Ванденберг Филипп

Гладиатор

Филипп Ванденберг

Гладиатор

Капризно Фортуны всегда поведенье,

С улыбкой глядит ли иль хмурится в гневе.

Кого-то к вершине влечет, а кому-то готовит паденье —

Тебе ли иль мне, то решается только на небе.

Гораций

ГЛАВА ПЕРВАЯ

На Мульвиевом мосту через Тибр, по которому изо дня в день вливался в Рим поток путешествующих по своим делам торговцев, разного рода проходимцев и просто молодых людей, решивших поискать здесь свое счастье, Вителлий остановился. Он вытер ладонью лоб — последние три дня апреля выдались в Риме на редкость жаркими и душными. Затем сплюнул в лениво текущие под мостом воды Тибра и опустил узелок на разогретые солнцем камни Виа Фламиниа.

— Ищешь развлечений, юноша?

Вителлий испуганно схватился за узелок, составлявший все его достояние, и обернулся. Перед ним стоял хорошо одетый мужчина лет тридцати с лишним.

— Развлечений? — не без робости в голосе проговорил Вителлий, успевший уже заметить, что брови и ресницы заговорившего с ним мужчины подкрашены черной тушью, а светло-рыжие волосы посыпаны золотистой пудрой. — Я ищу работу и крышу над головой. Да помогут мне в этом боги!

— Работу! — Незнакомец рассмеялся. — Работу! — Смех его становился все громче, а затем он, продолжая хохотать, выкрикнул так, чтобы его могли слышать все вокруг: — Он ищет тут работу, работу, работу! — При этом мужчина грациозно, словно пританцовывая, переступал с ноги на ногу.

Чуть успокоившись, он сделал шаг вперед, выставил вперед левое плечо и сказал:

— Мое имя — Цезоний. В этом городе меня знает каждый — не только номенклаторы, выкрикивающие имя посетителя, — задал внезапно вопрос: — Ты из провинции?

Вителлий кивнул.

— Я из Бононии, меня зовут Гай Вителлий.

— Раб ты, вне всяких сомнений, беглый раб! — сделав к нему еще шаг, продолжал наседать Цезоний. — Берегись!

Вителлий, однако, возмущенно запротестовал, указывая на висевший у него на шее нагрудный знак полноправного гражданина Рима:

— Нет! Клянусь всеми богами, своей правой рукой клянусь! Пусть я не принадлежу к знати, но мы, плебеи, тоже свободные люди, даже если живем в нищете. Мой отец всю жизнь честно работал в своей обувной мастерской. Когда семнадцать лет назад он отнес меня на мусорную свалку и оставил там, как многие делали в то время со своими детьми, он не нарушил никакого закона. Его к этому вынудила нужда. Для меня, пятого ребенка, у него не было ни места в жилище, ни пропитания. От голодной смерти меня уберегла лишь милость богов. Один лудильщик котлов услышал мой плач и забрал меня с кучи отбросов. Я тоже стал лудильщиком и…

— …И ты надеешься обрести счастье, лудя римские котлы, — перебил юношу Цезоний, на губах которого появилась сочувственная улыбка.

— Именно так, — убежденно проговорил Вителлий.

Лицо Цезония посерьезнело.

— Ты говоришь, что пришел из Бононии. Сколько людей живет в стенах этого города?

Вителлий пожал плечами.

— Тысяч двадцать пять, наверное. Почему ты об этом спрашиваешь?

— И сколько в Бононии лудильщиков?

— Пять или шесть.

— Прекрасно, — кивнул Цезоний, а затем протянул левую руку в сторону юга. — В стенах Рима живет больше миллиона людей, но здесь расположены и целые кварталы лудильщиков, где каждый мастер с завистью поглядывает на соседа, сумевшего заполучить работу. Я уж не говорю о лудильщиках, которые бродят по улицам аристократических кварталов Эсквилина и Авентинского холма, выискивая, не прохудился ли котелок на кухне какого-нибудь патриция. Короче говоря, лудильщиков в Риме тысячи.

Вителлий растерянно поднял глаза. Город, на который он возлагал все надежды, этот город неограниченных возможностей, показался ему вдруг недружелюбным и даже враждебным. Сейчас он охотнее всего поднял бы свой узелок и повернул обратно. Тут же он, однако, услышал вкрадчивый голос Цезония:

— Не бойся. Молодой человек с мышцами Геркулеса и внешностью Гиацинта всегда встретит в Риме улыбку Фортуны. Мудрый Катон сказал однажды, что красивый юноша стоит большего, чем урожай, собранный с поля. Поверь мне, он был прав.

С этими словами Цезоний положил руку на бедро юноши. Вителлий инстинктивно отшатнулся. Словно не заметив этого, Цезоний встал рядом так, что теперь оба они смотрели в одном направлении.

— Надо только веселее смотреть на жизнь! — Цезоний взмахнул рукой, словно приглашая следовать за собой. — Еще прежде, чем на Палатине загорятся огни храма богини Луны, здесь, у стен города, соберутся на склоне дня все те, кому Юпитер и Венера отказали в счастье быть любимыми. Ты сам увидишь, что люди, которым приходится покупать любовь, в большинстве своем весьма состоятельны. Это всадники с узкими пурпурными полосками на туниках и даже сенаторы, которых легко отличить по пурпуру их тог. Те, кто приходит к этому мосту, либо покупают, либо оказываются купленными.

Цезоний заметил смущение, явно написанное на лице юного Вителлия, и осторожно поинтересовался:

— Ты никогда еще не знал блаженства, которое даруют нам Венера и Купидон? Вокруг тебя никогда не обвивались стройные ноги какой-нибудь женщины? Ты никогда не ощущал приникающие к тебе твердые бедра мужчины?

Вителлий покачал головой, одновременно жадно приглядываясь к красочной толпе, окружавшей их. Вокруг было множество женщин, способных затмить своей красотой даже солнце. У одной из них, стоявшей с непокрытой головой, были чудесные золотисто-рыжие волосы, а ее шелковая туника своим покроем еще более подчеркивала все достоинства фигуры. Когда к ней приближался какой-нибудь мужчина, она, опустив руки на бедра, начинала с улыбкой поворачиваться из стороны в сторону. Полный, слегка обрюзгший римлянин, явно не привыкший считать деньги, подошел к красавице и приоткрыл тунику на ее груди, словно желая убедиться, что содержимое и впрямь отвечает упаковке.

— Это Цинтия, — шепнул юноше Цезоний. — За свою любовь она требует два золотых аурея, на которые ты мог бы спокойно прожить целый год. Поверить трудно, но находится немало дураков, круглых дураков, охотно готовых платить ей. Не за ее красоту. В Риме достаточно красавиц, услуги которых можно купить за медный асс. Нет, они готовы платить, потому что Цинтия — жена одного из влиятельных сенаторов. Тем не менее женщина — это только лишь женщина. Не думаешь же ты, что положение делает ее чем-то лучше других?

Несколько мгновений Вителлий молчал, а затем проговорил:

— Разве в Риме уже не действует закон, карающий супружескую неверность?

Цезоний рассмеялся.

— Дорогой мой, в Риме разрешено все что угодно. А если что-то недвусмысленно запрещено, то всегда находится подходящий закон, снимающий этот запрет. Как божественный император Калигула смог сочетаться браком со своей сестрой Друзиллой, хотя это запрещено законом, так и Цинтия может нарушать супружеский долг, да еще и получать плату за это. Чтобы избежать преследования властей, она обратилась к эдилам с просьбой внести ее в списки проституток и аккуратно платит положенный за это налог. Так поступают многие аристократки. Говорят, будто даже их мужьям приходится платить за проведенную с женой ночь.

— И все же, клянусь Венерой и всеми богами Рима, — воскликнул потрясенный услышанным Вителлий, — никогда еще я не видел такой привлекательной женщины!

— Возьми под уздцы свое сердце и научись сдерживать его порывы! — засмеялся Цезоний. — Не пристало мужчине вгрызаться зубами в первое же подвернувшееся красивое спелое яблоко. Прежде всего, друг, да будет тебе известно, что наивысшее наслаждение доставляют нам не эти размалеванные красавицы. Нет, Купидон, сын Венеры, утверждает, что его дают существа одного с нами пола. В каждой женщине таится дочь Даная, готовая в первую же брачную ночь убить своего мужа. Те дочери Венеры, которых ты видишь здесь, не пользуются кинжалами, хотя кое-кто из них и прячет за поясом такие серебряные игрушки. Нет, позволив тебе сделать свое дело, они убивают тебя презрением. Озолоти женщину, и она лишь усмехнется с состраданием. Мужчина же, которого ты вознаградишь, станет на всю жизнь твоим другом.

Слушая Цезония, Вителлий разглядывал окружавшую их толпу. Среди готовых предложить свои платные услуги было по меньшей мере столько же мужчин, молодых и почти совсем детей, сколько и женщин. Влиятельные политики и крупные торговцы приходили сюда в сопровождении двух, а то и четырех рабов. Выкрикивая: «Дорогу важному господину!», они прокладывали ему путь сквозь густую толпу. Один из таких господ остановился на мосту, окинул Цезония и Вителлия пренебрежительным взглядом и проговорил, обращаясь к своему рабу:

— Помоги мне облегчиться!

Поклонившись, раб подобрал край туники своего господина и осторожно извлек на теплый весенний воздух предмет его мужского достоинства. Моча плотной струей полилась в воды Тибра. Если не считать Вителлия, вряд ли хоть кто-нибудь обратил внимание на такое поведение.

Сквозь толпу двигались и сопровождаемые рабами колесницы. По большей части колесницы эти были одноосные, и запряжены в них были мулы. Боковые стенки под защищавшими от солнца балдахинами представляли собой раздвижные занавески. Когда занавески раздвигались, можно было быстрым взглядом окинуть обнаженное тело женщины, лениво отмахивавшейся от внимания зевак.

— Это самые дорогие шлюхи Рима, — сказал Цезоний, проследив за полным любопытства взглядом Вителлия. — Каждая из них считает ниже своего достоинства даже ногой ступить на пыльную мостовую Виа Фламиниа. Не встретишь ты их и в дешевых лупанариях по соседству с Большим цирком. Каждой из них принадлежат дома в лучших кварталах города, дома, в которые можно войти с одной улицы, а выйти на другую.

Продолжая говорить, Цезоний не переставал раскланиваться во все стороны, посылать воздушные поцелуи и временами почтительно произносить приветственное «Ave!». Темноволосого юношу, потягивавшего из меха красное фалернское вино, Цезоний поцеловал в щеку. Должно быть, он и впрямь хорошо известен здесь, подумал Вителлий, и в этот момент какая-то тень заслонила его от лучей заходящего солнца. Вителлий поднял глаза.

По божественному соизволению Пана, даровавшего такой удивительный вечер, чуть ли не прямо над головой Вителлия возносился паланкин, в котором с царственным видом восседала светловолосая женщина — чудесное видение, словно явившееся сюда со строк элегий великого Овидия. Восемь одетых в красное рабов держали на плечах позолоченные жерди паланкина. Красавица сидела на голубой, расшитой золотом бархатной подушке. Одета она была в аметистового цвета тунику без рукавов, в вырезе которой виднелась обнаженная тугая грудь, более крупная и более соблазнительная, чем у греческой богини Афродиты, статуи которой приходилось видеть Вителлию. Соски красавицы были позолочены, а на самых их кончиках сверкали бриллианты. Как будто стремясь еще более подчеркнуть все это великолепие, она, опираясь на локоть, с улыбкой высунулась из паланкина, так что щедрые дары, полученные ею от Венеры, оказались, словно спелые виноградные грозди, прямо перед глазами Вителлия. Он почувствовал, как кровь застучала в висках.

— Привет тебе, Цезоний! — прозвучал над его головой голос красавицы.

— Привет и поцелуй, прекрасная Лициска! — ответил Цезоний. — Да приведет красота твоей груди вновь в дрожь весь Pax Romana, весь Рим и окружающие его земли!

— Это при том условии, что у вражеских полководцев иные, чем у тебя, склонности, — засмеялась Лициска и, кивнув в сторону Вителлия, добавила: — Прекраснейшего из твоих друзей ты, я вижу, до сих пор скрывал от меня…

— Да покарает меня Меркурий, если я лгу, — перебил ее Цезоний, — но прошло всего лишь несколько мгновений с тех пор, как я впервые увидел этого юношу. Имя его Вителлий, ему исполнилось ровно семнадцать весен, и он прибыл сюда из Бононии. Хочет найти здесь работу лудильщика.

— Ты ищешь работу, юный красавец? А я-то решила было, что тебя привела в Рим жажда наслаждений. Сейчас город переполнен приезжими изо всех провинций. Флоралии, праздник богини цветов Флоры, донесли свой зов до самых дальних уголков империи. Все же мне кажется, прекрасный бонониец, не ради охоты на зайцев и козочек проделал ты столь дальний путь, а ради танцовщиц в театре, которые так искусно сбрасывают одежды перед зрителями.

Вителлий покраснел. Нет, нет, конечно же нет, хотел он ответить, но не смог произнести ни слова. Его словно завораживал сам вид этой женщины. Словно в трансе, он услышал голос Лициски:

— Послушай, Цезоний, такого застенчивого юноши мне еще никогда в жизни не приходилось встречать. Скажи, мужчина ли он вообще? Или он разделяет в любви твои вкусы?

— Это известно одним лишь богам, — пожав плечами, ответил Цезоний. — Тебе лучше спросить об этом у него самого.

Лициска протянула руку и провела ею по жесткой шевелюре Вителлия. Он поднял глаза. Эта женщина, лет на десять, самое большее, старше, чем он, пробудила в юноше неведомые ему доселе чувства.

— Ты нравишься мне, красавец из Бононии, — сказала Лициска, продолжая ерошить волосы Вителлия. И, увидев появившуюся на его лице смущенную улыбку, добавила: — Иди ко мне!

Словно по команде, один из рабов оказался рядом с Вителлием и, сложив руки в некое подобие ступеньки, жестом пригласил его подняться наверх. Вителлий взглянул на Цезония, который, ободряюще кивнув, поднял узелок юноши и бросил его в паланкин. Одним движением Вителлий оказался наверху и сел напротив Лициски. Она махнула рукой, указывая в сторону города, и паланкин без единого звука пришел в движение.

— Salve, прекрасная Лициска! — крикнул вдогонку Цезоний. — Да усыплет Флора твой путь цветами!

Несколько мгновений женщина молча смотрела на сидевшего напротив юношу, а затем спросила:

— Ты римский гражданин?

— Да, конечно, — поспешил ответить Вителлий. И почтительно добавил: — Госпожа… Я был внесен в списки во время прошлогодней переписи.

— Зови меня Лициской, — сказала красавица.

— Да, госпожа.

— Ты первый раз в Риме? — засмеялась Лициска.

— Да, — ответил Вителлий. — Да, Лициска.

Вителлий не только впервые был в Риме, он впервые в жизни покинул Бононию, впервые в жизни оказался один, предоставленный самому себе, на чужбине. Впервые в жизни он сидел в паланкине, с трудом сохраняя равновесие на покачивающемся сиденье. Впервые в жизни напротив него была женщина, подобных которой ему никогда не приходилось встречать. Прекрасная, как рожденная из морской пены Афродита, она предлагала свои прелести ему, лудильщику Вителлию, никогда еще не спавшему с женщиной.

Словно прочитав его мысли, Лициска, опустив руку на плечо юноши, проговорила:

— Ты растерян, я вижу. Я почти уверена, что ты никогда еще не вводил женщину в спальню, не видел, как она снимает с себя тунику, а затем и нижнее белье.

— Клянусь богами, это так, — перебил ее Вителлий.

— Тут нечего бояться, — успокаивающе проговорила Лициска. — Это же самая естественная вещь на свете.

— Да, госпожа, — ответил Вителлий. И тут же добавил: — Лициска.

— Если хочешь, красавец бонониец, сегодня ночью я сделаю тебя мужчиной.

Эти слова прозвучали для Вителлия дробью барабана глашатая, возвещающего на рыночной площади о присоединении к Риму новой провинции. Жадно глядя на молочно-белую грудь, он видел в своем воображении фантастические картины, так часто в последние годы лишавшие его сна. Лициска отодвинула занавеску паланкина, мечтательно вглядываясь в сумерки. Мимо них проплывали роскошные сады и парки: украшенные плющом искусственные гроты словно приглашали к ночным забавам, погруженные в тишину дорожки окаймлены были шпалерами роз, темными кипарисами и пиниями, светло-серебристыми оливковыми деревьями и олеандрами. Лициска начала вполголоса декламировать стих Горация:

Как быстро молодость от нас уходит, друг, Уносит силу, красоту… И вдруг Морщины ждут нас, седина и тот Сон смертный, что покой навек нам принесет.

Внимание Вителлия привлекло огромное здание, стоявшее по правую сторону от дороги. Оно имело форму круга не менее ста метров диаметром. Перед входом стрелами рвались к небу высокие кипарисы, а вершина постройки была увенчана сверкающей позолотой фигурой.

— Это мавзолей божественного Августа, — объяснила Лициска и, взглянув на потрясенного Вителлия, продолжала: — Напротив входа расположена урна с прахом божественного. В этом же здании покоятся Гай и Люций, племянники Августа, Ливия, его жена, Октавия, его сестра, бесстрашные Друз и Германик, императоры Тиберий и Калигула. — После задумчивой паузы она добавила: — Когда-нибудь там упокоится и пепел Клавдия.

— Да пребудет с ним милость богов, — сказал Вителлий.

— Ты приверженец императора? — поинтересовалась Лициска.

— Он наш властелин.

— Ему пятьдесят восемь лет, и у него изо рта текут слюни, как у дряхлого старца.

— В Бононии рассказывают, — осторожно заговорил Вителлий, — что император не вполне уже владеет рассудком и что управление государством находится в руках его вольноотпущенников Нарцисса, Каллиста и Палласа, но прежде всего его жены Мессалины…

— А что говорят о Мессалине? — пожелала знать Лициска.

— Судя по всему, она так же прекрасна, как и страшна. Говорят, что она одновременно и самая любимая, и самая ненавидимая женщина Рима.

Вителлий заметил огонек, вспыхнувший в глазах Лициски. Наивный, как любой семнадцатилетний провинциал, он, почувствовав интерес Лициски, окончательно распустил язык.

— Говорят, она лишила покоя больше людей, чем мы потеряли, завоевывая Британию и Мавританию. — Вителлий засмеялся. — И еще говорят, что вся пожарная стража Рима, все семь тысяч человек вместе с Кальпурнием, их командиром, горой стоят за нее.

— Продолжай, — проговорила Лициска. — Расскажи, что еще говорят о Мессалине в Бононии.

— Ну, до моих ушей доходило не так уж много. Я слыхал только то, что рассказывали женщины, приходившие в мастерскую со своими кастрюлями и котелками. Хотя погоди… Они рассказывали еще о смертельной вражде, которую питают друг к другу Мессалина и Агриппина. По слухам, Агриппина хотела бы подчинить своему влиянию императора и, может быть, даже стать его женой, устранив Мессалину. Правда, она его племянница, но они последние прямые потомки Юлия, а у Агриппины есть сын…

— Замолчи! — прервала юношу Лициска. — Народ слишком много говорит о тех вещах, которые ему и знать-то не следовало бы.

Движение на улицах становилось все оживленнее, однако ясно было, что скоро уже темнота положит ему конец. Ворота общественных и частных парков были по случаю флоралий украшены цветами и зелеными ветками. Цветочные ковры, изображавшие мифологические сцены, давали людям повод для восхищения или критики. На Часах Августа, гигантской, единственной в своем роде по размерам клепсидре, уже загорелись факелы. Даже по ночам каждый римлянин должен был иметь возможность следить за ходом времени. По левую сторону от дороги видны были Термы Агриппы, зятя божественного Августа. Чтобы снабжать водой эти купальни, выстроен был водопровод длиною в двадцать два километра, вдоль гигантских акведуков которого Вителлий шел последний отрезок своего пути в Рим.

— Дорогу носилкам божественной владычицы! — услышал Вителлий возглас одного из рабов, несших паланкин. Вителлий взглянул на Лициску, успокаивающе улыбнувшуюся в ответ.

— Рабы тоже любят иногда пошутить, тем более что это помогает им прокладывать себе путь.

Лициска задернула синие бархатные занавески, защищая себя и своего гостя от любопытных взглядов. Лишь посередине она оставила узкую щель, позволявшую наблюдать за сутолокой улиц великого города. На Форуме Юлия звуки цимбал и арф смешивались со все нараставшим гомоном толпы. Стоявшая напротив базилика Эмилия, старейший торговый и судебный центр Рима, была переполнена людьми, пришедшими сюда со своими узелками, чтобы на время флоралий получить бесплатную крышу над головой. Темно-красный мрамор отлично сберегал жар, накопленный за день. Внимание Вителлия привлекли сотни беломраморных статуй, установленных здесь, чтобы почтить память выдающихся государственных мужей Рима.

Рабы, несшие паланкин, с трудом продвигались к Форуму, где в чаду жаровен и потрескивающих факелов кипела жизнь, которая во всем мире принесла Риму прозвище «Второй Вавилон». Более чем сто лет назад божественный Цезарь отправил сюда сражаться друг с другом триста двадцать пар гладиаторов. И уже девяносто лет миновало с тех дней, когда Цезарь после своего знаменитого послания сенату, состоявшего всего из трех слов «Veni, vidi, vici» (то есть «Пришел, увидел, победил»), устроил здесь длившийся много дней пир для двадцати тысяч гостей. С тех пор изо дня в день здесь собирались бездельники и бродяги, любители поболтать, изнывающие от скуки, нищие и ростовщики, игроки и публичные девки, смешиваясь с почтенными сенаторами, знаменитыми ораторами, банкирами и судьями, маклерами и весталками.

У базилики Юлия, где время от времени сто восемьдесят судей рассматривали самые громкие дела Рима, рабам с трудом удавалось проталкиваться сквозь толпу, так что паланкин продвигался черепашьим шагом. Неожиданно появившаяся снаружи рука скользнула под занавеску, коснулась тела Лициски и начала старательно ощупывать его. Лициска не только не препятствовала этому, но, кажется, даже получала удовольствие. Когда пальцы незнакомца коснулись ее пышной груди, снаружи прозвучал хрипловатый голос, произнесший «Лициска!», и занавеска рывком отодвинулась.

— Сульпиций Руфус! — радостно воскликнула Лициска. — Я так и знала. Подобная хватка может быть только у гладиатора.

Увидев Вителлия, Сульпиций широко ухмыльнулся и осветил своим факелом внутренность паланкина. Без малейшего смущения Лициска объяснила:

— Это Вителлий. Он прибыл из Бононии, и я подобрала его на мосту через Тибр.

— Приветствую тебя, юноша, — размашисто взмахнув рукой, произнес Сульпиций и, повернувшись к Лициске, продолжал: — Весь мир стекается сегодня в Рим, все забито приезжими. Счастлив тот, кому удается найти крышу над головой. Большинству придется ночевать под открытым небом.

— В этом доля и твоей вины, — ответила Лициска. — Бои твоих гладиаторов собирают все большие толпы людей. — Повернувшись к Вителлию, она пояснила: — Мой верный друг Сульпиций Руфус руководит самой большой в Риме школой гладиаторов, его ретиарии прославлены во всей империи. Никто не владеет трезубцем и сетью так, как они.

Сульпиций Руфус сделал шаг назад и поднес факел к стене, на которой виднелась сделанная красной краской надпись. Лициска неторопливо прочла: «Пятьдесят гладиаторов, обученных Сульпицием Руфусом в гладиаторской школе Тиберия Клавдия Нерона Германика, в первый день флоралий встретятся в Большом цирке с таким же количеством бойцов из школы Нигидия Майюса. Честь и слава Сульпицию Руфусу!»

Лициска захлопала в ладоши.

— Мы все придем и громкими криками будем поддерживать идущих на смерть.

Руфус снова подошел к паланкину.

— Не хочешь ли посетить Cena Libera… Вольную Вечерю? Я как раз направляюсь туда. Можешь взять с собой и этого юношу. Для всех нас это было бы большой честью.

Несколько мгновений Лициска колебалась. Вольная Вечеря устраивалась накануне больших гладиаторских боев. В преддверии близкой смерти (но, может быть, и громкой победы, которая могла принести свободу и даже богатство) гладиаторы возмещали недели и месяцы тяжкого труда, которому сопутствовало воздержание от вкусной еды, вина и женщин. На Вечере могли присутствовать и посторонние. Влекло их туда стремление пощекотать нервы. Зрелище умирающего на арене гладиатора само по себе было привычным и не представляло ничего особенного, но совсем иное дело увидеть его пытающимся заглушить отчаяние вином или женскими ласками. Такую возможность Лициске упускать не хотелось.

— Хорошо, — сказала она, протягивая руку к Вителлию, — мы придем.

Школа гладиаторов располагалась у подножия Авентинского холма. Руфус вместе с обоими своими рабами шел впереди паланкина Лициски. Размахивая факелами, рабы прокладывали дорогу сквозь толпу. Многие узнавали Сульпиция Руфуса и, хлопая его мимоходом по плечу, восклицали: «Да будут Марс и Фортуна благосклонны к тебе!», «Задай хорошенько этим изнеженным помпеянам!» или «Дай нам увидеть побольше крови!» Руфус благодарил их, поднимая сцепленные руки над головой. Судя по всему, в Риме он пользовался популярностью, хотя и не большей, чем какой-нибудь известный актер или хозяин борделя.

Перед школой гладиаторов — длинным трехэтажным зданием, в выходившей на улицу стене которого было всего лишь несколько маленьких окон, — столпились сотни людей. По большей части это были женщины и совсем еще юные девушки. Ярко размалеванные и не слишком скромно одетые, они, громко выкрикивая имена гладиаторов, пытались пробиться внутрь. Два бритоголовых темнокожих раба, каждый ростом чуть ли не с колосса мемносского, с бесстрастными лицами преграждали вход полным разочарования римлянкам.

Судорожно всхлипывая и с мольбой протягивая руки, какая-то сорокалетняя матрона, наверняка уже успевшая свести в могилу своего мужа, выкрикивала: «Возьми меня, Пугнакс, пока ты все еще среди живых!» Другая, по щекам которой стекала размытая слезами краска, скулила: «Цикнус, Цикнус, властелин женских душ, воткни в меня свое копье, прежде чем кто-то пронзит тебя самого!» А третья — лет, может быть, двадцати, с уложенной в виде башни прической — вздыхала, закрывшись руками: «О Мурранус, врачеватель душ ночных бабочек. Никогда больше не усну я в покое и мире».

В жаждущей острых ощущений толпе было немало праздных зевак, всегда стремящихся туда, где можно бесплатно попировать и покутить. Больше всего, однако, было женщин, которые, понимая, что, быть может, в последний раз видят своих идолов, хотели отдаться им. Вид происходящих перед глазами многих тысяч людей схваток не на жизнь, а на смерть странным образом стимулировал сексуальные потребности женщин. Разделить ложе с удачливым ретиарием или фракийцем было жизненной мечтой почти каждой римлянки и многих римлян. Рабам, занимавшимся уборкой в школе гладиаторов, приходилось каждую неделю стирать со стен непристойные картинки, намалеванные жаждущими любви женщинами.

— Прочь с дороги, вы, пьяницы и шлюхи! — крикнул Сульпиций Руфус, направляясь к обрамленному колоннами порталу здания.

Толпа расступилась перед размахивавшими факелами рабами. Паланкин опустился на землю. Лициска раздвинула занавески, и в рядах ожидающих перед входом послышались перешептывания. Вителлий с любопытством огляделся вокруг.

— Пойдем, — сказала Лициска, беря юношу за руку.

В зале при входе, празднично освещенном и украшенном цветами, рабы из числа домашней прислуги обрызгивали входящих смешанной с шафраном водой. На пороге внутреннего дворика привезенные из Александрии рабы, прислуживавшие за столом, поливали руки гостей ледяной водой. Следуя примеру Лициски, Вителлий протянул руки, затем стряхнул воду с ладоней и вытер их о курчавые волосы подбежавшего к нему маленького темнокожего александрийца.

