Кай-Ове Кесслер

Шум. История человечества. Необыкновенное акустическое путешествие сквозь время и пространство

Kai-Ove Kessler

Die Welt ist laut

Eine Geschichte des Lärms

© Rowohlt Verlag GmbH, Hamburg, 2023

© Кузьмина К.С., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

* * *

«Работать со звуками, запахами и эмоциями – особенно трудная задача для культурологов и антропологов. Однако даже приблизительное знание о них важно для того, чтобы лучше понимать социальную историю и историю повседневности».

Кай-Ове Кесслер

«Познавательно, а зачастую просто поразительно».

Der Spiegel

«Великолепно!»

WDR5

«Можно ли прочесть шум с листа? Еще бы!»

Hörzu

Предисловие

Я создаю шум – следовательно, я существую

Человек познает шум, еще не родившись. Сердцебиение матери, ток ее крови, отзвук движений – едва пробуждаются органы чувств, маленькая жизнь получает первое представление о том, что ее ждет. Рождению предшествуют сильные схватки, мать громко стонет от боли. Появившись на свет, ребенок долго и пронзительно кричит – это не свойственно никакому другому виду млекопитающих. Порой и конец его жизни сопровождают громкие звуки: грохот аварии, гром сражения, рокот или гул природной катастрофы.

Шум бывает тихим, чуть слышным – но тем не менее раздражающим, мучительным, невыносимым. Негромкое тиканье часов. Скрип двери на сквозняке. Звук мерно падающих капель. Ожидание следующего «кап» может так будоражить и обманывать чувства, что объективно тихий звук кажется громоподобным. Неизмеримо, непостижимо громкий, он не дает уснуть.

Шум субъективен. Что одному кажется невыносимым, другому не доставляет никаких неудобств. Шумом можно и наслаждаться, черпая в нем радость и силы.

Шум может успокаивать. Посреди оживленной вечеринки младенцы спят слаще, чем в тишине детской комнаты, заботливо обустроенной родителями. И многие взрослые, возвращаясь из отпуска, с удивлением понимают, что спокойнее всего спится под ровный гул большого города.

Шум был всегда, но не всегда был тем же. Он менялся с течением времени. Он усиливался и уменьшался, пока не достиг кульминации в Новое время, в эпоху промышленной революции.

Секс – тоже источник шума, иногда достаточно громкого для того, чтобы стать предметом судебного разбирательства, ведь нарушение режима тишины является наиболее частой причиной конфликтов между соседями. Шум может превратить и жизнь, и жилище в источник мучений. Это подтверждает опыт миллионов людей, чьи дома стоят у автомагистралей, возле железных дорог и аэропортов. То, что шум вредит здоровью, было ясно достаточно давно, но лишь 30 лет назад ученые начали детально исследовать этот вопрос. К настоящему моменту им удалось доказать, что шум может убивать. Он делает это не сразу, но медленно и постепенно. Его оружие – стресс, высокое кровяное давление и заболевания сердца. Сейчас ученые пытаются выяснить, способен ли шум быть катализатором развития раковых опухолей, деменции или диабета.

Кого-то шум выводит из себя, а в ком-то питает жизнелюбие и радость, бьющую через край. Громкая музыка, любимая детьми, действует на нервы их родителям, однако для самих детей и подростков она является выражением того неописуемого ощущения перемены всего и вся, которое они как раз переживают. «Слишком громко» не бывает! К сожалению, этот подход часто имеет негативные последствия для здоровья молодых людей, которые здесь и сейчас об этом, конечно, совершенно не думают. Технический прогресс последних 40 лет только поощрял их увлечение и привел к последствиям, в некотором роде драматическим. 1 июля 1979 г. появился первый портативный аудиоплеер Sony Walkman. Впервые в истории человек смог слушать громкую музыку в любом месте и в любое время – как дома, так и в дороге.

Вообще-то музыка – это шум. Разумеется, только с точки зрения физики. Я сам музыкант, поэтому знаю, что подобные утверждения могут задеть, уязвить и совершенно испортить отношения. Тем не менее это факт. Если сравнивать уровень звукового давления (громкость звука), то концерт и взлетающий самолет имеют практически одинаковые показатели. При этом не имеет значения, какая музыка звучит, классическая или современная. Только от местоположения слушателя зависит, какой уровень звукового давления испытает он лично. И все же музыка играет особую роль в мире громких звуков. Большинство из них монотонно, музыка же взывает к нашим чувствам с помощью ритма и полифонии.

Шум беспощаден. Нельзя сказать, что человек перед ним беззащитен, однако держать его в рамках становится все труднее. Он проникает сквозь окна, двери и стены. Защита от шума – одна из важнейших задач современного общества, и ее выполнение обходится все дороже.

Шум оказывает существенное влияние на животных и человека. Он может не только воодушевлять и спасать жизни, но и тревожить, и стать причиной депрессии. Людей давно интересовало, как постоянный шум влияет на психическое здоровье. Еще древние римляне обсуждали вопрос, может ли душа занемочь от шума большого города. В данной книге пойдет речь и об этом.

Бывает шум, который слышишь только ты. Шум, который возникает в твоей голове, но не является следствием психического заболевания. Тиннитус – это болезнь цивилизации, которой страдает все больше людей по всему земному шару. Ее причиной может стать нарушение слуха, стресс или повреждения опорно-двигательного аппарата. В работе мозга происходит некий сбой, и человек начинает слышать звуки, которых на самом деле не существует. Я знаю, о чем говорю, потому что сам уже 30 лет живу с двусторонним тиннитусом. Я слышу высокочастотный писк в диапазоне около 4 Гц, а иногда вдобавок к нему тихий низкочастотный стук. Катализатором заболевания стало сочетание стресса с громкой живой музыкой. Осознав, что этот шум останется во мне навсегда, я сначала подумал, что не смогу так жить. Невыносимы были дни, но особенно ночи, когда все вокруг постепенно стихает, и тиннитус правит бал. Тогда этот шум был моим кошмаром, моим злейшим врагом. Затем, с течением времени, я привык к нему – как человек, который уже многие годы живет на улице с оживленным движением и научился не обращать внимания на посторонние звуки. А между тем тиннитус стал моим верным спутником и уже совсем не пугает. Он исправно дает мне знать о чрезмерном стрессе и перенапряжении: звеня на высоких нотах, он призывает меня к порядку. Как бы парадоксально это ни звучало, мой личный шум заставляет меня искать тишину.

Сейчас я осознанно избегаю шума в своем окружении. Мне по душе тихие дома, тихий отдых и тихие люди. Какая ирония судьбы: почти всю жизнь я был музыкантом, шумел больше всех – и вдруг стал так чувствителен к звукам. Но это совсем другая история.

Изучение истории шума сопряжено с одной проблемой. Шумы и звуки мимолетны и исчезают без следа. Только в конце XIX в. появилась возможность их сохранения и воспроизведения. Чтобы описать звучание предшествующих эпох, мы должны искать другие источники: дневники, рассказы путешественников, репортажи, судовые журналы, а также картины, рисунки, скульптуры, рельефы, результаты измерений, архитектурные планы, механические конструкции, чертежи, данные психоакустики, анатомические исследования и даже археологические находки. Там, где мне не удалось найти источник, на помощь приходила фантазия. Перед некоторыми главами вы увидите выделенные абзацы: в них говорится, как я представляю себе звуковую картину того или иного события. А теперь – в путь! Позвольте провести вас по страницам этой многозвучной истории.

От большого взрыва до первых людей. Рождение шума

Что было до Большого взрыва? Бессмысленный вопрос, если верить Альберту Эйнштейну. Он считал, что в момент Большого взрыва появились не только пространство, свет и материя, но и время. Следовательно, никакого «до» быть не может. Тем не менее я пытаюсь представить себе, что же было раньше. Не получается. Я не могу переступить какую-то незримую грань. Если Вселенная возникла из крошечной материальной точки невероятной плотности – кто или что было причиной? Ах да, ни «кого», ни «чего» еще не было. А откуда материя? Не было же ни пространства, ни материи. Голова идет кругом. Единственное, в чем я уверен: с этого загадочного события начинается история всего. Пространства, времени, материи, света, звука. Нет, постойте. Звуков придется еще подождать.

Большой взрыв – тише не бывает

Все существующее, включая время и пространство, началось со взрыва – так называемого Большого взрыва. Отправной точкой современных исследований является теория бельгийского священника и астрофизика Жоржа Леметра (1894–1966), который, в свою очередь, опирался на теорию относительности Альберта Эйнштейна (1879–1955). Сам термин «Большой взрыв», однако, появился только в 1949 г., когда британский астроном Фред Хойл, выступая на радио Би-би-си, решил пошутить по поводу спорной тогда идеи[1].

А между прочим, этот взрыв был самым тихим в истории Вселенной, так как физических условий для возникновения звука в космосе еще не было. Только благодаря взрыву они и возникли. С точки зрения современной астрофизики это событие произошло примерно 13,8 млрд лет назад.

И звук, и шум – это распространение упругих волн (звуковых волн) в газообразной, жидкой или твердой среде, в процессе которого элементарные частицы вещества вынужденно совершают колебательные движения. Поскольку упомянутые частицы, а также время и пространство появились только после Большого взрыва, сам он не мог породить ни звука. Удивительно, но в тот момент царила мертвая тишина. Большой взрыв был бесшумным, так как не существовало среды, в которой могли бы распространиться звуковые волны. Зато его физическое эхо можно уловить даже сейчас: это фоновое излучение, которое равномерно заполняет пространство Вселенной. Американские ученые Джон К. Матер и Джордж Ф. Смут получили Нобелевскую премию 2006 г. по физике за исследование данного феномена.

Космический шум младше, чем время и пространство, но несущественно. Астрофизики обнаружили, что через 380 000 лет после Большого взрыва в бесконечной Вселенной раздался низкий, загадочный звук. Такой низкий, что его не может услышать ни одно живое существо. Его уловили только приборы: крошечный обрывок частотой 1 Гц. Мир как бы ворчит спросонья. Космическая акустика – еще очень юная область исследований, но стремительное развитие радиотелескопов в последние 20 лет расширяет возможности дальнейшего изучения уже известных акустических феноменов древнейшей истории Вселенной. То, что мы можем уловить их сейчас и измерить, объясняется просто: Вселенная постоянно расширяется, и они добираются до нас невероятно долго. В начале 2000-х гг. американский физик Джон Г. Крамер (р. 1934), почетный профессор Вашингтонского университета в Сиэтле, заставил зазвучать волны, распространявшиеся во времени, пространстве и материи в течение 400 000 лет после Большого взрыва. Он свел первые зафиксированные сигналы эха Большого взрыва в единый звуковой сигнал длительностью 100 секунд. По словам Крамера, он похож на «рев турбин реактивного самолета, взлетающего прямо над вашим домом»[1].

В принципе, услышать отзвуки Большого взрыва можно и без дорогостоящего оборудования, которым пользуются современные астрофизики. Достаточно старого УКВ– или СВ-приемника, способного ловить ультракороткие и средние радиоволны. В шум помех между двумя передачами вплетается слабый отголосок Большого взрыва, долетевший до нас через 14 млрд лет. По подсчетам астрофизиков, он составляет всего 1 % шума помех.

Расширялись галактики, рождались звезды и планеты нашей Солнечной системы. Сначала эти процессы проходили совершенно бесшумно, несмотря на сильнейшие ядерные реакции и колоссальные выбросы энергии. В космическом вакууме нет ни шороха, ни звука, поскольку нет среды, необходимой для распространения звуковых волн. Уму непостижимо: мощнейшие взрывы и реакции ядерного синтеза при возникновении звезд и планет протекали в полной тишине. Если бы «Звездные войны» происходили в реальном космосе, Разрушитель Звезд не мог бы шипеть, выпуская лазерный луч. Не смогла бы нарушить космический покой и гибель Звезды смерти, которая на экранах сопровождается низкочастотным басовитым гудением и звуком мощного взрыва. Дух захватывает, но не настолько, чтобы привести в восторг посетителей кинотеатра, так что приходится прибегнуть к помощи голливудских звукорежиссеров.

https://youtu.be/1OpNI5DjxC0?si=AmWdfccusKejnHyx

1. Большой взрыв

Запись смонтирована профессором Джоном Г. Крамером

Вселенная учится слышать

Только 4,58 млрд лет назад стало действительно громко: появилась Земля. В результате дегазации на ней сформировалась первичная атмосфера. С точки зрения современной науки первая газовая оболочка Земли состояла из водорода, гелия, метана и примесей еще некоторых газов. Это крайне токсичная смесь, в наше время она бы уничтожила все живое. Но тогда она помогла свершиться неслыханному: в мире впервые раздался звук, а точнее, грохот. Звуковые волны наконец получили нужные условия для своего распространения. Извержения вулканов, землетрясения, падения метеоритов и прочие космические катастрофы – настоящий акустический апокалипсис, который сейчас трудно себе представить. Вот момент рождения шума.

Превращение нашей планеты из огненно-красной в голубую также сопровождалось громкими звуками. 3,8 млрд лет назад, в архее (второй эон геологической истории Земли), зашумела вода. По расчетам исследователей, на Земле примерно 40 000 лет непрерывно шел дождь. Точнее, не шел. И даже не лил как из ведра. Можно сказать, что над юной планетой разверзлись хляби небесные, но даже библейский потоп на самом деле не выдерживает сравнения с теми массами воды, которые обрушились вниз. Земля остыла, и на ней появились моря.

Первичная атмосфера плохо защищала Голубую планету, поэтому в нее часто врезались метеориты и астероиды (что, по сути, одно и то же). Ее сотрясали землетрясения и извержения вулканов. Весь этот грохот, однако, некому было слушать. На Земле не было таких высокоорганизованных форм жизни, как сейчас. Вероятно, первыми живыми организмами были простейшие бактерии, для которых высокотоксичный газовый коктейль тех времен был эликсиром жизни. А вот воздух, которым дышим мы (78 % азота, 21 % кислорода и примеси благородных газов), их бы точно убил. Следы этих древнейших микроорганизмов, возраст которых насчитывает около 3,77 млрд лет, были обнаружены в 2017 г. на севере Канады.

Эти первые обитатели Земли погибли примерно миллиард лет спустя, их погубил как раз кислород (кстати, продукт дыхания одного из видов бактерий). Но тот же самый кислород дал возможность существования новой форме жизни, которая через миллионы лет эволюции обретет способность слышать.

Ухо, звуковая волна, восприятие – три слагаемых шума

Мы знаем, что жизнь зародилась в воде. В течение миллионов лет Мировой океан населяли беспозвоночные существа, у которых еще не было органов слуха. Первые позвоночные возникли в девоне (ок. 418–360 млн лет назад). Это были рыбы, и они обладали уникальным отличительным признаком: это были первые живые существа, которые могли слышать в современном смысле этого слова.

Уже древнейшие рыбы имели примитивные органы слуха. В отличие от обитателей суши у рыб до сих пор нет среднего уха – только внутреннее. Зато это достижение эволюции они получили первыми и владеют им как минимум 380 млн лет. В начале 2000-х гг. палеонтологи изучили останки доисторической рыбы пандерихтиса (верхний девон, примерно 384–376 млн лет назад). Она жила незадолго до появления земноводных, была похожа на сплющенную сверху латимерию и имела отверстие над внутренним ухом, как все рыбы. Однако у пандерихтиса это отверстие было существенно больше, чем у его предшественников. В 2006 г. шведские палеобиологи Мартин Бразо и Пер Ольберг выдвинули гипотезу, согласно которой среднее ухо наземных позвоночных развилось как раз из этого увеличенного отверстия. Ученые также убеждены, что первые амфибии дышали ушами[2].

Органы дыхания и органы слуха образовали две независимые системы только у тех позвоночных, которые полностью вышли на сушу. О былой связи двух систем напоминает один лишь маленький орган: евстахиева труба, тонкий канал между средним ухом и носоглоткой. О ней знает каждый, кто летал в самолете. Когда на взлете и посадке начинает закладывать уши, мы зажимаем нос и сглатываем. Через евстахиеву трубу воздух движется из носоглотки в ухо и давит изнутри на барабанную перепонку, уже натянутую до предела из-за внешнего давления. Раздается спасительный щелчок, и боль отпускает – внутреннее и внешнее давление выровнялось. Правда, во время болезни этот трюк не работает. Отекшая слизистая не пропускает достаточное количество воздуха в евстахиеву трубу. Тогда от боли в ушах нет спасения. Другая уязвимая категория – маленькие дети. Они часто плачут при взлете и посадке, потому что не умеют сглатывать в нужный момент.

В течение нескольких миллионов лет после выхода на сушу у позвоночных сформировался привычный нам орган слуха: наружное ухо (обычно с ушной раковиной), слуховой канал, среднее ухо и внутреннее ухо с чувствительными волосковыми клетками, которые воспринимают звуковой сигнал, а затем по слуховым нервам информация поступает в мозг. Плюс барабанная перепонка со слуховыми косточками: молоточком, наковальней и стремечком. Это хрупкая и очень чувствительная конструкция. В отличие от многих других органов ухо с трудом восстанавливается после повреждений, а сильная травма может привести к глухоте или тиннитусу, ведь чувствительные волосковые клетки не способны к регенерации.

Чтобы лучше понимать природу шума, нужно взглянуть на него с точки зрения физики. То, что мы называем громкостью звука, по сути является уровнем звукового давления и измеряется в децибелах (дБ). Децибел – это десятая доля бела. Данная единица измерения появилась в начале XX в. и получила свое название в честь Александра Грэма Белла (1877–1922), который наряду с немецким физиком Филиппом Рейсом (1834–1874) был основоположником современной телефонии.

Труднее всего понять, что единица измерения громкости звука имеет логарифмический характер. Попросту говоря: измерение в децибелах не предполагает плавного и равномерного изменения значений, как в случае измерения веса килограммами, а длины – метрами. Уровень звукового давления, измеряемый в децибелах, растет чем дальше, тем быстрее. Его повышение всего на 10 дБ может означать резкое усиление громкости: так, например, звук 60 дБ почти вдвое громче, чем 50 дБ. Начало отсчета, полная тишина, – это 0 дБ. Беседа (от спокойной до очень оживленной) – примерно 50–60 дБ, шум газонокосилки – 70–80 дБ, рок-концерт – 110 дБ. Шум низко летящего самолета находится на уровне около 120 дБ, а грохот взорвавшейся петарды может достигать 140 дБ. После 1925 г. в немецкой психоакустике использовалась еще одна единица измерения – фон. Сейчас она вышла из употребления, но раньше служила для оценки громкости звука в субъективном восприятии.

Вторая важная единица измерения, герц (Гц), получила свое название в честь немецкого физика Генриха Рудольфа Герца (1857–1894). В герцах измеряется очень значимый показатель уровня звука – число колебаний в секунду. Чем выше это число, тем выше тоны шума. Например, низкий гул звучит на частоте 50 Гц (то есть в секунду происходит 50 колебаний), а высокий писк – на частоте 4000 Гц, то есть 4 кГц (килогерц). Человек способен слышать звуки в диапазоне частот от 20 Гц до 20 кГц. Более высокие частоты – это ультразвук, более низкие – инфразвук. Слух животных гораздо острее человеческого, особенно это касается ультразвука. Так, например, кошка воспринимает звуки в диапазоне от 65 Гц до 75кГц, а летучая мышь – от 1000 Гц до 150 кГц.

Частота имеет значение, потому что от нее зависит наше восприятие звука. Низкие тона раздражают слух гораздо меньше высоких. Низкий звук на частоте 10 Гц и силой звукового давления 100 дБ – это громко, но высокий звук (1000 Гц) люди находят громким уже при силе давления 40 дБ. Обыкновенные комары служат наглядным примером того, какими неприятными могут быть высокие тона. Тон звука, издаваемого насекомым в полете, зависит от числа взмахов крыла в секунду: чем меньше это число, тем ниже звук. Крылья мух, например, совершают примерно 300 взмахов в секунду, а у комара этот показатель может быть в 5 раз выше и достигать 1500 взмахов в секунду. Поэтому мухи гудят и жужжат, а комары высоко и пронзительно пищат, превращая летнюю ночь в пытку.

Низкие тона могут звучать угрожающе, но лишь высокие звуки тревожат и пугают по-настоящему. Поэтому сирены звучат на высоких частотах, и ровно по той же причине автомобильная сигнализация не гудит, а пищит и завывает.

Тираннозавр кукарекал на рассвете?

Территория современного Китая в глубокой древности. Заболоченная местность в пойме реки. Здесь растут молодые сочные травы и пасется стадо завролофов. За бульканьем и плеском почти не слышно, как к ним приближается тарбозавр. Сначала он слышит их и чувствует их запах. Он очень плохо видит. Его глазки кажутся совсем крошечными на массивной голове. Зато поражают размеры его зубов – сантиметров по десять каждый. Внезапно одиннадцатиметровый гигант срывается с места и бежит, его массивные ноги с силой отталкиваются от земли, так что она содрогается от каждого толчка. Он не издает ни звука, слышен только его равномерный топот и плеск воды. Стадо обращается в бегство – на долю секунды позже необходимого. Одна из самок поскальзывается в иле и падает. Тарбозавр бросается на нее. Раздается пронзительный вопль, потом характерный предсмертный хрип. И вновь тишина. Лишь на следующий день, на рассвете, ее снова нарушает звук, в последнее время обычный для этих мест: низкое рычание, затем пронзительный, будто чаячий, крик – и так три раза подряд. Этой ночью тарбозавр спарится с самкой.

Никто не знает, какие звуки издавали динозавры. Вот флегматичный 37-метровый гигант патаготитан – очевидно, самое большое животное, когда-либо обитавшее на Земле. Возможно, он мычал, как корова? А вороватый велоцираптор верещал, как рассерженная сорока? Действительно ли рык тираннозавра звучал так грозно и устрашающе, как в кино? «Не стоит питать иллюзий: по этой теме мы не знаем практически ничего», – пишет немецкий палеонтолог профессор Эберхард Фрей[3].

Тем не менее ученые уверены в том, что голос реального тираннозавра звучал совсем не так, как на экране. Поскольку ближайшими ныне существующими родственниками динозавров являются птицы, очень вероятно, что и голоса динозавров (по крайней мере, некоторых видов) были похожи на птичьи. По словам профессора Фрея, «возможно – и это кажется мне весьма забавным, – тираннозавр рекс пел на рассвете, как деревенский петух». Каждый, кого будило на рассвете звонкое «кукареку», знает, насколько громкой может быть эта небольшая птица.

Вот в чем главная проблема палеонтологов: голосовой аппарат состоит преимущественно из мягких тканей. В отличие от костей они не превращаются в окаменелости. Так что для реконструкции голосов динозавров приходится прибегать к аналогиям. Раз динозавры родственны птицам, то, вероятно, у них не было голосовых связок. Скорее они имели резонаторные полости, отдаленно схожие с голосовыми воздушными мешками современных лягушек.

Согласно результатам исследования, проведенного в 2016 г. в Среднезападном университете Иллинойса (США), древнейшие ящеры могли ворковать, урчать и своеобразно подвывать[4]. Объектом изучения в данном случае был сиринкс, голосовой орган современных птиц, который помогает им издавать такие разнообразные звуки – от заливистых соловьиных трелей до мрачного вороньего карканья. Причем во многих случаях птицам, особенно крупным, даже не приходится открывать клюв, чтобы пообщаться друг с другом. Такая особенность известна, в частности, у голубей и страусов. Воркование голубя, например, передается стенками пищевода и кожей горла. Похожим способом извлечения и передачи звука пользуются и страусы – прежде всего, для поиска и привлечения партнерши. Маленьким птахам данный способ извлечения звуков недоступен, они могут только пищать. Чтобы ворковать, птица должна быть достаточно крупной. Так что очень может быть, что ужасный рык тираннозавра в реальности был похож на воркование чудовищного голубя.

Грохот астероидов

Во времена первых животных громкие звуки были скорее исключением, чем правилом. Достаточно высокая тектоническая активность была причиной частых землетрясений и извержений вулканов, но грохот природных катастроф так равномерно распределялся по бесконечным миллионам лет, что практически не беспокоил первых обитателей планеты. Благодаря возникновению лесов на земле наконец зашумел ветер. В этих лесах росли еще не привычные нам деревья, ветер касался лишь листьев (ваий) первых папоротников. Крупные растения появились в девоне, упомянутом выше в связи с возникновением рыб. В 2017 г. палеобиологи описали древнейший известный нам вид растений, принадлежащий к классу кладоксилеевых, ныне вымерших родственников современных папоротников. Они росли на Земле 375 млн лет назад и могли достигать 10 м в высоту[5]. Их древовидный ствол венчала раскидистая крона. Привычных нам хвойных и лиственных деревьев придется еще подождать, но ветер шелестел в гигантских папоротниках уже как в современном лесу.

Однако время от времени происходило нечто апокалиптическое, что просто невозможно было не услышать. Астероиды со свистом приближались к Земле, за грохотом столкновения следовали треск и гул землетрясения. Самый известный в истории взрыв произошел 66 млн лет назад, когда астероид диаметром 10–15 км врезался в нынешний полуостров Юкатан (Мексика). От удара образовался гигантский кратер, диаметр которого составляет около 200 км; только в 1991 г. удалось окончательно доказать его ударное происхождение. И астероид, и кратер получили свое название в честь маленького (чуть больше 4000 жителей) мексиканского поселка Чиксулуб, расположенного рядом с местом взрыва.

Этот убийца из космоса стал причиной массового вымирания, причем не только динозавров. Примерно 70 % живых существ, населявших тогда Землю, не пережили катастрофы. Даже моря лишились большей части своей флоры и фауны. За предшествующие 4 млрд лет на Земле случались разрушения и посильнее, но это был действительно сверхмощный удар. Астероид врезался в Землю на скорости 54 000 км/ч. Согласно последним расчетам, взрыв был в 200 раз сильнее, чем взрыв атомной бомбы в Хиросиме. Первоначальная глубина кратера составляла около 35 км – в него могли поместиться четыре Эвереста. По Земле прокатились волны цунами высотой более 100 м, за ними следовали огонь, дым и раскаленные камни.

Какова была громкость этого взрыва? Ученые полагают, что его слышала вся планета. Мы располагаем более точными сведениями в отношении другого, менее крупного астероида, столкнувшегося с Землей через 50 млн лет после чиксулубской катастрофы. По сравнению с мексиканским гигантом он кажется песчинкой: всего 1,5 км в диаметре. 15 млн лет назад он упал на территорию нынешнего Нёрдлингенского Риса (Южная Германия). Образовался 24-километровый кратер, один из наиболее изученных в мире. Именно поэтому исследователи располагают некоторыми данными о громкости его взрыва.

В 2004 г. были опубликованы расчеты американских и британских ученых, которые провели исследовательскую работу на месте происшествия, в идиллической Швабии. Согласно этим данным, взрывная волна, поднятая астероидом, прошла по всему земному шару. Ученые рассчитали, что грохот взрыва мог долететь до другого полушария за 18 часов, преодолев расстояние 20 000 км. Громкость звука за это время снизилась до 40 дБ, примерно так звучит прибой или спокойная беседа. Из этого можно сделать вывод, что гигантский астероид Чиксулуб точно должен был прогреметь на всю планету[6].

Итак, полученные данные можно экстраполировать на мексиканскую катастрофу. Поскольку чиксулубский астероид был примерно в 10 раз больше, то и шум от него, соответственно, должен быть намного сильнее. Точные расчеты – дело будущего, но ученые предполагают, что грохот этого взрыва был достаточно отчетливо слышен по всей Земле. Поскольку взрывная волна обогнула планету несколько раз, вполне вероятно, что динозавры и их современники слышали гул катастрофы дважды или трижды.

К счастью, подобные бедствия происходят относительно редко. 66 млн лет назад столкновение Земли с астероидом привело к гибели большинства доминирующих видов жизни, включая динозавров, и к глобальному похолоданию. С другой стороны: какая удача для небольших крысоподобных млекопитающих зверьков, которые пережили эту ядерную зиму в своих маленьких норах. И для людей, их далеких потомков. Должно пройти еще более 60 млн лет, прежде чем первобытный человек выйдет на сцену истории.

Как человек изобрел шум

Группа приближается очень медленно. Я должен быть осторожен – скрытый скалой, я встаю против ветра и наблюдаю за ними. Им повезло на охоте. Самый крупный из них тащит за собой убитое животное. Внезапно он останавливается, и вся группа располагается на привал. Большой человек берет тяжелый светлый камень, а вслед за ним – второй, потемнее. Я знаю эти темные камни, они есть только здесь. Он размахивается и со всей силы бьет светлым камнем по темному. Это похоже на удар молнии. Камень с треском и грохотом раскалывается, падают обломки, а человек бьет снова и снова. Ветер несет ко мне этот пугающий шум, я дрожу. Но вдруг все стихает. Мгновение спустя Большой что-то рычит, я его не понимаю. Я вижу, как он поднимает вверх кусок черного камня – тонкий и гладкий. Затем он вонзает осколок в заднюю ногу своей добычи. Большая удача – найти такие камни. И еще бо́льшая – добыть мясо, чтобы разрезать его каменным лезвием.

В течение сотен тысяч лет первобытный человек слышал только звуки природы: топот бегущих стад, гром, ливень. Пожалуй, самым громким событием в его жизни была гроза. Землетрясения, оползни, извержения вулканов и цунами не в счет, они происходили очень редко. В целом мир был удивительно тих. Шелест ветра, шум дождя, голоса животных и птиц – вот что окружало первобытных людей. Сумеречных и тем более ночных зверей человек боялся; тем важнее было различать их голоса. Первобытные люди в саваннах Восточной Африки были не только охотниками, но и добычей хищников. Чуткий слух не просто помогал ориентироваться на местности, иногда от него зависели жизнь и смерть.

Шум был жизненно важен. Поскольку сам по себе он возникал лишь эпизодически, людям приходилось иногда устраивать его специально – прежде всего, с целью самозащиты, но иногда он помогал и нападать. Шум пугал добычу и гнал ее в ловушку. Громкий крик и удары держали хищников на расстоянии. Шум не оставляет следа, который могли бы обнаружить археологи, однако мы можем обратиться к данным этнологии.

История антропогенного шума начинается давным-давно. Более 2 млн лет назад первобытные люди обнаружили, что острые края камня превосходно режут мясо и отделяют его от костей. Возможно, кто-то по неосторожности поранился таким каменным «ножом» и так обнаружил его полезные свойства. Сначала такие орудия труда были только случайными находками. Первобытные охотники и собиратели немедленно подбирали все, что могло пригодиться, но столь же быстро выбрасывали то, чем пользовались, – на радость современным палеоантропологам.

В какой-то момент (и, скорее всего, опять случайно) первобытный человек вида Homo совершил открытие, изменившее мир. Он обнаружил, что камень можно ударить другим камнем – и он расколется на искомые осколки. Так возник новый, ни на что не похожий шум. Для первобытных людей он наверняка звучал непривычно. Если вы когда-нибудь пробовали сильно ударить камнем о камень, вы знаете, какой получается грохот. Так в мир пришел антропогенный шум.

Долгое время его зачинщиком считался Homo habilis (ок. 2–1,5 млн лет назад). Останки этого вида людей были найдены в Северной Танзании, в ущелье Олдувай. В 1960 г. кенийский предприниматель Джонатан Лики обнаружил там почти целиком сохранившуюся челюсть ребенка. Через четыре года Луис Лики, отец Джонатана, кенийский палеоантрополог британского происхождения, классифицировал находку как останки Homo habilis, «человека умелого». Люди этого вида уже умели изготавливать каменные орудия труда – они были обнаружены в тех же археологических слоях, где лежали останки.

Первыми орудиями труда считаются так называемые галечные орудия (pebble tools), возраст которых может насчитывать до 2,6 млн лет. Это были простые, грубо обработанные камни. Правда, современные находки могут оказаться всего лишь отходами производства: ученые предполагают, что древние люди использовали только по-настоящему острые осколки, а неудачные сразу выбрасывали. Между тем еще не до конца решен вопрос, к какому виду принадлежали изготовители галечных орудий: наряду с Homo habilis рассматривается его предшественник Homo rudolfensis и более поздний Homo erectus. В настоящее время считается, что орудия труда изготавливали еще раньше и другие высшие приматы, предки гоминид-австралопитеков, больше похожие на обезьян, чем на людей.

Как бы то ни было, здесь начинается история антропогенного шума. А шум – это цивилизация. Долог был путь от звука соударения камней до инфернального гула атомного взрыва. Но первый шаг был сделан.

Открытие музыки

В какой-то момент первобытный человек заметил, что громкие звуки – это не просто шум, они обладают какой-то чарующей силой. Неизвестно, когда это произошло. По аналогии с аборигенными культурами можно предположить, что первые музыканты отбивали ритм палочками по кускам древесины особых сортов (так называемая резонансная древесина). У нас нет археологических свидетельств существования «барабанов» каменного века, но, скорее всего, первая музыка была именно такой. Источником звука могли быть куски дерева, камни или крупные кости. Для извлечения звука подходили палочки или тонкие косточки. Настоящих барабанов, флейт и свистков в нижнем палеолите еще не было, их научились делать существенно позже, когда люди покинули Африку и начали расселяться по Азии и Европе.

Невозможно с уверенностью сказать, действительно ли музыка возникла из этой ранней формы шума, но это весьма вероятно. Возможно, первобытный человек заметил, что громкий стук палок, которым он отпугивает диких зверей, звучит сам по себе неплохо. Более того, ритм и созвучие необыкновенно притягательны, так что люди начали производить эти звуки специально, даже когда им не нужно было защищаться от зверей. К сожалению, мы никогда не сможем узнать, как в точности звучали первые концерты в истории человечества.

https://youtu.be/3ZlB9KWpbJ0?si=IajDgJVHkUOzWpuj

2. Мелодия каменного века

Звучание доисторической флейты (реконструкция)

Можно составить лишь некоторое представление о том, как это было. В распоряжении археологов есть инструменты каменного века. Уже в палеолите люди вырезали из бивня мамонта трещотки и погремушки. Такие артефакты были найдены в Бельгии, их возраст насчитывает около 70 000 лет. Прочие известные нам инструменты имеют гораздо более поздние датировки и происходят из верхнего палеолита. К их числу относится, например, флейта из бивня мамонта, найденная в Лонетале (Германия, Баден-Вюртемберг). Ее возраст – 35 000 лет. Освоение огня представителями рода Homo послужило для них толчком к развитию за счет возможности питаться мясом и больше отдыхать, поэтому у Homo sapiens уже появились более утонченные средства извлечения звука. В минуты досуга один из наших далеких предков вырезал из кости стервятника музыкальный инструмент, по звучанию похожий на современную флейту-пикколо[2]. А звук гуделки (вихревого аэрофона) был похож на гудение мощного вентилятора[3].

От расселения homo sapiens до первых цивилизаций. Распространение шума

Ранние миграции человека: мой шум везде со мной

Без нас на планете точно не было бы так шумно. 300 000 лет назад в Африке появился современный вид людей, Homo sapiens. С расселением этого вида по земному шару распространился антропогенный шум. Наши предки покинули Африку около 60 000 лет назад и постепенно, в ходе миграции разделяясь на группы, заселили все континенты, включая Австралию и Америку.

Каждое поколение продвигалось немного дальше в этом путешествии и обладало определенными навыками, которые совершенствовались на новом месте. Это все происходило очень медленно – тогда технический прогресс шел маленькими шажками. Более 2 млн лет назад прогремел первый удар, превративший камень в галечное орудие труда. Только через миллион лет после этого человек принес в мир новый вид шума: потрескивание пламени. Древнейшее в мире точно идентифицированное кострище было обнаружено в пещере Вондерверк (Южная Африка). Скорее всего, у этого огня миллион лет назад грелись представители вида Homo erectus.

Примерно в 12-м тысячелетии до нашей эры, по окончании последнего ледникового периода, началось глобальное потепление, а вместе с ним – неолитическая революция, начало нашей цивилизации. Переход к земледелию и скотоводству, избыток продовольствия, разделение труда и появление ремесел – все это заставляло людей подолгу оставаться на одном месте и менять мир вокруг себя. Древнейшие свидетельства оседлости происходят из Леванта и Месопотамии. Перейти к оседлому образу жизни людям позволили благоприятные изменения климата: он стал достаточно теплым и влажным, чтобы в нем могли расцвести первые цивилизации.

Внезапно появилось множество занятий и нововведений, изменивших акустическую среду обитания людей позднего каменного века. Каменными мотыгами они рыхлили землю. Часами вращали каменные жернова, измельчая в муку зерна первых культурных растений – эммера (полбы обыкновенной), спельты, пшеницы-однозернянки. Перейдя к оседлости, сообща рубили деревья каменными топорами. Глухие удары топоров и топориков были несомненным признаком близости человеческого жилища, и группы переселенцев уже издалека могли понять, что скоро встретят других людей. Итак, человек эпохи неолита начал менять окружающий мир и его акустическое наполнение. Производство каменных орудий труда росло и совершенствовалось. Мастера-ремесленники делали рубила, топоры, тончайшие пластинки-«лезвия», ножи, резцы, скребки и знаменитые неолитические топорики, первые гладко отшлифованные орудия, изготовленные человеческими руками. Они до сих пор являются одной из визитных карточек той эпохи. Шлифовка орудий, кстати, тоже была источником громких звуков.

Приручив волка, человек получил верного спутника – собаку, а кроме того, теперь ему реже приходилось слышать волчий вой вблизи собственного жилища. Вой волков тысячелетиями неусыпно преследовал первобытных людей, но теперь он уступил место другому звуку, несомненно полезному и более приятному – лаю сторожевых псов, предупреждающих об опасности. Примерно 11 000 лет назад началось одомашнивание скота, сначала коз, а затем, примерно 10 000 лет назад, овец. Вслед за ними в жизнь человека и в звуковую картину его мира вошли коровы и свиньи. Лошадь была одомашнена тысячелетиями позже; теперь люди могли разводить лошаков и мулов. 5000 лет назад в поселениях Передней Азии раздался новый звук – жужжание пчел, единственного одомашненного людьми насекомого. Так сформировалась акустическая среда, характерная для аграрного общества: блеяние овец и коз, мычание, ржание, хрюканье, жужжание. Где-то она остается такой и поныне.

В точности неизвестно, как звучали поселения первых земледельцев и скотоводов. Письменных источников, естественно, не существует. Мы можем обрисовать обстановку лишь приблизительно, опираясь на археологические находки или на результаты этнологических исследований аборигенных культур, находящихся сейчас на схожем уровне развития. В частности, очень показательным может быть полевой эксперимент, проведенный в начале 1960-х гг. американским врачом Сэмюэлем Розеном (1897–1981). Розен был ведущим отологом и отохирургом в госпитале Маунт-Синай (Нью-Йорк). В 1950-х он впервые провел успешную операцию на внутреннем ухе и спас от глухоты больного, страдавшего отосклерозом (окостенением внутреннего уха). Помимо того, он был членом Американского отологического общества и в этом статусе боролся с шумом, который создавали автомобили, города и первые рок-музыканты. И вот этот человек задался вопросом, как мог звучать мир в далеком прошлом. На рубеже 1960/1961 гг. Розен и его коллега отправились в глухую африканскую деревню, где проживали представители народа мабаан. Цель ученых находилась в 650 км южнее Хартума, столицы Судана, и была совершенно оторвана от цивилизации. На глазах изумленных аборигенов медики распаковали измерительные приборы и начали проверять, насколько здесь шумно (или тихо). Их сообщение позволяет представить себе, что и как было слышно в доисторическом поселении[7].

«Согласно показаниям шумомера, в целом уровень звукового давления в деревне не превышает 40 дБ – за исключением ранних утренних часов, когда раздаются голоса домашних животных и птиц (петуха, ягненка, коровы или голубя). В течение шести месяцев в году до трех раз бывают грозы с сильными ливнями и двумя-тремя громкими ударами грома. Некоторые мужчины занимаются хозяйственной деятельностью – например, сбивают пальмовые листья деревянными палками. Однако отсутствие поблизости резонансных поверхностей, таких как стены, потолки, полы или твердая мебель, является, очевидно, главной причиной низкого уровня звукового давления, зафиксированного шумомером: всего 73–74 дБ в непосредственной близости к работнику». Громче (100 дБ) становится только по праздникам.

Розен открыл современному человеку мир тишины и первозданной чуткости слуха. Впоследствии он рассказывал журналу Spiegel, что даже глубокие старики народа мабаан слышали превосходно и могли общаться шепотом, находясь на значительном расстоянии друг от друга[8].

Однако тишина – признак застоя, противного человеческой природе. Уже в каменном веке начинается история горного дела, торговли и ремесла, решительно изменивших акустическую среду обитания человека. Возраст древнейшего янтаря, найденного в Египте, насчитывает 6000 лет. Очевидно, его привезли по некоему древнейшему торговому пути – этакая международная торговля эпохи неолита. На территории Египта тоже добывали полезные ископаемые: уже за 35 000–30 000 лет до н. э.[4] началась разработка верхнеегипетских месторождений кремня. Так антропогенный шум проник в недра земли. Затем человек открыл новый чудесный материал и вместе с ним – новую эпоху в истории звука.

Звон металлов: новая эра в истории шума

Металлический звук ассоциируется в первую очередь с насилием, разрушением и смертью, а вовсе не с прогрессом, развитием технологий и цивилизацией. Это звук высокий, чистый, звенящий, но резкий, холодный и агрессивный. Дерево, напротив, ассоциируется с теплом, уютом и защищенностью. Стук по дереву звучит глухо, глубоко и мягко. Звук камня – это мощный рокот, пугающий и мрачный. Он символизирует не только силу и прочность, но и разрушительную ярость природы.

Человек познакомился с металлами уже в конце каменного века. Возраст небольших металлических артефактов, недавно обнаруженных в Малой Азии, насчитывает примерно 12 000 лет. Тогда это были просто случайные находки. Очевидно, внимание людей привлекали блестящие камни необычного цвета, и они подбирали самородное речное золото, красноватую медь, а еще – метеоритное железо, дар небес в прямом смысле слова. Именно из такого железа был выкован маленький кинжал, обнаруженный в гробнице Тутанхамона. В те времена металл был еще редкостью, а значит, никак не влиял на акустическую среду, окружавшую человека.

Перемены начались только в 4 тысячелетии до н. э., когда люди научились добывать медь. В Иордании, на берегу Красного моря, археологи раскопали целый «индустриальный парк» энеолита[9]. Под холмом (теллем) Худжайрат аль-Гузлан в древности находилось поселение, жители которого профессионально и с размахом занимались обработкой медной руды. Само месторождение находилось примерно в 30 км от этого места. Использование самородного металла было только началом; подлинным шагом вперед стал переход к его добыче, выплавке и обработке. Благодаря первым кузнецам сформировался новый, чрезвычайно впечатляющий звуковой ландшафт: шипение печей, стук, скрежет, звуки оттяжки и заточки вошли в жизнь человеческих поселений. Чуть позже молоты застучали по наковальням; в течение тысячелетий этот звук будет самым громким из тех, что мог производить человек. Его уровень громкости – 150 дБ, современные самолеты взлетают тише.

С самого начала кузнеца окружал магический ореол. Волшебным и таинственным казалось все: удары молота, летящие искры, удивительные трансформации материала. Но главное, производство, обработка и использование металла означали наступление новой эпохи, что отражает само ее название – медный век. За ней последуют века бронзовый и железный, и эти наименования столь же наглядно демонстрируют, какие глубокие и радикальные перемены внесло в жизнь человека освоение каждого из упомянутых металлов. Железный век, в общем-то, продолжается по сей день, хотя технический прогресс давно уже связан с выплавкой стали и производством микрочипов. Использование металлов – меди, серебра, золота, свинца, бронзы, латуни, железа, стали, титана, алюминия – стоит в одном ряду с изобретением колеса, парового двигателя и компьютера.

Шум кузницы, который слышали жители каждого доисторического поселения, стал главным акустическим признаком современности, прогресса – и насилия. Много лет спустя римский поэт Вергилий (70 до н. э. – 19 н. э.) пытался представить себе, как звучал мир до открытия металлов и последовавших затем войн:

Жил Сатурн золотой на земле подобною жизнью.

И не слыхали тогда, чтобы труб надувались гортани,

Чтобы ковались мечи, на кремневых

гремя наковальнях[5][10].

Мы громкие, и нас много: города каменного века

Создавать шум можно без металлов и без машин – человек справится сам. Театралы знают: когда тысяча человек, с нетерпением ожидающих начала оперы, тихонько болтают в концертном зале, журчание их голосов сливается в один мощно рокочущий звуковой поток. Когда 50 000 футбольных фанатов видят, как их команда забивает гол, – рев сотрясает трибуны. Этот феномен был известен уже в доисторическую эпоху. Там, где собиралось много людей, становилось шумно. Сам по себе человек довольно тих, но тем больше он шумит в компании себе подобных. Десять человек громче одного, тысяча – громче сотни.

В палеолите людей еще не слышно. Последние исследования исходят из того, что численность охотников и собирателей, населявших Европу примерно 40 000 лет назад, в ледниковом периоде, едва ли превышала 1500 человек[11]. Это невероятно мало. Начало таяния ледников, глобальное потепление, расселение по континентам и переход к оседлости привели к тому, что численность населения Земли стала стремительно расти. Возможно, уже в неолите (12 000 лет назад) она увеличилась примерно до 2 млн человек. Еще через тысячу лет, по оценке статистиков, это число практически удвоилось. К началу нашей эры на Земле обитали почти 200 млн человек. Основой этого демографического роста стал избыток продовольствия (достижение неолитической революции), а следствием – решительные изменения в акустическом окружении древних людей.

История городов начинается в неолите, по окончании ледникового периода, и уже тогда городская жизнь была весьма шумной. Самые разнообразные хлопоты, суета, крики, шум ремесленных мастерских – древний горожанин должен достаточно громко заявить о себе, чтобы его заметили.

Примерно 11 000 лет назад люди начали собираться там, где были наилучшие условия для жизни, – в мягком климате Плодородного полумесяца между Тигром и Евфратом, на берегах Нила, Инда, в Китае, в Центральной и Южной Америке. Начиная с 8-го тысячелетия до н. э. возникают поселения в Месопотамии, Малой Азии и на Ближнем Востоке. Население первых городов, таких как Иерихон (на территории современной Палестины) или Чатал-Хююк (современная Турция), насчитывало уже около 2500 человек; однако в строгом смысле слова это были всего лишь разросшиеся деревни. Настоящие города возникли только в Месопотамии, на территории современного Ирака. Эреду (Эриду), Урук и Вавилон были первыми мегаполисами на свете. Великолепные здания, рынки, празднества, религиозные культы и продукты ремесла привлекали самых разных людей из самых разных мест. С тех пор «вавилонское столпотворение» означает мультикультурность, а также шумную толпу.

Углублялось разделение труда, поскольку теперь сельская округа городов могла производить достаточно пищи, чтобы прокормить ремесленников. Гончары, каменотесы, столяры, кирпичники в городах селились компактно, образуя особые кварталы, существование которых хорошо прослеживается по данным археологии. Такой порядок был выгоден всем, поскольку он упрощал логистику и организацию производства, а также гарантировал взаимную поддержку членам профессиональной группы.

Каждый квартал звучал по-особому. Грохот, доносившийся из мастерской кирпичника, служил путеводной нитью для тех, кто искал стройматериалы, или заставлял выбирать кружной путь, если они были не нужны. На древнем рынке крики торговцев смешивались с голосами домашнего скота и птицы. Пока люди не освоили выплавку металла, самыми шумными мастерами были каменотесы, неустанно стучавшие своими медными инструментами. Данные археологических раскопок показывают, что их кварталы нередко располагались на окраине поселений.

Вероятно, шум первых городов мешал людям, хотя прямых доказательств этому нет. Как бы то ни было, первые города становились удивительными островками шума в море тишины. Кроме того, это были новые, необыкновенно сплоченные человеческие сообщества, которые наверняка дарили ощущение надежности и безопасности тем, кто к ним принадлежал.

Поистине божественно: шум природы

Природа – это покой и безмятежность, на лоне природы мы прячемся от повседневной суеты. А еще это грозная разрушительная сила. Гром и молния, бури и ливни, землетрясения, извержения вулканов, цунами – все это древние стихийные силы, которые создают ужасный шум. Разряд молнии и удар грома были самыми громкими звуками, которые слышал древнейший человек. Ему было страшно – как и нам в наше время. А лучшее средство от страха – это знание.

Древние люди еще не знали причин природных явлений. Они искали там, откуда приходит шум, – на небесах, под землей, в неизведанных морских глубинах. Вот одна из причин того, что первые боги человечества – это боги природных сил. С точки зрения древнего человека, именно они бушевали и грохотали, сражаясь между собой, гневаясь на людей, справедливо наказывая врагов или карая нас за грехи, а иногда и предупреждая о грядущем несчастье. Иногда боги буянили спьяну. В те времена подобных объяснений было вполне достаточно.

Понятие «священный шум» (Sacred Noise) было сформулировано канадским ученым Рэймондом Мюрреем Шафером (1933–2021) в 1970-х гг.[12], однако корни его уходят вглубь веков, когда люди считали гром голосом бога, милостивого или грозного. Зевс-громовержец, глава греческого пантеона, и соответствующий ему в римской мифологии Юпитер почти всегда изображались с молнией в руках. Германский бог Тор и кельтский Таранис также отвечали за гром и молнии. Уже тогда шум был символом великой власти, ведь грозе внемлют все. Кто говорит громко – тот прав, и за ним победа. Кто управляет небесным шумом, тому принадлежит и власть над землей.

Мифология полна шумных сцен. Древнегреческий поэт Гесиод (VIII в. до н. э.) описал сотворение мира (а вместе с ним и грозы) в поэме «Теогония» – ясно, логично и последовательно. Между богами и титанами разворачиваются грандиозные битвы за власть:

Столь оглушительный шум поднялся от божественной схватки.

С ревом от ветра крутилася пыль, и земля содрогалась;

Полные грома и блеска, летели на землю перуны,

Стрелы великого Зевса. Из гущи бойцов разъяренных

Клики неслись боевые. И шум поднялся несказанный

От ужасающей битвы…[6][13]

И в Средние века люди были уверены в божественном происхождении грома. Это убеждение смогла разрушить только эпоха Просвещения и связанный с ней рост научного знания. Теперь мы знаем, что гром – это звуковое явление, вызванное стремительным расширением воздуха, нагретого электрическим разрядом молнии до 30 000 °C. А его грохот – звуковая волна, которая может быть слышна на расстоянии до 50 км. Ежедневно на Земле происходит до 30 млн разрядов молнии. Каждый год эти разряды поражают примерно 700 человек. И что удивительно – большинство потерпевших после этого остаются в живых. Американский лесник Рой Салливан (1912–1983) якобы перенес семь ударов молнии, не получив никаких повреждений. Казалось бы, благодаря науке загадка грома и молний была разрешена окончательно – и все же она сохранила часть былой магии.

Библейский шум: Господь бушующий

Библия также полна историй о чрезвычайно шумных проявлениях божества. Бог иудеев и христиан скор на расправу, гнев его громок и разрушителен. Картина грядущей гибели Вавилона в Книге пророка Исаии звучит так: «Рыдайте, ибо день Господа близок, идет как разрушительная сила от Всемогущего… Для сего потрясу небо, и земля сдвинется с места своего от ярости Господа Саваофа, в день пылающего гнева Его… Шакалы будут выть в чертогах их, и гиены – в увеселительных домах. Близко время его…» (Ис. 13: 6, 13: 13, 13: 22–14: 1)[14].

Когда египтяне не пожелали отпускать народ Израиля из рабства, Моисей воззвал к Господу, и тот наслал на угнетателей гром, молнии и огненный град. Посланные Богом громы и молнии поражали также других язычников, в особенности врагов избранного народа – всегда оглушительно, величественно и неотвратимо.

Все это неспроста. Рисуя звучные, потрясающие картины божьего возмездия, авторы библейских текстов убеждали в его непогрешимости и непоколебимости. Господь велегласен и всемогущ, его правосудие сопровождается священным шумом. Особенно яркий тому пример – передача драгоценных скрижалей Завета с десятью заповедями Моисею и еврейскому народу. В конце этой важной сцены Бог поставил жирный восклицательный знак: с небес раздался гром и гул, так что каждому стало понятно, насколько серьезны Его намерения. «Весь народ видел громы и пламя, и звук трубный…» (Исх. 20: 18).

В какие-то моменты источником божественного шума становятся и люди, хотя ради этого пророкам приходилось прибегать к некоторым хитростям. Возьмем, например, известнейшее звуковое событие Священного Писания – трубы Иерихона. Их звук был якобы столь силен, что смог разрушить городские стены. Согласно книге Иисуса Навина (Нав. 6), Иерихон был первым городом на западном берегу Иордана, который захватили и разрушили евреи. И все это – одной силой звука. С Божьей помощью глас трубный сделался якобы таким громким, что стены Иерихона пали, и евреи беспрепятственно вошли в город. Однако эта история – плод фантазии авторов библейского текста.

В библейское повествование вкрались ошибки. Так, в частности, «звук трубный» издавали не трубы, а семь шофаров – традиционные музыкальные инструменты, которые делают из рогов животных. Их можно услышать на иудаистских богослужениях, они издают низкий глубокий гул. «…И семь священников пусть несут семь бараньих рогов пред ковчегом; а в седьмой день обойдите вокруг города семь раз, и священники пусть трубят в рога; когда затрубит бараний рог, когда услышите звук рога, тогда весь народ пусть воскликнет громким голосом, и стена города обрушится до своего основания» (Нав. 6: 3–4)[15].

Однако шофар не может создать звуковую волну такой силы, чтобы она разрушила стену. А кроме того, ветхозаветному повествованию противоречат археологические находки. Так, Иерихон в XIV в. до н. э. был еще небольшим поселением, настолько незначительным, что он был сдан без боя и после этого даже не сразу заселен. Важнее всего, однако, тот установленный факт, что в те времена Иерихон не был укреплен, как и абсолютное большинство городов Ханаана. Стены, которую можно было бы разрушить, просто не было. Правда, засвидетельствованы позднейшие разрушения городских укреплений. Вероятно, эти руины, известные уже современникам, и стали основой для легенды об иерихонских трубах.

Итак, в ветхозаветном повествовании врагам избранного народа приходилось несладко. В реальности, однако, победа досталась египтянам. Именно они продолжили историю шума, реализовав первые крупные строительные проекты в истории человечества.

Большая стройка: как звучал Древний Египет

Сегодня особенный день. На рассвете я услышал, как отец кормит животных. Птицы щебечут, ветер тихонько шелестит в кронах пальм, растущих у хижины. Вдали лает собака. Вода окрасилась зеленым – так происходит каждый год, когда солнце стоит в самой высокой точке неба. Вода с плеском и бульканьем наполняет небольшие каналы, прорытые на полях, – это разливается Нил. Все привычное сегодня выглядит немного иначе, потому что сегодня отец впервые берет меня с собой – к Великому дому. Его очертания видны на противоположном берегу реки, и я смотрел на них с тех самых пор, как вошел в разум. Он почти готов. Светлая сияющая скала, сотворенная человеческими руками. Сегодня я впервые увижу ее вблизи. Со всей деревни собираются люди, и мы с отцом также садимся в лодку, чтобы переправиться на другой берег реки. Нас окутывает утренняя прохлада. Причалив, мы приближаемся к строительной площадке. До моих ушей доносится странный жужжащий гул тысячи голосов. В нем можно различить самые разные звуки: стук медных резцов, громкие крики начальников, скрип и скрежет гигантских деревянных полозьев – и глухие стоны пятидесяти мужчин, которые волочат вверх по наклонному помосту тяжелую ношу. Возле кладовой с инструментами сидят на земле другие мужчины, они с жутким лязгом затачивают медные резцы, теряющие остроту так быстро. И неумолчный стук молотков, доносящийся из каменоломни, – там самые сильные работники отбивают от цельной скалы куски камня.

Пирамида Хуфу (Хеопса) была первым в истории примером поистине крупного строительного проекта. Примерно за 2600 лет до н. э., когда строительство приближалось к концу, в нем были одновременно заняты несколько тысяч человек. Обнаруженные в 2000-х гг. погребения свидетельствуют, что первые строители были, скорее всего, свободными людьми. Пользуясь вынужденным бездельем в сезон нильского половодья, когда работать на полях было невозможно, они как раз могли отправиться в Гизу. Греческий историк Геродот (ок. 484–425 до н. э.) считал, что для постройки пирамиды Хеопса требовалось 100 000 рабочих. Современные исследователи называют разные числа: от 8000 до 300 000 человек.

Впрочем, точное число не так важно. Молодых людей, стекавшихся в Гизу со всего Древнего царства, ожидало не только потрясающее зрелище – звуковой фон также поражал воображение. Стук бронзовых инструментов, скрип и скрежет их заточки (возможно, точильщики работали даже посменно, но все равно не справлялись с объемом работы). Крики надсмотрщиков, голоса работников, оглушительный грохот салазок с каменными блоками. Египтяне уже были знакомы с колесом, однако не использовали его для транспортировки грузов. Так что песком пустыни скрипели тяжело груженные полозья, которые тащили люди – с кряхтеньем и стонами. Зубилом служил твердый камень типа гранита, который загоняли в породу молотком, громко стуча. Облицовочные плиты шлифовали речной галькой или самим песчаником, что позволяло добиться особенно гладкой поверхности.

Источником шума были не только строительные работы. Тысячи людей нуждались в пище, питье и ночлеге: носильщики, каменотесы, плотники, художники, повара, врачи и писцы. По меркам Древнего мира, Египет был высокотехнологичным государством. Его инженеры, архитекторы и чиновники организовывали бесперебойный подвоз стройматериалов из Египта (по Нилу) и соседних государств (вплоть до дальних торговых путей по Красному морю). Эти транспортные артерии днем и ночью пульсировали движением, которое сопровождалось рокотом, стуком, топотом, шумом и гулом голосов множества людей.

Египтяне уже занимались лечением болезней уха. Об этом свидетельствуют медицинские папирусы из Крокодилополиса, города, расположенного к юго-востоку от Каира. (Фрагменты текста были расшифрованы в 1976 г. египтологом Евой Реймонд.) В этом древнем медицинском справочнике перечислялись такие жалобы пациента, как шум в ушах, колющая боль, некие проблемы с серной железой, а также частичная или полная потеря слуха. Предусмотрен был и рецепт: например, против шума в ушах выписывали бальзам из соли, древесных соков и смол[7][16].

Религиозные празднества были поистине массовыми мероприятиями. Ежегодно в честь богов устраивались торжественные процессии, такие как фестиваль Опет, посвященный разливу Нила. Тысячи людей собирались возле храмов, в гаванях и на берегах Нила, чтобы встретить божество или отпраздновать годовщину царской коронации. Даже по современным меркам это были мегасобытия. По сообщению Геродота, на празднике в нижнеегипетском городе Бубастис собрались 700 000 человек. «Всенародные празднества египтяне справляют не один раз в году, а весьма часто. Чаще же всего и с наибольшей охотой египтяне собираются в городе Бубастисе… Плывут туда женщины и мужчины совместно, причем на каждой барке много тех и других. У некоторых женщин в руках трещотки, которыми они гремят. Иные мужчины весь путь играют на флейтах. Остальные же женщины и мужчины поют и хлопают в ладоши»[8][17].

В XVII в. до н. э. страну фараонов заполонили новые звуки: конское ржание и топот копыт. Коней привели гиксосы, группа семитских народов из Восточного Средиземноморья. Они захватили Египет и правили там приблизительно сто лет. Впоследствии кони оставались знаком процветания и высокого статуса, они принадлежали почти исключительно царям. Шум конюшен был неотъемлемой частью невероятно долгой (почти 90 лет) жизни Рамсеса II (ок. 1303–1213 до н. э.). Многочисленные рельефы изображают легендарного фараона врезающимся в гущу сражения на грохочущей боевой колеснице, запряженной лошадьми.

Возможно, в Древнем Египте шум имел совсем не то значение, которое мы приписываем ему сейчас. Он мог вовсе не утомлять, а опьянять – особенно в сочетании со всеми чудесами этой земли. И все же в одной сказке сохранилось свидетельство того, что шум мог действовать на нервы даже в стране фараонов. Примерно в середине XVI в. до н. э. Египет был разделен между двумя враждующими правителями: гиксосом Апопи и египтянином Секененра. Однажды гиксос потребовал от фараона, чтобы тот очистил некий фиванский водоем от бегемотов, не дающих ему уснуть: «Царь Апопи послал к тебе, чтобы передать такие слова: прикажи бегемотам покинуть водоем, который находится к востоку от Южной столицы (Фив)[9], ибо они не дают сну прийти к нему ни днем, ни ночью – рев их наполняет уши его»[18].

История сохранилась не полностью, и мы не знаем, чем закончился конфликт. Возможно, это просто фольклорный сюжет. Не исключено, впрочем, что дело вскоре дошло до прямого столкновения между фиванским царем и гиксосом, который оставался для египтян узурпатором. Получается, что соседская ссора в конце концов породила ужаснейший из громких звуков – шум войны.

Античность. Шум – это сила

Furor belli: шум, наводящий страх

Керамические снаряды яйцевидной формы, примерно 1100 штук. Они лежат вразброс в руинах дома, обрушившегося 5500 лет назад. Две дюжины абсолютно новых керамических ядер сложены аккуратными рядами – пращник из древнего Хамукара ими так и не воспользовался. Американские археологи, проводившие раскопки в Северной Месопотамии (современная Сирия), обнаружили глиняные ядра в 2006 г. и сразу поняли, что этот след оставила война. И не просто война. Если интерпретация находок верна, то перед нами склад боеприпасов[19], и он может быть свидетельством организованных боевых действий, происходивших за 3500 лет до н. э. – древнейшей из известных на сегодняшний день войн.

Война – это акустическое насилие. Она оглушает, приводит в ужас, травмирует, но в то же время может возбуждать, побуждать к действию и подогревать пыл. Мировая литература и историография полны описаний войны и ее звуков.

Уже в Античности на поле боя сходились многотысячные армии. Схватку сопровождали стук мечей о щиты, боевые вопли, громыхание колесниц, конское ржание, сигналы труб. Ближний бой звучал плотно и отчетливо, римские легионеры могли на слух определить, где и что происходит. Оружие дальнего боя, напротив, ассоциировалось (и ассоциируется до сих пор) с неопределенностью, тревогой, коварством. Снаряды, выпущенные из баллист и катапульт, свистели в воздухе и поражали цель внезапно. Как гром с ясного неба обрушивался на солдат жужжащий град стрел, выпущенных вражескими лучниками. Яркое описание римской атаки с применением этого оружия дает историк Иосиф Флавий, еврей по происхождению, в своей хронике Иудейской войны 66–71 гг. Разрушительный эффект имели выстрелы из баллисты – полевого орудия торсионного действия, которое могло метать тяжелые дротики и болты; один такой снаряд мог убить сразу несколько человек. Камни, пущенные из катапульт, пробивали бреши в крепостных стенах и башнях.

Но особенно боялись в древности пращников. Их снаряды, каменные или свинцовые, могли поразить цель в любой момент и даже пробить доспехи. Иосиф Флавий в красках описывает атаку римского войска под предводительством Веспасиана, будущего императора, на крепость Иотапату (Йодфат) в 67 г.: «…до того ужасна сила камнеметов. Но еще более устрашающими, нежели осадные орудия и их снаряды, были свист летящих и грохот падающих камней. Постоянно раздавался стук от падения тел, сбрасываемых одно за другим со стены, а в городе женщины подняли пронзительный крик, которому вторили со стены стоны умирающих мужчин»[10][20].

Гомер писал о легендарной Троянской войне – но ориентировался, очевидно, на реалии современных ему сражений. Вот описание схватки троянцев и греков:

Сходились войска с оглушительным криком…

С меньшим плещутся шумом о сушу свирепые волны…

Меньше и ветер шумит, на высоковолосые дубы

С ревом обрушившись, – ветер, дающий сильнейший из шумов.

Все они меньше шумят, чем звучали над полем сраженья

Клики троян и ахейцев, поднявшихся друг против друга[11][21].

Греция, родина философии, поэтического искусства, классической архитектуры и демократии, была в первую очередь театром боевых действий. В течение 600 лет, пока расцветала греческая культура, просвещенные эллины вели бесконечные войны. Иногда против внешнего врага (в частности, персов, а позже – римлян), но по большей части друг с другом. Утонченные предводители городов-государств – Афин, Спарты, Фив, Коринфа – не стеснялись добиваться своих целей с применением грубой силы. Шум войны был грекам привычен и многократно отражен в произведениях литературы. Им восхищались, его воспевали.

Шум бывал и оружием. Он мог стать фактором устрашения или внезапности. «Иногда полезно вступать в сражение с шумом… ибо телодвижения, крики и звук оружий могут поколебать твердость духа сопротивников», – пишет греческий полководец Онасандр (I в. до н. э.) в своем трактате «Стратегикос» (XXIX)[12][22]. Римские легионы шли в бой, ритмично, в такт ударяя мечами по деревянным щитам. Должно быть, шум поднимался адский; иногда он заставлял противника пасть духом еще до начала схватки. Свою лепту вносили трубачи, в распоряжении которых были громко гудящие медные рога (корну) и сигнальные трубы (литуусы), звучащие высоко и пронзительно. Частью экипировки был пояс-цингулум, украшенный металлическими подвесками и пластинками, которые гремели и бряцали при ходьбе. Дополняют картину солдатские сапоги, подбитые железными гвоздями. Все вместе создавало акустический образ, который определенно достигал своей цели – смутить и устрашить противника.

Их противники, однако, тоже умели использовать шум. В своем сочинении «Германия» римский историк I в. Тацит сообщает, что германские племена перед атакой поют бардит (barditus), специальный боевой напев[13]. Мужчины подносят щиты ко рту и начинают тихо гудеть. Постепенно звук нарастает и дополнительно усиливается, отражаясь от поверхности щита, пока не превращается в мощный рев, сопровождающий атаку. Этот прием германцы использовали на протяжении столетий, о чем свидетельствует историк IV в. Аммиан Марцеллин: «Начинаясь в пылу боя с тихого ворчанья и постепенно усиливаясь, клич этот достигает силы звука волн, отражающихся от прибрежных скал»[14][23]. В создании шумового эффекта германским воинам помогали женщины. Греческий историк Страбон (ок. 63/64 до н. э. – ок. 23/24 н. э.) в своей «Географии» рассказывает о жрицах племени кимвров: «Во время сражений они били в шкуры, натянутые на плетеные кузова повозок, производя этим страшный шум»[15][24].

С римскими легионами шум войны распространился по всему известному тогда миру – от Британии до Северной Африки, от Испании до границ Индии. Кажется, будто эта первая мировая держава воевала непрерывно. На самом деле большинство римских граждан, не исключая даже легионеров, жили преимущественно мирно. Однако выступление в поход римской армии, которая в лучшие свои времена насчитывала до 30 легионов общей численностью приблизительно 200 000 человек, было внушительной демонстрацией силы. Возьмем для примера печально известную битву при Каннах, состоявшуюся 2 августа 216 г. до н. э. недалеко от побережья Адриатического моря, к югу от Рима. На поле боя встретились 86 400 римлян (историки смогли подсчитать точную численность войска) и 60 000 карфагенян во главе с Ганнибалом. Это громкое событие закончилось сокрушительным поражением римлян. Почти 55 000 человек погибли.

Эволюция шума как психологического оружия шла совершенно неожиданными путями. Самое позднее в VI в. до н. э. в Индии стали использовать боевых слонов – в первую очередь как средство устрашения. Их рев, фырканье и топот должны были приводить противника в смятение и обращать в бегство. Этим, очевидно, и ограничивалась эффективность слона как боевой единицы. Из Индии данная новинка перешла в Персию. Первым из европейцев, кто познакомился с устрашающими животными, был Александр Македонский, а вовсе не римляне. Достаточно уверенно можно говорить о том, что 1 октября 331 г. до н. э. в битве при Гавгамелах войско Александра встретилось с боевыми слонами персидского царя Дария III.

В 218 г. до н. э., когда карфагенский полководец Ганнибал совершил свой знаменитый переход через Альпы, 37 его боевых слонов были римлянам уже не в диковинку. На 60 лет раньше они уже сражались в Южной Италии с царем Пирром Эпирским – и потерпели поражение, одной из причин которого стали 20 боевых слонов Пирра. Однако победа заморского царя оказалась обманчивой. В битве погибло множество его солдат. «Еще одна такая победа – и все мы погибнем!» – якобы воскликнул он. Отсюда пошло крылатое выражение «пиррова победа». В раннем Средневековье боевые слоны, громко трубя, сошли со сцены европейской истории и окончательно превратились в легенду.

Как функционировала система связи в огромных армиях древности, не имевших ни радио, ни полевых биноклей? Мы близки к пониманию того, как это было. Поскольку в шуме сражения речевая коммуникация была практически невозможна, римляне делали ставку на зрительные и звуковые сигналы. Последние находились в сфере ответственности военных музыкантов – энеаторов (aeneatores). Приказы передавались подразделениям с помощью определенных сигналов рога. Наблюдая за движением знамен (signum), полководцы могли следить за выполнением своих распоряжений. Трубачи всегда стояли возле знаменосцев (signifer). Их роль в войске была одной из важнейших. Если знаменосец погибал, его немедленно сменял новый легионер. Сложную сигнальную систему дополняли также высокие резкие звуки литууса, низкое гудение тубы и громкий хриплый рев буцины. Вот как Полибий описывает войну, которую римляне вели с кельтами в 225 г. до н. э.: «Действительно, число трубачей и свирельщиков было у них невообразимо велико, а когда все войско разом исполняло боевую песню, поднимался столь сильный и необыкновенный шум, что не только слышались звуки свирелей и голоса воинов, но звучащими казались самые окрестности, повторявшие эхо»[16][25].

Мегаполис Рим: шум кружит голову

Я живу плохо даже по римским меркам – на пятом этаже, под самой крышей. В двух моих комнатушках достаточно места, но жить здесь – то еще удовольствие. Окна не закрываются, а стены настолько тонкие, что я слышу ссоры соседей и сбоку, и снизу, да во всех подробностях. Хотя я живу очень высоко, мои комнаты наполняет уличный гвалт. За окном целыми днями надрываются торговцы, а плотник, у которого я работаю, начинает громыхать инструментами именно тогда, когда я отдыхаю. И ночью покоя можно не ждать, ведь в это время на улицу выезжают повозки. Щелканье кнутов, грохот окованных железом колес, крики и склоки возниц… Кто попадает в Рим, оказывается воистину в царстве Гадеса, даже перевозчику платить не надо. Полночи на первом этаже шумит таверна, а когда последние гуляки разбредаются по домам, начинаются занятия в школе через дорогу. Вход в нее прикрывает лишь тонкая занавеска. С утра пораньше звонкие голоса начинают скандировать длинные стихи; иногда кто-то из учеников вскрикивает, потому что его (или ее) ударил учитель. На Бычьем форуме третий день разбирают развалины инсулы, которая рухнула посреди ночи со страшным грохотом. Из всех жильцов уцелели только трое. Что ж, нет худа без добра – мой дом хотя бы частично выстроен из обожженного кирпича.

История Рима началась с кучки глиняных хижин меж знаменитых семи холмов. Типичное захолустье. В 509 г. до н. э. римляне изгоняют своего последнего царя, этруска Тарквиния Гордого; с этого момента начинается возвышение Рима и превращение его в мировую державу. Тогда никто еще не подозревал, насколько шумным станет впоследствии этот город. Римский историк Тит Ливий (59 до н. э. – 17 н. э.) уже знал о какофонии на берегах Тибра. И он записал знаменитую легенду о том, как шум спас Рим на заре его истории, – о капитолийских гусях[17], что предупредили римлян о нападении кельтов, войско которых подошло к городу в 387 г. до н. э. Гусиный гогот разбудил солдат как раз вовремя, чтобы они могли защитить святилища Капитолия. Конечно, гуси были не простые, а священные – птицы богини Юноны. Римляне были обязаны жизнью благосклонности богов, явленной в шуме. Впоследствии шум будет портить им жизнь.

Почти тысячу лет город на берегах Тибра был центром, в котором творилась история Европы, Северной Африки и Передней Азии. Он достиг такого уровня развития культуры, техники, науки, военного искусства, торговли и транспорта, что его влияние на европейскую цивилизацию заметно до сих пор. А вот что еще достигло небывалого уровня: шум, наполнявший городские улицы и уже поразительно напоминавший современный мегаполис. Грохот, крики, стук и гул – просто беспримерные. Рим шумел ровно, непрерывно, неутомимо, и днем, и ночью. Он раздражал, оглушал, сводил с ума, как ни один город прежде. Огромные толпы, узкие улицы, плотное движение, многоэтажные дома, бурная деятельность, развлечения, кровавые игры и скачки – целая лавина звуков обрушивалась на беззащитных жителей города.

Пешеходы, паланкины, всадники и повозки заполняли улицы так, что не протолкнешься. Оглушительно грохотали колеса, окованные металлом. Уличные торговцы перекрикивали друг друга; ремесленники стучали, пилили и громыхали у всех на виду. Специальные рабы громко требовали дать проход их хозяйке или хозяину, а посреди суматохи бегали бездомные собаки. На рассвете к обычному городскому шуму присоединялись пекари: рабы начинали толочь в ступе зерно, чтобы сделать муку. Сапожники, столяры, стекольщики, гончары, мастера серебряных дел и изготовители инструментов работали прямо под спальнями обывателей. Ремесленники, по большей части свободные бедняки и амбициозные вольноотпущенники, были зачастую не богаче тех плебеев, которые вынуждены были терпеть их громкое соседство. А поскольку ремесленники жили там же, где работали, они сами превращали свою жизнь в акустический кошмар. На протяжении столетий Рим оставался самым шумным городом мира, и после его падения прошли еще столетия, прежде чем у него появился достойный преемник.

Рим был первым в истории городом-миллионером. В точности неизвестно, когда именно численность населения достигла миллиона человек. Некоторые авторы полагают, что уже в I в., по мнению иных – только в 330 г. Вместе с численностью населения рос и уровень шума. Звуковой ландшафт Рима можно достаточно надежно реконструировать, опираясь на археологические находки, древние городские планы, сохранившиеся здания и свидетельства современников, таких как Ювенал или Марциал.

Одним из наших источников будут сочинения римского поэта Горация (65–8 до н. э.), который описывал городской шум детально и живо. Два тома его «Посланий» были опубликованы в начале правления императора Августа. Жизнь метрополии представлена в них чрезвычайно красочно. Своему другу, романизированному галлу Юлию Флору, Гораций писал: «Кроме того, неужели, по-твоему, можно поэмы / В Риме писать среди стольких тревог и таких затруднений?»

Шум делает жизнь поэта невыносимой, а творческую жизнь – невозможной:

Тут поставщик, горячась, и погонщиков гонит и мулов,

То поднимает, крутясь, тут ворот бревно или камень;

Вьется средь грузных телег похоронное шествие мрачно;

Мчится там бешеный пес, там свинья вся в грязи пробегает, —

Вот и шагай и слагай про себя сладкозвучные песни.

Любит поэтов весь хор сени рощ, городов избегает…

Ты же стремишься, чтоб я среди шума дневного, ночного,

Песни слагая, ходил за поэтами узкой тропою[18][26].

Римский сатирик Ювенал описывал шум императорского Рима с иронией и сарказмом:

А в каких столичных квартирах

Можно заснуть? Ведь спится у нас лишь за крупные деньги.

Вот потому и болезнь: телеги едут по узким

Улиц извивам, и брань слышна у стоящих обозов, —

Сон улетит, если спишь ты как Друз, как морская корова… …нам, спешащим, мешает

Люд впереди, и мнет нам бока огромной толпою

Сзади идущий народ: этот локтем толкнет, а тот палкой

Крепкой, иной по башке тебе даст бревном иль бочонком… …елку шатает

С ходом телеги, сосну привезла другая повозка;

Длинных деревьев шатанье с высот угрожает народу.

Если сломается ось, что везет лигурийские камни,

И над толпой разгрузи́т эту гору, ее опрокинув, —

Что остается от тел? кто члены и кости отыщет?

Труп простолюдина стерт и исчезнет бесследно, как воздух[19][27].

Богатые римляне старались избегать неблагополучных районов, таких как пресловутая Субура – квартал бедняков и проституток, лежащий к востоку от Императорского форума. Днем и ночью там было грязно, опасно и невыносимо шумно. Прямо по улицам разгуливали куры, собаки, коровы и свиньи, а также ослы, мулы и даже верблюды. Чтобы удовлетворить потребность горожан в мясной пище, через Рим гнали целые стада.

Все жители императорского Рима нуждались в крыше над головой. К их услугам были многоэтажные дома – инсулы, уже обладавшие всеми акустическими недостатками многоквартирных жилищ. Постройки такого рода существовали уже в эпоху республики. Ко времени империи они так выросли, что могли насчитывать шесть и более этажей. Рим рано начал расти в высоту, поскольку возможности его расширения по горизонтали были ограничены. С увеличением числа инсул росла и шумовая нагрузка на их жителей, которую создавали беспокойные соседи, скверная шумоизоляция, высокая плотность населения и близость мастерских к жилым помещениям.

По приблизительным подсчетам, в эпоху поздней империи в Риме было более 46 000 многоэтажных домов. Большинство римлян арендовали жилье, только богачи могли позволить себе отдельный дом. Таких особняков в городе насчитывалось всего 1800. Некоторые виллы находились вдалеке от многолюдных плебейских районов, однако шум города был слышен и там. Богатые семьи старались оберегать покой хотя бы в своих владениях. Иные могли позволить себе особого раба, силентиария (silentiarius), который отвечал за тишину и порядок в потоке повседневных дел. Начиная с I в. свидетельства существования таких рабов обнаруживаются и в Риме, и в провинциях. Силентиариев отличали, многие из них смогли выслужить себе свободу и стать вольноотпущенниками (liberti).

Тишина стала предметом роскоши, доступной лишь богачу, и то не всегда. Аристократ или просто зажиточный гражданин, всадник или сенатор – стоило ему переступить порог собственного дома, он вновь оказывался во власти хаоса.

Бегство из городов

Уже в те времена, в Риме, выяснилось, кто больше всего страдает от шума. На него жаловались в первую очередь писатели, поэты, ученые и прочие работники интеллектуальной сферы – ситуация, характерная и для наших дней. Для Франца Кафки, Генриха Гейне или Артура Шопенгауэра (подробнее о них и еще о многих других страдальцах речь пойдет дальше) Рим был бы адом на земле. Очень трудно думать и записывать свои мысли, когда город буквально захлебывается криком, словно перевозбужденный младенец.

Пытаясь дать научное объяснение феномену звука, античные философы и ученые зашли в тупик. Что такое шум? Каким образом мы слышим? Пифагор Самосский (ок. 570—ок. 490 до н. э.), сформулировавший всемирно известные законы геометрии, был также автором идеи, согласно которой небесные светила, вращаясь, издают звуки, высота которых зависит от расстояния между телами и скорости их движения. Обычное человеческое ухо не в состоянии услышать эту «гармонию сфер». Аккорды земной музыки, однако, устроены по образу и подобию небесной.

Известна античная легенда о Пифагоре в кузнице[20]. В ней говорится, что великий философ и математик однажды остановился у мастерской, привлеченный гармоничным звоном кузнечных молотов. Ему удалось установить связь между красотой созвучия и весом инструмента. Массы двух гармонично звучащих молотов находились в таком же отношении друг к другу, как высота производимых ими звуков. Так впервые были математически описаны чистые интервалы: октава, кварта и квинта. Хотя современная наука опровергла существование якобы обнаруженной Пифагором связи, его до сих пор считают основателем математического анализа музыки. Скорее всего, и это не так, однако именно он впервые заявил, что мир звуков имеет свою организацию и механизм действия. Он проложил путь современным исследователям акустики, саунд-дизайнерам и уполномоченным по защите от шума[21].

Древнегреческий историк Страбон упоминает самое «громкое» живое существо, известное в Античности. Его длина всего несколько миллиметров[22], но внешность обманчива. Чтобы привлечь партнершу, самец певчей цикады сокращением мышц приводит в колебание звуковую мембрану, расположенную на брюшке. Извлекаемый таким образом звук может достигать громкости 100 дБ – громче, чем иная газонокосилка. В своей «Географии» Страбон называет его «самым звучным» (VI, 1, 9), а Платон сравнивал цикад с певчими птицами и считал их помощниками муз. Судя по их описаниям, в Античности звон цикад многим нравился. Честно говоря, у меня есть некоторые сомнения по этому поводу.

Поэт Марк Валерий Марциал (ок. 40 – ок. 103/104) родился в тихой испанской провинции, поэтому до конца своих дней так и не привык к римскому шуму. Переехав в столицу, первые несколько месяцев он провел на третьем этаже инсулы на Квиринале, примерно там, где сейчас стоит знаменитый фонтан Треви. По его словам, ночью там стоял такой грохот, будто по спальне марширует вся римская армия. В своих знаменитых «Эпиграммах» он жалуется: «Ладно, коль будят пять раз, вовсе ж не спать тяжело» (IX, 68, 10)[23][28].

Покровительство состоятельных людей позволило ему впоследствии купить маленький дом в сельской местности, где он мог хотя бы время от времени укрываться от городского шума. Его эпиграмма позволяет представить себе, от чего он бежал:

Зачем, ты хочешь знать, в сухой Номент часто

На дачу я спешу под скромный кров Ларов?

Да ни подумать, Спарс, ни отдохнуть места

Для бедных в Риме нет: кричит всегда утром

Учитель школьный там, а ввечеру – пекарь;

Там день-деньской все молотком стучит медник…

Не смолкнет ни жрецов Беллоны крик дикий,

Ни морехода с перевязанным телом,

Ни иудея, что уж с детства стал клянчить,

Ни спичек продавца с больным глазом…

Тебе же, Спарс, совсем и невдомек это,

Когда ты нежишься в Петильевом царстве…

А нас толпы прохожих смех всегда будит,

И в изголовье Рим стоит. И вот с горя

В изнеможенье я на дачу спать езжу…

(XII, 57)[29]

Негодование поэта вызывала в числе прочего расположенная по соседству начальная школа. В таких небольших частных заведениях учителя (litteratores или grammatici) за скудное вознаграждение преподавали детям письмо, чтение и счет. Помещения были обычно открытые, от улицы их отделяла только тонкая занавеска. Декламация хором, удары палок, крики учителя – все эти звуки беспрепятственно проникали наружу и вливались в общий гвалт.

Две эпиграммы Марциала целиком посвящены школам. В первой он предлагает некоему учителю деньги, сколько тот получает за свой многошумный урок, чтобы на сей раз помолчал. А в другой рекомендует ему немедленно, в июле, отпустить детей на каникулы – и лучше сразу до октября. «Ночи молчанья петух хохлатый еще не нарушил, как раздаются уже брань и побои твои», – жалуется невыспавшийся поэт.

Часть хоть ночи проспать нам дай, – умоляют соседи…

Учеников распусти! Не желаешь ли с нас, пустомеля,

Сколько за ругань берешь, ты за молчание взять?

(IX, 68, 9–12)[30]

Почти болезненно восприимчив к шуму был Луций Анней Сенека (ок. 4 до н. э. – 65 н. э.). Искренний приверженец философии стоицизма, он терял стоическое спокойствие, если дело касалось шума. В Байях, курортном местечке на берегу Неаполитанского залива, ему приходилось жить над термами, всегда полными посетителей. В одном из писем своему другу Луцилию он жалуется на беспрестанный шум многолюдной купальни. В ней, мол, поднимается такой гвалт, что невозможно собраться с мыслями. Особенно досаждали ему массажисты, игроки в мяч и фитнес-фрики (такие были и в древности). «Когда силачи упражняются, выбрасывая вверх отягощенные свинцом руки, когда они трудятся или делают вид, будто трудятся, я слышу их стоны; когда они задержат дыханье, выдохи их пронзительны, как свист; попадется бездельник, довольный самым простым умащением, – я слышу удары ладоней по спине, и звук меняется смотря по тому, бьют ли плашмя или полой ладонью. А если появятся игроки в мяч и начнут считать броски, – тут уж все кончено» (56, 1)[24][31].

Выщипывание волос особенно нервировало нашего героя. Эпиляцию делали не только женщины, но и мужчины, как свидетельствует поэт Овидий в своем «Искусстве любви». С помощью воска и пинцета древние бьюти-мастера удаляли волосы с ног и подмышек. Эта косметическая процедура явно не предназначалась для чувствительного слуха: «Вспомни про выщипывателя волос, который, чтобы его заметили, извлекает из гортани особенно пронзительный визг и умолкает, только когда выщипывает кому-нибудь подмышки, заставляя другого кричать за себя» (56, 2).

Крики, плеск воды, когда в нее прыгает купальщик, голоса торговцев: нервы Сенеки на пределе. «К тому же есть еще и пирожники, и колбасники, и торговцы сладостями и всякими кушаньями, каждый на свой лад выкликающие товар. – Излив душу, он спокойно и грустно заканчивает: – Ты железный человек! Ты, видно, глух, если сохраняешь стойкость духа среди всех этих разноголосых нестройных криков» (56, 3)[32].

Трибуны ораторов: распространение новостей

Приятно звучащий голос – это дар и подспорье. Если человек заикается или голос его звучит плохо, и даже самое лучшее образование ему не поможет. Когда Марк Туллий Цицерон (106–43 до н. э.), пожалуй известнейший римский оратор, публиковал свои трактаты «Об ораторском искусстве», он точно знал, в чем заключается это искусство. Для него важны «чистота и ясность языка» и «чистота речи», говорит герой трактатов, учитель Красс[25][33]. Чрезмерно мягкая, женственная манера речи столь же неуместна, как подчеркнуто «мужицкая». Однако главная задача всех античных риторов и ораторов, от Демосфена до Катона, заключалась в том, чтобы их вообще услышали – без микрофонов, мегафонов и громкоговорителей.

В распоряжении древних ораторов был только собственный голос и акустические особенности места, и это все. В качестве усилителей звука выступали площади и здания, такие как агора в Греции, римские театры или форумы столичных городов. Так что государственные мужи (например, Перикл) во время своих выступлений могли рассчитывать на то, что их будет слышно. Римский полководец и оратор эпохи республики Марк Порций Катон (234–149 до н. э.) якобы заканчивал каждое свое выступление фразой «Ceterum censeo Carthaginem esse delendam» («А кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен»). Он повторял это так часто, что в конце концов его слова дошли до всех без исключения.

Тем не менее массовая коммуникация существовала и была массовой в прямом смысле слова. Тысячи человек собирались вместе, чтобы узнать последние новости. Они должны были оказаться в одном месте, чтобы получить информацию из первых уст. Римляне и греки (как и египтяне, и шумеры) делали ставку на природные или искусственно созданные резонаторы в местах сбора. Лишь в этом случае присутствующие могли услышать, что говорит сенатор, полководец или император, – точнее, лишь часть присутствующих и лишь при условии, что остальные в этот момент будут соблюдать хотя бы относительную тишину. Пророки христианства впоследствии взяли на вооружение приемы своих угнетателей-римлян. Павел Тарсийский проповедовал, полагаясь лишь на свой голос. А Иисус совершенно не случайно выбрал местом своей Нагорной проповеди возвышенность на Северном берегу Генисаретского озера.

И сегодня на Форуме можно увидеть остатки ростр Августа – ораторской трибуны, с которой политики и магистраты выступали перед гражданами. В начале 2010-х гг. сотрудники Университета Гумбольдта (Берлин) провели эксперимент, чтобы проверить, действительно ли слышали оратора те десятки тысяч человек, которые могли собраться на площади. Местом его проведения стала трибуна, установленная Юлием Цезарем на открытом пространстве перед входом в Сенат в 44 г. до н. э., незадолго до гибели. Там могло поместиться до 40 000 слушателей. Согласно результатам эксперимента, примерно 12 000 человек могли слышать, что им хотел сказать политик. Это число могло увеличиться до 20 000, но только если все стояли тихо (чего едва ли можно было ожидать во времена гражданских войн). Остальные 20 000–30 000 присутствовавших довольствовались обрывками речи и отдельными словами[34].

Кого кузнецы довели до белого каления: первый закон о тишине

Шум коварен, и отгородиться от него очень сложно – это было известно еще до Гомера. С присущим ему хитроумием Одиссей защитил свою команду от смертельно опасного пения сирен. Он залепил уши своих спутников воском, а сам, привязанный к мачте, с любопытством слушал чудесный напев. Этакие античные беруши, которые помогли Одиссею избежать негативных последствий встречи со сладкоголосыми волшебницами.

Для римского политика Цицерона скрип пилы был одним из худших в мире звуков. «А глухота – такое ли уж она бедствие?» – вопрошает он в «Тускуланских беседах», написанных на рубеже эр. «Да, однако глухим недоступно пенье кифареда», – отвечает его собеседник. Цицерон возражает: «Это так; зато недоступен ни скрип пилы на оселке, ни визг поросят, когда их режут, ни шум ропщущего моря, который мешает им заснуть»[26][35]. Во времена Цицерона звук пилы был еще в новинку, а сама она являлась последним словом техники. Хотя пилу изобрели еще в Египте, римляне и греки усовершенствовали ее. Римские ремесленники пилили не только дерево, но и камень: песчаник, известняк и мрамор. Без пилы были бы невозможны ни строительство гигантских городов и храмов, ни расцвет кораблестроения в Греции, Финикии и Риме. Именно тогда она превратилась в привычный нам инструмент: остро заточенная, прочная и невыносимо визжащая.

https://www.hu-berlin.de/de/pr/nachrichten/archiv/nr1606/pm_160615_00

3. Звуки Древнего Рима

Речь на Форуме (реконструкция)

Технический прогресс не щадил и уши поэта Лукреция (ок. 94–55 до н. э.). Тот причисляет шум к числу вещей неприятных, тому, «что нам представляется горьким и терпким, / Из крючковатых частиц образуется, тесно сплетенных, / А потому и пути к нашим чувствам оно раздирает, / Проникновеньем своим нанося поранения телу». Для пил римских каменотесов у него не нашлось доброго слова:

Так, не подумай, что в дрожь приводящий, пронзительно-резкий

Визг от пилы состоит из гладких равно элементов,

Как и пленительный звук, что певец извлекает искусный,

Беглыми пальцами струн пробуждённой касаясь кифары[27][36].

Античная стратегия защиты от шума заключалась прежде всего в том, чтобы находиться как можно дальше от его источника. Иных средств просто не существовало – ни технических, ни юридических. Восковые беруши не в счет. Правовой защиты от шума, которая сейчас существует практически во всех индустриальных странах Северного полушария, в древности еще не было. Были предприняты лишь первые робкие попытки юридически ограничить шумовую нагрузку на горожан. Одна из них связана с именем Гая Юлия Цезаря (100–44 до н. э.).

Рим в эпоху поздней республики окончательно погрузился в хаос. В 45 г. до н. э., за год до своей насильственной смерти, Цезарь издал постановление, которое сейчас кажется удивительно современным. Он запретил движение транспорта в пределах городских стен в течение дня. Днем на улице могли находиться только пешеходы[37]. Разрешался также проезд телег со стройматериалами, погребальных процессий, пожарных и уборщиков улиц. Нет полной уверенности в том, что защита от шума была подлинной целью данного постановления, ведь теперь транспорт выезжал на улицы вечером и оставался там всю ночь напролет, что имело самые губительные последствия для сна обитателей переполненных улиц и инсул. Грохот колес и громкие препирательства возниц создавали невероятный шум. До самого рассвета повозки и телеги громыхали по дорогам, ведущим к рынкам и складам на берегу Тибра, не давая сомкнуть глаз многим гражданам Рима.

Гораздо отчетливее, чем Цезарь, выразили свое намерение авторы древнейшего в истории закона о тишине, принятого в городе Сибарис – греческой колонии, расположенной на восточном берегу Апеннинского полуострова, в Калабрии. Торговля и сельское хозяйство были основой легендарного благосостояния его жителей. Примерно в 600 г. до н. э. городской совет издал постановление, защищавшее горожан от шума, производимого ремесленниками за работой. Мастерские кузнецов, каменотесов, плотников и гончаров отныне должны были находиться за городскими стенами. Кроме того, власти запретили держать в черте города петухов, которые могли бы потревожить сон сибаритов[38].

