Тумаш Игорь

Проруха

ИГОРЬ ТОМАШ

П Р О Р У Х А

Шерстью покрылся лоб девичий…

Группа «Аукцыон»

Как известно, самым большим другом Беларуси на африканском континенте была Парламентская Республика Конто. По тамошним меркам страна довольно маленькая, чуть меньше двух Великобританий, сплюсованных с одной Данией; малонаселенная, что–то около трех миллионов человек, в основном контской национальности. Так как вся земля Конто была зоной активных боевых действий и заросла непроходимыми джунглями, то почти все ее граждане ютились в маленьких гнилых хижинах на сваях среди малярийных болот в дельте реки Маювонг.

Дружба между Беларусью и ПРК заключалась в том, что Синеокая продавала той устаревшее оружие, доставшееся ей вместе со складами КБВО при дележке наследства Советской Армии. Так как у Конто денег не было, то она рассчитывалась с Беларусью тем, что поддерживала все ее предложения на всевозможных международных форумах, ввела безвизовый режим для граждан республики, а также обещала купить белорусские трактора, большегрузные самосвалы, телевизоры и холодильники. Но самое главное — она поставляла в белорусские зоопарки крокодилов, питонов и павианов, причем совершенно бесплатно. Мелочь, но приятно. Белоруссияне умеют дружить, поэтому никогда не позволяли себе как–то анализировать эти не слишком прибыльные отношения. «Была бы дружбы песня, а хлеба сами взойдут», — гласит мудрая белорусская народная пословица.

Страны довольно часто обменивались делегациями, в том числе и на самом высоком уровне. Ездили друг к другу писатели и артисты, труженики сельского хозяйства и бизнесмены; примерно раз в год в Парменг, столицу Конто, летал белорусский президент, и с такой же периодичностью Минск посещал законный президент законного правительства Парламентской Республики Конто господин Сумато Делемент Оно. Да, да, как ни странно это звучит, но главой государства в Конто был президент, а не сам парламент.

Во время его последнего визита в Беларусь произошел очень забавный и необъяснимый случай. Господин Сумато Делемент Оно, отвечая на вопросы журналистов БелТА, выдал такое… «Пошел в попу, товарищ», — вдруг неожиданно сам для себя ляпнул он в ответ на вопрос, что думает о перспективах дальнейшего конто–белорусского сотрудничества. Но ведь господин Сумато Делемент Оно не знал русского! А тут сказал четко и ясно. На языке Толстого, Достоевского и Лимонова. «Что, что, что?» — переспросил журналист. «Что слишал, больван», — опять на русском ответил господин Сумато Делемент Оно и сам перепугался. Президент Конто, похоже, не понимал, что говорит, как говорит и зачем говорит то, чего не понимает. Откуда появляются фразы, о смысле которых, судя по оживленной реакции журналистов БелТА, можно только догадываться. На этом интересном месте трансляцию прервали сводкой погоды, после которой господина Сумато Делемента Оно в студии уже не было. Отбыл, сообщили, на родину. Как раз когда снег в Могилеве показывали, его самолет и взлетел.

Долго потом обсуждался этот казус в кулуарах редакций, БелТА и телевидения. Народ, разумеется, тут же об этом забыл, потому что за жизнь боролся и сериалами намыливался, а журналисты — нет: работа у них такая.

Запомнил и Прищепкин. В кои веки включил ящик — и на тебе, президент дружественной страны ругается! Детектив даже подумал сначала, что это обычные шутки над ним ТиВи. Ведь когда у всех нормальных людей по ящику футбол, у него — по этому же каналу, в это же время — блок рекламы прокладок минут на сорок! Как назло на самом интересном месте, когда голевая ситуация развивается. У Прищепкина от злости аж в глазах темнеет. Звонит Холодинцу. «Ну, — спрашивает, — забил Протасеня?» — «Ты че, ослеп?! Хабибуллин промахнулся. А Протасеню минут десять назад заменили на Власова».

И на этот раз детектив потревожил соратника. «Послал, — подтвердил Сергуня. — Своими ушами слышал».

Любовь, что случается между мужчиной и женщиной, штука странная, рассуждал Прищепкин, сидя в любимом кресле–качалке в офисе на Бейкер — Коллекторная–стрит и дымя трубкой. Ведь, собственно, любви–то, в христианском, сердечном смысле, в ней как раз таки и меньше всего. Если каким–нибудь образом взять некую усредненную любовь и разобрать на составные ингредиенты, то окажется, что процентов на тридцать она состоит из половой чувственности, на двадцать — из жадности, вот, мол, этот человек моя собственность, на двадцать пять — из чувства долга перед своей генной программой, которую вроде бы нужно передать потомкам, и родителями, требующими внуков, еще на пятнадцать — из соображений практического, хозяйственного характера, так что на чувство сердечное остается… всего десять процентов.

Ужас, конечно, но именно так дело и обстоит. И проблема скорее всего в бездуховности самого возраста юношей и девушек, вступающих в брак. Ну о каком духе может идти речь, если мозгов нет, зато по ночам такая Камасутра телесная снится… Фрейд, ежели ему только колечки да бараночки виделись, наверно, был импотентом. Очень также сомнительно, что и девичьи сны ограничиваются огурцами да бананами.

В своих сентенциях Георгий Иванович в первую очередь исходил из личного опыта. И хотя во времена, когда он учился в высшей школе милиции, был еще глухой Совок и о существовании древнеиндийской сексакробатики никто не знал, но и его сновидения простирались несколько дальше ошейника поисковой собаки, наручников и глазка тюремной камеры. Женщины конкретно снились! И если б только без милицейской формы, а то ведь и без белья! Кстати, как раз интерес к ЭТОму и подвинул курсанта Прищепкина к чтению: «Темные аллеи» Бунина, Мопассан…

Сегодня он получил приглашение на свадьбу от Лехи Бисквита и Станиславы. Оно и послужило поводом для раздумий детектива о сущности любви и брака. Георгий Иванович был, конечно, безумно за них рад. Но в незыблемость их дальнейших отношений не верил. Ведь и дня у Лехи и Станиславы не проходило, чтобы не погрызлись. Этак основательно, с битьем посуды. Они были слишком похожи друг на друга. Оба упертые…

Ребята познакомились на пельменном двоеборье в Красноярске. Обогнав сибиряков, оба белорусских гастрономических спортсмена вышли в финал. В предпоследнем туре налепили ровно по полторы тысячи пельменей, между тем как чемпион Сибири Аяк Самойлов из Салехарда — только тысячу двести пятьдесят. Теперь Леха и Станислава должны были, если можно так выразиться, скрестить животы, то есть состязаться, кто больше съест. В качестве «смазки» допускалось применение как масла, так и сметаны, а вот водку при пить было нельзя — активный допинг. В качестве пассивных допингов считались уксус и перец — разжигают аппетит.

Губернатор Красноярского края Лебедь поставил на Леху, а находившийся в тюрьме города Будапешта и наблюдавший за ходом соревнований по ящику алюминиевый король Быков — на Станиславу. Никто точно не знал, что они поставили, но, по всей вероятности, ставки были запредельными: фабрики, рудники и заводы.

Перед началом состязаний соперников взвесили. Бисквит потянул на сто двадцать восемь килограммов, Станислава — на сто двадцать четыре. Исходя из этого, выбор «смазки» предоставили даме. Та предпочла сметану, следовательно, масло досталось Лехе. Разминая живот, Бисквит только пожал плечами: мол, масло так масло, все равно победа достанется мне. Он был уверен в своих силах и вообще в превосходстве мужского пуза.

В кастрюли забросили по первой сотне пельменей. Замерли трибуны, присутствовавшая на соревнованиях пожарная команда расчехлила брандспойт, две бригады медиков проверочно пстрикнули вверх из клизменных груш. «С водичкой?» — по–деловому спросил повар. «Ни за что!» — гордо отказалась дама. «Тем более», — хмыкнул Леха.

В принципе, с водичкой пельмешки глотались значительно легче. Но ведь в таком случае каждая пельменина занимала бы в желудке больший объем… Похоже, что Станислава решила бороться за приз по–настоящему.

— Хавайте! — молвил арбитр и грохнул из стартового пистолета.

С первой сотней спортсмены расправились за двадцать минут, и даже с удовольствием. На вторую ушло полчаса, и очевидного удовольствия ни Леха, ни Станислава уже не демонстрировали.

Удар гонга развел соперников по разным углам обжорного зала. Тренеры замахали полотенцами, массажисты принялись колдовать над их животами. «Ты, Станислава, не спеши, не гони лошадей, кушай размеренно» сделай вид, будто вот–вот лопнешь, — наставлял свою подопечную Матвей Жук. — А потом неожиданно попроси добавки. Ужинать, мол, пора. Это будет хорошим психологическим ходом». «И не подумаю идти на какие–то уловки, — отмахнулась Станислава. — Я хочу победить в честной борьбе».

На третьей сотне спортсмены едва жевали. Оба попросились в туалет. Так как вернулись оттуда заметно посвежевшими, то арбитр заподозрил неладное и назначил обоим допинг–контроль. Нет, водку в туалетных комнатах ни Станислава, ни Леха не пили, перец не глотали. В кастрюли забросили пятую сотню.

На четыреста пятьдесят пятой пельменине Станиславе показалось, будто те «доштабелировались» уже до самого горла, что стоит съесть еще одну и…

— Забрасывайте шестую сотню! — неожиданно для себя выдавила она. Характер!

— Чертова баба, — пробормотал Леха. — Водички! Добавьте мне в тарелку чуть–чуть жижи.

Алюминиевый король Быков увеличил ставку еще на один завод. Теперь, если Станислава проиграет, ручей прибыли предприятия вернется в свое законное русло и в госказну потекут дополнительные миллионы долларов в год. Пророкотав нечто матерщинное, Лебедь в ответ поставил акции Норильского никелевого комбината.

— Смотри у меня, — бросил отставной генерал–десантник в сторону Бисквита. — Лопнешь, как мыльный пузырь, в порошок сотру.

— Если дама не возражает, я бы попросил забросить сразу и седьмую сотню. Чего зря время терять, — отчаянно выдавил Леха. Характер!

— А мне по барабану, — злобно глянув на соперника из–под низкой челки, без особого энтузиазма откликнулась Станислава. — Только я бы хотела попросить уважаемых судей разрешить мне съесть один солененький огурчик.

— Если только маленький, — посовещавшись, разрешили судьи.

Леха и его тренер Курбан Курбанович переглянулись: в чем тут подвох? Чтобы разобраться, взяли минуту отдыха. Станислава тем временем с самым невозмутимым и крайне таинственным видом съела хрустящий огурец.

«Зачем? — занервничал Курбан. — Ну, в самом–то деле?.. А не потребовать ли, чтобы ей немедленно сделали допинг–контроль? Ведь тут явно что–то нечисто». Однако от этой затеи Леха категорически отказался: не по–мужски как–то. «Да она, наверно, просто на понт взять хочет!» — внезапно озарило опытного гастрономического спортсмена.

— Господа судьи, мне бы грибочка. Груздочка солененького нельзя, а?

— Что б тебе пусто стало! — в сердцах выругалась Станислава, чем себя и выдала.

В конце концов победил–таки Леха — нокдауном. Станислава не сдавалась до последнего, но на тысяча сотой пельменине ее снял с поединка врач. Леха потом неделю с очка не слезал и в пельменных марафонах участвовать зарекся. В целом же его дивиденды от всей этой истории таковы: Лебедь подарил Лехе медвежью шкуру, а Станислава произвела его в свои рыцари. И вот теперь, после нескольких лет горькой бой–герл–френд жизни, они решили пожениться. Может, опять из чистого упрямства, и для Станиславы брак нечто вроде того огурца, а для Лехи — грибочка? Кто их разберет…

Детектив выбил трубку и снял с плитки кастрюльку с кипящей водой: что–то расхотелось варить пельмени, хотя и жрать больше нечего: холодильник за ненадобностью можно было отключить. Спуститься, что ли, в ресторан «Бизнес–клуба»?.. Ай, дорого, ну его. Да и противно там. Эти чавкающие нувориши…

Раздался звонок в дверь. В офис просунулась некая надменная гусыня с дивной прической в виде какого–то гнезда и закутанная в широкую полосу пестрой ткани. «Сари? Индуска, что ли?.. Да нет, судя по сложности выражения на физио, вроде наша».

— Это и есть детективное агентство «Аз воздам»? — поджав губы, брезгливо спросила она, словно ожидала увидеть здесь нечто особенное.

— Вы не ошиблись, — учтиво ответил детектив, почувствовав перспективу работы. — С кем имею честь?

— Меня зовут Ольга Масака, — очень важно представилась гусыня. — Я гражданка Республики Чад. — Словно ожидая проявления бурного интереса, восторга, откровенной зависти, вместо краткого комментария она сделала эффектную паузу.

— Мы работаем и с иностранцами, — с достоинством ответил Прищепкин. Не сумев расшифровать желание дамы, он попытался ввернуть комплимент: — Скажите, как вам удалось так прекрасно освоить русский язык?

— Вообще–то я минчанка. Просто вышла замуж за чадца… Ведь наши мужчины, если откровенно, такое фуфло, — вырвалась у Ольги фраза, которая, вероятно, стала для ее психики некой палочкой–выручалочкой. Ведь не может человек нормально жить, если его постоянно мучит осознание грубейшей жизненной ошибки.

«Ну конечно, — мысленно съехидничал детектив, — ведь чадские мужчины выгодно отличаются от белорусских высокой культурой и рыцарским отношением к женщинам».

Ольга Масака в качестве необходимой прелюдии начала рассказывать детективу историю своей жизни. Тот внимательно слушал и невольно строил собственную версию, наверно, более объективную.

…Совок начала восьмидесятых. Дефициты — очереди, плакаты про ударную вахту, феерия телевизионных выступлений Леонида Ильича, серые улицы, тупые рожи. А вот и Ольга — вся такая молоденькая, гибкая, в обтягивающих джинсиках, губки бантиком. Такой диссонанс! Есть только одно место в Минске, где она не задыхается. Это валютный бар гостиницы «Планета». Ведь там бывают иностранцы, пришельцы из другого мира, в котором свободно продаются шмотки, приличная косметика и другие современные вещи. «За границей, наверное, даже воздух другой. Вот бы выйти замуж за иностранца и — ладошкой так помахать». «Настаиваешь на иностранце? — небось, злорадно потер ладошки черт. — Ладно, найдем тебе иностранца, да такого, что за версту будет в толпе выделяться». И появился в жизни Ольги чадец Марсель Масака. Его и искать особенно не пришлось: в Минске учился. Околдовал ее Марсель, очаровал, поймал дурочку в свои сети. Помимо всего прочего, наплел, будто из богатой семьи. Еще много чего наплел. Хотя, в сущности, говорил почти правду. Его отец был действительно богат. Но, разумеется, по чадским понятиям. То есть имел пять коз, велосипед и три верблюда. Однако Ольга особенно не вникала. Она влюбилась. Марсель был почти двухметрового роста, широкоплечим и легконогим, имел огромный… ну, как бы это поинтеллигентней… Говорила ей мама о некоторых рабских зависимостях женской психики и организма, прививал высокую нравственность папа, не оставался в стороне от воспитательного процесса и комсомол… Все, выходит, зря. Марсель и Ольга, сочетавшись законным браком, отбыли на постоянное местожительство в Республику Чад… Помимо прочих прелестей на месте выяснилось, что в некотором смысле не врал и учебник по обществоведению, утверждавший, будто трудящимся в капиталистических странах живется так себе, не очень. Если судить исключительно по уровню жизни этих самых «трудящихся», в Чаде тоже был капитализм. Зато кое–какие шмотки в столице Нджамене действительно продавались. Были б гроши. Ольга и купила себе джинсы, несколько баночек коки. Что было дальше? Наверное, Ольга вернулась домой? Как бы не так! Марсель залег на циновку и стал требовать, чтобы жена приготовила и подала ему обед. «Где я возьму продукты? — удивилась Ольга. — Дай хоть денег». — «Заработай!» — равнодушно ответил Марсель. Один за другим рождались дети, а Марсель и в ус не дул. В полном соответствии с обычаями своей затерянной в песках Сахары родины. Если и вставал, то только сходить в лавку за пивом и встретиться с приятелями.

Чтобы прокормить мужа и детей, Ольге приходилось крутиться с утра до ночи. Она даже стала немножко капиталисткой: завела собственное маленькое дело — швейную мастерскую. Чтобы не свихнуться, двадцать лет твердила под нос мантру: белорусские мужчины фуфло, белорусские мужчины фуфло.

Между тем Советский Союз приказал долго жить. Оказавшись через двадцать лет в Минске, она с удивлением отметила вереницы иномарок, сверкающие витрины… Ольге, право, было бы гораздо приятнее увидеть город прежним, совковым: с фарцовщиками и лозунгами. И главное, без этих дурацких турбюро на каждом углу, предлагающих поездки по всему миру. «Белорусские мужики фуфло, белорусские мужики фуфло», — спасалась она от нелицеприятного резюме.

А в родные края Ольга приехала по скорбному поводу. В квартире, в которой она родилась и выросла, случился пожар, во время которого погиб живший в ней сводный брат Олег. Теперь по закону квартира должна перейти ей. Чтобы прилететь в Минск, ей, кстати, пришлось заложить швейную мастерскую. На похороны брата, впрочем, все равно не успела. Теперь нужно было браться за восстановление квартиры, оформлять на нее права и продавать. Но возникла проблема. Последние годы Олег жил на то, что сдавал одну комнату под склад, где хранилась очень дорогая видеотехника, и был при нем чем–то вроде кладовщика. Пожар не пощадил ни квартиры, ни Олега, ни этого склада. А фирмачи потребовали с нее возмещения убытков. Ведь Олег был материально ответственным. Насчитали такую сумму, что ей придется отдавать все деньги, которые сумеет выручить за квартиру. Билет назад в Чад, сказали, разрешим купить только из милости. Свои претензии фирмачи закрепили доводом, что это якобы сам Олег пожар и утворил. Напился да уснул с сигаретой — обычная история. По крайней мере именно такое заключение дали пожарные. Но дело в том, что лично она в объективность заключения не верит. Не мог Олег стать алкоголиком. По своей натуре он относился к так называемым книжным червям. Даже вот жениться из–за книг не удосужился. Олега вообще ничего, кроме книг, не интересовало.

— Но ведь люди иногда меняются, — осторожно заметил Прищепкин. — Причем не всегда в лучшую сторону. Может, он изначально и был книжным червем в чистом виде, а потом его соблазнил зеленый змий и превратил в тихого читающего алкоголика. Разве нельзя прекрасно сочетать чтение с алкоголизмом?

— В том–то и дело, что Олег не сочетал. Я тоже так сначала подумала, но живущая в соседнем доме подруга детства подтвердила, что Олег за эти двадцать лет своим привычкам не изменил. Во всяком случае, пьяным она его ни разу не видела.

— Но ведь подобным образом гибнут не только законченные алкоголики. А вдруг он просто по какому–то случаю немного выпил и… Кстати, Олег хоть курил?

— Когда уезжала, вроде курил, — не очень уверенно ответила Ольга. — А в последнее время?.. Право, не знаю. Поэтому, собственно, к вам и обращаюсь, чтобы во всем разобрались. Беретесь?

— Возьмусь, — без колебаний согласился Прищепкин, почувствовав, как от голода заурчал желудок. — Только расскажите–ка что–нибудь о брате еще.

— А рассказывать особенно нечего, — со вздохом призналась Ольга. — Мы же не родные. Когда отчим и мама поженились, у Максима Васильевича был сын от первого брака, у мамы — я. Олегу было тогда двенадцать лет, а когда я уехала в Чад — четырнадцать.

Георгий Иванович обзвонил ребят и назначил первую по этому делу планерку. И сварил–таки пельменей, что делать. Магазинных, самых дешевых, с добавлением сои. Не теряя времени, без определенного плана действий поехал знакомиться с местом происшествия. Чтобы начать чувствовать себя внутри дела. Ведь для досконального осмотра еще необходимо было получить разрешение.

Нужный ему дом был совсем близко: на проспекте Скорины, в районе цирка. Добротный, наверное построенный сразу после войны пленными немцами. Потолки три тридцать, стеночки как положено. И место самое–самое: центр центра, парк Горького близко, набережная… Неслабо в нем двушка потянет. Марсель, если «маньки» заполучит, сможет до конца жизни в теньке прохлаждаться. Или половину страны скупить. «Где–то далеко, у озера Чад, изысканный бродит жираф», — неожиданно вспомнил он из Гумилева. (Вот видите, автор не обманывает: Прищепкин действительно любил чтение. Пусть не в такой степени, как покойный Олег Копчик, но все же.)

Приятное впечатление от дома изрядно портили зияющие чернотой два оконных провала на углу первого этажа. Рамы выгорели, и проемы были закрыты пленкой. Очевидно, квартира была набита бумагой, не исключено, что в ней хранились какие–нибудь горюче–смазочные материалы. Мебель так гореть не может, подумал детектив. Гарью провонялся весь подъезд, прокоптившийся изнутри, словно труба паровоза.

