западе в море. Лодка, дожидавшаяся Трюс и детей, была привязана к берегу; время отплытия зависело от прилива и течения. Они не могли уплыть раньше, чем наступит утро. Вот что ждало их по ту сторону минного поля.

Судя по карте, которую Трюс сжимала в руке и периодически внимательно изучала при свете фонарика, зажатого между зубов, им предстояло сначала миновать поле, потом луг – мин на нем не было, – а дальше терпеливо ждать, пока течение станет подходящим для их бегства.

Дети воспользовались возможностью, впервые предоставившейся им в пути, чтобы пописать в кустах; весь день никто из них не ел. В их глазах Трюс видела усталость и страх, но, ползя на четвереньках по минному полю, они молчали и не жаловались. Палочки, камешки, неровности, колючки и шипы на земле царапали им ладони и колени. Однако дети держали рты на замке.

Их ждало еще одно испытание: с приходом ночи прожектор на окраине города начал обшаривать поле до самой реки. Трюс распласталась на земле и жестом показала детям сделать то же самое, пока луч не проскользнул мимо них. Все это время ни один из детей не всхлипнул, не кашлянул, не пожаловался – даже маленькая Рози.

Колено, ладонь, колено, ладонь. Трюс до крови стерла себе кожу и знала, что дети испытывают то же самое. И все равно они молчали и ползли вперед. Казалось, прошла целая вечность, но она провела их через мины и дождалась, пока все соберутся вместе. Когда дети оказались в безопасности, включая мальчика, которого она ударила, Трюс почувствовала громадное облегчение. Она свалилась на спину в траве, не заботясь о том, что дети увидят, как она плачет.

Они были почти у цели, но еще не совсем. На секунду Трюс пожалела себя: почему ей приходится делать это одной? Почему нет никого, кто мог бы помочь? Как она оказалась здесь с этими детьми на краю минного поля?

Трюс быстро заставила себя собраться и снова заглянула в карту. Судя по ней, они подошли к лугу, тянувшемуся до реки. Теперь их главной проблемой было время. Поглядев на часы, она увидела, что им придется выждать несколько часов, прежде чем течение позволит им отплыть. Дети совершенно измучились и проголодались. Они словно с цепи сорвались, стоило им добраться до конца минного поля.

Чтобы их развлечь, Трюс начала рассказывать им истории. Она вспомнила все сказки, которые слышала в детстве, и все истории, которые рассказывали в социалистических молодежных клубах. Она рассказывала о привидениях, о героях из своего детства – все то же самое, что нашептывала маленьким двоюродным братьям и сестрам, когда сидела с ними. Трюс говорила до тех пор, пока у нее не сел голос. И все равно время еще не пришло.

Дети не успокаивались. Трюс чувствовала, что теряет над ними контроль. Они хотели есть. Хотели писать. Хотели какать. Хотели вскочить, бегать кругами, играть, снова быть детьми. Забыть об ужасных обстоятельствах их нынешней жизни. Но рядом было минное поле, а за рекой – гарнизон немецких солдат и луч прожектора, выискивающий малейшее движение на реке, готовый в любой момент выхватить из темноты группу еврейских детей, пытающихся сбежать из тисков Третьего рейха.

– Ладно, ребята, – сказала Трюс. – Теперь давайте серьезно. Сейчас мы пойдем к лодке [147].

В конце концов, если их поймают в лодке, это будет ничем не хуже, чем быть пойманными здесь. По крайней мере у них останется шанс уйти на веслах.

Дети немедленно снова начали слушаться. Она без проблем провела их через луг, на котором действительно не было мин. Они уже слышали шелест реки, чувствовали ее запах. Плоскодонная лодка оказалась на оговоренном месте; на дне лежало четыре весла – слишком больших для ее команды.

Велев всем держаться тихо, Трюс по очереди усадила детей в лодку. Она взяла носовой платок, прилагавшийся к ее сестринской форме, и обмотала им уключину, чтобы дубовое весло не скрипело. Ей пришлось пожертвовать самодельной куколкой Рози, чтобы заглушить второе. Потом, зайдя в холодную воду по пояс, она оттолкнула лодку от берега и сама забралась в нее. Старшие мальчики и девочки, сидевшие на веслах, начали грести изо всех сил, но едва они отплыли, как прожекторы начали шарить по воде. Очень скоро один из них осветил их плоскодонку, ослепив Трюс и детей.

Старший мальчик, тот, которого она ударила по лицу, казалось, столетие назад, бросил весло. Он не хотел больше грести.

– Стреляйте, проклятые Гансы! – закричал он, обернувшись на свет [148].

Немцы послушались. Пулеметная очередь ударила мальчику в грудь, отправив его за борт. Падая, он раскачал лодку, и в следующий миг она перевернулась. Дети оказались под водой.

Трюс чувствовала, как они скользят мимо, уносимые сильным течением. Одновременно взвод немецких солдат бросился к берегу, и вода вокруг них вспенилась от пуль. Трюс поплыла к берегу, от которого они только что отчалили; крики детей раздавались у нее в ушах. Она уже была в безопасности, но вдруг развернулась, чтобы посмотреть, не удастся ли кого-нибудь спасти. Течение было быстрым. Тем не менее ей удалось схватить кого-то за руку, после чего она яростно погребла назад. Добравшись до берега и оглянувшись, Трюс поняла, что спасла Рози.

Маленькая девочка хватала ртом воздух. Трюс начала давить ей на живот и на грудь, потом повернула ей голову, чтобы удалить из легких грязную речную воду. Немцы уже плыли на лодках по реке, и она не могла вернуться за другими детьми. Этот эпизод она вытеснила из памяти и старалась больше к нему не возвращаться. Рози была здесь, и ее необходимо было доставить в безопасное место.

Снова через луг, потом через минное поле на четвереньках, мимо ограды из колючей проволоки. Обратно на дорогу, по которой они шли несколько часов назад. Ей пришлось нести Рози на руках; Трюс из последних сил взмолилась, чтобы на ферме, в которую она постучалась, оказались добрые люди – кто-нибудь, кто сжалится над ними.

В первый раз за этот длинный день удача оказалась на ее стороне. Двери открылись, и супружеская пара немедленно впустила их внутрь. Трюс передала Рози жене фермера и упала без сознания. Их обеих уложили в постель. Когда Трюс очнулась и поняла, что Рози нет, она запаниковала, но жена фермера успокоила ее, а Рози прибежала ее обнять.

Фермер был антинацистом. Чтобы немцы с собаками не нашли Трюс с Рози по следам, он посыпал их перцем.

Несколько дней Трюс оставалась на ферме, набираясь сил, прежде чем вернуться в Харлем. Супруги пообещали найти для Рози безопасное укрытие в Дордрехте. После долгих объятий и теплого прощания Трюс взяла кусок ржаного хлеба, который дала ей жена фермера, и села в телегу – друг фермера согласился отвезти ее в Амстердам [149].

Глава 16

Одной из главных задач Ханни в RVV было помогать обнаруживать и картографировать защитные сооружения, которые немцы в ускоренном темпе возводили на побережье Голландии. Союзники продолжали теснить вермахт – они уже были в Италии, на подступах к Риму, и ни для кого не являлось секретом, что вскоре они высадятся и на северном побережье континента. Оставалось гадать, где именно это будет, но с учетом плоского ландшафта и длины береговой линии, а также расстояния всего в 400 километров между Лондоном и Амстердамом Нидерланды считались отличным плацдармом для союзнической высадки.

Чтобы подготовиться к этому, немцы практически полностью опустошили Эймейден – город в устье Северного морского канала, к северо-западу от Харлема. Еще в декабре 1942 года там началось строительство защитных бункеров; тысячи жилых домов были разрушены ради очистки линии огня для германских войск, которые теперь могли оборонять морской путь в Амстердам. Население Эймейдена сократилось c 9800 до 1800 человек буквально за недели. Было снесено более шестисот зданий, а строительный мусор сваливали на пляже вместо заградительного вала, за которым начинались бункеры и шахты.

Голландцам было запрещено появляться в порту и на причалах. Громадная военная база, огороженная тоннами и тоннами бетона, строилась для обеспечения безопасности верфи, на которой собирали миниатюрные германские субмарины и морские катера-торпедоносцы (похожие на американские PT) для нападений на конвои и флоты противника в Северном море.

Кроме того, немцы строили пусковые площадки для нового опасного оружия, которое они начнут использовать ближе к концу войны: ракетных установок V‐1 и V‐2. Площадки строились в регионе зимой 1943–1944 годов.

Ханни с коллегами по Сопротивлению рисковали жизнью и свободой, когда ездили на велосипедах вдоль голландского побережья до Эймейдена и Гааги, составляли карты оборонных сооружений и передавали их союзникам для бомбардировок [150]. Такие поездки по стране были строго запрещены – verboten, – исключение делалось разве что для хорошеньких молоденьких голландок на велосипедах с поддельными удостоверениями. Умение кокетничать с немецкими солдатами, говорить на их языке и выглядеть достаточно привлекательно, чтобы им не захотелось разобраться, зачем девушке понадобилось ехать на северное побережье, тоже засчитывалось [151].

* * *

Трюс, Фредди и Кор были немного недовольны тем, что Франс позволяет Ханни много времени проводить с Яном Бонекампом и Яном Брассером из RVV в Заане и в одиночку ездить на побережье. Кор скептически воспринимал ее университетское образование и то, что он называл «заносчивой» манерой разговора. Они с Трюс критиковали ее резкие высказывания и самоуверенность на политических дебатах, но, когда Кор вслух задал вопрос, можно ли положиться на Ханни в сложной ситуации, Фредди встала на защиту новенькой и сказала, что ее сестра с Кором слишком далеко зашли в своих пустых разговорах. Ханни не менее надежна и крепка, чем они сами. Так злословию был положен конец [152].

Кор, видимо, исцелился от скепсиса в отношении Ханни, поскольку включил ее в планируемый акт саботажа в середине января. Вместе с Яном Хюйсденсом Кор получил задание от RVV – взорвать бомбы в кинотеатре «Рембрандт» на Гроте-Маркт в Харлеме, и выбрал Ханни своей партнершей. Кинотеатр крутил бесконечные немецкие пропагандистские фильмы, которые раздражали публику не только потому, что отбирали время у настоящих развлечений, но и как символ нацистского контроля над голландской культурой. В кинотеатр в результате ходили практически одни только немецкие офицеры и их подпевалы из NSB.

По плану Кор и Ханни должны были пойти в «Рембрандт», притворяясь влюбленной парой, сесть в задний ряд с самодельным взрывным устройством и оставить его под креслами, когда фильм закончится. Взрыватель должен был сработать, когда кинотеатр опустеет. Ян Хюйсденс и один член RVV ждали перед кинотеатром с еще одним устройством, которое тоже следовало оставить там. Дальше им всем предстояло замешаться в толпе.

Проблемы начались сразу же. Вместо фильма в тот вечер в кинотеатре показывали ревю, продолжавшееся целую вечность и закончившееся неожиданно, без финальных титров и предупреждения. У Яна с товарищем не было времени подготовиться и заложить бомбу, как они собирались сделать. Они просто положили ее на скамейку, где ее сразу заметил один из посетителей кинотеатра. Он поднял тревогу, публика поспешила к выходам, а устройство не сработало.

Хюйсденс с товарищем скрылись в темноте; у Кора с Ханни тоже ничего не получилось. Им также не представилось удобной возможности заложить бомбу под креслами в кинозале; им пришлось спешно покидать кинотеатр, когда толпа стала прорываться к выходу. По словам Яна, Кор просто оставил бомбу в фойе. Когда она в конце концов взорвалась, Кор с Ханни уже были на площади перед театром. Кор начал размахивать плащом с криком «Пожар!». Так он прикрывал их с Ханни отступление [153].

* * *

Все это время Ханни по-прежнему жила преимущественно с родителями и Филин на Ван Дортстраат. По очевидным причинам она скрывала от них свою подпольную деятельность; тем не менее они сильно беспокоились, что она может быть связана с Сопротивлением.

Филин ничего не знала о тайной стороне работы Ханни, как и ее родители. Она вспоминала, какое напряжение возникало в доме Шафтов, когда Ханни находилась там. Она утратила былую близость с родителями; между Ханни и отцом постоянно вспыхивали скандалы. Он хотел знать, чем она занимается и каким опасностям подвергает себя и своих родителей [154].

Кузен Ханни, Ааф Дилс, бывал свидетелем этих перепалок. Он вспоминал, как однажды дядя Пит настолько растревожился за дочь, что встал на пороге и не хотел выпускать ее из дома. Ханни не желала ничего слышать: «Если ты не выпустишь меня, я выпрыгну в окно», – кричала она. В конце концов отец дал ей пройти; он знал, что Ханни не остановишь [155].

СД постоянно подавляла любую деятельность Сопротивления в городе. Коллаборанты и охотники за деньгами в Харлеме и Амстердаме выдавали полиции onerduikers и участников подполья. Постоянно происходили облавы. В феврале полиция схватила знаменитого часовщика Каспера тен Боома и двух его дочерей, Корри и Бетси, вместе с тридцатью евреями и другими людьми, которых они укрывали. Гроте-Керк обыскали: полиция подозревала, что там хранится оружие.

В Амстердаме, в потайной пристройке к отцовской конторе, скрывалась с семьей Анна Франк. В своем дневнике Анна писала, что «напряжение в стране нарастает с каждым днем». По ее словам, газеты только и писали, что о грядущей высадке союзников, и предсказывали различные реакции на нее немецких властей. Ходили слухи, что немцы могут затопить страну, открыв дамбы и позволив воде залить низины – использовать ту же стратегию, к которой испокон веков прибегали голландцы. Семья Франк и укрывавшаяся вместе с ними семья Пелс спорили насчет того, что станут делать, когда на Амстердам нападут и вытеснят немцев из города. В результате сошлись на том, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы их увезли в Германию – оттуда сбежать уже не получится. Но если они останутся, им понадобится немало продовольствия, чтобы выжить. Так как же поступить? [156]

И немцы, и голландцы не знали, чего ожидать, а СД тем временем продолжала репрессии. К ужасу членов харлемского RVV, гестапо обыскало дом и галерею скульптора Мари Андриссена на Вагенвег. Он был там, когда нацисты пришли, и рассказывал вот что: «Они просто ворвались ко мне, возглавляемые знаменитой ищейкой Феком Кристом. Нам очень повезло; следы работы Сопротивления были по всему дому. В одной корзине для белья лежали немецкие формы, которые мы использовали при актах саботажа. Они спросили моего сына, что в корзине. Сохраняя спокойствие, он ответил, что там просто грязное белье. В моей студии лежали пистолеты, а под одной из скульптур в саду – ручные гранаты. Удивительно, что они ничего не нашли. Но вышло именно так» [157].

Отряд Сопротивления бежал в лес, когда полицейские подъехали для обыска, поэтому никого из них не поймали, однако для Андриссена ситуация стала слишком опасной. Он попросил RVV больше не собираться у него в доме – просьба была удовлетворена лишь отчасти. Сосед уведомил его вскоре после того, что видел вооруженных мужчин, сидевших у окна в его студии.

Поскольку облавы усиливались, члены отряда решили, что Ханни Шафт требуется новое удостоверение личности. Она стала слишком приметной, разъезжая на своем велосипеде, с ярко-рыжими волосами: собирая информацию, перевозя оружие, помогая прятать onerduikers. Надежный государственный чиновник из Вельсена согласился помочь; он раздобыл ей удостоверение на имя Иоганны Элдеркамп. В марте Иоганна Шафт стала Иоганной Элдеркамп, уроженкой Цюриха, Швейцария. Так Ханни превратилась в швейцарку, гражданку нейтральной страны.

* * *

Пока Ханни работала в Харлеме, Ян Бонекамп провел серию акций в небольших городках в Северной Голландии. В деревне Кроммени он участвовал в нападении на городскую управу с целью уничтожения правительственных архивов и документов, способных выдать членов Сопротивления. Вооруженные члены отряда, надев маски, наставили пистолеты на служащих архива, пока другие копались в бумагах.

Также в Кроммени он убил голландского эсэсовца по фамилии Кюйперс, а потом совершил неудачную попытку покушения на популярного парикмахера Ко Лангендейка в Вельсен-Норде, который передавал информацию, подслушанную у себя в салоне, в СД.

В начале марта он застрелил предателя, Яна ван Золена, в Бевервике. Ван Золен работал в Сопротивлении, но после того, как год назад его арестовала тайная полиция, стал ее информатором. Ян Брассер и, вероятно, Ханни Шафт также участвовали в подготовке к казни ван Золена. Прежде чем стать информатором, он несколько месяцев работал в Сопротивлении и даже собирал для него деньги. Местное отделение RVV также обвиняло его в выдаче еврейских onerduikers и одного из лидеров Сопротивления, которому он вызвался помочь бежать из Нидерландов. Вместо этого ван Золен выдал его СД.

После того как Бонекамп выстрелил в него, ван Золена отвезли к хирургу по имени Л.И. (Иоганнес) Буллер, который немедленно постановил, что раны были несовместимы с жизнью. Немецкие власти поставили заключение хирурга под вопрос, заявив, что он поторопился признать ван Золена мертвым. Немцы ему этого не забыли.

Месяц спустя в Вельсене Ян Брассер с двумя коллегами убили полицейского инспектора Виллема Ритмана, возвращавшегося на велосипеде домой с работы. Брассер и его товарищи по Сопротивлению выстрелили в офицера из машины, за рулем которой сидел Ян Бонекамп. Ритман был фанатичным сторонником NSB, и его ненавидели все местные жители, включая собственную семью. Вдова даже отказалась принять цветы, отправленные ей коллегами Ритмана по полицейскому департаменту Вельсена [158].

После мартовских и апрельских ликвидаций группа «Сильбертанне», возглавляемая начальником СС Амстердама Вилли Лагесом, предприняла серию ответных мер, начав с убийства того самого хирурга из Бевервика, который не стал спасать жизнь информатору ван Золену. Доктор Иоганнес Буллер был заранее предупрежден о том, что «Сильбертанне» охотится за ним. Он закрыл свою частную практику, но при необходимости принимал пациентов на дому. Девятого апреля ассистент Лагеса, офицер СС из Амстердама по имени Эмиль Руль, постучал в двери Буллера, сказав, что в его услугах срочно нуждаются. Как только пожилой врач показался на пороге, его застрелили.

Двое других местных врачей также стали жертвами покушений по причине отказа спасать предателей: одного застрелили на месте, как Буллера, а второй был ранен и выжил [159]. И это было только начало чистки подозреваемых членов Сопротивления. В процессе этой чистки 486 человек были арестованы и отправлены в голландские концентрационные лагеря; 149 не вернулись [160].

Ян Бонекамп не собирался прекращать ни убийства, ни саботаж. По словам Яна Брассера, он возвращался со своих акций с мрачной ухмылкой на лице и заявлял: «Еще одним меньше» или «Еще сотня человек спасена». В Бевервике он с одним членом Сопротивления застрелил коллаборациониста из NSB, обгоняя его на велосипеде. В результате последовали новые репрессии со стороны СС, на этот раз инициированные лично Хансом Раутером [161].

После убийства был совершен акт саботажа на железнодорожной линии в Бевервике, за которым последовала попытка подорвать металлообрабатывающий завод в Амстердаме, а потом – обыск мэрии в Вормервеере с целью уничтожить данные переписи населения, где имелись адреса и сведения о бойцах Сопротивления.

В этой обстановке Девятая воздушная бригада США отправила 350 бомбардировщиков В‐26 в массированный рейд на военно-морскую базу в Эймейдене; их целью были, в первую очередь, верфи, где строились немецкие скоростные торпедоносцы. 26 марта 1944 года во время дерзкого дневного налета на базу за один час было сброшено более шестисот тонн бомб. Это была самая масштабная бомбардировка Девятой воздушной бригады, в ходе которой были разрушены бункеры, береговые сооружения, рыбный рынок и несколько судов. Немцы в панике бежали; но, к сожалению, несмотря на серьезный ущерб, сама база сохранилась. Бетонные бункеры выдержали атаку, и выпуск торпедоносцев в Эймейдене продолжился [162].

* * *

Нет документальных свидетельств, подтверждающих участие Ханни в рекогносцировках береговых сооружений перед воздушным налетом, но ее информация совершенно точно была передана в Лондон по радиосвязи. Она также совершенно точно впечатлила Яна Бонекампа и Яна Брассера, страстных лидеров заанского RVV. Бонекамп, конечно, и раньше был знаком с Ханни – начиная с их тренировок по стрельбе в лесу на Вагенвег, – и оба, он и Брассер, были свидетелями того, как она отлично справилась при подрыве электростанции. Они были в курсе ее попытки подорвать кинотеатр «Рембрандт» в Харлеме и оценили ее мужество и готовность исполнять самые опасные задания.

Она стала постоянной напарницей Бонекампа. Они вместе поселились на ферме в окрестностях Харлема, у Яна и Тринтье Бульт, которые владели небольшим сельскохозяйственным бизнесом в Лиммене. Дом Бультов являлся транзитным пунктом и местом встречи членов Сопротивления и onerduikers. Ян регулярно бывал там, а Ханни Шафт посещала Бультов, возвращаясь из своих вылазок по оборонным сооружениям немцев на побережье. Ханни сдружилась с Тринтье, которая обожала ее компанию и высоко ценила образованность девушки [163].

Ханни с Яном помогали по дому и в саду, а потом исчезали, порой на несколько дней. Они постоянно держались вместе, вместе ездили на велосипедах или на поезде, а также выходили в дюны, чтобы поупражняться в стрельбе. Они отрабатывали уникальный голландский вид стрельбы из пистолета – с велосипеда, как американские индейцы, пускающие стрелы, сидя на лошади.

Излюбленным оружием членов Сопротивления был 9-миллиметровый пистолет FN, более плоский, чем все остальные модели. Благодаря такому калибру его можно было удобно спрятать на теле, засунуть за ремень брюк, и он не выпирал из кармана пальто. «Я видела, как Ханни уезжает от нас, засунув за пояс под пальто сразу несколько пистолетов. Я думала: деточка, как же ты рискуешь. Какая ты дерзкая, – вспоминала Тринтье позднее. – Но она была счастлива у нас. Она была довольна».

Однажды Тринтье спросила, как ей это удается – ехать куда-то и убивать людей вместе с Яном. Она ответила: «Если мы этого не сделаем, много людей окажется в опасности, потому что их предадут. Это должно произойти» [164].

Всего, если не считать периодических отлучек, Ханни прожила у Бультов около месяца. Она помогала хозяйке с тремя детьми, пыталась помогать и по хозяйству, но не привыкла к такой работе и, честно говоря, дома от нее было мало толка. Однажды Тринтье поручила ей почистить картошку, но та оставила от нее так мало, что больше ее ни о чем подобном не просили.