В расположенном под открытым небом и окруженном колоннами дворе, в иное время служившем для упражнений и тренировочных боев, были расставлены подковой длинные, покрытые белым полотном столы. Вителлий зачарованно смотрел на шумное сборище мускулистых, в большинстве своем бородатых мужчин — их было, должно быть, больше сотни, — содрогаясь при мысли о том, что завтра к этому же часу многие из них будут уже мертвы. Зарубленные, заколотые, забитые до смерти… Вителлий судорожно сглотнул.

— Эй вы, пожиратели полбы! — рявкнул Руфус. — Глядите, я привел к вам прекраснейшую из женщин Рима.

Галдящая толпа начала умолкать, и постепенно воцарилась полная тишина. Все смотрели на Лициску, которой явно по душе было такое внимание. Внезапно один из гладиаторов ударил своим кубком о стол, его примеру последовал другой, затем еще и еще один, а через мгновение уже сотня кубков стучали по доскам столов. Лилось вино, летели на пол тарелки, переворачивались блюда с фруктами и вазы с цветами. Затем овация понемногу утихла, и Руфус проводил Лициску и Вителлия к одному из лож в торце стола, на которых римляне имели обычай возлежать во время пира. Затем он поднял правую руку, подавая знак музыкантам. Одетые в красное рабы заиграли на табиях — духовых инструментах, издававших звуки, подобные звуку гобоя. Их ритм подхватили цитры, звучавшие подобно ксилофонам. В такт музыке из темного прохода между колоннами начали, танцуя, появляться прелестные римлянки, каждая из которых почитала за честь усладить последние часы гладиатора.

Лициска возлегла на пиршественное ложе. По правую руку от нее разместился Сульпиций Руфус, а по левую — Вителлий.

— Большинство из них, — проговорил, устроившись поудобнее, Руфус, — со времени последних ид не встречались, согласно обычаю, ни с одной женщиной. Сейчас тем придется это почувствовать.

Одни из женщин почтительно целовали идущим на смерть руки, другие с покорным видом обнимали их ноги. Обреченные на смерть реагировали по-разному. Одни, впившись губами в шею своей почитательницы, готовились уже сорвать тонкую тунику с ее тела, другие сладострастно тискали готовые отдаться им тела, и лишь немногие оставались равнодушными или даже отталкивали поклонниц. Один грубо ударил какую-то красивую римлянку прямо в лицо так, что из ее носа потекла алая струйка крови. Многие, взвалив, словно мешок с мукой, своих поклонниц на плечо, несли их по узкой деревянной лестнице на веранду, откуда многочисленные двери вели в тесные каморки, в каждой из которых обитали два гладиатора. Это было разрешено и каждый раз приветствовалось аплодисментами и одобрительными криками собравшейся во внешнем дворе толпы.

Похотливые возгласы мужчин, вздохи и стоны женщин производили на Вителлия отталкивающее впечатление, Лициска же явно забавлялась всем этим. Руфус лаконично заметил:

— Подождите, пока они покончат с едой и Вакх окончательно затмит им мозги. Вот уже несколько недель парней держали на одной ячневой каше, но зато поглядите, какие у них мускулы!

Только сейчас Вителлий заметил, что в темноте колоннады, скрывающей их от взглядов, стоят сотни людей, жаждущих полюбоваться пиршеством. Они проталкивались вперед, шушукаясь и указывая пальцами на гладиаторов, среди которых у толпы явно были свои фавориты. Другие же обреченные на смерть вызывали лишь не слишком искреннее сострадание. Уже сейчас ясно было, каким в случае их поражения будет решение собравшихся вокруг арены зрителей — большой палец книзу, смерть. Уже в течение нескольких дней рядом с Circus maximus, Большим цирком, принимались ставки на жизнь любого из гладиаторов. Фаворитом был Сцилакс, ставки на победу которого принимались в отношении 1: 20. Этот гладиатор одержал уже двадцать девять побед. Двадцать пять противников были убиты им, троим даровал жизнь император, а одному — зрители.

Прозвучал пронзительный сигнал труб. Сегодня он призывал не к смертному бою, а к началу пиршества. Юный бонониец поднял взор. Рабы-египтяне внесли огромный, размерами не меньше стола, поднос, в центре которого стояла на коленях женщина, изображавшая распустившего хвост павлина. Отодвинув посуду, поднос поставили на стол, великолепный павлин поднял крылья, и из-под отливающего синевой оперения появились серебряные чаши, наполненные самыми изысканными яствами из всех провинций Римской империи. Печень рыбы-попугая, гарнированная перепелиными яйцами, политые молоками мурены языки фламинго, мозги павлинов и фазанов в приправе из темных оливок, запеченные лесные совы, политые расплавленным медом и посыпанные маком, красная икра различных рыб, населяющих царство Нептуна от Парфии до Ворот Геркулеса. Это была, однако, лишь предварительная закуска.

Вителлий пробовал поданные блюда скорее из любопытства, чем с аппетитом. Когда еще ему представится случай побывать на подобном пиру? Руфус шикнул на раба, старательно следившего за тем, чтобы опустевшие тарелки гостей немедленно заменялись полными, и повернулся к Вителлию и Лициске:

— Не увлекайтесь, это только первая из семи перемен блюд.

— Воистину замечательная вечеря! — воскликнул Вителлий, но тут же умолк, сообразив, что его оценку происходящего вряд ли можно назвать удачной.

Ели и пили гладиаторы по-разному, как разными были и их характеры. Одни поспешно запихивали деликатесы в обрамленные бородами рты, не успевая их прожевывать, давясь, икая и даже не понимая толком, что же глотают. Другие лишь едва притрагивались к роскошным яствам. Мысли о том, что им вскоре предстоит, отбивали у них всякий аппетит, и они старались заглушить тревогу ожидания все новыми и новыми кубками вина.

Музыканты, стремясь поднять общее настроение, играли все громче и быстрее. Между тем пришла очередь перемены блюд, и на столе появился огромный кабан, зажаренный на углях до золотисто-коричневой корочки. Украшал его воткнутый в спину трезубец, такой же, какими пользовались на аренах ретиарии. Подошедший к столу повар вырвал трезубец, и из образовавшегося отверстия с шипением хлынул горячий пар. Взяв в руки меч, повар взмахнул им наподобие палача и разрубил кабана пополам. Среди дымящихся облаков пара из одной половинки посыпались поблескивающие кровяные и ливерные колбаски, запеченные гранаты и отваренные дамасские сливы. Вдоль столов прокатилась волна шума. Кое-кому зрелище слишком уж явно напомнило о том, что завтра могло произойти с каждым из них. Некоторые блевали прямо на стол, другие выплевывали съеденное в подолы своих спутниц. Все было, однако, готово и к такому повороту событий. Рабы подбегали с подносами, на которых лежали пропитанные настоем мяты платки. Некоторые утирались ими, другие же без стеснения позволяли рабам себя облизывать.

Напротив Вителлия сидел, застыв, словно окаменелый, могучий, смахивающий на медведя гладиатор. Он смотрел прямо перед собой лишенным всякого выражения взглядом, по щекам его струились слезы. Следующим блюдом была птица, и раб поставил перед ним тарелку с куриной ножкой, приправленной смоквами и приперченными яичными желтками. Гладиатор, однако, даже не взглянув на блюдо, одним движением руки смахнул его со стола. Слезы продолжали бежать по его лицу. Его соседи за столом недовольно загудели.

Видя, что Лициска и Руфус целиком поглощены беседой, Вителлий поднялся и подошел к плачущему гладиатору.

— Ты боишься смерти? — спросил Вителлий.

Мужчина никак не отреагировал на его слова.

— Ты сильнее любого здесь, — вновь заговорил Вителлий. — Чего тебе бояться?

Медленно, бесконечно медленно мужчина повернул голову, тяжело дыша, посмотрел на Вителлия все еще влажными глазами и, запинаясь, проговорил:

— Сила — это еще не все. Победит ретиарий или нет, решают прежде всего скорость и удача.

— Почему ты не веришь, что Фортуна улыбнется тебе?

— Почему? — повторил гладиатор и обвел рукой шумное застолье. — А вот почему. Каждый из них надеется выжить. В лучшем случае выживет лишь половина. Остальным вонзится в шею трезубец или вскроет потроха короткий меч противника. Их отнесут в морг, где к их телам прикоснутся раскаленным железом, чтобы убедиться, что жизнь окончательно ушла из них.

При этих словах Вителлий непроизвольно дернулся, словно ощутив прикосновение разогретого докрасна железа к своей плоти. Тем не менее он сразу же взял себя в руки и попробовал приободрить гладиатора:

— Если ты будешь верить в свою удачу, ты победишь! Сколько побед ты уже одержал?

Пару мгновений гладиатор молча смотрел прямо перед собой, а затем с горечью ответил:

— Победы! Победы! Я новичок в этом ремесле. Всего один бой. Один раз был побит и один раз пощажен. Собственно говоря, я уже должен быть мертв. Ты понимаешь это?

— Я понимаю, — смущенно пробормотал Вителлий.

Гладиатор испытывал к юноше все большее доверие.

— Я родом из Галилеи. Родители мои — иудеи. При Тиберии они отвезли меня в Рим. Торговец Гортензий принял меня в качестве раба. Два десятка лет я таскал тюки, ящики и бочки, и мой господин всегда был мною доволен. Он разрешил мне жениться на рабыне моего племени. Она умерла, рожая мне дочь. Гортензий тем временем состарился и, желая обеспечить себе спокойную старость, продал свое дело вместе со всем имуществом, включая рабов. У себя он оставил только Ребекку, мою дочь.

— А ты был продан Сульпицию Руфусу? — спросил Вителлий.

— Sic… именно так! Руфус решил, что человек, обладающий такой, как у меня, медвежьей силой, должен стать хорошим гладиатором. Мне же терять было нечего, а в случае удачи я мог завоевать свободу. Что ж, первый бой едва не стал для меня последним.

Какое-то время оба молчали, а затем гладиатор спросил:

— Ты римлянин?

— Нет, — ответил Вителлий, — я родом из Бононии, но обладаю римским гражданством.

— Умеешь ты читать и писать? — спросил гладиатор.

— Нет, богами клянусь, — засмеялся Вителлий. — Я всего лишь лудильщик, воспитанный приемными родителями. Кто бы стал учить меня всему этому?

— Ладно, — проговорил гладиатор, — зато у тебя достаточно разума, и ты умеешь им пользоваться. Я попрошу тебя об одной услуге. Если завтра я упаду, пронзенный чьим-то трезубцем, пойди к Гортензию, который живет на улице Бакалейщиков в четвертом округе города, и спроси там Ребекку. Отнеси ей весть о моей смерти, но постарайся не причинять ей излишней боли. Скажи ей, что любовь моя останется с нею и после того, как я уйду в загробный мир. И еще скажи, что она была счастьем и гордостью всей моей жизни. Скажи ей… хоть это и неправда… что я шел на смерть без страха.

При этих словах слезы вновь потекли по его лицу.

— Ты не умрешь, — попытался утешить гладиатора Вителлий. — Ты одержишь блестящую победу, и Руфус дарует тебе свободу!

Гладиатор вытер рукой слезы.

— Да благословят тебя боги!

— Как тебя зовут?

— Веррит.

— А меня Вителлий, — сказал юноша, и каждый из них дружески сжал рукой предплечье другого.

— Иди сюда, красавец из Бононии, — позвала его Лициска, успевшая уже расстаться с Сульпицием Руфусом. — Посмотрим на сирийских танцовщиц. Наполни наши кубки!

Семеро завернутых в белые накидки девушек начали покачивать бедрами в такт жалобной мелодии — зрелище, способное вывести из равновесия не только прибывшего из провинции юношу.

— Finis! — рявкнул один из совсем уже опьяневших гладиаторов. — Конец!

И тут же все, стуча кубками по столам, заорали:

— Finis! Finis! Finis!

Крик этот послужил как бы сигналом для Лициски. Вскочив на стол, она сорвала с головы светлый парик, из-под которого показались ее собственные длинные темные волосы. Стук кубков обреченных на смерть становился все быстрее и громче. Лициска изгибалась в такт этому стуку. Одним коротким движением она сорвала с себя одежду. Послышался восторженный вопль, и гладиаторы, все громче стуча кубками, начали ритмично выкрикивать какое-то слово, разобрать которое Вителлию никак не удавалось. Обнаженная Лициска, стройная, гибкая и вызывающая, сладострастно извивалась перед жадными глазами обреченных. Только сейчас Вителлий понял наконец, что выкрикивают гладиаторы: «Мес-са-лина! Мес-са-лина! Мес-са-лина!»

«О боги, — мелькнуло в голове юноши, — Мессалина, супруга императора!»

Не в силах собраться с мыслями, он смотрел на эту пляшущую богиню, видел ее длинные волосы, падающие на колышущуюся грудь, белые пальцы, прикрывающие лобок, и слышал смеющийся голос, произнесший в паланкине: «Если хочешь, красавец бонониец, сегодня ночью я сделаю тебя мужчиной».

Мессалина! Вителлий вскочил на ноги и, растолкав окружающих, выбежал через освещенный портал за стены гладиаторской школы. Через мгновение он растворился в шумной многотысячной толпе.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Улицу Бакалейщиков Вителлий нашел с немалым трудом и лишь после долгих расспросов в Субуре, густонаселенном и пользующемся не слишком хорошей репутацией округе Рима. Похвастаться этот округ мог, пожалуй, только одним: здесь почти сто пятьдесят лет назад родился божественный Цезарь. Улица Бакалейщиков находилась восточнее главной улицы Субуры и была совсем узенькой — даже тележка, запряженная осликом, не смогла бы проехать по ней, поскольку мелкие торговцы раскладывали свои товары как на бордюрах, так и в неглубоких водостоках. Помимо бакалеи и всяческой зелени, здесь можно было купить чечевицу и орехи, виноград и сливы, хлеб и булочки, инструменты и домашнюю утварь. Торговля сопровождалась невероятными шумом и гамом. В Риме конкуренция была намного больше, чем в Бононии, и Вителлий безрадостно отмечал, сколько здесь у него соперников, собратьев по ремеслу.

— Милый юноша, — обратилась к нему какая-то сильно растрепанная женщина, — в моем термополии, харчевне, где подают горячие закуски, ты можешь за один асс выпить, за два асса поесть, за три — получишь мою любовь, а за четыре — в придачу к ней еще и кубок искрящегося фалернского.

Сердитым взмахом руки Вителлий отверг предложение, хотя и чувствовал, что проголодался. Со вчерашнего роскошного пира у него и крошки во рту не было. После ночи, проведенной на Форуме Юлия среди тысяч паломников и просто любопытных, пришедших в Рим, чтобы увидать флоралии, ночи, которую Вителлий провел, подложив вместо подушки под голову свой узелок, перекусить в каком-нибудь термополии было бы очень даже неплохо. Эти заведения, где можно было наскоро перекусить, были сейчас в Риме чем-то вроде последнего крика моды, причем питались там стоя, а не возлежа, как пристало по римскому обычаю, — не помогали даже фривольные намеки хозяек этих заведений. Вителлий должен был, однако, экономить каждый асс. В его кошельке было ровно шестьдесят серебряных сестерциев, равноценных ста пятидесяти бронзовым ассам. Ни единого лишнего асса, чтобы растрачивать их в термополиях.

Начав расспрашивать об ушедшем на покой торговце Гортензии, Вителлий узнал, что тот живет немного дальше, как раз напротив постоялого двора. Привратник у постоялого двора встретил Вителлия дружелюбно, полагая, что юноша с узелком, возможно, окажется его постояльцем. Услышав, однако, что незнакомец разыскивает Гортензия, он молча, пренебрежительным движением указал на расположенное напротив трехэтажное здание с настолько узким фасадом, что на первом этаже хватило места только для двери и одного окна. На стене между ними виднелся выписанный поблекшими уже буквами прейскурант торговца:

I модий* ржи III сестерция

I мера фалернского вина I сестерций

I хлебец II асса

I сыр I асс

Финики I асс

Лук I асс

Дверь была открыта, как и повсюду в это время года. В полутьме низенькой комнаты Вителлий разглядел седобородого старика.

— Приветствую. Ты, наверное, и есть торговец Гортензий? — спросил Вителлий и, не получив никакого ответа, продолжал: — Я пришел по поводу Веррита, твоего раба.

Старик кивнул.

— Да, мы уже знаем, что он мертв. Об исходе поединков было объявлено повсюду. Моей вины в случившемся нет.

— Ты не должен был продавать его! — возразил Вителлий.

— Молокосос! — оборвал его старик. — Я получил за него три тысячи сестерциев и пообещал, что, после того как я уйду из жизни, его дочь Ребекка получит свободу. Веррит нашел это справедливым. Эти деньги дадут мне спокойно прожить остаток жизни. — Мгновенье помолчав, он добавил: — Кто ты, собственно, такой? Чего ты хочешь?

— Мое имя Вителлий, я прибыл сюда из Бононии. Волей случая я оказался вчера вечером на Cena libera гладиаторов и познакомился там с Верритом. Он попросил, чтобы в случае его гибели я разыскал Ребекку и передал ей последнее послание от него.

Старик несколько мгновений недоверчиво разглядывал незнакомца, а затем подошел к двери, которая вела в заднюю, еще более темную комнату, и позвал:

— Ребекка!

Тотчас же появилась стройная темноволосая девушка примерно одного с Вителлием возраста. Ее опущенные вниз глаза были сухими, но видно было, что совсем недавно она пролила немало слез. Вителлий судорожно сглотнул.

— Ребекка, — начал он осторожно, — ты уже знаешь о том, что твой отец пал вчера на арене. По воле Фортуны вчера, накануне флоралий, твой отец доверился мне, хотя до этого мы никогда с ним не встречались. Мы были вместе на Cena libera, и он рассказал мне о тебе.

Ребекка посмотрела на Вителлия. Взгляд этой девушки способен был лишить разума. Она была прекрасна, как опечаленная Мельпомена, и юноша пробормотал, запинаясь:

— Твой отец велел сказать, что будет любить тебя и в загробном мире и что ты была счастьем и гордостью всей его жизни. Должен также сказать тебе, что на смерть он пошел без страха.

Несколько мгновений все трое молча стояли в полутемной комнате. Вителлий старался удержать набегавшие на глаза слезы. Ребекка неподвижно смотрела перед собой лишенным всякого выражения взглядом. Наконец она проговорила спокойным голосом:

— Благодарю тебя, незнакомец. Хотела бы я, чтобы мы встретились не по такому печальному поводу, но, раз уж такова воля богов, расскажи мне о последних часах моего отца.

Старик перебил ее:

— Сатурн укрыл его своим саваном. Смерть твоего отца была предначертана, и что пользы долго оплакивать его? Ступай и берись за работу, Ребекка.

Девушка посмотрела на Вителлия, словно ожидая помощи. Он бросил взгляд на строгое лицо старика, а затем проговорил, обращаясь к девушке:

— Мы можем встретиться после того, как ты покончишь со своей работой. — И, повернувшись к старику, добавил: — Против этого, я думаю, ты не станешь возражать?

Ребекка восприняла молчание своего господина как знак согласия.

— Благодарю вас, — произнесла она покорным голосом. — В таком случае мы можем встретиться перед наступлением сумерек на Forum Boarium… Бычьем Форуме перед статуей Пудицитии, богини целомудрия. Salve… будь здоров.

Проговорив это, девушка вышла из комнаты, и Вителлий распрощался со стариком.

По дороге на Бычий Форум Вителлий повстречал одного из многочисленных полунищих гадальщиков, которые, не выпуская из рук клетку с голубем, предлагали прохожим предсказать судьбу. За обработку клиентов гадальщики принимались с многократно выверенной ловкостью, спрашивая дорогу или интересуясь, не родственник ли их собеседник тому-то или тому-то. «Нет? Но подумать только, какое сходство!» Иногда они прямо обращались к будущей жертве со словами: «Уже сегодня вы повстречаетесь с Фортуной, не знаю только еще, где именно».

Уговорить Вителлия было легче легкого. Он жаждал узнать свою судьбу, в данную минуту более неопределенную, чем когда-либо. К гаруспикам, предсказателям судьбы, римляне относились по-разному. Образованные римляне, такие как Цицерон, спрашивали, не ухмыляются ли такие предсказатели, глядя друг на друга при встрече. Императором Тиберием был даже издан эдикт, согласно которому гаруспикам дозволялось делать предсказания только в присутствии свидетелей. Клавдий, с другой стороны, глубоко веровал в предсказания, и в его правление в Риме вряд ли нашлось бы хоть одно высокое должностное лицо, которое при необходимости принять важное политическое решение не обращалось к своему личному гаруспику. Римские полководцы также обращались к предсказателям, чтобы узнать исход предстоящей битвы.

Вителлий отсчитал сестерций. Гаруспик отворил клетку и, вынув голубя, одним взмахом острого ножа отсек ему голову. Хлынула кровь, и гаруспик поднял вздрагивающее обезглавленное тельце вверх, позволяя ей стечь. Привычным движением выдернув перья из подбрюшья голубя, он вспорол его и окровавленными пальцами вытащил внутренности. После этого гадальщик присел на ступеньку у обочины. Вителлий напряженно, хотя и не без отвращения, смотрел на обагренные кровью руки гадальщика.

— Что ты видишь? — спросил нетерпеливо юноша.

Гаруспик поднял голову и мгновение словно бы колебался, глядя на Вителлия прищуренными глазами.

— Кровь я вижу, много крови. — Вителлий вздрогнул. — Но это не твоя кровь, это кровь кого-то другого… хотя и ты в ближайшем будущем окажешься на волосок от смерти. Тебя, однако, спасет женская рука, и ты доживешь почти до пятидесяти лет.

— Не так уж плохо, — обрадовался Вителлий. — А что еще ты видишь, старик?

Гадальщик зажал между большим и указательным пальцами маленький красновато-коричневый комочек.

— Это печень, — объяснил наблюдавшему за ним с отвращением юноше. — Она очень упруга, а на ее нижней стороне ты можешь увидеть две небольшие складки. Это означает, что тебя ждет жизнь, богатая событиями и земными благами. А складки эти указывают на двух женщин, которые предопределят твой жизненный путь.

— Воистину прекрасное предсказание, — просиял Вителлий.

— Да, — ответил гадальщик, — давно мне уже не приходилось видеть таких добрых предзнаменований.

Поблагодарив гадальщика, Вителлий зашагал в сторону Бычьего Форума. Лежавший на левом берегу Тибра, Форум этот был рынком, на котором торговали скотом и плодами земледелия, в праздничные же дни он служил местом встреч людей низших сословий — плебеев и рабов. Ростовщики, судьи и сенаторы забредали сюда лишь изредка. В отличие от буйных сатурналий, в течение семи дней и ночей которых стирались всякие различия между патрициями, плебеями и рабами, в ходе флоралий, праздника цветов и набухания почек, сколь бы он ни был полон распущенности и экстаза, сословные и имущественные различия продолжали строго соблюдаться. Подобных праздников в Риме ежегодно отмечалось до сотни. Во время флоралий повсеместно происходили пьянки, заканчивавшиеся, как правило, массовыми оргиями, которым никто не удивлялся и никто не препятствовал.

Вителлий не спеша миновал Велабрум — квартал, где в будние дни шла оживленная торговля мясом, рыбой, мукой, вином и оливковым маслом. В конечном счете он вышел к Бычьему Форуму, расположенному неподалеку от того места, где стекали в Тибр нечистоты из Cloaca maxima… великой клоаки. Рынок скота с его многочисленными постройками был переполнен людьми, один вид грубо сшитой одежды которых говорил об их скромных достатках. Стараясь отыскать статую Пудицитии, Вителлий оказался рядом с внушительным зданием, которое, как объяснили ему прохожие, служило местом пребывания комиссии, ведавшей снабжением Рима зерном, и было пристроено к храму Цереры, покровительницы земледелия. Статуя Пудицитии оказалась расположенной в сотне шагов от него.

Девушку Вителлий увидел издалека. Сейчас, в золотистых лучах послеполуденного солнца, она показалась ему еще красивее, чем в сумрачной комнате старого торговца.

— Приветствую тебя, Ребекка, — проговорил Вителлий.

— Ave, — застенчиво ответила девушка.

— Зови меня Вителлием, — сказал бонониец. — Я ведь друг тебе.

Сейчас, когда они стояли рядом, Вителлий обратил внимание на то, какой маленькой и хрупкой была эта девушка, почти ребенок. Трудно было поверить, что она способна справляться с работой рабыни.

— О боги, как печален повод нашей встречи, — сказал Вителлий.

Ребекка стояла, глядя себе под ноги. Одета она была в грубую коричневую тунику, едва прикрывавшую бедра, на стройных ногах — легкие сандалии, тонкие ремешки которых зашнурованы на щиколотках.

— Ты не должен обижаться на моего хозяина за резкость, — робко проговорила Ребекка. — Он вовсе не плохой господин. У него доброе сердце, хотя временами он кажется вытесанным из камня.

— Он продал твоего отца в школу гладиаторов. Ведь не добровольно же твой отец пошел туда.

— Он сделал это ради меня. Мой хозяин обещал, что взамен дарует мне в своем завещании свободу. После его смерти я стану вольноотпущенницей. Я смогу выйти замуж, и мои дети будут свободными людьми.

— Дорого же твой отец заплатил за это, — заметил Вителлий.

— Кто мог предвидеть, что, став гладиатором, он не добьется успеха? Никто в нашем округе не мог померяться с ним силой.

— Ему, однако, было больше сорока — почти тот возраст, когда мужчина уже не может стать легионером.

Немного помолчав, Ребекка проговорила:

— Он сделал это ради меня. Своей жизнью он заплатил за мою свободу.

— Свобода… — повторил Вителлий. — Что в ней проку, если ты беден? Посмотри на меня. Я свободнорожденный римский гражданин. Я могу носить тогу, что запрещено делать рабам, только у меня нет тоги, которую я мог бы надеть. Пятнадцать сестерциев платили мне за месяц работы, и на эти деньги я должен был как-то жить. Рабу не приходится об этом заботиться, потому что хозяин обязан обеспечивать его пропитание.

— Но ты можешь сам позаботиться о себе, ты смог покинуть родной город и отправиться в Рим, чтобы начать здесь новую жизнь. Мы же, невольники, принуждены делать то, что угодно нашему хозяину. Если он пожелает выпороть нас, мы должны встать так, чтобы ему было сподручнее сделать это, если он решит продать нас на рудники, мы не вправе даже словом возразить ему. Вся наша жизнь, если не считать немногих положенных и рабам праздников, складывается из работы и унижений, из унижений и работы. В отличие от вас, мы живем без надежды на будущее, наши взгляды обращены к небесам. Многие из нас даже сейчас мечтают о загробной жизни и готовятся к ней.

— Лежа в грязи, можно заглядываться на небо, — проговорил Вителлий.

— Ты видел, как он умер? — спросила внезапно Ребекка. Вителлий покачал головой. — И все же ты знаешь больше, чем рассказал мне. Я хочу знать всю правду. — Ребекка бросила на Вителлия умоляющий взгляд, и юноша опустил голову. — Прошу тебя, я сумею вынести правду, какой бы она ни была.

— Я солгал, сказав, что твой отец без страха шел на смерть. На Cena libera он выглядел совершенно подавленным и даже плакал. Поэтому я с самого утра отправился к цирку. Попасть туда мне, однако, не удалось. Меня не пропустили, объяснив, что все места уже заняты. Похоже, что римляне устремились к цирку еще с полуночи. Я не хотел, тем не менее, оставаться в неведении, поскольку не ожидал ничего хорошего. Тогда я присоединился к группе людей, собравшихся под аркадой цирка и делавших ставки на исход поединков. Около полудня я услышал выкрик: «Поединок 16… ретиарий Пугнакс против ретиария Веррита. Победил Пугнакс… Веррит убит». В первое мгновение я словно окаменел. Потом бросился расспрашивать глашатаев и услышал в ответ, что на арене только что действительно умер человек, которому, наверное, хотелось жить ничуть не меньше, чем всем остальным, но что им пора уже оглашать следующее сообщение. Чуть позже у Либитинских ворот, через которые выносят убитых гладиаторов, я увидел его тело. У него были задеты оба бедра, один глаз затек и налился кровью, но смертельной была глубокая зияющая рана в животе.

— Замолчи! — вскрикнула Ребекка, отвернулась и, закрыв лицо руками, прислонилась к цоколю статуи. Она вздрагивала, как от боли.

Вителлий погладил ее волосы.

— Прости! — сказал он. — Я думал, ты хочешь узнать всю правду.