Прищепкин поднялся на лестничную площадку. Стало ясно, что огонь побушевал и здесь. Он сожрал дверь Ольгиной квартиры и вырвался наружу — полизать остальные двери на площадке. Вход в выгоревшую квартиру был загорожен листом фанеры и опечатан. «Может, зайти к соседям из девяносто пятой?» — подумал Георгий Иванович и позвонил. Тихо. Обзвонил остальные квартиры — откликнулась девяносто седьмая. Сначала залаял пес, затем ему открыла чинная старушка.

«Да тихий он совсем был, мужчина из девяносто четвертой, — охотно пошла на контакт с детективом Галина Петровна. — Лет десять прожила здесь и только на пятый, наверно, узнала, что Олегом зовут. Никогда даже звука из–за его дверей не слышно было. Чтобы приходил к нему кто–то — тоже никогда не видела. С некоторыми странностями был Олежка покойный, это верно, и вид имел отрешенный какой–то. А так ничего, вежливый, здоровался всегда. Но больше мне рассказать про него нечего». «Негусто», — заключил детектив.

Русскоязычный читатель — самый умный читатель в мире, автор верит этой общеизвестной истине, поэтому не боится предложить ему исторический «пожароведческий» экскурс. Это не прихоть, а необходимость. И хотя все пожары, словно несчастные семьи, в чем–то похожи друг на друга, но автор хотел бы заверить своих уважаемых читателей, что будет описывать только те, которые имеют какую–то связь с пожаром в квартире Олега Копчика. Короче, пилите, Ваня, пилите.

Если бы автора спросили, где бы он хранил денежки, очутившись в первом веке нашей эры, то автор, не задумываясь, ответил бы: ну конечно в Иерусалиме! Почему? Странный вопрос. Да хотя бы потому, что тот был обнесен тройной стеной. Цари Соломон и Давид очень славно потрудились над тем, чтобы у врагов иудейского государства не возникло и мысли вторгнуться в Иерусалим. Да к тому же его защищали и естественные преграды: город располагался на двух довольно высоких холмах, плюс скалы, обрывы. Короче, кишка тонка, господа завоеватели. Какой еще из полисов мира тогдашнего времени мог похвастать столь мощным оборонительным комплексом?

Ладно, город выбран. А вот где именно? Ведь банков тогда не существовало. Местечко, короче, какое?.. Разумеется, в храме Мира, где же еще!

Он находился на вершине холма Мория, который был укреплен также тройной террасообразной стеной. Изобилие денежных средств и рвение народа сделало храм неприступным даже в случае захвата этого неприступного города.

Храм представлял из себя цепочку зданий из самого белого мрамора, соединенных двойными галереями. Полы везде были выложены цветной мозаикой, потолки обшиты кедровыми панелями. Очень высокая ценность материалов, искусная отделка придавали храму величественный вид. Главным его зданием являлось святилище, ворота которого, а также косяки и притолоки были сплошь покрыты серебром и коринфской медью. Все внутри святилища блистало золотом. С потолка свешивались золотые кисти винограда в человеческий рост.

Своим устройством святилище напоминало театр, сцена которого отделялась от зала вавилонским занавесом из сшитых полос: гиацинта, виссона, шарлаха и пурпура. Они представляли символы стихий: шарлах обозначал огонь, виссон — землю, гиацинт — воздух, пурпур — воду. За занавесом было хранилище книг и рукописей по каббалистической магии и оккультизму.

Доступ в эту библиотеку имели только семь избранных первосвященников и верховный жрец, который находился при ней неотлучно… (Он был неотразим, этот жрец. Можно сказать, шикарен. Словно, извиняюсь, большой амазонский попугай, цена которого на черном рынке доходит до нескольких косарей баксов. Судите, впрочем, сами.)

На жреце была льняная голубая туника, обшитая кистями с золотыми колокольчиками. Поддерживал ее широкий пояс, так же, как и занавес, состоявший из четырех полос: пурпура, шарлаха, виссона и гиацинта. Поверх туники было наплечное одеяние, вышитое толстыми золотыми нитями, благодаря чему оно походило на некий панцирь, скрепленный двумя золотыми застежками. В застежки были вправлены очень крупные сардониксы, на коих были выгравированы имена колен народа израилева. На другой стороне панциря в четыре ряда были пришиты оправы с двенадцатью другими камнями по три в каждом: карнеол, топаз и смарагд, карбункул, яспис и сапфир, агат, аметист и янтарь, оникс, берилл и хризолит. Каждый из камней означал определенное колено. Голову жреца венчала тиара, сотканная из виссона и гиацинтово–голубой материи; ее обвивала золотая диадема с надписанным шифром главным тайным именем Господа, которое знал только один человек в мире — этот самый еврейский жрец. Чем и был очень–очень силен.

Нравится кому–то или нет, но евреи действительно народ богоизбранный. Это непреложный факт, чтобы признать который православному автору пришлось проанализировать огромное количество самой разной информации. Судите сами. Ведь именно евреям Господь дал религию, которая сделала их властителями мира. Вот сколько всего иудеев? Около одной десятой процента. А сколько мировых денег, а следовательно, и реальной власти сконцентрировано в руках еврейских банкиров? Может, десять процентов, а может, и все двадцать. Могло бы и девяносто, но евреи отнюдь не зациклились на материальном, и среди нобелевских лауреатов проще пересчитать неевреев. Следовательно, это именно они двигают вперед науку, искусство и культуру.

Почему так получается? Да потому, что иудаизм — это лучшая в мире массовая этническая система тренинга ума и духа. Выдержать испытание ортодоксальным иудаизмом все равно что отбарабанить в спецназе. Только головой в нем не кирпичи крошат, голову ортодоксы используют по назначению. Они ею думают. В том числе и склонившись над тоненькой книжечкой каббалы. Что такое каббала?

Это некий практикум конкретных методов развития сверхличности, код выхода в паранормальное состояние, во время которого происходит контакт души с высокими сущностями. В результате этих контактов каббалисты могут получать информацию любого нужного им характера: от мистического до коммерческого. Кроме того, они «становятся на постоянный энергетический поток» и им начинают сопутствовать здоровье и удача во всех начинаниях.

Таким образом, каббала — это как бы легализированная, данная иудеям свыше форма оккультизма, использование которого в христианстве и исламе строго табуировано… Вот такие вишни цветут в саду у дяди Мойши. Но вернемся к жрецу.

Итак, жрец являлся также и хранителем библиотеки оккультной литературы, допуск в которую был открыт только особо избранным. Потому что список ее манускриптов каббалой отнюдь не ограничивался и мог бы повергнуть любого посвященного в шок. Поэтому пускать туда оных было никак нельзя.

В то время Иудея находилась под властью Рима. И очень хотела бы от него отмежеваться. Тем более что разжиревшая империя уже значительно сдала свои позиции. Однако иудеи, вместо того чтобы сплотиться для борьбы с нею, неожиданно раздробились на несколько лагерей и начали самозабвенно резать друг друга. (Сейчас такое даже немыслимо, не правда ли? Нынешние евреи народ достаточно зрелый и относятся друг к другу предельно бережно. Интересно, доживем ли, дотянем до зрелости мы?) Дабы навести в Палестине порядок, показать иудеям, кто у них в доме хозяин, император Веспасиан направил из Александрии на Иерусалим очень сильную группу войск под командованием блестящего полководца Тита.

Даже когда римляне подошли к священному городу, междоусобная война не унималась. Идумеяне, так сказать, полевого командира Симона воевали с зелотами полевого командира Элеазара. Прямо в городе, не мудрствуя.

Тит установил против стен скорпионы, катапульты и баллисты. Эти машины стали извергать на защитников Иерусалима, а также на мирных горожан глыбы весом в несколько талантов (один талант — 26,2 кг.) и зажигательные снаряды — наполненные нефтью керамические емкости.

Глыбы не причиняли иерусалимцам большого урона, но зажигалки… За несколько дней часть города была огнем уничтожена, тысячи горожан погибли.

Тит понимал, что лобовым штурмом иерусалимские стены не сможет взять ни одна армия мира, даже его железные легионы. Поэтому решил овладеть городом измором и установил вокруг Иерусалима сплошное плотное кольцо осады.

В Иерусалиме начался страшный голод. Вот как описывает его римский историк, непосредственный участник иудейской войны Иосиф Флавий: «Богатые отдавали тайком все свое имущество за одну только меру пшеницы, менее состоятельные — за меру ячменя, затем они запирались в самых затаенных уголках своих домов и в нетерпимом голоде пожирали зерно немолотым… Ни один город не переносил чего–либо подобного с тех пор, как существует мир».

Защитники города несколько раз пытались прорвать осаду, но безуспешно. Попавших в плен римляне обрекали на мученическую смерть — они были распяты. Страшные кресты с телами несчастных опоясали город еще одним кольцом.

На пятый месяц осады боевой дух иерусалимцев наконец не выдержал. Они стали перебегать во вражеский стан. Многие перед этим заглатывали золотые монеты — в городе вообще было очень много золота — и, будучи отпущенными на свободу, испражнялись ими. На беду иудеев ненавидящие их солдаты–сирийцы засекли уловку, и мгновенно слух о том, что перебежчики наполнены золотом, разнесся по всем римским лагерям. По свидетельству все того же Иосифа Флавия, «тогда многие арабы, а также сирийцы вскрывали животы искателям убежища, чтобы отыскать золото в их внутренностях. Это было самое страшное из всех бедствий, постигшее иудеев: в одну ночь было распорото около двух тысяч человек».

Бедствия Иерусалима с каждым днем усиливались. На захоронение трупов у защитников уже не оставалось сил, и те лежали грудами по всему городу. Римляне соорудили напротив городских стен валы и под их прикрытием установили тараны, которыми день и ночь разрушали стеновые основания. Пядь за пядью они продвигались–таки в Иерусалим, расплачиваясь за каждый шаг большой кровью.

Наконец настал день, когда римляне захватили первую стену — защитники отошли на вторую. Еще через месяц римляне, изрядно подпортив фасады, выбили защитников и со второй стены. Но город все равно не сдался и после того, как пала третья. Иудейские воины отошли за стены храма Мира.

Тит собрал совет. На нем присутствовали: префект лагеря Александр Тиберий, командующие легионов Секст Цереалий, Ларций Лепид, Антоний Фригий, Фронтон Этерний, наместник римского императора в Иудее Марк Юлиан и другие. Патриции должны были решить, как поступить с храмом. Пришли к выводу, что разрушение храма будет потерей для империи. Поэтому нужно сделать все возможное, чтобы сохранить его.

Однако, по мнению вышеупомянутого Флавия, храм был давно уже обречен Богом огню. И вот наступил предопределенный роковой день — десятый день месяца лооса. Дело происходило так. Тит повел легионы на штурм храма еще затемно. Защитники храма упорно оборонялись. Однако локоть за локтем легионеры продвигались внутрь храмового комплекса. Для этого им приходилось буквально прошибать каменные плиты своими телами… Прошли первую стену. Защитники отошли на вторую и обрушили на головы римлян горшки с зажигательной смесью. Занялся пожар. Тит вынужден был отступить, но, памятуя о решении военного совета, оставил часть солдат для тушения пожара. Однако иудеи не дали им выполнить приказ — сами напали на римлян. Легионерам пришлось возвращаться, дабы выручать «пожарников». Совместными усилиями они отбили иудеев и оттеснили до самого храмового здания. «В это время один из солдат, не ожидая приказа или не подумав о тяжких последствиях своего поступка, точно по внушению свыше, схватил пылающую головню и, приподнятый товарищем вверх, бросил ее через золотое окно».

Головня попала в библиотеку. Огонь сразу же принялся за манускрипты, и очень скоро они превратились в пепел. Будучи не в силах что–либо предпринять для их спасения, хранитель библиотеки покончил с собой.

Огонь перебросился на галереи. Охватил потолочные кедровые панели. Расплавившееся серебро открывало доступ пламени к деревянным балкам перекрытий. С Акры, второго иерусалимского холма, казалось, что Храмовая гора пылает в огне вся. У входов образовалась такая давка, что многие иудейские воины приняли смерть под ногами своих же. Ни о каком сопротивлении римлянам они уже не помышляли. Легионеры просто сметали их со своего пути. Трупов было столько, что из–за них не было видно земли. Легионеры преследовали иудеев, бегая по грудам мертвых тел.

Несмотря на принятые Титом меры, пожар в храме потушить так и не удалось, и огонь изуродовал его настолько, что он вряд ли подлежал восстановлению. Имперские солдаты, словно сорвавшиеся с цепи псы, ринулись потрошить беззащитный город, безжалостно убивая всех, кто попадался им на пути…

Ребята собрались без опозданий — соскучились по работе. Что интересно, Бисквит прилетел первым, за полчаса до планерки. Ромео, называется! Если ему так не терпится вырваться от невесты, то как же собирается жить с нею дальше?

Прищепкин изложил суть дела, поделился впечатлениями от посещения пожарища.

— Я еще не исследовал дело, давайте составлять план расследования вместе, — призвал он к демократии. — С кого начнем?

— Не нравится мне заключение, — сразу взял быка за рога Сергуня. — Почему не приложены результаты экспертиз? Они вообще проводились? Если нет, то откуда у пожарников уверенность, что это несчастный случай, а не убийство с поджогом?

— Вот и займись этим, — ответил Прищепкин. — Ни мне, ни Ольге это заключение тоже не внушает доверия. С него–то все и заплясало…

— Право на стороне фирмачей, — заметил Швед, который по–прежнему параллельно работал юрисконсультом некой коммерческой фирмы. — Долги ведь тоже наследуются, есть такой принцип. Другое дело, что надо бы разобраться во взаимоотношениях между Копчиком и этой фирмой. Действительно ли он являлся материально ответственным лицом? И второй вопрос: хранились ли на складе ценности на предъявляемую сумму?

— Отлично, Сашок, ты, как всегда, прямо в корень зришь. Как говорится, тебе и карты в руки. Студенты вам обоим в помощь. Что же касается нашего пана спортсмена… Знаешь, — повернулся Прищепкин к Бисквиту, — ты вообще с пожаром детально разберись. Кто вызвал пожарников? Кто что видел, делал? Составь хронометраж, собери свидетельские показания. Мы должны иметь полное представление о развернувшейся трагедии. Что же касается лично меня, то я попробую разобраться вот в чем. Меня почему–то заинтриговала личность Копчика. Каким он был, почему вел такой странный образ жизни? Умер–то он явно не смертью книгочея. Ведь смерть — это как бы некое логическое завершение выбранного жизненного пути. Ну, скажем, прирожденному воину уместнее всего умереть на поле брани, асу–летчику — разбиться, интригану — пасть жертвой интриг соперников, алкоголику — склеить ласты под забором. Какая же смерть характернее для Копчика?.. Ну уж явно не обывательская, в собственной постели, не правда ли? А кто погибает в огне? Ну, пожарники, это само собой. Кто еще?

— Ведьмы и сталевары, — осторожно иронизируя над шефом, подсказал Арнольд.

— То–то и оно, — очень серьезно согласился Прищепкин. — Кто будет наш фирменный чай, поднимите руки.

Подругу детства Ольги Масака звали Лерочка Сковородко, в девичестве Татаринова. Судя по нынешней фамилии, ее муж — уроженец Миорского района, вскользь подумал Прищепкин, набирая номер домашнего телефона Сковородко — Татариновой. Через полчаса они встретились в ее квартире, вылизанной, словно умывальня Кремлевского полка.

— С детства знаю обоих, — подтвердила Валерия, скромная домохозяйка. — Олег всегда был со странностями, если не сказать грубее — с приветом. Весь в себе, а из себя, извиняюсь, прыщ в очечках, фиг с бантиком. У него даже друзей никогда не было — шарахались от него людишки — только приятели. Ему вот ни на грамм не были свойственны увлечения, характерные для всех остальных мальчишек. Не играл ни в войну, ни в теннис, не коллекционировал значки или марки. Его единственной страстью всегда были книги. Для меня Олег был настолько неинтересен, что я его просто не замечала. Словно тот был не парнем, а фикусом. Что же касается наших отношений после Ольгиного отъезда, то рассказывать, собственно, нечего. Отслужив в армии, Олег несколько лет без зазрения совести сидел на шее приемной матери — ведь отец–то его погиб в год Ольгиного отъезда. Когда та умерла, устроился где–то что–то сторожить, летом ездил на какие–то строительные шабашки. Сами понимаете, на зарплату сторожа невозможно прожить даже одному. Работал и спасателем на водной станции, и крыс кормил в виварии. Словом, отдавал предпочтение работам, не отнимавшим ни силы, ни время, на которых можно было читать книги. Если же и отказывался от подобного режима, то только ради больших денег и ненадолго. Когда начались все эти кооперативы, биржи и порнография, Олег несколько лет простоял на переходе станции метро «Октябрьская», где торговал с лотка эзотерической литературой и всякими сопутствующими восточными прибамбасами вроде благовонных палочек, амулетов, разноцветных ароматических свечей. Как жил последние годы, не знаю. Несмотря на столь длительное знакомство, Олег так и остался для меня загадкой. Ведь в свою душу он никого не пускал. Вообще, была ли она у него — вопрос. Олег производил впечатление робота для чтения книг.

«Во фрукт», — подумал Георгий Иванович и спросил:

— А хоть женщины у него когда–нибудь были, неужели он ни разу в жизни даже не влюбился?

— Да разве роботы способны на любовь? Их невозможно запрограммировать даже на элементарные дружеские привязанности: ящик, а в нем всякие жестяные пилюльки, связанные разноцветными проводочками. Олег производил ощущение некоего бесполого существа. Его приемная мама, Наталья Владимировна, по этому поводу очень переживала. Но таким уж, видно, Олег и родился.

— Скажите, Валерия, какие отношения складывались у него со спиртным?

— Знаете, какие–то даже ненормальные. Олег относился к спиртному так, словно его боялся. Будто алкоголик, который «завязал». Даже на свадьбе Ольги и Марселя едва пригубил рюмку.

— Но Олег хотя бы курил? — спросил Прищепкин и от желания набить трубку даже зажмурился. Но постеснялся: ведь в умывальне Кремлевского полка запрещено даже умываться.

— В юности точно курил. Что же касается последних лет, сказать трудно. Ведь мы едва здоровались. У каждого была своя жизнь. Олег вообще не располагал к тому, чтобы остановиться и просто поболтать с ним о каких–нибудь пустяках. Однажды, правда, походя, спас меня от отчаяния, — когда случилась эта история с мужем. И ведь даже не объяснился! Для меня то, что произошло на автобусной остановке, так и осталось тайной, а вы спрашиваете о такой мелочи: курил или нет?

— Так что же случилось с вашим мужем? — живо заинтересовался детектив этим случайно оброненным фактом из жизни миорчанина.

— У Гены дружок есть, Петя Дышков. Они на флоте вместе служили. Живет Петя в Гатчине, что под Питером. В марте прошлого года Гена был у него в гостях, и тот пригласил мужа порыбачить на льду Финского залива. Рыбаки ведь оба страстные, хоть колы им на головах теши, все равно на уме мормышки, поплавки одни. Что поделаешь, все мужики такие. Жена, дети у них на втором плане, мульки разные (Прищепкин поперхнулся) на первом. Сколько ни отговаривала их Петькина жена — нашли–де время, лед уже тонкий совсем, — бесполезно. Водку, лески там всякие по сумкам и — айда по ленинским местам. Естественно, только отошли на несколько километров — сразу ветер переменился, с берега задул. Лед затрещал, задвигался. Петька с Генкой вдруг обнаружили себя на большой льдине, дрейфующей в сторону Финляндии. День прошел, еще один. С ума схожу возле телефона… На седьмой день заметила, что седых волос у меня изрядно прибавилось. Как это, думаю, собраться с духом пацанам нашим объявить, что нету больше папки на свете. Стала закупать продукты для поминок. На восьмой утром случайно столкнулась с Олегом на автобусной остановке. «Не паникуй, Генка твой живой и здоровый. На остров их вынесло. Рыбу жарят, водку пьют, одна у них печаль — сигареты кончились». Этак мимоходом сказал и поспешил к автобусу. И при этом вид у него был такой, словно знал о злоключениях Гены и Петьки с самого начала, но не придавал им никакого значения; не встреться мы случайно, то сам бы Олег и разыскивать меня, чтобы успокоить, вряд ли удосужился. Вот честное слово, именно такое он произвел впечатление. Еще через двое суток Генку и Петьку действительно обнаружили на маленьком необитаемом островке и сняли их оттуда — пьяненьких, веселых и вполне довольных рыбалкой — вертолетом.

— Странная история, — пробормотал Прищепкин, пытаясь переварить информацию, которая не влезала в обычные рамки. — Валерия, как вы думаете, у Олега могли быть враги, которые желали ему смерти? — спросил он после паузы.

