Влада Юрьева

Каменные цветы

Утром Лана даже обвела этот день на настенном календаре — день, когда сбылись ее мечты. Было такое чувство, будто в крови закипали крошечные пузырьки счастья, и вот уже по венам течет шампанское, и тебе легко, и ты как будто сейчас взлетишь. Жизнь все-таки оказалась прекрасной, даже если в какой-то момент не получалось в это верить.

Такого с ней не бывало уже давно… да что там, никогда! За каждую победу Лане обычно приходилось заплатить долгой упорной работой и немалыми жертвами. Так что на своем условном пьедестале она все равно оказывалась уставшей и настороженной — а не сорвется ли все в последний момент? А имеет ли награда хоть какое-то значение или она совсем не стоит таких трудов?

Но сегодня все было иначе. Лана прекрасно понимала, насколько сильно теперь изменится ее жизнь. А значит, все было не зря — все эти месяцы без выходных, бессонные ночи, изрезанные в кровь пальцы. Да она все предыдущие годы шла именно к этому, и ее прежние маленькие победы были лишь незначительными паузами на пути к главной цели!

Она почти не спала ночью — с тех пор, как узнала. Она бы рванулась в офис сразу же, и плевать, сколько там времени на часах. Но совещание назначили на десять утра, и приходить раньше смысла не было. Ну а то, что она вскочила с постели в пять часов — ее проблемы.

Лана решила использовать эти часы, чтобы подготовиться. В мастерской ее привыкли видеть в неизменных кроссовках и джинсах, сверху — свитер или майка, по погоде. Но кроссовки и джинсы — обязательно. Теперь это нужно было пересмотреть, потому что успешной женщине, которой ей предстояло стать с сегодняшнего дня, положено следить за собой.

Она достала из шкафа желтое платье и только с его помощью обнаружила, как сильно она похудела за эти годы. Она даже не замечала… Да и как бы ей заметить? Свободная одежда такое прячет. Открытие Лане не слишком понравилось, но она решила, что ничего страшного тут нет, худоба ведь всегда в моде. Платье она дополнила короткой курточкой, весна только-только начиналась после затянувшихся снегопадов, и солнце могло оказаться обманчивым. Хотелось даже достать туфли на шпильке и гордо пройти по коридору — от бедра, как в кино. Однако Лана слишком хорошо понимала, что она от бедра скорее упадет. И опять, и снова. От каблуков она отвыкла, так что добираться до совещания ей пришлось бы ползком.

Но и без каблуков образ получился неплохой. На нее смотрели на улице — то ли потому, что макияж удался, то ли из-за улыбки, не сходившей с ее лица. Лана, кажется, с детства так не улыбалась — широко, искренне, потому что не улыбаться просто не получается.

Ну а как иначе? Уже когда стало известно, что организаторы престижного конкурса красоты «Мисс Планета» выбрали своим партнером ювелирный дом «Вирелли», поднялся настоящий переполох. Всем было интересно, чьи работы они предпочтут, потому что все прекрасно понимали: это круто изменит будущее дизайнера. Его имя перейдет из списка, известного только отделу кадров, на страницы модных журналов и крупнейших порталов.

Слава сама по себе не манила Лану, даже несколько напрягала. Однако дизайнер прекрасно знала, что слава — это еще и новые возможности. Свобода творчества. Новое право голоса на худсовете. Возможность доказать, что и самые смелые идеи, те, что ждали своего часа годами, достойны воплощения. Лана и так уже наработала приличное резюме — со всеми своими выигранными конкурсами и модными показами. Однако сотрудничество с «Мисс Планета» выводило ее на совершенно иной уровень.

Так что в здание она не вошла даже, а впорхнула — непривычно легкая и яркая. Охранники, похоже, не сразу ее узнали, замешкались, а когда она показала им пропуск, смущенно заулыбались.

На этом общение с ними должно было закончиться. Лана не опаздывала — но и задерживаться не хотела, до совещания оставалось пятнадцать минут. Она собиралась идти дальше, когда один из охранников вдруг стал у нее на пути.

Это вроде как ничего не должно было значить, и все же его виноватый взгляд не понравился Лане. Душу уже покалывало острыми иглами чувство тревоги.

— Светлана, у меня для вас послание, от нашей, ну вот, — охранник посмотрел на потолок, словно обозначая, с каких высот прилетело заветное послание.

— От Ирины, что ли?

— От нее. Она сказала, чтобы вы не на собрание шли, а в мастерскую.

— Что? — нахмурилась Лана. — Это еще почему? Ведь на собрании будут представители конкурса!

— Этого я знать не могу, откуда ж мне? Но она так сказала. Вы только не пытайтесь прорваться, пожалуйста. Наверху охрана тоже предупреждена, вас не пустят, неловко будет.

— Я по-прежнему ничего не понимаю! Я могу поговорить с ней по телефону?

— Не получится, — покачал головой охранник. — К ней уже гости приехали, она их по залам водит. Вы лучше сделайте, как она сказала, всем спокойней будет. И это… прекрасно выглядите сегодня, прям не узнал!

Он, пожалуй, добра ей желал. Хотел вот так подсластить пилюлю — в его мире любая женщина должна была мгновенно расцветать перед признанием собственной красоты. Вот только Лане кокетливо смущаться не хотелось, тревога нарастала. Совещание не отменили, гости здесь, получается, не пустили только ее — в самый прекрасный день ее жизни! Тот, который уже обведен на календаре. Почему, за что?

Охранник ничего не мог ей пояснить — но ответ она все равно получила. На большом экране в холле уже крутился презентационный ролик, записанный явно для высоких гостей. Мелодичный женский голос вещал о том, что «Мисс Планета» — это парад красоты и гармонии, безупречный стиль и совершенство во всем. Ну а главная новость, добивавшая Лану, как удар хлыстом по лицу, звучала в конце:

— Ювелирный дом «Вирелли» гордится тем, что для показов в этом году выбрана коллекция нашего ведущего дизайнера Юрия Охримовского!

* * *

Лана и не помнила толком, как добралась до приемной перед кабинетом Ирины. Как будто во сне… Странно, что вообще дошла. Дышать ведь стало трудно, и в груди что-то болело — остро, сильно.

Ирины, конечно же, на месте не было. Откуда бы ей там взяться, если прямо сейчас она проводила совещание с партнерами, представляя им ведущего дизайнера, имя которого они отныне все вместе будут прославлять? Но эта долгая пауза не расстроила Лану, скорее, наоборот. Ей нужно было время, чтобы прийти в себя. Если бы ее пустили к Ирине сразу, она бы и не смогла толком вести разговор, болталась бы на стуле обвисшей тряпкой и на все соглашалась.

Теперь же у нее появилась возможность взять себя в руки и наконец понять, что случилось. Лана прекрасно помнила, что организаторы конкурса предварительно отобрали двадцать работ — тринадцать Охримовского, семь ее. Сначала она решила, что заказчики просто изменили свое мнение, решили заменить ее дизайны на поделки Охримовского, у него ведь хватает! Однако одного визита на сайт было достаточно, чтобы во всем разобраться.

Никто не отказывался от ее работ, они по-прежнему висели в той самой специальной коллекции. Исчезло только имя Ланы. Теперь любой, кто заинтересовался бы этой коллаборацией, ни на секунду не усомнился бы, что украшения создал один человек.

Это злило Лану, но злость была желанной. Злость подавляла обиду, страх и шок, давала сил, шептала, что не нужно сдаваться, еще не все потеряно. Так что, когда Ирина все-таки явилась, Лана не тряслась перед ней испуганной мышкой, а выдержала ее взгляд вполне уверенно.

Ирина Эф была директором модного дома уже несколько лет — но меньше, чем Лана работала там, и Лану нанимала не она. Оно и к лучшему, Ирина вряд ли приняла бы ее на работу. Свою антипатию начальница никогда не скрывала, но терпела Лану, потому что ее работы пользовались спросом. Лана же не воспринимала это как личное, она давно определила: Ирина в принципе смотрит свысока на других женщин. Директриса была слишком умна, чтобы сказать об этом прямо, но при этом слишком самоуверенна, чтобы скрывать свои взгляды.

— Светлана, спасибо, что дождались, — очаровательно улыбнулась Ирина. — Прошу прощения за то, что заставила ждать.

Она всегда была такой — милой в общении, как заботливая мать. Некоторые обманывались, но им же от этого было хуже. Лана не обманывалась никогда.

Они вместе прошли в просторный светлый кабинет Ирины. Одна стена там была увешана наградами, полученными домом «Вирелли». Другая — фотографиями обширного семейства Ирины. Она когда-то вышла замуж очень рано, и так же поступила ее дочь, так что к своим пятидесяти годам Ирина успела стать бабушкой. Она любила об этом сообщать, ожидая, что шокирует собеседника — как же так, столь юная бабушка, бывают же чудеса! Собеседники, впрочем, истинный шок чувствовали редко, потому что Ирина, несмотря на лучшую косметику и личного стилиста, выглядела куда старше своих лет.

Поговаривали, что должность она получила с помощью зятя. При этом ошибкой было бы считать Ирину марионеточным руководителем, бизнес она вела жесткой рукой, и успех в сотрудничестве с конкурсом красоты лишь подтверждал это. Совсем недавно Лана за такой успех готова была простить ей все напряжение последних лет… Поторопилась, видно.

— Я могу узнать, что произошло? — холодно спросила Лана.

Орать и возмущаться сейчас не было смысла, Ирина только порадовалась бы возможности вызвать охрану и вышвырнуть буйную сотрудницу, ничего не объясняя. Лана не собиралась подкидывать ей такой козырь.

— Рада видеть, что вы спокойны, — заметила Ирина. — Да, ситуация получилась досадная, но я сейчас вас утешу! Во всех официальных документах ваше имя будет упомянуто, Светонька, и вы обязательно получите гонорар. Вас также допустят за кулисы конкурса, чтобы вы могли помочь с созданием образов для девушек, которые будут носить ваши украшения. Ну разве это не здорово?

— Нет. Это не здорово. Потому что никто ведь не читает все эти документы, в которых мелким шрифтом будет написано мое имя. Все помнят только то, что услышали в рекламе, а в рекламе сейчас один Охримовский. Почему? Планировалось же иначе!

— Планы меняются, — развела руками начальница. — Это было очень сложное решение, которое мы с советом директоров приняли в последний момент.

— Это когда же? Еще вчера вечером меня приглашали на совещание! Вы там ночью, что ли, встречаетесь? На кладбище?

— Не забывайтесь, Светлана! — нахмурилась Ирина. — Между прочим, вот из-за подобного поведения в том числе вас и решено было исключить из рекламной кампании. Реклама в таком случае — это больше, чем упоминание имени. Мы хотим, чтобы дизайнер как лицо нашего модного дома был неразрывно связан с этим проектом. Он будет появляться на съемках, общаться с моделями… Вы ведь и сами понимаете, что Юрий подходит на эту роль лучше.

Это Лана действительно знала. Охримовский давно уже стал кумиром соцсетей — с сотнями тысяч фанатов и частыми эфирами на телевидении. Почему нет? Он был молод, красив и обаятелен, с прекрасным образованием и грамотной речью. Камеры его любили, и на экране он выглядел даже лучше, чем в реальности. Ему нравилось вести светскую жизнь — в отличие от Ланы, которая все эти сборища терпеть не могла.

Ей хотелось бы сказать, что Охримовский бездарен, что он — просто пустышка, развлекающая толпу. Но, увы, для этого ей пришлось бы соврать. Лана вынуждена была признать его талант, Охримовский и правда создавал интересные работы. Так ведь она тоже! Она не хотела думать о том, лучше Охримовский, чем она, или хуже. Она даже подозревала, что его работ среди отобранных было большинство, потому что Ирина давала ему полную свободу творчества, а проекты Ланы оставались только на бумаге. Но ведь даже так, вопреки всему, Лана тоже прошла отбор — и отказываться от этого она не собиралась.

— Почему мы оба не можем участвовать? — спросила она.

— Одно рекламное лицо лучше, чем два. Проще запомнить.

— Я готова уступить ему первый план. Я могу даже не появляться на съемках…

— А на съемках появляться нужно!

— Значит, буду, — мгновенно согласилась Лана. — Но я не хочу, чтобы под моими работами стояло чужое имя.

— Не знала, что вы тщеславны.

— Это к делу отношения не имеет. И вы прекрасно понимаете, зачем мне нужно участие в рекламной кампании.

— Понимаю, — вздохнула Ирина. — И, поверьте, Светонька, я сомневалась до последнего, мне очень вас жаль!

— Не нужно меня жалеть. Я получила этот шанс не как милостыню, я его заработала!

— Это понятно, но и вы меня поймите: я не могу ставить ваши личные интересы выше интересов компании. Вы слишком непредсказуемы, чтобы допускать вас до такого проекта, вы просто не подходите.

— Почему?

— Да хоть этот разговор возьмите: вы уже несколько раз позволили себе импульсивность, граничащую с оскорблениями. А если вы так же поведете себя в прямом эфире? Юра себе никогда такого не позволяет.

— Пускай Юра забирает себе прямые эфиры, мне не жалко. Я могу участвовать только в записях, а там монтаж. Вырежут всю мою импульсивность!

— Дело не только в этом, Светонька. Тут даже вопрос внешности, образа… Сегодня вы выглядите хорошо, признаю, я даже не ожидала от вас такого. Но как вы выглядите обычно? В каких-то лохмотьях, ненакрашенная… Юра себе никогда такого не позволяет.

— Не позволяет явиться без косметики?

— И вот опять вы язвите. Нехорошо.

— Сегодня я показала, что могу выглядеть по-разному, — настаивала Лана. — Раньше просто не было смысла так выряжаться.

— Разве это правильное мышление, дорогая? Женщина всегда должна быть прекрасной! Особенно если она работает в бизнесе, связанном с красотой. Что же до Юры, он умеет подать себя правильно и правильно же держаться в кадре. У него есть опыт. А какой опыт есть у вас?

Вопрос был вроде как невинный и вроде как предсказуемый, однако Ирина дополнила его таким многозначительным взглядом, что Лана почувствовала, как злость в ее душе закипает, оборачиваясь яростью. Она не представляла, каким чудом ей хватило сил, чтобы спокойно ответить:

— Мои проблемы давно в прошлом.

— Разве? Я вот где-то читала, и не раз, что женский алкоголизм неизлечим. Это болезнь, милая, она от вас не зависит — и я вас не виню ни в коем случае! Но компания не может рисковать, подстраиваясь под ваш возможный рецидив. Да и потом, ювелирный дом «Вирелли» воздерживается от продвижения каких-либо взглядов, которые могут быть оскорбительны для других людей.

Вот этой фразой Ирина застала ее врасплох. Лана даже не поняла сначала, о чем речь — при всех ее грехах, попыток оскорбить кого-то или пропагандировать спорные идеи на ее счету не было. Но потом она проследила за взглядом начальницы и обнаружила, что та смотрит на татуировку, темневшую на запястье Ланы — строгий черный крест.

— Да и татуировки на сотрудниках мы не поддерживаем, — добавила Ирина.

— У Охримовского полно татух! — не выдержала Лана. — Он же полуголый недавно для журнала снимался, да он вообще не человек, а мультик!

— Это тоже не слишком приятно, но у мужчин все-таки немножко по-другому, к ним другое отношение.

— Да уж, а это сейчас пошли не разговоры, оскорбляющие кого-то!

— Я же веду их не в прямом эфире. Светонька, ну в самом деле — и картинка, и откровенное продвижение религиозных убеждений…

— Это не продвижение религиозных убеждений. Это татуировка в память о моем сыне, и вы прекрасно это знаете.

— Я-то знаю, я вам очень сочувствую, но мы же не можем объяснить такие тонкости каждому! Ну да к чему время терять? Я вам просто по-человечески объясняю, почему решили так, а не иначе. Само решение уже принято, ничего не изменится.

— Неужели? А если я вообще запрещу использовать мои работы на этом конкурсе?

Это было предположение, которое еще утром показалось бы Лане самоубийственным. Но сейчас такая ставка представлялась не самой безумной. Работы уже официально заявили, показали на сайте, продемонстрировали партнерам. Эти работы есть — украшения изготовлены! Дом «Вирелли» никак не сможет объяснить, почему они вдруг испарились, не потеряв лицо.

Конечно, после такого Лану наверняка уволят. Вот только это будет уже совсем другое «после» — с международной рекламной кампанией за плечами.

Это заявление должно было разозлить Ирину или хотя бы смутить. Однако начальница не прекратила улыбаться.

— А у вас не получится, — с показной заботой сообщила Ирина. — Вы свой контракт вообще читали, дорогая моя? Права на все, что вы создаете в этих стенах, автоматически переходят к «Вирелли».

— Но с обязательным указанием имени!

— Оно и будет указано — в документах. Рекламу вам никто не обещал. Светонька, милая, я вам многое прощаю в этом разговоре, потому что мне самой несколько неловко за такую неожиданную смену курса. Но вы поймите: мое терпение не резиновое. Давайте поскорее минуем эту неприятную ситуацию и двинемся дальше, прошу вас.

Лане казалось, что мир вокруг нее рушится. Кабинет оставался неизменным — но он же как будто осыпался, растворялся, грозя в любой момент швырнуть Лану в темноту. Слишком сильным было ее недавнее счастье, слишком плотно эта победа переплелась с ее планами на будущее. А теперь вот оказалось, что никакой победы не было…

Неудача болезненна сама по себе. Но обманутые мечты ранят куда сильнее, иногда — смертельно.

— Я так не могу… — прошептала Лана. — Я не могу притворяться, что ничего не было, и двигаться дальше. Я сегодня же напишу заявление на увольнение.

— Светонька, ну что за детский сад? Вы думаете, шантаж вам поможет?

— Это не шантаж. Я уже поняла, что вы готовы насадить на черенок Охримовского и тащить его вперед, как хоругвь. Но я не буду делать вид, что согласна с этим. Работы, которые отобрали для конкурса, ваши, а новые я создавать не буду.

— Не рубите с плеча, подумайте хорошенько! Куда вы пойдете? С вашей… историей.

— Я еще не знаю. Но здесь я не останусь… я здесь дышать не могу.

Ирина по-прежнему лишь посмеивалась над ней. Она не верила — да и понятно, почему. Контракты в «Вирелли» были составлены умно и жестко, Лана прекрасно знала, что такое быстрое увольнение навредит ей. Возможно, даже разрушит всю карьеру, станет ударом, после которого она уже не оправится.

Но понимала она и то, что оставаться здесь не лучше — если не хуже. Ей каждый день придется видеть общий праздник, яркую рекламную кампанию, довольную физиономию Охримовского…

Нет.

Хватит.

Лана понимала, что будет трудно. Еще утром она двигалась к счастью — а теперь готовилась прыгнуть в пропасть. Ну и пускай. Она уже много лет заботилась только о себе и подвести могла только себя.

Кто вообще заметит, если она вдруг исчезнет?

* * *

— Значит, она ушла? — задумчиво поинтересовался Юрий. — Нехорошо получилось.

Ирина не спешила отвечать, она просто наблюдала за ним. Он стоял сейчас у окна, глядя не на свою собеседницу, а на укутанный в весенние сумерки город. Последний свет дня очерчивал фигуру мужчины, делая ее слишком четкой, строгой, как будто двухмерной.

Фигура, надо признать, была отличной, получше, чем у иных моделей, которых в «Вирелли» нанимали для показов. Вот так должен выглядеть человек, представляющий ювелирный дом! Ну а девица… Не тот уровень. Стандартная симпатичная мордашка, которой обязательно требуется помощь визажиста, чтобы она стала достойна оказанной ей чести.

Да и потом, если внешность можно исправить, то манеры — нет. Поздно уже. Выходка Егоровой с увольнением лишь доказывала это. Она ведь действительно настояла на своем: прямо из кабинета Ирины рванула в отдел кадров. Накропала заявление, собрала вещички и удрала, не удосужившись даже узнать, отпускают ее или нет.

— Ее никто не гнал, — наконец сказала Ирина. Она не сомневалась, что Охримовский заметил, как она рассматривает его. Ей было все равно. Чего тут стыдиться, если на него все так смотрят?

— Но у нее были причины уйти. Я бы на ее месте тоже ушел, если бы со мной так поступили. Вы сказали ей, что я был против такого решения?

— Да как-то до этого не дошло… Беседа вообще нехорошая получилась, в основном Егорова скандалила. Она была не настроена на то, чтобы цивилизованно все обсудить. Ей хотелось истерики.

— Опять же, я ее понимаю. У нее забрали ее работы, если называть вещи своими именами.

— Никто у нее ничего не забирал, ей заплатят!

— Вы знаете, о чем я, — Охримовский обернулся к ней, и Ирина в который раз отметила, насколько синие у него глаза. Она больше ни у кого такого цвета не встречала. — Она создала значительную часть коллекции, которую выбрали из очень многих наших предложений.

— Не половину даже!

— Треть. Треть — это много. Мы оба знаем, что вы представили партнерам работы нескольких десятков дизайнеров, при этом настойчиво продвигали только меня.

— Ну что вы, Юрий, в самом деле! — вспыхнула Ирина.

— О, нет, я не против. Я прекрасно понимаю истинное значение рекламы, и речь вообще не обо мне. Я просто пытаюсь сказать, что у Светланы были причины реагировать вот так. Примите мой совет: не подписывайте заявление об увольнении. Дайте ей внеплановый отпуск, она заслужила. Она успокоится и вернется, и всем так будет лучше.

Ирина едва удержалась от того, чтобы презрительно фыркнуть. Перед Охримовским ей хотелось быть очаровательной и женственно мягкой, только и всего. Кому-то другому она бы сразу заявила, что Егорова — сомнительный ресурс. Талантлива ли она? Безусловно. Но ценность сотрудника определяется как его талантами, так и вредом, который он способен принести.

— Для этого уже слишком поздно, — вздохнула Ирина. — Егорова так хотела уйти, что я сразу же подписала ее заявление.

— Вот как? Это очень печально.

— Вы что, действительно хотите, чтобы она вернулась?

— Это будет к лучшему, — указал Юрий.

Слышать такое от него было неприятно, однако Ирина решила не спорить. Особенно при том, что сейчас она могла ему угодить, а это ее всегда радовало.

— Что ж, я бы на вашем месте не спешила с ней прощаться.

— Что вы имеете в виду?

— Так ли много компаний, где может устроиться дизайнер ювелирных украшений? — усмехнулась Ирина. — Нет, совсем не много. А с такой записью в трудовой — тем более. Полагаю, наша блудная дочь немного погуляет, успокоится и вернется к вам. Тогда, возможно, я позволю вам лично провести с ней собеседование и решить, нужна ли она в нашей команде. А теперь давайте все-таки вернемся к основному проекту.

* * *

Лана только сейчас заметила, в какой бардак превратилась ее жизнь.

Причем буквально.

В последние дни, когда стало известно, что представители конкурса красоты будут отбирать работы дизайнеров «Вирелли», Лана жила там — в мастерской, за своим столом. Там она проводила большую часть времени, в квартиру возвращалась поздним вечером, чтобы отдохнуть и переодеться. И даже в эти короткие часы ее не отпускали мысли о работе: об этом напоминали эскизы, валявшиеся повсюду. На столе, на диване, даже на полу… Ненужные рисунки. Напрасные мечты.

Ей нравилось жить в таком ритме. Когда несешься вперед и думаешь только о будущем, не обязательно оборачиваться, и за спиной можно оставить что угодно — и грозовые тучи, и могильные кресты. Она надеялась, что так будет и дальше. Если бы все сложилось как надо, сейчас она жила бы конкурсом… Обведенный день календаря казался теперь издевательством.

Ей нечего было делать, некуда спешить, и ничто уже не могло отвлечь ее от тупой боли в груди. Нужно было взять себя в руки, двигаться дальше, а сил просто не осталось. Зачем дергаться, если все равно обманут? Она столько лет отдала «Вирелли», столько сил… и что? Кто-то оценил? Кто-то хоть на секунду задумался, прежде чем отнять у нее проект, который мог изменить ее жизнь?

Лане теперь казалось, что все не по-настоящему. Она как будто застряла в кукольном доме, в котором другие решали за нее, где она будет жить, что делать, как одеваться. Боль в груди нарастала, из памяти выбирались черные мысли. Ради чего ей вообще держаться? Одинокая тетка, уже не самая молодая, если совсем честно, в захламленной квартире, где в пыли можно рисовать новые эскизы…

У нее ничего не получилось — ничего по-настоящему важного. А если не получилось до сих пор, уже и не получится, боль нужно глушить сейчас, есть только один способ сделать это быстро и наверняка… Плохой способ. Но действенный. Принять его, как лекарство, и очень скоро можно будет не думать ни о напрасных годах работы, ни о развалившейся жизни, все скроется в сладком мутном тумане.

Она уже решилась на это. Оделась, отыскала кошелек, подошла в двери. Даже коснулась ключа, чтобы отпереть замок, когда взгляд сам собой упал на черный крест, особенно яркий на бледной коже запястья.

Что бы он подумал?..

Лана отвела руку от ключа, сделала шаг назад. Нет, еще не время. Силы все-таки есть, совсем чуть-чуть, но пока достаточно, чтобы продолжать бороться даже через боль. Ну а сдаться… Сдаться — дело нехитрое, можно будет хоть завтра, если ничего не получится.

Лекарство ее в любом случае дождется.

* * *

Лана много раз слышала его имя, а вот видела этого человека впервые. Теперь она старалась рассмотреть его украдкой, так, чтобы не пялиться совсем уж открыто.

Интернет подсказывал, что Эдуарду Лаврентьеву шестьдесят семь лет, на этот возраст он и выглядел. Сухой, подвижный, седоволосый и уже заметно полысевший. Он носил дорогой костюм — ткань выдавала это. Однако на Лаврентьеве и пиджак, и рубашка сидели так неудачно, словно только что были сброшены с чужого плеча. Линзы крупных очков искажали его глаза, выдавая сильную близорукость. Из-за этого Лаврентьев становился неуловимо похожим на креветку.

Причем мрачную и откровенно враждебную креветку. Это было и смешно, и неприятно, потому что ворчливый, вечно хмурящийся дед был главной надеждой Ланы. Именно он сейчас управлял модным домом «Русская легенда» — главным конкурентом «Вирелли».

Он почти не говорил с Ланой. Она не такого ожидала. Когда-то, когда она устраивалась в «Вирелли», отдел кадров допрашивал ее несколько часов, а потом только допустил к директору. Здесь же в отделе кадров просто забрали ее документы и сразу отвели к руководителю. Лана решила, что это местная традиция — такое вот собеседование на высоком уровне.

Но собеседования не было. Лаврентьев просто забрал у нее папку с эскизами и уже полчаса рассматривал их, хмурясь и хмыкая.

— Вы хоть понимаете, как это выглядит? — поинтересовался он.

— Как пантомима, — буркнула Лана. Она тут же прикусила язык, но было поздно. Все-таки в чем-то Ирина была права: сдержанности ей остро не хватало.

— Шутите? Ну-ну. Если надеетесь меня заболтать, то очень зря.

— Заболтать? — смутилась Лана. — При чем тут это? Я пришла на собеседование!

— Вы когда-нибудь слышали о промышленном шпионаже, Светлана?

Такого она точно не ожидала. Лана допускала, что помешать может тот «волчий билет», с которым ее отпустили из «Вирелли», или ее сомнительное прошлое. О своих провалах она не упоминала в анкетах, но разузнать было несложно. А промышленный шпионаж… Какое отношение это имеет к ней?