— Правда жестока, — запинаясь, пробормотала Ребекка, — слишком жестока.

Вителлий положил руку на плечо девушки.

— Я хотел бы помочь тебе пережить этот тяжкий удар судьбы. Я не в силах заменить тебе отца, но я хотел бы стать твоим другом… если ты этого хочешь, конечно…

В этот момент разговор их был прерван. Четверо мужчин в одеждах гладиаторов с громкими возгласами прокладывали себе путь через толпу, грубо отталкивая в стороны и мужчин, и женщин.

Один из них выкрикнул, обращаясь к толпе:

— Видел кто-нибудь молодого парня из Бононии по имени Вителлий? Мы разыскиваем его!

Вителлия охватил страх. Что это может означать? Ребекка тоже почувствовала недоброе и схватила юношу за руку. Они переглянулись. На миг у обоих возникла одна и та же мысль: бежать. Тут же, однако, они сообразили, что это только немедленно привлекло бы к ним всеобщее внимание.

— Разыскивается Вителлий из Бононии!

Четверка была все ближе. Перед ними расступались, и сейчас они направлялись прямо к Вителлию. Какое-то мгновение он стоял, словно прирос к земле, а затем посмотрел первому гладиатору в глаза и произнес:

— Вителлий из Бононии — это я.

— Ты Вителлий из Бононии? — переспросил гладиатор и, не дожидаясь ответа, обернулся к своим товарищам: — Эй, парни, мы нашли его!

Остальные гладиаторы, подбежав, окружили Вителлия. Один из них заломил ему правую руку за спину и крикнул:

— Вперед!

— Что вам от меня нужно? — начал было противиться Вителлий. — Я не знаю за собой никакой вины.

В поисках поддержки он бросил умоляющий взгляд на Ребекку, но его тут же потащили куда-то в сторону, и девушка исчезла из поля зрения.

— Вперед, вперед! — продолжали выкрикивать гладиаторы.

— Нет сомнений, — сказала Мессалина, — что народ сейчас больше, чем когда-либо, боготворит своего императора. Строительство нового водопровода, закон, ограничивающий безмерную жадность ростовщиков, изобретение новых букв для нашей письменности — все это привлекло к Клавдию симпатии многих и многих. Наше положение становится все затруднительнее.

Окружавшие Мессалину мужчины, все сплошь ее любовники, молча кивнули. Они стояли вокруг выкованного из серебра ложа императрицы, на котором свободно могли бы поместиться с полдюжины людей, и буквально пожирали женщину глазами. При этом они без всяких видимых усилий сохраняли внешнее спокойствие. Так, словно чем-то само собой разумеющимся было то, что императрица, эта возбуждающая страсть и желание обладать ею женщина, лежит перед ними полуобнаженная, с театральной беспомощностью пощипывая края своей легкой накидки. Предполагалось, что накидка эта должна прикрывать наготу ее жемчужно-розового тела, в действительности же Мессалина получала явное удовольствие, сдвигая накидку так, чтобы демонстрировать попеременно то свою роскошную грудь, то темные волосы на лобке.

Тит Прокул, ближайшее доверенное лицо и начальник почетной стражи императрицы, склонен был во всем полагаться на силу.

— Со времен божественного Августа, — произнес он несколько театральным тоном, — ни один император не умер естественной смертью. Каждому из них помог в этом меч. Точно так же и Клавдий найдет преждевременную кончину.

— Это верно, — заметил Юнкус Вергилиан, один из сенаторов Рима, — но нельзя забывать о том, что ко времени своей смерти Тиберий и Калигула были ненавистны народу.

— А разве так обстоит дело с Клавдием? — проговорил Сульпиций Руфус, хозяин школы гладиаторов. — Клавдия недолюбливали только в начале его правления, а после его военных побед в Британии и после того, как он начал проявлять заботу о нуждах народа, римляне, по большей части, на его стороне. Тот, кто попытается насильственно устранить его, восстановит против себя общественное мнение.

— Мы не можем, однако, ждать, пока император покинет наш мир по воле богов. Мне и без того кажется, что с какого-то времени его годы словно бы потекли вспять, — возразил Декрий Кальпурний, начальник римской пожарной стражи.

— Ничего удивительного, — рассмеялась Мессалина, — ведь он несколько раз в год ездит лечиться в Синуэссу, поместье, некогда принадлежавшее Цицерону. Вино и горячие ванны идут ему, похоже, на пользу.

— По дороге в Синуэссу с ним могло бы что-нибудь случиться… — заметил Санфей Трогус, один из телохранителей императора.

— В этом случае, если покушение окажется неудачным, твоя голова первой слетит с плеч под мечом палача, — вмешался Прокул. — Покушение вне стен города кажется мне связанным с необычайно большим риском. Опасность, что оно будет раскрыто, больше, а возможности скрыться гораздо меньше, чем в Риме, где нам известен каждый уголок.

— Вне городских стен не удалось устранить даже сына Агриппины, — хлопнув рукой по лежавшей рядом красной подушке, сказала Мессалина. — Он все еще жив и все еще может оспаривать право на наследство у меня и моего сына Британника. — При этих словах ее темные глаза словно вспыхнули огнем.

— Вспомните, — раздраженно проговорил Прокул, — как нелегко было нам незамеченными вернуться из Анциума в Рим. Повстречай нас хоть кто-нибудь, наше купленное такой дорогой ценой алиби оказалось бы совершенно бесполезным.

— Если вне города для этого нет возможности, значит, все должно совершиться в Риме, — сказала Мессалина. Молчание любовников привело ее в ярость. — Вы трусы! — Она пренебрежительно сощурила глаза. — Жалкие, ничтожные трусы. Вы хотите называться моими друзьями, — презрительно добавила она, — но при этом вы лишь рабы своей похоти. Ваши глаза горят от желания коснуться меня, прижаться к моим губам, поиграть в те игры, которым научила нас Венера, но никто из вас не готов пойти на малейший риск, не говоря уже о том, чтобы ради меня подвергнуть опасности свою жизнь.

— Божественная!.. — попытался Вергилиан успокоить разъяренную Мессалину.

— Да, божественная, — прошипела она, — но, кроме того, я еще и супруга императора Клавдия. Третья, к слову сказать. Я родила ему наследника трона и дочь, но тем не менее я не владычица. А сейчас я, оставленная своими друзьями, должна опасаться еще и того, что Агриппина, племянница императора, начнет оспаривать мои права.

Мессалина вскочила со своего серебряного ложа, стоявшего в самом центре покоя, и, завернувшись в накидку, зашагала к расположенному в глубине виллы перистилю — открытой сверху и окруженной колоннами площадке. На ходу она повторяла снова и снова: «Клавдий должен умереть… Агриппина должна умереть… Ахенобарб, сын ее, должен умереть!»

Вилла Мессалины, расположенная в одном из самых аристократических округов Рима, Целомонтиуме, поражала своими размерами. Мессалина арендовала ее как для того, чтобы без помех удовлетворять свои потребности нимфоманки, так и для того, чтобы пореже попадаться на глаза пятидесятивосьмилетнему Клавдию, на которого возраст уже явно начал накладывать свой отпечаток. Прежде всего, однако, она старалась избегать вольноотпущенников Каллистуса и Палласа, которые вместе с Нарциссом ведали всеми государственными делами. Любовником Мессалины числился из них только Нарцисс. Бывший раб, он за несколько лет стал одним из богатейших людей Рима. Его состояние оценивалось в четыреста миллионов сестерциев.

Вернувшись к гостям, Мессалина бросилась на ложе и, колотя руками по набитой мягкими перьями подушке, закричала:

— Никто из вас не будет иметь меня, никто не прикоснется ко мне, пока Клавдий не будет мертв!

— Мессалина! — упав на колени перед ложем, Сульпиций Руфус попытался поцеловать ноги возлюбленной.

Мессалина, однако, крикнула:

— Убирайтесь, кобели! Расходитесь по домам к своим скучным, полусонным женам или заплатите пару ассов за девку из лупанария! Пока Клавдий жив, здесь я вас видеть больше не хочу.

Пятеро мужчин безмолвно удалились. Мессалина встала и, дважды хлопнув в ладоши, прошла через перистиль к расположенному напротив входа кубикулуму, как у римлян именовалась спальня. Комната, выдержанная в бирюзовых тонах, была украшена настенной мозаикой, изображавшей берег Нила, поросший высокими стеблями папируса и лотоса. Единственное в комнате окно выходило на восток и было относительно маленьким для такой комнаты. Ложе также было самых обычных размеров — и комната, и ее обстановка служили только лишь для сна. С любовниками Мессалина имела дело на монументальном серебряном ложе, установленном в покое, где она принимала гостей.

В ответ на хлопок ладош госпожи в комнате появились две служанки и рабыня, занимавшаяся прическами Мессалины.

— Лициска собирается выйти, — сказала Мессалина.

Рабыни знали, что это означает: Мессалина, супруга императора, желает преобразиться в проститутку Лициску. Иногда это случалось несколько раз в неделю, и многие слуги зарабатывали приличные деньги, сообщая заинтересованным особам адреса борделей, в которые отправлялась Мессалина, чтобы получить удовольствие, отдаваясь все новым и новым мужчинам. За обычную, между прочим, плату в два асса.

Обнаженная Мессалина сидела на обтянутой тускло-зеленым шелком скамеечке. Служанка повязала ей на бедра узкий фартучек, а грудь и талию стянула капецием — своего рода корсетом. Вторая рабыня наносила тампоном мел и белила на лицо, шею и руки госпожи, подкрашивала алой винной гущей ее губы, щеки и грудь, а ресницы и брови чернила угольной сажей. Рабыни не успели еще завершить свою работу, когда со стороны входа послышались громкие возгласы и проклятья. Вбежавший в комнату раб-привратник сообщил, что четыре гладиатора привели какого-то молодого человека, который едва способен стоять на ногах.

— Пусть его приведут сюда, — приказала Мессалина.

Гладиаторы, кольцом окружавшие Вителлия, доложили: «Мы в точности выполнили приказ госпожи. Это и есть тот молодой бонониец!» Они поставили юношу перед Мессалиной так, словно это был захваченный ими пленник. Отделан Вителлий был основательно. Растрепанные волосы падали на покрытый каплями пота лоб. Правая бровь была разбита и испачкана кровью. Да и на его простой одежде явно были видны следы жаркой схватки. Поначалу Вителлий безропотно позволил гладиаторам вести себя. Однако, когда они наткнулись на кучку людей, обступивших двух яростно о чем-то спорящих рабов, хватка одолеваемых любопытством гладиаторов заметно ослабла. Вителлий, все еще не понимавший, в чем его обвиняют и что ему предстоит, рванулся, оттолкнул своих стражей и бросился бежать по узкому переулку. Далеко уйти ему, однако, не удалось. Один из гладиаторов схватил его за плечо, другой ударил в лицо, а третий, громко выругавшись, сбил с ног. После этого они заставили юношу подняться и потащили за собой.

— Что ж, красавец, вот так бывает, когда кто-то без позволения убегает от меня, — с наигранной улыбкой проговорила Мессалина.

— Я же не знал, что вы Мессалина, — растерянно пробормотал Вителлий.

— А когда узнал, то сбежал от меня. Неужели мое общество так невыносимо?

— Госпожа, — ответил Вителлий, — я всего лишь молодой лудильщик из Бононии, я еще ни разу в жизни не встречал даже сенатора или консула. Не удивляйтесь, что при встрече с супругой императора у меня помутилось в голове!

При этих словах он глубоко поклонился.

— Какое отношение имеет мое положение к тому, что я женщина? Я женщина, Вителлий! — схватив руку юноши, Мессалина прижала ее к своей груди и посмотрела на него словно в поисках сочувствия. — Прости, если эти олухи слишком грубо обошлись с тобой. Им было велено как можно быстрее привести тебя сюда. — Обернувшись к гладиаторам, Мессалина бросила: — Если вы без необходимости ранили его, я велю переломать вам все кости. — Тут же она с тем же наигранным дружелюбием обратилась к Вителлию: — Они ранили тебя?

— Ничего страшного, — поспешил ответить Вителлий.

Отпустив гладиаторов, Мессалина взяла в руки бич, лежавший рядом с серебряным зеркалом на туалетном столике. Вителлий испуганно отшатнулся. Мессалина взмахнула бичом и ударила по свисавшей на цепи с потолка бронзовой, судя по цвету, трубке толщиной в человеческую руку. Бич обвился вокруг трубки, заставив ее издать пронзительный, похожий на вой звук. Это был общий сигнал для вызова прислуги. Через пару секунд полдюжины рабынь безмолвно выстроились перед Мессалиной: две банщицы, две рабыни, занимавшиеся прическами, париками и косметикой, и две рабыни a veste, ответственные за одежду и обувь.

— Вителлий — наш гость, — сказала Мессалина. — Выкупайте его, умастите благовониями и уложите в моем покое.

Схватив за руки не успевшего даже слово промолвить Вителлия, девушки вывели его из комнаты. Миновав перистиль, они отвели его в расположенный по другую сторону бальнеум, или, иначе говоря, баню.

Помещение это состояло из трех комнат. Первая и самая большая из них именовалась фригидарием и имела форму квадрата. Над встроенным в мраморный пол бассейном высился выдержанный в бирюзовых тонах свод, а вдоль стен были установлены скамьи из белоснежного мрамора. Бассейном этим супруга императора пользовалась лишь для того, чтобы снять напряжение и расслабиться. Для раздевания, приведения себя в порядок, ухода за телом и массажа служила расположенная слева комната поменьше, и уже за нею следовало само банное помещение, называвшееся кальдарием. Ванна, изготовленная из цельного куска почти прозрачного алебастра, стояла в стенной нише, куда проникали сверху узкие лучи дневного света. Все в этой комнате было окрашено в желтый, золотистый и голубой цвета, а мозаика на стене изображала рождающуюся из морской пены Афродиту.

Сбросив с себя одежду, рабыни почти силой отвели Вителлия в служившую для раздевания комнату и заставили улечься на покрытое белым полотном ложе. Пока они снимали с него одежду и обувь, Вителлий разглядывал яркую настенную роспись, изображавшую сцену, когда пастух Актеон застал врасплох Диану, купавшуюся со своими нимфами, и разгневанная богиня превратила его в оленя.

Раздетый донага Вителлий вошел в кальдарий, подогреваемый снизу кирпичный пол которого дышал приятным теплом. Из золотой трубки, изогнутой в форме шеи лебедя, в ванну била струя горячей воды, над которой подымалось облако пара. Одна из рабынь приставила к стенке ванны маленькую лестницу, и Вителлий, взойдя по ней, погрузился в воду. Постепенно он начал испытывать удовольствие, позволяя обнаженным рабыням ухаживать за собой, хотя все еще толком не понимал, что же, собственно говоря, с ним происходит.

В ванне Вителлию купаться не приходилось еще ни разу, а потому, когда рабыни подали ему пемзу для оттирания пяток и порошок из тертого рога для чистки зубов, он понятия не имел, что со всем этим делать. Девушки со смехом объяснили ему, как пользоваться этими предметами. После того как купание подошло к концу и на голову Вителлия было вылито несчетное количество ведер воды, его вновь отвели в комнату для раздевания. Там волосы его высушили горячими платками, умастили тело ароматными маслами, а затем одели в белую тунику и новые сандалии. После этого шесть рабынь проводили его через уже погрузившийся в темноту перистиль к покоям госпожи, вход в которые был закрыт тяжелой завесой из красного бархата. Одна из девушек отодвинула завесу. Вителлий вошел, и завеса сомкнулась вновь.

— Подойди ближе, красавец, — сказала Мессалина, лежавшая на монументальном ложе в самом центре комнаты, освещенной красноватым огоньком масляной лампы. — Подойди ближе и не пытайся убежать и на этот раз. Стража предупреждена и не выпустит тебя из дома.

О бегстве Вителлий сейчас даже и не помышлял. Он хорошо понимал, что это было бы бесполезно. Да и толкнувший его на попытку к бегству порыв давно уже улетучился. Вителлий сказал себе, что встреча с супругой императора была, видимо, предназначена ему Фортуной. Он, лудильщик из глухой провинции, стоит у ложа Мессалины! Сама мысль об этом грозила лишить его здравого рассудка.

На Мессалине сейчас не было ничего, кроме алого подобия корсета, который был на ней, когда гладиаторы привели Вителлия. Облокотившись на целую гору подушек, она потягивалась всем своим прекрасным телом, мурлыча словно кошка. Ее темные волосы были уложены в локоны толщиною с палец, казавшиеся звездными лучами, окружавшими голову. Рабыня, занимавшаяся прическами Мессалины, была настоящей мастерицей. Развращенные патрицианки и просто богатые горожанки старались копировать эти прически, считая их чрезвычайно уродливыми, дерзкими и современными.

— Сними с меня обувь! — сказала Мессалина, чтобы заставить все еще стоявшего у входа юношу приблизиться к ложу, и вытянула левую ногу. Вителлий подошел. Чтобы развязать позолоченные ремешки сандалий Мессалины, ему не оставалось ничего иного, кроме как встать на колени рядом с ложем.

— Надеюсь, ты сознаешь, какая тебе оказана честь, — сказала Мессалина возившемуся с ремешками Вителлию. — Один твой тезка — только он лет на двадцать старше тебя — предлагал все свое состояние за разрешение снять с меня обувь. От состояния я отказалась, но сандалию свою ему подарила. — Она расхохоталась. — Он носит ее теперь под тогой в качестве амулета и час от часу даже целует.

Вителлий засмеялся.

— Не веришь? — спросила Мессалина. — Тем не менее это правда. Речь идет о бывшем консуле и правителе Сирии Люции Вителлии. Когда я отказала ему в своей благосклонности, он припал к груди какой-то вольноотпущенницы. Это я как раз вполне могу понять, но вот то, что он пьет ее слюни, смешанные с медом — это будто бы помогает ему против ангины, — я нахожу отвратительным. Но таков уж Рим.

Вителлий с отвращением отвернулся. Мессалина схватила юношу за запястье и сунула его руку между своими сомкнутыми бедрами.

— Не надо считать, что Рим отвратителен. В нем также очень много хорошего. — Мессалина выпрямилась и левой рукой прижала голову Вителлия к своей груди. — Очень много хорошего, — повторила она.

Едва не теряя сознания, Вителлий старался как-то овладеть ситуацией. Охотнее всего он ущипнул бы себя за ухо, чтобы убедиться, что все это не сон. Он чувствовал под своими губами трепещущую грудь, ему хотелось коснуться языком соска, но он не осмеливался сделать это, лишь безвольно повинуясь полным ласки движениям женщины — никем иным в эту минуту Мессалина не была.

Ее осторожной попытке стащить с него через голову тунику Вителлий не противился. Напротив, он и сам ощущал жгучее желание избавиться от одежды. Через минуту он, совершенно обнаженный, лежал возле Мессалины.

— Я хочу тебя, — сказала она, до боли сжимая пальцами его бедра. — Я захотела тебя сразу же, как только увидела. Почему ты убежал?

— Госпожа, — тихо ответил Вителлий, — я всего лишь лудильщик из провинции, я никогда еще не был близок с женщиной, и, когда оказалось, что та, кто предложил мне это, — супруга императора, я начисто потерял голову.

— Понимаю и прощаю тебя, — засмеялась Мессалина. — Только… что бы ты стал делать в этом Вавилоне? Есть ли у тебя друзья, у которых ты мог бы поселиться, есть ли у тебя деньги?

— Нет, — ответил Вителлий. — Я совершенно одинок и предоставлен самому себе. В моем кошельке шестьдесят сестерциев… вернее, уже меньше, потому что один сестерций я отдал гаруспику.

— И что же сказал тебе этот гадальщик по потрохам?

— Сказал, что рука одной женщины спасет меня от почти верной смерти. А в остальном обещал, что меня ждет яркая, полная событий жизнь.

— И ты веришь в болтовню этого нищего прорицателя?

— Не больше и не меньше, чем в загадочные проделки Фортуны.

— Мне нравятся твои слова, — произнесла Мессалина. — Рим полон святилищ Фортуны, но приходят в них только бедняки, молящие об улучшении своей доли. Когда дела идут и без того хорошо, о таких вещах не заботятся. Надежда на удачу — удел бедняков.

Вителлий засмеялся:

— Я принадлежу к числу бедняков, так что мне приходится добиваться благосклонности Фортуны.

Вскочив с ложа, Мессалина схватила стоявшую на столике позолоченную вазу, изображавшую рог изобилия и наполненную яблоками и гроздьями винограда. Вытряхнув фрукты на стол, она вновь запрыгнула на ложе, сорвала с себя корсет и опустилась, обнаженная и соблазнительная, на колени перед Вителлием. Прижимая левой рукой рог изобилия, она театрально произнесла:

— Я Фортуна, богиня счастья, удачи и благоприятного случая. Вителлий из Бононии, что нужно тебе для счастья?

Вителлию, поначалу с недоумением наблюдавшему за этой сценой, оставалось только засмеяться и подыграть.

— Прекрасная Фортуна, я беден. Для счастья мне не хватает занятия, которое позволило бы зарабатывать на жизнь.

— Да будет так! — опустив руку в рог изобилия, произнесла Мессалина. — Я дам тебе такое занятие! И я не шучу. Я уже поговорила с Сульпицием Руфусом. Он готов принять тебя в свою школу гладиаторов. Ты свободный человек, а не раб, так что ежемесячно будешь получать по десять сестерциев. Первая победа принесет тебе сто сестерциев, вторая — двести…

Вителлий приподнялся. Видят боги, это было бы решением всех его проблем: новая жизнь, новая профессия, новое будущее! Он хотел уже было поблагодарить Мессалину, но вдруг вспомнил искаженное, залитое слезами лицо Веррита, разгульное отчаяние, царившее среди участников Вольной Вечери, и ворота цирка, через которые выносили трупы убитых. Увидел рабов, волочивших за ноги труп Веррита с окровавленной шеей и зияющей раной в животе.

— Нет, — вскрикнул Вителлий, в отчаянии опускаясь на подушки. — Я хочу жить, жить, жить!

Мессалина обхватила его лицо ладонями и притянула к себе.

— Ты будешь жить, Вителлий. Я так хочу. Тебе нечего бояться. Ты молод. Ты силен. И тебе сопутствует удача. Ты будешь сражаться и будешь побеждать. Потому что я так хочу. Никто во всей империи не обучает гладиаторов лучше, чем Сульпиций Руфус. Он создал гладиаторские школы Помпей и Капуи. Его ученики одержали более десяти тысяч побед…

— Но десять тысяч побед — это и десять тысяч убитых противников, — возразил Вителлий.

— Что ж, — попыталась успокоить его Мессалина, — всегда кто-то оказывается слабее, но ты силен, и я хочу, чтобы ты стал героем. Понимаешь ты это?

Вителлию стало ясно, что его карьера гладиатора — дело решенное. Так хотела Мессалина. Что он мог предпринять? Бежать? Ищейки Мессалины догонят и схватят его. Спрятаться? Рано или поздно его разыщут. Выхода не было. Тем не менее, собрав все мужество, он осторожно поинтересовался:

— А если я откажусь?

Все еще совершенно обнаженная Мессалина поспешно накинула на себя вуаль, словно решив лишить неблагодарного юношу счастья созерцать ее тело. Нахмурившись, она заговорила еле слышно, но очень внятно:

— Вителлий, я желаю видеть тебя сражающимся на арене, желаю видеть, как ты побеждаешь. Я хочу сделать из тебя кумира, гладиатора, о котором будет говорить весь мир. — Ее голос стал громче. — Я не желаю, чтобы ты стал одним из двух сотен тысяч безработных, которые каждую неделю стоят в очередях за дармовым пайком, которые, словно воры, крадутся по жизни и надеются только на то, что когда-нибудь судьба улыбнется им и они, сделав мизерную ставку, выиграют большие деньги, участок земли или собственный дом.

Продолжая говорить, Мессалина, словно разъяренный зверь, металась по комнате. Вуаль, прикрывавшая ее тело, казалась красноватой в свете масляной лампы.

— Однажды ты уже отверг мое желание, — произнесла возбужденно Мессалина. — Ты воображаешь, что сможешь и во второй раз сделать это?

Прежде чем Вителлий успел хоть что-то ответить, Мессалина круто повернулась и исчезла за занавесом.

— Увидимся в цирке! — услышал он ее голос. — Завтра же явись к Сульпицию Руфусу.

Это было все. Теперь в комнате слышалось только потрескивание фитиля светильника. Вителлий огляделся и, поняв, что по-прежнему голый сидит на ложе Мессалины, поспешно потянулся к своей одежде.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Сульпиций Руфус палкой начертил на песке квадрат со стороной в десять шагов. Вителлий встал в одном его углу, а Пугнакс — в противоположном. Руфус взмахом палки подал знак. Противники настороженно напряглись. Хотя они и жили вместе, каждый из них ненавидел другого. Втиснутые в каморку, не превышавшую размерами восьми квадратных метров, они целыми днями не обменивались ни словом, разве что в случае крайней необходимости. По большей части они слышали друг от друга только ругань.

Минуло три месяца с тех пор, как Вителлий попал в Рим. И почти столько же времени прошло с тех пор, как он поселился на Виа Лабикана в гладиаторских казармах, тех самых, которые он увидел в первый вечер. Только теперь Ludus magnus, как называли римляне эти казармы, выглядели иначе. Там, где были уставленные блюдами столы, а жаждущие любовных утех женщины предлагали себя гладиаторам, сейчас стояли облака желтоватой пыли, пронизанные едким запахом пота выкладывающих все свои силы бойцов. Вместо сладострастных стонов с овала примыкающего к арене внутреннего двора доносились резкие выкрики команд. Вместо красного фалернского бойцы лишь время от времени получали холодный, освежающий душ из деревянного ведра.

— Больше двигайся, — крикнул наставник Вителлию, — и бросай сеть так, чтобы она быстро вращалась. Чем быстрее ты будешь это делать, тем больше вероятность застать противника врасплох.

Вителлий и Пугнакс проводили схватку в классическом снаряжении ретиариев — с грубой сетью в левой руке и заостренным трезубцем в правой. Хотя все учебные схватки проводились с боевым оружием, наносить противнику серьезные раны было строго запрещено. Слишком уж дорого обходились и сами гладиаторы, и, что еще существеннее, их подготовка. Но даже на тренировках редкое поражение обходилось без крови. Чтобы засвидетельствовать свою победу, выигравший схватку всегда старался нанести побежденному легкую рану. Как раз поэтому у одетого в набедренную повязку Вителлия виднелись на правом плече два багровых шрама. Правое плечо и предплечье чаще всего подвергались опасности, поскольку правая рука с оружием всегда оказывалась ближе к противнику. Руки до локтя и ноги до колен были во время учебных поединков защищены кожаными накладками, тело оставалось незащищенным.

Вителлий молниеносно отдернул голову, уклоняясь от со свистом рассекшей воздух сети Пугнакса. Теперь уже шанс появился у Вителлия, потому что после неудачной попытки набросить на противника сеть требуется какое-то мгновение, чтобы восстановить полный контроль над нею. Сеть либо падает на землю, либо, если бросок был чрезмерно сильным, может обернуться вокруг бросавшего и даже сбить его с ног, что при серьезной схватке означает верную смерть.

— Debilis… слабак! — фыркнул Пугнакс (иначе он Вителлия никогда не называл) и тут же ловко восстановил положение, ухудшившееся после не достигшего цели броска.

Вителлий по собственному опыту знал, что каждая неудачная попытка отнимает немало сил и, самое главное, лишает уверенности и заставляет переходить к защите. То же самое и сейчас. Пригнувшись и немного приподняв острие трезубца, Вителлий начал подбираться ближе к противнику. Теперь Вителлий уже не был тем робким, застенчивым юношей, который взирал на Рим с чувством наивного изумления. Оскалив зубы и сузив глаза, он осторожными, легкими, как у дикого зверя, движениями кружил вокруг противника. Руфус с удовлетворением наблюдал за ним. Выполняя волю Мессалины, он включил Вителлия в «семью» — группу, составленную из привлекательно выглядевших рабов, помилованных тяжких преступников и немногочисленных добровольно вступивших в нее римских граждан. К последней категории относился и Вителлий.