— В отношении Олега я бы не удивилась даже тому, если бы он вдруг оказался марсианином, — после недолгих раздумий призналась мадам Сковородко.

Георгий Иванович поблагодарил ее и откланялся. Беседа с Валерией показалась ему весьма содержательной.

Прищепкин был опять влюблен, не зря же он последнее время так часто задумывался о сущности любви, вообще об отношениях между мужчиной и женщиной. Его очередной пассией была заведующая «столом заказов» авиаремонтного завода Алеся Николаевна Дрыневич. На любовь его подвигнуло перманентное состояние голода, который терзал детектива по причине лени к готовке и хождению по продуктовым магазинам. Иногда, впрочем, дело было в элементарном отсутствии для этого денег и времени.

Что же касается Алеси Николаевны, то ведение домашнего хозяйства было для нее тем же, что сыскарство для Прищепкина. То есть всем и даже чуточку большим, иными словами, смыслом жизни и религией. В этом плане она являла собой полный антипод прежней возлюбленной детектива Леночке Болтуть. Ведь Алеся Николаевна превратила в некий магический обряд даже такое простое, казалось бы, дело, как квашение капусты, успешность проведения которого не в последнюю очередь зависела от расположения звезд и фазы Луны. К шинковке можно подходить, только отрешившись от мирской суеты, наверно говорила она. Или, во всяком случае, могла так сказать — это ли важно? Во всяком случае, когда она брала в руки первый кочан, вид у нее был вполне жреческий, а глаза, словно у прокурора, строгими–строгими. Или внимательными–внимательными, будто у хирурга или художника.

Кроме выдающихся хозяйственных качеств Алеся Николаевна обладала также и несомненными телесными достоинствами: рост гренадера, грудь, попа — все как у людей. То ли профессиональная близость к продуктам сказывалась, то ли, согласно теориям Луизы Хей и Левшинова, правильность мышления. И одевалась она очень прилично. Зимой в мутоновую шубу и каракулевую кубанку с вуалькой, летом в крепдешиновые платья практичных тонов с неким секретом: в радиусе пяти метров от шкафа, где они висели, почему–то вся моль передыхала. А между тем, хотите верьте, хотите — нет, нафталином Алеся Николаевна никогда не пользовалась.

Пол в квартире Алеси Николаевны мылся каждый день с шампунем и пятипроцентным раствором крымской лаванды. Он сверкал неземной чистотой, источал умиротворение и покой. С него можно было кушать, но для гостей у Алеси Николаевны был дулевский фарфоровый сервиз из двенадцати тарелок со всеми русскими царями, Бурбулисом и Русланом Имрановичем Хасбулатовым, а также супницы, сахарницы и белоснежного соусника. В зале был сделан декоративный мангал с настоящими вертелами для крупной дичи и подсветкой из польских филипсовских разноцветных лампочек. На книжной полке стояло изваяние Будды, которое Алеся Николаевна привезла из поездки по Средней Азии. Нет–нет, конечно, она была православной христианкой, и об этом свидетельствовали многочисленные красивые иконы, прекрасно сочетавшиеся с моющимися голландскими обоями.

Ее квартира вообще была перестроена в соответствии с современными европейскими стандартами. Кроме входной, никаких дверей в ней больше не было, только арки: готическая, мавританская и в стиле модерн, то есть из нарисованных зеленых кирпичей. Наверно, любой европеец, попав сюда, немедленно бы отметил: чувствую себя здесь просто великолепно, даже лучше, чем дома. Где я могу хранить свои евро?

Алеся Николаевна уже три раза побывала замужем. И два мужа от нее почему–то сбежали. Как можно было отказаться от рая? А третий перерезал себе горло ножницами. Нет, вы только подумайте, какой дурак?!

Наверно, ей не везет в личной жизни потому, что она идеальна, и это вызывает по отношению к ней агрессию. Ведь кругом сплошные уроды, рассуждал Прищепкин.

На восемь часов вечера была назначена очередная планерка. Георгий Иванович, думая об Алесе Николаевне, задумчиво курил трубку и накручивал на палец желтую бахрому подаренной ею красной льняной скатерти. За окном сопливился минский октябрьский вечер, который по своей мерзости был очень похож на лондонский, но навевал чисто белорусское нулевое настроение. Прищепкин растопил камин. Он начал представлять, как избавляется от апатии и душевной усталости, вызванной любовным напряжением, выдыхая их на пляшущие языки пламени.

Уф, вроде отпустило. Любовь — тяжелая нагрузка для психики, констатировал Георгий Иванович. Подумаешь, мерзкая погода, вызванное ею настроение — ерунда, лечится даже пивом или «Аз воздамом». А вот гнет любви, как выяснилось, можно облегчить только камином. Интересно, любил ли кого–нибудь Шерлок Холмс кроме Ватсона, или доктор был его единственным любовником?

Ребята вломились кучкой, словно специально собрались для этого у подъезда.

— С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя. С днем рожденья, с днем рожденья, с днем рожденья тебя! — пропели они, вручая шефу перевязанные ленточками коробки.

— Блин, а какое сегодня число?! — воскликнул Прищепкин. — Неужели двадцать первое?

Ему исполнилось сегодня сорок три года. Возраст не мальчика, но мужа, мудрости, но не маразма. Он пребывал в замечательном возрастном периоде. И хотя был не менее гениальным в своем деле, чем в своем Джо Дассен или Владимир Высоцкий, ему удалось перешагнуть опасный для гениев сорокадвухлетний рубеж. Значит, если его на всем скаку не остановит пуля бандита, ему будет суждено дожить до глубокой старости. Так как он действительно совершенно забыл о своем дне рождения, то пришлось свернуть его празднование и обещать друзьям кабак после завершения дела.

— А сейчас, орлы мои, прошу занять свои места, — с теплым железом в голосе сказал он. — Ну, с кого начнем?

Начали с Холодинца, которому было поручено разобраться с заключением пожарных и экспертизами. Как всегда, Сергуня поработал очень добросовестно. Он свозил в сгоревшую квартиру других пожарных, организовал серию параллельных экспертиз. Повторное заключение оказалось идентичным первому. Оно подтвердило, что в случившемся виноват сам Копчик. Однако подвергло сомнению корректность формулировок. Ведь состояние его алкогольного опьянения было определено гипотетически, по лежачей позе. Труп Копчика обгорел до такой степени, что представлял из себя полую оболочку в виде корки, которая могла рассыпаться от малейшего сотрясения. Следовательно, ни о каком анализе крови не могло быть и речи. В квартире также не было обнаружено ничего, что бы указывало на предшествовавшую пожару пьянку. Вопрос, произошло ли возгорание по причине курения в постели, тоже остался открытым. Ведь такое заключение было сделано по ряду косвенных признаков. А именно: по характеру загорания, по позе трупа, наконец, по аналогии с другими подобными трагическими происшествиями — только в Минске пьяненьких постельных курцов за год гибнет не менее двух десятков. Однако следствие ведь так и не удосужилось толком разобраться, курил ли Копчик вообще. Зато появилась еще одна ниточка. На месте происшествия Сергуня обратил внимание на пустую (из фольги) упаковку из–под благовонных сандаловых палочек. Может, хоть на этот раз без спиртного обошлось?.. Так или этак, Копчик все равно нарушил правила противопожарной безопасности. Следовательно, должен нести материальную ответственность перед фирмой, доверившей ему хранение товара, наличие которого на складе до пожара не подлежит сомнению.

Должен, подтвердил вывод Холодинца Швед. Потерпевший действительно числился в этой фирме кладовщиком, работал в ней по контракту. Количество и номенклатура хранившихся в его квартире принадлежавших ОДО «Неверс» ценностей подтверждаются документально. Швед лично проверил все накладные и карточки складского учета. Не придерешься. Даже подлинность подписи Копчика в журнале учета проведения инструктажей по противопожарной безопасности не вызвала у Шведа сомнения. Другое дело, что ни Копчик не имел права сдавать квартиру «Неверсу», ни «Неверс» — использовать ее под склад. Ведь это помещение жилого фонда. Но это уже отдельная тема. Если суд признает недействительность договора аренды, то неизвестно, подтвердит ли он правомерность претензий «Неверса» к наследнице Копчика.

Взял слово Бисквит. Возгорание произошло утром, между девятью и десятью часами, сообщил он. Поскольку это был вторник, то все взрослые соседи Копчика, кроме бабульки–пенсионерки из девяносто седьмой, были на работе, дети — в школе. Так как распространению огня никто не препятствовал, то к полудню он заполыхал так, что его заметили из противоположного дома. В пожарную охрану в двенадцать десять позвонил житель этого дома Владимир Тимофеев. Он решил подсыпать зерна в кормушку для птиц и выглянул в окно. Пожар!

— А не видел ли он также каких–нибудь подозрительных людей у подъезда? — спросил Прищепкин.

— Нет, ни Тимофеев, ни остальные свидетели ничего такого не заметили, — ответил Бисквит. — В двенадцать тридцать пожарные машины уже прибыли. В тринадцать сорок пять с огнем было покончено. Вот, пожалуй, и все.

— Ну хорошо, а почему квартира так сильно выгорела, неужели из–за книг? — спросил Сергуня.

— Нет, конечно, — смутился Бисквит, упустивший такую важную информацию. — Копчик готовился делать ремонт, запасся краской и канистрой растворителя.

Тут Прищепкин поведал друзьям–приятелям о своем разговоре с мадам Сковородко.

— Итак, граждане хорошие, какие у вас после обмена информацией возникли соображения?

— Копчик умер во время сна, — стараясь хранить соответствующий моменту серьезный тон, внутренне торжествуя, сказал Юрочка. — Предполагаю, что он зажег благовонные палочки, погрузился в медитативное состояние и неожиданно очень крепко уснул. Во время медитации это не редкость. Палочки тлели–тлели, пепел падал на что–то этакое легковоспламеняющееся, и произошло возгорание. Копчик отравился угарным газом, обгорал уже его труп.

— Молодец! — похвалил отрока Прищепкин. — Как говорится, не в бровь, а в глаз. Это в целом, что же касается деталей… Насколько я помню, палочки ведь едва тлеют, пепел не рассыпается, а держит форму до полного сгорания. За это время пепел успевает полностью остынуть… Что–то я сомневаюсь, будто возгорание возможно даже в том случае, если тлеющая палочка упадет в лужу растворителя. Поэтому закономерно возникает следующий вопрос: а не мог ли кто–нибудь это возгорание организовать?

— А может, сам Копчик и организовал, это было самоубийство? — не упускал инициативу Юрочка, единственный в группе Прищепкина, кто хоть немного разбирался во всех этих восточных премудростях. — Допустим, что Копчик был весьма продвинут в медитативной практике, то есть доходил до слияния со Всевышним. Если в этом состоянии взять да отбросить копыта — то ведь можно там, в верхах, и остаться.

— Ай, все эти медитации, реинкарнации — чушь собачья, — с агрессивностью записного консерватора заявил Швед.

— Возможно, — с достоинством ответил Юрочка. — Только прошу отметить, что я не пытаюсь сбить вас с истинного духовного пути, а просто излагаю версию, построенную с учетом еретической логики граждан, которые придерживаются иной точки зрения.

— Хорошо, тогда почему он не оставил записку? За что так подставил сестру? — выразил сомнения Бисквит. — Как хотите, но в самоубийство я не верю.

— Установить, побывал ли кто–нибудь в квартире Копчика без его ведома, практически невозможно: никто ничего не видел, пожар уничтожил все следы, — заметил Холодинец.

— И я в такое изощренное самоубийство абсолютно не верю, — с напором заявил Прищепкин, который вдруг интуитивно и вполне отчетливо почувствовал некий след, предпочтительное направление поиска. — Гораздо более приемлемой мне кажется вот какая версия. Копчик обладал способностями экстрасенса, в частности ясновидением, которые продемонстрировал в том давешнем разговоре со Сковородко. А не мог ли он нажить себе этим врагов? А что, если Копчик, например, сотрудничал с милицией и помог ей изобличить неких преступников, которые решили ему отомстить?

— Такое вполне может быть, надо бы проверить, — подтвердил Холодинец. — Нечто подобное уже имело место в следственной практике.

— Да, мне тоже кажется, что это закамуфлированное убийство, — согласился Швед. — И нам нужно сосредоточиться на изучении личности Копчика, его связей с окружающим миром.

— Версия, что случившееся несчастный случай никуда от нас не денется, — рассудил Бисквит.

Прищепкин задумчиво попыхтел минут пять трубкой и стал распределять задания:

— Мы должны знать все подробности контактов между милицией и Копчиком, если они все же имели место. Ты, Сергуня, этим вопросом и займись. Юрочку со товарищи я бы хотел попросить подготовить нечто вроде реферата на тему, что такое ясновидение, его проявления и потенциальные возможности. Не очень хорошо все это представляю, а между тем в интересах ведения данного следствия — надо бы. Что касается Шведа, то я бы попросил его поработать над картиной под названием «Школьные годы экстрасенса». Каким бы он волком–одиночкой ни был, но хотя бы в детстве, в юности с кем–то общался, дружил, хоть чем–то интересовался, занимался в какой–нибудь спортивной секции, правильно?.. На себя же я возьму труд разобраться с жизнью Олега Копчика после школы. Лешку мы пока трогать не будем, у него свадьба.

— Да, кстати, все приглашения получили? — встрепенулся гастрономический спортсмен. — Заранее предупреждаю, никаких отговорок, справок мы не примем, все уважительные причины будем считать неуважительными.

— Может, по чашечке «Аз воздама»? — с надеждой спросил Прищепкин.

— Шеф, но ведь еще окончательно не выяснено, должны ли мы кому–нибудь воздавать, — уклонились друзья–приятели от почетной обязанности давиться бурдой.

Олег Копчик выделился в первый же день жизни — переплел пальцы таким образом, как это мог бы сделать только ребенок двух–трех лет с отработанной координацией движений. Сначала соединил подушечки пальцев, затем сложил большими и указательными мудру, замыкающую внутреннюю энергетику, и — переплел… До пяти лет Олег вволю общался с чертями и ангелами, свободно перемещался по всем мирам, видел духи и души.

В результате чуть не угодил в интернат для умственно отсталых детей. И в школу его хотели отправить специальную — «гвардейскую», в которой удовольствие изучения таблицы умножения растягивают до восьмого класса, а алфавит — до пятого. Однако решили попробовать в обычной, думали пару месяцев там его помучить, а потом сдать к дефективным с чистой совестью. А Олег взял да потянул учебу–то. Нормально читал, сносно считал. Немного, правда, баловался — ведь мальчишка.

Он футляр с очками классной руководительницы Илоны Павловны со стола сбрасывать приспособился. Во время урока — взглядом. Сидит класс тихо–тихо, объяснения слушает. Футляр с очками посреди стола лежит. И вдруг ни с того ни с сего — поехал, футляр–то. И — бемс об пол.

Никто ничего не понимал, и меньше всего Илона Павловна — взрослая потому что. Классная поднимала с пола футляр и каждый раз самым внимательным образом его исследовала: где веревочка? Но ведь не было ничего! И она глубоко–глубоко задумывалась. Как герой финского национального эпоса — над устройством самогонного аппарата. Только какое объяснение в те времена придумать можно было? Кончилось тем, что она вообще из школы ушла. К баптистам, про которых — вероятно с подачи КГБ — ходили слухи, будто те убивают детей. Видно, в ней такое «детолюбие» в результате работы в школе проснулось, что удовлетворить его могли только регулярные ритуальные детоубийства.

Олег очень много болел. В первом классе желтухой и пневмонией, во втором — ветрянкой, свинкой, золотухой и чем–то там еще и еще. Когда же в третьем сломал руку, то родители вдруг решились его крестить. Получилось по принципу: мы сыночку крестик на шею, а ты, Боженька, взамен от болезней его упаси.

Кстати говоря, крещение детей в семидесятых годах было актом гражданского мужества. Ведь родителям грозили большие неприятности. Хорошо, если те зарабатывали на хлеб грубым примитивным трудом — какую таким гадость сделаешь? Ведь за льготные путевки в санатории они не боролись, с просьбами о выделении дефицитов в администрации своих организаций не обращались, все заработки честно тратили на водку — на таких социалистическая экономика и держалась. А вот если любитель «опиума для народа» был хотя бы маленьким начальничком… Разборку ему делали серьезную, можно было и партбилета, и очереди на квартиру, и талонов на колбасу лишиться. Откуда узнавали? Да ведь церковные журналы регистраций крещений каждую неделю в КГБ положено было носить. А уже гэбисты рассылали извещения по месту работы несознательных граждан.

Родители Олега были мелкими служащими и очень боялись стать еще более мелкими. Ввиду этого крещение Олега было поручено его дедушке. «Все равно сдыхать скоро, — мужественно ответил ветеран труда и инвалид ВОВ Афанасий Кузьмич на это сомнительное предложение. — Поэтому ничего не боюсь. Лишь бы только права не отобрали».

У него был старенький «Москвич‑401», который он очень берег: раз в году полностью, до винтика, разбирал, отмывал в солярке, смазывал и собирал обратно, на зиму снимал шины, подвешивал на специальные хромированные крюки и пудрил тальком. В дождь не ездил. Добрейший Афанасий Кузьмич был способен даже очень грубо обругать человека, если тот садился в салон «Москвича» в грязной обуви, сорил шелухой подсолнечника или сигаретным пеплом.

И вот ясным погожим утром 7 сентября 1972 года кавалер ордена Боевого Красного Знамени загрузил свое драгоценное транспортное средство внуком и бабкой да отправился в деревню Заболотье Cмолевичского района. Родители Олега почему–то наивно понадеялись, что на периферии жесткого учета крещений нет. Тем не менее ехать вместе с Афанасием Кузьмичом побоялись. «Дед крестил внука не только без нашего согласия, но и без ведома», — небось, рассчитывали в случае чего отбрехаться эти наивные чукотские юноши.

Прежде чем подниматься по лестнице, ведущей через кладбище в церковь на взгорке, Афанасий Кузьмич, словно что–то предчувствуя, зачем–то проверил тормоза и зажигание.

— Ну что, старая, пошли, что ли, — бросил он бабке. — Где наша не пропадала!

На кладбище как раз кого–то хоронили, и ветеран подумал, что в гробу кукла: это спектакль, устраиваемый комитетчиками для маскировки наблюдения за входом в церковь… Чести много. Все было проще и гнусней одновременно.

В церкви, как и положено, пахло свечами и ладаном. Лики святых на уродливых копеечных иконах выражали спокойствие и скорбную уверенность в победе разума над маразмом. Дьякон был похож на домну и читал молитвы, словно Шаляпин в барабане. Благодать!

Когда Олега должны были окунать в купель, кто–то закричал на кладбище: «Машина горит!»

Афанасий Кузьмич бросился к выходу. Дурные предчувствия не обманули ветерана. Факелом до неба полыхал его четыреста первый красавец, дурные предчувствия не обманули ветерана металлообрабатывающего завода. Афанасий Кузьмич упал будто подкошенный. Инфаркт.

Таким образом, крещение Олега сорвалось. Больше приобщить его к лону православной церкви родители не пытались. Да и не до того как–то стало. Вскоре следом за мужем последовала и Наталья Егоровна. Ведь именно так зачастую и происходит: если супруги долго прожили вместе, равномерно состарились и кто–то из них умирает, то старается перетянуть на тот свет свою вторую половину. Чтобы было с кем гавкаться.

Здоровье мамы Олега тоже оставляло желать лучшего. В детстве она сильно застудилась и посадила почки. После рождения Олега одна из них отказала, и ее, чтобы не болталась попусту, пришлось подшить. С удвоенной энергией хвороба набросилась на вторую почку и вскоре добилась успехов: острым ножичком хирург поковырялся и в ней.

Когда Олег перешел в пятый класс, мама умерла. Это событие почему–то мало задело его. Вернувшись с кладбища, Олег пошел играть в футбол. В этом не было ничего удивительного — он пребывал в возрасте, защищенном бесчувственностью, что совершенно нормально, лишь бы эта бесчувственность не перешла в хроническую форму. Как у известного героя Камю.

В средних классах школы Олег увлекся эзотерикой, точнее сказать, чтением литературы по оккультизму, мистике, алхимии, магии.

Надо сказать, что подобная литература была тогда только самиздатовской. Какие–нибудь ушлые аспиранты раскапывали в библиотеке Академии наук или в «ленинке» старые дореволюционные издания и копировали их, перепечатывали на машинках. Если в те времена религию, Бога считали выдумкой, то что могли сказать про оккультизм, алхимию, парапсихологию и тому подобные науки? Что это бред сивой кобылы. Какие тут еще могли быть варианты?! Даже КГБ наблюдал за самиздатом подобной литературы сквозь пальцы: чем бы идиоты ни маялись, лишь бы Солжа не читали.

Папками со слепыми копиями с брошюр семидесятилетней выдержки, которые не уничтожили только потому, что на это нужно было получить разрешение научного совета, был забит книжный шкаф Олега. Шведу удалось раскопать диктант по русскому, который Копчик писал на экзаменах по окончанию восьмого класса. На его грамотности явно сказалось чтение дореволюционных книг: он вставил два лишних твердых знака.