Ничего больше об этом постановлении мы не знаем, неизвестно также, соблюдалось ли оно вообще. Зато сохранились другие истории, скорее курьезного свойства. Жителей Сибариса сами греки считали изнеженными и чрезмерно чувствительными. «Сибаритом» в Античности называли человека избалованного и слабого, привыкшего к роскоши. Афиней назвал крупнейшим культурным достижением сибаритов ванну и ночной горшок, отчего сложившееся о них мнение должно было только укрепиться. Противникам шума всегда жилось нелегко.

Хлеб и зрелища: предсмертные крики и шум толпы

Радость жизни также выражается в шуме. Чем больше радостных людей – тем громче. В Риме шум торжеств был частью повседневности. Веселились в тавернах, в частных домах, на многочисленных ежегодных праздниках в честь богов, императоров или каких-либо памятных событий. Календарь рядового римлянина изобиловал играми (ludi), музыкальными фестивалями, праздниками урожая и торжественными жертвоприношениями. Поэт Овидий в своих «Метаморфозах» описывает разнузданные празднества, посвященные полубогам. Он в красках представлял себе те совершенно оглушительные действа, в которых участвовали его современники: «В край ты какой ни придешь, везде клик юношей вместе / С голосом женщин звучит, ладоней удары о бубны» (IV, 28–29)[28][39].

Сатурналии, древнейший из римских праздников, были очень масштабным и очень шумным событием, во время которого вино лилось рекой, а люди пили и веселились до упаду. То же самое творилось по множеству других поводов: на женский праздник ноны Капротины (Nonae Caprotinae), на украшенные весенними цветами флоралии (Ludi Florales) или луперкалии, праздник плодородия и очищения, в ходе которого статую бога Фавна облачали в козью шкуру. Пожалуй, самым разнузданным весельем сопровождались знаменитые вакханалии, посвященные богу вина и виноделия Вакху. Разгул, распущенность, много шума и алкоголя – так отмечали вакханалии на Авентине ежегодно в середине марта начиная со II в. до н. э. Вообще же в римском календаре насчитывалось до 90 различных празднеств. С течением времени они могли изменяться или вовсе исчезать, но их все равно было очень много. Почти каждую неделю у римлян находился повод для массовых гуляний и бурного веселья.

Повсюду звучала музыка – в таверне, во время домашнего застолья в триклинии (пиршественном зале), в театре, на арене, а также на поле брани и на триумфе вернувшегося с победой полководца. Она была поистине вездесущей и время от времени очень громкой – иначе ее легко заглушал городской шум. Тимпаны, систр или кимвалы задавали ритм, в то время как духовые инструменты – такие как корну, туба или литуус – использовались преимущественно в армии или на официальных торжествах, устроенных императором и Сенатом.

Шум императорского Рима достигал пика вовсе не на радостных праздниках жизни, а при созерцании торжественно обставленной смерти. Рев бушующей массы зрителей, наблюдающих бой гладиаторов, травлю зверей или гонки колесниц (между прочим, тоже связанные с риском для жизни), – никакой другой звук в сознании современного человека так прочно не ассоциируется с Древним Римом. При этом никто из нас никогда не слышал эту толпу, если не считать современные экранизации исторических романов, вроде «Камо грядеши». Звуки Древнего Рима утрачены безвозвратно. В нашем распоряжении лишь письменные свидетельства современников, и они, что удивительно, не противоречат нашему представлению. Рев толпы был в самом деле инфернальный, нечеловеческий, в нем звучали возбуждение, жажда крови и острых ощущений.

https://youtu.be/HtZtIaHeh1M?si=JBYlztJGn1lLG_Vz

4. Античная музыка

Римский рог-корну, II в. (реконструкция)

Не всем в Риме нравились эти кровавые спектакли. Сенека, например, презирал гладиаторские бои, шумные игрища и состязания колесниц. В своих «Нравственных письмах к Луцилию» он жаловался: «Вот с ристалища донесся громкий крик и, хоть не сбил меня, однако отвлек и сам стал предметом сопоставления. Я подумал про себя: как много людей упражняют тело и как мало – душу! Сколько народу сбегается смотреть потешное и мимолетное зрелище… Как немощны духом те, чьими плечами и руками мы любуемся!» (80, 2)[40]. Находиться возле Большого цирка (Circus Maximus) философу было весьма неприятно из-за сильного шума, что и нашло отражение в его письмах.

Большой цирк был и остается крупнейшей ареной в истории проведения массовых мероприятий. Размеры его ипподрома (600 м в длину и 200 м в ширину) побили все рекорды, и не только античные. По сообщению историка Плиния Старшего, вместимость цирка могла достигать 250 000 мест («Естественная история». XXVI, 102). Даже если это число значительно завышено, ни один современный стадион все равно не выдерживает сравнения с римским гигантом.

В Большом цирке, предназначавшемся в первую очередь для гонок на колесницах, было наверняка чудовищно шумно. Приблизительное представление о тогдашней обстановке можно получить, побывав на футбольном матче. Рев переполненных трибун, крики фанатов, поддерживающих своего фаворита, к тому же звуки с ипподрома – щелканье кнута, стук колес, топот десятков копыт. Нередко можно было услышать грохот столкновения и падения колесниц, крики и стоны пострадавших возниц. В одной из своих сатир Ювенал пишет:

…если позволят

Мне говорить в огромной толпе, в толпе чрезмерной,

Я бы сказал, что цирк вместил всю столицу сегодня;

Крик оглушителен: я узнаю о победе «зеленых».

Если бы не было игр, ты увидел бы Рим наш печальным

И потрясенным, как в дни поражения консулов в Каннах[29][41].

В формировании акустической обстановки состязаний уже активно участвовали фанаты. Как в наше время на гонках «Формулы-1», футбольных и бейсбольных матчах, римские болельщики встречали возниц своей любимой конюшни неистовыми и оглушительными воплями. Уже в империи существовали четыре равнозначные цирковые партии, каждая со своей группой поддержки: зеленые (прасины), синие (венеты), красные (руссаты) и белые (альбаты). Их поклонники начинали бушевать еще до начала гонок: песни и кричалки создавали невероятный шум, знакомый практически всем крупным городам Римской империи, где только был цирк.

Строительство Колизея (собственно Амфитеатра Флавиев) означало наступление новой эры в истории шумных зрелищ. Возведенный в 75–80 гг. при императорах Веспасиане и Тите, он и сейчас является самым большим амфитеатром в мире. Естественно, он сразу стал центром огромного города. Его было видно и слышно издалека, особенно если на кровавое представление собирались все 50 000 зрителей, которых он мог вместить. Историк Дион Кассий (между 155 и 164–235) рассказывал, что игры в честь открытия Колизея продолжались целых 100 дней, в течение которых гладиаторы сражались друг с другом и с дикими животными. На арену в один день выпускали до 5000 зверей, а всего здесь было убито до 9000 домашних и диких животных[30]. Даже привычные к зрелищам римляне были наверняка поражены этим акустическим шоу: рычание львов, рев слонов и медведей, звон оружия и возгласы ужаса на трибунах. Поэт Марциал незадолго до своего сорокалетия, вероятно, присутствовал на открытии Колизея и отразил в одной из своих эпиграмм, как зрители встречали императора: бесчисленные «Рукоплескания… и крики в полном театре, / Если внезапно народ Цезаря лик увидал» (VI, 34)[42].

В 79 г. некоторые римляне невольно стали свидетелями природной акустической трагедии – извержения Везувия, под пеплом которого оказались погребены четыре города на берегу Неаполитанского залива: Помпеи, Геркуланум, Оплонтис и Стабии. В этой катастрофе погиб Плиний Старший, племянник которого Плиний Младший (61/62 – ок. 112 или 114) оставил детальный отчет о произошедшем. Он удивительно мало пишет о звуках, сопровождавших извержение, зато очень много – о человеческих голосах. Пылающий город наполняли вопли женщин, плач младенцев и крики мужчин. Одни звали родителей, другие – жен, третьи – детей. Всюду плач и жалобы; иные в отчаянии молились, чтобы к ним поскорее пришла смерть (Письма Плиния Младшего. IV, 20)[43].

Благодаря извержению до наших дней сохранилось одно примечательное граффито. Законсервированное под вулканическим пеплом, оно донесло до нас свидетельство о том, что курортный город Помпеи бывал таким же беспокойным, как столичный Рим. Некто Мацериор нацарапал свою жалобу на кирпичной стене дома по виа Стабиа, одной из главных улиц Помпей. Он призывал эдилов (магистратов, ответственных за общественный порядок) следить за тем, чтобы люди не шумели на улицах и не мешали другим спать[44].

Средневековье. Тон задает церковь

Буря перед затишьем: конец античности

Почти тысячелетняя Римская империя не рухнула в один момент – могущество ее таяло постепенно, подтачиваемое множеством пограничных конфликтов. Начиная с IV в. ее территория сжималась под усиливающимся натиском германцев, вандалов, готов, бургундов и франков. Распад империи повлек за собой крупнейшую волну миграций, которая, в свою очередь, полностью изменила расстановку сил в Европе. Ее новые хозяева звались не Константинами и не Валентинианами – это были Теодорих, Аларих и Хлодвиг.

Переход к раннему Средневековью был не шумным, но и не спокойным. Все в Европе менялось местами, заполняя вакуум власти, оставшийся на том месте, где когда-то была империя. Это было постоянное лихорадочное переустройство. Миллионы людей перемещались по континенту, среди них не только воины, но и женщины, дети, старики; они вели с собой скот, везли свое имущество на ручных тележках или на повозках, запряженных быками. Почти две сотни лет Европу наполнял постоянный стук и грохот. Звуки стали стихать только в VI в., когда лангобарды захватили Северную Италию, которая до сих пор хранит их имя – Ломбардия. С Великим переселением народов закончилась история Древнего мира, и началось Средневековье.

В раннем Средневековье, после 500 г., звуковой ландшафт Европы радикально изменился. Стало тише – прежде всего вследствие дезурбанизации. Численность населения в западноевропейских городах катастрофически снизилась. В некоторых областях, таких как Британия или Центральная Европа, городская культура исчезла практически полностью. На значительной территории произошел регресс в направлении аграрного общества с характерным для него набором акустических явлений, и в течение следующих веков задавать тон будут не большие города, а деревни. В средневековой деревне каждый звук был на счету. Всем было понятно, что и где происходит. Звук говорил сам за себя. То, что невозможно было истолковать, вызывало беспокойство, отторжение и крайнюю настороженность. Из домов было слышно, как люди молятся перед сном или перед трапезой. Плач детей, стоны больных, звуки соития – все это беспрепятственно достигало ушей средневекового человека. Личное пространство, интимная зона, звукоизоляция, уединение – ничего подобного тогда еще не было. Кашель или горячечный стон слышали все в доме (или в хижине). Даже легкие вирусные заболевания нередко приводили к смерти. Средняя продолжительность жизни тогда была экстремально низкой, она составляла 25 лет у женщин и 32 года у мужчин – еще ниже, чем в античном мире.

Главной добродетелью Средневековья было терпеливое ожидание – солнца, весны, урожая, странствующих купцов. Добавим к этому фатализм и смирение перед Божьей волей. Течение времени в деревне было особенно медленным. Она была царством размеренности и однообразия. В ее упорядоченном мире не находилось места громким происшествиям. Если нечто все-таки происходило, это был случай из ряда вон выходящий, непорядок, угроза.

Сложно представить себе, какими маленькими стали средневековые города по сравнению с античными – классическим Римом, древней Александрией, имперским Триром. Соответственно, в них стало гораздо тише. Они потеряли свою притягательность, так как римская инфраструктура разрушилась и более ничто в них не привлекало людей. Римские гарнизоны, торговые пути между крупными городами, разноязычный гомон, быстрый обмен информацией, оживленные празднества и игры, скачки и театры – все исчезло, все стихло. Опустели дороги, которые связывали города уходящей Античности. Средневековье окутало Европу тишиной.

Улицы приходили в упадок и зарастали травой. Античные города растаскивали по кирпичу, из языческих храмов сделали церкви. Раннее Средневековье пользовалось наследием Рима, не создавая ничего нового. Забылись достижения древней цивилизации: водопровод, канализация, публичная власть, градостроительство, термы и ежедневный уход за собой. Когда начали разрушаться городские укрепления, отток людей из городов только усилился. Еще в конце Античности население Трира насчитывало около 100 000 человек, что делало его самым крупным городом на севере империи, вторым Римом (Roma secunda) на Мозеле. В начале Средневековья Трир совершенно потерял былое значение. Его площадь сократилась более чем вдвое, и проживали там всего несколько тысяч человек.

Этот политический, культурный и религиозный вакуум можно было заполнить чем угодно. Христианская церковь сполна воспользовалась этим уникальным историческим шансом, чтобы утвердить свою власть – даже над светскими государями. Она редко доминировала над ними открыто, но не напрямую – почти всегда. Церковь заполнила также звуковой вакуум, оставшийся после гибели античных городов. Звуковой ландшафт Средневековья был в ее власти, и отчасти такой порядок вещей сохранился вплоть до Нового времени.

Итак, церковь задавала тон: звон колоколов, органная музыка, пение религиозных процессий, а позже – крики людей, горящих на кострах святейшей инквизиции. Однако не она одна. Двумя другими важнейшими источниками звуков были топоры и колеса водяных мельниц. Их стук, скрип и плеск были символом революционных изменений.

Несмотря на акустическое доминирование церковных колоколов, средневековый европейский город звучал далеко не сакрально – напротив, его звуковой облик был до крайности светским. Никакой созерцательности, умиротворения и благочестивой тишины. Средневековый город шумел беззастенчиво, неделикатно и от души. Он был полон самых разных звуковых сигналов, ведь тогда не было ни световых вывесок, ни рекламных плакатов, а надписи и указатели встречались совсем редко, поскольку лишь единицы тогда умели читать. Многочисленные зазывалы привлекали внимание к своему товару или услугам. «Расписные лошадки, расписные куколки, прянички, счетные пфенниги, трубочки, облатки, карточные игры!» «Горячий шпеккухен! Господа, горячий шпеккухен!»[31] Медиевист Отто Борст собрал множество подобных фраз[45]. В средневековом городе процветала устная культура, а коль скоро говорили все – там было шумно. Крик был в порядке вещей, иначе человеческий голос терялся в шуме даже провинциальной улицы. Путешествующие торговцы громко расхваливали свой товар, а вместе с ним приносили последние новости. Заседания суда проходили под открытым небом, и, если кого-то приговаривали к телесному наказанию, звук палочных ударов слышала вся улица. Каждый должен был знать, как поступают с преступниками.

Средневековый стиль общения был грубым, резким и, по современным меркам, оскорбительным. Бурные и громкие ссоры были обычным делом, забористая ругань – нормой. Люди бранились и проклинали друг друга на чем свет стоит. Они не скупились на нелестные эпитеты и проклятия. «Чтоб тебе век добра не видать», «забери тебя чума», «гореть тебе в аду» были совершенно ходовыми выражениями[46]. Люди потчевали друг друга насмешливыми или обидными прозвищами грубо и громко. «Пустозвон», «сукин сын», «поп смердящий», «сосуд зла», «клеветник», «пропойца» – это лишь немногие из тех ругательств, которые засвидетельствованы в письменных источниках, включая литературные произведения и судебные протоколы[47]. Используя обсценную лексику, люди не всегда намеревались оскорбить друг друга – они могли добродушно подтрунивать над собеседником или виртуозно браниться на потеху публике. Характерная городская бойкость, обусловленная особенным правовым положением. В городе человек мог позволить себе больше, чем в деревне, и он разрешал себе быть свободным.

В организованном строго иерархически средневековом обществе громкие ссоры, грубости и оскорбления играли роль клапана, который в нужный момент помогает снять напряжение. Крестьян угнетали землевладельцы. Горожане тяготились опекой могущественного городского совета, а дополнительный стресс создавали стесненные условия жизни. Грубые ругательства были важны как средство снижения уровня агрессии. Представители церкви, высшей блюстительницы морали, стыдили злоязычных хулителей, однако в сравнении с другими шестью смертными грехами гнев считался не самым страшным. Симфония, наполнявшая городской воздух, звучала весьма своеобразно.

Днем в городах высокого и позднего Средневековья[32] царили шум и суета, однако ночью все было иначе. Наступала тишина. Практически повсюду магистраты устанавливали комендантский час, городские ворота запирались на засов, а двери домов – на щеколды. Всякая работа прекращалась, таверны и пивные должны были закрыться и, с наступлением условного часа, выставить вон пьяных гостей. Воцарялась тишина, которую соблюдали не ради спокойного сна, а прежде всего ради безопасности горожан и представителей власти. Так проще было услышать потрескивание пламени, которое может превратиться в ужасный пожар, шум приближающегося вражеского войска или начинающегося в городских стенах бунта. Тишина как средство социального контроля, как первая система оповещения и сейсмометр, определяющий уровень внутренней и внешней опасности.

Ночная стража играла важнейшую роль в соблюдении режима тишины. Вооруженные длинными палками или алебардами стражники с фонарями и сигнальными рожками патрулировали улицы поодиночке или группами. Они следили за порядком, обеспечивали безопасность, в том числе противопожарную, и регулярно во всеуслышание объявляли, который час, но вовсе не для того, чтобы горожане могли ориентироваться во времени. Как показывают этнографические исследования, возгласы стражников давали властям возможность контролировать, точно ли они выполняют свою работу.

«Вот что должен я поведать: господа, пробило девять!» В знаменитой песне поется о звоне колоколов и о движении ночного дозора по городу. Кому принадлежат ее слова и мелодия, неизвестно. Она была опубликована только в 1893/94 г. в сборнике народных песен «Deutscher Liederhort»[33], однако истоки ее нужно искать, скорее всего, в позднем Средневековье. В 1537 г. она впервые упоминается в письменных источниках: лейпцигский городской совет постановил выплатить кантору Иоганну Мопсу 24 гроша «за песню: слушайте же, господа, пробил девятый час»[48]. Очевидно, это было признание его профессиональных заслуг. Возгласы стражников, обычно синхронизированные с боем городского колокола, веками сопутствовали сну горожан. Люди Средневековья едва ли воспринимали их как шум. Возможно, они действовали скорее успокаивающе, внушая уверенность, что все в порядке.

Уже в раннем Средневековье повсюду застучали топоры – люди вырубали леса, выкорчевывали пни, формируя новую среду своего обитания. Эти географические и экологические перемены затронули прежде всего Центральную Европу, а в особенности территорию современной Германии. После двух волн вырубки, 500–800 и 1100–1300 гг., площадь лесного массива Европы сократилась почти втрое, место лесов заняли поля. Теперь доминировал сельскохозяйственный ландшафт, лес стал редкостью – соответственно, изменилась и звуковая картина мира. В раннее Новое время тот же процесс прошел и в Северной Америке. Наконец, нельзя не упомянуть скрежет, стук и грохот водяных мельниц. Усовершенствование мельницы было одной из немногих технических инноваций Средневековья. Она стала символом прогресса, в некотором роде фабрикой, существовавшей задолго до промышленного переворота[49]. Именно мельница станет акустической провозвестницей Нового времени.

Колокол, орган, собор: священное созвучие

Она на месте! Последние шесть дней я не раз терял веру в успех нашего предприятия. На последнем этаже тяговый канат запутался, колокол наклонился, затем покосился сильнее… Рискуя жизнью, голландцы вскарабкались наверх и распутали канат. Однако теперь колокол висит на своем хомуте, его корону крепко держат железные обручи, но он раскачивается легко, на что я должен обратить особое внимание. Глориоза, она поистине великолепна – сияющая, более пяти локтей в высоту и такая же тяжелая, как 140 мужчин. Мы уже слышали ее звон. Когда старший подмастерье плотника забивал последний шип, он уронил тяжелый молот прямо на Глориозу. Точно гром прогремел с ясного неба, и нас охватил трепет. Низкий, утробный, но необыкновенно благозвучный и чистый, божественный – таков ее голос. Я чувствовал его всем телом, до кончиков пальцев, и он до сих пор звенит в моих ушах. Потом настала полная тишина. В этот день, в лето Господне 1499, мы, казалось, ощутили присутствие Господа на земле. Но тут тишину разорвал рык мастера Герхарда, который наблюдал за нами снизу. Нас ждет хороший нагоняй, когда мы спустимся с колокольни[34].

С началом Средневековья Римско-католическая церковь захватила власть в царстве звуков. Никогда она не была так могущественна, как в тысячелетие, которое мы называем Средними веками. Она подчинила себе шум, властвовала над умами и ушами жителей Центральной Европы, и во всеуслышание заявляла о своих властных претензиях. Звон колоколов не только созывал людей к богослужению. Он был символом всеобъемлющей власти, которой тогда обладала Церковь. Колокольный звон, который перекрывал все прочие звуки, доминировал в звуковом ландшафте средневекового города, а чуть позже и деревни. Его невозможно было не услышать. Колокол был акустическим символом могущества Господа и Церкви, представляющей Его на земле.

Постримский звуковой вакуум буквально кричал о том, что новой эпохе необходим новый звук, в котором сможет воплотиться дух времени. В раннем Средневековье колокола христианского Запада наконец обосновались там, откуда мы слышим их и сегодня. Епископ Григорий Турский (538–594) впервые упомянул колокол, висящий на веревке. Анналы называют строителем первой колокольни папу римского Стефана II (752–757): он якобы повелел возвести башню с тремя колоколами возле базилики Святого Петра в Риме. Их звон должен был созывать людей к началу богослужения. Затем, в VIII–IX вв., колоколами обзавелось большинство европейских церквей.

Старейший из точно датированных колоколов Германии, колокол Св. Лулла, находится в Бад-Херсфельде. Указанная на нем дата гласит, что он был отлит в 1038 г. Он до сих пор способен звонить, но его голос звучит, по современным меркам, тонковато и немного дребезжит. Его высота составляет 1,44 м, а ширина 1,12 м; он совсем небольшой в сравнении с гигантами высокого и позднего Средневековья, которые до сих пор можно увидеть в христианских церквях и соборах. Огромная Прециоза (Pretiosa) из Кёльнского собора (1448) или Глориоза (Gloriosa) из средней башни Эрфуртского собора достигают более 2,5 м в высоту, а весят более 11 т. Их глубокий, утробный, вибрирующий звон веками формировал звуковой образ европейских городов христианского мира – вплоть до настоящего времени. Начиная с высокого и позднего Средневековья большие церковные колокола были акустической нормой, они задавали тон, особенно в городах. Их звон упорядочивал, регулировал жизнь людей и даже обеспечивал их безопасность, как никакой другой звук. Звуковой ландшафт был дифференцирован, горожане легко узнавали голос определенного колокола и понимали его значение. Например, чтобы сообщить нечто важное, власти приказывали бить в большой колокол. Гораздо чаще, чем в наше время, звонили колокола деревенских церквей. Эти громкие звуки не просто принимались как должное – они были частью благословленного Богом порядка. Этот порядок, а вместе с ним и колокольный звон начали критиковать только после усиления городов и светской власти, оживления торговли и расцвета городской культуры.

На основе простого удара в колокол Средневековье сформировало сложную систему коммуникации и оповещения. Особенно развитой она была в больших городах. Колокол совета, часовой колокол, пожарный, набатный, погребальный – все они звучали поодиночке, вместе или вразнобой. Свои колокола были у ремесленных цехов, определенный звон призывал к сбору городского совета. Особыми звуковыми сигналами сопровождалось вынесение судебного приговора, оглашение постановлений совета, погребения. Колокол звонил вечером, когда закрывались городские ворота, и утром, когда приходило время их открывать. Монастыри, школы, больницы и ратуши использовали ранжированную систему звуковых оповещений, которая нам показалась бы очень непривычной. Колокольная какофония достигла, наконец, таких масштабов, что города стали регламентировать, кто может подавать сигналы, а также когда, как долго и в каком порядке ему следует это делать. Доступ на колокольню был открыт лишь немногим.

https://youtu.be/IwNbvDd2SyM?si=ownkBBLKyQ8ymNwP

5. Средневековая церковь

1497 г. Звон большого колокола «Глориоза», Эрфуртский собор

Сейчас орган – это преимущественно церковный инструмент, но так было далеко не всегда. Устройство водяного органа (гидравлоса) было известно еще в Античности: бронзовые трубочки, из которых извлекали звук с помощью воды и давления воздуха. Однако в раннем Средневековье орган пользовался дурной славой. Считалось, что в 67 г. его привез из Греции в Рим император Нерон, многому научившийся у греков[50]. По крайней мере, некоторые выступления императора на арене сопровождались органной музыкой. Возможно, под эти звуки погибали и первые христиане, но в данном вопросе ясности еще нет. Тем не менее орган ассоциировался с чем-то языческим и светским. Лишь в IX в. церкви Западной Европы в большинстве своем обзавелись органами, не в силах противостоять искушению – их прекрасный глубокий звук внушал верующим представление о всемогуществе Божьем и, таким образом, помогал наставить их на путь истинный. Поначалу орган был показателем статуса, его могли позволить себе лишь богатые диоцезы, но впоследствии, самое позднее в эпоху готики, он стал главным музыкальным инструментом христианской литургии.

Наряду с колоколом и органом крупнейшим источником звуков в Средневековье было само церковное здание. Головокружительно высокие своды, каменные стены, полы и потолки работали как один гигантский резонатор, усиливая даже шепот, довольно отчетливо доносившийся с дальних скамеек. Если в храме пели или играли на органе, звук усиливался многократно и, должно быть, производил на средневекового человека неизгладимое впечатление. Для него это было нечто нереальное, божественное. Мощь звука, отражаемого стенами, и его долгое эхо оглушали и ослепляли человека, заставляя раствориться в единой общности верующих. Собор, колокол и орган составляли как бы один сакральный аккорд. В своем триединстве он был акустическим отражением богословской мысли.

Звуковой образ, создававшийся в стенах соборов, мог и устрашать, как в древности – гром или другие звуки природы. Он доминировал, и превосходство его было несомненным, неоспоримым. Это впечатление, сформированное благодаря прекрасной акустике церковных зданий, должно было вполне устраивать клириков, поскольку тем самым подтверждалось их главенствующее положение в обществе. Церковь создавала невероятную по силе воздействия звуковую декорацию, которая и сейчас заставляет почувствовать ее могущество. Эхо, отражавшееся от высоких куполов и каменных стен, дополнительно усиливало эффект. Оно также придавало звуку оттенок запредельности, отрешенности, устанавливая дистанцию между пастырями и паствой. Эхо часто затрудняло понимание проповеди, еще больше разделяя клир и мирян и недвусмысленно давая понять, кто здесь главный.

Проповедь христианства, звучавшая в церквях и соборах, была одним из немногочисленных средневековых средств коммуникации. В мире, где почти не было школ и книг, а газет, радио, телевидения и интернета не было совсем, проповедь была практически единственным путем передачи знаний. Церковь использовала свою монополию весьма продуманно, с целью укрепления своей власти. Хотя до II Ватиканского собора (1962–1965) латынь оставалась официальным языком Церкви, есть свидетельства того, что уже в Средние века в некоторых областях Европы произносили проповеди на национальных языках[51]. Верующие должны были не просто слышать Слово Божье, но и понимать его, а также беспрекословно ему повиноваться.

Голос проповедника был частью повседневной жизни города и деревни. За год в городских церквях могло состояться до 250 проповедей; одной из главных тем была близость Страшного суда. В источниках упоминается проповедник Айхштеттского собора Ульрих Пфеффель, чья пасхальная проповедь, посвященная Страстям Христовым, превратилась в настоящее испытание выносливости. В 1471 г. он начал мессу Великого четверга за два часа до рассвета и проповедовал без перерыва четыре с половиной часа. После полудня он говорил еще три часа, но так и не добрался до момента, когда Христос попадает к Пилату. Он простудился, и мучительный кашель с насморком вынудили его остановиться[52].

Проповедники не оставались запертыми в стенах своих церквей – они выходили, чтобы повсюду нести людям Слово Божье. Средневековые хронисты сообщают о множестве странствующих проповедников, которые путешествовали по дорогам средневековой Европы, возвещая христианские истины. По свидетельствам источников, на пламенные проповеди Джироламо Савонаролы, Бертольда Регенсбургского, Бернардина Сиенского собирались тысячи слушателей, причем некоторые из них чудесным образом исцелялись от болезней. То же самое рассказывают про Иоанна Капистранского (1386–1456), который в свое время был настоящей звездой среди странствующих проповедников. Этот францисканец, бывший инквизитор, знаменитый, среди прочего, своей ненавистью к евреям, был популярен во всей Европе. Куда бы он ни приходил, люди стекались к нему тысячами, как было, например, в Нюрнберге с 17 июля по 13 августа 1452 г. Иоанн проповедовал в имперском городе каждый день, собирая огромные толпы со всей округи и заодно совершая чудеса исцеления[53]. Он говорил только по-итальянски и на латыни, но это не было проблемой. К восторгу толпы, его слова синхронно переводили на немецкий.

В условиях всеобщей неграмотности устные механизмы передачи информации приобретали огромную важность. В Средние века не только проповедовали, но и рассказывали, пели, молились; учились и заучивали тексты также на слух. Декламировали повсеместно – не только в церквях и монастырях, но и в городах, с той единственной разницей, что одни диктовали, а другие повторяли вслух, что и как говорить. Поскольку крестьяне не умели читать, они должны были запоминать существующие правила. Как указывают некоторые источники, лично зависимые крестьяне должны были наизусть заучивать приговоры и постановления господского суда.

Неграмотным также приходилось запоминать и заучивать слова молитв и песнопений. Иначе они не могли бы следить за ходом богослужения. Слушая певцов и рассказчиков, они усваивали народные песни, сказки и героический эпос. По оценке ученых, в те времена люди могли запомнить гораздо больше, чем мы сейчас, именно благодаря передаче информации из уст в уста. В эпоху поздней Античности бывали люди, которые знали наизусть всю «Энеиду» Вергилия – а это, между прочим, несколько тысяч стихов. И в сфере образования звучащее слово было мерой всех вещей. Даже в позднем Средневековье, в XIV–XV вв., среди студентов первых университетов были неграмотные – немыслимая в наше время ситуация[54].

Нам сложно представить тот поток звуков, бесед и речей, в котором буквально тонули люди Средневековья. Сейчас постоянные разговоры окружающих мы склонны воспринимать как шум, однако в Средние века ситуация была скорее обратная. Как это сформулировал медиевист Отто Борст, «во времена, когда литературные произведения только слушали (не имея возможности прочесть), звук не надоедал – он был незаменимым носителем информации, ее символом»[55].

В деревне любое акустическое событие превращалось в сенсацию. Современному человеку скоро наскучили бы однообразие и монотонность (вслушайтесь, само звучание этих слов навевает скуку) сельской местности. Крестьяне смотрели на вещи иначе, однако и для них любое отклонение от привычного порядка вещей, даже самое незначительное, было долгожданной возможностью разнообразить течение будней. Особенно приветствовали странствующего торговца или музыканта, который, среди прочего, мог принести последние новости. Деревенские дети встречали пришельца громкими криками, а взрослые нередко бросали работу, чтобы с жадным любопытством слушать музыку или рассказы.

В любом высказывании, празднестве, ритуале нужно было соблюдать определенную меру: нельзя было касаться авторитета духовной и светской власти или тем более его оспаривать. Ослушникам Церковь грозила страшными карами, начиная с отлучения и заканчивая прямой дорогой в ад. Чистилище, вечное проклятие, геенна огненная, муки, крики и скрежет зубовный – для средневекового человека все это реально существовало и представляло серьезную угрозу. Описания ада он мог найти в устных рассказах, проповедях и литературе. Флорентийский поэт Данте Алигьери (1265–1321) в «Божественной комедии» проводит своего героя через ад и описывает его путешествие на староитальянском языке, тем самым оспаривая статус латыни как единственного литературного языка. Кроме того, выбор «народной речи» позволяет каждому понять мысль поэта и буквально услышать звуки ада, включая ужасные вопли проклятых, участь которых может разделить любой грешник:

Там вздохи, плач и исступленный крик

Во тьме беззвездной были так велики,

Что поначалу я в слезах поник.

Обрывки всех наречий, ропот дикий,

Слова, в которых боль, и гнев, и страх,

Плесканье рук, и жалобы, и всклики…[35][56]

Людей громко призывали воздерживаться от греха, порока и богохульства. Они боялись дьявола, испытания огнем в чистилище (Purgatorium) и адского шума. Рассказывали, что в аду грешников привязывают к огромным колоколам, звонящим день и ночь, так что осужденные на эту муку совершенно лишаются рассудка. Церковь ревностно охраняла клад античного знания, скрытый преимущественно в монастырских библиотеках. Именно она решала, что дозволено было знать людям. В течение столетий у Европы были проблемы с прогрессом, так как Церковь подавляла инновации и свободу мысли[36].

До возникновения университетов все знание хранилось в монастырях. Церковь контролировала его, регламентировала и подвергала цензуре. Средневековый монастырь был свободен от грубого, вульгарного шума, особенно в дни церковных праздников, когда монахи и монахини еще глубже погружались во внутреннее созерцание. Тем не менее насельники монастырей и клирики далеко не всегда вели себя так тихо. День бенедиктинского аббатства был наполнен шумом всяческих работ – монахи-столяры стучали и сверлили, садовники орудовали лопатами. У цистерцианцев возле плотин скрипели колеса водяных мельниц, а братья пыхтели от натуги, перетаскивая тяжелые мешки с мукой. Даже нищенствующие ордена, францисканцы и доминиканцы, жили не особенно тихо. В кельях, капеллах и трапезных (рефекториях) их монастырей подолгу читали часы и вечерние молитвы, и делалось это ни в коей мере не тихо и не самоуглубленно. Братья молились громко, дабы каждому было слышно их обращение к Господу. Во время общих приемов пищи чтец звучно декламировал отрывки из Библии – и внимать должны были все, несмотря на шум трапезы. А после еды каждому монаху вменялось в обязанность прочесть вслух хотя бы один текст из Священного Писания, громко и отчетливо.

В X столетии в Священной Римской империи насчитывалось более 1100 монастырей, а во Франции – вдвое больше. Хотя строгие правила августинского и бенедиктинского уставов запрещали игру как бессмысленное времяпрепровождение, в стенах монастыря иногда раздавались громкие и веселые звуки. По крайней мере, время от времени монахи во что-то играли. Источники редко говорят об этом прямо, однако некоторые задокументированные инциденты позволяют представить звучание игр. Одна из них называлась жё-де-пом (фр. jeu-de-paume) – это вид сквоша, в котором нужно было бросать мяч о стену галереи и отбивать его ладонью. Французский историк игр Жан-Мишель Мель обнаружил, что в 1250 г. Церковь запретила монахам играть с мирянами[57]. В 1396 г. мужчинам, желавшим вступить в конвент соборного капитула в Осере (Франция), предписывалось принести с собой мяч[58]. Некая Марго, уроженка бельгийского Монса, считалась лучшей теннисисткой своего времени и поэтому была приглашена на игру ко двору герцога Филиппа Бургундского (1396–1467). Впоследствии она, уже постригшись в монахини, перебралась в траппистский монастырь Солеймон (Бельгия) и там, насколько нам известно, учила играть в теннис жителей соседнего Намюра. Возможно, ее ученицами были и сестры-траппистки, насельницы ее аббатства[59]. Иногда из-за монастырской стены слышался и грохот кегельбана, и взволнованные крики футбольных болельщиков. В 1450 г. клирики монастырского собора в бенедиктинском аббатстве Эксетер (Англия) решились на самый радикальный шаг: они полностью закрыли соборную галерею, чтобы там не шумели игроки в мяч[60].

Итак, в монастыре было значительно тише, чем в городе, и это вполне вписывается в картину эпохи. В средневековых скрипториях шла тихая интенсивная работа: там учились и копировали манускрипты. К чему там не стремились, так это к прогрессу. Монастыри сохраняли знание, собирали его по крупицам и складывали в архивы. Епископы и аббаты решали, какая часть собрания будет в открытом доступе, какая – нет. Философия вместо физики, теология вместо техники – общая тенденция была такова. Высшим авторитетом была Библия, истолкованная христианскими учеными, и труды Отцов Церкви. Все прочее было от лукавого, оно подвергалось цензуре, исправлениям в соответствии с церковной доктриной, а иногда уничтожалось. Таким образом, была утрачена значительная часть античного знания. Если кто-то шел против течения, его ожесточенно критиковали, наказывали и подавляли. В то время как Европа погружалась в пучину единообразия и смирения, на Востоке расцветала наука, а прогресс нес с собой обновление – и шум цивилизации звучал оттуда.

Громкие застолья и придворный этикет

Высокое и позднее Средневековье – эпоха каменных стен. Правящие династии и князья, но также аристократы рангом пониже строили замки и укрепления, в которых формировался особый образ жизни и соответствующие ему звуковые пространства. Замок в те времена был акустическим микрокосмом – будто город в миниатюре, где было слышно все то же, что и в больших городских центрах Средневековья. В каждом замке работали кузнецы. Там же часто находилась оружейная, место хранения ценных инструментов и склад сельскохозяйственных орудий. Здесь все время что-то ковали, чинили, латали, клепали, так что стук молота и молотка был обычным звуком. Кроме него, было слышно присутствие свиней, домашних птиц, топот лошадиных копыт. Суетились и хлопотали служанки, слуги и оруженосцы. Громыхали повозки. Наконец, звенел на разные голоса металл: оружие, шлемы и доспехи, стремена и уздечки. На каменных стенах и укреплениях все время что-то строили и достраивали. Каменотесы ломали известняк и песчаник, неделями пилили и шлифовали полученные куски, в то время как плотники возводили строительные леса, изготавливали потолки, полы и мебель, а также чинили подъемные мосты.

Складывается впечатление, что жизнь в замке была довольно монотонной, но при этом очень шумной. Формировало ее все-таки деревенское окружение. Имперский рыцарь Ульрих фон Гуттен (1488–1523), который жил в своем замке неподалеку от Фульды, в 1518 г. писал нюрнбергскому патрицию Виллибальду Пиркхаймеру: «Споры наших крестьян с чужими не прекращаются; не было такого дня, чтоб нам не сообщали о ссорах и склоках… Рыцари приходят и уходят, а с ними всякий сброд, воры и разбойники с большой дороги… А какой же шум! Блеют овцы, мычат коровы, лают собаки, на поле кричат работники, скрипят повозки и тележки, а в доме моем слышно, как воют волки»[61]. Бурги и пфальцы[37] – это удивительный акустический микс города и деревни.

Своей относительной монотонностью жизнь в замке напоминала деревенскую. Любой перерыв в повседневной рутине встречали с радостью – с той только разницей, что рыцарские и придворные развлечения были более пестрыми и многообразными. Пиры, игры, странствующие менестрели, танцовщики, жонглеры и акробаты с медведями вносили приятное разнообразие в течение будней. Когда приходили музыканты (videlaere) со своими фидлами и скрипками, вся прислуга бросала работу, и даже хозяйка замка спускалась к ним. Странники приносили новости и громко рассказывали их изумленной и благодарной публике. Марнер, швабский миннезингер XIII в., пел свои романтические стихи и рассказывал увлекательные истории о героических битвах и приключениях[62]. Франконский стихотворец и певец Вальтер фон дер Фогельвейде (ок. 1170 – ок. 1230) хорошо зарабатывал своим искусством. 12 ноября 1203 г. архиепископ Пассау записал, что было выдано поэту на дорожные расходы: «Вальтеру, певцу из Фогельвейде, на шубу – 5 длинных солидов», то есть 5 шиллингов («Walthero cantori de Vogelweide pro pellicio v solidos longos»[63]).

Музыка врывалась в однообразную повседневность. Она могла сопровождать какое-то необыкновенное событие, но могла быть и частью обычной жизни. Хозяева замка нередко пели и играли на музыкальных инструментах сами. Лютня, шалмей, арфа, фидл, флейта, барабан, колесная лира, волынка – вот характерные инструменты того времени; кроме того, существовали ныне забытые псалтерий, портатив и трумшайт. Портативом называли маленький переносной орган, очень похожий на большой, но несколько выше тоном. Шалмей, тростевой духовой инструмент, выглядел как большая флейта, только сделан был из дерева и звучал в типично средневековой манере. Столь же рыцарской и романтичной была мелодия, сыгранная на монохорде, единственная струна которого издавала чарующие звуки. В XI в. Европа наконец оказалась способна на прорыв, хотя бы в музыке. Многоголосие, особенно выраженное в хоралах высокого Средневековья, стало поистине громким нововведением, завоевавшим мир[38]. Эта инновация лежит в основе современной музыки: многоголосых композиций, опер, мюзиклов и песен поп-звезд. В то же самое время итальянский монах Гвидо из Ареццо (ок. 992–1050) изобрел систему нотного письма, которая стала основой для современной нотации. Благодаря нотам впервые в истории появилась возможность исполнять одно и то же произведение в разных местах, даже если музыканты и певцы ни разу не слышали его своими ушами. А ведь еще в IX в. монахам приходилось всю жизнь заучивать церковные песнопения наизусть.

Застолья были пусть не самой важной, но все же необходимой частью каждого праздника во дворце или в замке. Хотя стены позднесредневековых замков обычно украшали ковры и гобелены, по залам гуляло эхо. Оно повторяло и умножало звуки, которых сейчас за столом не услышишь. Сотрапезники без стеснения рыгали и пускали газы, чавкали и причмокивали, вытаскивая куски из общего котла (ложкой или прямо руками). Однако, вопреки широко распространенному мнению, все перечисленное отнюдь не считалось хорошим тоном. Клирики высказывались на сей счет с особенным презрением, считая, что наслаждаться божьими дарами нужно с соблюдением хороших манер. Кроме того, они боролись с использованием вилки как орудия дьявола, вследствие чего первые вилки имели лишь два зубца – так они, по крайней мере, были меньше похожи на сатанинский трезубец. Только в позднем Средневековье был разработан придворный и застольный этикет, благодаря которому застолья стали проходить тише и приличнее. Правила поведения за столом формировались на базе обычаев, которых придерживались в монастырях раннего и развитого Средневековья. Они стали частью рыцарской и аристократической культуры только в XIII в. Изящные манеры должны были отличать представителя высших сословий от вульгарных крестьян или амбициозных, набирающих силу горожан.

https://youtu.be/kjlUZ2dfY4Y?si=Z2tgN7rlBKIjHAt6

6. Новые звуки

Средневековье. Портатив шпильманов (реконструкция)

Насколько широкое распространение имели дурные манеры за столом – чавканье, пускание газов, отрыжка, громкий стук ложками и мисками, – показывают сатирические памфлеты, которые прицельно высмеивали варварские нравы. Они вошли в моду на исходе Средневековья. В 1482 г. в немецко-латинском словаре Vocabularius teutonicus впервые появилось слово «Гробиан». Чуть позже немецкий теолог и писатель Фридрих Дедекинд (1525–1598) сочинил свою ироническую поэму «Grobianus. De morum simplicitate»[39] – «Сатирическое руководство по сколь можно худшему поведению с утра и до вечера»[64]. У других литераторов и в фольклоре вымышленный святой Гробиан превратился в покровителя грубых, вульгарных и невоспитанных людей.

В мирные времена – а таковые преобладали, несмотря на общую неспокойную обстановку, – шла репетиция войны. Важную роль в ней играл архетипический представитель Средневековья: закованный в гулкий доспех, бряцающий оружием рыцарь, опоясанный мечом и восседающий на благородном коне, который зачастую имел собственную броню. Так выглядел и так звучал мир низшей знати – круга избранных, проживавших в графских укреплениях и замках. Лишь немногим крестьянам удавалось хоть раз в жизни увидеть или услышать вблизи рыцаря в полном снаряжении. Только во время войны или беспорядков эти «танки Средневековья» вступали в контакт с рядовым населением.

Рыцарские турниры, проходившие в трех формах – бугурт, турнай и тьост, – были важнейшими событиями в жизни представителей низшей знати, а также королевских резиденций. Поединок проходил очень шумно. Звенело оружие, храпели кони, публика вопила от восторга – особенно во время тьоста, легендарной сшибки на копьях, когда рыцари в полном снаряжении, но вооруженные тупыми копьями, неслись навстречу друг другу вдоль барьера (тилта). Того, кто попадал своим копьем в щит противника или сбрасывал его с лошади, публика награждала бурными овациями. Поэт Вольфрам фон Эшенбах (ок. 1160–1220) увековечил это зрелище в своем знаменитом «Парцифале». Возможно, он сам был свидетелем похожих сцен:

Теперь сошлись они друг с другом.

Колотят копья по кольчугам,

И древки яростно трещат,

И щепки на землю летят.

Ах, в беспощадной этой рубке

Ждать не приходится уступки[40][65].

Мельницы и кузницы – фабрики Средневековья

Основы индустриализации Нового времени были заложены в Средневековье, с изобретением мельницы. В XI–XV вв. скрип мельничного колеса был истинным символом прогресса. До 1500 г. механическая энергия водяной мельницы способствовала техническому развитию средневековой Европы, как ничто иное[66]. Хотя водяную мельницу знали еще в Античности, ее усовершенствование относится к немногим собственным достижениям европейского Средневековья. Уже в раннем Средневековье существовали первые водяные мельницы, а в XI в. появились и ветряные – преимущественно на побережьях Северо-Западной Европы, где часто бывает ветрено.

Мельник был этаким технологическим предпринимателем своего времени: техник широкого профиля, инженер, механик и фабрикант в одном лице; а его мельница не только молола пшеницу или ячмень. Начиная с XII в., по свидетельству источников, энергия мельничного водяного колеса использовалась для шлифовки, трощения, изготовления бумаги и шелка, толчения, выделки кож. С ее помощью измельчали кору дубильных растений, необходимую кожевникам, и растение вайду, которое использовали для окраски тканей. Валяльные устройства автоматически били деревянными палками по сукну, отчего волокна шерсти делались мягче и крепче схватывались друг с другом. С помощью деревянного колеса-трансмиссии, зубчатых колес и шатунов средневековые технологи преобразовали вращательное движение в поступательное и получили возможность управлять гигантскими пилами для работы с камнем и деревом. Упоминание о старейшем (после античного периода) устройстве такого рода в Германии относится к 1295 г. – это мельница-лесопилка в Ленгрисе, Верхняя Бавария. Мельничное колесо приводило в движение и шлифовальные устройства, которые с громким скрежетом полировали камни или металлы. Особенно процветала металлообработка, что оказало большое влияние на звуковые ландшафты городов и деревень. Оружейники из немецкого Золингена старались раскрыть тайну дамасской стали, которой владели арабы. Применяя технологию прессования, они часами били молотами по матрице, чтобы наладить серийное производство клинков. Из мастерских волочильщиков слышался громкий тонкий скрип – там тянули бесконечную проволоку, которая затем использовалась для изготовления кольчуг. Клепка, плакировка, инкрустация – все это сопровождалось грохотом и звоном и очень досаждало окружающим. А ведь приходилось еще закаливать, затачивать и сверлить.

Судя по картинам, ксилографиям, а после 1420 г. – и гравюрам, уже тогда предпринимались попытки выселить чересчур шумных ремесленников в предместья или хотя бы на окраину города. Знаменитым примером является нюрнбергская мельница-волочильня, источник постоянного скрипа, стука и грохота. Сохранилось сразу несколько ее изображений. На гравюре из «Всемирной хроники» («Нюрнбергской хроники»), написанной Хартманом Шеделем и изданной в 1493 г., она стоит прямо перед городскими воротами, рядом с местом для казней. Эту же мельницу запечатлел Дюрер – но уже на лугу Халлервизе, облюбованном преимущественно молодыми людьми, которые приходили туда в будни и в праздники, чтобы играть, отдыхать и бурно веселиться[67]. Где уже шумно – можно и еще пошуметь. По крайней мере, в конце Средневековья шум стал одним из важных последствий развития городов, и его уже не получалось игнорировать.

Что касается громких, до нутра пробирающих звуков, ни одна из доиндустриальных мельниц не могла сравниться с мельницей-кузней, работавшей от водяного колеса. Вода приводила в движение вал с выступами, с помощью которого ритмично поднимался и опускался тяжелый хвостовой молот. Со страшным грохотом он обрушивался на металлические полуфабрикаты и заготовки. Во все стороны летели искры, от громкого удара сотрясался пол. Плавильню сначала тоже располагали неподалеку, и там вода помогала раздувать шипящие мехи. На сохранившихся позднесредневековых чертежах изображены такие механизированные кузницы с тремя мехами и молотом (иногда несколькими). Главными центрами ранней металлообработки стали Бавария и Нижняя Австрия. Баварский железный путь между Байройтом и Регенсбургом был усеян кузницами такого типа, расположенными в основном по берегам реки Пегниц[68]. В других областях Германии их тоже хватало. В одном только Рейнланде в позднем Средневековье насчитывалось более ста кузниц; много их было в Руре, Тюрингенском лесу, горах Фихтель и Рудных горах.

На рубеже Средневековья и раннего Нового времени владельцы механизированных кузниц были самыми богатыми ремесленниками. Их высокотехнологичные и шумные предприятия давали такие солидные доходы, что они могли тягаться только с баснословно богатыми купеческими династиями. Так называемые дворцы кузнецов, центры огромных земельных владений в Верхнем Пфальце, до сих пор впечатляют размерами и роскошью, давая представление о былом богатстве их хозяев[69]. Мельницы-кузни грохотали по всей Франконии и Пфальцу, причем в некоторых регионах они начинали работать на рассвете, заканчивали на закате, и в течение дня их было слышно за несколько километров. Неудивительно, что один из немногих сохранившихся законов о тишине касается именно этих предприятий. В 1534 г. власти города Ахена предписали одному из мельников остановить работу кузни, в которой он обрабатывал медь. Ее шум мешал горожанам. Мельник Якоб фон Брее имел право пользоваться водой на улице Понеллгассе, но лишь в той мере, чтобы его деятельность «не вредила, не мешала и не докучала» соседям[70].

Мельницы предвосхитили тот путь развития, которым начиная с раннего Нового времени определяется характер современного шума: монотонного, продолжительного, устойчивого, непрерывного. Они создали то, что современные специалисты по истории окружающей среды и акустике называют фоновым шумом, – некий постоянный уровень шума, у которого нет ни начала, ни конца, ни поддающихся четкому определению пиков. Прежде громкие звуки были дифференцированы и внезапны, каждый из них возникал и затухал отдельно от другого. Мельницы и ранние формы фабрик создавали своеобразную акустическую среду, в которой уже звучали рев, жужжание и грохот, характерные для современных крупных городов и промышленных центров. Практически непрерывный цикл шума. До мельниц ничего подобного не было. В этом постоянном гуле очень сложно было вычленить отдельные звуки, определить их происхождение и дать им оценку. Вот как возникла неопределенность шума.

Средневековая технология была многогранна. К ее достижениям относятся не только скрипучие мельницы и грохочущие стройки. Средневековые мастера изобрели новые способы измерения времени, которые сейчас стали такими же факторами стресса, как и шум. В XIV–XV вв. неожиданно появилась возможность услышать ход времени. Раньше сутки делились на отрезки бесшумно, для этого использовались водяные, солнечные и песочные часы. Можно было также ориентироваться на горение свечи или курительной палочки[71]. Со всеми этими приспособлениями было покончено, когда появились механические часы. Их история началась в средневековых монастырях: братии нужно было точно знать время, чтобы по расписанию собираться на молитву или отправляться на работу. Так что именно монахи стали первыми в истории часовщиками.

В монастырях разрабатывались первые часовые механизмы, которые привнесли шум течения времени в человеческую жизнь. Постукивание шестеренок, стрекот падения часовых гирек и, конечно, удары колокола – плод кропотливого труда монахов, а затем и ремесленников. Первые механические часы были грохочущими громадинами, которые и ходили еще неточно. Однако с их появлением тихое время песочных часов утекло безвозвратно. Один из древнейших часовых механизмов был сконструирован в XIV в. монахом Петром Лайтфутом из Гластонбери. Сейчас его можно увидеть в лондонском Музее науки[72].

Однако подлинный взлет хронометрии начался лишь после появления новых часов в городском пространстве. Сначала гигантские зубчатые механизмы тикали только на церквях, в монастырях и на башнях особого значения – ратушах или городских стенах. За время нужно было заплатить большие деньги, напольные часы мог позволить себе далеко не всякий. Эрфурт, Аугсбург и Сен-Готард, по сохранившимся сведениям, впервые обзавелись механическими часами в 1304 г. В 1335 г. в Милане были установлены башенные часы с боем[73]. Ход времени впервые стал слышен, даже издалека. Больше не нужно было поднимать голову, чтобы посмотреть, который час. Колокольный бой башенных часов сделал знание точного времени доступным для всех, но также постепенно синхронизировал жизнь отдельных людей друг с другом. Без часов был бы невозможен ни экономический, ни технологический, ни научный прогресс.

Чума, война и порох

Адам уговорил меня пойти с ним. Вот он со своими друзьями-мужланами и с кружкой вина слушает фигляров и дудочников из Йены, а те уже получили несколько монет за свою громкую музыку. Толстая жена мясника протискивается вперед, затевает перепалку с мальчиком из Бендерфурта. Тем временем палач со слугой тяжелым молотом вколачивают в землю столбы. К тем, которые уже вбиты, какой-то большой и крепкий мужчина пригвождает железные цепи и ручные кандалы, а еще несколько человек складывают вокруг каждого столба большие кучи хвороста и поленьев. Вдруг в шуме и грохоте я слышу пение. Оно доносится с холма, приближается, становится все громче. Впереди идет тот француз, который последние недели жил «Под старыми весами». Весь в черном, высокий, очень худой – не то что наш толстопузый священник. Зловещий, немногословный, он внушал мне страх. Я всегда убегала, едва завидев его черную фигуру. За ним идет священник и громко молится по-латински. На холм, скрипя и громыхая, взбирается повозка с женщинами – я уже слышу всхлипывания Брайтнерши[41]. Все ее лицо в крови, волосы коротко острижены, глаза опухли. А бывшая служанка Хойзлера лежит тихонько. Слугам приходится волочить ее к столбу. Быть может, Господь уже смилостивился над ней и избавил ее от мучений. Последняя – кормилица Вагнера, она всегда была такой кроткой. Но ходила с высоко поднятой головой. Как и сейчас. Кажется, будто ее и не пытали. Француз непрерывно что-то бормочет, постепенно возвышая голос; когда слуга бросает горящие головешки в сложенные у столбов кучи поленьев, он аж кричит, к кому-то взывая. Огонь не коснулся даже края белой сорочки Брайтнерши, надетой в знак покаяния, а она уже душераздирающе завопила. Огонь трещит, разгораясь, а ее вопль звенит в моих ушах. Служанка Хойзлера по-прежнему тихо висит на своем столбе, голова ее безжизненно поникла; уж точно Господь ее прибрал. Только кормилица стоит прямо, глаза ее закрыты. У Брайтнерши уже загорелись рубашка и волосы, и она кричит так жутко, что больше ничего вокруг не слышно. Деревенские хулиганы поначалу громко бахвалились, даже протиснулись в первые ряды, но теперь и они стоят, будто языки проглотили. Тут кормилицу охватывает шипящее пламя. Мое сердце громко колотится от ужаса. Я отворачиваюсь, зажимаю уши руками и бегу так быстро, как только могу. Она спасла мое дитя, этого я никогда не забуду.

https://youtu.be/A8i5xJW5gGc?si=u369Alpi7IakvzM

7. Символ эпохи

Средневековая церковь. Башенные часы с боем

Людям Средневековья нравилось громкое, резкое и грубое. В повседневной жизни их окружала относительная тишина – тем сильнее они старались ее нарушить. В конце XV в. значительно расширился список громких жестокостей, которые люди совершали друг с другом. Сожжение заживо – лишь самый известный пример. Жестокое, варварское и шумное поведение было характерно не только для низших слоев общества и крестьянства. Аристократы нередко во всеуслышание демонстрировали столь же вопиющую бесчеловечность. Действовало право сильного, а в мирные времена не хватало системы твердых правил, которые могли бы обеспечить спокойствие и безопасность. Распущенные наемники, обнищавшие рыцари и агрессивные попрошайки были «вредными людьми»[74] и реальным источником опасности – некой ранней формой организованной преступности.

По мнению современников, особенной жестокостью отличался один рыцарь времен правления французского короля Филиппа II Августа (1180–1223). Всю свою жизнь он разрушал церкви, грабил деревни, нападал на паломников, калечил невинных людей[75]. Жестокость и насилие, крики жертв и рык агрессоров – все это было приметой времени. «Именно в этой однообразной обстановке лучше всего выдает свое истинное расположение душа эпохи, – пишет медиевист Отто Борст. – Разбой и грабеж, узурпация и кровавые стычки были делом не одних только рыцарей, этим с удовольствием занимались и жители набиравших силу городов, в чем легко убедиться – достаточно хотя бы вкратце ознакомиться с хрониками городских войн позднего Средневековья. Убитые старики, изнасилованные женщины, вырубленные виноградники, сожженные деревни, оскверненные гробницы – все это считалось, так сказать, нормальной ценой войны»[76].

Хотя подлинной эпохой ведовских процессов считаются XVI–XVII вв., костры пылали уже в Средневековье. Инквизиция (лат. inquisitio – «поиск», «расследование», «вопрошание») была учреждена в 1215 г. папой Иннокентием III (1161–1216), и первоначальной ее целью была сама Церковь – еретики, богохульники и прочие смутьяны. Хотя в массовом представлении инквизиция связана прежде всего с жестокими пытками, треском пламени и криками несчастных жертв, для своего времени она была инновационным и прогрессивным явлением, неким островком правопорядка. Верится с трудом, но это так. Впервые в истории было четко упорядочено судопроизводство: предоставление доказательств, ход судебного процесса, составление протокола допросов, включая свидетельские показания, ведение письменной документации. Божьему суду и очистительным клятвам пришел конец[42]. Исход процесса часто был непредсказуем, зато путь к вынесению приговора – всегда прозрачен. Столь же очевидны были недостатки: обвинитель и судья – одно и то же лицо, судопроизводство – закрытое, а пытки – признанное средство поиска доказательств. Таким образом, вплоть до XVIII столетия в судопроизводстве были нормой и каверзные вопросы, и крик обвинителя, и стоны пытаемых.

До конца не ясно, мог ли обыватель услышать ужасные звуки из пыточной. Обычно допрос с пристрастием проходил за закрытыми дверями, однако людям были известны и методы пыток, и их последствия. В эпоху устной культуры слухи распространялись быстро, а время от времени кто-то мог в самом деле услышать крики из камеры или застенка. По меньшей мере для непосредственных участников пытки этот процесс был не только жестоким и бесчеловечным, но и очень шумным. Некоторые источники сообщают, что по распоряжению инквизитора мог применяться так называемый капиструм[77] – вид повязки, похожей на недоуздок, которая должна была удерживать кляп во рту. Громкие крики и стоны не должны были мешать работе судьи и палача.

В отличие от пытки казнь была публичным событием, которое запоминалось надолго. Казнь была средством наглядной и акустически мощной демонстрации того, что происходит с нарушителями правил. Конечно, самым жутким зрелищем было сожжение заживо, которое ожидало предполагаемых еретиков, ведьм и колдунов. Смертная казнь была похожа на народный праздник с музыкой, жонглерами, пестрой ярмаркой, на которую собиралось множество людей. В общем шуме толпы звучали крики несчастных, которые погибали медленно и мучительно. Нередко их страдания длились целых двадцать минут. Осужденных за уголовные преступления, подстрекательство к смуте или по политическим мотивам ждали другие виды казней[78],[79],[80].

Однако самой грубой нарушительницей покоя была война – а войн в Средневековье было много. Повсюду она считалась законным средством реализации политических интересов. Норманны против сарацин в Италии, походы Карла Великого против саксов, Штауфены против Вельфов, бесконечные войны за наследство и, наконец, Столетняя война (1337–1453), эта долгая ссора Франции и Англии. Конфликт с мусульманским миром, вспыхнувший с началом Крестовых походов, тянулся до самого конца Средневековья, и даже дети принимали участие в шумной войне с мнимыми язычниками. Звон мечей, крики сражающихся и топот боевых коней слышали не только солдаты и ландскнехты. Шум битвы распространялся по ближайшей округе, пугая мирных жителей. Неизвестный автор «Песни о Роланде» описал его так:

Да, тот, кто слышал звон разбитых броней

И грохот копий крепких о щиты,

Кто слышал стон предсмертный и проклятья,

Тот знал, что значит горе и мученья!..[43][81]

В Средние века Европа импортировала еще одно изобретение, с которым пришли новые звуки. Их можно услышать и в наши дни – это шипение пороха и гром огнестрельного оружия. Дымный, или черный, порох, основной компонент восхитительных фейерверков и смертоносных пушечных выстрелов, был, очевидно, изобретен в Китае в XI в. В 1044 г. его рецептуру впервые описал китайский писатель Цзэн Гунлян в своей книге о военных технологиях[82]. Дымящий и шипящий порох с самого начала использовался в военных целях. Огненные стрелы впервые засвидетельствованы в 1161 г., но эти первые ракеты служили скорее для устрашения противника.

История об изобретении пороха немецким францисканцем Бертольдом Шварцем является, скорее всего, легендой. В частности, неизвестно, точно ли он был монахом – да и был ли вообще. Его называют то ученым, то греком, то алхимиком. Некий мастер Бертольд, университетский преподаватель, упоминается в 1410 г. в древнейшем из сохранившихся немецких трактатов по пиротехнике, автор которого остался неизвестным. В другом источнике наш герой превращается в алхимика, случайно получившего чудесный порошок в результате своих экспериментов. В 1432 г. во Фрайбурге появляется следующий манускрипт, называющий имя изобретателя пороха – мастера Черного Бертольда, то есть Бертольда Шварца, в честь которого порох якобы и назван черным[83]. Историки неоднократно пытались найти реальный прототип героя этой истории, но их попытки пока не увенчались успехом. Гораздо вероятнее, что китайское изобретение в тот момент как раз добралось до Западной Европы, и христианская цивилизация нуждалась в собственной истории происхождения этого загадочного вещества[84].

Дионисий Драйтвайн (1498–1576), мастер-скорняк из Эсслинга и автор городской хроники, стал свидетелем битвы с применением огнестрельного оружия – вероятно, одной из первых в Швабии. 18 сентября 1519 г. герцог Ульрих Вюртембергский подошел к воротам Эсслинга и велел дать залп из пушек. «Первый снаряд, который я видел, – пишет Драйтвайн, – попал в дом, где помещался цех лавочников… В страхе перед снарядами я упал на пол вместе с супом, герцог же стрелял, лишь немного не попадая в дома, а люди начали стрелять в ответ с Хлебной башни, что я видел собственными глазами»[85].

Мастера быстро совершенствовали огнестрельное оружие. Дульнозарядные ружья, такие как аркебузы или мушкеты, получили запальный механизм, первые бумажные патроны облегчили процесс зарядки, нарезы в стволе увеличили точность попадания. Благодаря появившимся позже магазинам повысилась скорострельность. Ружья стали легче, а затем появился новый и чрезвычайно удобный формат огнестрельного оружия – короткоствольное (пистолеты и револьверы). А главное: поначалу стрелкам не требовалось долгого обучения и солидного жалованья, как, например, высококвалифицированным лучникам. Под ружье годились и новички.

Первыми пушками в истории Европы были «огненные горшки» – короткие несуразные чудища с выпуклым закругленным концом, в который закладывали и поджигали порох. Они были опасны; нередко после мощного взрыва погибал не враг, а сам пушкарь. В 1284 г. они применялись при Форли (Северная Италия), в 1311 г. – в Брабанте (Бельгия), а в 1324-м – во время осады Меца. Их грохот пугал всех: друзей и врагов, полководцев, маркитантов и ремесленников из обоза, а также крестьян, которые с любопытством глазели на кровавый спектакль. Впервые в истории мир потрясла пушечная канонада – начался век артиллерии. Достоверно засвидетельствовано применение пушек в битве при Креси – 26 августа 1346 г., во время Столетней войны[86]. Хотя исход боя решали другие рода войск, это было знаковое событие. Английский король Эдуард III, которому принадлежали пушки, разбил французов наголову, несмотря на их значительное численное превосходство. Поздние гиганты, такие как, например, бомбарда «Пумхарт фон Штайр» (ок. 1452), стреляли каменными ядрами до 80 см в диаметре.

Гораздо страшнее, чем гром сражений, была тишина эпидемии. Эту акустическую картину не спутаешь ни с чем. Хотя чума свирепствовала и в неолите, и в Античности, именно в Средневековье это бедствие приобрело поистине апокалиптические масштабы, охватив весь континент, вплоть до Исландии и Норвегии. В течение 600 лет Европа почти не страдала от эпидемий, пока вспышка чумы в 1346 г. не перевела ее на несколько лет в чрезвычайное положение, подобного которому еще не бывало. Жертвами эпидемии стали почти треть европейцев. Только в Германии и Скандинавии численность населения уменьшилась с 11,5 до 7,5 млн человек – с соответствующими акустическими последствиями для Священной Римской империи. Схожей была ситуация и в других регионах. На огромных территориях теперь царила мертвая тишина. Особенно страдали местности, отрезанные от большой земли горами или бездорожьем, – они совершенно опустели. Заброшенные поля, деревни-призраки – в какие-то из них люди так и не вернулись. По подсчетам историков, в Германии (в границах 1918 г.) из 170 000 поселений около четверти превратились в пустоши[87].

https://youtu.be/6uPmEZBgC2Q?si=noFjkz-JS6WX9io7

8. Шум войны

Средневековая бомбарда, XV в. (реконструкция)

Черная смерть вышла из Константинополя и отправилась в путешествие по Европе. Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Люди накрепко запирались в своих домах, города закрывали ворота и никого не впускали внутрь, торговые пути опустели, подвоз снабжения застопорился. Страшнейший бич Средневековья создал собственную акустическую атмосферу. Во время очередной волны эпидемии или в голодный год, которыми изобиловал временной период с 1347 по 1351 г., можно было услышать ни на что не похожий звук бедствия. В нем звучали стоны, жалобы и лихорадочный бред больных и умирающих. Их тела покрывали бубоны величиной с яйцо, из носа шла кровь. Стук палкой в дверь, казалось, возвещал приход смерти, хотя это был всего лишь чумной врач. На улицах раздавался грохот телег, вывозивших тела за городские ворота для захоронения в общей могиле. Уровень смертности был экстремально высок. Чума унесла жизни от 60 до 100 млн человек. Флоренция опустела наполовину, в Кёльне ежедневно умирали более 100 человек, в одном только прусском городе число жертв дошло до 13 000 мужчин, женщин и детей[88]. Никто не знал, что причиной всего была крошечная блоха, обитавшая на теле крыс и переносившая возбудитель чумы, бактерию Yersinia pestis. Грязная вода, плохое питание, стесненные условия жизни, недостаток гигиены, контакт с фекалиями и суровые холода открывали путь к распространению эпидемии. В XVI в. во время эпидемии чумы в Париже французский врач Амбруаз Паре (ок. 1510–1590) впервые заподозрил, что чума может быть как-то связана с невероятно расплодившимися крысами. Однако голос его потонул в хаосе черной смерти[89].

Повального бегства из городов и деревень не было. А куда, собственно, бежать? Люди считали чуму наказанием Божьим и отдавались на волю судьбы. Покаяние считалось самой насущной необходимостью, громкая публичная молитва была обычным делом. Мессы, покаянные процессии и даже громкие публичные самобичевания – для того, чтобы вернуть милость Господа, все средства были хороши. Люди не подозревали, что мессы и процессии были идеальной средой для распространения инфекции. На перекрестках улиц трещали костры, которые должны были очистить воздух от чумных миазмов. Частью повседневности тех времен стали процессии флагеллантов. Их громкие покаянные молитвы сопровождались щелканьем кнутов и плетей, которыми они стегали себя по спине, раздирая тело в кровь. На фоне эпидемии чумы в бельгийском Турне 8 сентября 1349 г. прошла большая процессия из 565 горожан-флагеллантов[90]. Они пели молитвы, каялись и били себя плетьми, длинные ремни которых были дополнительно снабжены узелками и железными шипами. Все колокола в округе звенели, когда флагелланты падали ниц, декламируя слова молений. Это мероприятие длилось 33 с половиной дня – по дню за каждый год земной жизни Иисуса.

Пугающие события произошли в 943 г. во многих городах и деревнях Испании и Франции. По сообщению одной хроники, простые крестьяне посреди своих полей вдруг начинали дергаться всем телом, а затем падали, крича и стеная. Некоторые из них бредили какими-то чудищами или кричали от жгучей боли, которая якобы терзала их изнутри[91]. Другие, напротив, танцевали как безумные, пока не падали наземь, и только тогда свидетели происходящего замечали, что кожа больных покраснела, а некоторые пальцы почернели. Многие умирали в мучениях через несколько дней, оставляя на этом свете насмерть перепуганных домочадцев. Больные кричали, что их внутренности пожирает огонь, – это было страшнее всего. Никто не мог пролить свет на причину их страданий и смерти.

Этой болезни в Средневековье боялись ничуть не меньше чумы. Возбудителем «антониева огня» (эрготизма) является маленький (всего несколько миллиметров в длину) гриб Claviceps purpurea (спорынья), который вырастает на ржи, особенно после влажного лета. Зерна зараженных колосьев перемалывали в муку вместе с пурпурно-коричневыми наростами. Никто не мог догадаться, что именно они и являются причиной болезни. А между тем яды, содержащиеся в спорынье, вызывают нарушение кровообращения, кожный зуд, паралич, а затем – болезненное отмирание пальцев конечностей. В бреду больные видели демонов и чертей. Они кричали и задыхались от жгучей внутренней боли. Число жертв первой большой эпидемии эрготизма в X в. могло достичь 40 000 человек. В 1089 г., когда Европа переживала вторую волну отравлений, попечение о больных взяли на себя монахи ордена Святого Антония. В XV в. по всей Европе насчитывалось более 350 больниц, построенных антонитами специально для ухода за больными эрготизмом[92].

Катастрофы, эпидемии, эсхатологические настроения – Средневековье клонилось к закату. Однако в то же время, на рубеже XV–XVI вв., открывалась новая эпоха. Грохот мельничных колес и печатных станков, частичное освобождение от влияния Церкви, технический и научный прогресс, развитие транспорта создали предпосылки для распространения современного шума, причем не только в Европе, Азии и арабском мире, но и в направлении нового континента, который со временем станет его главным источником: Америки. Первое плавание в Америку состоялось за 500 лет до Колумба. В поисках новых земель викинги во главе с исландцем Лейфом Эйрикссоном (ок. 970–1020) достигли берегов Северной Канады, а затем Ньюфаундленда. Убедительные доказательства того, что скандинавы действительно жили в Северной Америке, были предоставлены в 1961 г., когда норвежские супруги-археологи Хельге и Анна-Стина Ингстад обнаружили остатки поселения в Л’Анс-о-Медоус (остров Ньюфаундленд). Однако лишь в 2021 г. команде голландской ученой-геохронолога Марго Кёйтемс удалось доказать, что дома в этом поселении построены из деревьев, срубленных точно в 1021 г.[93].

Так что именно викинги впервые познакомились с удивительными звуками другого континента. «Сага об Эйрике Рыжем» описывает приключения викинга Торфинна Карлсефни, который высадился на северном берегу Канады около 1010 г. Вместе с ним на трех кораблях приплыли 160 мужчин и женщин. Выйдя на разведку, викинги встретили аборигенов с ритуальными палками-погремушками и каноэ из бычьей кожи. «Но однажды рано утром, осматриваясь, они увидели девять кожаных лодок. С лодок махали палками, трещавшими, подобно цепам, и палки вращались по движению солнца»[44][94]. Однако это был всего лишь краткий акустический эпизод, который вскоре растаял во тьме истории, как и все приключения викингов на другом континенте. Их поселения были покинуты и забыты, их недолгая попытка закрепиться на чужом берегу осталась лишь намеком на то, что ждет Америку в будущем. Эта история о спонтанности, о поиске, о незавершенности, о том, как человечество осторожно нащупывает путь вперед, ярко характерна для эпохи в целом и для множества других процессов такого несовершенного европейского Средневековья.

Раннее новое время. Буря надвигается

Прелюдия просвещения: новое время заявляет о себе

Когда Средневековье подходило к концу, на горизонте истории собиралась буря: вначале будто легкое дуновение ветерка, через пару сотен лет – уже бушующий ураган шума. Европа постепенно освобождалась от оков средневековых ограничений, как религиозных, так и социальных. Технический прогресс, триумфальное шествие мануфактур – предшественниц современных фабрик, оживление дорожного движения и демографический рост создали условия для того, чтобы главным источником шума в раннее Новое время стали города.

Отрицательное отношение к шуму, свойственное нашей эпохе, начало укореняться в обществе уже тогда. Все больше людей видели в нем бич своего времени. Их недовольство вызывали шумные соседи, улицы и фабрики, а также отдыхающие и празднующие, которых становилось все больше и которые по определению не могли вести себя тихо. Людям умственного труда, чиновникам, художникам и писателям шум не просто надоедал – по их словам, он их стеснял и ограничивал, а иногда прямо угрожал существованию.

Особенно много шума создавали уличные торговцы, бродячие музыканты и ремесленники (например, точильщики). Уже в Средневековье их можно было встретить на каждой ярмарке, а после 1600 г. они стали неотъемлемой, но далеко не самой приятной частью повседневной жизни любого крупного города. Уличные торговцы, досаждавшие жителям и гостям города, кричали на разные голоса, в зависимости от того, что они предлагали покупателям. Уже по тональности крика можно было определить, что в продаже: рыба или вино, травы, овощи или фрукты, текстильные или бытовые товары.

Чем больше шума было в городах, тем громче голосили торговцы. В раннее Новое время они надрывались, как могли, пытаясь перекрыть шум проезжавших мимо упряжек. Особенно много крика было в Лондоне начиная с середины XVIII в. Чем дальше, тем больше торговцы действовали на нервы горожанам Британских островов. Уже в 1712 г. автор «Путешествий Гулливера», ирландский писатель Джонатан Свифт (1667–1745) пишет своей подруге Эстер Джонсон из Дублина: «Я с таким трудом теперь просыпаюсь по утрам, что слуге приходится по десять, а то и больше раз меня будить… Какой-то неугомонный пес зеленщик каждое утро в одно и то же время изводит меня воплями о капусте и брюкве. Вот и сейчас он принялся за свое, хоть бы кто-нибудь заткнул ему глотку самым большим из его кочанов»[45][95].

Калекам и нищим тоже приходилось постараться, чтобы их услышали. «Беззастенчивые попрошайки в лохмотьях, едва прикрывающих их наготу, бросаются преследовать любого, кто подал им хоть что-нибудь, моля и выпрашивая столь пылко и в таких выражениях, которые не трогают лишь сердце легкомысленного француза»[96], – пишет из Парижа Иоганн Фридрих Рейхардт (1752–1814), немецкий композитор, положивший на музыку «Лесного царя» Гёте. Рейхардт, по его собственным словам, всегда подавал милостыню нищим, однако даже он выходил из равновесия, когда крикуны напрямую вторгались в сферу его деятельности. Посетив Парижскую оперу в 1802 г., он изливал свое разочарование в письме: «Между актами появляются торговцы вразнос и начинают громко предлагать лимонад, оранжад, мороженое, фрукты… а другие – либретто, вечерние газеты, журналы и бинокли… к величайшему моему отчаянию. Это особенно противно слышать в такие дни, когда театр полон». После представления назойливые разносчики опять взялись за свое; сердце композитора, еще полное прекрасной музыки, трепещет от гнева: «Лишь отзвучало последнее трагическое слово, уличные торговцы подняли нестерпимый крик в фойе, терзая уши и сердце чувствительного слушателя»[97].

Отдельную группу составляли уличные музыканты, фокусники и шарманщики. Многие из них были родом из беднейших регионов Европы, таких как Испания и Южная Италия. Зачастую они приходили в города целыми семьями, чтобы заработать кое-какие деньги своей игрой. В Средние века они вносили в жизнь города приятное разнообразие; люди раннего Нового времени все чаще видели в них мучителей. Недовольство громкой музыкой чем дальше, тем больше смешивалось с социальными проблемами. Буржуазия чувствовала растущую угрозу со стороны бродячего пролетариата и оборонялась с таким ожесточением, которое сейчас трудно себе представить. Уличные артисты отвечали по-своему – они продолжали играть, намеренно создавая еще больше шума, чтобы отомстить за преследования и отторжение. Тесное соседство с людьми низкого социального статуса и иностранного происхождения стало вызывать у буржуазии особенную ненависть в XIX в. Расистская враждебность, страх перед понижением социального статуса и перед преступностью все теснее переплетались с желанием восстановить тишину.

Ярмарки были самыми шумными событиями раннего Нового времени, а кроме того, они предоставляли возможность пережить нечто совершенно новое, ведь они привлекали множество пришельцев издалека: фокусников и магов, бродячих артистов, комедиантов и, само собой разумеется, бесчисленное множество торговцев. Самые бурные аплодисменты доставались, конечно, артистам, огнеглотателям и канатным плясуньям. На их выступления многолюдная публика смотрела во все глаза, затаив дыхание, и оглушительно выражала свой восторг, когда номер удавался. Тут же предлагали свои услуги зубодеры, шарлатаны и цирюльники, а странствующие торговцы громко расхваливали чудесные мази и другие целительные средства: настойки на травах, морской лук, бедренец камнеломковый[46], жирные мази или знаменитый териак – препарат, в состав которого входили, кроме меда, опия и дягиля, еще более 300 ингредиентов и который якобы мог облегчить практически любые страдания[98]. На этих ярмарках многие горожане впервые в жизни видели и слышали львов, медведей, обезьян, попугаев, верблюдов, дикобразов, страусов или темнокожих людей, похищенных и увезенных из заморских стран. Выступали театры диковинок, в труппах которых могло насчитываться до 40 человек; перед глазами изумленной публики проходили карлики и уроды, волшебники творили свои чудеса, артисты часами играли пьесы под бурные аплодисменты зрителей. Ярмарка – маленький шумный мир грубых развлечений, превзойти который могли только карнавалы.

С концом Средневековья настало время таких радикальных перемен, какие редко случаются в истории. Рвались связи, утрачивалась преемственность, убеждения теряли силу, но в то же время открывались новые горизонты. В результате Реформации пал старый порядок, и власть католической церкви ослабла. Тридцатилетняя война опустошила огромные территории и надолго расколола Европу по конфессиональному признаку. Книгопечатание и просвещение способствовали стремительному распространению знаний, натиск ислама был отражен. Галилей, Кеплер, да Винчи и Ньютон изменили картину мира и заложили основы будущей технической и научной революций.

Паровая машина, механизмы и технические изобретения запустили развитие промышленности, теперь действительно началась эпоха шума станков. Обладающий большей теплотой сгорания каменный уголь вытеснил уголь древесный, получать который было все труднее. Все становилось грязнее, быстрее, эффективнее, суетливее – и громче. Короче говоря: главные источники шума были приведены в состояние полной готовности. Мануфактуры, новый тип организации производства, заставляли людей расстаться с привычными представлениями о работе. Теперь не один человек изготавливал вещь целиком – практиковалось разделение труда, специализация, однообразие операций. Это могло стать причиной первых стрессов на рабочем месте, особенно в сочетании с грязью, вонью и шумом трудившихся рядом мужчин, женщин и детей.

Колумб открыл путь к Новому Свету, а также к распространению нового шума по всему земному шару. Было положено начало европейской экспансии и эпохе Великих географических открытий. Мир пришел в движение, торговые компании связывали страны и континенты, европейцы начали эксплуатировать ресурсы планеты. Открыв трансатлантическую работорговлю, европейские страны совершили поистине преступление тысячелетия: миллионы людей были вырваны из привычного мира и брошены в новую беспокойную жизнь.

В то же время в эпоху Просвещения распространялись идеи свободы и равенства, которые расшатали опоры сословного общества. Вольтер, Руссо, Юм и Кант усомнились во всем, что было раньше. Французская революция смела аристократов и королевскую власть, сотворив первую подлинную нацию в Европе. «Летучие листки» и газеты постепенно превратились в средства массовой информации, и почтовый рожок возвещал приход нового, важного, даже сенсационного. И в то же самое время уходящий мир изо всех сил противился переменам. Ведовские процессы напоминали о Средневековье, а Контрреформация упорно боролась с Реформацией.

Началось Новое время.

Новые знания о мире и старые представления о шуме

В раннее Новое время в письмах, документах, книгах и листовках, предшественницах газет, все чаще встречается слово «шум». Его значение в те времена не совпадало с нынешним, привычным для нас. Шум был синонимом волнения, опасности, возбужденной дискуссии, возмущения. Его причиной могли стать новые законы, идеи Реформации, какие-то изобретения. Иными словами, под «шумом» подразумевался не уровень громкости звука, а определенное состояние общества, социальные волнения или взволнованные споры. «Самое лучшее – это всегда самое новое, и тот предмет, вокруг которого поднимается наибольший шум, даже скандал, привлекает наше внимание в наибольшей степени»[99], – пишет неизвестный автор в 1738 г., в общих чертах обозначая старый подход к определению шума. Тогда немецкое слово Lärm («шум») еще хранило память о своем происхождении от итальянского призыва к оружию – all arme, заимствованного в XV в. По крайней мере, именно такую этимологию указывают лингвисты Якоб и Вильгельм Гриммы в своем «Немецком словаре», изданном в 1885 г.

Вплоть до середины XVIII в. сфера употребления слова Lärm в немецком языке определялась его военным прошлым: оно обозначало скорее тревогу и предупреждение, чем собственно громкий звук. Отсюда происходят многие забытые ныне слова. «Место аларма» (Lärmplatz) – это казарма или место, в котором должны собираться солдаты или ополченцы в случае военной тревоги. Специальные трубачи (Lärmbläser) и барабанщики (Lärmschläger) подавали сигналы войсковым подразделениям, а с помощью «тревожного огоня» (Lärmfeuer), то есть костров, горящих на горных вершинах, передавались сообщения об опасности на дальние расстояния – практически беззвучно. В данном контексте стоит рассматривать и обозначение учебной или ложной тревоги Blindes Lärmen, которое часто встречается в документах той эпохи.

Лишь в конце раннего Нового времени понятие «шум» (Lärm) приобрело привычное нам общее значение. Прежде люди говорили, что именно они слышат: «крик», «спор», «грохот» или «страшную ругань». Люди доиндустриальной эпохи лучше умели слушать: они улавливали отдельные звуки, ясно и четко их называли, различали нюансы и выстраивали в определенную иерархию. Тогда «шум» обозначал еще не совокупность всех неприятных звуков, а состояние тревоги, опасности или же военное положение.

Научная и исследовательская деятельность на рубеже XV–XVI вв. переживали невероятный взлет, благодаря которому началось масштабное внедрение технологических достижений в повседневную жизнь. Бинокль, телескоп и микроскоп открыли глазу исследователя новые миры. Наряду с книгопечатанием и рессорной каретой повышению эффективности и производительности труда способствовало изобретение карандаша (около 1500 г.), карманных часов (1510) и первых рельсовых путей в рудниках (1519), где в качестве тягловой силы использовались и люди, и животные. Почти все выдающиеся умы Нового времени так или иначе касались вопросов акустики, этой загадочной науки, предмет которой был неуловим и с трудом поддавался изучению. В принципе, уже Леонардо да Винчи (1452–1519) было известно, что воздух и другие материалы можно использовать для передачи звука, а Галилео Галилей (1564–1642) обнаружил связь между размерами резонатора, высотой и частотой звука. Однако лишь Исааку Ньютону (1643–1727) удалось создать такую общеупотребительную математическую модель, которая превратила акустику в подлинную естественно-научную дисциплину, предмет которой можно было структурировать и анализировать. Он первым попытался теоретически вычислить скорость звука в воздухе и пришел к выводу, что она должна составлять 298 м/с – близко к тем значениям, которые дают измерения с помощью современного высокоточного оборудования.

Английский философ и политик Фрэнсис Бэкон также обращался к загадкам звука в своей естественной истории «Sylva sylvarum» (1627)[100]. Многие его современники полагали, что звуки возникают от «выталкивания воздуха» (elision of the air); Бэкон считал это мнение невежественным. Он верно определил, что воздух и ветер передают звуковой сигнал, а заодно расправился с другими широко распространенными и столь же неверными идеями. Тогда считалось, например, что бурные аплодисменты и крики толпы делают воздух настолько тонким, что летящие птицы могут упасть, а звон больших колоколов способен рассеять грозовые тучи[101].

Феномен молнии и грома оставался совершенной загадкой почти до конца раннего Нового времени. Еще в 1746 г. медик Фридрих Леберехт Супприан (1723–1789) предполагал, что причиной грозы являются «серные испарения», которые воспламеняются, поднявшись ввысь[102]. Удар же грома якобы производят взрывающиеся с громким треском пузырьки, из которых состоят испарения. Неустанно трудясь, ученые наконец смогли приблизиться к разгадке тайны. То, что молния возникает в результате трибоэлектрического эффекта, показали одновременно три талантливых исследователя, чьи работы прекрасно дополняли друг друга: американский издатель, изобретатель и впоследствии политик Бенджамин Франклин (1706–1790), русский ученый Михаил Ломоносов (1711–1765) и прибалтийский немец Георг Вильгельм Рихман (1711–1753).

Открытия последнего стоили ему жизни. 26 июля 1753 г., когда Рихман проводил опыты с атмосферным электричеством в своей лаборатории в Санкт-Петербурге, в железный шест электрометра с грохотом ударила молния, и ученый погиб. Его ассистент[47], стоявший рядом, выжил, однако эту историю, попавшую на страницы всех европейских газет, взяли на вооружение противники громоотвода – изобретения, которое вошло в моду год тому назад благодаря Бенджамину Франклину.

Медицина в раннее Новое время еще не вышла из средневекового состояния. Высшими авторитетами были античные врачи, такие как Гален и Гиппократ, а также араб Авиценна; основными методами лечения – кровопускание, очищение желудка и кишечника. Представления об организме базировались на учении о четырех гуморах, а методы хирургического вмешательства отличались крайней грубостью. Тугоухость и глухота, воспаление среднего уха и тиннитус были распространенными недугами, но, даже зная их симптомы, врачи не могли их вылечить. Впрочем, это и сейчас трудно. Первые анатомы уже изучали строение внутреннего уха, знали стремечко, наковальню и барабанную перепонку, установили наличие связи между нервными путями и мозгом, однако практикующим медикам все это ничуть не помогало. Когда их искусство требовалось тугоухому или глухому пациенту, они были бессильны. «Тогда наложи на голову повязку с теплым свиным легким… и глухому полегчает, – советует медицинский справочник франконского ученого Иоганна Шёнера (1477–1547) в 1528 г. – Или положи в воду семена латука в тряпице и выпей»[103].

И в Виттенбергском университете медицина застряла в Средневековье. Мартин Лютер (1483–1546) еще верил, что болезни насылают демоны, а лекарства и медицинские знания – это дар Божий: «Ведь с Его помощью врач может облегчать боли и изготавливать множество приятных, полезных лекарств, а также смешивать мази, чтобы больные исцелились»[104]. Во второй половине 1527 г., когда в Виттенберге бушевала эпидемия чумы, реформатор укрепился в сознании того, что действительно помочь больному может только хорошо образованный врач. Поэтому он подтолкнул к изучению медицины своего сына Пауля (1533–1593), который в итоге занял пост лейб-медика герцога Саксонии.

https://youtu.be/XfPI9oOcx1Y?si=aX_-MIJQ-SAtxtOI

9. Грозовое небо

Изучение грозы, грома и молнии

Сам Мартин Лютер в 1527 г. страдал от «великой слабости в теле и сильного прилива крови к сердцу». Одним из симптомов недуга была сильная боль в ушах. Лечением больного занимался виттенбергский врач Августин Шурф (1495–1548). «В год 1527-й… у него случился жестокий приступ тревожной меланхолии, принесший с собой сильный шум в левом ухе, будто вой вихря, и глубокий обморок, похожий на смерть»[105]. Современные отологи могли бы диагностировать нейросенсорную тугоухость и сопутствующий ей тиннитус. Проблемы с органами слуха беспокоили реформатора вновь и вновь, наряду с головной болью, головокружениями, запорами и геморроем. Три года спустя он пишет: «Когда я был в Кобурге, меня так мучил такой шум и звон в ушах, будто из самой головы моей дует ветер, ревет и воет, будто мощный поток воды»[106]. Складывается впечатление, что тиннитус Лютера был хроническим. До самой своей смерти в 1546 г. реформатор регулярно жаловался на «сильный звон в ушах».

Каким был бы этот мир без фантазеров, мечтателей и утопистов? Одним из них был немецкий иезуит Афанасий Кирхер (1602–1680), активно занимавшийся вопросами звука, шума и акустических систем. Вообще, этот уроженец Тюрингии считается одним из последних ученых-энциклопедистов (полиматов). Он интересовался практически всеми науками – египтологией, медициной, музыкой, геологией, астрономией, а также акустикой. Принадлежа к ордену иезуитов, он был ревностным защитником католицизма в эпоху Религиозных войн, однако ни в коей мере не разделял враждебных прогрессу убеждений, свойственных его церкви. Напротив: для мысли Кирхера не было ничего утопичного, ничего невозможного. Германист Фридрих Киттлер однажды назвал его «своего рода пожарной охран[ой] папы: со специальными поручениями и полномочиями он всегда был при деле, когда нужно было осваивать целину науки, но также и защищать ее от имени Церкви»[48][107]. Этот монах экспериментировал со звуковыми трубками и резонансными стенами, спустился на канате в кратер Везувия, а также одним из первых понял, что причиной чумы могут быть некие крошечные организмы.

В своих сочинениях «Musurgia universalis» (1650) и «Phonurgia nova» (1673), каждое из которых насчитывает несколько сотен страниц, Кирхер рассматривает теорию звука и теорию музыки. Он демонстрирует музыкальные инструменты своей эпохи и с помощью детализированных изображений объясняет устройство гамб, труб и барабанов. Обращаясь к анатомии, он описывает устройство человеческого уха; совершенствует уже известный гидравлос и делает нотную запись птичьего пения. Он проектирует музыкальные автоматы и говорящие статуи – чудеса техники, которые должны удивлять и обескураживать гостей при дворах прогрессивных государей. Большинство его идей, однако, так и не удалось воплотить в жизнь. Техническая мысль Кирхера намного опередила свое время.

Этот иезуит разрабатывал огромные звукоусилители и прослушивающие устройства в виде гигантских улиток, через раковины которых должен был передаваться звук. Он в деталях изображает огромные слуховые трубы и акустические мембраны, которые уже напоминают современные прослушивающие устройства и акустические щиты рок-музыкантов. Все перечисленное осталось чистой утопией, однако Кирхер, как настоящий визионер, предвосхищает будущее. Тем не менее изобретательный монах не упускал из виду и нужды современности. Спроектированное им прослушивающее устройство «техназма», по его собственным словам, поможет «услышать любые слова и речи, которые звучат на рынке или на площади, так ясно и отчетливо, будто они были произнесены совсем рядом; ни один же человек, не посвященный в тайну [устройства], не сможет понять, почему и каким образом это произошло»[108]. Весьма полезное практическое изобретение для той эпохи, когда сильные мира сего, Церковь и государство, все сильнее страшились свободомыслия и беспокоились за свои привилегии.

И в древности, и в Средневековье отдельному человеку сложно было добиться того, чтобы его услышали сквозь шум повседневных дел. Сила собственного голоса, помещения и площади с хорошей акустикой – вот и все средства, которые были в его распоряжении. Лишь в 1670 г. британский математик Сэмюэль Морленд (1625–1695) сделал новое полезное изобретение – рупор. Он был похож скорее на трубу, чем на привычную воронку, но важно другое: впервые в истории человеческий голос мог быть усилен техническими средствами. Изобретателю удалось продемонстрировать и разрекламировать новинку на высшем уровне. С помощью министра Сэмюэля Пипса (1633–1703), друга его юности, он смог представить свое изобретение при дворе короля Карла II. По словам Морленда, громкий звук его стенторофонической трубы превосходно подходил для того, чтобы лишать мужества защитников осажденного города, подавать тревожный сигнал во время пожара или прогонять из дома воров – вот такая протосигнализация.

С изобретением мегафона отдельный человек наконец получил возможность мобилизовать толпу, привести ее в движение и даже направить это движение.