Ян, ее напарник, был настоящим сгустком энергии и постоянно спешил на какие-то задания. Однажды местный офицер полиции пришел проверить, не торгует ли Ян Бульт спаржей на черном рынке. Когда Ян Бонекамп узнал об этом визите, то немедленно предложил пристрелить полицейского [165]. Тринтье чувствовала, что и Ханни думает о том же. Были эти двое любовниками или нет, она точно не знала. «Я ничего такого не видела, но это возможно, – говорила она. – Они постоянно находились вместе. Спали наверху; у меня там было две комнаты, по одной на каждого».

В отношении жены и дочери Бонекампа Тринтье как-то спросила его напрямик – не против ли они, что он подолгу отсутствует дома. Он сказал, что его жене пришлось с этим смириться: «Я предлагал ей пойти со мной. Но это невозможно. А я не могу сидеть и ждать и ничего не делать» [166].

* * *

6 июня 1944 года, в так называемый день «Д», союзники высадились в Нормандии, и эхо этой давно ожидаемой высадки дошло и до Нидерландов. Ужасы и кровопролитие не сказались на голландцах напрямую, однако вызвали сдержанное восхищение как у немцев в Северной Голландии, убедившихся, что Третий рейх еще на многое способен, так и у голландского населения, изнывавшего под гнетом немецких оккупантов. В новостях по Би-би-си и «Радио Оранье» сообщали о больших потерях среди союзников, но также и о быстром продвижении внутрь Франции. Правительство Нидерландов в изгнании никаких постановлений не приняло; никто не призывал население страны взяться за оружие.

Тем не менее члены Сопротивления были уверены, что пора готовиться помогать союзникам, которые вот-вот дойдут до Нидерландов. С этой целью RVV решил объединить запасы оружия на ферме Бультов в Лиммене в рамках подготовки к вторжению союзников в страну. Если они продвинутся по Атлантическому побережью до Голландии, Сопротивление должно быть готово дать отпор немцам и помочь освободителям, чем только сможет.

Ян Брассер, Ханни Шафт, Ян Бонекамп и двое других членов Сопротивления вызвались перевезти оружие из деревни в окрестностях Заана в Лиммен. По словам Брассера, после высадки количество немецких блокпостов на дорогах выросло, так что группа решила ехать проселками, минуя основные заставы. Однако им предстояло воспользоваться несколькими паромами и пересечь несколько мостов, где немцы могли устроить проверку.

Они погрузили в велосипедные сумки взрывчатку, детонаторы и пистолеты и двинулись вперед по узким проселкам, бежавшим по насыпям между заливными полями. Все шло гладко, пока они не добрались до последнего парома через канал перед Лимменом, в городке Акерслот. Ян Бонекамп, часто ездивший этим путем, утверждал, что паромщик в Акерслоте сочувствует Сопротивлению, но когда они выехали к парому, то увидели немецкий «кубельваген» (разновидность немецкого джипа, выпускаемого компанией «Фольскваген»). По меньшей мере четверо солдат рейха в приметных касках, похожих на панцирь черепахи, стояли около парома, перегораживая вход на него [167].

Они увидели солдат, и те определенно увидели их. Подпольщики привлекли бы к себе внимание, если бы развернулись и поехали обратно в сторону Заана; солдаты на «кубельвагене» легко догнали бы их. Поэтому члены Сопротивления притормозили и пошли шагом, чтобы шепотом посовещаться по пути. К сожалению, они быстро пришли к выводу, что бежать им некуда: остается только двигаться к парому и немецким солдатам.

Брассер разглядел, подойдя ближе, что солдаты были из ведомства Германа Геринга, куда брали обычно молодых и рьяных членов вермахта с экстремальными нацистскими взглядами. Худший тип врага, на которого можно натолкнуться с сумками, полными оружия [168].

Однако члены голландского Сопротивления продолжали спокойно идти вперед. Брассер вспоминал, что Ханни даже пыталась шутить. Шепотом они заключили пакт: если один из немцев, увидев, что лежит в сумках, откроет огонь, они все пятеро тоже возьмутся за оружие и начнут стрелять. Выживут либо голландцы, либо немцы [169].

Они услышали знакомый крик: Halt! Ausweisz! – «Стоять! Документы!». Они подчинились приказу, вытащив свои бумаги, и подождали, пока у них по очереди проверили удостоверения личности. Каждое внимательно изучил солдат вермахта и передал обратно владельцу. Сумки никто не обыскал, оружие не нашли, перестрелки не последовало. Ханни с четырьмя товарищами оказалась на пароме.

Впереди был еще один опасный момент: когда паром уже готовился отплыть, другой немецкий военный джип подъехал к причалу. Он закатился прямо на паром, заставив велосипедистов прижаться к бортам. Паромщик поднял заграждение, и паром медленно двинулся к другому берегу канала. Мучительно медленно он рассекал воду, но немецкие офицеры не проявляли никакого внимания к пятерым велосипедистам, ехавшим с ними, несмотря на набитые сумки на багажниках велосипедов [170].

Все еще едва дыша, пятеро товарищей спустились с парома на северном берегу канала и забрались на велосипеды. С максимально безмятежным видом они покатили в сторону Лиммена, на ферму Яна Бульта. Там Ян приготовил на сеновале схрон для оружия, которое должно было послужить им, когда союзники высадятся на побережье. Это ведь произойдет совсем скоро, не так ли? [171]

Глава 17

Спустя два дня после высадки союзников в Нормандии шестого июня, Ханни Шафт и Ян Бонекамп отправились на следующее задание, полученное от харлемского RVV и Франса ван дер Виля. Их мишенью был хорошо известный местный кондитер Пит Фабер, отец двоих членов NSB, Клааса и Питера, которые стали недавно киллерами в группе «Сильбертанне».

Питер сыграл решающую роль в облаве СД, в ходе которой в декабре 1943-го в Харлеме было арестовано около пятидесяти человек, связанных с распространением журнала Free Netherlands. Среди них оказался книготорговец по имени Герман де Фриз. Де Фриза увезли в голландский транзитный лагерь, а оттуда в Дахау, где он скончался от тифа в апреле 1945-го, всего за несколько недель до освобождения лагеря [172]. Оба сына, Клаас и Питер, служили в германской армии на Восточном фронте и были ярыми сторонниками Третьего рейха.

Фабер и сам активно поддерживал NSB; он отлично знал, насколько Сопротивление ненавидит его и его семью. В его кондитерской неоднократно разбивали витрину; в последнее время он из предосторожности переехал из особняка на Вагенвег в арендованный дом в Хемстеде к югу от Харлема [173].

Кто-то узнал его на улице и проследил маршрут, по которому он ежедневно ездил из Хемстеда в кондитерскую в Харлеме. По данным информатора, Фабер был невысокий, плотный и всегда возил на багажнике велосипеда свой портфель; у него была привычка одной рукой придерживать портфель, пока он жал на педали.

Получив адрес и описание кондитера, Ханни и Ян легко отыскали Фабера и пустились за ним в погоню. Как оказалось, у инцидента, происшедшего утром 8 июня, имелся свидетель. Девятилетний мальчик по имени Лекс Леффелар стриг траву перед своим домом, когда увидел проезжавшего мимо Питера Фабера. За Фабером следовали мужчина и девушка на велосипедах. Внезапно раздался громкий хлопок, потом еще один; мальчик в шоке смотрел, как Фабер упал с велосипеда, а мужчина с девушкой уехали. Чья именно пуля попала в цель, осталось невыясненным, но по крайней мере один их них подстрелил Фабера.

Лекс побежал к своему отцу, и вдвоем они затащили смертельно раненного кондитера к себе в дом. Соседка, прятавшая у себя евреев, принесла оранжевую подушечку, чтобы подложить ее Фаберу под голову. Лекс навсегда запомнил тот эпизод – по иронии подушечку сшили onerduikers для других таких же беглецов, вынужденных скрываться, а теперь она оказалась под головой Фабера [174].

Власти быстро доставили раненого кондитера в госпиталь, где он пролежал несколько дней, после чего все-таки скончался.

* * *

Не вся голландская общественность поддерживала подобные акции радикального крыла Сопротивления. Люди не только сомневались в необходимости казнить голландских граждан без суда и следствия, но также упрекали Сопротивление в том, что подобные атаки неизбежно вызывают жесткие ответные меры со стороны немцев и от них страдает весь голландский народ. Покушение на Фабера разозлило местную газету Haarlemsche Courant. Впервые – хоть и без упоминания имени и фамилии, – Ханни Шафт выставили в передовице как убийцу. «Невероятно, что трусливое убийство беззащитного человека, приведшее [нас всех] в ужас, было совершено женщиной, чье предназначение – дарить жизнь, а не отнимать ее. Неужели наши граждане настолько лишились души в эти суровые времена, что стали совершать столь противоестественные поступки… Наше время – время ненависти и лжи. Оно заставило многих из нас забыть, что скоро наступит момент, когда членам NSB и тем, кто с ней несогласен, придется положиться на помощь друг друга» [175].

Если статья и дошла до Яна Бонекампа и Ханни, они об этом не упоминали. Они не выступили ни с какими комментариями в свою защиту. И не остановили своей деятельности. Для Трюс Оверстеген это была всего лишь ликвидация: «После долгого обсуждения на высшем уровне Сопротивления было решено, что Фабера необходимо ликвидировать. Этот человек по-настоящему опасен, как и его сыновья. Их семейное дело – террор» [176].

Очевидно, Ян и Ханни считали так же. Вскоре после покушения Бонекамп поехал в Заандам, к тамошнему Комитету Сопротивления. Он повидался с Яном Брассером, который вспоминал впоследствии, как Бонекамп мчался к нему по мосту через Заан. Он сильно запыхался; на Бонекампе было теплое пальто, которое он носил и зимой, и летом, потому что в его глубоких карманах легко было спрятать оружие. «Кто следующий?», хотел знать Бонекамп. Кто станет его следующей жертвой? Все, кто был знаком с Бонекампом, считали его неотразимым. Сгусток энергии, всегда стремящийся к большему. Таков он был и сейчас.

Брассер сказал, что ему надо немного передохнуть, что он и так сделал все, что мог. Обстановка накаленная – особенно с учетом убийства Фабера и того факта, что немцы вне себя от активного продвижения союзников по территории Франции за две недели, прошедших после высадки в Нормандии. Возможно, им с Ханни следует на время затаиться.

Однако Бонекамп ничего не желал слушать и требовал дать ему следующее задание. Брассер сдался. В списке RVV на ликвидацию фигурировал еще один человек: капитан полиции из Заана по имени Виллем Рагут [177]. Совет Сопротивления в Амстердаме уже некоторое время следил за ним. Они знали, что он – один из голландских полицейских офицеров, сотрудничавших с СД. Рагут неоднократно получал денежное вознаграждение за выдачу евреев и сограждан-голландцев. Амстердамский RVV хотел уничтожить его, и Бонекамп сразу согласился выполнить задание.

Брассер назначил встречу в кафе в Заандаме на следующий день, собираясь там передать Бонекампу сведения по Рагуту, собранные RVV.

Бонекамп привел на встречу Ханни. Она тоже должна была участвовать – как и в покушении на Пита Фабера. Они считали себя единой командой.

Брассер, у которого были связи в полиции Заандама, предупредил их, что Рагут – человек опасный. Он не только знал, что за ним наблюдают, но вслух заявлял своим коллегам в полицейском участке, что любой, кто осмелится наставить на него пистолет, скорее погибнет сам, чем убьет его. Трое членов RVV уже покушались на него в Бевервике в декабре 1943‐го – безуспешно. Рагут был ранен, но, отстреливаясь, ранил одного из них. Ханни с Бонекампом следовало помнить, что Рагут всегда имеет при себе два пистолета, и им надо учитывать второй, который он носит в кобуре на ноге [178].

Брассер отвел Ханни и Яна к дому Рагута в западной части Заандама, и вместе они съездили на велосипедах к полицейскому участку на Винкенстрат. Ян сказал Брассеру, что все будет хорошо, что они с Ханни справятся. Ханни заявила, что они исполнят эту миссию очень быстро, потому что у них еще много работы. Брассер предоставил им полную свободу [179].

Ханни с Яном вернулись в Заандам, лежащий к северо-западу от Амстердама, через несколько дней и стали ездить за Рагутом по городу на велосипедах – как с Фабером в Харлеме, – от его дома до участка и обратно, обсуждая, когда лучше будет напасть. Они также намечали себе маршруты отхода после стрельбы. Дальше они вернулись на ферму Яна и Тринтье Бульт, чтобы выждать подходящий момент для атаки.

Утро 21 июня 1944 года выдалось ясным и солнечным. Ханни с Яном сели на велосипеды и поехали в Заандам. Тринтье Бульт помахала рукой им вслед. «Увидимся через несколько часов!» – крикнула ей в ответ Ханни [180].

План был таков: проследовать за Рагутом от дома на безопасном расстоянии, а в подходящий момент напасть. Ханни собиралась выстрелить в полицейского первой; Бонекамп должен был проследить, что дело сделано.

Однако с самого начала все пошло не так. Пока они выслеживали Рагута, а потом ехали за ним по Ботенмакерстрат, в небе появилась эскадрилья британских бомбардировщиков. Позднее прохожие вспоминали, что услышали стрельбу и бросились в укрытие, решив, что стреляют с самолетов, но на самом деле это стреляли Ханни и Бонекамп. Ханни первая подъехала к Рагуту и разрядила в него пистолет. Она промахнулась, но Рагут упал с велосипеда и теперь лежал на тротуаре. Она промчалась мимо него к условленному месту встречи.

Когда Ян Бонекамп подъехал, чтобы убедиться, что Рагут мертв, то обнаружил полицейского по-прежнему живым. Он выпустил в Рагута несколько пуль и один раз точно попал. К несчастью, противник ранил его. Теперь оба упали с велосипедов и перестреливались, пока у Рагута не кончились патроны. Видимо, в тот момент Ян осознал, что получил серьезное ранение в живот.

На улице царила паника. Многие пешеходы по-прежнему думали, что в них стреляют с самолетов. Кто-то, застыв на месте, смотрел на раненого Рагута, лежавшего посреди улицы. Бонекамп смог подняться и пройти несколько десятков шагов по переулку, где ввалился в калитку небольшого коттеджа возле цветочного магазина. В доме жило несколько пожилых дам, которые были потрясены, когда незнакомец сначала постучал к ним в двери, потом вломился внутрь, а потом положил пистолет на их кухонный стол, после чего рухнул на пол, и они увидели, как из раны у него на животе хлещет кровь. Кровь текла также из его рта.

Одна из хозяек немедленно побежала в полицию. С учетом всеобщего переполоха и того, что на улице лежал мертвый мужчина, полицейских она отыскала быстро. Она привела офицера в кухню, где они увидели, что Ян Бонекамп совсем плох [181]. Ему требовалась немедленная медицинская помощь, и в дом вызвали карету скорой, чтобы отвезти Бонекампа к полицейскому врачу.

Доктор сразу же понял, что рана Бонекампа смертельная. Но полицейские в Заандаме знали, что имеют дело с членом Сопротивления, который долго не протянет. Он только что совершил покушение и вообще являлся опытным убийцей. Они решили связаться с гестапо в Амстердаме, и несколько человек оттуда сразу выехали в Заандам.

Бонекампу вводили стимуляторы, чтобы он продолжал дышать. Прибыв на место, люди из СД постарались вытрясти из него максимум информации. Бонекампу сделали операцию, чтобы он прожил еще немного. Через информатора из полицейского участка в Заандаме местный RVV узнал, что Яна собираются переправить в госпиталь Вильгельмины в Амстердаме, и члены Сопротивления решили попытаться его отбить.

Ханни Шафт проехала до места встречи в Лиммене, постоянно оглядываясь, чтобы проверить, не догоняет ли ее Ян. Они решили ехать разными дорогами, поэтому, хотя она и слышала стрельбу и тревожилась за Яна, Ханни не стала сворачивать с пути или возвращаться на место ликвидации. И вот теперь она ждала, с каждой минутой впадая во все большую панику.

Ее не удивило, когда к месту встречи на велосипеде подъехал Ян Брассер. Он знал про акцию и знал, где они собирались встретиться. Она даже обрадовалась его появлению. Потом она увидела его лицо, и сердце у нее ушло в пятки. О боже, что случилось с Яном?

Брассер был в Заандаме – собирал информацию. Он попытался успокоить ее, но Ханни не хотела его слушать. Где Ян?

Он еще жив, сказал Брассер, но Рагут ранил его, и рана очень тяжелая. Его держат в полицейском участке. Планируют перевезти в госпиталь в Амстердаме. Сейчас не время терять голову, предупредил он. Полицейские вот-вот бросятся по ее следам, ей нужно укрыться в надежном месте. Брассер спросил Ханни, есть ли ей где спрятаться в Харлеме, и она вспомнила один-единственный адрес: студию Мари Андриссена на Вагенвег, которая хоть и была скомпрометирована, оставалась местом встреч их отряда. Брассер сказал ей немедленно отправляться туда, нигде не останавливаясь и не задерживаясь. С бьющимся сердцем и хаосом в голове Ханни помчалась в Харлем, на Вагенвег [182].

* * *

Там же, в одной из спален скульптора, находилась и Трюс Оверстеген. Жена Мари, Нетти, постучала к ней в дверь поздно ночью и сказала, что приехала какая-то девушка – она ищет ее. Ханни была в слезах. Всхлипывая, она рассказала, что случилось: как они с Яном выследили Рагута, как она выстрелила и промахнулась, как жала на педали, как Ян выстрелил и оказался в СД и как она не смогла вернуться, чтобы спасти его. Каждая ее фраза сопровождалась новым всхлипом. Трюс принесла Ханни стакан воды, но ее руки так дрожали, что она расплескала большую часть на одежду.

– Ты поможешь мне вызволить Яна? – спрашивала Ханни у Трюс. Хотя Трюс понятия не имела, как это можно сделать, она пообещала, что утром они обязательно попытаются. Она что-нибудь придумает… как всегда [183].

В ту ночь Ханни рассказала Трюс о своих чувствах к Яну. Она была в него влюблена [184]. Это не являлось секретом для Трюс или Фредди или других членов отряда – все видели, как эти двое смотрят друг на друга. Но Ханни никогда не заговаривала об этом раньше. Может быть, она только теперь призналась в этом сама себе.

На следующее утро Ханни и Трюс на велосипедах поехали в госпиталь Вильгельмины в Амстердаме и подождали близ входа в отделение скорой помощи, пока появится машина с Яном Бонекампом. Однако, когда та показалась, из нее выскочили двое вооруженных эсэсовцев. Двое крепких санитаров вылезли из кузова и вытащили носилки с Бонекампом. Девушки сразу узнали Яна по темным курчавым волосам. Ханни прошептала: «О, Ян! О, Ян!» [185]

Трюс подтолкнула ее обратно, к их велосипедам. Они никак не могли его спасти. Да и что они стали бы делать со смертельно раненным мужчиной на носилках? Потащили бы назад на Вагенвег?

Пока они ехали в Харлем, Трюс думала об опасности, которой они подвергли себя этим утром: Ханни с ярко-рыжими волосами, катящая в госпиталь сразу после покушения предыдущей ночью, в то время как о ней говорит весь Харлем, а возможно, и Амстердам. Трюс жала на педали сильней и сильней, чтобы скорее убраться из города. У Ханни на голове был шарф, и Трюс проверила, чтобы ни одной пряди рыжих волос не выглядывало из-под него.

На дороге в Харлем был блокпост; к счастью, им удалось его миновать, несмотря на то что обе прятали в карманах пальто пистолеты FN.

* * *

К моменту прибытия на Вагенвег Ханни была безутешна – вплоть до полной дезориентации. Стало ясно, что кому-то придется позаботиться о ней; все в RVV сходились во мнении, что ей нельзя возвращаться домой к родителям на Ван Дортстраат, более того, ее подруге Филин тоже нельзя оставаться там. Всем придется залечь на дно, включая Трюс. Франс немедленно увез Ханни в безопасное место – дом Лиен и Харма Элсинга, где она от усталости свалилась без чувств, а на следующий день оказалось, что у нее свинка. Она даже не успела попрощаться с родителями.

В Амстердаме, в госпитале Вильгельмины, гестаповцы допросили Яна Бонекампа, прежде чем он скончался. Трюс подозревала, что двое крепких санитаров выбили из него имена и адреса членов Сопротивления, воспользовавшись его состоянием. Помимо страшной раны в живот он получил травму позвоночника и испытывал мучительную боль. В полузабытьи он выдал гестаповцам адреса своей жены в Эймейдене и Кора Расмана в Харлеме, а также имя Ханни Шафт и адрес ее родителей на Ван Дортстраат.

На следующий день полиция обыскала дом Шафтов в Харлеме. К счастью, Филин уже перебралась в другое укрытие, в Амстердаме. Питеру и Аафи повезло меньше.

Как утверждал Эмиль Руль, агент гестапо, проводивший обыск, который еще появится позднее в жизни Ханни Шафт, полиция уже давно разыскивала ее. В докладах об актах саботажа и ликвидациях часто упоминалась девушка с длинными рыжими волосами. «Для нас она была террористкой. Вот почему мы охотились за ней, пока не узнали адрес ее родителей» [186].

Ворвавшись в дом, Руль потребовал от отца Ханни рассказать, где находится его дочь. Питер Шафт с горечью ответил, что она пропала давным-давно, и дочери у него больше нет.

Гестаповцы отвезли обоих Шафтов в Вухт, концентрационный лагерь на юге Нидерландов, построенный в дополнение к Вестерброку в качестве транзитного пункта в 1943 году. Они надеялись, что Ханни попытается вызволить родителей и полиция ее поймает.

* * *

Тем временем в Харлеме к торговцу домашней птицей по имени Кор Кольман, имя которого Ян Бонекамп тоже выдал на предсмертном допросе, явились люди из СД и показали фотографию Ханни. Кольман никогда не видел ее и честно сообщил об этом гестаповцам. Ян Бонекамп действительно бывал у него в доме и помогал с курами, сказал он. Врать на этот счет было бы смешно. Ему задавали еще множество вопросов, но, как ни удивительно, арестовывать не стали.

В доме Элсинга Ханни погрузилась в глубочайшую депрессию из-за смерти Яна и ареста родителей. Лиен Элсинга вспоминала, что Ханни после приезда практически совсем не говорила. Постепенно они выяснили, что произошло, но в начале супруги Элсинга, не знавшие Ханни прежде, ничего не могли у нее вытянуть. «Она просто сидела и молчала. В первые несколько недель совсем не выходила из дома» [187].