Тот, кто по доброй воле становился гладиатором, знал, что делает. Он утрачивал свои почетные гражданские права и под присягой давал согласие на то, что теперь может быть закован в цепи, наказан огнем, бичом или даже казнен ударом меча. Добровольно принимавшие подобное обязательство делали это, движимые мужеством отчаяния. Вителлий, однако, пользовался высоким покровительством. Все знали об этом и потому ненавидели его. Чтобы пробиться, ему приходилось прилагать больше усилий, чем кому бы то ни было, а потому Руфус предсказывал Вителлию большое будущее.

Подготовку ко всем разновидностям боя Руфус решил дать Вителлию не только из чувства долга перед Мессалиной, но и по собственному убеждению. Такую подготовку получали лишь немногие — самые способные. К ним принадлежали Пугнакс и Вителлий. Пугнакс, коренастый, невысокий, но сильный, как медведь, мужчина с темными волосами и низким лбом, обладал двумя наиболее ценными для гладиатора качествами: силой и быстротой. Убив в припадке гнева жену и ребенка, он после наделавшего в Риме немало шума процесса был приговорен к смерти, но помилован императором, нуждавшимся в пополнении создававшейся по его повелению школы гладиаторов. Выступающий на арене двойной убийца — зрелище, способное дополнительно пощекотать нервы публике. Зрители, разумеется, желали его смерти, при каждой схватке ожидая ее и каждый раз разочаровываясь. Пугнакс побеждал неизменно.

Сейчас ему было тридцать лет, он одержал два десятка побед и накопил несколько десятков тысяч сестерциев, положенных на банковский счет под двенадцать процентов годовых. Выписка из счета — серебряный жетон с указанием даты, имени вкладчика, суммы вклада и имени занимающегося этим вкладом служащего — была прикреплена к цепочке, которую Пугнакс всегда носил на шее. Он давно уже мог уйти из гладиаторов и поселиться где-нибудь в провинции, где никто не знал бы о его прошлом. Деньги для него были, однако, еще не все. Превыше всего ему хотелось отправить в ад этого мальчишку из Бононии, которому так покровительствовала Мессалина. При первой же встрече на арене он накинет на него сеть, воткнет в его тело трезубец и навсегда покончит с этим красавчиком.

Пугнакс завертел сетью над головой, не делая ни малейших попыток перейти в нападение. И вдруг… Сеть резко опустилась вниз, с резким хлопком ударив по песку арены. Вителлий испуганно отшатнулся. Короткого мига растерянности оказалось достаточно. Пугнакс успел захлестнуть сетью лодыжки противника. Вителлий упал, и в следующее мгновение Пугнакс уже стоял над ним. Занеся трезубец, он вонзил его в песок в каких-нибудь двух пальцах от шеи Вителлия. Затем Пугнакс презрительно сплюнул — так же как он это делал после каждой своей победы.

— Ты слишком увлекся атакой! — крикнул с интересом наблюдавший за поединком Сульпиций Руфус. — При встрече с Пугнаксом твой шанс на победу не в нападении, ты должен добиваться успеха в защите. Из пяти нападений одно всегда заканчивается неудачей — как бы ни был силен нападающий на тебя противник. Это твой единственный шанс. Для атакующего ведения боя тебе еще не хватает силы. Вставай! Вставай, говорю тебе!

Вителлий тяжело поднялся на ноги. Его тело было облеплено желтовато-бурым песком, лицо испачкано грязью, но Вителлия это сейчас беспокоило меньше всего. Он знал, что сейчас последует.

— Тропа танцующих кукол! — скомандовал Руфус, кивнув головой в сторону.

Неписаный закон гласил, что гладиатор, проигравший учебный бой, обязан пройти кошмарной Тропой танцующих кукол. Это была дорожка двух метров в ширину и двадцати метров в длину, огражденная каменными, высотой в человеческий рост стенами. Вдоль нее были расставлены сделанные в рост человека куклы из твердого дуба. Опасными этих кукол делали их вытянутые вперед руки, в которых были зажаты ножи, короткие мечи или тяжелые литые шары. При помощи системы шестеренок, приводимых в движение установленными за стеной рукоятками, этих кукол можно было заставить вращаться. Единственный шанс пройти, не получив ранения, Тропой танцующих кукол состоял в том, чтобы миновать каждую куклу в тот момент, когда ее рука будет вытянута вдоль дорожки, не загораживая путь. Длилось это, однако, лишь какую-то долю секунды. Предполагалось, что это упражнение должно способствовать повышению скорости реакции у потерпевших поражение гладиаторов.

Руфус ударил палкой в гонг. Звук его заставил всех замереть на месте. Что он означает, знал здесь каждый. Вновь кому-то придется пройти Тропой танцующих кукол. Двадцать ее метров были кошмаром всей школы. Разбитые головы, переломанные руки и ребра, располосованные конечности — вот чем не так уж редко заканчивалась для гладиаторов прогулка по этой тропе. Тот, кто всего лишь потерял сознание от удара толстой, как бревно, руки куклы, мог считать, что ему повезло.

— Фракийцы, к рукояткам! — крикнул Сульпиций Руфус.

Десять гладиаторов, упражнявшихся со щитами и изогнутыми, словно серпы, мечами, бросили оружие на песок и поспешили к расположенным с внешней стороны дорожки рукояткам. Там они остановились, дожидаясь команды. Руфус подошел к началу дорожки, где на столбике была установлена клепсидра — водяные часы. В распоряжении гладиатора имелись две минуты, за которые он должен был миновать всех кукол. Если по истечении срока он все еще находился на дорожке, механизм останавливался и приходилось начинать все сначала. Вытащив пробочку, Руфус выкрикнул:

— Пошел!

Громоздкие пыточные устройства с грохотом, поскрипыванием и визгом пришли в движение. Воспользовавшись тем, что для разгона механизмам требовалось какое-то время, Вителлий без особого труда проскочил мимо острия меча первой куклы и мощным прыжком миновал вторую. Теперь он, однако, на миг приостановился. Скорость, с которой вращались куклы, напрямую зависела от отношения вращавших рукоятки гладиаторов к оказавшемуся на дорожке собрату. Чем хуже к нему относились, тем быстрее вращались куклы и тем меньше у него было шансов уйти невредимым. Сейчас, когда на тропе оказался Вителлий, куклы вращались с бешеной скоростью.

В «семье» Вителлия не любили, хотя во всех других местах юноша пользовался всеобщей симпатией. Дело было не только в протекции Мессалины. Зависть вызывало и то, что его обучали всем разновидностям поединков, включая даже кулачный бой.

Вителлий чуть пригнулся. Втянув голову, он постарался как можно точнее рассчитать время, которым можно воспользоваться в промежутке между двумя полуоборотами кукол, выставил вперед левое плечо и прыгнул. Третье препятствие было пройдено, но удар сзади в правое предплечье все же успел настигнуть Вителлия. Словно жгучая, раскаленная нить, боль пронзила всю руку вплоть до кончиков пальцев. Ты слишком медлителен, подумал Вителлий. Ты прыгаешь, спасая жизнь, но делаешь это слишком медленно. Быстрее! Вот так!.. Новый прыжок. Четвертую куклу он миновал, ощутив лишь мимолетный поток воздуха. Теперь пятая. С рук этой куклы свисали тяжелые шары, подвешенные на цепочках. Это несколько замедляло вращение, но отнюдь не делало задачу Вителлия проще. Он мог попытаться проскочить как раз в тот момент, когда руки куклы будут направлены вдоль дорожки. Трудность, однако, состояла в том, что необходимо было принять в расчет раскачивание тяжелых шаров. Удар такого шара способен был переломать все ребра. Поэтому Вителлий избрал другую возможность и, ухватившись обеими руками за один из шаров, миновал препятствие. Дальше! Время не терпит.

Шестая кукла особых трудностей не представляла. Хотя вращалась она с большой скоростью, но была легкой, так что сила ее удара не могла быть слишком большой. Ни мгновения не колеблясь, Вителлий, пригнувшись, проскользнул под рукой куклы, увидел удачное для себя положение седьмой куклы и одним прыжком миновал не только ее, но и следующую за ней. Откуда-то до него донеслись крики — то ли разочарованные, то ли восторженные, Вителлий не мог понять. Оставались еще две куклы — одна вооруженная ножами, а другая с четырьмя руками вместо двух, как у остальных. Вителлий постарался сосредоточиться. Почему вращение вдруг замедлилось? Кукла с ножами почти замерла на месте. Какая-то поломка? Не раздумывая долго, он прыгнул вперед, но, уже оттолкнувшись от земли, понял, что замедление вращения было не следствием поломки, а коварной, обдуманной западней.

Увидев приближающееся лезвие ножа, Вителлий хотел было уклониться от него, но кукла была быстрее. Он вытянул вперед руки, словно стараясь стать как можно тоньше, и почувствовал, как нож рассек кожу на ребрах. Потекла кровь, соленый пот, попав в рану, обжег ее, словно огнем, но Вителлий не обращал на это внимания. Увидев за последней куклой широко улыбающееся лицо наставника, он прыгнул в крест, составленный ее руками, и, толчком выброшенный наружу, споткнулся и опустился на землю.

Открыв глаза, Вителлий увидел Руфуса, который, наклонившись, прижимал к его груди платок.

— Ты очень проворен, — одобрительно проговорил Руфус. — Сумел уложиться в половину отведенного времени. А об этом, — отнял он платок от раны, — не беспокойся. Заживет.

Вителлий взглянул на свою грудь и вздрогнул. Во всю ее ширину тянулась кровоточащая рана. Сульпиций Руфус снова прижал к ней платок.

— К самым сильным тебя не причислишь, — заговорил он вновь, — но таким, как у тебя, проворством не обладает никто. Ноги у тебя быстрые, но не вздумай полагаться только на скорость — это опасно.

— Я делаю все, что могу, — ответил Вителлий. Говорил он с явным трудом.

— Возможно, — ответил Руфус, заменяя новым пропитавшийся кровью платок. — Только в нашем ремесле одна, сама по себе, быстрота опасна. Ничуть не меньшее значение имеет рассудительность. Противник, знающий о твоих слабостях, легко сумеет заманить тебя в ловушку. Всегда помни, что гладиатор совершает в своей жизни только одну ошибку.

Вителлий заставил себя улыбнуться, а затем попытался подняться на ноги. Когда он отнял платок от раны, кровь потоком полилась по животу. Вителлий пошатнулся. Земля, показалось ему, заходила ходуном, перед глазами поплыли черные пятна. Ему с трудом удалось сохранить равновесие и не упасть.

— Пугнакс, — услышал он словно бы издалека голос наставника, — отнеси Вителлия в комнату.

Вителлий почувствовал на своем запястье грубую хватку соседа по каморке. Взвалив, словно мешок, раненого на плечо, Пугнакс потащил его по узкой лесенке, ведущей в жилище гладиаторов. Отчетливый кровавый след отмечал их путь. Вителлий еще почувствовал, как Пугнакс, отворив дверь каморки, бросил его на мощеный пол, и лишь после этого погрузился в глубокое беспамятство.

Тот, кто увидел бы пятерых хорошо упитанных голых мужчин, сидевших на ступенях терм Агриппы, мог принять их за любителей подглядывать за раздетыми женщинами. Таких в раздевалке терм было немало, и ни для кого не было секретом, что многие римлянки приходят сюда только для того, чтобы получить удовольствие, сбрасывая одежды под жадными взорами мужчин.

— Погляди-ка вон на ту, что стоит перед бассейном с золотыми рыбками! — толкнул Декрий Кальпурний локтем своего соседа Тита Прокула. — Это, случайно, не жена одного из ваших преторианцев?

— Не думаю, — отозвался Трогус, — я, во всяком случае, никогда не встречал ее. Судя по изысканным манерам, она, скорее, принадлежит к многочисленным азеллам, выискивающим здесь добычу.

— Жаль, — проговорил Кальпурний. — Самым прелестным женщинам всегда приходится платить. Я уж не говорю о том, что они еще и удовольствие при этом получают!

Азеллами именовались в Риме представительницы самой древней в мире профессии. Официально вход в эти термы им был запрещен, но с тех пор, как Агриппа, зять божественного Августа, отменил плату, взимавшуюся с купающихся, здесь больше не было ни кассиров, ни контролеров. Да и кто решился бы с уверенностью сказать, к какому разряду следует причислить ту или иную женщину, если принять во внимание, что многие родовитые римлянки по своему поведению мало чем отличались от шлюх из лупанариев?

— Готов спорить, что это одна из них, — сказал Прокул. — Поглядите только, как она вертит бедрами.

Теперь в разговор включился и сенатор Вергилиан.

— И впрямь роскошная женщина. Я готов был бы пожертвовать ради нее пурпуром своей тоги.

— Кто же станет жертвовать почетным пурпуром ради какой-то женщины! — возмутился Прокул, самый младший из пятерых. — Гораций прав был, сказав: «С какою горечью все вновь и вновь мы пьем из родников любви».

— Не говори мне о Горации! — проворчал голый сенатор.

— Он величайший из наших поэтов! — горячо возразил Прокул.

— Возможно, — ответил Вергилиан. — Он много писал, но, увы, мало что делал. Сладко и почетно умереть за отечество, сказал он. Я одобрительно отношусь к этим словам. Однако, когда ему единственный раз в жизни пришлось участвовать в бою, он бросил свой щит и бежал. Это я нахожу уже менее заслуживающим похвалы.

— Он поэт!

— Он мастер болтать языком. Так же как наш Сенека. Император правильно поступил, отправив его в ссылку. Нельзя же проповедовать простую жизнь, только и занимаясь при этом умножением своего богатства.

— Сенека говорит, что лишь философ вправе быть богатым, потому что лишь он один в состоянии соразмерить свои возможности со своими потребностями.

— Чушь! — рассмеялся Вергилиан, и все пятеро проводили взглядами обнаженных красавиц, исчезавших за обрамляющими вход колоннами.

Сульпиций Руфус, до сих пор интересовавшийся разговором заметно меньше, чем обнаженными женскими телами, откашлялся, а затем недовольно произнес:

— Если мы собрались здесь, чтобы обсуждать какого-то поэта, я чувствую себя не совсем на месте.

— Я тоже, — присоединился к нему Кальпурний. — Я уж не говорю о том, что все эти голые бабы не годятся Мессалине и в подметки.

— Кто из вас в последнее время видел Мессалину? — спросил Прокул. Ответа не последовало. В конце концов Прокул сам нарушил молчание: — Сам я, ваш телохранитель и ближайшее доверенное лицо, могу сообщить следующее. Она обращается ко мне только при необходимости и не говорит ничего, что выходило бы за рамки моих служебных обязанностей.

— К нам в Ludus magnus она тоже не заглядывает, — заметил Руфус, — хотя и доверила моей опеке Вителлия, своего нового любимчика. Мы все знаем, однако, что Мессалина умеет быть твердой, как мрамор из лунийских каменоломен.

— Трудно винить ее, — с оттенком печали в голосе произнес Вергилиан. — Вот уже полдесятка лет она делит с каждым из нас свое ложе, доставляет нам величайшие любовные утехи, помогает во всех наших делах и требует взамен лишь одного — чтобы мы устранили императора. Каждый, однако, из нас пятерых прячется за чужие спины, потому что боится риска оказаться единственным, кто…

Сульпиций Руфус перебил его:

— Если мы будем продолжать в том же духе, старик Клавдий преспокойно умрет своей смертью. Тогда мы навеки потеряем благосклонность Мессалины.

— Сейчас в любовниках у нее Гай Силий, — заметил Тит Прокул.

— Это не тот Силий, который женат на Юнии? — спросил Вергилиан.

— Тот самый, — ответил Прокул. — Юния — прелестная женщина из аристократической семьи. Тот, однако, кто встретил на своем пути Мессалину, забывает о любой, пусть даже прекрасной, как богиня, женщине.

— Мессалина и есть богиня! — Голос Кальпурния прозвучал почти благоговейно. — За Руфусом стоят больше сотни искусных в любом виде боя гладиаторов. Прокул, будучи начальником почетной стражи, имеет в любое время доступ в императорский дворец на Палатине. Вергилиан как сенатор часто встречается с императором. Трогус — один из телохранителей Клавдия, один из немногих, кто имеет право носить оружие в присутствии императора, а мне подчиняется римская пожарная стража, то есть не меньше семи тысяч человек. Клянусь Юпитером и его спутником в битвах Марсом, многие заговоры заканчивались полным успехом, имея гораздо меньшую поддержку.

Все остальные согласно кивнули. Никто из них не обращал внимания на разбрызгивавшего ароматную эссенцию раба с медным сосудом. Похоже, что в углу, где сидели пятеро мужчин, раб делал это с особой старательностью.

— Яд исключается, — прошептал Трогус, знаком предлагая остальным придвинуться поближе. — Правда, человек, предварительно пробующий блюда, подаваемые императору, дружен со мной и, думаю, его можно было бы подкупить, но подозрение сразу же пало бы на Мессалину. Яд — женское оружие. Об этом способе нам следует забыть.

Сульпиций Руфус согласно кивнул.

— Мессалина давно уже отказалась от подобного плана. Учитывая, что она повсюду имеет приверженцев, осуществить его было бы не так уж трудно, но она отвергла эту мысль по тем же соображениям, которые высказал Трогус. А как обстоит дело с преторианской гвардией? Можем мы рассчитывать на ее поддержку?

Трогус рассмеялся.

— Ты же знаешь, что преторианцы готовы поддержать любого, кто им хорошо заплатит. Они присягнули на верность Клавдию, хотя ему уже больше пятидесяти лет и он с трудом передвигает ноги. Они терпят его, хотя поначалу он их смертельно боялся. Думаю, они готовы были бы провозгласить императором лошадь, если бы только она пообещала каждому из них по пятнадцать с лишним тысяч сестерциев, как это сделал Клавдий.

— Мессалина обещала выплатить им такую же сумму, — сказал Руфус.

— В таком случае преторианцы не будут препятствовать смене власти, — констатировал Трогус.

Руфус приложил палец к губам.

— Сейчас, когда император хромает и волочит левую ногу, сам собою напрашивается какой-нибудь несчастный случай. Клавдий мог бы сорваться с обрыва, свалиться с балкона своего дворца на Палатине или упасть через ограждение императорской ложи в цирке.

— Хорошая идея, — согласился сенатор Вергилиан. — Только все должно быть очень тщательно подготовлено. Если после покушения Клавдий останется в живых, наши головы полетят с плеч. Если же это удастся, я буду голосовать в сенате за то, чтобы Мессалина получила официальный титул императрицы и до совершеннолетия своего сына Британника управляла нашим государством. Слез по императору ни один сенатор проливать не станет. Между ним и сенатом всегда существовала глубокая пропасть.

— А его фавориты? — вмешался Прокул. — Как мы поступим с Нарциссом, Палласом, Каллистом и Полибием — столпами его режима?

— Было бы ошибкой сразу же расправиться с ними, — сказал Руфус. — Сменив власть, можно сделать это законным образом. Разве каждый из них не использовал свое положение для собственного обогащения? Отец Нарцисса таскал мешки с зерном в гавани Остии. А вольноотпущенник Нарцисс теперь ведет от имени императора все государственные дела. Коварством и хитростью приобретенная должность сделала его одним из богатейших людей Рима. Кто еще мог бы похвастаться состоянием в четыреста миллионов сестерциев? — Все промолчали. — Для меня не подлежит сомнению, — продолжал Руфус, — что Нарцисс и его сообщники будут осуждены за преступления, совершенные ими против римского народа.

Прокул показал в сторону мужчины, входившего в сопровождении четырех рабов в раздевалку.

— Нарцисс появляется повсюду. Лучше было бы, чтобы он не видел нас вместе. Встретимся, может быть, немного позже в парилке.

Пятеро обнаженных мужчин незаметно разошлись. Ни один из них не подозревал о том, что появление Нарцисса вовсе не было случайностью.

Нарцисс позволил раздеть себя. Рабы повесили его одежду в одной из бесчисленных стенных ниш, как делали это остальные посетители. Непосредственно в термы все входили обнаженными — как мужчины, так и женщины, — хотя сложившийся в последние годы обычай совместного купания все еще рассматривался многими как не совсем пристойный. В провинциях мужчины и женщины посещали термы в различное время. Рим, однако, это не провинция.

Balnea, vinus, Venus… купание, вино, Венера… были тремя классическими источниками удовольствий для римлян. Причем термы позволяли получать удовольствия разного рода, поскольку представляли собой некую комбинацию бани, плавательного бассейна, сауны, салона массажа, спортивной площадки и развлекательного комплекса.

В это солнечное летнее утро термы Агриппы были переполнены. Нарцисс, дорогу которому прокладывали в толпе напором и толчками четверо раздетых, как и их хозяин, рабов, с наслаждением принимал низкопоклонство окружавшей его голой толпы. Хотя популярность терм была в значительной мере обусловлена тем, что в них бедный мог пользоваться теми же благами, что и богатый, голого советника императора можно было без труда отличить от голого безработного. Нарцисс шел через толпу, дружелюбно помахивая рукой, отвечая на приветствия и указывая одному из рабов, кому следует вручить золотую монету, которую тот вынимал из привязанного на поясе кожаного кошеля.

В фригидарии, у открытого бассейна с холодной водой, Нарцисс увидел пожилого мужчину, почесывавшего спину об угол бассейна. Нарцисс бросил ему золотую монету и, засмеявшись, сказал:

— Послушай, старик, найми себе раба, и пусть он чешет тебе спину!

Плавать Нарцисс не умел, а потому рабы расстелили на воде большое полотно. Нарцисс улегся на него, и рабы повлекли это подобие плота через бассейн. Жмурясь от солнца, Нарцисс не без удовольствия наблюдал за девочками, перебрасывавшимися в воде яркими обручами. Среди колонн, обрамлявших бассейн, спорили между собой философы и политики, беседовали о делах адвокаты, совершали сделки торговцы.

— Посмотри, что происходит на площадке! — крикнул Нарцисс одному из служителей.

Вернувшись, тот доложил:

— Лоллия борется с какой-то египтянкой.

Нарцисс выбрался из воды, позволил насухо вытереть себя и быстрым шагом направился в зал, в котором происходили схватки борцов. Уже издали до него донеслись подбадривающие крики зрителей. Лоллия была щедро одаренной здоровьем и силой римлянкой, женой крупного торговца, сколотившего состояние на импорте экзотических овощей и фруктов. Женская борьба не была в Риме чем-то таким уж необычайным, тем не менее эксцентричные выходки Лоллии давали римлянам все новые поводы для разговоров. Египтянка была как минимум лет на десять моложе Лоллии. Темноглазая, по-мальчишески подстриженная, она завоевала симпатии почти всех зрителей. Кожа у обеих была намаслена и поблескивала, словно шкурка жирного окорока. Почти каждая попытка захвата заканчивалась тем, что руки соскальзывали со скользкого тела противницы.

— Пятьдесят сестерциев победительнице! — крикнул Нарцисс, войдя в помещение.

Среди зрителей, сразу же открывших Нарциссу проход к самому ковру, послышались восторженные возгласы. На египтянку названная сумма произвела явно большее впечатление, чем на Лоллию, и борьба стала ожесточеннее. Лоллии удалось под громкие крики зрителей свалить противницу на ковер, и теперь они катались по нему, оставляя широкие маслянистые следы. Всякий раз, когда гибкая египтянка пыталась своими длинными ногами разорвать захват, зрители поднимали крик, однако ее первые три попытки оказались безуспешными.

Выскользнув наконец из захвата, египтянка поднялась и, широко расставив ноги, остановилась, поджидая соперницу. Приближавшаяся с раскинутыми руками Лоллия приготовилась уже к прыжку, рассчитанному на то, чтобы сбить противницу с ног, но египтянка оказалась быстрее и, бросившись вперед, сделала подсечку. Лоллия упала на спину, а противница, прижав коленом ее грудь, победным жестом вскинула руки кверху.

— Поздравляю! — крикнул Нарцисс и, передав победительнице обещанные пятьдесят сестерциев, поднялся с места.

На пути в унктуарий — помещение, где делали массаж, а тело умащивали благовониями, — один из рабов то и дело шептал Нарциссу на ухо имена встречных. Номенклатор превосходно знал, с кем его хозяин намерен будет поздороваться, а с кем — нет. В термах задача эта была отнюдь не простой, поскольку в голом виде все люди становятся похожими друг на друга.

— Сульпиций Руфус, — прошептал раб. — Вы знакомы с ним.

— Приветствую тебя, дорогой Руфус! — подчеркнуто дружелюбно произнес Нарцисс. — Отдыхаешь от вида своих гладиаторов?

— Счастлива мать, породившая такого сына, как ты, достойный Нарцисс, — поклонился Руфус. — Меня пригнал сюда сухой песок арены. Смыть его с себя — одновременно и потребность, и наслаждение.

— Мы уже в преддверии Римских игр. Император надеется увидеть на арене напряженные, волнующие поединки.

— Он увидит их. Моя «семья» старательнейшим образом готовится к ним.

— Я направляюсь в массажную, — сказал Нарцисс. — Не хочешь ли составить мне компанию?

Руфус, разумеется, принял приглашение.

Массажная комната с выложенными зеленым мрамором стенами и полом сияла чистотой. Столы для массажа были сделаны из желтого песчаника, более теплого на ощупь, чем мрамор. Увидеть здесь можно было только богатых и влиятельных людей, ведь каждая процедура, включавшая и ароматические масла, и дорогие укрепляющие микстуры, обходилась посетителю в целый сестерций. Нарцисс и Руфус улеглись ничком на стоявшие рядом скамьи. Два африканца начали разминать мышцы на их плечах. Нарцисс довольно постанывал.

— Знаешь самую новую загадку, Руфус? — спросил он. — Так вот, слушай. Кто временами худеет, а временами толстеет без того, чтобы пировать и поститься?

— Понятия не имею.

— Подумай. Это же совсем просто.

— Нет, все равно не знаю.

— Это же твой член, когда ты видишь такую, как эта, женщину! — Нарцисс показал на пышнотелую римлянку, лежавшую на соседнем столе и тихо постанывавшую под руками массажиста, разминавшего ей промежность.

Кивком подозвав своего номенклатора, Нарцисс указал пальцем на обнаженную женщину. Раб склонился к своему господину:

— Ее зовут Трифена. Полгода назад она овдовела и с тех пор большую часть времени проводит в термах.

— Клянусь Поллуксом, — ухмыльнулся Нарцисс, — я охотно искупался бы с ней вместе.

Руфус рассмеялся.

— Тише! — проговорил вдруг Нарцисс. — Не петух ли это кричит?

Теперь крик слышен был вполне отчетливо. Нарцисс сел, взял сосуд с душистым маслом и, чтобы умилостивить богов, вылил его содержимое на сверкающие плиты пола.

— Либо где-то начался пожар, — сказал он, — либо этот предвестник несчастий пророчит нам беду. Быть может, кому-то из нас суждено вскоре испустить дух.

Смущенными выглядели и прочие присутствующие. Петушиный крик в полдень?

— Принеси сюда эту пернатую скотину и сверни ей шею, — приказал одному из рабов Нарцисс. — Больше ей никогда не придется предвещать несчастье.

Массажисты вновь принялись за работу, и Нарцисс заговорил уже о другом.

— Что предстоит нам увидеть на Римских играх? Карликов с мечами или женщин, в одних набедренных повязках сражающихся с дикими зверями?

— Ты же знаешь, что этим занимаются ведающие устройством зрелищ эдилы. Я имею дело только с гладиаторами. Бои с участием женщин не по моей части, этим занимаются другие школы.

— При дворе рассказывают, что под твоим крылышком воспитывается сейчас молодой и очень талантливый боец.

Вот, стало быть, что интересует Нарцисса…

— Да, один свободнорожденный из Бононии. Он хорош — очень быстр, прежде всего, — и подает большие надежды. На эти Римские игры я выставлять его, однако, не собираюсь. Пока что он только лишь новичок, ему не хватает опыта. К тому же он никогда еще не выступал перед зрителями.

В эту минуту вернулся раб с мертвым петухом и бросил обезглавленное пернатое на пол перед Нарциссом.

— Он будет сражаться, — сказал Нарцисс, поднялся и, оттолкнув массажиста, направился к выходу. — Он будет сражаться, — повторил Нарцисс. — Так хочет император. И сражаться он будет против Пугнакса.

В парилке Руфуса уже дожидались его друзья.

— Я ухитрился наткнуться прямо на Нарцисса, — извинился Руфус. — Он хочет, чтобы я пожертвовал самым молодым из моих гладиаторов. Император желает увидеть его на арене, сказал он. В пику Мессалине, надо полагать.