Реформация: и церковь звучит по-другому

Всем известно, что история Реформации началась со страшного шума, хотя, возможно, это не более чем легенда. 2 июля 1505 г. молодой Мартин Лютер, студент юридического факультета, возвращался к себе после визита к родителям. В Штоттернхайме, близ Эрфурта, он попал в сильнейшую грозу и так испугался, что дал обет уйти в монастырь. В страхе перед громом и молниями он якобы упал на колени и воззвал к святой покровительнице рудокопов, популярной тогда в Тюрингии: «Спаси меня, святая Анна, и я стану монахом!»[49] Что же, без грома небесного не было бы никакого монаха Мартина и никакой Реформации? История пошла бы совсем по другому пути. Однако в то время все уже было готово к реформам.

Кризисные явления на рубеже XV–XVI вв. заставляли многих современников поверить в близость конца света. Смерть могла настичь человека в любой момент. Его жизни угрожали война, чума и голод, убийцы и грабители, а в случае внезапной кончины он мог оказаться в ревущем огне чистилища или вовсе в аду. Для людей, которые жили на рубеже XV–XVI вв., это все было не пустыми фразами, а бесспорной реальностью. Они каялись в своих грехах, молясь и исповедуясь, распевая псалмы, постясь, совершая паломничества, однако отпущение грехов можно было получить и проще – заплатив деньги. Из благочестивых пожертвований Церковь сделала профессионально организованный бизнес, приносивший миллионные доходы.

Принято считать, что Реформация началась 31 октября 1517 г. с нескольких громких ударов молотка, которым Мартин Лютер прибил свои «95 тезисов» к дверям Виттенбергской церкви, однако это не точно, достоверных свидетельств у нас нет. Возможно, тезисы Лютера никогда не висели на церковных вратах, но независимо от этого они пошатнули политическое и социальное равновесие, столетиями державшееся в Европе. «Всякий христианин, искренно раскаивающийся и сокрушающийся о своих грехах, имеет полное прощение и без папских индульгенций»[50]. Тезисы 36 и 37 были не чем иным, как лобовой атакой на сильнейшую институцию своего времени[51].

Реформация стала также переломным моментом в истории акустического мира, в котором господствовала средневековая Церковь. Мартин Лютер был не только автором тезисов, изменивших мир и поставивших под вопрос авторитет католической церкви. Он перевел Библию на немецкий язык и тем самым демократизировал религию вообще. Он раскрыл тайны латинской литургии, сделав ее религиозное содержание понятным для всех, а также упростил ее, очистив от всего наносного. С помощью листовок и трактатов, написанных на немецком языке, он впервые сделал достоянием широкой общественности факты злоупотреблений католической церкви, которая тратила деньги, вырученные с продажи индульгенций, на строительство роскошного собора Св. Петра или на выплату долгов аугсбургским банкирам Фуггерам.

Важными факторами его успеха в данном случае были печатный станок и проснувшаяся в людях тяга к знаниям, но прежде всего – решение публиковать большинство своих сочинений на немецком языке. Последние издавались гигантскими по тем временам тиражами и вызывали широкий общественный резонанс. Только в 1520 г. было напечатано более 500 000 экземпляров его брошюр, книг и листовок. Один из главных его трактатов, «О свободе христианина» (1520), стал первым бестселлером Нового времени. Хотя грамотные люди еще оставались абсолютным меньшинством (приблизительно один миллион из 12 млн жителей Германии), это больше не было проблемой. Решение нашлось просто: тот, кто умел, зачитывал тексты вслух. Люди слушали о новых открытиях с величайшим интересом и приходили в восторг – началась эпоха жадного поглощения информации. Громкое чтение вслух стало одной из главных примет времени наряду с многочисленными выступлениями красноречивых проповедников, которые странствовали по городам и деревням, чтобы во всеуслышание возвещать с площадей истины новой религии.

Дальнейший путь Лютера известен всем: отлучение, Вормсский рейхстаг и знаменитые (хоть и не засвидетельствованные документально) слова «На сем стою и не могу иначе. Да поможет мне Бог. Аминь». Даже если это выдумка, они звучат впечатляюще. Далее – имперская опала, побег в Вартбург, превращение в «рыцаря Йорга» и уединенный кропотливый труд: перевод Библии на немецкий язык, благодаря которому церковь наконец-то стала национальной. Лютер переводил не латинский текст Библии, а древнегреческий, изданный Эразмом Роттердамским. Он писал не в высоком ученом стиле, а на народном языке, с разговорными оборотами – это была Библия для чтения вслух. Ее должны были читать громко и выразительно, чтобы каждый услышал и понял Слово Божье.

Итак, в лютеранской церкви больше не бормотали непонятные латинские слова. Библия Лютера, собственно, была далеко не первым переводом главного текста христианства на немецкий язык: еще в 1466 г. страсбургский книгопечатник Иоганн Ментелин (1410–1478) издал Священное Писание на народном языке, а с тех пор вышла еще добрая дюжина изданий. Однако лишь Лютеру удалось достичь такого ошеломляющего успеха. Его язык был сильным, звучным и ясным. Он считал, что переводчик должен смотреть в рот простому человеку[52], и поступал именно так. Он создал понятия, которые используются и в современном немецком языке, – например, «миролюбие» (Friedfertigkeit), «человеколюбие» (Nächstenliebe) или «укол совести» (Gewissenbiss). Наконец, он дал человеку ощущение, что тот не одинок в земной юдоли: «Вопль есть не что иное, как весьма сильное и искреннее стремление обрести милость Господа, но не возопит человек, покуда не увидит, как низко он пал»[109].

Реформация виртуозно использовала новые средства коммуникации. Учение распространялось в церквях, театрах и на сценах под открытым небом – посредством церковных песен, листовок и пьес на народном языке. Талантливые дилетанты и профессиональные проповедники говорили перед сотнями людей, дискутировали, выдвигали аргументы – настоящая рекламная кампания XVI в.! В отличие от замкнувшегося в себе, окостеневшего учения католицизма Реформация делала ставку на общение, диспут, преобразование.

Прошло еще более 200 лет до того момента, когда звучание церкви переменилось вновь. В течение сотен лет колокола оставались неприкосновенными, ведь их звук был символом всемогущества, в котором никто не отваживался усомниться. Однако Французская революция, Просвещение и амбициозные буржуа не остановились ни перед чем в разрушении прежних авторитетов. Они сделали то, что для Лютера было еще абсолютно немыслимо. Он не хотел и не мог отказаться от этого акустического знака, перешедшего от старой Церкви к новой. Во вступительном слове к своему сочинению о порядке церковных служб (1526) Лютер заявляет, что его преобразования должны быть слышны:

«Но прежде всего следует это делать ради простецов и молодых людей, которых надобно и должно воспитывать и наставлять ежедневно в Писании и Слове Божьем… где это полезно и способствует делу, пусть звонят во все колокола и играют на органах, и пусть звучит все, что может звучать»[110].

Гром исторической катастрофы: Тридцатилетняя война

Мы выступили сегодня утром, в густом тумане, который рассеялся только к полудню. Солдаты императора дали первый залп, теперь наша очередь. Наши пикинеры еще держат конницу католиков на расстоянии, но все равно положение достаточно скверное. Эберман, который стоял рядом со мной, убит. Прогремел выстрел вражеских мушкетов – и он упал, даже не вскрикнув. Слышно было только, как пуля ударила в его шлем, насквозь пробив металл. Капитан выкрикивает приказы, но кругом такой шум, его едва слышно. Грохочут 20-фунтовые пушки, которые, надеюсь, хорошенько проредят шеренги папистов. Возле нас звенят рапиры и копья, ржут раненые кони, взрываются брюссельские гранаты. Барабаны рокочут так громко, будто сегодня, 6 ноября 1632 г. от Рождества Христова, начинается светопреставление. Позади скулят и вопят саксонцы, которые вообще-то должны были нам помогать. Теперь за дело: насыпать порох, затолкать пулю, встать с мушкетом на изготовку. Не успеваю. Остальные уже готовы, а имперцы тем временем приближаются. Что-то просвистело мимо меня, они все-таки уже выстрелили, а теперь наш черед. Наконец я готов; надеюсь, порох загорится. Капитан опускает шпагу, мы спускаем курок. Раздается оглушительный грохот, нас окутывает облако дыма. Меткий вышел залп – католики разбегаются. А я все думаю про Эбермана. Его жена следует за нами в обозе, и она снова беременна.

Хотя Тридцатилетняя война (1618–1648) началась как региональный конфликт, она скоро стала ареной общеевропейской борьбы за власть, гегемонию и экономические выгоды – вечные предметы распрей между государствами. Центральным конфликтом, определившим ход этой войны, было противостояние Католической лиги во главе с императором Священной Римской империи и Протестантской унии германских князей, заключивших союз со Швецией. Однако не менее важным фактором эскалации напряженности было соперничество двух католических держав, империи Габсбургов и Франции, за доминирование в Европе.

Ни с чем не сравнимые ужасы Тридцатилетней войны надолго запечатлелись в коллективной памяти. Вплоть до катастрофы Первой мировой именно она делила историю Германии на «до» и «после». Облик ее сформировали не только шумные битвы, но и безудержное мародерство солдат, разорявших Германию и граничащие с ней территории. От Мекленбурга на северо-западе к центру страны, а затем до Баварии тянулась полоса пожаров и опустошения. Треть населения Германии, приблизительно 9 млн человек, стали жертвами боевых действий, голода и болезней. Привычное течение жизни уже было нарушено Реформацией, а Тридцатилетняя война внесла в акустические ландшафты раннего Нового времени дополнительные трагические перемены. В течение многих лет то тут, то там тишину взрывал рокот полковых барабанов, звон оружия, грохот выстрелов из пушек или мушкетов.

https://youtu.be/7R_MQhIhDog?si=yoqy0°68GlSwcY5W

10. Выстрелы из мушкетов

Раннее Новое время. Огнестрельное оружие Тридцатилетней войны (реконструкция)

С 1618 по 1648 г. по стране перемещались не только армии протестантского и католического лагерей. За ними тянулись обозы, в которых шли их семьи, женщины, дети, парикмахеры и цирюльники, маркитантки и повара. Казалось, они движутся бесцельно, куда глаза глядят. Всюду, где они проходили, раздавался гром мушкетных залпов и пушечных выстрелов, крики и мольбы замученных и умирающих людей, рев огня, сжигающего деревни. Шла ужасающая, опустошительная война на истощение. В битве под Нёрдлингеном 25–26 августа 1634 г. сошлись почти 75 000 пехотинцев и кавалеристов, чтобы на протяжении двух дней ожесточенно и оглушительно громко сражаться друг с другом. Католическая лига и протестантская Швеция вывели на поле боя около 70 пушек новейшей конструкции. Итог: более 9000 убитых и огромное количество раненых, многие из которых скончались позже, в жестоких мучениях.

Битва при Нёрдлингене, который с 1555 г. принадлежал протестантам[53], хорошо задокументирована. Современники событий оставили множество свидетельств о жестокостях войны – и ее шуме. Одним из них был Иоганн Майер (1600–1670), ректор городской школы, который описывал все происходящее в своем дневнике. По его словам, за несколько недель до сражения католическое войско осадило имперский город, который защищали всего 600 солдат шведской армии и 600 городских солдат. Осаждающие постоянно обстреливали город, чтобы сломить дух его защитников. В записи от 10 августа 1634 г. Майер сообщает, что городской священник в своей проповеди рассказывал о разрушении Иерусалима, «и тут два ядра, каждое по 30 фунтов, пробили стену и свод церкви, распространив среди людей величайший ужас. Все пришло в смятение! Тревога, крики, всеми чувствами владел страх: враг, мол, уже овладел стеной, городом и церковью, а в нижнем городе сметает все и вся на своем пути»[111].

В день сражения, когда шведские войска подошли к Нёрдлингену и обрушились на осаждающих его католиков, жители города напряженно ждали исхода схватки, от которого зависела и их судьба. Майер пишет: «Их увидели стражи на башнях и многократно трубили сигнал… Враг близко! Звучали тревожные призывы к оружию; звонили в колокола, гремели барабаны, солдаты и горожане спешили на помощь… Повсюду громкие жалобы и плач… Некоторые женщины подносили в фартуках порох для своих мужей, защищавших стены. Вдруг с трута сорвалась искра, упала в фартук одной из них, воспламенила порох, и многие сгорели в огне – ужасное и достойное сожаления происшествие»[112]. Шведы проиграли эту битву и потеряли превосходство над противником. Нёрдлинген вынужден был сдаться и заплатить большую сумму денег, чтобы избежать грабежей и опустошения. В конце концов половина его жителей стали жертвами голода и болезней.

В 1988 г. историк Ян Петерс обнаружил в Берлинской государственной библиотеке уникальный артефакт времен Тридцатилетней войны. Маленькая, совершенно неприметная светло-коричневая книга с заплесневелыми листами, сшитыми грубой ниткой, впервые позволила нам увидеть события прошлого глазами простого солдата. Ее автором был Петер Хагендорф (ок. 1601–1632), много лет прослуживший в полку католического генерала Готфрида Генриха, графа Паппенгейма (1594–1632) – то есть один из знаменитых паппенгеймцев[54]. Хагендорф сражался и на стороне шведов-протестантов, что в те времена было совершенно обычным делом. Что действительно выделяло его из толпы – он умел читать и писать, а в конце войны купил себе двенадцать листов бумаги, чтобы доверить им свои воспоминания о пережитом (очевидно, он писал по памяти). В частности, он был свидетелем взятия и разрушения Магдебурга имперскими войсками Тилли и Паппенгейма в мае 1631 г., когда от рук разъяренной солдатни погибли 20 000 человек – мужчин, женщин и детей. Пожалуй, самая ужасная резня в этой кошмарной истории. «Мне же было всем сердцем жаль, что город был так ужасно сожжен, потому что это был красивый город, да к тому же он принадлежит моему отечеству»[113], – сухо и кратко резюмирует тридцатилетний Хагендорф.

Со страниц его записок до нас доносится лишь слабый отзвук того ужасающего шума, который сопровождал «магдебургскую свадьбу»[55]. Имперские войска открыли огонь из тяжелых орудий 20 мая в 7 часов утра. Дозорный на башне церкви Св. Иоанна трубил так громко, как только мог, однако в это время на улицах города уже появились солдаты. С укреплений раздавался гром пушечных выстрелов, загорались и с треском рушились целые кварталы. Люди кричали в агонии; солдаты и ландскнехты мародерствовали, грабили и насиловали, хотя имперские законы грозили за это смертной казнью. Более трех дней продолжались грабеж и убийства, которым ужасались даже сами победители. «Затем люди Паппенгейма, а также валлонцы начали бушевать, будто нехристи, хуже, чем турки. Они никого не щадили: ни женщин, ни младенцев, ни беременных женщин, ни в доме, ни в церкви, и самих священников тоже – всех они жестоко мучили и убивали, так что многие другие в войске Тилли сами смотрели на это с отвращением»[114].

Хагендорф описывает большую часть военных ужасов лаконично, холодно и отстраненно. Например, при осаде французского города Корби ландскнехты слишком поздно заметили, что у горожан есть действующая пушка. В соседней палатке «рано утром мужчине и женщине выстрелом оторвало обе ноги»[115]. Без малейшего сострадания он рассказывает и об осаде одного французского замка в 1636 г., защитниками которого были местные крестьяне: «Так что мы подожгли замок, и он сгорел со всеми крестьянами»[116].

В источниках засвидетельствована чрезвычайная чувствительность к шуму, которой отличался Альбрехт Валленштейн (1583–1634), легендарный полководец Католической лиги. В мае 1631 г. к прибытию Валленштейна с армейским обозом готовился город Мемминген (Алльгой, Южная Германия). Прежде всего ему нужно было обеспечить как можно более спокойный сон. Князь страдал подагрой и, очевидно, сифилисом, его мучили хронические боли. Ему становилось все труднее ходить из-за воспаления суставов и боли в ноге. Начиная с 1633 г. он больше не мог ездить верхом. В хронике[117], которую вел меммингенский священник Мицей Фречер, описан вход в город императорского войска – тысячи солдат, лошади, пушки и многолюдный обоз «со множеством повозок, на которых везли багаж, а также со множеством графов и благородных людей». Хотя солдаты Валленштейна вели себя в маленьком городке чрезвычайно разнузданно и громко («вели такую содомскую, непристойную, скотскую и распутную жизнь»), сам полководец, к удивлению священнослужителя, явно не переносил шума – «тихий господин, который не желал ни увеселений, ни песен, ни болтовни». Церковным колоколам он запретил звонить подолгу, а колоколам на воротах и ратуше – звонить вообще. Ночные сторожа больше не выкрикивали часы, а городские ворота Кругстор были закрыты, чтобы повозки не громыхали по улице, на которой располагался дом Валленштейна, – герцог уже страдал от транспортного шума. Ремесленникам запрещалось производить громкие звуки, некоторым из них пришлось покинуть город. А школьные учителя должны быть вести уроки так, чтобы их не было слышно на улице.

Возможно, знаменитая песенка «Лети, майский жук» связана с Тридцатилетней войной. Утверждение не бесспорное, однако это весьма вероятно. Песня могла появиться вскоре после окончания войны, поскольку образ отца, ушедшего на войну, входит в противоречие с бродячей жизнью солдат и их семей, зато вполне вписывается в картину раннебуржуазного мира начала XVIII в.

Лети, майский жук!

Отец ушел на войну.

Мать в Померании,

В сожженной Померании[118].

Именно в раннее Новое время война стала такой, какой мы привыкли ее представлять: гонка вооружений, использование техники с высокой боевой эффективностью, громкие взрывы, огромные армии, поле боя напоминает картины ада. В промежутке с 1600 по 1815 г. характер войны изменяется радикально. Она становится более технологичной, механизированной и анонимной. Орудия дальнего боя – легкие и среднекалиберные пушки, мортиры и гаубицы – стали определять исход сражений, а с изобретением легких мушкетов на поле боя стало активно применяться огнестрельное оружие. Повысилась скорострельность: если в середине XVII в. мушкет с фитильным замком мог выстрелить только один раз в минуту, то усовершенствованный кремневый замок позволял выпустить за то же время уже три пули[119]. Гренадеры бросали первые ручные гранаты, которые выглядели как дымящиеся пушечные ядра и часто взрывались слишком рано. Их конструкция была проста: пустой шар из глины, стекла или чугуна наполняли порохом и снабжали коротким шнуром для поджигания заряда[120]. Для полноты картины следует упомянуть карабины, кавалерийские пистолеты, шрапнель и первые гранатометы. На фоне их ужасающего грохота звучали музыкальные сигналы пехотных барабанов, гренадерских литавр, флейт и кавалерийских труб.

Начался век поистине масштабных и многолюдных сражений.

Акустический обмен: как за Колумбом последовал шум

Моряк Родриго де Триана (ок. 1469–1525), севильский еврей, был первым, кто увидел берег Америки. В бортовом журнале Христофора Колумба записано, что в ночь на 12 октября 1492 г., в 2 часа, на борту прозвучал громкий крик Родриго, оповестивший команду «Пинты» о том, что впереди суша. Он увидел свет на горизонте. Тогда «Пинта» подала звуковые сигналы другим кораблям. Впереди лежал один из Багамских островов – ученые до сих пор спорят, какой именно.

Наряду с изобретением печатного станка и Реформацией открытие Америки Колумбом стало третьим событием, радикально изменившим мир. Последовавшая за ним эпоха Великих географических открытий продлилась с XV до XVIII в. и показала людям, как велика, разнообразна и прекрасна Земля. Через пять лет после путешествия Колумба Васко да Гама смог найти искомый морской путь в Индию. В 1500 г. первый европеец, португалец Педру Алвариш Кабрал, ступил на берег Бразилии, а в 1519–1522 гг. Фернан Магеллан совершил кругосветное путешествие – приключение всемирно-исторического значения, за которое он заплатил собственной жизнью. За ними последовали Жак Картье, Джеймс Кук и Александр фон Гумбольдт. Пораженные чудесами природы, обликом заморских земель, запахами, они обнаружили, что мир за пределами Европы и звучит совсем по-другому.

Слуха завоевателей и переселенцев касались звуки незнакомой речи и просто незнакомые звуки. В той же ситуации были аборигены – и они страшились, потому что принесенный из-за моря шум был гораздо громче всего, что они слышали до сих пор. В итоге и в Старом, и в Новом Свете началось формирование новой акустической среды, которое проходило с невиданной до тех пор скоростью. Первое знакомство аборигенов с завоевателями сопровождалось звуками еще нежными, тихими, безвредными и даже соблазнительными. Итальянец Джованни да Верраццано (1485–1528), высадившийся на территории современной Северной Каролины в 1524 г., рассказывает о своей встрече с местными жителями. Они были настроены мирно, а латунные колокольчики, поднесенные им мореплавателями среди прочих подарков, привели их в полный восторг. «На берегу мы видели множество людей, которые разными знаками показывали нам свою дружбу и приглашали причалить… Один из наших молодых матросов поплыл к берегу, взяв с собой подарки – колокольчики, зеркало и разные другие побрякушки, и когда он был от них на расстоянии 4 фаденов, он бросил им эти вещи»[121].

Тогда никто не мог подумать, что нежный звон колокольчиков станет для индейцев началом шумного ада. Открытие Америки европейцами запустило механизм культурного обмена, который в 1970-х гг. получил название «колумбова обмена»[122]. Особенно сильно переменился Новый Свет, куда хлынули новые виды животных и растений, благородные металлы, товары, люди, технологии, культура, идеи и, наконец, болезни. Все это достаточно быстро сформировало совершенно новый облик континента. Америка тоже влияла на Старый Свет, но значительно меньше. За прошедшие 50 лет проблемы биологического, технологического и культурного трансфера были глубоко разработаны в науке, однако последствия обмена для акустической сферы еще не стали предметом внимательного изучения.

А между тем акустический обмен шел – его предметами были иностранные языки, звуки природы, голоса зверей и птиц, гром оружия, шум станков и транспортных средств. В 1519 г. испанский конкистадор Эрнан Кортес (1485–1547) отправился на завоевание Мексики. Триста его солдат с лошадьми пробирались через джунгли Центральной Америки, гремя оружием. У них были мушкеты, арбалеты и пушки. Звуки ружейных выстрелов, гром пушек, звон железных доспехов испугали индейцев и сразу дали им понять, насколько опасны для них эти завоеватели. В то же время европейское огнестрельное оружие привело их в восторг. Непонятные поначалу штуки, которые громко стреляют и могут убивать на большом расстоянии, быстро стали объектом вожделения. На завоевателей же воздействовал акустический ландшафт местности. Свист, рык, крики, фырканье зверей – джунгли Центральной Америки наверняка впечатляли и устрашали людей Кортеса, и не только ночью.

Позже, когда конкистадор начал продвигаться к Теночтитлану (в черте современного Мехико), правивший там Монтесума II (1466–1520) уже мог догадаться, что с ним идут насилие, смерть и большие перемены. Несколькими днями ранее Кортес уже вступил в ожесточенные бои с одним из местных племен, приведя противника в ужас и смятение громом мушкетных выстрелов и даже самим запахом пороха. Посланные к Монтесуме ацтеки описывали произошедшее так: «Поднимается великий шум, когда они идут. Их железные рубахи, железные мечи, железные шлемы – все их снаряжение гремит, подобно трещотке. Некоторые из них с головы до ног одеты в блестящее железо. Вид этих сияющих железных людей наполняет ужасом любого»[123].

Впрочем, континент, на который прибыли завоеватели из Европы, жил отнюдь не тихо и не мирно. В течение столетий инки, майя и ацтеки вели многочисленные войны и жестоко угнетали покоренные народы. Лишь теперь всем пришлось уступить европейцам, вооруженным мощным и шумным оружием, пушками и мушкетами. Завоевателей не везде встречали девственные леса и сельская идиллия. Хотя многие народы еще оставались кочевниками и охотниками, отдельные регионы уже наполнял шум больших городов – в первую очередь это была Центральная и Южная Америка, а также юг Северной Америки. Начиная с XI в. индейцы анасази строили каменные города с многотысячным населением. По предположению исследователей, в принадлежащем к этой культуре городе Меса-Верде (штат Колорадо) могли проживать до 40 000 человек. Для сравнения: население Кёльна в это время было вдвое меньше. Дома в Меса-Верде тогда были самыми высокими в Северной Америке, их рекорд будет побит только в конце XIX в., с возведением небоскребов в Чикаго. Звуковой ландшафт этих метрополий был типично городским. Его формировали многолюдные рынки, оживленная торговля и пути сообщения между городами и деревнями.

Акустическая обстановка в Америке, а потом и на других континентах менялась не только в ходе войн и захватнических походов. Новые звуки входили в быт индейцев вместе с ввезенными из Старого Света животными, техникой и формами жизни. Колонисты привезли с собой мычащих коров, хрюкающих свиней, блеющих коз и овец, жужжащих пчел. Зазвонили колокола, застучали мельничные колеса, загрохотали по дорогам упряжки и грузовые повозки. Визга железной пилы и звона разбившегося стекла здесь тоже еще не слышали. В джунглях Центральной Америки впервые зазвучали пианино, скрипка и литавры.

Особое значение для коренных жителей Америки имела лошадь, которая обитала в этих местах, но вымерла 10 000 лет назад по неизвестным до сих пор причинам. Кони пришли вместе с завоевателями в XVI в. и стали, таким образом, первыми животными из Старого Света, которых увидели и услышали индейцы Центральной Америки, – ржание, фырканье, тяжелое дыхание, топот копыт были им, конечно, в диковинку. Впоследствии кони стали предметом импорта, особенно важным для североамериканских прерий, где они полностью изменили образ жизни местных племен: оставив постоянные поселения, индейцы стали кочевать и заниматься конной охотой на бизонов и других зверей. Потом европейцы пытались обратить их в христианство и заставили вновь осесть на землю – это была одна из множества катастроф, выпавших на долю индейских культур. Естественные звуковые ландшафты лесов, степей и прерий сменились городскими, личная свобода и автохтонная культура – вынужденно оседлым образом жизни, который к XX в. индейцам пришлось вести в резервациях, бичом которых остаются бедность и наркозависимость.

Поневоле Америка превратилась в площадку экспериментов с акустической средой. Те изменения, которые обычно длились веками, здесь проходили за года, самое большее – за десятилетия. Вскоре после появления лошадей в Америке некоторые животные оказывались на свободе и там дичали. Так что стада мустангов, с топотом мчащиеся в прериях Северной Америки, – это прямое следствие европейской колонизации. С другой стороны, по вине завоевателей стихали другие звуки, ранее звучавшие на широких равнинах Нового Света. В XIX в. навсегда исчезли огромные стада бизонов. К 1850 г. в Северной Америке насчитывалось около 30 млн этих животных, а уже к 1890-му их популяция оказалась на грани полного исчезновения. В настоящее время их численность составляет 30 000 особей – всего лишь 0,1 % первоначального числа. Когда массовая охота еще не началась, один европеец стал свидетелем великолепного зрелища: «Всюду, до самого горизонта, были бизоны, их громоподобный топот нарастал, как морской прибой»[124]. Затем, в течение всего 40 лет, были убиты миллионы животных – ради шкур, охотничьих трофеев и просто так, чтобы поупражняться в стрельбе. Когда по прериям проложили железнодорожные пути, пассажиры первых поездов развлечения ради стреляли в бизонов из окон.

Перенос звуков шел и в обратном направлении, пусть это и не означало таких радикальных перемен, которые переживал Новый Свет. Европа знакомилась в первую очередь с голосами экзотических зверей и птиц. Многих европейцев приводили в восторг как хриплые крики (а затем и первые заученные слова) пестрых попугаев, так и характерный писк морских свинок. Весьма впечатляли громкие крики обыкновенных, или синих, павлинов, привезенных из Индии и украшавших сначала дворцы правителей, а потом вольеры и парки, доступные буржуазии. Пронзительные вопли индюков Европа узнала не раньше, чем эту птицу привезли из Нового Света. Невозможно не упомянуть также музыку и песни африканских невольников, из которых выросли сначала блюз и джаз, а потом рок-н-ролл, поп и хеви-метал.

https://youtu.be/OTuADcNMrz0?si=S8YXuwUW1JtuhBt9

11. Паническое бегство

Стадо бизонов в Йеллоустонском парке

Плотность населения на новообретенном континенте и без того была невысока, так что удачливым завоевателям было куда податься. В 1683 г. в Пенсильванию прибыл один из первых немцев на этой земле, юрист Франц Даниэль Пасториус (ок. 1651–1720). Он постоянно поддерживал связь с основателем колонии Уильямом Пенном (1644–1718), а впоследствии написал книгу о Пенсильвании, в которой описывал, помимо всего прочего, природные богатства этой земли и ее звучание: «Тенистые заросли и кустарники полны птиц диковинной окраски, на разные голоса поющих славу Творцу. И прочие птицы здесь в изобилии – дикие гуси, утки, индюшки, куропатки, дикие голуби, кулики и прочие»[125]. Вскоре после прибытия новых переселенцев в Пенсильвании заработали первые мельницы. Трещал огонь в печах для обжига кирпича, обеспечивавших материалами строителей первых домов. Стучали станки суконщиков. Уже в 1690 г. на первых рынках Джермантауна собирались сотни поселенцев. В целом это был регион спокойный и мирный. Тишину не нарушали «ни громкий голос врага, ни барабанная дробь, ни гром выстрелов»[126].

Пасториус описывает коренное население Америки и его обычаи с необыкновенным для тех времен уважением и симпатией: «Они стараются в своей словоохотливости оставаться честными, верны данному слову, никого не обманут и не оскорбят… В прочем же они серьезны и немногословны и бывают удивлены, когда слышат христиан, болтающих без умолку, и видят их легкомысленное поведение. У каждого из них только одна жена, они всей душой ненавидят распутство, поцелуи и ложь»[127]. Своих земляков Пасториусу похвалить особо не за что: они «ссорятся и кричат», живут в «раздорах» и «пьянствуют». Им следовало бы брать пример с индейцев. В свое время Пасториус был одним из немногочисленных проповедников человечности.

Происходил акустический взаимообмен и взаимопроникновение разных культур. Африканские напевы смешивались с музыкальными традициями испанцев, англичан и португальцев, а также оказывали влияние на культуру оставшихся индейцев. В свою очередь, миллионы молодых африканцев, схваченных и увезенных в Америку, оказывались в мире совершенно незнакомых звуков. Кузнецы прибивают подковы. Молотилки с громким стуком вытряхивают зерна из колосьев. Грохочут господские упряжки. Тикают и бьют первые напольные часы, приводя в ужас невольников, попавших на работу в дом богатого рабовладельца.

Европейцев влекла в Новый Свет не только жажда золота или перемены места, но и желание увидеть и услышать чудеса природы. Например, водопады. Шум и грохот мощного потока достигали ушей первопроходца или искателя приключений задолго до того, как становился виден их источник. Зимой 1678 г. французский миссионер Луи Эннепен (1626 – ок. 1705) стал, насколько нам известно, первым из европейцев, кому довелось увидеть Ниагарский водопад. «Обрушиваясь в бездну, воды пенились и клокотали так жутко, как только можно себе представить; шум был неслыханным, ужаснее грома, а если ветер дул с юга, то отголосок его рева был слышен более чем за 15 миль [24 км]»[128].

Французский первооткрыватель Анри де Тонти (ок. 1649–1704) побывал в этих местах всего на несколько недель позже. Его команда увидела водопады в ходе экспедиции к Великим озерам 1 февраля 1679 г. Впечатленный путешественник описывает открывшийся его глазам вид, а также услышанный шум и грохот: «От них поднимается пар (туман. – Авт.), который виден уже за 16 миль [26 км], а в безветренную погоду и слышно их на таком же расстоянии»[129]. Поражен был и Пер Кальм (1716–1779), первооткрыватель и ботаник финско-шведского происхождения, который достиг Ниагарского водопада 13 августа 1750 г. Рев бушующего исполина он описал в письме Бенджамину Франклину, с которым познакомился два года назад в Пенсильвании. «Вода же, срываясь с этой исполинской высоты, кипит и бурлит, образуя пену, будто от мыльного раствора, и создавая зловещий громоподобный шум. Иногда он еще усиливается, по этому признаку индейцы – по их собственным словам – узнают о приближении бури. Они называют эту реку Oni-aw-ga-rah, что означает “грохочущая вода”»[130].

Описание Ниагарского водопада, вышедшее из-под пера Кальма, облетело весь мир и прославило это чудо природы. Бенджамин Франклин опубликовал его в своей Pennsylvania Gazette. Затем, в январе 1751 г., материал был перепечатан в лондонском «Журнале джентльмена» (Gentleman’s Magazine) – первом периодическом издании, в названии которого появляется слово magazine в значении «журнал». Бушующий водопад изобразили граверы. Материалы о нем публиковались во Франции, Германии, Нидерландах. Так родился миф Ниагары.

Всего за 40 лет люди практически уничтожили естественные звуковые ландшафты девственных лесов, прерий и тропических джунглей доколумбовой Америки. Взамен они построили мегаполисы, которые вплоть до настоящего времени остаются самыми шумными местами на Земле.

Шум снизу: революция угнетенных

В эпоху абсолютизма в последний раз расцвели пышным цветом роскошь, расточительность и безжалостная эксплуатация рабочих, крестьян и мелкой буржуазии. Свое угнетенное положение они не только видели, но и распознавали на слух. Турниры, маскарады, балы, банкеты и охоты – придворное общество сформировало свою, особую звуковую культуру, предназначенную для узкого круга элиты, но слышную всем. По всей Европе – в Англии, Италии, Германии – в моду вошли фейерверки. Даже мелкие государи старались держаться наравне со всеми. Шумные балы сопровождались роскошным застольем и дорогостоящим маскарадом, а в кульминационный момент праздника раздавались хлопки, треск искрящегося пламени и грохот взрывающихся ракет. В XVII и XVIII вв. фейерверки пользовались наибольшей популярностью и были наглядным (а также хорошо слышным) выражением придворной роскоши и могущества абсолютного монарха. Первыми профессиональными пиротехниками были военные, минеры и артиллеристы. Теперь их знания пригождались для организации гремящих, искрометных огненных зрелищ.

Самый грандиозный фейерверк эпохи был организован Людовиком XV в 1770 г. в парке Версаля. Более 20 000 ракет взрывались, рассыпая искры. Трещало пламя, пожирающее подмостки с декорациями из ткани и папье-маше. Несколько тысяч вулканов шипели, извергая яркое пламя. От вращения доброй сотни потрескивающих огненных солнц голова шла кругом. А вот Георга Фридриха Генделя (1685–1759) буквально преследовали неудачи. На открытую генеральную репетицию его знаменитой «Музыки фейерверка» 21 апреля 1749 г. в лондонском парке Воксхолл-гарденз собрались 12 000 зрителей. Многочисленные упряжки, устремившиеся к Лондонскому мосту, создали первую в истории города транспортную пробку – предположительно, дело дошло даже до ругани и рукоприкладства. Однако подлинным фиаско стала премьера, состоявшаяся шесть дней спустя в Грин-парке. Подмоченные затяжным дождем фейерверки и балет с ошибками были только началом катастрофы. Знаменитый тогда пиротехник Гаэтано Руджери не смог вовремя зажечь свои ракеты. Затем, когда у него все-таки получилось, огонь перекинулся с фейерверков на сценические постройки, из-за чего разъяренный архитектор бросился на пиротехника со шпагой. В конце концов в воздух взлетело сразу такое количество ракет, что зрители побежали прятаться в деревьях[131]. Тем не менее «Музыка фейерверка» стала всемирно известным шедевром.

Не обошлось без несчастных случаев с ранеными и погибшими. Почти одновременно с громким огненным празднеством в Версале Людовик XV повелел организовать для народа гигантский фейерверк на современной площади Согласия – подарок в честь бракосочетания королевского сына с Марией-Антуанеттой Австрийской. Туда собрались тысячи людей – пешком и верхом, буржуа и аристократы в каретах, и даже возницы всматривались в небо, нетерпеливо ожидая начала представления. А потом произошла катастрофа. От горящей гирлянды воспламенились ракеты, стоявшие в ожидании своей очереди. Они начали с громким треском взрываться и полетели в разные стороны, в том числе в зрителей. Многие были ранены, началась паника. Официальное число погибших – 139 человек, большинство которых были задавлены или затоптаны толпой, заполонившей улицы. Эта катастрофа была недобрым предзнаменованием. Всего 19 лет спустя Французская революция уничтожит и блеск, и могущество абсолютной монархии.

Кстати, как звучала революция? Сейчас с помощью телевидения, радио и интернета мы можем услышать шум переворотов из любой точки земного шара, но от главного протеста в истории человечества не осталось ни одного фонодокумента. Известно, что задолго до революционных событий 1789 г. в Париже было уже неспокойно. В предшествующем году люди, возмущенные ростом цен на хлеб – им приходилось платить втрое больше, чем прежде, – вышли на улицы. Однако подлинная буря поднялась 11 июля 1789 г., когда король отправил в отставку популярного в народе министра финансов Жака Неккера (1732–1804) – он один при дворе считался защитником интересов третьего сословия. Адвокат Камиль Демулен (1760–1794) встал во главе движения протеста: «Отставка Неккера – это набат, объявляющий варфоломеевскую ночь патриотов! &lt;…&gt; У нас остается лишь один выход – к оружию!»[132] Пять тысяч человек собрались перед государственной тюрьмой – Бастилией, где и начались эпохальные события.

На современные представления о событиях 14 июля 1789 г. еще очень сильно влияют описания, вышедшие из-под пера британского историка Томаса Карлейля (1795–1881). «Начиная с девяти часов все утро повсюду раздаются крики: “К Бастилии!”»[56]. Толпы стекаются к пресловутой крепости-темнице «по каждой улице, набаты яростно бьют, все барабаны выбивают общий сбор». Разъяренных горожан не остановило даже то, что солдаты привели в боевую готовность пушки, стоящие за зубцами крепостных стен. В результате переговоров во внешний двор крепости были допущены депутации горожан, но, поскольку они не смогли ничего добиться, комендант Бастилии велел открыть огонь. Парижане отчаянно отстреливались. «Все сильнее накатывают людские волны, их бесконечный рокот все громче и громче, в нем различимы проклятия и треск одиночных выстрелов, которые безвредны для стен толщиной 9 футов [2,75 м]»[133].

Несколько часов спустя гарнизон Бастилии сдался и вывесил белый флаг. Несмотря на договоренность о том, что солдатам и коменданту крепости Бернару-Рене Журдану де Лоне (1740–1789) будет позволено беспрепятственно дойти до ратуши, этого не произошло. Комендант, под надзором которого в Бастилии находились всего семь заключенных, был схвачен восставшими и убит. Его кололи ножами и штыками, а в конце концов застрелили. Под улюлюканье толпы мясник отрезал ему голову, которую затем насадили на пику и так донесли до ратуши. Де Лоне стал первым из знаменитых жертв Французской революции, за ним последовали еще тысячи. «Братья, гнев ваш жесток! Ваша Гревская площадь становится утробой тигра, исполненной свирепого рева и жажды крови», – восклицает Карлейль[57][134].

Вскоре агрессия, долго таившаяся под спудом, выплеснулась и в других местах Франции. В течение трех недель после штурма Бастилии крестьяне, по большей части безземельные, нападали на замки, усадьбы и монастыри. Вооруженные вилами, саблями и копьями люди с великим шумом штурмовали оплоты сильных мира сего, разоряли, грабили и сжигали архивы, уничтожая документы, закреплявшие привилегии дворян и клира. Франция была охвачена мятежом.

Брауншвейгский писатель и издатель Иоахим Генрих Кампе (1746–1818) стал свидетелем первых заседаний французского Национального собрания в Версале. Там он слушал жаркие дебаты и громкие прения. 14 августа 1789 г. он пишет из Парижа: «Лишь немногим обладающим поистине зычным голосом удается перекричать все это столпотворение». Воздух наполняют «противоречащие друг другу голоса, то возгласы одобрения, то аплодисменты, то общий смех». Ораторы сражаются, «как настоящие атлеты», «потрясая в воздухе сжатыми кулаками, раздувая щеки, с напряженными лицами и взглядами, пылающими гневом»[135].

21 января 1793 г. около 20 000 человек собрались на нынешней площади Согласия. Толпа зашумела, когда к месту казни, погромыхивая, подъехала телега, в которой везли короля Людовика XVI. Тысячи людей напряженно всматривались в то, как бывший богоравный государь поднимается на эшафот. Революция дала ему новое имя – Луи Капет. Когда палач собрался связать ему руки и завязать глаза, он воспротивился: еще немного. Последняя попытка отсрочить неизбежное. Громким голосом король воззвал к толпе: «Мой народ, я невиновен! Я прощаю…» Дальнейшие слова потонули в грохоте барабанов национальной гвардии. Люди невольно затаили дыхание, когда лезвие гильотины со скрежетом поднялось, затем упало с глухим стуком – и отрубленная голова короля полетела в корзину. Палач вытащил ее и поднял ввысь, а народ оглушительно заревел, слышались крики «Да здравствует нация!». В деревне, по свидетельствам современников, новость о казни короля не вызвала восторга. И в то же время не было ни траура, ни протеста – так глубока была пропасть между властью и подданными.

Скрежет и лязг гильотины, тупой удар и следующий за ним рев толпы стали акустическим символом революционного террора. Этот звук, словно удар тока, заставлял вздрогнуть многие тысячи людей, которые не дыша следили за происходящим на эшафоте. Лезвие падает, иногда еще слышен стук и треск корзины из ивовых прутьев, куда отлетает отрубленная голова, – и на какое-то мгновение наступает мертвая тишина, краткий момент ужаса и отвращения перед тем, как возбужденная ужасным зрелищем толпа начнет реветь, торжествуя над былыми угнетателями. Изобретатель гильотины, французский врач Жозеф Игнас Гильотен (1738–1814), один из первых членов новоиспеченного Национального собрания, настаивал на том, что неизбежные смертные казни должны быть модернизированы, чтобы уменьшить страдания приговоренных – никаких топоров, мечей, костров и виселиц. Его поддержал главный палач Парижа Шарль-Анри Сансон (1739–1806), любитель игры на скрипке и горячий поклонник оперы, а также убежденный монархист – что, впрочем, не помешало ему собственноручно обезглавить короля Людовика XVI. Этот церемониймейстер смерти провел 2918 казней.

https://youtu.be/sV20zTot2ts?si=mtCj63TsVvnJxhoW

12. Приближение смерти

Раннее Новое время. Звуки работающей гильотины (реконструкция)

Вакуумом власти, возникшим на завершающем этапе революции, умело воспользовался артиллерийский офицер Наполеон Бонапарт (1769–1821), невысокий (всего 1,68 м) корсиканец с итальянскими корнями. Будущий император Франции считался человеком, довольно чувствительным к шуму: «Десяток говорунов производят больше шума, нежели десять тысяч, которые молчат»[58], – якобы произнес он однажды. Гром сражения был для него сладчайшей музыкой, а вот звучание повседневности вызывало отвращение. Впоследствии писатель Оноре де Бальзак, издавая сборник максим и мыслей Наполеона Бонапарта (1838), вложил в уста императора следующие слова: «Народу нужны шумные празднества; дураки любят шум, а толпа состоит из дураков».

Паровая машина – рождение индустриального шума

Паровая машина является символом промышленной революции XIX в., но ее история началась значительно раньше. Начиная примерно с XVII в. похожие устройства работали в мастерских и цехах в разных уголках Европы, с шипением испуская дым и пар, треща и стуча в случае сбоя. Еще обычным делом были взрывы – паровой котел трескался и мог взлететь на воздух вместе с мастером. Лопнувшие трубы и разорванные изнутри котлы были частью повседневности отважных изобретателей тех времен, поэтому соседи старались держаться подальше от их домов и мастерских. Все время доносившиеся оттуда зловещие звуки могли закончиться страшным грохотом. Но даже это не мешало людям восхищаться новинкой: речь шла о машине, которая двигалась словно по волшебству и обладала нечеловеческой силой. «Не могу думать ни о чем, кроме этой машины», – пишет Джеймс Уатт (1736–1819) своему другу врачу Джеймсу Линду 29 апреля 1765 г.

Прославленный на весь мир шотландец Джеймс Уатт был вовсе не первопроходцем и, строго говоря, не изобретателем паровой машины. Он лишь усовершенствовал разработки своих предшественников, но это были гениальные поправки, так что именно его версии шипящего парового чудовища в конце концов удалось изменить мир. Учась на ошибках своих предшественников, он перенес процесс охлаждения горячего водяного пара из цилиндра в отдельный конденсатор. Таким образом он смог в один прием повысить уровень эффективности паровой машины. Наконец большой труд окупился – и дорогостоящее производство паровых котлов, и топливо, и риск для здоровья и жизни. Паровая машина Уатта потребляла на 60 % меньше каменного угля, чем последняя разработанная на тот момент модель. Поэтому 29 апреля 1769 г. в Англии был выдан патент № 913 на «Новый метод уменьшения расхода пара и топлива в огненных машинах» (New Invented Method of Lessening the Consumption of Steam and Fuel in Fire Engines)[136] – свидетельство о рождении современной индустрии, а вместе с тем – нового этапа всемирной истории шума.

Изобретение паровой машины стало квантовым скачком Нового времени. Оно стоит в одном ряду с такими техническими революциями, как появление колеса, водяной мельницы и компьютера. Теперь человек мог не зависеть ни от силы тягловых животных, ни от погоды. Кроме того, машины не были привязаны к определенному месту. Поскольку они не нуждались ни в реках, ни в озерах, ни в плотинах, фабрику можно было построить где угодно, лучше всего – в густонаселенных городах. В округе распространялся шум, уровень которого отныне неизбежно должен был расти по экспоненте вместе с ростом фабрик, вплоть до конца XIX в., когда молох индустриализации превратил жизнь горожан в акустический ад.

Триумфальное шествие паровых механизмов началось с изобретением пыхтящего парового насоса британцем Томасом Севери в 1698 г. и первой водооткачивающей машины серийного производства, сконструированной его земляком Томасом Ньюкоменом в 1712 г. и предназначенной для осушения шахт. Ньюкомену, бывшему кузнецу, приходилось бороться с множеством других проблем. В принципе, его машины работали, однако были несовершенны и непопулярны. В ретроспективной оценке, «она работала медленно, со скрипом и ужасно шумела»[137]. Эффективность изобретения Ньюкомена была невелика, к тому же клапан, впускающий и выпускающий горячий пар, приходилось открывать и закрывать вручную. Этим занимались преимущественно старики и дети – они сидели у шипящей и пыхтящей машины, обеспечивая ее бесперебойную работу. И вышло так, что своим дальнейшим развитием паровые машины оказались обязаны маленькому мальчику Хамфри Поттеру. Возможно, ему наскучило сидеть в угольной шахте Корнуолла, или он просто хотел поскорее пойти играть с другими детьми. Так или иначе, находчивый малыш при помощи веревки соединил клапан с ходящим вверх-вниз балансиром[138], огромной качающейся балкой, придающей машине Ньюкомена сходство с современным небольшим станком-качалкой для добычи нефти. Теперь клапаны открывались и закрывались автоматически – и паровая машина впервые смогла работать самостоятельно, без человеческой помощи. «Как бы это ни оскорбляло нас, гордых мужчин, – писал сто лет спустя французский физик Франсуа Араго (1786–1853), – следует признать, что одно из важнейших технических нововведений было подарено нам неграмотным маленьким мальчиком, которому очень хотелось пойти поиграть». Нет полной уверенности в том, что эта история правдива, и тем не менее она прекрасна.

https://youtu.be/Z28BOAv3dy0?si=2_XkstgsO2jxVyN0

13. Шум машин

XVIII в. Двигатель колесного парохода

Индустриализация начала заметно набирать обороты примерно с 1750 г. Главную роль в этом процессе играли три фактора: каменный уголь, значительное увеличение масштабов выплавки чугуна благодаря доменным печам и открытие мануфактур – предшественниц современных фабрик. Корни индустриальной революции уходят в маленькое местечко Коулбрукдейл в Уэст-Мидлендсе, Англия. Именно там в 1709 г. британца Абрахама Дарби I (1676–1717) посетила идея, как наладить массовое производство чугуна. Желая отказаться от использования редкого и дающего мало энергии древесного угля, он начал экспериментировать с каменным – первое время безрезультатно. Но когда ему удалось снизить содержание серы и фосфора в угле путем коксования, это был успех. Наконец-то он смог выплавить из железной руды чугун благодаря дешевому и дающему много энергии каменному углю. Для Абрахама Дарби, квакера, это имело самые приятные последствия: он стал сказочно богатым графом Коксом. Для всего мира это был гигантский шаг вперед, объемы выплавки чугуна колоссально возросли. Этот металл стал двигателем экономического развития. Отныне облик многих английских, немецких, бельгийских городов определяла металлургическая промышленность и ее главные героини – доменные печи. Чугун был повсюду. Из него отливали церковные колокола, пушки, печи, каминные решетки, посуду, подсвечники и отопительные приспособления. Восторг публики достиг высшей степени, когда Абрахам III, внук упомянутого выше Дарби, в 1779 г. организовал постройку моста из чистого чугуна через реку Северн, неподалеку от своего родного города. На глазах изумленных деревенских жителей и множества зевак рабочие стучали, клепали и ввинчивали – и собрали конструкцию всего за три месяца. Это был кульминационный пункт ранней индустриализации.

Остальное довершает демографический рост. По окончании Средневековья начался колоссальный экономический подъем, оживилась торговля, на свет появлялось все больше детей. В Лондоне между 1650 и 1700 гг. численность населения выросла почти вдвое и приблизилась к миллиону жителей. Одни лишь ремесленные мастерские не смогли бы обеспечить всем необходимым такое количество людей. Переход к мануфактуре, а значит, и к фабрике был необходим. Для занятых в производстве мужчин, женщин и детей изменилось все. Паровые машины приводили в движение молотки, страшно грохоча. Мерно стучали первые автоматические ткацкие станки и прядильные машины. Чтобы выполнять новые операции – фрезерование, обточку, сверление, – все время появлялись новые механизмы, ускоряющие темп работы. Все сферы производства становились быстрее, эффективнее и громче. А самое важное, фундаментально изменился сам характер труда.

Масштаб перемен наглядно показывает знаменитый пример «булавочной мануфактуры» Адама Смита (1723–1790), британского философа и основоположника современной политэкономии. Описав принцип разделения труда на новых мануфактурах и фабриках в своем ключевом труде «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776), он заложил основы шумной индустриальной цивилизации будущего с характерным для нее массовым производством, в котором применяются высокопроизводительные машины и конвейеры. В прежних мастерских, писал Смит, все необходимые операции по изготовлению булавки выполнял один работник: он отрезал проволоку, заострял ее, надевал булавочную головку и производил, таким образом, максимум 20 булавок в день. Идея Смита подкупала своей простотой. Если человек будет специализироваться лишь на одной трудовой операции – тянуть проволоку, отрезать, заострять ее, монтировать головку и упаковывать, – производительность труда может вырасти в разы. А чем проще операция, тем больше вероятность, что ее сможет выполнить машина. Так была рождена идея массового индустриального производства и открыт путь к современным фабрикам, сдельной работе и не знающему предела шуму машин. Выводы Смита кружили голову: он утверждал, что предложенный им метод организации производства позволит 10 работникам производить не 200 булавок, а 48 000 – всего за один день. По тем временам – гигантская цифра. И сфера производства стала теперь звучать по-другому. Высокая производительность труда требовала быстрых движений, которые создавали больше шума. Этот шум был ритмичным и монотонным, ведь работники раз за разом, синхронно совершали одни и те же трудовые операции. Дополнительным источником громких звуков были машины – и шум рос, превращаясь в оглушительную какофонию.

С точки зрения акустики ранний этап индустриализации имеет существенные отличия от нашего времени. Тогда не было ни передвижных аппаратов, ни мобильных паровых машин – правда, вскоре они появятся. Первое транспортное средство раннего Нового времени, движущееся, как казалось, само по себе, было, скорее, не более чем обманкой. Его сконструировал примерно в 1649 г. нюрнбергский механик Ганс Хауч (1595–1670). Это была четырехколесная механическая колесница, которая якобы могла передвигаться самостоятельно, с помощью часового механизма. Вероятнее, однако, что в ней прятался человек, приводивший ее в движение. Роскошная колесница возбуждала всеобщий интерес – толпы людей собирались, чтобы взглянуть на нее. Тридцатилетняя война закончилась всего год назад, и старый имперский город был еще оккупирован шведами, когда искусный мастер трудился над своим изобретением. Наконец, великолепный экипаж смог проехать по нюрнбергской мостовой. По бокам его украшали фигуры трубящих ангелов, а спереди – изрыгающего огонь дракона. Движущаяся сама собой, будто по волшебству, колесница привела зрителей в величайшее изумление. «Искусно смастерив эту повозку, он успешно опробовал ее в год 1649-й в Нюрнберге, проезжая на ней по городу, поднимаясь в гору и спускаясь, либо один, либо с некоторыми ближайшими друзьями, причем повозка, к удивлению видящих ее, передвигалась сама собой и за час проезжала две тысячи шагов», – пишет хронист[139].

Свою колесницу Хауч уже снабдил неким подобием клаксона, помогающим в случае необходимости освободить ей путь. «Когда большое скопление народа каким-то образом могло воспрепятствовать движению колесницы, находящийся впереди ее дракон… при нажатии особой кнопки испускал сильную струю воды, прогоняя находящихся перед ней людей». Согласно свидетельствам современников, при помощи некоего сложного механизма дракон мог вращать глазами, а «пара ангелов поднимали свои трубы и трубили в них»[140], совсем как настоящий клаксон. В 1650 г. Хауч продал свой чудо-экипаж шведскому кронпринцу Карлу Густаву, который тогда находился в Нюрнберге в качестве командующего военными силами протестантского государства – гаранта порядка. Предположительно, он забрал покупку с собой в Стокгольм и торжественно продемонстрировал ее во время своей коронации под именем короля Карла X Густава, последовавшей четыре года спустя.

Первым автомобилем, который мог двигаться самостоятельно при помощи мотора, был отнюдь не знаменитый трехколесный экипаж Карла Бенца, сконструированный в 1886 г. Это было пыхтящее, свистящее, стучащее и дымящее чудовище, изобретенное одним французом ровно на 117 лет раньше. Уроженец Лотарингии Николя Кюньо (1725–1804), артиллерийский офицер и мастер на все руки, в 1760-х гг. получил заказ от военного министерства – разработать конструкцию устройства, способного тянуть за собой артиллерийские орудия. Он принял революционное решение: снабдить тремя колесами недавно изобретенную паровую машину. В 1769 г. он продемонстрировал свою самоходную машину в Париже. Это был настоящий гигант, более 7 м в длину и почти 4 т весом. Висевший впереди огромный паровой котел приводил в движение поршень, который, в свою очередь, с помощью шатуна заставлял вращаться переднее колесо.

Испытание началось. Паровая повозка зашипела, запыхтела, засвистела – а потом на глазах изумленных зрителей в самом деле сдвинулась с места и поехала. Она должна была передвигаться со скоростью примерно 3–4 км/ч. Однако в конце концов инженеры из министерства не оценили новинку: она была практически неуправляема и ехала только вперед, пока не врезалась в стену – только это и заставило ее остановиться. Кюньо просто забыл про тормоза. И все же, несмотря на ошибки, оплошность с тормозами и громкое столкновение со стеной в конце испытаний, паровая повозка Кюньо стала первым моторным транспортным средством – то есть автомобилем. Король Людовик XV оценил достижение Кюньо по достоинству и назначил ему ежегодную пенсию в размере 600 ливров за хорошую идею. Его фардье сохранилась, ее можно увидеть в Национальном музее искусств и ремесел в Париже.

https://youtu.be/hYwESVn_VxM?si=_tNajkvUNA3xiY2o

14. Шум на колесах

1769 г. Фардье – первая паровая повозка (реконструкция)

Начало было положено, паровые машины заработали. Пока никто не мог и предположить, какие радикальные изменения начинаются в мире и как сильно изменятся звуки.

Истерзанный слух: как Гёте боролся с Кегельбаном

Здесь жарко, душно и полным-полно людей. Наполняя все три этажа, они стоят вплотную друг к другу в деревянном круге, настолько новом, что он еще пахнет деревом. Толпа гудит, ведь на сцену только что вышел злодей. Однако стоило ему заговорить, как все внезапно умолкают, не желая пропустить ни слова. Я здесь только второй раз и весь обращаюсь в слух. Роскошное здание на берегу Темзы наполняется громовым хохотом, когда шут падает со стула. А когда на сцене появляется герой, ясно слышно, как вздыхают дамы. Играют целых три часа, а когда все заканчивается – раздаются оглушительные аплодисменты и овации. Я кричу и хлопаю вместе со всеми. В последний раз было совсем не так. Тогда зрители наперебой свистели и шикали, потому что пьеса валлийца оказалась ужасно скучной. Особенно оглушительно орали в третьем ряду, когда автор вышел на сцену. В него даже бросали капусту и всякую дрянь. Он точно не так представлял свою премьеру.

В раннее Новое время низшие сословия быстро сообразили, какой мощный протестный потенциал скрывается в шуме. Громкое публичное возмущение постепенно превращалось в оружие борьбы против все более чувствительной буржуазии – своего рода акустическое давление растущего пролетариата на более привилегированный класс. Поденщики, проститутки и извозчики вели себя вульгарно и грубо, перекрикивались через улицу и хохотали над непристойностями. Кучера особенно громко щелкали кнутами, проезжая на своих грохочущих экипажах через «хорошие» кварталы. Уличные музыканты шумели под окнами зажиточных горожан до тех пор, пока не получали от хозяев деньги – с тем, чтобы они наконец ушли. Шум стал оружием неимущих, ведь его можно производить совершенно бесплатно.

Шум становился признаком новых классовых различий. Прежде общество было разделено на аристократов, клириков и всех остальных. Сформировавшаяся затем буржуазия решительно отделилась от низших слоев общества. Богатые буржуа придавали все больше значения уравновешенности и благонравию, сдержанности и хорошим манерам – это был поворот к бесшумности, осознанное обособление от громогласных, грубых и шумных простолюдинов. Зарождающаяся интеллигенция и образованная буржуазия (бильдунгсбюргеры) хотела и выглядеть и звучать не так, как простые рабочие, подмастерья, челядь и поденщики, и уж тем более не так, как уличные торговцы и музыканты. Шум был дик, груб и отвратителен, он считался признаком человека невежественного, неотесанного, невоспитанного, безрассудного, ведомого инстинктами и склонного к насилию.

Интеллектуалы, ученые и философы-просветители почти физически страдали от нарастающего шума. «Приличия и благопристойность запрещают нам кричать и плакать»[59], – сказал Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781) в своем программном «Лаокооне». Когда он писал свои драмы и театральные сочинения, плавное течение его мыслей не раз нарушал шум. Так же было с Иммануилом Кантом, Иоганном Вольфгангом Гёте и Эразмом Роттердамским. Мыслителям раннего Нового времени приходилось приспосабливаться к реалиям эпохи и привыкать к новым звукам, врывавшимся в их комнаты и кабинеты. Эффективного шумоподавления еще не было. Единственное, что им оставалось, – терпеть или бежать в деревню, где должно быть потише. Однако и там ученому, погруженному в свои мысли, мешал грохот кузнечного молота или щелканье кучерского кнута. «Желал бы я знать, – жаловался немецкий философ Артур Шопенгауэр (1788–1860), – как много великих и прекрасных мыслей выщелкали уже эти бичи из мира»[60][141].

Уильям Шекспир (1564–1616) использовал грохот для создания драматического эффекта в постановке «Бури»: «Корабль на море. Буря, гром и молнии»[61]. Так начинается история о Просперо, герцоге Миланском, написанная мастером в 1611 г. Прославленный драматург мог быть уверен, что техники легендарного лондонского театра «Глобус», одним из владельцев которого был он сам, сделают все возможное, чтобы рокот прозвучал действительно мощно. В их распоряжении были дребезжащие металлические пластины, устройства для рассыпания искр и все обычные средства для изображения грома в театре. Для городской публики, уже привычной к шуму, громкие звуковые эффекты были изюминкой постановки. Во всех крупных европейских городах и в резиденциях правящих особ возникали частные или придворные театры, привлекавшие массы людей. Помимо стационарных театров, существовали бродячие труппы, известные со Средневековья, но к концу раннего Нового времени они полностью сошли со сцены. Остались только бродячие цирки, ярмарочные и гастролирующие театры.

В конце XVI в. в Лондоне начался настоящий театральный бум. В 1576 г. Джеймс Бёрбедж (ок. 1530–1597), столяр по профессии, открыл в лондонском предместье свой «Театр». За ним последовали многие другие, среди них – «Занавес» (1577), «Фортуна» (1600), «Лебедь» (1595) и «Глобус» (1599), прославленный на весь мир благодаря Шекспиру. Посетители внимательно следили за ходом пьесы, но они могли и кричать, и петь, и даже обругать автора вместе с актерами, если пьеса им не нравилась. Театры вмещали от 1500 до 3000 зрителей, в них же находились харчевни и трактиры. Квартал развлечений располагался в Бэнксайде на правом берегу Темзы, тогда еще практически на сельской окраине города. Туда стекалось множество людей, особенно по вечерам – тогда там кипела жизнь и было очень шумно.

Хотя в Лондоне XVI–XVII вв. театр был поистине массовым развлечением, существовали зрелища и более популярные. Например, травля быка и медведя – разновидность боев с участием животных, в ходе которых на медведей, быков, обезьян, лошадей и других животных натравливали агрессивных собак. В крупных городах многих стран были большие арены для подобных зрелищ. Там собирались многие тысячи человек, они делали ставки или просто глазели на жестокое зрелище. Такие арены имелись как в Вене (Хетцтеатр), так и в Берлине (Хетцгартен) или Нюрнберге (Фехтхаус). В 1708 г. в Вене открылся первый театр травли, за ним вскоре последовали другие. Самая большая арена Вены вмещала около 3000 человек. Она была деревянной, имела форму круга, зрители в ней помещались на трех этажах. В сентябре 1796 г. это сооружение полностью сгорело.

Лондонский Медвежий сад располагался в Бэнксайде на южном берегу Темзы, на том же месте, где сейчас находится Коллекция современного искусства галереи Тейт (здание бывшей электростанции). На травлю быка и медведя собирались до 3000 поклонников этого кровавого зрелища, в числе которых регулярно бывали дипломаты и знаменитости. Например, в 1601 г. среди посетителей арены был замечен путешественник и первооткрыватель Уолтер Рейли (ок. 1552–1618). Точная дата открытия сада неизвестна, однако вероятно, что она начала работать в те же годы, когда в Бэнксайде открывались большие театры. По словам очевидца, побывавшего на травле в 1639 г., «там вы можете услышать крики мужчин, лай собак, рев медведей и быков, сливающиеся в дикую, но естественную гармонию». Для верующих пуритан эти кровавые представления были как бельмо на глазу, однако популярность их была так велика, что никто не осмелился даже попытаться закрыть арену. Лишь в 1835 г. травля быка и медведя была запрещена постановлением парламента. Память о шумных и жестоких зрелищах сохранили названия двух улиц на юге современного Лондона, как раз в тех местах, где они происходили, – Беар-гарденс (Медвежьи сады) и Беар-лейн (Медвежий переулок).

Иоганн Вольфганг фон Гёте, король немецких поэтов, был очарован современностью. Вообще шум был ему противен, но в то же время он осознанно фиксировал звучание своей эпохи. Колоссальное впечатление на юного Гёте произвела проходившая в 1764 г. в его родном городе церемония коронации Иосифа II Габсбурга римским королем. 21 марта во Франкфурт торжественно въехал курфюрст Майнцский, один из тех, кому вскоре предстояло избрать будущего короля. «Его встретили пушечными залпами, нередко оглушавшими нас и в последующие дни», – писал Гёте в своих воспоминаниях[62][142]. Уже тогда его, четырнадцатилетнего подростка, переполняли эмоции – как и всех прочих зрителей. «Но наивысшего напряжения наше ожидание достигло при вести, что император и будущий король приближаются к нашему городу»[63]. Развевающиеся флаги, празднично украшенные шатры, бесчисленные музыканты стояли по обочинам дороги, по которой процессия двигалась к церкви Св. Варфоломея. Звон колоколов и гром пушек возвестили приближение кронпринца. По мощеным улицам стучали колеса множества карет, цокали копыта лошадей, маршировали гвардейцы и великое множество обычных солдат. Движение процессии сопровождали ликующие возгласы толпы. Беспрерывно звенели литавры и трубили трубы. Это был невероятно впечатляющий спектакль – демонстрация имперских претензий на вселенскую власть. «Богослужение, музыка, торжественные церемонии, зачитывание документов и напутственные речи в соборе, на клиросе и в конклаве – все это заняло столько времени, что до присяги избирательного капитула мы отлично успели перекусить и осушить несколько бутылок вина за здравие монархов – старого и молодого»[64], – вспоминает поэт.

Гёте жил на заре новой эпохи в истории шума – этот переходный период изобиловал техническими новинками, политическими бурями и вооруженными конфликтами. Ушей поэта достигал и шум Французской революции, и мерный стук первых машин; не избежал он и ужаса Наполеоновских войн. Гёте впервые услышал грохот ранних промышленных предприятий Нового времени в студенческие годы, когда жил в Страсбурге. В Саарланде он посетил мельницу-волочильню и мельницу-кузню, в которой было поставлено на поток производство кос – «сложный механизм»[143], по замечанию двадцатиоднолетнего Гёте. Новые источники шума оставались в поле его зрения и позже, когда он получил титул тайного советника в маленьком тихом герцогстве Саксен-Веймар-Эйзенах – теперь речь шла в первую очередь о машиностроении, о первых опытах с электричеством и новейших исследованиях в области химии. С 1776 г., будучи министром, он уже в силу занимаемой должности должен был интересоваться техническим прогрессом. На посту руководителя комиссии по горному делу он почти 20 лет курировал вопросы добычи железа, золота и меди в рудниках Ильменау. Одной из его задач было развитие в герцогстве собственной металлургической промышленности (выплавки железа и стали)[144]. Много хлопот доставляло ему затопление шахт, справиться с которым он рассчитывал при помощи самой современной техники. Так, посетив в 1790 г. Тарновиц (Верхняя Силезия), он познакомился с паровыми машинами – их мощность произвела на него большое впечатление. 12 сентября 1790 г. он писал из Бреслау своему коллеге-министру Кристиану Готтлобу фон Фойгту (1743–1819): «В Тарновце я утешился по поводу Ильменау; хотя глубина здесь не так велика, им приходится поднимать гораздо большую массу воды, и все же они надеются добиться успеха. Здесь работают две огненные машины, и к ним собираются присовокупить еще одну»[145].

С самой ранней юности Гёте с трудом переносил грохот и громкие звуки, и эта чувствительность осталась при нем до конца его дней. «Сильный шум мне противен», – писал двадцатиоднолетний поэт в 1771 г. из Страсбурга, где он, по желанию своего отца, изучал юриспруденцию. Однако молодой студент умел усмирять своих демонов. Он победил страх высоты, многократно поднимаясь на башню Страсбургского собора. Своей чувствительности к шуму он объявил столь же решительный бой – и регулярно приходил к казармам, где в завершение дня играл местный военный оркестр. «Вечером, когда играли зорю, я ходил около барабанов, от дроби и грохота которых у меня сердце готово было разорваться»[65][146].

Шумный Рим, напротив, очаровал подающего надежды писателя. 4 января 1787 г., описывая свое знаменитое путешествие в Рим юному Готтлобу Фридриху Константину фон Штайну, сыну его возлюбленной Шарлотты, Гёте сообщает не только о том, что несколькими днями ранее увидел папу, молящегося в соборе Святого Петра. «Бороды у него нет; напротив, он выглядит как известные тебе папы, только старше их годами». Гораздо более сильным впечатлением был массовый забой свиней, которому благоприятствовали наступившие прохладные дни. Животных согнали на площадь неподалеку от храма Минервы. Вооруженные длинными ножами мясники по специальному сигналу вошли на огороженную территорию, чтобы начать забой. «Шум, производимый людьми, и заглушающий его визг животных, околачивающиеся тут же торговцы, живое участие зрителей и еще множество деталей превращают эту бойню в совершенно особое зрелище»[147]. Тем временем приближалась весна, и Рим казался Гёте сказочно прекрасным – цвели миндальные деревья, а небо было словно из «светло-голубой тафты». Однако шум оживленного города понемногу начинал портить настроение погруженному в свои штудии поэту. Тогда шли карнавальные празднества, которые сопровождались громкой музыкой, конскими бегами, процессиями и необузданным весельем на маскарадах. В феврале 1787 г. Гёте пишет своему другу, философу Иоганну Готфриду Гердеру (1744–1803): «Карнавалом я сыт по горло! Шум невозможный, особенно в последние, столь прекрасные дни – а радости ни на грош»[148].

Тем более он не желал слышать шум Нового времени у порога своего дома. Уже долгое время рассказывают историю, будто Гёте в Веймаре купил предназначенный к сносу дом своего соседа, чтобы прекратить сильно беспокоивший его шум, который производили рабочие. Однако уже в 1951 г. члены Общества Гёте выявили истинный источник громких звуков, терзавших слух ученого и поэта: это были ткацкие станки его соседа. Мастерская Иоганна Генриха Хертера (ок. 1762–1815) по изготовлению льняных тканей находилась на улице Фрауенплан прямо возле дома Гёте и страшно действовала на нервы поэту, так что он вступил в ожесточенную борьбу с этим источником шума. Начиная с 1793 г. они с Хертером судились вновь и вновь. В конце концов Гёте потерпел одно из немногих в своей жизни поражений.

Поэта выводил из равновесия не только ткач Хертер. Ему сильно мешали оживленные праздники, развлечения и вечерний шум местных заведений общественного питания – особенно соседнего трактира с кегельбаном. 5 марта 1810 г. Гёте пожаловался своему коллеге и брату по масонской ложе Карлу Вильгельму Фричу (1769–1850), государственному министру Саксен-Веймар-Эйзенаха, что заведение Гауфа доставляет всем соседям «великие неудобства» и шум его с годами только усиливается. «Из одного кегельбана вышло два, – заявляет он, – и если когда-то по меньшей мере утром было тихо, а в послеобеденные и вечерние часы действовали некие ограничения, то в последнее время там играют в кегли с утра до ночи, так что крики, шум, свары и прочие бесчинства не прекращаются вовсе»[149].

Гёте также объясняет, почему не пожаловался раньше: во время войны (в частности, с Наполеоном) приходится переносить и более громкий шум, а кроме того, летом он часто путешествовал. «Я не отрицаю, что меня очень занимает это дело: ведь одной из главных причин, почему я проводил лето в путешествиях, было как раз это беспокойное соседство, которое не позволяло мне находиться ни в саду, ни во флигеле собственного дома». Хотя первая хозяйка трактира скоро уехала, а над кегельбаном построили крышу, неделей позже Гёте все равно покинул Веймар и направился в сторону Йены и Карлсбада. Как и в прошлые годы, он сбежал от шумного окружения. Вернулся он лишь через семь месяцев и обнаружил, что его связи сработали: за время его отсутствия кегельбан был закрыт по распоряжению начальника полиции.

Очевидно тем не менее, что было не так-то просто заставить отдыхающих вести себя тихо. 27 августа 1811 г. Гёте вновь пишет Фричу, что кое-кого нужно «призвать к порядку». В трактире опять шум, который мешает поэту «наслаждаться тишиной и покоем в собственном саду». Даже если в заведении нет гостей, в зале бесятся соседские дети. Гёте высказывает свое удивление: как может быть, что «вечерами, по воскресеньям и в праздничные дни бездельники производят больше шума, чем все деятельные люди в свое рабочее время». Он не хотел бы обременять своего коллегу и друга лишними просьбами, и это всего лишь небольшое, но очень важное для него дело. «Здесь, в предместье, я и без того стеснен ремесленниками: я живу среди кузнецов и гвоздильщиков, столяров и плотников, в пренеприятнейшей близости к ткачу. Хотя, конечно, если об этом поразмыслить, нельзя не признать, что ремеслом невозможно заниматься бесшумно»[150].

Нечто похожее происходило со многими философами раннего Нового времени. Уже нидерландский ученый и князь гуманистов Эразм Роттердамский (ок. 1466–1536) считался человеком нервным, совершенно не переносящим громких звуков. Например, до своей квартиры в Базеле он каждый день добирался кружным путем, готовый терпеть неудобства, лишь бы обойти самые скверные и шумные переулки. Об этом рассказывает его биограф Стефан Цвейг. «Любая грубость и суматоха причиняют адские муки его чувствительной натуре»[66][151], – пишет Цвейг в своей знаменитой книге об Эразме, изданной в 1934 г.

«Невозможность видеть отделяет нас от вещей, а невозможность слышать – от людей», – якобы сказал Иммануил Кант (1724–1804). Впрочем, иногда кёнигсбергскому философу явно очень хотелось бы чем-нибудь заткнуть уши. Согласно знаменитой легенде, его настолько выводило из себя пение соседского петуха на утренней заре, что он попросту купил голосистую птицу, а потом велел зарезать ее и подать к столу. Документальных свидетельств правдивости этой истории нет, но она вполне соответствует тому, что мы знаем о жизни Канта. Автор «Критики чистого разума» отчаянно бранился с соседями, если ему казалось, что они ведут себя слишком шумно, и менял квартиру, если добиться тишины не получалось. Складывается такое впечатление, что больше всего ему мешала домашняя музыка. В одном из примечаний к «Критике способности суждения» он пишет: «Те, кто рекомендовал для домашних благочестивых занятий духовные песнопения, не подумали о том, что таким шумным (и именно поэтому обычно фарисейским) благочестием они причиняют большое неудобство публике, заставляя соседей либо петь с ними, либо прервать свои размышления»[67][152].

Французский математик и философ Блез Паскаль (1623–1662) жил в эпоху Тридцатилетней войны, но от мыслей и вычислений его отвлекала вовсе не поднятая ею суматоха, а, казалось бы, тихие звуки по соседству. «Дух этого царственного судии мира не настолько свободен, чтобы не зависеть от малейшего шороха рядом. Чтобы спутать его мысли, не надо пушечного выстрела. Достаточно скрипа флюгера или лебедки»[68][153].

Стоит упомянуть еще двух знаменитых друзей, также немало страдавших от шума, – Фридриха Гёльдерлина (1770–1843) и Георга Фридриха Гегеля (1770–1831), которые делили одну комнату на двоих во время обучения в Тюбингенском университете. Там они изучали теологию, однако ни один из них не стал пастором. Гёльдерлин совершенно не переносил вторжения громких звуков в поток его мыслей, Гегель был гораздо устойчивее к акустическим помехам. 10 июля 1794 г. Гёльдерлин писал Гегелю, который тогда получил место домашнего учителя и жил в Швейцарии: «Милый брат! Я знаю, что ты время от времени меня вспоминаешь… В отличие от меня ты живешь в мире с самим собой. Тебе необходимо слышать поблизости какие-то звуки; мне же нужна тишина»[154].

В музыке раннего Нового времени люди обрели не только совершенно новый акустический мир, но и неслыханный до тех пор уровень громкости. В том, что касается тональности и композиции, ренессанс и барокко были еще тесно связаны со Средневековьем, однако их сила и инновационность были признаком уже другой эпохи. Произведения, основанные на современной полифонии, слиянии нескольких самостоятельных мелодических линий, звучали необыкновенно и чарующе. В первых оркестрах Нового времени разнообразие инструментов было меньше, чем даже в эпоху Ренессанса, однако они звучали гораздо громче благодаря растущей популярности духовых и ударных. Такие композиторы, как Дитрих Букстехуде (1637–1707), Георг Филипп Телеман (1681–1767) и Иоганн Себастьян Бах (1685–1750), писали и тихую камерную музыку, и мощные оркестровые произведения.

Развитие музыки продолжается в классический период, когда оркестры становятся больше и формируется европейская академическая музыка с такими жанрами, как симфония, концерт и соната, и такой формой, как фуга. На фоне этой эпохи разыгрывается самая известная драма в истории музыки – гений против болезненной зависимости, творчество вопреки ужасным страданиям. О глухоте Людвига ван Бетховена (1770–1827) много пишут, она уже стала легендарной, как и тот потрясающий факт, что композитор, полностью потеряв слух, продолжал писать музыку. Первые симптомы болезни проявились у него в 28 лет: начинающаяся тугоухость, тиннитус и связанная с ним гиперакузия (сверхчувствительность к громким звукам). Чем именно страдал великий композитор, до сих пор в точности неизвестно. К настоящему моменту у историков медицины есть предположения, что это могла быть либо хроническая нейросенсорная тугоухость, либо отосклероз (окостенение тканей внутреннего уха), либо атрофия слухового нерва в результате неизвестного нам инфекционного заболевания.

Карьера гениального пианиста началась в 1792 г. в Вене. Энергичный стиль исполнения и новаторские сочинения вскоре сделали его звездой сцены. Он был образцовым учеником Йозефа Гайдна и упражнялся как одержимый. Тем больше хлопот доставляла ему постепенная потеря слуха. 29 июня 1801 г. он пишет другу своей юности, врачу Францу Герхарду Вегелеру (1765–1848): «Только завистливый демон – мое плохое здоровье – вставляет мне палки в колеса, а именно: вот уже три года, как я все хуже и хуже слышу… в ушах все шумит и гудит день и ночь»[69][155]. Ванночки, впрыскивания масла, чай и минеральные воды не помогли, состояние больного ухудшалось, тугоухость превращалась практически в полную глухоту. В октябре 1802 г., находясь на лечении в Хайлигенштадте (Тюрингия), композитор пережил самую острую фазу кризиса. Не в силах более терпеть шум в ушах и прогрессирующую потерю слуха, он помышлял о самоубийстве. Курс лечения вновь оказался безрезультатным. В полном отчаянии он написал письмо двум своим братьям, Каспару Карлу и Иоганну, однако так его и не отправил. В историю музыки оно вошло под названием «Хайлигенштадтское завещание». «Я должен жить как изгнанник, – пишет он, – потому что как только я приближусь к какому-нибудь обществу, меня охватывает жгучий страх перед опасностью обнаружить свое состояние… Но какое унижение приходилось мне испытывать, когда кто-нибудь, стоявший подле меня, слышал издалека звук флейты, а я ничего не слышал… Такие случаи доводили меня до отчаяния, недоставало немногого, чтобы я покончил с собой. Только оно, искусство, оно меня удержало»[70][156].

В 1814 г. регенсбургский мастер Иоганн Непомук Мельцель (1772–1838), изобретатель метронома, смастерил для Бетховена несколько слуховых трубок. Потеря слуха тем временем прогрессировала. Бетховен был и без того тяжелобольным человеком: всю жизнь его мучили колики, воспаления, боли в животе, а в последние годы жизни – цирроз печени, следствие неумеренного потребления алкоголя. Его знаменитая мизантропия была, вероятно, следствием постоянного недомогания. Бетховен был замкнут и угрюм, и даже встреча со второй титанической фигурой его времени оказалась весьма прохладной. В 1812 г. на богемском курорте Теплиц он повстречал Иоганна Вольфганга Гёте, несколько стихотворений которого он сам положил на музыку. «Его талант поразителен; жаль только, что он совершенно не умеет себя вести»[157], – записал Гёте после этой встречи. Король поэтов, в свою очередь, не угодил Бетховену. «Гёте уж слишком дорожит придворной атмосферой, больше, чем это подобало бы поэту»[71][158], – сообщил композитор чуть позже своему издателю Готфриду Кристофу Гертелю. 24 марта 1827 г. Бетховен скончался, измученный своим внутренним шумом и почти полной глухотой, с увеличенной от избытка алкоголя печенью и «сильно исхудавшими конечностями»[159], по свидетельству патологоанатома, сделанному 27 марта.

Совсем не удивительно то, что особую роль в истории звуков играет Вольфганг Амадей Моцарт (1756–1791) – эксцентрик, вундеркинд, поп-звезда своего времени. Если большинство его коллег не могли записать ни одной ноты, когда вокруг было шумно, у Моцарта дела обстояли, по-видимому, совсем не так. Во всяком случае, рассказывают, что он бодро сочинял даже тогда, когда прямо в его тесной комнате дети затевали игру с соседскими мальчиками и девочками. Предположительно, звуки разного уровня громкости даже способствовали творческому процессу. Лишь отдельные помехи могли оторвать его от сочинения. По свидетельствам современников, Моцарт был шумным человеком. Он с удовольствием устраивал домашние вечеринки, пел и музицировал со своими друзьями до поздней ночи. Очевидно, соседи частенько на него злились: в одной только Вене между 1781 и 1791 гг. ему пришлось переезжать 13 раз. «Пускают ветры еженощно – гром грохочет очень мощный»[160], – вульгарно шутит Моцарт в письме матери от 31 января 1778 г., состоящем из 47 отлично зарифмованных двустиший[72].

Жест отчаяния: первые законы о тишине

«Экипажи и телеги наполняют своим грохотом каждую улицу, будто весь мир встал на колеса. На каждом углу толпятся мужчины, женщины и дети… Здесь бьют молоты и гремят бочки, звенят горшки и громыхают кувшины для воды»[161]. Это Лондон 1606 г., его шум описывает британский драматург Томас Деккер (ок. 1572–1632). Три года тому назад умерла королева Елизавета I, новым королем Англии стал Яков I, сын Марии Стюарт, казненной по приказу Елизаветы. Однако интриги сильных мира сего не тревожат лондонцев, они продолжают жить своей шумной жизнью. Берега Темзы кишат людьми, все в движении. Благодаря экспансии в Северную Америку и Карибский бассейн в гавани Лондона приходят корабли со всего света – начинается эпоха подъема. В 1600 г. столица Англии по численности населения еще уступала Парижу, Пекину и Константинополю – там проживали 350 000 человек. Однако к 1700 г. численность населения удвоилась. Ускоряющийся рост мегаполиса невозможно было остановить. В 1871 г. число жителей Лондона достигло 3,9 млн, и он наконец превратился в самый крупный город мира.

Огромную столицу нужно было снабжать продовольствием, что создавало новые источники шума. Крестьяне и скотопромышленники гнали быков, лошадей, овец, коз и свиней на север Лондона, в Смитфилд, лежавший тогда за пределами городских стен. Шум и голоса животных звучали здесь почти беспрерывно. В Средневековье Смитфилд был местом для проведения казней, теперь он превратился в крупнейший на свете скотопригонный рынок, целый шумный микрокосм под боком у оглушительно громкого города. Чарльз Диккенс обессмертил это беспокойное место в своем романе «Приключения Оливера Твиста» (1837–1839): «Свист погонщиков, лай собак, мычанье быков, блеянье овец, хрюканье и визг свиней, крики разносчиков, вопли, проклятья и ругательства со всех сторон; звон колокольчиков, гул голосов, вырывающийся из каждого трактира, толкотня, давка, драки, гиканье и вопли, визг, отвратительный вой, то и дело доносящийся со всех концов рынка, и немытые, небритые, жалкие и грязные люди, мечущиеся туда и сюда, – все это производило ошеломляющее, одуряющее впечатление»[73][162].

Немецкий ученый Георг Кристоф Лихтенберг (1742–1799) дважды посетил Лондон и имел возможность глубоко погрузиться в шум метрополии, который мог показаться особенно громким по сравнению с тихим университетским городком Гёттингеном, где Лихтенберг занимал должность ординарного профессора экспериментальной физики. В письме от 10 января 1775 г. он рассказывает своему другу писателю Генриху Кристиану Бойе (1744–1806) о лобовом столкновении с лондонской суматохой, произошедшем за две недели до того, около восьми часов вечера: «Тысячами огней освещены бесконечные ряды магазинов, в которых продают серебро, гравюры, книги, часы, предметы из стекла и олова, картины, дамскую галантерею; тут же конторы по продаже лотерейных билетов… Непривычному глазу все это кажется чудом; тем бо́льшая осторожность требуется, чтобы осмотреть все надлежащим образом; ведь стоит вам остановиться, как – бумс! – вас сбивает с ног посыльный, крича “By your leave!”[74], в то время как вы уже лежите на земле. Посередине улицы катятся фаэтоны, экипажи, двуколки – одна за другой, одна за другой. Сквозь весь этот грохот, топот тысяч ног, жужжание тысяч голосов слышен бой церковных колоколов, звон почтовых колокольчиков, органы, скрипки, лютни и тамбурины английских савойцев, а также заунывные голоса продавцов горячих и холодных кушаний на углу улицы… Таковы Чипсайд и Флит-стрит декабрьским вечером»[163].

От похожих проблем страдали все большие города, включая Париж и Константинополь. В 2017 г. музыковед из Франции Милен Пардоан опубликовала потрясающе интересную работу, в которой ей удалось оживить давно стихнувшие звуки Парижа. В рамках проекта «Брете» (Project Bretez) она реконструировала акустический ландшафт Парижа XVIII в.[164]. Цоканье лошадиных копыт, кудахтанье кур, гул голосов, удары кузнечных молотов, жужжание мух на рыбном рынке и плеск вод Сены – все это составляет акустический облик города, уже ощутимо громкого, несмотря на отсутствие машин. Эта огромная работа по археологической реконструкции звукового ландшафта позволяет каждому из нас прямо сейчас услышать шум и голоса старого Парижа.

Наряду с рыночным гомоном и дорожным шумом немалую роль в создании акустического ада в большом городе играли сами его жители. Беспардонные соседи, выбивание ковров, нелегальные пивнушки, нетрезвые рабочие, склоки проституток, уличная музыка, лай собак, крик младенцев, стоны больных, драки – все это было частью акустического облика эпохи. Все происходило прямо на улице, совершенно открыто. Укрыться от шума в тихом жилище было невозможно, жалобы на шумовое загрязнение не помогали – ситуация безнадежная.

В противоположность Лондону и Парижу немецкие города между 1500 и 1800 гг. были маленькими и тихими. Конечно, и здесь повседневная жизнь стала значительно более шумной – грохотали экипажи, щелкали кнутами возницы, громкие звуки доносились из кузниц и ремесленных мастерских. Однако это все было еще вполне терпимо, ограничено во времени и пространстве и простительно, поскольку люди шумели, зарабатывая себе на хлеб. Гораздо большую чувствительность немцы выказывали, когда под угрозой оказывался их ночной покой. В процессе формирования нового общества после Тридцатилетней войны наибольшей помехой неожиданно оказались люди, которые должны были этот покой охранять. Ночные стражники зачастую бывали неотесанными мужланами и создавали много шума, даже когда отправляли свою службу по всем правилам. «Журнал охраны порядка и камералистики» (Polizey– und Cameral-Magazin), изданный во Франкфурте-на-Майне в 1773 г., содержит запись касательно задач и обязанностей ночной стражи, которая в Европе XVII и XVIII вв. переживала эпоху расцвета. Журнал также отмечает, что не все стражники образцово выполняют свою работу. «Так, некоторые не желают мириться с их пением и криками, а также с объявлением часов посредством сигнала рожка или трещотки, и бранятся, поскольку это будит их по ночам и мешает отдыху». Отдельные стражники не пользовались любовью сограждан, потому что их «пожелания доброй ночи схожи с ослиным ревом»[165]. Начальник берлинской полиции Иоганн Альбрехт Филиппи (1721–1791) адресовал ночной страже Пруссии саркастические слова: «По-моему, выглядит это так, будто бы я велел моему слуге: “Разбудите меня в семь часов утра”; а он в три часа ночи кричит мне в ухо: “Сударь, сейчас только три, вы можете поспать еще четыре часа!”»[166]

https://youtu.be/0UOGXWYL8ug?si=DqvUrzZvP2WavqJ4

15. Городской шум

XVIII в. На улицах Парижа (реконструкция)

Если в Средневековье многие нарушения спокойствия устранялись по распоряжению свыше, то в раннее Новое время ситуация кардинально изменилась. Споры и ссоры, вражда и распри оставались частью повседневности, но теперь они все чаще фиксируются в документах. Начало производства бумаги в Европе и изобретение книгопечатания, а также все более широкое распространение текстов позволило людям составлять записки о своих конфликтах – не в последнюю очередь с тем, чтобы более профессионально организовать судебный процесс и иметь под рукой все необходимые доказательства. Таким образом, в начале раннего Нового времени именно частные лица чаще всего обращались к государственным или третейским судьям с жалобами на чрезмерный шум – задолго до того, как менее решительные правительства начали издавать соответствующие законы и постановления. В первую очередь выступали против дебоширов представители тех профессий, которые зарабатывали деньги на спокойствии клиентов и боялись лишиться разрешения на свою деятельность, в том числе на продажу спиртного. Так, в документах судебного округа Гросальслебен (Саксония-Анхальт) за 1780 г. есть жалоба Петера Якоба, владельца трактира «Черный медведь» в Аликендорфе, на «двух мушкетеров достославного полка фон Калькштайна» из-за их пьяного буйства[167].

Жизнь в спокойной обстановке постепенно становилась все более желанной – по меньшей мере для привилегированных лиц. Поэтому в договорах появляются первые условия, ограничивающие шум. Так, согласно договору о найме, заключенному в городе Нойсе 16 апреля 1513 г., бургомистр, шеффены и городской совет сдают семейной паре дом, «расположенный под ратушей на Кремерштрассе», за 10 гульденов в год. Один из пунктов этого документа содержит оговорку, с помощью которой магистраты, очевидно, хотели сберечь свой покой, ведь они часто жили вблизи ратуши. Они обязывают арендаторов не сдавать дом «кузнецам, оружейникам и подобным (лицам)»[168].

На рубеже Средневековья и раннего Нового времени, между 1470 и 1530 гг., старый имперский город Нюрнберг переживал период расцвета. В середине XV в. закончились долгие работы по возведению новых городских стен, и город стал больше. Там жили Петер Хенляйн (ок. 1485–1542), изобретатель карманных часов; купец Мартин Бехайм (1459–1507), создатель первого глобуса; знаменитый Альбрехт Дюрер. Эти и многие другие имена уже тогда прославили «нюрнбергское остроумие», как называли изобретательность, отличавшую франконцев[75]. Сказочное богатство нюрнбергских патрициев могло сравниться с состоянием легендарных Фуггеров. Предположительно, доходы одного этого города были больше, чем у целого королевства Богемия[169].

Однако процветание требовало жертв. На рубеже Нового времени Нюрнберг был сравнительно шумным городом. Главной основой его благосостояния была металлообработка: кузнецы, мастера холодной ковки и оружейники работали не покладая рук, изготавливая проволоку, листовой металл, иглы, столовые приборы, посуду, оружие и доспехи. Воды реки Пегниц и ее притоков вращали мельничные колеса, которые, в свою очередь, приводили в движение молоты и пилы; таким образом, рабочий день в многочисленных мастерских и в первых мануфактурах мог продолжаться до глубокой ночи. Наряду с мельницами-лесопилками мельницы-кузни были самыми шумными предприятиями в городе.

Так что совершенно неудивительно, что именно богатые нюрнбергские купцы, управлявшие городом, инициировали принятие первых законов о тишине. Купеческие семейства проживали в пределах городских стен, поэтому их непосредственно касался шум собственных предприятий. Тем чувствительнее должны были реагировать городские власти на любое дополнительное усиление городского шума, в особенности по воскресеньям и праздникам. Итак, первый в Германии официальный закон о тишине происходит из Нюрнберга. В 1602 г. городской сенат запретил «пускать фейерверки и летучие трубки, под угрозой штрафа в пятьдесят гульденов»[170].

https://youtu.be/Oq730CLiqyI?si=MpQznr2zkQrciem-

16. Грохот фабрик

XVIII в. Историческая лесопилка (Шварцвальд)

По-видимому, все усилия по борьбе с шумом имели лишь частичный успех. Городской совет регулярно обновлял свои постановления, распространяя их в виде листовок. В 1619, 1646 и 1674 гг. последовали дальнейшие ограничения. В 1685 г. сенат был вынужден выступить против уличных торговцев, которые выходили на улицы Нюрнберга в посвященные Господу воскресные дни и устраивали «ссоры, склоки и прочий крик», нарушая покой горожан. Повсюду «возмутительное богохульство, площадная брань, легкомысленная божба», и все это переходит пределы допустимого. 26 марта 1685 г. городской совет повелевает нюрнбержцам «впредь по воскресным и праздничным дням вовсе воздерживаться от продажи и покупки плодов и приготовленных из них блюд на рыночной площади и в домах; также от забоя скота и изготовления колбас, от стирки, развешивания белья и всего прочего, что можно счесть ручной работой; не в меньшей мере – от сопровождающейся громкими криками торговли вразнос хлебом, мясом и молоком во время проповеди; пивоварам на своих телегах и всем прочим упряжкам (воздерживаться) от быстрой езды мимо церковных дверей во время ранней мессы, проповеди, обучения детей и вечерней мессы»[171]. Хотя патриции угрожали согражданам «подлинными и чувствительными телесными наказаниями», установить в городе тишину, очевидно, не удалось. В 1744, 1752, 1762 и 1768 гг. были изданы следующие декреты, имевшие столь же незначительный успех.