— Точно не моя тема, — признала Лана.

— Да? А мне кажется, что очень даже ваша.

— Почему?

— Вот это, — Лаврентьев постучал пальцем по ее эскизам, — неплохие работы. Свежие и неглупые.

— Эм… спасибо? Почему вы комплимент произносите как обвинение?

— Потому что я прекрасно знаю гарпию, которая заседает ныне в «Вирелли». Вы утверждаете, что она уволила вас из личных соображений. Но она не дура, она никогда бы не позволила себе уволить дизайнера, способного приносить деньги, из-за личного каприза.

Лана подняла вверх обе руки, пытаясь остановить гневную тираду этой креветки.

— Так, подождите, не выстраивайте факты так, как вам удобней! Она не увольняла меня, я сама ушла. Из личных соображений она нагадила мне в трудовую. У нее не было варианта меня оставить, вот она и оттянулась. Она знала, что я все равно уйду! А почему я решила уйти — я вам уже объяснила. Не вижу, какими нитками к этому можно пришить промышленный шпионаж.

— Не видите? Так давайте я вам объясню! «Вирелли» и «Русская легенда» давно уже работают примерно на одном уровне. С этим заказом от «Мисс Планеты» вы нас обошли, не скрою, но не критично.

— Да нет никакого «мы»! — возмутилась Лана. — Меня действительно оттуда уволили!

— Это по бумажкам. Но вдруг, внезапно, когда у «Вирелли» появился шанс отодвинуть нас чуть дальше, ко мне приходит пусть и не лучший, но хороший дизайнер. Работавший там много лет и уволенный с совсем уж паршивой рекомендацией. Да меня как будто подталкивают к тому, чтобы нанять вас!

— А тот факт, что часть моих работ теперь рекламирует радостно ухмыляющаяся рожа Охримовского? Как, тоже часть промышленного шпионажа? Или все-таки причина свалить оттуда?

— А вы и правда рветесь к славе? Не похоже, что вы такой человек. Вы могли бы отказаться от публичного признания ради личной выгоды?

Хотелось соврать ему, потому что правда была ей совсем не выгодна. И все же Лана догадывалась: он почувствует ложь, и ее положение станет только хуже.

— Могла бы, — обреченно признала она. — Но это не тот случай! Слушайте, я просто хочу нормально работать… Ну нет же никаких доказательств, что я связана с промышленным шпионажем!

— Нет. Но пока остается хотя бы крошечная вероятность такого исхода, я не буду рисковать.

Хотелось смеяться, кричать и плакать — и все одновременно. Она была виновата в том, что слишком хороша, таких хороших не увольняют без тайной причины — потрясающе! Лана не могла получить работу, которая досталась бы ей при ином раскладе, из-за предполагаемого коварства. Враг ее врага отказывался быть другом, потому что в жизни не все так однозначно.

Терпеть это и дальше Лана не могла, да и смысла не видела. Она поднялась так резко, что чуть не опрокинула стул.

— Думаю, продолжать этот разговор нет смысла, — горько усмехнулась она.

— Да подождите вы! Я же вам еще не отказал.

— Но откажете, и мы оба это знаем.

— Скорее всего, откажу, — не стал юлить Лаврентьев. — Я еще раз подумаю обо всем этом. Я могу сделать копии ваших эскизов?

— Оставляйте себе оригиналы, мне не жалко.

И вот это как раз было правдой. Эскизов, накопившихся за много лет, у нее хватало. Отвергнутых когда-то худсоветом под руководством Ирины. Неприкаянных, лишенных шанса стать настоящими украшениями, а теперь и вовсе обреченных — совсем как их создательница.

* * *

Юрий Охримовский небрежно перебрасывал плотные листы бумаги из одной пачки в другую. Он не присматривался к ним — потому что видел уже не первый раз. Ему и сейчас-то не следовало снова тратить на них время, а он все надеялся, что упустил нечто важное.

Бесполезно, конечно. Перед собой он видел только вторичные идеи, вариации на тему того, что делалось раньше, и классические формы, которые почему-то считали вернувшимися в моду. Но если можно копировать классику, зачем вообще нужны дизайнеры?

Ирина некоторое время наблюдала за ним, не отрываясь — она частенько вот так пялилась на него. Наконец она признала:

— Да, негусто.

— Как обычно.

— Ну, нет, иные худсоветы приносят очень интересные идеи!

— Но ведь это ненормально, — заметил Юрий. — Надеяться, что наши дизайнеры создадут что-то приличное случайно, как будто в лотерею выиграют. Нам нужны люди, от которых мы можем ожидать чего-то толкового, с которыми мы можем планировать.

— Ваши идеи принимаются все и всегда.

— Да. Но меня одного мало.

— Я догадываюсь, на кого вы намекаете, — вздохнула Ирина.

— Я для того и намекаю, чтобы вы догадались. Знаете, уволить человека очень легко, а вот заменить — не всегда.

— Ну, Егорова к нам скоро вернется, это не проблема. Куда сложнее найти талантливых новичков, над этим нужно работать. Завтра я поеду смотреть на выпускной курс…

— Да подождите вы, — прервал ее Юрий. Он был единственным в «Вирелли», кому это дозволялось без каких-либо последствий. — Егорова уже вернулась? Реально написала заявление?

— Нет пока, но ждать уже недолго. За последние недели ей отказали все, кто только мог — поверьте, я слежу за этим вопросом. Хотите услышать кое-что забавное?

— Не уверен, но давайте.

— Позавчера она даже ходила на собеседование на фабрику елочных игрушек, но ей отказали и там, — рассмеялась Ирина. — Даже деградировать человеку не позволили! Никто ее не наймет. Наш рынок — очень узкий, мы со многими связаны. Никто не захочет портить отношения из-за какой-то истерички. Даже те, кто подумывает ее нанять, потому что она действительно не так уж плоха, сначала звонят мне. Ну а я даю им понять, что нужно делать. Сомневаюсь, что у нее отложено много денег — из-за того, что я смогла уволить ее по статье, она покинула нас с мизерными выплатами. У нее остается только два варианта — уехать из страны или вернуться к нам. Но это в теории. Не думаю, что у нее хватит денег на переезд, вопрос решен.

Ирина действительно была в этом уверена, а вот Юрий не торопился с выводами. Нельзя сказать, что он так уж хорошо знал Светлану Егорову. Они общались в основном по работе, она, вечно взлохмаченная, нервная, ненакрашенная, а потому безликая со своей бледностью и рыжими ресницами, быстро терялась среди по-настоящему красивых женщин, которыми он предпочитал себя окружать.

И все же он был наблюдателен и умел составлять хотя бы приблизительный портрет людей, которые имеют значение. Светлана была как раз такой. Он подозревал, что она упряма — и умеет терпеть боль. Она может и не вернуться, если заставить ее проходить через унижение. Она была права — и ее же вынудят извиняться! С Ирины станется, есть у нее такая неприятная черта… Это могло все разрушить.

Ему нужно было вмешаться. Юрий прекрасно понимал, что его положение в «Вирелли» укрепляется. Он уже купил акции ювелирного дома — и планировал купить больше, да и место в совете директоров было ему обеспечено, если конкурс красоты даст нужную прибыль.

Однако одним конкурсом красоты дело не обойдется, чтобы бизнес стабильно развивался, нужны талантливые люди. Вот поэтому он и собирался взять ситуацию с Егоровой в свои руки, пока не стало слишком поздно. Это Ирина считает, что та приползет молить о пощаде. Егорова упряма, она хоть уборщицей устроится, лишь бы на своем настоять! Юрий не собирался терять деньги из-за того, что две женщины договориться не смогли.

Он отыскал тех, с кем общалась Егорова, выяснил, где она любит бывать. Для начала Юрий направился к ней домой, но дверь ему никто не открыл. Она могла быть где угодно, однако он сразу свернул в ближайший парк. Даже если Егорова пошла не туда, а на очередное бесполезное собеседование, там все равно можно прогуляться и обдумать дальнейшие действия.

Его решение неожиданно быстро оправдало себя: он издалека увидел одинокую фигурку на скамейке под старой ивой. Судя по тому, что Егорова никуда не спешила, собеседования у нее кончились, а что делать дальше — она не знала. Вряд ли она теперь могла позволить себе посидеть в кафе, вот и пользовалась теплой весенней погодой, чтобы отдохнуть на природе.

Она была такой же, какой обычно появлялась в мастерской — с растрепанными волосами, без косметики, в свободных джинсах и растянутом свитере. Но здесь, среди деревьев, покрытых полупрозрачной листвой, среди свежей зеленой травы она смотрелась иначе. Юрий ведь тоже был художником, он умел видеть красоту в гармонии, знал, что все должно быть на своем месте.

И Светлана Егорова оказалась на своем месте здесь. В ярко освещенной мастерской она казалась слишком мелкой, бледной, суетливой. Здесь же она замерла, как кошка, греющаяся на солнце. Ее волосы сияли темной красноватой медью, ее карие глаза казались янтарем, наполненным светом изнутри, а веснушек как будто стало больше. И вот уже Юрий с удивлением отметил, что не нужна ей никакая косметика, нельзя под слоем пудры скрывать эту россыпь, а под черной тушью — жесткие крылья густых рыжих ресниц. Странно было так думать, но Светлана была красива не как женщина, а как творение природы. Впрочем, вряд ли она одобрила бы такой комплимент, и Юрий предпочел помалкивать.

— Светлана, здравствуйте! Как удачно, что я вас нашел!

Она повернулась к нему, все так же кошачьи медленно. Он выдал ей свою лучшую улыбку. Обычно этого было достаточно, чтобы расположить к себе любого собеседника, однако она продолжала наблюдать за ним с неприязнью.

Да и понятно, почему. Он стал для нее символом кражи и унижения. Тут уже не важно, хотел он этого или нет, она о таком размышлять не будет. Согласился, сфотографировался рядом с ее работами — достаточно.

Тем не менее, она не ушла и отмалчиваться не стала.

— А вы меня искали? Зачем?

— Поговорить хотел. Мне очень жаль, что с этим конкурсом все получилось… вот так. Это меня не оправдывает, но я голосовал против такого решения.

— Нет. Не оправдывает.

— Но я готов сделать все, чтобы это исправить. Я бы очень хотел, чтобы вы вернулись в «Вирелли».

— Вот как? Похоже, не вы один. Некоторые даже не скрывают, что отказывают мне в работе из-за «Вирелли». Видимо, предполагается, что после сотни отказов я приползу обратно на брюхе.

— Ирине хотелось бы этого, — кивнул Юрий. Егорова была слишком умна, чтобы врать ей о чем-то столь очевидном. — Но я против такого варварского подхода, поэтому и решил отыскать вас сам. Я сделаю все, чтобы вас наняли обратно без какого-либо скандала и разбирательства, да еще и выплатили компенсацию.

— Вы прекрасно знаете, что я хочу не только этого.

— Светлана, вы… Простите, можно на ты? Все-таки мы примерно одного возраста и уже много лет работаем вместе.

— Мы больше не работаем вместе, — напомнила Егорова. — Но — пожалуйста.

— Так вот, Света, я бы хотел кое-что сказать тебе честно… Ситуация сложилась некрасивая. Ирина не права, но у нее пока слишком много власти, чтобы я мог это исправить.

— Ты мог бы не соглашаться. Если бы не согласился ты, они вынуждены были бы принять нас обоих.

И зачем только Бог создал умных женщин? Делать было больше нечего…

Юрий решил, что флиртовать с ней, чтобы заманить обратно, нет смысла, с этой нужно говорить на равных.

— Это было невыгодно как раз мне. Давай честно: все думают сначала о своих интересах, потом об интересах близких, а ты мне даже не близкая.

— Потому и иди нафиг.

— Но есть и хорошая новость: Ирина там не навечно. О том, что ее уберут, говорят уже теперь. Я тебя прошу: сейчас смирись, вернись обратно тихо.

— Вроде как дать ей победить?

— Не совсем. Победой для нее будет только твое публичное признание того, что она была права. Но поскольку ты этого не признаешь, между вами будет ничья — не так уж плохо.

— Да, только за ней по-прежнему останется право ставить мне палки в колеса при любом удобном случае, — заметила Светлана.

— Это факт, поэтому ты и не разгоняйся, чтобы первая же палка тебе колеса не снесла. Пару лет поработай тихо, спокойно, не поднимая головы. Ну а потом она свалит, я займу ее место — и сочтемся. Что скажешь? И прежде, чем снова послать меня нафиг, припомни, как прошли твои последние недели. У тебя выбор невелик: или к нам, или пиво к столикам подносить. Что будет менее унизительно? И не застрянешь ли ты навсегда в болоте, потеряв хватку и профессиональные навыки?

Он хотел упомянуть и о том, что, работая в какой-нибудь пивнушке, она и сама рано или поздно вернется к старым привычкам, а для нее это будет конец. Он прекрасно знал о ее прошлом… да все в «Вирелли» знали. Но Юрий решил не давить слишком сильно, пока еще у него был шанс сохранить хоть какую-то симпатию с ее стороны.

Ей хотелось отказать ему, это чувствовалось. Светлана знала, что ему на самом деле не жаль ее, и, если бы ему пришлось снова делать выбор, он бы ничего не изменил. Да и его рассуждения о судьбе Ирины она воспринимала вполне здраво: никто не мог сказать, сколько эта женщина еще продержится на своем месте и кого выберут после ее ухода. Речь точно шла не о двух годах ожидания и даже не о трех…

Обстоятельства были против Светланы, так ведь и она оказалась загнана в угол. У нее оставался только один шанс заниматься любимым делом и не потерять себя окончательно…

По крайней мере, Юрий думал, что один. Пока его собеседница размышляла, в кармане ее джинсов запиликал телефон. Светлана ловко выудила его, посмотрела на экран, нахмурилась, однако отказываться от вызова не стала — как не стала и извиняться перед Юрием за то, что так бесцеремонно прервала их беседу.

— Слушаю… Нет, еще ничего не нашла, в поиске… Зачем, мне больше делать, по-вашему, нечего? А, уже даже так… Да, могу, конечно, могу! Договорились, завтра в одиннадцать буду.

Этот недолгий разговор Юрию не понравился. Он вроде как не знал, кто ей звонит и зачем, мог предположить, что Егорова просто разыгрывает его, чтобы набить себе цену. Вот только радость, светившаяся на ее лице, казалась такой неподдельной, что держаться за версию об обмане никак не получалось.

— Знаешь, я все-таки пошлю тебя нафиг, — усмехнулась Светлана, убирая телефон. — Когда еще такой случай подвернется? А работа мне больше не нужна, с завтрашнего дня я начинаю работать на «Русскую легенду».

* * *

Раньше Лане казалось, что таких совпадений просто не бывает. Она не ждала этого звонка — а он застал ее в идеальный момент!

Она ведь собиралась согласиться на предложение Охримовского. Еще секунда, две — и согласилась бы. Потому что она и правда оказалась в ловушке, а он предлагал не худший вариант. Унизительный, но не такой болезненный, как отказ от любимого дела. Ирина не оставила ей выбора, она показала, что нельзя просто так взять и порвать с одним из крупнейших ювелирных домов в стране.

Одним из, но не единственным. Когда Лане казалось, что у нее земля уходит из-под ног и придется пойти на сделку с дьяволом, ей позвонил тот самый человек, который мог ей помочь. Не лично позвонил, конечно, через свою секретаршу связался, но какая разница? У Ланы все равно появилась возможность послать Охримовского подальше. Да он и не стал настаивать, он прекрасно понимал, что над «Русской легендой» его боссы точно не властны, главному конкуренту плевать на их интересы.

Так что домой Лана летела, как на крыльях, а уже дома призадумалась. Ликование сменилось тревогой, воспоминаниями о том, что она не так давно позволила себе поверить в светлое будущее — и обманулась. Ей звонила какая-то женщина с незнакомого номера, вот и все, что сейчас было реально. Что, если это была вовсе не секретарь Лаврентьева? Что, если это Ирина опять гадость устроила? Узнала, что Охримовский хочет ее вернуть, и подстроила все так, чтобы Лана поссорилась с ним.

С чего бы вдруг Лаврентьеву менять свое решение? В первые дни Лана еще ждала его звонка, надеясь, что его впечатлят оставленные эскизы. А может, он узнает, что она проходит собеседование в разных фирмах, поймет, что это никакой не промышленный шпионаж, и позвонит? Но время шло, звонка не было, и она смирилась.

И вот — пожалуйста! Две недели спустя. Лана не находила ни одной причины, которая заставила бы его передумать, и это лишь усиливало ее беспокойство. Так что следующие часы она провела как на иголках и с утра готовилась к возможному позору. Впрочем, даже со всей подготовкой, она не была уверена, что на сей раз у нее хватит сил удержаться на краю. Она ведь уже знала, сколько стоит вино в ближайшем магазине…

Но с этим можно было повременить. В здание, принадлежащее «Русской легенде», ее пустили без лишних вопросов, ее там ждали. В отделе кадров ее приходу тоже не удивились, документы были подготовлены заранее. Лана, все еще настороженная, все еще напряженная, внимательно прочитала каждую строчку, но подвох так и не нашла. Она подписала самый обычный договор, совсем такой, какой был не так давно с «Вирелли».

Облегчение накрыло ее волной, унося с собой тревогу — и уступая место удивлению и любопытству. Лана попыталась выяснить, почему Лаврентьев вдруг изменил свое решение спустя столько дней, но кадровики ответ предсказуемо не знали. Их это вообще не интересовало: кого шеф выбрал, того и оформили.

Лана почти смирилась с тем, что так и останется без ответов, когда в отдел кадров заглянул Лаврентьев собственной персоной. Он выглядел таким же мрачным и всем недовольным, как в прошлый раз. Лана начинала догадываться, что это его состояние по умолчанию.

— Закончили? — угрюмо осведомился он. — Вы — со мной!

И это тоже интриговало: Лана сильно сомневалась, что директор лично устраивал ознакомительный тур каждому новому сотруднику. Так что она не стала изображать холодное равнодушие, она задала вопрос сразу же, как только они с Лаврентьевым остались наедине.

— Почему вы передумали? Убедились, что я не собираюсь шпионить?

— Как я мог в таком убедиться? Глупости! — отмахнулся Лаврентьев. — Вероятность того, что вы будете шпионить, остается все той же.

— Что?.. Но почему тогда?..

— Идемте, покажу ответ.

— Покажете?..

— У вас проблемы со слухом, что ли?

Хотелось огрызнуться, но Лана сдержалась. Не следовало начинать первый же рабочий день со скандала — иначе день этот рисковал сразу стать последним. Она без лишних слов последовала за Лаврентьевым по длинным и запутанным коридорам ювелирного дома.

Лана ожидала, что они снова побеседуют в кабинете директора, однако Лаврентьев повел ее в другом направлении. Очень скоро они оказались на этаже демонстрационных залов — больших, где хранились целые коллекции, и маленьких, предназначенных для индивидуальных презентаций. Лана все никак не могла понять, зачем ей такая экскурсия, пока Лаврентьев не открыл перед ней одну из дверей.

За дверью скрывался как раз маленький зал. Там на высокой подставке дожидалось их одно-единственное украшение. Но когда Лана его увидела, она позабыла обо всем на свете. О том, где она находится, какие у нее проблемы, о своем отчаянии, злости, неожиданной радости. Значение имело лишь то, что она видела перед собой — и что никак не ожидала увидеть. Потому что ей десятки раз говорили, что создать это невозможно. Да она и сама понимала…

Лана ведь не только рисовала эскизы, она умела работать и с металлом, и с камнем. Она старалась оставаться в пределах реальности, заранее думала, можно ли осуществить то, что она нафантазировала. Но иногда случались проколы — такие вот, как этот. Вдохновение просто несло ее вперед, картинка представала перед ней настолько ярко, что оставалось лишь нарисовать. А потом Лана возвращалась с небес на землю и понимала, что никогда не сможет создать нечто подобное. Она не отчаивалась, надеялась на других, но и они лишь качали головой, посмеивались, а то и вовсе крутили пальцем у виска.

Среди эскизов, которые она принесла на собеседование с Лаврентьевым, были и такие — невозможные. Лана и сама не смогла бы толком объяснить, зачем их притащила. Похвастаться? Впечатлить его? Все сразу? В любом случае, она не делала на них ставку.

И вот теперь одна из таких «невозможных» работ была прямо перед ней. Ожерелье «Глицинии» долгое время оставалось чуть ли не ее любимой мечтой, слишком прекрасной, чтобы просто выбросить эскиз. Оно, обхватывающее шею, твердое, почти полностью состояло из камней — изящного, немыслимого переплетения чароита и серафинита. Чароит, с его уникальной игрой фиолетового и белого, стал идеальными цветами, как будто сотворенными природой. Из серафинита получились ажурные листья. Оба камня отличались шелковистым блеском, который теперь делал их единой композицией — и завершенным произведением искусства.

Когда Лана показывала свой эскиз мастерам в «Вирелли», смеялись даже лучшие из них. Они утверждали, что невозможно вот так тонко вырезать мелкие детали из капризных камней. А если и получится, как их склеить? Ведь при таком количестве линий соединения клей будет торчать изо всех щелей! Разместить на металлический каркас? Он будет виден, он все испортит. Да и замок как закрепить? Решительно невозможно! Шли бы вы, дамочка, отсюда с такими фантазиями!

А теперь вот кто-то взял и сделал. «Глицинии» были воздушными, живыми, будто бы трехмерными, манящими и переливающимися. А главное, ожерелье не стало бессмысленной поделкой, его вполне можно было носить! Кто-то не просто нашел способ соединить камни, но и легко приделал к ним всю нужную фурнитуру, ничего не повредив.

Ожерелье стало живыми цветами, обвивающими шею нежно — но при этом защищающими ее, как доспех. Кто бы это ни сотворил, идею Ланы он понял идеально.

— Как? — наконец выдохнула Лана, осматривая «Глицинии» со всех сторон.

— А вот так, есть у нас умельцы, — не без гордости отозвался Лаврентьев. — Ваши работы с самого начала показались мне интересными, но слишком сложными. Я отнес их мастерам и спросил, что они думают. В большинстве своем проржались, конечно, их же хлебом не корми — дай поржать! Кони, честное слово.

— Но кто-то сделал?

— Есть у нас один…

— Как же?.. — Лана хотела коснуться ожерелья, да так и не решилась, слишком уж хрупким оно казалось. — Как он их так склеил?

— Никак не склеил. Просто вырезал так, что их можно было сбить плотно, за счет текстуры камни друг друга держат.

— Этого не может быть!

— Я вас умоляю!

Это Лана боялась даже дышать на ожерелье. Лаврентьев бесцеремонно снял «Глицинии» с подставки и повертел в руках.

— Видите? — поинтересовался он. — Ничего не разваливается и не развалится уже, можно носить без проблем. Я за наше качество лично отвечаю! С вами дополнительное соглашение подпишем и продавать будем. С аукциона, любопытно мне, сколько дадут, у нас таких штук еще не было.

— Я могу увидеть человека, который это сделал? — прошептала Лана.

— Зачем? Это не ваша забота. Ваше дело — придумывать, причем придумывать как раз вот такое.

— Невозможное?

— Это уже не вам решать. Придумывайте, что получится, а другие люди будут искать пути это воплотить. Вы спросили у меня, почему я изменил решение и нанял вас. Вот как раз поэтому. Даже если вы окажетесь шпионкой и рано или поздно сбежите обратно в «Вирелли», но перед этим создадите мне хотя бы дюжину таких вещиц, это оправдает любой риск.

* * *

Даже на фотографии это ожерелье завораживало. Как бы Юрий ни присматривался, как бы ни увеличивал изображение, он не мог понять, какое мастерство нужно для такой филигранной работы. Это же не компьютер делал, человек! Хоть одна ошибка — и ожерелье развалилось бы на части. Но ошибки не было, и цена за «Глицинии» на аукционе росла который день. Да что там говорить, сначала Юрий тоже попробовал поучаствовать, но быстро сдался. Цена перешла в ту категорию, о которой ему и мечтать не приходилось.

— Что, обдурила она вас? — со смешком спросила Катя.

Юрий сейчас работал за столом, Катя все еще валялась на кровати у него за спиной и прекрасно видела монитор ноутбука. Ей не нужно было объяснять, что такое «Глицинии» — она уже два года работала в отделе маркетинга «Русской легенды».

Собственно, так она и оказалась в постели Юрия. Он предпочел бы источник понадежней, но с этим оказалось туго. Сотрудники «Русской легенды» отличались какой-то необъяснимой верностью своему шефу. Хотя откуда взялась эта верность, Юрий не представлял, в его картине мира Эдуард Лаврентьев оставался старой улиткой с дурным характером.

Пришлось довольствоваться Катей. Она легко повелась на его ухаживания, на нее не нужно было тратить ни время, ни деньги, это плюс. А вот то, что знала она совсем немного — это минус.

— Почему обдурила? — удивился Юрий.

— Ну, вам-то она такое не делала…

— Делала, да просто мы не могли воплотить. Я помню это ожерелье в эскизе, интересная была вещица, но совершенно нереалистичная.

— Да? Скоро эта нереалистичная вещица будет оцениваться в восьмизначную сумму, — рассмеялась Катя. — Главный наш там чуть ли не восьмерки по потолку наворачивает от восторга.

Это можно было понять. Если уж быть совсем честным, с этим ожерельем «Русская легенда» крупно обошла ближайших конкурентов. Да, с репутационной точки зрения участие в «Мисс Планета» по-прежнему было большим достижением. Но вот с точки зрения денег эти «Глицинии» здорово подсобили старику Лаврентьеву.

Ирина, узнав об этом, уже трижды прокляла Светлану Егорову — разумеется. А вот Юрий прекрасно понимал, что дело вообще не в Егоровой.

— Кто сделал это ожерелье? — спросил он.

— А я знаю? Маркетологов к мастерам не пускают.

— Это странно, у нас пускают.

— А у нас — нет. Говорят, что мы должны раскручивать продукцию, а не людей. Но от девочек я слышала, что есть там один урод, которого начальство очень ценит. Вот он как раз пиариться не хочет, а из-за него и другие мастера страдают.

— Да ладно тебе, что за лексикон уличной девки? Только потому, что кто-то не хочет пиариться, сразу урод?

— Нет, ты не понял, — фыркнула Катя. — Хотя мне нравится, что ты такой котик и за всех вступаешься!

— А если по делу?

— Там действительно урод сидит, в буквальном смысле. Ну а как уродам еще оправдывать свое существование на земле? Хорошей работой. Поэтому я думаю, что это не слухи, а правда.

— Что ж этот ваш урод раньше не проявлял себя? У «Русской легенды» были интересные работы — но не такого уровня.

— Так ведь мастера не сами придумывают, а по эскизу действуют! Какие эскизы давали, такие украшения получали. Теперь вот нашли эту вашу девицу с ее цветочками. Возможно, это была разовая удача, а может, что еще получится. Разве вам не все равно?

— Да все равно, конечно, зайка, — убежденно соврал Юрий. — На «Вирелли» вся эта история никак уже не повлияет!

* * *

Лана не знала, нужно ли ждать подвоха в такой ситуации, но на всякий случай ждала — от окружающих и от самой себя. Она сидела только за выделенным ей столом, мало с кем общалась, лишний раз по коридорам не ходила. Ей казалось, что это послужит лучшим доказательством того, что она тут не шпионит, а действительно работает.