С каждым классом Олег учился все хуже и хуже. Считая это дело женским, отец не слишком утруждал себя воспитанием сына. Чтобы оградить себя от занятий домашним хозяйством, он и решил вступить в новый брак. Его избранницей стала вдова с дочерью.

По всей вероятности, мадам Блаватскую Олег прочитал гораздо раньше господина Льва Толстого. У Шведа даже зародилось подозрение, что школьная программа по литературе так и осталась для Олега белым пятном, — вот вам и книгочей. В старших классах он был тихим, незаметным. Ребята с Копчиком не водились, девчонки смотрели сквозь него, словно через стекло. Зато балдели от хамоватого и пропахшего табаком двоечника Трояновича. Наверно, своим женским чутьем они уже угадывали образ победителя грядущих «рыночных» баталий.

Между тем Копчик от теории духовного совершенствования перешел к практике — занялся дыхательной энергетической гимнастикой. У него прорезались телепатические способности. Например, начал запросто читать вопросы на экзаменационных билетах, лежавших не только «мордой» к столу, но и «вниз головой». По этой причине только один и учил, на фиг остальные. Заходил всегда первым, чтобы никто тот билет заветный раньше не вытащил. И выбирал, кстати, такой, чтобы в оном присутствовал лакомый «водяной» вопрос. Например: «Освещение необходимости постижения знаний подрастающим поколением в материалах 27 съезда КПСС». Один подобный вопрос впаивался в экзаменационный пакет в обязательном порядке, будь то химия или физика, астрономия или природоведение. «Зачем постигать? Ну, это даже козе понятно. Чтобы стать достойным строителем коммунизма». — «Следующий вопрос», — гробовым тоном говорила училка.

Так, тихой сапой, Олег школу и одолел. Аттестат, правда, стал у него «дырявым» сразу после получения. Потому что оценочки такими были: три, три, три, три, три, три. Ни одной четверки. Училки, конечно, так и не разобрались что к чему, откуда такая бойкость при ответах на билеты, но регулярно осаждали Копчика на вопросах дополнительных.

Перед ним не стояла проблема выбора профессии: никаких летчиков, моряков, пограничников и геологов. Олег хотел стать кочегаром или сторожем, желательно по схеме: сутки через трое.

Но такие вакансии под ногами не валялись, и Олег проваландался вообще без работы до самой армии.

На призывной комиссии попытался откосить сразу по двум статьям: сильное заикание, 7 «б» которая, и гипертоническая. Он действительно немного заикался, но не до такой же степени, чтобы не суметь повторить тестовое «тридцать третий артиллерийский полк». В интерпретации Олега это получалось так: «Т–т–т-т–т–т-т–т–т-т–т–т-т–т–тридцать т–т–т-т–т–т-т–т–третий ар–р–р-р–р–р-р–р–рт-т–т–т-т–т–т-тиллерийский п–п–п-п–п–п-п–п–п-п–п–п-п–п–полк». «Ограниченно годен», — с тяжелым сердцем все равно записала невропатолог, простая добродушная тетка. Как раз началась война в Афгане, для которой было нужно много пушечного мяса.

Так как утром Копчик выпил кружку чифира, то давление у него было 220 на 150. «Как вы себя чувствуете?» — «Нормально, только голова немного болит — она у меня всегда побаливает. Напишите, пожалуйста, что я годен в в–в–в-в–в–в-в–в–в-в–в–в-в–в–в-в–в–в-в–в–возд-д–д–д-д–д–д-д–д–душно–десантн–н–н-н–н–н-н–н–ные войска». — «Ага, счас напишу», — ухмыльнулся многоопытный терапевт, который легко просек уловку. Гипертония ведь не болезнь, а образ жизни и конституция. Тощий долговязый Олег на гипертоника никак не тянул. Терапевт посмотрел на визу невропатолога и продублировал ее: «Ограниченно годен».

Вот так, и экстрасенсорные способности не помогли.

Это означало стройбат: лопату в руки и… Два солдата из стройбата заменяют экскаватор.

Говоря канцеляритом, служба в рядах вооруженных сил еще более отвратила Олега от жизни в людском сообществе. Ведь кого забирали в стройбат? Наследственных алкоголиков, наркоманов, судимых, психопатов и неучей, то есть тех, кто не сумел закончить десятилетку. Или не захотел. Ведь образованность даже в минимальных дозах была тогда синонимом нищеты. (Единственная заслуга олигарха, ученого–математика Березовского в том, что он собственным примером доказал, что образование не мешает красть, а, наоборот, помогает. И тем самым поднял престиж образования на немыслимую ранее высоту.) Вот и не учился циничный Кавказ и лукавая Средняя Азия. В некоторых стройбатовских частях на одного солдата–славянина приходилось по десятку нацменов. Славяне дослуживали до конца срока только потому, что «азики» и кавказцы смертно друг с другом враждовали и убивать их попросту забывали — мочили друг друга.

Вообще классная была армия: ржавые атомные бомбы, «поштыковщина» между солдатами в стальных кепках–аэродромах и солдатами в камуфляжных стеганых халатах, тонущие у причала крейсера, перелетающие в Японию истребители, смертно пьющие офицеры, демагоги–политруки и буддами сидящие на продовольственных складах мордастые прапорщики–иллюзионисты. На каждых учениях военнослужащих СА гибло больше, чем американских за неделю войны во Вьетнаме. И главнокомандующий всем этим сбродом «дорогой Леонид Ильич» тоже впечатлял неслабо. Европе было чего бояться. Например, что советский Юлий Цезарь перепутает кнопку запуска ракет «ядерного чемоданчика» с рычажком от унитаза.

Все два года Олег проклинал день, в который родился, проклинал час, в который принял решение косить. Действительно, лучше бы его действительно забрили в десантники. Дух товарищества ВДВ был не совсем чужд, иначе эти части вообще оказались бы недееспособными. Кому в таком случае защищать завоевания Октября? Приходилось также считаться и с обстоятельством, что в экстремальной ситуации черпаки могут оказаться у дедов за спинами. Что удержит униженных и оскорбленных от соблазна нажать курок автомата?

С помощью военкомата Прищепкину удалось найти сослуживца Копчика по стройбату, некоего Романа Александровича: колодищинского цыгана, бизнесмена с образованием в четыре класса. Если бы не он, то армейский период жизни Копчика остался бы неизвестным.

«Олег не умел за себя постоять, — рассказывал Александрович. — Его опустили в первую же неделю, и он не поднялся даже на втором году. Боже, как над ним издевались! Каждый, например, мог, проснувшись по нужде среди ночи, поднять его, поставить на четвереньки и поехать на нем в туалет. Олег стирал всем портянки, ушивал бриджи, драил сапоги. Почему так получилось? Так ведь он ни разу даже не попытался защитить чувство собственного достоинства. Ну послал бы дедов разок другой. Помесили бы в отместку — эка делов! — да оставили в покое. Все через это прошли. Нет, молчал. А в стройбате как в дворняжьей стае — народ ведь там подбирается не из самых благородных — слабейшего загрызают насмерть. Просто так, от нечего делать. Любой другой бы повесился. Как можно жить на положении скота? Зачем и ради чего? Как потом в глаза своему сыну смотреть?.. Значок Олегу вырезали «Отличник–педераст СА» — из латунной пряжки в форме ромбика. Была прежде такая серия про всякого рода отличников. И ведь носил! Даже офицеры стали называть его «рядовой Копчиков — Педерастов». А ведь до армии у него не было педерастических наклонностей, я уверен. В стройбате Копчика убили. Морально, конечно».

После армии Олег стал кем–то вроде человека–невидимки. Прищепкин объездил все конторы, где Копчик хоть какое–то время работал. И никто не мог рассказать о нем практически ничего. Такого–то месяца, такого–то числа устроился, тогда–то уволился. Это Прищепкин и без них знал: списал с трудовой книжки, лежавшей в «Неверсе». Но одна фраза, которую проронил прораб безликого стройтреста № 121 Семечкин, стоила потраченного детективом времени. «Когда Копчик работал у нас сторожем, ни одной кражи зафиксировано не было. По словам Олега, он устанавливал над объектом некую магическую защиту».

В летний сезон девяносто третьего года Копчик работал спасателем на водной станции Комсомольского озера. Обычно за лето в нем тонуло не менее десяти человек — место отдыха у минчан одно из самых популярных. Ну, а где пляж, то есть молодые мужчины в одних плавках и девушки в купальниках, там и флирт. Где флирт, там и водочка. (Впрочем, не реже квасят на пляже любезную и просто так.) А сочетание употребления горячительных напитков и купания к чему приводит? Правильно, к майским утопленницам, а также к июньским, июльским и августовским утопленникам: губки синие, ножки–ручки бантиком, а из ушек пучки водорослей торчат. Так вот, за сезон девяносто третьего года в кишащих кишечными палочками и лебединым гуано водах Комсомольского озера не утонуло ни одного человека! Бывшие коллеги Копчика не смогли объяснить это никак, но Прищепкин–то знал, что и здесь Олег что–то нахимичил, и здесь эта сволочь тихая что–то наколдовала.

Что интересно, никто из бывших коллег его сексуальную ориентацию не отметил. Будто никакого компаса у него вовсе не было. Кто он: правильный, не очень? Похоже, что Олег и сам в ней запутался и на всякий случай притух до конкретизации. Или же вопросы пола занимать его перестали: нашлись дела поинтересней, занятия поважней. Наверно, это было связано с увлечением всей этой ерундистикой, которая тем не менее приносила результаты: десяток жизней спас, уберег государственный цемент и кирпичи. Герой, чего там, особенно насчет дефицитных силикатных кирпичей.

Все, больше ничего узнать о нем Прищепкин не смог. Не было источников. Только в Минске Копчик, конечно же, был не одним таким чудиком. И наверняка они где–то тусовались, чтобы обмениваться еретической литературой и чародейским опытом. Чем «духовники», или как там их еще называть, хуже тех же филателистов или байкеров? Очень даже возможно, что его, так сказать, коллеги по духовному цеху могли бы продвинуть расследование еще на один рубеж. Однако выяснить места их дислокации Прищепкин пока не успел.

Следующая планерка состоялась через неделю.

— Сейчас этих «духовников» развелось в Минске столько, что найти среди них тех, с кем непосредственно контактировал покойный, весьма непросто, — заметил Юрочка. — Ведь мы даже не представляем направление духовного поиска, которое исповедовал синьор Копчик. И, судя по тем разрозненным сведениям, которые у нас имеются, идентифицировать его будет невозможно. Давайте разберемся, что у нас есть. Судя по всему, Копчик от природы имел какие–то способности к телекинезу и телепатии, которые, по всей видимости, затем развил целенаправленными медитациями и упражнениями по концентрации. Угадать нужный билет на экзаменах — это, наверно, самое простое из того, что он умел.

Относительно вопроса, обладал ли Копчик ясновидением, сначала следует определиться, что же это такое. Большинство людей почему–то понимают под термином «ясновидение» способность знать все и вся, что было, есть или будет. Однако данное определение больше подходит под яснознание. Ясновидение — это скорее возможность видеть так называемую ауру человека. А также — на своем мысленном экране, в области так называемого третьего глаза — какие–то события, имевшие место в реальной жизни, отбор которых производится целенаправленным волевым усилием.

— Нельзя ли попонятнее, — взмолился Прищепкин. — Как это «целенаправленным волевым усилием»? И как увидел, словно по телевизору, что ли?

— Это значит, что человеческое сознание может быть чем–то вроде локатора. Аналитический участок мозга формулирует цель, локатор сознания ее находит и передает в центр, который преобразует уловленные в информационном поле «пси» — частицы в видеоряд. В результате человек действительно может увидеть то, что очень хотел. Например, лицо преступника. Или некую сценку, которая происходит за тысячи километров от ясновидца и, возможно, не совпадает по времени «сеанса».

— Свет мой, зеркальце, скажи, — ядовито бросил Швед дурашливым голосом. Это он таким образом как бы прокомментировал Юрочкино объяснение, его завиральный характер.

— И все же, чем он видит, не глазами, что ли? — никак не мог сообразить Прищепкин.

— Нет, глаза как раз должны быть закрыты. Мысленное видение превращается в зримую картинку… Объясняю как могу, своими словами, — стал оправдываться Юрочка. — Какой–либо канон объяснения этого явления еще не наработан. У каждого эзотерического автора свой порядок, со своими, естественно, заморочками. Большинство людей — образованных, грамотных — вообще считают все это фигней.

— Фигня и есть, — подтвердил Швед таким тоном, словно в нем дремал бык, а Юрочка помахал перед носом красной тряпкой.

— Вот, пожалуйста, — Юрочка развел руками. — Ладно, тем не менее продолжу дальше. У разных людей и ясновидение проявляется по–разному. Вариаций не счесть. Кто–то видит содержимое кошелька прохожих, кто–то — кишок, а еще кто–нибудь — пейзажи неизвестных планет. Все зависит от степени развития сознания и вектора его устремленности. Как оценить ясновидческие способности Копчика? Нам известен только один факт их проявления — в случае с господином Сковородко. Олег снял информацию о нем с информационного поля походя, без усилий, словно шляпу с вешалки. А между тем чисто технически это ведь не так просто: требуется войти в состояние измененного сознания. Какому–нибудь шаману для этого приходится сжирать ведро мухоморов и черт знает сколько времени носиться по кругу с бубном. Олег Копчик продвинулся в своем духовном развитии очень и очень далеко, вот что я могу сказать о нем. «Духовников», которые знали бы его лично, наверно следует поискать среди тех, кто дает объявления о целительстве, гадании, кодировании на удачу и тому подобном, а также среди членов «Общества по изучению духовного наследия Рериха» и самого массового общества «Человечество. Просвещение. Любовь» так называемого «мэтра Данга». Это самые многочисленные и наиболее известные. Есть и менее раскрученные, например, «тантрики». Особняком стоят сатанисты.

— А как насчет масонов? — спросил Сергуня. — Интересно, есть они в Минске?

— Точно не знаю, — ответил Юрочка, — но не удивлюсь, если масоны обжились и здесь. У нас вообще много чего есть. Недавно я, например, случайно узнал о существовании в городе некоего сообщества драчунов. Они тусуются на плешке в районе улицы Красной. У кого чешутся кулаки, может прийти туда и выбрать противника для честного поединка. Лет сто назад там был сосновый бор, к которому примыкали Комаровские болота. Так вот, как раз на месте теперешней плешки была большая поляна, которую для дуэлей облюбовали минские шляхтичи. Вот откуда у нынешних «драчунов» ноги растут. Есть у нас и свой дом с привидениями. На Интернациональной. Соответственно, существует и группа, так сказать, натуралистов, которые с ними общаются.

— Юра, с некоторых пор ты начал подавать большие надежды, — расплылся в улыбке Прищепкин. — В расследовании я впервые решился использовать не твои ноги и глаза, а ум. Молодец. Теперь послушаем Холодинца.

Но Сергуне, увы и ах, рассказывать оказалось нечего. У прокуратуры действительно имелся некоторый опыт сотрудничества с ясновидцами и всякого рода экстрасенсами. Но никаких контактов с Копчиком у нее зафиксировано не было.

Что же касается оценки этого опыта, то она неоднозначна. Были случаи, когда следствие убеждалось в том, что ясновидящие видели что–то из другой оперы, попросту галлюцинировали. Была помощь и существенная. Например, в нашумевшем деле с каннибализмом, когда два алкаша закусили третьим. Ведь дочь съеденного гражданина, прежде чем в ментовку заявление об исчезновении относить, к знакомой экстрасенше обратилась: где, мол, папаша–то? И та совершенно конкретно ответила: часть Федоровича в кастрюле, часть на сковородке, но его старое, израненное прыжками цен на водку и «несправедливыми» нападками близких сердце — в холодильнике. А разделали его на составные части друзья–собутыльники, один из которых прибыл в Минск из виноградных, теплых краев, ростом маленький, чернявый и с подбитым правым глазом, другой — ростом с каланчу, хромой и с подбитым левым глазом. Дочка сразу–то дружка папашиного Леку из Молдовы и припомнила. Опера навострила. Тот на малину к ним нагрянул и сразу — к холодильнику. А там сердце человеческое с двумя рубцами. Первый, наверное, образовался, когда цену на водку — в семьдесят втором году? — с двух рублей восьмидесяти семи копеек увеличили до трех шестидесяти двух; второй, когда подняли еще до четырех двенадцати. Между прочим, с огнем играл Леонид Ильич. Любое унижение, войну, ГУЛАГ народ вынести смог, но повышение цен на водку… Не будет преувеличением сказать, что до государственного переворота оставались считанные рубли. И Сергуня тут же разразился стихом:

Пили, пьем и пить не бросим.

Даже если и по восемь.

Передайте Ильичу: нам и десять по плечу.

Ну а если будет больше, будет то, что было в Польше.

А в середине восьмидесятых в Польше, вернулся Сергуня к прозе, образовался независимый профсоюз «Солидарность», которым встал коммунякам…

— Сергуня, что–то ты растрепался сегодня, — поморщился Прищепкин. — Ну какое нам дело до «Солидарности», а? Если ничего существенного не накопал, зачем лапшу вешаешь?

— А ты в другой раз давай задания емче, что ли, — Сергуня даже покраснел от смущения. — Ну не было контактов у милиции с ясновидящим Копчиком. Что мне еще рассказывать?

— Ладно, — вздохнул Георгий Иванович, — некий фронт работ образовался, с сегодняшнего дня ваши задания станут более четкими и достаточно емкими. Будем шерстить все эти общества. Итак, Холодинцу, чтобы, так сказать, выпустить его на оперативный простор, мы поручим общества тайные. Это очень большой кусок работы, поэтому ему будут помогать Арно и Валера. Юрочке мы отдадим тантриков. Шведу поручим работу с рериховцами. Себе я возьму «Человечество. Просвещение. Любовь». Среди всей этой разношерстной публики мы должны, наконец, выявить людей, которые непосредственно знали Копчика, и вытянуть из них как можно больше информации. На сегодня все, кто будет «Аз воздам»?

— Я, пожалуй, — подал голос Холодинец.

— Ах, самоед ты самоед, — Прищепкин душевно похлопал Сергуню по плечу. — Вроде меня.

Объект за бетонным забором в горном баварском местечке Бад — Тельц охраняли целых три спецподразделения. И все разные: СС, СА и СД. У каждого были свои функции. Эсэсовцы несли службу непосредственно в здании лаборатории, СА блюло контрольно–пропускной режим и охраняло все подступы к объекту, СД надзирало за сотрудниками лаборатории уже по месту жительства, то есть в замке барона Брюнинга.

Как известно, эти три ведомства враждовали друг с другом. Ведь эсэсовцы считали себя любимцами фюрера и на этом основании часто вмешивались в дела, которые не были в их компетенции. Но формально–то СС была всего лишь дочерней организацией СА, СС просто постепенно выросла из детских платьиц и превратилась во взрослую самостоятельную стерву. Однако мамочка СА никак не хотела верить в зрелость дочери и норовила требовать у нее отчета: где, мол, милая, ноченьку провела? Не твое, мамаша, дело, неизменно дерзко отвечали эсэсовцы. Разведчики СД Вернера Беста посматривали на СС и СА свысока. У них вообще такая манера была, не слишком демократичная. Разведка — она и в Африке, и в рейхе разведка. Голубая кровь.

По всей видимости, так было сделано с умыслом, чтобы атмосфера взаимного недоверия мешала служакам из враждующих «фирм» обмениваться информацией, чтобы они «пасли» друг друга. Из всего этого можно было сделать вывод: исследованиям, которыми занималась лаборатория, придавалось особое значение.

О важности этих работ красноречиво говорил также и тот факт, что на объект часто наведывались первые лица рейха, в частности Гиммлер и Гейдрих. Комендантом объекта был назначен обергруппенфюрер СА Шнайдхубер.

Сотрудников лаборатории привозили по утрам на объект в автобусе с зашторенными окнами, вечером увозили. В местечко их не выпускали. По сути, они находились на положении заключенных. Время, впрочем, было серьезное. Не до прогулок под луной. Союзники уже высадились в Нормандии и на юге Италии, война близилась к своему логическому заключению, то есть к поражению рейха. Гитлеровцам только оставалось верить в то, что в их руках появится некое сверхмощное оружие, которое окажется способным не только остановить маховик истории, но и заставит его вертеться в нужную им сторону. И руководство рейха предпринимало отчаяннейшие попытки такое оружие создать. Где–то в Руре на подземном заводе собирали ракеты ФАУ‑2, способные преодолеть расстояние в добрую сотню километров. Близились к завершению разработки химиков и микробиологов. Антигитлеровская коалиция завалила вермахт как раз вовремя. Если бы затянула с этим делом еще на несколько месяцев…

А вот оружие, которое разрабатывалось в Бад — Тельце, так и осталось неоцененным. Трудно даже судить о его характере. Когда в апреле сорок пятого в городок вошли британские танки, от объекта осталась только огромная яма, в воздухе кружились седые снежинки пепла. Фашисты тщательно сожгли всю документацию, все материалы исследований, вообще все то, что могло сгореть. Остальное взорвали.