Так что законы о тишине были тогда исключением из правил, а до появления действенных законодательных мер было еще далеко.

Доставка новостей: почему мясники трубили в почтовый рожок

Шум, который создают современные СМИ, вырос из грохота самой разрушительной природной катастрофы в истории Европы – лиссабонского землетрясения 1 ноября 1755 г., унесшего до 100 000 человеческих жизней. Почти целый город рухнул как карточный домик; гигантская волна цунами уносила людей в море; уцелевшие дома уничтожил пожар. Подземные толчки ощущались не только в Лиссабоне, но и во всей Европе, до самой Финляндии. Волны цунами, достигавшие в высоту 6–15 м, обрушились на Алгарви (Южная Португалия) и североафриканское побережье. Его волны докатились даже до Барбадоса и Мартиники, лежащих по другую сторону Атлантического океана. Джакомо Казанова (1725–1798) рассказывал в своих мемуарах, как сотрясалась свинцовая крыша тюрьмы в венецианском Дворце дожей[76].

Весть о катастрофе отправилась в разные уголки земного шара: по морю, по суше, по торговым путям и с конными курьерами. Три недели спустя она достигла Парижа и Лондона, на несколько дней позже – германских земель. Некий купец сообщил одной из венских газет: «Среди общего шума, порожденного столь великим несчастьем, слышен был отчаянный крик и жалобы множества страдальцев, вопивших к небесам и призывавшим милость Господа, Чье страшное наказание их постигло»[172]. Гамбургская газета сообщала, что Лиссабон представляет собой «не что иное, как огромное нагромождение камней, под которым погребены заживо более 100 000 человек»[173]. Все крупные периодические издания Европы еще долго рассказывали о катастрофе. Дело было даже не в жадности до сенсаций. Такие торговые города, как Гамбург, Любек, Лондон и Амстердам, имели многочисленные конторы в Лиссабоне и следили за конъюнктурой.

Напечатанные на скорую руку книги, но в первую очередь листовки демонстрировали картины разрушения и давали представление о звучании катастрофы. Лейпцигская листовка под названием «Подробное и достоверное известие об ужасном землетрясении в Лиссабоне» сообщала, как цунами подняло на огромную высоту воду в реке Тежу и затем обрушилось на город. В центре Лиссабона «двери трещали и срывались с петель, рушились стены и эркеры. Говоря кратко, казалось, будто настали последние времена, так что вскоре не останется камня на камне. Те, кто еще спал, были пробуждены ужаснейшим образом – сильным трясением их домов и обрушением жилищ их соседей; они пытались спастись бегством, однако большинство этих несчастных были погребены под руинами своих домов»[174]. Цунами выбросило на берег стоявшие в гавани корабли, выжившие спасались «наполовину обнаженные, наполовину прикрытые одеждой» на возвышенности над Лиссабоном. «Среди них видели и французского посла с супругой, в одном нижнем платье. Другие знатные дамы были совсем не прибраны». На спасение людей, оставшихся под завалами зданий, особенно не надеялись. «Некоторые храбрые люди отважились спуститься к руинам несчастного города, где они повсюду слышали глухие жалобные голоса мужчин, женщин и детей»[175].

Эта катастрофа имела всемирно-историческое значение для культуры, философии и мировоззрения эпохи. Просветители размышляли о том, почему это громкое потрясение постигло именно ультракатолическую Португалию и именно в День Всех Святых, 1 ноября. Как попустил Господь случиться такому несчастью, которое разрушило до основания множество церквей, но пощадило Альфаму – квартал кабаков, проституток и маргиналов? Эту тему обсуждали Кант, Вольтер и Лессинг. О землетрясении писал Гёте. Георг Филипп Телеман сочинил в память об этом событии ораторию «Громовая ода» (Die Donnerode), первое исполнение которой состоялось в 1756 г. А Генрих фон Клейст (1777–1811) 50 лет спустя посвятил шуму подобной катастрофы свою новеллу «Землетрясение в Чили»: «Вот обрушился поблизости дом… огненные языки… (вырывались) из крыш соседних домов… Здесь лежала груда тел убитых, тут раздавались из-под развалин стоны, там люди испускали крики с объятых пламенем крыш»[77]. В кафе и трактирах, в городах и в деревнях месяцами говорили только об этом. Катастрофа глубоко поразила Европу и пошатнула основы старого порядка. В газете Berlinischer Nachrichten от 23 декабря 1755 г. это было сформулировано так: «Кажется, что в природе царит полный хаос, ведь нигде и не услышишь иных разговоров, кроме как про ужасное землетрясение, жестокие штормовые ветра, сильные громы, молнии и град, лесные пожары, стремительные наводнения и другие проявления Божьего гнева»[176].

Раньше информация распространялась без газет и без листовок – только значительно медленнее и нерегулярно. В XVI–XVII вв. люди собирались, чтобы послушать последние новости, привезенные заезжими путешественниками или торговцами, и это было настоящее событие. Первыми «почтальонами», возвещающими свой приход, были переезжающие с места на место мясники. Уже в Средневековье они дули в рожок, подавая сигнал, что готовы забрать с собой письма. Гуртовщики, разъезжавшие повсюду с целью покупки скота, заодно развозили посылки и прочую корреспонденцию. Звук рожка издалека сообщал об их приближении к станции смены лошадей и позволял быстрее получить новую лошадь для дальнейшего движения. До 1500 г. «почта мясников» была широко распространенным явлением.

Их традиции переняла почтовая служба, появившаяся в Германии в XVI в. Пронзительный сигнал медного или латунного рожка, сообщавшего об отъезде или прибытии конного курьера или, чуть позже, почтовой кареты, столетиями был неотъемлемой частью акустического ландшафта Европы. С тех пор как организацию почтовой службы взял в свои руки итальянский род Таксис, ее сеть раскинулась на территории от Норвегии до Испании. «Тра-та-та, поет рожок» (Trari Trara, die Post ist da), поется в известной детской песенке. Хотя она появилась лишь в XIX в., люди и раньше узнавали о прибытии почтальона на слух. Звонкий голос рожка возвещал прибытие новостей: хороших или плохих, радостных и печальных. Рожок был их глашатаем. И поныне он остается символом почтовой службы.

У почтальонов, которые начиная с XVII в. правили почтовой упряжкой, были и другие причины постоянно иметь при себе рожок. С его помощью они могли предупредить о своем приближении других участников дорожного движения, потребовать освободить дорогу и заранее просигнализировать многочисленным таможенникам еще раздробленной Европы о необходимости открыть шлагбаум. От уплаты таможенных пошлин они были освобождены. Стоило почтальону протрубить в рожок – и перед ним открывались городские ворота, а на станциях-реле начинали готовить свежих лошадей для его упряжки. Как и во многих других случаях из истории шума, речь идет о символе власти, законности и авторитета, который вручался должностному лицу свыше, управлением имперской почтовой службы. Его неправомерное использование было наказуемо, как сейчас – установка на автомобиль спецсигнала. Наказанию подлежал любой рядовой путешественник, торговец или частный гонец, уличенный в использовании почтового рожка. В Пруссии ему пришлось бы заплатить штраф 12 талеров, а за особенно громкий сигнал виновного ожидало телесное наказание.

https://youtu.be/0twzFyFEQrM?si=xSG-JEvWl6sjlbHV

17. Сигналы оповещения

Фанфара на почтовом рожке. Оригинал XVIII в.

В дальнейшем новости распространялись преимущественно в печатных изданиях, например в газетах. С тихим шелестом, практически бесшумно они разлетались во все уголки Европы, а затем и Америки, разнося по миру представление о звуках начинающегося Нового времени. Именно тогда увидели свет первые листовки и напечатанные гравюры, возникли «новые газеты» (Newe Zeitungen), «летучие вестники» (Lufftkurriere) и «известия» (Correspondencen). Начиная с 1600 г. они доносили до частных жилищ и публичных кофеен информацию о громких битвах, поучительные трактаты о колокольном звоне, а также «ужасающие истории» из-за границы. Однако важнее всего то, что они распространяли новые мысли, идеи, убеждения, в том числе политические, и тем самым немало способствовали модернизации. Одной из первых газет считается Relation aller Fürnemmen und gedenckwürdigen Historien («Учет всех выдающихся и памятных событий») страсбургского печатника Иоганна Каролюса (1575–1634). Этот листок печатался раз в неделю начиная с 1605 г. В старейшем из сохранившихся экземпляров, от 1609 г., издатель обещал «отдавать в печать достовернейшие (новости. – Прим. перев.), какие только можно получить и передать» со всей Европы: «Шотландии и Англии, Испании, Венгрии» и многих других стран. Отныне «мнения» (Avisen), «текущие вести» (Couranten), «новости» (Novae) и «вести» (Postillons) распространяли информацию о том, что происходит в мире[177].

Первая ежедневная газета появилась в 1650 г. в Лейпциге. В июле этого года печатник Тимофей Рицш (1614–1678) начал издавать свои Einkommende Zeitungen. Этот листок выходил шесть дней в неделю, почти как современные газеты. По сравнению с временами Иоганна Гутенберга, когда еще использовался метод ручного набора, печатные станки Ренессанса и раннего Нового времени работали эффективнее и могли произвести много копий. Один-единственный пресс мог напечатать до 3600 страниц в день – и дал название целой отрасли СМИ. Почти в каждом крупном европейском городе существовало множество периодических изданий. В 1703 г. в Австрии появился первый номер Wienerische Diarium, предшественника Wiener Zeitung. Последняя издается до сих пор и является старейшей из всех ныне существующих ежедневных газет.

Тот, кто умел читать и писать, теперь наслаждался новыми возможностями. На страницах многочисленных газет ему открывались сообщения о ходе военных действий и местных происшествиях, открытиях и изобретениях; он мог прочесть стихи и рассказы о путешествиях, а также самые невероятные курьезы. В начале 1780-х гг. Трансильванию наводнила саранча. Тучи вредных насекомых несколько дней летали по стране, пожирая урожай на полях. Устрашающий гул и жужжание издалека предупреждали людей об их приближении. В 1782 г. Ungrische Magazin oder Beyträge zur ungrischen Geschichte, Geographie, Naturwissenschaft und der dahin einschlagenden Litteratur («Венгерский журнал, или Сообщения касательно венгерской истории, географии, естественных наук и соответствующей литературы») писал, что в страхе перед «перелетной саранчой… множество крестьян собрались в одном месте» и «попытались отогнать саранчу криками, шумом и игрой на разных инструментах» – увы, безуспешно[178].

Первые газеты публиковали все без разбору, поэтому на их страницы попадала непроверенная информация, слухи и политически ангажированные материалы. Сообщения о «добрых дикарях», которые являются не кем иным, как животными в человеческом теле, смешивались с наполовину правдивыми новостями из области политики и естественных наук. «Вопреки всеобщему мнению звук грома порождается не электрическим взрывом, а отзвук его – не эхо сего взрыва, – писали Göttingischen Anzeigen еще в июне 1792 г., – но гром есть последствие внезапного возникновения большого облака»[179]. Издатели совершенно открыто вставали на ту или иную сторону в каком-либо конфликте, как было, например, во время американской Войны за независимость (1775–1783). Большинство из них поддерживали Англию, поскольку почти все германские земли имели с ней тесные торговые связи. «Пренеприятнейшее известие, что королевский фрегат “Фокс”… захвачен американцами», – писала Münchener Zeitung 5 августа 1777 г. Новые медиа следили и за событиями в экзотических странах. Так, 29 мая 1700 г. мюнхенский Mercurii Relation, oder Wöchentliche Reichs Ordinari Zeitungen сообщил об успешном восстании коренного населения Кении против португальских колонизаторов, которые уже более сотни лет владели этой территорией и использовали ее как опорный пункт на пути в Индию. «С восточного берега Африки пришли донесения, которые сообщают, что мавры овладели Момбасой после осады, продолжавшейся более года».

Разные части света становились все ближе друг к другу.

XIX век. Шум выходит из-под контроля

Удивительный век

Лишь 1 января 1901 г. газеты подвели итоги ушедшего века. Почти все немецкие издания сошлись на том, что новое столетие начинается именно сейчас, и все отдавали должное XIX столетию. «Редко случается так, что гений эпохи сосредоточивает в столь кратком временном промежутке столь много головокружительных сенсаций», – отмечает Berliner Morgenpost, и мнения других газет не слишком отличаются от этого[180]. И в самом деле, они прощались, пожалуй, с самым удивительным веком во всей истории человечества. Никогда прежде мир не менялся так быстро.

Почти в мгновение ока мир оказался опутан сетью железных дорог, связавших между собой города, страны и в конце концов континенты. По асфальтированным улицам поехали первые экипажи без лошадей, запыхтели паровые омнибусы, а в конце века не редкостью был и автомобиль. Уже в 1899 г. скорость моторного транспорта превысила 100 км/ч. Раньше люди зачастую жили там же, где работали, но теперь дом и работа все чаще располагались в разных местах – возник феномен часа пик. Дорожное движение в больших городах впервые оказалось на грани коллапса, а шум достиг таких масштабов, что стал реально угрожать здоровью. Жизнь множества людей в корне изменилась. Миллионы переезжали из деревни в растущие города, чтобы найти работу на фабриках и жилье – в рабочих казармах. Эти бараки сформировали облик нового города. Нищета становилась все более заметной, в том числе на слух.

Современная городская планировка также меняла акустический облик города XIX в. – в сторону усиления звука. Улицы стали шире, дома – больше, город – гигантским. Имя Жоржа-Эжена Османа (1809–1891) связано с данными процессами в наибольшей степени. Этот французский барон, сын священника, составил план перестройки Парижа и создал тот образ города, который мы знаем сейчас. Осман уничтожил узкие, извилистые улицы, средневековую нерегулярность планировки – все, что могло улавливать и поглощать звук. Теперь в облике города стали доминировать ровные гладкие фасады и широкие бульвары – идеальные резонансные площади, усиливающие уличный шум. Эти акустические особенности способствовали также сохранению анонимности источника звука: все сложнее было понять, откуда и от кого он исходит.

Чем больше людей проживали вместе на небольшой площади, тем сильнее была шумовая нагрузка, которую они создавали друг другу. Слишком тесное соседство имело свои последствия – число жалоб на шум росло. Деревянные полы, тонкие стены, окна с одним стеклом и плохо закрывающиеся двери практически не препятствовали распространению звуков. Эффективного способа защиты от шума просто не было. Во второй половине XIX в. численность населения городов невероятно возросла, вследствие чего начался настоящий строительный бум. Строили не только казармы для пролетариата, но и простые дешевые жилые дома для мелкой буржуазии, и великолепные особняки для зажиточных граждан – причем все в равной степени страдали от шума, проникающего в их жилища. Слышно было почти все: как выбивают коврики и перины, колотят вальками для стирки, играют на пианино, спорят, топают и хлопают дверьми, как играют дети и лают собаки. В такой ситуации оказывалось все больше людей. Если в 1871 г. две трети населения Германии жили еще в деревнях или в маленьких городах, то дальше ситуация начала быстро меняться. К 1910 г. уже более половины немцев жили в крупных городах, и это число все возрастало.

Сохранившиеся дома эпохи грюндерства красноречиво свидетельствуют о том, как плохо они защищали своих жильцов от шума. Несмотря на их солидный облик, строились они на скорую руку, в режиме экономии, так что стены их оказывались тонкими и непрочными. Если вы начнете сверлить стену в доме старой постройки, будьте готовы, что из дыры посыплется песок. Дешевым изоляционным материалом служили тогда газеты. Широко распространена была так называемая «стена Рабица». Ее проект набросал берлинский каменщик Карл Рабиц (1823–1891); она представляла собой простую проволочную сетку, покрытую штукатуркой. Быстро и дешево – идеально для строительного бума эпохи грюндерства, очень похоже на гипсокартон с современного строительного рынка. Дома росли как грибы после дождя, но совершенно не защищали от шума. В Англии, Германии и Франции старались найти другие средства уменьшения шумового загрязнения во внутренних помещениях дома. Роскошные интерьеры квартир Викторианской и вильгельмовской эпох – толстые ковры, драпировки, тяжелые бархатные портьеры – имели не только эстетическое значение. Они поглощали звуки, помогая хоть как-то защититься от уличного шума в своих четырех стенах.

Дома строились из сильно обожженного кирпича, прекрасно проводящего звук снаружи внутрь жилища. По газовым и водопроводным трубам в квартиры поступали не только газ и вода, но и звуки с других этажей: шум первых унитазов, плеск воды в душе, дребезжание электрических дверных звонков и первых телефонных аппаратов. В начале XX в. эти бытовые новинки можно было услышать во многих домах. В первую очередь они появились в особняках зажиточных горожан, но постепенно проникли и в многоквартирные дома[181]. Тепло– и звукоизоляция находились еще в зачаточном состоянии, предпринимаемые жильцами и инженерами попытки исправить ситуацию заканчивались неудачами – все, кроме одной. Окна с двойным остеклением, тогда еще двустворчатые, постепенно становились частью стандарта жилого помещения – по меньшей мере для зажиточных горожан.

Невероятный, дикий, стихийный грохот стоял в первых на свете индустриальных зонах, где выплавлялись миллионы тонн пылающего алым металла – железа и стали. Никогда прежде человеку не приходилось работать в таком дыму, пыли, жаре и шуме. Впервые в истории численность населения Земли превысила миллиард человек. Плотность населения в городах выросла чрезвычайно, так что скученно живущие люди все сильнее действовали друг другу на нервы. Электричество превратило ночь в день, телеграф соединил континенты, огромные корабли перевозили многие тысячи пассажиров через Атлантику.

От каждого нового изобретения этой эпохи захватывало дух. Между 1830 и 1900 гг. в жизнь людей вошло невероятное число поразительных инноваций: аппарат Морзе, автомобиль, отбойный молоток, граммофон, электрический ток, телефон, пылесос, паровой автомобиль, трамвай, велосипед, клаксон, пишущая машинка, динамит. Столько нового и незнакомого, что становилось страшно. Люди боялись отстать от времени. Появились новые болезни, а медицина исследовала влияние грязи и шума на здоровье людей. Возникла психология. Нервозность вошла в моду – и стала мучением, главной болезнью XIX в. «Быстрее, больше, громче» – вот новое мерило успеха и прогресса.

Повседневная жизнь стала менее спокойной, но более шумной и опасной. Никогда прежде столько людей не погибало в результате несчастных случаев – в дорожно-транспортных происшествиях с участием экипажей и автомобилей, от взрывов паровых котлов, в шахтах и в железнодорожных катастрофах. Благодаря достижениям военной промышленности разрушительная сила войны достигла невероятных масштабов, предвещая только худшее. Был изобретен пулемет, а мощные пушки Круппа несли смерть и разрушение на огромные расстояния, поражая ряды противника на дистанции в несколько километров. В 1883 г. мир потряс самый громкий из когда-либо происходивших взрывов.

В 1800 г. людей будило главным образом пение петухов, а в 1900 г. – фабричные сирены. За сотню лет жизнь изменилась до неузнаваемости.

«Постоянный шум и гул»: путь к индустриальной цивилизации

Художник Адольф фон Менцель (1815–1905) был не просто летописцем Нового времени. Он запечатлел – скорее всего, сам о том не подозревая – произошедшие в XIX в. революционные изменения в истории шума. Менцель родился через 30 лет после смерти прусского короля Фридриха II и дожил до нового рубежа эпох. В течение 90 лет его жизни по Европе неудержимо распространялся все возрастающий шум. В 1852 г. художник пишет «Концерт для флейты Фридриха Великого в Сан-Суси»[182]. Сам он не мог услышать нежную мелодию этого камерного концерта в исполнении самого короля, но для него это было еще совсем недавнее прошлое. Написанное им полотно по-своему волшебно – это символ мира, еще не знавшего фабрик, моторов и железных дорог.

В 1872 г. фон Менцель начинает работу над новой картиной, которая как нельзя более наглядно демонстрирует переход к новой акустической реальности. «Железопрокатный завод» (или «Современные циклопы») – одно из важнейших его полотен. Оно позволяет вообразить себе, каким тяжелым, изнуряющим был труд, каким жарким – пламя, как далеко зашел технический прогресс и какими громкими были звуки. Железными щипцами рабочие подталкивают раскаленный металл внутрь машины, прокатывающей его с помощью паровых молотов. Их товарищи, стоящие возле вальцов, утирают пот; жара и шум их совершенно измучили. Некий юноша смотрит вокруг себя расширенными от ужаса глазами – возможно, он впервые на этой ужасно шумной фабрике. Спрятавшись за большим листом металла, который едва ли защищает их от жара и уж точно не защищает от оглушительного грохота, несколько рабочих устроили себе перерыв на обед. Молодая женщина, которая принесла им корзину с едой, сжалась на полу так же, как и они, пытаясь укрыться от адского шума.

Чтобы написать эту картину, фон Менцель посетил фабричный цех в Кёнигсхютте в Верхней Силезии (ныне город Хожув, Польша). На том самом чугунопрокатном стане изготавливали железнодорожные рельсы. В 1871 г. – год основания Германской империи – на производстве были заняты примерно 3000 человек. В те времена картина Менцеля стала сенсацией. Впервые художественное полотно запечатлело тяжкий труд современных рабочих – и новую форму шумовой нагрузки, уровень которой во всем мире стремительно рос. Металлургическая промышленность в США и шахты Великобритании, ткацкие фабрики Швейцарии и Италии – везде рабочие одинаково страдали от шума.

Адольф фон Менцель, этот маленький в буквальном смысле слова человек (его рост составлял всего 1 м 40 см), был непосредственным свидетелем превращения Берлина, своей второй родины, в крупный индустриальный и международный центр. В 1815 г., когда будущий художник родился в семье дворянина и литографа Карла Эрдманна фон Менцеля, Берлин оставался во многом провинциальным городком, а численность его населения едва достигала 200 000 человек. По дорогам его катились упряжки, жизнь текла неторопливо. К 1905 г., когда художник скончался, в Берлине проживали уже более двух миллионов человек. На глазах фон Менцеля происходил переход к индустриальной цивилизации. За время его жизни были изобретены автомобиль, телефон, трамвай и граммофон. Этот художник увековечил на своих полотнах не только великие исторические моменты, но и бесчисленные берлинские стройки. И начало истории железных дорог. В 1838 г. была открыта первая железная дорога в Пруссии, связавшая Берлин с Потсдамом, и фон Менцель внимательно следил за ее строительством. На его картине «Железная дорога Берлин – Потсдам» (1847) запечатлен паровоз, идущий по одноколейке в сторону Потсдама, – из трубы идет дым, из топки летят искры.

Промышленная революция случилась не в одночасье. По окончании Наполеоновских войн она постепенно становилась частью повседневности. Революция происходила не только в области техники, радикально изменился весь образ жизни. А начиналось все в 1760-х гг. совсем незаметно, украдкой. Британский ткач Джеймс Харгривс (1720–1778), проживавший в маленьком тихом городке Освальдтвистл к северу от Манчестера, не мог и предположить, что его изобретение станет началом новой эпохи. Правда, он догадывался, что разозлит других прядильщиков и ткачей, которые точно не будут с ним церемониться. Так что он никому не рассказывал, над чем работает в своей мастерской, – а это была Spinning Jenny, автоматическая прялка, которую он успешно опробовал на производстве в 1764 г. Она могла спрясть шерстяную, хлопковую, конопляную или льняную нить сразу из шести волокон. Благодаря нескольким одновременно вращающимся веретенам одна эта машина могла заменить восьмерых прядильщиц или прядильщиков. «Дженни» работала с негромким постукиванием, шипением и жужжанием. Легкий вздох ветерка по сравнению с ревом той акустической бури, которая поднимется позже.

Следующий шаг был сделан через пять лет, и именно он стал началом индустриальной эры. Ричард Аркрайт (1732–1792), который жил всего в 30 км от Харгривса, был по профессии парикмахером, но подлинной его страстью была современная техника. С помощью одного часовщика он значительно усовершенствовал прядильную машину. В 1769 г. появилась его Waterframe, которая работала от водяного колеса и была намного быстрее, чем ручная «дженни». И звуки она издавала более громкие. Позднее, когда паровой двигатель заменил собой механическую силу воды, путь индустриализации был полностью открыт. Ричард Аркрайт, практически не ходивший в школу, получил право именоваться сэром и до сих пор считается основателем текстильной промышленности. Он стал предтечей всех индустриальных магнатов – от Фридриха Круппа до Джона Д. Рокфеллера, от Августа Борстига до Корнелиуса Вандербильта.

Третью машину, которая приготовила дорогу текстильной индустрии и сделала прямой ее стезю, изобрел не кто иной, как священник. Духовный сан не мешал Эдмунду Картрайту (1743–1823) горячо интересоваться техникой. Плодом его скрупулезной работы стал первый в истории механический ткацкий станок Power Loom. Этот и последующие станки стучали, шипели и грохотали, производя хлопковые ткани. Всего за несколько лет Манчестер превратился в крупнейший центр текстильного производства. Если в 1717 г. в этом городке на северо-востоке Англии проживали всего 8000 человек, то к 1819 г. это число увеличилось десятикратно и достигло 100 000. Почти все жители Манчестера – мужчины, женщины и дети – работали на прядильных машинах, механических ткацких станках или же окрашивали полученные ткани. Скрип и стук наполняли город. Изнурительный труд рабочих мог продолжаться до 16 часов за смену, с раннего утра до глубокой ночи, и все это время возле них неустанно пыхтели и стучали паровые машины, приводившие в движение ткацкие станки и механические прялки.

Писательница Иоганна Шопенгауэр (1766–1838), мать философа Артура Шопенгауэра, в 1803–1805 гг. совершила большое путешествие по разным городам Европы, в ходе которого посетила также Манчестер. «Мрачный, весь в угольно-черном дыму, он похож на огромную кузницу или некую подобную мастерскую», – писала госпожа Шопенгауэр, которая вскоре после этого путешествия поселится в Веймаре и будет близким другом самого Гёте. «Кажется, здесь всеми владеет единственная идея: работа, выручка, алчность; повсюду слышен шум прялок и ткацких станков, а на каждом лице – цифры, ничего, кроме цифр»[183]. Под неумолчный стрекот и грохот у машин трудились работники, преимущественно женщины и дети. Они очищали хлопок с помощью быстро движущегося гребня или проворно связывали оборвавшиеся хлопковые нити. «Все на фабрике, даже самое малое и незначительное, совершается с изумительной точностью и тонкостью и в то же время с молниеносной скоростью, – отмечает пораженная писательница. – В конце концов нам показалось, будто все эти колеса суть подлинно живые существа, а хлопочущие вокруг них люди – механизмы»[184].

https://youtu.be/7N03_lfz5G8?si=S3TVFUbvHzE8bQwF

18. Неумолчный стук

Механический ткацкий станок XIX в.

Чудовищная грязь и ужасный шум шокировали французского публициста и политика Алексиса де Токвиля (1805–1859), который посетил Манчестер в 1835 г. «Над городом лежит густой черный дым. Сквозь него солнце кажется тусклым диском. Отгороженные от лучей светила дымовой завесой, на земле копошатся 300 000 человеческих существ. Множество звуков раздаются в этом влажном и темном лабиринте. Однако это не те привычные звуки, которые слышны над стенами больших городов. Суетливые шаги множества ног, скрип шестеренок, беспрестанно трущихся друг о друга своими зубчатыми краями, шипение пара, выходящего из котла, равномерный стук ткацкого станка, шум идущих навстречу друг другу тяжело груженных вагонеток – вот что касается слуха, и ничего больше»[185].

Манчестер поразительно напоминает Cittá di Dite, огненный город из «Ада» Данте, говорил немецкий писатель, путешественник и социальный реформатор Виктор Эме Хубер (1800–1869) примерно 20 лет спустя. «Да, приглушенный гул, который ты слышишь из тех адских дворцов, по-своему жуток, ведь это механический шум, которого нет и в самом аду»[186]. Паровые машины и работающие ткацкие станки издают «безжизненный скрип, жужжание и шипение», а у работающих там людей «мрачные, изможденные лица».

Во всем мире – во Франции, в Австралии, в США – текстильная промышленность переживала революционные изменения благодаря внедрению механических ткацких станков. Эти скрипучие машины уже давали представление о том, какого высокого уровня может достичь шум в фабричных помещениях XIX–XX вв. Гул нескольких дюжин ткацких станков был громким и сильно действовал на нервы. Некоторое представление о нем помогают составить рассказы женщин, работавших около 1840 г. на фабриках города Лоуэлл (штат Массачусетс), который считался американским Манчестером того времени. Эти женщины были родом преимущественно из сельской округи Новой Англии. Жизнь внезапно забросила этих людей, привыкших к относительной тишине деревенской жизни, в шумный мир текстильной фабрики. Американка Бенита Айслер собрала и опубликовала их записки. К шуму привыкаешь, пишет одна из работниц, Сьюзан, примерно в 1840 г. А вот посетители, впервые входящие в цех, совершенно теряются: «Они знают, что люди могут приучиться спать даже под грохот Ниагарского водопада – а ткацкая фабрика ему ничуть не уступает, – но все-таки они удивляются, что мы выдерживаем такой шум»[187].

Наряду с выплавкой железа и стали добыча угля в наибольшей мере способствовала становлению индустриальной цивилизации. Одним из мировых лидеров по добыче угля стала Германия – вместе с Англией, Бельгией и Верхней Силезией. Погоня за каменным углем постепенно превращалась в крайне шумное действо – по мере того, как в нем оказывалось задействовано все больше машин. Рост удельного веса угольной промышленности в горном деле Германии был колоссален. Если в 1820 г. в шахтах Рейнской и Рурской областей трудились лишь 3556 горняков, то к концу века их число достигло 228 593 человек – почти в 65 раз больше[188].

Расположенный в Рурской области город Эссен был воплощением молоха индустриализации: фабричные трубы, угольные шахты, бараки, в которых жили шахтеры. Шум, дым и вонь им приходилось терпеть не только на рабочем месте. Рурская область шумела днем и ночью, не давая людям покоя и отдыха даже в свободное время. Юрист Густав Кеппер (1872–1969), родом из Кобленца, работал в местной ремесленной палате, а свободное время посвящал литературному творчеству. В числе прочего он описывал труд горняков. «Гудят паровые свистки, тяжело стучат огромные машины, на рельсах в башенном копре[78] над шахтой катятся взад-вперед вагонетки, наполненные и уже пустые – ужасный шум обрушивается на нас, людей большого города; при нашей чувствительности и тонкой нервной организации истерический припадок неизбежен»[189].

Колоссальный рост добычи угля обеспечила еще одна новая машина, ставшая подлинным воплощением шума. Грохот пневматического бура, откалывающего куски породы от цельного пласта, впервые прозвучал в шахте в 1865 г. и не смолкает до сих пор. Длинные трубопроводы подачи сжатого воздуха связывали буры с паровыми машинами. В течение десяти лет шахты смогли втрое увеличить объем добычи угля, но грохот там стоял невообразимый, а защиты от него не было никакой. Вскоре появились маленькие пневматические сверла для бурения шпуров[79], а с 1867 г. под землей начали использовать динамит.

Шумное триумфальное шествие индустриализации сопровождалось несчастными случаями и катастрофами. Сотни рабочих ежегодно становились жертвами аварий на производстве, где они имели дело с паровыми котлами, доменными печами, тяжелыми станками. Так, 19 февраля 1848 г. на страницах Leipziger Zeitung появилось сообщение, подобные которому можно было прочесть практически каждый день: «На днях в Манчестере произошел ужасающий взрыв. На прядильной фабрике господина Райли с чудовищным грохотом взлетел на воздух паровой котел, отчего все находившееся поблизости было разрушено, а семь человек – убиты на месте. Паровая машина работала уже давно, и единственной причиной несчастного случая называют ее изношенность. Господин Райли арестован»[190]. Развитие СМИ, в первую очередь газет, шло семимильными шагами, поэтому новости о катастрофах молниеносно распространялись по миру. В декабре 1886 г. в Йоркшире два последовавших один за другим взрыва метана унесли жизни 388 горняков. В 1892 г. в Богемии более трехсот человек стали жертвами пожара в шахте. 15 января 1868 г. в шахте Ной-Изерлон (Германия) воспламенилась угольная пыль, погиб 81 шахтер. «Взрыв произошел четверть седьмого утра», – написало профессиональное издание горнопромышленников Berggeist[191]. Вагонетки, находившиеся под землей, сплющились, шахты и машинные залы были похожи на поле недавней битвы. Нередко аварии затрагивали и ближайшую округу фабрики, как произошло, например, в августе 1890 г. возле Чикаго. «11 августа взорвалась доменная печь, принадлежавшая Иллинойсскому сталелитейному обществу в Джолиете; в это время в ней находилось 40 000 фунтов расплавленного металла, – лаконично сообщает одна из мюнхенских газет. – Мощность взрыва была столь велика, что все дома в городе были потрясены до основания. Тела четверых рабочих были разорваны взрывом на мелкие кусочки, один человек сгорел заживо, и еще множество получили сильные ожоги»[192].

Выплавка чугуна и стали относилась к числу самых грязных и шумных отраслей промышленности, и она сильно меняла целые области Европы. То, что раньше было деревянным или каменным, теперь отливали из металла, так что потребность в нем была велика. Из чугуна делали мосты, лестницы, стропила, даже дымовые трубы. Оглушительно громкое пыхтение, шипение, треск, шум и грохот окружали мужчин в кожаных фартуках, стоявших у раскаленных докрасна доменных печей. Во время выплавки меди, которая на многих фабриках начиналась в половине третьего ночи, раздавалось шипение, похожее на шум штормового ветра, – это серная кислота выходила из пузырящегося жидкого металла. Сурьма и сера со свистом улетучивались, а кобальт, никель и олово образовывали шлаки. Газета Berg– und Hüttenmannische Zeitung от 1 ноября 1872 г. рассказывала о процессе выплавки стали новым, бессемеровским, методом: «В данном периоде наряду с азотом выделяется большое количество окиси углерода, отсюда большая сила кипения при фришевании… В печи шум, отчетливо слышны звуки взрывов, и появляются фиолетовые полосы».

Джон Коккериль (1790–1840), бельгийский предприниматель с английскими корнями, стал одним из первых сталелитейных магнатов Европы. В имении Серен, близ Льежа, он буквально на пустом месте создал гигантский промышленный ландшафт. Рядом с шахтами, где добывали уголь и металл, он построил и металлургический завод. Коккериль изготавливал рельсы для железнодорожного транспорта, которому было суждено большое будущее. Более 20 паровых машин шипели и скрежетали днем и ночью. В этом сталелитейном концерне, который по сей день занимается производством современных паровых котлов и локомотивов, уже тогда работали более 7000 человек. Европейские газеты и журналы чествовали чугуно– и сталелитейное предприятие Коккериля как «величайшую в мире фабрику»[193]. В Льеж зачастили журналисты и рядовые посетители, желавшие своими глазами взглянуть на молох индустриализации и услышать его голос.

Репортер нюрнбергского издания Friedens– und Kriegs-Kurier, посетивший фабрику Коккериля в 1839 г., был поражен до глубины души, хотя сам был родом из знаменитого центра развития металлургии и успел повидать многое. Деревня Серен, лежащая на левом берегу Мааса и населенная почти исключительно фабричными рабочими, внезапно предстала перед ним как «лес огромных дымящих труб, она сразу привлекала внимание путешественников, незнакомых с этой местностью, своим видом и непрестанным шумом»[194]. Фабрика отличалась «колоссальной величиной и протяженностью, а также чрезвычайно высоким уровнем механизации»; по мнению корреспондента, во всей Европе едва ли нашлось бы второе такое предприятие. Среди деревенских домов и фабричных цехов, расположенных прямо на берегу Мааса, постоянно раздавались рев, гром и скрежет, из громадных труб с адским шипением вырывалось пламя. «Ужасающий шум, днем и ночью наполняющий эти места, производит неизгладимое впечатление». По вечерам в Льеже «небо все время красноватое, будто подсвеченное заревом далекого пожара»[195].

Газеты XIX в. достаточно часто публиковали подобные репортажи. Они пробуждали в читателях любопытство. Людям хотелось лично побывать на фабрике, чтобы своими глазами увидеть ее и услышать ее звучание. Бюргеры, литераторы, художники и музыканты потянулись в паломничество к этим грохочущим храмам Современности. Начиная с 1880 г. посещение фабрик вошло в моду. Дамы в украшенных кружевом платьях и господа в сюртуках и цилиндрах группами прогуливались по шумным и жарким цехам, где мокрые от пота рабочие занимались литьем стали и изготовлением паровых котлов. С восторгом и некоторым ужасом люди созерцали громадные машины, докрасна раскаленный металл и летящие из-под молотов искры. Они покидали цех с чувством некоторого облегчения: какое счастье, что им не приходится зарабатывать себе на кусок хлеба таким тяжким трудом. Посетители шли нескончаемым потоком, так что на некоторых фабриках эти осмотры в конце концов пришлось запретить, поскольку они мешали производственному процессу.

Путеводители, репортажи в прессе, открытки с индустриальными мотивами – свидетельства неподдельного восхищения промышленностью, свойственного той эпохе[196]. В томе, посвященном Рейнланду (1892), путеводитель Baedeker[80] увлеченно описывает сталелитейную фабрику Круппа в Эссене. Над огромной территорией доминирует «похожая на маяк» конструкция высотой 69 м. «Она принадлежит огромному паровому молоту весом 1000 центнеров, – поясняет путеводитель. – В новом великолепном здании со стеклянной крышей располагаются гидравлические кузнечные прессы для литой стали и прокатный стан для бронепластин. Численность рабочих достигает 15 000 человек, некоторые из них проживают совместно в своего рода поселке. Посетители не допускаются»[197].

Напротив, Чарльз Диккенс на страницах своего еженедельника Household Words описывал повседневную жизнь английских рабочих критически и требовал перемен. В 1850 г. он посетил бумажную мельницу-фабрику, расположенную в Кенте, на берегу речки Дарент, и сразу обратил внимание на сельскую идиллию этих мест: пение соловьев, жужжание пчел, шелест листвы. Однако вблизи фабрики звуковой ландшафт изменился до неузнаваемости. Диккенс услышал «стук и рокот, будто некий могучий исполин занят тяжким трудом»[198]. Один из работников показал ему, где собирают тряпье, измельчают его и варят в шипящих котлах, после чего писатель отправился в то помещение, где с помощью специальной паровой машины происходило измельчение сырья. «Вокруг стук и треск, грохот и скрежет, а она упоенно рубит и режет – ничего подобного не выпадало даже на мою австрийскую долю», – описывает свои впечатления Диккенс[199].

Даже высокочувствительный Генрих Гейне не отказался от погружения в шум и грязь. В сентябре 1824 г., во время своего путешествия по Гарцу, он посетил несколько шахт, где смог лично увидеть, в каких условиях работают горняки. Вместе со своими друзьями-студентами он спустился в серебряный рудник шахты «Каролина» в Клаустале и впоследствии описал свои неприятные акустические впечатления. «Я сначала спустился в “Каролину”. Это самая грязная и унылая “Каролина”, которую я когда-либо знавал. Ступеньки покрыты липкой грязью… Там, внизу, неясный шорох и жужжанье, то и дело натыкаешься на балки и канаты, которые непрестанно движутся, поднимая наверх бочки с кусками руды или рудничную воду… До самых нижних галерей, – люди уверяют, что там уже слышно, как американцы кричат “ура, Лафайет!” – я не дошел: говоря между нами, и то место, где я побывал, мне показалось достаточно глубоким – непрерывный гул и свист, таинственное движенье машин, журчание подземных ручьев»[81][200].

В январе 1827 г. корреспондент Düsseldorfer Zeitung был обеспокоен «шумом и скрежетом» пароходов на Рейне. Он пишет, что рыбная ловля уже терпит урон и можно опасаться того, что «шум, который производят эти суда во время движения, со временем распугает всю рыбу»[201]. В индустрии XIX в. еще не принято было задумываться о шуме, антисанитарии и загрязнении окружающей среды, однако первые самокритичные голоса уже звучали. В пояснении к «Австрийскому промышленному уставу» авторы осторожно отмечали: «Начиная с разнообразных, всюду проникающих дурных запахов, источаемых фабричными трубами, и заканчивая грохотом, который производит во время работы прилежный молотобоец, – в благословенном занятии промышленностью может скрываться червоточина, угрожающая, как минимум, нашему покою, а сверх того – безопасности нашей персоны или нашего имущества»[202]. Тем не менее Oesterreichischen Zeitschrift für Berg– und Hüttenwesen сразу выдвинул контраргумент: критика не достигает своей цели, «поскольку служит лишь укреплению прискорбно широко распространенного ныне сопротивления строительству фабрик»[203]. Эта фраза показывает, что именно затрудняло борьбу с шумом в последующие десятилетия: критик шума автоматически превращался во врага прогресса.

Шум на колесах: общественный транспорт покоряет мир

Именно транспорт стал главной причиной радикальных перемен в акустическом ландшафте городов XIX в. Дорожное движение в мегаполисах было почти таким же оживленным, как сейчас, только с двумя отличиями. Во-первых, оно не регулировалось практически никакими правилами; во-вторых, ассортимент транспортных средств был существенно больше. На улицах царил полный хаос. По городу тек извилистый поток, состоявший из экипажей, телег и тележек, конных омнибусов, трамваев, первых паровых автомобилей, детских колясок, тачек и лавировавших между ними, будто в диковинном танце, пешеходов. Свободное пространство еще сокращалось за счет выбоин, немощеных и строящихся участков; улицы бывали грязными, а сточные канавы были заполнены нечистотами, вследствие чего передвигаться по городу становилось еще сложнее.

Первоначально главными источниками шума оставались, как встарь, лошадиные копыта и окованные железом колеса повозок. На булыжных мостовых их цокот и грохот достигали такой громкости, что пробирали до нутра. Оси упряжек скрипели и скрежетали, как и сами телеги, нагруженные ящиками, металлическими прутками или деревянными палками. С раскатистым грохотом скатывались вниз бочки с пивом, пугая лошадей, которые начинали ржать. А в отсутствие правил дорожного движения каждый должен был сам следить за тем, чтобы не попасть под колеса. Кучера безостановочно звенели колокольчиками, свистели и дули в рожки, кричали до хрипоты и с резким щелканьем размахивали кнутами. Еще до изобретения клаксона на улицах звучала пронзительная какофония разнообразных сигналов тревоги и предупреждения. Баронесса Хильдегард фон Шпицемберг (1843–1914), знаменитая владелица салона в Берлине вильгельмовской эпохи, находила дорожное движение в городе на рубеже веков «оглушительно громким». Она доверила свои впечатления дневнику: «Всевозможные упряжки, дрожки, экипажи на двух и трех колесах катятся по дорогам сотнями, догоняя, нагоняя, обгоняя и врезаясь друг в друга; их скрип и грохот режут уши, перейти улицу в большом городе для местного жителя – целое приключение, а для провинциала – сущая пытка»[204].

В XIX в. возникло то, что мы сейчас называем городским и пригородным общественным транспортом. Все больше горожан регулярно перемещались на значительные расстояния – на работу, в школу или просто ради удовольствия. Так, к транспортировке грузов добавились пассажирские перевозки. Первая в мире система общественного транспорта появилась в Париже в 1662 г., когда были запущены Carrosses à cinq sols[82] – конные омнибусы, которые ходили по пяти линиям, связавшим между собой разные части города. Идея принадлежала всесторонне одаренному Блезу Паскалю. Хотя эта система просуществовала всего около 20 лет, она стала основой для последующего развития городского и пригородного сообщения. Совсем недолго оставалось ждать конных трамваев, которые будут ходить по рельсам. Весомое преимущество: рельсовый транспорт шел ровнее, его не так трясло, а колеса не грохотали по булыжникам – хотя взамен возникали другие звуки, например металлический скрип и визг.

С укладкой рельсов началось триумфальное шествие трамваев. 30 июня 1827 г. во Франции открылось движение по первой в Европе трамвайной линии. Лошади тянули вагоны от Сен-Этьена до соседнего Андрезье-Бутеона – правда, пока лишь грузовые. Они везли каменный уголь в порт на берегу Луары. Первый городской трамвай, предназначенный для перевозки пассажиров, был запущен 26 ноября 1832 г. в Нью-Йорке, а следующий – в 1859 г. в Рио-де-Жанейро. Лишь в 1864 г. их примеру последовали немецкие города Берлин и Гамбург. Первые трамваи были верны акустическим традициям упряжек – только в их репертуаре был еще звон колокольчиков, грохот вагонов и громкие крики кучеров и кондукторов.

Почти в то же самое время, когда появлялись первые конки, изобретатели уже разрабатывали конструкцию парового двигателя. Британский инженер Ричард Тревитик (1771–1833), который позже станет одним из создателей железнодорожного транспорта, впервые механизировал общественный транспорт. В 1803 г. он сконструировал из остатков сломавшегося паромобиля новое транспортное средство, снабженное гигантскими железными колесами и паровым котлом в задней части. Отслужившая свой век карета стала кабиной, которую Тревитик поставил на огромные стальные рессоры, из-за чего в дороге ее качало, но практически не трясло. В начале того же года он привез свое изобретение, профинансированное из средств его двоюродного брата, в Лондон, и уже в мае «лондонская паровая карета» стала одной из достопримечательностей мегаполиса. На глазах изумленной публики паромобиль ехал по направлению к Темзе, движение его сопровождалось мерным стуком, грохотом и пыхтением. Помещалось в нем 7 человек. Этот экипаж, оснащенный рулем, кабиной и мотором, уже имел сходство с современным автомобилем. Химик Хамфри Дэви (1778–1829), который открыл обезболивающие свойства веселящего газа (оксида азота), восторженно писал своему другу: «Надеюсь вскоре услышать, что английские улицы заполнены драконами капитана Тревитика»[205].

Опыт Тревитика побудил множество инженеров заняться разработкой новых моделей парового транспорта. Так что в следующие десятилетия по все еще скверным улицам Англии стучали и гремели бесчисленные паровые омнибусы – и диковинные повозки, похожие на паровой каток с прицепом, и богато украшенные самоходные экипажи. В 1835 г. по маршруту Лондон – Бирмингем собирались запустить паровую карету, которая могла бы перевозить более 40 пассажиров со скоростью 24 км/ч. Однако в первой же поездке омнибус разбился на повороте. Пассажирские перевозки с помощью этих пыхтящих великанов оставались рискованным делом. Поскольку из-за паровых омнибусов происходило огромное количество несчастных случаев, власти Лондона издали первый в истории закон, регулировавший движение моторного транспорта. В нем содержалось одно, по современным меркам курьезное, правило: для предотвращения аварий, происходящих из-за превышения скорости, впереди транспортного средства должен бежать сигнальщик – человек с красным флагом. Этот знаменитый Закон о локомотивах (Red Flag Act, 1865) был скорее жестом отчаяния, пользы от него было мало[206]. Он был отменен в 1896 г., а паровые омнибусы канули в Лету.

https://youtu.be/Dx_5hE4aGBQ?si=2fMiLuG93ugbxXSh

19. Шум на колесах

1803 г. «Паровая карета» Ричарда Тревитика (реконструкция)

Гораздо успешнее шло развитие надземных и подземных железных дорог, и здесь впереди всех был будущий мегаполис Нью-Йорк. Сначала сообщение между Хадсоном и Ист-Ривер выглядело очень скромно. Годами по городу разъезжали лишь повозки, цокали копыта лошадей. После 1820 г. Бродвей заполонили почтовые кареты, а после 1832-го к ним прибавились первые в мире конки. Таким было начало общественного транспорта – громкое бряцанье, стук, грохот, непрестанный звон кучерских колокольчиков. По «Железной дороге Нью-Йорка и Гарлема» пассажиры могли проехать от Бауэри к Юнион-сквер через Принс-стрит.

В конце концов, именно в Нью-Йорке 1 июля 1868 г. была пущена в ход первая надземная железная дорога на паровой тяге. Линия Девятой авеню IRT связала между собой южную оконечность Манхэттена с северными районами. По рельсовым путям, лежащим на мостах и подпорках, пыхтящие паровые локомотивы ехали над улицами передового города. Вагоны скрежетали, их стальные колеса стучали по рельсам – этот новый источник шума лишил сна многих жителей Нью-Йорка. После запуска еще нескольких линий в городе сформировалось целое движение сопротивления. Находились, однако, острые умы, которые предлагали практические способы решения проблемы. Одной из них была жительница Нью-Йорка Мэри Элизабет Уолтон, возле дома которой в 1878 г. начали ходить поезда линии Шестой авеню. Она обнаружила, что большая часть шума возникает из-за вибрирующих деревянных элементов опорной конструкции. Путем экспериментов с уменьшенными моделями железной дороги, проведенными на чердаке собственного дома, она доказала, что шум можно уменьшить, если обложить опорные столбы мешками с песком. 1 января 1879 г. она подала заявку на патент, а впоследствии смогла продать права на свое изобретение компании Metropolitan Railroad за 10 000 долларов. Эту систему вскоре заимствовали и другие железнодорожные компании. Сейчас на одном из участков первой в мире надземной железной дороги расположен настоящий зеленый оазис: тысячи пешеходов прогуливаются по живописному парку Хай-Лайн, разбитому в 2009 г. над улицами Нью-Йорка.

Единственное транспортное средство, которое никогда не создавало на улице никакой дополнительной шумовой нагрузки, было изобретено в Британии. Подземная железная дорога до сих пор играет особую роль в истории транспортного шума. Известная под разными названиями – Tube, U-Bahn или метро, – она является одним из самых эффективных средств общественного транспорта. В метро не бывает пробок, а еще оно не зависит от капризов погоды. Первой в мире подземной железной дорогой была лондонская Metropolitan Railway, проходившая от вокзала Паддингтон к Фаррингдону близ лондонского Сити и открытая 10 января 1863 г. В то время она была единственным средством несколько разгрузить безнадежно забитые городские улицы. Таким образом, строительство метро лишь отчасти было связано со стремлением уменьшить дорожный шум. Первые подземные локомотивы отчаянно дымили, вагоны грохотали, но успех был ошеломительным. 38 000 пассажиров проехали по семи станциям новой линии в один лишь день ее открытия, а за первый год ее работы услугами метро воспользовались почти 10 млн человек. Составы следовали с интервалом 15 минут. «Эту линию можно рассматривать как величайшее техническое достижение нашего времени», – писала Illustrated Times в январе 1863 г.[207].

Теперь нам известно, что это нововведение не уменьшило уличный шум. Напротив, таким образом освободилось место для нового, еще более громкого транспортного средства. Кроме того, под землей было создано своеобразное акустическое пространство, с которым знаком каждый, кто хоть раз ездил на метро. Тихий гул приближающегося состава. Теплый ветер из тоннеля приносит запах резины и металла, затем на станцию с громким ревом и грохотом врывается поезд. Финал: шипение и стук, двери закрываются автоматически.

Как Берта Бенц заправлялась в аптеке и оставила лошадь без работы

Аптека закрыта – законный выходной, воскресенье! Кроме того, я только что из церкви и очень устал. Но что это за стук и хлопки на улице перед моим домом? Слава богу, сейчас они прекратились, зато некий нахал продолжает терзать дверной звонок. Ничего не поделаешь, я спускаюсь и открываю дверь. На пороге стоит мальчик лет тринадцати, рядом с ним – элегантная дама в черной шляпке. Они вежливо здороваются, просят прощения за беспокойство и спрашивают, не могу ли я им помочь. С ними еще один мальчик. Он сидит в черном экипаже, стоящем у лестницы, – экипаже без лошадей. Два больших колеса сзади, маленькое спереди. Перед сиденьем рычаг. Я про него слышал: это, должно быть, новое изобретение из Маннгейма? Этого… как его зовут? Найдется ли в аптеке лигроин? Нужно поискать; я иду на склад, нахожу там двухлитровую стеклянную бутылку, отдаю мальчику. Он привычным движением откручивает крышку и выливает бензин в бачок, расположенный позади сиденья. «Готово!» – весело заявляет он, и его старший брат тоже радуется. Дама оплачивает покупку, вежливо прощается и заходит за машину. Пока младший мальчик взбирается на козлы, она вращает рукоятку у большого колеса, расположенного в задней части экипажа. Аппарат немедленно принимается трещать, стучать, трястись и источать зловоние. Любопытная соседская собака, которая только что стояла возле нас, с лаем пускается наутек. За шторами близлежащих домов начинается какое-то движение, портной появляется в своих дверях – и застывает, открыв рот. Дама тем временем усаживается в вибрирующий и трясущийся экипаж. Жена портного, которая тоже вышла вслед за мужем, не верит своим глазам. Дама тянет на себя рычаг. Стук становится громче, экипаж без лошадей подвигается вперед, катится и уезжает вниз по главной улице. Пока он проезжал мимо нас, пыхтя и стуча, никто не мог вымолвить ни слова. Лишь когда он исчезает за поворотом, все начинают говорить, перебивая друг друга. Я трясу головой. Я работаю аптекарем в Визлохе уже одиннадцать лет, а такое вижу впервые.

Хотя первый автомобиль, пригодный для повседневного использования, был построен в 1886 г., XIX в. до самого своего конца оставался эпохой лошадей. Никакой другой двигатель – ни паровой, ни внутреннего сгорания, ни электрический – до начала XX в. не играли значительной роли. Кто хотел перемещаться на индивидуальном транспортном средстве, один или с семейством, вплоть до начала Первой мировой войны вынужден был обходиться конной упряжкой. Главным видом персонального транспорта был экипаж.

Запряженные одной, двумя или тремя лошадьми, с кучером на козлах, а иногда еще с двумя-тремя слугами, экипажи теснились на узких улицах или катились по большим междугородним дорогам, где было гораздо просторнее. Чем важнее или богаче был путешественник, тем больше экипаж. Одноколка – с кабиной или открытая, как кабриолет, – была незаменима в поездках на короткие расстояния и широко распространена в сельской местности. Этакая малолитражка раннего Нового времени. Моделью гольф-класса можно считать классическую двуколку. Она подходила для внутригородских и междугородних поездок. А сильные мира сего предпочитали упряжки с несколькими парами лошадей, что не всегда означало повышенный уровень комфорта, однако производило существенно большее впечатление. Итак, упряжки были наилучшим транспортным средством для всех, кто мог себе это позволить. Аристократы, клир и богатые буржуа владели собственным экипажем или даже несколькими. Остальные брали экипажи с кучером и ливрейными пажами напрокат, только в случае необходимости. Однако большинство людей продолжали путешествовать пешком или верхом или же в телегах, запряженных волами или мулами, – транспорт сельских жителей, который был едва ли быстрее пешехода.

В XIX в. эпоха упряжек достигла своего расцвета. Бесчисленное множество экипажей, дрожек, телег со скрипом прокладывали себе путь среди пешеходов, ручных тележек и лошадей, заставляя собак разбегаться, а кур – разлетаться в разные стороны. Большинство улиц и переулков в начале XIX в. оставались узкими, извилистыми и зачастую – безнадежно забитыми, так что передвижение на транспортном средстве не всегда давало преимущество в скорости, зато позволяло избежать уличной грязи. Для пассажиров поездка была совершенно некомфортной. Из-за плохих дорог и жестких рессор их трясло и подбрасывало, будто в зоне турбулентности. Кучера старались расчистить путь, что получалось не всегда. Прибыв в место назначения, пажи соскакивали со своих мест (впереди, позади или по бокам экипажа) и торопились открыть путешественникам двери. Шум, который создавали конные упряжки, пробирал до дрожи. Канадский поэт Чарльз Мэр (1838–1927) в 1868 г. описывал дорожный шум в поселении на Ред-Ривер, где он работал в качестве корреспондента одной из газет: «Скрип колес – неописуемый. Он не похож ни на один звук, который вы слышали в своей жизни, от него кровь стынет в жилах. Услышать протяжный скрип сразу тысяч этих колес – впечатление неизгладимое, будто вы услышали звуки ада»[208].

Все так же, как было на протяжении многих веков. Человек все еще зависел от лошади со всеми ее недостатками. Возможно – хотя этот тезис остается лишь предположением, – войны, природные катастрофы и голодные годы привели к изобретению дрезины и велосипеда. Звучит достаточно убедительно: вследствие Наполеоновских войн и голода, вызванного 1816-м, «годом без лета» (причиной которого, в свою очередь, было извержение вулкана Тамбора в Индонезии, но об этом, конечно же, в те времена не догадывались), численность лошадей в Европе резко уменьшилась. Важнейшее тягловое животное стало дефицитным товаром, а вот потребность в транспортных средствах осталась прежней.

Возможно, скорость и плавность передвижения сами по себе очень нравились изобретателю правелосипеда – чиновнику баденского лесного ведомства, барону Карлу фон Дрезу (1785–1851). У дрезины еще не было педалей, однако она могла развить скорость более 15 км/ч – больше, чем у иного экипажа тех времен. Идея пришла ему в голову во время катания на коньках, рассказывал барон значительно позже, в 1817 г., путешествуя по Европе вместе со своим изобретением. Одна из лейпцигских газет сообщала о том, как изобретатель лично демонстрировал нашумевшее транспортное средство во Франкфурте-на-Майне. Барон с несколькими товарищами приехали на дрезинах, чтобы прорекламировать сливкам здешнего общества свой «эрзац-экипаж». Зрители с любопытством и изумлением наблюдали за тем, как удивительно легко движется новое транспортное средство по ровной земле. Правда, на пересеченной местности седока начинало сильно подбрасывать, а при подъеме в гору дрезина была совершенно бесполезна. Зато после того, как бравые наездники все-таки взобрались на холм, удержать их не могло уже ничто. «Под гору она скатывается молниеносно, быстрее, чем лошадь на полном скаку», – сообщает впечатленный репортер. Сам барон управляет своей машиной «исключительно искусно»[209].

https://youtu.be/k2avVm_JrUQ?si=9Gt3Jf-Vk8gvTIZq

20. Стук колес

XIX в. Шум конных упряжек (венские фиакры)

«Вчера дрезина удивительно ловко маневрировала» по Люксембургскому саду в Париже, пишут Berlinischen Nachrichten в начале апреля 1818 г. «Возможно, вскоре таковыми будут изобиловать и наши променады»[210]. Другие издания также следили за рекламным туром барона-велосипедиста. Он презентовал изумленным парижанам свое стучащее, лишенное амортизаторов изобретение, как умелый делец: все любопытствующие должны были заплатить один франк за входной билет. «Французы находят его изобретение превосходным», – отмечает одна газета. И продолжает: жаль только, «что поездка на этой машине утомляет сильнее, чем пешая прогулка»[211].

Следующие, более совершенные изобретения – педальный велосипед (1861), знаменитый «пенни-фартинг» (1867) и безопасный велосипед (1884) – способствовали распространению нового транспортного средства. Его звон и дребезжание раздавались не только в больших городах. Велосипед оценили и в деревне – те, кто мог его себе позволить. Удачным нововведением оказались резиновые шины, разработанные шотландским ветеринаром Джоном Бойдом Данлопом в 1888 г. и впервые показавшие, что транспортное средство может быть тихим. Последнее десятилетие XIX в. было временем подлинного велосипедного бума. Если в 1887 г. в Германской империи насчитывалось около 10 000 двухколесных велосипедов, то через 10 лет их число достигло 500 000, а в 1902 г. – двух миллионов. В том же году одна из брошюр вынесла вердикт: «велосипедное помешательство», и этому феномену довольно легко найти объяснение. Все больше людей могли позволить себе это транспортное средство. Мобильность перестала быть привилегией богачей[212]. Благодаря оригинальным резиновым шинам велосипед практически не вносил свою лепту в общий дорожный шум, однако он все равно пользовался дурной славой у пешеходов: пронзительный звук его колокольчика ежедневно пугал тысячи людей, не замечавших его приближения. Специальные постановления ограничили возможность использования звонка лишь некоторыми определенными ситуациями, однако их едва ли кто-то придерживался. Недостаточно громкий сигнал мог легко потонуть в сумятице большого города, так что велосипедисты трезвонили что было мочи, чтобы не столкнуться с пешеходом или экипажем.

Вернемся к началу XIX в. Путь к автомобилю еще не близкий, но он уже начался – с паровых двигателей. Неудача Николя Кюньо в 1769 г. не остановила последующих изобретателей. Слишком восхитительной была мысль о возможности передвижения на шипящей и фырчащей автомашине. Техники экспериментировали с компактными паровыми котлами, топливом для которых могли бы служить дрова, уголь, кокс или масло. Двигатель устанавливали на колеса (два или три, иногда больше) и отважно пускались в путь на получившейся шаткой конструкции. Эти паровые повозки и были первыми на свете автомобилями – за десятилетия до знаменитого патентованного автомобиля Карла Бенца, представленного на Всемирной выставке в Париже в 1889 г.

Одним из пионеров и основоположников в данной сфере был уже упомянутый Ричард Тревитик, инженер из Корнуолла. Уже в 1801 г. он собрал простой паромобиль – «Puffing Devil» («пыхтящий черт»). Это был настоящий уличный локомотив, паровой котел длиной 2 м, поставленный на четыре колеса и управляемый при помощи рычажного механизма. Он двигался с максимальной скоростью 8 км/ч и произвел настоящую сенсацию в маленьком городке Кэмборн. В Сочельник 1801 г. гордый Тревитик, стоя у рычага управления, выехал на улицу, «пригласил изумленных зрителей влезть к нему, и вскоре от 10 до 12 человек сидели на паровой повозке, которая поднялась с ними на холм»[213]. Однако «пыхтящий черт» был слишком неуклюж, чтобы стать по-настоящему успешным. Им было сложно управлять, а человек, привыкший ходить пешком, обгонял его без особого труда. Тем не менее начало было положено. Что касается Тревитика, его преследовали неудачи, как и впоследствии, когда он будет конструировать свой локомотив. 28 декабря 1801 г., после очередной поездки по Кэмборну, изобретатель остановился пообедать в трактире. Паровая повозка осталась без присмотра, вода в котле выкипела, загорелась деревянная рама. Трескучее пламя охватило «пыхтящего черта», и он сгорел на глазах потрясенных горожан[214].

В последующие десятилетия создавалось бесчисленное количество новых моделей, иногда очень похожих на современные, однако все они оставались экзотикой, игрушкой для богатых технофилов, с восторгом предвкушавших будущее, в котором транспорт сможет полностью обходиться без тягловой силы лошадей. Однако паровые омнибусы, грузовики и паромобили вызывали не только восторг, но также тревоги и страх. Лошади шарахались от мерно стучащих и пыхтящих машин. Пешеходы бросали в них камни, а кучера выступали против новых транспортных средств, боясь остаться без работы. Омнибусы все чаще оказывались на прицеле сатириков, корреспондентов газет и авторов листовок. Лишь к концу века паровой транспорт победил. В 1886 г. появился первый в истории промышленный автомобиль – трехколесная модель француза Леона Серполле (1858–1907). Она была оснащена паровым двигателем и пользовалась спросом у автолюбителей по всей Европе. Между прочим, именно Серполле, сын столяра, стал основоположником французского автомобилестроения. Первая лицензия досталась новой на тот момент фирме Peugeot («Пежо»), которая, впрочем, скоро перешла на производство машин с двигателем внутреннего сгорания. А в 1891 г. Серполле взял с собой на паромобильную прогулку четырнадцатилетнего мальчика Луи Рено (1877–1944) и даже позволил ему сесть за руль. Именно тогда в Луи пробудился страстный интерес к машинам.

https://youtu.be/FEjGBgBxSNM?si=la1V4yuEUKuJsBQJ

21. Свист пионера

1801 г. «Пыхтящий черт» Ричарда Тревитика (реконструкция)

На страницах книг и газет эксперты обсуждали возможные преимущества паромобилей по сравнению с конными экипажами и телегами. Немецкий ученый Людвиг Куфаль (1802–1871), который впоследствии сконструировал первый в Пруссии локомотив, был яростным защитником парового транспорта. В 1833 г. он подсчитал, что нагруженная паровая телега может передвигаться по меньшей мере вдвое быстрее конной. Кроме того, машина может работать без перерыва. И наконец: «Паромобиль требует топлива только во время работы, а лошадь ест всю жизнь»[215].

Даже если сейчас все видится иначе, вплоть до Первой мировой войны было еще не вполне ясно, какой транспорт выиграет гонку – пыхтящие паромобили, громыхающие автомобили с двигателем внутреннего сгорания или первые электромобили, тихие, но дорогостоящие и не годившиеся для дальних поездок. К числу первых пригодных к использованию электрических экипажей относится изобретение Андреаса Флокена (1845–1913) из Кобурга. Представленный им в 1888 г. мобиль считается первым в мире четырехколесным транспортным средством на электродвигателе. Однако своей громкой победой автомобили были обязаны Карлу Бенцу (1844–1929), который в возрасте 30 лет основал фабрику по производству машин и скобяных изделий, а вместе с тем усердно трудился над своим главным изобретением, «Патентованным автомобилем Бенца № 1». Соответствующая заявка в Имперское бюро патентов была подана 29 января 1886 г. С 1 августа 1888 г. у Бенца появилось и официальное разрешение на управление своим автомобилем: он получил первые в истории водительские права от окружного ведомства Великого герцогства Баденского.

Несколько дней спустя жена изобретателя совершила первую дальнюю автомобильную поездку, которая вполне могла бы стать причиной семейной ссоры. Утром 5 августа 1888 г. Берта Бенц (1849–1944), решительная и уверенная в себе женщина, которая в течение многих лет поддерживала своего супруга финансово и технически, тихонько выскользнула из своего дома, расположенного в Маннгейме на Вальдорфштрассе. С ней были двое сыновей, пятнадцатилетний Ойген и тринадцатилетний Рихард. С их помощью она вывела из гаража автомобиль и завела его – правда, лишь когда им удалось откатить его достаточно далеко, чтобы оставшийся дома Карл не услышал рев мотора. Берта хотела доехать до дома своих родителей в Пфорцхайме, и не только. Эта целеустремленная женщина была уверена: если ее предприятие удастся, это будет значить, что изобретение ее мужа может завоевать мир.

Эта поездка действительно наделала много шума. Со всеми возникающими трудностями отважной автомобилистке приходилось справляться самостоятельно. У Визлоха, близ Гейдельберга, машину стало сильно трясти, а помощи ждать было неоткуда. «Бензопровод забился, но мне сослужила службу шляпная булавка; а когда отказала система зажигания, я использовала в качестве изолирующего материала собственную – прошу заметить – собственную подвязку!» – рассказывала она много лет спустя[216]. Когда автомобиль, имевший мощность всего 0,67 л.с. и развивавший скорость 16 км/ч, не мог преодолеть холм, Берта с сыновьями выбирались наружу и толкали его. В Визлохе кончился бензин. Берта позвонила в дверь местной аптеки, купила последние два литра лигроина и поехала дальше. Таким образом, эта аптека стала первой в мире автозаправкой. За 12 часов 57 минут Берта Бенц и ее сыновья преодолели 106 км. Уставшие, грязные, но счастливые они благополучно прибыли в Пфорцхайм вечером 5 августа. Экипаж без лошадей вонял, трещал, скрипел и грохотал. Тем не менее «нет никаких сомнений в том, что этот велосипед с мотором вскоре обретет многочисленных поклонников», сообщала Neue Badische Landeszeitung 4 июня 1886 г.

В 1896 г. два автомобиля Карла Бенца приняли участие в гонках от Парижа до Марселя и обратно. Это состязание было одним из первых в своем роде. Машины преодолели 1728 км «безупречно, без единой поломки», гордо сообщил Бенц в телеграмме, опубликованной во множестве газет. Подпись под телеграммой: «Benz &amp; Cie., Rheinische Gasmotoren-Fabrik Mannheim. Первый и крупнейший в мире автомобилестроительный завод. К настоящему времени выпущено 600 автомобилей»[217]. К началу XX в. Бенц продал уже 1709 экземпляров, главным образом в США, Англию и Францию. Их собирали более 400 рабочих, которые в 1898 г. организовали первую забастовку в автомобильной промышленности – из-за разницы в заработной плате. К 1900 г. Benz &amp; Cie. AG стал крупнейшим в мире центром производства автомобилей.

https://youtu.be/FucB-aaMEsM?si=0tgapXd10vYFCtn8

22. Торжествующий рев мотора

1886 г. Патентованный автомобиль Бенца № 1 (реконструкция)

Вплоть до начала Первой мировой войны численность автомобилей и водительских прав в Германии и в мире росла медленно, и лишь после войны цифры стали увеличиваться. Если в 1900 г. в Германской империи было произведено 884 машины, то в 1925 г. – уже более 70 000 экземпляров. Их приняли отнюдь не радостно и не без конфликтов. В сфере конного транспорта были заняты десятки тысяч человек, которые ожесточенно критиковали своих оснащенных мотором конкурентов. С другой стороны, причиной нелюбви к новым транспортным средствам и их водителям был не только шум и опасения потерять работу: новые короли дорог считались надменными и бесцеремонными деспотами, чьи быстрые и мощные машины полностью меняли ход дорожного движения, задавая ему новый темп. Уже 29 апреля 1899 г. автомобиль преодолел заветный порог скорости 100 км/ч. Работал он не на паровом двигателе и не на двигателе внутреннего сгорания – это был электромобиль под названием «La Jamais Contente», созданный бельгийским гонщиком и конструктором Камилем Дженаци (1868–1913). Выглядел он, будто сигара на колесах. Далее развитие моторного транспорта шло не по дням, а по часам. Росли мощность двигателя, габариты, скорость.

XX век стал эпохой машин и новым этапом в истории дорожного шума.

Железные дороги: пыхтящий локомотив прогресса

На ветру развеваются два огромных британских флага. Между ними возведена огромная трибуна, и я как раз успеваю занять место в одном из последних рядов. Вокруг звучат возбужденные голоса нескольких тысяч человек, собравшихся на равнине у деревеньки Рейнхилл, чтобы посмотреть на гонки, – они сидят на трибуне, стоят возле трассы или следят за происходящим из экипажей, которые съехались сюда во множестве еще утром. Чугунные рельсы сияют на октябрьском солнце. Вот на них выводят первую машину, «Новелти». Она испускает столь громкий свист, что сидящая рядом со мной элегантная дама прижимает к ушам поля собственной шляпки. Раздаются крики с трибун, когда чудище начинает двигаться по рельсам – сначала совсем медленно, но постепенно набирая скорость. Пыхтение превращается в мерный тяжелый стук, металлические колеса грохочут и скрежещут, из большой трубы поднимается белое облако пара. Темно-синяя с медным «Новелти» – самый красивый локомотив, любимица букмекеров. Она точно выиграет заезд. Я поставил на нее. Она набирает обороты и почти скрывается из виду. Ее движение сопровождается мерным стуком паровой машины. Наконец раздается металлический визг и скрежет, и она останавливается. «Не справилась, проиграла!» – быстро разносится по трибунам. Похоже, плакали мои денежки…

Наряду с паровым двигателем железная дорога является символом индустриальной революции. Сейчас мерный тяжелый грохот паровоза можно услышать разве что в музее, однако раньше он доминировал в акустической картине Нового времени. Паровые свистки и пыхтящие трубы, казалось, возвещали: прогресс не стоит на месте, он движется вперед неудержимо, напористо, необратимо. Особое место в истории железных дорог занимает имя Джорджа Стефенсона (1781–1848).

Отцом железнодорожного транспорта Стефенсона сделала личная трагедия. Он был сыном горняка из Уилема (Северная Англия) и в возрасте 13 лет уже вынужден был работать в шахте, чтобы приносить деньги в семью. Там он впервые познакомился с паровыми машинами. Одна из них взорвалась именно в тот момент, когда рядом работал его отец. Стефенсон-старший остался жив, но потерял зрение. С этого дня юный Джордж не переставал думать о паровых механизмах. Он обещал себе сделать их как можно более безопасными.

https://youtu.be/K40XrR67fas?si=ZNjJuSwEHiS0FEC7

23. Первый «пых»

1802 г. Локомотив Ричарда Тревитика (реконструкция)

К 1825 г. модель Стефенсона была готова к путешествию по первой общественной железной дороге. Stockton &amp; Darlington Railway Company проложила 40 км рельсового пути, связав угольные шахты Северной Англии между Стоктоном и Дарлингтоном. За три года до этого началась укладка 64 000 каменных шпал, которые тогда еще лежали вдоль пути, параллельно рельсам. Locomotion № 1, в создании которого Стефенсону помогал его сын Роберт, был лучшим локомотивом того времени. Его первый рейс, состоявшийся 27 сентября 1825 г., открыл новую страницу истории. Гордый изобретатель сам управлял своим детищем. За локомотивом тянулись 36 вагонов. Для той эпохи картина головокружительная: поезд, весивший 80 т, тянулся на 120 м. Тысячи зрителей собрались к 8 часам утра на возвышении у деревни Вест-Оукленд в Северной Англии, чтобы стать свидетелями исторического события.

Под оглушительные аплодисменты публики локомотив № 1 сдвинулся с места, шипя, пыхтя и погромыхивая. По плану в вагонах должны были находиться 300 пассажиров, и было напечатано соответствующее количество проездных билетов. Однако ажиотаж оказался сильнее, чем рассчитывали организаторы. «Наплыв желающих был столь велик, что распределенные ранее пригласительные билеты были забыты, и в мгновение ока все вагоны, загруженные и нет, оказались забиты, даже переполнены людьми[218], – писал репортер одного из мюнхенских журналов. – Ничто не сравнится со зрелищем, когда по данному сигналу машина, за которой тянулся огромный хвост из вагонов, тронулась с места и отправилась в путь, а бесчисленные всадники скакали прямо по полю с обеих сторон, сопровождая ее движение». Несмотря на то что один вагон сошел с рельсов и его пришлось отцепить, эта первая в истории железнодорожная поездка на расстояние 9 миль (14,5 км) была ошеломительным успехом. Шум паровоза пугал лошадей, а некоторые зрители зажимали уши, однако все чувствовали, что присутствуют при событии невероятной важности. Конструкция Стефенсона доказала свою работоспособность. Таким был день рождения железных дорог.

Событием, которое подтвердило право Стефенсона вписать свое имя в скрижали истории, стали знаменитые Рейнхилльские гонки. На это мероприятие, проходившее между 6 и 14 октября 1829 г. вблизи Ливерпуля, собрались около 15 000 человек. Его анонсировали во всех газетах страны за недели до назначенной даты. Эти состязания были организованы предпринимателями из Liverpool and Manchester Railway, которые искали лучший локомотив для своей будущей железной дороги. Паровозы должны были показать себя на тестовом отрезке пути длиной 2,5 км. В конце концов победила черно-желтая «Rocket» Стефенсона. Хотя ее скорость была меньше, чем у фаворитки состязаний «Novelty», она одна смогла выполнить все требования теста. С 13-тонным грузом она смогла развить скорость 30 миль в час (48 км/ч). Это было начало головокружительного взлета. Стефенсон стал некоронованным королем железных дорог. Он руководил практически всеми важнейшими проектами своей эпохи, экспортировал локомотивы и технологии в Бельгию, Францию, Германию, Италию, США.

https://youtu.be/uwCcYUOXE6A?si=C8v_031zbE3iOEJ4

24. Триумф локомотива

1825 г. Locomotion № 1 Джорджа Стефенсона (реконструкция)

Как резко звуки железнодорожного транспорта врывались в нетронутую тишину природы, отметил в своей записной книжке американский писатель Натаниэль Готорн (1804–1864) 27 июля 1844 г. Он впервые услышал рев паровоза, когда находился в Слипи-Холлоу, сонном местечке вблизи Конкорда (Нью-Гемпшир), где слушал пение птиц, жужжание насекомых и шорох листвы. Новый звук не просто разорвал умиротворенную тишину – он пугал и приводил в смятение. «Но прислушайтесь! Вот паровозный гудок – долгий, высокий, резкий и неприятный, как никакой иной звук, он слышен за милю и даже на таком расстоянии нарушает окружающую гармонию… С этим ужасающим воем в наш сонный мирок врывается большой шумный мир»[219]. В сочинениях другого писателя из США, Генри Дэвида Торо (1817–1862), также идет речь о грубом вторжении современности в до сих пор тихую жизнь. Грохот вагонов, следующих из Фичбурга до Бостона, невероятно громкий, этот «железный конь» прямо олицетворяет собой беспокойство, а его голос приводит в трепет людей и животных. «Не мы едем по железной дороге, а она – по нашим телам»[83], – пишет он в своем знаменитом «Уолдене, или Жизни в лесу»[220].

В Германии железные дороги появились позже, чем в других государствах. Лишь в декабре 1835 г. знаменитый «Adler» («Орел») впервые преодолел путь от Нюрнберга до Фюрта. В 9 часов утра на новеньком нюрнбергском вокзале Людвигсбанхоф прогремел орудийный залп, и паровоз с девятью вагонами, зашипев и заскрежетав, тронулся с места. «Целые облака белого пара равномерно вырывались из трубы, будто их выдыхало некое огромное пыхтящее животное, из тех, что жили на земле до Великого потопа»[221], – описывал это событие репортер. Раздавались ликующие крики, кто-то зажимал уши, кто-то кричал «ура» королю Людвигу I, хотя сам монарх не присутствовал при этом историческом событии. Три рейса – в 9, 11 и 13 часов – открыли эру железных дорог в Германии. Путь от Нюрнберга до Фюрта был коротким, и поезд преодолевал его всего за 15 минут. Репортер штутгартского Morgenblatt отважился занять место в вагоне во время второго рейса, в 11:00, и пришел в восторг. «Смею уверить, что это было весьма приятное, даже благотворное путешествие», – писал он в газете. Отчасти напоминает катание на санях. «Однако тем, кто склонен к головокружениям, – предупреждает автор, – следует воздержаться от этого предприятия»[222].

Уже в день открытия железной дороги ею воспользовались 1200 пассажиров. На следующий день сообщение стало регулярным, поезда следовали каждый час. Однако «Adler» выходил на рельсы только в 13 и 14 часов, в прочих рейсах его место занимали лошади. Главной причиной тому была дороговизна каменного угля, который приходилось ввозить в Баварию из Саксонии – и тоже на лошадях. Несмотря на это, новый способ передвижения пользовался ошеломительным успехом. «Приток пассажиров на железной дороге короля Людвига растет с такой ошеломительной скоростью, что доходы всего предприятия уже втрое превысили ожидаемые цифры»[223], – писала Bayerische National Zeitung примерно через две недели после начала движения поездов. За первый год работы железная дорога приняла почти 450 000 пассажиров. В следующем году на ней появился второй локомотив, «Pfeil» («Стрела»), а в 1844 г., с окончанием строительства рельсовой крестовины у Фюрта, в Южной Германии возник первый транспортно-пересадочный узел. Стрелок там еще не было – связь старого пути с новым Людвиг-Зюд-Норд-Бан образовали два скрещенных рельсовых пути. Здесь пассажиры могли пересесть на другой поезд.

Такого шума и дыма в истории немецкого транспорта еще не бывало. «Поэтому кони на близлежащем шоссе шарахаются от приближающегося чудовища, – написала одна из газет вскоре после открытия первой железной дороги. – Дети начинают плакать, и некоторые взрослые люди… невольно вздрагивают»[224]. В день запуска железной дороги у рычагов паровоза «Adler» стоял британский инженер Уильям Уилсон (1809–1862), командированный в Германию самим Стефенсоном для наблюдения за работой нового транспортного средства. Эта поездка оказалась для него судьбоносной. Уилсон, первый в Германии машинист, должен был стать лишь переходной фигурой, но железнодорожная компания раз за разом продлевала с ним контракт. Многочисленные пассажиры требовали, чтобы их паровоз вел именно он – крупный, чопорный, но очень любезный англичанин, которого всегда было хорошо видно в пыхтящем локомотиве. Там его продувало всеми ветрами, а поскольку он почти всегда выходил на службу в сюртуке и цилиндре, то состояние его здоровья стало ухудшаться. Когда он скончался – это произошло 17 апреля 1862 г. в Нюрнберге, – огромное количество людей пришли проводить его в последний путь на местное кладбище Св. Иоанна, где и сейчас можно увидеть его могилу.

После такого крупного успеха железные дороги стали строить и в других землях Германии: линия Берлин – Потсдам, открытая в сентябре 1838 г., стала первой в Пруссии, а в декабре того же года началось сообщение между Брауншвейгом и Вольфенбюттелем. Тогда же появилась линия Дюссельдорф – Эльберфельдер, первая в Рейнской области. Начиная с 1840 г. что-то новое открывалось почти ежегодно, и в 1842 г. общая протяженность железнодорожных путей в Германии насчитывала почти 1000 км. Уже в 1849 г. паровозы могли пересечь всю страну из конца в конец: от Кракова до Ахена, от Киля до Базеля. Пятьдесят лет спустя Германская империя была покрыта густой паутиной железных дорог. Пыхтение и стук паровозных колес достигли даже самых отдаленных уголков страны.

Все это имело самые серьезные последствия для акустических ландшафтов, в которых проходила обычная жизнь множества людей. Тишину деревень и прочих уединенных мест внезапно нарушал металлический скрежет колес, шумное пыхтение огромного парового котла или резкий гудок. По всей Европе строились вокзалы, а вокруг них вырастали деревни и целые города. Благодаря железной дороге модернизация ускорилась в разы. На шум железной дороги жаловались редко, ведь вслед за пыхтящим паровозом обычно приходил экономический взлет и технический прогресс. Они были так же необходимы, как ремесло, поденная работа и даже шумные фабрики.

Механизация, головокружительная скорость, страх перед потерей идентичности, перед новым и незнакомым – в дискурсе эпохи имело значение все вышеперечисленное. При открытии железной дороги Париж – Руан в 1843 г. Генриха Гейне охватили «тревога и страх», вызванные не только титанической мощью новой машины. «Железная дорога уничтожает пространство, и нам остается лишь время, – писал он в репортаже для Augsburger Allgemeine Zeitung. – Было бы у нас побольше денег, чтобы добить и последнее! Три с половиной часа занимает дорога до Орлеана, и столько же – до Руана»[225].

Вместе с новым транспортным средством появилась и другая примета нового времени – техногенные катастрофы. Начиная с 1840 г. число аварий на железных дорогах увеличивается, причем каждая из них подробно освещается в газетах. Поезда со скрежетом сходили с рельсов, на страшной скорости врезались друг в друга или загорались; все это вселяло в людей беспокойство. Их давние опасения подтвердились: современная техника может нести смерть, причем в таких масштабах, которые раньше невозможно было себе представить.

https://youtu.be/3RsAl1t9cWU?si=jkPTFkTBBospcae_

25. Звук, разносящийся по всему свету

Паровоз XIX в.

Вечером 8 мая 1842 г. 17 вагонов специального поезда на Париж готовы были отправиться с вокзала Версаля. Из семисот его пассажиров большинство были нарядно одеты – они возвращались с праздника, который давал в дворцовом саду король-буржуа Луи-Филипп. Однако в Париж они не прибудут. Преодолев железнодорожный переезд, паровоз сломался – лопнула одна из колесных осей – и соскользнул с рельсов в кювет. Второй локомотив, который помогал тянуть этот чрезмерно длинный состав, упал на потерпевший крушение паровоз, потащив за собой несколько вагонов. Взорвался его паровой котел, и горящие угли полетели на деревянные вагоны. Их мгновенно охватило пламя. С этого началась величайшая на тот момент железнодорожная катастрофа.

Поскольку многие пассажиры впервые ехали на поезде, железнодорожная компания распорядилась закрыть двери вагонов задвижками снаружи, чтобы никто не смог нечаянно вывалиться или выйти оттуда. Оказавшись в ловушке, люди кричали и отчаянно стучали в двери и окна. Многие из них сгорели заживо. Согласно официальным цифрам, жертвами катастрофы стали 50 человек, однако очевидцы полагали, что их было более двухсот. Многих погибших невозможно было опознать. «То была ужасная картина: около 6000 человек теснились, пытаясь увидеть и узнать изувеченные останки своих близких»[226], – писала одна из газет несколько дней спустя.

Многим тогда впервые стало ясно, какую опасность таит в себе это новейшее достижение техники. Казалось, опасения скептиков нашли свое полное подтверждение. Нужно заметить, что поезд имел высокую по тем временам скорость. Согласно показаниям свидетелей, прямо перед крушением локомотивы разогнались до 40 км/ч. Это была катастрофа Нового времени, ничего подобного прежде не происходило. «Никогда еще грозная и мучительная смерть так скоро не пожинала свою кровавую жатву»[227], – писала Wiener Zeitung 21 мая 1842 г. Версальская катастрофа стала только первой в череде многочисленных аварий следующей половины века. В течение многих лет железнодорожное сообщение оставалось еще неотлаженным, несовершенным, небезопасным. Ураган, пронесшийся над Шотландией 29 декабря 1879 г., обрушил трехкилометровый мост Ферт-оф-Тей как раз в тот момент, когда по нему проходил поезд. Погибли 72 человека, среди которых были и пассажиры, и персонал. Это событие неделями оставалось на первых полосах газет, а Теодор Фонтане посвятил ему свое стихотворение «Мост через Тей»: «Тук, тук, долой созданье человечьих рук!»[84].

Символический характер обрела катастрофа на вокзале Монпарнас, произошедшая 22 октября 1895 г. в Париже. В начале пятого туда прибыл поезд из Гранвиля, и машинист собирался затормозить, однако тормоза отказали. Локомотив с тендером выбил путевой упор, с грохотом пробил стеклянную стену вокзала, вывалился на улицу, лежавшую в нескольких метрах ниже уровня путей, и повис, упираясь в землю носом. Пять человек пострадали, погибла одна женщина: стоявшая на улице продавщица газет Мари-Огюстин Агилар. В этот вечер она заменяла на рабочем месте своего мужа. Фотографии потерпевшего крушение локомотива облетели весь мир – в том числе как предупреждение об опасностях современности. Однако бег времени уже нельзя было остановить. Мир затянуло в водоворот скорости, перемещений, техногенного шума. Ради прогресса все средства были хороши.

Железные дороги обеспечивали массовые пассажирские перевозки на суше. На воде царили пароходы; более тихие парусники вскоре стали достоянием прошлого. Изобретения парового судна, способного плавать в открытом море, нужно было еще подождать, но дело спорилось. На Собачьем острове в Лондоне, где находилось множество верфей, уже начали строить громадные колесные пароходы. Над похожими гигантами трудились рабочие Глазго и других городов. Творения их рук уже имели металлический корпус. Когда в Глазго 25 июля 1855 г. со стапеля сошла «Persia», она была самым большим в мире кораблем – комбинация трехмачтового парусника и парохода, около 120 м в длину. В средней ее части находились два огромных гребных колеса. Компания Cunard Line отправила этот пароход в трансатлантическое плавание до Нью-Йорка.

Однако по сравнению с абсолютным гигантом той эпохи «Persia» оказалась карликом. Британский инженер Изамбар Киндом Брюнель (1806–1859) сконструировал на Собачьем острове «Great Eastern», огромный пароход с двумя гребными колесами по бокам. Над ним в течение четырех лет трудились 12 000 рабочих, среди них сотни детей. Они клепали, привинчивали, стучали молотками. Этот корабль был на сотню метров длиннее, чем «Persia», – 211 м. Он передвигался с помощью гребных колес, винта и парусов. На нем могли поместиться около 4000 человек. Само строительство парохода, который до 1901 г. оставался самым большим кораблем на земле, было достойным внимания зрелищем. «Я поплыл к этому знаменитому месту по Темзе на речном пароходике с доброй тысячей других пассажиров… Приблизившись к нему, мы сжались, – сообщал один немецкий журналист в 1855 г. – Перед нашими глазами возник железный великан, высокий, как башня, и в то же время такой длины и ширины, что на нем сможет целиком поместиться маленький немецкий городок; на нем мелко стучали тысячи ручных молотков; будто выстрелы из пушки, звучали удары тяжелого парового молота, который выбивал искры и сотрясал почву под ногами всякий раз, когда обрушивался на огромную, еще мягкую, пылающую металлическую массу; плыли облака пара, тут и там из-под оглушительно стучащих молотков вырывались языки пламени. Из прочих многочисленных сараев и мастерских на большое расстояние разносились звуки громов и молний, дым, скрежет, вой и рев; казалось, будто здесь происходит некая ожесточенная битва»[228].

Антифон и Goodyear: современная техника приходит на помощь, но не справляется

В конце XIX в. постепенно росло осознание того, что шум становится невыносимым. На страницах газет появляются первые статьи о группах по борьбе с шумом в Европе, США и Австралии. Эти движения были еще локально ограничены и повсеместно сталкивались с одной и той же проблемой: способа объективно измерить уровень звука еще не существовало. Восприятие шума оставалось крайне субъективным, и невозможность объективной оценки позволяла как властям, так и виновникам беспокойства легко отвергать прошения жаждущих тишины, а порой и высмеивать их как неженок и врагов прогресса.

Совсем не удивительно, что первые противошумовые группировки появились в Лондоне. Вплоть до начала Первой мировой войны столица Великобритании была самым большим городом мира. Много людей – много шума. В городе на берегах Темзы насчитывалось почти 6 млн жителей, хаос был невероятным, и терпение лондонцев лопнуло. Одержав более-менее убедительную победу над одним из источников шума, уличными музыкантами, группа сторонников тишины объявила войну растущей угрозе со стороны общественного транспорта. Колонки лондонских газет были полны писем читателей, которые жаловались на шум большого города и уличный гвалт. Один врач изливал на страницах Times от 13 августа 1869 г. свое негодование по поводу грохочущих экипажей и их громогласных возниц, которые во все горло кричат друг другу анекдоты.

5 декабря 1895 г. некий Чарльз Фокс пожаловался в Times на то, что уровень и интенсивность шума в Лондоне перешли пределы допустимого. Фокс стал секретарем Ассоциации подавления уличного шума, первого в мире действительно крупного движения такого рода. Ассоциация требовала от городских властей мероприятий по снижению уровня шума, который мог оказывать негативное влияние на физическое и психическое здоровье людей. Шум доводил людей до неврастении и просто раздражал до крайности. В 1898 г. профессиональный медицинский журнал Lancet опубликовал сообщение о работе Ассоциации, подчеркивая необходимость решения проблемы. В конце концов группе активистов удалось добиться от Министерства внутренних дел принятия требуемых законов, однако, несмотря на этот успех, после 1899 г. она внезапно прекращает общественную деятельность.

Такие известные активисты борьбы за шумоподавление, как американка Джулия Барнетт Райс или немецкий философ Теодор Лессинг, выйдут на сцену только в XX в., а пока нужно было искать другие средства. Начиная с 1870-х гг. надежды всех жаждущих тишины были возложены на два новых изобретения: асфальт и надувные шины.

В 1869 г. власти Лондона распорядились заасфальтировать одну из городских улиц. Эксперимент оказался настолько удачным, что уже в следующем году новое покрытие получили также улицы Чипсайд и Полтри. Однако тишина и покой стоили дорого. Цена асфальта тогда была еще высока, потому что его производство практически монополизировал швейцарский завод в Валь-де-Травере, где в 1721 г. были открыты богатейшие природные месторождения асфальта. На долю предприятия La Presta, которым в 1841–1846 гг. руководил знаменитый швейцарский шоколатье Филипп Сушар (1797–1884), какое-то время приходилась пятая часть мирового производства асфальта.

В 1889 г. Мюнхенский магистрат решил в порядке эксперимента заасфальтировать улицу Людвигштрассе – по просьбе проживающих там людей. Домовладельцы с Шеллингштрассе были готовы из своего кармана доплатить за асфальтовое покрытие, чтобы возле их домов стало хоть немного тише[229]. Первыми в очереди на благоустройство были те улицы, на которых стояли церкви, школы, больницы и административные здания. В январе 1891 г. газеты цитировали слова одного из членов магистрата: «Мюнхен не сможет уклониться от обязанности сгладить неблагоприятные последствия растущей оживленности дорожного движения с помощью бесшумного дорожного покрытия»[230].