Помимо депрессии, она заболела свинкой и страшно стеснялась, так как считала ее детской болезнью. Она беспокоилась еще и потому, что у Элсинга были дети, и Ханни боялась их заразить.

Однажды Ханни поехала в родительский дом, чтобы забрать кое-какую одежду. Власти опечатали дом, и ей пришлось карабкаться по пожарной лестнице, чтобы проникнуть внутрь. Когда она вылезала с тюком одежды в руках и почтой, накопившейся за время отсутствия Шафтов, соседка заметила ее. Она посоветовала Ханни никогда сюда не возвращаться. Семья членов NSB, жившая через улицу, знала, что Ханни разыскивают, и двое их сыновей, всюду совавших свой нос, мгновенно выдали бы ее. Ханни поцеловала соседку и больше не возвращалась.

Элсинга вскоре узнали, что Ханни – дочь Пита Шафта, уважаемого преподавателя. Им сообщил об этом коллега Харма Элсинга; он же рассказал и о том, что Шафтов арестовали и увезли в Вухт, а также что полиция разыскивает их дочь. Коллега упомянул, что у дочери Шафтов длинные рыжие волосы, и Харм понял, что это та самая девушка, которая у них живет.

Быстро был назначен визит к парикмахеру; рыжие локоны Ханни перекрасили в черный цвет. С черными волосами и в очках, позаимствованных у подруги по колледжу из Амстердама, она стала практически неузнаваемой.

Глава 18

В теплый день первой недели августа группа офицеров полиции из Амстердамской СД по наводке голландского информатора, личность которого остается не выясненной до сих пор, ворвалась в контору в доме 263 по Принценграхт в Амстердаме и начала обыск. На первом этаже находился склад; на втором – контора компании. Над конторой имелся еще один этаж, используемый для хранения. На лестничной площадке имелась потайная дверь, спрятанная за вращающимся книжным шкафом; она вела в скрытую пристройку. Последние два года там скрывалось восемь членов семей Франк и ван Пельс. Полиция арестовала их всех, включая четырнадцатилетнюю дочь Отто Франка Анну. Обыск и арест заняли всего два часа [188].

Семьи отправили в Вестерброк на несколько недель, а затем увезли в Аушвиц на одном из последних составов, вывозивших голландских евреев из страны. Три дня и три ночи поезд ехал через Германию в Польшу – в каждом товарном вагоне без окон там находилось по семьдесят пять человек.

В Аушвице мужчин и женщин разделяли, как только те слезали с поезда. Тогда Отто Франк в последний раз увидел свою жену и дочерей. Новеньким брили головы и сразу отправляли на работы: копать землю. В конце рабочего дня их загоняли в переполненные бараки, над которыми беспрестанно дымили трубы лагерного крематория [189].

* * *

Ханни медленно приходила в себя и начинала реагировать на то, что происходило вокруг нее и в мире в целом. Она вернулась на работу в харлемский RVV. Снова Трюс, Фредди и Ханни стали вместе выезжать на задания. В основном они курсировали вдоль побережья между Лейденом и Гаагой, переодетые немецкими девушками, и флиртовали с солдатами вермахта с намерением выведать информацию о размещении ракет V‐2 в регионе.

Общественный транспорт представлял для них опасность из-за постоянных проверок. Они ездили на велосипедах от Харлема до деревушки Вассенаар – их обычного пункта назначения на побережье, – хотя расстояние (почти тридцать миль) было немалым.

Повседневная жизнь в Нидерландах становилась все тяжелее с продвижением союзников по стране. Продовольствия не хватало, и все чаще голландских граждан угоняли на работы в Германию. В конце июля Гитлер издал новый приказ, по которому противникам нацистского режима не полагалось ни следствия, ни суда – гестапо получало разрешение устранять их на месте. Иными словами, они могли просто расстреливать подозреваемых саботажников и террористов, не утруждаясь сперва отправкой в голландскую тюрьму для последующей депортации в лагеря [190].

По мере того как отступала немецкая оборона в Нормандии, а союзнические войска приближались к Парижу, рейх начинал все больше беспокоиться о возможном поражении под совместным натиском британских, канадских и американских сил. Чтобы замедлить продвижение союзников и переломить ход войны, Гитлер решил ускорить программу развертывания ракет V‐2.

V‐2 были его тайным оружием; их разработал для нацистов выдающийся ученый Вернер фон Браун. Первый в мире управляемый снаряд дальнего действия обещал стать для Германии спасательным кругом: немцам больше не надо было полагаться на свои потрепанные люфтваффе в воздушных битвах над Англией и Европой. Они могли просто отправлять ракеты с континента, в том числе из Нидерландов, сея смерть и разрушение одним нажатием кнопки на мобильной ракетной установке, которую заканчивали разрабатывать.

Поначалу немцы собирались запускать эти устройства из стационарных бункеров, однако преимущества мобильности – с ней союзникам куда сложнее было определить местоположение ракетной установки, – заставили их заняться разработкой передвижных установок. Эти ужасающие конструкции, которые впервые будут применены через несколько недель, причинили немалые разрушения множеству городов в Англии, Франции и даже Гааге в Нидерландах. Однако в начале августа 1944-го их мощь оставалась пока лишь теоретической, и Ханни, Трюс и Фредди должны были узнать, где немцы собираются разворачивать их.

Ханни все еще была подвержена приступам меланхолии и тосковала по Яну, однако с заданиями справлялась на отлично. Она говорила на немецком без акцента, и они с Трюс, едва знавшей язык, изображали двух старинных подруг. Ханни объясняла, что Трюс плохо знает немецкий, потому что всю жизнь прожила в Голландии – ее родители переехали из Германии, когда она была совсем маленькой. Солдаты всегда верили ее лжи, вероятно, потому, что это говорила такая очаровательная девушка [191].

Троица подруг быстро стала глазами и ушами RVV в Харлеме. В отличие от мужчин, они гораздо меньше рисковали быть арестованными и отправленными на работы в Германию. Они могли, не вызывая подозрений, подолгу стоять где-нибудь на перекрестке или сидеть в кафе, делая вид, что просто болтают, и наблюдая тем временем за нужным домом или выслеживая коллаборациониста из NSB. Они могли курсировать между Амстердамом и Харлемом с полными велосипедными сумками, но никто не обыскивал их, предполагая, что в сумке у девушки будут, скорее всего, продукты, а не оружие.

Им также проще, чем мужчинам, было перевозить детей. Правда, эта задача осложнялась душевными переживаниями. Трюс вспоминала, как однажды увидела двоих еврейских малышей, четырех и пяти лет, которые полностью поседели, пока прятались от нацистов. Один мальчик провел целый год в буквальном смысле под землей – в подвале жилого дома. У него не было игрушек, не было никаких вещей – только банка, чтобы писать, и три книжки. «Ханни не могла этого выносить. Это было ужасно. Она каждый раз начинала плакать. Я предпочитаю сражаться, говорила она» [192].

По словам Трюс, Ханни в своем депрессивном настроении неоднократно заговаривала о том, чтобы сдаться немцам, думая, что в таком случае они могут отпустить ее родителей. Они с Фредди по многу часов отговаривали ее от этой идеи. Немцы не только не пойдут на подобную сделку, но она еще и подвергнет опасности весь харлемский RVV, если окажется на допросе в гестапо.

Они с Фредди получили задание присматривать за Ханни. Сестры пытались отвлечь ее, заводя разговоры о том, чем хотят заниматься в будущем. Что они станут делать после войны. Трюс и Фредди собирались выйти замуж и получить образование. Но Ханни не строила никаких планов. «Я не вижу никакого конца, – жаловалась она. – Когда я пытаюсь вообразить, что ждет впереди, то как будто занавес опускается у меня перед глазами» [193].

* * *

Ханни следила за продвижением союзнических войск по «Радио Оранье», которое слушала на приемнике у Элсинга. В доме был настоящий праздник, когда освободили Париж, еще один – когда союзники вошли в Бельгию. Ханни, правда, реагировала сдержанно; ее депрессия продолжалась, несмотря на совместную работу и выезды с Трюс и Фредди.

Даже записка от Филин из Амстердама не вывела ее из уныния, хоть Ханни и ответила на нее письмом. Вот как она описывала старой подруге свою ситуацию и состояние: «Настроение у меня ужасное: я не могу читать – ни романы, ни учебники. В свободное время я вяжу (да-да!) чулки! Я уже не так тверда, как раньше: привыкнуть к смерти оказалось нелегко» [194].

Дальше в письме она упоминала о том, как отреагировали в городе на приближение союзнических войск: «У людей праздничное настроение. А я сижу здесь, словно будда, и от меня тоже ожидают радости. Я же больше ругаюсь» [195].

«Когда это все закончится? Может, на мой день рождения. Пожалуй, я становлюсь мелодраматичной. Если мы с тобой больше не увидимся, то вот тебе мои советы на будущее: а) Солидарность; б) Продолжение нашей работы… с) Не считай моего друга трусом. Он великолепно повел себя. Таких людей должно быть как можно больше. Он был одним из самых милых парней, каких я когда-либо встречала. Помни об этом, это важно. До скорой встречи. С наилучшими пожеланиями, Йо. P. S. Почти каждый день ловлю блох!» [196]

Филин позднее объяснила загадочный намек на вязание чулок. Прежде чем она приехала прятаться в Харлем, Ханни как-то пришла к Филин в квартиру, чтобы сообщить ей, что ее отца увезли в Вестерброк. Позже он умер в Собиборе. Целую неделю после той новости Филин ничего не могла делать – только вязать. Так Ханни показывала ей одновременно свое состояние после утраты Яна и подчеркивала их связь с Филин [197].

Лиен Элсинга тоже запомнила, что Ханни связала пару чулок – чего никогда не делала раньше. После войны Лиен нашла их у себя в доме и отправила матери Ханни, Аафи. «Она была очень тронута этим жестом» [198].

Глава 19

В конце августа – начале сентября на юге Голландии творилось что-то странное. В городах и деревнях слышался грохот немецкой тяжелой техники, танков, грузовиков, бронемашин, звон сотен велосипедов и стук вагонных осей. Все указывало на массовый отход немецких войск из регионов Голландии, граничивших с Бельгией. От Розендааля на западе до Эйндховена на востоке войска вермахта поднимались и двигались на север и восток, отступая перед союзниками, теснившими их из Франции и Бельгии.

Немецкие войска использовали все доступные им транспортные средства в этом отступлении в сторону Германии. Они забирали с собой награбленную добычу – в первую очередь все вино и коньяк, которые могли увезти. Поначалу голландские фермеры, наблюдавшие за их перемещениями, не верили своим глазам. Неужели после четырех долгих лет оккупации они наконец уходят? Однако слухи, которые до них доходили, – что Брюссель взят союзниками, что союзники входят в Антверпен, – все подтверждало, что пришел конец немецкой оккупации Франции, Бельгии, а теперь и Голландии.

Другие новости тоже были радостными: первого сентября Зейсс-Инкварт приказал немецким гражданам переместиться на восток Голландии, ближе к германской границе. Пошатнулись позиции главы NSB Антона Мюссерта; он приказал членам голландской нацистской партии также ехать в восточную часть Нидерландов. Оба этих трусливых лидера первыми поспешили в безопасные убежища: они перебрались из Гааги в Апельдоорн, где Зейсс-Инкварт засел в бетонном бункере, который построил ранее именно на такой случай. Там он и прятался, пока британские танки изгоняли немцев из Антверпена, всего в паре миль от голландской границы [199].

Железнодорожные вокзалы были переполнены напуганными членами NSB и их семьями, которые торопились покинуть страну. Кассы банков пустели, поскольку фашисты закрывали свои сберегательные счета. Голландские нацисты, назначенные на свои посты немцами, требовали выплаты авансов и зарплат от муниципалитетов, которыми больше не управляли.

Им было достаточно послушать передачи «Радио Оранье», чтобы заторопиться еще сильнее. Четвертого сентября королева Вильгельмина выступила с обращением к народу Голландии, где сказала, что освобождение вот-вот наступит. Ее зять, принц Бернхард, назначенный главнокомандующим голландских вооруженных сил, заявил, что начинает свое командование с объединения всех отрядов Сопротивления, включая LO (организацию, занимавшуюся преимущественно укрыванием onerduikers), OD, состоявшую из бывших голландских офицеров и чиновников, которые собирались занять должности в правительстве после изгнания нацистов из Нидерландов, и, наконец, группы вроде RVV, осуществлявшую прямые и порой жестокие акции против нацистов из голландских коллаборационистов. Другая группа, известная как КР (Knokploegen), являвшаяся радикальным крылом LO, также противодействовала фашистам путем грабежей, саботажа и ликвидаций. Этим организациям предстояло объединиться во внутренние войска под командованием Бернхарда.

Еще более радостные новости ждали впереди. Генерал Дуайт Эйзенхауэр, главнокомандующий союзнических войск, объявил по радио, что «час освобождения, которого Нидерланды ждали так долго, теперь совсем близок». Наконец, голландский премьер-министр в изгнании, Питер Гербранди, объявил народу Нидерландов, что «союзнические армии в своем несокрушимом наступлении перешли границу Нидерландов». Он призывал сограждан «оказать нашим союзникам сердечный прием на нашей родной земле» [200].

Неудивительно, что все эти новости вместе с очевидным фактом, что немцы спешно покидают страну, вызвал волну радости, которая с тех пор получила название Долле Динсдаг, или «Cумасшедший вторник» – 5 сентября 1944 года. Голландцы вышли на улицы с флагами и оранжевыми лентами, наскоро нарезанными из рулонов ткани, которые выкатывали на тротуары из магазинов. Школы закрылись, заводы и фабрики не работали. Семьи членов NSB срочно эвакуировались вслед за немецкими войсками, отходившими из голландских городов и деревень.

Очень скоро стало ясно, что радость была преждевременной; за несколько дней немцы окопались в северо-восточной части страны и начали реорганизацию под руководством вновь назначенного главнокомандующего Западным фронтом. Фельдмаршал Герд фон Рундштедт, легендарный немецкий генерал, занимал этот пост несколько месяцев в период высадки в Нормандии. В дальнейшем Гитлер сместил его с поста, но неудачи его преемника заставили Гитлера вернуть Рундштедта. Теперь генералу предстояло вдохнуть в немецкую армию, которую прогнали по всей Франции, утраченный боевой дух.

В Харлеме люди все еще праздновали Долле Динсдаг, и местный Совет Сопротивления решил воспользоваться хаосом, чтобы устранить нескольких своих давних врагов: Фека Криста, главу Харлемской полиции, и двоих его приспешников-офицеров, Харма Смита и Францискуса Виллемсе.

Крист славился своей жестокостью в отношении членов Сопротивления, которых в случае ареста безжалостно пытал. Однажды он схватил сына одного из арестованных и пытал мальчика на глазах у отца, чтобы добиться от того нужных сведений [201]. Он долгое время служил в полиции Харлема и был одним из первых членов NSB. Крист участвовал в февральских репрессиях 1943 года после убийства немецкого офицера Алоиса Бамбергера. Он также надзирал за арестом двадцати шести жителей Харлема, попытавшихся напасть на лагерь Вестерброк прошлым летом. Полицейский из Харлема возглавлял обыск в доме Мари Андриссена в начале года.

План разработал Франс ван дер Виль, а исполнять его, как обычно, должно было ядро его отряда: Трюс, Кор Расман, Ян Хюйсденс и Фредди, а также Хенк де Ронде, девятнадцатилетний студент из Амстердама, присоединившийся к группе примерно в то же время, что и Ханни. Он был сыном капитана голландского военно-морского флота и ярым антифашистом. Трюс он однажды застенчиво сообщил, что надеется, что теперь его отец сможет им гордиться, ведь он тоже защищает страну от нацистов. Юноша был не в ладах с отцом, пока рос. «Но думаю, теперь он меня поймет», – сказал он Трюс [202].

Трюс и Ян Хюйсденс должны были ликвидировать Харма Смита, жившего на Спаарндамвег. Ханни и Кору Расману поручалось устранение Францискуса Виллемсе, члена NSB и офицера полиции из Заандама, который прославился неустанной борьбой с подпольной прессой. Фредди исполняла привычную роль разведчика и караульного.

Хенк де Ронде некоторое время следил за Феком Кристом и должен был ликвидировать его. Крист недавно отказался от машины, возившей его на работу, и вместо этого ездил на велосипеде от своего дома близ собора на Лейдсеваарт. Именно там де Ронде поджидал его утром пятого сентября.

Весь Харлем, взволнованный передачей по «Радио Оранье» предыдущим вечером, пребывал в праздничном состоянии, как и вся страна. С утра разнесся слух, что союзники уже вступили в Бреду, город в границах Голландии, а канадцы приближаются к Харлему по Вагенвег и должны вступить в него после полудня. Железнодорожный вокзал запрудили члены NSB с родней, пытавшиеся сбежать на восток, к германской границе. Как Зейсс-Инкварт и Антон Мюссерт, мэр Харлема по имени С. Л. А. Плеккер покинул свой пост и укрылся где-то к востоку от Амстердама.

В такой обстановке ясным солнечным утром члены отряда отправились на ликвидацию. Хюйсденс и Трюс ждали возле моста через реку Спарне, поблизости от дома Харма Смита. Они изображали влюбленных, как и на предыдущих заданиях. Трюс была на голову выше Яна, отчего играть этот спектакль им было немного неловко. Оба хихикали, когда целовались, и внимательно поглядывали на входную дверь, дожидаясь появления Смита. Время шло. Пять минут. Десять минут. Наконец он показался: громадный, словно молочная корова, в коричневом пиджаке. Смит на пороге попрощался с женой.

Потом он сел на велосипед, а они вскочили на свои и поехали за ним, по-прежнему держась за руки и изображая влюбленных. Ян шепнул Трюс вырваться вперед и стрелять первой, как они и планировали. Она выстрелила и попала – на коричневом пиджаке появилось две черных дыры. Ян заметил их с удаления. Смит упал с велосипеда, но не умер. Он начал звать на помощь, и Ян остановился, чтобы закончить работу. Внезапно Смит выхватил из кармана пистолет и стал отстреливаться; он ранил Хюйсденса в ногу [203]. Ян прицелился и прострелил полицейскому голову, навсегда его остановив.

Трюс соскочила с велосипеда. Вдвоем они подошли к телу Смита; Ян при этом сильно хромал. Они опустошили карманы полицейского и забрали его пистолет. Трюс спросила Яна, сможет ли он ехать дальше, и он доказал это, запрыгнув на велосипед и доехав до врача, сотрудничавшего с Сопротивлением [204].

С одним полицейским было покончено.

Хенк де Ронде расположился возле собора, на месте, которое хорошо знал благодаря слежке за Кристом. К сожалению, Крист заметил его и сразу заподозрил, что дело неладно. Он промчался мимо де Ронде и спрятался от него в боковом переулке. Де Ронде проехал мимо, и они поменялись ролями: теперь Крист преследовал Хенка. Де Ронде сумел оторваться от него, но устранить Криста тем утром не получилось [205].

Оставалась последняя группа – Ханни и Кор Расман, – охотившаяся за Францискусом Виллемсе [206]. Они ждали его у кладбища на Шотерстраат. План, как у Трюс с Яном, заключался в последовательной атаке. Ханни должна была выстрелить первой, проезжая мимо полицейского на велосипеде. Она так и сделала и с первого выстрела попала Виллемсе в руку. К сожалению, когда она во второй раз нажала на курок, пистолет дал осечку, и она попыталась извлечь гильзу прямо на ходу, поэтому потеряла равновесие и упала.

Виллемсе продолжил ехать; виляя, его велосипед обогнал ее. Он прицелился и выстрелил в Ханни. Пуля попала ей в бедро; вокруг начала собираться толпа. Пришла очередь Кора Расмана взяться за дело. Он подскочил к Ханни, подхватил ее и усадил на багажник велосипеда. Они умчались прочь на глазах потрясенных жителей Харлема.

Она велела ему отвезти себя в единственное место, о котором могла думать в тот момент: к ее семейному врачу по фамилии Лансее, работавшему на Дуиноордстрат. Врач знал ее по предыдущим визитам и был в курсе, что она – член Сопротивления, но до этого момента понятия не имел, чем именно Ханни занимается. Осмотрев ее рану, он сказал, что ей сильно повезло. Пуля не задела кость. Он перевязал ногу и отправил ее домой, удовлетворенный тем, что у него теперь есть вся информация по Ханни Шафт [207].

После убийства и покушения (Виллемсе остался в живых) для Ханни снова потребовалось искать надежное укрытие. Дом Элсинга стал небезопасным, и Ханни отвезли в другое место. Неделю она прожила у учителя из Харлема, который выделил ей симпатичную комнатку с видом на сад. Там она отдыхала, читала и принимала своих товарищей по RVV, включая Яна Хюйсденса, тоже поправлявшегося от раны. Оба терпели боль; оба были рады видеть друг друга живыми [208].

Харлемский RVV упустил свою главную мишень и сознавал, что в городе опять небезопасно, особенно с учетом того, что Долле Динсдаг оказался лишь иллюзорным концом бедствий Нидерландов. До окончания оккупации было еще далеко. В действительности борьба за Нидерланды только начиналась, и тяготы, испытываемые народом страны, лишь усиливались.

Глава 20

Не прошло и двух недель после Долле Динсдаг, как союзники придумали новый план, который, как они считали, помог бы им освободить Нидерланды, а также вторгнуться в сердце промышленного пояса Германии в Руре.

Утром 17 сентября строй британских и американских самолетов выдвинулся в восточную часть страны. С них спрыгивали звенья десантников – они парили на парашютах над золотыми и зелеными полями от Эйндховена на юге до Арнхема близ немецкой границы на севере. На фоне неба они напоминали россыпь ромашек. Сорок тысяч парашютистов приземлились на голландских полях в рамках самого многочисленного десанта за всю войну.

Операция «Маркет-Гарден», целью которой было застать немецкие войска врасплох при их хаотическом отступлении и занять несколько мостов – от Эйндховенского, который имел большое значение для успеха наступления, до моста над Рейном в Арнхеме, отрезав тем самым немцев от Нидерландов и оставив Германию беззащитной перед атакой [209].

Прибрежный регион Нидерландов оказался в стороне. Северная Голландия, где немцы сровняли с землей Эймейден и построили береговые оборонительные сооружения, так и не увидел высадки союзников среди своих дюн; никаких союзнических войск, выходящих на берег, чтобы освободить местное население. Война гремела в Ниймегене и Арнеме в глубине страны, а на западе – в Амстердаме, Харлеме, Роттердаме и Гааге – немцы и голландцы-коллаборационисты продолжали удерживать власть. Тем не менее Сопротивление там тоже укрепилось. Принц Бернхард и голландское правительство в изгнании теперь участвовали в его работе куда активнее, чем ранее, и у разрозненных отрядов Сопротивления, включая RVV в Харлеме, появился общий центр.