Согласно показаниям американской военной прокуратуре служившего на этом объекте лейтенанта СС Эдмунда Хайнеса, который попал в плен пятого или шестого мая уже под Берлином, на объекте проводились некие оккультные опыты. Он рассказал также, что в ноябре сорок четвертого Бад — Тельц почтил присутствием Алистер Кроули, который считался воплощением самого дьявола и величайшим магом современности. (Большой друг фашизма, хотя и британский подданный.)

На территории лаборатории постоянно происходили какие–то странные и необъяснимые вещи. То вдруг прямо из пустоты возникали черные кошки и огромные пауки, то гремели конские копыта. К видениям охрана постепенно привыкла, но все равно было жутковато. Особенно не любила она появлений на небе силуэта монаха. Как–то плохо очень действовал тот на психику, люди сна лишались.

Когда британские войска приблизились к Бад — Тельцу на расстояние одного марш–броска, из ставки Гитлера пришел приказ уничтожить лабораторию, чтобы ни она сама, ни ее разработки не достались противнику. Что интересно, обергруппенфюрер Шнайдхубер принял личное, непосредственное участие в выполнении приказа.

Он вынес из лаборатории во двор кейс–дипломат, выудил оттуда пухлую кожаную папку, распотрошил ее и щедро полил бензином из канистры. Щелкнул зажигалкой. В этот момент на Шнайдхубера неожиданно бросилась охранная собака–овчарка — с поводка сорвалась. Вероятно, обергруппенфюреру пришлось бы познакомиться с ее клыками, но один из сопровождавших коменданта офицеров успел выхватить парабеллум и выстрелить овчарке в голову. Это событие было явным проявлением наработанной объектом чертовщины, ведь собаки прибывали сюда выдрессированными в кинологической школе.

Обергруппенфюрер благополучно спалил папку. После этого, вероятно, счел свою миссию законченной и наблюдал за работами по уничтожению объекта из салона «опеля».

А теперь хватит о пожарах, пожариках и о дымящихся головешках пожарищ. Ну их. Следствия начинаются и заканчиваются, преступников, если ловят, непременно сажают, а браки между любящими друг друга людьми фиксируются где–то на небесах. Вот и поговорим о любви. Вернее о мероприятиях, которые обрамляют ее в юридическую ботву и направляют в прокрустово ложе брака.

Алексей и Станислава не могли сочетаться просто так, как все смертные. То есть с загсом, эскортом такси с лебедями на бамперах, сватами и свахами с рушниками, традиционным ресторанным банкетом и т. д. и т. п. Начнем с мелочей. О каком ресторане, если празднуется свадьба двух пищевых спортсменов, могла идти речь? Разве позволили бы они своим гостям вкушать пищу, приготовленную равнодушными общепитовскими руками?

Лебеди на бамперах были бы также не совсем адекватны данному конкретному случаю: ну какие Леха со Станиславой лебеди? Вы их шейки видели? Два кабана, если не сказать гиппопотама! Что же касается загса… Так что, два кулинарболиста мирового уровня, словно какие–нибудь студенты или стоматологи, должны сочетаться в заурядном районном загсе?

Между прочим, сейчас даже сантехники расписываются исключительно на дне очистных сооружений. В аквалангах, естественно. Когда шампанское открывают, экскременты в разные стороны расплываются.

А вот, например, олигархи, когда на своих моделях женятся, расписываются только в сейфах. Обычай у них такой, поверье, сертификат семейной крепости с трехмесячной гарантией, так сказать. Покупают самый большой сейф, опутывают его, словно новогоднюю елочку всякими гирляндами да лампочками Ильича. По пути молодоженов из культового учреждения в сейф видные политики и всякие там шоумены несут за невестой шлейф фаты, а спикеры подсвечивают влюбленным бенгальскими золотыми брызгами. Олигарх и модель берут бриллиантовые эксклюзивные паркеры в руки и — чик–чирик. Так как в тюремной и дурдомовской баланде по всей стране в этот день в честь праздника плавают ниточки гнилого мяса, все не только счастливы, но и довольны.

Леха со Станиславой очень долго разрабатывали сценарий церемонии бракосочетания и держали его в глубокой тайне. Ведь до этого ни одной свадьбы между гастрономическими спортсменами вообще не было. Как бы ни показалось странным, но гастрономия (согласно некоторым этимологическим сертификатам «кулинарбол») спорт чисто мужской, женщин в нем — раз, два и обчелся. Даже соревнования проводятся общие, без разделения спортсменов по половым признакам.

Итак, церемония должна была состояться завтра, а никто из приглашенных еще не знал как, что и где. «Сначала мальчишечник», — объявил Бисквит друзьям по сыску.

Последняя холостая пирушка проводилась Лехой в спортзале белорусской ассоциации кулинарбола. Здесь он тренировался, здесь нарастил свои сто двадцать восемь килограммов. Мило и уютно: разделочные столы, мясорубки, миксеры, несколько электроплит, животомассажная и туалетная комнаты.

Бисквит усадил ребят на дегустационные кресла: «Небось, проголодались с дорожки–то, а?»

Каждое место было оборудовано напиткопроводом с краником и жратвоподъемником, представлявшим собой сложную систему подачи блюд от приготовительного файербокса.

Какие могли быть возражения против стряпни чемпиона Сибири по пельменям, экс–чемпиона мира по отбивным и эскалопам, мастера спорта по араку и кандидата по бешбармаку? Ребята пристегнулись ремнями: врубай конвейер!

— Нет, нет, сначала кислотно–щелочной коктейль, — посоветовал Бисквит. — И примите таблеточек по пять активированного угля.

Сыскари забросили на языки таблетки, вставили во рты кончики шлангов и открутили краники.

Странная вещь: каждый глоток коктейля почему–то утяжелял веки… Веки стали такими же тяжелыми, как у всех нормальных людей в шесть часов утра первого января. И наступила тьма, полный провал мыслей, ощущений и чувств. Словно на том свете. Однако без пресловутого туннеля. Потом не стало вообще ничего.

…Сыскари проснулись на широких сверкающих кроватях, вырубленных из цельных кусков сахара–рафинада. Чтобы убедиться в реальности происходящего, Прищепкин лизнул кроватную спинку. Сладкая! Стены залы, где почивали блюстители законности и стражи правопорядка, словно в какой–то козьей сказке, были драпированы блинами. На полах вместо ковров лежали огромные белоснежные пшеничные пышки. Еще теплые, будто их только–только испекли. Заиграла чудесная, но довольно странная музыка: виолончель, рояль, саксофон и какие–то тамбурины. Сыскари приникли к окнам с рамами из карамели.

Открывшейся их взорам картине будет суждено остаться в памяти на всю жизнь. Зеленеющий от края до края молоденьким шпинатом, петрушкой, кинзой и сельдереем луг. В километре одна от другой — коржаные башни, соединенные где–то в подоблачье штангой, к которой крепились канаты, за банты на концах державшие гигантский, размером в два дирижабля, батон докторской колбасы. Качели, значит, такие. На одном конце батона, для устойчивости утопив ноги в упругую массу, стоял cлон в цилиндре и во фраке, на другом, точно так же, напружинившись и внедрившись в сою с туалетной бумагой, слониха в фате и белом свадебном платье, по форме, силуэту так сказать, скорее напоминающем балахон. Скрипя талями, батон раскачивался. Бисквит устремлялся к земле, Станислава взмывала под облака. И наоборот.

Едва сыскари налюбовались этой сценкой, как облака раздвинулись, и между ними бочком–бочком протиснулись два очень толстых ангела. За уголки они держали некое тяжелое тускло–кремовое полотно, расписанное сверху клюквенными вензелями. Материалом документа, по всей вероятности, служил пласт многослойного сыра «сулугуни». Батон начал постепенно сужать амплитуду движений и через какое–то время остановился вообще. Откуда–то появились толстенькие сдобненькие мальчики в коротеньких шортиках и белых поварских колпаках. Наверное, они были отличниками, разбирались в детекторных приемниках и их очень любили бабушки — за таланты, которые у них отсутствовали. Мальчики приставили к батону украшенные укропом лесенки и помогли очаровательной невесте спуститься вниз. Зависнув на месте как геликоптеры, ангелы держали слой «сулугуни» с текстом брачного контракта. По алой ковровой дорожке жених и невеста прошествовали к месту, где находился документ. Странный невидимый оркестр заиграл будоражащий, как водка с дыней и газировкой, марш Мендельсона. Мальчик подал Бисквиту ручку в виде сосиски. Тот подчиркнул документ и передал пишущую сосиску Станиславе.

На лице невесты блуждала характерная для большинства женщин в такой момент сложносоставная по чувствам улыбка, которую можно расшифровать так: «Попался, голубчик! Ну, теперь у меня попляшешь! Отольются тебе девичьи слезки. Сковородка и половник не раз и не два приземлятся на твою голову. Будут тебе и водичка в супчик, и урина в любимый одеколон, и слабительное перед походом в театр. Все, любимый, гарантирую. За то, кобель, что, добившись своего, слишком долго упрямился, мылился. Никак, короче, не хотел узаконить наши отношения штампом в паспорте».

Как только пишущая сосиска, совершив последний подписной кульбит, оторвалась от сулугунного документа, откуда–то с небес прогремел кастрюльный глас:

— А теперь, Алексей и Станислава, объявляю вас мужем и женой.

— Гип–гип ур–ра–а! Гип–гип ур–ра–а! — возликовали, почувствовавшие историчность момента друзья жениха.

Сыскарей окружили мальчик–официанты и какими–то длинными коридорами провели к богато сервированному столу.

— Друзья мои, каждое блюдо вы должны хотя бы попробовать! — сияя, как солнце над Египтом, сказал Бисквит. — Если почувствуете, что больше не лезет, используйте, не стесняясь, страусиные перья. Делается это так.

Он выудил откуда–то переливающееся всеми цветами радуги перо, широко разинул рот и засунул примерно на четверть.

— В общем, что–то вроде того, — сказал он, не доводя, впрочем, демонстрацию до финала. — Проверено временем: метод древнеримских патрициев. Итак, за дело, друзья мои!

Наполнив бокал фирменным чаем из хрустального сосуда, первый тост произнес генеральный директор известного далеко за пределами Синеокой детективного агентства «Аз воздам», потенциально один из лучших сыщиков мира, — безо всякого официоза, со свойственным ему искрометным юмором:

— Господа, выпьем за явление, которое, укорачивая жизнь каждому человеку в отдельности, продлевает ее всему человечеству. За любовь!

Лично Прищепкин решил соблюсти кулинарную субординацию и начать с салатов, чем, с точки зрения Станиславы, в очередной раз показал свою высокую внутреннюю культуру. Попросил большое блюдо и положил каждого из представленных на столе: несколько ложек салата из баранины с соусом велюте, несколько — из мозгов с бешамелем, буквально две ложки салата из цикория с йогуртом, еще две — из креветок с патиссонами и маринованными грибами, не больше ложки салата из колбасы и сыра по–норвежски. Затем дополнил получившийся восхитительный натюрморт яйцом в чашечке из ветчины и куском омлета с шафраном. Грамотно, что тут скажешь, но ведь на то Георгий Иванович и начальство, чтобы марку держать.

Между тем остальные сыскари «Аз воздама» накинулись на холодные закуски, из коих особенно выделялись паштеты и рулеты, цельные копченые гуси, а также огромные карпы, маринованные в винном соусе. «Прудовые поросята» были словно живые! Хорошо–то, черт подери, как! Особенно если под коньячок и водочку.

— Есть такое душевное состояние человека, при котором он способен на великие дела и открытия, отчаянные поступки. Предлагаю выпить за одержимость! — выразил общее настроение чревоугодец Швед.

Молодые так переволновались, что ничего не ели. Бывает — от большого волнения. Например, некоторые особенно нервные девицы–студентки полностью перестают кушать за неделю до сессии. Леха с утра только проглотил кролика с черносливом, а Станислава, перед самым подписанием судьбоносного документа, пару порций свиных ножек а ля Сент — Менеуль и сотэ из телятины с грибами. Поэтому сейчас они, естественно, враз почувствовали, как засосало под ложечкой. «Пора и нам заморить червячка», — заметил Леха, подвигая к себе бадью зеленого супа с крокетами из яиц. Невеста тоже решила не отставать и обратила нежный взор на блюдо с пикшей, запеченной с устрицами. А все–таки замечательная пара получилась из Алексея и Станиславы! Она вполне бы могла продолжить этот канонический ряд: Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда, Державин и Бабаян.

К столу вереницей потянулись мальчики–официанты с «горячими» блюдами: жареными поросятами, тушеными бараньими боками с кус–кусом или гречневой кашей, горшочками кассуле и бобами по–бургундски.

Объелись настолько, что даже лень было кричать «горько», откровенно говоря, и язык как–то не поворачивался. Под такую–то вкуснятину.

В качестве «сладкого» были предложены: перуанский крем, шоколадный мусс, ананасовый флан, парфе с клубникой, лимонное суфле, пудинг из крахмала с персиками, торт с малиной и торт с желтыми грушами, шарлотки с пюре из каштанов, сабле с клубникой и слоеные пирожные с финиками. После фаршированных клубникой дынь с вишневым ликером произошло неизбежное: перестали шевелиться губы.

— Почему не пользуетесь перьями? Ну–ка, дружно освободим желудки и — по второму заходу! Ведь мы были только в круге первом! — призвали Станислава с Лехой.

Но было поздно — ребята, словно перезрелые сливы во время ненастья, стали со стульев падать. Бабах — упал Сергуня, бабах — за ним последовал Сашок, бабах, бабах, бабах — свалились все три студента: Валери, Арно и Юрок. Георгий Иванович, невозмутимо прихлебывая мусс, только недоуменно поднял брови, мол: «А чего это с ними? Лично я только во вкус вошел».

Молодые на них тоже немного обиделись: кто же тогда будет любоваться их вальсом? Надо же какая лажа: а им так хотелось закружиться в вихре танца. Но ничего не поделаешь, жизнь устроена так, что ложка дегтя для бочки меда в ней всегда найдется.

Бабах — это свалился со стула обожравшийся Георгий Иванович. Подняться никто из них уже не смог. Сталкиваясь головами, словно одуревшие от прыскалки тараканы на дне кухонной мойки, они только ползали. Под столом на карачках. Падали, приподнимались, расползались в разные стороны, опять сползались… И глаза у сыскарей были не просто осоловелые, а засоловевшие до кретинства.

Молодые дали команду мальчикам загрузить их в тележки и отвести к рафинадным кроватям. А сами врубили–таки вальсок: «Вихрем закружит белый танец, и не случайно этот танец вальс». Понятен их трепет. Ведь первая в жизни свадьба самая интересная. Когда женишься во второй или, скажем, в восьмой раз, удовольствие от церемонии получаешь уже гораздо меньшее. Словом, пусть потанцуют. Совет да любовь!

Лехины дружбаны–сыскари оклемались только через сутки в спортзале кулинарбольной ассоциации. Вот с такими все, словно по арбузу проглотили, животами. Надолго запомнят они Лехину свадьбу: если не на всю жизнь, то навсегда.

Выполняя задание Прищепкина, ребятам пришлось здорово побегать. Не оставался в стороне от изучения еретического мира столицы Синеокой и сам Георгий Иванович. Это была на редкость интересная, захватывающая работа. Ведь обычно им приходилось иметь дело с людьми пусть даже и изощренного ума, но с нулевыми духовными запросами. Преступники, хотя бы и с двумя «верхними» образованиями, вряд ли смогли бы вразумительно ответить, что же такое «дух», — уж больно в материи завязли. Исключения составляли «аффектные» граждане, совершившие убийства на почве ревности. Ведь это чувство никак нельзя отнести к категории материального, оно иррационально, поэтому в своей основе чисто духовное.

Так как Прищепкин ждал, что Копчик засветится в какой–нибудь тайной организации, то первому дал слово Холодинцу.

— Увы, — начал Сергуня, — вынужден вас разочаровать. В Минске зафиксирована только одна конспиративная организация подобного рода — сатанинская. Ничего подобного английской «Золотой заре» у нас нет. Закрыли свое представительство в Беларуси и масоны. Хотя подозреваю, что именно у нас они испытывают некие новые модели государственного устройства. Поэтому законспирировались так хорошо, что о них якобы ничего не известно и КГБ. Белорусские колдуны и маги предпочитают действовать поодиночке. Данное обстоятельство говорит о том, что у нас нет масштабных фигур этого плана, способных объединить их вокруг себя.

Итак, сатанисты. По республике их никак не меньше сотни. Сколько точно, знает только главарь, который сидит в Москве и управляет оттуда региональными организациями всего СНГ. По всей видимости, в мире он тоже не самый главный сатанист. Не вникал, ведь для нас это не так уж и важно.

Цель организации не конкретизируется, каждый приходит за одним, получает другое, но делает третье: как раз то, что нужно только дьяволу. А тому нужно что? Правильно, жратва. Производство «питания» для рогатого как раз и является единственной целью организации. Хочу сразу предупредить: буду говорить со слов некоего Вишняка, «профессора народной медицины», который во всей этой ерундистике разбирается гораздо лучше меня. Так как я боялся запутаться в собранной информации, то мне пришлось обратиться к нему за разъяснениями и обобщениями. Итак, чем питается дьявол? Отрицательной энергией. Больше всего которой производится во время войн. А в мирное время — на так называемых черных мессах, копирующих церковные, только все в них делается наоборот. Для умножения получаемых таким образом «духовных котлет и кулебяк» совершаются жертвоприношения, — чаще всего мурлыкающими братьями нашими, чьей кровью и «причащаются», — а также обряды сексуальной магии. Это когда моления сопровождаются соитиями.

Зачем приходят к сатанистам? В основном по дури. Как говорил Вишняк, сатанисты — это придурки, которые делятся на дураков двух видов: классических, являющихся таковыми по простоте души, и интеллектуальных, то есть перемудривших самих себя. И те и другие надеются получить власть и деньги, но довольствуются только неким субстратом наркотика, к которому быстро привыкают и уже не могут от него отказаться. Свои дозы наркоты адепты получают в процессе ритуалов: в виде ответных прямых потоков демонической энергии через нижние чакры. И сразу начинают чувствовать себя этакими «терминаторами». Но толку–то… Ни один последователь сатанизма не добился в жизни абсолютно ничего, зато потерял все — родных, близких. Однако это только цветочки, ягодки начинаются после физической смерти. Спрашивается, а «пошто» дьявол нехороший такой? Ведь прямо демон какой–то, а не равноправный партнер! А потому что, во–первых, дьявол — паразит не только по мерзостной сути характера, но и по причине своей, если можно так выразиться, низкотехнологичной, низкокачественной конструкции. Он просто не способен давать адекватно. Принципиально. Как, например, автомобиль «Москвич» — завзятому автолюбителю. Кредо дьявола: брать–брать–брать… Обманом, махинациями, подкупом, лестью, демагогией. Как угодно. Во–вторых, а зачем дьяволу, если разобраться, чтобы его «сельхозпроизводители» богатели и росли в чинах? А кто тогда останется задарма вламывать на его полях и фермах? Дьявол не повторит ошибки Никиты Сергеевича Хрущева, который разрешил выдавать колхозникам паспорта.

Впрочем, нельзя сказать, что чувство внутренней силы у сатанистов совсем уж иллюзорно. Она у них просто не выходит за физические рамки. Так, например, выдувая в день не менее бутылки джина, каждодневно колясь героином, нюхая кокаин и меняя любовниц, основоположник современной школы сатанизма Алистер Кроули умудрился дожить до старости. При этом он еще был известным альпинистом. (По свидетельству членов альпинистского клуба, восходить с ним в связке было риском. При малейшей опасности Кроули отсекал тех, кто поднимался следом. Бросал товарищей, накрытых снежной лавиной. Наконец, Кроули стал известен на весь альпинистский мир бесчеловечным отношением к носильщикам–шерпам.) Все его коммерческие начинания кончались крахом. Кроули умер в нищете. Зато промотал богатое наследство отца, пивного заводчика. Его друзья и соратники, дети и жены, как правило, сходили с ума или умирали при невыясненных обстоятельствах.

Где я собрал информацию? Мне довелось лично встретиться и переговорить с сатанистами, которые содержатся в жодинском СИЗО в ожидании суда. Помните шумиху с их арестом? Ну, когда эти придурки домашних кошек и собак убивали. Шестьсот шестьдесят шесть планировали. Где–то на пятисотой их за руку схватили. Про Копчика они мне все равно ничего рассказать не смогли. Не слышали о нем. Зато про покойного наслышана вся верхушка минских сатанистов. Лично не знакомы, но знают как очень сильного телепата.

На этом месте рассказа Холодинца ребята срочно потребовали перерыв: чтобы «складировать» эту колючую, нестандартную информацию.