— А если ты откажешься подчиниться этому требованию? — спросил Прокул.

— Мой кусок хлеба зависит от императора. По сути дела, школа принадлежит именно ему. Я просто лишусь своей должности.

— И у юноши нет никаких шансов?

— Не против такого опытного бойца, как Пугнакс. А ведь парень именно с ним и должен встретиться.

Вергилиан, у которого лоб уже успел покрыться капельками пота, проговорил:

— Твой гладиатор мало меня волнует. Однако ясно, что от этих чванливых фаворитов следует избавиться. А возможно это будет только после того, как мы устраним императора. Поклянемся же сделать это!

Окутанные облаками шипящего пара пятеро мужчин соединили руки и поклялись совместно осуществить свое намерение. Поскольку, однако, ни один из них не был готов лично совершить покушение, они пришли к выводу, что убийцу придется нанять. Руфус, по роду своих занятий привыкший иметь дело с отбросами общества, пообещал подыскать нужного человека. Трогусу, телохранителю императора, было поручено выбрать подходящие место и время покушения. А Прокул должен был посвятить в их план Мессалину.

— Пока все не будет закончено, — сказал Вергилиан, — мы не должны появляться вместе. Поддерживать связь будем через Тарквития, преданнейшего из моих рабов. Все сообщения будем передавать только через него…

Римские игры, посвященные Юпитеру, имели уже четырехсотлетнюю историю, но настроение у римлян в начале сентября было приподнятым не из чувства преклонения перед главнейшим из богов, а в предвкушении шестнадцати праздничных дней. Праздники эти были связаны с выдачей дармовых хлеба и мяса, с театральными представлениями, травлей диких зверей, боями гладиаторов (все бесплатно), превращавшими на эти две недели миллионный город в место сплошных развлечений. Даже для беднейших из бедных, даже для рабов это было время отдыха от работы, время развлечений, развлечений и еще раз развлечений.

Для гладиаторов в Ludus magnus за веселым шумом праздничных гуляний скрывалась горькая правда: каждому, по меньшей мере, второму из них эти праздники принесут смерть. Уже три дня Вителлий знал, что ему предстоит впервые в жизни выступить на арене. Им владел страх, панический страх. Страх, отнимавший у него сон. Страх, сжимавший ему горло. Страх, от которого после еды его каждый раз тянуло на рвоту.

Слушая исполненные отчаяния вопли пьяных гладиаторов и сладострастный визг доведенных до экстаза римлянок, собравшихся за столами Вольной Вечери, Вителлий, закинув руки за голову, лежал в своей каморке, неподвижным взглядом уставившись в темноту. Он еще не знал, кто станет его противником. Лишь немногие пары составлялись заранее, остальные же определял жребий непосредственно перед началом схватки. И даже в тех случаях, когда состав пары определялся заранее, участники узнавали об этом только перед самым выходом на арену — слишком велик был риск того, что соперники, не выдержав нервного напряжения последних часов перед поединком, набросятся друг на друга еще до выхода на арену.

Кто окажется соперником? Вителлий перебирал всех, с кем ему довелось проводить учебные бои. Перед его мысленным взором проходили их характерные движения, он вспоминал, как они ведут себя перед тем, как броситься в атаку, слышал их учащенное дыхание, нервное шарканье ног. Вспоминая все свои успехи и неудачи, он начал пересчитывать их на пальцах. Во время учебных боев и тех, и других было примерно поровну. Не большие, чем противник, шансы выжить имел он и в серьезном бою.

Размышления Вителлия были прерваны, потому что кто-то, толкнув ногой, распахнул дверь его каморки. Вителлий узнал силуэт бритоголового привратника.

— С тобой хочет говорить женщина, — с довольным смешком сказал привратник и звякнул двумя монетами, зажатыми в ладони.

— Назови мне ее имя, — сказал Вителлий.

— Ты, видно, думаешь, что я знаю всех шлюх в этом городе?

— Как она выглядит?

— Чего не знаю, того не знаю. Лицо у нее было закрыто вуалью. Она дала мне два сестерция, и еще два сестерция будет стоить то, что я выпущу тебя и скажу, где она ждет.

Вителлий сунул руку под матрац, вынул кожаный кошель и бросил рабу две монеты.

— А теперь слушай, — сказал тот. — Я сейчас вернусь к воротам. Подожди немного, а потом подойди к ним. Я выпущу тебя. А ждет она тебя за храмом Нептуна.

Усыпанные объедками столы, опрокинутые кубки, распущенность танцующих, во всю глотку орущих и рыгающих гладиаторов производили на Вителлия отталкивающее впечатление. При этом, однако, он был одним из них, делил с ними их судьбу. Почему же, подумал он, ты избегаешь их общества и с презрением относишься к ним? Это ведь и твоя жизнь.

Толкаясь и работая локтями, Вителлий проложил себе путь сквозь орущую толпу и, миновав наконец привратника, растворился в темноте.

Храм Нептуна, воздвигнутый Агриппой в память об одержанных им на море победах, располагался неподалеку. Вителлий не знал, кто ждет его за этим храмом, хотя и догадывался. Пробежав последний отрезок пути, он осторожно обогнул здание. При его появлении из-за колонн выскользнула какая-то тень.

— Кто ты? — спросил Вителлий.

— Ребекка, — услышал он негромкий ответ.

Ребекка! Так Вителлий и думал. Ребекка! Стало быть, она не забыла его. Он подошел к девушке, обнял и поцеловал ее.

— Ребекка, как я рад видеть тебя! Но… что свело нас здесь в такой поздний час?

— Вителлий, — заговорила девушка, — я уже давно ничего не слыхала о тебе. Я искала тебя, расспрашивала о тебе, но ты как сквозь землю провалился. Я уж решила, что ты вернулся в Бононию, потому что так и не сумел найти здесь работу.

— Нет, — проговорил Вителлий, — дело совсем в другом.

— Я знаю, — сказала Ребекка.

— Откуда?

— Сегодня на каждом углу можно прочесть твое имя. Всюду вывешены афиши, где указаны имена тех, кто встретится в поединках на арене Большого цирка.

— О боги! Вот, значит, как ты нашла меня.

— Поверь, Вителлий, для меня это был удар, причинивший большую боль, чем розги моего господина Гортензия.

— Старик бьет тебя?

— Уже не бьет. Он умер.

— Умер? Стало быть, ты свободна, Ребекка!

— Да, я свободна. Я вольноотпущенница и могу делать все, что захочу. Вдова Гортензия взяла меня к себе экономкой. Мне теперь хорошо платят.

— Я рад за тебя!

Вителлий увидел появившиеся на глазах девушки слезы.

— Ребекка! — Он слегка встряхнул девушку за плечи. — Что с тобой?

— Вителлий, — всхлипнув, проговорила Ребекка, — ты не должен сражаться, не должен, слышишь!

— Не говори так, Ребекка. Я принес присягу и обязан выполнить свой долг.

— Нарушь присягу, но сохрани свою жизнь! Достаточно того, что моему отцу пришлось умереть. Неужели я должна потерять и тебя?

— Ты не потеряешь меня, Ребекка. Я буду сражаться и сумею одержать победу. Я добьюсь ее ради тебя!

— Ты говоришь то же, что говорил мой отец перед своим последним боем.

— Я силен и молод, Ребекка!

— Да, ты молод и неопытен, а Пугнакс одержал уже двадцать побед.

— Пугнакс?

— Да, Пугнакс.

— Ты полагаешь, что я буду сражаться с Пугнаксом?

— Так написано повсюду. Пугнакс, двадцать побед, против Вителлия из Бононии, новичка.

— Да смилуются надо мной Марс и Юпитер, — пробормотал Вителлий.

Пугнакс, непревзойденный Пугнакс! Еще ни разу Вителлию не удавалось победить Пугнакса в учебных поединках. Пугнакс равносилен для него смертному приговору! Кто подбирал пары соперников? Несколько мгновений Вителлий стоял, не произнося ни слова. А затем в голове у него мелькнуло: Мессалина! Он, Вителлий, проявил неблагодарность и тем оскорбил императрицу. Вот и ответ на вопрос.

— Люди, — заговорила Ребекка, — удивлены, естественно, столь необычным подбором соперников. Одни говорят, что новичок необычайно талантлив и способен победить даже Пугнакса, другие хотят знать, не был ли ты осужден и не замена ли это назначенной судом смертной казни… Почему ты пошел в гладиаторы?

— А что еще мне оставалось делать? У меня не было выбора.

Заливаясь слезами, Ребекка обняла юношу.

— Ты не должен был это делать! Разве тебе мало примера моего отца? Но он не по доброй воле взял в руки трезубец. Он сделал это ради меня. Ты же стал гладиатором добровольно. Преступно так играть своей жизнью.

— Нет, Ребекка, я сделал это не добровольно. Не спрашивай меня, почему я был вынужден так поступить.

— Ты говоришь загадками…

— Сейчас я ничего не могу тебе сказать. Может быть, скажу, если мне удастся победить…

Ребекка припала к груди Вителлия.

— Поверь мне, ты не сможешь победить. Ты должен бежать, иначе уже завтра будешь лежать в споларии Большого цирка — там, где укладывают трупы убитых гладиаторов.

— Бежать? О чем ты говоришь? Меня начнут разыскивать, я стану беглым, любой будет вправе задержать меня. И это жизнь?

— Я все приготовила. У меня были сбережения, и я заплатила людям по ту сторону Тибра, в иудейском квартале, — они спрячут тебя, не задавая лишних вопросов. Отправляйся в четырнадцатый округ, спроси там Каату, и тебе помогут.

Ребекка на мгновение прижалась губами к губам Вителлия.

— Удачи тебе, — проговорила она и растворилась в темноте.

— Ребекка! — негромко позвал Вителлий. — Ребекка!

Ответа не было. Сердце юноши готово было выскочить из груди. Пугнакс, проклятый Пугнакс! Бежать?.. Куда?.. Домой, в Бононию?.. Бессмысленно, там его будут искать в первую очередь… За Тибр, к евреям?.. На какое-то мгновение эта мысль показалась ему привлекательной, но затем он отбросил и ее.

Вителлий побежал, бесцельно побежал по улицам города, побежал так, словно за ним уже началась погоня. Бежал, однако, он лишь от самого себя, от необходимости принять какое-то решение. Перед глазами Вителлия еще раз промелькнула его совсем короткая жизнь. Беспомощность и нищета детства, мальчишеские игры со сверстниками, темная мастерская лудильщика, скудные заработки, решение отправиться в Рим, бурная, захватывающая жизнь этого города, встреча с Мессалиной, сам он, лежащий обнаженным на ее ложе, учеба в школе гладиаторов, раны, борьба за выживание.

И вот появляется Ребекка, маленькая стройная девушка, хрупкая, как статуэтка из терракоты, и ее темные глаза полны тревоги о нем. Она пожертвовала своими сбережениями, чтобы найти убежище для него. Почему она это сделала? Потому что любит его — тут не может быть иного ответа. Ребекка любит его! И все же ее предложение для него неприемлемо. Поступая в школу гладиаторов, он принес торжественную присягу, признав право своего хозяина, а им теперь стал император, распоряжаться его жизнью и смертью. Он обязан сражаться.

Мужество отчаяния направило шаги Вителлия в сторону низины, где была расположена школа. Было уже далеко за полночь, когда он осторожно толкнул дверь своей каморки и, настороженно прислушиваясь, остановился в темноте. Изнутри доносился отвратительный храп. Храп этот Вителлий слышал каждую из проведенных здесь сотни ночей. Это был Пугнакс. Он спал. Мысль о том, что один из них не переживет наступающий день, показалась Вителлию невыносимой. Он осторожно притворил за собою дверь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Громко постукивая на ухабах большими колесами, повозки, следуя по Виа Триумфалис, направлялись к Большому цирку. Прямая, как стрела, улица, обычно служившая местом триумфальных шествий в честь полководцев и императоров, сегодня заслуживала, скорее, название улицы Смерти, потому что по ней длинной вереницей двигались к арене повозки с гладиаторами — по четверо бойцов на каждой повозке. Впряженных в повозки мулов вели под уздцы рабы. Вместо приветствий и радостных криков гладиаторов встречали враждебные выкрики и оскорбления, лишь изредка можно было услышать подбадривающие возгласы. Те, кому не удалось получить доступ в цирк, толпились у обочин, чтобы хоть оттуда увидать обреченных на смерть.

Вителлий стоял в одной повозке с Пугнаксом, Феликсом и Валенсом. В то время как Пугнакса, хорошо известного римлянам по многим боям, встречали одобрительными возгласами, Валенса зеваки удостаивали лишь презрительным смехом. К Вителлию вновь вернулось спокойствие, он стоял с бесстрастным видом, и лишь взгляд его непрерывно скользил по лицам толпившихся на обочинах людей. Он искал Ребекку.

Они проезжали под новым акведуком императора Клавдия, когда послышался похожий на приглушенный треск звук. Повозки застыли на месте. В толпе послышались крики. Все смотрели на колесо повозки. Только сейчас Вителлий понял, что произошло. Охваченный отчаянием Валенс сунул голову в спицы огромного колеса, и оно, продолжая вращаться, сломало ему шею.

Трое гладиаторов общими усилиями извлекли застрявшее между спицами тело самоубийцы. Вителлию казалось, что его грудь сжимают чудовищные железные тиски, он напрасно пытался вдохнуть поглубже — ничего не получалось, словно легкие стали внезапно совсем крохотными. Вителлий искоса взглянул на Пугнакса и понял, что улыбка на его лице была всего лишь маской. В неподвижно устремленном куда-то вдаль взгляде гладиатора не было и следа веселья.

Когда повозки подъехали к цирку, гладиаторов оглушил истеричный рев почти двухсот тысяч людей. Масса зрителей, расположившаяся вокруг вытянутого овала арены, наслаждалась зрелищем боя диких зверей, который обычно предшествовал схваткам гладиаторов. Пятьдесят львов были выпущены против десяти диких быков. Каждый раз, когда бык пронзал рогами льва, когда раздавался предсмертный крик умирающего животного, зрители начинали кричать, хлопать в ладоши и топать ногами.

— Больше крови, — вопили они, — больше крови! Песок арены должен стать алым!

Жутким, наводящим ужас хором звучал этот вырывающийся из двухсот тысяч глоток крик.

Вителлий почувствовал, как холодный пот течет у него по спине. Сквозь оставленные перед главным входом колесницы и паланкины повозки гладиаторов проложили путь к боковому входу, предназначенному для участников игр. В высоких дверях расположенной под трибунами комнаты отдыха стоял императорский контролер с большой восковой табличкой.

— Имя? — спросил он равнодушно.

— Вителлий.

Чиновник нашел на табличке это имя и поставил рядом с ним подтверждающий присутствие значок. Оставалось еще одно имя — Валенс.

— Валенс! — выкрикнул чиновник. Молчание. — Валенс!

Только теперь Пугнакс подал голос:

— По дороге сюда Валенс сунул голову в колесо повозки. Он мертв.

— Мертв, — спокойно принял к сведению регистратор и поставил после имени Валенса: suic. — самоубийство.

Многие гладиаторы метались, словно звери в клетке, стучали кулаками по выложенным огромными плитами стенам, прижимались головами к камню или безумно размахивали руками. Свои атлетические тела они смазывали маслом намного дольше обычного. Никто не смотрел на соседей, каждый думал лишь о предстоящем бое. Их оружие все еще лежало под строгой охраной в одном из боковых помещений. Получить его они должны были только перед самым выходом на арену.

Сейчас жребий определял противника каждого из гладиаторов. В жеребьевке не участвовали только те, чей соперник был определен заранее. В двух барабанах лежали разломанные глиняные таблички: в одном барабане левая, а в другом — правая. Получившие половинки одной таблички объявлялись парой соперников.

Из-за красного занавеса, скрывавшего ведущую на арену деревянную, высотой в человеческий рост дверь, доносились рев зверей и вопли зрителей. Сульпиций Руфус хлопнул в ладоши:

— Приготовиться к выходу!

Гладиаторы выстроились в порядке выхода на арену. Рабы подали им пурпурные, с золотой каймой по краям, накидки. Каждому гладиатору выделен был оруженосец. Своего оруженосца, который нес сеть, трезубец и кинжал, Вителлий приветствовал кивком. С арены донесся громкий, пронзительный сигнал труб, зазвенели литавры, глухо загудели трубы. Словно движимые невидимой рукой, растворились тяжелые деревянные ворота, пополз в сторону красный занавес, рев тысяч зрителей превратился в настоящий ураган, от которого, казалось, начало вздрагивать само здание цирка. Стоявший во главе колонны Сульпиций Руфус подал знак, и гладиаторы размеренным шагом двинулись вперед.

Словно вспышка молнии, яркие солнечные лучи на мгновение ослепили выходящих из полутьмы бойцов. Вителлию лишь с трудом удавалось ориентироваться. Ряды трибун вздымались к небу, как стены огромной башни. Ему еще никогда не приходилось видеть столько собравшихся в одном месте людей. Будто в трансе, Вителлий медленно шагал вслед за идущим впереди гладиатором. Близость Пугнакса, с которым ему предстояло встретиться, производила на Вителлия угнетающее, почти болезненное впечатление. Он не видел Пугнакса, но все равно ощущал его присутствие. Посыпанный малахитовой крошкой и суриковой пылью песок отражал солнечные лучи, еще сильнее нагревая воздух над ареной.

Прозвучал сигнал тромбонов, и колонна остановилась. Зрители умолкли. Руфус приветственно вскинул правую руку, и гладиаторы, повинуясь команде, выкрикнули:

— Ave, Caesar, morituri te salutant… Славься, цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!

Вителлий бросил взгляд на отделанную красной материей императорскую ложу. Император сидел в своем позолоченном кресле, склонив голову и чему-то улыбаясь, а рядом с ним — кровь ударила в виски Вителлия — сидела Мессалина, женщина, в спальне которой Вителлий побывал и на ложе которой лежал. В эту минуту, однако, она была только супругой императора. Роскошно одетая, с высоко, наподобие крепостной башни, зачесанными волосами, она неподвижно смотрела куда-то вперед, даже взглядом не удостаивая гладиаторов. Может быть, она не хочет видеть его, Вителлия?

Отзвучало официальное приветствие, и публика снова забушевала. Вителлий решился наконец оглядеться вокруг. Римляне кричали, аплодировали, подбрасывали в воздух подушки, на которых сидели. На трибунах можно было увидеть немало паланкинов со снятыми шестами. Состоятельные горожане сидели, окруженные целой свитой рабов, обмахивавших их веерами и наливавших принесенные с собой напитки. Чем ближе к арене сидели зрители, тем выше было их общественное положение. Отделенные от остальных зрителей ложи занимали сенаторы, консулы, высшие чиновники, жрецы и весталки. Для них места были отведены непосредственно у наполненного водой рва, окружавшего арену для защиты от диких зверей.

Прозвучал новый сигнал. Получив учебное оружие, гладиаторы встали в боевую стойку и в такт музыке начали показательный бой. При этом зрителям надо было не только показать различные виды схваток, но и продемонстрировать разнообразные приемы, трюки, наступательные и оборонительные маневры. В этой имитации боя Вителлий встречался с Пугнаксом. Временами они касались друг друга своим тупым оружием, но старались не встречаться взглядами.

Зрители начали проявлять нетерпение.

— Пусть убивают! — все настойчивее звучало с трибун. — Пусть убивают!.. Колют!.. Жгут!..

Автоматическими, тысячу раз отработанными движениями Вителлий и Пугнакс завершали свой поединок. «Я убью его. Я убью его, — бормотал Вителлий в ритм с движениями своего оружия. — Я убью его, иначе он убьет меня. Я убью его».

Короткий, резкий рев труб возвестил об окончании показательного боя. Бросив учебное оружие, гладиаторы возвратились в прохладное помещение под трибунами, а на арену хлынула целая армия рабов. Одни собирали учебное оружие, другие разглаживали песок и посыпали его красноватой суриковой пылью. Распорядитель боев поднялся на возвышении в самом центре арены. В его обязанности входило подавать команды и в тех случаях, когда гладиаторы вели себя слишком миролюбиво, побуждать их к более активной и жесткой борьбе. Он руководил также бичевателями, занявшими теперь свои места вокруг арены.

— Хлещите как следует! — неслось с трибун. — Задайте им жару!

Впрочем, бичеватели подчинялись только приказам распорядителя. Бичи вступали в дело исключительно по его сигналу.

Под пение труб на арену выбежала первая пара гладиаторов, сопровождаемая двумя воинами-легионерами. Позолоченные шлемы, украшенные пучками алых перьев, и поблескивающие кожаные нашивки на одежде воинов разительно контрастировали с полуобнаженными, прикрытыми только рыжевато-желтыми набедренными повязками телами гладиаторов. Это были пегниарии, вооруженные лишь дубинками, которые они держали в левой руке, и бичами — в правой. Убить противника таким оружием было, чаще всего, делом жестоким и долгим.

Перед императорской ложей воины и гладиаторы остановились и, поклонившись, сделали по десять шагов в противоположные стороны. Затем гладиаторы повернулись лицом друг к другу, а воины покинули арену. Из императорской ложи упал на песок арены белый платочек — знак начала игр.

Зрители с оглушительным криком вскочили с мест. Они вертели головами, вскидывали руки кверху, размахивали кулаками и топали ногами. Многие женщины падали в обморок. Толкаясь, зрители сбивали друг друга с ног, и один из них был затоптан насмерть, став первой жертвой этих игр.

Поначалу оба гладиатора лишь кружили по арене. Каждый, непрерывно вращая бич над головой, старался обойти противника. Речь шла не столько о том, чтобы ударом бича причинить сопернику боль, сколько о том, чтобы хотя бы на мгновение сделать его не способным вести борьбу. Гладиатор, допустивший, чтобы кожаный бич противника обвился вокруг его шеи или ноги, мог считать себя погибшим. Соперник мог свалить его с ног, подтащить к себе и прикончить ударом дубинки. До сих пор они еще не пускали в ход бичи. Зрители начали проявлять нетерпение.

— Сражайтесь! — крикнул со своего помоста распорядитель.

В то же самое мгновение кожаный ремень захлестнул шею старшего из гладиаторов. Он выронил свой бич, пошатнулся и упал на песок. Второй гладиатор взмахнул дубинкой и под рев трибун опустил ее на голову противника.

Вителлий не видел эту сцену. Приготовившись к бою, он стоял рядом с Пугнаксом позади красного занавеса. Хотя шум на трибунах стал почти невыносимым для слуха — многие гладиаторы затыкали уши, — Вителлий выглядел таким спокойным и уравновешенным, словно исход боя был ему уже заранее известен. Крики зрителей доносились будто бы откуда-то издалека. Можно сказать, он практически не слышал их. Для Вителлия сейчас на всем свете существовал только один человек — Пугнакс. Его необходимо победить. Если Вителлий хочет жить, он должен убить Пугнакса. А жить он хотел!

В эти минуты перед выходом на арену Вителлий твердо решил, что, если ему удастся выйти живым из предстоящего боя, он сделает все, чтобы расстаться со своей жуткой профессией. Лучше уж быть бедным лудильщиком в каком-нибудь захолустье. Лучше быть кем угодно, но жить, жить, жить.

Толчок в плечо вернул Вителлия к действительности. Держа в руках раскаленный железный прут, мимо него быстро прошел раб в маске Меркурия — бога, сопровождающего в подземный мир души умерших. Подняв прут кверху, раб исчез за занавесом. Звучавшие с трибун приветствия в адрес победителя сразу же сменились жутким воплем. Раб остановился возле поверженного гладиатора и раскаленным железом коснулся его живота. Никакой реакции, лишь воздух наполнился отвратительным запахом горелого мяса. Два других раба, немедленно появившиеся на арене, потащили крюками безжизненное тело к предназначенным для трупов воротам.

На мгновение воцарилась тишина, и, лишь когда Пугнакс и Вителлий появились из-за красного занавеса, послышались приветственные возгласы. По большей части в честь Пугнакса, но с трибун звучало также и «Вителлий! Вителлий!». Юный бонониец не без удовлетворения констатировал, что далеко не все зрители на стороне явного фаворита. На лице Вителлия промелькнула улыбка, когда он в одном шаге от своего противника направился к императорской ложе.

Трудно сказать, кто из этой пары произвел на зрителей большее впечатление — Вителлий, высокий, стройный, но с еще угловатыми движениями семнадцатилетнего юноши, или Пугнакс, темноволосый, мускулистый, мощный боец, стоявший с таким невозмутимым видом, словно считал предстоящую схватку чем-то совершенно пустячным.

Шедшие по бокам гладиаторов воины остановились перед императорской ложей, и Вителлий поднял глаза. Император с безучастным видом сидел на своем месте, едва удостоив взглядом идущих на смерть гладиаторов.

И тут же Вителлий сделал поразившее его открытие. Место рядом с императором, на котором до сих пор сидела Мессалина, было пусто.

В мозгу Вителлия один за другим промелькнули вопросы. Почему Мессалина, желавшая, судя по всему, чтобы этот бой состоялся, теперь вдруг исчезла? Может быть, она не хочет быть свидетельницей его смерти? Объяснить отсутствие Мессалины Вителлий был не в состоянии. В этот момент пронзительный голос распорядителя объявил о начале схватки.

Оба ретиария закружили в воздухе своими сетями. Вителлий двигался чуть быстрее, чем Пугнакс. Знающая толк в подобных поединках публика немедленно отметила это. Гладиатор, с большей скоростью вращающий свою сеть, способен быстрее прореагировать на любую неожиданность, что при встрече равных противников может оказаться решающим преимуществом.

Зрители заметно притихли. Напряжение росло. До Вителлия издали донеслось выкрикнутое распорядителем «Сражайтесь же!», но, словно не расслышав, он продолжал вращать сеть над головой. Сейчас самое главное — сохранять спокойствие. Преждевременный бросок, не гарантирующий верного успеха, может означать преждевременную смерть. Надо выжидать. Отступать, подстерегая ошибку противника.

Сейчас распорядитель прикажет бичевателям взяться за дело. Придется потерпеть, решил Вителлий. Пугнакс медленно, почти незаметно начал приближаться к нему. Осторожными маленькими шагами Вителлий переместился влево, и Пугнакс с раздраженным видом отступил чуть назад. Он привык к тому, что Вителлий, уклоняясь от нападения, как правило смещается вправо. Заметив неуверенность противника, Вителлий сделал шаг вслед за ним, но тут же остановился, вспомнив совет Руфуса — искать шанс на победу не в нападении, а в защите.

И вдруг с резким хлопком сети гладиаторов задели друг друга. Продолжая вращать их, оба противника сделали шаг назад. Однако уже через долю секунды Пугнакс бросился вперед, метя в противника стиснутым в правой руке трезубцем. Увидев нацеленное в свою шею острие, Вителлий, как он множество раз делал это на тренировках, переместился чуть вперед и в сторону, чтобы удар противника пришелся в пустоту. Обычно Вителлий использовал возникающую при этом короткую паузу для того, чтобы подготовиться к новой атаке соперника, но сейчас он немедленно бросился вслед проскочившему мимо него Пугнаксу и с размаху ударил его трезубцем в левое плечо. Закричав от боли, Пугнакс повернулся. На его плече виднелась глубокая кровоточащая рана. С трибун послышались крики:

— Habet! Он достал его!

Видно было, что, вращая сеть, Пугнакс испытывает сильную боль. «Он попытается как можно быстрее завершить бой, — подумал Вителлий. — Надолго у него не хватит сил. Сейчас время работает на меня. Я хочу победить, и я сумею добиться победы. До сих пор я всегда ему проигрывал, но сегодня я убью его!»

Несколько, казалось, замедлив вращение своей сети, Пугнакс вновь начал незаметно приближаться к противнику. Чтобы уклониться, Вителлий вновь сместился влево. Пугнакс теперь был, однако, готов к этому. Передвигаясь в том же ритме, что и Вителлий, он неуклонно следовал за юношей.

— Заколи его, Вителлий! — крикнул кто-то из верхних рядов. — Проткни его своим трезубцем!

Сначала неуверенно, а затем все громче зазвучал хор голосов:

— Вителлий! Вителлий!