Чтобы помочь союзническим войскам сражаться в Арнеме, Сопротивление организовало забастовку железнодорожных рабочих по всей стране, которая по времени должна была совпасть с нападением союзников на город. Ее целью было оставить немцев без подкрепления и без связи в разгар сражений. Подкрепление, поступавшее с запада, опоздало бы, а немецкие цепочки поставок были бы нарушены. Сопротивление также готовилось присоединиться к боям с нацистами, когда мосты будут взяты.

К сожалению, союзники проиграли битву за Арнем всего за несколько дней. Британские, американские и польские солдаты яростно сражались на улицах города, но немцы оттеснили их за мост над Рейном, и им пришлось отступить к бельгийской границе, потеряв сотни человек убитыми и ранеными. Красивейший средневековый город остался лежать в руинах, разрушенный современным вооружением. Железнодорожная забастовка практически не оказала влияния на исход битвы.

После сражения и забастовки в его поддержку Зейсс-Инкварт из своего укрытия отдал приказ о наложении продуктового эмбарго на население Нидерландов в попытке заставить железнодорожников вернуться к работе. Немцы тоже усилили давление на голландцев, поскольку запасы рейха истощились. Германии нужно было все – и из Нидерландов вытряхивали последние копейки и последние картофелины.

Еще до «Маркет-Гардена» практически закончилось топливо для электростанций и фабрик, а найти газ для домашнего потребления вообще стало невозможно. Правительство ограничило часы, в которые осуществлялась подача газа. Пекарни закрывались; в Харлеме той осенью их работало всего двадцать. Чтобы отыскать буханку хлеба, приходилось чуть ли не весь день колесить по городу.

До забастовки на железной дороге поезда ходили по сокращенному расписанию; то же самое касалось городских трамваев. Угольный паек урезали вчетверо. Электричество для домашнего использования прекратили поставлять с 9 октября; только предприятия, функционирование которых нацисты сочли жизненно необходимым, получали электроэнергию.

Перестали работать кинотеатры. Школы, закрытые во время битвы в Архнейме, так и не открылись, потому что в них нечем было топить. Поставки продовольствия сократились настолько, что было решено организовать централизованные суповые кухни; в первую неделю в Северной Голландии такая кухня обслужила шестьдесят тысяч человек [210].

Помимо прочего, немцы снова начали тревожиться по поводу атак с моря. Отбив нападение десанта, они предположили, что союзники попытаются снова, на этот раз вторгнувшись с моря в Кеннемерланд. Началась принудительная массовая эвакуация прибрежных городов. То, что еще оставалось от Эймейдена после предыдущего сноса, теперь было разрушено тоже. Частично были снесены Бломендаль, Сантпорт, Дрийхюйс, Беверевик и Харлем. Эвакуационные бюро в городах пытались помогать, но семьям приходилось покидать свои жилища, выставив все нажитое добро на улицу, после чего дома разрушали у них на глазах, чтобы освободить место для новых немецких бункеров и заграждений против союзнических атак [211].

В таких суровых условиях, когда союзники отступили после быстрого и успешного натиска на Германию, население западной части Голландии стало понимать, что скорого освобождения не последует. В результате отряды Сопротивления в Харлеме стали работать еще активней, чем прежде.

* * *

Ханни, залечив рану на ноге и немного восстановив душевное равновесие, присоединилась к Трюс и Фредди, преследовавшим начальника полиции Харлема Фека Криста. Как мишень он был опасен, и они выискивали возможность напасть. Тем временем они собирались разделаться с одним из главных подрядчиков, которому нацисты заплатили за снос жилых домов в Эймейдене. Подрядчика звали Кристиансен, и ходили слухи, что он владеет роскошной виллой в Бломендале.

Девушки нашли его дом и три дня следили за ним. В конце концов они решили не убивать подрядчика, а только напугать, выстрелив несколько раз над его головой. Пусть правосудие свершится после войны – в ходе трибунала, который непременно будет учрежден и воздаст ему по заслугам.

«Четыре дня мы слонялись вокруг виллы, – вспоминала Трюс. – Он никак не хотел выходить. А мы не осмеливались перебраться через забор в его сад, потому что у него там жила злющая собака. Эту тварь так хорошо надрессировали, что она даже не брала мясо, которое мы бросали ей» [212].

Одним из последствий боев под Арнемом было то, что вермахту внезапно понадобилось больше велосипедов. Как в начале оккупации, немцы начали конфисковывать велосипеды у голландцев, причем куда более скрупулезно, чем раньше.

Велосипеды были главным транспортом членов Сопротивления, и, конечно, когда их стало не хватать, Хенк де Ронде решил украсть один для нужд отряда. К сожалению, его поймал с поличным сам Фек Крист, который узнал в де Ронде человека, стрелявшего в него в Долле Динсдаг. Де Ронде немедленно отправили в штаб-квартиру гестапо в Амстердаме, где ему каким-то образом удалось вырваться из-под стражи. Спустя несколько секунд молоденький студент, которому так хотелось заслужить одобрение отца, морского капитана, был застрелен на улице Эвтерпрестрат близ полицейского участка Сихерхейтс полицей в Амстердаме.

«Слезы по нему не повлияли на нашу решимость», – вспоминала Трюс [213].

У RVV в Харлеме появилась еще одна причина ненавидеть Фека Криста.

Практически все члены Сопротивления испытывали к Кристу схожие чувства. Он трижды подвергался покушениям со стороны разных отрядов после того, как группа Франса пыталась ликвидировать его на Долле Динсдаг.

Фредди отправили собирать информацию по перемещениям и привычкам Криста. В этом ей не было равных. В силу молодости она находилась вне подозрений, но была юркой, ловкой и очень внимательной. От нее не ускользали даже малейшие детали. Она начертила карту его маршрутов; каждое утро Крист проходил мимо собора на Вестерграхт со своим телохранителем, жирным полисменом, которого Фредди окрестила «Хрюком». Возле собора его и решили подловить.

Утром 25 октября 1944 года Ханни Шафт и Трюс Оверстеген стояли на Лейдсеварт, в самом центре Харлема, куда их отправил Франс по указанию Фредди. В четверть девятого они увидели Криста – он приближался к ним по мосту через канал. Девушки запрыгнули на велосипеды и поехали в его сторону. Но не успели они вытащить пистолеты из карманов пальто, как раздался выстрел, потом еще один и еще два. Охранник – Хрюк – до этого спокойно жал на педали, но теперь резко остановился и сдернул с плеча винтовку, закрывая собой Криста. Он увидел Ханни и Трюс и велел им скорее ехать за доктором.

Трюс сказала: «Да, сэр, конечно», – и они с Ханни поехали в направлении плачущей женщины, внезапно возникшей на мосту. Позднее они узнали, что это была любовница Криста. Женщина в истерике бросилась к Ханни и Трюс и тоже стала просить скорей привести врача. Девушки снова ответили согласием и проехали мимо Криста, который лежал раненый на мостовой. Трюс притормозила, наклонилась к нему и прошептала: «Ты, грязный кусок дерьма!» [214]

Как выяснилось, другой отряд Сопротивления выслеживал Криста с той же целью, что Ханни и Трюс. Мужчина из КР, опытный снайпер по имени Гомерт Крийгер, с помощью Яна Оверзета [215] сумел занять позицию на первом этаже начальной школы, через дорогу от собора и моста Вестерграхт. Вдвоем они дождались появления Криста, не имея понятия о том, что две девушки их Харлемского RVV будут преследовать его на велосипедах с намерением застрелить.

Покушение вызвало немалый шум. На место происшествия под вой сирен примчались полицейские машины. Полдюжины кварталов вокруг было оцеплено, повсюду шли обыски. Мужчин, проходивших рядом со школой, хватали без разбору и усаживали в полицейские фургоны. Винтовку, из которой стрелял нападавший, нашли в пианино в спортивном зале. Но еще до того восемь домов, примыкавших к школе по Вестерграхт и Лейдсеварт, опустошили, дав жильцам всего несколько минут, чтобы собраться. Люди метались туда-сюда, пытаясь вынести из домов самое ценное, а полицейские орали на них. Через несколько минут дома по распоряжению властей подожгли [216].

На следующий день руководство Сопротивления попросило Ханни, Фредди и Трюс пойти на Вестерграхт переодетыми в форму медсестер из Красного Креста. Там должна была состояться памятная церемония в честь Криста. Девушкам предстояло запомнить, кто на ней соберется, а также записать номерные знаки автомобилей. Им удалось завладеть камерой и пленкой, а Фредди смогла занять наблюдательный пост в доме на Лейдсеварт, откуда она сделала фотографии церемонии. Трюс зарисовала несколько лиц.

Однако в пылу активности они не заметили, как к мосту подъехали два полицейских фургона. Ханни и Трюс замешались в толпе; они даже положили цветы на то место, где упал Крист, притворяясь, что скорбят по нему [217]. И вдруг из фургонов полицейские вывели девять жителей Харлема, закованных в кандалы. Их арестовали днем ранее по подозрению в соучастии в убийстве Криста. Теперь их выстроили на улице перед толпой, которая постепенно начала понимать, что никакого следствия и суда не будет. Девушки попытались сбежать, но удалось это только Ханни. Гестапо оцепило толпу, стоявшую на мосту. Трюс и Фредди вместе с другими харлемцами должны были принудительно стать свидетелями казни.

Девятерых заключенных поставили на узкую полосу газона на пересечении Лейдсеварт и Вестерграхт, прилегающую к мосту, где произошла ликвидация. Офицер в черной фуражке выкрикнул приказ; полицейские подняли винтовки и прицелились. Потом, в мертвой тишине, какой-то старик из толпы запел национальный гимн Нидерландов, «Вильгельмус».

Пел он недолго. Прозвучал следующий приказ, и по улице разнесся грохот выстрелов, эхом отразившийся от кирпичных стен старинной Гроте-Керк.

Перепуганная толпа вынуждена была смотреть, как мертвых мучеников подбирают и загружают назад в фургоны, на которых привезли. Фургоны исчезли так же быстро, как появились, оставив по себе лишь страшные воспоминания.

Ныне в Харлеме, близ центрального собора, стоит мемориал в память казненных в тот день. Вот их имена: Виллем Бухлер, Фердинанд Маасвинк, Якоб де Фриз, Иоганнес Вутрих, Корнелис Влот, Вильгельмус де Боер, Дорнелис Эрендс, Калей Темплеман и Роберт Логгерс [218].

Глава 21

Сопротивление было обескуражено двойным покушением на Криста в то октябрьское утро. Новое центральное командование, внутренние войска, подчинялось преимущественно зятю королевы, принцу Бернхарду, который вернулся из Лондона и снова находился на континенте, при союзнических силах в Бельгии. В самих Нидерландах организацию возглавляли региональные командиры, которым приходилось контролировать разрозненные отряды, как у Франса ван дер Виля, давно привыкшие действовать автономно. Управлять ими было непростой задачей.

В Харлеме новое командование возглавлял бывший голландский прокурор Н. Г. Сиккел, зять Питера Гербранди, премьер-министра правительства Нидерландов в изгнании. Сиккел назначил совет командиров, базировавшийся в Вельсене, к северу от Харлема. Совет возглавляла пара полицейских офицеров, Юп Энгельс и Аренд Кунткес. Они были участниками OD, отряда Сопротивления, состоявшего преимущественно из голландских военных и государственных служащих, которых в период оккупации сместили с их постов. Некоторые вошли в своего рода «теневое правительство», некоторые продолжали сотрудничать с оккупационным режимом, но при этом поддерживать связь с Сопротивлением, служа информаторами.

Неудивительно, что между новым руководством и RVV в Харлеме немедленно возникли взаимные подозрения. Для начальства в Вельсене ван дер Виль и трое юных девушек из его ячейки были опасными бунтовщиками. Между ними явственно просматривались политические и классовые различия; Сиккел, Энгельс и Кунткес относились к голландской буржуазии и занимали государственные посты [219]. Ван дер Виль и его отряд начинали как организация коммунистического Сопротивления, накрепко связанная с рабочим классом. Они оставались верными левой политике и с трудом мирились с необходимостью сотрудничать с группой полицейских и прокуроров, поддерживавших связи с коллаборационистским режимом, все еще действовавшим в Нидерландах.

Кроме того, новое руководство было склонно к сексизму: тот факт, что ядром харлемской RVV являются три девушки, позволял легко отвергнуть их опыт и мнение.

Для ван дер Виля, девушек и всех остальных участников харлемской RVV было сложно смириться с подчинением группе голландских полицейских, порой сотрудничавших с теми же самыми людьми, которых RVV активно преследовало и пыталось убить. Новые командующие были настолько уверены в своей неприкосновенности при текущем режиме, что пренебрегали даже основными мерами безопасности: например, выбором надежных мест для встреч и собраний. Бывший комиссар полиции Вельсена, входивший в состав нового руководства, пригласил местных предводителей LO, KP и RVV прямо к себе домой, чтобы обсудить разногласия между ними. Он жил на чудесной вилле в Хемстеде, и неудивительно, что лидеры «подпольного» Сопротивления сочли безумием вести подобные разговоры в собственном доме. Эти люди жили в совершенно другом мире [220].

Ханни, Трюс и Фредди начали ставить под вопрос некоторые задания, которые получали от нового руководства. Их неоднократно посылали в Гаагу с небольшими посылками для контактов в городе. Уже наступила зима, и им приходилось преодолевать на велосипедах по пятьдесят пять километров из Харлема в столицу на ледяном ветру. Ханни написала Филин Полак записку об одной из таких поездок. «В шесть утра уже вышла за дверь, на жуткий ветер. Волны так и бились [о берег поблизости]. В 9:15 была на месте. Наилучшее сравнение – как мокрая швабра». По пути назад ветер так сильно толкал ее в спину, что она заблудилась и оказалась в Схипхоле [221].

Трюс вспоминала другую поездку в дом господина Энгельса, который заставил их дожидаться в прихожей, а потом дал четверть [гульдена] и четыре сигареты за беспокойство – словно чаевые посыльному [222].

С учетом того, как опасно и тяжело было доставлять эти пакеты, неудивительно, что девушки начали интересоваться, почему они так важны для сопротивления. «Мы считали, что доставляем важные сообщения», – вспоминала Фредди Оверстеген. На четвертую или пятую поездку они не удержались и вскрыли пакет. Внутри лежали украшения и четыре пачки сигарет. И что в них такого важного?

Сделав это открытие, они поехали домой к Сиккелу, чтобы пожаловаться. Он не мог поверить, что его коллеги воспользовались ими в своих целях – собственно, он им и не поверил. Сиккел отправил девушек самих разбираться с начальством в Вельсене. Полицейские в Вельсене были больше потрясены тем, что Фредди, Трюс и Ханни осмелились вскрыть пакет, чем сожалели, что отправляли девушек за полсотни километров в Гаагу ради доставки украшений и сигарет их женам и подружкам [223].

Троица немедленно перестала ездить в Гаагу.

* * *

Но им приходилось совершать и другие долгие велосипедные поездки той зимой. В стране царил голод, и жители Северной Голландии, включая Ханни, Трюс и Фредди, выезжали на заливные поля – низины, которые фермеры использовали под посадки, – в поисках пропитания, включая самый знаменитый экспортный продукт в стране: тюльпаны. Идея есть их, а не любоваться цветами и продавать их по всему миру была настолько необычной, что в местных газетах начали печатать рецепты приготовления луковиц [224]. У зеленщиков и булочников крали их товары; батон хлеба стал ценнейшим приобретением. Топлива, чтобы готовить еду, было настолько мало, что вокруг Харлема начали вырубать леса, запасаясь растопкой. Поскольку вырубка была незаконной, заниматься ей приходилось под покровом ночи.

Война обошла Нидерланды. По крайней мере это касалось освободительной войны: после провала под Арнемом союзнический фронт сместился на юго-восток, обратно к Бельгии и юго-западной Германии, где армия генерала Паттона продолжала движение к Рейну. Голландию бросили на произвол судьбы, и условия жизни там становились все более суровыми. Отчаяние сквозило в поведении людей, еще недавно думавших, что войне настал конец.

Девушки и остальные члены отряда Сопротивления были не чужды этим настроениям. В начале декабря немцы издали еще один указ, по которому в Германию следовало пригнать новую партию голландских рабочих, чтобы восполнить критический недостаток рабочей силы в стране. Им нужны были также запчасти и станки, поэтому из Северной Голландии в Германию в товарных вагонах вывозили целые предприятия.

Хотя поездки в Гаагу закончились, от руководства в Вельсене поступали новые спорные распоряжения. В ночь Рождества девушки получили приказ поехать в разбомбленный бункер для подводных лодок в Эймейдене – немецкий солдат оттуда, с которым Сопротивление вступило в контакт, обещал передать им несколько ящиков взрывчатки. Немцы на базе в ту ночь собирались праздновать; новое начальство тоже отмечало Рождество со своими семьями. Ханни, Трюс и Фреди, незамужние и без собственных семей, не имевшие возможности отметить праздник с родителями (все они жили в разных укрытиях, переезжая из одного в другое на финальных стадиях оккупации), показались руководству наиболее подходящими для столь неудобного задания.

Ночь была морозной; полная луна освещала им путь от велосипедной тропинки к бункеру. Двое мужчин должны были встретить их и помочь преодолеть этот участок дороги. Однако перерезав колючую проволоку и впустив девушек на охраняемую территорию, мужчины испарились, явно решив, что их часть работы выполнена. Ханни, Трюс и Фредди остались одни.

Помимо луны поле, через которое им надо было перебраться, регулярно обшаривал прожектор. Чтобы спрятаться от него, девушкам пришлось красться на четвереньках по болотистой почве вдоль берега канала. Они оказались в непосредственной близости от прожорливых крыс, обитавших в грязной воде среди куч промышленных отходов.

Когда девушки наконец добрались до бункера, им пришлось ждать целую вечность, пока покажется немецкий солдат; все это время они слушали, как веселятся немцы внутри. Коллаборант, когда все-таки пришел, просто показал им, где лежит взрывчатка – пять ящиков, – и сразу же вернулся обратно на праздник, опасаясь, что его отсутствие привлечет внимание остальных.

«Вы когда-нибудь пробовали поднять ящик взрывчатки?» – задавала Трюс риторический вопрос много лет спустя [225]. Конечно, они поднять ящики не могли, и волокли их за собой по полю, под лучом прожектора и под светом луны. И это притом что все трое, питаясь всю зиму только корнеплодами и луковицами тюльпанов, исхудали до костей.

Каким-то образом они справились. Девушки проползли, таща за собой ящики через все поле, кишевшее крысами, до тропы, загрузили взрывчатку на свои велосипеды и повезли их к вельсенскому начальству, которое нисколько не оценило их усилий. «Они разозлились, потому что им пришлось нас накормить», – вспоминала Трюс [226].

* * *

Девушки побывали на другом «выезде за тюльпанами» в полях за городом – пытались собрать хоть какую-нибудь пищу у знакомых фермеров в окрестностях Харлема, о чем раньше и помыслить не могли. Когда они возвращались домой по берегу Спарне, то наткнулись на Франса, который проводил их в роскошный дом близ парка Кенау. Это было новое место встречи, сказал Франс, – дом принадлежал богатому покровителю Сопротивления, – и интерьер там поражал своей красотой. Фредди свернулась клубочком в кожаном кресле у камина, Ханни увлеклась книгами на стеллажах, занимавших стены от пола до потолка, а Трюс стала осматривать произведения искусства.

Франс вырвал их из этого блаженства, подозвав к столу, на котором разложил карту. На ней был изображен хорошо знакомый им мост над Спарне, связывавший окраины Харлема с промышленными районами на севере. Очень скоро им стало понятно, зачем Франс показывает им карту. «Ты хочешь, чтобы мы его взорвали?» – спросила Фредди [227].

Да, Франс именно этого и хотел, и у них было всего несколько дней на подготовку и проведение акции. Им надо было обследовать мост, найти способ забраться на него, чтобы заложить взрывчатку, и изучить график патрулирования, но в первую очередь – забрать составные части бомбы и научиться пользоваться ими.

Для этого девушкам снова пришлось ехать в поля, на ферму к мужчине по имени Геррит, который обучался взрывотехнике в британских специальных войсках. Он провел их в погреб посреди своего поля – место было выбрано с тем расчетом, чтобы издалека заметить приближение чужаков.

Первыми его словами были: «Никаких сигарет!» [228] Дальше он вытащил из-под стола пакет. Там лежал запал, прикрепленный к комку твердого материала, похожего на глину. «Будем называть это замазкой», – сказал Геррит. Потом он достал металлический ящичек, который осторожно поставил на стол. Там лежало несколько тонких стеклянных пробирок с разноцветными жидкостями. Агенты и реагенты. «Это пикриновая кислота, – указал он на одну. – С ней надо быть особенно осторожными, иначе взлетите на небеса в мгновение ока» [229].

Геррит подробно объяснил, как закладывать взрывчатку и как подрывать ее. Его лекция оказалась доходчивой и внятной, девушки поверили каждому его слову.

* * *

Перекусив морковью и немецким kuch (пирогом) в Харлеме, они снова отправились в путь на ледяном зимнем ветру. Им надо было добраться до моста к восьми часам, чтобы не попасться первому патрулю, обходившему объект. Дальше следовало подождать внутри периметра, окруженного колючей проволокой, пока им не свистнет Франс, расположившийся на другом берегу канала и наблюдавший за перемещениями патруля. Фредди тоже была на берегу – как второй караульный. У нее в карманах было два пистолета; Трюс и Ханни рассовали по карманам взрывчатку, и пистолеты туда уже не помещались. Еще один товарищ из RVV приехал раньше, чтобы перерезать колючую проволоку.

Две девушки пробрались через заграждение и прижались к опорам моста на сыром берегу. Внезапно прямо над своими головами они услышали топот немецких сапог, маршировавших по гравию. У Ханни на руке были часики со светящимися стрелками, покрытыми радием. Она показала их Трюс, и та заметила время: 20:05. Они так и стояли под мостом, дожидаясь, пока пройдет патруль. Судя по часам Ханни, это заняло десять минут, но девушкам показалось, что миновала чуть ли не половина срока оккупации, прежде чем они заметили удаляющийся свет от фонаря начальника патруля.