— Кому чай, кофе? — засуетился Георгий Иванович на правах хозяина.

Но Сергуня потребовал, чтобы его заслушали до конца. Мол, мало осталось. Тогда Швед выразил сомнение, что верхушка сатанистов могла так просто, за здорово живешь, пойти с ним на контакт.

— Все в порядке вещей, — с готовностью объяснил опер. — После известного шабаша на военном кладбище и поджога костела в Заславле наши комитетчики взяли сатанистов под колпак. Причем сумели обставить это дело так, что их главари являются теперь по совместительству и осведомителями. Ведь никому в тюрьме сидеть неохота, даже борцам за «черную пашню». Чекисты могли бы секте вообще кислород перекрыть. Но только есть ли в этом смысл? Ведь лучше иметь секту со стукаческой верхушкой, чем позволить сатанизму уйти в подполье. Публика крайне опасная. Чтобы те не куролесили на кладбищах, чекисты даже пошли на то, что дают им для ритуалов трупы бомжей. Под расписку. Ну, побегает труп, попляшет, посовокупляются на нем с «реставрированной» девственницей. Зато практически без глумления. И транспорт за их счет.

Прищепкин довольно потер руки и даже вскочил с кресла.

— Молоток. Классно сработал! Это надо же, с придурками, «черными пахарями», разобрался! Лично для меня только одна деталь в тумане осталась. И то к делу она не относится. Отвлечемся на минутку?

— Запросто, — с готовностью поддержал коллектив, как вообще у ментов принято, всегда и во всем начальство поддерживающий. А чего, ведь менты почти армия.

— Почему сатанисты все же не боятся возмездия, о котором говорил профессор Вишняк? Если, например, бандит идет на мокруху, то он делает это только потому, что надеется на нашу бестолковость. Но ведь от Бога–то не спрячешься. Он знает все обо всем и обо всех. Это элементарные истины, любой ребенок подтвердит. Но сектанты же взрослые люди, многие из них наверняка с высшим образованием. Почему так получается?

— Да потому, — ответил Сергуня, — что им приходится иметь дело не с таблицей умножения, в которой все ясно, понятно и прозрачно, а с самим дьяволом, которому нужно жрать, жрать и жрать. Иначе сдохнет. Поэтому извращается, как может. Ведь его адепты убеждены: наказания не будет, дьявол спрячет их под свое крылышко. Это он нашептывает такое слабым духом. Искушает, короче. Но… кишка у дьявола тонка! Бог бы и дьявола наказал примерно. Однако не делает этого из практических соображений. Ведь нынешняя роль рогатого сводится к очищению пространства от падали. Он нужен небу в такой же степени, как и шакалы животному миру саванны. Хотя, конечно, зубки у шакалов довольно острые.

— Так говорил Залатустра? — с ехидцей и недобрым подколом «спросил» «хренов интеллектуал» Швед.

— Не-а, профессор народной медицины Вишняк, — простодушно ответил Сергуня, который не знал трудов отчаянного романтика, сифилитика Ницше.

— Ясненько, вопрос исчерпан, — добродушно сказал Прищепкин, который тоже не заметил «шведского изыска», подумав, что Залатустра — какой–то опер из Сергуниного РОВД. — А теперь заслушаем нашего Сашеньку.

— Рериховцы милашки, — рожа у Шведа стала такая, будто он проглотил целую рамку сотового меда, — рериховцы умницы. Из этой компании самые безобидные. Потому что принципиальные противники каких–либо техник по

внедрению в тонкий мир. Образно говоря, рериховцы предпочитают стоять на пороге к нему и любоваться. Боже упаси лезть в него в обуви и с грязными лапами. Зачем? Им и в этом миру хорошо. Поэтому собратья духовные их дружно не любят, называют «рерихнувшимися». Как неряшливые двоечники чистеньких отличников или корыстные проститутки — принципиальных девственниц. Впрочем, надо отдать должное, «духовники» вообще живут по пословице: «каждый кулик свое болото хвалит». А на других, мол, все неправильное: и осока–де растет не достаточно сочная, и жижа между кочками совсем черная.

Задача «Общества по изучению наследия Рериха» в этом самом изучении и состоит. И в его пропаганде. У них есть свое издательство, библиотека. Раз в год организуют турпоходы на Алтай, который у них вроде Святой Земли. Короче, рериховцы Копчика не знают, никто о нем и не слышал.

Теперь соло шефа.

— Школой Луонг Минх Дана в республике охвачено несколько тысяч человек. При знакомстве с учением у меня возникли ассоциации с гамбургерами и интеллектуальной продукцией компании Билла Гейтса. То есть, что оно очень американское как по духу, так и по существу. И не мудрено, ведь Луонг Минг Дан эмигрировал в Штаты из Вьетнама, а как известно — самые, если можно так выразиться, американистые граждане США — это американцы новоиспеченные. Вот и его учение — нечто вроде «духовного гамбургера», который продается заочно, почти так же как компьютерные программы. С коммерческой точки зрения замысел гениален. Не останутся в обиде и потребители, ведь они действительно получают вполне качественный товар. Теперь по существу.

Данг насобачился открывать им чакры на семинарах, проводимых его представителями одновременно по всему миру, сидя у себя в офисе в Сент — Луисе. Между прочим, чтобы открыть себе чакры обычным путем, нужно заниматься медитациями лет десять. А тут любая клуша–домохозяйка, уплатив энную сумму в конвертируемой валюте… Ну, разве у вас не возникают аналогичные ассоциации? Разумеется, что домохозяйки все равно клушами и остаются. Открывшийся дар используют для лечения мелких болячек (исцеление хроники только декламируется, это блеф), а также вдохновенной уборки квартиры и увеличения плодородия грядок с редиской. Дальше на практике никто не идет. Хотя лапши на этот счет производится довольно много. Мы, мол, и цунами останавливаем, и установлению мира во всем мире вспомоществуем. Ага, называется «Ударим бигмаками по милитаризму и шовинизку! Зальем пепси огонь войны!» Разумеется, никто из луонгминхдановцев про Копчика не знает и не слышал. Откуда? В массе своей, как правило, они вообще люди ограниченные. Потребители мыльных опер и посвященные йоги в одном лице. У меня все.

— Грамотно ты их разделал, ничего не скажешь, — выразил удовлетворение работой начальства Швед. — А теперь давайте послушаем Юрочку.

— По сути тантра — это религия, то есть некая техника, определенный ритуал, направленный на службу самостоятельной энергоинформационной сущности, или, точнее, эгрегора. Трахательного, можно сказать, эгрегора, — довольно завирально начал студент. Сергуня и Георгий Иванович вздохнули:

— А проще нельзя?

— Можно и проще. Могу вообще только результат сообщить.

— Ни в коем случае! — прямо испугался Сашок, чувственные удовольствия которому были не совсем чужды: вся жизнь Шведа превратилась в погоню за ними. А также в решение бесконечных проблем, возникающих как в процессе гонки, так и в ее результате. Как говорил Михаил Юрьевич Лермонтов: «Смешались в кучу жены, дети. И залпы тысячи инстанций — со всех сторон».

— Продолжай, — вроде как милостиво разрешил коллектив, скрывая нездоровое любопытство за маской гуманизма. Причем обращенной и к представителю подрастающего поколения, и к Упертой Скандинавской Колбасе Шведу.

— В таком случае, чтобы вам было понятно, постараюсь излагать в предельно доступной форме, — упиваясь собственной значимостью, важно сказал Юрочка, использование которого прежде, как правило, ограничивалось «подносом патронов». — Итак, что такое эгрегор? Это как бы кастовая энергетическая касса взаимопомощи. Например, энергетическая касса эгрегора литературы, соответственно эгрегора поклонников доллара, кофеманов и так далее. Среди них есть как очень высокие и сильные, вроде эгрегора буддистов, так и очень низкие, но тоже достаточно сильные, вроде эгрегора алкоголизма. Такая вот «палитра».

— А очень низкие и очень слабые? — спросил любознательный Сергуня.

— За счет чего?.. Нет, — ответил Юрочка, — такие эгрегоры нежизнеспособны. Например, может ли быть эгрегор любителй пива со сметаной? Отвечу: нет и еще раз нет. Во–первых, потому что слишком низкий по причине своей приземленности; во–вторых, потому что с внедрением в нашу экономику варяжского концерна «Балтика» вкус пива настолько улучшился, что мешать его со сметаной кажется уже святотатством. Поэтому никто и не мешает. Некому, следовательно, выражать восторги в адрес смеси (а равно и соответствующего эгрегора). А каким тогда образом ему подпитываться?.. Увы и ах, эгрегор «коктейля прапорщиков СА» приказал долго жить.

— Ну, кажется, въезжаю, — самодовольно попыхивая трубкой, констатировал Георгий Иванович. — Система иерархии такова. Значимость эгрегора определяется с помощью двух линий координат. Вертикальная, как бы для определения степени приближенности к Богу, и горизонтальная — накаченности человеческими эманациями. Посему трахательный эгрегор очень и очень силен — все же это дело любят, — но довольно низок. Тем не менее за счет грубой силы его место в иерархии эгрегоров достаточно весомое. Такому по плечу очень и очень многое. Своим адептам он может дать из своей кассы все: деньги, положение.

— Нет уж, абсолютно все могут дать только традиционные религиозные эгрегоры, — строго поправил Юрочка шефа. — Но ведь истинно верующим не нужны машины, дачи и прочая шелуха. Они страждут Неба. Ведь Небо для них и есть это «абсолютно все», чего можно желать. Однако отнюдь не все люди это осознают.

— Можно подумать, что ты тоже именно Неба и страждешь, — съехидничал Швед. — Подозреваю, что рай на небесах ты с легкостью променяешь на тройку по сопромату в зачетке.

— Возможно, — щеки Юрочки запылали, — но только речь идет не обо мне. Давайте вообще без личностей.

— Говори, Юра, говори, — подбодрили студента Прищепкин и Бисквит.

— Если Александр Михайлович такой умный, что все и обо всех знает, то пусть сгоняет в палатку за пивом, — заступились за однокурсника Арнольд и Валера.

— Все, молчу–молчу–молчу. — Упертая Шведская Колбаса шутливо поднял руки в жесте: сдаюсь, не стреляйте. — Продолжай, отрок.

— Трахательный эгрегор не дает тантрикам Небо — однозначно. Зато все остальное, в принципе, для него раз плюнуть. Однако действует по принципу: деньги утром, вечером стулья. Ведь адепты тантры — граждане не очень благородные. Предоплата осуществляется так.

Соитие, которое у большинства людей занимает около пяти минут, опытные, технически подкованные тантрики растягивают на несколько часов. Во время оного сексующиеся граждане поднимают энергетическую волну столь мощную, что ее можно сопоставить с изображенной на известной картине Айвазовского «Девятый вал». И вот, на гребне волны, которую жрет, упиваясь, эгрегор, помещается мысленная просьба, например: дай капусты, бабок — зелененьких, хорошеньких. Ну, дай же! Когда трахательный эгрегор нажрется и сочтет плату достаточной, то примет просьбу к исполнению. И просителю начинает катить в бизнесе, на него вдруг внезапно сваливается наследство, он выигрывает в казино и так далее. В общем, система, конечно, гадкая, но приятная и полезная. Я не был уверен, что со мной пойдут на контакт, поэтому решил сделать вид, будто хочу заняться тантрой, и записался в секцию. В Минске, да и вообще в Беларуси, слава Богу, пока есть только одна секция тантры. Она арендует актовый зал бывшего детсадика в Уручье.

— Мерзкое небось зрелище: вместо милых деток зреть размахивающих членами тантристов, — подал реплику Бисквит, успевший пожить при Советах и которому было с чем сравнивать. По крайней мере, в демографическом плане…

Юрочка, представитель новой генерации, только плечами пожал:

— Пусть себе машут, лишь бы платили вовремя. Ну, чего зданию пустовать, коль детишек–то все равно нету. Короче, пришел я на занятие. Начну с описания публики, мужской ее части. Прежде я думал, что золотые зубы никто уже не ставит. Однако у большинства тантристов — будто солнышко во рту. Контингентик еще тот. Впрочем, для эпохи компьютерных технологий эта натура — уходящая: стареющие складские, общепитовские воришки, какие–то дельцы. На магическую сторону тантры им не то чтобы наплевать, но для ее восприятия они слишком «конкретны». То есть их интересует только физическая сторона тантры. «Как это несколько часов? Это чё, типа «Виагра» физкультурная? Класс!» Вырастив детей, отстроив коттеджи и набив кубышки на черный день, они решили пожить в свое удовольствие. Только в чем оно? Набор, конечно, тривиальный: мобильник, тачка, жратва и бабы–бабы–бабы. Ведь даже в турпоездку не выпихнешь. Плевать им на Рим, Иерусалим, Рио и Венецию. Патриоты, мать их. Так вот. Несмотря на фантастическую, первозданную простоту, а может, благодаря ей, у них у всех пунктик один имеется: а что если однажды при любовном акте конфуз получится? Как тогда жить дальше, зачем? Чтобы оттянуть этот момент до глубокой старости, чтобы было также чем заинтересовывать партнерш кроме побрякушек и палаточного барахла, тантру–то они и пришли.

А теперь о тантристках. Это продуктовые бизнесвумен — растолстевшие, вульгарные, озабоченные отсутствием любовников и прогрессирующими от избыточного питания болезнями. Им точно так же плевать и на Рим, и на Иерусалим, но зато в Мехико, как и луонгминхдановки, они бы поехали. Потому что столица «подлинного искусства». Может, хоть мексиканские мужчины не такие козлы, а?! Что их привлекает в тантре? Ну разумеется, не магия. Во–первых, на занятиях они «завершают восхождение на вершину» по нескольку раз, — женщинам сдерживаться ни к чему. Это неплохо уже само по себе. Во–вторых, в секции их учат переправлять сексуальную энергию нижних чакр на верхние. Сие способствует оздоровлению. В-третьих, полученные знания придают их особам некий притягательный шарм. А как еще мужиков арканить? Ведь эти ублюдки в основном за молоденькими приударить норовят. Очень неплохо хоть иногда совмещать полезное с приятным, не правда ли?

Занятия проходят в форме упражнений по энергетике, массажу определенных точек. Со стороны они напоминают некую разминку перед групповым сексом. Наверно, нет смысла подробно описывать эти упражнения, достаточно сказать, что они весьма откровенны и циничны. Никакой романтики, говорить с тантристами о любви, все равно что с фининспекторами о поэзии.

После занятий я подкатил к гуру и как бы невзначай завел разговор о Копчике. Слово за слово, уж не знаю, чем вызвал доверие, но темнить гуру не стал. Знает он Копчика. Подтвердил, что тот очень большой авторитет. Якобы Олег помог ему восстановить утерянный черт знает сколько лет назад — может, тысячу — тантрический текст.

— Чего, чего? — расчевокался коллектив. — Восстановил утерянный тысячу лет назад текст, мы не ослышались?

— Нет, не ослышались. Я тоже у гуру переспросил. Тот заявил, что и сам был уверен, будто такое возможно только теоретически. Помните, говорил Воланд, что рукописи не горят? Абсолютно верно, и в воде не тонут. Текст, если он уже есть, состоялся и обладает достаточно мощной энергетикой, как бы попадает на хранение в некую космическую библиотеку другого измерения. И полностью растворяется в ней только тогда, когда его энергетический заряд иссякнет. А до этого срока особо продвинутые телепаты могут его «снять», дабы воспроизвести с буквальной точностью. Таких, как Копчик, телепатов в истории человечества единицы. Рядом с ним можно поставить разве что Блаватскую. Она тоже могла цитировать тексты, о которых не имела представления, некоторые из которых считались безвозвратно утерянными. Эта ее способность подтверждена многочисленными свидетелями.

И тут Георгий Иванович, что называется, сделал охотничью стойку.

— Знаете, — заговорил он, — а ведь именно за восстановление одного из таких текстов Копчика и убрали. Чтобы не совал нос куда не нужно. Вероятно, вслед за телепатом уничтожили и сам текст. Или заперли туда, откуда уже никакой Копчик не достанет. Причем сделано все, надо признать, на редкость технично, организованно. В связи с этим у меня появилось убеждение, что это действия не рядового преступника, преследующего сиюминутную корыстную цель, а некой мощной, глубоко законспирированной организации, перед которой–то и стоит задача охраны подобных текстов… С этой минуты я в этом почему–то абсолютно уверен.

— Что значит «уверен»? А какие у тебя для этого основания? — поморщился Швед.

— Ребята, самое интересное, что я и сам толком не могу объяснить. Ощущение, будто говорил по подсказке некоего суфлера… А что, если я сейчас из нашего сыскарского эгрегора подсказку получил? Юр, может такое быть?

Студент пожал плечами.

— Ладно, давайте как–то подводить итоги планерки. Итак, мы выяснили, что Копчик — не просто телепат, а телепат–уникум, которому по силам восстанавливать информацию, физически не существующую. Как мне кажется, чтобы продвинуться в нашем расследовании дальше, в первую очередь нам нужно разобраться: что это за тексты такие, за восстановление которых можно даже жизни лишиться? Каким образом мы это сделаем? Нам придется засесть в бывшей «ленинке», пошарить по Интернету, наконец, пойти на поклон в Академию наук. Обратиться к тому же Вишняку. Еще к каким–нибудь авторитетам в этой области. Итак, распределимся. На этот раз по желанию. Кто пойдет в библиотеку?.. Ага, студенты. Хорошо. Вишняк достанется Сергуне. Шведу — Академия. Значит, мне по–стариковски сидеть за компьютером? Ладно, не возражаю. А сейчас можете быть свободны.

Сергуня взялся подбросить Юрочку на своем «опеле». Время шло к десяти, и город постепенно застывал. Да, да, хотя обычно в таких случаях говорят — засыпает. Автор ничего не может сказать в отношении Баден — Бадена, он там не бывал, а вот Минск к ночи именно застывает. Словно бетон в опалубке или кусок мяса в морозильнике. Поэтому в салоне добитой Сергуниной «вектры» казалось как–то особенно уютно. Было тепло и чуть–чуть угарно, неоновым салатом светились нещадно врущие приборы, по приемнику передавали «Песни нашей юности», а по крыше тарабанили крупные капли начинающегося дождя. Юрочка рассказывал Сергуне какую–то молодежную хохму, тот ржал.

На площади Бангалор «соколов Прищепкина» обогнал неприметный «жигуль», с борта которого к лобовому стеклу «опеля» вдруг протянулась красная неровная ниточка трассирующих пуль. Сергуня резко крутанул руль вправо, и машина, перепрыгнув обочину, согнула ствол молодого каштана.

Что удивительно, оба «сокола» отделались царапинами: пули прошли выше голов, а каштан послужил некой амортизационной подушкой. Сергуня начал было плакаться насчет машины, на что Юрочка резонно заметил: все могло кончиться гораздо хуже.

Георгий Иванович и Алеся Николаевна были знакомы уже три месяца, но телесно близки еще не стали. Люди старого честного понятия, не чета нынешней молодежи, спешащей взять от жизни все, но в результате получающей одни венерические неприятности, нежелательные беременности и все такое прочее. Георгий Иванович мог бы сопротивляться зову плоти и дальше, ведь он полностью удовлетворялся сыскарской практикой да чаем из паленой собачьей шерсти и лепестков жасмина. Можно сказать более, Георгий Иванович был готов ограничиться жизнью исключительно духовной. То есть пусть бы Алеся Николаевна только готовила ему жратву, стирала носки и слушала его сыскарские россказни. Однако Алеся Николаевна была против, под понятием духовной жизни подразумевала нечто другое. Может, квашение капусты, гадал Георгий Иванович.

Слава Богу, Алеся Николаевна не таскала его в театры, которые он ненавидел за недостаток комфорта и зрелищности: лежать во время спектакля невозможно и не на чем, жрать рекомендуется в буфете, морды друг другу ни артисты, ни музыканты не бьют, ни тебе стрельбы приличной, ни взрывов. Словом, архаизм какой–то, эти театры, рудименты прошедшего века. Швед, правда, рассказывал, будто в некоторых спектаклях артисточки раздеваются и поэтому к ментпомене, или как там ее, можно периодически приобщаться хотя бы из–за этого. Но ведь и по видео иногда удается посмотреть что–нибудь приличное. И для этого даже брюки гладить не нужно.

Да, еще одной причиной нелюбви Прищепкина к театрам было то, что все его дамы запрещали ему являться в театр в удобных мастерках и понтовых милицейских галифе. (При списании формы старого образца со складов киселевградского РОВД, Георгий Иванович сделал запас галифе на всю жизнь.) А глаженье брюк детектив ненавидел.

Однако Алеся Николаевна была выше театров, потому как природу любила. По ее словам, она часто даже не могла совладать с собой, бросала все, ехала в ближайший лес и смотрела кругом, смотрела… На что, интересно, смотрела? На кучки дерьма под березами или обрывки газет под соснами? Ну какая в Беларуси природа? Тайги нету, тундры тоже, везде следы деятельности человека с топором и бутылкой. Нет, этой «природной» залепы Георгий Иванович решительно не понимал. Если разобраться «на честняк», да что от той природы толку: комары и жара, стужа и дождь. Короче, полный набор метеорологического неудобства плюс мухи и кровососущий гнус.