Ей ведь хотелось остаться! Нельзя сказать, что условия в «Русской легенде» были лучше — нет, примерно такие же. Просто здесь не нужно было иметь дело с Ириной Эф. А Лаврентьев, который дружелюбием не отличался, не приставал лишний раз к дизайнерам и разрешал делать все, что сочтут нужным. Публичные худсоветы тут не практиковались, просто все работы подавались на согласование. Потом какие-то принимались, какие-то — нет, но все это без шума и пафоса.

Впрочем, нельзя сказать, что свобода действий мгновенно изменила подход Ланы к работе. Это раньше ей казалось, что без запретов она начнет выдавать шедевр за шедевром. Как дошло до дела, выяснилось, что существует еще и внутренняя цензура. В «Вирелли» ее приучили думать, как ее идеи будут воплощены, что создавать выгодно, что будет лучше продаваться. Здесь от нее ничего такого не требовали, а она все равно размышляла об этом и сдерживала сама себя.

Так что за первые дни, проведенные в «Русской легенде», она не создала ничего толкового. Это никак не комментировали, но Лана нервничала все больше, она ведь по-прежнему была на испытательном сроке. Поэтому, когда ее на пятый день работы вызвали к директору, она почти не удивилась. К кабинету Лаврентьева она шла с мрачной обреченностью, мысленно прикидывая, куда теперь пойти работать — уборщицей или озеленителем?

Однако в кабинете ее поджидал очередной сюрприз — и даже не один. Во-первых, там Лана снова увидела «Глицинии», уже не на высокой подставке, а в чехле из черного бархата. Во-вторых, рядом со столиком, на котором разместился чехол, в кресле сидел мужчина в костюме цвета запекшейся крови. Молодой мужчина со сложно прорисованным макияжем глаз — настолько, что макияж этот тянул на отдельный арт-объект, а не дамскую радость. Прекрасно знакомый всем, кто имел хоть какое-то отношение к миру моды. Теперь этот мужчина и Лаврентьев, сидящий за своим столом, молча разглядывали Лану.

— А что здесь происходит? — с порога спросила она.

Вопрос, может, получился не самый вежливый, но иначе сейчас не получалось. Она шла на очередное увольнение — а оказалась на встрече с Толи Арденом. Он был примечательной личностью даже в мире моды. Арден одевался и вел себя как типичный фрик, столь любимый фэшн-журналистами. Но при этом коллекции, которые он создавал, тяготели скорее к классике и продавались очень влиятельным людям за очень большие деньги.

— Светлана Егорова, — представил ее Лаврентьев. — Создатель «Глициний».

Арден не стал удивляться и рассуждать, могла ли столь невзрачная особа создать шедевр ювелирного искусства. Это перед камерами он преимущественно вопил и эпатировал. Когда рядом не было журналистов, Арден вел себя на удивление спокойно.

— Рад встрече, — только и сказал он. Он задумчиво постукивал по подлокотнику тонкими пальцами, а Лана, как завороженная, пыталась подсчитать, сколько колец он умудрился на них нанизать. — Это удивительная работа. Я купил ее. Знаете, за сколько?

— Ей не обязательно это знать, — поспешно вмешался Лаврентьев, словно испугавшись, что количество нулей вдохновит Лану потребовать процент.

— Да, цифры портят, — кивнул Арден. — Мои друзья, узнав цену, сказали, что я сошел с ума. Работа неизвестного дизайнера, не драгоценные камни — воистину безумие! Но это ожерелье было мне нужно. Это и никакое другое. Знаете, зачем?

— Нет, — честно ответила Лана. При всей экстравагантности Ардена, она не представляла его с «Глициниями» на шее.

— В июне у меня показ на Красной Площади. Это не под вопросом, это уже оговорено. Но мне остро необходимы были украшения, коллекция их предполагает — она готова. Я искал что-то свежее, оригинальное, и вот я нашел это. Идеально. Именно то, что мне нужно. Когда я узнал, что дизайнер родом из России, я присоединился к аукциону. Я понял, что куплю это ожерелье и приду к вам за всеми остальными.

Лана почувствовала, как сердце в груди пораженно замирает, а потом начинает биться все быстрее и быстрее. Показ Толи Ардена, на Красной Площади… с ее коллекцией? Только с ее? Не может быть, нереально!

Это было не хуже, пожалуй, чем сотрудничество с «Мисс Планета».

Вот только…

— Какими остальными? — смутилась Лана. — Это единственное ожерелье, я только-только начала работу…

— Да, Эдвард мне все объяснил, — Арден кивнул на Лаврентьева, который определенно не ожидал обнаружить себя Эдвардом. — Но это ничего страшного, время есть, больше месяца. Мне нужно еще одиннадцать украшений.

— Одиннадцать? Это, наверно, можно устроить…

— Разумеется, речь идет не просто об украшениях. Они должны быть похожи на «Глицинии». Тематика — цветы, платья, с которыми они должны сочетаться, я покажу чуть позже, когда подпишем документы. Каждое украшение должно быть уникальным и таким же сложным. Каждое — событие!

— А вот с этим будет труднее…

Лана и рада была бы согласиться — она хотела согласиться! Но даже сквозь волнение пробивался безжалостный глас рассудка, который предупреждал, что сейчас лучше не спешить, а подумать. «Глицинии» она создала случайно, в порыве вдохновения, потом она надолго разочаровалась в таких экспериментах. Здесь же нужно придумать одиннадцать украшений, сложных, не похожих друг на друга, да еще и на заданную тему…

— Я считаю, надо пробовать, — заявил Лаврентьев. Он-то как раз знал, за сколько были проданы «Глицинии».

Лана попыталась перевести стрелки:

— Ну а техническая сторона вопроса как же? Разве можно успеть изготовить одиннадцать украшений в такой срок?

— Можно. Этот момент я уже обсудил.

Она до сих пор не была знакома с человеком, который изготовил «Глицинии». Лаврентьев отказывался вести ее к нему, а обсудить этого мастера с коллегами она пока не могла — она с ними почти не общалась. Но каким бы гениальным ни был этот человек, он должен был понимать, что не успеет сделать одиннадцать украшений за месяц. Он ведь ожерелье делал две недели!

А он взял и согласился.

— У вас будет почти два месяца, — вкрадчиво добавил Арден. — Показ ведь не первого июня. Соглашайтесь, Светлана.

— Если вас смущает история с «Вирелли», то очень зря, — добавил Лаврентьев. — У нас так не поступают. Если вы согласитесь, на всех афишах будет ваше имя. Разумеется, как дизайнера «Русской легенды», но имя будет, присваивать ваше авторство никто не собирается.

— Безусловно! — засуетился Арден. — Да я бы никогда!.. Вы можете проверить все мои предыдущие коллаборации, никогда меня даже не обвиняли в присвоении чужой работы!

Слышать такое было приятно, хотя Лану пока действительно волновало не авторское право. Одиннадцать работ, одиннадцать… Есть ли в ней вообще достаточно сил и вдохновения, чтобы такое провернуть?

Но ведь и награда под стать заданию! Ей хотелось принять этот вызов, сделать невозможное, а заодно и указать «Вирелли» их место, что скрывать.

Действительно стать кем-то, кем ее сын гордился бы…

Ну а если она проиграет — что с того? Ей уже доводилось оказываться на дне, причем не раз. За это она могла себя простить, за трусость, помешавшую даже попытаться, — нет.

— Хорошо, — сказала Лана. — Я буду это делать. Но давайте так… Первое, до самого показа я буду работать только над этим, мне понадобится отдельная мастерская.

— Это даже оговаривать не надо, все будет, — кивнул Лаврентьев.

— Второе, я постоянно буду в прямом контакте с мастерами, которые работают над украшениями. Всеми без исключения.

— А вот это уже лишнее. Зачем вам? Я готов стать посредником.

— Мне посредники не нужны. Это не тот случай, когда я передаю задание, а они решают, делать или нет. Чтобы сэкономить время, мне нужно сразу обсуждать, что возможно, что — нет.

— Вполне разумное требование, — поддержал ее Арден, которому определенно хотелось получить уникальную коллекцию. — Эдвард, друг мой, соглашайтесь! Не в бункере же вы их держите, в самом деле.

— Иногда я думаю, что лучше бы в бункере, — проворчал Лаврентьев. — Ладно, пожалуй, это тоже можно устроить — ввиду исключительных обстоятельств.

— Значит, договорились. Работу можно начать сегодня же!

Теперь, когда все решилось и сомневаться было поздно, Лана чувствовала себя непривычно окрыленной. Она по-прежнему не была уверена, что у нее все получится и она не опозорится. Но она хотела попробовать.

Ну а в ближайшее время ее ждал еще один бонус — возможность наконец увидеть человека, который творит невероятное, своими глазами. Это тоже было важно.

* * *

Лана не позволила любопытству стать центром ее жизни. Она сразу же села за работу, и нужное украшение появилось на удивление легко — оно словно ожидало своего часа, скованное лишь ее страхом и неуверенностью. Но как только Лана убедилась, что ее идеи не будут осмеяны, а ее украшения действительно нужны, стало гораздо легче.

Теперь она рассматривала первый набросок «Василькового поля». Лана никогда раньше не разрабатывала короны, считая это полной безвкусицей. Однако она уже видела платья, подготовленные Арденом, и вдохновлялась только ими. И вот одному из них нужна была корона — дополняющая образ, но не отвлекающая ни от сложного кроя, ни от удивительного цвета ткани.

При этом корона, над которой работала Лана, не должна была смотреться пафосной. Никакого сияния алмазов или королевских высоких зубцов. Основой короны стали спелые золотые колосья, сквозь которые проглядывали крупные и смелые цветы васильков. Корона-венок, корона-преклонение перед красотой, которую способна создать только природа. Символ не власти над другими, а мира в себе.

Так что первый набросок Лане понравился, однако после него пришла пора заняться деталями. И вот тогда ей действительно понадобилось увидеться с мастером. А как только появилась уважительная причина, проснулось и давнее любопытство, так что медлить она не стала.

Она по-прежнему не знала, где найти этого человека, и заявилась сразу к Лаврентьеву. Директор был предсказуемо не рад — ну а чему он вообще радовался в этой жизни? Он нахмурился настолько сильно, что Лана даже засомневалась: а видит ли он что-нибудь из-под кустистых бровей?

— Это абсолютно необходимо? — поинтересовался Лаврентьев. — Вы тревожите занятого человека!

— Я тоже занятой человек, — напомнила Лана. — И я очень тревожусь!

— Зачем я только в это ввязался?

— Вы и сами ввязались, и меня ввязали, поздно уже отступать. Идемте!

Он все-таки повел ее, а она, хоть и понимала, что это глупо, волновалась, как школьница. Ругать себя было бессмысленно, Лана сосредоточилась лишь на том, чтобы в приступе нервозности не смять эскиз слишком сильно. Многие не поняли бы ее состояние — подумаешь, встреча с очередным коллегой! Однако они слабо представляли, какую тонкую работу провел этот человек.

Да и потом, до Ланы давно уже доходили слухи о том, что среди мастеров есть кто-то ужасно изуродованный, настолько страшный, что с ним ни другие мастера не общаются, ни он на яркий свет не выходит. Те, кто распространял эти слухи, и сами признавались, что лично его не видели. Но откуда-то же эта информация просочилась! И вот теперь Лане хотелось узнать, сколько в этих байках правды.

В «Русской легенде», как и в «Вирелли», мастерам был отведен целый этаж — может, даже не один. Работали они в большинстве своем в общей мастерской, но туда Лаврентьев даже не заглянул. Он направился дальше, к мастерской поменьше, но принадлежащей одному человеку. Это косвенно подтверждало легенды о чудовище, и волнение лишь нарастало. Воображение Ланы, обычно отданное сиянию драгоценных камней и блеску металла, теперь рисовало то сурового горбуна, то сиамских близнецов, а то и вовсе нечто, едва напоминающее человека.

Однако реальность неожиданно оказалась настолько обыденной, что Лана даже почувствовала легкий укол разочарования, забавный в этой ситуации.

В полутемной мастерской за рабочим столом сидел самый обычный мужчина. Его рост определить было сложно, но Лана подозревала, что он, поднявшись, будет чуть выше нее. Мужчина был худощавый, подвижный, какой-то настороженно-нахохленный. Он напоминал ей ворону, попавшую под ливень: быстрые движения, мрачная отстраненность. Его возраст Лана определить не смогла: мужчина натянул капюшон темной толстовки пониже, и это, да еще пряди волос, почти скрывало его лицо. Но руки с длинными тонкими пальцами были молодыми — и покрытыми чередой порезов, свежих, уже подживших и превратившихся в белые полоски временных шрамов. Похоже, в работе он себя не щадил.

В мастерской действительно было темно, однако эта темнота не таила в себе ничего демонического. Просто так мужчине удобней было работать — включая то одну настольную лампу, то другую. Выключатель центрального освещения был заклеен скотчем с надписью «Не трогать!», окно завешено плотными шторами.

Когда пришли Лана и директор, мужчина не поднялся им навстречу, просто прекратил работать. Он развернул к ним компьютерное кресло и замер, опустив руки на колени. Свет настольной лампы теперь бил у него из-за спины, не позволяя его толком рассмотреть.

— Я ж говорил, что она напросится, — вздохнул Лаврентьев.

— Ты говорил, что она будет приходить только по делу, а не просто так, — тихо отозвался мужчина. Голову он так и не поднял.

Это было любопытно: то, как фамильярно он общался с директором. Лана давно отметила, что Лаврентьев предпочитает держать дистанцию. Вот так свободно он говорил только с сотрудниками и партнерами, которых хорошо знал, да и то редко. Получается, они с этим мастером друзья? Поэтому Лаврентьев его и оберегает? Или по другой причине?

— Так она по делу, — указал директор.

— Она, вообще-то, стоит прямо здесь, — вклинилась Лана. — И рада наконец познакомиться. Меня зовут Лана Егорова.

— Я знаю, — чуть заметно кивнул мужчина.

— Эм… вообще-то в таких случаях обычно называют свое имя!

— Ничего обычного тут ждать не нужно, — предупредил Лаврентьев. — Павел Романов его зовут.

— Это не принципиально, — заявил мастер. — Зачем вы здесь?

Рядом с ним было неуютно, но Лана быстро взяла себя в руки. Она ведь и правда явилась сюда не знакомиться просто потому, что ей делать нечего. Она протянула мастеру эскиз, и он перехватил рисунок — снова быстро и нервно, по-птичьи.

— Вот это будет следующим элементом для коллекции Ардена, — пояснила она. — Васильки, разумеется, из сапфиров. У меня вопросы скорее по колосьям… Наверно, их лучше литыми сделать?

Павел повертел в руках рисунок, словно это могло что-то ему дать.

— Не надо литья. Будет похоже на дешевую подделку.

— У нас тут, вообще-то, прекрасное золото! — возмутился Лаврентьев.

Мастер остался все так же равнодушен:

— Ты напишешь это у модели на лбу? Объявишь громко перед показом? Литье смотрится дешево. И тяжелое оно — и внешне, и по весу.

— Значит, не получится? — расстроилась Лана.

— Получится. Золотой нитью.

— Серьезно?..

Вопрос вырвался сам собой, она и так понимала, что он говорит серьезно. Павел не был похож на человека, который в принципе умеет шутить. Да она и сама понимала, как выложить колосья золотой нитью так, чтобы они стали воздушными, трехмерными, превращающими корону в настоящий венок.

Но был, естественно, и подвох.

— Это будет очень сложно, — указала Лана. — В том плане, что это трудоемкий процесс.

— Я знаю. Это моя забота. Ваша задача — нарисовать, моя — придумать, как это сделать. Можно было и не приходить сюда.

— Не вижу ничего плохого в том, чтобы посоветоваться, — возмутилась Лана. — Это на первом эскизе еще без разницы, что и как будет сделано. Дальше мне нужно будет прорисовывать все уже с учетом того, литье это или золотая нить.

На ее возмущение он тоже не отреагировал, даже не посмотрел на нее. Павел так и сидел, склонив голову над рисунком, его голос звучал спокойно и ровно.

— Может быть. Будет нить. И лучше бы не сапфиры, а танзаниты.

— А у нас есть танзаниты? — оживилась Лана. — Правда?

— Есть.

— Конечно, у нас есть танзаниты! — хмыкнул Лаврентьев. — За кого вы нас держите? Великолепнейшие танзаниты! Но они и стоят соответствующе. Есть ли смысл заменять ими сапфиры? Зачем тратить больше, если можно потратить меньше?

— Не просто так, — отметил Павел, возвращая рисунок Лане. — Они похожи, но не одинаковые. Я видел ту партию танзанитов. Они не чисто синие, как сапфиры, у них фиолетовый отсвет. На подиуме под яркими огнями это будет видно.

Стоило ему сказать это — и Лана мгновенно поняла, что он прав. Васильки из сапфиров смотрелись бы неплохими. Но васильки из танзанитов будут совершенными — с их глубоким и благородным синим цветом, глубиной, на которой то и дело полыхают фиолетовые искры. Естественная красота полей, доведенная до благородного совершенства металлом и камнями.

— Но они же стоят целое состояние, — простонал Лаврентьев.

— Ну и что? Арден платит. Он дал зеленый свет на все. Кто еще эти танзаниты купит? Они уже полгода лежат, и что-то я не видел за ними очередь у дверей.

— По-моему, я даю кое-кому слишком много свободы… Ладно, — сдался директор. — Ладно, хорошо, делайте, что хотите, забирайте танзаниты, пейте мою кровь!

— Спасибо. Пока понадобятся только танзаниты. Остальное я придержу в уме.

Любопытство вернулось, этот странный человек снова интриговал Лану. Ей хотелось побеседовать с ним, причем без Лаврентьева, нависающего над ними суровым коршуном.

Жаль, что Павел это желание не разделял. Закончив обсуждение, он снова повернулся к рабочему столу и бросил через плечо:

— Уходите, если больше нечего сказать.

— Не очень-то гостеприимно!

— Мне платят не за гостеприимство, у меня много работы. У вас тоже. Я буду ждать этот эскиз сегодня же, иначе никто из нас ничего не успеет.

* * *

Ирина терпеть не могла этого типа. В Толи Ардене ей все казалось неестественным до тошноты — вся эта показуха, вечно разрисованные глаза, яркие, как перья попугая, костюмы. Коллекции он создавал неплохие, это она вынуждена была признать. И все равно ее возмущало то, что никто ему до сих пор не намекнул: хочешь работать с приличными людьми — выгляди прилично! А то ходит, как клоун, по подиуму…

Естественно, подобные мысли она держала при себе. Арден слыл человеком мстительным и обидчивым. Если бы до него дошли такие слова, он бы в стороне не остался. Так что Ирина старалась не обсуждать его даже с теми, кому доверяла, всегда улыбалась при встрече, публично восхищалась его талантом и уж точно не отказалась бы с ним работать.

Вот только ей он работу не предложил, он направился сразу в «Русскую легенду». Уже это было бы неприятно, потому что старый моллюск Лаврентьев ее давно раздражал. Однако узнать, что Арден выбрал бывшую сотрудницу «Вирелли», да еще и через пару недель после того, как она стала бывшей… Это был серьезный удар.

Ирина прекрасно знала, что скоро эта новость дойдет до совета директоров — если уже не дошла. С нее обязательно спросят, как так вышло, что Егорова работала на «Вирелли» много лет, а засияла только теперь — и в другом ювелирном доме. Это упущенный контракт на серьезную сумму и репутационные потери, такое не забывают, даже если не наказывают сразу.

К тому же эта новость ухудшила ее отношения с Юрием Охримовским. Он ведь просил не увольнять Егорову — или вернуть как можно скорее. Тогда Ирина не послушала его, ей казалось, что все под контролем. Теперь же его предупреждения лишь усилили ее вину. Юрий не обсуждал это с ней открыто, однако косился на нее мрачно и улыбался ей куда меньше. Если вдруг под Ириной зашатается директорское кресло, он ее вряд ли поддержит.

Ну и конечно, она не могла не думать о самой Светлане Егоровой. Она вспоминала, как эта девица смотрела на нее, как дерзила, как позволила себе повысить голос. Сейчас она наверняка чувствует себя победительницей. Что будет, если она узнает, что Ирину из-за нее уволили? Что она о себе возомнит? Недопустимо!

Все эти мысли разжигали гнев в душе Ирины, она просто не могла пустить дело на самотек, не в этот раз. Поэтому она назначила встречу Толи Ардену.

Он не стал отказываться, пригласил ее в свой офис — такой же яркий и безвкусный, как он сам. Повсюду какие-то картины, скульптуры, порой — пошлятина редкая… И снова Ирина не говорила об этом. Она улыбалась ему вполне искренне и с восторгом хвалила произведения искусства, собранные в его кабинете.

— Но ты ведь не ради этого пришла, дорогуша, — заметил Арден, развалившийся в странной формы кресле канареечного цвета.

Она не позволяла ему перейти на «ты», но он и не спрашивал. Ирина слышала о том, что так он начинал общаться со всеми, кого встречал хотя бы пару раз. Его привычки не умиляли, она мигом осадила бы его — если бы они встретились в иных обстоятельствах. Но сегодня ей нужно было его расположение, пришлось смириться.

— Я пришла как друг, в личном порядке, а не как глава «Вирелли», — признала она, занимая кресло напротив. Это было зеленым, но таким же странным. В этих креслах удобно было валяться, а не сидеть с прямой спиной. Ирина подозревала, что такую мебель он поставил в своем кабинете не случайно.

— Даже так? Заинтригован необычайно!

— Я слышала, что ты нанял мою бывшую сотрудницу для создания украшений. Это ведь верно? — Ирина решила, что нет смысла цепляться за излишнюю вежливость, с каждым нужно говорить на его языке.

— Светочка Егорова твоя бывшая сотрудница? Не знал, не знал… — усмехнулся Арден, и по взгляду было понятно: все он прекрасно знал. — Это прокол, Ирэн. Там девочка — солнце, настоящее солнце, зря упустила.

— Согласна, она действительно талантлива. Но не без проблем.

— Это каких же?

— Алкогольная зависимость, — пояснила Ирина с таким скорбным видом, будто готовилась похоронить любимую собачку. — У нее много лет были очень серьезные проблемы. Если честно, даже в «Вирелли» ее нанимали два раза. Первый — еще молоденькой девочкой, вчерашней студенткой без опыта, просто за талант. Вот тогда она начала спиваться, появилась пьяной на рабочем месте — представляешь?

— Какой ужас! — всплеснул руками Арден, и металлические кольца на его пальцах зазвенели, столкнувшись.

— А так бывает, не все выдерживают груз собственного таланта. Потом Света вроде как завязала, ее снова взяли в «Вирелли», но…

Ирина сделала драматичную паузу. Арден, как она и ожидала, не выдержал первым:

— Неужто снова запила?

— Ну, по крайней мере, не попалась. Но алкогольные изменения личности необратимы, все мы это знаем. А напивалась она знатно!

Арден уже был впечатлен, таких неврастеников легко задеть за живое. Теперь пришла пора пойти с козырей. Ирина открыла на смартфоне видео, добытое нанятым ею детективом, и продемонстрировала своему собеседнику.

Видео было не лучшего качества, снимали явно украдкой и на телефон. Но даже этого ролика хватило, чтобы узнать Егорову, беспомощно ползающую по лестничной площадке и очевидно пьяную. Она явно не соображала, где находится, и все никак не могла найти свою дверь. Потом она замерла, содрогнулась, и ее вырвало на чей-то коврик. На этом моменте запись оборвалась.

— Видите? — тяжело вздохнула Ирина. — Это предел, до которого цивилизованный человек не дойдет. Светочка тоже поплатилась за это.

— Как же?

— Вернувшись к нам, она уже не была прежней. При первом найме все отзывались о ней как о милой, доброй девочке. Но после своих запоев она стала резкой, взбалмошной, легко срывалась на крик… Собственно, за это она и была уволена. Она устроила истерику на пустом месте, обматерила меня при партнерах, а теперь всем рассказывает, что ее незаслуженно обидели. Человек себя не контролирует толком, даже если не пьет или пьет меньше.

— Какой ужа-а-ас, — шокировано протянул Арден. — Эдвард ничего такого мне не говорил!

— Лаврентьев, может, и сам еще не знает. Сколько там она на него работает? Без пяти минут неделю. Она затаилась, он не разобрался. Поэтому я и сочла своим долгом предупредить тебя. Понятно, что и она, и вся «Русская легенда» ухватились за этот заказ. Но я так поняла, сроки поджимают. Светочка может сорваться, а может и не сорваться. Я бы на твоем месте подготовила план Б, а то и вовсе не рисковала бы.

Арден не выдержал, он подался вперед и взял ее руки в свои, преданно заглянул ей в глаза.

— Ирэн, милая, спасибо, огромное тебе спасибо! Ты даже не представляешь, как я признателен!

— Да не за что меня благодарить, я просто считаю своим долгом сказать правду. Бывших алкашей не бывает, нужно называть вещи своими именами.

— Боже, как ты права! Спасибо!

— Я надеюсь, этот разговор останется между нами?

— Безусловно, — подмигнул ей Арден. — Я очень ценю друзей, которые способны сделать такое предупреждение. Я этого не забуду, уж поверь мне!

Его аляповатый, похожий на свалку современного искусства кабинет Ирина покидала в прекрасном настроении. Она не сомневалась: если Лаврентьев узнает, что «Русская легенда» потеряла такой крупный заказ из-за пьянок новой сотрудницы, Егорова мигом вылетит оттуда. Да и потом, коллекцию все равно нужно создать! Арден не сказал, кому передаст заказ, но это четко звучало между строк.

Двух зайцев одним выстрелом, получается. Отличный день.

Хорошее настроение сохранилось, с ним Ирина отправилась на следующий день в офис. И когда секретарь сказала ей, что пришло письмо от важных партнеров, она не удивилась, она не сомневалась, что это: приглашение от Толи Ардена. Она даже не обратила внимания на то, с каким настороженным видом секретарь передала ей письмо и поспешно юркнула за дверь.

А потом хорошее настроение пришлось отпустить. Письмо было не от Ардена, а от организаторов конкурса «Мисс Планета». Они разорвали контракт.

Они сделали это красиво, многословно и очень сожалея о случившемся. Они даже готовы были выплатить неустойку. Но они четко дали понять: «Вирелли» не будет ни на участницах конкурса, ни в рекламе.

Ирина не собиралась принимать такое поражение без боя. Она подняла на ноги всех юристов, но они лишь разводили руками — организаторы действовали в пределах контракта. Она звонила всем, кому могла. Одни не брали трубку, другие извинялись и посыпали голову пеплом, третьи по большей части отмалчивались, давая ей понять, что решение окончательное и пересмотру не подлежит. Еще вчера все было хорошо — а сегодня сорвалось, хотя это и во вред обеим сторонам. Такое не происходит без причины, никогда.

После долгого и мучительного дня переговоров один знакомый наконец сжалился над Ириной и намекнул, что на организаторов конкурса просто надавил очень влиятельный человек. Тот, с которым они не захотели ссориться, им проще было потерять деньги.

Ей не сказали, что это за человек, но она и так поняла — догадаться было не слишком сложно.

Ирина позволила себе поддаться ярости и позвонила ему. Она ожидала, что он не снимет трубку, затаится, как и любой трус, делающий гадость исподтишка. Однако Арден ответил ей сразу же.