Они нетерпеливо ждали сигнала Франса с другого берега, означавшего, что на северной стороне Спарне все спокойно. И снова светящиеся стрелки двигались со скоростью улитки. Наконец Франс свистнул, и девушки поняли, что пора закладывать «замазку» на железнодорожные пути на мосту.

Едва они поднялись на мост, как столкнулись с проблемой: там не было пешеходной дорожки между путями и стальными опорами по бокам пролетов. Под рельсами, по которым они шли, текла Спарне – пугающе далеко у них под ногами.

Стиснув зубы, девушки продолжали пробираться вперед по железнодорожным путям. К счастью, мост был недлинным, и они быстро добрались до его середины. Оказавшись там, Ханни и Трюс вытащили взрывчатку и положили ее себе под ноги. Трюс уже собиралась вставить взрыватель, когда обе заметили фонарь патрульного, двигавшийся в их сторону.

Спрятаться было негде, кроме как по ту сторону ограждения, прижавшись к балке, одновременно служившей опорой моста. Они оставили взрывчатку лежать на месте, перебрались через ограждение и прижались к балке спинами, отчаянно цепляясь за стальную конструкцию и упираясь пальцами ног в узкую полоску под ними. Им казалось, что бурная Спарне течет в сотнях метров внизу, а они висят над ней, держась лишь на закоченевших пальцах. «Шаги приблизились, а с ними и свет, – вспоминала Трюс. – Я ничего не видела, кроме болтов в конструкции моста, блестевших в луче фонаря. Руки у меня горели, сердце выпрыгивало из груди. Металл безжалостно врезался мне в пальцы» [230].

Когда шаги и свет фонаря наконец достигли конца моста, Трюс и Ханни с огромным трудом перебрались обратно через ограждение. Утомление давало о себе знать: они едва могли держаться на ногах. К тому же они быстро поняли, что им не хватит времени установить взрыватель. Они похромали к своему укрытию под мостом, растирая руки, чтобы восстановить циркуляцию крови.

Фредди нашла их там и поделилась тем, что ей самой пришлось пережить: у одного из солдат была собака, и когда патруль подходил к мосту, она учуяла Фредди. Той пришлось оттолкнуть пса, прежде чем он предупредил хозяина.

Девушки еще раз пригнулись и спрятались, когда патруль обходил мост, но в конце концов опасность миновала, и они смогли сесть на велосипеды и уехать, бросив бомбу без взрывателя на путях.

* * *

Разочарование от неудавшегося подрыва моста у девушек вскоре затмила другая акция, на другой железной дороге, между Эймейденом и Вельсеном. На этот раз девушек объединили с группой молодых мужчин из Вельсена и Сантпорта, в которую входила пара мальчиков-подростков и трое братьев, опытных бойцов Сопротивления, служивших в голландском флоте, а также сын викария. Франс назначил группе встречу в табачной лавке в Сантпорте, близ которой местная RVV устроила потайное убежище под кодовым названием «Бункер».

В бункере имелась собственная система водоснабжения, туалет, запасы продовольствия и оружия. Его выкопали под землей в лесу недалеко от табачной лавки именно с той целью, для которой он сейчас использовался. Вентиляция осуществлялась через шахту, проходившую через полый ствол дерева. Вход прикрывали мох и обломанные ветки. Для Трюс, Ханни и Фредди это было самое оригинальное укрытие за все время войны. «В бункере я чувствовала себя партизаном», – говорила Ханни [231].

В ночь акции группа собралась сначала в табачной лавке, где дождалась отмашки от одного из членов вельсенского Сопротивления, осматривавшего местность. В ожидании они курили сигареты, и один из братьев возмутился этим, заявив, что просто безумие – курить рядом со взрывчаткой и запалом, разложенными на столе. Между ним и Франсом возник спор, но его быстро прекратил разведчик, вернувшийся с сообщением, что все спокойно.

Группа отправилась к железной дороге; со стороны они выглядели, как взвод военных. Харлемский отряд Франса теперь был отлично вооружен – у них висели на груди пистолеты-пулеметы британского производства. В таком виде они прошли по улицам Сантпорта. «Мы выглядим в точности как фрицы», – шепнула Ханни Трюс [232].

Когда они добрались до места, Франс разделил группу, отправив разведчика и Пита – того брата, который поссорился с ним из-за сигарет, – установить взрывчатку на путях, а остальных разделил еще на две подгруппы, которые должны были караулить по обеим сторонам рельсов.

Был один пугающий момент, когда патруль из полудюжины пехотинцев появился из темноты и прошел вдоль путей. Но обе группы успели попрятаться в канавах. Когда патруль прошел, Трюс, Ханни и остальные продолжили караулить, а Пит и разведчик установили часовой механизм и взрыватель. После этого Франс снова разделил группу и отправил их в бункер разными путями дожидаться результата.

Они пили чай, сидя на соломенных матрасах, и прислушивались к ночной тишине. Они не только услышали оглушительный взрыв, но и заметили голубую вспышку, мелькнувшую над бункером. Дальше раздался ужасный скрежет стальных колес, цеплявшихся за рельсы, и, наконец, грохот, когда поезд сошел с путей посреди поля.

Франс откупорил несколько бутылок вина, и все они подняли тост за успех предприятия. В ту ночь они остались вместе в бункере, посреди целого арсенала, включавшего пистолеты-пулеметы, несколько винтовок, карабины и автомат. Трюс хорошо запомнила тот момент: «Находиться рядом с товарищами, чувствовать себя свободно было просто прекрасно. Никогда я не ощущала ничего подобного». Она кое-что нашептала на ухо Ханни насчет их компании. «Эти парни из Вельсена сильно отличаются от вельсенских джентльменов [офицеров полиции], с которыми нам приходилось иметь дело» [233].

Как показали следующие несколько месяцев, Трюс особенно заинтересовалась одним из парней из Вельсена Питом, спокойным и уверенным предводителем группы, фамилия которого была Менгер.

Глава 22

В ту зиму у Ханни были как хорошие моменты, так и плохие. Друзья заметили в ее поведении беспечность, очень нехарактерную для прежней Ханни. Она несколько раз ездила в Амстердам, чтобы выполнить задание Сопротивления и скрыться из Харлема. Эрна Кропвельд, старая подруга Ханни по «Гемме», вспоминала, как однажды Ханни постучалась к ней, просясь переночевать. На следующее утро, подав Ханни пальто, Эрна поняла по его тяжести, что у Ханни был с собой пистолет. Кропвельд отругала подругу за то, что та принесла оружие, никого не предупредив. Эрна держала дома инструменты для подделки документов, но они всегда были хорошо спрятаны. Если бы полиция явилась и нашла пистолет Ханни, они перевернули бы все вверх дном и узнали, чем Эрна занимается. Удивительно было наблюдать такую беспечность у человека, который всегда тщательно заметал следы – собственные и своих товарищей.

Другая подруга, Анни ван Кальсем, также вспоминала, как Ханни попросилась переночевать в их с родителями доме. Ханни, всегда изящно одевавшаяся, в ту ночь выглядела потрепанной. Она сказала, что выпивала с немецкими солдатами, чтобы выманить у них информацию. Позднее они пошли прогуляться вдоль канала, и Ханни – правда или нет, – сказала, что столкнула одного из моффов в холодную воду. Анни подумала, что шутка была крайне рискованной [234].

Ее кузен Ааф Дилс тоже видел ее той зимой и тоже заметил небрежную одежду Ханни. Кроме того, волосы у нее были неухоженными и непричесанными. Черную краску следовало подновить: ее прическа была наполовину черной, наполовину рыжей и выглядела дешево. Сама Ханни казалась усталой и исхудалой. Конечно, это происходило в последнюю зиму войны, когда все были истощены и измучены. Однако Ааф понял, что Ханни видела смерть слишком многих товарищей. Она больше не ценила жизнь так высоко, как раньше [235].

Трюс думала так же. Куда подевалась та отважная и стильная молодая девушка, которую они знали прежде? От той жизнерадостной красотки осталась лишь пустая оболочка. После войны Трюс будет оглядываться назад и спрашивать себя, не стремилась ли Ханни к смерти. «Это было такое дурацкое ужасное время той зимой – холод, голод, немцы, хватавшие на улицах всех без разбора, работа на Сопротивление, продолжавшаяся днем и ночью, товарищи, которые погибали, плюс удар от смерти Яна Бонекампа».

Единственным, что еще имело значение для Ханни, было ее участие в Сопротивлении, и она отдавалась ему с головой, берясь за самые опасные задания.

Все, что могли сделать Трюс и другие, – это попытаться ее придержать.

* * *

Придержать ее, как и остальных членов харлемской RVV, вскоре стало задачей сразу нескольких организаций после противоречивой акции в январе, в которой приняли участие новички из RVV и вельсенского командования.

Сандер ван дер Виль, брат Франса, стал активным членом ячейки. С собой он привел еще несколько человек, стремившихся участием в Сопротивлении приблизить конец кровавой войны. Эти новобранцы не были надежными; в действительности некоторые больше стремились устраивать хаос, чем действительно бороться с немцами или коллаборантами из NSB.

В середине января новых членов ячейки отправили в поля, где им предстояло отобрать продовольствие у фермера по имени Виллем ван де Зон. Его подозревали в том, что он наживается на голоде. В ходе акции фермера застрелили. Как выяснилось позднее, Зон не только не извлекал выгоды из Голодной зимы, но имел долгие и прочные связи с Сопротивлением. Всю войну он прятал у себя евреев, а той зимой раздавал продовольствие, а не продавал.

Глава регионального отдела внутренних войск Сиккел пришел в ярость от такой трагической ошибки, а вместе с ним и другие члены группы в Вельсене, включая офицера по имени Гиз ван дер Ворт. Ван дер Ворт потребовал от Фредди Оверстеген составить список людей, предположительно участвовавших в нападении. Она спросила у Сандера ван дер Виля, и тот предоставил ей список, включив туда и свое имя. Много лет после того Фредди страдала, что передала список ван дер Ворту. Она говорила, что тот уверил ее – никто из людей в списке не пострадает. Она думала, что их имена нужны для того, чтобы впоследствии их арестовали за торговлю на черном рынке и предали суду. (Все оказалось совсем не так, о чем узнал весь город через неделю на центральной площади.) [236]

Ван дер Ворт позднее отрицал свое участие в инциденте с Зоном [237]. Тот факт, что он и другие из группы Вельсена продолжали играть теневую, а иногда и подозрительную роль в будущих акциях Сопротивления, исполняемых Фредди, Трюс и Ханни Шафт, также подтверждает, что эти люди в первую очередь стремились взять деятельность отряда под свой контроль, чтобы не допустить повторения инцидента с Зоном [238].

Последствия для Харлемской RVV заключались в том, что без приказа от внутренних войск они могли теперь совершать только ненасильственные акты сопротивления, выступать в роли курьеров или развозить по городу прессу.

Ханни, Трюс и Фредди нелегко было смириться с таким положением вещей.

* * *

«Никаких больше ликвидаций, – вспоминала Трюс. – Никакого вооруженного сопротивления. Мы больше не имели права носить оружие». Это казалось им угрозой собственной безопасности. Девушки, попавшие в Сопротивление еще подростками и никогда не державшие в руках пистолет, не говоря уже о том, чтобы стрелять в другое человеческое существо, теперь настолько зависели от его наличия у себя в кармане, что без оружия чувствовали себя беззащитными. Немцы по-прежнему орудовали на улицах, вооруженные до зубов; в Голландии нечего было есть, и люди умирали голодной смертью, а у них были связаны руки? Это казалось бессмысленным.

В конце января немцы арестовали одну из самых выдающихся фигур голландского Сопротивления, банкира из богатой амстердамской семьи по имени Вальравен ван Халл, который считался казначеем Сопротивления. Еще в начале оккупации он основал подпольный фонд, который назвал Фондом национальной помощи, в банке, директором которого служил. Благодаря мошенничеству и незаконным займам он перевел миллионы гульденов из банка на нужды Сопротивления, после чего был арестован. Сначала немцы даже не знали, кого поймали. Когда они узнали, что у них в руках главный источник финансирования голландского Сопротивления, то привезли его и еще нескольких заключенных в Харлем и казнили на улице Яна Гийзенкаде близ реки Спарне.

В результате той казни и продолжающихся облав на голландцев, которых отправляли в немецкие трудовые лагеря, RVV в целом и три девушки в частности продолжали настаивать на прямых насильственных мерах сопротивления. Они посетили в Амстердаме Гербена Вагенаара, лидера коммунистов, который обратился к Сиккелу от их имени. Вагенаар впоследствии сказал им, что Сиккел был склонен придерживаться тактики его коллег из OD – Вельсенской группы, – а не Совета Сопротивления и держать их трио в стороне от активных действий [239].

Однако во внутренних войсках зрели противоречия. Ханни, Трюс и Фредди поддерживали контакты с вельсенскими офицерами полиции – Юпом Энгельсом, Арендом Кунткесом, Сисом ван дер Вортом, – которые якобы хотели придерживать их. Но задания, которые им давали, никак не подтверждали этих намерений. Конечно, эти люди действовали, как выразился один автор, «в сумеречной зоне между коллаборацией и сопротивлением» [240]. Они годами жили с этими противоречиями, и вскоре начали подталкивать Ханни, Трюс и Фредди к насильственным актам в отношении субъектов, иногда очевидно виновных в преступлениях: предательстве и коллаборационизме. А иногда не очевидно. Хотя Сиккел мог скептически высказываться насчет эффективности ликвидаций, он сам отдал приказ на многие из них. Однако доказательства его причастности были замаскированы: во‐первых, непосредственные распоряжения исходили от вельсенских полицейских; во‐вторых, выполняла их троица самых обычных девушек [241].

Со своей стороны, Ханни, Трюс и Фредди привыкли к своей роли в Сопротивлении – хотя их гнев и ненависть к немцам и коллаборационистам продолжали нарастать. Они считали себя солдатами в деле Сопротивления. Как Трюс говорила позднее: «После войны особенно остро встал вопрос, действительно ли следовало стрелять во всех этих людей. А вы посмотрите на это с точки зрения периода оккупации». Повсюду были полицейские и гестаповцы, вспоминала она. Были голландцы, готовые и стремящиеся предать своих соотечественников. Сопротивление не имело возможности схватить этих предателей и посадить их под замок. Тюрьмами распоряжались немцы. Да и как они бы стали их кормить, когда не могли прокормиться сами. «Выход был один: расстрелять» [242].

По контрасту с замечаниями амстердамских знакомых, отмечавших растущую беспечность Ханни, Харм Элсинга, по-прежнему принимавший Ханни у себя время от времени той зимой, вспоминал такую же сдержанную девушку: «Она всегда была очень осторожна и старалась не оставлять следов… когда уходила на опасное задание, то говорила мне проверить дом, чтобы убедиться, не осталось ли там хоть малейших примет ее присутствия – на случай обыска. Когда приходили люди из Сопротивления, они поднимались наверх, чтобы поговорить. Никогда не говорили внизу. Сис ван дер Ворт был тут, и мы видели Кунткеса. Ван дер Ворт часто у нас бывал. Она сидела неподвижно в кресле. Как будто все знала заранее. Каждый шаг, который она делала, был продуман. Все риски предусмотрены» [243].

* * *

Первого марта, солнечным погожим утром, инспектор полиции Харлема Виллем Зиркзее был застрелен на Лейдсеплейн, площади близ одного из самых старых каналов в Голландии, связывающего Харлем с Лейденом с XVII века. Зиркзее был членом NSB и часто сотрудничал с военной полицией в Амстердаме. По слухам, он выдал множество еврейских семей гестапо. Зиркзее ехал на работу, когда две девушки, Ханни и Трюс, переодетые в рабочую одежду, расстреляли его на площади по приказу Вельсенской группы. Очевидец того события утверждал, что все произошло стремительно. Он услышал выстрелы, увидел, как мужчина упал, а две девушки быстро укатили на велосипедах. На площади тут же поднялась паника. Люди, жившие поблизости, начали вытаскивать пожитки из домов, думая, что немцы, как в случае с Кристом, подожгут близлежащие здания [244].

Другая жительница Харлема, чей дом располагался в непосредственной близости, тоже сильно встревожилась, памятуя о последствиях убийства Фека Криста в предыдущем октябре. «В прошлый раз это произошло по диагонали [от дома ее семьи на площади], – говорила Лиззи Крелаге. – Теперь люди боялись, что немцы все повторят» [245].

Прошла почти неделя, прежде чем немцы перешли к отмщению. Как и в случае с Кристом, два фургона въехали на рыночную площадь в Харлеме; та располагалась на улице, которую в городе называли «Дриф». Они приехали прямиком из амстердамской тюрьмы и вклинились в толпу покупателей, не обращая на них никакого внимания. Из фургонов вытолкали пятнадцать молодых мужчин, скованных попарно. Среди них было несколько юношей из Вельсена, арестованных после убийства фермера Зона в январе. Имена некоторых имелись в том списке, который Фредди передала начальству в Вельсене.

В отличие от казни, последовавшей за убийством Фека Криста, не было никакого вступления и поминальной речи по Виллему Зиркзее. Восьмерых заложников выстроили, и лейтенант СС выкрикнул команду. По площади эхом разнеслась автоматная очередь. В следующую секунду восемь заключенных рухнули на землю на глазах у оставшихся семерых.

Лейтенант заметил какое-то движение в куче трупов и велел своим солдатам выпустить еще несколько очередей в неживую массу. Снова огонь, снова эхо. Потом вторую группу выстроили перед первой. И снова лейтенант отдал приказ, снова тела повалились грудой. Наступила тишина. Казалось, будто весь город затаил дыхание. Тела побросали в кузова фургонов, которые их привезли. Когда один из заключенных во второй группе подал признаки жизни, его вытащили из кузова, бросили на землю и изрешетили еще одной очередью из автомата [246].

Глава 23

Ханни и Трюс не собирались останавливаться. Шла война, и они были солдатами.

Чувство вины за казни у Фредди со временем нарастало. Оно стало для нее тяжелым грузом, который она пронесла до конца жизни. Но пока она тоже была солдатом, мстящим за гибель товарищей.

Пятнадцатого марта она ехала по Харлему, когда наткнулась на Ко Лангендейка и его невесту – те делали покупки на рынке. Лангендейк был модным парикмахером из Эймейдена, и в какой-то момент оккупации начал передавать в NSB сплетни и антифашистские замечания, которые подслушивал, когда члены подполья заглядывали к нему в салон. Очень скоро он стал информатором и получал большие деньги за свои труды. Сопротивление уже давно охотилось за ним. Ян Бонекамп некогда совершил на него покушение.

Фредди бросилась к сестре и Ханни. Рассказав им, что видела Ко с невестой, она провела их до Гроте-Хутстрат в сердце города, где Ко и его девушка все еще ходили по рынку.

Трюс с Ханни отправили Фредди проверить, нет ли поблизости полицейских, а сами убедились, что их девятимиллиметровые пистолеты FN готовы к стрельбе. Вдвоем они сели на один велосипед – Трюс за рулем, Ханни на багажнике, – и медленно двинулись за своей целью. Влюбленные тем временем приближались к виадуку.

На мосту перед зданием Трудового совета Трюс начала набирать скорость. «Стреляй!» – велела она Ханни, но у Ханни заклинило пистолет. Трюс выстрелила сама, но одной рукой она держала руль велосипеда, и потому промахнулась. «Стреляй снова», – крикнула она Ханни, и та послушалась приказа. На этот раз осечки не последовало; Лангендейк упал на мостовую, а его невеста по имени Франзи Клейн-Дальхаус громко зарыдала рядом с ним.

Она запомнила тот мост на всю оставшуюся жизнь – как она шла со своим велосипедом рядом с Ко, и тут мимо проехали две девушки: «Та, что на багажнике, была в сером жакете и с шарфом на голове. Она была немного похожа на мышь, а руку держала за лацканом жакета, как Наполеон. Пока я шла слева, она вдруг выдернула руку, а в ней был пистолет. Девушка выстрелила. Несколько раз» [247].

После первой попытки Трюс остановила велосипед и оглянулась на Ко, снова целясь в него.

Ко Лангендейк видел, как девушки обгоняют его на велосипеде. Видел, как одна стреляет, и понял, что произошло, когда его нос взорвался кровью. Еще несколько выстрелов попало в цель, и он упал на мостовую. Тем не менее сознания Лангендейк не потерял. Он был тяжело ранен, но не мертв [248].

У девушек не было времени возвращаться и проверять, убит он или нет. Они умчались прочь на своем велосипеде. Они видели, как люди выбегают из здания Трудового совета, и знали, что полиция немедленно оцепит прилегающую территорию. Участок находился поблизости, на углу парка Кенау, и там сразу узнали бы о выстрелах. У Ханни и Трюс оставалась каких-то пара минут перед тем, как квартал оцепят и сбежать станет невозможно. Пока они решали, как поступить, у велосипеда спустило одну шину. Они бросили его и стали озираться в поисках укрытия [249].

Они увидели кафе в ближайшем отеле, и решили спрятаться там. Трюс сдернула с головы кепку, которую обычно надевала на задания; Ханни сняла шарф и распустила волосы. Внутри сидели четверо мужчин, игравших в карты; бармен стоял за стойкой. Трюс решила, что картежники, скорее всего, торгуют на черном рынке, ведь «кто еще мог позволить себе выпивать в кафе в те дни?» [250].

На улице уже появилась полиция; теперь они сгоняли всех очевидцев и подозреваемых на площадь. Ханни и Трюс знали, что они вскоре пойдут по домам и непременно доберутся до кафе.

Они кое-что знали про бармена – у подпольщиков он считался слишком алчным и ненадежным, – поэтому Трюс показала ему пистолет, когда заказывала напитки для себя и Ханни. «Когда придут фрицы, – предупредила она его, – скажешь им, что мы сидим тут уже не меньше часа. Понял?» [251]

Девушки прошли в туалет, и Ханни вытащила косметичку. Они быстро накрасили губы помадой, от души напудрились, расчесали волосы и вернулись к барной стойке, где их ждал джин с тоником. Еще одна парочка свободных молодых женщин, болтающихся в баре отеля в разгар Голодной зимы. Они отпили по глотку джина, чтобы успокоить расходившиеся нервы и обеспечить себе запах алкоголя изо рта. Потом заметили, что картежники таращатся на них. «Для вас же лучше, джентльмены, продолжать игру и вести себя, как обычно, – предупредила Трюс. – Я уже сказала этому человеку [бармену], что мы просидели тут не меньше часа. Если замечу, что кто-то из вас нас выдал, конец вам всем! Если нам придется умереть, мы и вас прихватим с собой» [252].