На стороне нововведений решительно выступали врачи. «Уличный шум – адское мучение для больного, – утверждали они. – Он делает здоровых людей невротиками, а невротиков – еще более невротичными»[231]. Наконец, асфальт победил; начиная с 1900 г. гладкое дорожное покрытие стало стандартом. Первопроходцами были Париж и Лондон. В Германии на рубеже веков самым асфальтированным городом был Берлин: там асфальтом были покрыты около 1,5 млн км^2 улиц, примерно половина их общей площади. Совсем не плохо, если сравнить с остальной Германией. Прочие города империи с численностью населения более 30 000 человек могли похвастаться в общей сложности лишь 1,1 млн км^2 асфальтового покрытия. Таким городам, как Кассель, Фрайбург или Плауэн, его вовсе не досталось[232]. Конным экипажам и автомобилям в Германии предстояли еще десятилетия тряски по неровным булыжным мостовым.

В 1871 г. в Эдинбурге шотландский инженер Роберт Уильям Томсон (1822–1873) представил свою последнюю разработку – паромобиль с резиновыми шинами на колесах. Новинка обратила на себя благосклонное внимание репортеров. «Важнейшим преимуществом данного локомотива является то, что ему не нужны рельсы. Его широкие колеса одеты в каучуковые шины толщиной 5 дюймов, которые обладают сразу двумя достоинствами: долговечностью и бесшумностью. Особенно ценно последнее качество, ведь главный упрек в адрес подобных локомотивов заключается в том, что их грохот пугает лошадей и доставляет множество неудобств чувствительным людям»[233]. Несмотря на уверения журналистов, эти резиновые колеса быстро изнашивались. Недостаток весомый; требовались новые изобретения.

Новые возможности для пытливых умов и умелых рук открылись с изобретением способа получения твердой резины (эбонита) американцем Чарльзом Гудьиром (1800–1860). В 1844 г. он смог провести вулканизацию каучука и таким образом получить новый материал. Сам изобретатель, правда, не дожил до тех времен, когда его изобретение стало обеспечивать тишину и комфорт на дорогах. Он зарабатывал на жизнь производством резиновых сапог и палаток для заболевших «золотой лихорадкой» 1849 г., почти постоянно был на грани банкротства, много судился с конкурентами и рано скончался. Лишь через 38 лет после его смерти, в 1898-м, была основана всемирно известная фирма Goodyear Tire &amp; Rubber Company.

Наполненные воздухом резиновые трубки наконец смогли смягчить и приглушить транспортный шум той эпохи. Считается, что шотландец Джон Бойд Данлоп (1840–1921) придумал эти первые примитивные шины для дребезжащего трехколесного велосипеда, на котором ездил его одиннадцатилетний сын. Данлоп был ветеринаром, профессия заставляла его иметь дело с каучуком. В 1888 г. Данлоп-младший впервые прокатился по улице на велосипеде с резиновыми шинами, и испытание прошло успешно. Хотя Данлоп-отец основал фирму по производству шин, впоследствии он вышел из дела и вернулся к своей ветеринарной практике. Другие мужчины, пользуясь его разработкой, заключали миллионные сделки. Уже в следующем году француз Эдуард Мишлен (1859–1940) основал концерн мирового значения, следующими стали итальянец Джованни Батиста Пирелли (1848–1932) и немец Фридрих Вейт (1860–1908).

В науке и экономике, среди водителей и пешеходов – везде и всеми изобретение шин было принято с восторгом. Наконец произошел прорыв, и сводящий с ума уличный шум уйдет в прошлое. Путь в тихое будущее, казалось, обеспечен. «Невозможно преувеличить масштаб улучшения условий городской жизни, которое может обеспечить повсеместное внедрение моторных транспортных средств, – писал научный журнал Scientific American в июле 1899 г. и уверял: – Легкие автомобили с резиновыми шинами могут ездить по гладкому покрытию улиц быстро и бесшумно, так что исчезнет большая часть тех звуков, которые в настоящее время отвлекают внимание, становятся причиной нервозности и стресса»[234].

Они заблуждались. В гениальном изобретении, позволившем сделать дорожное движение тише, таилось проклятое семя будущего шума. Внедрение в обиход надувных шин позволило автомобилям ездить не только легче и тише, но и значительно быстрее. Отныне главными причинами дорожного шума стали все более мощные моторы, ревущие выхлопные трубы, высокие обороты двигателя и резко растущие скорости.

Оставалось только одно: зажать или заткнуть уши. Изобретатель, который первым попытался добиться вожделенной тишины, был фигурой неоднозначной. Максимилиан Плесснер, бывший солдат прусской армии, в 1885 г. подал заявку на патент антифона – «аппарата, который делает неслышными голоса и звуки». Получив искомый документ под номером 29516, отставной капитан представил свое изобретение в Берлине. Антифон состоял из двух резиновых или металлических шариков на карабинном крючке. На каждом шарике помещалась металлическая палочка с маленьким закругленным диском, с помощью которого антифон вворачивался в ушную раковину. В патентном описании Плесснер обещал, что шарики будут доступны в трех размерах – 10, 11 и 12 мм в диаметре[235]. Таким образом, у каждого появится возможность «избавить себя от намеренно или ненамеренно причиняемых акустических неприятностей».

Особенностью этого патентного описания было то, что оно представляло собой отнюдь не строгий технический документ. Составляя его, Плесснер яростно сводил счеты со всеми, кто нарушал тишину его жизни. Этот изобретатель, который в 1890-х гг. уже размышлял о воздушных судах и передаче телевизионного сигнала с помощью электричества, пишет о шуме, который поднимают его современники, с нескрываемой яростью, и буквально каждая строчка его сочинения пропитана ядом. Людей XIX в. повсюду окружает шум, поэтому они живут в состоянии «унизительнейшего рабства» и «физического надругательства», которое «образованным причиняют необразованные, воспитанным – грубые… наиболее полезным для общества – абсолютно бесполезные»[236]. Повсюду царит неслыханная «беззащитность высших классов перед деспотией уличных тиранов». Подлинным деспотом своего времени Плесснер считает (явно целя в социал-демократов) плебс. «Неудивительно, что грубой натуре рабочего приятно употреблять оружие, которое против него самого бессильно, поскольку он толстокож, как носорог». Так что многих людей, в особенности больных, будят «песни бесцеремонного простонародья или пронзительный свист возмутительно наглого посыльного, который с утра пораньше отправляется по своим делам»[237].

В небольших местечках рабочий класс еще можно заставить соблюдать тишину, продолжает Плесснер, для этого требуется давать заказы только тем ремесленникам, которые обязуются вести себя тихо. Большие города уже не спасти. Здесь людям интеллектуального труда приходится «страдать от акустических атак» на их дома, которые организуют «крикливые разносчики, щелкающие кнутом слуги, кричащие, свистящие и гремящие дети, просящие подаяние музыканты»[238]. Особое место в перечне врагов отставного капитана занимают ночные гуляки. «Употребление алкогольных напитков после захода солнца» является причиной возникновения «звуков повышенной громкости». Акустических преступников этого вида, продолжает Плесснер, легко узнать физиогномически. «Их череп имеет пирамидальную форму; носовая перегородка широкая; ногти на пальцах рук коротки и выпуклы; тело волосатое, крепко сбитое, с мускулистыми членами». Вообще-то в данном пассаже описана южноамериканская обезьяна-ревун, но Плесснер в расистской манере дает понять, что считает многих ночных гуляк, пьяных и шумных, даже внешне похожими на это животное. С его точки зрения, зоолог Эрнст Геккель (1834–1919), только что уточнивший теорию эволюции Чарльза Дарвина, был совершенно прав[239].

Насколько точно изобретатель обозначил акустическую проблему эпохи, настолько же малопопулярным оказалось его решение данной проблемы. С одной стороны, антифон действительно эффективно подавлял шум. С другой стороны, эти ушные затычки были неудобными, плохо сидели в ухе и страшно давили. Нужна была вторая попытка обрести тишину. Этот фокус в конце концов удался берлинскому аптекарю Максимилиану Негверу (1872–1943). Первая упаковка его берушей Ohropax Geräuschschützer была продана в 1908 г. примерно за 6 евро в пересчете на современные деньги. Коробочку, в которой находились 6 пар восковых шариков, можно было купить в аптеках и в магазинах. Настоящее признание они получили в годы Первой мировой войны. Военное ведомство закупало их тысячами, чтобы сберечь уши солдат, находившихся в окопах. Эти беруши имели успех во всем мире и популярны до сих пор – предприятие, расположенное в Верхайме (Гессен), ежегодно продает примерно 30 млн упаковок. Их постоянным покупателем был Франц Кафка – начиная с 1915 г., когда он купил первую упаковку напрямую у производителя, и до конца своей недолгой жизни. Знаменитый постскриптум из его письма от 24 июня 1922 г., отправленного с чешского курорта Плана другу Роберту Клопштоку: «Пользуюсь оропаксом днем и ночью, иначе никак»[240].

Когда Чарльз Диккенс ругал беднейшего из бедных

Осенью 1864 г. Чарльзу Диккенсу в Лондон была доставлена весть, поразившая его как удар молнии. Скончался один из его ближайших друзей художник Джон Лич (1817–1864) – тот самый, который проиллюстрировал прославленную на весь мир «Рождественскую песнь в прозе». Как показал историк Джон М. Пикер, телеграмма с трагической новостью была передана Диккенсу во время званого вечера[241]. Писатель сразу понял, что именно стало причиной смерти Лича: лондонский шум и ненавистные уличные музыканты, которые страшно ему досаждали. Из-за них художник почти сошел с ума и превратился в комок нервов, жаловался Диккенс. Он не мог работать, из-за этих мучителей его сердечное заболевание обострилось. Всего за два месяца до смерти Лич жаловался: «Чем страдать таким образом дальше, я бы лучше сошел в могилу, где уж точно не будет этого шума»[242].

Академики, музыканты, писатели и ученые по всему городу разделяли скорбь Диккенса и очень хорошо понимали страдания Лича. Началась ожесточенная борьба, ксенофобские и расистские оскорбления были в порядке вещей. Особенно метили в нищих музыкантов итальянского и французского происхождения, которые говорили по-английски очень плохо или не говорили совсем. В передовицах британского еженедельника The Examiner уличные музыканты назывались дегенератами, «черными гвардейцами из Савойи и немецкими свиньями», издающими «те же звуки, что и сама свинья, с которой они состоят в столь близком родстве»[243]. Один из журналистов лондонской City Press писал, что язык итальянских музыкантов «так же грязен, как они сами». Мужчины «завывают, как обезьяны и павианы, да и выглядят точно так же». В конце концов автор советует читателям: «Никакому лондонцу не следует начинать рабочий день, пока он не заколет, не удушит, не застрелит хотя бы одного из этих горлопанов»[244]. Уличные музыканты возмущали даже Диккенса – того самого Диккенса, который увековечил страдания нищих в своих произведениях вроде «Дэвида Копперфилда».

Эта битва за установление ограничений для деятельности уличных музыкантов готовилась уже более 20 лет, начиная с 1840 г. Дебаты разгорелись с началом регулярной публикации читательских писем в Times. Многих лондонцев все сильнее раздражали музыканты, которые еще в XVII в. начали съезжаться в Англию со всей Европы и могли играть в любое время дня и ночи, прося подаяние. Скрипачи, трубачи, барабанщики, шарманщики со своими плохо настроенными инструментами создали собственную акустическую среду, в которой доминировали резкие звуки и громкие удары, приводившие горожан в бешенство. Именно в те времена родилась британская поговорка: «Дай дудочнику пенни, чтоб играл, – и дай два пенса, чтобы перестал»[245].

Если верить документам, уже тогда существовала организованная группа «музыкальных нищих», которым приходилось работать на покровителя-падроне. Уличные музыканты становились героями гравюр, одна из которых может послужить прекрасной иллюстрацией того, как сильно их деятельность раздражала окружающих. Речь идет о гравюре «Взбешенный музыкант» британского художника Уильяма Хогарта (1697–1764). Перед окном буржуа в парике, упражнявшегося в игре на скрипке, собралась целая компания уличных музыкантов и подняла такой невероятный шум, что бедняге приходится зажать уши. Там есть беременная певица с кричащим младенцем, девочка с трещоткой, флейтист, маленький барабанщик, хрипло кричащий попугай, две дерущиеся кошки и человек с рожком. В устроенную ими какофонию вливается песня молочницы, скрежет инструментов точильщика ножей, крик человека, страдающего зубной болью, а прямо под окном несчастного горожанина стоит писающий мальчик.

Майкл Томас Басс (1799–1884), влиятельный парламентарий и владелец на тот момент крупнейшей в мире пивоварни, окружал себя знаменитостями, подобными Диккенсу, и начал политическую кампанию по ограничению уличной музыки. Басс написал 120-страничную книгу, в которой опубликовал некоторые полученные им письма. «Протест против уличного шума – это не вопрос индивидуальных пристрастий, – полагал некий Марк Лемон. – Речь идет прежде всего о прогрессе, достижимом путем честного труда и смягчения тяжких душевных страданий»[246]. В центре всего труда стояло открытое письмо, в котором Чарльз Диккенс жаловался на музыкантов от имени 27 видных деятелей эпохи. Мужи, «способствующие мирному и благому существованию человечества, сами не могут жить спокойно, поскольку уличные музыканты ежедневно мешают им и докучают, пока не доведут до изнеможения, практически до безумия». Сами же виновники беспокойства – не более чем «бесцеремонные типы, которые играют на громких по природе своей инструментах – оглушительно барабанят, гремят литаврами, терзают струны своей дикарской лютни или скрипучую визгливую шарманку», не забудем также «несносных скрипачей и завывателей баллад»[247]. Начались дебаты, по итогам которых британский парламент издал знаменитый Закон о столичной полиции (Metropolitan Police Act) от 25 июля 1864 г., согласно которому уличные музыканты подлежали наказанию за свою деятельность: их ждал штраф на сумму до 40 шиллингов или заключение на срок до трех суток. Численность артистов резко снизилась. Для борцов с шумом XIX в. это был один из немногих успехов.

Шум, поднятый из-за шума, постепенно переходил в плоскость социальных проблем. Интеллектуалы и респектабельные горожане чувствовали угрозу не только со стороны уличной суматохи, но также со стороны городских низов и мигрантов. Мастерские на задних дворах, кричащие уличные торговцы, гуляющие рабочие, мускулистые мужланы создавали много шума и с удовольствием использовали его в качестве оружия против тех, кто имел образование и стоял выше по социальной лестнице. Многие интеллектуалы считали, что ответственность за фабричный шум тоже лежит на рабочих. Им даже в голову не приходило, что подлинными виновниками являются предприниматели. В протест против шума примешивалось все больше страха перед новым, чужеродным, а также перед рабочими, которые требовали учитывать их голос в решении общественных дел.

https://youtu.be/6HzVi-TWekw?si=sudk4XXX2zLMM0_V

26. Сомнительный инструмент

Шарманка и уличные музыканты, XIX в.

Математик Чарльз Бэббидж (1791–1881) вошел в историю благодаря изобретению аналитической машины Analytical Engine, предшественницы современного компьютера. Однако в настоящее время он больше известен своей борьбой с шумом – прежде всего с шарманками, звуки которых доводили его до белого каления. Более 12 лет он препирался с шарманщиками, бродячими музыкантами и местными властями, чтобы остановить поток ненавистных звуков. В конце концов Бэббидж решил пойти на хитрость и скупить все шарманки, чтобы обрести покой. Однако его перехитрили. Прознав о замысле Бэббиджа, шарманщики стали стекаться к его дому, чтобы продать свои старые инструменты как можно дороже. Математик посвятил этим своим мучителям целую главу мемуаров. «У занятых делом людей уличная музыка отнимает время, а музыкальных приводит в ярость, поскольку она невыносимо дурна», – писал он в 1864 г.[248]. Он приводит список «разрешенных государством орудий пытки», которые особенно его раздражают: шарманки, духовые оркестры, фидлы, арфы, спинеты, флажолеты, литавры, волынки, дудочки, барабаны и трубы. К этому перечню он добавляет человеческий голос в самых разнообразных формах, особенно «расхваливание товаров, религиозное хныканье и псалмопение»[249].

«Подобная музыка, – жалуется Бэббидж, – часто беспокоила меня после одиннадцати и даже после двенадцати часов ночи. Однажды целый духовой оркестр играл пять часов кряду, лишь с небольшими перерывами»[250]. Какого накала достигала борьба ученого с шумом, показывает то, что иногда он натравливал на музыкантов полицию и подавал на них в суд. «Один из них, невероятно упрямый и навязчивый тип с шарманкой, однажды дал мне неверный адрес. После того как я добыл настоящий, его около 14 дней разыскивала полиция, но не нашла. Его патрон, узнав о розысках, отправил его путешествовать по стране. Однажды у самой границы я встретил одного из тех молодчиков, которых частенько выпроваживал со своей собственной улицы»[251].

Ожесточение, с которым математик выступал против шума, сделало его притчей во языцех – и целью намеренных акустических атак. Музыканты с женами и детьми забавлялись тем, что начинали преследовать измотанного ученого, стоило ему выйти за порог. Неизвестные подбрасывали к его двери дохлых кошек, били окна, угрожали ему смертью. Время от времени они прибегали к самому страшному своему оружию: приходили к его дому с трубами и литаврами и шумели что было сил.

Другая трагическая фигура в истории шума – шотландский писатель и историк Томас Карлейль (1795–1881). Он получил прекрасное образование и бегло говорил по-немецки. Этот умный и утонченный викторианец состоял в переписке с Гёте и перевел на английский язык многие его сочинения. Он был автором нашумевших биографий Оливера Кромвеля и Фридриха Великого, а также самого, пожалуй, известного сочинения о Французской революции. Однако многим он запомнился прежде всего своей отчаянной и бессмысленной борьбой с шумом своей эпохи, в ходе которой он сделал несчастными тех, кого больше всего любил.

Многочисленные письма свидетельствуют, что Карлейль сильно страдал от окружающего шума. Игра соседки на пианино, крик петуха, лай собак, стук и скрип упряжек и конок, уличные музыканты – все это становилось причиной беспокойных дней, бессонных ночей и проблем со здоровьем. В отчаянии он писал 2 октября 1843 г. своей жене Джейн Уэлш, что «в этом проклятом шуме невозможно писать ни жизнь Кромвеля, ни какую бы то ни было другую книгу»[252]. Джейн тоже расстраивалась – из-за мужа и из-за того, что раздражающий шум опять отравит ему весь день.

Карлейль обрушивался на музыкантов с громкой бранью, ссорился с соседями и вчинял людям иски о нарушении общественного порядка. Его жена помогала ему, обеспечивала надежный тыл и, как могла, ограждала его от шума окружающих. Она писала письма музыкальной соседке, а «беспокойным Ронки» заплатила пять фунтов, с тем чтобы они избавились от своего петуха и попугая ара. Она была замужем за Томасом Карлейлем 40 лет, и их совместная жизнь была отнюдь не идиллической. Вообще Джейн Уэлш Карлейль была состоявшейся личностью. Она держала известный салон в лондонском Челси, в который были вхожи такие знаменитости, как Чарльз Диккенс и Фридерик Шопен. Однако располагался он не в роскошном особняке, а в типичном английском секционном доме, где соседей разделяла лишь тонкая стена.

О шарманщиках, особенно ему ненавистных, Карлейль писал 8 февраля 1853 г. своей сестре Джин: «И вот венец всего: несчастный ломбардец (загорелый юнец с южной стороны Альп) со своей шарманкой явился, чтобы, вращая ее ручку, намолоть себе кусок хлеба. Возникает вопрос, не следует ли мне если уж не убить его, то вызвать полицию или просто перейти на другую сторону дома, в ванную комнату? Конечно, нужно выбрать последний вариант; я так и делаю, ведь звук шарманки нищего похож на рев осла, и везет ее осел, и играет на ней, с позволения сказать, осел!»

Чтобы спрятаться от шума, в 1843 г. Карлейль обустраивает себе звуконепроницаемую комнатку под крышей, в которой он может не слышать «гром фортепьяно». Его жене Джейн пришлось принять самое активное участие в этой работе. «Моя здешняя комнатка – курьез, подобный которому тебе едва ли приходилось видеть, – писал Карлейль матери 9 ноября 1843 г. – Пространство, отделенное от моей спальни, примерно 7 или 8 квадратных метров, на стенах обои, окно выходит на ухоженный сад, из него видны деревья, вдалеке – дома; сейчас там есть камин, книжная полка, мой письменный стол и стул. Я сижу, возвышаясь над шумом мира сего, полный решимости не допустить ни единого смертного в свой личный уголок; мне в самом деле начинает это нравиться». Однако его надежды были обмануты, комната не решила проблемы. Карлейль продолжал слышать высокочастотные звуки – тише, «но все-таки совершенно ясно», так что его ипохондрическая борьба с шумом продолжалась. «Держаться вдалеке от шума сложно, если вообще возможно. Для такого тонкокожего бедняги, как я, нет ничего хуже этого!» – отметил Карлейль в письме сестре от 8 апреля 1846 г.

Десять лет спустя он перестроил и расширил свою комнату отдыха. Джейн рассказывала своей кузине, как рабочие забивали оконные щели хлопковой ватой. Преисполненный радужных надежд, Карлейль пишет своему брату Джону 27 января 1854 г.: «Теперь мне уже не помешает никакой звук; наш сосед справа обязан соблюдать тишину под угрозой штрафа – это его утихомирит». Увы, не помогло и это. Шум продолжал достигать ушей Карлейля. Джейн со страхом следила за душевным состоянием супруга. Она измотана. «Карлейль не может уснуть в новой комнате, – пишет она кузине. – Его забитые ватой ставни закреплены таким количеством винтов и задвижек, будто в сумасшедшем доме». По ночам он не спит и бродит по дому. Джейн тоже лежит без сна, с колотящимся сердцем, и прислушивается. «Но я боюсь вмешиваться, и даже предлагать какую бы то ни было помощь – а вслед за такими ночами приходят такие же дни!»

Карлейль не понимал, как сильно мучает жену своей чувствительностью к шуму. Лишь после ее смерти – Джейн Уэлш умерла в 1866 г. в возрасте 65 лет – он открыл ее письма и дневники. Глубоко потрясенный тем, как глух он был к ее тревогам и заботам, Карлейль опубликовал письменное наследие той, которую в своих письмах часто называл по-немецки «золотком» или «горячо любимой женушкой».

Генрих Гейне завещал ни в коем случае не хоронить его на парижском кладбище Пер-Лашез – только на Монмартре, «потому что там гораздо тише и меньше беспокойства». Вильгельму Бушу (1832–1908) «сельская тишина» была милее всего, как он писал в 1902 г. после визита во Франкфурт-на-Майне. Поэт вновь и вновь бежал от городского шума в свою вольфенбюттельскую идиллию. Однако и там его настигал шум повседневной жизни. Лязг ножей и вилок, хлопанье дверьми, шум детских игр мешали Бушу и приводили его в ярость, вспоминали много лет спустя его племянники Адольф, Герман и Отто Нёльдеке. Один из величайших философов XIX в. Артур Шопенгауэр (1788–1860) тоже страдал от лишних звуков. Лично он чувствовал себя жертвой пролетариата. В опубликованном в 1851 г. тексте «О трескотне и шуме» он жалуется на рабочий класс. Шум якобы является оружием людей ручного труда против людей умственного труда. Его тезис: наименее восприимчивы к шуму те, кто так же мало чувствителен к «поэзии и произведениям искусства, короче говоря, ко всем впечатлениям духовного характера». Иначе говоря: глупые и необразованные люди надежно защищены от воздействия громких звуков. У Шопенгауэра наготове даже физиологическое объяснение: «Это зависит от косности и тяжеловесной структуры их мозгового вещества»[85][253].

Лишь немногие интеллектуалы открыто выражали свое беспокойство из-за возможного влияния шума на других людей. Для писателя Эмиля Золя (1840–1902) шум был символическим выражением тягот его эпохи, которые могут угрожать самому существу человека. В частности, он полагал, что железнодорожный транспорт, как грубое насилие над чувствами, является причиной психических расстройств, глухоты и прочих болезней. Его роман «Человек-зверь» (1890) – это притча о современности и шуме. Действие происходит на железной дороге между Парижем и Гавром. Свист паровозных гудков, мерный грохот, мелкая дрожь сопровождают и символически отражают злодеяния людей, окружающих машиниста Жака. В этих акустических декорациях разыгрывается шокирующая драма насилия, интриг, убийства, ревности и психической деформации. Здесь звуки возвещают не прогресс, ведущий к лучшей жизни, а гибель, разрушение, катастрофу.

Паровоз – не достижение, не благо цивилизации, а ревущее исчадие ада. В шесть часов утра на вокзале, пока готовится к отправлению скорый поезд Париж – Гавр, начальник станции Рубо строит план убийства опекуна своей супруги, совратившего ее еще девочкой: «Из глубины этого погруженного во мрак хаоса доносились всевозможные звуки, слышалось мощное, лихорадочное дыхание паровозов, раздавались резкие свистки, напоминавшие пронзительные крики насилуемых женщин»[86]. Упомянутый опекун станет лишь одной из множества жертв. В последней сцене романа поезд везет французских солдат на фронт Франко-прусской войны (1870–1871). Машинист Жак и его кочегар начинают драку и падают на рельсы, теперь паровозом никто не управляет, а он продолжает нестись сквозь ночь, увозя вагоны с поющими солдатами, которых ждет отнюдь не светлое будущее. «Что ему было до жертв, раздавленных на его пути! Несмотря ни на что, он стремился к будущему, стоило ли обращать внимание на пролитую кровь!»

Золя жил прямо у железной дороги, проходившей через Меден, к северо-востоку от Парижа. Возможно, именно она вдохновила его на создание этого романа. Его отец Франсуа Золя был одним из тех, кто стоял у истоков истории железнодорожного транспорта. Как инженер, состоящий на службе у австрийского императора, он участвовал в строительстве первой линии дальнего следования, проложенной в Европе. Дом Эмиля Золя, в котором теперь находится музей писателя, расположен прямо у рельсов – всего в 40 метрах от рева и грохота поездов.

Под высоким напряжением: когда электричество усиливало шум

У нас перерыв. В нашем уголке сейчас тихо, а сверху по-прежнему грохочет гром. Наконец я могу дать отдых руке. Сам господин Эйфель поднялся к нам на первую платформу, и бригадир, оживленно жестикулируя, объясняет ему проблему. Эйфель стоит в своем длинном пальто, молчит, только кивает. Я не могу разобрать, что говорит ему бригадир, потому что мужчины возле меня работают очень громко. Каждый удар по заклепке – будто удар в набат, и вся наша платформа вздрагивает. Даже не знаю, о чем разговор, ведь работа, собственно говоря, идет по плану. Вчера мы вогнали более 800 заклепок, раскаленных до такой степени, что мне стало страшно, не растекутся ли они. Старый Бертран насмешливо улыбается своим беззубым ртом. Он заметил затычки в моих ушах. Они жесткие и давят, зато хорошо защищают от шума. Пусть себе смеется – он почти оглох, а я не хочу повторить его судьбу. Эйфель кивает в последний раз, после чего начальник поворачивается к нам и дает знак продолжать работу. Молодой Элиан держит раскаленную заклепку щипцами, огромный бельгиец бьет по ней. Грохот невероятный, я бы с удовольствием отдал юноше пару новых ушных шариков, но у меня только одна пара. Я придерживаю конец стержня и слежу, чтобы он более-менее ровно держался в отверстии. Каждый раз по восемь ударов, затем небольшая пауза, чтобы накалить докрасна стержень следующей заклепки. Еще шесть часов за работой, и я наконец смогу отправиться к своей милой Мари.

Шум очень тесно связан с прогрессом, а зародыш его может нести в себе любая технология, даже та, от которой этого никак не ожидаешь. Движение электронов, само по себе абсолютно тихое, лежит в основе некоторых оглушительно громких феноменов. Газ в первых энергосистемах Нового времени тек по трубам, приглушенно гудя. Только если он начинал шипеть, требовалась крайняя осторожность. И современная система коммуникаций, которая охватывает всю планету и позволяет нам 24 часа в сутки обмениваться самыми разными звуками, покоится на беззвучных основах, заложенных учеными и изобретателями XIX в.

В XIX в. газ и электричество постепенно стали важнейшими факторами модернизации наряду с энергией пара. Новые технологии развивались и распространялись по миру с головокружительной скоростью, радикально меняя его акустический облик. От первых опытов британца Уильяма Мёрдока (1754–1839) с фонарем, в котором горел наполненный газом свиной пузырь, до освещения его собственного дома – 1792 г. – прошло всего несколько лет. В 1816 г. на улицах Лондона стояло уже более 7000 газовых фонарей, а несколько лет спустя уже 50 английских городов обзавелись своими газовыми заводами. За ними последовали Париж (1820), Ганновер (1825), Берлин (1826). Ранее улицы больших городов освещали тусклые фонари, наполненные рапсовым маслом или нефтью.

Газ, который получали преимущественно при перегонке каменного угля, внезапно превратил ночь в день – и самым непосредственным образом повлиял на ее акустический облик. Теперь окончание дня могло вовсе не означать наступление покоя и тишины. Суета и бурная деятельность сместились на вечернее и ночное время. В XIX в. население некоторых городов больше не могло рассчитывать на отдых с наступлением темноты. Комендантский час стал достоянием прошлого, улицы практически никогда не пустовали. Ночным гулякам больше не приходилось носить с собой фонари, торговля и дорожное движение могли продолжаться и после захода солнца, а строительные работы оказалось даже удобнее проводить ночью, потому что в это время суток дороги были свободнее. Та ночная жизнь, которую мы ведем сейчас, стала возможна только после внедрения газового освещения в городах, а появившееся позже электричество еще ускорило данный процесс. Во второй половине XIX в. росло количество жалоб на нарушение ночного покоя. В 1854 г. жителям Мюнхена в течение нескольких недель мешали «музыканты, подолгу играющие ночью в саду». После этого Королевское управление полиции запретило исполнение «музыки на каких бы то ни было духовых инструментах во всех заведениях общественного питания»[254]. В 1868 г. в Аугсбурге фабричные рабочие воспротивились организации «ночных увеселений владельцем кофейни», поскольку им нужно было утром рано вставать[255]. По их словам, «ни один патруль» полиции «совершенно непостижимым образом» не обнаружил «ни следа подобных безобразий».

Процесс открытия электричества проходил так же стремительно. Первую работающую батарею изобрел итальянец Алессандро Вольта (1745–1827) в 1800 г., а в 1837-м уже появился первый электродвигатель постоянного тока. Начиная с 1880 г. по всему миру стали возникать первые локальные электросети, которые работали от постоянного тока, – технология, которую в США продвигал Томас Альва Эдисон (1847–1931). Однако подлинный прорыв в системе электроснабжения ознаменовали разработки в области переменного тока, проведенные Николой Теслой (1856–1943) и соперником Эдисона Джорджем Вестингаузом (1846–1914). На промышленной выставке 1879 г. в Берлине мир впервые увидел электрифицированную железную дорогу[87]. В том же году Вернер фон Сименс (1816–1892) впервые употребил термин «электротехника», а плотник одного из лионских театров получил первое в истории смертельное поражение током: он нечаянно коснулся провода под напряжением 250 вольт[256].

https://youtu.be/k8lXOnsvD80?si=KNmDG12gIAqyJyr0

27. Шумные электроны

Электричество (Немецкий музей в Мюнхене), XIX в.

Какой шум может создавать сам по себе тихий поток электрических частиц, нагляднее всего демонстрирует экспозиция отдела высоковольтного напряжения в Немецком музее Мюнхена. Когда старший сотрудник зала демонстраций начинает повышать напряжение, в воздухе слышно интригующее потрескивание. На отметке 280 000 вольт происходит электрический пробой – взрыв, глубокий рокот, резкий металлический звук, будто работает гигантская электробритва. В этот момент большинство взрослых и почти все дети зажимают уши. Молнии бьют как плети, они оглушительно трещат и грохочут. Это похоже на шум проливного дождя, только в тысячу раз громче – настоящий акустический ад, который может продолжаться бесконечно, пока хватает тока. Демонстрация заканчивается ударом лабораторной молнии – электрического разряда напряжением 1,2 мегавольта и силой тока 3000 ампер. Теперь уши зажимают все. И все видят самое серьезное свидетельство намерений человека подчинить себе силы природы. Молния, этот вековечный символ всемогущества богов, создается в лабораторных условиях и служит людям в устроенном для них развлекательном и поучительном зрелище.

Начиная с XIX в. именно электрический ток формировал акустический облик мира: благодаря ему гудели электродвигатели, потрескивали электростанции, стучали и клацали телеграфные приборы. Благодаря ему возникли радиоэлектроника и телефон, а впоследствии – радио и кинематограф. Электрические дверные звонки (1831) разместились у входных дверей. На улицах появились электрические фонари – сначала они сосуществовали с газовыми, а впоследствии полностью вытеснили их. В ночи горели огни реклам. Самые разные приборы привносили новые звуки в жилище. Холодильники (1876) гудели, потолочные вентиляторы (1882/87) свистели. А в 1890 г. в Лондоне загрохотала первая электрифицированная линия метро – Железная дорога Сити и Южного Лондона (City and South London Railway), которая стала предшественницей всемирно известного Лондонского метро (London Underground). Хотя подлинная эпоха электроэнергии наступит лишь в XX в., ее основы были заложены самое позднее в 1890 г.

В конце XIX в. люди надеялись, что электричество сделает мир не просто комфортнее, но и тише. Оно должно было приглушить шум, поднятый паровыми машинами, фабриками, двигателями внутреннего сгорания. «Электрическая железная дорога» в Берлин-Лихтерфельде стала первой на свете трамвайной линией, работавшей на электрической тяге. Она «прекрасно зарекомендовала себя», писала Coburger Zeitung в мае 1881 г., вскоре после ее открытия[257]. Берлинцы были в восторге от этой 2,5-километровой линии. Маленький, будто из детского аттракциона, трамвайчик с электровозом был рассчитан на 20 пассажиров. Ни цокот лошадиных копыт, ни бряцанье сбруи не мешали наслаждаться поездкой. «Электрический двигатель расположен в полу между колесами, работает бесшумно, почти невидим, совершенно не бросается в глаза», – удивлялись журналисты. Электрическому трамваю, полагают они, «суждено большое будущее»[258].

Эту замечательную новинку разработал не кто иной, как Вернер фон Сименс. В 1883 г. новый транспорт появился в Вене и в английском Брайтоне, а затем и во многих других городах по всему миру. Однако возложенных на него надежд он не оправдал. Напротив, «электричка», как ее стали называть, оказалась неожиданно шумной: ее колеса стучали по рельсам, она скрипела и скрежетала на поворотах, монотонно и раздражающе звенел ее электрический звонок. Не следует забывать также о сотнях тысяч пассажиров, которые ежедневно перемещались на новом транспортном средстве. Шум города только усиливался.

Некоторые даже сейчас считают электричество весьма подозрительным. Однако в XIX в. люди были в восторге от того, как радикально оно изменило сферу коммуникации. Передавать новости быстро, почти молниеносно было тысячелетней мечтой человечества – и наконец она исполнилась. Колыбелью этого эпохального открытия стали не США, а немецкий городок Гёттинген. Именно здесь в мае 1833 г. в одном из помещений университета Карл Фридрих Гаусс (1777–1855) и его коллега Вильгельм Эдуард Вебер (1804–1891) начали использовать первый в истории электромагнитный телеграф – деревянный треножник с металлическим листом, рычагами и проводами. Этот знаменитый телеграф Гаусса – Вебера стал началом новой эпохи: путь к изобретению телефона, радио и интернета открылся именно тогда.

В конце марта 1833 г. двадцатидевятилетнему Веберу пришлось поработать альпинистом. Ему потребовались все его силы и ловкость, чтобы проложить 1,1 км двухжильного кабеля с крыши физического кабинета Гёттингенского университета через башню церкви Св. Иоанна к городской обсерватории, где располагался кабинет Гаусса. Ни одна живая душа ничего не услышала, когда в один из пасхальных дней 1833 г. двое ученых впервые связались друг с другом по телеграфу. Электромагнитная катушка передавала импульс магнитной палочке, находящейся в обсерватории, и заставляла ее двигаться вправо или влево. Гаусс и Вебер заранее разработали код для передачи сообщений. Какого содержания была первая в мире телеграмма, точно неизвестно. Традиционно считается, что в ней были два слова: «Михельманн придет». Добавляют, что упомянутый Михельманн, университетский привратник, добрался до обсерватории раньше, чем переданное Вебером Гауссу предупреждение.

Впрочем, возможно, содержание первой телеграммы было более глубокомысленным. «Знание прежде мнения; бытие прежде видимости» – такие слова обнаружили историки в рукописных заметках Гаусса, касающихся его телеграфного кода. Подсчеты современных исследователей показали, что передача сообщения длилась четыре с половиной минуты, а Гаусс был уверен, что он изобрел нечто новаторское и невероятно важное. В ноябре 1833 г. он писал своему другу, бременскому врачу Генриху Кристиану Маттиасу Ольберсу, что они с Вебером уже обменялись множеством «слов и небольших фраз»: «Этот способ телеграфирования имеет то приятное преимущество, что его использование возможно в любую погоду и время суток… Я уверен, что с применением достаточно крепкой проволоки таким же способом можно будет мгновенно передавать сообщения из Гёттингена в Ганновер или из Ганновера в Бремен»[259].

Человеком, который усовершенствовал изобретение Гаусса – Вебера, вывел его на рынок и сделал популярным по всему миру, стал американский художник и дизайнер Сэмюэл Морзе (1791–1872). В 1837 г. он прикрепил к мольберту бумажные полоски и маятник, который приходил в движение при подаче электромагнитного импульса. Знаменитый писк телеграфного аппарата и морзянка появились лишь без малого десять лет спустя, в мае 1844 г., когда между Вашингтоном и Балтимором была налажена первая в истории действующая телеграфная связь. 24 мая 1844 г. изобретатель лично отправил по ней первое сообщение с помощью запатентованной им азбуки Морзе: «What hath God wrought» («Чудны дела Твои, Господи»). Этот библейский стих, превращенный в точки и тире, отправился из зала Верховного суда вашингтонского Капитолия в Балтимор, 60-километровое расстояние он преодолел всего за несколько секунд.

Писк аппарата Морзе стал символом Нового времени. Он означал прогресс – и сообщал о войнах и катастрофах. Он сближал людей – сначала горожан, а затем и жителей сельской местности. Он объединял континенты. Наступала эпоха глобальной коммуникации в реальном времени.

Уже в 1850 г. началась прокладка подводных телеграфных кабелей. Первый из них протянулся от Дувра до Кале, установив сообщение между Англией и Францией. Попытки связать Европу с Северной Америкой многократно терпели неудачу. Кабель или рвался, или ржавел, или же не хватало кораблей, которые могли бы взять на борт огромный моток медной проволоки. В 1866 г. эстафету принял «Great Eastern», переоборудованный в кабельное судно. Мировая общественность напряженно следила за его путешествием по Атлантике. «418 миль кабеля проложены, – сообщали находившиеся на борту инженеры 5 сентября. – Изоляция и связь превосходные. Погода хорошая. Все в порядке»[260]. Через несколько недель они закончили свою работу. С 1866 г. между островом Валеншия на юго-востоке Ирландии и головной станцией в деревне Хертс-Контент на Ньюфаундленде существовала стабильная телеграфная связь. Этой линией пользовались целых сто лет, до 1966 г. В год смерти Морзе – 1872-й – мир уже был опутан плотной сетью телеграфных кабелей.

Хотя успехи были потрясающими, изобретатели XIX в. не желали останавливаться на достигнутом. Экспериментальное доказательство существования электромагнитных волн гамбургским физиком Генрихом Герцем позволило начать разработки в области беспроводной коммуникации. То, что весь мир начал слушать новости по радио, является заслугой одного молодого итальянца из Болоньи, который разработал новую технологию передачи информации – сначала лишь звуковых сигналов, затем и человеческой речи. Его звали Гульельмо Маркони (1874–1937). Уже в двадцатилетнем возрасте он конструировал первые передатчики и приемники, а в середине 1896 г. запатентовал свое изобретение в Великобритании[88]. В 1899 г. ему удалось установить радиосвязь через Ла-Манш, а 18 января 1903 г. – совершить настоящее чудо. Он построил станцию приема и передачи радиосигнала с 60-метровыми мачтами на мысе Кейп-Код (США) и установил оттуда связь со станцией в Корнуолле (Англия). Президент Теодор Рузвельт и король Эдуард VII радостно обменялись приветствиями.

Несколько дней спустя в Нью-Йорке состоялся торжественный банкет в честь этого события. Вместо цветов длинные столы украшали маленькие аппараты Маркони (приемники и передатчики), которые должны были продемонстрировать гостям возможности нового изобретения. Среди приглашенных был и Томас Альва Эдисон, который сел к одному из приборов и начал общаться с Маркони. Попискивая, беспроводной передатчик отправлял сообщение на другую сторону зала; многочисленные почетные гости затаили дыхание. «Хорошо ли Вы покушали?» – протелеграфировал Маркони через стол своему знаменитому гостю, на что тот отвечал: «Неплохо, а Вы?»[261] Редкостная банальность. Обычно сообщения были серьезнее. Вскоре после полуночи 14 апреля 1912 г., когда «Титаник» столкнулся с айсбергом, его радист Джек Филипс, сотрудник компании Маркони, по приказу капитана Эдварда Смита передал сигнал бедствия CQD (Come Quick, Danger) и вслед за ним – «ss titanic ran into iceberg. sinking fast» («пароход титаник столкнулся с айсбергом. быстро тонет»). Его коллега Гарольд Брайд посоветовал ему подавать сигнал иначе – три точки, три тире, три точки: SOS. Возможно, это наш последний шанс, якобы сказал Брайд Филипсу. До того момента оба радиста были заняты в основном тем, что передавали приветы отдыхающих пассажиров друг другу. В два часа ночи капитан последний раз вошел в радиорубку и освободил радистов от их обязанностей. Оба нашли себе место в складной шлюпке, но, когда «Титаник» стал погружаться под воду, поднятая им волна опрокинула и перевернула лодочку. Брайд сумел забраться на нее и спасся, а Филипс – первый на свете радист, передавший сигнал SOS, – погиб в водах Атлантики.

Маркони предложили бесплатный билет на первый рейс, однако он не принял предложение. Ему нужно было работать, поэтому он забронировал себе место на «Лузитании», которая отплыла на три дня раньше «Титаника».

https://youtu.be/snkwsU98QlQ?si=FVq1G2aQZmEPeMx-

28. Писк телеграммы

1912 г. Последние сигналы из радиорубки «Титаника» (имитация)

От потока радиотелеграмм было рукой подать до передачи звуков, голосов и даже музыки. Изобретение телефона стало кульминацией технического прогресса XIX в. Впервые в истории люди могли говорить друг с другом, даже если их разделяло значительное расстояние. Сначала качество звука было плохим, однако слова собеседника были слышны достаточно ясно и отчетливо. Просто чудо – даже на фоне той богатой сенсациями эпохи.

В 1877 г. немецкие газеты опубликовали первые сообщения о новом «говорящем телеграфе» из Америки. 12 января 1881 г. в Берлине начались испытания первой публичной телефонной сети с 48 коммутаторами – сенсация для жителей столицы. За Берлином последовали Мюльхаузен, Гамбург и Штутгарт. «Потрясающе отчетливо» слышно пение из Оперы, сообщала одна из мюнхенских газет об установленном «американском микрофоне», который передавал звук в Главное почтовое отделение Мюнхена, на расстояние 7 км[262]. В 1889 г. в Берлине насчитывалось уже 10 000 телефонных подключений, а через двадцать лет – уже более миллиона во всей империи. Начался век телекоммуникаций.

Вместе с телефоном в жизнь людей вошел совершенно новый опыт. Теперь новости врывались в их жилище без предупреждения, без стука в дверь, без церемоний. Телефонный звонок был просто предназначен для того, чтобы нарушать тишину и покой личного пространства.

https://www.firstsounds.org/sounds/Scott-Feaster-No-44.mp3

29. Мелодия из консервной банки

1860 г. Народная песня «В лунном свете» (Au clair de la Lune, запись на фоноавтограф)

Вплоть до середины XIX в. звук был неуловим – отзвучав, он мог больше никогда не повториться. Все изменил один француз, который зарабатывал себе на жизнь печатью и продажей книг. Его звали Эдуард-Леон Скотт де Мартенвиль (1817–1879), и в 1857 г. в Париже он изобрел фоноавтограф. Это был первый в истории человечества аппарат, который мог записывать звук. Прибор Скотта состоял из конуса-рупора, мембраны, покрытого копотью черного цилиндра и свиной щетины. Правда, проигрывать записанное он не умел. Хотя изобретательный книготорговец так и не смог послушать собственные звукозаписи, следующим поколениям это удалось. 9 апреля 1860 г. Скотт записал французскую народную песню «Au clair de la Lune», а в 1861 г. отдал результат на хранение во Французскую академию наук. В 2008 г. специалисты смогли расшифровать следы звуковых волн на цилиндре, так что теперь мы можем услышать самую старую аудиозапись человеческого голоса. В интернете она доступна каждому. Звук похож скорее на жужжание насекомого, но это все равно потрясающе.

Устройство, которое могло не только записывать, но и воспроизводить звук, смог сконструировать лишь легендарный американец Томас Альва Эдисон – ровно через двадцать лет после Скотта де Мартенвиля. В патенте, выданном в декабре 1877 г., Эдисон называл свой фонограф «говорящей машиной». Чтобы записать звук, нужно было привести в движение цилиндрический барабан (фонографический валик), покрытый оловянной фольгой, на которой игла, связанная с мембраной звуковой коробки, выдавливала винтовую канавку переменной глубины (позже фольгу на валике заменил слой воска). Первым словом, которое фонограф сохранил на века, стало произнесенное самим Эдисоном «Hello». Чтобы воспроизвести сделанную таким образом запись, требовалась уже другая звуковая коробка – предшественница современных стереосистем и MP3-плееров. Все эти изобретения изумляли и привлекали внимание, однако у них был один существенный недостаток. Они оставались предметом роскоши, дорогим и труднодоступным. Большинство людей могли ни разу не испытать это странное, немного жутковатое ощущение – слышать бестелесный голос или сыгранную на невидимых инструментах музыку.

https://archive.org/details/EDIS-SCD-02

30. Бестелесные голоса

1877 г. Томас Альва Эдисон, «Mary Had a Little Lamb», запись 1927 г.

Недавно был обнаружен потрясающий фонодокумент, который прежде считался утерянным. Эту запись сделал Адельберт Теодор Вангеманн (1855–1906), ассистент Эдисона. 7 октября 1889 г. он был принят рейхсканцлером Германии Отто фон Бисмарком в его замке Фридрихсру у Гамбурга. Вангеманн явился с необычной просьбой: он хотел, чтобы великий политик сказал что-нибудь в рожок фонографа, и показал ему необычную машину. Пожилой господин не заставил себя упрашивать. Для начала он продекламировал текст английской народной песни «Three Jolly Rogues», потом процитировал стихотворение Людвига Уланда, студенческий гимн «Gaudeamus igitur» и фрагменты «Марсельезы». В 2012 г. американские ученые обнаружили эту запись в архиве, и сейчас ее вновь можно услышать – правда, стоит большого труда понять, что именно говорит канцлер.

https://home.nps.gov/media/video/view.htm?id=2C341906-155D-451F-6779B4CF633B8F7E

31. Исторические слова

1889 г. Говорит Отто фон Бисмарк (фонограф Эдисона)

Две недели спустя Вангеманн запечатлел на восковом валике голос Гельмута Карла Бернхарда фон Мольтке (1800–1891). Это единственная запись, на которой мы можем услышать голос человека, рожденного еще в XVIII в. Ирония судьбы: при жизни Мольтке считался немногословным человеком и имел прозвище Молчун. Голос восьмидесятилетнего генерал-фельдмаршала звучит по-военному четко и молодцевато, когда он расхваливает фонограф: «Это новейшее изобретение господина Эдисона поистине достойно удивления. Благодаря телефону[89] даже тот человек, который давно лежит в могиле, может возвысить свой голос и обратиться к новому времени». А в декабре 1889 г. Вангеманн был в Вене и там сделал первую в истории запись фортепьянного концерта: великий композитор Иоганн Брамс играл собственное произведение, Венгерский танец № 1.

Телефон, телеграф, фонограф, газовый мотор, автомобиль, швейная машина, лифт, даже электрический стул – все эти изобретения впервые демонстрировались публике на всемирных промышленных выставках, которые были символом прогресса той эпохи. Первую из них открыла королева Виктория 1 мая 1851 г. в лондонском Гайд-парке. Это был парадный смотр всего, что светится, ездит и шумит. «С этого момента машины и человеческий дух становятся победителями и покорителями мира», – резюмировала одна из немецких газет[263].

Венцом века инноваций стала Всемирная выставка 1889 г. в Париже. Построенная для этого мероприятия Эйфелева башня станет иконой XIX в., но тогда этого еще никто не предполагал. Строили ее два года. Стук молотов со стройплощадки на Марсовом поле гремел над Сеной и был слышен на большом расстоянии. Забивать раскаленные клепки – занятие само по себе громкое, а металлическая конструкция была отличным резонатором, существенно усиливавшим звук. С января 1887 до марта 1889 г. в центре Парижа творилось нечто поразительно хаотичное, шумное, грязное, но в то же время восхитительное. Шум стройки, впрочем, людей особенно не возмущал. Предметом дискуссий стала сама аскетичная конструкция. Эйфелева башня, этот обнаженный железный скелет, стала маяком шумного Нового времени, символом индустриализации, прогресса, развития технологий. Ее облик, ее агрессивная мощь буквально кричали о том, что человек может все.

Александр Гюстав Эйфель (1832–1923), по образованию химик, строил мосты, вокзалы, церкви и виадуки, прежде чем ему удалось поучаствовать в создании другого великого символа. Он разработал проект опорного каркаса статуи Свободы и после этого стал признанным корифеем идеологически заряженной архитектуры. Однако идея несущей конструкции Эйфелевой башни принадлежала не самому Эйфелю, а одному из инженеров его бюро – эльзасцу Морису Кешлену (1856–1946). Именно он сделал первый набросок, из которого вырос план, возможно, самой знаменитой в мире постройки. Башню собрали более чем из 18 000 деталей, изготовленных из низкоуглеродистого кованого железа. Соединить их методом сварки было нельзя – только склепать, для чего рабочим потребовалось 2,5 млн стальных заклепок. Башню собирали из готовых деталей, как конструктор. Рабочие, которые занимались клепкой (на тот момент, пожалуй, самым громким видом деятельности на стройке), были организованы в группы по четыре человека. Один нагревал заклепку на переносном горне, второй брал ее щипцами и вставлял в заранее просверленное отверстие. Самая ответственная и шумная работа была у двух оставшихся: третий рабочий удерживал раскаленную головку заклепки в отверстии, а четвертый бил по ней кувалдой, формируя с другой стороны замыкающую головку.

https://home.nps.gov/media/video/view.htm?id=2C35B859-155D-451F-67545AF1BDA6C9AC

32. Говорит великий молчун

1889 г. Гельмут Карл Бернхард фон Мольтке (фонограф Эдисона)

Башня должна была стоять у входа на промышленную выставку и напоминать о столетнем юбилее Французской революции. Однако уже во время строительства выяснилось, что многим парижанам эта постройка не по душе. 14 февраля 1887 г. французские интеллектуалы, среди которых были Александр Дюма и Ги де Мопассан, опубликовали открытое письмо «против возведения бесполезной и чудовищной башни Эйфеля в центре нашей столицы». Башня «опозорит Париж», над ней будут смеяться многочисленные заграничные гости. Она похожа на «огромную черную фабричную трубу, которая своей варварской массивностью» задавит Нотр-Дам и другие архитектурные сооружения[264].

«И в самом деле, она некрасива», – высказался репортер одной из немецких газет, посетив строительную площадку за год до открытия башни[265]. Однако, в отличие от французов, немецкие наблюдатели были уверены, что ее ждет успех. «Можно рассчитывать на то, что многие сотни тысяч из миллионов посетителей выставки осмелятся подняться вверх, хотя это удовольствие обойдется им недешево». Тогда еще всерьез рассматривались планы разместить на Эйфелевой башне «огромные эоловы арфы, китайские гонги с огромными колотушками и трубы, которые образовывали бы гармонику», так что «могла бы все время звучать музыка ветра – от зефирного пианиссимо до бурного фортиссимо». Так что башня нашумит и без парламентских дебатов, заключает корреспондент. «Ведь подлинная и, пожалуй, единственная цель всего этого рукотворного чуда – создавать шум»[266].

Еще выше, еще больше, еще громче – казалось, ничего невозможного больше нет. Летописцем индустриального века и его шума стал писатель Жюль Верн (1828–1905). Фырчащие, мерно стучащие, пыхтящие, шипящие, грохочущие машины, рожденные его провидческой фантазией, обогатили не только его литературные произведения. Они сформировали эпоху прорыва, век технологий и связанных с ними надежд на лучшую жизнь, а кроме того, предвосхитили будущее. В «Путешествии к центру Земли» (1864) рокочут вулканы и мерцают шаровые молнии, в романе «Двадцать тысяч лье под водой» (1869–1870) капитан Немо погружается в морские пучины на подводной лодке «Наутилус», а герой «Вокруг света за 80 дней» Филеас Фогг использует все транспортные средства своего времени – пароходы разного типа, железные дороги, аэростат; подгоняют его телеграммы-молнии, летящие из Америки в Европу по только что проложенному трансатлантическому кабелю.

В романе «С Земли на Луну» (1865) Жюль Верн, предвосхищая космические полеты, заимствовал идеи из арсенала современной ему военной техники, которая в 1860-х гг. переживала свой расцвет. Чтобы отправить на Луну людей, балтиморский Пушечный клуб строит во Флориде гигантскую пушку и заряжает ее пироксилином. Снарядом является капсула, в которой находятся три человека и две собаки. Выстрел из пушки производит сильнейшие опустошения. «Раздался ужасный, неслыханный, невероятный взрыв! Невозможно передать его силу – он перекрыл бы самый оглушительный гром и даже грохот извержения вулкана. Из недр земли взвился гигантский сноп огня, точно из кратера вулкана. Земля содрогнулась, и вряд ли кому из зрителей удалось в это мгновение разглядеть снаряд, победоносно прорезавший воздух в вихре дыма и огня»[90][267].

Осматривая Всемирную промышленную выставку 1867 г. в Париже, немецкий писатель Фридрих Вильгельм Хаклендер (1816–1877) оказался в огромном выставочном зале, где гигантские паровые агрегаты с помощью тяжелых ремней трансмиссии приводили в движение множество станков. «Удивительно, как быстро мы привыкли к рыку, свисту, жужжанию и стрекоту машин, – писал популярный тогда автор. – Так, с чувством некоего щемящего страха смотрели мы на крупповскую пушку из литой стали с ее остроконечными фугасными снарядами весом тысячу фунтов каждый, ведь один-единственный выстрел из такого орудия мог уничтожить все эти творения человеческого духа»[268].

Уже через три года эти пушки действительно ударят по Франции.

Как звучала война индустриальной эпохи

В результате промышленной революции война стала звучать по-другому. Ураганный огонь и многочасовые перестрелки с укрепленных позиций пришли на смену классической маневренной войне и полевым сражениям, в которых был так успешен Наполеон еще в начале века. Крымская война (1853–1856), Гражданская война в США (1861–1865) и Франко-прусская война (1870–1871) уже предвосхищали будущее. Это были первые войны на истощение, в которых использовалось новое оружие, обладающее колоссальной разрушительной силой.

Когда Лев Толстой (1828–1910) в «Войне и мире» (1865–1869) описывал вторжение Наполеона в Россию, он не понаслышке знал, о чем пишет. Будучи офицером артиллерийской бригады, он оказался на Крымской войне и участвовал в одном из самых знаменитых сражений XIX в. – обороне Севастополя (1854–1855). Окопавшись на своих позициях, русские и союзные Турции англичане и французы вели огонь почти год и потратили за это время более миллиона гранат. «То как будто взрыв потрясал воздух и невольно заставлял вздрагивать, то быстро друг за другом следовали менее сильные звуки, как барабанная дробь, перебиваемая иногда поразительным гулом, то все сливалось в какой-то перекатывающийся треск, похожий на громовые удары, когда гроза во всем разгаре и только что полил ливень»[91], – пишет Толстой о бомбардировке города в одном из «Севастопольских рассказов»[269].

Издававшаяся в Пассау Donau-Zeitung описывала ситуацию в осажденном Севастополе под заголовком «Восточный театр боевых действий». «Нас бомбардируют день и ночь», – телеграфировал военный корреспондент с места событий. Французская армия открыла «сокрушительный огонь» по укреплениям. Во всем городе выбиты окна, улицы усыпаны осколками снарядов. «День еще можно перетерпеть, однако становится невыносимо тяжело ночью, когда уставшее тело просит отдыха, но не может его найти из-за грохота бомб, треска гранат и леденящего душу свиста зажигательных ракет»[270].

Это была первая война нового типа. Британские нарезные винтовки «Энфилд» попадали точно в цель с расстояния 800 м, что в четыре раза превышало дальнобойность русского оружия. Военные историки подсчитали, что за время Крымской войны было сделано примерно 150 млн выстрелов из винтовок и 50 млн – из пушек. Этот конфликт считается первой медийной войной в истории. Благодаря телеграфу новости с фронта достигали Парижа всего за несколько часов – вместо двух недель. Уильям Говард Рассел (1820–1907), один из первых военных корреспондентов, отправлял в Лондон самые свежие сводки с места событий. Пионеры военной фотографии, такие как Роджер Фентон (1819–1869), делали на поле боя снимки, которые распространялись по всему свету. Все газеты постоянно писали о войне, и даже возникающая индустрия развлечений обращалась к этой теме. Большие панорамы из папье-маше, огромные рельефы Севастополя, фотографии Фентона и театральные представления с применением пиротехники привлекали тысячи зрителей в Париже и Лондоне.

В ходе Датско-прусской войны 1864 г.[92] начало намечаться превосходство немецкой оборонной промышленности. В сражении при Дюббеле высокоточная и высокотехнологичная прусская артиллерия нанесла сокрушительный удар по датским войскам. Стальные пушки, произведенные в мастерских сталелитейного магната Альфреда Круппа (1812–1887), наголову превосходили бронзовые датские орудия в мощности и дальности стрельбы. Находясь на безопасном расстоянии, прусские канониры обстреливали противоположную сторону залива Фленсбург-фьорд, и их снаряды сеяли смерть и разрушение, в то время как ядра датских пушек падали в воду Балтийского моря. Разрывные снаряды крупповского супероружия нанесли датским войскам непоправимый урон. Сейчас об этой трагедии живо напоминает музей в Дюббеле (Дания). Его посетители могут услышать звуки сражения – гром пушек, крики умирающих, звуки выстрелов из ручного огнестрельного оружия.

12 апреля 1864 г., за неделю до штурма Дюббеля, одна из статей Kölnische Zeitung представила свидетельство убедительного превосходства прусской артиллерии: «Прежде всего обращает на себя внимание глухой звук выстрела из мортиры, за которым почти сразу же следует разрыв снаряда… Иной звук издают пули – их пение и свист леденит кровь. Со страшным грохотом 24-фунтовая пушка выстреливает разрывным снарядом и поднимает воздушную волну, которая уляжется и отшумит не раньше, чем снаряд поразит свою цель… Более громко и зловеще отмечает свой путь круглая граната; неуклюже вращаясь в кругу дыма или, если дело происходит ночью, в кругу огня, она поднимает ревущую бурю в воздушном океане»[271].

В 1865 г. дармштадтская газета Allgemeine Militär Zeitung рассказывала о производстве новых стальных пушек на заводах Круппа в Эссене. Чтобы отлить предназначенную японской армии пушку весом 400 центнеров, в цехе металлургического завода собрались 800 рабочих. Любопытствующие посетители и журналисты могли наблюдать за рождением гиганта сверху, защищенные стеклом. «Работа при такой жаре требует чрезвычайного напряжения сил и утомляет настолько, что после каждого литья, длящегося менее 10 минут, рабочим предоставляется двухчасовой отдых»[272]. Орудие, представленное в качестве экспоната на Всемирной выставке в Париже, Крупп впоследствии подарил королю Вильгельму I Прусскому, будущему императору Германии. Небесполезный подарок в преддверии близкой войны.

Альфред Нобель (1833–1896) впервые услышал о нитроглицерине в возрасте 17 лет. Отец отправил его в путешествие по Европе, и в 1850 г. в Париже юный швед повстречал итальянского химика Асканио Собреро (1812–1888). За три года до этой встречи Собреро, человек замкнутый и осторожный, получил травмы во время своих экспериментов с пироксилином – он открыл еще никому не известное взрывоопасное соединение. Глицерин, входящий в его состав, сам по себе совершенно безвреден. Это сладкое на вкус вещество, которое используется для изготовления косметических средств и обувных кремов. Однако в результате нитрования он образует потенциально смертоносное соединение: крайне взрывоопасное, чувствительное к ударам и сотрясениям, способное детонировать с невиданной силой. Собреро рассказал Нобелю об этом веществе, слишком опасном, чтобы продолжать с ним экспериментировать. Молодой человек не мог им не заинтересоваться.

https://youtu.be/VHuBS_EFdZE?si=SUhq_PPfpmPrW4Dj

33. Гром пушек

XIX в. Гражданская война в США. Выстрел из орудия Паррота (1861) (реконструкция)

В 1859 г. пылающий энтузиазмом Нобель вернулся в Стокгольм, обустроил лабораторию на территории отцовского предприятия и начал свои эксперименты. Уже на следующий год он опробовал получившееся «взрывчатое масло» (Nobels Sprängolja) на практике – в шахтах Швеции и Рурской области. Взрывов такой мощности не производило ни одно известное человечеству вещество, так что Нобель решил вывести свое открытие на мировой рынок. Однако его коммерческому успеху предшествовала трагедия. Утром 3 сентября 1864 г. в здании фабрики Нобелей на острове Сёдермальм в Стокгольме прогремел сильный взрыв. Погибли пять человек, среди которых был и младший брат Альфреда Нобеля, Эмиль Оскар (1843–1864), как раз в этот момент проводивший эксперимент с нитроглицерином. Обугленные тела младшего Нобеля, ассистировавшего ему инженера, а также мальчика-подростка и девятнадцатилетней девушки, помогавших в проведении эксперимента, разбросало в разные места[273], сообщала Magdeburgische Zeitung.

Несмотря ни на что, фирма продала огромное количество «взрывного масла» уже на старте продаж – слишком велики были преимущества и польза этого опасного вещества. В 1865 г. Альфред Нобель купил земельный участок, расположенный у города Гестхахт близ Гамбурга, прямо у Эльбы, чтобы ускорить отправку нитроглицерина по морю. Построенная там фабрика «Крюммель» стала одним из крупнейших центров производства взрывчатого вещества. Нобель наладил его экспорт по всему миру и активно рекламировал свой товар. Несмотря на смертельную опасность, нитроглицерин оказался в топе продаж. «Патентованное взрывчатое масло Нобеля» подходит «для подрывных работ всякого рода, в том числе под водой»[274], сообщало рекламное объявление в декабре 1865 г. Кроме того, «оно безопасно для транспортировки», уверял Нобель. На самом деле все было совсем не так.

Мощные взрывы, в результате которых погибли и пострадали множество людей, прогремели в 1865 г. в Нью-Йорке, в 1866 г. – в Панаме, в 1867 г. – в Сан-Франциско. 5 ноября 1865 г. портье отеля «Вайоминг» в Нью-Йорке выбросил из окна загоревшийся ящик с образцами товаров из Гамбурга. Взрыв сотряс весь Гринвич-Виллидж. Каким-то чудом пострадали лишь 29 человек. «Мистер Корнелиус Стивенс, молочник, в тот момент как раз проезжавший мимо “Вайоминга”, был оглушен, изувечен и найден на улице истекающим кровью»[275], – писала на следующий день газета New York Times. Пять месяцев спустя из-за несчастного случая в порту произошла катастрофа в Колоне (Панама). Там взорвалось британское грузовое судно «European», перевозившее нитроглицерин. «Более 60 человек убиты, ранены и пропали без вести, – сообщала New York Times 21 апреля 1866 г. – Два причала и складские помещения Панамской железнодорожной компании разрушены… ущерб колоссальный». Порт был разрушен до основания, ксилографии с изображением места происшествия облетели весь земной шар. Удивительно, но катастрофы не уменьшили объем продаж. Скорее, напротив, они продемонстрировали всем силу, скрытую в новом взрывчатом веществе. Прогресс был делом рискованным, и это принималось в расчет – как и сопутствующий шум и грязь.

Самого Нобеля взрывная сила нитроглицерина одновременно восхищала и ужасала. Сделать это вещество безопаснее стало главной его целью – не в последнюю очередь потому, что очередной несчастный случай коснулся его лично. 12 июля 1866 г. взлетела на воздух только что открытая им фабрика в Гестхахте. Причиной стало, очевидно, самовозгорание взрывчатого вещества. Восстановив разрушенное, с октября 1866 г. Нобель из соображений безопасности переносит свои эксперименты в плавучую лабораторию на Эльбе, напротив фабрики. Предположительно, дальше ему помог случай. Сосуд с нитроглицерином якобы протек при транспортировке, и капли взрывчатого вещества попали на кизельгур («горную муку»), которым в целях амортизации была покрыта грузовая платформа вагона. Получилась вязкая масса, которую один из рабочих показал Нобелю. Это был прорыв: смесь обладала взрывной силой нитроглицерина, но была устойчива к толчкам и ударам. Изобретенный таким образом динамит начал свое триумфальное шествие по миру. До сих пор нет уверенности в том, что эта история правдива. Сам Нобель до конца своей жизни отрицал, что его изобретение является лишь результатом случайного стечения обстоятельств. Коммерческий успех динамита стал основой его мировой известности, богатства, а впоследствии – основанного им Фонда Нобеля. Если в 1867 г. его фабрика произвела около 11 т динамита, то всего три года спустя она производила уже почти 800 т. Нобель основал более 90 фабрик по производству динамита во всем мире, его имя стало легендой.

Однако при его жизни динамит вовсе не предназначался для ведения боевых действий. Гудящие гранаты, снаряды для мортир и пушек начинялись другим веществом – тротилом (тринитротолуолом). Различие между двумя типами взрывчатых веществ, изменивших мир, очень простое: если динамит представляет собой смесь нитроглицерина с другими веществами, тротил – это одно химическое соединение. Его впервые синтезировал в 1863 г. немецкий химик Юлиус Вильбранд (1839–1906), и случилось это в том же самом Крюммеле, где два года спустя началась мировая слава Альфреда Нобеля. В XX в. ужас стали измерять в тротиловом эквиваленте.

Навязчивая мелодия в голове Генриха Гейне

Из шума музыка растет,

И шумом кажется нередко.

Вильгельм Буш

Гигантомания была приметой века – ей были подвластны и культура в целом, и музыка в частности. Соответственно запросам эпохи композиторы-романтики постоянно увеличивали состав оркестров и вводили в него новые группы инструментов. Уже Людвиг ван Бетховен порвал с привычными piano и mezzoforte[93] венской классики и обратился к действительно сильным средствам музыкальной выразительности. Гектор Берлиоз (1803–1869), Густав Малер (1860–1911), Рихард Штраус (1864–1949) и – последний по списку, но не по значению – Рихард Вагнер (1813–1883) сочиняли мощные композиции, в которых слушателей впечатляли не только гармония и мелодия, но и сама сила звука. В музыке позднего романтизма доминировали медные духовые инструменты и литавры. Струнные и деревянные духовые инструменты вводились в оркестр в двойном и тройном количестве, а в хоре могли петь до 300 человек. Вплоть до рубежа XIX–XX вв. композиторы непрестанно наращивали численность групп медных и деревянных духовых, дополняя их почти экстремально громкими инструментами, вроде бас-кларнета или тубы. Венские классики располагали всего двумя валторнами в оркестре, а в помпезных сочинениях Рихарда Вагнера бывает задействовано и восемь.

Растущую громкость окружающего мира отражали и концертные залы конца XIX в. К их числу относится бостонский Coliseum. Его длина составляла 150 м, а высота стоящего там органа – 13 м. В нем было 100 000 зрительских мест. Все это делало его одним из крупнейших концертных залов в истории человечества, а в 1872 г. там состоялся на тот момент самый грандиозный в истории концерт – Праздник мира во всем мире (World’s Peace Jubilee). Он продолжался с середины июня по начало июля и был приурочен к столетнему юбилею независимости Бостона от Англии. Это был гимн музыкальной гигантомании, но, кроме того, с помощью многолюдных хоров и захватывающей дух музыки организаторы фестиваля хотели заявить всему миру, что они против ужасов современных войн – так, чтобы их невозможно было не услышать.

Одной из приглашенных знаменитостей был венский композитор Иоганн Штраус (1825–1899). Газеты сообщали, что 17 июня 1872 г. его встретили бурными аплодисментами, после чего он дирижировал самым большим в истории оркестром, игравшим его Дунайский вальс. В оркестре играли 800 музыкантов, в хоре пели 20 000 певцов. Потребовалось почти 100 ассистентов, чтобы помочь Штраусу дирижировать исполнением «Хора цыган» из «Трубадура» Верди, «причем для усиления эффекта сотня пожарных разом ударила по сотне наковален»[276]. Впоследствии Штраус вспоминал об этой премьере так: «Внезапно прогремел пушечный выстрел – так нежно двадцатитысячному хору давали понять, что пора начинать концерт… Я подал знак, мои сто помощников повторили мое движение так быстро и хорошо, как только могли, – и началось подлинное светопреставление, которого мне не забыть до конца моих дней… Поскольку нам удалось начать практически одновременно, все мое внимание было направлено на то, чтобы одновременно и закончить»[277].

В марте 1822 г. Генрих Гейне писал из Берлина о постановке оперы итальянского композитора Гаспаре Спонтини (1774–1851): «Теперь, мой милый, вы можете объяснить себе шум, переполнявший в продолжение этого лета весь Берлин, когда “Олимпия” Спонтини впервые появилась на нашей сцене. Не пришлось ли вам слышать музыку этой оперы в Гамме? В литаврах и трубах недостатка не было, так что один остряк внес предложение испытать крепость стен в новом драматическом театре посредством этой музыки»[94][278]. Чувствительный поэт страдал также от того, что мы сейчас называем эффектом навязчивой мелодии. Виновником его несчастья был композитор Карл Мария фон Вебер (1786–1826), звезда эпохи романтизма. Завершив свою оперу «Вольный стрелок», он отправился с ней в турне по германским землям. Итог: теперь на каждом углу распевали песню «Девичий венок» (Der Jungfernkranz), особенно полюбившуюся публике:

Плетем из роз тебе венок

С фиалковой повязкой,

Готовим свадебный чертог,

К игре зовем и пляскам[95].

В письме Гейне жалуется: «И так целый день не оставляет меня эта проклятая песня. Лучшие мгновения отравляет она мне. Даже когда я сижу за столом, ее, в виде десерта, горланит мне певец Гейнзиус. Все время после обеда душит меня “фиалковая повязка”. Здесь вертит “Девичий венок” безногий калека на шарманке; там пиликает его на скрипке слепой. Но к вечеру разражается самая свистопляска. Тут и гудят, и вопят, и пищат, и воркуют, – и постоянно старая мелодия… “Девичий венок” непреходящ: едва кончил его один, другой начинает сначала; из всех домов звучит он мне навстречу; каждый насвистывает его со своими вариациями; кажется, чуть ли не собаки на улице воспроизводят его своим лаем»[96][279].

Генрих Гейне не дожил до того момента, когда его кошмар стал частью нормальной жизни. Примерно через 20 лет после его смерти один юный немец запатентовал в США изобретение, которое для кого-то до сих пор является источником блаженства, а для кого-то – акустической пыткой. Речь идет о граммофоне. Этим изобретением мы в каком-то смысле обязаны военному призыву 1870 г. Не желая быть солдатом прусской армии, девятнадцатилетний Эмиль Берлинер (1851–1929) покинул родной Ганновер и уплыл в США. В своей квартире в Нью-Йорке он разработал микрофон для телефона, только что изобретенного Александром Грейамом Беллом (1847–1922). Разработка оказалась настолько технически совершенной, что фирма Белла выплатила ему за патент астрономическую по тем временам сумму 50 000 долларов.

Воспользовавшись этими средствами, Берлинер сконструировал граммофон и подал заявку на патент 26 сентября 1877 г. Его изобретение идеально подходило новому времени. Машина, которая позволяет записывать голос и музыку и воспроизводить их в любой момент, – еще один триумф современности, стоящий в одном ряду с изобретением железной дороги, парового двигателя и телеграфа. Никогда прежде у человека не было возможности воспроизводить звук таким образом. Симфоническая музыка, популярная песенка или вальс – где и когда вам угодно. Кладем пластинку, вращаем рукоятку, музыка! Конечно, десятью годами ранее Томас Альва Эдисон уже изобрел фонограф. Однако граммофон имел перед ним одно весомое преимущество. Он проигрывал ровно то, что было записано на пластинке, а размножать копии было совсем не сложно. Граммофонная пластинка стала основой индустрии развлечений и повлияла на культуру XX в. больше, чем любой другой носитель информации. Кроме того, она в корне изменила восприятие музыки. Благодаря этому аппарату можно было слушать что угодно, где угодно и когда угодно. Граммофон сделал музыку доступной каждому. Отпала нужда в дорогих билетах на концерты, новое устройство стало дешевым оркестром для рядового обывателя.

В 1900 г. один из мюнхенских магазинов предлагал покупателям уже 1000 пластинок с «новейшими и прекраснейшими записями» для воспроизведения на «самой громкой и благозвучной на свете говорящей машине»[280]. Окружающие почти сразу начали жаловаться на упомянутую громкость. Венский журналист Эдуард Петцль (1851–1914) включил отзыв о граммофоне в свою книгу «Современный маскарад» (Moderner Gschnas, 1901). С его точки зрения, это устройство – «сущее мучение для всякого добропорядочного семейства, его звук смешон, он так хрипит, шипит и дребезжит», что годится лишь для воспроизведения «вульгарных уличных песенок»[281].

После 1900 г. суды Баварии, Пруссии и прочих германских земель были засыпаны жалобами на шум. Особенно часто их мишенью оказывались хозяева трактиров и ресторанов, где всю ночь напролет играли граммофоны, механические пианино или оркестрионы (нечто вроде музыкального автомата), не давая соседям сна и покоя. В 1912 г. в Мюнхене суд присяжных приговорил одного трактирщика к штрафу 20 марок «за грубое нарушение общественного порядка». Почти каждую ночь он допоздна развлекал своих гостей, проигрывая пластинки на граммофоне с гигантской трубой. Трактирщик защищался: никому он не мешал, поскольку его инструмент стоял в самой глубине помещения и играл только красивые марши. Кассационная инстанция прислушалась к его доводам и отменила приговор, «так как обвиняемый не сознавал противозаконность своих действий». Тем не менее граммофон ему пришлось убрать[282].

https://youtu.be/6BjLJoF8ioU?si=Ez2HQi5YbUAe9mWX

34. Музыка для масс

XIX в. Граммофонная пластинка (ок. 1889–1890) с записью «Лорелеи»

Под заголовком «Темная сторона культуры» некий утонченный мыслитель отмечал в апреле 1908 г.: «Для чего нам телефон, какой смысл в изобретении граммофона? Там, где царит хороший вкус, изобретатель граммофона был бы осужден на пожизненную каторгу… Он производит только шум»[283]. А газета Münchener Abendzeitung получила от одного читателя письмо, в котором он требовал «клеймить и бичевать не только шум улиц, но и тот звук, который раздается в домах, терзая уши невольных слушателей. Я имею в виду так называемый громкоговоритель и в этой связи упомяну также граммофон. Следует законодательно запретить включение громкоговорителя и граммофона при открытых окнах»[284].

Музыка была модной, особенно когда звучала из граммофонной трубы. В юмористической рубрике газеты Münchner Neuesten Nachrichten в 1900 г. появилась история типичного современного брака:

Познакомились на теннисном корте,

Объяснились в любви по телефону.

Помолвка по телеграфу,

В церковь на велосипеде,

Свадебное путешествие на автомобиле,

Об измене узнали в кино,

Ругались под звуки граммофона,

Развелись в корзине воздушного шара[285].

Для культуры это было время поисков и проверки границ. Музыканты экспериментировали с темпом, ритмом, полифонией и диссонансом. Клод Дебюсси (1862–1918) создавал совершенно новую музыку, прокладывая путь додекафонии. Даже изобразительное искусство открыло для себя мир шума и звука. Когда норвежец Эдвард Мунк (1863–1944) продемонстрировал публике свою картину «Крик» (1893), он обнажил нерв эпохи. В этом полотне он запечатлел свои собственные страхи, душевные муки и панические атаки, однако у многих людей возникало чувство, что картина отражает их личные проблемы – экзистенциальный ужас, отчуждение, беспомощность перед лицом постоянно усложняющегося мира. Именно «Крик» стал главным символом душевных терзаний человека Нового времени, а вместе с тем – шума индустриальной цивилизации, с которым человеку отныне придется жить.

Самый громкий звук в истории человечества

Я рад наконец оказаться на палубе. Ночь была неспокойной, потому что зловещий рокот не прекращался. Никто не сомкнул глаз с половины шестого утра, когда нас разбудил ужасающий взрыв, от которого содрогнулся весь корабль. Слава богу, «Чарльз Бал» – крепкое судно. На горизонте виден огромный столб дыма, он отстоит от нас на 10 морских миль, и капитан Уотсон ободряет нас. Здесь, в Зондском проливе, извержения вулканов случаются часто, беспокоиться не о чем. Верится с трудом. Этот непрестанный утробный рокот звучит уж слишком жутко. В 6:44 следует новый взрыв, в 8:20 – еще один. Приняв дежурство на палубе, мы с Джонсоном смотрим вдаль. Напряжение не отпускает. Наконец в 10 часов 2 минуты начинается светопреставление. Я знаю точное время, потому что часы остановились на этой отметке. Остров взрывается, у нас подкашиваются ноги. Я вижу взрыв прежде, чем могу его услышать. Грохот оглушительный, взрывная волна невероятно сильна. Через несколько секунд мою голову пронзает острая боль. У Джонсона кровь течет из уха, и я понимаю, что у нас обоих лопнули барабанные перепонки. Скрывая солнечный свет, к нам приближается облако. Мне страшно: возможно, пришел мой последний час. А затем на нас обрушивается каменный дождь.

Антропогенный шум не идет в сравнение с тем, который может происходить по естественным причинам. Падения астероидов и извержения вулканов – самые громкие в мире события. Человеку посчастливилось не застать большинство этих катастроф, ведь они происходили задолго до его появления на планете. Однако некоторые потрясающие природные явления выпали на время существования современного вида людей, и самое громкое из них произошло ровно 140 лет назад: это было извержение вулкана Кракатау в августе 1883 г.

Взрыв был настолько мощным, что слышался на расстоянии 4800 км. Громкость звука оценивают в 310 дБ. Жители австралийского города Перт, удаленного от взрыва более чем на 3000 км, слышали приглушенный хлопок, треск и грохот. Звук был такой, «будто в недрах Земли стреляют из пушек»[286], вспоминал комендант штаба Королевского морского флота по фамилии Коглан. В центре Австралии утром 27 августа «можно было отчетливо услышать звуки взрывов, похожих на выстрелы из винтовки»[287], как рассказывал некий Скиннер из города Алис-Спрингс, лежащего в 3500 км от места катастрофы. Грохот извержения был ясно слышен даже по ту сторону Индийского океана, за 4800 км от его эпицентра. Казалось, «будто вдалеке ведет огонь тяжелая артиллерия»[288], сообщал Джеймс Уоллис, начальник полиции на острове Родригес, расположенном неподалеку от Маврикия (Восточная Африка).

Извержение стало причиной цунами с волнами 30-метровой высоты, землетрясений и пирокластических потоков – раскаленные до 800 °C камни двигались со скоростью до 400 км/ч. Было разрушено 160 городов и деревень, погибли более 36 000 человек. Высота выброса пепла составила примерно 80 км, раскаленные куски пемзы падали на корабли, плывущие в этой части океана. Цунами выбросило на сушу голландский пароход «Berouw», так что он оказался на расстоянии 4 км от береговой линии; все 28 членов экипажа погибли. От самого острова Кракатау осталось в конце концов лишь 30 % первоначальной площади.

Благодаря современным приборам и методам исследований мы получили возможность физически выразить размах этой катастрофы. По оценке ученых, мощность взрыва Кракатау была как минимум в 10 000 раз больше, чем у атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. Выброс вулканического материала в атмосферу был колоссальным – сейчас геологи оценивают его примерно в 20 км^3. Для сравнения: при извержении Сент-Хеленс (США) в 1980 г. объем выбросов составил всего 1 км^3.

Во время извержения 27 августа 1883 г. восемь европейских кораблей находились в радиусе 40 морских миль от острова Кракатау. В 10:02, когда оно достигло своего пика, британское торговое судно «Norham Castle» находилось примерно на границе этого воображаемого круга. Капитан Сэмпсон записал в вахтенном журнале: «Ужасный взрыв, устрашающие звуки. – И далее: – Пишу эти строки в непроглядной тьме. Стоим под дождем из пемзы и пепла. Взрывы такой силы, что более чем у половины моей команды лопнули барабанные перепонки. Мои последние мысли – о моей милой жене. Я убежден, что настал час Страшного суда». Капитан Уотсон с ирландским грузовым судном «Charles Bal» находился всего в 10 милях к югу от вулкана: «Были слышны будто звуки артиллерийского огня с секундными промежутками и потрескивание, вероятно, от выброса осколков в атмосферу… С неба на корабль дождем сыпалась пемза, большими кусками и довольно горячая»[289].

По всему миру барографы зафиксировали изменения атмосферного давления. В течение пяти дней семь раз было отмечено прохождение ударной волны. Поднятая взрывом звуковая волна, по расчетам исследователей, должна была обогнуть земной шар три с половиной раза. Выброшенный вулканом пепел поднялся в верхние слои атмосферы и там за несколько дней рассеялся над всей Землей. Эти мельчайшие частицы преломляли свет, что превращало закаты солнца в потрясающее зрелище – как уже было семьюдесятью годами ранее, после извержения вулкана Тамбора. Газеты по всему миру публиковали письма изумленных очевидцев. «В начале шестого горизонт вдруг вспыхнул багряно-алым, окрасив пурпуром небо и облака. Многим казалось, что где-то на западе большой пожар»[290], – сообщала New York Times. Сила извержения вскоре уменьшилась, и к утру 28 августа 1883 г. Кракатау стих. Однако слабые толчки и взрывы продолжались вплоть до октября. Наконец прекратился и этот шум.

Произошедшее в апреле 1815 г. извержение вулкана Тамбора, расположенного в 1400 км восточнее Кракатау, было значительно сильнее – но было ли оно громче? Лишь немногие свидетельства позволяют судить о силе его звука. Тамбора выбросила в атмосферу 150 км^3 вулканического материала – почти в восемь раз больше, чем Кракатау. Число погибших на острове Сумбава, где был расположен вулкан, достигло 48 000 человек, многие десятки тысяч стали жертвами цунами и голода. Очевидно, недостаток свидетельств об этой катастрофе объясняется условиями жизни в ту эпоху, когда она произошла. В 1883 г., когда проснулся Кракатау, в Батавии (Джакарта) уже был телеграф, так что первые сообщения о произошедшем достигли Европы уже через несколько часов, а в течение суток об извержении узнал весь мир. В 1815-м новости из Индонезии шли в Англию или Германию несколько месяцев.

Вероятно, формированию легенды Кракатау способствовало именно изобретение телеграфа, благодаря которому точно можно сказать: извержение 1883 г. следует считать самым громким из достоверно задокументированных событий.

Однако в XIX в. в мире бушевали уже не только стихии. Несовершенная техника, переоценка собственных сил и наивная вера в прогресс превращали Новое время в акустический ад. Еще никогда в истории не происходило такое количество антропогенных катастроф. Взрывы паровых котлов, несчастные случаи на железных дорогах и в шахтах – только начало перечня бед. Его продолжают обрушения мостов, прорывы дамб и кораблекрушения с участием пароходов. Каждая из катастроф уносила такое количество человеческих жертв, которое раньше трудно было даже представить. 19 января 1883 г. принадлежавший компании HAPAG пароход «Cimbria» пошел ко дну, столкнувшись с британским судном возле острова Боркум. Погибли 437 пассажиров, следовавших в Нью-Йорк. На первые полосы газет попали также сообщения о гибели французского пассажирского судна «La Bourgogne» у берегов Новой Шотландии (июль 1898 г.; 565 погибших) и крушении колесного парохода «Lady Elgin» на озере Мичиган (сентябрь 1860 г.; около 400 погибших). Причиной всех этих катастроф было столкновение с другим кораблем – из-за плохой видимости, в темноте или в тумане. Движение транспорта по воде стало слишком плотным, срочно требовалось какое-либо изобретение, которое могло бы сделать его более безопасным. Время от времени происходило нечто вовсе загадочное. 1 марта 1854 г. из Ливерпуля вышел корабль «City of Glasgow» и направился к США. Больше о нем никто никогда не слышал. Пароход почти с 500 пассажирами на борту бесследно исчез на просторах Северной Атлантики.

18 ноября 1857 г. в Майнце взорвалась пороховая башня, разрушив до основания часть города. В тот момент люди уже должны были понимать, насколько это опасно. Еще 200 лет назад, в 1654 г., в Нидерландах прогремел так называемый дельфтский гром – взрыв на пороховом складе, унесший 1200 человеческих жизней. Тем не менее городской совет Майнца решил поместить около 200 центнеров черного пороха и 600 сигнальных ракет в старую городскую башню, никак не обеспечив безопасность хранения. «В пять минут четвертого пополудни внезапно раздался громоподобный звук, – сообщало издание Eilbote в Ландау. – Земля сотрясалась вместе с домами, рушились крыши, полы комнат были усыпаны осколками оконных стекол и зеркал, со стен падали картины – во всем городе царил неописуемый ужас»[291]. В руинах лежал почти весь район Кестрих[97]. «Нет слов, чтобы передать царящее там смятение, – признается один репортер. – Все улицы усыпаны осколками стекла»[292]. 700-килограммовый каменный фронтон пролетел почти полкилометра до площади Балльплац, где попал в нежилую постройку и разрушил несколько ее этажей. Там он лежит по сей день. Рабочие висбаденского глиняного карьера в Доцхайме слышали подземные толчки, находясь в шахте[98]. Трагический итог: по меньшей мере 153 жертвы.

Одной из крупнейших катастроф в истории США был прорыв дамбы в Джонстауне, штат Пенсильвания, 31 мая 1889 г. В течение нескольких недель газеты всего мира публиковали материалы об этом ужасном наводнении; последний раз таких крупных заголовков удостаивались лишь новости об убийстве Линкольна в 1865 г. Одной из причин трагедии стали затяжные дожди, из-за которых напор воды на дамбу усилился и в конце концов прорвал ее. С ужасающим ревом и грохотом поток обрушился в долину, где лежал город. Погибли 2200 человек. Вода сокрушала все на своем пути, будь то повозка, дом или фабрика. Огромная груда обломков выросла у железнодорожного моста, который скрипел и стонал под напором воды, но смог устоять. Когда вода сошла, в образовавшемся у моста завале начался пожар, и замурованные там люди сгорели. «Женщины и дети душераздирающе кричали и звали на помощь», – рассказывала одна из баварских газет. Однако несчастным суждено было «медленно сгореть заживо в этой намытой рекой жаровне»[293]. Газеты сообщали, что среди жертв пенсильванской катастрофы было множество этнических немцев. Шестнадцатилетний Фриц Хесслер, один из переселенцев, находился в доме своих родителей, «когда услышал глухой звук, похожий на шум приближающейся воды. Он сказал об этом отцу, однако тот счел его слова не заслуживающими внимания»[294]. Когда поток воды снес дом, Фриц смог спастись на крыше, как на плоту. Что стало с его семьей, он не знал.

Подлинной причиной катастрофы была халатность. Дамба находилась в сфере ответственности элитного клуба – South Fork Fishing and Hunting Club, членами которого были финансовые гиганты своего времени, такие как сталелитейный магнат Эндрю Карнеги (1835–1919). На расположенном выше Джонстауна озере они занимались своим хобби – охотой и рыбалкой. Хотя всем было известно, что в дамбе бывают протечки, а ее подпорные стенки обветшали, никто не был привлечен к ответственности. Карнеги основал в восстановленном городе библиотеку.

Неуверенность росла, страх перед новыми временами усиливался. Этому немало способствовала переживающая свой расцвет пресса, готовая миллионными тиражами умножить и распространить шум каждой катастрофы. На что вообще положиться в этом новом мире?

Век нервозности: медицина открывает шум

Болезнью будущего станет шум. И когда-то человечеству придется бороться с шумом, как с чумой или холерой.

Роберт Кох (1843–1910)

Эту мысль Роберт Кох, великий бактериолог, открывший возбудителя туберкулеза, и лауреат Нобелевской премии, якобы высказал в последний год своей жизни, страдая тяжелой болезнью сердца. Сейчас мы знаем, что шум негативно влияет на здоровье. В XIX в. это было лишь предположением. Конечно, люди замечали, что сильный шум вредит слуху и может привести к полной глухоте, но как длительная шумовая нагрузка может повлиять на сердце, кровообращение и психическое состояние человека, было еще неизвестно.

Лишь в начале XVIII в. медицина начала серьезно заниматься вопросами влияния шума на здоровье человека. Пионером в этой сфере был итальянец Бернардино Рамаццини (1633–1714), который сейчас считается основателем производственной медицины. По инициативе своего друга Готфрида Вильгельма Лейбница он написал книгу «О болезнях ремесленников» (De Morbis Artificum Diatriba, 1700), которая стала эпохальным событием. Впервые в истории медик посвятил свой труд профессиональным заболеваниям, производственным рискам и опасностям для здоровья рабочих. Сегодня может показаться, что Рамаццини ставит диагнозы неаккуратно и неточно, однако этому итальянцу удалось сделать нечто действительно необыкновенное. Он был первым, кто признал заболеванием вызванную шумом глухоту и тугоухость, указал ее причины и симптомы. Ранее последствия тяжелых условий труда считались проявлением Божьей воли или превратностью судьбы, сопротивление которым было бесполезно. Сильный шум, чудовищная жара, пыль и ядовитые газы считались естественной частью профессии рабочего.

В 1831 г. английский врач Джон Фосброк вновь обратил внимание научного сообщества на эту проблему. В профессиональном медицинском журнале The Lancet, который издается с 1823 г. по сей день, он опубликовал три статьи, касающиеся потери слуха вследствие сильного шума. Фосброк полагал, что это заболевание требует изучения и регулярных обследований, поскольку глухота рабочих является следствием их деятельности и проявляется постепенно. «Слуховое восприятие пациента искажено. Иногда звук кажется ему чрезмерно громким, затем он теряет способность воспринимать низкие тона»[295]. В 1827 г. к нему на прием пришел молодой человек, который был уже пять лет глух на левое ухо и страдал шумом в ушах (этот несуществующий звук был похож на свист чайника). Фосброк отчаянно пытается понять, что с этим делать. «Увеличенные миндалины способствуют глухоте»[296], – предполагает он – пока неверно. Важно, однако, то, что врачи начали осознавать проблему.

Настоящую поддержку фабричные рабочие получили 50 лет спустя. 3 марта 1886 г. на заседании Королевского философского общества Глазго выступил с докладом шотландский врач-отолог Томас Барр (1846–1916) – и тем самым навеки вписал свое имя в историю борьбы с шумом. В течение нескольких лет он изучал жалобы на нарушения и потерю слуха, в первую очередь у рабочих сталелитейной и металлургической промышленности. Во второй половине XIX в. лицо индустриального Глазго уже определяло машиностроение, производство станков и паровых котлов – а рабочие были никак не защищены от производственного шума. Барр скоро пришел к выводу, что проблемы со слухом наиболее распространены среди котельщиков, занятых на производстве паровых машин. Работа этого шотландского врача считается первым в мире квалифицированным исследованием нарушений слуха.

Во время работы котельщики стояли между двумя огромными, несколько метров в высоту, стальными пластинами. Один из них, находясь внутри будущего котла, вставлял в отверстие заклепку и удерживал ее щипцами, второй прижимал ее сверху, а третий бил по ней кувалдой. Грохот был адский, котел вибрировал. Чтобы смягчить боль, пронзающую уши, многие рабочие затыкали их ватой. Другой защиты от шума не было. Особенно страдали мужчины, которые во время удара находились в котле. Едва ли найдется хоть один рабочий, слух которого не подвергся бы необратимым изменениям, писал Барр в своем знаменитом исследовании.