Вот только голос его теперь изменился. Вчера при встрече Арден общался с ней эмоционально и манерно — так, как она и ожидала. Теперь его голос звучал твердо — голос, больше подходящий военному, а не типу, который красит глаза.

— Ты совсем с ума сошел?! — процедила сквозь сжатые зубы Ирина. — Ты хоть понимаешь, что натворил?

— А что делать? Тяжелые уроки лучше запоминаются.

— Где здесь урок? В чем?

— В том, что, начиная интриги, нужно собирать сведения обо всех сторонах. Даже тех, кого ты назначила пешкой.

— Я не понимаю…

— Я пять лет жизни потерял на лечение от наркозависимости, — холодно указал Арден. — И еще несколько лет на то, чтобы доказать миру, что я не урод и неудачник. Что мне можно верить. Никто не должен терять второй шанс из-за старой ошибки, которая уже оплачена. Я это узнал сложным путем, ты вот теперь тоже. Забывать не советую, потому что, если тебе этот урок показался жестоким, ты точно не хочешь знать, какую я провожу работу над ошибками.

* * *

Нет лучшего способа перезагрузиться, чем поработать руками. Это Лана давно уже усвоила. Да и работать в мастерской «Русской легенды» было одно удовольствие: лучшие материалы, великолепные инструменты. Вот и теперь она подготавливала стебель и чашечку будущего цветка хлопка из мягкой кожи насыщенного шоколадного цвета. Ей хотелось, чтобы основа броши получилась именно такой, как на ее рисунке.

К тому же работать она спустилась вечером, у этого был еще один плюс — она осталась в общей мастерской с женщиной средних лет. Ее имя Лана не запомнила и теперь стеснялась переспросить. Хотя незнание имени все равно не мешало им общаться.

Когда мастеров тут было много, они не спешили откровенничать с новенькой — да еще с такой, которую начальство сразу же опекать взялось. Но теперь, когда они были вдвоем в опустевшем зале, подсвеченном только парой ламп, атмосфера была вполне дружеская.

Работа тоже объединяла. Мастерица, немолодая, явно отдавшая «Русской легенде» не один год жизни, видела, как ловко Лана обращается с кожей. Лана же была восхищена тем, как тонко женщина чувствовала камень.

Белую часть цветка хлопка предстояло сделать из горного хрусталя. Для этого мастерице нужно было очень точно расколоть друзу, а потом убрать часть кристаллов так, чтобы они стали одного размера. Благодаря этому холодный и твердый горный хрусталь внешне и правда напоминал вату, только искрящуюся и полную света.

Это было сложное задание, но все же не такое нереальное, как изготовление «Глициний». Так что Павлу оставили создание «Василькового поля», а проекты попроще отдали другим мастерам. И вот теперь женщина работала сама, поглядывала на Лану, и то, как точно у них обеих воплощался эскиз, внушало взаимное уважение.

— А ведь неплохо! — наконец сказала мастер. — Я не все придумки нашего главного поддерживаю, но будет неплохо. Ну действительно же хлопок, ей-богу! Хотя с «Глициниями» теми не сравнить…

— У каждого украшения свое настроение, — улыбнулась Лана. — Иногда нужна нежность, иногда вот такие простые цвета и линии. Сложность будет в камне, но у вас получается потрясающе. Что же до «Глициний»… я до сих пор в шоке. Не думала, что кто-то реально сможет их сделать.

— Ага, этот наш может…

Мастер небрежно кивнула на стену, за которой скрывалась мастерская Павла.

— Я тогда сразу захотела с ним познакомиться, но меня не пустили, — признала Лана. — Нас представили друг другу уже после того, как Арден разместил заказ. И не похоже, что Павел тут с кем-то тесно общается.

— Да не то что тесно — вообще ни с кем не общается! Ну да и ладно. Он ведь гений, это все признают, а гениям положено быть с прибабахом.

Разговор двигался в нужном направлении, и это Лане нравилось. Личное знакомство с Павлом Романовым дало ей не так уж много. Лаврентьев потом проводил ее до студии и велел не соваться в мастерские без особой причины.

Да она бы и не рискнула, рядом с Павлом, молчаливым и настороженным, ей было неуютно. Зато обсудить его с кем-то она бы не отказалась. Лучше всего подходил Лаврентьев, но он наверняка вышвырнул бы ее из окна за первый же вопрос не по делу. Лане пришлось затаиться, прислушиваться внимательней, она ждала удобного случая — и теперь, похоже, дождалась.

— До того, как я его увидела, я всякого о нем наслушалась, — признала Лана. — Говорили даже, что он, простите, урод…

— Это кто ж такое говорит? Ссыкухи из маркетологинь наших? Так им по работе положено сочинять, только иногда их не туда несет! Они его не видели, он внимание не любит. Ну какой он урод? Просто одноглазый, тоже мне, уродство!

— Одноглазый? Я этого не заметила… Хотя я и не присматривалась.

— Присмотришься — увидишь, — рассудила женщина. — Он не позирует, что, модель какая? Но и не прячется. Он просто сам по себе. Я к нему в душу не лезу. Я по его работам вижу, что руки у него золотые, за то и держат. Ну и другие причины есть, понятное дело.

— Какие?

Мастер ненадолго прекратила работу, посмотрела на Лану, задумчиво прищурившись. Чувствовалось, что посплетничать ей хочется, но так, чтобы об этом не разведало начальство. Она бы не стала обсуждать такое с первой встречной, однако Лану она уже считала одной из «своих», это стало лучшей рекомендацией.

— У меня кума здесь юристом работает, — наконец сказала она. — Я через нее в компанию и устроилась. А Пашка — через Лаврентьева.

— Да, мне показалось, что они друзья…

— Нет, не друзья они. По крайней мере, не только. Когда-то, когда Пашку только нанимали, кума моя с ним намучилась.

Лана никак не могла вспомнить, какую степень родства или просто близости подразумевает слово «кума», но решила сейчас не отвлекаться на это. Она спросила:

— Разве ваша кума кадровик, а не юрист? Что-то я запуталась…

— В том-то и дело, что юрист! А пришлось привлекать ее, потому что кадровичка бы одна не справилась. Когда Пашку нанимали, он еще считался недееспособным, инвалидом по уму или как-то так… Точно не знаю. Но устраивали его как инвалида, а Лаврентьев был его опекуном.

— Значит, Павел ему родственник?

— То ли родственник, то ли просто воспитанник — кто ж его знает? Но Пашка изначально не имел права самостоятельно принимать решения или как-то так, ему обязательно нужен был опекун, иначе бы в дурку забрали.

— Никогда бы не подумала… Он выглядит вполне нормальным!

Тут Лана несколько кривила душой: на нормального Павел Романов не тянул. Впрочем, на психа, нуждающегося в опеке, тоже.

— Так он и есть нормальный, — заявила женщина. — Теперь уже по всем пунктам. Пару лет он поработал в статусе инвалида. А потом главный наш опять куму мою напряг, от других дел освободил, чтобы она по судам побегала. Толковая она у меня!

— Не сомневаюсь, но чего хотел Лаврентьев? — поторопила ее Лана.

— Чтобы Пашку от инвалидности избавили и дееспособным признали.

— И как, получилось?

— Да без проблем! Уж не знаю, почему его кто психом записал, но он на самом деле нормальный. Все проверки прошел, комиссии или что там обычно бывает… Восстановили ему документы, теперь он сам по себе. Это много лет назад было, так и живет теперь, но тут по-прежнему работает.

Больше мастерица ничего не знала — но уже это было много. Лана подозревала, что остальным не известно и столько. Для того, чтобы добыть такие сведения, нужно было работать здесь много лет — и обзавестись кумой в юридическом отделе.

А ситуация складывалась любопытная. Почему Павла признали нуждающимся в опеке, если он вполне нормален? Это ведь очень серьезно… Почему Лаврентьев стал его опекуном? Родственники они, как вообще связаны? И почему Павел сторонится людей даже теперь, через много лет после того, как был признан здоровым человеком?

Все это не касалось Лану ни напрямую, ни косвенно, поэтому биться за ответы любой ценой она не собиралась. И все же ей было любопытно, она не представляла, как другие сотрудники не заинтересовались этим за столько лет.

Но они смотрели на мир проще, тут у каждого была своя жизнь. Мастерица наконец закончила возиться с друзой и осталась вполне довольна результатом. То, что несколько часов назад было бесформенным куском кристалла, теперь поражало сходством с ватными шариками.

— Я сама все доделаю, — заверила Лана. — Поздно уже, почти пол-одиннадцатого!

— Да уж, время тут быстро летит, особенно когда заработаешься… Уверена? Уйти мне и правда надо, и так дочку почти не вижу… Но я могу закончить все завтра.

— Я сама закончу, честно. Мне некуда спешить.

Вот это как раз было правдой. Спешить ей было некуда и не к кому, однако сейчас это не печалило Лану. Все ее мысли были сосредоточены на коллекции, она видела, что пока работа идет очень даже неплохими темпами, и это обнадеживало.

Мастерица такой фанатичной увлеченностью не отличалась, она поспешила уйти, дизайнер осталась одна в просторной мастерской. Лана знала, что где-то наверху круглые сутки дежурят охранники. Да и ей самой осталось совсем немного, дальше можно будет вызвать такси и отправиться домой.

Брошь была закончена через сорок минут. Лана осторожно положила цветок хлопка в прозрачный бокс и направилась к выходу — бросать украшения в мастерской было запрещено, их полагалось хранить в личном сейфе. Но сейф располагался на том же этаже, так что не страшно.

К нему она и собиралась направиться, однако у двери замерла, испуганно пискнула и чуть не уронила кейс от неожиданности. Она этого не хотела, иначе просто не получилось. Уже того, что перед ней вдруг оказался человек, было достаточно, чтобы напугать ее — Лана ведь не сомневалась, что она одна на этаже. Ну а теперь картину усугубляла еще и внешность этого человека — лампы в коридоре горели ярко, и рассмотреть Павла Романова не составило труда.

Что ж, на монстра из фильма ужасов он не тянул, и с определением «урод» его коллеги определенно поспешили. Но и гадать, почему он прятал лицо, не пришлось. Правого глаза у него действительно не было, глазницу закрывала широкая черная повязка. Вокруг повязки тянулись многочисленные шрамы, кривые и тонкие, теряющиеся за прядями волос, которыми Павел, зная о своем состоянии, пытался прикрыть искаженную половину лица. Но даже так, при всех помехах, можно было догадаться, что рана там когда-то была огромная и жуткая.

Вторая половина лица, здоровая, выдавала, что внешность в прошлом у него была самая обычная — высокие скулы, тонкие черты, нос с небольшой горбинкой, четкие линии бровей. Единственный уцелевший глаз оказался карим, но не светлым, как у Ланы, а темным, в бледном свете — почти черным. Волосы были длинными — ниже линии подбородка, чтобы прикрывать лицо, чуть вьющимися, с первыми серебристыми нитями седины.

Лана не смогла скрыть страх и удивление, она и попытаться бы не успела. Павел же наблюдал за ней с равнодушием статуи. Он держал в руках стаканчик с дымящимся кофе, и становилось ясно, что он вовсе не охотился здесь на первую подвернувшуюся невинную деву, просто вышел размяться и обеспечить себе немного энергии на остаток ночи.

— Простите, — выдохнула Лана. — Неловко получилось, я не ожидала… Извините!

Он скользнул безразличным взглядом по броши, заточенной в кейс, потом снова уставился на отчаянно краснеющую Лану. Ей казалось, что он видит ее насквозь — ее испуг, ее любопытство. Слышал ли он ее разговор с той мастерицей? Он мог, но это делало ситуацию еще более неловкой… А как у него спросить, не выдавая себя?

— Вы очень тихо ходите, — отметила Лана. — Или тут такая слышимость? Наверно, звукоизоляция еще хорошая, я совсем не слышу, как вы работаете. Это вы из-за «Василькового поля» так задержались? Да, конечно, по сроку же только оно подходит… Я ведь говорила, что работа будет очень трудоемкой! Но я рада, что вы не отказались, я очень признательна. Вы по ночам работаете… Но так мы успеем! Надеюсь, кофе поможет и вас все это не слишком утомит…

Она наконец замолчала, сообразив, что и так наболтала слишком много и слишком быстро. А Павел только и выдал:

— Все верно. Хорошо поговорили.

Потом он развернулся и направился прочь. Но прежде, чем он исчез из виду, Лане показалось, что он улыбнулся. Улыбка была легкой, едва уловимой — чуть заметно дрогнули уголки губ. Может, даже этого не было, ей привиделось от усталости!

Но на душе все-таки стало легче. Как будто в этом испуганном и стыдливом потоке слов он все-таки услышал извинения и принял их.

* * *

Скрывать ярость куда проще, чем выпустить ее. Ярость — это ведь больше, чем тихая злость. Она клокочет в груди, ломится сквозь ребра наружу, как хищная птица, неожиданно проснувшаяся в клетке. Ярость требует не улыбаться при встрече и не сыпать дежурными любезностями, а кричать, громыхать, бить стаканы, швырять мебель, если получится — ударить кого-нибудь. Потому что только так можно смириться с потерей, грандиозной и глупой.

Но Юрий не мог позволить себе ярость, только не теперь. Даже понимая, как много денег он потерял — и какой возможности продвижения лишился. Крики ничему не помогут, только усугубят ситуацию. Сейчас ведь все умные: с мобильными ходят, чуть что — снимать начинают. Если он сорвется, скоро по интернету поплывет видео того, как скандалит знаменитый Юрий Охримовский. Период и без того опасный, ему нужно спасать свою репутацию, а не губить еще больше.

Ирина и так знала, что виновата. Она затаилась, лишний раз из своего кабинета не выходила. Она со всеми была надрывно милой и испуганно приветливой. Ей наверняка пришлось пройти не через один разговор с высшим руководством, но пока эти разговоры таились за закрытыми дверями.

Кресло под ней устояло, она тоже была не без покровителей. Однако кресло это зашаталось, и следующая ошибка могла стать для нее последней. Юрий не ожидал, что шанс занять ее место появится так скоро, но хотел подготовиться ко всему.

Даже если бы Ирину вышвырнули вон, никто не мог гарантировать, что на ее место непременно возьмут его. Он отлично зарекомендовал себя как дизайнер и медийная персона, теперь же ему нужно было показать, что и организатор он неплохой. Идеальным вариантом стало бы возвращение контракта с конкурсом красоты, и Юрий даже попробовал, но вынужден был быстро отступить. Ирина испортила все слишком сильно, безнадежно, этот путь оказался закрыт.

Взамен Юрий мог придумать лишь один вариант: Светлану Егорову. Шоу Ардена сделает ее популярной, ее имя будет на слуху. Если сразу после этого она вернется в «Вирелли» с подачи Юрия, это не останется незамеченным.

Нужно было лишь придумать, как это провернуть. Полагаться на профессиональные моменты бессмысленно: в «Вирелли» ее серьезно обидели, а в «Русской легенде» чуть ли не все ее мечты осуществили. У Егоровой не нашлось бы ни одной причины уходить оттуда.

Следовательно, ставку нужно было делать не на разум, а на чувства. Юрий уже выяснил, что она была замужем, но очень давно, и ее развод как раз пришелся на пик проблем с алкоголем. После этого Егорова если и встречалась с кем-то, то недолго, полноценных отношений у нее больше не было. Почему бы не сыграть на этом? По ней видно, что на себя она уже забила и ничего от судьбы не ждет. Конечно, сначала она будет насторожена, однако и она рано или поздно поймет, что они могут стать отличной парой.

Причем во всех смыслах отличной. Если ее получше одеть и накрасить, она очень даже ничего — она уже показывала это. Они будут великолепно смотреться вместе: она, огненная и яркая, рядом с темноволосым и голубоглазым мужем. Журналисты такое любят. Подписчики в соцсетях такое любят. Все такое любят!

К тому же они смогли бы работать вместе. Егорова не стала бы очередной пустышкой, которая постоянно что-нибудь клянчит — то телефон, то бриллианты, то авто. Понятно, что и считаться с ней пришлось бы больше, и уважать ее больше. Но это вряд ли стало бы проблемой. Если бы ему действительно удалось сделаться главой «Вирелли», ему нужен был бы умный и преданный человек рядом с ним.

Приняв это решение, Юрий сразу же взялся за дело — и сразу же забуксовал. Егорова не брала трубку, похоже, она внесла его номер в черный список. В социальных сетях она ему тоже не отвечала — да и не появлялась там. Ему пришлось задействовать Катю, чтобы выяснить, где искать Егорову. Катя, естественно, не поняла, зачем ему это нужно, да и не могла понять. Она думала, что он по-прежнему разводит ее на «невинный» шпионаж, а не готовит ей замену.

В общем-то, ничего удивительного Юрий не узнал. Егорова сейчас была погружена в работу — но и он бы работал в таком же ритме на ее месте. Куда больше его насторожил тот факт, что она, вроде бы, начала сближаться с тем самым мастером, который изготовил «Глицинии».

Это могло оказаться правдой лишь отчасти — или вообще неправдой. Катя всегда с готовностью извращала любой факт в сторону романтики, причем неосознанно. Однако Юрий предпочитал готовиться к худшему. Даже при том, что Катя этого мастера звала «уродом», можно было предположить, что Егорова влюбится в его талант — такие женщины склонны к подобному. Так что действовать следовало совсем уж быстро, пока он не упустил все на свете.

На территорию «Русской легенды» его бы никто не пустил, его там прекрасно знали. Шанс остаться с Егоровой наедине был только возле ее дома. Для этого Юрию вместе с огромным букетом белых роз пришлось обосноваться на деревянной лавочке у подъезда, благо погода наконец-то баловала теплом.

Ожидание затянулось. Он потерял пару часов, примелькался всем здешним старушкам и молодым матерям, да еще привлек своим букетом немыслимое количество насекомых, прежде чем Егорова наконец появилась.

Она выбралась из такси и быстрым шагом направилась к подъезду. Она определенно была погружена в свои мысли, по сторонам не смотрела и его не заметила. Юрию пришлось окликнуть ее, иначе он рисковал, как последний дурак, остаться перед захлопнувшейся дверью.

Но и теперь, увидев и его, и розы, Егорова не спешила умиляться и расплываться в застенчивой улыбке. Она смотрела на Юрия изумленно и настороженно — а он смотрел на нее. Она по-прежнему предпочитала джинсы, но уже обтягивающие, свитер был свободный, зато из очень тонкой пряжи, демонстрирующей плавные линии груди и изгиб талии, волосы девушка собрала в высокий хвост, открывающий шею. Неужели Катя была права и у Егоровой действительно роман с тем «уродом»? Хотя она не накрашена, духами, кажется, не пользуется, не тянет это на соблазнение…

Егорова прервала его размышления мрачным вопросом:

— Зачем ты здесь?

— Да вот, поздравить тебя пришел!

Он протянул ей букет, но она не спешила принимать розы — великолепные, крупные, с белоснежными внешними лепестками и сердцевинами цвета топленого молока. Пахнущие летом, нежностью и соблазном.

— С чем поздравить?

— С заказом от самого Толи Ардена, разумеется. Это очень почетно.

— Официально об этом еще никто не говорит, а неофициально тебе должны были донести уже давно. Так почему сейчас?

— Просто время нашлось…

— Или освободилось? — хитро прищурилась Егорова. — Я знаю про то, что случилось с «Мисс Планетой». Это не я, так что если ты таким способом пытаешься все исправить — очень зря.

Ярость снова скреблась в груди острыми когтями, требовала не вручить розы, а ударить ими наотмашь по лицу этой девицы. Сдержался Юрий без особого труда, он знал, что она действительно не виновата. Она, на самом-то деле, мстила «Вирелли» куда меньше, чем он бы мстил на ее месте… Да вообще не мстила!

— Послушай, я понял, что мне тебя не хватает, — мягко сказал он. — Я рад тебя видеть.

Это даже не было ложью. Сегодня она выглядела иначе, и ему хотелось обнять ее, почувствовать горячую кожу под тонкой тканью — а может, и без ткани…

Жаль только, что этого не хотелось Егоровой.

— Я, знаешь, почему редко крашусь? — устало спросила она. — Потому что мама моя, помню, говорила, что это делает меня похожей на куклу. Внешность такая. На круглоглазого пупса, типичную такую дуру. Но, судя по твоему визиту, на дуру я похожа и без косметики.

— Света…

— Слушай, ну вот не надо, а? Я и так теперь сплю в лучшем случае по пять часов в сутки. У меня совершенно нет времени на твои брачные игры, которые мистическим образом начались именно сейчас. Когда я получила крупный заказ, а ты потерял. Бывают же такие совпадения!

— Света, я понимаю, почему ты насторожена, в каком ты стрессе… Я могу помочь! Ты знаешь, что работать я умею.

— А мы не нанимаем. Юра, ты не самый плохой человек в этом змеюшнике, ты хороший актер, и в другое время я бы даже была не против этой игры. Романтика бодрит, да? Но вот прямо сейчас я действительно не могу отвлекаться, так что ты иди, пожалуйста. И розы свои забери — я себе стакан воды налить забываю, а уж цветам!.. Спокойной ночи.

Она не дала ему шанса ответить, сразу зашагала по лестнице вверх и очень скоро скрылась за дверью подъезда. Это было к лучшему: он все равно не знал, что тут можно сказать.

Эта стратегия не сработала, и так ведь ясно. Но для Юрия это означало лишь то, что теперь придется искать новый подход.

* * *

Жаль, что вдохновение не работает как конвейер. Не включается по первому желанию, не выдает строго заданный результат. Насколько жизнь была бы проще!..

Однако новые идеи похожи скорее на солнечные зайчики, за которыми охотится разыгравшаяся кошка. Они нужны, их хочется взять в руки, оставить себе — а они ускользают снова и снова.

Лана сталкивалась с таким и раньше, но это никогда не становилось серьезной проблемой. Она могла отвлечься на что-нибудь, заняться ручной работой, подумать… Потому что ее никто не торопил. А теперь время утекало даже слишком быстро, как будто нарочно издеваясь над ней.

Причем началось все неожиданно. Она радовалась тому, что ее эскизы появлялись один за другим и нравились заказчику. В особый восторг Ардена привело длинное ожерелье из тонких цепей и крупных цветов. Цепи все из белого золота, отличающегося от серебра уютным молочным блеском, с неровными волнистыми звеньями. А цветы — нарциссы. Теплые лепестки из белого перламутра, солнечные чашечки из полупрозрачного цитрина. Идеальная мозаика, тончайшая резьба. Дыхание весны и символ легкости.

Эта идея пришла легко — и стала последней. После нее дело просто застопорилось, в голове была пустота, в которой мелькали лишь образы украшений, придуманных раньше и другими. Лана не сразу испугалась, решила, что просто работала слишком много, ушла пораньше, наконец-то отоспалась. Это должно было помочь — но не помогло.

На следующий день ей не стало проще, и еще через один… Скорее, наоборот: становилось хуже, потому что она осознавала свое поражение в гонке со временем. Мимо нее пролетали драгоценные сутки, а она все сидела над пустым листом. Вот уже и Павел закончил работу над ожерельем из нарциссов, она смогла коснуться кончиками пальцев гладких пластин цитрина… Это ее не вдохновило. Казалось, что удивительное ожерелье создала не она, а кто-то другой, что она на такое не способна.

Заслуженные похвалы быстро иссякли, начались вопросы. И от Ардена, и от Лаврентьева. Вроде и вежливые вопросы, спокойные, но в каждом Лане слышался упрек. Она хотела бы сказать, что все хорошо, что уже вот-вот… Это были пустые слова, ничего не значащие.

Паника нарастала, и на четвертый день такого простоя Лана не смогла пойти на работу. Не смогла и все, хотя понимала, насколько это глупо. Лане казалось, что все уже кончено, проект сорван — и на этот раз оправданий просто нет. Ей нужно было взять себя в руки и все исправить, пока не поздно, а она не могла, ее трясло, как только она делала шаг за порог.

Конечно же, ей почти сразу стали звонить. Лаврентьев, его секретарь, мастера, с которыми она работала… Лана никому не ответила, она отключила телефон. Она представляла, как они обсуждают ее, громыхают, проклинают. Она заслужила, это понятно, но сил услышать правду все равно не было. Она осознавала, что прячется от проблем слишком буквально — под одеялом, как ребенок. И все же перебороть себя она не могла, дома, по крайней мере, можно было плакать, от этого становилось чуть легче.

Лана понимала, что просто так ее в покое не оставят, слишком уж большие деньги были вовлечены в этот проект. Она даже не удивилась, когда во второй половине дня раздался звонок в дверь. Но и открывать она не собиралась, она, по-прежнему завернутая в одеяло, на цыпочках прокралась в коридор, чтобы выглянуть в «глазок». Лана планировала притворяться, что ее нет дома, кто бы ни пришел.

Однако очень быстро выяснилось, что она не ко всем вариантам готова. Она предполагала, что к ней пришлют секретаря — милую дипломатичную женщину, которая будет приманивать ее пряником. Или что явится разгневанный Лаврентьев, который лично начнет размахивать кнутом. Или что придет Арден, у которого был и кнут, и пряник, но все это он мог использовать самым непредсказуемым способом.

Кого она точно не ожидала увидеть, так это Павла Романова. Он и из своей норы в «Русской легенде» выходил крайне редко, да и то в основном когда никого не было рядом! С Ланой он и вовсе не разговаривал после той случайной встречи в коридоре, выполнял заказы и все. Поэтому его визит стал вдвойне необъяснимым.

И все же Павел был там — стоял перед ее дверью, сумрачная фигура в черных джинсах и темной толстовке с капюшоном.

— Я слышал, как вы к двери подошли, — предупредил он. — Так что сразу скажите, если планируете изображать отсутствие. Я хоть время терять не буду.

— Нет, я… Я присутствую, — растерянно отозвалась Лана.

— Тогда, может, дверь откроете?

— А, сейчас…

И вот уже она, не собиравшаяся никого сюда пускать и ни с кем говорить, отпирает все замки. Потому что с ним придерживаться привычных планов не получалось. Удивление от его визита было так велико, что сумело пробиться даже через панику, коконом окутывавшую ее в эти дни.

— Вы пришли меня убить? — жалобно спросила Лана.

— Даже если так, одеяло тут не поможет.

Она только сейчас сообразила, что по-прежнему кутается в одеяло. Чувствуя, как горят щеки, Лана откинула его в сторону, оставшись перед гостем в светлых джинсах и майке с хомяком, обещающим завоевать мир. Образ дополнялся растрепанными волосами и заплаканными глазами, так что ситуация становилась совсем уж неловкой.

Хотя какая разница? Очень скоро Лану все равно уволят, и она этого человека больше не увидит.

— Вам сколько нужно времени, чтобы собраться? — спросил Павел.

— Смотря куда…

— На прогулку.

— Так сегодня же… Рабочий день…

— А вы на работе?

— Нет…

— Тогда собирайтесь. Я внизу подожду.

И снова она ничего не понимала. Разве он пришел не упрекать? Не уговаривать ее вернуться? Но уже было очевидно, что нет. Павел направился вниз по лестнице, оставив за Ланой возможность снова закрыться — или все-таки отправиться с ним.

Она предпочла второе. Лана поспешно умылась, сменила майку на черную и обтягивающую, куда лучше соответствующую возрасту, сверху накинула кожаную куртку. Волосы в свободную косу она заплетала уже в лифте.