На улице раздавались крики, люди бегали туда-сюда, кто-то орал команды. Проходили мимо немцы в шлемах с автоматами на груди. Потом в кафе вошли двое солдат и офицер. Один из солдат направился к девушкам у бара, офицер встал над картежниками.

– Привет, Хайнци! – воскликнула Трюс, падая на грудь солдату. Она притворялась пьяной проституткой и громко хохотала. Он оттолкнул ее, хотя и не слишком сильно. Ханни и Трюс обе повисли у него на шее, флиртуя, пока он их не отцепил.

Офицер проверил у всех документы; тем временем на площадь продолжали прибывать солдаты и полиция, включая целый грузовик военных и несколько мотоциклов с колясками. Район был оцеплен. Офицер подошел к бармену, но шум на улице не позволил Трюс подслушать, о чем они говорят. Она только видела, как бармен покачал головой, но это могло означать что угодно. Трюс хлебнула еще джину и затаила дыхание.

Что бы бармен ни сказал, это, очевидно, удовлетворило эсэсовца. Щелкнув по немецкой привычке каблуками, он развернулся и вывел своих людей за дверь. Как только она захлопнулась, Трюс выдохнула – словно в велосипедной шине спустило воздух.

Они еще посидели в кафе, допивая джин и поглядывая на улицу, чтобы понять, можно ли сбежать через кордоны. Возможность предоставилась, когда они заметили Хайнца – молодого солдата, на которого Трюс вешалась в баре. Теперь он охранял угол как раз на том направлении, в котором им удобно было сбежать. Они вышли и прямиком направились туда, хихикая и отпуская шуточки. Может, Хайнци будет так добр и пропустит их? Пожалуйста, Хайнци, а? Им надо домой к мутти – мамочке. Уж пусть будет любезен и позволит им пройти! [253]

Сначала он игнорировал их, но потом, просто чтобы избавиться, пропустил Ханни и Трюс.

* * *

Спустя всего четыре дня после покушения на парикмахера Ханни и Трюс стояли у дверей мужчины по имени Гердо Баккер в Харлеме и звонили в звонок. Когда женщина открыла дверь, Ханни спросила, дома ли Гердо. Он был в городе продавцом автомобилей и мотоциклов.

По сведениям начальства из Вельсена, давшего приказ о ликвидации, он также был участником коррупционной схемы с вельсенскими и эймейденскими подрядчиками, нанятыми вермахтом для сноса домов в городах. Как и сами вельсенские полицейские, он действовал в серой зоне, включавшей торговлю на черном рынке, криминальные схемы и частично работу на Сопротивление. Тем не менее послевоенное расследование показало, что он не был предателем и даже серьезным коллаборантом. Насколько стало известно, Ханни и Трюс отправили к нему с акцией мщения несколько конкретных представителей Вельсенской группы (ван дер Ворт, Кунткес и Энгельс – по данным одного источника) [254].

Когда женщина (она оказалась свекровью Баккера) подозвала Гердо к двери, Трюс и Ханни застрелили его. Выстрелы обеих попали ему в грудь, и девушки торжествовали.

– Убийца! – выкрикнула Трюс над его мертвым телом [255].

Вдова Баккера говорила, что видела, как две женщины отъехали от их дома; у обеих на головах были шарфы. Она была потрясена, когда узнала, что с ее мужем разделалось Сопротивление; вдова считала, что Гердо сам был его участником [256].

* * *

Примерно в то же время, когда произошло нападение на Баккера, девушки – включая Фредди, – планировали покушение на жительницу Харлема по имени мадам Сьеваль (или Шеваль), француженку, дом которой находился неподалеку от Элсинга на Твийндерслан. И снова приказ на ликвидацию поступил от регионального командования в Вельсене – начальство утверждало, что женщина тесно связана с СД и что ее часто посещают немецкие офицеры, а печально знаменитый полицейский инспектор Фек Крист был когда-то ее постоянным любовником.

Фредди некоторое время следила за домом мадам Сьеваль, но женщина, у которой были маленький ребенок и няня, редко показывалась на улице. Девушки спросили у Элсинга, не знают ли те кого-нибудь из близлежащих домов, откуда можно было бы выслеживать мадам. Им повезло, и они смогли занять комнату напротив нее, через улицу. Единственная проблема заключалась в том, что в доме жили три престарелые сестры, одна из которых страдала деменцией.

Три морозных дня они сидели в передней дома сестер; на улице валил снег, и температура опустилась ниже нуля. Девушкам приходилось дышать на окно, чтобы следить за активностью мадам Сьеваль. Сестры были очень добры: они давали одеяло и угощали чаем, но отапливать дом им было нечем.

Убивая время, девушки разговаривали о будущем. Помимо непосредственной задачи, стоявшей перед ними, их больше всего интересовал грядущий конец войны. Советские войска приближались к Берлину. Аушвиц был освобожден русскими в конце января. Гитлер засел у себя в бункере. Тем не менее Голландия оставалась под контролем нацистов и их коллаборантов. Троице участниц Сопротивления казалось – как ни странно, – что конец наступает слишком быстро.

«Мы постоянно говорили об освобождении, – вспоминала Трюс. – Оно могло прийти в любой день, но мы все равно не собирались прекращать свою работу. Мы часто говорили про Нидерланды и про всю Европу после освобождения. Мечтали об отмщении и справедливости».

«Ханни считала все это второстепенным. Она больше всего волновалась насчет Германии и Гитлерюгенда – как этой молодежи промыли мозги. Она предсказывала им разочарование в будущем. А что касается Нидерландов, ее беспокоило, что и здесь на подростков сильно повлияла NSB. Конечно, она мечтала об освобождении, но и сильно тревожилась за будущее».

Насчет того, чем им приходилось заниматься – слежка, и саботаж, и убийства, – девушки высказывались однозначно, и так останется до конца их дней. «Мы должны были это делать, – говорила Фредди много лет спустя. – Это было необходимое зло – убивать тех, кто предавал хороших людей. Я не чувствовала жалости». Никто не стреляет в человека, утверждала она. Солдат стреляет во врага [257].

* * *

Наконец из дома показалась мадам Сьеваль.

– Она идет! Она идет! – закричала сестра, страдавшая деменцией. Она тоже следила – из своей комнаты наверху. Ее восторги легко можно было услышать с улицы, где мадам Сьеваль – в меховой шубе – стояла на крыльце со своей няней. Между ними топтался маленький мальчик в теплом костюме, потом его усадили на санки. Трюс побежала успокоить сестру; в любом случае, пока ребенок был там, они не могли стрелять в мать.

На следующий день предоставилась возможность получше. Вышло солнце, снег прекратился, и женщина в меховой шубе снова показалась на улице. Несмотря на то что мостовая была еще заснежена, она села на велосипед и начала крутить педали [258].

Тут же ловкая маленькая Фредди выскочила за дверь и погналась за женщиной на своем велосипеде. Когда Ханни и Трюс выбежали следом за ней, чтобы присоединиться к погоне, Фредди стояла на углу и изо всех сил махала им рукой. Они быстро нагнали ее и увидели шубу впереди, «словно красивого медведя новой породы», вспоминала Трюс, возле кафе под названием «Хет Гроне Вуд» («Зеленый лес»). Они с Ханни выстрелили в нее, не заметив группы школьников всего в нескольких шагах.

Мадам Сьеваль вскрикнула, но, к изумлению девушек, бросилась бежать. В следующее мгновение Трюс, Ханни и Фредди мчались по бесконечным улочкам и переулкам Харлема в укрытие у друзей, где просидели до позднего вечера, прежде чем вернуться по своим домам.

На следующее утро разнеслась новость: мадам Сьеваль спасла ее пушистая меховая шуба, которая то ли остановила пули, то ли преувеличила размеры ее тела, сбив прицел стрелявшим [259].

Глава 24

Был погожий вечер первого дня весны 1945-го, когда Ханни Шафт погрузила на велосипед подпольные газеты – De Waarheid и Vrij Nederland, – и несколько сандвичей, которые дала ей Льен Элсинга, у которой она опять остановилась, и выехала в Эймейден доставить их. Она не планировала возвращаться тем же вечером, почему и запаслась едой [260].

Снег, помешавший ей и сестрам Оверстеген при покушении на мадам Сьеваль, растаял, и улицы были чистыми и влажными. Она поехала на север по Ян Гийзенкаде (каналу в городе), намереваясь пересечь Рийксстраатвег, где немцы построили одну из своих уродливых заградительных стен с блокпостом. Это была обычная проверка, которую Ханни проходила уже неоднократно в своих поездках по городу, но на этот раз ее сумку обыскали и нашли газеты, которые она перевозила. С учетом покушений, совершенных ею в последние два года, и того факта, что даже теперь при ней в тайном отделении сумки был пистолет, казалось печальной иронией, что Ханни арестовали за относительно невинную подпольную прессу [261].

Две сестры Франса ван дер Виля случайно увидели, как ее уводят. Они попытались связаться с Франсом, чтобы предупредить его и RVV о положении Ханни, но не смогли быстро его отыскать. Тем временем Ханни отвели сначала в близлежащие казармы вермахта, а потом в изолятор близ Харлеммерхут – городского парка Харлема, – где посадили в камеру. Пока ее переводили из одного места в другое, пистолет выпал из потайного отделения сумки, что сразу насторожило охранников. Они решили, что схватили кого-то важного. Никто не носит с собой пистолет, если не собирается стрелять.

Охранники стали спрашивать, кто она такая, но Ханни не отвечала. В одиннадцать вечера ее переместили в еще один изолятор в Харлеме, где голландец-сторож, сочувствовавший Сопротивлению, пришел ее повидать, но ничем не смог помочь, так как ее заперли на ночь в камеру, приставив охрану.

По совпадению Эмиль Руль, один из наиболее высокопоставленных агентов гестапо в Амстердаме, в ту ночь оказался в Харлеме – привез заключенного. Он много знал о деятельности Ханни Шафт, «девушки с рыжими волосами», еще с бурных дней их совместной работы с Яном Бонекампом в Северной Голландии. Когда он услышал, что арестована девушка с пистолетом и газетами, то велел привести ее к нему. С темными волосами Ханни была неузнаваема, но он все-таки решил посадить ее в машину и отвезти в Амстердам. Примерно на полдороге ему стало ясно, кто его пассажирка. «У себя в голове я перебирал разные кандидатуры, пытаясь сообразить, кто она такая, – вспоминал он. – Потом внезапно понял: „Ты Ханни Шафт“. Мгновение она молчала. Потом повернулась ко мне и ответила: „Да“» [262].

* * *

В Амстердаме Ханни Шафт уже ждали. Наконец-то гестапо удалось поймать «девушку с рыжими волосами», и даже глава секретной полиции Амстердама, Вилли Лагес, пришел посмотреть на нее, словно на диковинного зверя из экзотических краев.

Допрос взялся вести Руль. «Мы знали, что она совершила покушение на Рагута и на кондитера Фабера из Харлема вместе с Бонекампом, – сказал Руль, давая показания после войны. – После ее ареста мне было поручено провести следствие».

Руль добился от Ханни признания в нападениях на Рагута и Фабера. Она также призналась в нападениях на Смита и Виллемсе в Долле Динсдаг. Ее подозревали в покушении на Лангендейка, но по неизвестной причине она не созналась [263].

Ханни не выдала имен других членов Сопротивления или адресов их убежищ, однако адрес Элсинга был напечатан на ее поддельном удостоверении личности, поэтому вскоре их навестило гестапо. Зная, что Ханни поймали, а их адрес был у нее в бумагах, Элсинга приняли все меры, чтобы «вычистить» дом от любых свидетельств ее присутствия, и так избежали ареста.

В перерывах между допросами Ханни держали в крошечной камере размером всего несколько квадратных футов. Там была только железная койка с соломенным матрасом, столик, стул и кувшин с водой. Небольшой бочонок служил ей ночным горшком. Ханни сидела отдельно от других заключенных и не имела права заговаривать даже с немцами-охранниками. Она провела в камере много дней, когда ночью ее уводили на допрос, а потом возвращали в темноту ее клетки.

Черная краска сошла с ее волос, проявив изначальный рыжий цвет. Ее вывели из камеры во двор тюрьмы, чтобы сфотографировать: сначала профиль, с руками по швам, потом анфас.

На снимке анфас ее глаза кажутся усталыми и потухшими. Руки сжаты в кулаки. На Ханни темный свитер и юбка, за пояс заткнут носовой платок. На ногах – простые черные туфли. На фотографии в профиль ее руки все так же сжаты в кулаки, но голова немного запрокинута, как будто она пытается выглянуть за стену тюрьмы. Возможно, надеется каким-то чудом увидеть вдалеке Швейцарские Альпы, где она когда-то мечтала трудиться на благо мира в Лиге Наций.

Ада ван Россем, голландка, врач по профессии, сидела в тюрьме одновременно с Ханни. Она вспоминала, что видела Ханни в камере и слышала про нее. Хотя все говорили о том, что война заканчивается, союзники никак не приходили освободить страну, и Ханни постепенно погружалась в отчаяние. Она отказывалась от пищи, и немецкая охранница, приставленная к ней, не знала, что делать с заключенной.

Ее надолго оставляли одну, и такая изоляция была чуть ли не хуже допросов. Однако Ханни отказывалась выдавать имена товарищей. Лагес приходил поговорить с ней; Руль продолжал допрашивать ее, пытаясь добиться признания в покушении на Лангендейка. Агент гестапо даже привел невесту жертвы, которая присутствовала при стрельбе, чтобы та попробовала опознать Ханни. Они использовали довольно топорный прием – попросили Ханни отнести невесте парикмахера чашку чаю в допросную, чтобы посмотреть, не узнают ли девушки друг друга, – но невеста не опознала Ханни.

В конце концов Ханни сдалась и призналась в попытке убийства [264].

Как оказалось, ее признание спасло пятерых женщин из Харлема, которых уже собирались расстрелять в отместку за то нападение [265].

* * *

Пока Ханни изнывала в тюрьме, внутренние войска и ее товарищи из RVV объединили усилия, чтобы ее освободить. Полицейский инспектор из Гааги, имевший прочные связи и с вельсенским начальством, и с СД в Амстердаме, должен был посодействовать ее освобождению. Условия сделки были таковы: если Сопротивление прекратит кампанию по ликвидациям, немцы воздержатся от казней заключенных.

Тем не менее в полиции оставались влиятельные голоса, требовавшие отмщения «девушке с рыжими волосами», несмотря на то что война заканчивалась, несмотря на то что она была женщиной и несмотря на то что немцы проигрывали и им предстояло заплатить за все те ужасы, которые они творили в Нидерландах и в Европе в целом.

«Для нас она была Morderin, – говорил Эмиль Руль, используя немецкий феминитив для слова „убийца“. – Террористка, которая стреляла в наших людей, человек, охотившийся за нами, как мы охотились за ней. В Ютерпестрат был специальный отдел по борьбе с коммунизмом, и ее, как члена Сопротивления, мы искали долгое время. Она была для нас опасна, бесчеловечна, потому что стреляла без пощады. Для нее конец войны означал Kein Gerechtigkeit aber Vergeltung [„Не справедливость, а возмездие“], и потому ее казнили» [266].

Трюс не теряла надежды освободить Ханни. В дни, последовавшие за ее арестом, она неоднократно обращалась к внутренним войскам с просьбами найти способ хотя бы сохранить ей жизнь. Она на велосипеде поехала в Гаагу, чтобы переговорить с одним из командующих насчет соглашения, которое внутренние войска собирались заключить с СД: насчет отказа от ликвидаций в обмен на отмену казней арестованных. Командующий ничем не мог помочь. Он сказал, что Ханни, скорее всего, уже не в Голландии, и Трюс поняла по его тону, что ее судьба не очень его интересует [267].

Она обратилась к более привычной аудитории – Вельсенской группе в Харлеме. Те тоже не торопились на помощь. В действительности она приехала в разгар вечерники, когда Аренд Кунткес и Кис де Ровер поднимали бокалы за освобождение Голландии. Они пытались успокоить ее, говоря, что Ханни не покидала страны, она в тюрьме в Амстердаме. Голландию вот-вот освободят. Они предложили ей шампанского, сказали не волноваться, они обо всем позаботятся. Но Трюс была не в настроении для праздника. «Среди этих людей, которым я никогда не доверяла, где никогда не находила того понимания и дружбы, как с Кором и остальными в самом начале, я не могла выражать мои чувства. Я ушла в комнату, которую наша хозяйка приготовила для меня» [268].

В середине апреля Трюс решила взять дело в собственные руки и отправиться в Амстердам: посмотреть, что она может сделать, чтобы освободить Ханни. Она встретилась с группой, которая помогала им с Ханни взорвать железнодорожные пути в Сантпорте, и обратилась к ним с предложением. Сейчас, когда в немецких войсках царит хаос, а война подходит к концу, не согласятся ли они объединить усилия с RVV в Харлеме и напасть на тюрьму, чтобы освободить Ханни и других членов Сопротивления?

Сантпортская группа, состоявшая преимущественно из юношей и молодых мужчин, всегда была готова к решительным действиям. Они немедленно заинтересовались ее планом. Она заметила, однако, что старшие члены группы созвали собственный совет. Один из них, по имени Пит, – самый рассудительный и трезвомыслящий из всех, тот самый, который запрещал курить рядом с бомбой, когда они готовились к саботажу на железной дороге, – был подозрительно молчалив. Расставаясь, они пожали друг другу руки, но у Трюс появилось тревожное предчувствие, что ее план не будет реализован [269].

В конце концов она решила сама поехать в тюрьму Ветерингшанс в Амстердаме. Она надела привычный костюм: форму медсестры с шапочкой Красного Креста. Взяла сумку с бельем, которую планировала использовать как предлог: она скажет, что принесла передачу по просьбе одной женщины, за которой присматривает. Они с Фредди даже потратили время на то, чтобы написать Ханни ободряющие записочки на папиросной бумаге и зашить их в швы белья.

Трюс подъехала на велосипеде к наружной стене тюрьмы и позвонила в звонок. Открылся глазок, и она на немецком, которому ее учила Ханни, кое-как смогла позвать дежурного офицера. Трюс услышала, как сдвигается засов, после чего дверь отворилась. На пороге стоял эсэсовец-голландец. Он впустил ее и выслушал тщательно продуманную сложную историю о невесте немецкого героя, арестованной по ошибке. Ее жених сейчас на смертном одре, ранен в морском сражении возле побережья, может быть, ее смогут отпустить повидаться с ним? А если нет, то нельзя ли Трюс попасть к ней, чтобы рассказать новости и передать смену белья?

Голландский офицер дослушал ее историю до конца, после чего сообщил печальную новость: в их тюрьме женщин нет. Но он может подвезти ее до изолятора на улице Амстелвензе. Трюс сумела скрыть свое разочарование и согласилась поехать в другую тюрьму.

Там она оказалась в зале ожидания, где сидели и другие люди с передачами для заключенных, дожидаясь, пока освободится надзирательница, которая входила с учетной книгой и приветствовала всех возгласом «Хайль Гитлер!».

Трюс ждала, казалось, целую вечность. Когда, наконец, очередь дошла до нее, она назвала имя той, к кому пришла: «Янеттье Йоханна Шафт». Надзирательница открыла книгу, так что Трюс увидела страницу с именем Ханни.

«Ist nicht mehr da», – сказала женщина, закрывая книгу и отходя [270].

Ее здесь больше нет.

Глава 25

Освобождение наконец пришло в Нидерланды – 5 мая 1945 года, спустя пять лет с того дня, как немцы впервые пересекли голландские границы. Трюс вспоминала потом, как проснулась на рассвете под доносившийся с улицы гимн «Оранье Бовен» – патриотическое приветствие голландской королеве. Она сразу поняла, что это означает.

– Вставай! – крикнула она Фредди, разбудив всю семью, прятавшую их. – Британцы подходят!

Люди на улице возбужденно переговаривались, решая, с какого направления подойдут союзнические войска. Оказалось, что их спасителями будут канадцы, а не британцы и что появятся они со стороны Вагенингена в Центральных Нидерландах, где немецкие войска капитулировали перед канадскими.

Пробиваясь сквозь восторженную толпу жителей Харлема, Трюс и Фредди побежали в местную штаб-квартиру внутренних войск, чтобы узнать, не требуется ли чего-нибудь от них по случаю освобождения. Там они увиделись с Кисом де Ровером и Арендом Кунткесом, которые пригласили девушек остаться, что-нибудь съесть и выпить, но погожий день и внезапное чувство свободы вдохнули в сестер небывалую энергию. Они решили просто прокатиться на велосипедах по Харлему, но Фредди наткнулась на подругу из De Waarheid и решила помочь ей в доставке газеты, сообщающей грандиозную новость.

Трюс продолжала ехать. Прежде чем она поняла, где оказалась и что делает, она уже была на полпути до Амстердама. Повсюду развевались красно-бело-голубые флаги. Маленький мальчик, стоя на обочине, размахивал флагом во много раз больше него по размеру. Кто-то написал на английском транспарант: WE ARE FREE! – «Мы свободны!»

Когда Трюс устала, незнакомец на улице подал ей чашку чаю. Они хлопали друг друга по плечам и кричали: «Мы свободны!» Трюс поехала дальше. И только когда она стояла на крыльце дома, где пряталась Филин, поняла, куда стремилась все это время.

Подруги крепко обнялись, а потом вместе вышли на улицу. «Я поняла, что теперь это возможно, – вспоминала Трюс. – Филин снова может ходить по улицам. Ей снова можно быть человеком. Неужели это правда?» [271]

Они решили вдвоем пойти в тюрьму на Амстелвенсвег и еще раз спросить про Ханни. Говорили, что всех заключенных выпустят по случаю освобождения страны. Вдруг произошла ошибка, и Ханни все еще там?

Для Филин сама мысль о том, чтобы пройти по улице до здания тюрьмы, не волнуясь о том, что ее арестуют, казалась невероятной. Они шли мимо людей, размахивающих флагами, людей, возлагающих цветы в тех местах, где проводились облавы и казни.

Возле тюрьмы скопилась огромная толпа. Двери вскоре должны были открыть и выпустить заключенных к их родным и друзьям. Все стояли с цветами, и Трюс решила тоже поискать букет. Она вернулась к Филин с красными тюльпанами. Когда двери тюрьмы распахнулись, толпа радостно закричала, приветствуя освобожденных узников. Чиновник из внутренних войск зачитывал их имена. Оказалось, что в тюрьме сидели только женщины: молодые и старые, в добром здравии и больные. По одной они выходили на свободу под приветственные возгласы. Трюс с Филин ждали, но Ханни не появилась. Когда вышла последняя заключенная, ее никто не встречал, так что Филин вышла вперед с их тюльпанами и подарила их женщине [272].