«Они выкрикивают твое, а не Пугнакса имя, — мелькнуло в голове у Вителлия. — Ты можешь победить Пугнакса, и ты уже близок к победе. Теперь он будет двигаться все медленнее — ему ведь должно быть невыносимо больно. Сколько еще он может продержаться? Тебе только лишь нельзя терять мужество. Ты никогда еще никого не убивал, но сегодня… сегодня ты должен это сделать. Ты ведь хочешь начать новую жизнь. Как раз сегодня она и начинается… Сколько же еще он сможет продержаться? Атаковать? Нет, надо сохранять выдержку. Кружить вокруг него. Кровь, он потерял уже много крови. Почему он не теряет силы? Атаковать все-таки? Нет. Ждать, кружить и избегать прямой стычки. А вот сейчас… да, он слабеет. Он опустил свою сеть. Клянусь Юпитером, он опустил свою сеть. Пора. Ты должен это сделать. Так сделай же, сделай! Набрось сеть ему на голову и заколи его! Сделай это! Почему ты медлишь? Его силы на исходе, он уже не способен сражаться. Сделай же это…»

Продолжая вращать сеть над головой, Вителлий взмахнул трезубцем. Какую-то долю секунды противники смотрели прямо в глаза друг другу — короткий миг, показавшийся обоим гладиаторам невообразимо долгим. Вителлий чувствовал, о чем сейчас думает Пугнакс. «Ты победил. Так кончай же. Бей! Я стою перед тобой, так чего же ты медлишь?» Пугнакс же читал в глазах своего противника: «Ты видишь, что все кончено. Я всегда проигрывал тебе, но сегодня… сегодня победа за мной. И все же я боюсь вонзить тебе в шею трезубец. Я ненавижу и презираю тебя, но убить тебя мне все-таки что-то мешает».

Резким движением Вителлий послал свою сеть вперед, стремясь набросить ее на голову противника. Пугнакс, однако, молниеносно пригнулся и, захватив своей сетью ноги юноши, дернул ее к себе. Вителлий пошатнулся, выронил трезубец и с глухим стуком упал на спину. Шок на мгновение лишил его всякой способности двигаться. В ту же секунду Пугнакс был уже рядом с ним и, поставив ногу на живот Вителлия, занес трезубец. Зрители вскрикнули…

Скрючившись от боли и широко раскрыв рот, Вителлий лежал на песке арены, дожидаясь мгновения, когда Пугнакс, нанеся удар, избавит его от всех земных забот. «Мертв, ты уже мертв! — стучало у него в висках. — Ты мертв! Чего он ждет?» Вителлий приоткрыл дрожащие веки, вгляделся в нависшую над ним тень и различил занесенный трезубец. «Сейчас, вот сейчас он ударит. Что же он медлит? Ну, давай же!» Вителлию хотелось крикнуть что-нибудь в лицо своему противнику, но сил на это у него не было. Он лишь смотрел широко раскрытыми глазами, ожидая неминуемой смерти.

С трибун доносились крики зрителей: «Убей его! Чего ты ждешь?» Крики эти смешивались с аплодисментами в честь победителя. «Скандал! Не испытывай нашего терпения!» — кричали другие. Лишь постепенно шум начал затихать. Сидевшие на трибунах подталкивали соседей, еще не успевших понять, что же произошло, и показывали им на императорскую ложу. У самого ее ограждения стояла, протянув руку вперед, Мессалина. Пальцы ее были сжаты в кулак с поднятым вверх большим пальцем. Неподвижная и высокомерная, Мессалина напоминала статую греческой богини. Поднятый кверху палец означал, что потерпевший поражение получает пощаду и ему даруется жизнь.

Звучавшие поначалу недовольные возгласы заглушил все нарастающий радостный крик. Совершенно чужие друг другу люди обнимались, поздравляли друг друга, прыгали с поднятыми вверх кулаками. Проклятьями сыпали только поставившие на эту схватку деньги игроки, поскольку закончившийся помилованием бой вычеркивался из списка, а сделанные на него ставки оказывались потерянными.

Вителлий не сразу понял, что случилось. Только когда Пугнакс отошел в сторону, взгляд юноши упал на императорскую ложу. Мессалина все еще стояла с вытянутой вперед рукой. «Почему она это сделала? Почему, ради всех богов Рима, она это сделала?» Ясно мыслить он все еще не был способен. Пошатываясь, он с трудом поднялся на ноги, прижав руки к болезненно ноющему животу. Стоявший рядом Пугнакс зажимал правой рукой рану на плече. Оба гладиатора смотрели на императорскую ложу. Мессалина опустила руку, повернулась и вышла из ложи. Рев тромбонов возвестил об окончании схватки. Один из рабов вручил Пугнаксу пальмовую ветвь, знак победы. Бойцы повернулись и вместе направились к тем же дверям, через которые выходили на арену.

Пугнакс посмотрел Вителлию прямо в глаза.

— В следующий раз, — прошипел он, — я отправлю тебя в царство Плутона. Можешь в этом не сомневаться.

После имени Пугнакса стоявший в дверях контролер поставил на своей восковой табличке букву V, означавшую vicit… победил. После имени Вителлия он вписал M, то есть missus… получил пощаду.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Глашатаи под звук литавр оповещали город о новом эдикте императора.

«Я, Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик, напоминаю гражданам Рима о необходимости в преддверии ожидаемого богатого урожая винограда хорошо просмолить все винные бочки. Предлагаю также остерегаться укусов особо расплодившихся этим летом змей. Наилучшим средством при укусе змеи является сок тиса».

Римляне, выслушивая во всех общественных местах крики глашатаев, посмеивались втихомолку. Эдикты, всегда обладавшие при Августе большим политическим весом, при Клавдии стали такими простенькими и незначительными, что никому и в голову не приходило воспринимать их всерьез.

На площади перед городской резиденцией Мессалины какой-то молодой человек, поднявшись на выступ стены, передразнивал глашатаев: «Я, Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик, напоминаю гражданам Рима о том, что текущие из носа сопли лучше всего вытирать с помощью рукава!» Римляне хохотали и хлопали в ладоши.

— Богами клянусь, мерзко видеть, как эта чернь насмехается над императором. — Кальпурний, шедший рядом с Сульпицием Руфусом, покачал головой.

— Что в этом удивительного? — ответил празднично одетый Руфус. — При Калигуле подобные шуточки были бы просто немыслимы.

— Сегодня, — заметил начальник пожарной стражи, — гораздо опаснее насмехаться над кем-либо из императорских любимцев, всеми этими вольноотпущенниками, чем над самим императором. Шпионы Нарцисса шныряют повсюду…

Наставник гладиаторов раздраженно махнул рукой.

— Быть может, все решится само собой. Мессалина что-то имеет в виду, намереваясь сделать Силия своим мужем. Пусть он красив, как Аполлон, пусть даже многие считают его красивейшим из римлян, но Мессалина способна привязать к себе любого мужчину, не делая его своим мужем. Тем более сейчас, когда дело о ее разводе с Клавдием еще не доведено до конца. Я уверен, что она преследует какую-то вполне определенную цель.

— Не думаешь же ты, что Гай Силий собирается стать императором?

Руфус покачал головой.

— Нет. Просто я не могу представить, что такая женщина, как Мессалина, способна всерьез влюбиться в мужчину, отказаться от положения супруги императора и выйти замуж за бывшего консула.

— А где, собственно говоря, находится сейчас император?

— Вроде бы в Остии. Наблюдает там за строительством новой гавани.

— Меня мучают недобрые предчувствия, Руфус. Не кажется ли тебе, что нас могут опередить?

— Даже если так, мы, во всяком случае, стоим на правильной позиции.

— А если наш заговор потерпит неудачу?

Руфус пожал плечами, а затем рассмеялся.

— Сколько ожидается гостей?

— Мессалина будто бы пригласила только своих любовников. Не исключено, что как раз это причина того, что оба мы идем в одно и то же место.

Кальпурний и Руфус расхохотались.

Рабы на входе во дворец Мессалины приветствовали гостей, глубоко кланяясь и объявляя имя каждого из них. Стоял уже сентябрь. Как всегда во время праздников сбора винограда, стены атриума, в котором рабы подавали гостям сосуды для омовения рук и флаконы с благовониями, были украшены увитыми листвой темно-синими виноградными гроздьями. Наплыв гостей был немалым. Не один из них, дружелюбно кивая другому, думал: «Ну, ну, и этот, значит, тоже».

— Как ты полагаешь, — шепнул Руфусу Кальпурний, — сколько гостей собрала она сегодня?

— Сколько своих любовников, ты имеешь в виду?

Кальпурний с ухмылкой кивнул.

— Сто или двести, может быть, — ответил Руфус.

Вместе с толпой гостей они протиснулись в те самые покои, где Мессалина, возлежа на ложе, обычно принимала своих гостей. Сегодня среди них были исключительно мужчины. К Руфусу и Кальпурнию подошел их товарищ по заговору, сенатор Вергилиан.

— Здесь тесно, как на третьем ярусе театра, — заметил он. — Только и того, что можно двигаться с места на место.

— Как подумаешь, что каждый из присутствующих пользовался благосклонностью Мессалины… — задумчиво проговорил Кальпурний.

— А вы заглядывали уже во внутренний двор? — спросил Вергилиан. И, увидев, что собеседники отрицательно качают головой, добавил: — Вы непременно должны это увидеть!

Втроем они проложили себе дорогу во внутренний двор.

— Клянусь Амуром и Психеей!.. — вырвалось у Кальпурния, а Руфус просто разинул рот от изумления.

Сидевших, лежавших, стоявших и расхаживавших любовников Мессалины было здесь гораздо больше, чем внутри дворца. При этом зрелище даже у такого всякое повидавшего человека, как Сульпиций Руфус, вырвалось:

— Невероятно…

Музыканты, занимавшие стенную нишу в дальнем узком конце двора, заиграли какую-то зажигательную мелодию. Все глаза устремились к боковому входу, в котором появились шесть рабов-африканцев. На вытянутых руках они несли белоснежнокожую женщину — Мессалину. Появившийся одновременно с другой стороны и тоже обнаженный Гай Силий направился навстречу Мессалине. В ее зачесанные в виде башни волосы были вплетены золотые нити, свисавшие, словно щупальца осьминога. Голову Силия украшал венок из плюща.

Встретились они в самом центре двора, на покрытой зеленью площадке-виридарии, наполнявшей воздух ароматом самых разнообразных цветов. Рабы уложили обнаженную Мессалину на траву между белыми лилиями и желтыми соцветиями египетского гибискуса. Когда Силий присоединился к ней, Мессалина раздвинула ноги, и на глазах у всех они начали заниматься любовью.

В то же мгновение из-за колонн перистиля появилась целая толпа одетых и раздетых, но одинаково возбужденных женщин, предлагавших себя разинувшим от изумления рты мужчинам. Некоторые с благодарностью отклоняли их услуги, другие не заставляли себя долго просить, а местами и двое мужчин занимались одной и той же дамой, доставляя ей двойное удовольствие. Паре юных рабов, разносивших напитки, едва удавалось отбиваться от недвусмысленных предложений.

Сенаторам, торговцам и чиновникам знаки благосклонности со стороны взбудораженных шлюх никак не мешали обсуждать через головы своих постанывающих собратьев вопросы политики или заниматься сделками.

— Необычайная все-таки женщина, — сказал Вергилиан одному из своих коллег. — Даже сочетаясь браком, она дала возможность и нам разделить ее удовольствие.

Его собеседник, приникший как раз к белой, как фарфор, груди одной из девиц, проговорил, не поднимая головы:

— Я думаю, скоро у нас будет император помоложе и покрасивее Клавдия.

— Это лишь богам известно, — ответил Вергилиан и огляделся, проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь их разговор. Затем, понизив голос, спросил: — Как ты оцениваешь количество поддерживающих императора сенаторов?

Второй сенатор испуганно проговорил:

— Тебе что-то стало известно, Вергилиан? — И, не получив ответа, продолжал: — Я думаю, не больше сотни продолжают хранить ему верность. В Риме и во всей империи все громче звучат голоса, требующие, чтобы государство управлялось твердой рукой. Но не будем вести речь о мерзких старцах, займемся лучше прекрасными юными девами…

Держа в левой руке кубок с вином, а правой опираясь на юного раба, Цезоний прокладывал себе дорогу среди катающихся по земле сплетенных тел.

— О! Венера и Рома, — воскликнул он громко, — почему вы позволяете почтенным мужам так забывать о своем достоинстве? Обещай мне, что никогда не станешь заниматься подобными вещами с женщинами! — обратился он к рабу и, куснув его в обнаженное плечо, добавил: — Ах ты, мой маленький сладкий птенчик!

Молодой мужчина по имени Валенс проложил себе дорогу сквозь предающуюся сладострастным утехам толпу, взобрался на цоколь одной из мраморных статуй перистиля и, хлопнув в ладоши, крикнул:

— Друзья, со стороны Остии к нам приближается страшная буря!

Большинство собравшихся были так заняты, что даже не расслышали предупреждения. А те, кто слышал, не поняли его значения. Буря, о которой говорил Валенс, готова была предстать в виде императора и его советников, сопровождаемых когортой преторианской гвардии. Ничего хорошего присутствующим это не сулило.

Увидев бесплодность своего обращения, Валенс спрыгнул с цоколя и поспешил к продолжавшим изо всех сил стараться музыкантам. По его знаку музыка умолкла, и гости начали испуганно озираться. Сложив ладони рупором, Валенс во весь голос крикнул:

— Друзья, сюда приближается император с когортой своих гвардейцев!

Какое-то мгновение стояла полная тишина. Лишь после того, как до сознания большинства присутствующих дошел во всей своей весомости смысл услышанного, тишину эту сменил неописуемый хаос. Одни лихорадочно разыскивали свою одежду, другие устремились к выходу полураздетыми. Девицы исчезли так же незаметно, как и появились. Силий подозвал своих рабов и велел им принести одежду. До смерти перепуганная Мессалина сидела, по-прежнему обнаженная, в траве.

Относительно того, что же теперь делать, мнения разделились. Одни намеревались бежать сломя голову, другие не видели для этого повода. К последним принадлежал и Сульпиций Руфус.

— С какой стати мы должны бежать? — обратился он к Кальпурнию. — Только потому, что нам случалось делить с Мессалиной ложе?

— Ты прав, — ответил Кальпурний и, стремясь приободрить самого себя, добавил: — Если так, то бежать следовало бы и советникам императора. Нарциссу в первую очередь.

В действительности ситуация выглядела крайне серьезно. Шпики и доносчики императора напали уже на след многих заговорщиков. Клавдий, не любивший принимать поспешные решения, долго медлил, но, узнав о готовящемся новом замужестве своей собственной супруги, уступил настояниям советников. Нарцисс, секретарь и ближайший советник императора, объяснил, что если Клавдий не опередит Мессалину, то его дни будут сочтены.

Словно пробудившись от глубокого сна, Мессалина поспешила навстречу своему супругу. Клавдий, окруженный советниками, сидел в роскошной императорской колеснице. Как всегда, когда он бывал взволнован, изо рта его текла тонкая струйка слюны. Встреча с Мессалиной страшила его. «Какое кощунство! Какое преступление! — всю дорогу нашептывали ему советники. — Ты должен отомстить! Сколько можно терпеть все это?»

Клавдий пытался найти хоть какое-нибудь оправдание для своей супруги. Все-таки она была матерью его детей, Октавии и Британника. Но что же тут можно сделать? Нарцисс вынул из складок своей тоги свиток, в котором были перечислены все супружеские измены Мессалины. Как раз в эту минуту на обочине появилась и сама Мессалина. Голову ее все еще украшала свадебная прическа с вплетенными в волосы золотыми нитями.

Она умоляюще протянула руки к императору, но Клавдий, не удостоив супругу даже взглядом, отправился в свой дворец на Палатине. Ворвавшиеся тем временем в дом преторианцы арестовали всех, кто там находился.

— Сульпиций Руфус арестован! — Посланец вбежал во двор школы гладиаторов. Прекратив утренние упражнения, все окружили раба. — Он вместе с Мессалиной замышлял заговор против императора. К заговорщикам принадлежали также начальник пожарной стражи Кальпурний, сенатор Вергилиан, Прокул, начальник почетной стражи Мессалины, и некий Трогус, принадлежавший к числу телохранителей императора.

— Сплошь из благородных, — проворчал Пугнакс и сплюнул в песок. Потрогав все еще забинтованное плечо, он подошел к Вителлию и, крепко, до боли, схватив его за руку, спросил с коварной усмешкой: — А ты не из той же компании?

Вителлий почувствовал, что на него обратились взгляды всех гладиаторов.

— Ясно, что он из той же шайки предателей, — сказал Пугнакс и обвел окружающих взглядом. — Почему, как вы думаете, Мессалина пощадила его? Потому что он так уж храбро сражался? Как бы не так. Просто это был свой человек для заговорщиков. Наверное, Руфус и здесь, в школе, делал вместе с ним свое мерзкое дело.

Вителлий вскочил на ноги.

— Я не заговорщик! — крикнул он. — Я пришел из Бононии и только понаслышке знаю обо всех ваших римских делах.

— Лжешь, — перебил его Пугнакс. — А кто привел тебя в эту школу? Разве ты появился тут не в сопровождении Руфуса и Мессалины?

— Да, это верно, — ответил Вителлий, — но я совершенно случайно встретился с ними…

— Случайно! Случайно! — засмеялись стоявшие вокруг гладиаторы.

А Пугнакс насмешливо проговорил:

— Говорят, Мессалина даже принимала тебя в своем дворце, а что это означает, известно каждому!

Кровь ударила Вителлию в голову. Он судорожно сглотнул. Как защищаться от такого обвинения? Рассказать, что пылающая гневом Мессалина отослала его прочь? Никто ему не поверит. Вителлий решил, что лучше промолчать.

Пугнакс продолжал, однако, гнуть свою линию.

— Ты воображал, что гладиатор может приобрести бессмертную славу в постели… лучше всего в постели жены императора. — Все вокруг захихикали. — Здесь, — воскликнул Пугнакс, — здесь, на песке арены, закладывается фундамент бессмертия, только здесь и нигде больше. Или ты считаешь себя уже готовым для такой славы? Ты мечтаешь об этом, а на деле способен только в театре выступать — да и то в женских ролях. Я с нетерпением жду, когда ты вновь выйдешь на арену, потому что тогда рассчитаюсь с тобой за свою рану. Еще прежде, чем кто-нибудь, смилостивившись над тобой, успеет поднять большой палец, Плутон уже будет провожать тебя в подземное царство!

Вителлий чувствовал враждебность во взглядах окружавших его гладиаторов. Убежав в свою каморку, он бросился на нары. Ему было страшно.

Горячие слезы текли по его лицу. Перед глазами возник образ Ребекки, этой привлекательной, милой девушки. «Удачи тебе!» — услышал он ее нежный голос. Почему он не послушался ее? Почему не бежал и не попытался укрыться в иудейском квартале? Даже если бы его разыскали, самое большее, что могло ему грозить, — это смерть. Стань он беглецом, разве не увеличились бы его шансы выжить?

Решимость бежать крепла по мере того, как все эти мысли мелькали в голове Вителлия. Открытая враждебность других гладиаторов и, самое главное, попытка обвинить его в причастности к заговору Мессалины делали практически неизбежным решение немедленно отправиться в еврейский квартал на другом берегу Тибра. Человека, которого он должен найти, зовут Каата… Да, именно так звучит его имя.

Спрятав под тунику кошель со всем своим достоянием, Вителлий под покровом сгущавшихся сумерек пробрался к воротам, у которых стоял лысый стражник.

— Тихо, старик! Это я…

— Убирайся к себе, — обернулся лысый стражник. — Или бежать задумал?

— Не шуми, старик, — прошипел Вителлий. — Я дам тебе десять сестерциев, если ты выпустишь меня.

Лысый отступил за колонну.

— Что пользы от десяти сестерциев, если из-за них я лишусь головы…

Сунув руку под тунику, Вителлий вытащил свой кошель и сунул его в руки старика.

— Вот! Это все, что у меня есть.

Привратник высыпал себе в ладонь золотые монеты, и глаза его округлились. Указав на ворота, он пробормотал:

— Исчезни. Да смилостивятся над тобой боги!

Город был переполнен преторианцами, установившими посты у всех сколько-нибудь важных зданий и на главных перекрестках. Клавдий опасался попытки открытого мятежа. Сделав крюк, Вителлий обогнул Большой цирк и пересек Тибр возле Бычьего форума.

Расположенный за Тибром четырнадцатый округ Рима был населен в основном простыми людьми, жившими очень скромно, а то и бедствовавшими. В этот округ входил и еврейский квартал с его десятью тысячами жителей и собственным советом старейшин. Религиозным центром квартала была синагога.

Императоры относились к иудеям с различной степенью недоверия. Почитатели единого Бога, придерживавшиеся своих древних обрядов и обычаев, иудеи жили обособленно от римлян. Их ассимиляция затруднялась еще и проблемой языка. Лишь немногие из них владели латынью, обиходным языком был греческий, на иврите же разговаривали только старики. Для императора они уже долгие годы являлись пресловутой соринкой в глазу, поскольку отказывались обожествлять его и поэтому служили постоянным источником беспокойства. Цезарь и Август пошли по отношению к ним на далеко идущие уступки, учитывавшие обычаи и особенности этого народа. Им разрешено было отмечать день субботний и даже дано право не являться в суд, если вызов приходился на субботу. Особенно раздражало римлян то, что, если выдача даровых пайков приходилась на субботу, иудеям разрешалось приходить за ними днем позже и не выстаивать, таким образом, длинные очереди.

Под покровом темноты Вителлию удалось незаметно пробраться в иудейский квартал. Несмотря на поздний час, здесь все еще кипела жизнь. Люди предпочитали проводить время на улицах, а не в перенаселенных грязных домах.

— Где мне найти Каату? — спросил Вителлий у одного из бесчисленных прохожих, лениво слонявшихся по улицам.

Оглядев чужака с ног до головы, тот лишь презрительно сплюнул и отвернулся. Повезло Вителлию лишь с третьей попытки.

— Что тебе нужно от Кааты? — услышал он в ответ.

— Девушка по имени Ребекка, отец которой был гладиатором, сказала, что Каата может дать мне приют.

— Следуй за мной.

Свернув в один из переулков, они подошли к маленькому, с узким фасадом домику. Из открытого входа тянуло вонью подгоревшего бараньего жира. Веселый гул голосов свидетельствовал о том, что в доме отмечают какой-то праздник.

— Каата! — крикнул приведший Вителлия еврей, и через несколько мгновений в дверном проеме появился средних лет мужчина с маленькими хитрыми глазками.

— Это я Каата, — сказал он. — Чего ты хочешь?

— Мое имя Вителлий, — чуть смущенно ответил юноша. — Ребекка назвала мне твое имя и сказала, что я смогу найти у тебя убежище. По крайней мере, на первое время.

— Так, так, — проговорил Каата, — стало быть, ты и есть гладиатор Вителлий. — При этом он внимательно разглядывал пришельца. — Поздно ты пришел, очень поздно. Никто из нас уже и не ждал тебя. Даже Ребекка.

— Я знаю, — ответил Вителлий. — Тогда я не хотел бежать, но с тех пор многое изменилось. Ребекка не хотела, чтобы я выходил на арену. Но я все-таки сражался.

Каата недоуменно взглянул на Вителлия.

— Чего же ради ты решил скрыться теперь?

— Мессалина пощадила меня, когда я потерпел поражение в первом своем бою. Сейчас меня обвиняют в том, что я имел что-то общее с ее заговором.

— Такое обвинение должно быть подтверждено свидетелями…

— В городе арестованы сотни людей. Виновны они в чем-то или нет, я не знаю. Из-за того что Мессалина пощадила меня, у меня появилось немало врагов. Среди них найдутся такие, которые за пару сестерциев готовы будут лжесвидетельствовать против меня.

Улыбнувшись, Каата обернулся и крикнул:

— Ребекка! Погляди, кто к нам пришел!

И тут же в полутьме дверного проема появилась девушка — прекрасная как никогда, с сияющими темными глазами. Увидев гостя, она вздрогнула, прошептала, словно не веря глазам своим: «Вителлий?» — и, отступив на шаг, укрылась за плечом Кааты.

— Ребекка! — ласково проговорил Вителлий. Он хотел подойти и обнять девушку, но между ними стоял Каата. — Я не хотел увиливать от боя, — смущенно пробормотал Вителлий. — Я сражался и проиграл, как ты и предсказывала. Меня, тем не менее, пощадили.

— Я оплакивала тебя, — ответила Ребекка. — Здесь все было для тебя готово, но теперь уже слишком поздно.

Судорожно всхлипнув, она закрыла лицо руками. Потом еще раз взглянула на Вителлия блестящими от слез глазами, повернулась и убежала в дом.

— Я знаю, — медленно проговорил Каата, — как она любила тебя…

— Любила? — перебил его Вителлий. — А что же теперь?

— Ребекка рассказала мне о тебе. Я должен был помочь тебе, укрыть тебя до тех пор, пока о деле не будет забыто. Потом, когда мы услышали, что ты сражался, потерпел поражение и был помилован Мессалиной, мы поняли, почему ты не пришел.

— Меня пугала жизнь в подполье, жизнь в непрерывном страхе, что каждую минуту могут выследить и схватить. К тому же… я надеялся победить и действительно едва не победил.

— Да, но все же ты потерпел поражение и получил пощаду из рук Мессалины. А что означает пощада, дарованная Мессалиной гладиатору, знает в Риме каждый ребенок.

Вителлий опустил голову и молчал.

— Ребекка, — продолжал Каата, — услышав обо всем этом, пришла ко мне в слезах. Она сказала, что любит тебя, что ради тебя готова на все, но против Мессалины у нее нет никаких шансов. Я постарался утешить ее и… — Каата запнулся, и Вителлий поднял голову. — Что ж, я хорошо знал отца Ребекки, а поскольку она осталась совсем одна в этом огромном городе, я решил, что вправе взять на себя заботу о ней. Сегодня мы празднуем нашу помолвку.

Вителлий стоял словно завороженный, не в силах вымолвить ни слова. На мгновение его охватило желание ворваться в дом, схватить Ребекку и бежать вместе с ней. Тут же, однако, он понял всю бессмысленность такого поступка. Может быть, Ребекка уже и не любит его? Во всяком случае, она чувствует себя в долгу перед Каатой. Он же, Вителлий, — всего лишь беглец, скрывающийся от преследования. Ему хотелось заплакать, но слез не было. Несколько секунд двое мужчин, волей судьбы оказавшиеся соперниками, молча смотрели друг на друга. А затем Вителлий повернулся и, не попрощавшись, зашагал в том направлении, откуда только что пришел.

Известие о раскрытии заговора и аресте заговорщиков привело Рим в состояние полного хаоса. Все с подозрением поглядывали друг на друга. По городу ползли дикие слухи. Самый диковинный из них гласил, что Клавдий собственноручно подписал брачный договор между Мессалиной и ее возлюбленным Силием с тем, чтобы усыпить бдительность заговорщиков. Состоянию растерянности и недоумения мог положить конец только открытый процесс над заговорщиками.

Учитывая огромный интерес римлян и большое количество обвиняемых, процесс по делу о государственной измене решено было проводить в базилике Юлия. С самого раннего утра, еще до восхода солнца, римляне начали стекаться к семи ступеням, ведущим от Виа Сакра к мраморному зданию суда. Тридцать шесть колонн разделяли зал суда на главный и два боковых нефа. Боковые нефы были предназначены для публики, немалую долю которой составляли лаудиции — профессиональные клакеры, зарабатывавшие себе на пропитание аплодисментами и громкими криками одобрения.

Заседание вел претор Рима, почтенного вида пожилой мужчина в судейской, с пурпурной каймой тоге. Рядом стояли два ликтора, а по левую и правую от него стороны сидели сенаторы. Пение труб возвестило о прибытии императора. Окруженный плотным кольцом охраны Клавдий занял место позади претора. Когда речь шла о государственной измене, приговор выносился императором, но в обсуждении дела он участия не принимал. Вел процесс претор, он же задавал вопросы обвиняемым.

Негромко перешептывавшаяся до сих пор публика разразилась громкими криками, когда несколько центурионов ввели в зал скованных попарно обвиняемых. «Мужайтесь, мужайтесь!» — призывали одни. «Да покарает вас меч!» — кричали другие.