Павел ждал ее на той самой лавке, которую недавно использовал для слежки Юрий Охримовский. Это было почти иронично, поскольку Павел явился без цветов и точно не с романтическими планами.

— Идемте, — сказал он, направляясь к парковке.

— Меня ведь теперь все ненавидят, правда?

— Да, — невозмутимо подтвердил Павел. — Не все, но большинство.

— Могли бы хоть немножко соврать!

— Предупреждайте в следующий раз, что хотите услышать ложь.

Он подвел ее к темно-зеленой машине — трехдверному джипу с высокой подвеской. Похоже, выбор автомобиля стал не случайным: на колесах сохранилась высохшая грязь, такую в городе не встретишь. На этой машине точно катались по бездорожью, но и для города она отлично подходила. Салон оказался чистым и лишенным любого намека на личные вещи — никаких брелоков, ароматизаторов, не было даже мусора, способного подсказать, какие шоколадки предпочитает водитель.

Павел не стал изображать джентльмена и открывать перед ней дверь, он сразу сел за руль. Лана устроилась на пассажирском кресле, и от всего этого веяло чем-то нереальным. Будто она все-таки заснула после долгих слез под одеялом… Не может же такое быть по-настоящему! Этот странный тип, из которого слова лишнего не вытянешь, вдруг появляется у ее дверей и везет ее непонятно куда. Такое только во сне и бывает!

Они и правда направились не к офису «Русской легенды». Проскользнув через скованный пробками город, они оказались возле городского парка.

Всю дорогу Лана молчала, опасаясь спугнуть наваждение момента, но здесь она не выдержала:

— Вы действительно привезли меня на прогулку?

— Да. Я сказал, что так будет.

— Сюр какой-то… Как они уговорили вас на это? Именно вас, из всех людей!..

— Вы думаете, меня можно на такое уговорить?

— Думаю, что нет, — признала Лана. — Поэтому я и не понимаю, что тут происходит. С чего бы вам беспокоиться обо мне?

— Я не беспокоюсь о вас. Я беспокоюсь о проекте. У вас выгорание, это очевидно. Если при таком уйти в панику, то с концами.

Вот это спокойное, обыденное заявление о том, что он не беспокоится, неприятно кольнуло. Впрочем, не сильно. Они с Павлом не были друзьями — Лана до сих пор его опасалась и не решалась слишком долго на него смотреть. У него и правда не было причин волноваться лично за нее.

А вот за проект — вполне. Павел был не машиной для изготовления украшений, он тоже был художником, просто по-своему. И он признавал, что у них появился шанс создать нечто по-настоящему прекрасное, финансирование со стороны Ардена тут играло очень большую роль. Так что пока все остальные метались по офису, обвиняя Лану то в безумии, то в предательстве, он решил все исправить.

— Но как тут поможет городской парк? — удивилась она.

— Главная ошибка выгорания в том, чтобы пытаться подцепить вдохновение из ничего. Мы придаем новую форму существующему.

— То есть, идея в том, чтобы посмотреть на цветочки? Не думаю, что это поможет.

— У вас есть идея получше?

— Нет.

— Тогда доведем до конца эту.

В такие моменты Лана начинала подозревать, что он вообще робот. Павел вроде как совершал хороший поступок, какой бы ни была при этом его мотивация. Однако его лицо оставалось равнодушным, а голос звучал монотонно и бесцветно. Он так общался всегда — когда его все-таки вынуждали это сделать. Но теперь-то он пришел сам и мог бы сменить пластинку!

Очевидно, нет. Он шел не рядом с Ланой, а в паре шагов от нее, спрятав руки в карманы и прикрыв голову капюшоном. Павел был очевидно не рад здесь находиться, но он же вел ее сюда. Такой вот парадокс.

Вторая половина весны в парке и правда была прекрасна. В воздухе пахло сладкой свежестью, мерцала среди травы бисерная россыпь незабудок, дразнили солнце одуванчики, неподалеку полыхали свечами ветви каштанов. Среди свежей зелени порхали птицы, забавно круглые, как будто пушистые из-за новых перьев.

И Лана видела здесь красоту — плавные узоры мягких линий, насыщенные оттенки, необычные сочетания. Вот только все это не отзывалось в душе. Если бы это было так просто! Она чувствовала себя пустой, и если даже такая красота не смогла это исправить, то ничто не сможет.

В носу предательски защипало, на веках уже чувствовалась горячая тяжесть первых слез. Ее спутник не должен был заметить это, он вроде как не смотрел в ее сторону. Но он все равно заметил.

— Рано сдаетесь, — проворчал он откуда-то из недр капюшона.

— Вам легко говорить!

— Мне нелегко не то что говорить, вообще здесь находиться.

На это хотелось ответить колкостью, да не получилось. Лане достаточно было оглядеться по сторонам, чтобы заметить, как какой-то мальчик беззастенчиво тычет в их сторону пальцем и что-то спрашивает у мамы, а мама оттаскивает его в сторону. Чуть дальше сидят две девушки лет шестнадцати, шепчутся, пялятся, стараясь делать вид, что не пялятся. И это только здесь, сейчас… А для него так, скорее всего, всегда.

От этого стало неловко — не за себя, за других, и Лана свернула к дальним аллеям, на которых сейчас было меньше гуляющих. Плакать расхотелось.

— Ладно, признаю, вам это тоже не в кайф, — вздохнула она. — Ну так и что же? То, что вам плохо, должно меня вдохновить?

— Очень надеюсь, что нет. Давайте попробуем по-другому. Здесь ведь много цветов… В каком камне вы бы воплотили каждый из них?

— Дурацкая игра какая-то! — возмутилась Лана.

— Не можете придумать — так и скажите.

— Все я могу!

Радости ей это не добавляло, но пасовать перед таким примитивным вызовом она не собиралась. Она обернулась по сторонам, и взгляд сам собой упал на незабудки — голубые с редкими заплатками нежно-розовых.

— Вот с этими просто: голубые — аквамарином, розовые — розовым кварцем.

— Аквамарином? А может, ларимаром?

— Ну, придумаете тоже! Ларимар хорош для какой-нибудь экзотики вроде голубой орхидеи. А незабудки — чистый аквамарин! Или вот сирень, с ней тоже просто. Любая сирень — это аметист. Вообще любая, у них же оттенков примерно одинаковое количество.

— Есть еще желтая сирень.

— Тогда цитрином, они с аметистом по жизни братья, чего разлучать-то? Но я бы взяла непрозрачный цитрин, не такой, как мы для нарциссов использовали.

— А одуванчики?

— Хочется снова сослаться на цитрин, но это банально… Желтый авантюрин? Придется поработать, зато какой оттенок!

— Ну а тюльпаны?

Лана прекрасно понимала, что он подначивает ее, не дает остановиться. Они сейчас даже не видели тюльпанов, а он все равно задал вопрос.

Но порой бывают случаи, когда манипуляция не так уж страшна — и ты ее допускаешь. Сейчас был один из них. Пока Лана думала лишь о цветах и о камнях, ей не обязательно было возвращаться к проблемам, переполнившим ее жизнь.

— О, тюльпаны — это как раз просто! — рассмеялась она. — Родонит, родохрозит, ботсванский агат… А для красных, классических таких, советских, — коралл! И чтобы серединка из черного оникса обязательно, а то не считается! Слушайте, а ведь действительно здорово… Может, поэтому Арден и настоял именно на цветах? Они отлично сочетаются с камнями?

— Думаю, не поэтому.

— Он вам рассказывал?

— Нет. Но я наблюдал за тем, что он делает. Он не гонится только за красотой, он рассказывает историю.

— Да? И какая история вам видится в цветах?

— О бессмертии, — тихо сказал он. И хотя в его голосе по-прежнему не было никаких эмоций, Лана чувствовала себя так, будто кожи прохладный ветер коснулся. — Цветы умирают каждый год — и каждый год возрождаются заново. Они теряют красоту, теряют лепестки, но возвращаются прежними. Они — просто радость, без поиска корысти. То, что приносят на праздник рождения и в день смерти, вы замечали? Все обречено на увядание, но цветы все равно будут вечными, потому что они поднимаются заново после любого разрушения. В камне им и умирать не обязательно. Красота, очищенная от любых жертв за нее.

Он закончил, а Лана не знала, что сказать. Вроде и нужно было, а не хотелось, и не только потому, что это была самая длинная речь, услышанная от него со дня знакомства. Просто, когда он говорил, она понимала, что он прав — и что она это знала где-то в глубине души, не воспринимая до конца.

Павел, кажется, и сам смутился от такой откровенности. Он чуть ускорил шаг, словно это могло помочь ему убежать от неловкости, а потом сменил тему:

— Ну так что же вы, не хотите продолжить? Вот и каштаны.

Они действительно подошли к роскошной аллее старых каштанов. Здесь цветы были особенно крупными, нарядными, уже усеявшими землю у корней — и все равно тянувшимися к небу.

Лана, все еще не оправившаяся после его рассуждений, растерялась:

— Не знаю даже… Снова кварц? Кварц даст любой цвет.

— А не слишком ли банально? Снова и снова кварц.

— Тут особо не разбежишься из-за разных оттенков… Ну и плюс ко всему, у цветов каштанов сложная форма, нужен камень, из которого можно такую вырезать.

— Не обязательно, — возразил Павел. — Сложную форму можно подкорректировать использованием металла. Или все-таки только кварц?

Лана остановилась перед ветвью, опускавшейся достаточно низко, задумчиво провела рукой по свече каштановых цветов — словно птицу погладила. И тут до нее дошло, что ей напоминают эти переливы цвета.

— Опал! Белый, разумеется. Он бы смотрелся очень эффектно, если сделать из него десятки таких вот маленьких цветочков… Опал и золото, чтобы подкорректировать форму — белое, желтое и розовое. Вот это было бы здорово!

Она говорила с ним, а воображение уже рисовало куда больше. Эти маленькие круглые цветочки, но не традиционными свечами, а свисающие потоками вниз. Они так не растут в природе? Да без разницы, никто ведь Лану строго не ограничивает! Ограничений и запретов вообще нет, можно делать, что угодно, лишь бы в этом был смысл. Это тоже история… О зарождении жизни и о том, что она, даже изменив форму, остается прекрасной.

Теперь Лана не просто хотела увидеть эти цветы из золота и опала, она собиралась придать им необычную форму — пусть обвивают стройное тело модели сложным переплетением портупеи, оно будет смотреться великолепно на фоне простого черного платья, созданного Арденом. Трудно ли это будет сделать? Конечно. Но результат будет заслуживать всех отданных ему сил.

— Я знаю… — прошептала Лана и повторила уже громче: — Я знаю, что нужно делать, каким должен быть следующий проект! Я теперь точно знаю! Спасибо!

Поддавшись порыву, она преодолела расстояние, отделявшее ее от Павла, и обняла своего спутника. Она даже толком не думала о том, что делает, сейчас это казалось таким же естественным, как поблагодарить его.

Вот только Павел этот жест, вполне невинный, не оценил. Он вырвался почти сразу, отстранив от себя Лану осторожно, но достаточно жестко, не давая ей и шанса задержаться рядом с ним.

— Не нужно, — строго велел он. — Это совершенно лишнее.

— Простите, — смутилась Лана.

Ее словно холодной водой облили, и это испортило ей настроение — но не до конца. Под смущением и раздражением из-за странностей Павла все равно набирала силу долгожданная радость от того, что Лана наконец-то нашла выход из тупика.

* * *

Все покатилось по худшему сценарию, и это раздражало. Пока Юрий искал способ наладить отношения, у Егоровой, похоже, случился нервный срыв. Она не появлялась на работе, и к ней поехал как раз этот тип, который украшения делает. У них вроде как было полноценное свидание, и ночевали они вместе — по версии Кати, разумеется, и все это нужно было делить на два. Но в том, что утешительный секс состоялся, Юрий даже не сомневался. Кто угодно воспользовался бы такой возможностью! Отношения там точно завязались.

Катя рассказывала ему это без утайки, как забавный анекдот. Ей казалось смешным решительно все — от нервного срыва до возможности переспать с тем, кого все вокруг считают уродом. Юрий же понимал, что Егорова, с ее отношением к жизни, с ее вечно серьезным взглядом, мыслит иначе. Она может убедить себя, что влюбилась, или начать отношения, чтобы снять стресс. Она ведь и с Юрием допускала такую возможность, просто он оставался где-то за границей ее мира, а мастер тот, урод он или нет, всегда под рукой.

Это усложняло его задачу. Теперь ему нужно было не только заслужить симпатию Егоровой, но и отвадить ее от новой игрушки. Он решил не размениваться и связать одно с другим: он заплатил знакомым за информацию об этом мастере.

Так он и узнал, что его предполагаемого соперника зовут Павел Романов — и что он действительно урод. Хотя и не самый страшный, конечно. Если у него только лицо обезображено, а тело нормальное, Егорова все равно могла с ним переспать, лицо-то в темноте толком и не видно. Но тогда она еще не знала всей правды о нем… То, что раскопали для Юрия сыщики, было поважнее шрамов на физиономии.

Вряд ли этот тип рассказывал Егоровой что-то о своем прошлом. Такие любят манить таинственностью — потерянный глаз, необычные шрамы, как много за этим может быть скрыто! Талантливые женщины романтичны, вот Егорова и повелась. Но как только она узнает, что в прошлом одноглазого скрывается одна лишь гниль, он перестанет быть проблемой.

Оставалось рассказать ей об этом, убедиться, что она все поймет правильно, а не отмахнется. Такое было возможно лишь при личной встрече, телефон или письмо — уже не то. А с личными встречами пока было туго, Егорова работала даже больше, чем раньше, и продолжала игнорировать всех, кто не мог ей помочь.

Пришлось идти на шаг, который Юрий терпеть не мог — звонить с чужого номера. Обычно, если какая-нибудь обиженная дамочка его блокировала, он просто забывал о ней. Не хватало еще за каждой истеричкой гоняться! Но конкретно эта обиженная дамочка была ему нужна, и гордость пришлось убрать подальше.

На вызов с незнакомого номера она ответила.

— Света, это я, Юра Охримовский. Только не бросай трубку, — быстро произнес он. — У меня тут вечером совершенно случайно оказался забронированным столик в ресторане. Не составишь компанию?

— Тебя жизнь ничему не учит? Просила же не беспокоить меня пока. И вообще, как можно случайно забронировать столик? Упасть лицом на телефон?

— Ну, допустим, не случайно, просто очень хотел тебя увидеть.

— Мне это не интересно.

— А я могу сделать так, что будет интересно. Я еще кое-что совершенно случайно получил — информацию о твоем ближайшем коллеге, например.

На этот раз она не спешила огрызаться, в трубке повисла напряженная пауза. Юрий даже проверил, не сорвался ни вызов, но сигнал оставался прежним.

Наконец она сказала:

— Романове? Ты зачем к нему полез?

— Мне важно знать, кто работает с тобой.

— А как ты узнал, кто работает со мной? Не помню, чтобы вывешивала об этом объявление.

— У нас узкий профессиональный круг. И вообще, ты цепляешься к мелочам, а надо об основном думать! Тебе не понравится то, что узнал я. Поэтому мне и не стыдно, что я это организовал: такое нужно знать!

— Что же ты такое узнал? Может, мне это уже известно.

— Очень сильно сомневаюсь. Но по телефону такое не обсуждают, так что если хочешь выяснить — у нас как раз есть отличная возможность встретиться.

— Ладно, ладно, диктуй адрес…

Он бы использовал это досье в любом случае, даже если бы там не было ничего особенного. Однако тут ему и врать не пришлось. Судьба, похоже, решила компенсировать ему то, что Егорова так быстро сошлась с этим уродцем, и подкинула очень выгодную правду.

Юрий пришел в ресторан первым. Ему было любопытно, в каком виде появится Егорова — демонстративно в обносках или все-таки озаботится своей внешностью. Это очень многое могло сказать о его перспективах с ней.

Что ж, начало оказалось неплохим: она пришла в очаровательном платье и даже подкрасилась. Она хмурилась, но это не имело такого уж большого значения. Она была идеальна как минимум для его запасного плана: он понимал, что новой возможности может и не быть, и подготовил подстраховку. Однако Егорова об этом пока не знала, а он не хотел спешить с крайними мерами. Поэтому он поднялся ей навстречу и отодвинул для нее стул.

— Давай сюда эти твои страшные материалы, — потребовала она.

— Вот так сразу? Давай не будем отклоняться от ресторанных традиций.

Она бросила на него возмущенный взгляд, но возмущение ей шло, и Юрий не обиделся. От устриц Егорова категорически отказалась, назвав их анатомически неаппетитными, а вот на сырную тарелку и вино согласилась. Она даже дотерпела, пока официантка их обслужит и уйдет, и лишь после этого требовательно поинтересовалась:

— Ну? Что ты там такого страшного раскопал?

— Не я, а для меня, но сути это не меняет. Как много ты знаешь про этого типа?

— Если ты мне сейчас загадочным шепотом сообщишь, что он лежал в психушке, то не надо. Я это и так знаю.

— А ты знаешь, за что он туда попал?

— Какая разница? Я слышала, что сейчас он признан здоровым и дееспособным.

Говорить она могла что угодно, а вот заинтересованный взгляд ее выдавал. Похоже, Егорова только и выяснила, что про клинику для умалишенных. Все остальное оставалось для нее секретом, да оно и понятно, о таком не кричат на каждом углу. Люди, которых нанял Юрий, отметили, что эту информацию кто-то пытался скрыть. Но удалить прошлое невозможно, до него всегда кто-нибудь докопается — при должном желании и правильной мотивации.

— Этот ваш простой мастер — потомственный ювелир, между прочим. А торчит в каком-то подвале. Но это можно понять, ему не на ровном месте амбиции подрезали. Он сын Александра Романова — был такой весьма успешный и обеспеченный тип. Да и в предыдущем поколении там ювелиры были, до самой царской России…

— Ты специально лишнего болтаешь? Чтобы заинтриговать меня и заставить молить о продолжении? Зря.

Что ж, управлять ею оказалось не так просто, как хотелось бы… Пришлось переходить к фактам.

— Ему было где-то двенадцать лет, когда Романов-старший умер. Но свою вдову и сына покойный папаша оставил с неплохим наследством, так что вдова недолго ходила в печали. Она снова вышла замуж, а через четыре года твой друг Паша убил собственного отчима, за что и загремел в психушку.

Вот теперь она отреагировала так, как он ожидал: замерла, испуганная, чуть не уронила бокал. Да и понятно, почему — она только что выяснила, что спала с убийцей! Хотя могла бы не ложиться с ним, уже зная о том, что он псих. Однако женщин порой привлекают очень странные черты.

— Почему он это сделал? — спросила Егорова, наконец взяв себя в руки.

— Тогда и стали разбираться. Выяснилось, что семейка только на первый взгляд казалась мирной и чуть ли не образцовой. Бил этот отчим твоего дружка нещадно. А еще поговаривают, что не только бил. Там когда распутывать начали, очень любопытные факты в биографии этого типа повылезали. И кто его знает, что происходило за закрытыми дверями? Даже его мать на суде заявила, что ничего толком не знала, только догадывалась. А он, Павел этот, и не давал никаких показаний… Ему не до того было: ему как раз тогда отчим глаз вышиб, он в больнице лежал. Может, за то, что вышиб, он и убил. Может, еще за что.

Последнюю фразу Юрий произнес многозначительно, чтобы его собеседница точно поняла, о чем речь. Однако Егорова, казалось, перестала его слушать, она задумчиво крутила на столе бокал с вином, хотя сама больше не сделала ни глотка.

— Если его послали не в спецшколу, а в больницу, значит, доказали, что его довели до преступления, — указала она. — Он был признан недееспособным.

— Да. Насколько я понял, Лаврентьев был другом его отца, но не родственником ему. Вроде как он кому-то приплатил, чтобы вытащить пацана из психушки и взять под опеку.

— Вот с этого момента мне как раз рассказывали… кое-что. Павел снова признан дееспособным.

— Может быть, — пожал плечами Юрий. То, что Егорова определенно не видела главного, раздражало все сильнее. — А какая разница? Сути это не отменит.

— Какой еще сути?

— Он убийца, Света, и психика у него подорвана на всю жизнь. Нельзя пережить такое ребенком и остаться нормальным! Что бы там ни болтали врачи. Это еще в лучшем случае!

— Тут прямо заинтриговал. Что же для тебя тогда худший случай?

— Ты сама не понимаешь?

— Уже очевидно, что нет.

— Этот твой приятель может оказаться не только психом, но и опущенным, — хмыкнул Юрий. — По-моему, это предельно ясно. Его отчима и раньше подозревали в подобном, а тут он получил пацана в безраздельное пользование. Ну каковы шансы, что он этим не воспользовался?

Это должно было ее впечатлить. Правильные вещи можно говорить лишь до определенного предела, весть о том, что ты делишь постель с таким существом, ужаснула бы любого нормального человека. По крайней мере, Юрия бы это впечатлило. А Егорова только пялилась на него, не моргая, и выносить этот взгляд становилось все сложнее.

— Да что с тобой не так? — пораженно спросила она.

— В смысле?

— Ты знаешь, что с ним это случилось? Ты в этом абсолютно уверен?

— Нет, не то чтобы знаю… Но ведь шансы есть!

— Тебе нельзя говорить о шансах, ты понимаешь, что с этого начинаются сплетни? Ты ляпнул где-нибудь в соцсетях — остальные подхватили. А этого могло и не быть, это твой домысел!

— Все равно, это может быть правдой, — настаивал Юрий.

И тут Егорова его добила:

— Ну и что? Если это действительно с ним сделали, разве он виноват? Он был, по большому счету, ребенком! Ты хотя бы отдаленно представляешь, что ему пришлось пережить?

Она не притворялась, она действительно жалела этого типа — убийцу, психа, да еще и непонятной ориентации! Юрий видел слезы, блестящие у нее на глазах, чувствовал ее гнев. Похоже, он поторопился, признав ее умной — и равной себе.

— Он не был ребенком, ему было шестнадцать, — напомнил он. — Это возраст согласия, если что! Да что там, ему почти семнадцать исполнилось… Не спорю, вряд ли он хотел лишиться глаза. Но кое-что другое ему могло за четыре года даже понравиться.

— Да ты больной просто! — Егорова заметно повысила голос, и на них уже оборачивались.

— Я больной? А почему он тогда никому ничего не говорил столько лет? Зачем терпел это? А может, не терпел?

— Достаточно, я не обязана это выслушивать.

Она и правда не собиралась продолжать разговор. Егорова резко поднялась из-за стола и разгневанной яркой птицей упорхнула прочь. Что ж, значит, пришла пора запасного плана.

Юрий торопливо достал из кошелька пару купюр, достаточную, чтобы покрыть счет, и поспешил к выходу. Перед этим он кивнул компании, сидевшей за столиком у окна. Оттуда тут же отделились двое с фотоаппаратами и еще один человек, запускавший видео на смартфоне.

Егорову Юрий застал у выхода из ресторана — она, похоже, только-только вызвала такси и теперь дожидалась машину. Там он и перехватил ее за руку.

— Света, прости меня, ляпнул, не подумав!

— Не нужно, — покачала головой она. — Наш разговор окончен.

— Я был не прав, признаю. Но я сорвался, потому что, вот честно, ревную. Только когда ты ушла, я понял, как сильно мне тебя не хватает. Меня к тебе тянет…

— Что ты несешь? — нахмурилась она. — Мы с тобой даже толком не общались на работе!

Он не позволил ей договорить, потому что вдалеке уже показалась машина — скорее всего, та, которая должна была увезти Егорову в ночь. Нужно было действовать прямо сейчас, и он действовал. Он притянул собеседницу к себе и поцеловал.

Она замерла от удивления на пару секунд, однако он знал, что так будет, он уже успел изучить ее реакцию на шок. После этого она пришла в себя и оттолкнула его — неожиданно сильно, он чуть с лестницы не слетел.

— Придурок ты все-таки, Охримовский! — возмутилась она. — Надеюсь, больше не увидимся!

Машина действительно приехала за ней, так что возле ресторана Егорова не задержалась. А Юрий, проводив ее взглядом, наконец позволил себе рассмеяться.

В том, что снова встретиться им еще доведется, он даже не сомневался.

* * *

Об их романе уже этим утром написали все порталы. Не серьезные, конечно, а те, которые промышляли слухами и сплетнями. Они обычно врали на ровном месте, так что новость, которую можно было подтвердить фотографией, для них стала чуть ли не подарком небес.

И бесполезно было доказывать, что на этом фото далеко не романтичный поцелуй. Кому вообще доказывать? Эту байку подхватили десятки каких-то непонятных сайтов, а за ними — сотни, если не тысячи пользователей соцсетей. Сама по себе Лана вряд ли была настолько кому-то интересна, а вот в паре с самим Юрием Охримовским — вполне. На одном портале их величали невероятно красивой парой. На другом обсуждали, что Охримовский выбрал себе какую-то дурнушку, да еще не самую молодую. На третьем восхищались тем, что успешный мужчина предпочел себе ровню — успешную женщину.

А Лана тем временем злилась и сгорала от стыда. Умом она понимала, что ничего не смогла бы изменить — к такому нельзя подготовиться, для этого нужно мыслить, как Охримовский, а у него душа ящерицы. Но все равно ей казалось, что она должна была догадаться, предвидеть…

При этом о самой встрече она не жалела. Она не сомневалась, что Охримовский сказал ей правду про Павла — и ей нужно было узнать эту правду. Ей было даже немного стыдно теперь за такое знание, Павел точно не хотел бы делить свое прошлое с посторонними. Он бы не сообразил, что это помогло ей лучше его понять — по крайней мере, в это Лана теперь верила. Она не сомневалась, что он шарахнулся от нее в парке не просто так, а вот как раз из-за того, что происходило за закрытыми дверями.

Так что за саму встречу она была благодарна Охримовскому, а за этот скандал с романом его хотелось скрутить рогаликом. Лана прекрасно понимала, ради чего бывший коллега это затеял. Ее ведь изначально подозревали в шпионаже, роман с нынешним конкурентом мог заставить начальство усомниться в ее лояльности. И что тогда? Отказ от проекта? Увольнение? Или просто напряжение, которое не пойдет на пользу никому?

Однако все оказалось не так страшно, как она боялась. Лаврентьев со скучающим видом выслушал ее сбивчивые, смущенные объяснения и бросил:

— Мне плевать. Целуйтесь, с кем хотите, но только в свободное от работы время.

Толи Арден и вовсе был в восторге.

— Грязный пиар — тоже пиар! — восхищался он. — А кадры какие удачные, явно профи снимал! Так держать, скандалы делают деньги!

Сообразив, что диверсия Охримовского не удалась и никто ее ни в чем не подозревает, Лана наконец смогла вздохнуть с облегчением. Жаль только, что облегчение это долго не продлилось, одна неприятность попросту сменила другую, вмешавшись в торопливый ритм проекта.

Павел заболел.

Лана не могла сказать, предшествовало ли этому что-нибудь особенное, появлялись ли какие-то симптомы. Она была так сосредоточена на том, чтобы оценить последствия после скандала с Охримовским, что с Павлом и не встречалась толком. А когда она наконец отправилась к его мастерской, дверь оказалась заперта.