Они прошли до дома, где пряталась Филин, через праздничные толпы. Обнялись на пороге. Трюс села на свой велосипед и поехала через ночную темноту домой, в Харлем.

Глава 26

За три дня до первого визита Трюс в амстердамскую тюрьму Ханни Шафт вывели из камеры охранник-немец по имени Маттеус Шмитц и голландский детектив СД Маартен Кюйпер, входивший в команду «Сильбертанне». Ада ван Россем, голландская врач, сидевшая в том же изоляторе, услышала крик из коридора и интуитивно поняла, что это Ханни Шафт. До нее донесся топот – как будто кого-то силой тащили по коридору, – и ван Россен догадалась, что происходит. Судя по крику, Ханни тоже поняла, какая судьба ее ждет [273].

Ханни отвели в машину, дожидавшуюся снаружи, где двое немецких солдат, Корбс и Клутинг, сидели, держа автоматы на коленях. Шмитц поехал в сторону Харлема, и там машина притормозила у местного командного центра, чтобы подсадить еще одного солдата. Тот принес с собой лопату. Угрожающим жестом он забросил ее в машину, прежде чем сесть. Новичок показал Шмитцу дорогу к Овереену, сразу за Бломендалем, где начинались дюны.

На проселке, посреди песчаной пустоши, заросшей пучками сухой травы, машина остановилась, и пассажиры вылезли из нее. Ханни поставили между Кюйпером и Шмитцем; автоматчики – Корбс и Клутинг – пошли сзади. Замыкал строй местный жандарм с лопатой.

Шмитц и Кюйпер заставили Ханни идти на несколько шагов впереди них. Вокруг свистел ветер, гонявший мелкий песок; волосы Ханни закрывали ей лицо. Без предупреждения Шмитц выдернул из кобуры пистолет, прицелился Ханни в голову и выстрелил. Он промахнулся – пуля только оцарапала ее. Ханни поднесла руку к голове, нащупала кровь и сказала просто: «Ох!»

В дальнейших отчетах, написанных начальником Кюйпера Рулем, говорилось, что Ханни обернулась к конвойным и сказала: «Я стреляю лучше». Оказалось, это была выдумка: Руль не присутствовал при казни в дюнах.

В действительности Кюйпер тоже достал револьвер, прицелился и выстрелил. На этот раз Ханни не обернулась; пуля попала ей в затылок. Еще один выстрел, и работа была закончена. Ханни умерла быстро.

Местный жандарм из Харлема, тащившийся за группой, начал торопливо копать могилу в песчаной почве. Они с Кюйпером свалили тело Йоханны Шафт в неглубокую яму и засыпали землей. Это делалось в такой спешке, что пряди ее рыжих волос выглядывали наружу, так что могила оказалась отмечена ее главным отличительным признаком [274].

* * *

После освобождения Вилли Лагес, глава СД в Амстердаме, был арестован канадцами и поведал о том, что произошло с Ханни. Хотя они с другим гестаповским офицером спорили на трибунале о том, кто отдал приказ убить Ханни, неопровержимые факты гласили, что ее отвезли в дюны за Бломендалем и там казнили. Маартен Кюйпер застрелил ее по приказу амстердамской СД.

На третью неделю мая друг Ханни, неоднократно дававший ей приют, Харм Элсинга поехал в Амстердам и добился встречи с канадским офицером, который допрашивал Лагеса. Он спросил, что Лагес говорил на ее счет. Канадец сказал, что ответ был односложный: Erschossen. Расстреляна. И ничего больше.

Элсинга передал эту информацию командующему внутренними войсками Сиккелу. Сиккел связался с харлемской RVV, а также с родителями Ханни Шафт. Враги не пощадили их дочь. Как и бесчисленное множество других, она была убита немцами. Erschlossen.

22 мая 1945 года Питер Шафт отправил членам семьи Ханни простое в своем трагизме письмо: «Дорогие мои, то, чего мы так боялись, оказалось правдой: наше единственное сокровище, наша дорогая Йо была убита гестаповцами в последние дни войны (вероятно, 17 апреля). Мы все потрясены и глубоко скорбим, я не могу писать больше» [275].

Эпилог

В конце войны ходило много слухов о том, что в дюнах за Бломендалем, где казнили и закопали тело Ханни Шафт, таятся и другие секреты. Браконьеры, охотившиеся в заповеднике на кроликов и лисиц, утверждали, что видели, как немецкие фургоны проезжали по Зеевег – дороге, ведущей через дюны до Заандпорта и Северного моря. С пустошей до них доносились выстрелы, и они видели там свежие могилы.

В конце мая 1945 года группа жителей Харлема вышла в дюны вместе с начальником похоронной конторы из Амстердама, Блекемоленом, который к тому времени был арестован недавно организованным Бюро политических расследований в результате вышеупомянутых слухов. С предыдущего ноября, когда местный крематорий перестал работать из-за дефицита газа, СД поручило Блекемолену и полиции Харлема хоронить тела казненных немцами в дюнах. Блекемолен не только помнил, где были похоронены трупы, – он вел подробные записи своей работы. Оказавшись на месте с группой жителей Харлема, ищущих свидетельства казней, он сразу повел их в нужном направлении [276].

На северной стороне от Зеевег в первый же день он указал на три массовых захоронения. В следующие четыре недели было найдено еще три. Всего за месяц эксгумировали 311 тел. В июле по южную сторону Зеевег было обнаружено еще десять захоронений с 91 трупом.

Эксгумация была тяжелой и страшной задачей. Тела лежали так, как их сбрасывали в ямы, присыпанные известью. Обувь и украшения с приговоренных к казни снимали и отвозили обратно в Ветерингшанс, тюрьму, из которой поступало большинство жертв. Вместе с гражданами Харлема, искавшими трупы, работали трое судебных патологоанатомов: они фиксировали следы пыток и устанавливали причину смерти.

Получив на допросе указания У. Х. М. Шмитца, члена команды, казнившей Ханни, власти смогли отыскать ее тело в дюнах. Это произошло первого июля. На ней была та же тюремная одежда, в которой ее сфотографировали за несколько дней до казни, – темный свитер и юбка с заткнутым за пояс бело-зеленым носовым платком. По данным подробного отчета патологоанатомов, на ногах у нее были бежевые чулки и простые черные туфли. На теле и внутренних органах травм не оказалось; две пули пробили череп в области затылка. Первая вошла в голову справа. Вторая, большего калибра, попала в череп слева, прошла через мозг и вышла над правым глазом. Эта рана и стала причиной смерти.

Тело закопали на глубину всего семидесяти пяти сантиметров, однако волосы не выглядывали на поверхности земли, как говорилось ранее. Тело Ханни достали из временной могилы и поместили в гроб для повторного захоронения вместе с сотнями других жертв. Из всех похороненных в дюнах Ханни была единственной женщиной.

После того как были обнаружены массовые захоронения членов Сопротивления, власти страны решили создать почетное кладбище, которое послужит им мемориалом. К концу июля было найдено сорок пять могил, где лежали 421 мужчина и Ханни. Судебная экспертиза и следственные данные показывали, что 105 из них были казнены непосредственно в дюнах на Зеевег, а еще 317 были убиты в Амстердаме и Северной Голландии, после чего вывезены в окрестности Бломендаля для захоронения [277].

В конце июля в Амстердаме был основан и впервые собрался Мемориальный комитет, первым решением которого стало проведение торжественной службы в честь повторных похорон и создания кладбища. Поскольку технически было невозможно захоронить сразу 422 гроба, следовало избрать единственное тело, которое будет символизировать всех жертв, найденных в дюнах. Практически сразу же комитет сошелся на том, что это должна быть единственная женщина в группе: Ханни Шафт [278].

Насчет места для кладбища возникли споры между муниципальным советом Бломендаля, Похоронным комитетом, региональными управами и правительством Нидерландов, которое стремилось сохранить за дюнами к северу и западу от Бломендаля статус природного заповедника. Следовало также учесть потоки отдыхающих, проезжающих по Зеевег к океану, и дальнейшее расширение Бломендаля. Вмешательство королевы Вильгельмины помогло преодолеть разногласия, в первую очередь касавшиеся архитектуры и дизайна кладбища.

К середине сентября основные вопросы были решены, и на кладбище начались работы. Мемориал должен был находиться в заповеднике на достаточном удалении от Зеевег с оживленным летним движением на пляжи. Его начали строить в нескольких километрах от Бломендаля, на возвышенности среди дюн, откуда посетителям открывался вид на пустоши и на восходящее солнце на востоке. На прямоугольном участке рядами должны были встать одинаковые каменные памятники. Финальные архитектурные штрихи добавлялись еще несколько лет, но церемония открытия кладбища состоялась 27 ноября, и на ней присутствовала лично королева Вильгельмина с семьей [279].

Насчет имени Ханни Шафт возникла путаница. Комитет избрал ее в качестве почетного символа всех жертв, расстрелянных в дюнах, но обозначил как «Аннеке» Шафт, а не по ее настоящему имени, Янеттье Йоханна Шафт. Вовремя решить эту проблему не удалось.

Двадцать шестого ноября всем желающим было позволено попрощаться с Ханни в Гроте-Керк в Харлеме, и тысячи людей прошли мимо ее гроба под сводчатыми потолками церковного нефа.

На следующий день королева прибыла на мемориальную службу, также проходившую в Гроте-Керк. Далее она встретилась со вдовами наиболее высокопоставленных жертв, включая финансиста сопротивления Валравена ван Халла и скульптора Геррита ван дер Вина. Она предпочла не встречаться с родителями Ханни, компенсировав это (по крайней мере королевская семья так надеялась) передачей им голландского флага, который Вильгельмина вывесила над своим домом в Лондоне на Долле Динсдаг (5 сентября 1944 года), когда она и все Нидерланды решили, что их страна освобождена. Этим флагом следовало накрыть гроб Ханни [280].

После службы и короткого приема гигантская толпа выдвинулась торжественным маршем к кладбищу вслед за гробом Ханни. Там присутствовали сотни высокопоставленных чиновников. Поезда из Амстердама прибывали в Харлем набитыми под завязку. Кроме королевы на церемонии присутствовали принц Бернхард и принцесса Юлиана. Большинство прошло пятикилометровое расстояние от Харлема до кладбища пешком, но королевская семья добиралась на машине.

Гроб несли члены правительства; за ними следовали другие чиновники, а также представители бойскаутов и прочих молодежных групп из Харлема, Бломендаля и Хемстеда. Хотя Питер Шафт с женой не встречались с королевой, их глубоко тронул ее жест с передачей флага, а также траурная церемония, «которая хоть и не утишила личного горя, все-таки принесла некоторое успокоение и мир тем, кто остался в живых» [281].

Горькую ноту внесло отношение к выжившим товарищам Ханни из Сопротивления в ходе церемонии. В процессии они шли последними – за чиновниками, народными лидерами и молодежными группами. В действительности организаторам совсем не хотелось напоминать высокопоставленным гостям о насильственной природе голландского Сопротивления.

* * *

После освобождения Трюс и Фредди Оверстеген начали сотрудничать с Бюро политических расследований, созданным для выявления и наказания голландских предателей, коллаборационистов и охотников за наградами. Сестры быстро разочаровались в этой организации. Ее возглавляли те же люди из Вельсена и внутренних войск, которые пытались взять Сопротивление под контроль в последние месяцы оккупации. По мнению Фредди и Трюс, бюро продолжало ходить по тонкой грани между правосудием и соглашательством. Более того, они нисколько не интересовались идеологической борьбой, которую сестры, Ханни Шафт и RVV поддерживали все это время [282]. Ходили слухи, что лидеры Вельсенской группы содействовали многим арестам и последующим казням лидеров левых из Сопротивления [283].

Резкие послевоенные противоречия, ставшие причиной холодной войны между Западом и Советским Союзом, уже начали проявляться, и голландское правительство стремилось забыть о вкладе Коммунистической партии и других левых группировок в движение Сопротивления. Конечно, такое пренебрежение сильно задевало участников Сопротивления, столько отдавших для борьбы с нацистами. Могила Ханни Шафт стала символом расхождения между левыми и голландскими властями.

Спустя полгода после похорон, на годовщину освобождения, могила Ханни превратилась в место встречи бывших представителей Сопротивления, где они вспоминали ее и свой вклад в борьбу. В 1940-х они устраивали на кладбище и на могиле Ханни памятные мероприятия. Трюс и Фредди были активными участницами Комитета Ханни Шафт, сформированного для организации этих собраний.

В 1948 году большая группа на могиле Ханни выслушала речи левых лидеров, идеологически расходившиеся с позицией Мемориального комитета. В 1950-м лидер голландской Коммунистической партии снова вызвал недовольство комитета, который объявил, что в дальнейшем памятные мероприятия на кладбище должны устраиваться в честь всех похороненных там, а не только левых представителей Сопротивления [284].

На следующий год напряжение достигло наивысшей точки. Осенью 1951 года Мемориальный комитет проинформировал группу Ханни Шафт, что не выдаст разрешения на проведение церемонии в честь Ханни в дату ее похорон в ноябре. Одновременно с этим мэры Харлема и Бломендаля отказали группе в позволении пройти маршем через их города. Комитет сообщил, что ворота кладбища будут заперты и никто из группы Ханни Шафт не сможет туда войти.

Левые газеты, в частности, De Waarheid, вместе с лидерами Комитета Ханни Шафт, а также молодежных социалистических и коммунистических организаций устроили в ответ многолюдную демонстрацию. Почти пять тысяч человек собралось на Зеевег в субботу в конце ноября, чтобы маршем пройти до кладбища. Многие несли плакаты с портретами Ханни.

Трюс Оверстеген к тому времени стала Трюс Менгер-Оверстеген. Она вышла замуж за Пита Менгера, с которым вместе участвовала в подрыве железной дороги в последние месяцы войны. Он же в свое время отговорил ее от попытки прорваться в тюрьму в Амстердаме, чтобы освободить Ханни. Они поженились в ноябре 1945-го, незадолго до перезахоронения Ханни. У них родилась дочь, названная в честь старой подруги. Маленькая Ханни тогда уже начинала ходить; Трюс попросила мать посидеть с ней, чтобы присутствовать на марше. Трюс и Ян Брассер (Витте Ко) должны были возглавлять шествие к ее могиле [285].

Но так далеко они не дошли. На дороге их встретили полицейские на двух фургонах и взвод вооруженных голландских солдат. На окраинах города дежурили пожарные машины, которые облили демонстрантов водой из водометов.

Несмотря на это, демонстрация продолжила двигаться вперед и столкнулась лицом к лицу с полицией. Возмущенная таким обращением со стороны местных и национальных властей, Трюс выкрикнула одному молодому солдату: «Я пять лет боролась за освобождение! Ты правда станешь стрелять в меня? В нас?» [286] Юноша побелел, полицейский постарше взял Трюс за локоть и оттащил в сторону.

Делать было нечего: демонстранты, обзывая полицейских фашистами, трусами и предателями, развернулись и отправились в мэрию Бломендаля, где Трюс обратилась к мэру от лица всех собравшихся. Кому-то из демонстрантов удалось пробраться через кордоны и возложить венки на могилу Ханни, но позже их поймали и обложили штрафами.

Для небольшой группы участников Сопротивления, которые отчаянно боролись за свободу Голландии, война уже стала историей. Тем не менее горечь осталась – не только по отношению к немцам, но и к голландским коллаборационистам. Они видели, что те же люди, которые молча смотрели, как на евреев устраивают облавы и отправляют в Вестерброк, которые помогали гестапо и NSВ своими доносами и получали вознаграждения за предательство, не только избегают наказания, но и снова возвращаются к власти в стране.

* * *

Как и сестра, Фредди Оверстеген после войны вышла замуж. Ее муж, Ян Деккер, много лет работал на сталелитейном заводе «Хуговенс» в Эймейдене, где трудились Ян Бонекамп и Ян Брассер до того, как присоединиться к Сопротивлению. Фредди родила троих детей и вела тихую жизнь, не привлекая к себе внимания. Периодически у нее случались депрессии, связанные с воспоминаниями о войне и тем направлением, по которому пошли Нидерланды после ее окончания. В поздние годы она дала несколько интервью, где говорила, что война лишила ее детства. «В то время невозможно было чувствовать себя ребенком. Мы очень скучали по маме; нам хотелось, чтобы она обняла нас или погладила по голове. Мы были всего этого лишены» [287].

Трюс в послевоенные годы начала изучать скульптуру под руководством Мари Андриссена, чей дом и студия были когда-то местом встречи RVV. Со временем она стала одним из самых знаменитых скульпторов в Нидерландах; в своих произведениях Трюс изображала Ханни, свою сестру Фредди, товарищей по Сопротивлению. Одна из ее наиболее известных скульптур посвящена еврейским детям, погибшим при Холокосте. В 1967 году Трюс и Ханни были внесены в число Праведников народов мира Яд ва-Шема, куда входят имена жертв Холокоста и тех, кто помогал евреям в разных странах. Она ездила в Израиль на почетную церемонию вместе с другими, включенными в список.

Трюс стала публичным спикером и выступала с лекциями о Сопротивлении перед студентами и молодежью по всей Голландии. В 1950–1960-х годах, когда народ и правительство не стремились оживлять воспоминания о войне и тем более признавать вклад в Сопротивление, сделанный левыми, Трюс была одной из немногих, кто напоминал людям о борьбе, которую вели она и ее товарищи.

В 1970–1980-х годах они с Фредди часто давали журналистам интервью. В этот период молодое поколение нидерландцев начало интересоваться тем, что происходило в стране во время войны, и воздавать должное левым, чье сопротивление нация до того игнорировала. Журналисты старались по-новому посмотреть на послевоенную интерпретацию периода оккупации, воспевавшую героическое сопротивление, но не учитывавшую многих важных фактов. Один из таких фактов заключался в том, что из всех оккупированных стран Европы Нидерланды потеряли в Холокосте наибольшее число евреев. Из восьмидесяти тысяч евреев, живших в Амстердаме в начале оккупации, осталось всего пять тысяч, когда пришло освобождение. Около 75 % еврейского населения Нидерландов погибло при Холокосте [288]. Сто тысяч евреев вывезли из страны на поездах в концлагеря в Германии и других странах [289].

В 1976 году журналист из Харлема Тон Корс опубликовал книгу о жизни Ханни Шафт (Hannie Schaft, Amsterdam: Van Gennep, 1976), основанную на интервью со многими ее современниками, включая Трюс, Фредди и выживших друзей, членов семьи и участников Сопротивления. Книга помогла убедить Трюс написать собственные мемуары о годах войны, названные «Не тогда, не сейчас, никогда» и опубликованные в 1982 году (перевод на английский Риты Жиркур был опубликован в 1998-м).

Биография Ханни Шафт с конца войны вызывала интерес у голландцев. Жизнь Ханни и еще нескольких ее знаменитых соотечественников – в частности ван Халла и Корри тен Бум, – их жертвы олицетворяли историю голландского Сопротивления. Голландский писатель Фен де Фриз в середине 1950‐х опубликовал популярную художественную книгу на основе биографии Ханни под названием «Девушка с рыжими волосами». В 1981 году режиссер Бен Вербонг снял по ней фильм с тем же названием.

* * *

Возрос интерес и к тому, что происходило в конце войны, когда Вельсенская группа взяла Сопротивление под свой контроль. Ходили слухи, что ее лидеры, включая Нико Сиккела, выдали нескольких коммунистов в движении по приказу правительства с целью не допустить их влияния на послевоенное переустройство страны. Предполагалось, что среди преданных была и Ханни Шафт.

В 1950-х годах по этому поводу проводилось расследование, но поскольку многие члены Вельсенской группы вошли в следственный комитет (Трюс и Фредди привлекались как свидетели), левые не доверяли его результатам.

Периодические призывы к повторному расследованию, звучавшие в последней четверти ХХ века, вылились в книгу голландской писательницы Конни Браам, название которой, Het Schaandal («Скандал», 2004), указывает на выводы, к которым она пришла относительно людей, участвовавших в деле, названном впоследствии «Вельсенская афера». Книга Браам призывала фонды и правительственные органы провести полноценное исследование того, что произошло. Независимый исследователь Бас фон Бенда-Бекман начал скрупулезную работу, в результате которой была опубликована еще одна книга, De Velser Affaire («Вельсенская афера»). Автор пришел к выводу, что, хотя имеются доказательства сотрудничества Вельсенской группы и с Сопротивлением, и с голландским правительством, ничто не указывает на заговор, инициированный правительством Нидерландов в изгнании по устранению коммунистов из Сопротивления. Также нет доказательств выдачи Ханни Шафт.

Но вряд ли это последнее слово по данной теме в Нидерландах.

* * *

Тем временем Трюс и Фредди спокойно старели. Седовласыми дамами они дожили до XXI века в уютном доме для престарелых. Обе сохранили свои левые взгляды и продолжали поддерживать прогрессивное движение. «Будь мне сейчас шестнадцать, – говорила Трюс одному интервьюеру, – я наверняка вступила бы в „Гринпис“ или работала бы с Амнести [Интернешнл]. Я никогда не отказывалась от своих идеалов» [290].

Фредди в последние годы жизни стала охотнее давать интервью, и даже призналась одному журналисту, что немного ревнует к вниманию, которое уделяли ее сестре, сказав: «Знаете ли, я тоже была в Сопротивлении» [291].

Сестры снялись в нескольких голландских и иностранных документальных фильмах, посвященных Сопротивлению, и дали немало интервью журналам и газетам. По документальным фильмам можно лучше разобраться в характерах Фредди и Трюс. Twee Zussen in Verzet («Две сестры в Сопротивлении»), снятый в последний год жизни Трюс, особенно убедителен из-за длинных интервью, которые сестры давали в привычном окружении, в Харлеме, а также бесед с их детьми и родными. Сестры появляются также в немецком документальном сериале Schattenkampf: Europas Resistance Gegen die Nazis 1941–1942 («Теневая борьба: европейское сопротивление нацистам»), где восстановлены эпизоды их работы. Признаваясь в трудностях, которые они испытывали во время войны («Я так к этому и не привыкла», – говорит Трюс), они оставались на прежних позициях. «Мы должны были это делать, – говорила Фредди. – Это было необходимое зло – убивать тех, кто предавал хороших людей. Я не чувствовала жалости. Никто не стреляет в человека. Стреляешь во врага, в предателя» [292].

В апреле 2014 года премьер-министр Нидерландов Марк Рютте наградил Трюс и Фредди Оверстеген орденом Военного Креста за их работу в период Второй мировой войны. Несколько месяцев спустя город Харлем назвал в честь сестер улицы: улица Трюс Оверстеген и улица Фредди Оверстеген пересекаются с улицей Ханни Шафт в южной части города. Наконец, в ноябре 2015-го, на семидесятую годовщину перезахоронения Ханни, Трюс и Фредди стали почетными гостями на торжественной службе в ее честь в Гроте-Керк в Харлеме.