Претор зачитал обвинение:

— В государственной измене и заговоре против императора обвиняются Гай Силий, Тит Прокул, Мнестер, Веттий Валенс, Помпоний Урбик, Санфей Трогус, Декрий Кальпурниан, Сульпиций Руфус, Юнкус Вергилиан, Траул Монтан, Суиллий Цезоний, Плантий Латеран и Гай Вителлий.

Затем последовал нескончаемый поток свидетелей. Для вынесения приговора достаточно было двух подкрепленных присягой свидетельств. Если обвиняемый не в состоянии был что-либо возразить или представить контрсвидетелей, суду не оставалось ничего иного, как признать его виновным. Многие обвиняемые признали себя виновными и даже не пробовали сказать что-либо в свою защиту, другие же отчаянно пытались спасти свою жизнь. Гай Силий признал, что намеревался при поддержке Мессалины свергнуть императора, и даже попросил, не затягивая время, казнить его. Траул Монтан, красивый молодой человек, сказал в свою защиту, что провел с Мессалиной одну лишь ночь, и то только потому, что его силой привели к ней. Его слова подтвердила одна из служанок Мессалины. Это спасло юноше жизнь.

Менее удачливым оказался актер Мнестер. Разорвав на себе одежду, он показывал рубцы на своем теле, выкрикивая: «Мессалина плетью заставила меня заниматься с нею любовью, а к заговору я не имею никакого отношения!» Поначалу Клавдий, казалось, был тронут. Советники, однако, сумели переубедить его, объяснив, что удары плетью бывают зачастую всего лишь частью любовных игр. Педераст Цезоний нашел понимание у судей, заявив в свою защиту, что хотя и принимал участие во всех оргиях Мессалины, но отнюдь не как полноправный участник. Он должен был только лишь обслуживать тех, кто имел подобные же извращенные склонности.

До Вителлия дело дошло в последнюю очередь.

— Почему ты бежал из школы гладиаторов? — спросил претор.

Вителлий отчаянно старался найти подходящий ответ. Куда бы он ни глянул, повсюду его окружали враждебные лица. Он сглотнул и еще прежде, чем успел проговорить хоть слово, услышал резкий голос претора:

— Ты молчишь, Вителлий, стало быть, у тебя есть причины не отвечать на мой вопрос. Вряд ли только это пойдет тебе на пользу.

— Я не имею ничего общего с заговором, — поспешно произнес Вителлий, — даже если обстоятельства говорят не в мою пользу. Я простой человек из Бононии…

— Ты, значит, один из тех недовольных, которые во всех провинциях империи подымают голову против власти, которые, будучи низкими по рождению, присваивают себе права благородных, один из тех, кто считает, что все люди должны быть равны.

— Нет, — ответил Вителлий, — как и подобает римскому гражданину, я всегда уважал закон и ни разу не преступал его. Я сумею защититься против обвинений, потому что моя совесть чиста.

— Тогда объясни причину своего бегства!

— По сути дела, это единственный проступок, в котором я повинен. Зная, как враждебно относятся ко мне другие гладиаторы, я бежал, опасаясь, что непременно буду в чем-либо обвинен.

— А почему ты бежал именно за Тибр, к иудеям? Каждый в Риме знает, что за подозрительный сброд гнездится по ту сторону Тибра. И особенно это относится к иудеям, потому что они не признают наших богов и не почитают нашего императора, хотя одновременно желают пользоваться всеми благами подданных Римской империи. Ты оказался заодно с ними. Это государственная измена!

Государственная измена! В поисках поддержки Вителлий огляделся вокруг, но встретил лишь враждебность или равнодушие. Судьи переговаривались между собой, кое-кто из зрителей играл в кости. Похоже было, что приговор заранее предрешен и все происходящее сводится к отбыванию неприятной повинности.

Вителлий, однако, не сдавался.

— Я готов признать, что хотел укрыться у иудеев до тех пор, пока все забудут о моем побеге. Никаких других причин у меня не было.

— Каким же образом ты вступил в преступные отношения с этим сбродом?

Вителлий замялся. Назвать ли имя Ребекки? Безусловно, это могло бы облегчить тяжесть обвинения, но нельзя втягивать девушку в эту историю.

— Твое молчание само по себе говорит о многом, — прозвучал голос претора. — У терпения нашего существует предел. Полагаю, ты захочешь объяснить нам свои отношения с Мессалиной. Не так уж часто случается, что юноша из провинции приходит в Рим и тут же оказывается в постели супруги императора. Это можно объяснить лишь тем, что ты принадлежал к шайке заговорщиков, сплотившихся вокруг Руфуса, Вергилиана и им подобных. Введи свидетелей, центурион!

Свидетели были даже слишком хорошо знакомы Вителлию. Это были Пугнакс и одна из служанок Мессалины.

— Знаешь ли ты этого человека? — обратился к ней претор.

— Да, — ответила рабыня, — я видела его у моей госпожи. В дом его привели какие-то гладиаторы. Руфус и другие тоже были тогда в доме. Позже я слышала, как он развлекался с госпожой в постели.

Публика начала перешептываться.

— К Мессалине меня привели силой! — крикнул Вителлий. — Меня при этом били и всячески истязали…

— Ты утверждаешь, стало быть, что Мессалина вылавливала для себя подобных тебе людишек. Такая выдумка могла родиться в голове совсем недавно прибывшего из провинции юноши.

— Это правда!

— Правда? Твоя защита сводится к сплошной цепи нелепиц, выдумок и лжи. Для меня ясно, что ты поддерживал связь с Мессалиной и что это было возможно только потому, что ты принадлежал к числу заговорщиков.

— Я не заговорщик!

В голосе Вителлия звучало все большее отчаяние. От бессильного гнева на глазах у него выступили слезы. Прижав к груди скованные руки, он жадно ловил ртом воздух.

— Пугнакс, — проговорил претор, — какие ты можешь дать показания в связи с этим делом?

Пугнакс выступил вперед, поклонился и начал наверняка заранее подготовленную речь:

— В гладиаторскую школу Вителлий был приведен Мессалиной. Она явилась вместе с ним на одну из наших Вольных Вечерь. Вскоре после этого он был принят в школу. Все мы постоянно чувствовали, что Мессалина покровительствует ему. Руфус уделял много внимания его учебе и был к нему снисходительнее, чем к любому из нас. Хотя он ни разу не сумел выиграть у меня учебный бой, в Большом цирке его поставили сражаться со мной в паре. До этого я сумел одержать двадцать побед и, естественно, победил и на этот раз. Я готов был уже нанести смертельный удар, когда Мессалина встала в императорской ложе и, подняв кверху большой палец, пощадила Вителлия. Это было сделано не потому, что он так уж мужественно сражался. Нет, он получил пощаду только потому, что принадлежал к своре заговорщиков, поставивших себе гнусную цель свергнуть нашего императора!

Среди публики послышались крики: «Казнить его! Смерть ему!» Вителлия охватил страх. Безучастные физиономии судей поплыли у него перед глазами. Он пытался совладать с головокружением, но даже опереться ему было не на что. Дрожь сотрясала его тело, словно он стоял на лютом морозе. Страх смерти, отнюдь не чуждый и гладиаторам, приобрел вдруг какой-то новый оттенок. Сражаясь на арене, он всегда имел шанс на спасение. Здесь же обвинительный приговор означал неминуемую смерть. Его жизнь подходит к концу. Если бы он погиб на арене, если бы трезубец Пугнакса пронзил его, все давно было бы уже позади. В мозгу Вителлия кружились обрывки мыслей, мучительных мыслей, от которых его начинала бить дрожь. Он вспоминал Ребекку, которую потерял по своей собственной вине, вспоминал боль, испытанную на Тропе танцующих кукол, вспоминал, как потерпел поражение на арене Большого цирка и как лихорадочно ожидал тогда смерти. Юпитер и все боги Рима, помогите мне, дайте восторжествовать справедливости! Однако даже молитва звучала брошенным в отчаянии проклятием.

Словно откуда-то издалека, Вителлий услышал резкий голос претора, оглашавшего приговор. До сознания доходили лишь отдельные слова, но и этого было вполне достаточно: «…признан виновным в государственной измене… приговаривается к смерти… отсечением головы». А потом все померкло в его глазах.

В длинном белом одеянии, стянутом шерстяным поясом, и с белой же повязкой на голове Вибидия, старшая из весталок, медленным шагом спускалась к Форуму. Жрицу священного очага сопровождали два ликтора, с гордостью несшие связанные в пучок розги. У храма божественного Цезаря жрица свернула налево, поднялась по семи ступеням к вытянутому в длину фасаду Дома весталок и исчезла за тронутой зеленью бронзовой дверью. Ликторы встали на пост по обеим сторонам двери.

Пять других весталок с тревогой ожидали Вибидию.

— Что с Мессалиной? — бросились они к старшей жрице.

— Она мертва, — ответила Вибидия, подняв руку отгоняющим всякое зло жестом.

Туллия, в свои шестнадцать лет самая младшая из весталок, закрыла руками лицо и вскрикнула:

— О Веста, о великие боги Рима, зачем вы так рано призвали к себе ту, что была для нас второй матерью!

Шесть жриц Весты пользовались особой благосклонностью Предрии — женщины, которая, оставаясь в тени, вела все дела бывшей императрицы. Жрицы эти были хранительницами священного огня, горевшего в небольшом храме на Форуме, считавшемся самым красивым из всех святилищ Рима. Этот огонь, обязанный своим светом и жаром самой богине Весте, никогда не должен был гаснуть. До тех пор пока пылал этот огонь, Риму не грозила никакая опасность. Служение жриц-весталок длилось тридцать лет. Все эти годы они должны были сохранять целомудрие — тех, кто нарушал этот обет, закапывали живыми в землю. В Дом весталок, расположенный позади храма, не мог войти ни один мужчина, за исключением верховного жреца, великого понтифика.

Вибидия жестом остановила готовый уже сорваться с уст ее младших подруг град вопросов.

— Наденьте на головы траурные покрывала, — резким тоном проговорила она, — и давайте помолимся за Мессалину.

Весталки послушно накинули на свои коротко подстриженные волосы отделанные пурпуром вуали и упали ниц перед белой мраморной статуей, стоявшей на краю бассейна. Затем они привычным певучим речитативом пробормотали свои молитвы. Поднявшись, они бросились к Вибидии с одним и тем же вопросом:

— Как это произошло?

— Похоже, что нашу госпожу, — начала, запинаясь, старшая жрица, — преследовали фурии. Все эти завитые в виде змей волосы, факелы и бичи довели ее до безумия, так что она потеряла способность здраво судить о своих поступках. Она воспользовалась отсутствием божественного Клавдия, чтобы вступить в брак с другим мужчиной, главой направленного против императора заговора. Во время брачной церемонии, происходившей в ее дворце, Клавдий отдал приказ арестовать заговорщиков. Они приговорены к смерти и завтра будут казнены. Мессалина укрылась вместе со своей матерью в садах Лукулла, потому что ее тоже ждал смертный приговор. Посланный Нарциссом отряд предвосхитил, однако, события и убил нашу госпожу.

— О, лучше бы ей было не родиться на этот свет! — запричитали весталки. — Какое страшное предзнаменование для нашего будущего! Богиня пастушьих костров, та, которая спасла Энея из пылающей Трои, не оставь нас в беде!

— Хотя мы потеряли нашу госпожу, — постаралась успокоить подруг Вибидия, — в жизни нашей ничего не изменится. Можете в этом не сомневаться. Предрию просто заменит другая женщина того же положения и ранга.

Слова ее и впрямь несколько успокоили весталок.

— Ты видела, как умерла Мессалина? — робко спросила Туллия.

— Нет, — ответила Вибидия, — меня при этом не было, но я провела с ней ее последние часы. Бросившись на траву, она лежала у ног своей матери и горько плакала. Она боялась смерти, потому что бесконечно любила жизнь. Я пыталась вступиться за нее перед императором. Впервые я воспользовалась правом весталок на встречу с императором, но мои усилия смягчить участь Мессалины не имели успеха. Уши императора внимали только речам его советников. Когда я принесла Мессалине это известие, она заговорила со мной об одном молодом человеке, который был приговорен к смерти как участник заговора, хотя и не имел к нему никакого отношения. Его имя Вителлий. Мессалина сказала, что раз уж мы ничего не можем сделать для нее, то должны помочь хотя бы этому юноше. Его собираются казнить завтра на рассвете.

Подземелье расположенной на Капитолии темницы предназначено было для государственных преступников и воистину заслуживало названия места скорби. Там после вынесения приговора оказался и Вителлий. Его просто столкнули в люк на потолке, через который только и можно было попасть в темный зловонный подвал. Теперь он дожидался казни. Отвратительная вонь проникала в подвал через колодец, пробитый в боковой стене и выходивший прямо в Cloaca maxima, главную клоаку Рима. Колодец служил для того, чтобы сбрасывать туда преступников со сломанными удавкой шеями.

Однако удавленными или распятыми на кресте могли быть лишь рабы или люди, лишенные гражданских прав. В качестве римского гражданина Вителлий, как и все приговоренные к смерти заговорщики, имел право на почетную смерть от меча. Особым утешением это, впрочем, вряд ли можно было назвать.

Силы Вителлия были уже на пределе. Со времени суда и вынесенного им несправедливого приговора его почти регулярно мучили позывы на рвоту. Словно окоченев, дожидался он наступления рассвета.

Не могли уснуть и все находившиеся в подземелье заговорщики. По решению суда каждый день двое из них должны были быть обезглавлены на Марсовом поле. Казни были растянуты на много дней, чтобы стать для горожан уроком и предупреждением. Император желал, чтобы жестокое наказание заговорщиков надолго запечатлелось в памяти римлян. Вителлия и Руфуса должны были казнить первыми.

— Руфус, — обратился в темноте Вителлий к своему наставнику, — я умру от страха еще прежде, чем палач поднимет свой меч.

— Ты гладиатор, тебя учили без страха смотреть в лицо смерти. Ты не должен бояться!

— А разве ты не боишься смерти?

— Нет, — ответил Руфус. — Не могу сказать, что я рад ее приходу, но я и не боюсь ее. С того времени, как я был таким же, как ты, юношей, я множество раз стоял перед лицом смерти и как-то свыкся с этим. А кроме того, что мне еще делать в этом мире? Я вдоволь ел, пил и любил женщин… Что ж, пора и кончать с этим.

С трудом сдерживая приступ рвоты, Вителлий зажал рот рукой.

— Ты жил, — проговорил он наконец, — а моя жизнь не успела даже начаться.

— Мне жаль тебя, — сказал Руфус, — но тебе следовало держаться подальше от Мессалины. Для Нарцисса быть любимцем Мессалины означает быть врагом императора. При этом он, правда, забывает, что и сам когда-то делил ложе с императрицей.

— Но ведь приговор был вынесен мне несправедливо! Ты же знаешь, что я не участвовал в заговоре. Вина за мою смерть будет лежать на Пугнаксе…

— Вина за твою смерть лежит на Мессалине. То, как императрица относилась к тебе, раздражало Нарцисса, словно попавшая в глаз соринка. Это он потребовал, чтобы ты сражался с Пугнаксом. Ему хотелось, чтобы ты был убит на глазах у Мессалины.

— Ах, если бы я мог еще раз встретиться с Пугнаксом, — дрожа, словно в лихорадке, проговорил Вителлий. — Поверь мне, я сумел бы его победить, я убил бы его. Когда я в тот раз выходил на арену, меня страшила мысль о необходимости лишить кого-то жизни, но сейчас у меня одно-единственное желание — убить этого мерзавца.

Наверху послышался звук шагов, и в подземелье проник слабый луч света.

— Руфус, Вителлий! — выкрикнул голос, отразившийся зловещим эхом от сырых стен.

В люк опустилась веревочная лестница.

— Клянусь Кастором и Поллуксом, — проговорил Руфус, — пришла наша пора!

Остальные смертники с трудом поднялись на ноги, со слезами обнимая уходящих и что-то бессвязно бормоча. Лишь Вергилиан нашел правильные слова:

— Да смилостивятся над вами боги!

Руфус и Вителлий поднялись наверх. Центурион вновь наложил на них цепи, а трибун еще раз зачитал приговор. Затем два ликтора встали впереди осужденных, а четверо рабов с факелами окружили их. В первых предрассветных сумерках жуткая и одновременно торжественная процессия двинулась на север, по направлению к Марсову полю. У Вителлия голова шла кругом при мысли о том, что всего полгода назад он по этой же дороге направлялся в город — только тогда его несли в паланкине, а напротив сидела Мессалина.

Вителлий чувствовал, как ноги его будто наливаются свинцом, так что ему с трудом удавалось переставлять их. Сознание того, что каждый шаг приближает его к смерти, словно парализовало Вителлия. Ноги окончательно перестали его слушаться. Когда один из центурионов подтолкнул его, Вителлий повалился на землю.

— Вставай! Вставай же! — крикнул трибун, пытаясь поднять юношу на ноги. — Палач ждет тебя, и погребальный костер уже разожжен!

Вителлий попробовал подняться, но, не устояв, снова упал.

По приказу трибуна эскорт разделился. Одна его часть, окружив Руфуса, продолжила свой путь к Марсову полю, другая же вместе с трибуном осталась возле Вителлия. Трибун послал одного из рабов к журчавшему неподалеку ручью. Принеся в сложенных ладонях немного воды, раб плеснул ею в лицо Вителлию. Сознание не сразу вернулось к юноше. Удивленные возгласы были первым, что дошло до него. Подняв голову и открыв глаза, он увидел наклонившуюся над собой фигуру одетой во все белое девушки. По волнению окружающих Вителлий понял, что произошло нечто совершенно неожиданное и необычное.

— Милость богов! Милость богов! — слышались восклицания. — Боги смилостивились над Вителлием!

Девушка улыбнулась и протянула Вителлию руку. Словно пробудившись от страшного сна, он поднялся на ноги и принял поздравления снявшего с него цепи трибуна.

— Веста, богиня священного очага, — торжественным голосом проговорила девушка, — моими устами дарует тебе жизнь!

Ликтор опустил свою связку прутьев. Трибун лишь растерянно покачивал головой, повторяя снова и снова:

— Да ты любимец богов, Вителлий!

Только теперь юноша понял, что одна из весталок пересекла его дорогу к месту казни и тем, согласно древнему и священному для римлян закону, даровала ему помилование.

— Получив помилование, — вновь заговорила прекрасная весталка, — ты волен высказать любое желание, и оно непременно исполнится.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Вителлий осознал случившееся во всей его невероятности. Слишком уж фантастично звучали услышанные им слова. Всего мгновение назад он ответил бы на них криком: «Я хочу жить!» Сейчас же ему были дарованы не только жизнь, но и право высказать заветное желание.

Глядя, как рассеиваются предрассветные сумерки, Вителлий глубоко вдохнул прохладный утренний воздух и почувствовал, как словно бы застывшая в нем кровь вновь начинает струиться по жилам. Он изо всех сил старался решить, какое же высказать желание, и, столкнувшись с совершенно новой и неожиданной для себя действительностью, не находил ответа. Страдания, пережитые за последние часы, отняли у него все силы. Но тут же на Вителлия нахлынула волна ненависти к человеку, которому он был обязан этими страданиями. Жрица Весты все еще ждала его ответа.

Приняв наконец решение, Вителлий проговорил:

— Я хотел бы еще раз выступить на арене как гладиатор. И пусть моим противником будет Пугнакс!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Тяжелые бронзовые ворота курии отворились только после того, как первые лучи солнца залили Форум, превратив его в подобие театральной сцены. Сенат, высший государственный орган Рима, никогда не заседал ни до восхода, ни после заката солнца. Стекавшиеся с разных сторон сенаторы в пурпурных тогах с достоинством поднимались по ступеням к узкому высокому зданию, у входа в которое привратники поименно приветствовали каждого из них.

Мрамор внутри здания сиял белизной. По обеим сторонам выложенной на полу мозаичной картины возвышались три ряда мраморных сидений — всего шестьсот мест. В торце зала располагался подиум с сиденьями высших должностных лиц, креслами обоих консулов и троном императора. Чуть ниже, в стенной нише, стояла золотая статуя Виктории, богини победы. Каждый сенатор, входя в зал, бросал крупицу ладана в жаровню с тлеющими углями, наполнявшую помещение благовонным дымом.

Заседание открыл консул Гай Помпей.

— Отцы отечества, — начал он свою речь, — мы собрались здесь, потому что государство находится в опасности. Заговорщики вновь сделали попытку захватить власть, и только бдительность советников императора позволила уже в самом зачатке покончить с заговором.

Со скамей сенаторов послышались неуверенные аплодисменты. Сенатор Оллий поднялся с места и взволнованно воскликнул:

— Позор для сената, позор для всего народа Рима, что яд заговора проник не только в наши ряды, но даже в супружеские покои императора…

— Все они поплатились жизнью за свои преступные деяния! — заметил консул.

— Хотя смерть Мессалины и покончила с предательским заговором, — возразил Оллий, — но на Форуме, в общественных зданиях, словом, повсюду остались статуи, напоминающие о бывшей супруге божественного Клавдия.

— Долой их! — зазвучало со скамей сенаторов. — Уничтожить их! Превратить в известь мрамор статуй Мессалины!

— А потому я вношу предложение, — вновь заговорил Оллий, — признать Мессалину врагом римского народа и объявить Damnatio Memoriae… проклятие ее памяти.

Слова его были встречены громкими возгласами одобрения. Они означали, что все, напоминающее о презренной супруге императора, все надписи, содержащие ее имя, все ее изображения и статуи, даже подарки ее и пожертвования должны быть изъяты или уничтожены. Изображения проклятой запрещалось сохранять даже в собственных четырех стенах.

Предложение было принято единогласно, и слово взял консул Квинт Вераний. Высшие интересы государства, сказал он, требуют, чтобы императору была найдена новая супруга. Клавдий уже дал понять, что подчинится решению римского сената. Хотя такая инициатива выглядит весьма необычно, с учетом трех предыдущих неудачных браков властелина империи она разумна и достойна похвалы.

— А потому, достойные отцы отечества, я задаю вам вопрос: кто из римлянок, отличающихся благородством происхождения, плодовитостью и строгостью нравов, должен стать супругой Тиберия Клавдия Нерона Германика?

В зале поднялся шум. Каждый из сенаторов выкрикивал чье-либо имя. Громче всех кричал Оллий.

— Пусть Клавдий возьмет Оллию! Никто не сравнится с нею в плодовитости и красоте! Пусть он возьмет Оллию!

— Ты называешь имя собственной жены? — полюбопытствовал сосед Оллия.

— Конечно, — ответил тот. — Я давно уже хочу разойтись с нею, хотя в течение семи лет она каждое лето одаривает меня ребенком. Притом ей всего двадцать пять лет, она добронравна и верна. Я уверен, что она была бы прекрасной императрицей.

Собравшись небольшими группками, сенаторы дискутировали до тех пор, пока не остались только три кандидатуры: Элия Петина, Лоллия Паулина и Юлия Агриппина. Элия была уже женой Клавдия — второй по счету — и имела от него дочь. Лоллия также обладала немалым опытом. Калигула заставил ее разойтись с женихом, женился на ней и почти сразу же развелся, обязав при этом никогда больше не спать ни с одним мужчиной. Агриппина уже дважды была замужем. Она, однако, была племянницей Клавдия, то есть находилась с ним в кровном родстве. Красивы были, разумеется, все трое.

Сумев наконец несколько утихомирить собравшихся, консул Квинт Вераний обратился к ним с вопросом:

— Желает кто-нибудь высказаться?

Высказаться пожелал Нарцисс. Когда-то он был рабом, а потому не мог стать сенатором, но, как и любой другой, мог выступать перед сенаторами, получив на это их предварительное согласие. Речь свою он произнес в поддержку Элии.

— Сенаторы, достойнейшие из граждан Рима, в признание моих заслуг по разоблачению гнусного заговора против нашего императора вы удостоили меня звания квестора. Я глубоко благодарен вам за это!

С сенаторских мест послышались перешептывания и покашливание. Повсюду говорили уже, что наглый Нарцисс счел это отличие слишком для себя незначительным.

— Теперь, — продолжал Нарцисс, — вы ищете (также и по моему, кстати, совету) новую супругу для императора. Но разве брак Клавдия не был счастливым до того, как в его жизнь вторглась предательница, имя которой я не хочу здесь произносить? Разве не был Клавдий счастливее, когда его женой была Элия Петина? Его счастье длилось бы до сегодняшнего дня, и тот вопрос, который вы рассматриваете, вообще не возник бы, если бы та шлюха не добилась подлым образом благосклонности нашего властелина. Она родила ему двух детей, но не любовь и не супружеский долг руководили ею, а единственно лишь жажда власти. И, глядя на других претенденток, я спрашиваю себя, не о власти ли и могуществе думают они там, где главное слово должно принадлежать сердцу?

Неодобрительные возгласы и смех прервали его речь.

— Элия, — после того как шум утих, вновь начал Нарцисс, — в этом отношении выше всяческих подозрений. Ее сердце и сегодня по-прежнему принадлежит нашему властелину. Дочь их Антония кажется мне прекрасной порукой того, что Элия сумеет стать хорошей матерью и обоим детям той шлюхи. И потому я призываю вас, сенаторы, отдать свои голоса за Элию Петину. Именно ей следует стать супругой императора!

Зазвучали сдержанные аплодисменты. Когда Нарцисс вернулся на место, поднялся Каллист, второй советник императора. Он выступил в пользу Лоллии, сомневаясь в том, что Клавдия может сколько-нибудь заинтересовать восстановление супружеских отношений с Элией. В конце концов, разведены они уже давно и с полного согласия императора. Опасно к тому же, если супругой императора станет женщина, связанная родством с влиятельным семейством Туберонов. Может статься, что она будет слишком ревностно оберегать интересы своей родни. Напротив, Лоллия Паулина, дочь бывшего консула Марка Лоллия, далека от семейных интересов, у нее нет собственных детей, а потому можно не опасаться, что чувство ревности помешает ей быть хорошей приемной матерью троим детям императора. Каллист не позабыл упомянуть и о необычайном очаровании Лоллии, вызвавшем восхищение самого Калигулы.

И эта речь не встретила в сенате особого одобрения. Теперь слово взял третий из советников императора. Паллас поддержал третью кандидатуру.

— Когда я выступаю за Агриппину, эту благороднейшего происхождения женщину, то делаю это не только потому, что ее отцом был легендарный Германик. Все мы, римляне, в долгу перед нею. Годы она провела в изгнании, несправедливо осужденная на смерть Калигулой. Разве не знак милости богов то, что она смогла пережить их? Агриппина доказала свою плодовитость и, несмотря на то что ей пришлось уже испытать столько ударов судьбы, находится в самом расцвете молодости. Ее верность императору не подлежит сомнению — она была одним из самых непримиримых врагов Мессалины. Ахенобарб, ее сын от первого брака, — племянник великого Германика, и в его жилах течет благороднейшая кровь. Если такая женщина вновь выйдет замуж и войдет в новую семью, то не должна ли это быть семья императора?

— Этому препятствуют, однако, законы Рима, — возразил консул Гай Помпей. — Император и Агриппина состоят в кровном родстве.

— Почему бы, — с легкой улыбкой ответил Паллас, — нам не узаконить то, что стало при Калигуле обычным делом? Почему не узаконить право императора жениться на любой женщине — пусть даже его родственнице?

— К тому же у нее в этом есть уже опыт! — воскликнул Оллий, намекая на отношения между Агриппиной и ее братом Калигулой.

Сделав вид, что не расслышал этот возглас, Паллас продолжал:

— Для нас, римлян, женитьба на племяннице — вещь необычная, но в других странах это широко распространенный обычай. В наше время меняются многие законы. Разрешено многое, что вчера еще каралось, и осуждается то, что отцам нашим безнаказанно сходило с рук. Почему Клавдий не должен жениться на своей племяннице Агриппине, если он и не скрывает своих чувств к ней?

Речь Палласа убедила сенаторов. После короткого обсуждения было принято решение рекомендовать императору сочетаться браком с племянницей его, Агриппиной. Когда двери курии отворились и поток сенаторов хлынул наружу, известие об этом начало распространяться по Форуму со скоростью лесного пожара. Паллас заранее все подготовил. Группки людей собирались и начинали хором выкрикивать: «Император и Агриппина! Император и Агриппина!» Вскоре перед императорским дворцом собралась большая толпа, выражавшая свое волеизъявление все тем же криком: «Император и Агриппина!»