Лично он в природном плане… ну, если только на рыбалочку разок в пятилетку съездить. С динамитом или электроудочкой. Когда Георгий Иванович жил в Киселевграде, то рыбчонки таким образом изрядно переловил. Компанией выбирались: он, Мишка Драндулетов, Рустам Воблабеков, капитан Беляев. (С которым, правда, потом пришлось разойтись решительно. Козлом потому что оказался.) Уху варганили такую, что жезл гаишный в котле торчмя стоял! Вот это была природа! А то: «Воздух, какой воздух!» Трындят природолюбцы, как попугаи. Можно подумать, будто в городе воздуха нету. А что там, водой дышут? Ну, машины ездют — дымы соответственные, на фабриках чёто шлепают. А как иначе, на колымаги перейти? Время не повернуть назад, поэтому и за природу цепляться глупо просто, лично он так считает.

До того как встретиться с Алесей Николаевной, детектив придерживался убеждения, будто все женщины любят казаться тоньше, возвышенней, чем есть на самом деле. Что очковтирательство так же свойственно женской натуре, как торгашам и строителям. И профессионалы из них — никакие. Лично он не встретил на своем веку ни одной сыскарихи приличной. Конечно, о каком сыске может идти речь, если голова занята вопросом: где найти пистолет в цветочек и кирзачи на шпильках, как гнаться за преступником, красиво двигая ягодицами?

Однако, когда он познакомился с Алесей Николаевной, свое мнение о прекрасной половине человечества ему пришлось изменить полностью. Алеся Николаевна Дрыневич оказалась идеальной женщиной. Все же каким дураком был третий муж Алеси, перерезавший себе горло большими портновскими ножницами! Хотя нет, дело в другом. Этот гражданин просто не выдержал селевого потока хлынувшего на него счастья. Ведь когда человек слишком долго живет плохо, то просто не сможет зажить с наслаждением и радостью даже в том случае, если получит для этого все условия. Потому что плохая программа в мозгах у него уже до конца жизни расписана. Об этом Прищепкин читал где–то.

Наверное, такие женщины, как Алеся Николаевна, были женами декабристов и шли за любимыми в Сибирь. Кстати, откуда у нее корни? Уж не сибирские ли? Что, если она правнучка какого–нибудь декабриста? Гм, Дрыневич, Дрыневич, княжеская фамилия или графская? Надо у нее спросить. Хотя нет, бесполезно, Алеся Николаевна никогда не признается. Из патологической скромности. Мужиком, скажет, был прадедушка: землю пахал, лапти из лыка плел. А сама под вуалькой этак ухмыльнется по–доброму. И загадочно–презагадочно. Прямо не женщина, а Джоконда авиаремонтная. Кстати, почему она свой лик прекрасный всегда под вуалькой прячет?.. Ну скромняга!

И вот после трех месяцев знакомства, поездки в уручский музей камней и посещения эротической фотовыставки «Мужчины и море» Алеся Николаевна наконец сочла их знакомство достаточно продвинувшимся для открытия сезона интимных отношений. «Маленькая деталь: будь в красных трусах. Только, дорогой, пистолет с собой не бери, хорошо?» — призывно улыбнулась она, выгнувшись навстречу детективу своим крупным телом. «Ну, насчет трусов совершенно понятно — нужны для создания соответствующей страстной атмосферы. Но почему ты заговорила про оружие, любимая?» «Чтобы пистолет не напоминал тебе о работе, ведь в этот день ты должен принадлежать мне полностью», — ответила Алеся Николаевна.

Предчувствие праздника не оставляло Георгия Ивановича все последующие дни. У него даже появилось ощущение, которое он давно забыл: будто ноги сами собой двигаться начали. На пресловутых «крыльях любви» стал перемещаться в пространстве детектив Прищепкин. Например, как–то совершенно незаметно для себя, он пешедралом преодолел семикилометровую примерно дистанцию от площади Независимости до парка Челюскинцев. От силы минут за сорок. Шел себе и мечтал, воображая всякие сценки, иногда очень романтичные, иногда откровенно скабрезные, натыкаясь лбом на столбы, бомжей и каштаны.

Как безусловно честный человек, Прищепкин решил сделать ей предложение. Сразу после ЭТОго. И тут же задумался над ритуалом бракосочетания. Каков должен быть сценарий? Может…

Свадебный кортеж подъезжает к загсу. Все как обычно: невеста в белом платье, он в парадной офицерской милицейской форме. А что, имеет право, хоть и отставник. Скабрезные шуточки друзей, шампанское по кругу, вспышки фотографических аппаратов. Все свежеподстриженные, нарядные. У «подписантской» тумбы их поджидает похожая на лорда завитым париком, но с выражением тульского пряника на лице администраторша в белой блузке, прямо сверкающей после стирки порошком «Ариэль». У администраторши профессионально зычный голос и возрастная гренадерская грудь, в руках она держит красную коленкоровую папку с брачным контрактом. Эта пара за сегодняшний день у нее десятая, однако администраторша еще полна казенного энтузиазма: есть такая работа — счастье юридически оформлять.

Первыми контракт подписали свидетели: Сергуня Холодинец со стороны жениха и Натаха Потуберанец — Алесина лучшая подруга — от невесты. Теперь очередь за Жорой и Алесей, вот они уже шествуют к тумбе. И вдруг вместо марша Мендельсона — выстрелы в потолок и вопль:

— Всем лечь на пол! Похищение!

Это в ритуальный зал ворвались какие–то типы в масках. Будто овечку, хватают Алесю за руки и за ноги, выбегают с нею из загса и запрыгивают в рычащий мотором лимузин, который тут же срывается с места.

Георгий Иванович и его друзья устремляются за ними в погоню. Несмотря на то, что похитители были в масках, он сразу понял кто это: банда вора в законе Щелкунчика. Тот был давно и безнадежно влюблен в Алесю Николаевну, решил во что бы то ни стало сорвать мероприятие, чтобы самому жениться на невесте детектива. Подонок!!! Прищепкинцы на белой «Волге» со свадебными лебедями на капоте устремляются в погоню за черной БээМВухой бандитов с черепом на бампере.

Те открывают беспорядочную стрельбу из кулацких обрезов. У прищепкинцев нет оружия — разве честные люди берут его с собой в загсы. Но зато в салоне обнаруживается ящик шампанского. Георгий Иванович отстреливается пробками и пенными струями.

Тут выпущенный из обреза Щелкунчика жакан попадает «Волге» в колесо. Продукция Горьковского автозавода, едва не перевернувшись, резко тормозит. БээМВуха скрывается за поворотом.

Георгию Ивановичу совершенно ясно, что Щелкунчик сейчас же накачает его невесту наркотиками и поведет безвольную, глупо улыбающуюся Алесю Николаевну к «подписантской» тумбе другого районного загса. Какого? В городе восемь районных плюс загс Минского района. БээМВуха вора в законе могла взять курс к любому из них.

Георгий Иванович вынимает лупу и внимательно рассматривает след бандитской машины на асфальте. «Ага, передняя правая шина щербатая, — бормочет он. — К перекрестку!»

Так куда повернули бандиты: налево — в сторону загсов Московского и Октябрьского районов, направо или проехали прямо?

Ну вот он, след щербатой правой шины. Значит, Щелкунчик рванул прямо, в сторону загса Ленинского района. Врете, гады, не быть по–вашему!

И они успели в последнюю секунду! Сволочь Щелкунчик уже расписался и сиял, словно банкнота в миллион долларов. Теперь была очередь Алеси Николаевны. Покачиваясь на длинной тонкой игле, из ее попы торчал пустой шприц, который Щелкунчик после введения наркотика даже не удосужился выдернуть.

— Замри, музыка! — заорет Прищепкин, вихрем врываясь в зал. — Этот брак заключается без взаимной любви!

— Как, вы хотите сказать, что в этих освященных Кодексом о семье и браке стенах может заключиться брак без взаимной любви?! — ужасается администраторша, похожая на предыдущую как близняшка. Но в блузке, стиранной уже порошком «Тайд».

— Да–да–да, — отвечает Прищепкин, как дятел клювом по стволу дерева молотя Щелкунчика по голове пустой бутылкой из–под шампанского и одновременно выдергивая шприц из попы Алеси Николаевны. — В этих, как вы выразились, «освященных Кодексом о семье и браке стенах» едва не свершилось сейчас заключение брака без взаимной любви. Возможно, это был бы первый такой брак в вашей практике.

Администраторша, понятное дело, хлопается в обморок. Надо же, ведь она проработала в загсе почти тридцать лет, окольцевала десятки тысяч счастливых пар и вот — чуть не оформила сейчас бракованный брак!

Бандитам надевают наручники. Георгий Иванович театральным жестом разрывает недоподписанный контракт между Щелкунчиком и Алесей Николаевной. «Дайте администраторше нашатыря нюхнуть, чтобы прочухалась да сейчас же нас оформила», — говорит он победным тоном, снимая невидимую пушинку с пиджака.

Такой, короче, вариант. Но можно и по–другому.

Например, приезжает он за Алесей, чтобы вместе с ней в загс уже ехать, а она убитая лежит. Выстрелом из снайперской винтовки прямо в сердце. Вторая пуля досталась любимой уже разрывная — так называемый контрольный выстрел. Голова, понятное дело, на мелкие кусочки разлетелась. Новенькие в зеленый цветочек обои стали в розово–серую полоску. Огорченный Прищепкин тут же начинает расследование.

Естественно, что на самом деле Алеся Николаевна жива и здорова. Убита другая женщина, тоже чья–то невеста, которая по роковой случайности оказалась в квартире Дрыневич. Такой же комплекции, что и любимая детектива. Диво ли, что Георгий Иванович принял ее за Алесю, ведь убитая осталась без головы.

По «почерку» убийства Прищепкин определил, что это месть смотрящего по Беларуси авторитета Сивого Драника. Ведь Георгий Иванович практически перекрыл ему кислород, загнал в угол. Еще немного — и организованной преступности в Синеокой вообще пришел бы конец, а Сивой Драник засел в колонию усиленного режима до конца жизни.

Вопреки ожиданиям детектив не алчет воровской крови. Потому как не имеет «профессионального права». Никакого самосуда! Судить Сивого Драника будет не он, а органы правосудия. Погибла как бы не его невеста, а «физическое лицо», гражданка. Сердце кровью обливается, кулаки так и чешутся. Но… он ведь не обычный человек, а некий хомо закониус.

Так как расследование должно быть завершено до конца работы загса, то продвигается оно стремительно. Прищепкинцы лихорадочно собирают улики, затем арестовывают Сивого Драника и отвозят прямо на заседание суда. Когда осужденного авторитета уводят, в зале суда вдруг появляется Алеся Николаевна… Она, оказывается, была у своей мамы. Накануне, чтобы унять волнение перед бракосочетанием и заснуть, приняла какое–то снотворное и не рассчитала дозы. В результате проспала и ночь, и почти весь следующий день.

Вопрос — так кого же тогда убили в ее квартире, почему эта женщина была в свадебном платье остается невыясненным. Пусть, это придаст сценарию особую прелесть. Как мушка в куске янтаря. И голливудский шарм, между прочим. Ведь в Америке снимают по принципу: сценарий за пятерку и миллиард за съемку. Концы с концами у них никогда не сходятся. Бах–бабах — сотня трупов, небоскреб на землю — плясь, мост в реку — бултых. А зачем? Никто у них не спрашивает. Мотивировки не то что слабые, зачастую вообще отсутствуют. Получается, будто небоскреб в фильме пляснулся исключительно ради эффектного кадра. Но ведь зрителей это полностью устраивает. Они долларами такой подход к искусству поддерживают — билетов на фильм купят на полтора миллиарда… В общем, второй вариант сценария бракосочетания Прищепкина и Дрыневич можно назвать голливудским.

Затем детектив задумался: как подготовить свой кабинет на Бейкер — Коллекторной–стрит для предстоящей первой интимной встречи? Ну, во–первых, надо сделать какой–то регулятор освещения. Ведь свет должен быть приглушенным. Они же не смогут заниматься любовью, находясь «в жестком золотом кругу». Чтобы их любовный акт не превратился в бесплатный спектакль для зевак из здания «Лукойла» напротив, необходимо купить какие–то шторы на окна. Теперь следующий вопрос: какая для сопровождения ЭТОго понадобится музыка? Может, классическая?

Детектив долго и мучительно пытался вспомнить хотя бы одну классическую «музычку» от начала и до конца, но почему–то ничего, кроме похоронного марша Шопена, свадебного — Мендельсона и «Соловья» Алябьева, вспомнить не смог. Са–алавей а-а, са–алавей а-а. Брр, как бы этот «соловей» на эрекцию не повлиял, — некий музыкальный пурген. Нет, ну ее, классику эту, надо чего–нибудь попроще.

Может, пусть будет блатная музыка? Ведь у него есть офигенные записи. Вроде «Гопа со смыком» в исполнении вора в законе Кирпича, лет семь уже покойного. Ведь это же «золотой фонд» блатной песни, кладезь блатной романтики, так сказать… Нет, не подходит, Алеся Николаевна такая возвышенная. Остается попса.

Из попсовиков Прищепкин особо выделял Таню Буланову, но для данных обстоятельств она не очень–то годилась. Потому что песенки Танечки слезу у него вышибали. И в таком случае пришлось бы делать выбор: или он плачет, или делом занимается. Не годится, короче.

Эврика! Осенило Прищепкина. Он поставит старый альбом Макаревича. С «поворотами» который: «Поворот, куда он нас ведет…» Первый поворот — снимет с головы Алеси Николаевны шапку–таблетку с вуалькой, следующий — стянет через голову платье. Горный серпантин, захватывающие дух виражи. Великолепно!

Следующий вопрос: что они будут предварительно пить и вкушать? К великому сожалению, ввиду подшитости ничего крепче фирменного чая «Аз воздама» пить ему нельзя. А вот Алесе Николаевне, наверно, неплохо будет плеснуть под вуальку стаканчик красного винца. Впрочем, нет, учитывая плотность ее комплекции и силу духа, лучше водочки.

Обычно Прищепкин «вкушал» в дешевой столовой обувной фабрики «Луч». Потому что к его офису–жилью на Бейкер — Коллекторная–стрит та была ближайшей. А если уж решал «вкушать» дома, то обычно довольствовался пачкой пельменей. Как говорится, дешево и сердито. Но разве мог Прищепкин предложить любимой подкрепиться пельменями? Разумеется, нет, нет и нет. Георгий Иванович решился расколоться на дорогущий мороженый говяжий язык. Просто, без выкрутасов, язык отварит, и они его — с хренком, с хренком. Или с горчичкой.

Теперь нужно было решить главную задачу: купить красные трусы. Георгий Иванович вообще очень стеснялся покупать себе трусы; хотя майку или там носки, футболку мог купить без напряга. Трусы, трусы, трусы… Каждый раз ему приходилось испытывать такой стресс, какой можно было сопоставить с получаемым при поимке особо опасного преступника. «Ведь продавщицы могут сообразить, что себе беру!» — панически думал Георгий Иванович, покрываясь бисеринками холодного пота. Поэтому никогда не выбирал, хватал первые, что попадались под руку. В результате иногда случались осечки с размерами. То брал мальчишеский, то богатырский. И если мальчишеские трусы, надрезав по бокам, еще как–то можно было использовать по прямому назначению, то богатырские приходилось выкидывать. Потому что, например, мыть ими пол Прищепкин также стеснялся.

Реакция Прищепкина довольно обычна, большинство мужчин в этом вопросе также проявляют удивительную стыдливость. Кстати, не в пример женщинам, для которых покупка белья — праздник, нечто вроде дегустации блюд в хорошем ресторане. Женщины в бельевом отделе могут часами крутиться. Даже без цели покупки, не отдавая себе отчета. Просто так, для души. Вдыхая запах текстиля и этикеточных акриловых красок. Такое же количество эманаций аналогичного качества мужчины вкладывают разве что в поедание леща с пивом. Или в раскрытие кровавых и ужасных преступлений — как наш герой.

Итак, он собрался ехать в Торговый дом на Немиге — за красными трусами. Предварительно твердо сказав себе: со щитом или на щите. То есть либо с красными трусами в пакете, либо в красном гробу.

Ладони у Георгия Ивановича стали влажными, сердце расколотилось. Он выдул целых три ковшика воды, но все равно хотелось пить еще и еще. Брюхо заполнилось, а горло осталось рашпилем.

Покупка красных трусов оказалась для детектива настоящим испытанием. Перед самым входом в универмаг у него буквально отказали ноги. Но… со щитом или на щите? Вперед!

«Так, здесь велосипеды с палатками, здесь — сделанные на подпольных российских и польских мебельных фабриках «итальянские кухни». Ага, штаны, шляпы пошли. Вышел на прямую траекторию!» Георгий Иванович дрожащей рукой водрузил на нос черные очки. Чтобы продавщицы не запомнили, кто трусы–то купил, чтобы никто также глаз его испуганных, словно у жулика бегающих не засек… Так, чувства в кулак: отдел мужского белья.

Как и следовало ожидать, ни одного мужчины: не такие уж они и джигиты, какими тщатся себя показать. Вменив в обязанность покупку белья своим женщинам, они получили возможность обходить отдел за километр. Чтобы праздношататься в каких–нибудь радиотоварах.

На ватных ногах Георгий Иванович прошел вдоль всех полок. Как говорил Райкин: белый верх, черный низ — есть, черный верх, белый низ — есть. В цветочки, кубики–квадратики, полоски–звездочки тоже — есть. Любой каприз. Только красных–страстных, революционных трусов как раз таки и не было.

Если бы не фанатическая обязательность характера, этому обстоятельству Прищепкин был бы даже рад: старался, однако карта не вышла, не его вина. И овцы целы, и волки сыты. Ведь никто его не расколол. Ну, прошелся по отделу. Может, он так, случайно забрел. Никаких доказательств преднамеренного сюда заруливания детектив продавщицам не дал. Какие вопросы?

Но… характер настоящего сыскаря не позволял ему насладиться полупобедой. А погнал дальше. К победе полной или поражению. «Почему бы тебе не заглянуть в отдел спортивной одежды?.. Если уж где и продаются красные трусы, то только там», — подсказал досужий, бескомпромиссный в поисках истины ум.

И Георгий Иванович оказался вынужденным подчиниться.

Надо отметить, что покупка спортивных трусов показалась задачей для его психики более легкой. Ведь оные предназначались как бы исключительно для благородного занятия спортом. И самое главное, под них же по идее поддевались еще одни трусы, которые–то и соприкасались с тем, с чем должны были соприкасаться. Вот как сложно.

В общем, Прищепкин стал–таки счастливым обладателем роскошных алых атласных — из такой ткани раньше шили пионерские галстуки — боксерских трусов. Длиной примерно чуть ниже колен. Вроде тех, в которых выступал Тайсон, когда откусил ухо сопернику. (Золотой фонд папараццижурналистики.)

На выходе из универмага ему стало плохо. Сердце прихватило так, что Георгий Иванович даже испугался: может, вместо красных трусов надо было купить белые тапочки?

Все же не стоит нам, мужикам, со своими первыми чепелами и коростами разводиться. Даже если очень достали. Ведь никто не гарантирует, что второй брак не окажется еще хуже. Зато какая нагрузка от всех этих флиртов, заигрываний, романов и романчиков для наших карманов, психики и здоровья… Как ни крути, не выгодно жен менять. Лучше вообще не жениться. Изначально, так сказать. Короче, автор за семейные ценности. А как же иначе? Ведь художник ответствен за свои творения. Даже если в качестве оного страницы бульварного чтива.

Ах да, Прищепкин еще свечек купил. Типа ароматических: роза, лимончик. А то пропахся немножко его кабинетик. Табачком, чайком фирменным.

По этому поводу даже сигнализация иногда срабатывала. Противопожарная. Хотя вообще–то она была на температуру настроена и уакать никак не могла. Потому что нечем. Но уж очень, по правде говоря, запашок-с в сыскарской обители разыгрывался. Природа, значит, восставала, экология не могла смолчать.

Это был день, а после шестнадцати часов настал вечер. Прищепкин в любимом галифе и очень удобной, с большим количеством шерсти, темно–синей мастерке нервно расхаживал по кабинету. Язык на плитке уже доварился почти, выставленный на компьютерный столик бородинский хлеб, нарезанный крупными холостяцкими ломтями, так даже подсыхать начал. Где это Алеся Николаевна бодяется, где любимую черти носят?