Другие мастера не знали, что с ним случилось, но и не беспокоились — похоже, ему было не впервой вот так пропадать. Лана же принять неизвестность не могла и сразу пошла к директору, он и рассказал ей про больничный.

— А чем он заболел? — насторожилась Лана.

— Понятия не имею! — отмахнулся Лаврентьев. Но по его взгляду было ясно: все он прекрасно знает. — Да и не касается это никого, его личное дело. Почувствует себя лучше — придет, все.

Странный это был подход: неведомая болезнь, сваливавшаяся на Павла явно не первый раз… Да, это было его дело, и Лана уговаривала себя не вмешиваться. Но ее смирения хватило ровно на сутки, и когда дверь мастерской осталась запертой и на следующий день, Лана поняла, что нужно что-то делать. В конце концов, Павел ведь не бросил ее, даже когда она сама на себя махнула рукой! Чем не повод вернуть долг?

Однако Лаврентьев ее благородные порывы не оценил, он велел ей оставить болеющего человека в покое. Лишь когда она заявила, что ей срочно нужно кое-что обсудить с Павлом, иначе работа остановится, он сдался.

Оказалось, что Павел живет в двух шагах от здания «Русской легенды». Не случайно, разумеется. Компания часто переманивала к себе редких специалистов из других городов и даже других стран. Соблазнять их нужно было в том числе и жильем, поэтому «Русская легенда» то ли выкупила соседний дом, то ли сняла все квартиры в аренду, в этом Лана так и не разобралась. В любом случае, Павел предпочел поселиться там, а ей это было только на руку.

Она понятия не имела, что сказать, что сделать, чтобы ее визит не выглядел совсем уж дурацким. Ей только и оставалось, что действовать по ситуации. Лана успокаивала себя тем, что уже привыкла к его безразличному выражению лица и немигающему взгляду, ему нечем было ее смутить.

Она позвонила в дверь нужной квартиры и замерла, прислушиваясь. С той стороны не доносилось ни звука, однако это мало что значило. Она уже усвоила, что Павел умеет двигаться бесшумно и обладает прямо-таки звериным слухом. Это он мог сразу определить, дома она или нет, у нее и шанса не было.

Лана ожидала, что он спросит, кто к нему явился, все ведь так делают! А он сразу открыл дверь, ему вопросы были не нужны. Ее заготовленная приветственная речь мгновенно рассыпалась, потому что, с одной стороны, отпали вопросы о том, чем он болен. А с другой, Лана не могла поверить, что он действительно до такого докатился.

Павел и правда выглядел больным. Она привыкла видеть его в свободных толстовках с вечно накинутым на голову капюшоном. Дома же он ходил в черной майке с длинными рукавами, позволявшей очень четко понять, насколько он худой. Лицо тоже выглядело изможденным, осунувшимся, и шрамы стали какими-то особенно заметными и яркими — при том, что он несколько дней не брился, а на рубцах щетина не росла. Поврежденная глазница, к счастью, была закрыта повязкой даже дома, а вот сохранившийся глаз выглядел воспаленным и покрасневшим.

Но главное, Лана почувствовала в воздухе знакомый запах — слишком знакомый, до тошноты, до дрожи. Запах алкоголя, преломленный временем. Павел не болел тут, он просто спивался, а сейчас, с утра, она всего лишь застала его в похмелье.

Похоже, для него это не было такой уж уникальной ситуацией — судя по реакции директора. Да и хватало у него причин вот так себя жалеть, особенно если то, что разузнал о нем Охримовский, было правдой хотя бы наполовину. И все же… есть люди, для которых такой срыв если не простителен, то по-своему естественен.

Но ведь Павел был не таким! Он был сильным, это в нем сразу чувствовалось. Лана должна была его жалеть, а вместо этого ощутила первую вспышку гнева. Для нее такие срывы в дурман были сродни проклятью, и она не собиралась отдавать этому проклятью человека, который в свое время протянул ей руку помощи.

— Вы что здесь делаете? — хрипло поинтересовался Павел.

— Нет, это вы что делаете? Мне сказали, что вы заболели, но я и предположить не могла… Ну как так можно?

— Не ваше дело. Вопросы по существу есть или вам больше прогуляться негде?

— Как можно бухать, когда у нас до сдачи коллекции всего ничего осталось?

— Вам про не ваше дело повторить? Если нечего сказать — уходите, у меня нет на это времени.

— О да, то, чему вы посвящаете время, намного важнее!

— Светлана, вы уровень наглости каким-то образом измерять не пробовали?

Однако смущаться она не собиралась, гнев стал отличным союзником. Пользуясь тем, что собеседник пока не слишком уверенно держался на ногах и был вынужден опираться рукой на дверной косяк, Лана проскользнула мимо него в квартиру. Павел не то что помешать ей не успел, не сообразил даже, куда она исчезла. Лана знала, что так будет — она это состояние слишком хорошо изучила.

Квартира оказалась на удивление чистой. В том прошлом, на которое теперь не хотелось оборачиваться, квартира Ланы в дни запоев напоминала скорее поле боя. Здесь же царил поразительный порядок: никакого мусора, никакой пыли на полу. Двери в комнаты были закрыты, а коридор вел прямиком на кухню.

— У вас есть хотя бы отдаленное представление о том, что вы делаете? — поразился Павел. — Я ведь и полицию могу вызвать!

— Можете. Но не вызовете.

— Почему это?

— Потому что для вас тоже важен проект. И если меня уволят, а уж тем более посадят, все будет зря.

— Вы, понимая это, все равно готовы рискнуть? Ради чего?

— Ради хорошего человека, может!

Пользуясь тем, что уверенность пока и не думала ее покидать, Лана направилась на кухню. Павел и правда мог бы вызвать полицию — или вышвырнуть наглую девицу самостоятельно, он даже в нынешнем своем состоянии был достаточно силен для этого. Однако он не сделал ни того, ни другого. Лана слышала, как он закрыл дверь и пошел следом за незваной гостьей.

На кухне ее встречал все тот же идеальный порядок. На столе стояла единственная початая бутылка коньяка, других не было — значит, Павел их сразу выкидывал. На классический запой это походило все меньше. Но ведь Лаврентьев вроде как намекнул, что у его бывшего подопечного есть проблемы с алкоголем… или нет, она просто не так поняла? Что тогда означал его взгляд?

Отступать Лана все равно не собиралась. Она уселась за стол и уставилась на хозяина квартиры с нескрываемым упрямством. Павел осуждающе покачал головой, тяжело вздохнул и направился к одному из шкафчиков. Оттуда он достал небольшой пластиковый ящик со шприцами и лекарствами.

И снова все шло совсем не так, как ожидала Лана.

— Что это такое?

— Способ выносить вас дольше пяти минут, — безразлично пояснил Павел. — С такой головной болью, как сейчас, я долго не продержусь.

Он и правда действовал вполне умело, доказывая, что проворачивал такое не раз. Наполнил шприц, перетянул жгутом руку, сделал укол. При этом вены у него были здоровые, без четких следов частых уколов, а значит, подобная помощь требовалась ему редко.

Лана некоторое время наблюдала за ним, как завороженная, потом опомнилась.

— Вы ведь и сами понимаете, что вредите себе… Тогда зачем вам это?

— А зачем вы лезете?

— Потому что я тоже раньше глушила боль… вот так. Я знаю, к чему это может привести. А еще я знаю, что срывы не происходят просто так. Что у вас случилось?

Он отвернулся от нее, убирая лекарства обратно в шкафчик, но отмалчиваться не стал.

— С чего вы взяли, что я буду разговаривать с вами об этом?

— А с кем еще? Вы же никого толком к себе не подпускаете!

— Для этого есть вполне объективные причины. Если вы еще не в курсе, медицинская страховка сотрудников «Русской легенды» включает услуги психолога. Если бы мне нужно было с кем-то поговорить, я бы воспользовался этим.

— Нет, не воспользовались бы, — покачала головой Лана. — Вы просто не из тех людей, которые делятся своей бедой. Вы ее в себе носите, а глушите… вот так.

— Тоже может быть. Но тогда ваши попытки навязать мне помощь тем более лишние. Я в порядке.

— Вы точно не в порядке.

— Да? — Павел повернулся к ней и еле заметно усмехнулся. — Ну и что же вы сделаете? Как спасать будете?

— Я не говорила, что обязательно спасу, просто постараюсь… Для начала неплохо было бы узнать, что вас подтолкнуло к этому.

— Нет причины. Вы и сами знаете, что нет, в последние дни ничего особенного не происходило.

— Кто в этом мире вообще знает, что с вами происходит? — рассудила Лана. — Но если очевидной причины нет, значит, это застарелая боль.

— Вот как? И какая же?

Она наконец смутилась настолько, что не смогла продолжить разговор. Не потому что у нее не было вариантов ответа — они как раз были, и много. Вот только, чтобы использовать их, ей пришлось бы признать, как много ей теперь известно. Простил бы он ее за это? Даже при том, что шпионил за ним Охримовский — она могла и не интересоваться собранными данными!

А она все выяснила и не жалела об этом. Теперь Лане действительно хотелось его поддержать. Сказать, что она ему сочувствует и, в отличие от Охримовского, никогда не назначит его виной то, что случилось против его воли. Если бы он только показал хоть какую-то слабость, она бы, может, решилась…

Однако мужчина, стоявший напротив нее, выглядел уверенным и куда более спокойным, чем она сама.

— Иссяк запал? — насмешливо поинтересовался он.

— Нет, но… Я-то не психолог, я просто хочу помочь! И была в такой ситуации… Или похожей… Я хочу, чтобы вы знали: ваше состояние, тот груз, который вы несете… Все это не делает вас хуже…

Лана надеялась, что он хоть теперь дрогнет, но он не собирался упрощать ей задачу:

— Какое еще «мое состояния»?

— Ну, вы же… То есть… Вы…

— Урод? — подсказал Павел. — Да не краснейте вы, я прекрасно знаю, что обо мне за спиной говорят.

— Я вас уродом не считаю!

— Я себя тоже.

— Правда? — опешила Лана. — Простите, грубо прозвучало…

— Перестаньте, сорветесь с пьедестала святой спасительницы. Правда. Вот это, — Павел провел рукой в воздухе, очерчивая незримый круг вокруг собственного лица, — не самая большая проблема в мире. И не самое большое уродство. Люди живут с куда большими недостатками, в том числе и внешности.

— Но вы же… тогда, в парке…

— Я прячусь под капюшоном? Я не люблю, когда на меня пялятся? Это не из-за того, что считаю себя уродом. Мне просто не нравится внимание людей. Поэтому я стараюсь лишний раз не выходить к ним — чтобы не нарываться на глупость и не терять остаток веры в род человеческий. Остаток, который, скажу вам по секрету, и так невелик. Почему жизнерадостным дебилом быть нормально, а попытка отстраниться сразу напрягает?

— Ну а ваш страх прикосновений? Это ведь явно застарелая боль!

Она не могла упомянуть то, что творилось с ним когда-то за закрытыми дверями — она и сама толком не знала, что там происходило, и Лана, в отличие от Охримовского, не собиралась придумывать. Но ведь ясно же, что это его нежелание касаться людей может быть родом только оттуда, из детства! Последние годы он живет прекрасно…

Он пару секунд разглядывал ее молча, и Лана замерла, надеясь, что теперь точно задела нужную струну. Но Павел и сейчас не был впечатлен:

— Я не боюсь прикосновений. Я тогда не хотел, чтобы на мне висли конкретно вы.

— Я? Почему это?

— Потому что есть люди с такой вот щенячьей привычкой — висеть на всех подряд, думая, что это умиляет. А я это не люблю, детский сад какой-то.

Ей хотелось уйти. Она чувствовала себя наивной дурой, которая явилась спасать человека с эмоциональной чувствительностью бревна. Если Лаврентьев, который знает его много лет, не волнуется, ей какое дело? Чего она вообще полезла?

Уйти было проще. Уйти, пожалуй, всегда проще. Гордо так, с поднятой головой, свести все в шутку, сделать вид, что и ей плевать.

Лана даже собиралась это сделать, вот только голос собственной памяти упрямо шептал ей о тех днях, когда она и сама тонула в алкогольных парах. Это ведь не приносит на самом деле никакого удовольствия — вот так глупо, наедине с бутылкой. Это просто способ спрятаться.

Он и сейчас прячется, просто уже не от боли, а от нее.

Поэтому Лана осталась на месте, только сжала руки в кулаки, чтобы унять нервную дрожь.

— Я пришла не потому, что вся из себя такая хорошая. Просто примерно десять лет назад у меня были серьезные проблемы с алкоголем… Да спивалась я, что греха таить! Это не такой уж большой секрет. И ко мне тогда никто не пришел… Я все думаю: если бы кто-то тогда вмешался, может, мне было бы легче? Я сегодня и правда поверила, что вы болеете, про другое мне никто не сказал. Но если бы вы болели, я бы не стала так вторгаться. Когда я увидела, что происходит, и вспомнила… Я решила попробовать быть тем человеком, который пришел.

Вот теперь Павел отвернулся от нее. Ей даже показалось, что смутился, но уверена она не была. Он отошел к окну и беседовал с ней теперь оттуда, глядя во двор, а не на нее.

— Сочувствую, но вы зря сравнили. В этих ситуациях нет ничего общего. Я не нуждаюсь ни в помощи, ни в компании.

— Может, и так… А мне почему-то кажется, что вас что-то здорово так гложет. Со мной примерно так же было… Я вляпалась во все это, когда потеряла сына.

Она все-таки сумела произнести это вслух. Раньше вообще не могла — когда все только случилось. Когда она очнулась после наркоза и врачи сказали ей, что ничего не получилось. Все эти девять месяцев, все надежды, предвкушение, уверенность, счастье — все обернулось пустотой.

Они пытались подбодрить ее тем, что спасли ее — и это хорошо, хотя бы мамочка выжила! Но у Ланы в то время не было уверенности, что она выжила. Потому что существовать как не-мертвое тело и жить — это не всегда одно и то же.

Она ждала от Павла очередной колкости, напряженная, приготовившаяся к удару — потому что иные слова приносят больше боли, чем любая драка. Однако он молчал, все еще глядя в окно, и она решилась продолжить.

— Мой сын родился мертвым… Это стало неожиданностью, я не была готова. Меня утешали, но не думали, что это такая уж проблема. Я ведь даже не видела этого ребенка! Как будто без этого не считается. А я думала, что меня вот-вот разорвет от боли, и я не хотела видеть, как это случится. Я искала способ забыться — и нашла. Первые годы утонули в этом тумане, но я была рада. Муж ушел, а я даже не заметила.

— Это вообще не похоже на то, что произошло со мной, — глухо произнес Павел. Она заметила, что он впервые признал нечто произошедшее и перестал настаивать, будто спивается просто так. Но пока цепляться к словам не хотелось.

— Может, но я не к тому веду… В какой-то момент я поняла, что тону. Прошло время, я попыталась освободиться, решила, что боль утихла. Мне и правда так казалось — говорят ведь, что время лечит! Но как только я верила, что все закончилось, она возвращалась, вспышками, волнами. Я каждый раз хотела подготовиться — и каждый раз была не готова. Я начинала метаться в панике и глушила боль единственным стопроцентно надежным способом. Вот в чем я вижу сходство. Вы еще не дошли до такого состояния — но вы ведь уже выбираете такое обезболивающее. А это не выход… Никогда не выход. Знаю, что я вас раздражаю, да и, может, не зря. Но мне бы не хотелось, чтобы вы проходили через то же, что и я.

Ей больше нечего было сказать, она и последние слова еле вытянула из себя. Павел вышел из кухни, а это ее даже не обидело. Лана чувствовала себя опустошенной, но так бывало всегда, когда она вспоминала сына. Вроде и сказала не так уж много — а за парой фраз таилась бездна.

В эту бездну и заглядывать-то не хотелось, а Лана боялась, что однажды упадет… Вместе с застарелым страхом вернулось желание протянуть руку к бутылке на столе, наполнить стакан, не спрашивая разрешения у хозяина квартиры, выпить… Ну что ей будет с одного стакана? Один стакан — это не срыв, это просто… просто возможность не быть пустой.

Но Лана без труда подавила это желание. Легкая победа над собой чуть прибавила ей уверенности: значит, до падения в бездну ей еще далеко.

Она решила, что Павел устроил очередную демонстрацию, и собиралась уйти, когда он вернулся на кухню. Он положил на стол шелковый платок, на котором лежали аккуратно обработанные, безупречные цветки каштана из опала и белого золота.

— Я работаю из дома, — пояснил он. — Вот почему Лаврентьев так спокойно ко всему относится. Он знает, что я не позволю себе сорвать проект, что бы я ни делал и ни чувствовал. Просто мне в таком виде лучше не показываться в мастерской, а работать я могу. Вы зря волновались.

Лана лишь печально улыбнулась:

— Нет, я волновалась не зря. Не скажу, что мне плевать на проект, но я не ради него сюда пришла. По проекту у меня вопросов как раз не было — если спокоен Лаврентьев, спокойна и я. Просто… Вы ведь помогли мне, когда мне было плохо, вы один поняли, что надо делать. Не важно, что вы там изображаете перед другими, вы умеете тонко чувствовать. А это и преимущество, и беда, потому что таким людям жить больнее. Мне не хотелось, чтобы вы проходили через это в одиночестве. Может, от моего визита и не было толку, но я хотела показать вам, что… мне не все равно. Мне бы не хотелось, чтобы вам было плохо.

Она осторожно коснулась его руки, все еще лежащей на столе, позволила этому прикосновению длиться на пару секунд дольше, чем длилось бы случайное. Павел на сей раз не шарахнулся от нее, но и умиляться не стал. Он остался спокоен и неподвижен.

А Лане больше ничего не хотелось, она слишком устала. Она направилась прочь из кухни и покинула его квартиру, не прощаясь. Хорошо, что в этот день на улице лил теплый весенний дождь. Под дождем слезы не видно.

Она не сомневалась, что ничего толкового не добилась и просто выставила себя дурой. В очередной раз уже. Ну да и ладно… Она чувствовала: если бы она все-таки не решилась прийти, ей было бы еще хуже, а так ее совесть осталась чиста.

Ну а на следующий день Павел снова скользил по этажу мастеров беззвучной тенью, делая вид, что ничего особенного не произошло.

Возможно, так и было.

* * *

Ирина терпеть не могла такие методы. Она признавала их эффективность — но признавала и огромные риски, связанные с ними. Поэтому она уже годами так не действовала, а теперь вот пришлось.

Встреча прошла в какой-то тесной и душной забегаловке на окраине города. В такие места она тоже не заглядывала годами, да и не собиралась. Но для некоторых разговоров душные забегаловки подходили куда лучше, чем дорогие рестораны и уж тем более ее офис. Здесь шансы нарваться на знакомых были равны нулю, здесь не было камер… Да, это стало перестраховкой, но в таких делах нельзя быть слишком осторожной.

Собеседники слушали ее внимательно, и Ирина не сомневалась: они все понимали как надо. На нее смотрели глаза людей, которые уже делали… всякое. Да всё они делали, их невозможно было смутить или шокировать. Пожалуй, по сравнению с их обычными заказами ее пожелания выглядели чуть ли не утренником в детском саду.

Встреча прошла хорошо, впервые за много дней настроение у Ирины было приподнятое. Проблемы слишком давно висели у нее над головой грозовой тучей, а теперь эта туча не то что исчезла, просто сдвинулась к горизонту.

Правда, ненадолго. Когда Ирина дошла до своей машины и обнаружила, что ее там уже ожидают, настроение мгновенно покатилось вниз.

Юрий Охримовский стоял у белой «Ауди», принадлежащей его начальнице, спокойно, расслабленно, будто оказался тут случайно и просто решил отдохнуть. Он был хорошим артистом, у него даже такое получалось естественно. Но Ирина не позволила себе обмануться, она прекрасно понимала, что он за ней следил.

— Как много ты видел? — холодно поинтересовалась она. Сейчас было не до вежливости.

Нельзя сказать, что Охримовский вмиг стал ее врагом. Но Ирина прекрасно понимала, что ее положение в компании давно уже сделалось зыбким и сложным. Понимала она и то, кто станет первым кандидатом ей на замену.

— Достаточно. Потрудись объяснить, что здесь происходит, иначе вопросы я буду задавать не тебе.

Не хотелось ей это объяснять — особенно при том, что Охримовский вполне мог держать в кармане включенный диктофон, с него станется! Но и отмолчаться она не могла. Если бы он полез разбираться, что к чему, он мог все испортить.

— Вчера Арден перевез свою коллекцию в «Русскую легенду» для примерок, — пояснила она. — У них там уже все на последней стадии. Насколько мне известно, проект идет по плану, они все успевают.

— Так и есть, — кивнул Охримовский. — Мне, как видишь, тоже кое-что известно. Ну и что? Как этому помогут какие-то уголовники?

— Они не помогут, у них задача другая. Так уж случится, что этой ночью в «Русской легенде» вспыхнет пожар. Не сильный, компанию не разорит. Но по роковому стечению обстоятельств он начнется именно там, где хранится коллекция. Не знаю, как украшения, а тряпки точно пострадают.

Ирина не стала продолжать, что за этим последует, Охримовский и сам понимал. Арден мог бы отшить все заново — но не в такие сроки. А показ на Красной Площади перенести по первому капризу не получится, такое планируют и согласовывают заранее. Проект будет потерян для всех заинтересованных сторон.

Она ведь хотела, чтобы он был потерян! Ее вся эта шайка выводила из себя. Лаврентьев, давно уже пивший ее кровь, обнаглевшая перебежчица и Арден, который решил, что он может стать у нее на пути. Жаль только, что Охримовский этого не понимал.

— Ты с ума сошла? — укоризненно посмотрел на нее он. — Это же девяностые какие-то!

— В девяностых тоже были свои удачные идеи.

— Но не такие! Ты представляешь, что с нами станет, если эти молодчики попадутся? Это тебе не верные воины, которые будут до последнего молчать, защищая свою королеву!

— «С нами» ничего не будет, — возразила Ирина. — Я заказала это в частном порядке и оплатила из личных средств. Как видишь, фирма ничем не рискует. Но они не попадутся.

— Все равно не надо. Это тупейший ход, ты подставляешься.

— Ты меня выдашь?

Он замер, обдумывая это. Ее напряженный взгляд Охримовский выдержал без труда, но и ссориться с ней не спешил:

— Нет, я тебя не выдам. Но я прошу тебя, чтобы ты одумалась и остановилась сама. Кто-то может пострадать! И если в тебе осталось маловато человеколюбия, думай о том, что тебе за это придется отвечать — при худшем сценарии. Ты понимаешь, какой это срок? Да и потом, не забывай, что там сейчас Светлана Егорова! Я не хочу, чтобы это коснулось ее.

— Это ее не коснется, там вообще никто не пострадает. Сгорят только тряпки. А этого разговора не было.

Отступать она не собиралась — и хотела, чтобы он это понял. Не важно, метил Охримовский на ее место или нет. Он был достаточно умен, чтобы понять: пока ему выгоднее быть ее другом, а не соперником.

Да и потом, он мог изображать тут святошу сколько угодно. Ирина за эти годы достаточно хорошо изучила его: что бы он ни болтал, бизнес всегда будет для него на первом месте. Может, он и правда не рискнул бы жизнью Егоровой. Но трястись над соблюдением закона или обязательным сохранением чужой коллекции он точно не будет.

— Ладно, — сдался он. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Доверься мне.

Опасный момент миновал, Ирина наконец позволила себе вздохнуть с облегчением.

Охримовскому не обязательно было знать, что на сегодняшней встрече она дала два задания: сжечь тряпки и избавиться от Егоровой, потому что ее возвращение в «Вирелли» Ирине точно было не нужно.

* * *

Эдуард Лаврентьев понимал, что не существует удачного времени для беды — на то она и беда, чтобы сваливаться на голову неожиданно! Но теперь она была совсем уж не к месту и не ко времени. Если бы можно было выбрать самый неудачный момент для проблем, это наверняка был бы он.

В здании была установлена великолепная система пожарной безопасности, а украшения хранились так, что им навредил бы разве что ядерный взрыв, но никак не огонь. Однако именно сегодня, из всех дней, у них находилась еще и коллекция Толи Ардена. Проклятые куски ткани, которые так легко горят! Верить, что это просто совпадение, было трудно, но Эдуард заставлял себя, потому что иначе и до паранойи доходиться можно.

Теперь он стоял снаружи вместе с остальными сотрудниками и ждал, когда уже прибудут эти чертовы спасатели — заснули они там, что ли? Пожар был не слишком сильным, никто не пострадал, однако запах дыма, расползающийся по воздуху, бесконечно раздражал.

Сотрудники реагировали на случившееся по-разному: кто-то ругался, кто-то плакал, кто-то бестолково метался вокруг огороженной территории, как будто это могло что-то изменить.

Один только Романов, пожалуй, оставался привычно равнодушным, словно его случившееся вообще не касалось. Он подошел к Эдуарду и полюбопытствовал:

— Ты Егорову не видел? Не могу ее найти.

При посторонних он еще мог изображать вежливость, а вот наедине говорил свободно. Да и к чему церемониться? Они знали друг друга слишком долго и слишком хорошо.

— Не видел я твою Егорову, — отмахнулся Эдуард. — Какая тут вообще Егорова, если у нас коллекция сгорит? Все сгорит!

— Все не сгорит. Сгорят ненужные тряпки.

— Ардену это скажи!

— Арден и без меня в курсе, — пожал плечами Романов. — Ты действительно думаешь, что он будет рисковать показом на Красной Площади вот так глупо? Хрен с ним, с пожаром, во время примерки много что может пойти не так. Он сюда прислал копии подешевле, которые не жалко.

— Да? — смутился Эдуард. — Не знал!

Хотя ему полагалось знать. Ему, а не одному из мастеров!

— Это потому что ты его невнимательно слушал. А Егорова где была сегодня? В студии или в мастерской?

— Далась тебе эта Егорова! В студии, вроде.

— Тогда странно. Все дизайнеры вышли, а ее я не видел.

— Может, отошла куда?

— Не отошла бы.

Эдуард не находил в этом ничего особенного, но решил все-таки проверить. Он подошел к группе дизайнеров, с тревогой наблюдавших за пожаром. При его появлении эти девицы наконец подобрались, так что разговорить их было несложно.

Они подтвердили, что Егорова и правда была в студии с самого утра. Пожарную сирену она тоже слышала, должна была выйти вместе с остальными. При этом никто не мог уверенно сказать, что Егорова из здания вышла — никто ее не видел.

Это Эдуарду не нравилось, но еще ничего толком не значило, нужно было все проверить. А вот Романов, привычно скользивший за ним незаметной тенью, ничего проверять не собирался. Он вполне уверенно направился в сторону перекрытого здания.

— Да погоди ты! — возмутился Эдуард. — Слышишь, пожарные уже едут?

Сирены приближающихся машин и правда звучали совсем близко, однако Романов не был бы собой, если бы поставил здравый смысл выше собственного упрямства. Он даже не обернулся, и никто не пытался его удержать — в компании его многие побаивались, отрицать это было нельзя.

— Да чтоб тебя, засранец, — процедил сквозь сжатые зубы Эдуард.

Ему не следовало потакать этому. Нужно было приказать охране задержать Романова — и уж точно не идти с ним. Потому что сорокалетнему мужику такие выходки непростительны! А тому, кто ему в отцы годится, — тем более.

Но, даже понимая это, Эдуард все равно обнаружил себя идущим рядом с ним в полное дыма и воя сирен здание.