Звон вибрирующего котла бьет по внутреннему уху «с чудовищной силой», грохот пробирает до нутра и повреждает чувствительные слуховые нервы[297]. Барр обследовал 100 рабочих в возрасте от 17 до 67 лет. Результат: 15 человек почти полностью оглохли, они не слышали даже тиканья часов, прижатых к уху. У всех остальных обнаружились серьезные нарушения слуха. Некоторые из них страдали глубокой тугоухостью[298]. Эти мужчины вынуждены были работать в акустическом аду до 14 часов в день. «Глухота котельщика» (Boilermaker’s Deafness) стала первым официально признанным профессиональным нарушением слуха.

Шум действовал людям на нервы в течение долгих столетий. В XIX в. шли оживленные дискуссии на тему, какой вред он может нанести психическому здоровью человека. Начиная с 1869 г. самой распространенной болезнью индустриальной цивилизации становится неврастения – то, что мы сейчас могли бы назвать выгоранием. В Германской империи и викторианской Англии неврастеничные женщины падали в обморок, а интеллектуалов мучили творческие кризисы. Все больше людей страдали от усталости, нервного истощения, депрессий, головных болей, невралгии и панических атак.

Растущей популярности термина «неврастения» немало способствовал американский невролог Джордж Миллер Бирд (1839–1883). Его статья «Неврастения, или Нервное истощение» (Neurasthenia, or Nervous Exhaustion, 1869) стала поводом для широкой дискуссии на страницах газет и профессиональных журналов, а также темой докладов. «Неврастения, или нервное истощение, может стать причиной проблем с пищеварением, головных болей, мышечного пареза, бессонницы, обмороков, невралгии, ревматической подагры и бесплодия у мужчин, а у женщин – вызвать нарушения менструального цикла»[299], – утверждал Бирд в своей знаменитой статье. Он сообщал, что подвергал своих пациентов воздействию слабого электрического тока – электротерапии, что не одобрили многие его коллеги.

Какую роль в истории этой болезни играет шум, оставалось загадкой. Тогда медики считали причиной жалоб на нервное истощение общую сенсорную перегрузку. Многие люди распознавали у себя симптомы неврастении – и отправлялись к неврологам или психиатрам. Спрос на услуги этих врачей был колоссальным, в конце XIX в. заметно выросло число их клиентов и приемных часов, особенно в больших городах. То, что шум усугубляет нервное расстройство, в медицине считалось азбучной истиной, которую можно было не проверять. Слишком незрелыми были методы измерения и диагностики.

Зигмунд Фрейд (1856–1939) избегал классификации неврастении как отдельного заболевания со своей клинической картиной. Тем не менее она оставалась темой публичных обсуждений даже в XX в., и постепенно главной ее причиной стал считаться именно шум эпохи. «Транспорт, оглушительно грохочущий по булыжным мостовым… путем постоянного сотрясения и раздражения нервной системы оказывает на нее столь же многообразное вредоносное воздействие, которое проникает вглубь до самых ганглиев головного мозга»[300], – высказывались эксперты в 1892 г. «Постоянное возбуждение наших слуховых нервов является главной причиной столь распространенной нынче неврастении», – писал колумнист одной мюнхенской газеты шесть лет спустя. Неврастения оставалась модной болезнью, а ее возбудителем был шум. «Тот, кто хотя бы раз страдал катаром среднего уха, кого день и ночь терзали связанные с этим заболеванием звуки, может себе представить, как раздражают нервы шум и суета современной жизни; они подтачивают крепость нервной системы медленно, но верно»[301], – резюмирует другое мюнхенское издание в 1898 г.

В XIX в. жизнь многих горожан превратилась в сенсорный ад, и улучшения ситуации не предвиделось. Им могли бы помочь только технологии шумоподавления, улучшение условий труда или эффективные законодательные меры. Да, первые осторожные попытки ограничить шум некими нормативными актами уже предпринимались ранее. Однако они оставались половинчатыми, обязательными далеко не для всех, и лишь немногие из них действительно соблюдались. До конца XIX в. в Англии, Франции и Германии власти боролись в первую очередь с транспортным шумом и с нарушением покоя граждан ночью. Грохочущие же фабрики оставались неприкосновенными. Слишком сильно и велико было убеждение в том, что индустриализация меняет жизнь людей к лучшему. При этом закон практически никак не защищал рабочих.

К 1900 г. пределы допустимого были достигнуты. Государство и органы правосудия явно не справлялись со своей задачей. Так продолжаться больше не могло.

XX век. Апокалиптический шум

Битва за тишину

Кажется, звучание XX столетия нам отлично знакомо – и в самом деле, это первое столетие, шум которого оказался по большей части сохранен и сейчас доступен для ознакомления. Число изображений и фонодокументов как никогда велико, так что люди могут составить себе точное представление о звучании тех или иных событий. Лицо эпохи 1900–2000-х гг. определяют звуки, которые успели стать акустическими символами. Знакомые почти всем на свете, они позволяют за секунды определить, что происходит – подвиг или катастрофа. Началась новая эра в истории шума.

XX век стал эпохой мобильности. Все пришло в движение – покатилось и помчалось со стуком и грохотом. Самым шумным городом на рубеже столетий был уже не Лондон, а Нью-Йорк; лишь после Второй мировой войны у него появились конкуренты в Азии и Южной Америке. В больших городах Европы тоже было шумно, но они все же уступали североамериканским мегаполисам, где уличный шум значительно усиливался эстакадным транспортом. В европейских городах большее распространение имело метро, так что шум скоростных железных дорог хотя бы отчасти был скрыт под землей. Автомобиль стал воплощением мобильности, а скорость – одним из самых существенных факторов усиления шумовой нагрузки на человека.

https://www.bpb.de/themen/zeit-kulturgeschichte/sound-des-jahrhunderts/209558/kaiser-sound/

35. Речь императора

1904 г. Голос императора Вильгельма II (запись на восковом валике)

Антропогенный шум распространялся все шире. Начиная с 1901 г. он раздавался и с неба, где пионеры воздухоплавания отважно правили своими крылатыми машинами. Чтобы посмотреть на их взлет, собирались тысячные толпы. После 1945 г. в мир ворвался звук реактивного двигателя, благодаря которому рев турбин мог раздаваться даже в самых отдаленных уголках земли. Гул гигантских судовых дизелей оглашал морские просторы, а в подводном мире с громкостью 240 дБ звучали гидролокаторы подводных лодок. Самый громкий техногенный взрыв раздался в 1969 г., при запуске двигателя первой ступени ракеты-носителя «Сатурн-5», которая доставила на Луну первых астронавтов.

Во время двух мировых войн, самых опустошительных в истории, человечество узнало, как звучат смерть и разрушение. Война устрашала, травмировала и губила – и создавала соответствующую акустическую обстановку. Бомбардировки превратили жизнь горожан в ад. Миллионы человек погибли в шумных сражениях, в горящих руинах или в гигантских лагерях смерти при национал-социалистах. Открытие ядерной энергии, по природе своей относительно бесшумной, привело к мощнейшим в истории техногенным взрывам.

Невиданных масштабов достигло не только разрушение, но и созидание – и сопутствующий ему шум. Благодаря организации массового, конвейерного, серийного производства цены существенно снизились. На Западе росло благосостояние широких слоев населения. Все больше людей могли позволить себе покупку граммофона, телефона, автомобиля, а позже – телевизора или стереосистемы. Электроакустика в XX в. стала ключевой акустической технологией. Синтез, усиление, а затем и оцифровка звука имели особенное значение во второй половине столетия.

Наконец, именно в это время шум впервые начали регламентировать, ограничивать и эффективно приглушать. В первой половине XX в. промышленники, большинство врачей и политики еще могли игнорировать шумовую нагрузку и ее опасности, однако дальше отмахиваться от этой проблемы было нельзя. Появились первые движения против шума. Поначалу их успехи были весьма скромными, но они заложили основы гражданских инициатив, протестов против шума аэропортов и кампаний по ограничению транспортного шума в 1970-х. Действенность законодательных мер проявилась лишь ближе к концу XX в., когда общепризнанным фактом стало негативное влияние шума на здоровье людей. В это трудно поверить, но именно тогда мир начал движение назад к тишине.

Союзы сопротивления шуму – восстание привилегированных

Все началось с попытки убежать от шума. В 1903 г. нью-йоркский предприниматель Айзек Райс (1850–1915) и его жена покинули чересчур оживленный Бродвей и построили себе большую усадьбу на Риверсайд-Драйв, вверх по течению Хадсон-Ривер. Однако покоя там они не нашли. Баржи гудели, пароходы свистели, гулкое эхо бродило по мраморным залам особняка. Его хозяйка Джулия Барнетт Райс (1860–1929) писала, что каждый день они слышат огромное количество сигналов. За 24 часа – от двух до трех тысяч, причем чрезмерно общительные корабельщики не умолкают и ночью. Капитаны далеко не всегда использовали клаксон по его прямому назначению – иногда они просто передавали приветы друг другу. Госпожа Барнетт Райс имела высшее образование (она изучала медицину, хотя никогда не работала по специальности) и была незаурядной личностью. Она стала иконой противошумового движения, основав в 1906 г. Общество подавления излишнего шума (Society for the Suppression of Unnecessary Noise). Из всех движений такого рода, образованных до Первой мировой войны, это было самым успешным. Его деятельность принесла плоды уже через год: был принят так называемый Закон Беннета (Bennett Act, 1907), который регулировал и успешно ограничил громкие сигналы паромов и паровых катеров в портах Нью-Йорка. Он стал одним из немногих законов, которые действительно защищали от шума. Нарушителям грозили самые жесткие меры взыскания, вплоть до запрета причаливать в порту.

Затем общество обратилось к другим насущным проблемам. Началась борьба за образование зон тишины возле больниц и школ. Соратником Джулии Барнетт Райс стал известный писатель Марк Твен (1835–1910), который в юности служил лоцманом на Миссисипи и знал об акустическом нахальстве капитанов речного флота не понаслышке. Теперь именно Твен, по предложению основательницы общества, занял пост почетного президента его Детского отделения[99]. Кроме того, союз хотел обезвредить дребезжащие поутру тележки молочников – им следовало обзавестись резиновыми шинами или надеть специальные чехлы на лошадиные копыта (кампания «Молоко без шума», Noiseless Milk). На повестке дня стояла борьба с шумом городских строек и заводских цехов, а также с фабричными сиренами.

Джулия Барнетт Райс, распространяя свои идеи, много путешествовала – сначала по Соединенным Штатам, затем она посетила Европу и Австралию. В ноябре 1908 г. она открыла в Бостоне филиал своего движения и познакомила женский клуб города с граммофонными записями шума нью-йоркских перекрестков, которые сделали для нее студенты. «Консервированный шум», как назвали его в газетах, произвел сенсацию. Услышав за стеной страшный рев граммофона, сотрудники соседнего бюро вызвали полицию. «Консервированный шум был немедленно прекращен»[302], – сообщала New York Tribune об этом происшествии.

Объединение госпожи Барнетт Райс было лишь одним из многих. На рубеже столетий активисты создавали огромное количество сообществ, которые пытались бороться с шумом в европейских, американских и австралийских городах. Сначала это были крошечные группы, обеспокоенные своими локальными проблемами, пестрая смесь из раздраженных буржуа, владельцев недвижимости, социал-романтиков, верующих, интеллектуалов и тех, кому шум просто не давал уснуть. Им не придавали особого значения. В 1902 г. в Лондоне был основан Комитет по борьбе с уличным шумом (Street Noise Abatement Committee), в котором состоял известный тогда писатель Теодор Мартин (1816–1909). Его организаторы жаловались на снижение ценности имущества, проблемы со здоровьем и общую усталость от шума. Хотя Комитет по борьбе с уличным шумом числится в каталоге организаций 1914 г., средства массовой информации перестают его упоминать уже в 1911-м. Похожая судьба была у парижской Лиги тишины (Ligue de Silence), основанной в 1908 г., и ряда других организаций.

https://archive.org/details/78_traffic-background-continuous_gbia0016279b

36. Транспортный шум.

1906 г. Дорожное движение в Нью-Йорке (угол Бродвея и Пятой авеню)

Движение против шума в Германии вплоть до наших дней ассоциируется с одним именем: философ Теодор Лессинг (1872–1933), сын ассимилировавшегося еврея из Ганновера, основал первый клуб борьбы с шумом (Anti-Lärm Verein) в 1908 г. С самого начала по отношению к нему сформировались совершенно противоположные мнения. Для большинства современников сам философ и его сторонники были объектом насмешек и издевательств. Их называли кисейными барышнями и ретроградами. В клубе Лессинга состояло более 1100 человек, многие из которых были художниками, писателями или музыкантами. Как интеллигенты, работники умственного труда, «интеллектуальные батраки» (по словам Лессинга), они страдали от шума настолько, что это начинало сказываться на их профессиональной деятельности. Защита их интересов была основной целью деятельности клуба. Виновные в нарушении тишины были вычислены сразу: рабочие, поденщики, бедняки и нищие, для которых шум был средством социальной борьбы с правящей элитой. «Первоначально он был лишь более изощренным вариантом кулачного права и местью людей ручного труда – людям труда умственного»[303], – заключает Лессинг. Многие его высказывания по нынешним меркам более чем неполиткорректны. Так, он считает, что шумность заложена в национальном характере. «Южанина шум прямо опьяняет. Он шумит самозабвенно»[304], – писал Лессинг в своей книге «Шум» (1908).

Критические высказывания Лессинга иногда звучали чересчур агрессивно и не встречали понимания со стороны его коллег. В 1910 г. он вывел литературного критика Самуэля Люблинского (1868–1910) в сатире, пересыпанной грубыми антисемитскими оскорблениями в его адрес (в частности, по поводу его внешности). Разразился грандиозный скандал. Многие видные литературные деятели, среди которых были Стефан Цвейг (1881–1942) и публицист, будущий президент ФРГ Теодор Хойс (1884–1963), подписали письмо с заявлением протеста. Томас Манн не подписал, но заявил, что хотел бы иным способом «осадить… этого бесстыжего карлика», и написал полемическое эссе «Тот самый доктор Лессинг». Правда, в нем антисемитских клише не меньше, чем в сочинении самого Лессинга. Манн дошел до заявления, что его адресат является «худшим представителем дурной еврейской породы»[305].

Ежемесячный листок клуба сначала назывался «Противник грубиянов» (Der Anti-Rüpel), поскольку в первую очередь обличал хамское поведение окружающих и лишь затем – технический прогресс и связанные с ним звуки. Чтобы сделать свое издание популярнее, Лессинг дал ему новое название – «Recht auf Stille» («Право на тишину») и продолжал нападки на шумных современников. Следующий печатный орган клуба выходил под названием «Ежемесячный журнал по вопросам борьбы с шумом, грубостью и бескультурьем в немецкой экономике, торговле и дорожном движении» (Monatsblätter zum Kampf gegen Lärm, Rohheit und Unkultur im deutschen Wirtschafts-, Handels– und Verkehrsleben) и отличался той же непримиримостью по отношению к нарушителям общественного спокойствия: кричащим мальчишкам-газетчикам, выбивающим ковры домохозяйкам, беспардонным собачникам и кучерам с их колокольчиками.

Некоторые интеллектуалы поддерживали Лессинга. Коллекционер и меценат Карл Эрнст Остхаус (1874–1921), заложивший основы коллекции знаменитого музея Фолькванг в Эссене, писал ему: «Ваша борьба необходима, я много терплю от шума церковных колоколов и часов на башне, но больше всего – от соседнего госпиталя Св. Марии. Кроме того, уличная музыка по средам и пятницам в Хагене»[306]. Многие литераторы писали Лессингу, сетуя на измучивший их шум. Гуго фон Гофмансталь (1874–1929) хвалил начинания Лессинга и стал членом его клуба. «Вашу борьбу я считаю необходимой и в высшей степени полезной», – писал австрийский поэт. По словам писательницы Ильзе фон Штах, «ей причиняют прямо физическую боль звуки медленно проезжающих мимо телег и щелканье кнутов». Ее коллега Марфа фон Захер-Мазох жила в деревне, однако там были свои источники акустических мучений: «Я не запрещаю людям радости престольных праздников сельской церкви, карусели и тиры; но я не понимаю, зачем так орать, когда вы идете домой в 4 или 6 часов утра». Программу Лессинга также одобрял психиатр Вильгельм Вейгандт: «Лично я страдаю от крика детей на улице, меньше – от шума колесного транспорта. Хуже громыхание и скрежет повозок, как и цоканье лошадиных копыт. Далее – громкий топот и тиканье часов. Мои рекомендации: улучшить дорожное покрытие, устроить отдельные детские площадки, бороться с употреблением алкоголя»[307].

Как и в предшествующем столетии, истерзанные шумом интеллектуалы особо не интересовались страданиями рабочих. В их многочисленных письмах, статьях, докладах и книгах не было ни слова о грохоте фабрик и мастерских, пренебрежении мерами охраны здоровья и защиты от шума, стесненных условиях жизни в шумных бараках. Напротив: ответственность за рост шумовой нагрузки возлагалась именно на рабочих, которые якобы пренебрегали правилами поведения в обществе. «Ломовые извозчики, носильщики, поденщики, занятые лишь тем, что подпирают стены и т. п., являются лишь вьючными скотами среди людей, – цитировал Лессинг слова своего коллеги Шопенгауэра. – Обращаться с ними следует в высшей степени человечно, справедливо, воздавая им по заслугам, со снисхождением и осторожностью; тем не менее не следует дозволять им дерзко шуметь и ставить препоны на пути высших стремлений человеческого духа»[308]. Даже Социал-демократическая партия Германии (СДПГ) была еще глуха к акустическим проблемам эпохи и не предпринимала ничего, чтобы защитить рабочих от фабричного и транспортного шума. Жаловаться на шум мог только ретроград и мракобес.

Короче говоря, первые борцы с шумом были интеллектуалами, занятыми только собой и своими страданиями.

Неудивительно, что попытки международного сотрудничества оказались не очень успешными. Слишком разными были цели прагматичной и преуспевающей Джулии Барнетт Райс и Теодора Лессинга, для которого шум был личным оскорблением. С 11 по 14 августа 1909 г. по инициативе американской стороны в отеле «Ритц» в Лондоне собралась первая международная конференция по борьбе с шумом[309]. По правде говоря, это была встреча трех главных активистов: Барнетт Райс, Лессинга и секретаря британского противошумового клуба[310]. Энергичная борьба с ненужным шумом необходима из соображений здоровья и общественного благополучия, говорилось в их совместном заявлении. Были запланированы следующие встречи, однако они не состоялись. Лессинг отменил конференцию в Берлине, намеченную на июнь 1910 г., и встреча нового, 1912 г. в Нью-Йорке тоже сорвалась[311].

Действовать продолжали ученые. Зигмунд Ауэрбах (1866–1923), немецкий невролог, советник санитарной службы и активный борец с шумом, еще до 1900 г. занимался вопросами вредоносного воздействия громких звуков и требовал принятия закона по защите от шума на имперском уровне. В качестве невролога он руководил психиатрической лечебницей во Франкфурте и был одним из первых немецких медиков, участвовавших в дебатах на международном уровне. Так, в 1912 г. он выступил на проходившем в Вашингтоне XV конгрессе по гигиене и демографии, где его доклад произвел сенсацию.

Вскоре New York Times опубликовала большую статью, посвященную этому выступлению, под заголовком «Немецкий невролог объясняет, почему мы такие нервные» (German neurologist tells why we are so nervous). Ауэрбах показал делегатам, что повседневный шум в США гораздо интенсивнее, чем в Европе, и предложил американцам создать в городах специальные санатории для «тех, у кого сдали нервы». Улицы мегаполисов находятся в ужасном состоянии, продолжает он, а грохот нью-йоркской надземки – источник сильного стресса для жителей города. Высокая интенсивность шума в США является одной из причин того, что нервные заболевания там распространены больше, чем в европейских странах. Запомнилось также его предложение вести в каждом отеле черные списки чрезмерно шумных гостей, с той целью, чтобы эти люди не допускались затем и в другие гостиницы[312].

В конце концов, критики шума не смогли достичь своих целей. Законодательных ограничений шума или не было вовсе, или они не работали. Один из современников пошутил: эти клубы почти всего добились, осталось только справиться с шумом. Затем началась Первая мировая война, и борьба за тишину стала далеко не самым важным делом. Впрочем, Лессинг приостановил деятельность своего клуба еще раньше. Впоследствии он станет одной из первых жертв политического убийства при национал-социалистах. 1 марта 1933 г. он бежал в Чехословакию вместе с женой Адой и поселился в Мариенбаде (совр. Марианске-Лазне). Несколько месяцев спустя он был застрелен местными приспешниками нацистов.

Шум больших городов: спасите наши нервы!

«Ни секунды без какого-нибудь нового неприятного звука! – жаловался в 1908 г. Теодор Лессинг. – На балконе заднего дома выколачивают ковры и матрасы. Этажом выше возятся ремесленники. На лестничной площадке кто-то заколачивает гвоздями ящик – судя по грохоту, окованный железом. В доме по соседству дерутся дети. Они воют, как индейцы, и барабанят в двери. – Далее: – Тысячи дверей хлопают, открываясь и закрываясь. Тысячи голодных людей, рвущихся к власти, успеху, удовлетворению своего тщеславия или самых грубых инстинктов, во всеуслышание торгуются и кричат, кричат и спорят; все городские улицы полны этими дельцами и их шумным стремлением к наживе»[313].

В XX в. человек оставался источником шума номер один, наряду со станками и автомобилями, а больше всего людей было в городах. Несмотря на суматоху, грязь и стресс, они привлекали миллионы новых жителей. Во всем мире население городов росло, а вместе с ним рос шум, кое-где до невероятных значений. К 1950 г. численность населения Большого Нью-Йорка (метрополитенского статистического ареала) увеличилась и достигла 12,3 млн человек, так что он стал самым громким городом на планете. В последние десятилетия XX в. мировой шум переместился к новым центрам. После 1970 г. начала стремительно расти численность населения в мегаполисах Азии, Южной и Центральной Америки. В 1985 г. самым большим городом мира стал Токио с населением Токийской городской агломерации более 30 млн человек – почти вдвое больше, чем в Нью-Йорке. На рубеже тысячелетий многие азиатские мегаполисы преодолели отметку 10 млн жителей, однако столицу Японии не догнал никто. В 2021 г. перечень самых многонаселенных городов мира возглавили Токио (37,3 млн жителей), Нью-Дели и Шанхай; ни один европейский или североамериканский город не вошел в первую десятку.

https://archive.org/details/EDIS-SRP-0158-12

37. Шум прогресса

1908 г. Томас Альва Эдисон, речь на выставке New York Electrical Show

В 1920-х гг. ситуация была прямо противоположной: сильнее всего шумели Европа и США. Немецкий писатель Вальтер Хазенклевер (1890–1940) в своем сочинении «Столетие шума» (Das Lärmzeitalter) вспоминал переход от мнимого спокойствия XIX в. к современности века XX. Конечно, вспоминая добрые старые времена, мы зачастую идеализируем прошлое, однако его слова отразили ощущение многих людей, переживших смену эпох. «В нашем детстве все ездили на велосипедах. Было в основном тихо – если не играл военный оркестр и не праздновали день рождения кайзера. По дорогам катились упряжки и конки; прокладывая дорогу, возницы щелкали кнутами и иногда восклицали “Но!”, телефонов в квартире не было, аппарат висел только в общем коридоре и звонил лишь в исключительных случаях, когда кто-то рождался или умирал»[314]. Хазенклевер переехал в Берлин в 1929 г., и акустические впечатления от мегаполиса заставили его взяться за перо. «Внезапно появилась техника. Новые источники шума возникали как грибы после дождя. Клаксоны и сирены ревели наперебой; дома дрожали, когда мимо проезжал автобус. Гаражи и ремонтные мастерские наполняли улицы оглушительным стуком молотков, а забыться сном мешали трескучие пропеллеры самолетов»[315].

Мало кто страдал от шума так же, как Франц Кафка (1883–1924). В своих дневниках и письмах он многократно жалуется на громких соседей, режущий уши звон церковных колоколов и городскую суматоху. В одной только Праге он более десяти раз менял место жительства, но нигде не нашел покоя. В письме своей невесте Фелиции Бауэр в новогоднюю ночь 1913 г. он писал, что лежал в постели, «брошенный всеми, как собака»[100]. Ему не давали уснуть «бой часов и колоколов» и крики людей на улице[316].

Для Кафки шум был экзистенциальной угрозой, он мешал не только писать, но и жить. Страдания, которые ему приходилось переносить, нашли отражение и в его творчестве. Настоящая акустическая пыточная описана в его рассказе «Большой шум», который был напечатан в 1912 г. в одной из пражских газет. Всего двадцать строк, но сколько в них боли. «Я сижу в моей комнате, в штабной палатке шума всей квартиры… Входная дверь, открываясь, сипит, как простуженное горло, затем, открываясь дальше, поет женским голосом и наконец захлопывается с глухим мужественным стуком, отдающим особой бесцеремонностью»[101][317].

Единственным оружием Кафки в борьбе против шума были постоянные переезды и творчество. Он изливает душу своему дневнику. 30 августа 1914 г.: «Без пятнадцати два часа ночи. В доме напротив плачет ребенок. Внезапно раздается мужской голос, в той же комнате, но так отчетливо, будто он стоит прямо у моего окна. Я готов выброситься из окна, только бы его не слышать»[318]. А вот запись 17 марта 1915 г.: «От шума некуда деться… Время от времени резкий звук из кухни или из коридора. У соседей сверху вчера бесконечно что-то каталось по полу, будто шар для игры в кегли, совершенно непонятно зачем; затем внизу сели играть на пианино… Некоторое время сопротивлялся шуму, затем нервы сдали окончательно, и я лег на канапе. После 10 часов стало тихо, но работать уже не мог»[319].

Писатель Макс Брод (1884–1968) был близким другом Франца Кафки и его товарищем по несчастью. Ему приходится жить в «адском шуме», писал он в немецкоязычной газете Prager Tagblatt в июле 1924 г. Разные звуки со двора, пушечные удары колотушки по коврам, музицирующие соседи и граммофоны – все это раздражало его настолько сильно, что побудило переехать во вроде бы тихий пражский переулок. Увы, он просчитался. «Едва я въехал в квартиру, как выяснилось, что тишина и отдаленность этого переулка привлекли не только меня. Он был излюбленным местом игры в футбол для компании невероятно шумных мальчишек. Напрасно я высовывался из окна и, сделав страшное лицо, кричал им: “В квартире больной – сейчас же прекратите шуметь!” Эти сорванцы не знали сострадания – только страх, и то пока они были в поле моего зрения. Как только я исчезал, сумасшествие продолжалось»[320].

На время он оставил борьбу и отправился в путешествие вместе со своим другом Кафкой. Но куда бы ни прибывали измученные шумом писатели, их враг уже был здесь – или возникал немного погодя. «Адский шум преследует нас повсюду. Мы сняли квартиру у кладбища, самого тихого в мире места, – еще до рассвета нас разбудил резкий звон церковного колокола. Мы выбрали отель на берегу озера, подальше от железной дороги – по озеру поплыл пароход и расплескал нашу полуденную дрему. В конце концов мы решили, что нашли покой в идиллической Стрезе на берегу Лаго-Маджоре, в одном из самых укромных ее уголков. Утром выяснилось, что в доме напротив живет кузнец, поскольку он принялся прилежно и звучно греметь своими инструментами, спугнув самый сладкий наш сон»[321].

Начиная с 1900 г. немецкие газеты были полны писем читателей и статей на тему шума. «Мы переживали это сотни раз: намеренный шум – неслыханное мучение», – писал Jenaer Volksblatt в 1913 г.[322]. Многие горожане были не согласны с тем, что полиция приходит разбираться только с ночными дебоширами. «Днем же, когда под нашими окнами выбивают ковры, когда в соседнем доме двенадцатилетняя Эльза сидит у открытого окна и часами играет гаммы, когда средь ясного неба вдруг раздается рев фабричной сирены – с этими правонарушениями ничего поделать нельзя, полицейские вмешиваться не уполномочены».

Кстати, о гаммах. Ни один музыкальный инструмент не приводил людей конца «прекрасной эпохи» в такую ярость, как пианино. Механизация производства после 1880 г. сделала пианино существенно дешевле. Оно было непременной частью интерьера богатых домов, однако теперь его могли купить и мелкие буржуа, и даже семьи, относящиеся к верхушке рабочего класса. Дети играли гаммы, их матери и отцы – народные песни и избитые уличные мотивы, а иногда даже пробовали исполнять произведения классиков. Так или иначе, соседям легче не становилось. Говорили о «фортепьянной чуме» и «клавишном поветрии». «Вы представить себе не можете, что происходит, когда этот пыточный инструмент начинают терзать в четырнадцать рук, барабаня все подряд, от самых простых упражнений до трактирных плясок, – писали в 1910 г. Münchner Neuesten Nachrichten. – Изгнанный из рая, вы бежите прочь и скитаетесь до самого вечера, беспокойный, бездомный беглец»[323].

Издатель и учитель музыки Мориц Дистервег (1834–1906) дал волю своему гневу на страдающих «модной болезнью фортепьянных уроков». «Увы, к несчастью, это так модно – сажать детей за пианино, невзирая на наличие или отсутствие способностей. Сквернейший обычай!» – возмущается он, критикуя и «сверх меры любящих воспитателей, которые слышат в каждом писке своего птенца мелодию будущего Моцарта»[324].

«Клавишное поветрие» оказалось на повестке дня немецкого рейхстага: левый либерал Ойген Рихтер (1838–1906), депутат от Либеральной народной партии и негласный лидер парламентской оппозиции, в 1901 г. произнес речь, которой аплодировали не только его соратники. Лишь тот, кому приходилось жить в доходном доме, где дети упражняются в игре на пианино «на всех четырех этажах сверху, глубоко внизу и в обеих соседних квартирах», может понять, почему так снизилась цена недвижимости. «Если бы вы только слышали, как… звучат каждый день одни и те же мелодии, с теми же ошибками, с теми же запинками ровно в тех же местах», – говорил Рихтер, считавшийся блестящим оратором. В зале звучали возгласы «Совершенно верно!» и смех, отметили стенографисты в протоколе заседания. По сравнению с фортепьяно механические музыкальные инструменты – благо цивилизации, ведь «они, по крайней мере, не фальшивят»[325].

На нервы горожан, уже натянутые до предела, все сильнее действовали домашние животные: собаки, кошки, попугаи и певчие птицы. «Собачники – самые бессовестные люди на свете», – жаловался замученный шумом Курт Тухольский в 1927 г. Им следовало бы унять своих брехливых питомцев. Последним от писателя тоже досталось. «Собака лает все время. Она лает, когда кто-то приходит и когда кто-то уходит – и в промежутке лает тоже, а если нет никакого повода полаять – лает просто так, глядишь, найдется и повод»[326]. Чувствительный к звукам Тухольский даже не пытается сдержать свой гнев. «Своя собака не шумит, она просто лает!» – пожалуй, самая известная цитата из его едкой сатиры «Что у них там наверху?» (Was machen die Leute da oben eigentlich? (1930), посвященной непонятному шуму из соседних квартир. «У Лёзеров маневры. Каждый вечер Лёзеры проводят в своей квартире перестановку… они выдвигают всю мебель к окну, снова расставляют ее по комнате… Нет, они развлекаются, катая по коридору два небольших пушечных ядра, память о мировой войне. У них цирк: они шлепаются на пол, поднимаются, снова растягиваются на полу»[327]. Жалоба Тухольского на то, как плохо приспособлено наше тело к защите от шума, увековечена в его «Замке Грипсхольм» (Schloß Gripsholm, 1931): «Если бы только Господь даровал нашим ушам способность закрываться!»[328]

Шум транспорта, техники и строек не давал покоя и после захода солнца. Поскольку днем рельсы обычно были полностью заняты, чиновники охотно переносили строительные работы на время, когда интенсивность дорожного движения была не так высока. Трамваи, омнибусы и такси ездили до глубокой ночи. В своей книге «Берлин, я тебя не забуду» (Berlin, ich vergesse dich nicht) писательница Ина Зайдель (1885–1974) вспоминала ночи в столице 1907–1914 гг. Ночной шум – будто «бесконечный внутренний монолог города»[329]. Металлический грохот и лязг формирующихся товарных составов с расположенного рядом Штеттинского вокзала смешивается со стуком копыт уставших за день омнибусных кляч, которые тащат свои повозки в депо. Близится полночь. Если кому-то и удается заснуть, то его разбудят рано утром, когда начнется уборка улиц. Сначала зашумят поливальные машины, затем начнут греметь мусорщики, которые везут мусорные баки на телегах или на ручных тележках, – будто звенит гигантский будильник[330].

Писатель Альфред Дёблин (1878–1957) воздвиг литературно-акустический памятник Берлину 1920-х гг. в своем романе «Берлин, Александерплац»[102]. «Бум, бум – перед закусочной Ашингера на Алексе бухает паровой копёр. Он вышиною с дом и шутя забивает в землю железные сваи… Кругом толпятся зеваки. Делать людям нечего – стоят и смотрят, как работает копёр. Рабочий на помосте все время дергает какую-то цепь. Тогда наверху что-то хлопает, шипит и бабах! – молот бьет сваю по башке… Дзинь-дзинь – по дощатому настилу громыхают трамваи… С грохотом проносятся поезда к Янновицкому мосту. А вот паровоз остановился, выпускает пары»[103][331]. Когда Франц Биберкопф, протагонист романа, выходит из тюрьмы Тегель после четырехлетнего заключения, для него настает «страшный момент» – и в акустическом смысле тоже.

«Шум! Спасите наши нервы!» – так был озаглавлен один из разворотов газеты Münchner Abendzeitung в октябре 1928 г. На этих страницах были опубликованы результаты опроса читателей, в котором принимали участие пешеходы, велосипедисты, водители, жители и гости города, а также союзы автомобилистов. Редакция, разумеется, не хотела показаться врагом прогресса, поэтому снабдила статью предисловием, в котором были такие строки: «Желание из-за шума отказаться от использования всякого рода техники, в особенности же транспорта, совершенно неразумно. Мы этого не можем и не хотим». Тем не менее борьба с шумом необходима. За небольшой промежуток времени дорожное движение стало таким оживленным, а «механические музыкальные инструменты получили такое небывалое распространение», что «наши нервы просто не могут безболезненно приспособиться к этим условиям»[332].

Этот проект задел многих читателей за живое, в редакцию хлынули письма с откликами. Что касается дорожного движения, то мюнхенцам мешало прежде всего злоупотребление электрическими клаксонами. Сильно раздражала также уборка улиц. «Начинается уже в 4 часа утра, – жалуется один из читателей, – новые поливальные машины отправляются наполнять цистерны. Тянутся шланги, железная крышка гидранта летит на мостовую… Поехали! Мотор ревет, а стоит поливальщику открыть вентили, про отдых можно забыть»[333].

Велосипедные звонки тоже действовали на нервы. По мнению читателей, нескончаемый трезвон, который поднимает «братство резиновых шин», пора прекращать силами полиции. А еще пьяные по ночам горланят и «колотят по табличкам, пока не собьют всю эмаль подчистую». Один из читателей рекомендовал бороться со злодеями следующим образом: «Крепкий полицейский в штатском, на велосипеде, ловит этих молодчиков, далее их отправляют на хороший массаж и в холодную ванну для улучшения сердечной деятельности». Станет значительно тише, уверяет корреспондент[334].

В 1920–1933 гг. немецкие газеты публиковали огромное количество писем читателей. «То, чего требует от наших нервов большой город, – это уже практически на пределе возможного», – писала о наболевшем одна из жительниц Мюнхена в 1924 г. Ее особенно раздражали дети на роликах, галдящие подростки, бесконечные сигналы клаксонов и «круглосуточный грохот мотоциклов и автомобилей – зачастую посреди ночи! – прямо перед домом»[335]. Все может быть гораздо хуже, уверяет другая читательница, письмо которой было опубликовано в той же газете три месяца спустя, как ответ на жалобы из Мюнхена. «Что бы вам пришлось терпеть, если бы вы хоть несколько недель прожили в Новом Йорке! – писала немка-эмигрантка. – Внизу – глухо громыхающая подземка. На поверхности земли – посреди улицы катятся со звоном трамваи, почти непрерывно, один за другим. Справа и слева от рельсов в три или четыре ряда идет сплошной поток автомобилей, телег, грузовиков, переполненных автобусов, а между ними спешно прокладывает себе путь… пожарная машина, пронзительно звеня колокольчиком. Полицейский – тут они стоят на каждом перекрестке – отчаянно свистит». Не забыты также надземка на чугунных опорах и экспрессы; разумеется, дети на роликах тоже, «и их немало»[336].

Противошумовые акции проходили во многих городах Европы и Северной Америки. Нередко их запускали и организовывали СМИ – газеты и радио. Так, в 1928 г. лондонская Daily Mail поручила ведущему производителю грампластинок, Columbia Graphophone Company, сделать записи уличного шума в пяти разных местах города – в частности, на Лестер-сквер и в Уайтчепеле. Ранее редакция газеты получила множество писем от лондонцев, которые жаловались на невыносимый шум. Записи транслировались в эфире Би-би-си, так что весь мир смог услышать «рев Лондона»[337]. Газета несколько дней публиковала материалы, посвященные этой проблеме, а полученные пластинки направила министрам внутренних дел и путей сообщения. По итогам акции полиция получила больше полномочий для борьбы с шумом, в особенности – со злоупотреблением сигналами клаксона. Удивительные фонодокументы, сделанные по заказу Daily Mail, сохранились до наших дней. В июле 2020 г., во время пандемии коронавируса, редакция газеты опубликовала эти записи с целью продемонстрировать разницу между шумовой нагрузкой в 1928 г. и в наше время[338].

В следующем году за дело взялся Нью-Йорк – первый в мире мегаполис, где проблему стали решать настолько серьезно. Он был провозглашен «самым шумным городом мира» уже в 1905 г., на страницах New York Times[339]. Газета выявила множество источников шума: трамваи, производство котлов, эстакады для рельсового и колесного транспорта, портовые сирены, пароходные гудки, клепальные машины, грузовики с листовым металлом и рельсами в кузове, скрипящие и дребезжащие тележки молочников, шарманки, фонографы с усилителем звука, продавцы рыбы, точильщики ножей и многочисленные церковные колокола. Совсем скоро ко всему перечисленному добавится шум сотен тысяч автомобилей, но пока их еще не было.

https://www.dailymail.co.uk/sciencetech/article-8557795/Listen-lockdown-Londons-silent-streets-compared-capital-1928.html

38. Грохот в большом городе

1928 г. Шум лондонских улиц (запись по заказу Daily Mail)

Начиная с 1929 г. следить за соблюдением законодательных предписаний и принимать жалобы населения должна была Нью-Йоркская комиссия по борьбе с шумом (New York Noise Abatement Commission). И это действительно привело к некоторым улучшениям. Например, появились более тихие входы в метро и были упразднены сигнальные свистки на дорогах – необходимость в них отпала с распространением светофоров. Комиссия также проводила измерения уровня шума, одно из которых состоялось в ноябре 1929 г. на Таймс-сквер. Это была первая в мире попытка точно оценить уровень шумовой нагрузки с применением современной техники – так называемого фоноаудиометра. Так, первые исследователи шума обнаружили, что самое шумное место Нью-Йорка 1920-х гг. – это угол 34-й улицы и Шестой авеню. Людям, которые стояли там, приходилось говорить так громко, будто их собеседник «наполовину глухой»[340].

В сентябре 1930 г. Комиссия представила более чем 300-страничный отчет о своей работе. В этом документе она предлагала: сделать тише метро и надземную железную дорогу, при строительстве многоэтажных домов заменить клепку на сварку, обязать водителей снабдить колеса своего транспорта резиновыми шинами и штрафовать автомобилистов, которые будут сигналить без повода. Самые злостные нарушители тишины из числа водителей грузовиков уже получили повестки в суд, ободряюще писала газета, а еще 283 шоферам сделаны предупреждения[341].

В 1935 г., через год после своего вступления в должность, мэр Нью-Йорка Фьорелло ла Гуардия (1882–1947) начал очередную акцию по подавлению шума, в первую очередь ночного. Один из номеров поддержавшей его New York Times вышел под заголовком «Город кричит, требуя тишины». В офис мэра поступило более 20 000 писем взволнованных горожан. Развязанная ла Гуардией «война с шумом» (War on Noise) привлекла внимание во всем мире и завоевала симпатии множества людей. Бренчание фортепьяно и болтовня попугаев, а также, разумеется, звуки стройплощадок, клаксонов, эстакадного и грузового транспорта, граммофонов и радиоприемников были предметами практически всеобщей ненависти[342]. Мэр произносил по радио пламенные речи против шума. Детям, которые катались на роликах, он пообещал новые игровые площадки – и сдержал свое слово.

В апреле 1936 г. в Нью-Йорке был принят первый в его истории закон о борьбе с шумом, Anti-Noise Bill. Этим документом городской совет воспрещал множество шумных занятий. Нельзя было гудеть в клаксон слишком долго и без необходимости, громко включать радио и граммофон, а также играть на музыкальных инструментах с 23:00 до 7:00. Возле больниц, домов престарелых и прочих медицинских учреждений транспорт мог ехать только медленно и тихо. Демонтаж глушителя наказывался штрафом, а кроме того, власти запрещали проводить работы на строительстве многоэтажных домов ночью и по воскресеньям. Торговцам вразнос нельзя было использовать барабаны и какие-либо другие музыкальные инструменты. Транспорт с громкоговорителем мог делать рекламные объявления лишь со специального разрешения администрации[343]. Нарушения карались штрафами на сумму от одного до десяти долларов – и чиновникам действительно удалось добиться выполнения своих предписаний.

До победы над шумом Нью-Йорку было еще далеко, но первый шаг был сделан.

Стальные грозы. Катастрофы мировых войн

Мировые войны XX в. несли разрушение, страдание и смерть в невиданных доселе масштабах. В эти годы миллионы людей оказались в окружении совершенно новых и незнакомых звуков. Впрочем, это акустическое мучение длилось не постоянно. Война Новейшего времени могла звучать по-разному: апокалиптический ураганный огонь с градом снарядов сменяла неспокойная, леденящая кровь тишина, грозившая новыми бедами. Оборонная промышленность производила невероятно мощные орудия разрушения; а в какое-то время на обширных территориях оккупированной Германией Европы устанавливался непривычный, мертвенный покой, который обеспечивали светомаскировка и аппарат подавления. При национал-социалистах, в 1939–1945 гг., амбивалентность военной акустики была выражена особенно ярко: с одной стороны, грохот разрушения, с другой – эта давящая тишина.

Ожесточенные позиционные сражения (окопная война) стали одним из отличительных признаков Первой мировой наряду с масштабным применением техники. Тяжелые пушки Круппа, пулеметы, первые танки и боевые самолеты определяли акустическую картину войны нового типа. После 1914 г. на полях сражений появились настоящие гиганты, такие как знаменитая мортира «Большая Берта» или железнодорожные артиллерийские орудия с длиной стволов более 30 м. Для обслуживания последних требовались команды численностью около 5000 человек, а звук их выстрела был слышен за несколько километров. Эти огромные орудия разрабатывались в Германии, России, Франции и США. Немецкоязычные газеты описывали сами пушки и их огневую мощь, не забывая рассказать и о вооружении своих французских противников. На их страницах можно было увидеть железнодорожное артиллерийское орудие типа Schneider-Creusot, стоящее близ Вердена. Рядом с этой крупнокалиберной пушкой, на соседнем вагоне, находилась наблюдательная вышка, которую можно было выдвинуть на высоту 15 м. «Разумеется, эти орудия передвигаются очень быстро, и противнику нелегко будет с ними справиться»[344], – сообщает газета.

Особенная акустическая картина сложилась на французских полях сражений. В ней доминировали звуки ураганного огня: постоянный обстрел из гранатометов, безостановочный треск пулеметов, свист пуль, крики и стоны раненых и умирающих. Книга Эрнста Юнгера (1895–1998) «В стальных грозах» позволяет воочию представить ужасы и звуки Первой мировой. Писатель запечатлел в ней тревожные и страшные акустические будни в окопах. «Легкие и тяжелые снаряды, бутылки с зажигательной смесью, шрапнель, трещотки, гранаты всех сортов – я уже не соображал, что это там жужжало, бухало и грохотало»[104][345]. Гром сражения приобрел неслыханную силу и обрушивался на солдат в основном сверху. Над головами Юнгера и миллионов других солдат разрывались снаряды, выпущенные из мортир, пушек и гранатометов. «Временами уши совершенно глохли средь общего, сопровождаемого огнем адского грохота. Беспрерывное пронзительное шипение рождало ощущение, будто сотни тяжелых снарядов несутся друг за другом с невероятной скоростью. Затем с коротким тяжелым толчком упал неразорвавшийся снаряд, так что земля вокруг затряслась. Шрапнель рвалась дюжинами, нежно, как хлопушка, выпуская свои пули плотным облаком, а отработанные оболочки с шипением валились следом за ними. Если рядом ударял снаряд, сверху на меня сыпался всякий мусор, а осколки со свистом впивались в землю»[346].

Альфред Дёблин, дипломированный врач, в 1914 г. пошел на фронт добровольцем. В 1916 г. он служил в лазарете города Саргемин (нем. Сааргемюнд) на территории французского Саара. Оттуда он писал 29 марта 1916 г. своему другу, берлинскому писателю Герварту Вальдену: «В каком-то смысле мы тоже участвовали в верденских боях – мы слышали все, что там происходит. Сориентируйся по карте, на каком расстоянии от Вердена мы находимся; канонада продолжается днем и ночью, и такая сильная, что у нас здесь стекла дрожат и мы различаем на слух ураганный огонь, все позиции, взрывы; вечный гул, рокот, барабанная дробь с запада»[347]. Новое звучание войны нашло свое отражение и в сводках британского военного корреспондента Филипа Гиббса (1877–1962), который был одним из пяти официальных репортеров Англии на Западном фронте. «Шум угнетал еще сильнее, чем сознание близкой смерти. Сотрясение мозга такое сильное, что мой череп буквально раскалывается от боли, как от удара кувалдой; воздействие звуковых волн сказывается еще долго – я весь дрожу»[348].

Для многих участников войны упомянутая «смерть с небес» стала одним из самых травмирующих переживаний. В 1915 г. воинское подразделение, занимавшее позицию в горах близ итальянского города Тренто, попало под обстрел флешеттами – заостренными металлическими стержнями длиной около 15 см. Они дождем сыпались на солдат с летящего самолета. Флешетты могли пробить шлем, и если они попадали в цель – то поражали обычно насмерть. Одним из солдат этого подразделения был писатель Роберт Музиль (1880–1942). «Звук был простой, тонкий, напевный, высокий – так звенит краешек стакана, когда по нему стучат; но было в нем что-то нереальное; такого ты еще не слышал, сказал я себе. И этот звук был направлен на меня»[105][349].

Разрушительное воздействие имели не только снаряды, но и сам шум. Потеря слуха, тиннитус, разрыв барабанных перепонок, дезориентация, головокружения – такими могли быть последствия ураганного огня для солдат, которым удалось остаться в живых. Уродующие увечья и поражения внутренних органов дополняют этот список. Кроме того, травматические переживания сказывались на психике. Каково было находиться под ураганным огнем, описывает Эрнст Юнгер в своем военном дневнике. 25 июня 1916 г. он отметил, что утром началась атака на их окопы, и он проснулся: «Под страшный грохот взрывов я бросился к своим вещам… Огонь приводил в беспамятство… Каждую секунду 4–5 взрывов. Будто мины вытряхивают из ящиков прямо над нашими окопами»[350]. Тысячи солдат, которым удалось пережить такие длительные канонады и не получить телесных повреждений, все равно превращались в развалины – их физическому и психическому состоянию вредили шум сражения, коммоции и постоянный страх смерти. Большинство людей, страдавших полученным на войне снарядным шоком, нуждались в постоянном уходе до конца своей жизни. Они дрожали всем телом, их мучили беспричинные приступы страха. Современные медики в подобном случае диагностируют тяжелейшее посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), но в начале века это состояние не признавалось болезнью, и помощи для пострадавших не было. Через несколько лет около 5000 «дрожащих невротиков» станут жертвами нацистской программы насильственной эвтаназии[351].

Ужасные переживания глубоко врезались в память солдат. В эпохальном романе «На Западном фронте без перемен» Эрих Мария Ремарк (1898–1970) описывает долгую («целых двое суток»[106]) агонию раненого солдата, которую приходится слышать его товарищам. «Утром, когда мы считаем, что он давно уже отмучился, до нас еще раз доносится булькающий предсмертный хрип». На жаре животы трупов вздуваются. Они «шипят, урчат и поднимаются. В них бродят газы»[352].

В конце Первой мировой войны на прежние поля сражений опускалась тишина, зато назревали политические волнения. Вся Европа превратилась в пороховую бочку: Февральская революция в России, революция 1918–1919 гг. в Германии, подъем фашистов в Италии и Испании и в конце концов приход к власти национал-социалистов. Ослабленная Веймарская республика, лицом которой был взбалмошный и шумный Берлин, скатывалась к диктатуре с ее тоталитарной акустикой. Начиная с середины 1920-х гг. по городам бывшей империи разъезжали машины с громкоговорителями, принадлежавшие либо национал-социалистам, либо коммунистам. На улицах звучали боевые гимны красных и коричневых, звуки труб и барабанов – полный политический хаос, в котором иногда раздавался свисток полицейского.

Получив власть в январе 1933 г., нацисты сознательно сделали ставку на силу образа и звука. Новый режим использовал в своих целях современную технику звукоусиления, недавно появившееся радио, кино и шумные массовые мероприятия. Третий рейх был еще и акустической диктатурой, формирующей новый звуковой образ Германии. Парады на территории съездов НСДАП в Нюрнберге были не только зрелищными. Важными акустическими символами общности был громкий крик тысячи голосов «Хайль Гитлер!», чеканный шаг отрядов СА, СС и членов партии, пение «Песни Хорста Весселя». По словам историка Кэролайн Бердсел, массовые мероприятия нацистов следовали сценарию «христианской литургии»: вступительное хоровое пение, декламация стихов, краткая речь, оркестровая музыка, сама церемония, «Хорст Вессель» в качестве заключения[353].

https://youtu.be/OWTmahvaZhk?si=P4cQPCNIrw5nkUMA

39. Звук революции

1919 г. Речь Ленина, обращенная к Красной армии (оригинальная запись)

Новые власти прекрасно понимали, какую силу и могущество дает им современность, особенно в плане звукоусиления. Так, в своей речи на открытии Международной авто– и мотовыставки 1939 г. в Берлине рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс подчеркивал, что без автомобилей, самолетов и громкоговорителей взятие власти было бы невозможным[354]. Несмотря на наличие звукоусилителей, нацистские лидеры – как Гитлер, так и Геббельс – часто кричали во время выступления. В этом не было необходимости, техника была уже достаточно совершенной, чтобы донести до публики и спокойный голос диктатора. Йозефу Геббельсу, в частности, совершенно не нужно было так вопить во время его пламенной речи в берлинском Дворце спорта 18 февраля 1943 г., когда он раз за разом задавал толпе знаменитый вопрос: «Вы хотите тотальной войны?» Арена располагала современной звукоусилительной техникой с 1926 г.[355].

Конечно, самым известным и пугающим акустическим символом эпохи стали неблагозвучные вопли Гитлера. Американский журналист Уильям Ширер (1904–1993), работавший в Берлине в 1934–1940 гг., не раз присутствовал при выступлениях фюрера и слушал его резкие и грубые речи. За год до начала Второй мировой войны репортер писал в своем дневнике: «Гитлер наконец сжег за собой последние мосты. С криками и воплями (я никогда прежде не видел его в таком сильном возбуждении), он заявил сегодня вечером во Дворце спорта, что получит “свою” Судетскую область 1 октября, в ближайшую субботу (сегодня понедельник). Если Бенеш откажется ее передать, он пойдет на войну в эту субботу… Дважды Гитлер выкрикивал, что это самое последнее его территориальное требование в Европе… Я вел передачу, сидя на балконе как раз над тем местом, где находился Гитлер. У него по-прежнему был нервный тик»[107][356].

Даже сейчас люди хорошо знакомы с акустическими символами нацистской эпохи. Наряду с хриплыми воплями Гитлера и циничными речами Геббельса к ним относится голос Роланда Фрайслера (1893–1945), председателя так называемой Народной судебной палаты. Допрос одного из участников заговора 20 июля 1944 г., графа Ульриха-Вильгельма Шверин фон Шваненфельда (1902–1944), – волнующее свидетельство жестокого судебного произвола в нацистском государстве, дух которого воплотил в себе Фрайслер. «Вы, подлый мерзавец!» – кричал он в лицо обвиняемому 21 августа 1944-го. Этот судья подписал более ста смертных приговоров. Во время допросов он был «намеренно громок и жесток», кричал на обвиняемых и унижал их – своего рода «риторика уничтожения», по определению культуролога Клаудии Шмёльдерс[357].

Фанфары из симфонической поэмы «Прелюды» Ференца Листа служили заставкой нацистскому «Еженедельному обозрению», а начало 5-й симфонии Бетховена с 1941 г. стали позывным немецкого отделения радио Би-би-си («Говорит Англия»). Всего через два дня после своего назначения канцлером, 1 февраля 1933 г., Гитлер уже впервые выступил по радио. Оно стало одним из инструментов утверждения диктатуры, которая формировала программу передач в соответствии со своими почвеннически-национальными идеалами. «Народный приемник» стал ревущим рупором режима – но позволял также втайне слушать Би-би-си и другие иностранные передачи. Когда национал-социалисты снизили до 35 рейхсмарок цену на малый приемник DKE 38, который в обиходе назывался «мордой Геббельса», число радиослушателей резко выросло – в 1943 г. в Германии насчитывалось 16 млн приемников. Благодаря этим устройствам даже после 1933 г. в рейхе играл свинг – музыка, которую нацисты осуждали и по радио не транслировали. Джаз, который стал популярен в 1920-х гг. (в первую очередь из-за Луи Армстронга и Дюка Эллингтона), пережил краткий период своего расцвета во время Олимпийских игр 1936 г. благодаря оркестрам Тедди Штауфера и Курта Видманна – чтобы затем навсегда исчезнуть из поля зрения. Несмотря на это, даже после начала Второй мировой пластинки с записями свинга свободно продавались на немецком рынке. Правда, если включать их достаточно громко, можно было попасть под подозрение во враждебности к режиму. Диктатура опасалась не только громкой музыки «свинг-югенда». Молодые люди и девушки, относящиеся к этой субкультуре, противопоставляли себя режиму и стремились сохранить свою индивидуальность. «Свингующие» с их особыми прическами, одеждой и языком были бельмом на глазу нацистов. В конце концов режим решил поставить популярные ритмы себе на службу, онемечив их и используя в своей пропаганде за границей. Для этого был создан особый оркестр: биг-бенд «Charlie and his Orchestra» под руководством саксофониста Лутца Темплина (1901–1973). Записанные им пластинки предназначались только для экспорта. В эфире немецкого радио эта музыка не звучала.

Само начало Второй мировой войны было тесно связано с радио. 1 сентября 1939 г. оно транслировало всем жителям рейха речь Адольфа Гитлера, начинавшуюся со знаменитой, многократно процитированной лжи: «Начиная с 5 часов 45 минут мы ведем ответный огонь!» Диктатор умолчал о том, что подразделение СС инсценировало польское нападение на немецкую радиостанцию в Глайвице (Силезия) и оставило на месте происшествия тела узников концлагеря под видом убитых немецких солдат. После головокружительных успехов первых двух лет войны гражданскому населению Германии пришлось познать все ее тяготы – в невиданных масштабах. Вой сирен, глухой гул летящих бомбардировщиков союзной авиации, оглушительный треск и грохот взрывающихся снарядов, в том числе фосфорных, прочно врезались в память поколений.

Главным акустическим символом Второй мировой для многих стал высокий и пронзительный сигнал воздушной тревоги: то усиливающийся, то затихающий вой. Этот звук стал травмирующим воспоминанием для сотен тысяч жителей Германии, Англии и других стран, которым пришлось пережить ужасы бомбардировок. И сейчас он преследует многих людей, которые во время войны были еще детьми, вызывая у них сильный страх.

В начале Второй мировой войны немцев предупреждали о возможной атаке с воздуха двухминутным звуковым сигналом – пульсирующим воем сирены в диапазоне 150–600 Гц; его сменял ровный сигнал отбоя. В 1941 г., когда налеты на германские города значительно участились, власти выпустили новое постановление о порядке противовоздушной обороны и сократили длительность сигнала до одной минуты. В конце войны сигнал воздушной тревоги представлял собой три отдельных сигнала общей длительностью одну минуту. «Вырезать, наклеить, поднять!» – советовала официальная пресса в январе 1945 г. и вновь разъясняла смысл всех сигналов – незадолго до крушения Германского рейха. Спускаться в бомбоубежища теперь было не обязательно. «И все же тем, кто не занят на производстве или в транспортной сфере, будет лучше отправиться в бомбоубежище или найти себе другое укрытие», – рекомендовали газеты[358].

Что было слышно над Германией незадолго до окончания войны, позволяет представить дневник воздушных тревог, который вел школьник из Ольпе (Северный Рейн-Вестфалия). «7:45 Тревога – Отбой – Тревога до 13:30 – всё летают», – писал тринадцатилетний Хельмут Бергхаус 22 марта 1945 г., вкратце отмечая события этого дня. «Все еще тревога – отличная солнечная погода – все еще тревога – 6 самолетов – все еще тревога – пролетело где-то 145 четырехмоторных бомбардировщиков – стреляли из бортовых орудий, сбрасывали зажигательные снаряды – все еще летают – все еще тревога – нет самолетов – опять самолеты – тревога с 22 до 23 часов – предварительный отбой с 23 до 24 часов»[359].

Спрятавшись в бомбоубежищах и подвалах, люди тревожно прислушивались к звукам воздушной войны. Нередко бункеры становились их братской могилой. Этот травматический опыт до сих пор влияет на многих из тех, кто пережил бомбардировки. В последние дни войны, в апреле 1945 г., Берлин вновь подвергся массированной воздушной атаке. За последние четыре месяца вой сирен звучал над столицей 125 раз. «Снаружи слышен грохот и шипение снарядов, – вспоминали очевидцы событий. – Бункер, массивный и тяжеловесный, весь ходил ходуном, как танцующий слон… И тут прогремел жуткий взрыв! Бункер затрясся и закачался… Наши бедные дети тихонько хныкали и начали уже шмыгать носами»[360]. Голландец К.М.А. де Брёйн-Барендс в своем дневнике описывал воздушные атаки на Амстердам в июле 1940 г.: «Эта ночь – самая страшная из всех, что мы видели до сих пор. Было так худо, так жутко, что я впервые испугался, а такое со мной бывает редко. В половине третьего упали первые тяжелые бомбы; сразу начался такой тяжелый, ураганный огонь, что мы дрожали, лежа в постелях. Это длилось целую вечность и становилось только хуже… Все трещало и грохотало. Страшная, нервирующая тряска. Огонь непрерывный, все закончилось только в начале пятого»[361].

Для солдат на фронте обстановка менялась непредсказуемо: либо монотонность и однообразие, либо адский шум сражения. Лязг танковых гусениц, огонь минометов и гранатометов, шипение огнеметов, гул низко летящего штурмовика, взрывы бомб, щелчки и гром выстрелов, свист пуль. Немецкий пулемет типа MG42, самое страшное огнестрельное оружие этой войны, мог выпустить от 1200 до 1500 пуль в минуту. После 1942 г. его тяжелая дробь была отчетливо слышна на всех фронтах. Союзникам этот звук казался «электрическим», поскольку выстрелы следовали непрерывно один за другим. Немецкие солдаты называли его «пилой Гитлера» или «косторезом».

В психологической войне с противником люфтваффе использовало еще один новый звук, который вызывал страх в рядах союзных войск и до сих пор пробуждает у многих ассоциации со Второй мировой войной. Это была так называемая «иерихонская труба»[362]. Ее изобретателем считается знаменитый военный летчик Первой мировой, генерал-полковник Эрнст Удет (1896–1941). По крайней мере, именно он подал идею установить сирену на шасси пикирующего бомбардировщика Junkers Ju 87 (Stuka). Таким образом, пикируя, самолет издавал вой, который переходил в визг по мере усиления воздушного потока и был слышен на значительном расстоянии.

Еще одним звуком, врезавшимся в память участников войны, было свистящее шипение реактивной системы залпового огня «Катюша», которую советская армия взяла на вооружение в июле 1941 г. Немецкие солдаты окрестили ее «сталинским орга́ном».

https://youtu.be/ZXHW7EzsfIM?si=LF1jQYakB2WortVf

40. Иерихонские трубы Второй мировой

1937 г. Рокот бомбардировщика Junkers Ju 87 (Stuka)

Даже после окончания Второй мировой войны ее звуки продолжали влиять на акустическую картину мира. Физелер Fi 103, который национал-социалисты обозначали как Фау-1 (V1, или Vergeltungswaffe, «орудие возмездия»), был первым в истории самолетом-снарядом на реактивном двигателе. Он сеял страх и разрушение, преимущественно в Англии. Он летел с устрашающим шумом и шипением, но реальную опасность начинал представлять только после того, как отрывался от носителя и пикировал на землю с тонной взрывчатки на борту. С запуском Фау-2 (Aggregat 4) в сентябре 1944 г. в мире появилась первая ракета дальнего действия. В последние месяцы войны Германия обстреливала такими ракетами Англию, Францию, Бельгию, Голландию и войска союзников. По ним было выпущено около 3200 снарядов, которые сеяли ужас и смерть. Жертвами обстрелов стали более 8000 человек. Но вместе с тем конструктор Фау-2 Вернер фон Браун (1912–1977) создал прообраз гигантской ракеты-носителя «Сатурн-5», которая позже доставит людей на Луну. Этим изобретениям суждено было доминировать в акустической картине послевоенного мира. И последнее: немецкий истребитель Messerschmitt Me262, первый реактивный самолет серийного производства, который, правда, использовался очень ограниченно.

Скрипучий голос диктора Гарри Гизе (1903–1991) на фоне героической музыки исправно снабжал население Германии шумной пропагандой «Еженедельного обозрения» до самого конца войны. В 1939–1945 гг. программу радиовещания регулярно прерывали трубные звуки фанфар и барабанная дробь, предварявшая специальные сообщения, касающиеся важных событий на фронте или новостей вермахта. Германия в беде сплотилась вокруг радиоприемников. Война закончилась ложью, как и началась. 1 мая, когда последняя действующая в Северной Германии радиостанция рейха с великим пафосом объявила, что фюрер Адольф Гитлер, «до последнего вздоха сражаясь с большевизмом, отдал свою жизнь за Германию», величайший преступник XX в. был уже давно мертв. Он избежал ответственности за свои дела, совершив самоубийство.

Тишина наступила 8 мая 1945 г., с окончанием войны. Она была уже не такой жуткой, но все равно непривычной, тревожной, полной неуверенности в будущем. В городах смена обстановки была поразительной. Больше не выли сирены воздушной тревоги, умолк глухой рокот бомбардировщиков в небе. Вдалеке больше не слышались взрывы снарядов с приближающейся линии фронта. В Германии ненадолго наступила тишина – по меньшей мере там, где до последнего шли бои. Смолк шум войны.

«И вдруг стало совершенно спокойно. Полная тишина. Ничего», – рассказывала Людмила Кочержина, депортированная с Украины на принудительные работы вместе со своей тетей. В тот момент она находилась в городе Швебиш-Халль. «Я осторожно выглянула из окна и увидела, что везде на окнах вывешены белые платки… и по-прежнему было совершенно спокойно»[363]. Кое-где эхо войны еще звучало. Например, когда танки союзников, гремя гусеницами, проезжали по оккупированным городам и деревням или когда по улицам безмолвно брели бесконечные колонны военнопленных.

Писатель Дитер Форте (1935–2019) вспоминал, как изменился Дюссельдорф: «Безмолвие, мертвая тишина, в которой не слышалось ни пения птиц, ни взмаха крыла; птиц не было, как и собак и кошек, мы уже забыли, как звучат лай и мяуканье»[364]. Множество людей проходили по руинам города. За их молчанием скрывалось недоверие, облегчение, беспокойство о будущем и о пропавших без вести близких. «Над развалинами поднимаются облака пыли, плывут над усыпанной щебнем пустыней, в которой больше нет ни деревьев, ни садов, ни прудов, ни парков; не слышно ни шороха листвы, ни плеска воды – лишь монотонный, то сильнее, то слабее, вой ветра, который с глухим стуком роняет на землю новые обломки, шумит в пустых батареях, уцелевших на обожженных стенах, хлопает занавеской в пустом оконном проеме»[365].

В то время как Германию поглотила тишина, весь мир праздновал победу над нацистами. Многочисленные праздники мира проходили повсюду – от Таймс-сквер в Нью-Йорке до Красной площади в Москве. Продолжалась, однако, битва с Японией, и шумная буря войны еще несколько месяцев свирепствовала над этой страной – пока не закончилась, пожалуй, одним из самых громких в истории антропогенных звуков. Тем не менее в бомбардировках Хиросимы и Нагасаки человечество ужаснул не шум. Колоссальная разрушительная сила нового оружия, непредвиденная, изначально невидимая опасность радиационного излучения и его серьезные отложенные последствия – вот что сделало атомную бомбу кошмаром XX столетия. Выжившие в катастрофе рассказывали, что заметили сначала слепящую вспышку, затем услышали оглушительный взрыв, глухой громоподобный рокот, вой ветра, а потом отовсюду посыпались унесенные взрывной волной предметы.

Когда на Хиросиму была сброшена первая атомная бомба, люди поначалу не могли понять, что происходит. В этот день, 6 августа 1945 г., инженер из Нагасаки Цутому Ямагути (1916–2010) собирался ехать домой после трехмесячной командировки в Хиросиме. Он услышал в небе гул высоко летящего самолета – вероятно, это была «Enola Gay», экипаж которой сбрасывал бомбу. Когда она достигла земли, Ямагути как раз выходил из трамвая. Он оказался примерно в трех километрах от эпицентра взрыва, высота которого составила около 600 м, а мощь была такова, что Ямагути сбило с ног. Позже он рассказывал репортерам, что его ослепила яркая вспышка, за которой последовал оглушительный грохот[366]. Когда все закончилось, он встал и, шатаясь, побрел по городу – сильно обожженный и оглохший на одно ухо.

Тогда в Хиросиме погибли на месте от 70 000 до 80 000 человек[108], но инженер Ямагути отделался сильными ожогами и акустической травмой. Немного погодя ему удалось сесть на поезд и вернуться домой, в Нагасаки. 9 августа Ямагути пришел в кабинет своего шефа, чтобы рассказать ему о катастрофе, однако тот не мог себе представить, как одна-единственная бомба могла уничтожить целый город. Именно в этот день, в 11 часов 2 минуты, над Нагасаки взорвалась вторая атомная бомба, «Толстяк» (Fat Man). Ямагути вновь оказался примерно в 3 км от эпицентра взрыва и вновь остался цел, как и его семейство. Он принадлежал к числу тех немногих (всего около 200 зарегистрированных случаев), кому удалось пережить обе бомбардировки. Большинство таких «дважды выживших» (яп. Nijū Hibakusha) либо вернулись в Нагасаки домой, либо эвакуировались из разрушенной Хиросимы, где для них не было ни жилья, ни больниц. Десятки тысяч жертв бомбардировки умерли много лет спустя от лучевой болезни, но Цутому Ямагути чувствовал себя сравнительно неплохо. Он остался глух на одно ухо, но, кроме этого, мог пожаловаться лишь на старость и растущую «слабость в ногах», а в остальном все хорошо, рассказывал Ямагути в 2009 г. Он умер в следующем году, в возрасте 93 лет[367].

В конце 1950-х, когда война уже была в прошлом, американский военнослужащий лейтенант Ричард Роуленд стал свидетелем ядерного взрыва на армейском испытательном полигоне недалеко от Лас-Вегаса. Позже он детально описал звучание этого события. По завершении обратного отсчета, который вел мужской голос из громкоговорителя, прогремел взрыв мощностью 13 килотонн в тротиловом эквиваленте. «Раздался невероятно громкий звук, – рассказывал Роуленд, – а затем я увидел каждую косточку в своих руках, как на рентгеновском снимке, это было поразительно». Налетел сильный, даже ураганный ветер, поднявший в воздух тучи пыли. «Было слышно, как что-то сталкивается, громко и жутко, и этот ужасный ветер. А потом стало тихо, как в могиле… В траншее можно было бы услышать, как падает булавка». Но это был еще не конец. «Потом мы услышали издалека глухой гул. Ветер вернулся, чтобы наполнить вакуум, созданный взрывом. В воздухе было полно мусора, что-то все время сыпалось сверху… Когда ветер стих – это произошло внезапно, – мы выбрались наружу»[368].

Как суфражистка открыла путь для хеви-метал

Жуткую послевоенную тишину, окутавшую разрушенные города Европы, почти повсюду нарушали лишь низкочастотные звуки. Глухие удары и скрежет лопат, негромкий стук кирки; люди молча бросают кирпичи, разбирая огромные горы обломков. Звуки возвращались в города очень медленно и понемногу просачивались в сознание людей, занятых борьбой за выживание. Транспорта на улицах было совсем немного. Машины лишь постепенно начали заменять людей на уборке оставленных войной завалов. Жизнь была тяжелой и полной лишений, людьми владела тревога за близких и за собственное существование. Чтобы выстоять перед лицом катастрофы, нужно было надеяться на лучшее и как-то отвлекаться от повседневных забот.

Театры и оперы лежали в руинах, инфраструктура культуры и досуга была разрушена. Единственным доступным развлечением остались уцелевшие радиоприемники и граммофоны. И танцы. Внезапно начался золотой век танцевальных оркестров. Люди танцевали, пили, смеялись и любили, как в последний раз – забывая о холоде, голоде, отсутствии крыши над головой. Свинг и джаз играли до раннего утра, и не только в клубах английских и американских солдат. Уже в 1945 г. начали открываться и немецкие танцплощадки. Наплыв людей, изголодавшихся по нормальной жизни, был колоссальным. В 1945–1947 гг. во многих немецких городах фиксировались рекордные поступления налогов с дохода от зрелищных и увеселительных предприятий. «Основа нашего процветания – танцующие ноги нашей веселящейся молодежи», – констатировал в 1947 г. заместитель бургомистра маленького северогерманского городка Эльмсхорн[369]. Если в 1939 г. Эльмсхорн получил только 23 434 рейхсмарки налога, уплаченного с доходов от организации увеселений, то в 1946-м эта сумма увеличилась почти в 20 раз и составила 462 809 рейхсмарок. Спрос на музыкантов был так велик, что в феврале 1947 г. окружные власти Пиннеберга постановили приостановить выплаты их гонораров[370].

Вскоре начали открываться кинотеатры – источник новых звуков, заметно повлиявших на акустический облик послевоенной эпохи. Наряду с фильмами на экране можно было увидеть и новостные передачи. Уже в 1945 г. во французской зоне оккупации начали показывать еженедельный «Взгляд на мир» (Blick in die Welt), чуть позже в других областях Германии стартовал «Мир в кино» (Welt im Film), а начиная с 1950 г. в масштабах всей страны шло «Новое немецкое обозрение» (Neue Deutsche Wochenschau). Хотя фанфары в его музыкальной заставке еще напоминали о нацистской передаче, они звучали все-таки иначе, и сама подача материала была иной. «Новое немецкое обозрение», которое зрители впервые увидели в кинотеатрах 3 февраля 1950 г., сформировало образ послевоенного восстановления; голосом новой Германии стал диктор Герман Рокман (1917–1977). Скрипучий голос и авторитарная манера речи нацистского ведущего Гарри Гизе ушли в прошлое, а сам он тщетно пытался найти работу по специальности. Теперь Рокман бойко и энергично комментировал сферу производства, катастрофы, показы мод. «Новое обозрение» с восторгом встречало денежную реформу, послевоенное восстановление, возвращение рынка. После начала блокады Берлина в его эфире звучало гулкое жужжание самолетов Douglas DC-3, которые в 1948–1949 гг. двигались по воздушным мостам в блокированный город и приземлялись в аэропорту Темпельхоф почти каждую минуту. Этот шум никому не мешал, напротив: жители Берлина радовались, слыша гул моторов. Каждый самолет был символом надежды на свободную жизнь. Кинотеатры стали местом перевоспитания Германии и формирования демократического сообщества, постепенного приближения к осознанию собственной коллективной вины и нерушимой веры в лучшее будущее.

Столь же оптимистично звучали музыка и развлечения начала века. Акустическую картину этого времени формировали не только поздняя романтика, вальсы и популярные песенки, но и нечто совершенно новое. Такие композиторы, как Арнольд Шёнберг (1874–1951) и Игорь Стравинский (1882–1971), экспериментировали с новыми диапазонами, атональностью и додекафонией. Их предтечей, перебросившим мост от поздней романтики к модернизму, считается француз Клод Дебюсси (1862–1918). Его первые шаги в этом направлении временами тонули в шуме и возмущении консервативных ценителей классики. Так, целая буря разразилась в зале парижского театра «Шатле» 19 января 1908 г. во время исполнения «Моря» Дебюсси, когда оркестром дирижировал сам композитор. Одна мюнхенская газета описывала скандал, произошедший на концерте: «Тот бушующий ураган, воплощением которого стал оркестр, очевидно, подул на возвышенных слушателей, чувства которых уже пришли в легкое волнение, и поднял в их душах настоящую волну гнева. Напрасно они пытались своим яростным долгим свистом подавить восторг большинства – аплодисменты звучали громче, и постепенно волны антидебюссистского моря улеглись!»[371]

Это было только начало – дальше на слушателей обрушилась целая волна новшеств, превративших XX век в эпоху музыкальных революций. Грандиозный скандал разразился на премьере «Весны священной» Игоря Стравинского (1882–1971), проходившей 29 мая 1913 г. в парижском театре Елисейских Полей. Диссонансы, полиритмия и внезапные перемены динамики в этой музыке сбивали с толку и возмущали до крайности. Послышались возгласы неодобрения, смех, возмущенные зрители покидали концертный зал. В конце концов дело дошло до беспорядков и рукоприкладства. Сторонники и противники экспериментов Стравинского дрались в зале и на улице, полиция зарегистрировала 27 пострадавших. «Парижане освистали новый балет… Театральному интенданту пришлось выключить свет, чтобы положить конец ожесточенным протестам», – сообщала несколько дней спустя New York Times[372]. «Вот и все, что мы получили, – цитировала газета слова Стравинского, – за сотню репетиций и целый год тяжелой работы».

Музыка модерна была провокацией и нарушением табу. Бела Барток (1881–1945), Пьер Булез (1925–2016) и КарлХайнц Штокхаузен (1928–2007) продолжали развитие музыкального авангарда. Дадаисты, такие как Хуго Балль (1886–1927), экспериментировали с «фонетической поэзией», Курт Швиттерс (1887–1947) – с шумом. Композиция Эдгара Вареза (1883–1965) «Америки» включала в себя записи городского шума, вой полицейских сирен и гудки портовых катеров Нью-Йорка. Вершиной провокации стала премьера «4 33"» американского композитора Джона Кейджа (1912–1992), состоявшаяся вечером 29 августа 1952 г. в концертном зале «Маверик» в Нью-Йорке. Пианист Дэвид Тюдор сел за рояль, поднял крышку – и больше не сделал ничего. Четыре минуты и тридцать три секунды звенящей тишины, которую нарушали только шарканье беспокойных ног, покашливание недоумевающей публики и отдельные возгласы. В течение долгих десятилетий музыка современных композиторов считалась не более чем шумом. В 1948 г. один музыкальный критик заклеймил ее в статье с заголовком «Поруганное искусство», напоминавшим о недавнем нацистском прошлом. «Вымученное, выродившееся в формализм “творчество” современных европейских и американских буржуазных композиторов… является отрицанием музыки как искусства». Такие композиторы, как Стравинский, Шёнберг и Кейдж, являются «жрецами загнивающего искусства»[373].

https://youtu.be/aAQSQYdMeRQ?si=izehcDi9zwLFTJ26

41. Дикие новые звуки

1913 г. Игорь Стравинский, «Весна священная» (Симфонический оркестр Франкфуртского радио)

Вопреки всем броским заголовкам, громкому возмущению общественности и самой мощи инноваций, музыка повседневности была далеко не авангардной. Уже в XIX в. существовали танцевальные мотивы и простые песенки, популярные настолько, что они звучали буквально на каждом углу. Это были прежде всего отдельные песни из зингшпилей и оперетт с особенно запоминающимися мелодиями. Такие шлягеры широко распространялись уже в XVII в. благодаря нотопечатанию. Их играли в трактирах, на праздниках, на театральных подмостках. Одним из первых настоящих хитов в истории музыки стал вальс «На прекрасном голубом Дунае» дирижера придворных балов Иоганна Штрауса (сына). Он впервые прозвучал в Вене в 1867 г. и сразу стал гвоздем сезона. Газета Wiener Fremdenblatt с восторгом рассказывала о премьере: «Вальс был поистине великолепен, полон игривых мелодий, которые изливались из уст певцов подобно кристально-чистому горному ключу, превращаясь затем в величаво текущие музыкальные волны, на фоне которых волшебно плясали веселые искорки весьма удачного текста. Сочинение было принято с бурным восторгом и, по общему требованию публики, сыграно на бис»[374].

Два Иоганна Штрауса, отец и сын, создали первые хиты популярной музыки на немецком языке. Люди пели, насвистывали и наигрывали мелодии из оперетт Штрауса-младшего: например, «Trinke, Liebchen, trinke schnell» из «Летучей мыши» (1874) или польку «Трик-трак» (1858). Жителей Германии снабжал шлягерами берлинский композитор Пауль Линке (1866–1946), автор бодрой, в ритме марша, популярной песни «Das ist Berliner Luft» и «Schenk’ mir doch ein kleines bisschen Liebe» (обе были написаны в 1899 г.).

В начале XX в. благодаря граммофону появились первые суперзвезды в истории музыки. Например, австралийская оперная певица Нелли Мелба (1861–1931), которая разучивала некоторые свои арии с самим Джузеппе Верди (1813–1901); в ее честь назвали знаменитый десерт из мороженого и персиков. Или латышский тенор Герман Ядловкер (1877–1953), которому позже пришлось бежать от нацистов в Палестину. Первыми хитами поистине мирового масштаба стали арии итальянского тенора Энрико Карузо (1873–1921). Он записал почти 500 наименований пластинок, сначала в Милане, а после 1903 г. – в США. Карузо стал первой всемирной знаменитостью, его голос звучал на всех пяти континентах. Колоссальные продажи пластинок побудили его совершить несколько мировых турне. В 1910 г., когда он приехал на гастроли в Мюнхен, местные газеты захлестнул поток статей, репортажей и интервью. В статье под заголовком «Репетиция “Кармен” с Карузо» один из репортеров описывает встречу звезды с ансамблем придворного театра. При появлении знаменитости по рядам музыкантов и нескольких десятков статистов пробежал шепот. «Вот и он, на сей раз это действительно певец. Ростом немного выше среднего, широкоплечий, в элегантном темном костюме: пиджак современного покроя, жилет с белым кантом, лаковые туфли». Карузо говорил только по-итальянски и немного по-французски. Его встретили аплодисментами. «Когда же он начал петь первый дуэт с госпожой Бург-Циммерманн, все обратились в слух. Однако сегодня певец, очевидно, показал лишь малую часть своего искусства. Тем не менее в неслыханной легкости этого начала угадываются некоторые предстоящие чудеса». Всякий раз, исполняя «Кармен», Карузо так напрягается, что у него потом колет в боку, уверял немецкий импресарио певца Эмиль Леднер в той же статье[375].

Формировался музыкальный бизнес и индустрия развлечений. Только в довоенный период в Германии были основаны около 500 лейблов звукозаписи. Первым в истории крупным концерном в этой сфере стала Victor Talking Machine Company из Нью-Джерси, а ее логотип, песик перед раструбом граммофона, стал узнаваемым культурным образом. Этот терьер родился в 1884 г., и его звали Ниппер (Кусака), потому что он имел привычку кусать гостей за ноги. В 1899 г. лондонский художник Фрэнсис Джеймс Барро (1856–1924) нарисовал портрет пса и продал его Victor Talking Machine Company – Ниппер сидит перед граммофоном модели Р и слушает «Голос своего хозяина» (His Master’s Voice), как утверждала реклама компании.

Дальнейшему формированию акустического облика XX в. придали импульс «движущиеся картины».

https://www.loc.gov/item/jukebox-126158/

42. Первые суперзвезды

1909 г. Граммофонная запись тенора Энрико Карузо (La Donna e mobile)

1 ноября 1895 г. в берлинском варьете Винтергартен братья Макс (1863–1939) и Эмиль (1866–1945) Складановские впервые в истории организовали открытый показ кинороликов, среди которых был и боксирующий кенгуру. Берлинские изобретатели не догадывались, что их короткие немые фильмы произведут революцию и в мире звуков. Правда, самый первый киносеанс состоялся несколькими месяцами ранее в Лионе (Франция), но это было мероприятие для узкого круга избранных: братья Огюст (1862–1954) и Луи (1864–1948) Люмьеры продемонстрировали короткий фильм о том, как работники их фирмы по производству фотопластинок отправляются на обед. Выйдя за границы Франции, немое кино завоевало мир, уже в самом начале XX в. зрители могли посетить первые кинотеатры. С основанием Голливуда в 1910 г. начался легендарный взлет мировой киноиндустрии.

Немой фильм был вовсе не немым, изображение на экране сопровождалось музыкой и звуковыми эффектами, важность которых скоро осознали и кинематографисты, и прокатчики. Такие комические актеры, как Бастер Китон, Чарли Чаплин или Гарри Лэнгдон, завоевали всемирную известность не в последнюю очередь благодаря звуковому и музыкальному сопровождению их буффонад, которое подчеркивало их неуклюжесть и добавляло драматизма их рискованным трюкам. Над тем, чтобы немые кадры могли впечатлять зрителей, работали оркестры численностью до 20 человек или мини-ансамбли, использовались театральные органы, пианино и ударные установки, граммофоны или автоматические пианолы. Интертитры и гипертрофированные жесты до сих пор являются узнаваемыми признаками немого кино, а вот их звуковое сопровождение почти забыто. Но даже в эпоху немого кино не было совершенно беззвучных фильмов.

Так называемый фотоплеер (механическое пианино) позволял имитировать огромное количество звуков, в том числе природных – дверной звонок, хлопанье дверями, звонкие пощечины, скрипящие окна, птичий щебет, стук колес и гудок локомотива, сигнал клаксона. Фотоплеер выглядел как пианино со встроенными в него свистками, рожками, приводами и рычагами. Нажимая на рычаги, технический специалист вручную извлекал звуки флейты, дудочки, литавры, трещотки и других устройств. Кроме того, в его распоряжении были два механических нотных ролика – намотанные на катушки перфорированные ленты, предназначенные для проигрывания определенной последовательности звуков или мелодий, специально подобранных под отдельные жанры – драму, экшен или комедию. Многочисленные фирмы, такие как Wurlitzer (Цинциннати) или J.P. Seeburg (Чикаго), выпускали в продажу собственные устройства; между 1912 и 1928 гг. было произведено около 10 000 фотоплееров[376].

Хотя первые эксперименты с оптической звукозаписью и синхронной съемкой успешно проходили уже в начале 1920-х, считается, что эра звукового кино началась в 1927 г. с фильма «Певец джаза» (The Jazz Singer), снятого в США и имевшего невероятный коммерческий успех. Двумя годами позже, 16 декабря 1929-го, вышел в прокат первый полностью озвученный немецкий фильм – «Мелодия сердца» (Melodie des Herzens). Вилли Фрич (1901–1973) играет одну из главных ролей, венгерского гусара Яноша. Его слова «Дело в том, что я коплю на лошадь» – это первая озвученная реплика в истории немецкого кинематографа. Звуковое кино все сильнее влияло на рынок граммофонных пластинок и на репертуар многочисленных музыкантов. О том, какую популярность обрели мелодии из фильмов, говорилось в газетной статье под заголовком «Триумфальное шествие киношлягеров». И сейчас вся Германия знает песни ансамбля Comedian Harmonists: «Ein Freund, ein guter Freund» (1930), «Veronika, der Lenz ist da» (1930) или «Ich wollt ich wär ein Huhn» (1936). Для фильма «Голубой ангел» (1930) композитор Франц Холлендер (1896–1976) сочинил великолепную песню «Ich bin von Kopf bis Fuß auf Liebe eingestellt», которая стала доказательством успеха нового кинематографа. «Эти сочинения играют все крупные танцевальные оркестры Европы, они звучат из каждого радиоприемника», – пишет Coburger Zeitung 26 мая 1930 г. В апреле того же года в берлинском кинотеатре «Глория-Палас» прошла премьера упомянутого «Голубого ангела» – фильма, с которого началась карьера Марлен Дитрих.

Новая звуковая аппаратура быстро прижилась как в немецком, так и в мировом кинематографе. Публику все сильнее притягивало звуковое кино, а на музыкальные фильмы собирались сотни тысяч зрителей. Критики ругали эти «кинооперетты», но люди их любили. В таких музыкальных фильмах, как «Трое с бензоколонки» (1930) или «Конгресс танцует» (1931), зрителей очаровывало сочетание романтической истории с музыкой и актерской игрой; эти ленты имели огромный коммерческий успех. Системы звукоусиления работали даже слишком хорошо, в 1930 г. такой уровень громкости людям был еще не привычен. «Делая звук чуть громче нужного, усилитель портит зрителям впечатление от фильма», – писала Coburger Zeitung, освещая премьеру «Вальса любви» с Лилиан Харви (1906–1968) и Вилли Фричем в главных ролях. Тем не менее можно быть уверенным в будущем успехе этих систем[377].

С течением времени значение звука только росло. Новые технологии одна за другой захватывали киноиндустрию. Первые фильмы со стереозвуком (1940), с технологией шумоподавления Dolby (1970), первые действительно многоканальные звуковые дорожки (1977) – и, наконец, современный семиканальный цифровой звук. Гром и гул сотрясают залы современных мультиплексов по всему миру. За «шум» даже выдают премии. Самая известная из них вручается ежегодно – это «Оскар» за лучший звук. Ею отмечают по большей части полные шумных спецэффектов блокбастеры. Первым ее получил в 1930 г. канадец Дуглас Ширер (1899–1971), брат звезды немого кино Нормы Ширер, за звуковую дорожку к фильму «Казенный дом», первой в истории кинематографа драме о заключенных. До сих пор акустической визитной карточкой этого жанра является металлическое эхо раздвижных дверей – находка Ширера. Он получал вожделенную премию целых семь раз и стал, таким образом, одним из самых значимых звукорежиссеров в истории американской киноиндустрии.

https://adp.library.ucsb.edu/index.php/take/embed/739670

43. Шлягер для всех

1915 г. Трио «Аполлон» из Нью-Йорка поет «Kinder schont die Betten»

Чтобы в кинотеатрах, в современных концертных залах и даже в частных гостиных стало по-настоящему громко, дело оставалось за малым. На рубеже веков американский изобретатель Ли де Форест (1873–1961) изобрел то, что навсегда изменило мир звуков. 25 октября 1906 г. он подал заявку на патент аудиона, лампы-триода, которая позже помогла превратить тихий шорох в оглушительный грохот. Это был первый в истории электронный звукоусилитель, который действительно работал – еще не очень эффективно, но именно на его основе будут разработаны огромные, величиной с дом, акустические стены для современных концертов хеви-метал и громкоговорители, с помощью которых деспоты вроде Гитлера и Муссолини разжигали страсти толпы. Маленькая стеклянная колбочка, наполненная газом, была способна усиливать электрические сигналы и делать звук существенно громче. Хотя на тот момент уже существовали диоды, состоявшие из двух электродов, но только де Форест смог сделать это устройство пригодным для усиления звука – добавив к нему третий электрод. Его не раз обвиняли в плагиате, но именно его изобретение завоевало популярность, потому что оно было лучшим.

Де Форест также работал над устройствами, которые стали предшественниками современных радиоприемников. После 1901 г., когда Гульельмо Маркони, пионер в этой сфере, впервые отправил по беспроволочному телеграфу через Атлантику сообщение, зашифрованное азбукой Морзе, изобретатели со всего мира неустанно трудились над новой задачей: как передать человеческую речь или музыку с помощью электромагнитных волн. Взялся за дело и де Форест – с помощью своей свекрови, Хэрриот Итон Стэнтон Блэтч (1856–1940). Она была знаменитой нью-йоркской суфражисткой, и голос ее звучал мощно. В 1907 г. зять взял у нее интервью и попробовал транслировать его с помощью разработанной им опытной модели радиопередатчика. В течение следующих лет он совершенствовал это устройство. В 1910 г. де Форест провел первую в истории музыкальную радиопередачу: он вел прямую трансляцию с выступления Энрико Карузо в здании Метрополитен-оперы в Нью-Йорке.

Небольшие звукоусилители использовались уже в начале 1920-х. Так, в 1923 г. газеты сообщали о беспроволочной передаче танцевальной музыки на курортных судах, курсирующих неподалеку от Брайтона (Великобритания). «Усилители звука» должны были обеспечить хорошую слышимость передач на борту. «Мелодии слышны настолько отчетливо, что танцующие на палубе пары так же точно попадают в такт, как если бы на судне играл оркестр, – писала одна немецкая газета. – Особенно популярны танцы в лунном свете»[378]. Крупные акустические системы начали появляться после 1924 г., в первую очередь в США и Великобритании. Впервые такая аппаратура была использована 23 апреля 1924 г., когда король Георг V открывал Британскую имперскую выставку – колониальную выставку, в которой принимали участие 58 стран в составе империи – на лондонском стадионе «Уэмбли». На стадионе было установлено семь огромных коробок, которые усиливали звук королевского голоса, а вокруг него – еще 45 громкоговорителей.

В начале сентября 1928 г. на мюнхенской ярмарке Heim &amp; Technik берлинское предприятие Siemens &amp; Halske представило «крупногабаритную звукоусилительную систему новейшей конструкции». По данным предприятия, она была на тот момент крупнейшей в мире и увеличивала громкость звука якобы «в миллион раз»[379]. Представителям прессы продемонстрировали ее возможности на примере музыкальных произведений и произнесенных в микрофон реплик – все это «звучало великолепно». Несколько таких систем стоимостью примерно 20 000 рейхсмарок были уже установлены на курортных судах и в местах отдыха. Их размер поражал зрителей. Так, десятки кабелей, большие микрофоны и колоссальные громкоговорители можно было увидеть во время торжественной церемонии закладки первого камня в основание библиотеки и зала Немецкого музея в Мюнхене в 1928 г. С их помощью осуществлялась прямая трансляция с места событий по радио и усиление звука до такой степени, чтобы его могли услышать 4000 гостей мероприятия. Микрофон будто «угадывал слова по движению губ» оратора, сообщал пораженный репортер. В работе системы однажды произошел краткий сбой, что произвело «ошеломительный эффект: оратор продолжал говорить, но слов его было практически не слышно, будто он лишился голоса»[380].

В первой половине XX в. началось триумфальное шествие радио по планете. Оно изумляло, оповещало и развлекало – и все сильнее раздражало тех, кому приходилось слышать его против своей воли. В 1919 г. нидерландская станция PCGG впервые в мире начала регулярное радиовещание, ее программа выходила четырежды в неделю. Вскоре за ней последовали радиостанции по всему миру. После основания британской службы Би-би-си (1922) дело сдвинулось с места и в Германии. К числу первых немецких радиостанций относятся баварская Deutsche Stunde in Bayern GmbH (1923), Nordische Rundfunk AG в Гамбурге (1924) и Mitteldeutsche Rundfunk AG в Лейпциге (1924). Теперь в гостиных звучала не только музыка. В повседневную жизнь людей прочно вошли репортажи, новости спорта, сообщения о катастрофах и несчастных случаях.