Георгий Иванович, чтобы не подвела потенция, словно телок какой сожрал целый таз петрушки. Потому, собственно, и галифе надел — чтоб в глаза потенция эта не так бросалась. И очень боялся теперь, что называется, перегореть. Ведь могло такое случиться? Запросто! Что там мужчина один, целые народы иногда перегорают! Пассионарно, будто лампочки. Лев Гумилев первым до этого додумался. Народы затевают войны лишние, меж собой грызутся. Дым, головешки, звон дамаска: все, кругом одна красота природная, ни одного человека. В полицейской академии об этом рассказывали: нет народа — нет проблемы. Впрочем, это, кажется, из другой оперы, не о потенции. Звонок в дверь. Наконец–то!

Алеся Николаевна запыхалась, она с безалкогольной «Балтикой» в кулечке поднималась. Любовь детектива сняла дорогое австрийское пальто, но осталась в неизменной шапке–таблеточке с вуалькой.

— Пошто так, разве не жарко? — замитусился детектив.

— Ай, привыкла просто. — отмахнулась Алеся Николаевна. — Чего у тебя так лимон развонялся? Хоть топор, понимаешь, вешай.

Из изящной сумочки кожгалантерейной фабрики, которая прежде носила имя Куйбышева, а сейчас то ли Пиночета, то ли Чубайса, она выудила также бутылку водки:

— Чего так пялишься? Это мне для храбрости, я такая стеснительная.

Георгий Иванович хотел подсуетиться насчет языка.

— Дай стакан, — оборвала его Алеся Николаевна. — Я разве что до тебя голодная. Ой, дюже, дюже тебя хочу… Прямо алкаю!

И она водку–то прямо до краев себе налила. Да под вуальку граненый. Хлоп.

— Ну, нихтяк вроде, поехали. Трусы красные на тебе?

Георгий Иванович сглотнул слюну и кивнул молча.

— Дай мне еще ремень какой и платок. Шарф, впрочем, тоже сойдет.

— Зачем?

— Ты бы уж поменьше спрашивал. В детали пока вдаваться не буду. Сюрприз потому что сделать решила. Короче, в одном пособии по сексухе интересный способ описан. «Райское наслаждение» называется. Мужик, значит, глаза себе завязывает, на спину ложится, а баба его запястья к спинке кровати намертво прикручивает. Дальше она будет проделывать с его телом некие манипуляции. Какие именно — не скажу. Однако гарантирую, что тебе они запомнятся на всю жизнь.

Георгий Иванович — человек, по сути, почти военный. Галифе, мастерку скинул. И сам себе очень понравился: лингам — пик Коммунизма, семитысячник верный! Ладно, как и просила Алеся Николаевна, крепко–накрепко завязал глаза шарфом. Лег. Любимая не преминула притянуть ремнем его длани к холодным чашечкам кровати.

Прищепкин расслабился и приготовился получать райское наслаждение. Интересно, откуда оно придет — со стороны лингама или откуда–нибудь еще?

Половое «Баунти» оказалось внезапной резкой болью в области шеи. «А–а–а-а–а–а-а–а–а-а–а–а-а-а!!!» — завопил детектив, бессильно дергаясь на кровати. В результате его телодвижений шарф сполз на нос, и взору Георгия Ивановичу открылась ужасная картина: лицо Алеси Николаевны без вуальки вдруг предстало волосатой мордой какого–то упыря с белыми безумными глазами и с торчащими из пасти длиннющими клыками. «А–а–а-а–а–а-а–а–а-а–а–а-а-а!!!» — опять завопил детектив, потому что упырь снова впился в шею. Алая теплая кровь сыскаря заструилась по его немного полноватому, но еще очень крепкому телу. К алым трусам из ткани — «пионерки». Наверно, кровь на них не была заметна. «Ага, для нее это почему–то важно», — подумал Георгий Иванович.

Алеся Николаевна так бы и загрызла Прищепкина. Но тут дверь офиса заходила ходуном от мощных ударов.

— Откройте, немедленно откройте! — сквозь стекловату боли услышал Георгий Иванович голос Сергуни Холодинца.

— Спаситель, — прошептал детектив, теряя сознание.

Под ударами дверь разлетелась на куски. Алеся Николаевна, издав утробный, жалостливый рык зверя, который вынужден бросать добычу, ринулась к окну и с разбега прыгнула через него, обрушивая собой стекло и сплетения рамы, на улицу Бейкер — Коллекторная–стрит. Так как этаж был всего второй, то она приземлилась вполне благополучно. Нувориши из ресторана бизнес–клуба, решив, что она просто выполняет некий трюк для их развлечения, благодушно захлопали в ладоши. Все же интересно буржуи устроены, если считают, будто мир устроен исключительно им на потребу. Что люди готовы прошибать собой стены только ради того, чтобы куски омаров мягче соскальзывали в их желудки.

— Живой? — бросился Холодинец к окровавленному шефу. — Кто это был? Тебя пытали?

Георгий Иванович глухо застонал и открыл глаза.

— А ты здесь как очутился?

— Здрасьте. А кто меня сюда вызвал? — Медвежьи глазки Прищепкина недоуменно расширились. — Позвонил какой–то мужик и передал от твоего имени, чтобы я срочно ехал на Коллекторную.

— Я никого и ни о чем не просил, — огорошил коллегу Прищепкин и сам глубоко задумался. — Ладно, — словно очнулся он, — пока я ласты не склеил, звони в «скорую».

Действительно, кровь из прокусов на шее била фонтанчиками. Подушка, матрац, пол у кровати и под кроватью были уже залиты кровью. Сергуня бросился к телефону.

Через двадцать минут Георгия Ивановича на «скорой» увезли во вторую городскую больницу. Холодинец заткнул разбитое окно листом картона, заделал дверной проем и уехал в свою ментовку на ночное дежурство.

А ночью… Ночью случилось вот что. Офис на Бейкер — Коллекторная–стрит сгорел дотла. Сгорела вся оргтехника, мебель, выгорел пол… От компьютера остались одни оплавленные платы, от дискетбоксов, где хранилась вся собранная за годы существования сыскарской группы информация, брикеты жирного пепла.

Холодинец со Шведом все облазили и пришли к однозначному заключению, что это был поджог. По всей вероятности, злоумышленник проник в офис через разбитое окно. Например, подогнал фургон и перелез, убрав лист картона, с его крыши.

— Цепочка ясна? — спросил Холодинец Шведа.

— Почти, — мотнул головой Сашок. — Алеся Николаевна — человек из этой самой тайной организации, которая убрала Копчика, обстреляла тебя с Юрой и теперь подожгла офис. Ей ничего не стоит убить нас, и если мы до сих пор живы, то только потому, что организация надеется: уж теперь–то мы сделаем выводы и прекратим расследование.

— Могу тебя поздравить, я пришел к тому же выводу.

— Иди ты, — обиделся Швед. — По отношению к тебе могу сказать то же самое. Ладно, поехали–ка шефа проведаем. Только про уничтожение офиса как–то поосторожней ему сообщить надо. Очень уж душевно он к конторке нашей относится.

— Ежу понятно, — буркнул Холодинец.

— Прищепкин? — переспросила дежурная, перелистывая журнал. — Ночью в реанимацию перевели. Сердце.

Ну конечно, шеф и сам все узнал. Ведь Бейкер — Коллекторная–стрит от второй больницы совсем рядом, и зарево отсюда наверняка было видно. Ему осталось только позвонить в пожарку и уточнить, что все–таки горит. Хотя нет, и так догадался. Сердцем.

Сыскари долго не могли прийти в себя. Они вывалили на больничный дворик и плюхнулись на ближайшую скамейку. Долго молчали, переваривая случившееся. Как–то совсем не по сезону пригревало солнышко, чирикали воробьи. А шеф где–то там, в корпусе, опутанный трубочками, между жизнью и смертью. Эх, Жора, Жора… Шведу даже пришлось вытереть уголки глаз.

— Сергунь, так что теперь делать будем? — как–то убито совсем, безвольно спросил Швед.

— Еще спрашиваешь! — ощетинился Сергуня. — Впрочем, откуда ты, юрисконсульт… У нас, у ментов, так. Если бандиты нашего ранят или, не дай Бог, убьют, то мы из кожи вон лезем, чтобы найти и расквитаться. По принципу око за око, зуб за зуб. Ведь такое нельзя оставлять безнаказанным. Закон, сам понимаешь, что дышло. Особенно сейчас. Он «гуманный» к тем, у кого власть и деньги, отыгрываясь на мелких нарушителях. А жизнь у мента одна. Семью его на содержание государство не возьмет. Поэтому мы объявляем им кровную месть. И мочим. Как бы при оказании сопротивления во время задержания, при попытке к бегству. Вообще без всяких бумажек пристрелим, а труп на кладбище в какой–нибудь старой могиле прячем. И все, был бандит — не стало аяврика. Зато другие сначала подумают, прежде чем стрелять. Так что лично для меня вопрос ясен — поджигателей мы обязаны проучить! До сих пор у нас не было никаких их следов. Но ведь теперь–то появился целый хвост — Алеся Николаевна, которая, вне всякого сомнения, была к шефу ими подослана. Хорошенько допросим ее и устроим ночь длинных ножей.

— Принято, — мотнул головой Сашка. — Поехали на авиаремонтный.

Однако на заводе выяснилось, что никакой Дрыневич среди ее работников не числится. «Говорите, такая плотная дама с неизменной вуалькой? Как это с вуалькой? Это, что ли, с сеткой на морде? У нас производство, а не пасека… Нет, исключено. На заводе народ языкастый, и она бы стала знаменитостью, мы бы ее идентифицировали под любой фамилией».

А где она жила? Георгия Ивановича беспокоить не стали, Холодинец навел справки по своим каналам.

В Минске была прописана одна семья Дрыневич — в Чижовке, и некий бобыль, Язеп Егорович Дрыневич, тридцать пятого года рождения, на Юго — Западе. Выходит, квартиру Алеся Николаевна где–то снимала. Где–где–где-где–где–где, в Вологде, Вологде, Вологде–где–где. В до–ме… (Исполнять высоким «козлиным» голосом.) Короче, пришлось таки подкатить к шефу.

На третьи сутки наблюдающим за состоянием Прищепкина врачам стало ясно, что кризис миновал, его перевели в палату.

— Никакого мщения! — твердо сказал шеф ребятам. — Сядьте ко мне ближе. Понимаете, эти поджигатели и не люди даже, — зашептал им на уши, чтобы не слышали соседи.

— Как! А кто в таком случае?

— Не знаю. Может, инопланетяне какие–нибудь, может, биороботы! Неважно. В любом случае, с ними лучше не связываться, потому что все равно переиграют. Я проанализировал наши отношения с Алесей Николаевной и пришел к выводу, что она мною вертела как хотела. Потому что читала мои мысли, словно какую–нибудь газету. Она ведь вовсе не была тем дурацким вампиром, чью маску мне представила. Весь этот спектакль, включая вызов Сергуни, был разыгран скорее в целях запугивания. Или демонстрации силы.

— Шеф, извини, я никоим образом не собираюсь подвергнуть сомнению твои аналитические способности, — продолжал гнуть свою линию Сергуня, — но дай ты нам адрес. Дай. Ведь мы ее все равно будем искать, и скорее всего найдем, из–под земли достанем. Так что лучше сам скажи. Ради экономии времени». Георгий Иванович посмотрел на его решительное лицо. Упираться было бессмысленно.

— Ладно, пиши: Стариновская, 5, квартира 74. Это в третьем Уручье, старый пятиэтажный дом слева от рынка».

Сергуня и Сашок прямо из больницы и — туда. Каково же было их удивление, когда на указанном месте они обнаружили автостоянку. «Старый пятиэтажный дом по Стариновской? — переспросил какой–то тамошний мужичок. — Нет такого и никогда не было. Четвертый номер на этой улице последний. Вообще оглянитесь, кругом дома только девяти и двенадцатиэтажные. Новые. Пятнадцать лет назад на месте этого района была деревня Уручье, а на месте автостоянки и рынка — поля совхоза». Сыскари переглянулись: как это понимать — что шеф сберендил? Ну дела.

Но Георгий Иванович прекрасно помнил этот дом и дорогу к нему. Даже описал в деталях красную трансформаторную будку напротив третьего подъезда и «запор» на кирпичах возле второго. В его ясном уме и крепкой памяти сомневаться не приходилось. «Убедились, что переиграть их невозможно? Замнем это дело, мы сделали, что могли».

Георгий Иванович пролежал в больнице аккурат до Нового года. Все это время настроение у него было подавленным — уж очень не любил проигрывать. И офис, понятно, жалко было. Поэтому и процесс выздоровления затянулся. Зато тридцать первого декабря друзья сделали ему подарок, который искупил все страдания. Они предложили ему завязать глаза шарфом и посадили в машину Сергуни. Привезли на Бейкер — Коллекторную–стрит и провели на второй этаж, в восстановленный офис, который стал еще более стильным. Георгия Ивановича усадили за праздничный стол и сдернули шарф.

Маленькие медвежьи глазки Прищепкина захлопали, дыхание участилось, уголки губ задвигались.

— Ребята, — наконец выдавил он, — спасибо! Этак можно и до инфаркта довести… Я вас всех люблю! Честное слово! Люблю как самых близких и родных людей! И тебя, Сергуня, и тебя, Сашок, и вас, Леха со Станиславой. Что же касается наших студентов — Юрочки, Валеры и Арнольда, то они для меня вообще как сыновья. Налейте мне бокал «Аз воздама», хочу предложить тост за вас всех, за нас всех! Да здравствует дружба, разрушить которую не по силам даже инопланетянам!

Само собой разумеется, что закончить повествование на этой сцене никак нельзя. Слишком много вопросов. К великому сожалению, автор готов ответить далеко не на все. Он знает, что действительно Копчика предали огню за обладание крайне опасной для цивилизации оккультной книгой. Сгорел Копчик, сгорел и страшный текст. Однако что это за текст? По всей видимости, сыр–бор разгорелся из–за «Стеганографии» Иоганна Тритемия. В этом труде настоятель Спонгеймского монастыря описывает технологию передачи информации другим людям на расстоянии и манипулирования ими. Вспомним, как вел себя президент дружественной Беларуси африканской страны. Уж не опробовал ли на нем Копчик полученные знания?.. Похоже на то.

Само собой разумеется, что для человечества очень опасно распространение данной технологии. Страшно представить, что может произойти, если какой–нибудь психопат получит возможность манипулировать людьми, облеченными большой властью, под рукой которых кнопка пуска ракет с ядерными боеголовками… И в начале 16 века, когда появился этот труд, его публикация была крайне нежелательна. Жизнь в те времена была и так достаточно непредсказуема: человек, выходя поутру из дома, не всегда мог быть уверенным, что вернется домой вечером. Поэтому рукопись «Стеганографии», слава Богу, была уничтожена сразу, как только автор поставил в ней последнюю точку. По приказу графа Электора Филиппа, наместника Филиппа Второго.

Так и хочется воскликнуть: какие дальновидные, инициативные, грамотные чиновники трудились в Германии в те времена! Но чиновники всегда и везде были, есть и будут одинаковыми суконными рожами, для которых мелкий шкурный интерес и расположение вышестоящего начальника важней судьбы человечества. Другое дело, что графа мог кто–то надоумить дать такой приказ, подтолкнуть. Кто? Об этом чуть ниже.

Разумеется, это не единственный «термоядерный» текст, который хранится в данной «космической» библиотеке. Есть в ней еще, например, и «Книга Тота», «Стансы Цзяна», «Манускрипт Матерса», «Экскалибу»… И пусть себе там и остаются. Для нашей же пользы. Ведь до многих описанных в этих книгах технологий человечество явно не дозрело. Например, ну зачем нам сейчас бессмертие, если на планете нет контроля над рождаемостью? И вообще, какой может быть контроль над личностью, если он несовместим с принципами демократии? Конечно, жить хочется вечно. Но — не получится. Пока человечество будет целее смертным.

Высшие силы учли свой опыт с Атлантидой, которую пришлось опустить на дно морское за то, что атланты слишком много узнали. Ведь телепатия и левитация были самыми простыми качествами из тех, которыми обладал каждый атлант. И это при том, что социальное устройство Атлантиды было примитивнейшим, атланты едва научились обрабатывать железо. Там, наверху, стало совершенно ясно, что добром Атлантида не кончит. Ладно если бы атланты уничтожили только самих себя, но ведь они заимели привычку вторгаться в Тонкий мир и бесцеремонно вести себя в нем.

И Высшие силы, чтобы впредь подобная история не повторилась, решили создать на Земле некую Организацию, которая бы своевременно пресекала все попытки человеческих индивидов овладеть закрытыми областями знаний. Ведь у Высших сил, Тонкого мира нет рук, они могут использовать только человеческие.

И такая Организация появилась. Явно не без ее участия диким арабам удалось захватить высокоцивилизованный Египет, жрецы которого уж больно продвинулись в эзотерических знаниях. Нет книг, кроме Корана, первым делом сказал Махмуд Великий и приказал сровнять с землей Александрийскую библиотеку.

Кстати, о существовании этой Организации знают спецслужбы всего мира. Особенно трепетно относятся к ней в Голливуде. Кучу боевиков наштамповали, например «Люди в черном».

В общем, можно не сомневаться: пылающая головня залетела в оконце храмовой библиотеки отнюдь не случайно. Организация также позаботилась о том, чтобы комендант объекта в Бад — Тельце получил нужный приказ. (Ладно, взорвали саму лабораторию. Логично. Но ведь кейс–то Шнайдхубер мог куда–нибудь законопатить. Или увезти. Так уж необходимо было сжигать его содержимое?)

Но особенно плодотворно поработал спецназ в средние века, когда Высшим силам показалось, будто человечество закусив удила рвануло вперед слишком ретиво. Открылись первые типографии, как грибы, начали возникать тайные магические общества, денно и нощно трудились алхимики. Однако двигателем прогресса было отнюдь не благородное желание совершенствовать дух человеческий, а примитивная жажда власти и обогащения. Ведь рукописные книги стоили тогда баснословно дорого и первые полиграфисты просто рассчитывали хорошо погреть руки. Магические общества зарабатывали себе на хлеб с мясцом обслуживанием интересов толстосумов. С помощью магии устраняли им конкурентов, помогали в получении власти. Разумеется, общества разыгрывали и собственные пасьянсы, подоплека коих, вероятно, была также меркантильна. Что касается алхимиков, то весь их научный интерес замыкался на маниакальной идее превращении в золото более дешевых материалов. И они все изрядно на ней посвихивались. Ведь ни одному алхимику почему–то не пришла в голову очень простая мысль: что если все–таки удастся научиться превращать в золото свинец или железо, то его цена тут же сравняется со стоимостью исходного материала.

Там, наверху, заволновались: а не зашел ли этот псевдонаучный процесс слишком далеко? Может, не рисковать, а напустить на Европу такой мор, что она обезлюдеет?

Но победила божеская гуманность Тонкого мира. Нет, сказал он, почему за чьи–то неуемные жадность и любопытство должны рассчитываться также и простые трудящиеся Европы: рыцари и короли, трубадуры и трубочисты, каменщики и парфюмеры? Сие несправедливо. Будем уничтожать умников руками церкви в индивидуальном порядке!

И запылали костры инквизиции. Несомненно, что в отборе еретиков святым отцам помогали бойцы Организации. Некоторые из них, вероятно, сами состояли в аппарате инквизиции. По мнению французского писателя Жака Бержье, на чье исследование об «информационных бомбах» и «людях в черном» автор повсеместно опирается, и Джордано Бруно приговорили к сожжению на костре именно потому, что в первую очередь тот был сильным магом, а не ученым–астрономом.

Неужели такое возможно, наверняка возмутится кто–нибудь, ведь бесценна каждая человеческая жизнь! Да кто против, конечно, бесценна. Однако не для того Высшие силы несколько тысяч лет по кирпичику возводили здание нашей цивилизации, чтобы какой–то, извините, Копчик…

Наконец, последний вопрос: что же конкретно представляет из себя эта Организация? Некое военизированное соединение? Вероятнее всего, у нее нет какой–то установленной формы существования. При разных обстоятельствах она и проявляет себя по–разному. Иногда это какие–то отдельные граждане, которые в нужное время оказываются на нужном месте, например, в качестве платного осведомителя инквизиции. Иногда в качестве воинов Господних выступали люди совершенно случайные, которыми Высшие силы манипулируют, побрасывая им нужные мысли во сне.

Примером такого «отфонарного бойца» может послужить академик Лысенко, шарлатан и неуч, задушивший советскую генетику, которая была способна приступить к опытам по клонированию сразу после войны. Ну, добились бы они результата. Тогда бы нами сейчас правила копия Иосифа Виссарионовича. Население СССР к порогу двадцать первого века сократилось бы до десяти миллионов. Под грохот пионерских барабанов и исполнение «Интернационала» группой «Ногу свело». Нравится такой вариант? То–то же.

Таким образом, расследование прищепкинцев было заведомо обречено на провал. С пресловутыми «людьми в черном» бессмысленно тягаться даже детективам «Аз воздама». Что ж, как говорится, и на старуху бывает проруха. Хоть единожды.

Игорь Томаш

Content

Тумаш Игорь Проруха

ИГОРЬ ТОМАШ П Р О Р У Х А