Трюс скончалась на следующее лето, в 2016 году, в возрасте девяноста двух лет. Фредди умерла два года спустя, в сентябре 2018-го. Ей тоже было девяносто два.

Благодарности

В первую очередь эта книга обязана своим появлением удивительным биографиям трех ее главных действующих лиц: Ханни Шафт и сестер Трюс Менгер-Оверстеген и Фредди Деккер-Оверстеген. Для меня было честью рассказать их историю, и я надеюсь, что отдал им должное. Я также надеюсь, что отдал должное голландскому Сопротивлению во Второй мировой войне, особенно в Харлеме. Мемуары Трюс Оверстеген, посвященные периоду их совместной борьбы с Ханни, Фредди и другими членами отряда Сопротивления, оказали мне огромную помощь в написании книги, и ей я признателен особо. Прямой и неприукрашенный стиль изложения Трюс (в переводе Риты Жиркур) позволяет ясно представить себе работу харлемского Сопротивления, какой она была – одновременно страшной и очень человечной. Ее голос звучал у меня в голове, когда я писал эту книгу.

Я многим обязан журналисту Тону Корсу, который в середине 1970-х не только составил подробную биографию Ханни Шафт, но также взял интервью у многих других действующих лиц этой истории, которые с тех пор уже умерли. Его бумаги, которые можно найти в Архиве Северной Голландии в Харлеме, включают записи интервью с родственниками, друзьями по колледжу, членами RVV и даже членами харлемской и амстердамской СД, охотившимися за ней.

Историк Питер Хамман, выросший буквально через улицу от Ханни, в доме на ван Дорстрат в Харлеме, помог составить представление о ее жизни, а также о жизни Харлема и Сопротивления во время войны. Его биография 2017 года Hannie стала великолепным источником информации для моего проекта. Питер не только прислал мне экземпляр своей книги, но также и собственный перевод Hannie, который очень мне помог с учетом слабого знания голландского языка. В частности, он помог мне лучше разобраться в политических расхождениях внутри голландского Сопротивления, возникших после войны и спровоцировавших противостояние на могиле Ханни.

Визиты в Нидерланды с исследовательскими целями стали для меня удовольствием благодаря персоналу Музея Сопротивления в Амстердаме и Национального института исследований войны, Холокоста и геноцида, Архива Северной Голландии в Харлеме и Дома Анны Франк в Амстердаме. Мне очень помогли онлайн-ресурсы, которые я изучал в процессе работы. Фонд Ханни Шафт (hannieschaft.nl), в основании которого участвовали Трюс и Фредди, является действующей организацией, которая продолжает освещать жизни Ханни, Трюс и Фредди. Точно так же жизнь и самопожертвование Яна Бонекампа не забыты благодаря организации с коммунистическими взглядами, которую можно найти в сети по адресу janbonekamp.nl.

Хочу поблагодарить Роба Мюнса из Нидерландско-Американской ассоциации Миннесоты (NAAM), который оказал мне помощь на ранних стадиях проекта, предложив свои рекомендации насчет моего визита в Нидерланды и пригласив меня на празднование Дня королевы в Голландский клуб в Миннеаполисе.

Я также благодарен Венди МакКерди, моему редактору в «Цитадели», с которой было очень приятно работать и которая очень помогла мне с рукописью. Венди первая предложила моему агенту историю трех девушек из Голландии, решив, что из нее может получиться интересная книга. Ее коллега в «Цитадели» увидела некролог по Фредди Оверстеген в сентябре 2018 года, передала его Венди, та связалась с Фэрли Чейзом, а он – со мной в результате удачной цепи совпадений. Фэрли представляет меня уже больше десяти лет. Это наша четвертая совместная книга, и с самой первой он был горячим поклонником и защитником моей работы. Я глубоко ценю его помощь, руководство и удивительную благожелательность.

Спасибо моей жене, Сьюзан, которой посвящена эта книга. И спасибо моим детям, Сэму и Ханне. Ханна не только послужила (вместе со Сьюзан) моей помощницей в путешествиях по Харлему и Амстердаму, но и неоднократно спасала своего раззяву-старика от велосипедов, стремительно проносящихся по двусторонним велосипедным дорожкам на оживленных амстердамских straats. Моя безграничная любовь и благодарность всем вам.

Примечания

1

Трюс Менгер, Не тогда, не сейчас, никогда, 1982. В оригинале: Toen niet, nu niet, nooit. Nederland Tolerant: Max Drukker Stichting, p. 11.

2

Toen niet, nu niet, nooit, p. 12.

3

Интервью онлайн-журналу Vice, 11 мая 2016 года.

4

Eveline Buchheim, Under Fire: Women and World War II; Ellis Jonker, Freddi and Truus: Sisters in Arms. В Under Fire. Amsterdam: Verloren Publishers, 2014, р. 143.

5

Трюс говорит о Робби как о сводном брате и ни разу не упоминает о его отце в своих мемуарах. Похоже, его личность так и осталась для сестер под вопросом – по крайней мере, в период войны. По данным сайта www.geni.com/boboversteegen, отцом Робби был Якоб Оверстеген.

6

Toen niet, nu niet, nooit, p. 14.

7

Toen niet, nu niet, nooit, pp. 13–15.

8

Toen niet, nu niet, nooit, p. 13.

9

Википедия, «Нидерланды во Второй мировой войне».

10

Pete Jordan, In the City of Bikes. New York: HarperCollins, 2103, p. 159.

11

Toen niet, nu niet, nooit, p. 20.

12

Toen niet, nu niet, nooit, p. 21.

13

Перевод названия песни близок к «На цыпочках по тюльпанам»; в Америке ее исполняли под названием «Бежать через тюльпаны». Toen niet, nu niet, nooit, p. 21.

14

Pauline Broekma, Historisch Nieuwsblad, 20 июня 2016 года.

15

Russel Shorto, Amsterdam: A History of the World’s Most Liberal City. New York: Vintage Books, 2013, p. 263.

16

Ben Coates, Why the Dutch Are Different. Boston: Nicholas Brealey Publishing, 2015, p. 116.

17

Joe de Jong, The Lion Rampant. Trans. William W. F. Stoppelman. New York: Querido, 1943, p. 3.

18

Why the Dutch, p. 137.

19

The Lion, p. 4.

20

Там же.

21

Why the Dutch, p. 139.

22

Toen niet, nu niet, nooit, pp. 23–24.

23

Википедия, «Харлем».

24

См.: Mike Dash, Tulip Mania. New York: Crown Publishers, 1999, pp. 135–140, где приводится любопытное описание таверн в Харлеме в период лихорадки.

25

«Серебряные коньки» (англ. Hans Brinker, or the Silver Skates, «Ханс Бринкер, или Серебряные коньки») – роман американской писательницы Мэри Мэйпс Додж, впервые опубликованный в 1865 году. Действие происходит в Нидерландах, роман рисует яркий портрет голландской жизни в начале XIX века. (Прим. ред.)

26

Ton Kors, Hannie Schaft. Amsterdam: Van Gennep, 1976, p. 17.

27

Peter Hammann, Hannie. Noord-Hollands Archief, Van Zussen Communicatieprojecten, 2017, p. 19.

28

Hannie Schaft, p. 21.

29

Там же, с. 18.

30

Hannie Schaft, p. 24.

31

Hannie Schaft, p. 29.

32

Hannie Schaft, p. 32.

33

Hannie Schaft, p. 37.

34

Toen niet, nu niet, nooit, p. 26.

35

The Lion, p. 18.

36

Cornelius Ryan, A Bridge Too Far. New York: Simon & Schuster, 1974, p. 20.

37

The Lion, p. 18.

38

Werner Wambrunn, The Dutch Under German Occupation. Redwood City, CA: Stanford University Press, 1963, p. 40.

39

Dutch under, p. 41.

40

The Lion, p. 271.

41

The Lion, pp. 37–38.

42

Dutch Under, p. 62.

43

Dutch Under, p. 148

44

Toen niet, nu niet, nooit, p. 32.

45

Ad van Liempt, Hitler’s Bounty Hunters. Oxford: Berg, 2005, p. 8.

46

Dutch Under, p. 107.

47

Dutch Under, p. 106.

48

Hitler’s Bounty Hunters, p. 10.

49

Hitler’s Bounty Hunters, p. 10.

50

Википедия, «Бернардус Эйзердраат».

51

Hannie Schaft, p. 44.

52

Hannie Schaft, p. 44.

53

См. дискуссию в Amsterdam, p. 266; см. также: Dutch Under, pp. 61–68.

54

Hannie Schaft, p. 44.

55

Toen niet, nu niet, nooit, p. 33.

56

Under Fire, p. 143.

57

Там же.

58

Хала – еврейский традиционный праздничный хлеб, который готовят из сдобного дрожжевого теста с яйцами. (Прим. ред.)

59

Toen niet, nu niet, nooit, pp. 36–37.

60

Toen niet, nu niet, nooit, р. 38.

61

Там же, с. 37–39.

62

Under Fire, p. 143.

63

Hannie Schaft, p. 57.

64

Toen niet, nu niet, nooit, pp. 40–43.

65

Mari Andriessen, в Woord en Beeld, Librariana, интернет-источник, 26 апреля 2018 года.

66

Toen niet, nu niet, nooit, p. 47. Эта сцена, включая интервью с Трюс и Фредди, экранизирована в немецком документальном телесериале Schottenkampf: Europas Resistance gegen die Nazis, 1941–1942.

67

Verzets Resistance Museum, Amsterdam. Онлайн-выставка «Themes WWII Resistance: “Illegal Press”».

68

Verzets Resistance Museum, Amsterdam. Онлайн-выставка ≪Themes WWII Resistance: «Illegal Press».

69

Dutch Under, p. 71.

70

Там же, с. 74.

71

Stewart Bentley, The Dutch Resistance and the O.S.S. Central Intelligence Agency, Spring 1998, cia.gov/library.

72

Hannie Schaft, p. 56.

73

Там же, с. 42.

74

Toen niet, nu niet, nooit, p. 48.

75

Toen niet, nu niet, nooit, p. 49.

76

Toen niet, nu niet, nooit, p. 51.

77

Там же.

78

Hannie Schaft, p. 46.

79

Why the Dutch, p. 142.

80

Anne Frank, Diary of a Young Girl. New York: Doubleday, 1967, p. 16. На русском языке см.: «Дневник Анны Франк».

81

Verzets Resistance Museum, Amsterdam. Онлайн-выставка: Themes WWII: Hiding Aid.

82

Verzets Resistance Museum, Amsterdam. Онлайн-выставка: Themes WWII: Hiding Aid.

83

Corrie ten Boom House, Haarlem, www.corrietenboom.com

84

Corrie ten Boom House, Haarlem, www.corrietenboom.com

85

Toen niet, nu niet, nooit, p. 55.

86

Toen niet, nu niet, nooit, p. 66.

87

Там же.

88

Toen niet, nu niet, nooit, p. 57.

89

Toen niet, nu niet, nooit, р. 58.

90

Toen niet, nu niet, nooit, p. 59.

91

Toen niet, nu niet, nooit, р. 60.

92

Там же.

93

Toen niet, nu niet, nooit, p. 62.

94

Hannie Schaft, p. 60.

95

Verzets Resistance Museum, Amsterdam. Онлайн-выставка: Three Girls in Resistance: Liquidations.

96

Verzets, онлайн-выставка: Liquidations.

97

Jack Kooistra and Albert Oosthoek, Recht op Wraak Liquidaties in Nederland, 1940–1945. Leeuwarden: Penn, 2009, pp. 66, 167.

98

Under Fire, p. 145.

99

Hannie Schaft, р. 49.

100

Hannie Schaft, р. 50.

101

Там же.

102

Hannie Schaft, р. 150.

103

Frank Meijerink, Traces of War, Seyffardt, Heindrink, 12.18.2012, www.tracesofwar.com

104

Там же.

105

Hannie Schaft, р. 51.

106

Там же.

107

Dutch Under, р. 151.

108

Hannie Schaft, p. 52.

109

Dutch Under, p. 152.

110

Bas von Benda-Beckmann, De Velser Affaire, Amsterdam: Boom, 2013, p. 150.

111

Recht op Wraak, p. 228.

112

Hannie Schaft, p. 64.

113

De Velser Affaire, p. 151.

114

Recht op Wraak, p. 136.

115

De Velser Affaire, p. 152.

116

Toen niet, nu niet, nooit, p. 71.

117

Там же, с. 72.

118

Toen niet, nu niet, nooit, p. 73.

119

Toen niet, nu niet, nooit, p. 75.

120

Hannie Schaft, p. 66.

121

Dutch Under, pp. 114–115.

122

Jan Brasser and Otto Kraan, Witte Ko. Netherlands: Pegasus, 1982, pp. 62–63.

123

Toen niet, nu niet, nooit, p. 68.

124

Toen niet, nu niet, nooit, pp. 91–93.

125

Hannie Schaft, p. 73.

126

Verzets Resistance Museum, Amsterdam. Онлайн-выставка: WWII, Handing in Radios.

127

Verzets, онлайн-выставка; WWII, Scarcity, Distribution, and Illicit Trade.

128

Ханни Шафт никогда не использовала имя Ханни как собственное – друзья и родные продолжали называть ее Йо, – но под этим псевдонимом ее знали в кругу RVV. Под ним же она вошла в историю, и его мы будем использовать в оставшейся части книги. См. также Toen niet, nu niet, nooit, p. 88.

129

Hannie Schaft, p. 71.

130

Там же.

131

Трюс шутила, что она неделю не могла играть на гитаре после того, как впервые пожала ему руку. Toen niet, nu niet, nooit, p. 101.

132

Toen niet, nu niet, nooit, p. 90.

133

Hannie Schaft, p. 76.

134

Hannie Schaft, р. 77.

135

Hannie Shaft, pp. 77–78, 80; Hannie, p. 44.

136

Toen niet, nu niet, nooit, pp. 94–95; Hannie Schaft, p. 72.

137

Toen niet, nu niet, nooit, p. 98.

138

Там же.

139

Toen niet, nu niet, nooit, pp. 97–98; Hannie Schaft, pp. 74–75.

140

Toen niet, nu niet, nooit, p. 96.

141

Witte Ko, p. 77.

142

Википедия, Operation Silbertanne.

143

Hitler’s Bounty Hunters, p. 168.

144

Hitler’s Bounty Hunters, p. 18.

145

Toen niet, nu niet, nooit, p. 79.

146

Toen niet, nu niet, nooit, p. 82.

147

Toen niet, nu niet, nooit, p. 85.

148

Toen niet, nu niet, nooit, p. 85.

149

Toen niet, nu niet, nooit, p. 87.

150

Hannie, p. 45.

151

Там же, с. 87.

152

Toen niet, nu niet, nooit, p. 100.

153

Hannie Schaft, p. 89.

154

Hannie Schaft, p. 90.

155

Там же.

156

Anne Frank, p. 147.

157

Hannie Schaft, p. 90.

158

Recht op Wraak, p. 115.

159

Hannie Schaft, p. 94.

160

Recht op Wraak, p. 115.

161

Recht op Wraak, р. 145.

162

NIOD Institute for War, Genocide, and Holocaust Studies, Amsterdam, база данных Эймейдена, 26.03.1944.

163

Hannie Schaft, p. 101.

164

Hannie Schaft, p. 101.

165

Hannie Schaft, p. 102.

166

Там же, p. 103.

167

Hannie Schaft, p. 97.

168

Там же.

169

Там же.

170

Hannie Schaft, p. 98.

171

Witte Ko, p. 89.

172

Hannie, p. 49.

173

Hannie Schaft, p. 48.

174

Hannie Schaft, p. 99.

175

Там же; Recht op Wraak, p. 143.

176

Haarlems Dagblad, 22 августа 2009 года.

177

Hannie Schaft, p. 100; Питер Хамманн, автор Hannie, утверждает, что приказ поступил от Франса ван дер Виля, с. 49.

178

Witte Ko, p. 108.

179

Witte Ko, p. 108.

180

Hannie Schaft, p. 104.

181

Hannie Schaft, p. 105.

182

Witte Ko, p. 111.

183

Toen niet, nu niet, nooit, p. 102.

184

Hannie Schaft, p. 107.

185

Toen niet, nu niet, nooit, p. 103.

186

Hannie Schaft, p. 108.

187

Hannie Schaft, p. 111.

188

www.AnneFrank.org, реконструкция: аресты людей, скрывавшихся от преследований.

189

Anne Frank, p. 278.

190

Hannie, p. 52.

191

Hannie Schaft, p. 116.

192

Hannie Schaft, р. 118.

193

Hannie, p. 52.

194

Verzets Resistance Museum, Amsterdam. Three Girls in Resistance.

195

Hannie Schaft (перевод на англ. Google с редактированием автора).

196

Hannie Schaft, pp. 118–120.

197

Там же, с. 120.

198

Там же, с. 121.

199

A Bridge Too Far, p. 20.

200

A Bridge Too Far, p. 21.

201

Toen niet, nu niet, nooit, p. 128.

202

Toen niet, nu niet, nooit, р. 127.

203

Toen niet, nu niet, nooit, p. 110.

204

Hannie Schaft, p. 123.

205

Там же.

206

Recht op Wraak, p. 126.

207

Hannie Schaft, p. 124.

208

Там же, с. 125.

209

См.: A Bridge Too Far, pp. 112–114.

210

Hannie Schaft, p. 128.

211

Там же, с. 129.

212

Hannie Schaft, p. 130

213

Toen niet, nu niet, nooit, p. 128.

214

Toen niet, nu niet, nooit, p. 130.

215

Hannie, p. 56.

216

Это покушение станет одним из главных эпизодов знаменитого романа 1982 года De Aanslag («Нападение») писателя из Харлема Харри Мулиша. Позднее книгу экранизируют, и одноименный фильм получит приз Американской киноакадемии как лучшая картина на иностранном языке (1986).

217

Hannie Schaft, p. 134.

218

Hannie, p. 56.

219

Впоследствии в Северной Голландии еще долго шли яростные политические и культурные дискуссии насчет того, что они сотрудничали с фашистами против коммунистических элементов в Сопротивлении. См.: De Velsen Affaire.

220

Hannie Schaft, p. 135.

221

Там же, с. 153.

222

Toen niet, nu niet, nooit, p. 108.

223

В разговоре с мужчиной, Тоном Корсом, вельсенское командование отрицало свое безрассудство и тот факт, что они пользовались девушками для доставки украшений и сигарет. Hannie Schaft, p. 154.

224

Hannie Schaft, p. 156.

225

Hannie Schaft, p. 158.

226

Там же.

227

Toen niet, nu niet, nooit, p. 145.

228

Там же, c. 147.

229

Toen niet, nu niet, nooit, p. 147.

230

Toen niet, nu niet, nooit, p. 152.

231

Toen niet, nu niet, nooit, p. 170.

232

Toen niet, nu niet, nooit, p. 171.

233

Toen niet, nu niet, nooit, p. 173.

234

Hannie Schaft, p. 139.

235

Там же.

236

Hannie Shaft, p. 161.

237

Там же, с. 162.

238

De Velser Affaire, pp. 169–172.

239

Hannie Schaft, p. 165.

240

De Velser Affaire, p. 168.

241

Мнения насчет того, кто отдавал распоряжения на казни, в Hannie Schaft и De Velser Affaire расходятся.

242

Hannie Schaft, p. 169.

243

Там же, с. 168.

244

Hannie Schaft, p. 169.

245

Hannie, p. 64.

246

Hannie, p. 62. В 1949 году скульптор Мари Андриссен, чья студия служила местом встречи для харлемского RVV, создал один из самых знаменитых в Харлеме мемориалов в честь погибших. Спустя четыре года после казни, 7 марта, его скульптура «Мужчина перед расстрельной командой» была открыта близ Хутплейн.

247

Hannie Schaft, p. 170.

248

Hannie Schaft, p. 170.

249

Toen niet, nu niet, nooit, p. 137.

250

Hannie Schaft, p. 171.

251

Toen niet, nu niet, nooit, p. 138.

252

Там же.

253

Toen niet, nu niet, nooit, p. 140.

254

De Velser Affaire, p. 174; Recht op Wraak, p. 168.

255

Toen niet, nu niet, nooit, p. 120

256

Recht op Wraak, p. 168.

257

Under Fire, p. 146.

258

Toen niet, nu niet, nooit, p. 167; Hannie Schaft, p. 173.

259

Toen niet, nu niet, nooit, p. 168.

260

Hannie Schaft, p. 174.

261

Hannie, p. 66.

262

Hannie Schaft, p. 177.

263

Там же, с. 178–179.

264

Насчет визита невесты и «признания» Ханни в источниках большая путаница. Невеста после войны излагала несколько разных версий событий: говорила, что опознала Ханни, а потом отрицала это. Показания Руля также противоречивы.

265

Hannie Schaft, p. 189.

266

Hannie Schaft, p. 190.

267

Toen niet, nu niet, nooit, p. 192.

268

Там же.

269

Пит Менгер, тот самый рассудительный и трезвомыслящий юноша, через несколько месяцев станет мужем Трюс.

270

Toen niet, nu niet, nooit, pp. 198–200.

271

Toen niet, nu niet, nooit, p. 203.

272

Toen niet, nu niet, nooit, p. 205.

273

Hannie Schaft, p. 201.

274

Hannie Schaft, p. 202. То, что рыжие волосы Ханни виднелись из ее могилы, впоследствии было опровергнуто.

275

Hannie Schaft, p. 205.

276

Hannie, p. 76.

277

Hannie, pp. 81–82.

278

Там же, с. 82.

279

Hannie, p. 83.

280

Hannie, p. 84.

281

Hannie, pp. 84–85.

282

Verzets Resistance Museum, Amsterdam. WWII: Dre Meiden in Verzet.

283

Hannie, p. 98.

284

Там же, с. 96.

285

Toen niet, nu niet, nooit, p. 207.

286

Toen niet, nu niet, nooit, p. 207.

287

Under Fire, p. 146.

288

Википедия, History of the Jews in the Netherlands.

289

Geert Mak, Amsterdam: A Brief Life of the City. New York: Vintage Books, 2001, p. 264.

290

Under Fire, p. 146.

291

Vice, интервью 11 мая 2016 года.

292

Under Fire, p. 146.

Content

Тим Брейди
Невинные убийцы
Как три обычные девушки стали кошмаром для нацистов и героями Второй мировой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Благодарности

Примечания