Они направились сразу же на этаж дизайнеров. Пытаться спасти коллекцию было поздно — да и глупо, если это действительно дешевая копия. Эдуард надеялся, что быстрая проверка успокоит Романова, покажет, что эта девица сбежала вместе с остальными и поводов для беспокойства нет. Тогда они смогут быстро уйти отсюда, и так уже дымом надышались!

Вот только поводы для беспокойства были.

— Какого хрена?.. — поразился Эдуард и тут же закашлялся, поперхнувшись горячим воздухом.

Дверь в общий кабинет дизайнеров была не просто закрыта, она была подперта каким-то металлическим ломом. А огонь пылал уже совсем близко — и он никак не мог так быстро добраться сюда снизу, где изначально заметили пожар.

Значит, никакой это не пожар. Это поджог — сразу в двух местах. Но такой вариант, возмутительный и преступный, все равно был более логичным, чем случайное возгорание в великолепно отремонтированном здании.

Из-за воя пожарной сигнализации невозможно было ничего разобрать, однако даже Эдуард уже не сомневался, что в кабинете кто-то есть. Иначе какой смысл подпирать дверь? Романов же и вовсе не собирался обдумывать ситуацию — хотя следовало бы. Он без сомнений рванулся вперед, в клубы черного дыма, к близким всполохам огня. Эдуард попытался его задержать, однако бывший воспитанник оттолкнул его руку.

Романов и дальше действовал с той же решительностью, больше подходящей роботу, чем человеку. Он перехватил железный кол и откинул в сторону. Выглядело это легко, однако Эдуард даже сквозь дым успел заметить, что на раскаленном металле остались кусочки кожи и кровь — за скорость пришлось заплатить опасным ожогом.

Но оно того стоило, потому что из распахнувшейся двери тут же вырвалась Егорова, живая, кажется, даже здоровая — хотя и покрытая сажей. Она попыталась что-то сказать, но не смогла, да никто и не ждал от нее объяснений.

— Уходим! — крикнул Эдуард. — Быстрее, пока тут потолок не рухнул!

Егорова растерялась, не зная, куда бежать. Ее сложно было обвинять: похоже, она надышалась дымом, у нее слезились глаза. Романов не стал ждать, пока она придет в себя, просто подхватил ее на руки, легко, будто не он только что с кожей распрощался. Эдуарду оставалось лишь вести их к пожарной лестнице — которой ему никогда раньше не доводилось пользоваться. Пламя ревело все ближе, звук искажался, и казалось, что это конец… Пока они не вырвались из раскаленных коридоров в прохладу весенней ночи.

А там уже работали и пожарные, и врачи. Их окружили со всех сторон, развели по машинам, помогли, успокоили. Огонь сдержали быстро — и часа не прошло.

Уже на следующий день пожарные подтвердили то, что Эдуард и сам давно понял. Был поджог, причем грамотный. А Егорова заявила, что видела за дымом людей, но разглядеть не смогла, все они были в противогазах. Они перехватили ее, когда она бежала к выходу, и, ничего не объясняя, швырнули обратно в студию. Там она билась о закрытую дверь, чувствуя приближение пожара, пока за ней не пришли.

Здание пострадало, но не сильно. Украшения в защитных кейсах пламя вообще не задело. Коллекция одежды была уничтожена — но сам Арден нашел это смешным, потому что у него даже дешевая копия оказалась застрахована.

Поджигателей пока не поймали. Но Эдуарду было не слишком важно знать, кто они. Он и так прекрасно понимал, кому выгодно уничтожение коллекции, повреждение украшений — и гибель главного дизайнера.

* * *

Лане до сих пор сложно было поверить, что это действительно с ней произошло. Нет, в ее жизни и раньше хватало странностей — но это же не просто странность, это преступление!

Теперь она могла рассказывать о произошедшем со смехом, вроде как ничего ужасного не случилось, все в порядке! Но тогда ей было совсем не смешно. Она слишком хорошо помнила свою растерянность, нарастающий страх, неверие — не может такого быть, не с ней так точно! Помнила, как билась о дверь, как задыхалась от дыма. Окна были закрыты решетками, дверь никак не поддавалась. Из-за пожарной сигнализации невозможно было услышать, есть рядом кто-то или нет, близко ли спасатели. Зато дыма становилось все больше, горел пластик, и Лане казалось, что она обречена.

Ну а потом дверь открылась, дальше воспоминания пошли скорее счастливые из-за осознания того, что Лану все-таки спасли. Даром ей тот день не прошел, ее на сутки задержали в больнице, чтобы провести детоксикацию. Однако это было такой мелочью после того, как она осталась живой и не покалеченной!

Павел заплатил за ее спасение куда дороже, он получил серьезный ожог и теперь не мог толком двигать пальцами на правой руке. Врачи заверяли, что это не страшно, что скоро все заживет… Но уж точно не скорее, чем нужно завершить работу над коллекцией.

Он делал вид, что ему все равно. Он всегда так поступал. Он и Лане сразу заявил, что не собирался ее спасать, он случайно оказался на том этаже, удивился запертой таким варварским способом двери, вот и выпустил пленницу.

Эта версия долго не продержалась. Как только Лана вернулась на работу, другие дизайнеры, да и мастера поспешили рассказать ей, что он, вообще-то, выбрался из здания. И одним из первых. Он спрашивал про нее и рванул обратно, когда понял, что ее нигде нет.

Конечно, это могло ничего не значить — и его поступок, и эта ложь. Он спас ее, потому что так поступил бы любой нормальный человек. А соврал потом, чтобы она не вообразила себе слишком много, он ведь знает, что она к этому склонна! И все равно Лане было приятно.

Поэтому она выждала еще день, чтобы суета в «Русской легенде» окончательно улеглась и все вернулись к прежнему ритму. Вот тогда Лана и направилась в его мастерскую.

Павел привычно работал там, хотя теперь он как раз имел полное право на больничный. Но он не пропускал ни дня в офисе с тех пор, как вернулся. При этом с Ланой он по-прежнему не пересекался без острой необходимости, да и она старалась ему не докучать.

Однако сегодня ему предстояло потерпеть. Лана уверенно постучала в дверь и, дождавшись позволения, вошла в полутемный зал.

Павел работал за столом — совсем как в день их знакомства, если что и изменилось, так это белая повязка на его руке. Увидев, что к нему явилась Лана, он окинул ее неприязненным взглядом.

— Вам что нужно?

— Мы можем перейти на «ты»?

— Нет.

Обижаться Лана не собиралась:

— Ну да и ладно, тогда буду благодарить не тебя, а вас. Спасибо.

— Пожалуйста. Научитесь открывать двери самостоятельно, это упростит жизнь всем.

— Как знала, что вы от язвительности не удержитесь, — рассмеялась Лана, но тут же посерьезнела. — Как ваша рука? Очень болит?

— Вообще не болит. Повязку я ношу из гигиенических соображений.

— Врете ведь… Мне жаль, что так получилось, но я хочу, чтобы вы знали: я действительно ценю то, что вы сделали.

— Вы можете продолжить ценить это в другом месте? Я работаю.

— Можно я вас обниму?

Павел, уже начавший отворачиваться от нее, застыл в движении, и выглядело это забавно, но Лана старательно подавила улыбку.

— Что? Зачем вам это? — нахмурился он. — Совершенно лишнее!

— Я помню, что вам неприятно, потому и спрашиваю заранее. Вы не могли бы чуть-чуть потерпеть? Мне это нужно.

— Зачем?

— Нужно и все.

— Исключено, — объявил Павел. — В нашей компании такое не приветствуется, все эти контакты на рабочем месте.

— Да? А если я принесу письменное разрешение Лаврентьева, согласитесь?

— У вас действительно хватит наглости его в это втянуть?

— Еще как! — с готовностью подтвердила Лана. — Скажу больше: я почти уверена, что Лаврентьев согласится и даже насладится этой ситуацией. Что, если он выдаст мне письменное разрешение обнимать вас каждый день по одному разу? Сами себе копаете яму, Павел!

— Совсем в этой компании все с ума посходили… Ладно, — ворчливо позволил он. — Делайте, что хотите, только быстро!

Лана не собиралась медлить. Она не дала ему даже шанса подняться, обняла, пока он сидел в кресле, чуть навалившись собственным весом — но не сильно, просто чтобы быть поближе к нему. Она почувствовала, как он осторожно проводит по ее спине здоровой рукой — совсем легко, словно опасаясь прижать ее к себе еще ближе.

— Спасибо, — прошептала она ему на ухо. Он на этот раз ничего не ответил.

А потом этот странный, чуть затянувшийся миг закончился, Лана отстранилась и покинула мастерскую.

Все пошло по-прежнему.

* * *

Когда ставки высоки, можно и проиграть. Ирина прекрасно знала об этом — в молодости она только так и прорывалась вперед. Но уж теперь-то, когда она обеспечила себе солидную должность и залитый солнцем кабинет, она надеялась, что те игры можно будет оставить в прошлом.

Не сложилось, промахнулась. Тоже бывает. Она нанесла определенный урон репутации «Русской легенды», но несерьезный и определенно не стоящий таких инвестиций. Это было бы плохо при любом раскладе, а уж в ее нынешнем положении — тем более.

Ей только и оставалось, что справляться с последствиями. Она уже устроила себе отпуск на месяц и теперь торопливо забирала личные вещи из кабинета. За этот месяц станет ясно, какие из ее проблем решатся сами собой, а с какими нужно будет разбираться отдельно. Как бы то ни было, в безопасности она будет только за границей.

И у нее почти получилось… почти. Но ведь «почти» не считается.

Ее задержали в офисе, на глазах у многих сотрудников. Все произошло настолько быстро, что Ирина и опомниться не успела. Вот она мило прощается на месяц с секретарем — а вот уже в холл вламываются какие-то люди, забирают у нее чемодан, куда-то ее ведут.

Она лишь по пути к служебной машине поняла, что ее обвиняют в организации поджога в здании «Русской легенды». То есть, в том, что она действительно совершила — и о чем никто не должен был знать! Ирина уже проверила: нанятые ею поджигатели благополучно покинули страну, они бы ее не выдали… Но как тогда?

Долго гадать, как ни странно, не пришлось. Сотрудники, наблюдавшие за ее унизительным задержанием, смотрели на Ирину с ужасом и неверием — и лишь один улыбался.

— Ты! — крикнула Ирина. Не следовало вот так сразу срываться, но в последние дни ее нервы и без того были на пределе, держаться попросту не получалось. — Это ты устроил! Ты подставил меня!

— О чем вы, Ирина? — вполне правдоподобно удивился Охримовский. — Я сам сейчас ничего не понимаю!

— Тебе это с рук не сойдет! Если я сяду, сядешь и ты! Ты знал о том, что готовится, но никого не предупредил! Ты тоже сядешь!

Но даже угрожая ему, Ирина в глубине души понимала, что делает хуже лишь себе. Если изначально она могла от всего отказываться, делая вид, что вообще не понимает этих обвинений, то теперь так не выйдет. Она сейчас сознавалась в присутствии оперативников — пусть и косвенно, для них и такое подарком станет.

Ну а Охримовский вывернется в любом случае. Он наглый, талантливый и очаровательный. Она не сможет доказать, когда именно он узнал о преступлении, а ему и доказывать ничего не нужно будет. Он наверняка выдал ее так, чтобы не засветиться в этой истории самому. Тут не то что полиция, даже в компании никто не поверит, что он ее подставил. Это же сам Юрий Охримовский, его все любят, он ангел! Нет, что вы, виновата она и только она! А даже если совет директоров что-то заподозрит, им выгоднее отказаться от уже запятнавшей себя сотрудницы, чем от ценного ресурса, чтобы удержать компанию на плаву.

Ирина вынуждена была признать, что на этот раз она проиграла не партию даже, а всю игру.

* * *

Лана на его месте вообще не смогла бы работать. Когда правая рука так туго перемотана, ее все равно что нет! Но Павел оказался амбидекстром, у него обе руки действовали одинаково, он просто чуть замедлился.

Беда в том, что замедлился не только он. К моменту этого проклятого пожара коллекция была по большей части готова, но не до конца, несколько сложных украшений нужно было доделать. Однако Павел был вынужден сбавить темп, а некоторые мастера и вовсе работать не могли. От огня не пострадали люди — зато пострадало сложное оборудование, которое по щелчку пальцев не заменишь.

Ситуация очень быстро становилась критической. Они, пережившие так много и так много отдавшие, могли лишиться проекта. Как бы ни благоволил им Арден, он не пожертвовал бы ради них показом.

И тут помощь пришла из самого неожиданного источника.

— Я чувствую себя виноватым за то, что сотворила Ирина, — заявил Юрий, в очередной раз дозвонившийся Лане с чужого номера. — Поэтому вы можете использовать любое оборудование «Вирелли» без какой-либо платы. Разумеется, я подпишу все бумаги о том, что мы ни на что не претендуем.

Его предложение было слишком хорошим, чтобы оказаться правдой. Как только Лана сообщила обо всем Лаврентьеву, директор тут же отказался. Его можно было понять! Где бесплатный сыр обычно находят? Конкуренты не помогают друг другу, да и Юрий — далеко не добрый самаритянин.

Лана все это понимала, ее и саму беспокоило то, что она никак не могла найти подвох. О том, что подвоха нет, она даже не помышляла. Однако здесь нужно было не придираться, а выбирать меньшее из двух зол.

Любую диверсию, которую подготовил Юрий, еще можно было как-то отразить. А вот если бы показ сорвался, они бы гарантированно потеряли все. В конце концов это признал даже Лаврентьев.

Большинство мастеров, связанных с коллекцией, переехали в здание «Вирелли». На своем месте остался только Павел, он это даже обсуждать отказывался. Но ему Лана могла доверять, так что он работал самостоятельно. Она же наблюдала за тем, что делают другие мастера, и помогала им, если нужно.

Лана не прекращала ждать подвоха, она внимательно следила за Охримовским. Лишь ради этого она соглашалась на его предложения пообедать вместе или отдохнуть за чашкой кофе. Не зря ведь говорят, что врагов нужно держать близко? Впрочем, не слишком близко. Она прекрасно помнила его трюк с поцелуем и больше не позволяла сделать фото, где их могли бы счесть парой.

Охримовский к этому и не рвался. Он вел себя идеально, неожиданно смиренно, дружески даже. Лана успокаивала себя тем, что он, должно быть, сделал ставку на репутацию. Нового директора «Вирелли» еще не назначили, однако всерьез рассматривали только одну кандидатуру. Показательной милостью к главным конкурентам Охримовский попросту набирал себе очки в сфере маркетинга, только и всего.

Пару раз Лана даже позволила ему помочь мастерам со сложными украшениями, работать руками он умел так же хорошо, как создавать собственные проекты. Но и тогда он не попытался ничего сфотографировать, изменить или украсть. Юрия Охримовского было не узнать, и Лана наконец позволила себе расслабиться.

Коллекция была готова, до показа оставалось несколько дней. Даже если Охримовский задумал какую-нибудь пакость, главный проект он сорвать уже не мог.

* * *

Никто не говорил, что случилась беда, но это чувствовалось сразу. Никто никуда не бежал, как это было при пожаре. Просто в воздухе зависло напряжение — тяжелое, как будто осязаемое. Люди о чем-то тихо переговаривались и почти все смотрели на экраны мобильных телефонов. Такого из-за мелочей не бывает…

Сначала Лана испугалась за коллекцию, но быстро сообразила: если бы что-то случилось с украшениями, ей бы уже названивали с десятка номеров. Получается, дело не имело прямого отношения к работе — но вместе с тем было как-то связано с «Русской легендой». Именно сотрудники этого ювелирного дома сейчас выглядели подавленными, а вот представители «Вирелли», наблюдавшие за ними, скорее посмеивались.

Гадать, что произошло, не было ни смысла, ни времени. Лане только и оставалось, что зайти на первый же новостной портал — и сразу получить ответы.

Там были фотографии того, кто вряд ли желал такой славы… да точно не желал! Павел терпеть не мог, когда на него смотрели, о публичном размещении фотографий и речи не шло. Однако снимки на портале были — крупным планом, самые неудачные, делающие акцент на шрамах, а не на здоровой половине лица.

Но даже эти фото не были так оскорбительны, как текст под ними. Журналисты с необъяснимым восторгом смаковали детали того, как Павла много лет насиловал отчим, а в итоге несчастный подросток лишился рассудка и убил мучителя. После этого ему полагалось остаток жизни провести за решеткой, однако Эдуард Лаврентьев нарушил закон, чтобы вытащить сына своего приятеля на свободу. И вот теперь такой безумный маньяк гуляет среди нас, остерегайтесь, люди добрые!

Весь этот бред не был правдой даже наполовину. Скорее, это были жалкие крохи правды, на которых кто-то замешал выгодную ему историю. И вроде как было непонятно, кто за этим стоит — имена журналистов наверняка оказались бы псевдонимами, а на источники они и вовсе не ссылались. Однако Лана сразу же, в первую же минуту догадалась, чьи уши торчат из этого болота.

Она направилась к Охримовскому. В других обстоятельствах она бы ему позвонила, но сегодня ей предстояло работать в мастерской «Вирелли», Лана уже была рядом. Ей хотелось заглянуть ему в глаза и, быть может, хоть что-то понять…

Охримовский сделал вид, что удивлен ее неожиданным вторжением. Он по-прежнему был отличным актером — да и с чего бы ему меняться? С годами опыт лишь пойдет ему на пользу, Юрий будет получать все, что ему нужно.

Но не в этот раз.

— Зачем? — только и спросила Лана.

— Я не понимаю, о чем ты. Да, я видел сегодняшние новости, и я в таком же шоке, как и ты, я очень соболезную этому…

— Перестань! Я прекрасно знаю, что это сделал ты. Только ты поставил бы в центр всего именно сексуальное насилие, потому что считаешь его самым оскорбительным для мужчины. Доказательств того, что это действительно было, вообще никаких нет, это твоя фантазия!

— Света, но зачем мне это? Что я выигрываю?

— Так я с этого и начала разговор: зачем тебе это? Сначала мне казалось, что ты вообще ничего не выигрываешь… А теперь я понимаю: ты добиваешься того, что было нужно твоей бывшей начальнице, только менее преступными способами.

— Это чего же? — усмехнулся Охримовский, но взгляд его при этом оставался холодным.

— Срыва показа. Скандалы ведь по-разному работают, вот так — тоже. Этой дебильной новостью ты пытаешься убедить людей, что Павел — извращенец и псих, а Лаврентьев — преступник, его освободивший. Особо дотошные журналисты могут докопаться до того, что новость исходит от тебя. Вот потому ты и помогал нам все эти дни: чтобы наработать определенную репутацию, сделать любые подозрения в твой адрес кощунственными.

— Солнце, по-моему, ты переутомилась, тебе повсюду враги мерещатся! Я очень сочувствую этому опущенному, но я тут ни при чем.

— Хватит. Ты неисправим, и я не знаю, ответишь ли ты когда-нибудь за это, просто… держись от меня подальше.

Она не могла оставаться с ним в одной комнате — физически не могла. Ей казалось, что рядом с этим человеком она задыхается. Лане хотелось отомстить ему — хоть за решетку посадить, хоть глаза выцарапать. Однако она слишком хорошо понимала, что пока можно только драку начать, да и то заранее ясно, для кого это плохо кончится.

Поэтому Лана развернулась и ушла, сначала от него, а потом и из офиса. Ей нужно было попасть к зданию «Русской легенды» как можно скорее, и, хотя такси подошло быстро, а город был свободен, Лане все равно казалось, что она застряла. Застыла, как наивная маленькая муха в янтаре. Она все спешит куда-то, все верит, что может долететь… А ведь ее полет давно закончился!

Она пыталась не думать об этом, но отчаяние уже скреблось в душе настороженным зверем. За проект, как бы иронично это ни звучало, она не беспокоилась. Толи Арден принял всю коллекцию украшений, он не допустит, чтобы такое грандиозное шоу сорвалось. Так что все мысли Ланы были теперь направлены на того, кто стал главной жертвой этого скандала.

Он ведь только притворяется непробиваемым, на самом-то деле… У таких, как Павел, и выбора большого нет: либо сломаться сразу, либо противостоять всему миру. Не давать над собой смеяться, не жаловаться, не просить о помощи. Нести свое прошлое, как крест, не разделяя его ни с кем. Это сложно при любом раскладе, а уж когда это прошлое вдруг вырывают у тебя и швыряют миру, увеличивая его вес в сотни раз…

Лана с таким бы не справилась. И она была не уверена, что справится он.

Добравшись до ювелирного дома, она первым делом бросилась в знакомую мастерскую, но там ее встречала лишь закрытая дверь. Лана даже не удивилась, она и не ожидала, что он захочет переждать бурю здесь. Был только один человек, который точно знал, где он теперь затаится.

Она опасалась, что Лаврентьев тоже разберется, кто за этим стоит, и свяжет вину с ней. Однако, даже если он так думал, он не отказался принять Лану. Когда она вошла в его кабинет, он не пытался сделать вид, что работает. Чувствовалось, что и его трясет от всего случившегося.

— Знаете уже? — коротко спросил он.

— Знаю, конечно. Где Павел?

— Это не важно. Нам нужно обсудить общую коммуникационную стратегию, Арден уже едет сюда. Естественно, все, что связано с уголовщиной, мы опровергнем сразу — Романова я вытащил вполне легально. Чуть больше времени займет восстановление репутации…

— Вот это как раз не важно! — перебила его Лана. — Где Павел?!

Лаврентьев вскинул на нее гневный взгляд, он не привык к тому, что его перебивают столь нагло и бесцеремонно. Но, видно, было на ее лице что-то такое, что заставило его отложить упреки и ответить неожиданно спокойно:

— С ним все в порядке.

— С ним не все в порядке. Ни с кем бы не было в порядке после такого! Мне нужно поговорить с ним.

— Если бы он хотел поговорить с вами, он бы вам позвонил, Светлана.

— Ага, это как с утопающими: кто-то орет, умоляя о помощи, а кто-то тихо тонет. Вы ведь и сами знаете, что он не позволит себе показать слабость.

— Это его дело.

Лаврентьев вроде как должен был заботиться о нем — это все-таки его воспитанник, не чужой человек. Возможно, он и сейчас был уверен, что заботится. Но его тупое упрямство оказалось непробиваемым: сколько бы Лана ни билась, нужный ответ он ей так и не дал. Он лишь подтвердил, что Павел не в своей квартире, но это она и так знала, там сейчас журналисты наверняка ползают, как тараканы.

Он не примет такое внимание, нет, он где-нибудь укроется… Вопрос только в том, где.

А еще — в том, не погубит ли его это одиночество, продиктованное исключительно благими намерениями.

* * *

Эдуард прекрасно знал, что он виноват. Несмотря на то, что многое сделал правильно — все равно виноват.

Пацана нужно было забирать раньше. Сразу после того, как умер Сашка… Нет, еще не тогда. Как только в доме появился тот упырь. «Отчим» — это просто слово, просто юридическая роль. Оно вовсе не подразумевает заботу и защиту.

Этот человек не понравился Эдуарду сразу, при первой же встрече. Но это не давало ему никаких прав вмешиваться в чужую жизнь. Павел был под опекой родной матери, разве этого недостаточно? А она обожала своего нового мужа и не сомневалась, что он сделает ее и сына счастливыми. Эдуард предпочел поверить в это. Принять ее версию было не так уж сложно: он жил далеко и не видел, что там творилось день за днем.

Конечно, он приезжал, пусть и редко. Конечно, видел, что пацан покрыт синяками. Он спрашивал об этом самого Павла, но тот вполне бодро заявлял, что упал или подрался с мальчишками. В школе это подтверждали: парень был буйный и умел постоять за себя. Он не выглядел забитым и зашуганным. Никто и предположить не мог, что с ним творится. Ну, или не хотел предполагать.

Уже потом, когда все закончилось, Эдуард не раз спрашивал его, почему он не пожаловался и не позвал на помощь раньше.

— Мать не хотел оставлять, — наконец пояснил Павел. В первый год после возвращения из клиники он вообще отказывался это обсуждать, а потом потихоньку начал. — Она бы от него не ушла, а он бы ее убил, если б больше не смог на меня срываться.

— Она была дура, если согласилась на такое! — вспылил Эдуард.

— Вот видишь? Поэтому я и не сказал тебе. Ты бы не стал ее спасать, только меня.

— Но я же прав!

— Ты прав, — кивнул тогда этот тощий пацан, глядя на Эдуарда единственным глазом глубокого старика. — Она дура. Но она еще и моя мать. Я не мог уйти.

Жаль только, что такая семейная преданность была свойственна не всем. Когда его мать, тоже получившая свое в тот страшный день, очнулась в больнице и узнала, что ее возлюбленный умер, она заявила, что нет у нее никакого сына. Время должно было вправить ей мозги, но не вправило, с тех пор она ни разу не поинтересовалась судьбой Павла. Эдуард тогда хотел ее засудить — было, за что, но пацан его отговорил.

С тех пор он многое пытался сделать, чтобы исправить свои ошибки. Жаль только, что все исправить нельзя. Повязка на лице мальчишки служила лучшим напоминанием об этом, и Эдуарду не хотелось даже думать о душевных ранах, которые увидеть невозможно.

Он так и не узнал, что именно творилось с Павлом Романовым в том доме. Пацан не говорил, он не спрашивал. Психологи, которых нанял Эдуард, может, и знали, однако он не приставал к ним с расспросами.

А может, все подробности не выяснили даже они. Павел всегда был закрытым, это признавали все. Он выглядел вполне спокойным, будто с легкостью все пережил. Однако Эдуард не брался сказать, где заканчивается самоконтроль и начинается правда.

И все вроде как пришло в норму — а потом случилась эта история. Мерзкая, вытягивающая из недр памяти то, что хотелось закрыть там навсегда. Эдуард надеялся, что Романов отправится за помощью к специалисту, как сделал бы взрослый человек. Однако Павел предпочел снова справляться со всем самостоятельно.

Эдуард собирался уважать его волю и не давить, и он делал это, пока не вмешалась девица. Первую атаку Егоровой он, надо сказать, отбил вполне успешно, она все-таки ушла из его кабинета, хлопнув дверью. Он же остался — с долгими часами переговоров по телефону и чувством того, что он напрасно ее прогнал.

Дело было не только в Егоровой. Он прекрасно помнил, как Павел не так давно отправился за этой девицей в огонь. Это могло не значить ничего, он еще со времен своей матери был склонен опекать каких-то дур. Но это же могло значить очень многое…

Эдуард по-прежнему мучился от сомнений, когда девица ввалилась в его кабинет снова — так же бесцеремонно, как в прошлый раз.

— Без вас я все-таки не справлюсь, — обреченно заявила она. — Я знаю, что он затаился где-то за городом, но не могу понять, где. На его имя никакая недвижимость не зарегистрирована, никто не берется сказать, где он бывает, он же одиночка. Только вы и можете хотя бы предположить!

Эдуард, на пару секунд потерявший дар речи от такой наглости, наконец опомнился:

— С чего вы взяли, что он за городом?

— Видела колеса его машины, он часто катается в какое-то место, где с дорогами не очень. Но это может быть что угодно! Без вас я его никогда не найду.

— Вы и со мной его не найдете, я отказываюсь в этом участвовать. У человека должно быть личное пространство, в конце концов!