От катастроф начала XX в. не осталось ни одного фонодокумента. Грохот разрушительного землетрясения 1906 г. в Сан-Франциско, потрясшего весь мир, не слышал никто, кроме его непосредственных свидетелей. То же касается гибели «Титаника» (1912) и взрыва военного транспорта в канадском порту Галифакс в 1917 г. – а это был один из сильнейших взрывов доядерной эпохи, жертвами которого стали около 2000 человек. Фонографы и способные записывать звук граммофоны были тогда еще чересчур громоздкими для использования в повседневной жизни. Все изменилось в 1930-х гг. Благодаря мобильным звукозаписывающим устройствам были созданы узнаваемые акустические образы XX в. Отныне шум катастроф стал знаком даже тем людям, которые не были очевидцами событий.

Возгорание и падение немецкого воздушного судна «Гинденбург» 6 мая 1937 г. стало событием мирового значения, в том числе в истории звука. Предельно эмоциональный репортаж чикагского репортера Герберта Моррисона (1905–1989) для радиостанции WLS открыл новую эпоху в истории журналистики – и навсегда остался в памяти и сердцах людей. В 18:25, когда дирижабль собирался пришвартоваться к мачте, Моррисон включил звукозаписывающее устройство. Внезапно он закричал: «It’s burst into flames and it’s falling»[109]. В его голосе звучал ужас: «Oh, the humanity and all the passengers, screaming around me»[110]. Хотя запись на покрытой виниловой смолой алюминиевой пластинке вышла в эфир радио NBC только на следующий день, считается, что именно она стала началом освещения чрезвычайных происшествий с места событий и в режиме реального времени. На фоне глухих отзвуков взрыва и гула голосов звучал искренний, сильный и эмоциональный рассказ, который создавал у слушателей живой облик катастрофы. Никогда прежде они не переживали ничего подобного. В совокупности с фотографиями из еженедельного обозрения репортаж Моррисона стал документом непреходящей важности. Отныне радио могло в точности передать стихийную мощь звука войн, природных и техногенных катастроф. По формулировке немецкого историка Мартины Хесслер, в этот момент начало формироваться «сообщество виртуальных свидетелей катастроф»[381].

Акустический памятник начала холодной войны – речь обербургомистра Западного Берлина Эрнста Ройтера (1889–1953), произнесенная во время блокады 1948–1949 гг., когда город был частично отрезан Советским Союзом от путей снабжения. 9 сентября 1948 г., выступая примерно перед 300-тысячной аудиторией у здания Рейхстага, Ройтер закричал: «Народы всего мира, посмотрите на этот город!» Голос его сорвался. Это был отчаянный призыв спасти Западный Берлин от голода, холода и потери свободы.

В Германии особенно памятен восторженный вопль репортера Герберта Циммермана (1917–1966), освещавшего финал чемпионата мира по футболу 1954 г. в Берне. Даже если при мысли о нем мы привыкли представлять себе телепередачу – это был именно радиорепортаж, который слушали, затаив дыхание, сотни тысяч человек, преимущественно в Германии и Венгрии. Исступленный крик Циммермана «Ран бьет! Го-о-ол! Го-о-ол! Го-о-ол! Го-о-ол!» вошли в историю радио, как и неописуемый восторг, с которым он объявлял после финального свистка: «За-кон-че-на, игра закончена! Германия – чемпион мира!» Известный сейчас видеоролик этого матча появился гораздо позже, когда спортивный комментатор Руди Михель и команда радиостанции Südwestfunk наложила на официальные видеозаписи FIFA фонограмму с голосом Циммермана.

https://youtu.be/nJ4XsHRZmpw?si=_L35SIYXvra2e8-X

44. Звук катастрофы

1937 г. Падение «Гинденбурга» (радиорепортаж Герберта Моррисона)

Команда радиостанций Сети вооруженных сил США (American Forces Network; AFN) отвечала за трансляцию речи Джона Ф. Кеннеди, которую тот произнес в Берлине 26 июня 1963 г. Пылкое заявление президента «Я – берлинец» вошло в учебники истории. В то же время вторая съемочная группа готовила озвученную видеозапись для телевидения и еженедельного обозрения, создавая второй символический образ этого события, зрительный и акустический одновременно. За установку микрофонов для этой команды отвечал молодой звукорежиссер, который примерно 20 лет спустя будет творить историю немецкого федерального телевидения. Это был Петер Лустиг (1937–2016), будущий ведущий детской передачи «Одуванчик» (Löwenzahn) на канале ZDF.

Армейская радиостанция AFN и ее британский аналог British Forces Network (BFN, позже BFBS) предлагали слушателям послевоенной Германии не только развлечения. Они обещали свободу и начало чего-то нового. 10 июня 1945 г., когда AFN начала из Мюнхена вещание для американской зоны оккупации, ей было уже три года; Военное министерство США решило создать специальную радиостанцию для военнослужащих в мае 1942 г. В течение нескольких лет, до 1953 г., станции AFN появились также во Франкфурте, Бремерхафене, Берлине и других городах. Они обеспечивали немецких слушателей музыкой: свингом и джазом, чуть позже зазвучали поп, рок и хип-хоп. Однако этим их роль не ограничивалась. Вместе с ними в страну, над которой еще недавно довлел тяжкий гнет диктатуры, пришел американский стиль жизни. Оптимизм, новая вера в себя и в то, что все достижимо. Постепенно звуки музыки становились еще и выражением протеста, восстания против социального застоя 1950-х гг. Так, в 1957 г. после премьеры фильма «Rock Around the Clock» с музыкой Билла Хейли и его группы Comets в двух кинотеатрах в Линце дело дошло до беспорядков, как писала местная газета: «Молодые люди соскакивали со стульев, срывали с себя всю одежду, кроме рубашек и нижнего белья, и в таком виде бесновались в зале»[382].

Со взлетом бит– и рок-музыки в 1960-х сдержанность окончательно ушла в прошлое. Электрические гитары, акустические стены, гигантские концертные залы создавали такую атмосферу, по сравнению с которой любая классическая постановка казалась тихим дуновением ветра. Рок, хеви-метал, панк, гранж или техно – все эти стили делали ставку на громкость, в которой выражалась их мощь, энергия и протест. Шум поп– и рок-музыки пришел и в жилища. Подростки и увлеченные взрослые в 1970-х гг. дополняли свои музыкальные центры стереоусилителями и возводили башни из акустических боксов. «This record should be played loud»[111], – указывали в 1969 г. Rolling Stones («Let it Bleed»); то же могли сказать The Who, AC/DC и многие другие. Например, британская группа Pretenders («Play this album loud»[112]) и даже похожая на эльфа Кейт Буш («This album was made to be played loud»[113], – было указано на ее альбоме The Dreaming, 1982).

Особую роль в мире шума играло телевидение – новое ведущее средство массовой информации. В течение десятилетий причиной самого шума, жалоб на шум и существенного повышения уровня громкости звука были граммофоны, живая музыка и радио. Телевидение принесло другие перемены. В 1960-х гг. оно исподволь входило в частную жизнь людей и меняло акустику их жилищ. В комнатах зазвучали музыкальные заставки информационных передач и фильмов, рекламные джинглы – своеобразная смесь слов, образов, мелодий и прочих самых разнообразных звуков. Вступительную тему Tagesschau в Германии знает почти каждый, как и мелодию из сериала «Шварцвальдская клиника». Реклама чистящего средства Mr. Proper или молочных продуктов Bärenmarke – типичные позывные будней. Телевизор передавал не просто изображение и звук, но и эмоции, которых не мог бы пробудить источник одного лишь звука. Кроме того, он доносил до людей звуки событий, которые впоследствии превратились в акустические символы века.

«The Eagle has landed»[114], – первые слова, произнесенные человеком с поверхности другого небесного тела. Всего несколько часов спустя прозвучала историческая фраза Нила Армстронга: «A small step for a man…»[115] 20 июля 1969 г. прилунился космический корабль «Аполлон-11», за его посадкой в режиме реального времени наблюдали более 600 млн телезрителей по всему миру. «The games must go on»[116], – заявил президент МОК Эйвери Брендедж 6 сентября 1972 г., во время Олимпийских игр в Мюнхене. И игры продолжались, несмотря на то что одиннадцать израильских спортсменов и один полицейский были убиты террористами. А в 1989 г. с экрана прозвучала на весь мир фраза «Wir sind das Volk»[117]. Напротив, самый страшный террористический акт этого века, произошедший 11 сентября 2001 г. в Нью-Йорке, почти не оставил акустических следов в коллективной памяти, хотя трагедия сопровождалась адским шумом: самолеты влетают в башни-близнецы, здания с грохотом рушатся, как карточные домики, затем падают другие машины. В памяти целого поколения запечатлелись картины с места события, почти исключительно зрительные образы. Едва ли кто-то из тех, кто не находился тогда в Нью-Йорке, может сказать, насколько громким на самом деле был шум катастрофы во Всемирном торговом центре. Взрывы, гром, треск и грохот – лишь фон для трагических картин, как бы белый шум катастрофы. Люди беззвучно падают в бездну, башни рушатся, на фоне звучит тихий рокот. Тем не менее сохранились отдельные акустические свидетельства, которые сразу завладевают вниманием слушателя и которые потом невозможно забыть, как бы нам этого ни хотелось. Ужасные звуки падения человеческих тел в записи французской съемочной группы из подвала южной башни. Пожарные в это время беспомощно стоят перед лицом бушующей огненной стихии. Возгласы свидетелей «Oh my God!». Они не верят своим глазам. Непрерывный вой пожарных сирен. Вот акустические пики, которые можно различить в общем шумном хаосе. Звуки чистого ужаса, раз и навсегда врезающиеся в память.

Глобальный шум: век автомобилей и самолетов

В XX в. шум стал мобильным – в такой степени, какую раньше невозможно было себе представить. Миллиарды автомобилей колесят по свету, добираясь даже до самых отдаленных уголков планеты. Дороги связали глухие деревни с большим миром. Между большими городами проложены 12-полосные шоссе. Реактивные самолеты наполняют ревом своих двигателей небеса над местами, куда не ступала нога человека. Практически каждую минуту в огромных аэропортах взлетает какой-нибудь самолет, тревожа сон сотен тысяч горожан. Все это источник большей части современного шума, от которого страдают люди. Возможно, во всей истории XX–XXI вв. не найдется звука, который бы так мешал, вредил и раздражал, как транспортный шум.

В 1900 г. во всем мире было произведено всего 9500 автомобилей. Сто лет спустя это число увеличилось более чем в 6000 раз и достигло 58 млн. Пик производительности был достигнут в 2017 г., когда мировая автомобильная промышленность выпустила более 97 млн машин, каждая из которых могла наделать много шума. И это притом, что эпоха автомобилей началась сравнительно недавно. Долгое время они оставались привилегией состоятельных людей, поскольку были дорогим удовольствием. Простые обыватели, рабочие или малообеспеченные люди смогли позволить себе личный транспорт только после Второй мировой войны. Так что эра автомашин началась только после 1950 г., когда ежегодно с конвейера стали сходить более 10 млн автомобилей.

Лишь постепенно в обиход входили изобретения, которые делали транспорт тише. В начале века глушители были дефицитным товаром. Из-за плохой амортизации автомобили стучали и громыхали. Кузов только усиливал гул мотора, поскольку его форма не способствовала шумопоглощению. Лишь после 1918 г. бензиновый двигатель смог взять верх над нефтяным, этаноловым и электрическим моторами, а также паромобилем. Тщетная борьба с автомобилями, характерная для 1910–1930-х, сейчас почти забыта. У первых водителей была дурная слава: они считались заносчивыми, дерзкими и вызывающими типами, а их транспортные средства – просто опасными. Ford Model T, «Жестяная Лиззи», мог развить головокружительную для тех времен скорость – до 70 км/ч. В 1908–1927 гг. было выпущено 15 млн автомобилей этой модели. Пыхтящие и тарахтящие машины вторглись в привычный акустический ландшафт; так их и воспринимали – как особенно ненавистных захватчиков. Кроме того, с их мощным двигателем и плохими тормозами любая авария имела скверные последствия – хуже, чем все, к чему люди успели привыкнуть до этого. Для многих людей автомобили еще долго оставались чудовищами.

https://youtu.be/J3oFFYUNX-8?si=wU6YGpLgenrbfsKt

45. Берегись автомобиля!

1908 г. Первый в мире электрический клаксон

Между 1902 и 1932 гг. пять крупных автомобильных журналов Германской империи зарегистрировали 425 сообщений об угрозах водителям и их машинам: угрозы, материальный ущерб, членовредительство – вплоть до убийства и покушения на убийство[383]. Основными причинами недовольства были шум и вонь машин, а к тому же смесь страха и зависти к тем, кто занимает лучшее положение в обществе. В ненавистные автомобили бросали камни или чем-нибудь их обливали, блокировали или баррикадировали улицы, рассыпали на дороге осколки и гвозди, били пассажиров, в том числе кнутами, вымещая таким образом свою злость[384]. Одна из самых чудовищных в своем коварстве атак была предпринята вечером 2 марта 1913 г. в Хеннингсдорфе, близ Берлина. Неизвестные натянули поперек улицы проволочный трос. Около 22 часов ювелир Рудольф Плунц на высокой скорости въехал в препятствие на своем «опеле», в котором находились также его жена и дочери. «Ювелир и его жена были задушены тросом и погибли на месте», – сообщала через два дня Coburger Zeitung[385]. Виновных так и не нашли. Полиция предполагала, что мотивом преступления была «жестокая ненависть к автомобилям в самом скотском ее проявлении»[386].

Начиная с 1930-х гг. транспорт – мотоциклы, легковые и грузовые автомобили – стал главным источником шума в большом городе. В ноябре 1932 г. одна из мюнхенских газет опубликовала результаты измерений, проведенных Институтом Генриха Герца и Мюнхенской высшей школой прикладных наук. Средний уровень уличного шума составлял 65 фон (тогда его измеряли еще в фонах, а не в децибелах); громкость телег, грузовиков и трамваев достигала 68 фон. Сигнал гудка с резиновой грушей достигал уровня 72 фон, звук электрического клаксона – 92 фон, а рев мотоцикла без глушителя – целых 102 фон. Порог болевого ощущения шума – 120 фон, заявляли ученые. «Транспортный шум, достигающий такого уровня, когда он может причинять боль, зарегистрирован многократно»[387], – писала газета. Громче и заметнее всего звучали сигналы автомобильных гудков. На первых порах звук извлекали вручную, надавливая на резиновую грушу, но после 1910 г. он был усилен электричеством и превратился в пронзительный и резкий трубный глас. Первые автомобильные гудки состояли из простого латунного рожка с резиновой пробкой, который крепился к рулю или к кузову; а кто-то еще обходился колокольчиком или сигнальным рожком. В 1908 г. американский инженер Миллер Риз Хатчинсон (1876–1944) совершил революционное изобретение: клаксон, первый в мире электрический автомобильный сигнал. Его звук стал символом раннего этапа истории дорожного движения. Клаксон гудел громко, пронзительно, перекрывая общий хаос – и вместе с тем усиливая шум. Его гортанный голос стал отличительным признаком автомобилей Ford T и повлиял на дорожное движение во всем мире. В 1944 г., когда Хатчинсон умер, новостной журнал Time процитировал в некрологе насмешливое замечание Марка Твена: этот инженер, мол, изобрел такой громкий клаксон лишь для того, чтобы людям пришлось покупать и другое его изобретение, слуховой аппарат[388].

Скоростные автомобили – изобретение достаточно давнее. Уже в 1929 г. по США ездили первые машины с 16-цилиндровым двигателем. После Второй мировой войны число автомобилей с большим рабочим объемом двигателя стало стремительно расти, а вместе с ним росла и шумность моторов. В 1924 г. в Италии состоялось открытие первого в мире автобана между Миланом и Варезе; однако лишь во второй половине XX в. он станет тем источником шума, каким мы его знаем. Первый немецкий автобан между Кёльном и Бонном (нынешняя трасса А555) был открыт бургомистром Бонна Конрадом Аденауэром (1876–1967) в 1932 г. Постепенно скоростные автомагистрали появились по всему миру и превратились в места особенно шумные. Теперь люди отправлялись в путь не просто для того, чтобы добраться из точки А в точку Б. Все большее распространение получали круизы и путешествия куда глаза глядят, ради самого путешествия. Все больше автомобилистов и мотоциклистов гнали свои транспортные средства вперед, на высокой скорости и с великим шумом, просто ради удовольствия – а еще для того, чтобы выразить свой протест, показать свою волю, силы и возможности.

Шум с небес – ровесник века. После беззвучных планирующих полетов Отто Лилиенталя (1848–1896) начиная с 1901 г. в небе затарахтели моторы. До сих пор идут споры о том, кто первый совершил полет на самолете с двигателем – этнический немец Густав Вайскопф (Уайтхед) в августе 1901 г. в Бриджпорте, штат Коннектикут, или братья Орвилл и Уилбер Райты в 1903 г. в Китти-Хоук, штат Северная Каролина. Эти первопроходцы запустили процесс, в результате которого шум моторов добрался до самых отдаленных уголков земли. В настоящее время в небе над нашей планетой ежедневно пролетают около 200 000 самолетов. Гул двигателей раздается на Крайнем Севере в аэропорту Лонгйир (Шпицберген) – и в самом южном городе мира, Ушуае (Аргентина). В одном только 2019 г. состоялось 47 млн рейсов, каждый из которых сопровождался шумными взлетом и посадкой.

В начале века этим звукам еще не придавали особого значения. Все меркло перед восторгом полета. Там, где взлетал или садился самолет, люди собирались тысячами. Газеты первых десятилетий XX в. были полны новостей, историй и курьезов, связанных с новорожденной «авиацией» и «воздухоплаванием». Внимательно отмечалось каждое усовершенствование, каждое событие подробно освещалось в прессе. В июне 1911 г., к тому моменту, когда моноплан Taube («Голубь»), популярная тогда модель, принадлежавшая одному офицеру из Баварского Королевского автомобильного клуба, вынужден был совершить аварийную посадку у Тауберфельда после авиационных состязаний, газеты успели отметить каждое местечко, которое он миновал в своем полете. Двигаясь на высоте около 250 м, рокочущая птица преодолела 81 км от Мюнхена до Ингольштадта примерно за 40 минут. «Пожалуй, никогда еще не требовалось меньше времени для того, чтобы оставить позади такое расстояние»[389], – в восхищении писали Münchner Neuesten Nachrichten. В 7:20 моноплан «на огромной скорости» миновал Дахау, десять минут спустя – Пфаффенхофен, а в 7:32 – Ингольштадт. «Был отчетливо слышен шум пропеллера», – отметил репортер.

Уже в 1908 г. в Париже прошла первая в мире авиационная выставка, а в следующем году француз Луи Блерио (1872–1936) на моноплане перелетел Ла-Манш. Первая мировая война подтолкнула развитие авиационной промышленности. Первые цельнометаллические самолеты, такие как разработанная Хуго Юнкерсом модель F13 (1919), достигали еще больших скоростей, а вместе с тем и большей громкости. В межвоенный период были основаны первые в мире авиакомпании: например, нидерландская KLM, позже – Lufthansa. А 21 мая 1927 г. тысячи людей встречали бурным ликованием американца Чарлза Линдберга (1902–1974), который приземлился в парижском аэропорту Ле Бурже после первого в истории трансатлантического перелета.

До изобретения реактивного двигателя, которое одновременно совершили немец Ханс Иоахим Пабст фон Охайн (1911–1998) и англичанин Фрэнк Уиттл (1907–1996) во время Второй мировой войны, в небе шумели гигантские винтомоторные самолеты, но еще достаточно редко. В 1929 г. совершил свой первый полет Dornier Do X, на тот момент – самый большой летательный аппарат на свете. Эта пассажирская летающая лодка, рассчитанная на 159 пассажиров, имела 12 тяжелых поршневых двигателей, чье гулкое жужжание ни с чем нельзя было перепутать. Было построено всего три таких сорокаметровых гиганта. Об их полетах над Европой писали многие немецкие газеты в ноябре 1930 г. Münchner Neuesten Nachrichten вышли под заголовком «Невероятное путешествие Do X». Специальная служба газеты сообщала: «Летающая лодка “Дорнье” отправилась из Альтенрайна в среду утром, в 11 часов 31 минуту, и приземлилась в Амстердаме в 17 часов пополудни (16 часов по голландскому времени)». В 12:45 она миновала Базель, в 14:13 – Майнц, в 15:50 – Дюссельдорф и, наконец, была с восторгом принята в Нидерландах.

По окончании Второй мировой войны авиационный шум продолжался с появлением первого реактивного самолета серийного производства, британского De Havilland DH.106 Comet (1949). Однако подлинным прорывом стал лишь Boeing 707 (1957), с которого началась эра реактивных пассажирских авиалайнеров. Начиная с 1970-х гг., с появлением широкофюзеляжных самолетов, перелеты подешевели настолько, что многие люди впервые смогли позволить себе путешествие по воздуху. С тех пор рокот, вой и свист, звучащие с неба, являются частью нашей повседневной жизни. Как и гражданские протесты против него – их история тоже началась в 1970-х. «Сверхзвуковые самолеты превратили весь мир в один гигантский аэропорт», – писал тогда канадский ученый-акустик Рэймонд Мюррей Шафер[390]. Кроме того, растущая скорость реактивных самолетов порождала феномен, знакомый людям начиная с 1960-х гг.: звуковой удар. Он сотрясал здания, так что окна звенели, а в стенах появлялись трещины. Этот оглушительный хлопок, который был слышен в радиусе нескольких десятков километров и пугал людей во всей округе, был характерен в первую очередь для низколетящих истребителей типа Phantom или Mirage. Холодная война была эпохой звуковых ударов, наносимых низко летящими истребителями.

Один характерный вид небесного шума получил широкое распространение лишь после Второй мировой войны. Хотя первые опыты с винтокрылыми летательными аппаратами проводились уже в 1916 г., годом прорыва в истории вертолетов стал 1956-й, когда американская фирма Bell Helicopter представила модель Bell UH-1. Эта машина стала мировым рекордсменом по числу выпущенных экземпляров – около 16 000 штук. Его звук стал одной из примет эпохи, и не только во время Вьетнамской войны (1955–1975). За характерный стук немцы называли его «выбивалкой». С 1971 по 2006 г. «хьюи» активно использовался в Германии для поисково-спасательных работ и в качестве вертолета санитарной авиации. К настоящему времени его сменили модели более мощные – и тихие.

В конце XX в. во всем мире шума от самолетов стало меньше. Прежде всего потому, что двигатели стали тише, предписания – строже, а еще благодаря новым техническим стандартам. Все это помогло существенно снизить уровень шумовой нагрузки вокруг аэропортов. Так, для соседей лондонского Хитроу во временном промежутке 1975–1989 гг. она снизилась примерно вдвое[391]. В то же самое время значительно увеличилось количество полетов. Летать стали тише, но чаще.

Что ж, хоть проблеск надежды для измученных шумом людей.

Послевоенный период: шум в зените

Многое говорит в пользу того, что послевоенный период, а в особенности 1960-е и 1970-е гг., был самым громким в мировой истории – по крайней мере, в индустриальных странах Северного полушария. Обосновать это солидными доказательствами не получается. Во-первых, если сравнивать принятые в разных государствах методы измерений, то они были слишком разнообразными и еще незрелыми. Во-вторых, эти данные не с чем сравнить: не было единообразных качественных данных за предшествующие периоды. Тем не менее многие процессы – стремительное распространение легкового и грузового транспорта, значительный прирост численности населения во всем мире, вторая индустриальная революция (с 1950-х гг.), которая означала триумф массового и серийного производства, а также колоссальный расцвет авиации с ее гудящими реактивными самолетами – позволяют утверждать, что шумовая нагрузка вплоть до начала 1980-х гг. действительно была предельно высокой.

В то же время люди оставались по-прежнему мало защищены от шума – ничуть не лучше, чем в довоенный период. Меры охраны труда на рабочем месте были явно недостаточными, как и шумоизоляция в домах. Тонкие стены, одинарное остекление и нежелание признать само существование проблемы превращали жизнь людей в шумный ад. Репрезентативный опрос, проведенный в 1965 г. Алленсбахским институтом изучения общественного мнения, показал, что дневной шум мешает каждому второму гражданину ФРГ. А ведь тогда людям был привычен гораздо более сильный шум[392].

https://archive.org/details/Japanese_Surrender_News_1

46. Ликующая толпа

1945 г. Праздник в честь окончания войны на Таймс-сквер (радиорепортаж)

После Второй мировой войны в городах значительно вырос уровень транспортного шума. В 1955 г. по Западной Германии разъезжало уже около 1,8 млн легковых автомобилей, но тон задавали мопеды и мотоциклы – их было почти 2,5 млн. Всеобщая свобода передвижения кружила головы, автомобилем восхищались как символом прогресса. Что касается шумовой нагрузки, то последствия были весьма существенные. К тому же в 1953 г. власти ФРГ отменили все ограничения скорости для автомобилей и мотоциклов. Даже внутри населенных пунктов водители могли выжимать педаль газа до упора. Правда, в 1957 г. все вернулось на круги своя. Предшествующий год показал, что так дальше продолжаться не может: в авариях погибли более 13 000 человек. Так что ограничение скорости внутри населенных пунктов до 50 км/ч было введено вновь.

Эта мера не уменьшила шум, слишком уж много транспорта было на дороге. Во множестве городов дорожный шум перешагнул пределы допустимого. Все большему числу горожан действовали на нервы тарахтящие мопеды, грохочущие грузовики и несущиеся на высокой скорости легковые машины. В 1958 г. свой протест публично заявил директор высшего реального училища в Пассау. По его словам, в школе невозможно продолжать занятия. В 20 кабинетах стоит чрезвычайно сильный шум, поэтому в них нельзя спокойно вести урок, а окна приходится держать закрытыми. Эти ограничения касаются более 700 учеников. «Не думаю, что в Баварии найдется хоть одна другая школа, занятиям в которой так сильно мешает уличный шум», – сообщил директор местной газете[393]. Лишь семь лет спустя, в марте 1965 г., в Пассау открылось новое здание школы, в более спокойном месте.

Уже в первые послевоенные годы обнаружилось, что власти и политики наконец начали принимать шум всерьез – пусть даже это проявлялось еще не очень заметно. В 1953 г. в Нюрнберге были учреждены специальные полицейские дорожные патрули, которые задерживали особенно громких мотоциклистов и автомобилистов, чтобы вынести им предупреждение с обязанностью выплатить штраф. Полицейские имели при себе приборы для измерения громкости звука, с помощью которых проводили измерения во всем городе. «Примерно 60 % дорожного шума производят мотоциклы», – сообщала газета[394]. Число жалоб росло и в Австрии. Всего через пять лет после окончания войны на улицах Вены стало как никогда шумно. Доминантой акустического ландшафта был рев десятков тысяч мопедов, и к ним присоединялось все больше легковых и грузовых автомобилей, автобусов и трамваев. В клаксонах нет никакого смысла, писал Wiener Kurier в июле 1950 г.: «На улицах Вены с ее булыжными мостовыми, со скрипом и визгом трамваев стоит такой сильный шум, что в нем тонет даже самый громкий сигнал, а если его и слышно, то распознать, что имелось в виду, уже невозможно»[395]. Главным злом были мотоциклы. Даже один из них трещит так оглушительно, «что кажется, будто приближается целая колонна».

Шум, поднятый мопедами и мотоциклами, стих лишь в начале шестидесятых, когда ощутимо снизилась их численность – все больше людей отдавали предпочтение автомобилю.

Транспорт наполнял ФРГ шумом, грязью и смогом, на дорогах стояли пробки. В 1980-х гг. ситуация обострилась до предела. В 1985 г. в Западной Германии насчитывалось 25 млн транспортных средств, в объединенной Германии их число впервые превысило 40 млн (по состоянию на 1995 г.) и до сих пор остается приблизительно на этой отметке. Однако на сей раз шумовая нагрузка не выросла пропорционально росту численности машин – прежде всего благодаря удачным мерам защиты: противошумовым стенам, более тихим моторам, улучшенной выхлопной системе и оптимизированной форме кузова, дальнейшим ограничениям скорости и дорожного движения. И даже несмотря на это, в XX в. дорожное движение оставалось одним из главных источников шумовой нагрузки.

Проблему усугубляли новые тренды градостроительства послевоенного времени. Население быстро росло, семьям бумеров требовались новые квартиры. Новая вещественность, уходившая корнями в Баухаус 1920-х, нашла свое высшее выражение в жилых комплексах чудовищных размеров. Ущелья между нью-йоркскими небоскребами уже в те годы были Большим каньоном шума. В 1950-х гг. Мис ван дер Роэ (1886–1969), один из ведущих архитекторов Баухауса, превратил Чикаго в город прямых линий и стеклянных фасадов. Усиленный небоскребами шум города-миллионника достигал верхних этажей домов. Лишь постепенно возобладало убеждение, что городам нужны также другие архитектурные формы. В настоящее время все больше городов устанавливают препятствия на пути бесконтрольного распространения шума: больше зеленых насаждений, висячие сады, шумопоглощающие фасады и новые принципы городского планирования.

Бюро, канцелярии и бухгалтерские конторы во временном промежутке между 1920 и 1970 гг. обладали существенно более высоким уровнем шума, чем сейчас. Двести одновременно работающих пишущих машинок строчили, как один гигантский пулемет. В сравнении с этим адским треском современное офисное помещение с системой шумоподавления выглядит оазисом тишины. А в бухгалтериях больших предприятий, банков и страховых агентств, где работали сотни счетных машин, было почти так же шумно, как на улице.

https://youtu.be/iJZcjZD0fw0?si=_MBsI-Bu9l18v9TT

47. Какофония на колесах

Послевоенный период. Дорожный шум в Нью-Дели, 2018 г.

Шум издавали механические пишущие машинки, определенные модели которых – Remington, Underwood или немецкие AEG – впервые позволили печатать быстро, с характерным треском и щелканьем. Акустическим «оружием массового поражения» стала Mercedes Electra, разработанная одним немецким инженером. Сбоку у нее был электромотор, который приводил в движение бумагоопорный вал. Особенно экономные предприниматели могли получить бюджетную модель, с диском вместо дорогого электромотора. Прикрепленные к крышке ремни трансмиссии связывали диск с паровой машиной – добро пожаловать в канцелярский ад. В бюро начала XX в. иногда бывало так же шумно, как на оживленных перекрестках. В 1932 г. немецкие ученые доказали, что уровень шума в помещении берлинского Бюро расчетов по почтовым чекам, где работали 320 счетных машин, достигал 73 фон. Такой же шум создавал транспорт на Потсдамской площади[396].

Раздражало и щелканье телеграфных аппаратов. В течение десятилетий этот звук ассоциировался с новостями, скоростью и сенсацией. Эти устройства прочно обосновались на почтамтах, в редакциях и администрациях по всему миру – трескучие, шипящие, гудящие монстры, которые оставались шумными до последнего. В редакции Tagesschau в Гамбурге они стояли даже в середине 1990-х гг.; им отвели отдельные помещения, чтобы не обременять напряженно работающих сотрудников дополнительной шумовой нагрузкой. Неблагодарная работа выпадала на долю телеграфных ассистентов, вспомогательного персонала, по большей части студентов – практически ежеминутно ныряя в адский шум, они отрывали телеграфные ленты и передавали их редакторам. Несмотря на то что обмен информацией становился все интенсивнее, технологии помогли справиться с шумом и здесь. Телефакс был уже существенно тише, он издавал только своеобразное урчание и попискивание. А последовавшая за ним электронная почта стала практически беззвучной. Письмо падает в ящик всего лишь с коротким щелчком, но звуковой сигнал можно и отключить. Телеграф и звенящие кассовые аппараты – хороший пример того, что не все раньше было лучше или тише.

Промышленные предприятия и ремесленные мастерские вплоть до 1970-х гг. оставались экстремально громкими. Конечно, в межвоенный период удалось одержать первые победы над шумом благодаря новым технологиям; так, в обработке чугуна и стали тихая дуговая сварка заменила оглушительную клепку. Однако колоссальный рост производства после 1945 г. стал причиной того, что работа в промышленности и ремесле оставалась очень громкой и небезопасной. Даже в 1960 г. обычный рабочий день в сталелитейном предприятии Maxhütte близ Нюрнберга, число работников которого в лучшие времена достигало 9000 человек, едва ли отличался от описания, сделанного одним репортером в 1930 г.: «Эти огромные фабрики с их трубами и рычагами, металлоконструкциями, доменными печами, отвальными мостами, стальными тросами, кранами, отвалами – настоящий лабиринт под серой дымовой завесой! К тому же оглушительный грохот: гул машин, гром кузнечных молотов, визг пил, фырканье расплавленного металла, свист брызжущих конвертеров, треск и шипение литья! Кажется, будто ты попал в мастерские Вулкана»[397].

Самая страшная техногенная катастрофа в Германии произошла в межвоенный период. Утром 21 сентября 1921 г. прогремел мощный взрыв на принадлежавшем концерну BASF химическом заводе в Оппау (ныне часть Людвигсхафена). В 7 часов 32 минуты рабочие, как обычно, взорвали слежавшуюся соль (сульфонитрат аммония), чтобы работать с ней дальше. Но в этот раз из-за взрыва воспламенилось более 400 т азотных удобрений. Людвигсхафен потрясли две мощные детонации. 559 человек погибли, 1977 – получили ранения. Взрывы были слышны за 300 км, даже в швейцарском Цюрихе. Похожие вещества стали причиной катастрофы 4 августа 2020 г. в порту Бейрута – сильнейшего взрыва последних лет. Тогда погибли не менее 207 человек, более 3000 были ранены. После 1945 г. газеты всего мира неоднократно сообщали об авариях, взрывах или пожарах на фабриках и металлургических заводах. Работа под землей тоже была связана с шумом и опасностью. Взрыв рудничного газа, произошедший 7 февраля 1962 г. на шахте Луизенталь в Фельклингене (Саарланд), стал самой крупной аварией такого рода в истории ФРГ. Предположительно, причиной чудовищного взрыва стало нарушение правил техники безопасности: в 7:45 на глубине 600 м кто-то прикурил сигарету. Вследствие катастрофы погибли 299 человек, 73 получили травмы разной степени тяжести. Во второй половине века в мире было зарегистрировано более двухсот таких аварий.

Лишь со временем работодатели и политики пришли к убеждению, что продуктивно трудиться могут только здоровые работники, защищенные от несчастных случаев. Понемногу, крошечными порциями добавлялись новые меры охраны труда, а вместе с ними – меры защиты от шума. «Шум угрожает нашему здоровью»[398], – писала одна из немецких газет в 1957 г. Союзы предпринимателей ФРГ установили, что в промежутке между 1949 и 1952 гг. число профессиональных заболеваний, связанных с шумом, выросло в 5 раз. Страдает здоровье работников, у детей наблюдаются нарушения роста. Начиная с середины 1960-х в Германии шаг за шагом разрабатываются правила техники безопасности. В 1967 г. число погибших в результате несчастных случаев на производстве впервые составило менее 3000 человек – правда, свою роль здесь сыграло и то, что бурный экономический рост начал замедляться. В 1973 г. в ФРГ появился первый закон о безопасности труда, согласно которому на предприятиях определенного размера обязаны были работать промышленные врачи и уполномоченный по охране труда. Наконец на территории заводов и фабрик, в цехах и ремесленных мастерских стало безопаснее и тише.

Фабричные сирены, сигналы которых десятилетиями возвещали начало и конец рабочего дня, после 1960 г. постепенно ушли в прошлое. Необходимость в них отпадала, поскольку многие крупные предприятия заменили их табельными часами, перешли на плавающий и сменный график работы. И все же в послевоенный период вой сирен еще можно было услышать во многих областях Западной Германии, а также в ГДР – он стал сигналом предупреждения о чрезвычайных ситуациях и элементом системы раннего оповещения в условиях холодной войны. С начала 1950-х гг. по распоряжению властей ФРГ в стране было установлено более 80 000 сирен. Похожие на тарелки, они стояли на крышах школ, общественных центров, ратуш и пожарных частей. В случае войны они должны были предупреждать население о возможной атаке, но использовались и используются до сих пор преимущественно для объявления пожарной тревоги. И сейчас в случае пожара обычно раздается троекратный вой сирены, хотя сотрудники служб спасения уже давно получают оповещения по SMS, в мессенджерах или по мобильной связи. До 1989 г. по всей Германии регулярно звучали сигналы учебной тревоги: по субботам в 12:00 в ФРГ, по средам в 13:00 в ГДР. Когда холодная война закончилась, а Германия объединилась, раскинувшаяся по всей стране система оповещения была передана в ведение местных властей, которые могли устанавливать режим ее работы по своему усмотрению – именно поэтому в отдельных областях Германии по субботам до сих пор звучит учебная тревога.

Чтобы победить шум, его нужно было обнаружить и уловить, это было практически невозможно без надежного измерения уровня громкости звука. С конца 1920-х гг. американские физики начали измерять эту величину в децибелах (дБ), распределять полученные значения по шкале громкости и создали, таким образом, действующий поныне международный стандарт. Началом стали первые профессиональные измерения громкости звука, предпринятые Комиссией по борьбе с шумом в Нью-Йорке в ноябре 1929 – мае 1930 г. Сотрудники Bell Telephone Laboratories впервые установили фоноаудиометр на площади Таймс-сквер. Эта запись стала чем-то вроде большого взрыва, в результате которого возникла вселенная шума[399]. Инженеры компании в автофургоне проехались по Нью-Йорку, сняли показатели громкости в 97 местах города и опубликовали результаты своих исследований. Главными виновниками шума, как и сейчас, были грузовики с дизельным двигателем. Другими источниками раздражения были надземка, автомобильные сигналы, треск выхлопов, церковные колокола, строительные работы, фортепьяно, граммофоны, радио, фабрики, рестораны и самолеты. Похожие работы затем были проведены в Чикаго, Берлине, Лондоне, Амстердаме и Париже. Человек стал постигать шум научными методами.

В послевоенный период активисты начали вновь создавать свои организации защиты от шума. В середине 1950-х гг. в Германии была основана Немецкая рабочая группа борьбы с шумом, которая существует и поныне, как рабочая группа «Шум» (Arbeitsring Lärm) в составе Немецкого акустического общества (DEGA). Ежегодно в апреле она организует День без шума (International Noise Awareness Day). В США, Великобритании и многих других европейских странах были основаны похожие объединения. Их шансы на успех были выше, чем у предшественников. Теперь, когда все наконец стали видеть в шуме серьезную угрозу здоровью, их борьба получила поддержку со стороны политиков, общества и даже бизнеса.

В 1958 г. Австрийская группа борьбы с шумом впервые объявила акцию Неделя без шума. В мае 1960 г. очередная такая неделя началась с особого совещания под лозунгом «Меньше шума – больше здоровья и продуктивности». Шум мешает больным поправляться, а уставшим – отдыхать, говорилось на этом мероприятии, в котором принимало участие также Объединение австрийских курортов. Туристический бизнес и бальнеологические курорты видели в росте шума серьезную угрозу своей экономической деятельности[400]. Те области и города, которые жили за счет туризма, первыми организованно выступили против лишних звуков. Так, в 1964 г. Рим начал борьбу с трескучими «веспами», чрезмерно громкими музыкальными автоматами в тратториях и грохотом ремесленных мастерских. Летом этого года 104 полицейских и 18 моторизованных патрулей на улицах Вечного города занимались исключительно жалобами на шум. Они выписали более тысячи штрафов и предупреждали о возможности ареста на срок до трех месяцев[401]. Тем не менее Рим остался громким. Власти наконец проявили инициативу, однако люди восприняли ее без особого энтузиазма, поэтому успехи были невелики.

«Шум становится нашим заклятым врагом», – писала одна немецкая газета в 1956 г. Он является «первостепенным врагом здоровья» и одной из «величайших опасностей нашего времени»[402]. На 23-м Международном фармакологическом конгрессе 1963 г. в Мюнстере немецкий ученый и обладатель Нобелевской премии Герхард Домагк (1895–1964) с тревогой говорил о том, какой сильный вред здоровью может нанести шум. В таком большом городе, как Дюссельдорф, лишь около 15 % жителей могут похвастаться нормальным для их возраста слухом[403]. «Угнетенные шумом всех стран, соединяйтесь!» – якобы провозгласил Хельмут Хилльман в ходе Международного конгресса по борьбе с шумом, проходившего в 1960 г. в Цюрихе[404]. Хилльман, как городской управляющий Дортмунда, собирал вокруг себя самых выдающихся деятелей Германии и зарубежья. Этот громкий город в Рурской области был центром антишумового протеста всей ФРГ. Шум является «одной из самых насущных проблем современности», утверждали ученые, «ведь он опасен для жизни»[405].

Казалось, будто растущий шум вырвал ФРГ 1960-х из объятий грез эпохи экономического чуда. Городские власти, такие как обербургомистр Мюнхена Ханс-Йохен Фогель, вставали у окон своих офисов с шумомером в руках – это был, конечно, медийный жест. Транспортный шум достигал новых пиковых значений. На площади Карлсплац (Стахус) в Мюнхене, которая тогда была одним из крупнейших транспортных узлов в Европе, шум машин в течение двух лет стал в два раза громче, сообщал Der Spiegel. В Гамбурге насчитывается уже 10 000 человек с заболеваниями, связанными с шумом, а в целом от него пострадали более миллиона граждан ФРГ. Инфаркты, нарушения сна, язвы желудка – прямые последствия шумовой нагрузки[406]. Так или иначе, шум «мешает наслаждаться жизнью, ухудшает самочувствие и снижает творческие силы», заявил репортеру один из исследователей.

https://youtu.be/mrQWjWsbJgU?si=_-y1871qocnSkymI

48. Шум с небес

Вторая половина XX в. Шум воздушного транспорта (взлет А380)

По всему миру появлялись первые примеры успешных ограничений шума. Изданное в 1957 г. Постановление о зонировании Чикаго (Chicago Zoning Ordinance) было первым постановлением, которое устанавливало предельно допустимые значения уровня шумовой нагрузки. Один из первых национальных законов о тишине, принятый в Великобритании, был плодом личной инициативы. В конце 1950-х гг. британский бизнесмен Джон Коннелл призвал законодательно закрепить понятие шума как правонарушение. Коннелл усердно лоббировал свои идеи, поскольку ему рано стало ясно, что чрезмерный шум отрицательно влияет на продуктивность, учебу и здоровье людей. Особенно беспокоил людей аэропорт Хитроу, громкость которого росла вместе с ростом численности реактивных самолетов. В 1959 г. на страницах многих газет появился призыв ко всем гражданам Британии, страдающим от шума: они могли изложить свои жалобы в письме Коннеллу. Объявление вызвало широчайший резонанс: тысячи откликов, целые мешки писем.

В 1970-х гг. вредоносность шума стали осознавать во всем мире. Этой темой внезапно заинтересовались широкие круги общества. Ей посвящались обложки журналов и телепередачи, ее обсуждали гости ток-шоу. Появились первые научно-популярные книги о шуме. Почти повсеместно формировались гражданские инициативы по защите от шума аэропортов, автомобилей и железных дорог. Много внимания этой проблеме уделяли ежедневные газеты. Научные конгрессы и международные исследования рассматривали последствия длительного воздействия шума на обычных граждан, школьников и даже эмбрионов в материнской утробе. Шум оказался так же опасен для окружающей среды, как грязь и выхлопные газы, и общество все сильнее желало изгнать его из своей жизни. Он ассоциировался уже не с прогрессом, а с устаревшей техникой и отсталостью. Борьба с шумом вставала в один ряд с дебатами о загрязнении рек, смоге и ядерном оружии. В обществе рос скепсис по отношению к тем решениям, которые принимали политики и предприниматели, и люди сами поднимались на защиту от шумных проектов.

Ученые анализировали и каталогизировали последствия шумовой нагрузки: физиологические, психологические, экономические, экологические, социологические. В 1970-х гг. они шаг за шагом приближались к пониманию того, как сильно шум вредит здоровью. Достаточно давно было известно, что его длительное воздействие может стать причиной нарушений сна, раздражительности, депрессии, инфаркта и сердечно-сосудистых заболеваний, а также язвы желудка. Но лишь сейчас начались серьезные дебаты о том, что нужно делать. Стресс, модное слово 1970-х, был не в последнюю очередь связан с шумом. В 1976 г. канадский акустик Рэймонд Мюррей Шафер так тонко препарировал шум и звук, что его работа до сих пор считается основополагающей в этой сфере[407]. В конце 1960-х гг. в рамках World Soundscape Project («Проект по исследованию звуковых ландшафтов мира») он начал скрупулезно собирать, анализировать и категоризировать звуки нашего мира. С тех пор многочисленные ученые, и не только они, пытаются дать как можно более точное определение понятию «шум». Для канадского историка Питера Бейли шум – это «неуместный звук» (sound out of place)[408], а для его соотечественника композитора Барри Труакса – просто «нежелательный звук» (unwanted sound)[409]. Немецкая писательница Зиглинде Гайзель говорит: «Шум – это звук, который мешает, тяготит, беспокоит, отвлекает, возмущает или раздражает человека»[410]. В каком-то смысле верны все эти определения.

В XX в. шум охватил весь мир. Он проникал во все уголки земли. В бразильской сельве визжали цепные пилы. По бескрайним просторам Аляски и Гренландии с ревом мчались снегоходы. Моторные лодки, тарахтя, проносились мимо самых уединенных островов Тихого океана, повсюду жужжали кондиционеры. Правда, этот последний звук был вполне приемлем – тропическая жара куда хуже. Шум захватил самые дикие и глухие места. Он вторгался в акустический мир дикой природы – резкий, жестокий, беспощадный. Он добрался даже до тех областей, которые должны были служить островками покоя и отдыха. К примеру, наш досуг, изобретение XX в. С 1830 по 1860 г. рабочий день мог продолжаться 14–16 часов в сутки; сейчас в Германии стандартная рабочая неделя длится 35–40 часов. Однако подчас мы сами наполняем свое свободное время адским шумом – воздуходувки, газонокосилки, вечеринки, дискотеки, фестивали и спортивные состязания к нашим услугам.

В XX в. шум неоднократно служил оружием. Тихий писк «Спутника-1», раздавшийся 4 октября 1957 г., вызвал шок и «спутниковый кризис». В эпоху холодной войны звук использовался как средство психологического давления на противника. И «Спутник» был не единственным примером. Так, вскоре после возведения Берлинской стены вдоль границы начались гротескные акустические состязания – немецко-немецкая «война громкоговорителей». 22 августа 1961 г., когда федеральный канцлер Конрад Аденауэр выступал с речью перед Бранденбургскими воротами, по ту сторону границы, в ГДР, из установленных на автофургоне динамиков зазвучал популярный шлягер, и чей-то голос сказал: «Да-да, дорогой Конни, здесь бесновался и кое-кто другой. Решайся, Конни, время еще есть»[411]. Западный Берлин отреагировал незамедлительно – по определенным маршрутам вдоль стены стали ездить свои фургоны с громкоговорителями. Дикторы начинали передачи со слов: «Внимание, внимание! Говорит берлинская студия у колючей проволоки». Газеты писали о «войне децибелов», сообщения противников были иногда слышны на расстоянии четырех километров[412]. «Подумайте об Эйхмане! – гремели громкоговорители. – Убийство остается убийством, даже если оно совершается по приказу. Настанет день, когда вы тоже за все поплатитесь»[413]. Это противостояние длилось четыре года, и ровно столько же времени пропагандистский шум обрушивался на берлинцев по обе стороны стены.

Легендой стала история свергнутого панамского диктатора Мануэля Норьеги (1938–2017), которого американцам пришлось выманивать из укрытия в декабре 1989 г. При этом якобы использовался один лишь шум, точнее, музыкальный хит-парад. Целыми днями напролет американские моряки изливали на диктатора потоки популярной музыки, пока у него не сдали нервы, а сам он не сдался в руки противника. Дело в том, что после вторжения США в Панаму Норьега бежал на территорию посольства Ватикана, чтобы не попасть в плен американцам. Просто так вытащить его из дипломатического убежища было невозможно, поэтому к посольству подогнали несколько внедорожников, на крышах которых были установлены крупные звукоусилители. Из них безостановочно звучали песни поп– и рок-звезд. Например, «Never Gonna Give You Up»[118] Рика Эстли, «Give It Up»[119] группы KC and the Sunshine Band или хит Guns N’ Roses «Paradise City»[120]. Через неделю с небольшим их тактика начала действовать – правда, пока не на диктатора. Акустическую пытку не выдержали сотрудники посольства, и папский нунций убедил моряков выключить музыку. Сам Норьега явился с повинной через 11 дней и был арестован. Какую роль при этом сыграл музыкальный террор, до конца не ясно.

Пытка шумом имеет долгую историю, и даже сейчас она применяется к заключенным во всем мире. Подлинный охват и частота применения данной практики неизвестны. Как часть так называемой «белой пытки», наряду с лишением сна, одиночным заключением и унижениями, она призвана подточить и сломить дух жертвы. По слухам, в американской тюрьме Гуантанамо на Кубе подозреваемых в терроризме пытали громкой музыкой, чтобы заставить их говорить. Доказанным фактом является то, что в багдадской тюрьме Абу-Грейб американские войска в 2004 г. действительно применяли пытки, как «белую», так и физические, в результате которых некоторые заключенные иракцы погибли. Расследование, организованное Сенатом после обнаружения этой скандальной истории, показало, что в качестве средства давления на заключенных использовались в числе прочего шум, громкая музыка и записи криков.

Засвидетельствовано также применение пыток шумом в лагерях допросов ЦРУ. Доказательством служит сделанный в 2014 г. отчет Сената о методах допроса, которые использовало ЦРУ в 2002–2008 гг. Наряду с удушением водой (waterboarding), лишением сна и погружением в ледяную воду секретные службы прибегали и к пытке звуком. В так называемой «Соляной яме» (Salt Pit), секретной тюрьме ЦРУ, расположенной близ авиабазы Баграм в Афганистане, заключенные часами вынуждены были слушать громкую музыку[414]. Использовались также генераторы шума. В отчете приводятся слова сотрудника ЦРУ: «Они никогда не бывали в таких условиях, сенсорная депривация там была абсолютной, то есть постоянный белый шум, говорить нельзя, везде темно»[415]. Многие заключенные вспоминали, что в бесконечном шуме им внезапно слышались голоса их жен и детей[416]. Отупляющий шум применялся также для того, чтобы узники не могли продумать стратегию защиты на допросе и возможные оправдания. В качестве примера сенатская комиссия привела историю одного известного заключенного: Рамзи бин аль-Шибха, принадлежавшего к гамбургской террористической ячейке, члены которой участвовали в подготовке теракта 11 сентября 2001 г. С 2006 г. он предположительно содержался в лагере Гуантанамо. Перед допросом и затем, в процессе, сотрудники ЦРУ включали ему песню «Плеть» (Rawhide) из фильма «Братья Блюз» (1980); услышав эту песню, бин аль-Шибх сразу понимал, куда его ведут и что будет дальше[417].

Воздействие шума может быть ужасным, но жизнь без него невозможна. В XX в. индустриальная цивилизация заново открыла для себя тишину. «У шума много видов, а тишина – одна», – говорил Курт Тухольский[418]. Однако влияет она на людей по-разному. Для кого-то тишина в шумном мире может быть роскошью, кому-то она дарит спокойствие и чувство безопасности. А кого-то, напротив, может беспокоить. Иногда она тревожит и угнетает. Кого-то смена привычной акустической обстановки даже пугает. «Шум не в состоянии разбудить пьяницу, но тишина пробуждает его»[121], – заметил Виктор Гюго[419]. «Шум защищает нас от тягостных раздумий, он разгоняет тревожные сны, убеждает нас в том, что мы тут все вместе и подняли такой гомон, что никто не посмеет на нас напасть, – писал швейцарский психиатр Карл Густав Юнг (1875–1961) в сентябре 1957 г. в Цюрих, Карлу Офтердингеру, профессору юриспруденции и основателю Швейцарской лиги борьбы с шумом. – Не было бы у нас никакого шума, если бы мы его втайне не желали»[420].

Воцарившаяся внезапно, сама по себе тишина для многих современных людей становится странным опытом. Снег приносит в мир звуков великое молчание. Там, где он ложится на землю, как толстое ватное одеяло, становится почти фантастически спокойно. Он приглушает шум города, а в сельской местности позволяет яснее различать звуки, которые иначе нельзя было бы расслышать, – например, как тихо чирикает птица. Природный поглотитель шума, он заставляет современный мир приостановиться, помедлить. «Тишина, безжизненность, беззвучность зимы – тягостно и жутко… Не слышно ни голоса, ни крика, ни шепота, не шелестит ни один листочек… Какое облегчение – наконец услышать шум снега, упавшего с ветки кипариса, сосны или тиса»[421], – описывал канадец Джордж Грин звуки зимы в озерном краю Британской Колумбии.

Особенно поражает снег в городе, где он приглушает весь шум, поднятый людьми. Канадский писатель Хью Макленнан (1907–1990) описывал свой родной Монреаль в 1961 г.: «Ничто не сравнится с тишиной северного города в предрассветных сумерках зимнего утра. Порой что-то шипело или шептало, скользило по окну, и я знал, что это был снег, кроме него – ничего, только звенящая тишина до тех пор, пока по Кот-де-Неж не пойдут трамваи»[422].

Если в большом городе внезапно наступала тишина и ее причиной был не снег – значит, происходило нечто из ряда вон выходящее. После 1945 г. необычный покой неоднократно наступал в результате отключения электричества. Нет ночного освещения, меньше транспорта на дорогах, на улицах почти безлюдно, поскольку закрыты почти все магазины, театры, кино и рестораны. Уровень звука в больших городах высокотехнологичного послевоенного мира резко падал. Самый известный случай такого рода – это «большой блэкаут» 9 ноября 1965 г., затронувший более 30 млн человек между Нью-Йорком и Онтарио (Канада). В течение 12 часов почти нигде не было электричества. Теле– и радиостанции остановили вещание, не было освещения, капала вода из разморозившихся холодильников, не ходили лифты, не работали аппараты искусственного дыхания. Почти 800 000 человек застряли в нью-йоркском метро, где поезда встали прямо на перегонах[423].

Несмотря на внезапное бедствие, было вполне спокойно, наступила почти нереальная тишина. «Большую часть времени запертые нью-йоркцы отдыхали и наслаждались ожиданием», – писал журнал Life[424]. Три часа спустя всех пассажиров вывели из тоннелей – за исключением 60 человек, которые в момент аварии находились в вагоне, проходившем глубоко под Ист-Ривер. Им пришлось ожидать спасения почти 14 часов. В Эмпайр-стейт-билдинг, тогда еще самом высоком здании мира, 13 лифтов остановились между 34-м и 75-м этажами. Застрявших там людей освобождали и выпускали через запасные двери, по пожарным лестницам, даже через проломы в стенах[425]. Компьютеры авиационной метеостанции отключились; к счастью, была светлая лунная ночь, так что всем самолетам удалось благополучно приземлиться. «Если бы шел дождь – такой же сильный, как предыдущей ночью, – могло бы произойти множество авиакатастроф»[426], – писал Life. Нью-йоркский аэропорт JFK не работал 11 часов 55 минут.

Заметнее всего были акустические перемены в большом городе. «Уличный шум превратился в лепет, тишину нарушали лишь болтовня и смех, иногда раздавался вой сирены, сигнал скорой помощи, полицейской или пожарной машины»[427]. Между Квинсом и Бруклином повсюду погасли пульсирующие огни реклам – их заменило мерцание свечей. За эту ночь отель New York Hilton израсходовал якобы 30 000 свечей. Было полностью парализовано движение на Центральном вокзале Нью-Йорка. Около 80 000 неудачливых пассажиров спали на лавках, в вагонах или прямо на полу. «Наушники и микрофоны делегатов ООН перестали работать, оставив всех в замешательстве – такое случилось впервые на нашей памяти», – писал журнал Time[428]. Вместе с ними замолкли дверные звонки, фены и пылесосы в квартирах. Добровольцы помогали полицейским регулировать движение на перекрестках, потому что светофоры тоже погасли. Большинство автовладельцев оставили свои автомобили на месте, почти все номера в гостиницах города были забронированы в течение нескольких минут. Закрылись торговые центры, и в то же время снизилась численность ограблений магазинов – примерно на 75 %. Никогда еще в Нью-Йорке не было преступлений меньше, чем в эту ночь.

Самый большой в мире город молчал – пусть только 12 часов.

Современность. Поворот в истории шума

Раньше было лучше (тише)?

Когда же было шумнее всего? Пожалуй, этот вопрос никогда не получит окончательного ответа. Шум прошлого отзвучал навеки. Звукозапись появилась лишь в конце XIX в. Точно узнать, каким был шум до 1900 г., практически невозможно, а каким стал после – очень сложно. Измерения проводились крайне редко, а если проводились, то не было никаких единых стандартов и параметров, позволявших объективно сравнить ситуацию до и после. Так что громкость шума можно оценить лишь примерно. Пиком точно была эпоха индустриальной революции. Между 1750 и 1900 гг. шум Нового времени со всей силой обрушился на бывшую сельскую местность и ворвался в маленькие города, прежде всего в Европе и США. Технологические нововведения изменили звучание мира, как ничто прежде. Прогресс шел неудержимо; в ходе индустриализации и урбанизации, с появлением огромного числа новых машин возникали невозможные ранее звуки и уровни громкости.

Межвоенный период (1918–1939) был переходным временем, также и в акустическом плане – прежде всего из-за распространения машин с двигателем внутреннего сгорания – легковых и грузовых автомобилей, строительной техники и кранов. Глушители как часть выхлопной системы еще не справлялись с задачей эффективного шумоподавления. Что раньше было не лучше (читай: не тише), отмечали уже современники. Голландский литературовед Эгидий Виллем Тиммерман (1858–1941) в автобиографии утверждал, что по сравнению с 1938 г. прошлое было громче. «Если ненадолго забыть о клаксонах, потрескивании грампластинок и вое громкоговорителей, то в городах прошлого было намного шумнее, чем в городах нынешних. Там не было ни асфальта, ни резиновых шин, ни запрета на деятельность шумных уличных торговцев… шарманщики и прочие музыканты могли играть каждый день. Безрессорные крестьянские тележки и телеги громыхали по грубым круглым булыжникам мостовой, этот грохот разносился по улице и был слышен за двести метров. С раннего утра до позднего вечера звучали крики торговцев, которые… продавали дыни и апельсины»[429]. Многое зависело от того, где и как в это время жил человек. Жители доходного дома в Берлине 1920-х гг. сильно страдали от городского и уличного шума, а население Зеветаля в Нижней Саксонии – существенно меньше. Сейчас этот маленький город лежит практически в кольце магистралей 1, 7 и 39.

Удивительно, но войны принесли некоторое снижение шумовой нагрузки. Шум отступил перед затемнением, комендантским часом, карточной системой и сокращением публичных мероприятий. Даже на фронтах Второй мировой часто по неделям царила монотонная, но тревожная тишина. Когда боевые действия начинались вновь, то пулеметы, пушки, «сталинские орга́ны» и минометы создавали шумовые пики невероятной высоты. Гражданское население страдало от воздушной войны с ее сиренами, гулом бомбардировщиков, взрывами и ревом опустошительной бури.

Вероятно, самой громкой эпохой мировой истории была вторая половина XX в. – по меньшей мере в Европе, США, Австралии и индустриальных городах Азии. Это связано прежде всего с действием трех факторов: ростом населения, интенсивным дорожным движением и шумом воздушного транспорта. Всего за 30 лет, между 1950 и 1980 гг., численность населения Земли почти удвоилась и достигла приблизительно 4,4 млрд человек[122]. Мегаполисы США стали самыми шумными местами на планете, небоскребы колоссально усиливали громкость звуков. С другой стороны, многие области, которые раньше шум обходил стороной, теперь услышали гром современности – его приносил в первую очередь транспорт. Численность транспортных средств во всем мире неудержимо росла. Легковые автомобили и грузовики стали мощнее, быстрее и вместе с тем громче. В мире строилось все больше автобанов и эстакад. Высокоскоростные спортивные автомобили входили в моду, вой их моторов распространялся все шире. Главной причиной шума была скорость. Машины, мчащиеся на скорости более 200 км/ч, вдруг стали доступны практически каждому. Но фактором шума первой величины стали самолеты и аэропорты. С появлением реактивных двигателей шум мог распространяться по всей Земле с высочайшей скоростью.

В 1970–1980-х гг. ситуация стала понемногу меняться. С этого времени технические новинки не увеличивали шум, а уменьшали. Благодаря современным двигателям самолеты нашего времени могут быть на 70 % тише, чем в 1950-х. Почти во всем западном мире на смену шумным дизельным локомотивам пришли более тихие электровозы. Вместе с тем бросается в глаза то, насколько за прошедшие десятилетия во всем мире выросло число полетов. Иными словами, самолеты стали тише, но летают они больше. Похожий эффект можно наблюдать и на железных дорогах. Локомотивы уже не так сильно грохочут, зато их скорость превышает 300 км/ч, отчего возникает дополнительный шум. Что касается автотранспорта, то здесь вполне можно надеяться на электромобили, которые могут уменьшить уличный шум. С другой стороны, останется грохот тяжелых грузовиков и фур. Больше всего шума создает сейчас именно грузовой транспорт с его дизельными моторами.

Несмотря ни на что, успехи есть, и их можно услышать. Тихое гудение городских электробусов. Шумопоглощающий асфальт, существенно уменьшающий громкость автобанов. Шумозащитные экраны, которыми сейчас отгорожены не только автомагистрали, но и железнодорожные пути на значительном их протяжении. Окна и двери с шумоизоляцией – по меньшей мере в новостройках они являются законодательно установленным стандартом. Работники больших промышленных предприятий на своих рабочих местах защищены от лишнего шума достаточно разработанными правилами охраны труда. Сами фабрики изгнаны на окраины городов, в центре их уже почти нигде не встретишь. В офисах больше не трещат телеграфные аппараты и не стучат клавиши пишущих машинок. Под окнами не кричат торговцы вразнос, а уличная музыка перестала быть массовым феноменом. Существенно реже звонят церковные колокола.

В мир пришли новые звуки. В большинстве случаев они гораздо тише, чем то, что люди слышали прежде, и все-таки могут порядком надоесть. Резкое клацанье пишущих машинок ушло в прошлое, но негромкое цоканье компьютерной клавиатуры тоже иногда мешает. Для множества людей главным раздражителем является звонок мобильного телефона – если звонят не они. В XXI в. человечество оказалось окружено самыми разными звуковыми сигналами: SMS, сообщения в мессенджерах и социальных сетях, писк клавиатуры банкоматов. Чирикающие светофоры для слепых, сгенерированные голоса, которые объявляют остановки в общественном транспорте, или голос автомобильного навигатора. Дома и в дороге с нами разговаривают голосовые помощники Алекса, Сири и многие другие. Многие свободные радиостанции Германии в 2010-х гг. взяли в обычай увеличивать громкость рекламного блока, чтобы сделать его заметнее в программе вещания.

Брутальный шум прошлого во многих сферах уступил место более мягким звукам. Шум нашего времени стал тоньше и вкрадчивее. Он стал тише, чем раньше, но зачастую действует на нервы все так же сильно. И он сознательно используется современной индустрией. Так называемые аудиологотипы, вроде принадлежащего Deutsche Telekom «да-да-да-ди-дамм», являются патентованными фирменными знаками и широко распространяются благодаря рекламе. Производитель телефонов Nokia в 1994 г. поставил себе на службу один из шедевров гитарной музыки. Испанец Франсиско Таррега (1852–1909) в 1902 г. написал Gran Vals, медленный вальс ля мажор, а финны выбрали эту переливчатую мелодию в качестве стандартного сигнала вызова для своих мобильных телефонов. Наверное, во второй половине 1990-х гг. никакая другая музыка в мире не звучала так часто, пока ее не вытеснил новый лидер рынка, Apple, и набирающие популярность iPhone. Логотип Intel можно показывать в рекламных клипах только с соответствующим звуковым идентификатором. Благодаря Microsoft компьютеры в течение многих лет включаются со специфическим звуком, который прекрасно знаком всем пользователям Windows – и многим из них действует на нервы. Ежегодно, начиная с 2011 г., международное жюри на специальном конгрессе присуждает премию Audio Branding Award, сейчас известную под названием International Sound Award. В 2009 г. специалисты по звуку и рекламе открыли в Гамбурге Audio Branding Academy, избрав путь инновационных и успешных концепций в акустической сфере[430].

Раньше шума было не меньше, он просто был другим. В целом во многих областях Европы, Северной Америки и Австралии стало тише, чем еще пятьдесят или сто лет назад. В то же время развитие воздушного транспорта, строительство автомобильных и железных дорог, а также глобализация позволили шуму широко распространиться по земле. Однако самое важное, как изменилась оценка шумовой нагрузки. Сейчас в ней видят серьезную проблему, чувствительность к шуму перестала быть объектом насмешек и обвинений в ретроградстве, а власть и общество эффективно реагируют на вызовы времени.

Борьба за тишину сегодня

Мы укрощаем шум, загоняем его в «резервации», изучаем и измеряем, отгораживаемся от него защитными экранами, картами шумового загрязнения, нормативно-правовыми актами, мы устанавливаем режим тишины. Он никуда не ушел, мы просто ограничили его распространение определенными местами и периодами. До сих пор есть места, где его можно услышать во всей его первозданной мощи. Современные острова шума – это промышленные районы, вокзалы, контейнерные пункты, сборочные цеха, а также места проведения вечеринок и других развлекательных мероприятий. Шумовые трассы – это автобаны, автомагистрали, железные дороги и воздушные коридоры. Не повезло тому, кто живет вблизи этих мест. Его и сейчас особенно жалеть не будут. Всем ясно, насколько важны пути сообщения, коммерция и инфраструктура. Не каждый имеет возможность убежать от шума, или же ему приходится мириться с такими недостатками, как проблемы с транспортом, высокая стоимость аренды или покупки жилья (например, частного дома).

Сейчас тот, кто живет в акустически неблагополучном месте, обычно имеет хотя бы минимальную защиту от шума – если ему повезло жить в Европе, Северной Америке или Австралии. Даже фабричные рабочие здесь сидят в кабинках с шумоизоляцией. Те немногие люди, которым приходится подвергаться сильной шумовой нагрузке, имеют средства эффективной защиты слуха. В домах, расположенных у автомагистралей, железных дорог и аэропортов, есть окна и двери со звукоизоляцией. Шум добирается до их жителей, лишь когда те открывают окна или выходят из дома.

Напротив, во многих других уголках планеты шум остается диким, неприрученным, и многие люди находятся целиком в его власти. К их числу принадлежит большинство стран и мегаполисов Азии, Африки, Центральной и Южной Америки. Нью-Дели, кажется, целиком состоит из шума. Здесь люди живут под пластиковыми крышами на островках в транспортном море, где адский грохот – лишь меньшая из всех проблем. Лишь немногие жители этого города могут эффективно защититься от шума. Отчасти в этом виноваты развитые индустриальные страны. Мы экспортировали наш шум на Дальний Восток и в Южное полушарие Земли. Громкое, экологически опасное производство мы перенесли в развивающиеся государства, поскольку защита от шума и охрана труда стоят дорого. А на текстильных фабриках Бангладеш ткацкие станки грохочут почти так же, как 200 лет назад в Манчестере.

Если в XIX в. Англия, величайшая в мире индустриальная держава, еще ревностно следила за тем, чтобы ее знания, технологии – и связанный с ними шум – не утекли за границу, ситуация начала меняться самое позднее после Второй мировой войны, когда многие государства обрели независимость. Индия долго оставалась аграрной страной, поставщиком сырья в развитые страны. Но до сих пор многие африканские государства важны для стран Северного полушария только из-за своих природных ресурсов и полезных ископаемых. Развитые же страны бдительно наблюдают за тем, чтобы их высокие (и тихие) технологии не были украдены или скопированы – почти как в XIX в. История шума – это еще история колониализма и империализма.

Федеральное ведомство по охране окружающей среды на основании репрезентативных опросов регулярно предоставляет сведения о том, насколько сильно шум мешает жителям Германии. Последние данные (2020 г.) показали, что за прошедшие годы серьезных перемен не произошло. 76 % немцев жалуются на раздражающий или угнетающий их шум автодорог. На втором месте (57 %) – беспокойные соседи, на третьем (50 %) – промышленные предприятия и ремесленные мастерские. Аэропорты, которые еще в прошлом веке были главным источником шума, оказались лишь на 4-м месте (43 %), а за ними следуют железные дороги (34 %)[431].

В настоящий момент порядок защиты от шума определяется местными предписаниями, общегосударственными законами и постановлениями ЕС. В 2002 г. была издана директива Европейского парламента и Совета ЕС 2002/49/EG «Об оценке и регулировании шума окружающей среды» – первый международный документ такого рода. Он обязывал все государства – члены ЕС составить карты шумового загрязнения для всех важнейших агломераций, а также разработать план действий по уменьшению шума окружающей среды. С тех пор карты шумового загрязнения являются рабочим инструментом городского планирования, а необходимость их составления предписана законом. Для них был впервые измерен уровень шума во многих местах Европы, где раньше измерения не проводились. В зависимости от полученных значений территории на карте закрашивают зеленым, желтым или красным цветом. В красных областях уровень громкости звука превышает 80 дБ. Такое обычно бывает возле аэропортов, в промышленных зонах и жилых районах, через которые проходят автобаны.

За сохранением положенного уровня громкости наблюдает Федеральное ведомство по охране окружающей среды, а на местах – службы охраны общественного порядка. Шумовая нагрузка ограничивается, для этого устанавливается режим тишины, фиксированное время закрытия учреждений, существует «Техническое руководство по защите от шума» (TA Lärm). Днем уровень громкости звука в жилых районах не должен превышать 55 дБ, а ночью – 40 дБ. Но даже это не решает всех проблем, ведь шум был и остается предметом субъективного восприятия, и избежать его очень сложно.

Некогда самый громкий город мира давно уступил пальму первенства мегаполисам Азии и Южной Америки. Уже более ста лет в Нью-Йорке пытаются совершить невозможное: утихомирить город, шум которого кажется неиссякаемым. В 2007 г. городские власти впервые обновили директивы о шуме окружающей среды, соблюдение которых контролирует Управление охраны окружающей среды Нью-Йорка (DEP) и Управление полиции Нью-Йорка (NYPD). Жители города могут обратиться с жалобой по телефону 311. С 2007 г. все отбойные молотки в городе должны быть снабжены глушителями звука, на каждой стройке должен быть план сокращения шума – иначе не получить разрешение на проведение строительных работ. Полиция может вмешаться, если днем в городе более десяти минут без перерыва лает собака; ночью достаточно и пяти минут. На прицеле борцов с шумом оказались звенящие фургоны с мороженым, которые привлекали к себе внимание громкими рекламными песенками, а вместе с ними – неисправные кондиционеры и слишком громкая музыка в барах и ресторанах. Под контролем городских властей оказались даже мусоровозы. Теперь им нельзя превышать порог громкости звука 80 дБ (громкость оценивается на расстоянии 10 м)[432].

Тем временем изучение шума стало глобальным проектом. Работу исследователей облегчает наличие единых стандартов, между научно-исследовательскими организациями всего мира ведется многосторонний диалог. Международный институт технологий контроля шума (I–INCE) объединяет общества, которые занимаются акустикой и борьбой с шумом по всему миру. Проводятся самые разные конгрессы и встречи на международном уровне, посвященные защите от шума и его последствий. В 2022 г. исследователи со всего мира собирались в штате Кентукки на Noise-Con и на Internoise-2022 в шотландский Глазго. Ученые-акустики провозгласили 2020 г. Международным годом звука (International Year of Sound). Почти в каждом государстве есть исследовательские институты или организации по борьбе с шумом. В Германии основополагающую работу с 1950-х гг. ведет Рабочая группа по защите от шума, которая сейчас действует в составе Немецкого акустического общества (DEGA) под названием Рабочая группа «Шум» и издает специализированный журнал «Борьба с шумом» (Lärmbekämpfung)[433].

С 1998 г. DEGA ежегодно проводит в Германии акцию «день против шума». Посвященный очередному такому мероприятию плакат вопрошал: «На всю громкость или как?» и призывал всех немцев 24 апреля 2019 г. ровно в 14:15 установить полную тишину на 15 секунд. Напрасный труд! Призыв к тишине в Международный день защиты от шума потонул в повседневном шуме.

Нем как рыба? Как бы не так!

Серьезное изучение культурной истории шума началось в 1970-х гг.[434], с тех пор она занимает свое место в ряду прочих исследовательских направлений исторической антропологии чувств. Работать со звуками, запахами и эмоциями – особенно трудная задача для культурологов и антропологов. Однако даже приблизительное знание о них важно для того, чтобы лучше понимать социальную историю и историю повседневности. Специалисты по первобытному периоду и ранним цивилизациям в последние годы занимаются археологией музыки[435], медиевисты при поддержке Немецкого научно-исследовательского общества (DFG) создали сеть «Звуковые ландшафты Средневековья» (Lautsphären des Mittelalters)[436]. Предметом изучения становится акустический мир отдельных эпох: от звуков нацистской диктатуры[437] до шума Нового Света[438] и звучания Англии времен Уильяма Шекспира[439]. Другие авторы сосредоточиваются на шуме и звуках определенных областей – Вены[440], Лондона[441] – или же определенных исторических периодов, таких как раннее Новое время[442]. Все чаще они берутся реконструировать звуки прошлого, позволяя услышать их вновь, как проект «Брете» (Project Bretez), возрождающий звучание Парижа в XVIII в.[443], или помещая их в сборники[444].

В настоящее время шум исследуют и естественно-научными методами – прежде всего с точки зрения биологии, физиологии и психологии. В течение многих сотен лет людей интересует звучание животного мира, в особенности голоса млекопитающих. Они уже в самом начале своей жизни издают звуки, которые явно отличают их от других зверей. Они чмокают и прихлебывают, высасывая материнское молоко. Они мурлычут, лают и воют. А крупнейшие из них – лев, медведь и волк – прочно запечатлелись в коллективной памяти человечества, как и их голоса. Самое громкое из них – обезьяна ревун (Alouatta), обитающая в Центральной и Южной Америке. Ее рев слышен преимущественно ранним утром, и он разносится на расстояние до двух километров. Современным ученым известно, почему так выходит: подъязычная кость и щитовидный хрящ в гортани ревуна сильно увеличены. Однако абсолютный рекордсмен громкости среди млекопитающих живет в воде. Своеобразные щелкающие звуки, которые издает кашалот, могут достигать уровня звукового давления 235 дБ и слышны его сородичам на многие сотни километров. Таким образом, в акустическом отношении кашалот превосходит синего кита, самое крупное в мире млекопитающее, максимальная громкость сигнала которого составляет 188 дБ.

Птицы – громкие существа. Это известно каждому, кого хоть раз будил на рассвете петух. Длящееся всего две секунды «кукареку» самца домашней курицы (Gallus gallus domesticus) может достигать впечатляющей силы звука. В 2018 г. Университет Антверпена опубликовал результаты исследования, которое объясняет, почему петухи сами не глохнут от своего крика. Оказалось, природа наделила их своего рода берушами – когда у птицы открывается клюв, ее слуховой проход закрывается маленькой косточкой челюсти[445]. Однако в сравнении с представителями подотряда кричащих воробьиных (Tyranni), которые обитают в тропиках, петухи кажутся тихонями. Недавно орнитологи объявили имя самой громкой в мире птицы – им стал одноусый звонарь (Procnias albus), распространенный на севере Южной Америки. В 2019 г. ученым из США удалось точно измерить громкость его брачного крика. Этот звук достигает уровня 125 дБ – будто в ста метрах от вас взлетает реактивный самолет[446].

Летней ночью окрестности оглашают голоса лягушек и жаб. Их можно услышать в Европе, а также в болотистых местностях Америки, Африки, Азии и Австралии. Они квакают, ревут, трубят, свистят или стрекочут – разнообразие издаваемых ими звуков кажется бесконечным. Недавно биологи установили, что лягушачье кваканье превышает уровень 90 дБ, громче иного электроприбора. Своеобразное мычание североамериканской лягушки-быка (Lithobates catesbeianus) служит ей брачным призывом, который слышен на расстоянии нескольких километров. Рекордсмен, однако, звучит на высоких тонах – это листовая лягушка коки из семейства свистунов, обитающая в Карибском бассейне и обширных территориях Центральной и Южной Америки. Она пищит почти как птица, только оглушительно громко. Подражая ее крику, в Пуэрто-Рико эту горластую малютку – ее длина составляет всего 3 см – называют «коки». Ученые измерили силу ее голоса с расстояния 1 м и получили значение более 100 дБ. Примерно с той же громкостью работает цепная пила. Не позавидуешь тем, кому придется жить с ней по соседству. Говорят, что в бразильском Сан-Паулу все больше жителей жалуются на сильный ночной шум.

https://youtu.be/dvK-DujvpSY?si=UjLL3QwKjt-w63zi

49. Самая громкая в мире птица

Наши дни. Крик южноамериканского одноусого звонаря (Амазония)

Однако самое громкое на свете живое существо – это не млекопитающее, не птица и не амфибия. Это крошечный рачок, примерно пять сантиметров в длину. Раки-щелкуны (креветки-щелкуны, Alpheidae) обитают в Индийском океане. Они обдают свою жертву волной жара и оглушают ее шумом, громкость которого ученые измерили в 2001 г. Когда этот рак открывает свою клешню-пистолет, внутри ее создается высокое напряжение. Когда она захлопывается, под воздействием внешнего давления там взрывается наполненный паром пузырь, температура рядом с которым превышает 4000 °С[447]. Расчеты показали, что громкость взрыва достигает 250 дБ. Однако если учитывать соотношение размеров живого существа с громкостью издаваемого им звука, рекордсмен окажется еще меньше. Длина тела самцов клопа-гребляка (Micronecta scholtzi) – всего 2 мм, они обитают в прудах и озерах Европы. Во время брачного сезона, потирая собственное тело, они производят звук на уровне 99,2 дБ – это установила шотландско-французская команда ученых в 2011 г. Инженер-акустик Джеймс Уиндмилл из Университета Стратклайда обнаружил, что шум крошечных клопов слышен даже на суше, и это удивительно, потому что обычно 99 % подводного шума отражает поверхность водоема. «Их звук разносится над поверхностью воды, лишь потому что они такие громкие»[448], – говорит ученый.

Шумят даже рыбы. Они могут свистеть, гудеть и барабанить. Морской петух (Chelidonichthys lucernus) под водой крякает и урчит – эти звуки производит его плавательный пузырь, вибрирующий от сокращения определенных мышц. Ворчащие гурами (Trichopsis vittata) – маленькие, всего несколько сантиметров в длину, пресноводные рыбки из Юго-Восточной Азии – издают отчетливое урчание, которое под водой слышно на расстоянии 10 м. А северная рыба-мичман (Porichthys notatus) гудит так громко, что голос ее слышен и над водной гладью. С помощью этой «песни» самцы привлекают самок. В 2020 г. исследователи обнаружили, что звуковая коммуникация свойственна гораздо большему количеству рыб, чем принято было думать раньше, – издавать разные звуки умеют до двух третей всех существующих видов, согласно данным, полученным командой Корнеллского университета (Нью-Йорк)[449]. Ныряя под воду, человек погружается в шум. Наряду с шипением и бульканьем акваланга можно различить потрескивание пузырьков воздуха, поднимающихся от водорослей. Остроносые рыбы-попугаи скребут и царапают коралловые полипы. Мирипристины и губаны щелкают и крякают, рыбы-ангелы стучат, и даже рыбы-клоуны издают звуки, похожие на тихое «токток». Каждый из этих звуков сам по себе тих. Однако, сливаясь вместе во всем своем многообразии, они образуют целый бурлящий оркестр.

В науке идут споры о том, насколько чувствительны к шуму животные. У многих видов слух гораздо тоньше человеческого, поэтому они должны по идее острее реагировать на шумовое загрязнение окружающей среды. В 2008 г. было сделано поразительное открытие. Оказалось, даже высокочувствительные летучие мыши без проблем находят и ловят добычу вблизи шумных автобанов. Хотя в целом большая ночница (Myotis myotis) предпочитает спокойные проселочные дороги, она скорее будет жить в городском шуме, чем в тех местах, где ветер свистит в камышах[450]. А вот поведение птиц под влиянием постоянного шума меняется. Исследования показали, что мексиканские чечевицы, обитающие в Мехико, в окружении сильного транспортного шума поют на более высоких частотах. Тон вновь понижается, если они переселяются в спокойные местности[451]. Согласно последним исследованиям Общества Макса Планка, транспортный шум мешает певчим птицам обучаться пению. В мае 2021 г. орнитологи опубликовали работу, в которой показали, что маленькие зебровые амадины, подобно детям, особенно восприимчивы к шуму. Исследователи обнаружили, что постоянное воздействие громких звуков на птенцов влияет на их обучение в критической фазе развития. У маленьких амадин, живущих в шумном городе, иммунитет слабее, чем у их сородичей, которые росли в спокойных районах. К тому же они явно отстают в развитии голоса. Птенцы, окруженные шумом, существенно позже осваивают пение и не так точно подражают голосам взрослых в процессе обучения[452].

То, что подводный шум мешает множеству морских млекопитающих, вредит им и затрудняет их ориентацию в пространстве, известно ученым уже давно. Сейчас они обнаружили, что киты пытаются «перекричать» посторонние звуки. Биолог Сьюзан Паркс из Пенсильванского государственного университета (США) в 2003 г. открыла, что голоса небольших, до 14 м в длину, северных гладких китов (Eubalaena glacialis) в заливе Фанди (Канада) стали существенно громче, чем были еще в конце XX в.[453]. Корабельные моторы, нефтяные платформы, ветряные электростанции и гидролокаторы усилили подводный шум до такой степени, что животным поневоле приходится повышать голос. Кроме того, шум для них тоже стресс. Атлантический гладкий кит относится к числу видов, находящихся под наиболее серьезной угрозой вымирания. Если раньше численность этих крупных млекопитающих достигала 100 000 особей, сейчас их осталось всего около двухсот. По предположению ученых, шум вынуждает китов покидать свои территории, из-за него они могут страдать потерей слуха и учащением пульса, иметь проблемы с дыханием и размножением, а также с ориентацией в пространстве. Последнее с высокой долей вероятности так и есть. С 1990-х гг. морские млекопитающие по всему миру все чаще массово выбрасываются на берег. Особенно это касается гринд и кашалотов. В последний раз, в октябре 2022-го, на островах Чатем в Новой Зеландии выбросились на берег 477 гринд. Спасти не удалось ни одну из них. В январе и феврале 2016 г. в Северном море погибли 30 кашалотов. Ученые из Ганноверского университета ветеринарной медицины исследовали органы слуха погибших животных, однако не выявили никаких нарушений[454]. Изучение последствий подводного шума началось лишь недавно, и вести его сложно.

Даже в вечных льдах отнюдь не тихо. Там что-то трещит и хрустит, скрежещет и протяжно поет, скребется, даже гремит и грохочет. В начале 2000-х гг. британский музыкант и исследователь природных звуков Крис Уотсон изучал акустический ландшафт моря Росса у берегов Антарктиды. С помощью подводных микрофонов он записывал звуки, раздающиеся в ледяной воде. Он ярко описывал отёл шельфового ледника – отделение огромных айсбергов от его края. Ледяные глыбы, некоторые величиной с целый дом, отламываются и падают в замерзшее море. При этом раздается звук, похожий на взрыв или на выстрел из пистолета. Куски льда царапают друг друга с характерным визгом, который очень напоминает электронную музыку ранних шестидесятых[455].

В последние годы изучается даже влияние шума на растения. В апреле 2021 г. сотрудники Калифорнийского политехнического государственного университета доказали, что негативные последствия шумового загрязнения для жизни деревьев сохраняются даже после удаления источников шума. В течение 12 лет ученые исследовали размножение сосны съедобной (Pinus edulis) в Нью-Мехико, где она является эндемиком, и пришли к обескураживающим результатам. В шумных местах проростков этого дерева оказалось на 75 % меньше, чем в спокойных[456].

Насколько опасен шум сегодня?

В 1993 г. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) объявила, что постоянный шум представляет серьезную угрозу здоровью людей, игнорировать которую невозможно. С тех пор особенно активно ведется изучение возможных последствий шумового загрязнения для здоровья человека. Дебаты по данной теме проходят на фоне акций по борьбе с шумом, проведения измерений и учета показаний, установления предельно допустимых значений, введения мер звукоизоляции. В странах ЕС 170 млн человек признаются, что живут в областях, где в течение дня им сильно мешает шум. От 5 до 15 % граждан ЕС жалуются на серьезные нарушения сна[457]. В течение нескольких лет численность немцев, принимающих снотворные или успокоительные, выросла более чем в 2 раза. Если в 2018 г. таблетки требовались ежедневно или почти ежедневно 710 000 человек в возрасте старше 14 лет, то в 2021 г. таких насчитывалось уже 1,55 млн. Эти данные получили в результате опроса более 20 000 человек в рамках анализа потребления и исследований медиа (VuMA)[458].

Даже негромкий шум мешает сну. Звук на уровне 25–30 дБ (как внятный шепот) уже способен препятствовать восстановлению сил. А если он достигает уровня 60–70 дБ, как в квартире, расположенной возле оживленной автомагистрали, медики предупреждают о возможности серьезного вреда здоровью живущих там людей. Стресс, нервозность, сердечно-сосудистые заболевания, язва желудка, депрессии, ухудшение когнитивных способностей и нарушения речи у детей – причиной этих проблем может быть шум. Все сложнее игнорировать его экономические последствия: расходы на лечение, профессиональная нетрудоспособность, а также уменьшение ценности недвижимости (квартир и земельных участков). Многие люди уже в ранней юности страдают тиннитусом и тугоухостью. Причиной тому являются не только шумные мероприятия, но и неограниченный доступ к музыке в цифровую эпоху, а также мощные наушники. Невероятное распространение получили слуховые аппараты. Каждый второй немец в возрасте старше 65 лет носит такое устройство, совсем маленькое и незаметное.

Лишь недавно науке удалось показать, что шум может быть еще опаснее. В университетской клинике Эрлангена изучалось влияние шума на работу почек. Ученые пришли к выводу, что психологический стресс, вызванный шумовой нагрузкой, повышает активность почечных нервов, вследствие чего уменьшается почечный кровоток. Между 2012 и 2017 гг. исследовательская программа Евросоюза QUIET изучала воздействие шума на здоровье людей и пришла к новому пониманию опасности шума. Выяснилось, что каждый третий гражданин ЕС живет там, где шумовая нагрузка угрожает его здоровью, поскольку превышает установленное ВОЗ предельное безопасное значение 55 дБ. До 2012 г. ученые рассматривали в основном связь между транспортным шумом и сердечно-сосудистыми заболеваниями, рассказала руководительница проекта, молекулярный биолог из Дании Метте Сёренсен. Она же предполагает, что постоянный шум может стать также причиной диабета и рака – прежде всего из-за стресса и нарушений сна. Исследователи сравнили данные о состоянии здоровья и шумовой нагрузке для 57 000 пожилых людей и 100 000 детей. Выяснилось, что риск возникновения определенных хронических заболеваний тем выше, чем больше шума воздействует на людей. Так, усиление транспортного шума примерно на 10 дБ повышает риск развития диабета примерно на 11 %. Шум автомагистралей и железных дорог также увеличивает риск развития определенного вида опухолей в груди и рака дистального отдела толстого кишечника[459].

2020-й стал особым годом. Впервые в истории шума весь мир притих – по меньшей мере ненадолго. Пандемия коронавируса заставила его успокоиться. Люди, живущие рядом с аэропортами, смогли выйти в свои сады и слушать там нежное пение птиц, потому что большие железные птицы не могли покинуть свои гнезда. На многих автомобильных дорогах и магистралях не случалось обычного часа пик, потому что люди работали дистанционно. Улицы в городских центрах были практически безлюдны, магазины закрыты. Не загорались фонари в кварталах красных фонарей, в пивных и клубах тоже было темно – и очень тихо.

Тем не менее эта внезапно наступившая пауза вовсе не подразумевала полного покоя. Она способствовала тому, что на первый план вышли другие звуки, обычно заглушенные повседневным шумом. Так, Земельное ведомство по охране окружающей среды Саксонии в апреле 2021 г. сообщило о переменах в акустическом окружении людей. Если раньше граждане жаловались в первую очередь на транспортный шум, громкую музыку и вечеринки, теперь, во время удаленной работы, появились другие помехи. Например, стало больше шума от строительства и ремонта, потому что люди вкладывались в недвижимость. Или глубокое, низкочастотное жужжание, какое издают высоковольтные устройства, ветрогенераторы и тепловые насосы. Шум эшелонирован: очень громкие звуки перекрывают среднегромкие, а те заглушают сравнительно негромкие. С этой точки зрения тихо не бывает никогда.

Тишина пандемии продлилась недолго. В 2022 г. мир снова пришел в движение и набрал почти прежнюю громкость. К тому же впервые за десятилетия в Европе зазвучал шум войны – последствия пока неизвестны. Что будет с шумом дальше, не знает никто. Есть только предположения. Можно с некоторой уверенностью утверждать, что больше покоя подарит нам отказ от двигателей внутреннего сгорания, который сейчас происходит во многих странах мира. Правда, в мировом масштабе одна эта мера не принесет существенных изменений. Ведь шум – это жизнь, а численность населения Земли все растет. В отчете ООН в сентябре 2022 г. прозвучал прогноз, что в ноябре того же года она преодолеет отметку 8 млрд человек[460]. Больше людей – больше шума.

Для тех, кто страдает от шума, надежда все-таки есть – по меньшей мере для будущих поколений. После 2015 г. темп роста населения Земли явно замедлился. В 2021 г. ООН сообщила, что численность человечества ежегодно растет чуть более чем на 1 %. Это вдвое меньше, чем 50 лет назад. Особенно много людей были рождены между 1960 и 1970 гг. Тогда ежегодный прирост был вдвое выше, чем сейчас. Причиной снижения темпа стало то, что женщины во всем мире стали рожать меньше детей, поскольку, несмотря на все катастрофы и голодные годы, уровень жизни все же растет. Иными словами, людям в развивающихся и новых индустриальных странах теперь нужно меньше детей, чтобы обеспечить семью. По осторожным оценкам, в 2100 г. население Земли достигнет высшей точки роста: на планете будут жить 10 млрд человек, то есть потенциальных источников шума. Некоторые исследователи предполагают, что дальше численность населения стабилизируется или даже начнет уменьшаться.

Все проблемы с антропогенным шумом закончатся лишь в очень далеком будущем. Это случится, когда на Земле не останется людей. В какой момент, неизвестно, но это точно произойдет. Тогда останутся только звуки природы – естественные, какими бы они ни были.

Послесловие

Идея, из которой выросла эта книга, родилась более 40 лет назад – в 1978 г., в кабинете моей гольштейнской гимназии. В то утро мы как раз получили новую книгу по истории, и мой взгляд сразу зацепился за две картины одного и того же художника, Адольфа фон Менцеля, служившие иллюстрациями к теме XIX в. Это были «Концерт для флейты Фридриха Великого в Сан-Суси» и «Железопрокатный завод» («Современные циклопы») со знаменитым чугунопрокатным станом, портрет индустриальной цивилизации. Обе картины отражали реалии жизни художника. Одна напоминала о только что ушедшей в прошлое тишине, вторая описывала шумное настоящее и будущее.

Конечно, тогда я даже не думал, что когда-нибудь напишу книгу о шуме. Но именно с тех пор я не мог отделаться от множества вопросов. Как звучало прошлое? Что можно было услышать в маленьком городке эпохи бидермайера? Каким был мир без автомобилей, самолетов и электричества? Что слышал человек, гуляющий по улицам средневекового города? Или даже в эпоху первых цивилизаций, когда на Земле было еще так малолюдно? Эти вопросы напоминали о себе вновь и вновь, пока я не начал наконец искать ответы. Возможно, чтобы решиться, мне нужно было повидать – и услышать – слишком много всего на свете.

Было ли прошлое идиллически тихим или это мы видим его в розовом цвете? Скорее второе, скажу я вам, закончив эту книгу. Шум был всегда, и никогда не был одним и тем же. Определенные формы шума появлялись и исчезали, сменяли друг друга, усиливались до крайности и вновь стихали. Все это означает, что раньше совершенно не обязательно было тише. Просто шум был другим. Опубликовано множество замечательных работ, посвященных его истории. Моя книга – лишь одна из многих, и в ней изложена моя личная реконструкция истории шума. Другие услышат и оценят его совсем иначе. Ведь шум был, есть и будет делом субъективного восприятия.

Эта книга – не социологическое исследование, не монография о влиянии шума на современный мир и не аналитическая сводка. Я далеко не самый сведущий человек в этой сфере. Я точно многое упустил из виду, собирая данные. Книга о шуме не может быть полной – слишком объемна и многообразна мировая история звуков. Оценивая акустические феномены разных эпох, я не всегда был объективен. Эта книга определенно имеет свои слабые места и страдает неизбежной неполнотой, хотя бы в силу своей европоцентричности. Я не рассматривал звучание ранних цивилизаций Дальнего Востока, Австралии и Африки. Но ведь мне нужно было от чего-то оттолкнуться, с чего-то начать вслушиваться.

Вторая сложность очевидна. Звуки преходящи; отзвучав, они в тот же момент исчезают бесследно. Их нельзя обнаружить методами археологии, они не фиксируются в исторических источниках и не могут быть воспроизведены. Универсального описания звуков и шума не существует, оно в высшей степени индивидуально. Эта неопределенность дает простор интерпретациям, ошибкам и мало располагает к доверию. Лишь в конце XIX в. звук, музыку и шум стали записывать. Сейчас мы знаем, как на самом деле звучал голос Отто фон Бисмарка: он был решительным и твердым, относительно высоким, но не фальцетом, как его описывали раньше. А вот как говорил Фридрих Великий, который жил на сто лет раньше Бисмарка, мы не знаем и не узнаем никогда.

Мои заметки по истории шума смогли превратиться в книгу лишь благодаря помощи множества людей. В первую очередь я благодарю моего литературного агента Даниэля Вихманна и агентство Петры Эггерс за доверие к этому проекту. Книга по истории шума? Когда я заводил о ней речь, многие смотрели на меня с немым вопросом. Я благодарен издательству Rowohlt, и в особенности Даниэлю Мурзе за их смелость. Огромное спасибо моему редактору Кристиану Веллеке за его полезную критику моей рукописи. И, разумеется, спасибо тем, кто мне ближе всего: моим сыновьям Финну и Мике (за их терпение), моей любимой (которая с самого начала ободряла меня и поддерживала, сама будучи успешным автором с многолетним стажем), моему отцу, моим друзьям и участникам моей группы, которых я столько лет бесил своей громкой игрой на ударных.

Звучание мира чарующе. В 2019 г. мне посчастливилось в течение нескольких недель слушать шумный Нью-Дели и неописуемую тишину королевства Бутан в Гималаях. С одной стороны, безумная какофония, которая кажется непереносимой. С другой – медитативный покой монастыря с единственным монахом, расположенного на горном плато на высоте 4300 м, где слышны только шум ветра, дыхание и потрескивание горшка на костре.

Если вы не знаете, куда деться от шума, возможно, эта мысль вас утешит: человечество страдало от него на протяжении всей своей истории. И наша эпоха – не самая громкая из всех. Но достался нам именно этот шум, и именно с ним мы должны разобраться.

Примечания

1

Смысл шутки в том, что Big Bang в английском может означать и «Большой взрыв», и «большой бабах». Те же значения имеет немецкий термин der Urknall, который использует автор. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. перев.

2

Это знаменитая флейта из пещеры Холе-Фельс (Германия), ее возраст – около 40 000 лет. Установлено, что она вырезана из кости белоголового сипа, крупной птицы-падальщика семейства ястребиных. В той же пещере были обнаружены верхнепалеолитические скульптуры и флейты из бивня мамонта, изготовленные по особой технологии с применением клея.

3

Гуделки, или чуринги, до сих пор используются в ритуалах австралийских аборигенов. Они почитаются как сакральные объекты, вместилище душ предков.

4

Автор имеет в виду археологические находки, сделанные на объекте Назлет Хатер 2 в Верхнем Египте: несколько шахт, расположенных на глубине 2 м, общей площадью более 25 км^2. Там же были найдены останки людей современного вида, которые, судя по изменению костей, должны были заниматься тяжелым физическим трудом – очевидно, они работали в тех самых шахтах.

5

Вергилий. Георгики. Кн. II. 538–540. Пер. с лат. С. В. Шервинского.

6

Гесиод. Теогония. 705–710. Пер. с др. – греч. В. В. Вересаева.

7

При переводе фрагмента на русский язык использовался также англоязычный перевод текста папируса в статье: Mudry A. Otology in Medical Papyri in Ancient Egypt // Mediterranean Journal of Otology. 2006. 3. S. 139.

8

Геродот. История: В 9 кн. Кн. II. 59, 60. Пер. с др. – греч. Г. А. Стратановского.

9

Литературный перевод истории см. в кн.: Фараон Хуфу и чародеи. Сказки, повести, поучения Древнего Египта. М., 1958. Египтологи переводят и интерпретируют данный фрагмент по-разному, но общепринятая трактовка совпадает с изложением автора. Апопи, столица которого находится в дельте Нила, в городе Аварис, требует прогнать гиппопотамов из некоего фиванского водоема. Требование выглядит абсурдным: рев животных якобы слышно через весь Египет. В чем смысл просьбы Апопи, остается загадкой. Возможно, это фольклорный сюжет о «трудной задаче», которую должен разрешить какой-то неочевидный помощник (ребенок или некий другой простец). См.: Немировский А.А. Сказка об Апопи и Секененра: проблема завершения и интерпретации сюжета // Scripta antique. Вопросы древней истории, филологии, искусства и материальной культуры. М.: Собрание, 2016. С. 132–166.

10

Иосиф Флавий. Иудейская война. Кн. III, 7, 246–248. Пер. с др. – греч. М. Финкельберг, А. Вдовиченко.

11

Гомер. Илиада. Песнь XIV, 394–401. Пер. с др. – греч. В.В. Вересаева.

12

Онисандра наставления военачальникам. Переведенные с греческого и изданные с греческим текстом, примечаниями и таблицами бароном Ф. Стуартом. СПб., 1828. https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01003542009?page=166&amp;rotate=0&amp;theme=white

13

Тацит. Германия. Гл. 3. См.: Корнелий Тацит. Сочинения: В 2 т. Т. I. Анналы. Малые произведения. М.: НИЦ «Ладомир», 1993.

14

Аммиан Марцеллин. Римская история. XVI, 12, 43. Пер. с лат. Ю.А. Кулаковского, А.И. Сонни.

15

Страбон. География: В 17 кн. VII, II, 3. Пер. с др. – греч. Г.А. Стратановского.

16

Полибий. Всеобщая история: В 40 кн. II, 29, 6. Пер. с др. – греч. Ф. Г. Мищенко. В данном фрагменте Полибий описывает не римское войско, а кельтское. Упомянутые им «трубачи» играли на карниксе – это латинское название духового инструмента кельтских племен железного века, который использовался в бою и во время религиозных ритуалов. Отличительной особенностью карникса является раструб в виде головы животного (по крайней мере, у известных нам экземпляров).

17

Тит Ливий. История Рима от основания города. Кн. V. 47. 1–6.

18

Гораций. Послания. II, 2, 65–80. Пер. с лат. Н.С. Гинцбурга.

19

Ювенал. Сатиры. III, 234–260. Пер. с лат. Д.С. Недовича.

20

Наиболее подробное изложение легенды см.: Ямвлих. Жизнь Пифагора. Гл. XXVI, 115–121.

21

Официальная должность, существующая в Германии. Есть уполномоченные по определенным федеральным землям (например, в Баден-Вюртемберге) или в определенных отраслях (железные дороги, аэропорты).

22

Длина певчих цикад составляет от 15–20 мм до 100 мм и более // Тишечкин Д. Ю. ПЕВЧИЕ ЦИКАДЫ // Большая российская энциклопедия. Электронная версия (2017); https://old.bigenc.ru/biology/text/2708491 – Примеч. ред.

23

Здесь и далее эпиграммы Марциала цит. в переводе Ф. А. Петровского.

24

Здесь и далее письма Сенеки цит. в переводе С. А. Ошерова.

25

Марк Туллий Цицерон. Об ораторе. Кн. III. 38–42. Пер. с лат. Ф. А. Петровского.

26

Марк Туллий Цицерон. Тускуланские беседы. V, 116. Пер. с лат. М. Л. Гаспарова.

27

Тит Лукреций Кар. О природе вещей. II, 407–408, 410–413. Пер. с лат. Ф. А. Петровского.

28

Пер. с лат. С. В. Шервинского.

29

Ювенал. Сатиры. IV, XI, 195–200. Пер. с лат. Ф.А. Петровского.

30

Цифру 5000 упоминает Светоний в «Жизни двенадцати цезарей»: «…при освящении амфитеатра (Тит) показал гладиаторский бой, на диво богатый и пышный; устроил он и морское сражение… а затем… вывел гладиаторов и выпустил в один день пять тысяч разных диких зверей» (VIII, 7, 3. Пер. с лат. М. Л. Гаспарова). Цифра 9000 приводится у Кассия, см.: Кассий Дион Коккейан. Римская история. Кн. LXIV–LXXX / Пер. с др. – греч. под ред. А. В. Махлаюка. СПб.: Филологический факультет СПбГУ; Нестор-История, 2011. С. 56. – Примеч. перев., ред.

31

Шпеккухен – открытый пирог с начинкой из шпика, традиционное блюдо в Центральной Германии (земли Гессен и Саксония-Анхальт).

32

Высокое (или развитое) Средневековье – XII – середина XIV в.; позднее – середина XIV – конец XV в.

33

«Hört ihr Herrn und lasst euch sagen…» См.: Erk L., Böhme F.M. Deutsche Liederhort. Band 3. Leipzig, 1894. S. 409, 410. В данном сборнике приводятся только те куплеты, которые пелись с 11 часов вечера до 4 часов утра.

34

Речь идет об установке колокола Глориоза (Gloriosa – «Славная», лат.), посвященного Деве Марии, на колокольню Эрфуртского собора (Германия). Этот колокол, один из самых больших и благозвучных в Средневековье, называли «Королевой колоколов». Так как в немецком языке слово «колокол» (die Glocke) женского рода, им давали женские имена. Упомянутый мастер Герхард – это знаменитый голландский специалист по отливке колоколов Герт ван Вау (ок. 1450–1527), руководивший изготовлением Глориозы.

35

Ад. Песнь III. 22–27. Пер. с ит. М.Л. Лозинского.

36

Тезис, который в настоящее время разделяют далеко не все медиевисты. О развитии средневековой науки и роли монастырей в накоплении и передаче научного знания см.: Фальк С. Светлые века. Путешествие в мир средневековой науки. М.: Альпина нон-фикшн, 2023.

37

Бург – начиная с X в. то же самое, что замок. Пфальц (от лат. palatium, «дворец») – укрепленная резиденция императоров Священной Римской империи.

38

Первые письменные описания многоголосия в музыке Европы относятся к концу IX в. См.: Лебедев С. Н. ОРГАНУМ // Большая Российская энциклопедия. М., 2014. Т. 24. С. 357. – Примеч. ред.

39

«Гробиан. О простоте нравов» (лат.). Поэма была издана в 1549 г. на латинском языке, в 1551-м переведена на немецкий. Фрагменты ее переведены на русский язык М.Л. Гаспаровым и изданы в сборнике: Неолатинская поэзия: Избранное / Под ред. Ю.Ф. Шульца. М.: Терра, 1996.

40

Пер. со средневерхненем. Л. Гинзбурга.

41

До XVIII в. женские фамилии в Германии имели стандартные окончания женского рода, самым распространенным из которых было окончание – in. Таким образом, женщины из семьи Брайтнер (жены, сестры, дочери) носили фамилию Брайтнерин. В данном случае фамилия передается в русифицированном варианте.

42

Божий суд, или ордалии, был нормой судопроизводства в раннем Средневековье. Обвиняемый должен был доказать свою невиновность, пройдя определенные испытания (сразиться в поединке, подержать в руках раскаленное железо и т. п.). Судьей в этом процессе был сам Господь, а люди – только свидетелями Его приговора. Инквизиционный процесс, получивший распространение в XI–XII вв., базировался на нормах римского права, разработанного еще в Римской империи и кодифицированного в Византии VI в. (Corpus juris civilis императора Юстиниана).

43

Пер. со старофр. Ф. Г. де ла Барта.

44

Перевод М. И. Стеблин-Каменского. Цит. по: Сага об Эйрике Рыжем // Исландские саги. Ирландский эпос. М.: Художественная литература, 1973. С. 122.

45

Пер. с англ. А. Г. Ингера.

46

В XVI в. считалось, что бедренец помогает не заразиться чумой или холерой.

47

Упомянутый автором ассистент – это художник и гравер И. А. Соколов, который должен был зарисовать ход опыта и его результаты. Именно он сообщил подробности гибели Рихмана: от шеста электрометра оторвалась шаровая молния и ударила ученого в лоб, убив на месте.

48

Киттлер Ф. Оптические медиа / Пер. с нем. О. Никифорова и Б. Скуратова. М.: Логос/Гнозис, 2009.

49

В это время в Германии чрезвычайно активно занимались разработкой рудников и металлургией, поэтому популярность св. Анны была весьма велика. В горном деле был занят и отец Мартина Лютера, Ганс.

50

Пер. с нем. И. Каркалайнен. Цит. по: Мартин Лютер. 95 тезисов. СПб.: Роза мира, 2002. С. 8.

51

Следует отметить, что сам Лютер не планировал атаковать в лоб. Его тезисы составлены очень осторожно, направлены именно против торговли индульгенциями и напрямую не ставят под вопрос ни авторитет папы, ни догматы католицизма – они предлагают лишь исправить самые очевидные недостатки церковной жизни. По форме тезисы «могут рассматриваться как приглашение к академическому диспуту», начать который Лютер имел полное право, поскольку был доктором богословия в Университете Виттенберга (см.: Брендлер Г. Мартин Лютер: теология и революция. М.; СПБ., 2000. С. 85). Однако последующие диспуты с Ф. Каэтаном и И. Экком оттолкнули его от Рима, а в 1520 г., с отлучением Лютера от церкви, последовал полный разрыв.

52

Скрытая цитата из «Письма о переводе», написанного Лютером в 1530 г.: «…как говорить по-немецки… надо спросить у матери под кровом ее жилища, у детей на улице, у простого человека на рынке, и смотреть ему в рот, и так переводить; тогда они поймут все и заметят, что с ними говорят понятно». Перевод письма на русский язык был опубликован в книге: Труды Мартина Лютера. Т. 35. Слово и Таинства. Часть 1. СПб.: Фонд «Лютеранское наследие», НП Принт, 2019.

53

В 1555 г. был заключен так называемый Аугсбургский религиозный мир между императором Карлом V, главой Католической лиги, и протестантскими князьями Германии. За протестантами признавалось право исповедовать свою религию, а территория Германии была разделена по конфессиональному признаку; Нёрдлинген оказался на протестантской территории.

54

Полк паппенгеймцев прославил Ф. Шиллер в своей трагедии «Смерть Валленштейна» (1799). Слова заглавного героя «Я знаю своих паппенгеймцев» стали в Германии крылатыми и означают «знаем мы вашего брата».

55

Распространенное в католическом лагере обозначение взятия Магдебурга как бракосочетания императора – главы Католической лиги – и девы, олицетворяющей город (и отсылающей к самому его названию, которое в переводе с немецкого означает «город девы»).

56

Цит. по: Карлейль Т. История Французской революции / Пер. с англ. Ю. В. Дубровина и Е. А. Мельниковой. М.: Мысль, 1991. C. 124.

57

Цит. по: Карлейль Т. История Французской революции / Пер. с англ. Ю. В. Дубровина и Е. А. Мельниковой. М.: Мысль, 1991. C. 128.

58

Афоризм XL. Пер. с фр. С.Н. Искюля. См.: Максимы и мысли узника Святой Елены. СПб.: РИМИС, 1995.

59

Пер. с нем. Е. Эдельсона. Цит. по: Лессинг Г. Э. Лаокоон, или О границах живописи и поэзии // Избранные произведения. М., 1953. С. 390.

60

Шопенгауэр А. Parerga и Paralipomena. Т. 2. Paralipomena. Глава XXX. О трескотне и шуме / Пер. с нем. под общ. ред. А. Чанышева.

61

Пер. с англ. Т. Л. Щепкиной-Куперник.

62

Здесь и далее фрагменты из воспоминаний Гёте даны в переводе Наталии Ман. См.: Гёте И. В. фон. Из моей жизни. Поэзия и правда // Собрание сочинений: В 10 т. М.: Художественная литература, 1976. Т. 3. С. 155.

63

Гёте И. В. фон. Из моей жизни. Поэзия и правда. С. 159.

Император – это отец Иосифа, Франц I Лотарингский (1708–1765), избранный на престол Священной Римской империи в 1745 г. благодаря браку с Марией-Терезией из рода Габсбургов (1717–1780).

64

Гёте И. В. фон. Там же. С. 162.

65

Гёте И. В. фон. Из моей жизни. Поэзия и правда. С. 315.

66

Цвейг С. Триумф и трагедия Эразма Роттердамского / Пер. с нем. М. С. Харитонова.

67

Пер. с нем. М. И. Левиной.

68

Цит. по: Паскаль Б. Мысли / Пер. с фр. Ю. А. Гинзбург. М.: Изд-во имени Сабашниковых, 1995. С. 90.

69

Цит. по: Бетховен Людвиг ван. Письма: В 4 т. / Пер. с нем. Л. С. Товалёвой и Н. Л. Фишмана. М.: Музыка, 2011. Т. 1: 1787–1811. С. 159.

70

Цит. по: Бетховен Людвиг ван. Письма: В 4 т. Т. 1: 1787–1811. С. 183, 184.

71

Цит. по: Бетховен Людвиг ван. Указ. соч. Т. 2: 1812–1816. С. 119.

72

Полный текст письма в переводе на русский язык см.: Моцарт В. А. Полное собрание писем. М.: Международные отношения, 2006. С. 107, 108.

73

Пер. с англ. А. В. Кривцовой.

74

«С вашего позволения!» (англ.).

75

Франкония – историческая область в Германии, на территории которой расположен Нюрнберг.

76

«Стоял я на чердаке и глядел вверх… перед взором моим была и толстенная балка… вдруг я увидел, что огромная балка не то чтобы закачалась, но повернулась вправо и тут же, двигаясь медленными скачками, встала обратно на место; одновременно ощутил я, что теряю равновесие, и убедился, что это подземный толчок… Толчок же имел происхождением то самое землетрясение, которое как раз тогда разрушило Лиссабон». (См.: Казанова. История моей жизни. М., 1997. Т. IV. Гл. XII. Перевод И. Стаф.)

77

Пер. с нем. Г. Рачинского. Цит. по: Генрих фон Клейст. Драмы. Новеллы. М.: Художественная литература, 1969. С. 551.

78

Башенный копёр – сооружение, размещаемое на поверхности земли над устьем шахты; обычно там находится подъемное устройство.

79

Шпур – узкое отверстие, которое просверливают в горной породе с помощью бура и наполняют взрывчатым веществом для взрыва породы.

80

Бедекеры – самые подробные и достоверные путеводители по разным городам и странам, которые получили название по имени своего издателя Карла Бедекера (1801–1859).

81

Пер. с нем. В. Станевич. Цит. по: Гейне Г. Стихотворения. Поэмы. Проза. М.: Художественная литература, 1971. С. 524, 525.

82

«Кареты за пять су» (фр.).

83

Пер. с англ. З. Александровой. Цит. по: Торо Г. Д. Уолден, или Жизнь в лесу. М.: Наука, 1979. С. 110.

84

Пер. с нем. В. Маринина.

85

Шопенгауэр А. Parerga и Paralipomena. Т. 2. Paralipomena. Глава XXX: О трескотне и шуме. Пер. с нем. под общ. ред. А. Чанышева.

86

Здесь и далее отрывки из романа Э. Золя цит. в переводе В. Ранцова.

87

На этом трамвае посетители могли передвигаться по выставке. Он был совсем маленьким, открытым, больше похож на составы, которые используют для поездок по паркам или в детских аттракционах. Впоследствии аналогичный электрический трамвай фирмы Siemens &amp; Halske был запущен в Берлин-Лихтерфельде (см. далее).

88

Заявка на патент была подана Маркони в июне 1896 г. В этом патенте принцип действия системы беспроводной связи и схема приемника электромагнитных волн были тождественны принципу действия приборов и схеме А. С. Попова, продемонстрированных 7 мая 1895 г. (протокол заседания впервые опубликован в «Журнале Русского физико-химического общества» в августе 1895 г.). На Берлинской международной предварительной конференции по вопросам беспроводного телеграфирования официально зафиксирован приоритет Попова в построении практически действующей радиолинии // Мишенков С. Л. ПОПОВ АЛЕКСАНДР СТЕПАНОВИЧ // Большая российская энциклопедия. Т. 27. М.: 2015. С. 140, 141; Маркони Гульельмо // Большая российская энциклопедия: научно-образовательный портал. URL: https://bigenc.ru/c/markoni-gul-el-mo-737c3e/?v=8020320 (Дата публикации 04.08.2023.)

См. также документы Берлинской конференции (речь председателя на первом заседании, состоявшемся 4 августа 1903 г.) https://search.itu.int/history/HistoryDigitalCollectionDocLibrary/4.35.51.en.100.pdf – Примеч. ред.

89

Мольтке действительно ошибся и назвал фонограф телефоном.

90

Перевод М. Вовчок. Последствия взрыва, в частности вызванные им природные катаклизмы, описаны в начале 27-й главы романа.

91

Толстой Л.Н. Севастополь в августе 1855 года.

92

Прусско-датская война (война за Шлезвиг и Гольштейн) – одно из ключевых событий в истории Германии XIX в. Она стала первой из трех войн, по результатам которых раздробленная Германия объединилась вокруг Пруссии и превратилась в Германскую империю (1871).

93

Музыкальные термины: piano – «тихо», mezzoforte – «умеренно громко».

94

Здесь и далее фрагменты из письма Гейне от 16 марта 1822 г. цит. по: Гейне Г. Письма из Берлина / Пер. с нем. А. Горнфельда // Собрание сочинений: В 10 т. М.: Художественная литература, 1958. Т. 5. Статьи. Французские художники. Французские дела. Из мемуаров господина фон Шнабелевопского.

95

Гейне Г. Указ. соч. С. 49.

96

Гейне Г. Письма из Берлина. С. 51.

97

Кестрих – один из самых старых районов Майнца. С разбитого на этом месте римского военного лагеря (лат. castrum), собственно, и началась история города.

98

Расстояние между Доцхаймом и Майнцем составляет около 15 км.

99

Сотрудники Детского отделения пресекали шумные детские игры возле больниц и тем самым обеспечивали необходимые зоны тишины вокруг них.

100

Здесь и далее письмо от 31 декабря 1912 г. / 1 января 1913 г. цит. в переводе М.Л. Рудницкого. См.: Кафка Ф. Письма к Фелиции. М.: АСТ, 2014.

101

Пер. с нем. Г. Ноткина. Цит. по: Кафка Ф. Малая проза. Драма. СПб.: Амфора, 2001. С. 7.

102

В современных изданиях – «Александрплац». – Примеч. ред.

103

Пер. с нем. Г.А. Зуккау. Возможно, даже более яркое описание звуков большого города начала XX в. дано в «Посвящении» к роману «Три прыжка Ван-Луня», над которым автор работал в 1912–1915 гг. (Дёблин А. Три прыжка Ван-Луня. Митин журнал. Тверь: Kolonna Publications, 2006).

104

Здесь и далее цит. по: Юнгер Э. В стальных грозах / Пер. с нем. Н. О. Гучинской, В. Г. Ноткиной. СПб.: Владимир Даль, 2000.

105

Музиль Р. Черный дрозд. Пер. с нем. Т. Свительской.

106

Здесь и далее цитаты из романа в переводе с нем. Ю. Афонькина.

107

Пер. с англ. Л.А. Игоревского. Цит. по: Ширер У. Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента. М.: Центрполиграф, 2002. С. 135.

108

Число жертв бомбардировки, включая умерших от ран и от лучевой болезни в 1945–1946 гг., приблизительно оценивается в 90 000–160 000 человек.

109

Он охвачен огнем, он падает (англ.).

110

Люди вокруг, пассажиры, все кричат (англ.).

111

Эту запись следует воспроизводить громко (англ.).

112

Этот альбом проигрывать громко (англ.).

113

Этот альбом рассчитан на громкое воспроизведение (англ.).

114

Орел сел (англ.).

115

Маленький шаг для одного человека… (но большой скачок вперед для человечества) (англ.).

116

Игры должны продолжаться (англ.).

117

«Мы – народ» (нем.). Так звучал лозунг «понедельничных демонстраций» – протестов, прокатившихся по ГДР в 1989–1990 гг. Демонстранты требовали демократизации, гражданских свобод и открытия границ. Это событие считается началом мирной революции в ГДР, в результате которой руководство правящей партии ушло в отставку, а чуть позже пала Берлинская стена, открыв путь к объединению Германии.

118

Никогда не оставлю тебя (англ.).

119

Сдавайся! (англ.)

120

Райский город (англ.). В данном случае важен текст песни полностью.

121

Пер. с фр. М.В. Вахтеровой. Цит. по: Гюго В. Отверженные. Жан Вальжан // Собрание сочинений: В 10 т. М.: Правда, 1972. Т. 7.

122

В 1950 г. численность населения планеты составляла 2,5 млрд человек. – Примеч. ред.

Комментарии

1

Cramer J. G.. Boomerang and the Sound of the Big Bang // Analog Science Fiction & Fact Magazine. Issue 01/01. Article AltVw104. 2001. January.

2

Pearson Helena. Our ears once breathed // Nature. 2006. 439: 318–321.

3

Forscher versuchen das Rätsel der Dinos zu lösen // Neue Rhein/Neue Ruhr Zeitung. 05.05.2020.

4

Riede T., Thomson S., Titze I., Goller F. The evolution of the syrinx: An acoustic theory // PLoS Biol. 2009. 17 (2): e2006507.

5

Unique growth strategy in the Earth’s first trees revealed in silicified fossil trunks from China // PNAS. 2017. 114 (45): 12009–12014.

6

Collins G., Melosh H., Marcus R. Earth Impact Effect Program: A Web-based computer program for calculating environmental consequences of a meteoroid impact on Earth // Meteorits & Planetary Science. 2005. 40 (6): 817–840.

7

Schafer R. Murray. The Soundscape. Our Sonic Environment and the Tuning of the World. Rochester, Vermont: Destiny Books, 1994. S. 51, 52.

8

Satter Knall // Der Spiegel. 1969. 41.

9

Khalil Lutfi und Schmidt Klaus. Excavations at the 4th milleniun site of Tall Hujayrat al-Ghuzlan/Aqaba – New Results 2004 // Occident & Orient: Newsletter of the German Protestant Institute of Archaeology in Amman. 2004. 9 (1&2): 12–14.

10

Vergil. Georgica. Zweiter Gesang. Vers 538–540. (Вергилий. Георгики // Буколики. Георгики. Энеида. М.: Художественная литература, 1979. С. 403.)

11

Schmidt I., Zimmermann A. Population dynamics and socio-spatial organization of the Aurignacian: Scalable quantitative demographic data for western and central Europe // PLoS ONE. 2019. 14 (2): eO211562.

12

Schafer R. Murray. The Soundscape. Our Sonic Environment and the Tuning of the World, Rochester, Vermont: Destiny Books, 1994.

13

Hesiod. Theogonie. Vers 705–709. (Гесиод. Теогония (О происхождении богов) / Пер. В. В. Вересаева // Эллинские поэты VII–III вв. до н. э. Эпос. Элегия. Ямбы. Мелика / Отв. ред. М. Л. Гаспаров. М.: Ладомир, 1999. С. 43, 44.)

14

Ис. 13: 6, 13: 13, 13: 22–14: 1.

15

Нав. 6: 3–4.

16

Reymond Eve Anne Elizabeth (ed.). A Medical Book from Crorodilopolis, Wien: Brüder Hollinek, 1976.

17

Herodot. Historien II. Kap. 60. (Геродот. История: В 9 кн. / Пер. Г. А. Стратановского. Л.: Наука, 1972. С. 98, 99.)

18

Höber-Kamel G. Von den Hyksos zum Neuen Reich // Kemet, Heft 2. Berlin, 2003.

19

Reichel Clemens. Blutiges Ende einer frühen Stadt // Spektrum der Wissenschaft. 2007. Juni.

20

Josephus Flavius. Juedischer Krieg. Buch III 7 / übersetzt von Philipp Kohout. Linz, 1901. Zeilen 246–248. (Иосиф Флавий. Иудейская война / Пер. М. Финкельберг, А. Вдовиченко. М.: Мосты культуры; Иерусалим: Гешарим, 2008. С. 213, 214.)

21

Homer. Ilias / übersetzt von Johann Heinrich Voß. Edition Holzinger, Berlin 2016. 14. Gesang. (Гомер. Илиада / Пер. В.В. Вересаева. М.; Л.: Гос. изд-во худ. лит., 1949. С. 309.)

22

Onasander. The General (Strategikos), XXIX. L., 1923. S. 471. (Онисандра наставления военачальникам. Переведенные с греческого и изданные с греческим текстом, примечаниями и таблицами бароном Ф. Стуартом. СПб., 1828. https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01003542009?page=166&rotate=0&theme=white)

23

Marcellinus Ammianus. Römische Geschichte. Lateinisch und Deutsch und mit einem Kommentar versehen von Wolfgang Seyfarth. Bd. 1. Darmstadt, 1970. S. 197. (Марцеллин Аммиан. Римская история / Пер. Ю.А. Кулаковского, А.И. Сонни. СПб., 2000.)

24

Radt. Stefan (Hrsg.). Strabons Geographika (mit Übersetzung und Kommentar). Göttingen, 2003. S. 247. (Страбон. География: В 17 кн. / Пер. Г.А. Стратановского. М.: Ладомир, 1994.)

25

Polybios. Historíai (übersetzt von W. R. Paton). Band I. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1967. S. 313. (Полибий. Всеобщая история: В 40 кн. / Пер. Ф.Г. Мищенко. СПб.: Наука, 2005. Т. 1. С. 228.)

26

Horaz. Epistulae II, 2. Zeilen 65–80 // Enenkel Karl A. E. Die Erfindung des Menschen. Berlin, 2008. S. 57. (Гораций. Оды, эподы, сатиры, послания / Пер. Н.С. Гинцбурга. М.: Художественная литература, 1970. С. 375.)

27

Juvenal. Saturae. Sat 3. Beschreibung des sündigen Großtstadtlebens. Zeilen 239–267 // Neumeister Christoff. Das Antike Rom. Ein literarischer Stadtführer. München, 1991. S. 26. (Ювенал. Сатиры. Книга I. Сатира третья / Пер. Д. Недовича // Римская сатира. М.: Художественная литература, 1989. С. 256.)

28

Martial. Epigramme. Buch IX, Vers 68. (Марк Валерий Марциал. Эпиграммы / Пер. Ф.А. Петровского. СПб.: АО «Комплект», 1994. С. 243, 244.)

29

Ibid. XII, 57. Цит. по: Neumeister Christoff. Das Antike Rom. Ein literarischer Stadtführer. München: C. H. Beck, 1991. S. 42 f. (Марк Валерий Марциал. Эпиграммы / Пер. Ф.А. Петровского. СПб.: АО «Комплект», 1994. С. 327.)

30

Ibid. IX, 68. Цит. по: Spohn Reinhard. Umweltbeeinträchtigungen in der Antike (2). Lärm – Von lauten Kastraten und eifrigen Steinmetzen // Journal für Arbeitsschutz und Umwelt, Dezember 2019, S. 34–48. (Марк Валерий Марциал. Эпиграммы / Пер. Ф.А. Петровского. СПб.: АО «Комплект», 1994. С. 243–244.)

31

Lucius Annaeus Seneca des Philosophen Werke. Briefe, übersetzt von August Pauly. Stuttgart, 1832–1836. Epist. 56, 1. (Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию / Пер. С.А. Ошерова. М.: Наука, 1977.)

32

Ibid. 56, 3.

33

Cicero Marcus Tullius. De Oratore – Über den Redner (Hrsg. Harald Merklin). Stuttgart 1997. (Марк Туллий Цицерон. Об ораторе // Три трактата об ораторском искусстве / Пер. Ф.А. Петровского под ред. М.Л. Гаспарова. М.: Наука, 1972.)

34

Seewald Berthold. Politik war im alten Rom eine Frage der Akustik // Die Welt, 20.06.2016. Подробнее см.: Muth Susanne. Historische Dimensionen des gebauten Raumes. Das Forum Romanum als Fallbeispiel // Dally O., Hölscher, T., Muth, S., Schneider, R. (Hrsg.). Medien der Geschichte – Antikes Griechenland und Rom. Berlin – N. Y., 2014. S. 285–329.

35

Cicero Marcus Tullius. Ciceros tusculanische Unterredungen (Übersetzt von Friedrich Heinrich Kern). Buch V, 116,1, 116,5. Stuttgart, 1827. (Марк Туллий Цицерон. Избранные сочинения / Пер. М.Л. Гаспарова. М.: Художественная литература, 1975. С. 355.)

36

Lukrez. De Rerum Natura. Zweiter Gesang, Zeilen 409–412. Цит. по: Wüst Ernst. Lukrez – Das Weltall. München, 1927, S. 35. (Тит Лукреций Кар. О природе вещей / Пер. Ф.А. Петровского. М.: Художественная литература, 1983. С. 69.)

37

Fröhlich Susanne. Stadttor und Stadteingang: Zur Alltags– und Kulturgeschichte der Stadt in der römischen Kaiserzeit (Studien zur Alten Geschichte). Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2022. S. 220 ff.

38

Epstein Marcia Jenneth. Sound and Noise. A Listener’s Guide to Everyday Life. Montreal, 2020. S. 47.

39

Ovid. Metamorphosen IV (Übersetzung Reinhard Suchier), Zeilen 28–29. (Публий Овидий Назон. Метаморфозы / Пер. С.В. Шервинского. М.: Художественная литература, 1977. С. 104.)

40

Rosenbach Manfred. L. Annaeus Seneca. An Lucilius. Briefe über Ethik. 70–124 (Übersetzt, eingeleitet und mit Anmerkungen versehen von Manfred Rosenbach). Sen. min. epist. 80,1–2. Darmstadt, 1995. (Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию / Пер С.А. Ошерова. М.: Наука, 1977.)

41

Juvenal. Satiren (11, 195 ff.). Цит. по: Klaus Sebastian Die Römische Kaiserzeit – Teil 1: Von Augustus bis Severus Alexander. Norderstedt, 2020. S. 424. (Ювенал. Сатиры // Римская сатира / Пер. Ф.А. Петровского. М.: Художественная литература, 1989. С. 316.)

42

Martial. Epigramme (Übersetzung Alexander Berg). Sechstes Buch, Vers 34. Stuttgart, 1865. (Марк Валерий Марциал. Эпиграммы / Пер. Ф. А. Петровского. СПб.: АО «Комплект», 1994. С. 158.)

43

Plinius. Epistulae. Buch 6,20. An Tacitus (übersetzt nach Schott, C. F. A.). Stuttgart, 1827. (Письма Плиния Младшего / Пер. М.Е. Сергеенко. М.: Наука, 1982. С. 108–110.)

44

Johnston H., Burgoyne A. H., Landon P., Thomson J. The Wonders Of The World. N. Y., 1916 (Edition 2004). S. 752.

45

Borst Otto. Alltagsleben im Mittelalter. Frankfurt am Main: Insel Verlag, 1983. S. 222, 223.

46

Friedell Egon. Kulturgeschichte der Neuzeit. Band 1. München, 1927 (переиздание Norderstedt: Jazzybee Verlag, 2016). S. 103, 104.

47

Например, «пропойца» (Trunkenslunt) см.: Roethe Gustav (Hrsg.). Die Gedichte Reinmars von Zweter. Leipzig, 1887. S. 467; «пустозвон» (Klappermul) см.: Osenbrüggen Eduard. Das Alamannische Strafrecht im deutschen Mittelalter. Schaffhausen, 1860. S. 109.

48

Wustmann Rudolf. Musikgeschichte Leipzigs in drei Bänden. Erster Band. Bis zur Mitte des 17. Jahrhunderts. Wiesbaden, 1909. S. 37.

49

Представление о мельнице как «средневековой фабрике» сформулировано см.: Gimpel Jean. Die industrielle Revolution des Mittelalters. Zürich / München, 1980.

50

Markovits Michael. Die Orgel im Altertum. Leiden: Brill, 2003. S. 369 ff.

51

Reifenberg Hermann. Der Gebrauch der Muttersprache in der Liturgie des Bistums Mainz. Zeugnisse für die Entwicklung zum volkssprachlichen Gottesdienst, speziell vom 15. bis 20. Jahrhundert // Archiv für mittelrheinische Kirchengeschichte, 1985. Vol. 37. S. 37.

52

Dicke Gerd. Predigt im Kontext von Reform und Frühhumanismus. Der Eichstätter Domprediger Ulrich Pfeffel (urk. 1452–1492) // Jürgen Dendorfer (Hrsg.). Reform und früher Humanismus in Eichstätt. Bischof Johann von Eych (1445–1464) (Eichstätter Studien, NF., Bd.69). Regensburg: Verlag Friedrich Pustet, 2015. S. 293.

53

Mixson James D. John of Capistrano’s Preaching Tour North of the Alps (1451–1456) // Religious Life between Jerusalem, the Desert, and the World. Leiden: Brill, 2015. S. 255–276.

54

Borst Otto. Alltagsleben im Mittelalter. Frankfurt am Main: Insel Verlag, 1983. S. 521–528.

55

Ibid. S. 18.

56

Alighieri Dante. La Divina Commedia. Dritter Gesang. Zeilen 22–33. Цит. по: Zoozmann Richard. Dantes Werke. Das neue Leben – Die göttliche Komödie. Leipzig, 1921. S. 12. (Данте Алигьери. Божественная комедия / Пер. М. Лозинского. М.: Правда, 1982.)

57

Mehl Jean-Michel. Le jeu de paume. Un élement de la sociabilité aristocratique à la fin du moyen age et au début de la renaissance // Sport / Histoire. 1, 1. Paris, 1988. S. 19–30.

58

Sonntag Jörg. Erfinder, Vermittler und Interpreten. Ordensleute und das Spiel im Gefüge der mittelalterlichen Gesellschaft // Sonntag Jörg (Hrsg.). Religiosus Ludens. Das Spiel als kulturelles Phänomen in mittelalterlichen Klöstern und Orden. Berlin: Walter de Gruyter, 2013. S. 241.

59

Ibid. S. 258.

60

Gillmeister Heiner. Aufschlag für Walther von der Vogelweide. Tennis seit dem Mittelalter. München, 1986. S. 4.

61

Schuerl Wolfgang. Burgen und Städte des Mittelalters. Wiesbaden, 1977. S. 92 f.

62

Strauch Philipp. Der Marner (репринт 1876). Berlin, 1965.

63

Heger Hedwig. Das Lebenszeugnis Walthers von der Vogelweide. Die Rechnungen des Passauer Bischofs Wolfger von Erla. Wien: Schendl, 1970.

64

Dedekind Friedrich. Grobianus. De Morum Simplicitate (Dt. Fassung von Caspar Scheidt). Darmstadt, 1979.

65

Eschenbach Wolfram von. Parzival. Übers. v. Karl Simrock. Stuttgart, 1862. (Neuausgabe hrsg. von Karl-Maria Guth. Berlin, 2016). S. 34. (Вольфрам фон Эшенбах. Парцифаль. Песнь 1 / Пер. Л. Гинзбурга // Средневековый роман и повесть. М.: Художественная литература, 1974. С. 280.)

66

Подробнее см.: Meyer-Hermann Christian. Die Jahrhunderte der Wassermühlen. Hameln: Niemeyer, 2011.

67

Hess Daniel. Die Natur als vollkommene Lehrmeisterin der Kunst // Der frühe Dürer. Ausstellungen im Germanischen Nationalmuseum vom 24. Mai bis 2. September 2012. Nürnberg, 2012. S. 123.

68

Kaulich B., Meyer R., Schmidt-Kaler H. Von Nürnberg durch die Pegnitz-Alb zur Bayerischen Eisenstraße. Wanderungen in die Erdgeschichte. Band 11. München, 2000.

69

Hellinger Jakob. Hammerwerke an Laber und Naab im Spätmittelalter und in der Frühen Neuzeit. Regensburg, 2016.

70

Pick Richard. Aus Aachens Vergangenheit. Beiträge zur Geschichte der alten Kaiserstadt. Aachen, 1895. S. 195.

71

Подробнее см.: Dohrn-van Rossum Gerhard. Die Geschichte der Stunde. Uhren und moderne Zeitordnung. München: C. Hanser, 1992.

72

Howgrave Graham, Robert Pickersgill. Peter Lightfoot – Monk of Glastonbury and The Old Clock at Wells. Glastonbury: Avalon Press, 1922.

73

О первых механических часах см.: Zinner Ernst. Die ältesten Räderuhren und moderne Sonnenuhren. Bamberg, 1939. S. 60 f.

74

Sellert Wolfgang. Landschädliche Leute // Cordes Albrecht (Hrsg.). Handwörterbuch zur deutschen Rechtsgeschichte. Berlin, 2005. Sp. 578–581.

75

Borst Otto. Alltagsleben im Mittelalter. Frankfurt am Main: Insel Verlag, 1983. S. 405.

76

Ibid. S. 407.

77

Wächter Oskar. Vehmgerichte und Hexenprozesse in Deutschland. Stuttgart, 1882. S. 163.

78

Kisch Guido. The «Jewish Execution» in Medieval Germany and the Reception of Roman Law // Kisch Guido. Ausgewählte Schriften (Forschungen zur Rechts-, Wirtschafts– und Sozialgeschichte der Juden, Band 2). Sigmaringen, 1979. S. 165–193.

79

Wüst Sabine Meister Franz – Henker aus «Leidenschaft» // Wüst Wolfgang und Sabine, Hirte Markus. Kriminalitätsgeschichte – Tatort Franken. Eresing: Oreos Verlag, 2020. S. 31.

80

Ibid. S. 30.

81

Sayers Dorothy L. The Song of Roland. L., 1937. S. 184. (Песнь о Роланде / Пер. со старофр. Ф.Г. де ла Барта. М.: Художественная литература, 1937. С. 121.)

82

Needham Joseph. Science and Civilisation in China. Vol. 5; Part 6: Chemistry and chemical technology; Military technology: missiles and sieges. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. S. 26 ff.

83

Hassenstein Wilhelm und Virl Hermann. Das Feuerwerkbuch von 1420. 600 Jahre deutsche Pulverwaffen und Büchsenmeisterei (репринт первого издания 1529 г.). München, 1941.

84

Partington J. R. A History of Greek Fire and Gunpowder. Baltimore, 1960. S. 96.

85

Borst Otto. Alltagsleben im Mittelalter. Frankfurt am Main: Insel Verlag, 1983. S. 574.

86

Sumption Jonathan. The Hundred Years War (Vol. 1). L.: Faber & Faber, 1990. S. 527 f.

87

Jenks Stuart. Von den archaischen Grundlagen bis zur Schwelle der Moderne (ca. 1000–1450) // North Michael (Hrsg.). Deutsche Wirtschaftsgeschichte. Ein Jahrtausend im Überblick. München, C. H. Beck, 2000. S. 49.

88

Borst Otto. Alltagsleben im Mittelalter. Frankfurt am Main: Insel Verlag, 1983. S. 617.

89

Malgaigne Joseph-François. OEuvre de Paré. Bd. III, Buch 24, Kap. II. Paris, 1841. S. 364.

90

Segl Peter. Geißler // Müller Gerhard et al. (Hrsg.). Theologische Realenzyklopädie. Bd. XII. Berlin: De Gruyter, 1984. S. 165.

91

Moeschlin Sven. Klinik und Therapie der Vergiftungen. Stuttgart, 1986. S. 634–666.

92

Pangerl Daniel Carlo. Antoniusfeuer. Die rätselhafte Plage // Spektrum der Wissenschaft, 2019. 6: 50–53.

93

Kuitems M., Wallace B. L., Lindsay C. et al. Evidence for European presence in the Americas in ad 1021 // Nature. 2021. 20 Oktober.

94

Magnusson Magnus und Palsson Hermann. The Vinland Sagas. The Norse Discovery of America. Graenlendinga Saga and Eirik’s Saga. L., 1965. S. 98.

95

Письмо № 56 от 12 декабря 1712 г. См.: Swift Jonathan. Tagebuch an Stella. Dritter Band, Brief 15–65. Berlin, 1910. (Свифт Джонатан. Дневник для Стеллы / Пер. А.Г. Ингера // Собрание сочинений: В 3 т. М.: Терра – Книжный клуб, 2000. Т. 2.)

96

Reichardt Johann Friedrich. Vertraute Briefe aus Paris geschrieben in den Jahren 1802 und 1803. Erster Theil. Hamburg, 1804. S. 253.

97

Ibid. S. 248.

98

Dülmen Richard van. Kultur und Alltag in der Frühen Neuzeit. München, 1992. S. 148.

99

Vernünfftige Gedancken von dem Blinden Beyfall auf Academien. Franckfurth und Leipzig, 1738. S. 9.

100

Bacon Francis. Sylva Sylvarum, Or A Natural History, in Ten Centuries (1627), hrsg. von William Rawley. L., 1670.

101

Ibid. S. 35.

102

Supprian Friedrich Leberecht. Vernünftige Gedanken von den Ursachen des Blitzes und dessen wunderbahren Wirckungen. Potsdam, 1746. S. 20.

103

Schöner Johannes. Ein nutzliches Buchlein viler bewerter Ertzney. Nürnberg, 1528. S. 21.

104

Kaiser Wolfram und Völker Arina. Medizin und Naturwissenschaften in der Wittenberger Reformationsära. Halle: Wissenschaftliche Beiträge/T, 1982, S. 19.

105

Alberti Michael. Fortgesetzte historische und medicinische Nachricht und Betrachtung der Kranckheiten und des Todes des seeligen Lutheri // Wöchentliche Hallische Anzeigen, 1751, Nr. VIII. Sp. 121–130. Цит. по: Kaiser, Völker. S. 257.

106

Ibid. S. 258.

107

Kittler Friedrich. Optische Medien. Berliner Vorlesung 1999. Berlin, 2002. S. 88. (Киттлер Ф. Оптические медиа: Берлинские лекции 1999 г. / Пер. с нем. Б. Скуратова и О. Никифорова. М.: Логос, 2002. С. 76.)

108

Kircher Athanasius. Neue Hall– und Thon-Kunst (1684). Nördlingen, 1684. S. 117.

109

Der Dritte Theil aller Bücher vnd Schrifften des thewren seligen Mans Gottes / Doct. Mart. Luth.. Jena, 1565. S. 21.

110

Ibid. S. 277.

111

Weng Johann Friedrich. Die Schlacht bei Nördlingen und Belagerung dieser Stadt. Nördlingen, 1834. S. 80.

112

Ibid. S. 104.

113

Peters Jan (Hrsg.). Ein Söldnerleben im Dreißigjährigen Krieg, Eine Quelle zur Sozialgeschichte. Berlin: Akademie Verlag, 1993. Tagebuch, S. 25.

114

Theatrum Europaeum. Bd. 2. Tafel 1631. S. 368.

115

Peters Jan (Hrsg.). Ein Söldnerleben im Dreißigjährigen Krieg, Eine Quelle zur Sozialgeschichte. Berlin: Akademie Verlag, 1993, Tagebuch. S. 74.

116

Ibid. S. 70.

117

Fretscher-Chronik. S. 157, 158. Оригинал хроники Фречера находится в Научной городской библиотеке Мемминга; точный список текста, сделанный Кристофом Энгельхардом, доступен по ссылке: https://stadtarchiv.memmingen.de/quellen/fruehe-neuzeit/wallenstein-1630/laminit-chronik.html (Дата обращения 18.11.2023.)

118

Nachtigal Johann Karl Christoph. Volcks-Sagen. Bremen, 1800. S. 46.

119

Schönauer Tobias, Hohrath Daniel. Formen des Krieges 1600–1815. Kataloge des Bayerischen Armeemuseums (Band 19). Ingolstadt, 2019. S. 41.

120

Ibid. S. 202/203.

121

Giovanni Verrazzano. Eine ungewöhnliche Begegnung // Arens Werner, Braun Hans-Martin. Die Indianer. Ein Lesebuch. München, 1993. S. 55 f.

122

Crosby Alfred W. The Columbian Exchange. Biological and cultural consequences of 1492. Westport, 1972.

123

Behringer Wolfgang (Hrsg.). Lust an der Geschichte: Amerika. Die Entdeckung und Entstehung einer neuen Welt. München, Zürich: Piper, 1992. S. 155.

124

Kusar Jadranka. Die Jagd. Bisonjagd und Native Americans // Fluter, 2019, Nr. 72. S. 29.

125

Pastorius Franz Daniel. Umständige geographische Beschreibung der zuallerletzt erfundenen Provintz Pensilvaniae. Frankfurt / Leipzig, 1700. S. 20.

126

Ibid. S. 54.

127

Ibid. S. 28, 29.

128

Hennepin Louis. Description de la Louisiane. Paris, 1688.

129

Kellogg Louise P. (Hrsg.). Early Narratives of the Northwest, 1634–1699. N. Y., 1917. S. 283–322.

130

Письмо Пера Кальма Бенджамину Франклину от 2 сентября 1750 г., см.: Dow Charles Mason. Anthology and Bibliography of Niagara Falls. Albany, 1921. S. 52–60.

131

Подробнее см.: Hogwood Christopher. Handel. Water Music and Music for the Royal Fireworks. Cambridge, 2005.

132

Schulin Ernst. Die Französische Revolution. München: Verlag C.H. Beck, 2004. S. 64.

133

Die französische Revolution. Von Thomas Carlyle. Aus dem Englischen von P. Feddersen, 1. Teil. Die Bastille. Leipzig, 1889. S. 197 / 198. (Карлейль Т. История Французской революции / Пер. Ю.В. Дубровина и Е.А. Мельниковой. М.: Мысль, 1991. С. 124.)

134

Ibid. S. 205. (Там же. С. 128.)

135

Campe Joachim Heinrich. Briefe aus Paris zur Zeit der Revolution geschrieben. Braunschweig, 1790. Ebd. S. 179.

136

Патент под номером GB176900913; доступен по ссылке: https://worldwide.espacenet.com/patent/

137

Augsburger Postzeitung. 12.06.1863 (S. 175).

138

Scherzer Karl von. Weltindustrien. Studien während einer Fürstenreise durch die britischen Fabrikbezirke. Stuttgart, 1880. S. 31, 32.

139

Doppelmayr Johann Gabriel. Historische Nachricht von den nürnbergischen Mathematicis und Künstlern. Nürnberg, 1730. S. 300.

140

Ibid. S. 300.

141

Schopenhauer Arthur. Ueber Lerm und Geräusch. Berlin, 1851. S. 517. Anm. 12. (Шопенгауэр А. Parerga и Paralipomena. Т. 2. Paralipomena. Гл. XXX. О трескотне и шуме // Собрание сочинений: В 6 т. / Пер. с нем.; Общ. ред и сост. А. Чанышева. М.: ТЕРРА – Книжный клуб; Республика, 2001. Т. 5: Parerga и Paralipomena: В 2 т. С. 497, 498.)

142

Goethe Johann Wolfgang. Aus meinem Leben. Dichtung und Wahrheit. Berliner Ausgabe. Berlin, 2014. Erster Teil, Fünftes Buch. S. 184. (Гёте И.В. фон. Из моей жизни. Поэзия и правда / Пер. Н. Ман. // Собрание сочинений: В 10 т. М.: Художественная литература, 1976. Т. 3. С. 155.)

143

Straub Hans. Goethe. Zu seinem 200. Geburtstag am 28. August 1949 // Schweizerische Bauzeitung vom 27. August 1949. S. 471.

144

Hahn Karl-Heinz. «Die Wissenschaft erhält ihren Werth, indem sie nützt». Über Goethe und die Anfänge der technisch-naturwissenschaftlichen Welt // Goethe-Jahrbuch, 1979. Band 96. S. 243–257.

145

Goethe Johann Wolfgang. Weimarer Ausgabe. IV. Abteilung. Goethes Briefe. Bd. 9 / 2835. Weimar, 1887–1912.

146

Goethe Johann Wolfgang. Aus meinem Leben. Dichtung und Wahrheit. Berliner Ausgabe. Berlin, 2014. Zweiter Teil, Neuntes Buch. S. 373.

147

Goethe Johann Wolfgang. Weimarer Ausgabe. IV. Abteilung. Goethes Briefe. Bd. 8 / 2546. Weimar, 1887–1912.

148

Ibid. Bd. 8 / 2575.

149

Ibid. Bd. 21 / 5928a. Weimar, 1887–1912.

150

Ibid. Bd. 22 / 6186. Weimar, 1887–1912.

151

Zweig Stefan. Triumph und Tragik des Erasmus von Rotterdam. Frankfurt am Main, 1981. S. 55. (Цвейг С. Три мастера: Бальзак, Диккенс, Достоевский; Триумф и трагедия Эразма Роттердамского / Пер. М.С. Харитонова. М.: Республика, 1992. С. 188.)

152

Kant Immanuel. Kritik der Urteilskraft. Berlin, 1790. S. 330 Anm. (Кант И. Критика способности суждения / Пер. М.И. Левиной. М.: Искусство, 1994. С. 204.)

153

Pascal Blaise. Gedanken über die Religion. Erster Theil, Sechster Abschnitt: Schwäche des Menschen. Port-Royal-Ausgabe (1670). Berlin, 2013. S. 140. (Паскаль Б. Мысли / Пер. Ю.А. Гинзбург. М.: Изд-во имени Сабашниковых, 1995. С. 90.)

154

Письмо Гёльдерлина Гегелю. № 84 от 10 июля 1794 г. Große Stuttgarter Ausgabe (StA) VI, 126, Stuttgart 1971.

155

Здесь и далее письма, отправленные Бетховеном и полученные им, приводятся по данным электронного архива Дома Бетховена в Бонне: https://www.beethoven.de/de/archive/list/5764647852441600/Briefe+ von+Beethoven (Online-Archiv des Beethoven-Hauses, Bonn). (Бетховен Людвиг ван. Письма. В 4 т. / Пер. Л. С. Товалёвой и Н. Л. Фишмана. М.: Музыка, 2011. Т. 1: 1787–1811. С. 159.)

156

Ibid. Письма от 06.10.1802 и 10.10. 1802. (Бетховен Л. ван. Указ. соч. С. 183–184.)

157

Письмо Карлу Фридриху Цельтеру от 02.09.1812, см.: Goethes Werke. Herausgegeben im Auftrag der Großherzogin Sophie von Sachsen. IV. Abteilung. Goethes Briefe. Bd. 1–50. Weimar, 1887–1912.

158

Письмо Бетховена Готфриду Кристофу Гертелю от 09.08.1812 (Online-Archiv des Beethoven-Hauses, Bonn). (Бетховен Людвиг ван. Указ. соч. Т. 2: 1812–1816. С. 119.)

159

См.: https://www.aerzteblatt.de/archiv/34009/Beethovens-Taubheit-Wie-ein-Verbannter-muss-ich-leben (Дата обращения 27.11.2023.)

160

Вольфганг Амадей Моцарт – Анне Марии Моцарт, письмо от 31.01.1778, см.: Briefe und Aufzeichnungen. Band 2 (1777–1779). Kassel, 1962. S. 245–247. (Моцарт В.А. Полное собрание писем. М., 2006. С. 107, 108.)

161

Dekker Thomas. The Seven Deadly Sins of London / hrsg. von Edward Arber (1879). S. 31.

162

Charles Dickens. Oliver Twist, übers. von Gustav Meyrink. Berlin, 2015. S. 130, 131. (Диккенс Ч. Приключения Оливера Твиста / Пер. А. В. Кривцовой. М.: Художественная литература, 1969. С. 162.)

163

Georg Christoph Lichtenbergs Vermischte Schriften. Neue vermehrte, von dessen Söhnen veranstaltete Original-Ausgabe. Göttingen, 1846. S. 62, 63.

164

Сайт проекта «Брете»: https://sites.google.com/site/louisbretez/accueil (Дата обращения 28.11.2023.)

165

Policey– und Cameral-Magazin. 7. Band – N bis R, hrsg. von Johann Heinrich Ludwig Bergius. Frankfurt am Mayn, 1773. S. 2.

166

Ibid.

167

Landesarchiv Sachsen-Anhalt, Signatur Z 50. Nr. 80 (Z 50, Nr. 80 Klage des Gastwirts Peter Jacob vom Gasthof «Schwarzer Bär» vor Alikendorf gegen Zacharias Bauermeister und Otto Köhler aus Hadmersleben).

168

Stadtarchiv Neuss, B.01.10, 093.

169

Nicolai Friedrich. Einige Nachrichten von Nürnberg // Berlinische Monatsschrift. 1783. 1. S. 89.

170

Decretum in Senatu 8. Septembris 1602, Nürnberg. Bayerische Staatsbibliothek, Einblattdruck, V 36, v-2.

171

Decretum in Senatu, 26. Martii, An. 1685. Bayerische Staatsbibliothek, Einblattdruck, V 36, v-142.

172

Wienerisches Diarium. 17.12.1755. S. 1.

173

Staats– und Gelehrte Zeitung des Hamburgischen unpartheyischen Correspondenten. 12.12.1755.

174

Ausführliche und sicherste Nachricht des entsetzlichen Erdbebens der Stadt Lissabon, Flugschrift. Leipzig, 1755.

175

Ibid.

176

Wilke Jürgen. Das Erdbeben von Lissabon als Medienereignis // Gerhard Lauer und Thorsten Unger (Hrsg.). Das Erdbeben von Lissabon und der Katastrophendiskurs im 18. Jh. Göttingen, 2008. S. 75–95, здесь: S. 84.

177

Weber Johannes. Straßburg 1605. Die Geburt der Zeitung // Jahrbuch für Kommunikationsgeschichte, 2005 (Ausgabe 7). S. 3–27.

178

Ungrisches Magazin oder Beyträge zur ungrischen Geschichte. Preßburg, 1782. S. 389–399.

179

Göttingische Anzeigen von gelehrten Sachen vom 23. Juni 1792. S. 1006.

180

Berliner Morgenpost. 01.01.1901.

181

Saul Klaus. Wider die «Lärmpest». Lärmkritik und Lärmbekämpfung im Deutschen Kaiserreich // Dittmar Machule, Olaf Mischler, Arnold Sywottek (Hrsg.). Macht Stadt krank? Vom Umgang mit Gesundheit und Krankheit. Hamburg, 1996. S. 158.

182

Flötenkonzert Friedrichs des Großen in Sanssouci, 1850–1852. Alte Nationalgalerie, Berlin.

183

Schopenhauer Johanna. Erinnerungen von einer Reise in den Jahren 1803, 1804 und 1805. Band 1. Rudolstadt, 1813. S. 81.

184

Ibid. S. 84.

185

Treue Wilhelm, u. a. (Hrsg.). Quellen zur Geschichte der Industriellen Revolution. Göttingen, 1966. S. 126 ff.

186

Huber Victor Aimé. Reisebriefe aus Belgien, Frankreich und England im Sommer 1854. Hamburg, 1855. S. 232.

187

Eisler Benita. The Lowell Offering. Writings by New England Mill Women (1840–1845). Philadelphia, 1977.

188

Gebhardt Gerhard. Ruhrbergbau. Geschichte, Aufbau und Verflechtung seiner Gesellschaften und Organisationen. Essen, 1957. S. 492 ff.

189

Koepper Gustav (Hrsg.). In Schacht und Hütte. Die Industrie des Ruhrkohlen-Bezirks und benachbarter Gebiete. Reutlingen, 1913. S. 51.

190

Leipziger Zeitung. 19. Februar 1848. S. 920.

191

Der Berggeist. Die Zeitung für Berg-, Hüttenwesen u. Industrie. 17.01.1868. S. 20.

192

Münchner Neueste Nachrichten. 19. August 1890. S. 3.

193

Allgemeine Theaterzeitung. 25.06.1847. S. 603.

194

Der Friedens– und Kriegs-Kurier. 23.10.1839. S. 3.

195

Ibid. S. 3.

196

См. подробнее: Mysliwietz-Fleiss Daniela. Die Fabrik als touristische Attraktion. Köln, 2019.

197

Baedeker Karl. Die Rheinlande von der Schweizer bis zur holländischen Grenze. Leipzig, 1892. S. 425.

198

Dickens Charles. Household Words. 31.08.1859. S. 529.

199

Ibid. S. 530.

200

Heine Heinrich. Die Harzreise. Hamburg, 1826. S. 30 / 31. (Гейне Г. Стихотворения. Поэмы. Проза / Пер. В. Станевич. М.: Художественная литература, 1971. С. 524–525.)

201

Düsseldorfer Zeitung. 04.01.1827.

202

Die österreichische Gewerbeordnung, erläutert von Ferdinand Seltsam und Edmund Posselt. Wien, 1883. S. 84.

203

Oesterreichische Zeitschrift für Berg– und Hüttenwesen. 08. Dezember 1883. S. 641.

204

Vierhaus Rudolf (Hrsg.). Das Tagebuch der Baronin Spitzemberg. Göttingen, 1989. S. 381.

205

Steiner Friedrich. Bilder aus der Geschichte des Verkehrs. Prag, 1880. S. 74.

206

Flink James J. The Automobil Age. Cambridge: MIT Press, 1988. S. 21.

207

Illustrated Times. 13.01.1863.

208

Mair Charles. Life at Red River. Boston, 1970. S. 12.

209

Zeitung für die elegante Welt. 26. Mai 1818. S. 808.

210

Berlinische Nachrichten von Staats– und gelehrten Sachen. 07.04.1818.

211

Erinnerungs-Blätter für gebildete Leser aus allen Ständen. 19.04.1818, S. 243.

212

Saul Klaus. Wider die «Lärmpest». Lärmkritik und Lärmbekämpfung im Deutschen Kaiserreich // Dittmar Machule, Olaf Mischler, Arnold Sywottek (Hrsg.). Macht Stadt krank? Vom Umgang mit Gesundheit und Krankheit. Hamburg, 1996. S. 182. Anm. 12.

213

Steiner Friedrich. Bilder aus der Geschichte des Verkehrs. Prag, 1880. S. 73.

214

Ibid.

215

Kufahl Ludwig. Theoretisch-praktische Abhandlung über die Dampfschifffahrt. Nebst einem Anhange über Dampfwagen als Förderungsmittel auf gewöhnlichen Kunststraßen. Berlin, 1833. S. 75.

216

Bertha Benz’ Autofahrt vor 130 Jahren // Deutschlandfunk. 05.08.2018.

217

Münchner Neueste Nachrichten. 12.10.1896. Anzeige, S. 9.

218

Flora. Ein Unterhaltungs-Blatt. 25.11.1825. S. 759.

219

Marx Leo. The Machine in the Garden. Technology and the Pastoral Ideal in America. N. Y.: Oxford University Press, 1964. S. 13.

220

Thoreau Henry David. Walden or Life in the Woods. Philadelphia, 1976. S. 111. (Торо Г. Д. Уолден, или Жизнь в лесу / Пер. с англ. З. Александровой. М.: Наука, 1979. С. 110.)

221

Morgenblatt für gebildete Stände. 17.12.1835. S. 1202.

222

Ibid.

223

Bayerische National-Zeitung. 24.12.1835. S. 544.

224

Morgenblatt für gebildete Stände. 17.12.1835. S. 1206.

225

Heinrich Heine. Lutetia. Berichte über Politik, Kunst und Volksleben. hrsg. von Karl-Maria Guth. Berlin, 2014. S. 185.

226

Wiener Zeitung. 17. Mai 1842. S. 1003.

227

Ibid. 21. Mai 1842. S. 554.

228

Freisinger Wochenblatt. 15.04.1855.

229

Münchner Neueste Nachrichten. 25.05.1889. S. 3.

230

Ibid. S. 4.

231

Ibid.

232

Saul Klaus. Wider die «Lärmpest». Lärmkritik und Lärmbekämpfung im Deutschen Kaiserreich // Dittmar Machule, Olaf Mischler, Arnold Sywottek (Hrsg.). Macht Stadt krank? Vom Umgang mit Gesundheit und Krankheit. Hamburg, 1996. S. 161.

233

Über Land und Meer. Ausgabe 24. Stuttgart, 1871. S. 22.

234

Единственное указание на данную статью содержит издание: Scientific American, Vol. 181. No. 1. Juli 1949. S. 4 (рубрика <50 and 100 Years Ago>). Однако ни в одном из пяти еженедельных выпусков за июль 1899 г. указанной статьи нет.

235

Pleßner Maximilian. Die neueste Erfindung. Das Antiphon. Ein Apparat zum Unhörbarmachen von Tönen und Geräuschen. Stuttgart, 1885.

236

Ibid. S. 8.

237

Ibid. S. 11.

238

Ibid. S. 12.

239

Ibid. S. 13.

240

https://homepage.univie.ac.at/werner.haas/1922/br22-026.htm (Дата обращения 18.12.2023.)

241

Picker John M. The Soundproof Study. Victorian Professionals, Work Space and Urban Noise // Victorian Studies. 1999. 42 (3): 427–453.

242

Ibid. S. 428.

243

Ibid. S. 433.

244

Ibid.

245

Bohn Henry George. A Handbook of Proverbs. L., 1855. S. 361.

246

Bass Michael T. Street Music in the Metropolis. L., 1864. S. 7.

247

Ibid. S. 41.

248

Babbage Charles. Passages from the Life of a Philosopher. L., 1864. S. 337.

249

Ibid. S. 338.

250

Ibid.

251

Ibid. S. 340.

252

Цитаты из писем здесь и далее даются по материалам онлайн-ресурса: The Carlyle Letters Online. https://carlyleletters.dukeupress.edu/home (Дата обращения 20.12.2023.)

253

Schopenhauer Arthur. Ueber Lerm und Geräusch. Berlin, 1851. S. 517. (Шопенгауэр А. Parerga и Paralipomena. Т. 2. Paralipomena. Гл. XXX. О трескотне и шуме // Собрание сочинений: В 6 т. / Пер. с нем.; Общ. ред и сост. А. Чанышева. М.: ТЕРРА – Книжный клуб; Республика, 2001. Т. 5: Parerga и Paralipomena: В 2 т. С. 496.)

254

Bayerische Landbötin. 30.05.1854.

255

Augsburger Neueste Nachrichten. 17.04.1868. S. 1137.

256

Death by Electric Currents and by Lightning // Nature. 03.07.1913. S. 466.

257

Coburger Zeitung. 31.05.1881. S. 529.

258

Rosenheimer Anzeiger. 17.05.1881.

259

Gauss Carl Friedrich. Werke. Vol. 11. Part 2. Cambridge 2011. S. 120.

260

Königlich Preußischer Staats-Anzeiger. 09.09.1866. S. 3123.

261

Allgemeine Zeitung. 13.02.1903. S. 2.

262

Neueste Nachrichten und Münchener Anzeiger. 11.12.1881. S. 9.

263

Allgemeine Polytechnische Zeitung und Handlungs-Zeitung. 15.05.1851.

264

Les artistes contre la tour Eiffel // Le Temps. 14.02.1887. S. 2.

265

Der Thurm zu Babel // Münchner Neueste Nachrichten. 25.10.1888.

266

Ibid.

267

Verne Jules. Von der Erde zum Mond. Wien / Pest / Leipzig 1876. S. 261. (Верн Жюль. С Земли на Луну прямым путем за 97 часов 20 минут // Собрание сочинений: В 8 т. М.: Правда, 1985. Т. 2. С. 160.)

268

Über Land und Meer. Ausgabe Nr. 41, Juli 1867. S. 654.

269

Tolstoi Lew. Sewastopol im August 1855. Deutsch von Hanny Brentano. Regensburg, 1912. S. 1. (Толстой Л.Н. Севастополь в августе 1855 года // Полное собрание сочинений. Т. 4. М.: Художественная литература, 1935. С. 61.)

270

Donau-Zeitung. 22.02.1855.

271

Kölnische Zeitung. 12.04.1864.

272

Allgemeine Militär-Zeitung. 08.02.1865. S. 47.

273

Magdeburgische Zeitung. 08.09.1864.

274

Berg– und hüttenmännische Zeitung aus Clausthal. 26.12.1865.

275

New York Times. 06.11.1865.

276

Neue Augsburger Zeitung. 12.07.1872. S. 878.

277

Decsey, Ernst. Johann Strauß. Ein Wiener Buch. Kapitel 35 (Der Liebling der Welt). Wien, 1948.

278

Heine Heinrich. Reisebilder, Briefe aus Berlin. Zweiter Brief vom 16.03.1822. Hamburg, 1827. (Гейне Г. Письма из Берлина / Пер. А. Горнфельда // Собрание сочинений: В 10 т. М.: Художественная литература, 1958. Т. 5. Статьи. Французские художники. Французские дела. Из мемуаров господина фон Шнабелевопского.)

279

Ibid.

280

Münchner Neueste Nachrichten. 24.12.1900. Beilage, S. 8.

281

Pötzl Eduard. Moderner Gschnas und andere Wiener Skizzen. Wien, 1901.

282

Bayerisches Brauer-Journal. 29.01.1912. S. 46.

283

Münchner Neueste Nachrichten. 20.04.1908. S. 4.

284

Abendzeitung. 06/07.10.1928.

285

Münchner Neueste Nachrichten. 21.07.1900. S. 2.

286

The Eruption of Krakatoa, and subsequent Phenomena. Report of the Krakatoa Committee of the Royal Society. L., 1888. S. 84.

287

Ibid. S. 84.

288

Ibid. S. 87.

289

Ibid. S. 19.

290

New York Times. 28.11.1883.

291

Der Eilbote. 21.11.1857.

292

Mainzer Anzeiger. 19.11.1857.

293

Der Wendelstein. 09.06.1889. S. 1.

294

Coburger Zeitung. 06.06.1889. S. 1.

295

Fosbroke John. Practical observations on the pathology and treatment of deafness No. III // The Lancet. Vol. 15. Ausgabe 392. 05.03.1831. S. 741.

296

Ibid. S. 743.

297

Bar Thomas. Enquiry into the effects of loud sounds upon the hearing of boilermakers and others who work amid noisy surroundings. Glasgow, 1886. S. 1.

298

Ibid. S. 16.

299

Neurasthenia, or Nervous Exhaustion // The Boston Medical and Surgical Journal. 1869, 80 (3): 217–221.

300

Uhland’s Verkehrszeitung und industrielle Rundschau. 04.02.1892. S. 140.

301

General-Anzeiger der Münchner Neuesten Nachrichten. 27.01.1898.

302

New York Tribune. 14.11.1908. S. 1.

303

Lessing Theodor. Der Lärm. Eine Kampfschrift gegen die Geräusche unseres Lebens. Wiesbaden, 1908. S. 11.

304

Ibid. S. 18.

305

Mann Thomas. Der Doktor Lessing // Das Literarische Echo. 11. Jg. Stuttgart, 1910. S. 821.

306

Lessing Theodor. Kultur und Nerven. Kleine Schriften 1908–1909. Göttingen, 2021. S. 762.

307

Ibid. S. 763.

308

Ibid. S. 42.

309

Goodyear John. Viel Lärm um Theodor Lessing // Angermion. 2011. 4: 95–111.

310

Ibid. S. 108.

311

Ibid. S. 109.

312

New York Times. 27.10.1912. S. 12.

313

Lessing Theodor. Der Lärm. Wiesbaden, 1908. S. 14, 15.

314

Hasenclever Walter. Das Lärmzeitalter // Rainer Barbey und Jürgen Daiber (Hrsg.). Du sollst nicht lärmen! Gesammelte Proteste von Seneca bis Gernhardt. Stuttgart, 2014. S. 99.

315

Ibid. S. 100.

316

Kafka Franz. Briefe an Felice und andere Korrespondenz aus der Verlobungszeit, hrsg. von Heller Erich und Born Jürgen. Frankfurt a. M., 2009. S. 222 f. (Кафка Ф. Письма к Фелиции / Пер. М. Л. Рудницкого. М.: АСТ, 2014.)

317

Kafka Franz. Großer Lärm // Herder-Blätter, Jahrgang 1, Nr. 4 / 5. Prag, 1911. (Кафка Ф. Большой шум / Пер. Г. Ноткина // Малая проза. Драма. СПб.: Амфора, 2001. С. 7.)

318

Запись от 30.08.1914 г. См.: Kafka Franz. Tagebücher 1910–1923. Norderstedt, 2016. S. 358.

319

Ibid. S. 383.

320

Prager Tagblatt. 20.07.1924. S. 3.

321

Ibid. S. 3.

322

Jenaer Volksblatt. 18.09.1913.

323

Münchner Neueste Nachrichten. 29.07.1910. S. 1.

324

Allgemeine Zeitung. 17.08.1907. S. 4.

325

Deutsches Reich, Reichstag: Verhandlungen des Reichstages. Stenographische Berichte, 76. Sitzung. 18.04.1901. S. 2200.

326

Tucholsky Kurt (Unter dem Pseud. Peter Panter). Traktat über Lerm und Geräusch // Die Weltbühne. 04.10.1927. Nr. 40. S. 522–524.

327

Tucholsky Kurt. Was machen die Leute da oben eigentlich // Uhu. 01.06.1930. S. 89.

328

Tucholsky. Kurt. Schloß Gripsholm. Berlin, 1931. S. 65.

329

Seidel Ina. Berlin, ich vergesse dich nicht. Berlin, 1962. S. 35 f.

330

Ibid. S. 42 f.

331

Döblin Alfred. Berlin Alexanderplatz. Baden-Baden, 1980. S. 237, 238. (Дёблин А. Берлин, Александрплац / Пер. с нем. Г.А. Зуккау. СПб.: Амфора, 2000. С. 191, 192.)

332

Münchner Abendzeitung (AZ). 06–07.10.1928. S. 4.

333

Ibid. S. 4, 5.

334

Ibid. S. 4.

335

Münchner Neueste Nachrichten. 19.10.1924. S. 25.

336

Ibid. 25.01.1925. S. 22.

337

Daily Mail. 08.10.1928.

338

www.dailymail.co.uk/sciencetech/article-8557795/Listen-lockdown-Londons-silent-streets-compared-capital-1928.html (Дата обращения 05.01.2024.)

339

New York Times. 02.07.1905.

340

Gerloff Felix. Schwesinger Sebastian. Die Erfindung des Dezibels und Lärmmessung in der Stadt // Navigationen. Von akustischen Medien zur auditiven Kultur, 2015. 15 (2): 51–75. S. 66.

341

New York Times. 28.09.1930. S. 1, 2.

342

Ibid. 29.09.1935.

343

Ibid. 22.04.1936.

344

Die Neue Zeitung. 25. März 1916. S. 3.

345

Jünger Ernst. In Stahlgewittern. Aus dem Tagebuch eines Stoßtruppführers. Stuttgart, 1978. S. 91. (Юнгер Э. В стальных грозах / Пер. Н. О. Гучинской, В. Г. Ноткиной. СПб.: Владимир Даль, 2000.)

346

Ibid. S. 91.

347

Письмо Герварту Вальдену от 29 марта 1916 г. См.: Alfred Döblin. Briefe I, hrsg. von Heinz Graber. Freiburg, 1970. S. 84.

348

Ulrich Bernd. Der Krieg – ein rücksichtsloses Geräusch // Paul Gerhard, Schock Ralph (Hrsg.). Sound der Zeit: Geräusche, Töne, Stimmen – 1889 bis heute. Göttingen, 2014. S. 239.

349

Musil Robert. Die Amsel // Gesammelte Werke. Bd. 7. Kleine Prosa, Aphorismen, Autobiographisches. Reinbek, 1978. S. 555, 556. (Музиль Р. Черный дрозд / Пер. Т. Свительской // Избранные произведения: В 2 т. М.: Канон-пресс-Ц, Кучково поле, 1999. Т. 2. Малая проза. С. 189.)

350

Jünger Ernst. Kriegstagebuch 1914–1918. Stuttgart, 2010. S. 129.

351

Rauh Philipp. Von Verdun nach Grafeneck. Die psychisch kranken Veteranen des Ersten Weltkrieges als Opfer der nationalsozialistischen Krankenmordaktion. T. 4 // Quinkert Babette u. a. (Hrsg.). Krieg und Psychiatrie 1914–1950. Göttingen, 2010. S. 54–74.

352

Remarque Erich-Maria. Im Westen nichts Neues. Köln/Berlin, 1971. S. 93. (Ремарк Э.-М. На Западном фронте без перемен / Пер. Ю. Афонькина // На Западном фронте без перемен. Возвращение. М.: Художественная литература, 1988. С. 85.)

353

Birdsall Carolyn. Nazi Soundscapes. Sound, Technology and Urban Space in Germany 1933–1945. Amsterdam, 2012. S. 42.

354

Цит. по: Rinn Gregor M. Das Automobil als nationales Identifikationssymbol. Diss. Berlin, 2008. S. 50.

355

Göttert Karl-Heinz. Wollt Ihr den totalen Krieg? // Paul Gerhard, Schock Ralph (Hrsg.). Sound der Zeit: Geräusche, Töne, Stimmen – 1889 bis heute. Göttingen, 2014. S. 291 ff.

356

Shirer William L. Berliner Tagebuch. Aufzeichnungen 1934–1941. Leipzig / Weimar, 1991. Запись от 26.09.1938 г. (Ширер У. Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента / Пер. с англ. Л.А. Игоревского. М.: Центрполиграф, 2002. С. 135.)

357

Schmölders Claudia. Freislers Stimme // Paul Gerhard, Schock Ralph (Hrsg.). Sound der Zeit: Geräusche, Töne, Stimmen – 1889 bis heute. Göttingen, 2014. S. 299 ff.

358

Niederösterreichischer Grenzbote. 14.01.1945.

359

www.altolpe.de/Olpe/WW2/kapitel2.htm (Дата обращения 07.01.2024.)

360

Arnold Dietmar u. a. Sirenen und gepackte Koffer. Bunkeralltag in Berlin. Berlin, 2003. S. 113.

361

Jacobs Annelies, Bijsterveld Karin. Der Klang der Besatzungszeit. Amsterdam 1940–1945 // Paul Gerhard, Schock Ralph (Hrsg.). Sound der Zeit: Geräusche, Töne, Stimmen – 1889 bis heute. Göttingen, 2014. S. 259.

362

Demps Laurenz, Paeschke Carl-Ludwig. Flughafen Tempelhof. Berlin, 1998. S. 49.

363

www.taz.de/Mein-Kriegsende-1945/!5682094/ (Дата обращения 08.01.2024.)

364

Forte Dieter. In der Erinnerung. Frankfurt, 1998. S. 2.

365

Ibid. S. 2.

366

www.theguardian.com/world/2009/mar/25/hiroshima-nagasaki-survivor-japan (Дата обращения 09.01.2024.)

367

The Guardian. 25.03.2009.

368

Forbes Online. 22.10.2017. www.forbes.com/sites/ralphbenko/2017/10/22/100-99-98-97on-nuclear-war-what-its-like-to-be-at-a-nuclear-bombdetonation/ (Дата обращения 09.01. 2024.)

369

Anzeigenblatt für den Kreis Pinneberg от 22.03.1947.

370

Kessler Kai-Ove. Flüchtlinge und Vertriebene 1945–1955. Beiträge zur Elmshorner Geschichte, Band 20. Elmshorn, 2007. S. 162.

371

Münchner Neueste Nachrichten. 23.01.1908. S. 2.

372

New York Times. 08.06.1913.

373

Österreichische Zeitung. 23.06.1948. S. 6.

374

Wiener Fremdenblatt. 17.02.1867. S. 6.

375

Münchner Neueste Nachrichten. 08.10.1910. S. 3.

376

Bowers David. Encyclopedia of Automatic Musical Instruments. N. Y., 1972. S. 352.

377

Coburger Zeitung. 07.06.1930. S. 3.

378

Ibid. 07.08.1923. S. 2.

379

Münchner Neueste Nachrichten. 08.09.1928. S. 1.

380

Ibid. 18.09.1928. S. 3.

381

Heßler Martina. Oh the humanity // Paul Gerhard, Schock Ralph (Hrsg.). Sound der Zeit: Geräusche, Töne, Stimmen – 1889 bis heute. Göttingen, 2014. S. 205.

382

Österreichischer Erlaftal-Bote. 02.03.1957. S. 5.

383

Fraunholz Uwe. Motorphobia. Anti-automobiler Protest in Kaiserreich und Weimarer Republik. Göttingen, 2002. S. 21.

384

Ibid. S. 26.

385

Coburger Zeitung. 04.03.1913. S. 2.

386

Fraunholz Uwe. Motorphobia. Anti-automobiler Protest in Kaiserreich und Weimarer Republik. Göttingen, 2002. S. 129.

387

Münchner Neueste Nachrichten. 08.11.1932. S. 11.

388

Time. 28.02.1944.

389

Münchner Neueste Nachrichten. 27.06.1911. S. 4.

390

Schafer Raymond Murray. The Tuning of the World. N. Y., 1977. S. 86.

391

Goldsmith Mike. Discord – The Story of Noise. Oxford: Oxford University Press, 2012. S. 235.

392

Satter Knall // Der Spiegel. 05.10.1969.

393

Passauer Neue Presse. 03.06.1958. S. 5.

394

Ibid. 05.09.1953. S. 14.

395

Wiener Zeitung. 01.07.1950. S. 2.

396

Illustrierte Technik für Jedermann, Heft 13. 01.05.1932. Stuttgart, 1932. S. 31.

397

Münchner Neueste Nachrichten. 05.09.1930. S. 5.

398

Passauer Neue Presse. 27.04.1957. S. 10.

399

Gerloff Felix, Schwesinger Sebastian. Die Erfindung des Dezibels und Lärmmessung in der Stadt // Navigationen. Von akustischen Medien zur auditiven Kultur. 2015. 15 (2): 51–75. S. 51, 52.

400

Österreichische Apotheker-Zeitung. 07.05.1960. S. 11.

401

Passauer Neue Presse. 19.08.1964. S. 7.

402

Ibid. 03.04.1956. S. 7.

403

Ibid. 11.09.1963. S. 2.

404

WDR-Stichtag. 17.04.2014.

405

Passauer Neue Presse. 06.04.1960.

406

Ein Kampf um Phon // Der Spiegel. 1964. 37.

407

Schafer R. Murray. The Soundscape. Our Sonic Environment and the Tuning of the World. Rochester, Vermont: Destiny Books, 1994.

408

Bailey Peter. Breaking the Sound Barrier. A Historian Listens to Noise // Body & Society. 1996. 2 (2): 49–66. S. 49.

409

Truax Barry. Acoustic Communication. Norwood, 1984. S. 86.

410

Geisel Sieglinde. Nur im Weltall ist es wirklich still. Berlin, 2010. S. 9.

411

Passauer Neue Presse. 16.11.1961. S. 7.

412

Подробнее см.: Stratenschute Eckart D. Lasst euch nicht verhetzen! Der Lautsprecherkrieg in Berlin // Paul Gerhard, Schock Ralph (Hrsg.) Sound der Zeit: Geräusche, Töne, Stimmen – 1889 bis heute. Göttingen, 2014. S. 421–427.

413

Passauer Neue Presse. 16.11.1961. S. 7.

414

https://www.intelligence.senate.gov/sites/default/files/documents/CRPT-113srpt288.pdf (S. 14.) (Дата обращения 21.01.2024.)

415

Ebd. S. 60.

416

Ebd. S. 137.

417

Ebd. S. 429.

418

Tucholsky Kurt. Werke 1907–1935. Zwei Lärme // Die Weltbühne. 28.07.1925. Nr. 30.

419

Le bruit n’éveille pas un ivrogne, le silence le réveille // Hugo Victor. Les Misérables. Paris, 1891. S. 141. (Гюго В. Отверженные. Жан Вальжан / Пер. с фр. М.В. Вахтеровой // Собрание сочинений: В 10 т. М.: Правда, 1972. Т. 7.)

420

Nelting Manfred (Hrsg.). Hyperakusis. Stuttgart, 2003. S. 22, 23.

421

Green George. History of Burnaby Lake and Vicinity. Vancouver 1947. S. 3.

422

MacLennan Hugh. The Watch that ends the Night. Toronto, 1961. S. 7.

423

New York Times. 10.11.1965. S. 1.

424

Life. 19 November 1965. S. 51.

425

Ibid. S. 51.

426

Ibid. S. 52.

427

Ibid. S. 52.

428

Time. 19.11.1965. S. 8–13.

429

Timmermann Aegidius Willem. Tim’s herinneringen, hrsg. von Harry G. M. Prick. Amsterdam, 1983. S. 207.

430

Подробнее см.: Bronner Kai. Audio Branding. Von tönenden Werbebotschaften, klingenden Logos und Markensounds // Paul Gerhard, Schock Ralph (Hrsg.). Sound der Zeit: Geräusche, Töne, Stimmen – 1889 bis heute. Göttingen, 2014. S. 523–531.

431

Сайт Федерального ведомства по защите окружающей среды: Studie Umweltbewusstsein in Deutschland 2020, www.umweltbundesamt.de/themen/verkehr-laerm/nachbarschaftslaerm-laerm-von-anlagen (Дата обращения 24.01.2024.)

432

A Guide to New York City’s Noise Code. New York: New York City Department of Environmental Protection, Bureau of Environmental Compliance, 2018.

433

https://www.ald-laerm.de/ (Дата обращения 26.01.2024.)

434

Schafer R. Murray: The Soundscape. Our Sonic Environment and the Tuning of the World, Rochester, Vermont: Destiny Books, 1994.

435

Richmann Ricardo, Koch Lars-Christian (Hrsg.). Musikarchäologie. Darmstadt, 2015.

436

Clauss Martin, Mierke Gesine, Krüger Antonia (Hrsg.). Lautsphären des Mittelalters. Wien, 2020.

437

Birdsall Carolyn. Nazi Soundscapes. Sound, Technology and Urban Space in Germany 1933–1945. Amsterdam, 2012.

438

Rath Richard Cullen. How Early America Sounded. Ithaca / L., 2003.

439

Smith Bruce R. Acoustic World of Early Modern England. Chicago, 1999.

440

Payer Peter. Der Klang der Großstadt. Eine Geschichte des Hörens. Wien 1850–1914. Wien, 2018.

441

Picker John M. Victorian Soundscapes. Oxford, 2003.

442

Cockayne Emily. Hubbub. Filth, Noise, and Stench in England 1600–1770. L., 2007.

443

https://sites.google.com/site/louisbretez/ (Дата обращения 26.01.2024.)

444

Paul Gerhard, Schock Ralph (Hrsg.). Sound der Zeit: Geräusche, Töne, Stimmen – 1889 bis heute. Göttingen, 2014.

445

Claes Ralf et al. Do high sound pressure levels of crowing in roosters necessitate passive mechanisms for protection against self-vocalization? // Zoology. 2018. 126: 65–70.

446

Podos Jeffrey, Cohn-Haft Mario. Extremely loud mating songs at close range in white bellbirds // Current Biology. 2019. 29 (20): 1068–1069.

447

Lohse D., Schmitz B., Versluis M. Snapping shrimp make flashing bubbles // Nature. 2001. Oct. 4. 413 (6855): 477, 478.

448

Stang Michael. Der größte Schreihals der Welt // Deutschlandfunk. 30.08.2011.

449

Aaron N. Rice, Stacy C. Farina, Andrea J. Makowski, Ingrid M. Kaatz, Phillip S. Lobel, William E. Bemis und Andrew H. Bass. Evolutionary Patterns in Sound Production across Fishes // Ichthyology & Herpetology. 2022. 110 (1): 1–12. Опубликовано 20.01.2022.

450

Siemers Björn et al. How do bats perceive the world? // Journal of Experimental Biology. 2008. 211: 3174–3180.

451

Bermúdez-Cuamatzin Eira et al. Experimental evidence for real-time song frequency shift in response to urban noise in a passerine bird // Biology Letters. 2011. Vol. 7. Ausgabe 1, Februar.

452

https://www.mpg.de/16888461/0511-orni-verkehrslaerm-beeintraechtigt-gesangslernen-von-voegeln-154562-x (Дата обращения 27.01.2024.)

453

Parks Susan E. Acoustic communication in the North Atlantic right whale (Eubalaena glacialis), 2003 – 09, DOI:10.1575/1912/2453, https://www.researchgate.net/publication/33549386_Acoustic_communication_in_the_North_Atlantic_right_whale_Eubalaena_glacialis (Дата обращения 27.01.2024.)

454

https://www.tiho-hannover.de/universitaet/aktuelles-veroeffentlichungen/pressemitteilungen/detail/untersuchung-der-pottwalstrandungen-2016-abgeschlossen (Дата обращения 27.01.2024.)

455

https://www.clotmag.com/sound/chris-watson (Дата обращения 27.01.2024.)

456

https://www.eurekalert.org/news-releases/546387 (Дата обращения 27.01.2024.)

457

Goldsmith Mike. Discord – The Story of Noise. Oxford: Oxford University Press, 2012. S. 234.

458

https://de.statista.com/statistik/daten/studie/181205/umfrage/haeufigkeit-verwendung-von-beruhigungsmitteln-schlafmitteln/ (Дата обращения 27.01.2024.)

459

Health consequences of noise exposure from road traffic, https://cordis.europa.eu/project/id/281760 (Дата обращения 27.01.2024.)

460

Willkommen, lieber achtmilliardster Mensch! // Der Spiegel. 2022. 39.

Content

Кай-Ове Кесслер
Шум. История человечества. Необыкновенное акустическое путешествие сквозь время и пространство

Предисловие

Я создаю шум – следовательно, я существую

От большого взрыва до первых людей. Рождение шума

Большой взрыв – тише не бывает

Вселенная учится слышать

Ухо, звуковая волна, восприятие – три слагаемых шума

Тираннозавр кукарекал на рассвете?

Грохот астероидов

Как человек изобрел шум

Открытие музыки

От расселения homo sapiens до первых цивилизаций. Распространение шума

Ранние миграции человека: мой шум везде со мной

Звон металлов: новая эра в истории шума

Мы громкие, и нас много: города каменного века

Поистине божественно: шум природы

Библейский шум: Господь бушующий

Большая стройка: как звучал Древний Египет

Античность. Шум – это сила

Furor belli: шум, наводящий страх

Мегаполис Рим: шум кружит голову

Бегство из городов

Трибуны ораторов: распространение новостей

Кого кузнецы довели до белого каления: первый закон о тишине

Хлеб и зрелища: предсмертные крики и шум толпы

Средневековье. Тон задает церковь

Буря перед затишьем: конец античности

Колокол, орган, собор: священное созвучие

Громкие застолья и придворный этикет

Мельницы и кузницы – фабрики Средневековья

Чума, война и порох

Раннее новое время. Буря надвигается

Прелюдия просвещения: новое время заявляет о себе

Новые знания о мире и старые представления о шуме

Реформация: и церковь звучит по-другому

Гром исторической катастрофы: Тридцатилетняя война

Акустический обмен: как за Колумбом последовал шум

Шум снизу: революция угнетенных

Паровая машина – рождение индустриального шума

Истерзанный слух: как Гёте боролся с Кегельбаном

Жест отчаяния: первые законы о тишине

Доставка новостей: почему мясники трубили в почтовый рожок

XIX век. Шум выходит из-под контроля

Удивительный век

«Постоянный шум и гул»: путь к индустриальной цивилизации

Шум на колесах: общественный транспорт покоряет мир

Как Берта Бенц заправлялась в аптеке и оставила лошадь без работы

Железные дороги: пыхтящий локомотив прогресса

Антифон и Goodyear: современная техника приходит на помощь, но не справляется

Когда Чарльз Диккенс ругал беднейшего из бедных

Под высоким напряжением: когда электричество усиливало шум

Как звучала война индустриальной эпохи

Навязчивая мелодия в голове Генриха Гейне

Самый громкий звук в истории человечества

Век нервозности: медицина открывает шум

XX век. Апокалиптический шум

Битва за тишину

Союзы сопротивления шуму – восстание привилегированных

Шум больших городов: спасите наши нервы!

Стальные грозы. Катастрофы мировых войн

Как суфражистка открыла путь для хеви-метал

Глобальный шум: век автомобилей и самолетов

Послевоенный период: шум в зените

Современность. Поворот в истории шума

Раньше было лучше (тише)?

Борьба за тишину сегодня

Нем как рыба? Как бы не так!

Насколько опасен шум сегодня?

Послесловие

Примечания