— А если он умрет в этом личном пространстве? — поинтересовалась Егорова, глядя ему в глаза. — Это вы тоже примете?

— Что за глупости? Он не умрет! С чего ему умирать?

— Если он сочтет, что это единственный способ сохранить гордость — разве нет?

— Он не станет так поступать из-за этих нелепых сплетен!

— А что из этого точно ложь? Вы вот знаете наверняка? И какую долю правды он готов открыть миру? Может, слишком много уже прозвучало?

Она вроде как говорила все верно, но слов Эдуарду никогда не было достаточно. Если бы речь шла об одних лишь словах, он бы просто выставил ее вон.

Однако сейчас ему куда важнее был взгляд Егоровой. Он такой взгляд прежде видел лишь однажды — у мальчишки, выбравшегося из преисподней. Взгляд существа, которое осознает свою физическую слабость, но все равно отказывается сдаваться.

— Черт бы вас обоих побрал, — выдохнул Эдуард. Он быстро написал на листке бумаги адрес и протянул Егоровой. — Держи! Там он, скорее всего.

— У него все-таки есть загородный дом?

— Это дом его отца. Формально зарегистрирован на его мать, но она не была там с тех пор, как убили ее второго мужа.

— Вы хотите сказать, что это… тот самый дом? Вы позволили ему поехать в тот самый дом, прямо сейчас?

Эдуарду и в голову не пришло бы проводить такие параллели, но теперь, когда она заговорила об этом, он почувствовал себя глупо.

— Какая разница? — огрызнулся он. — Он сам это выбрал!

— Ладно, забудьте… Меня на работе в ближайшее время не ждите.

Да кем она вообще себя возомнила? Если бы он сейчас уволил ее по статье, на что имел полное право, она бы на работу в жизни не устроилась! Вот только, глядя на Егорову, Эдуард сильно сомневался, что ее можно напугать таким.

— Показ через три дня, — напомнил он.

— Да мне уже все равно! — отмахнулась она, покидая кабинет.

* * *

Она боялась, что опоздала. Давно боялась — с тех пор, как не смогла найти его в городе. Страх не отпускал ее всю долгую дорогу до загородного дома. Машину Лана не водила, поэтому пришлось ехать поездом, а потом несколько часов идти до нужного дома.

Усталости она не чувствовала, да и темнота, которая за городом казалась кромешной, ее не пугала. Какая-то часть ее сознания подсказывала, что, возможно, Лана ведет себя глупо. Это ведь она виновата в проблемах Павла — пусть и косвенно. Он годами жил спокойно, пока она рядом не появилась. Что, если он догадался об этом? Он умный — и он изначально был против сотрудничества с Охримовским, так что теперь он сумел бы соотнести одно с другим. Ее внезапный визит может не порадовать и даже разозлить его. Что тогда, одной ночью возвращаться к железнодорожной станции?

И все же эти сомнения были недостаточно сильны, чтобы заставить ее бросить все и сдаться. Лана знала, что выбрала самый правильный путь. Уж лучше стерпеть его насмешки и позор, чем упустить нужный момент и никогда не простить себе этого!

Первую небольшую передышку она получила, когда увидела его дом. Дом стоял на невысоком холме, просматривался издалека, поэтому Лана почти сразу различила свет в окнах. Это не означало, что Павел жив — и уж тем более, что он в порядке. Но это усиливало надежду, и теперь Лана ускорила шаг, почти бежала, словно пара сэкономленных минут могла на что-то повлиять.

Она прекрасно понимала, что может застать его таким, каким он был при «болезни» — и это будет даже оправданно. Лана была согласна на любой вариант, кроме его смерти. Ей нужно было как можно скорее убедиться, что с ним все в порядке, поэтому в дверь она постучала неоправданно громко, и поздним вечером это вряд ли стало приятным сюрпризом. Но сдерживаться и действовать нарочито небрежно она не могла. Да и кто бы в такое поверил — что она преодолела столь грандиозный путь просто между делом?

Он все-таки открыл ей, пусть и не сразу. Павел оказался жив, здоров и даже трезв. Он не выглядел ни заплаканным, ни измученным. Скорее, удивленным и уже привычно угрюмым.

— Вы? — поразился он. — Вы что здесь делаете?

Но сил на ответ у нее сейчас просто не было. На этот раз Лана обняла его, не спрашивая разрешения, и, неожиданно для самой себя, расплакалась.

У нее не было никаких планов на эту встречу, за долгие часы дороги она не продумала, что будет правильно, что — нет. Тогда ее мысли упирались лишь в одну границу: убедиться, что он жив. Ну а теперь она просто поддалась моменту и сразу, без вопросов, призналась Павлу, кто запустил эти сплетни и почему тут есть и ее вина.

На сей раз Павел не стал ни отталкивать ее, ни отчитывать. Лана словно потерялась в собственном рассказе, а очнулась уже сидящей на диване — с пледом на плечах и чашкой чая в руках. Павел стоял в дальнем углу и наблюдал за ней оттуда. Он прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди, и выглядел все таким же невозмутимым.

— Вы сумасшедшая, — беззлобно заметил он.

— Да, мне говорили… Ну а что я должна была делать? Просто притвориться, будто я не при делах?

— Понять, что мне это не нужно, например. Я приехал сюда, чтобы избежать суеты. В том, что случилось, я не вижу большой проблемы. Внимание толпы быстро переключается, неделя-другая, и про эту историю все забудут. Так что если вы считаете себя в чем-то виноватой передо мной, не нужно.

Он, кажется, говорил вполне искренне, и все равно поверить, что она настолько сильно ошиблась в нем, оказалось трудно. И вроде как эта ошибка была исключительно ее виной, обижаться тут не на кого, а Лане было неприятно. Чтобы снова не нырять в этот странный разговор, она осмотрелась по сторонам.

Дом был не ветхий, но определенно старый — и больше подходящий семье, чем холостяку. Да тут и жила семья, от них осталось все: мебель, книги, фото на стенах… Не осталось только самой семьи. В свое время дом был обустроен с умом внутри и снаружи, он отлично выдержал испытание временем. Поэтому Павел до сих пор мог пользоваться тем, что создал еще его отец, а вот ремонт он решил не проводить.

И от этого становилось не по себе. Получается, в этих комнатах его били… да и не только били, если фантазии Охримовского имели хоть какое-то отношение к реальности. Разве не хотелось ему уничтожить память об этом?

Видимо, не хотелось, раз он все оставил нетронутым. Даже журнальный столик, глянцевая поверхность которого была покрыта глубокими уродливыми царапинами. Эти царапины, странно изогнутые, показались Лане смутно знакомыми. Она нахмурилась, пытаясь понять, откуда они могли взяться, но подсказка со стороны Павла опередила ее догадки.

— Да, это здесь произошло. Здесь все закончилось.

— Ваш… отчим?.. — произнесла Лана и запнулась, не зная, как вообще правильно задать такой вопрос.

— Ну да, здесь он умер. Он в тот вечер привычно напал на мать. С ним такое случалось — не обязательно с пьяным, иногда просто было паршивое настроение, которое он никак не мог держать в себе. Бил того, на кого первого взгляд падал. Тогда это была она, и ей досталось крепко. Швыряя ее по комнате, он в том числе и на столик ее уронил. А на столике стояла ваза — крупная такая, из добротного толстого стекла. Ваза разбилась, мать отключилась. На этом все могло и закончиться, но тут имел глупость вмешаться я. Я тогда вообще эмоциям поддавался легко, вот как вы сейчас. Потом жизнь научила, а в те годы… Как нечего делать.

Он рассказывал спокойно, монотонно даже. Но это не помешало Лане представить тощего, нескладного подростка, с яростью бросающегося на защиту матери — которая, может, и не была по-настоящему достойна этой защиты… Он сумел отвлечь отчима, но не побороть взрослого мужчину.

— Он перехватил меня за волосы и впечатал лицом в стол. Он так частенько делал, почему бы не повторить? Вот только раньше там не было осколков, а теперь я угодил прямо на них. От вазы знаете, какие осколки получаются? Полукруглые. Те, которые всегда направлены острием вверх. На такого «ежа» я тогда и угодил — с глазом расстался, половину лица стесал. Кровь хлынула во все стороны, столько никогда еще не было, и от этого он растерялся, ослабил хватку… Я-то вообще все помню смутно. Ощущения от потери глаза оказались такими, что сил у меня разом прибавилось. Я его оттолкнул от себя, поднялся, ударил. Он этого не ожидал, потому и на ногах не удержался. Это не навредило бы ему серьезно, если бы он не разбил пустую голову об угол. Вон о тот.

Он кивнул в сторону двери. Повернувшись туда, Лана увидела на косяке темное пятно — не красное, коричневое, выцветшее как будто, и все равно гротескно смотревшееся на фоне невинных обоев в цветочек. Она бы никогда не догадалась, что это кровь. Никто бы не догадался. Невозможно же!

Понятно, что кровь с обоев нельзя было отмыть, так ведь обои можно было переклеить. Однако Павел этого делать не стал, он год за годом приезжал сюда и видел напоминание о том, что с ним сделали — и что заставили сделать его.

Боль такого уровня или сводит с ума, или закаляет — а может, все сразу. Поэтому он и мог оставаться спокойным теперь, поэтому ничему не поддавался. И уж конечно человека, который прошел через такое, не могла задеть мелкая истеричная диверсия, устроенная Охримовским.

— Я не знаю, кто вызвал тогда «скорую», — завершил свой рассказ Павел. — Точно не я, потому что я сразу отключился. Очнулся уже в больнице, и был суд, на котором я ни о чем не сожалел. Я и сейчас не сожалею. Видите, Светлана, какого монстра вы прибыли спасать?

— Как так можно вообще… — прошептала она.

— Не знаю. Может, я был таким всегда, а может, таким меня сделали здесь. Какая уже разница? Если вам очень хотелось кого-нибудь спасти — сожалею, но вы выбрали не того кандидата.

Она и правда чувствовала себя идиоткой. Лаврентьев ведь предупреждал ее! Да и сама могла бы догадаться… Но ей почему-то казалось, что его внешняя холодность — просто доспехи, за которыми нужно прятать душу, способную видеть бессмертие в цветах.

Не было там никакой особенной души. Он обладал талантом — и не более того. Он честно сказал ей об этом еще при первой попытке спасти его после того запоя, который, скорее всего, был для него очередным развлечением.

Что ж, иногда жизнь учит и вот так… это тоже был нужный урок.

— Можно, я уеду завтра? — тихо спросила Лана, не решаясь больше смотреть на хозяина дома.

— Да, так будет лучше. Я постелю вам в гостевой комнате. Не переживайте, Светлана, там еще никого не убивали.

* * *

Лана ожидала, что заснет мгновенно — для этого были все основания. Она с утра оставалась на ногах, потратила немало сил на переговоры с Лаврентьевым, потом было это долгое путешествие — и страшный разговор, последовавший за ним. Мышцы гудели от усталости, голова шла кругом, и сон сейчас стал бы настоящим спасением.

Но не вышло — она уже не первый час лежала в чужой постели и рассматривала темный потолок. Не потому что боялась Павла. Как бы он себя ни называл, настоящим монстром он не был, Лана и мысли не допускала, что он способен напасть на нее. Дело было вообще не в нем, ее не отпускали собственные сомнения.

Что-то в этой истории не клеилось. Он не был тем страдальцем, которого она придумала. Однако не был он и тем роботом, которого пытался изобразить, потерявшим душу много лет назад. Потому что робот как раз не оставил бы здесь ни это кровавое пятно на обоях, ни напоминание о дне, когда он прошел через главную боль своей жизни… Он действовал бы практично, он провел бы ремонт. Но он ездил в родительский дом не отдыхать, это место манило его, как покинутый храм. Неужели только воспоминаниями о том дне?

Лежать и думать об этом больше не было сил. Она выбралась из постели и покинула комнату. Лана двигалась тихо, не включала свет, она не знала, куда ей идти, но не хотела будить Павла из-за своей непонятной прихоти.

Однако очень скоро выяснилось, что будить его не нужно — он и так не спал. Дверь в его спальню оказалась открыта, а за дверью горел свет — неяркий, похоже, от настольной лампы. Заинтригованная этим, Лана подошла ближе, тихо постучала пальцами по дверной раме.

— Павел, вы здесь? — спросила она.

Ответа Лана не получила, но не потому, что он уснул, а потому, что в комнате его не было. Он даже не ложился, кровать осталась застеленной. Похоже, он только что вышел — то ли на кухню, то ли в туалет, это ее не волновало. Лана еще от двери заметила то, что мгновенно завладело ее вниманием, заставило подойти поближе, чтобы рассмотреть получше.

Вся стена комнаты была увешана картинками — распечатками, вырезками из газет, фотографиями. Все это было закреплено без рамок, просто кнопками на старом дереве, и повсюду была она. Лана. Статьи о ней — еще с тех времен, когда она устроилась работать в «Вирелли» и стала демонстрировать первые значимые результаты. Ее фото из соцсетей. Снимки, сделанные уже в дни работы в «Русской легенде». Перед Ланой были даже не месяцы ее жизни — годы!

— Неловко получилось, — прозвучал привычно спокойный голос из-за ее спины.

Лана резко обернулась, настороженная, готовая ко всему. В какой-то момент ей показалось, что перед ней все-таки безумный сталкер. Он сошел с ума в этом доме и заманил ее сюда, он действительно псих, и та кровь на стене принадлежит вовсе не его отчиму, а новым жертвам…

Однако эта иллюзия развеялась сама собой. Перед ней по-прежнему стоял знакомый ей Павел Романов, спокойный, невозмутимый, а вовсе не волк, вовремя натянувший овечью шкуру.

— Что это такое? — пораженно спросила Лана. Да у нее самой не было столько заметок о собственной персоне!

— Это моя большая, большая беда.

— Какая еще беда?

— Я вас люблю.

И даже это он умудрился произнести ровно, обыденно, словно не было в мире факта скучнее. Лане казалось, что удивить ее еще больше просто невозможно, но он пока справлялся.

— Любите?..

И снова перед ней был непроницаемый взгляд робота — говорящего о том, что роботу просто недоступно.

— Люблю. Вы этого не помните, но мы впервые встретились десять лет назад на выставке, посвященной ювелирному делу. Тогда у вас волосы были длиннее, примерно до лопаток, и вы были в зеленом платье. Я это очень хорошо помню, странно даже. Это прозвучит непередаваемо нелепо, и, если бы мне кто другой сказал, что так бывает, я бы не поверил. Вы тоже можете не верить… Но для меня тогда все решилось в один миг. Увидел вас там, возле окна, на вас падал свет… И всё. Сразу понял, что вот это — всё. Простите, если это прозвучит пафосно до пошлости, но вы стали самым красивым человеком, которого я видел.

Она не знала, как на такое реагировать. Люди ведь так вообще не говорят! Даже если чувствуют, не признаются открыто — а он почему-то мог.

— Я, конечно, сразу понял, что мне к вам лучше не подходить, — печально улыбнулся Павел. — Ну где вы, а где я? Но я узнал ваше имя и с тех пор стал наблюдать за вами. Ничего личного, поверьте, только то, что было известно всем. Я знал о вашем браке. Знал о смерти сына. Не думаю, что это меня извинит, но никогда еще я не чувствовал себя таким беспомощным, как в эти годы. Я хотел помочь вам, но не знал, как, я просто этого не умею. Вы пропали из соцсетей, отовсюду, и я не имел права лезть в вашу жизнь…

— Вы не могли меня любить! — наконец опомнилась Лана. — Вы меня даже не знали как человека!

— Разве? А разве каждая ваша работа не была историей о вас?

Ей и теперь хотелось возразить, доказывая, что это бред. Но пришлось прикусить язык, когда она вспомнила, как точно он воплотил «Глицинии» — да и все остальные ее работы.

Это было ненормально, странно, но… Что вообще правильно в любви? Ведь если предположить, что он сказал правду сейчас, многое в его поведении обретало смысл. Желание держаться от нее подальше, стремление не касаться того, что мечтаешь получить — и никогда не сможешь… Его «болезнь» после того, как везде и всюду объявили о ее романе с Юрием Охримовским. Его спокойствие в момент, когда нужно было рискнуть жизнью, чтобы помочь ей.

Но даже если это было правдой, правда все равно оказалась пропитана безумием.

— Если вы действительно меня любите, почему не сказать об этом? Зачем держаться подальше? Я ведь имею право знать, в конце концов!

— Потому что ничего хорошего я вам дать не смогу. Вот поэтому вы вообще не должны были знать об этом. У вас большое будущее, Светлана, я в это верю. А в таком будущем не обойтись одними лишь профессиональными моментами. Нужно, чтобы о вас говорили, на вас смотрели. Чтобы рядом с вами был правильный человек, с которым вас бы называли красивой парой.

— Но любовь же так не работает!

— Она вообще не работает, когда она односторонняя.

Лана сделала несколько шагов к нему, остановилась прямо перед Павлом — так близко, что почувствовала, как он напрягается. И все же он не уходил от нее, только не в этот раз. То ли не мог, то ли хотел покончить со всем, раз уж правда открылась не вовремя.

— А кто вам… да к черту эти условности, надоело уже! Кто тебе сказал, что она односторонняя?

Лана прижалась к нему, закинула руки ему на плечи, не отрывая взгляд. Ему нужно было двинуться совсем чуть-чуть, чтобы поцеловать ее, голову наклонить, и он должен был понять…

Да он и понял, она знала, просто делать не стал. Он перехватил ее за руки и мягко отстранил от себя.

— Нет, — тихо сказал он.

— Почему нет?

— Потому что мне не нужна любовь из жалости. Еще раз, я не собирался ни в чем признаваться и грузить вас этим. Моя любовь — это моя проблема. Если вы думаете, что я буду мстить вам за отказ, то очень зря. Я буду делать то же, что и раньше, и только в ваших интересах.

— А если я хочу быть с тобой?

— Отказать вам в этом тоже в ваших интересах.

— Только из-за внешности?! — возмутилась Лана. Ситуация с удручающей скоростью катилась к абсурду.

— Не только, хотя из-за внешности тоже. Из-за социального престижа, если угодно. Я никогда не смогу вести себя, как тот же Охримовский, а это важно для карьеры. Ну и про психические проблемы нельзя забывать. Сколько бы я ни лечился, это не отменяет то, что было. Чувства, к сожалению, мешают контролю.

Он ведь действительно верил себе, Лана видела. Считал себя дефективным, испорченным так безнадежно, что уже не исправить. Не ненавидел себя, и Лана допускала, что женщины у него были — и с ними он общался иначе. Но ее он любил настолько сильно, что хотел для нее большего, чем мог дать сам.

Доказывать ему что-либо было бесполезно, его упрямство переигрывало даже любовь. Поэтому Лана все же вернулась к нему, зная, что он не оттолкнет, побоится причинить боль. Она поцеловала его сама, не оставляя ему выбора, а он просто не двигался. Лишь когда она отстранилась, чтобы посмотреть на него, прошептал:

— Не надо…

— А я хочу!

Она и правда хотела. Сложные эмоции, не покидавшие ее в эти дни, перерождались в желание. Она никогда не считала Павла уродом, хотя и не любила его. Но она тянулась к его любви — потому что никогда еще не сталкивалась с чем-то настолько сильным. Он завораживал ее, она хотела узнать больше…

А он не позволил.

В какой-то момент он почти поддался, упустил наконец свой безупречный самоконтроль. Павел прижал ее к себе обеими руками, сильно, хоть и не больно. Он не пытался агрессивно забрать ее себе, он, скорее, держался за нее, как утопающий держится за ту самую соломинку. Он, строго управлявший всей своей жизнью, на секунду допустил, что получил нечто, чего по-настоящему желает, о чем мечтает…

Но он, на собственную беду, был слишком умен и слишком силен, чтобы поддаться страсти. Момент прошел, и Павел стал прежним. Лана не сомневалась, что ему больно сейчас, он снова замкнулся где-то глубоко внутри себя.

— Хватит этого, прошу, — только и сказал он.

— Хорошо, — Лана смиренно опустила голову. — Только возвращайся со мной в Москву, пожалуйста.

Оставлять его здесь она не собиралась — наедине с опасно пустым домом и мыслями о том, что он способен усложнить жизнь женщины, которую любит.

— Зачем тебе это?

— Скоро показ, я хотела, чтобы ты был там.

— Ты надеешься взять меня измором? — нахмурился он. Павел пока и сам не заметил, что упустил свое холодно-оборонительное «вы».

— Нет. Я бы хотела, чтобы ты там был, даже если бы не знала всю правду. Это наша общая заслуга! И ты… Ты мне там нужен, с тобой спокойней.

— Хорошо, но с одним условием.

— Каким еще условием? — смутилась Лана.

— Ты возобновишь отношения с Охримовским.

И даже это он умудрился произнести спокойно, а Лана едва удержалась от того, чтобы влепить ему пощечину.

— Что?! Ты совсем двинулся? С этим слизнем? Да ни за что на свете!

— Не по-настоящему, хотя бы публично, — слабо улыбнулся Павел. — Во-первых, это погасит скандал и позволит модному миру сосредоточиться на показе, а не на моей предполагаемой личной жизни. Во-вторых, сам Охримовский, если будет заинтересован, обеспечит лучший пиар. Ты увидишь, насколько это полезно.

— Ну а ты? Тебе же будет больно…

— Выдержу, — рассмеялся он. — Я и не такое выдерживать привык! Ты на меня вообще не оглядывайся. Если ты будешь счастливой, мне этого вполне достаточно.

* * *

Юрий почти жалел о том, что этот показ больше не нужно срывать. Он придумал минимум пять способов сделать это — и все они оказались весьма неплохи. Но когда ему позвонила Егорова и предложила мировую, он не стал отказывать ей. Потому что удар по конкуренту — это, конечно, хорошо, но собственная выгода куда важнее.

Он не тешил себя иллюзией о том, что Егорова внезапно воспылала к нему неземной страстью. Куда там, все же на виду! Ей нужно было создать положительный информационный фон вокруг показа, а заодно и отвлечь внимание от своего опущенного дружка. Юрий не возражал, он знал, как заставить журналистов работать на него.

Правда, до показа оставалось слишком мало времени, чтобы полноценно разыграть карту с историей любви. Но Егорова предложила неплохую альтернативу: она пригласила его на показ и пообещала объявить об их отношениях с подиума, перед десятками журналистов. Его это вполне устраивало.

Первую часть сделки Егорова выполнила безукоризненно. Юрию досталось одно из лучших мест — рядом с редакторами модных порталов и светскими львицами. Он предпочел бы, чтобы Егорова осталась с ним, выглядела она сегодня отлично — на удивление юная, оживленная, в коротком изумрудном платье. Но она в зале вообще не задержалась, она весь показ провела за кулисами — видимо, помогала моделям правильно надевать украшения. Зато неподалеку сидели Лаврентьев и этот одноглазый уродец, которого по просьбе Юрия перестали преследовать. Так что он первую часть сделки тоже выполнил.

А потом Юрий и вовсе забыл обо всем — начался показ. Красоту дизайнер все-таки ценил и признавал чужой гений, когда видел его в таком чистом проявлении. Обе коллекции, оказавшиеся в этот день на подиуме, были великолепны. Одежда, созданная Толи Арденом, отличалась вроде как простым кроем, но и фасон, и ткань были подобранны настолько удачно, что на эти вещи хотелось смотреть, их хотелось примерить, ими хотелось обладать — или обладать той, кто их носит.

Украшения не затмевали платья, они дополняли их, но для Юрия они все-таки имели большее значение. Наблюдая за ними, он укрепился в желании перетянуть Егорову в ювелирный дом «Вирелли», который он уже считал своим. Ее талант изначально сиял ярко, а уж после сегодняшнего он и продаваться будет хорошо.

Перед ним по подиуму проплывали чароитовые глицинии, алмазные россыпи роз, потрясающие опаловые цветы каштана. Все это было не просто сложно придумать — почти нереально сделать. Юрий впервые допустил, что стоит переманить у «Русской легенды» и одноглазого уродца. Ну и что с того, что он крупно должен Лаврентьеву? Уродец очевидно влюблен в Егорову, это только слепой не заметит. Если она поманит, он побежит за ней и будет служить, как покорный пес. Но и угрозой при этом не станет, так что Юрий выигрывал при любом раскладе.

Наконец наваждение сказки оборвалось, показ закончился, и над Красной Площадью грозовым рокотом пронеслись аплодисменты. Модели замерли на подиуме, утонченные, яркие благодаря каменным цветам. Между ними уверенно прошел Толи Арден — как проходил уже десятки раз, он умел держаться на подиуме королем.

Рядом с ним смущенно шагала Егорова, которой опыта как раз недоставало. Но это можно было исправить, конечно. Лоск нарабатывается.

Арден традиционно поблагодарил всех, кого только смог вспомнить. Егорова была не так многословна, ее голос и вовсе дрожал от волнения:

— Я бы тоже хотела сказать спасибо всем, но особенно — человеку, без которого сегодня ничего не получилось бы. Этот человек мне очень дорог, и я… Я его люблю.

Вот даже как, она решила зайти с козырей? Умно.

Юрий усмехнулся, начал подниматься с кресла — и в этот миг заметил, что Егорова пошла не к нему. Она направилась к боковой части подиума и протянула руку одноглазому уродцу, вмиг побледневшему и какому-то жалкому. Она что-то сказала ему так, что услышал только он. Определенно позвала за собой, он попытался отказаться, но Лаврентьев бесцеремонно толкнул его локтем в бок, вынуждая подняться.

Уродец поднялся, но двигался он скованно, будто и сам не мог сообразить, сон это или реальность. А вот Егорова, чтоб ее, ни в чем не сомневалась. Она вывела его на подиум, под прицелы десятков камер, туда, где должен был стоять сейчас Юрий, и поцеловала у всех на виду.

Не для шоу, как ни странно. Юрий глазам своим не мог поверить, но это уродство она целовала как человека, которого действительно любят.

* * *

Отстраняясь от него, Лана чувствовала, как он дрожит. Он, такой сильный и так много прошедший, лишь перед нежностью становился слабым. Поэтому она и не отпустила его окончательно, продолжила обнимать, словно защищая от толпы. Она знала, что дрожь заметила только она. Перед всеми остальными Павел держался неплохо, словно и вовсе не волновался.

— Ты сама не понимаешь, что делаешь, — прошептал он, глядя только на нее.

— О, я как раз знаю, — улыбнулась Лана. — Был только один способ пробиться через ту невероятную стену предубеждений, которой ты себя окружил. Но теперь-то ты видишь? Я не стесняюсь быть с тобой. Я хочу быть с тобой.

— Ты можешь пожалеть об этом…

— Боже, ну пожалею — скажешь мне ворчливо «Я же говорил!» Но что-то мне подсказывает, что не пожалею. Да, я не любила тебя десять лет, но я буду любить тебя дальше. Смирись, ты от этого уже не убежишь! Оставь мне свободу любви, я сама решу, что с ней делать.

— Знаешь, что… Убегать я, пожалуй, устал.

Он наконец-то поцеловал ее сам, и это оказалось на удивление приятно — до мурашек, до тепла, расцветающего в груди, до веры в то, что все действительно будет хорошо.

А толпа не ужасалась выбору Ланы, толпа ликовала рядом с ними, мир был прекрасным и свободным от прошлого, и вокруг них цвели в камнях вечные цветы.

Content

Влада Юрьева
Каменные цветы