Вьющийся, словно змея, поток направляющихся в Остию повозок, вьючных мулов и носильщиков казался нескончаемым. Унося с собой скудное имущество, евреи направлялись в гавань, где их ожидал целый флот из двух сотен грузовых суден. Эдиктом императора все иудеи изгонялись из Рима. Все они являются возмутителями спокойствия и оскорбителями императорского величия. Суда, пришедшие в Рим с грузом зерна из Египта и Северной Африки, должны были, уходя в обратный рейс, забрать с собою изгнанников.

Дети и подростки плакали. Они родились в Риме, считали его своей родиной и вовсе не хотели отправляться в далекую чужую страну. Разъединялись семьи, многие иудеи уходили в подполье, бежали из города, покупали себе подложные документы. Быть может, половина евреев Рима сумела каким-либо образом избежать изгнания, но все равно оставались многие тысячи тех, кто с котомками на плечах шел сейчас в Остию. Звуки их жалобных, рвущих сердце песен вызывали чувство жалости даже у жестокосердных римлян, стоявших по обочинам. Остия была многолика, как и все портовые города. Вокруг собственно порта — единственного сооружения, построенного за годы правления Клавдия, — теснились домики рыболовов и моряков, лавочки, бордели и склады. Отовсюду виден был новый маяк, копия Фаросского маяка, одного из семи чудес света. Центр города был застроен четырехэтажными по преимуществу зданиями. За городской чертой располагались великолепные виллы, в которых, желая отдохнуть на море, проводили время состоятельные римляне.

Квесторы Остии регистрировали уезжающих на молу порта. Каждый еврей, перед тем как подняться на борт судна, должен был сообщить свое имя. Цепочка плачущих или полным отчаяния взглядом глядящих прямо перед собой людей протянулась от мола до самого устья Тибра. У каждого на лице был написан страх перед неведомым будущим.

Вителлий быстро шел вдоль этой цепочки.

— Знает кто-нибудь девушку по имени Ребекка? — спрашивал он снова и снова.

Одни молча качали головой, другие отвечали, что знают, но каждый раз оказывалось, что это не та девушка, которую он искал. Он шел дальше, вглядываясь в бесчисленные лица, в свою очередь глядевшие на него с горечью и печалью. Ребекки нигде не было.

Может быть, она прячется где-то, укрываясь от гвардейцев императора? Приблизившись к концу цепочки, Вителлий увидел бесчисленные суда с посеревшими от пыли парусами, неуклюжие суда, совершенно не приспособленные для перевозки людей. До сотни евреев втискивались на каждое из них, стараясь пристроить между деревянными загородками свои котомки и найти место, где можно было бы лечь или сесть.

— Ты не тот молодой человек, который недавно спрашивал у меня, как найти Каату?

Обернувшись, Вителлий увидел мужчину, с которым ему не так давно довелось встретиться в иудейском квартале.

— Да, это я, — ответил Вителлий. — Он здесь?

Ответа так и не последовало.

— Ты видел Ребекку? — спросил Вителлий.

— Ребекку? Да, видел, — ответил незнакомец и огляделся, проверяя, не слушает ли их кто-нибудь. — Но Каата оставил ее.

— Он позволил Ребекке одной отправиться в изгнание?

Еврей пожал плечами.

— Где Ребекка? Я уже повсюду искал ее.

— Здесь. — Мужчина показал на гавань. — Должна быть на одном из первых судов.

Поблагодарив незнакомца, Вителлий бросился в указанном направлении, поспешно пробегая взглядом по вещам и людям, скопившимся на палубах. И наконец на одной из них он увидел Ребекку. Она сидела, опустив голову на руки и устремив взгляд в сторону берега.

— Ребекка! — вскинув вверх руки, крикнул Вителлий. — Ребекка! — вновь закричал он во весь голос.

Звучавшие на начавшем ставить паруса судне команды заглушали его голос. Сорвав с себя тунику, Вителлий бросился в воду.

Кто-то на отчаливавшем судне заметил пловца и, подтолкнув Ребекку, указал ей на него. Узнав Вителлия, девушка, расталкивая людей, бросилась к борту.

— Вителлий! Вителлий! — беспомощно протягивая к нему руки, закричала Ребекка. Из глаз ее текли слезы, но губы старались сложиться в слабую улыбку. Искаженное болью лицо выражало, казалось, один-единственный вопрос: «Почему?»

Парус захлопал под порывами ветра, и судно начало быстро удаляться от берега. Обессилевший Вителлий возвратился на мол и глядел вслед судам, одно за другим поднимавшим якоря и уходившим в сторону далекого горизонта. Вителлий знал, что где-то за этим горизонтом скрылось счастье всей его жизни.

Величайшая стройка Римской империи находилась к востоку от Рима, неподалеку от города Альба Фуценс, где уже почти одиннадцать лет денно и нощно трудились тридцать тысяч рабов. Цель грандиозного предприятия состояла в том, чтобы осушить близлежащее озеро, уровень воды в котором непрерывно понижался все последние годы. Еще Цезарь планировал это осушение, обещавшее дать стране дополнительные сто пятьдесят квадратных километров лугов и пастбищ.

Это честолюбивое предприятие стало вопросом престижа, поскольку руководивший проектом Нарцисс стремился превзойти Палласа, еще одного из советников императора. Паллас, предложивший сенату рекомендовать Агриппину в качестве будущей супруги Клавдия, стал теперь, без сомнения, по своей значительности вторым после императора человеком в Риме. Между тем ни для кого не было секретом, что брак императора оказался не слишком-то счастливым. Агриппина всеми силами рвалась к власти. Римляне не без оснований побаивались влияния Палласа, связь которого с Агриппиной делала его чем-то вроде теневого императора.

Нарцисс посоветовал императору осуществить требующий огромных расходов проект, обосновывая это тем, что в противном случае найдутся богатые римляне, которые сами осушат озеро и захватят полученные плодородные земли в частное владение. Чтобы отвести воды озера, требовалось прорыть канал длиной в пять с половиной километров. Для этого необходимо было пробиться сквозь высокую гору, вбивая в скалы деревянные клинья и поливая их водой, чтобы они, набухая, взламывали камень. В каждой из трех восьмичасовых смен работой этой занимались десять тысяч рабов, пленных и тяжких преступников из всех уголков империи, которым предоставлялся выбор между смертной казнью и каторжными работами.

Вот уже одиннадцать лет стройка на озере была ареной множества драк и убийств. Женщины старались десятой дорогой обходить эти места. Кусок мяса, пригоршня фруктов, мелкая монетка не так уж редко становились причиной настоящих сражений между отдельными группами каторжников. Все эти отверженные жили в палатках и получали пищу, приготовленную в полевых кухнях. В течение рабочей смены они голыми руками наполняли камнями и землей плетеные корзины, а затем бегом относили их в назначенные места. В этой массе мужчин легко возникали и любовные связи, и всяческие интриги. Те, кто не умирал от голода и истощения, находили свой конец с пробитым в драке черепом. Кроме жизни, этим людям терять было нечего, а жизнь здесь мало чего стоила.

Когда строительство канала было закончено, Нарцисс перед тем, как будет пробита последняя перемычка и воды озера хлынут в канал, устроил для императора невиданного размаха празднество. Клавдий пожелал, чтобы военные корабли вели на озере настоящий морской бой. Большие суда с двумя и тремя ярусами весел либо тащили от моря волоком по земле, либо строили прямо на месте. Для судов этих требовалось в общей сложности девятнадцать тысяч человек экипажа. Чтобы набрать такое количество людей, Клавдий отворил двери тюрем и разрешил вербовать самых сильных и крепких из строителей канала. Чтобы предотвратить попытки бегства отдельных матросов или даже целых экипажей, Нарцисс по всему берегу озера расставил лодки с рассаженными в них стрелками, задачей которых было не оставить в живых ни одного беглеца.

Помимо судов с набранными наспех экипажами, на озеро прибыли и профессиональные моряки, а также отряд преторианцев. Их корабли были оснащены катапультами, обеспечивавшими им явное и огромное преимущество. Присутствие гладиаторов было предусмотрено Нарциссом для того, чтобы продемонстрировать рукопашные схватки на корабельных палубах. Кульминацией выступления гладиаторов должна была стать повторная схватка между Пугнаксом и Вителлием.

Пощада, дарованная Вителлию Мессалиной, вынесенный ему приговор и спасение его весталкой Туллией привлекли к юноше интерес обожавших посплетничать римлян. То, что он попросил у весталки не золота и не денег, а право на повторную схватку со знаменитым Пугнаксом, привело римлян в восторг. Уже поэтому все симпатии были на стороне Вителлия, хотя мало кто верил в его победу.

Еще за пару дней до празднества римляне и жители окрестных мест начали прибывать, занимая места на окружающих озеро холмах или устраиваясь поудобнее в палатках и под навесами, куда приглашали приезжих крикливые зазывалы. На одежду, украшения и разные безделушки избалованные римляне выменивали у местных жителей продукты, потому что положение с продовольствием в столице вновь стало критическим. Многие из кораблей, на которых отправлялись изгнанные из Рима иудеи, так и не достигли портов назначения по никому достоверно не известным причинам. То ли их застигла буря, то ли они были захвачены не по доброй воле оказавшимися на их борту пассажирами. Как бы то ни было, флот, доставлявший в Рим зерно, сократился до одной трети своей обычной численности. Чтобы избежать беспорядков, Клавдий воспользовался испытанным рецептом — устроил грандиозный праздник.

Усеянные людьми холмы вокруг озера напоминали сейчас огромный, переполненный амфитеатр цирка. Разносчики продавали разлитый по глиняным кружкам ледяной лимонад, торговцы птицей из деревень Кампании — жареных цыплят, и жирный чад поднимался над кострами продавцов рыбы. Шлюхи, промышлявшие возле Большого цирка, сменили рабочие места и предлагали свои услуги прямо на зеленой травке. Возмущенные жены буквально кулаками отгоняли их от своих мужей. Кустов, окружавших озеро, не хватало, а потому непристойные, сопровождавшиеся вульгарными воплями сцены разыгрывались временами прямо у всех на глазах.

Звук фанфар возвестил о прибытии императора. Окруженный тридцатью преторианцами, бесцеремонно расшвыривавшими в стороны мешавшую проходу толпу, он направился к богато украшенной трибуне, воздвигнутой на самом берегу озера. На Клавдии была роскошная алая с золотой каймой мантия полководца, но лысая голова и неуверенная походка выдавали его возраст. Совсем иначе выглядела шедшая рядом с ним жена, Агриппина.

В полупрозрачном, расшитом золотом одеянии, с гладко зачесанными, падающими на шею волосами, она не давала вежливо аплодирующей публике никаких поводов сомневаться, кому принадлежит реальная власть в стране. Агриппина улыбалась собравшейся толпе, хотя вряд ли хоть кто-нибудь отвечал на ее улыбку.

Почетная трибуна вмещала около тысячи зрителей — сенаторов, жрецов и высших чиновников, всегда занимавших привилегированные места в театрах и цирках. Ни от кого не ускользнуло то, что сигнал к началу игр подал не император, а Агриппина. Под оглушительный рев литавр и труб пятьдесят снабженных носовыми таранами судов двинулись навстречу друг другу. Надсмотрщики хлестали рабов, сидевших за расположенными где в два, а где и в три яруса веслами. Окровавленные бичи разрывали кожу прикованных к скамьям гребцов, оставляя на ней неизгладимые шрамы. Над озером разносились резкие выкрики команд. Суда набирали скорость, а возбужденная публика продолжала кричать: «Citius, citius… быстрее, быстрее!»

Таран одной из трирем с громким треском врезался в корпус идущего ей навстречу судна. Хлынувшая в пробоину вода заставляла корабль крениться все больше, увлекая за собой и сцепившееся с ним атакующее судно. Теперь сталкиваться начали и другие суда. Некоторые из них при этом переворачивались, и слышны были отчаянные крики уходящих под воду прикованных к скамьям рабов. В одном месте сошлись в схватке двадцать, по меньшей мере, судов. Их команды дрались друг с другом короткими мечами, шестами и веслами, сбрасывая противников в воду или рубя руки гребцам, чтобы лишить вражеское судно маневренности. Крики и стоны не доносились до берега, потому что рев возбужденных зрителей перекрывал звуки боя.

Откуда-то в гущу сцепившихся кораблей полетел зажженный факел. Через несколько секунд пламя охватило их, и вот уже первое судно, окутанное дымом, повалилось набок и с громким шипением исчезло под водой, тут же начавшей приобретать рыжевато-красный оттенок. Между обломками на поверхность всплывали трупы с раскинутыми в агонии руками. Тех, кто пытался спастись, доплыв до совсем близкого берега, встречали расставленные там дозорные. Не давая выбраться из воды, они били несчастных ногами или кололи копьями до тех пор, пока те не переставали подавать признаки жизни.

Пока на воде разыгрывался морской бой, под трибуной, там, где располагались оружейная и раздевалка гладиаторов, встретились два человека, вот уже несколько месяцев не видевшие друг друга, — Вителлий и Пугнакс.

Пугнакс ушел из школы гладиаторов, разочарованный, судя по всему, тем, что после казни Сульпиция Руфуса не был назначен его преемником. Одержав двадцать одну победу, он многократно завоевал себе право на свободу, так что уйти из школы мог в любую минуту. Злые языки распространяли слух о том, что за показания, данные во время процесса против заговорщиков, Пугнакс получил вознаграждение в целых сто тысяч сестерциев. Тем не менее брошенный Вителлием вызов задел Пугнакса за живое. Отказаться от него означало приобрести репутацию труса. Нет, отклонить этот вызов Пугнакс не мог!

Получив неожиданное помилование, Вителлий возвратился в школу гладиаторов. Лентул, новый ее руководитель, сумел мастерски смягчить напряжение, существовавшее в отношениях между внезапно завоевавшим всеобщую популярность молодым гладиатором и его более опытными коллегами. Вителлию приходилось старательно, как никогда раньше, упражняться во всех видах боя и доказывать свое мужество, участвуя в схватках с альпийскими медведями и привезенными из Фракии рысями. Теперь, нарастив мускулы, словно у кельтского раба, он начал выделяться даже в кулачных боях.

Сейчас Пугнакс остановился, извлек обезглавленного, но все еще трепыхающегося петуха и бросил его под ноги Вителлию.

— Эта птица принесет тебе несчастье, — не разжимая губ, прошипел Пугнакс.

Вителлий отступил на шаг, с недоумением глядя на околевавшую птицу. Затем он поднял голову, с холодной ненавистью посмотрел на Пугнакса и, не произнеся ни слова, плюнул ему в лицо.

— Я тебе все кости переломаю, гадина! — крикнул Пугнакс, бросаясь к Вителлию. Юноша, однако, сумел выскользнуть из захвата выведенного из себя противника.

Рабы, в обязанности которых входило натирать маслом тела гладиаторов, развели соперников по разным углам, чтобы подготовить их к бою.

— Он вне себя от ярости, — сказал секундант Вителлия. — Будь осторожен!

— Его ярость — мой лучший союзник, — спокойно ответил молодой гладиатор. — На арене победу завоевывают не криком, а головой.

Раб одобрительно хлопнул его по плечу.

— Ты победишь, Вителлий. Справедливость победит!

— Да, — ответил Вителлий. — Я не жалею, что вызвал его на поединок.

Трибуна так дрожала от топанья и неистового рева зрителей, что опоры ее, казалось, готовы были вот-вот рухнуть. Рабы, охранявшие оружие гладиаторов, с опаской поглядывали на балки перекрытия.

Вителлий выступал в роли фракийца, а Пугнакс — самнита. Такой вид поединка больше всего нравился императору Клавдию. Различное вооружение фракийцев и самнитов требовало применения ими совершенно разных техник ведения боя.

Самниты сражались в тяжелых доспехах, вооруженные короткими прямыми мечами. Фракийцы дрались кривыми саблями, а из доспехов на них были только защищающие голову шлемы. Правда, правую руку у них в какой-то мере защищала плотная повязка, а ноги были прикрыты кожаными пластинами. У самнитов такой пластиной была прикрыта только левая нога. В то время как самниты могли прикрываться высокими тяжелыми щитами, щиты фракийцев были круглыми и маленькими. Лучшей защитой для фракийцев была их относительно большая подвижность.

Чтобы по всем правилам снарядить гладиаторов к бою, требовались время и немалый опыт. Пока рабы возились над ними, Пугнакс и Вителлий молча смотрели друг на друга. Их полные ненависти взгляды, казалось, говорили: «Я убью тебя. Я — тебя».

Обоих гладиаторов вывели из-под трибуны. Когда Вителлий вышел из сумрака на яркий солнечный свет, его глазам предстала жуткая картина. Зеленоватая вода озера стала теперь красной от крови. Среди обугленных обломков кораблей виднелись посиневшие лица плававших в воде трупов. Отдельные пловцы все еще пытались выбраться на берег, но ни одному из них не удавалось миновать оцепление. Каждый раз, когда какой-нибудь несчастный хватался за берег, дозорный наступал ему на руки и наносил копьем безжалостный смертельный удар. Зрители встречали это радостными криками.

Вителлий и Пугнакс поднялись со своими оруженосцами на два небольших судна, стоявших одно по левую, а другое по правую сторону трибуны. Шестнадцать гребцов, подгоняемых вооруженным бичом надсмотрщиком, придавали каждому из этих крохотных однопалубных суденышек большую скорость и обеспечивали максимальную маневренность. Лишенные таранов и всяческого вооружения, эти суда служили для гладиаторов всего лишь платформой, неким подобием чуть покачивающейся на воде арены.

Противники встали в боевые стойки. Вителлий получил кривую саблю, а Пугнакс — короткий меч. Словно по команде вскинув вверх оружие, они выкрикнули в сторону трибуны:

— Славься, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!

Видно было, как император благосклонно поднял руку и приветственно помахал ею в обе стороны. Женщина, сидевшая рядом с ним, со скучающим видом смотрела куда-то в небо.

В то время как оба судна с неподвижно, словно статуи, стоявшими на них гладиаторами, описывая широкую дугу, удалялись от берега, на трибуне оживленно обсуждали, кто из противников имеет больше шансов на победу. Среди простой публики ставки на победу Пугнакса принимались в отношении 2:1, поскольку Пугнакс все еще считался непобедимым. Иначе все выглядело на местах для почетных гостей.

— Он больше не фаворит, — горячилась супруга одного из сенаторов. — Его лучшие годы уже позади. Мускулы его разбухли от ячменя, а талия осталась тонкой, словно у актера, выступающего в роли Елены.

Супругу ее слова, похоже, не доставляли удовольствия.

— Какие чудесные годы ушли! — повторял он снова и снова. — Какие чудесные годы!

В конечном счете это вывело его жену из себя.

— Теплой кровью Пугнакса ты ведь можешь вылечить падучую своего брата! — воскликнула она возбужденно. Теплая кровь умирающего гладиатора ценилась чрезвычайно высоко как универсальное средство от всех болезней.

— Его скорость решит исход боя, — сказал соседу слева консул Квинт Вераний. — Пугнакс для этой встречи избрал неудачное оружие.

— Он больше не упражняется, — заметил сосед сенатора. — Я нахожу, что он сделал правильный выбор. Вителлий, более быстрый из них двоих, ничего не сможет сделать, потому что Пугнакс, хоть он и медлительнее, не предоставит ему возможности для атаки. А поскольку Пугнакс значительно опытнее, он дождется подходящего случая и нанесет смертельный удар.

Консул махнул рукой.

— Юноша знает своего противника. Он умен, и сил у него теперь побольше, чем было при их первой встрече. Вителлий постарается как можно быстрее решить исход боя. Он ведь прекрасно понимает, что время работает на Пугнакса!

— Ах, что это были за времена! — в который уже раз повторил сенатор.

Какая-то нарядно одетая римлянка, которую два темнокожих раба обмахивали веерами из страусиных перьев, окинула молодого гладиатора восторженным взглядом и, подбросив в воздух подушечку, крикнула:

— Как я позавидую Венере Анадиомене, когда этот юноша свалится к ней в воду!

Литавры возвестили о начале боя, и сразу же воцарилась полная напряжения тишина. Суденышки с гладиаторами находились сейчас метрах в двадцати друг от друга. Рабы подали бойцам щиты. Все напряженно ждали сигнала труб. Пугнакс сосредоточенно глядел на доски палубы своего судна, Вителлий же смотрел на берег. Зрители, усыпавшие окрестные холмы, дружно вскочили на ноги. Император, схватившись за ручки кресла, вытянул вперед затекшие ноги. Позади него стоял Нарцисс, Паллас же держался возле Агриппины.

В самом центре первого ряда трибуны, на предназначенных для жрецов местах расположились весталки. Вителлию показалось, что он узнал спасшую ему жизнь Туллию. Да, хотя все весталки выглядели одинаково в наброшенных на коротко подстриженные волосы белых накидках, это, вне всякого сомнения, была Туллия. Вителлий узнал ее по характерной манере держать голову чуть склоненной набок.

Страха Вителлий не чувствовал.

И вот прозвучал сигнал труб. Весла обоих суден осторожно приподнялись, опустились в воду и вновь вынырнули из нее. Суденышки медленно двинулись навстречу друг другу. Пугнакс укрылся за большим щитом так, что его почти не было видно. Вителлий прижал круглый щит к левому боку и легко взмахнул саблей. Широко расставляя ноги, он зашагал по палубе в сторону приближавшегося судна противника. Теперь смертельных врагов разделял всего лишь десяток метров. Гребцы перестали налегать на весла, и судна беззвучно скользили навстречу друг другу. Пугнакс, скрываясь за щитом, стоял неподвижно, как статуя, а Вителлий все стремительнее взмахивал саблей. В том, кому в этом бою будет принадлежать инициатива, сомнений не возникало.

Что избавляло Вителлия от чувства страха — необычная обстановка, возросшая уверенность в себе или просто безграничная жажда мести? Если раньше он часто думал о смерти, уже дважды заглядывавшей ему в лицо, то сейчас таких мыслей не было и в помине. Он знал, что победит, что его сабля пронзит презренного доносчика, не оставляя никаких шансов на пощаду. Надо лишь двигаться быстро, молниеносно быстро, не давая Пугнаксу в тяжелых доспехах времени среагировать на атаку. Только как провести ее, если спереди Пугнакса надежно защищает щит и уязвим он только сзади?

Движением подбородка Вителлий подал рулевому знак свернуть чуть влево. Весла немедленно вспенили воду. Нос судна, словно становящаяся на дыбы лошадь, взмыл вверх, а затем снова пошел вниз. Вителлий старался взмахивать саблей в том же ритме.

Курс обоих судов был рассчитан так, чтобы они если не столкнулись нос в нос, то, по крайней мере, коснулись друг друга бортами. Сейчас их разделяло не более двух метров. Вителлий хорошо видел, как Пугнакс маленькими шажками смещается так, чтобы не позволить противнику нанести удар. Продолжавшая непрерывно двигаться сабля Вителлия была поднята сейчас на уровень головы. И в тот момент, когда гладиаторы оказались напротив друг друга, произошло нечто совершенно неожиданное, нечто такое, на что никто не рассчитывал. Казалось, весь берег в один голос вскрикнул от ужаса. Вителлий швырнул свой щит в воду. К этому Пугнакс готов не был. И прежде чем он успел хоть как-то отреагировать на этот безумный поступок, Вителлий взмахнул саблей и одним прыжком оказался на палубе вражеского судна. Крохотное суденышко качнулось, и Пугнаксу пришлось, чтобы сохранить равновесие, расставить ноги пошире. Однако как только голень гладиатора вышла из-под защиты щита, сабля Вителлия, свистнув в воздухе, разрубила ногу Пугнакса. Кровь хлынула из раны, и Пугнакс, завопив от боли, уронил щит. Вителлий отпрыгнул в сторону, его сабля вновь взвилась в воздух и ударила скрючившегося Пугнакса в спину как раз между лопатками. С таким звуком тупой топор рассекает кочан капусты. Какое-то мгновение Вителлий не вынимал саблю из раны, а потом ногой столкнул умирающего в воду.

Словно откуда-то издалека до Вителлия донеслись приветственные возгласы толпившихся на берегу зрителей. Он бросил взгляд на плававший в воде труп. Удовлетворение было смешано с отвращением и чувством вины. В горле стоял комок, мешавший свободно дышать. По мере приближения судна к берегу приветственные крики зрителей становились все громче, все пронзительнее, все безумнее. В воду летели букеты цветов, женщины на трибуне для почетных гостей размахивали разноцветными платочками. Постепенно Вителлий начал осознавать, что все эти приветствия адресованы ему, что главный герой этого спектакля — он, лудильщик Гай Вителлий из Бононии.

Усталый, почти совершенно обессилевший Вителлий постарался, тем не менее, выглядеть, как подобает торжествующему победителю. Он с изумлением увидел, как тысячи глоток реагируют на каждое его движение. Чем выше вскидывал он руку, тем громче звучали приветственные крики. Чем энергичнее кивал, тем пронзительнее становился женский визг. Вителлий начал даже находить удовольствие в этой своеобразной игре между зрителями и их идолом.

Судно подтянули крюками к трибуне, и два раба помогли Вителлию сойти на берег. Спустившись по устеленной красным ковром лестнице, Нарцисс вручил Вителлию знак, подтверждающий, что гладиатор снова стал полностью свободным человеком, и кожаный кошель с наградой за победу. Склонив голову, Вителлий выразил свою благодарность. Почетные гости на трибуне стоя приветствовали его. Консулы, сенаторы и жрецы, самые видные люди Рима, аплодировали ему, Вителлию. Он впитывал эти аплодисменты, как после душного дня человек впитывает вечернюю прохладу. А потом он увидел Туллию. Она стояла всего в паре шагов от гладиатора, прекрасная, как статуя, и грациозная, как Ребекка. Когда Вителлий взглянул на прекрасную жрицу, она целомудренно опустила глаза. Он ясно увидел легкий румянец, появившийся на ее лице. Собравшись с мужеством, Вителлий подошел к весталке и поклонился ей. Туллия поблагодарила его чуть заметным кивком. Многие на трибуне знали, чем вызван жест гладиатора.

Консул Квинт Вераний тронул рукав сидевшего по правую сторону соседа.

— Тебе, Плиний, следует знать, что этот гладиатор был приговорен к смерти. Ему спасло жизнь то, что по дороге к месту казни он встретил весталку.

— И за какое же преступление был осужден этот юноша? — спросил Плиний.

— Он вроде бы участвовал в заговоре Мессалины. Впрочем, это не вполне достоверно. Не исключено, что показания, которые легли в основу обвинения, были продиктованы лишь личным соперничеством между Вителлием и Пугнаксом…

— Этим самым Пугнаксом? — кивком указав на озеро, спросил Плиний.

— Да, — ответил Вераний. — Сегодняшний день положил конец их вражде.

— Невероятно, — сказал Плиний. — Мне пришлось немало сражаться в Германии, но и там я ни разу не сталкивался с подобной судьбой. Воистину, он заслуживает того, чтобы поведать о нем потомкам. Я должен познакомиться с этим гладиатором.

— Я уже вижу, — расхохотался консул, — как римляне теряют выдающегося воина, приобретая взамен многообещающего писателя. Скажи, однако, Гай Секунд Плиний, не слишком ли ты молод, чтобы вот так уходить на покой?

— Кто говорит о покое? Не война отец всего сущего, а дух, порождающий и сами войны. Следует ли предоставлять литературу старикам? Я как раз впервые побрил бороду, когда написал в Германии свою первую работу о боевой тактике отрядов всадников. Работа эта получила признание. Разве она стала хуже от того, что была написана в двадцать три года?

— Нет, конечно, — ответил консул.

— Становиться писателем никогда не бывает слишком рано, — продолжал Плиний. — Для такой важной работы, как моя «Естественная история», и целой жизни может оказаться мало.

Квинт Вераний показал на озеро, где продолжались показательные бои. Суда с полным снаряжением, но лишенные способности двигаться, обстреливались катапультами до тех пор, пока не шли наконец ко дну. Расходы на этот праздник превзошли все виденное до сих пор. Когда к концу дня с разрушениями и убийствами было покончено, зрителей ожидало зрелище совсем иного рода.

Две тысячи рабов, вооруженных лопатами и корзинами, начали поспешно пробивать последнюю перемычку, отделявшую неподалеку от почетной трибуны озеро от канала. Воды озера должны были хлынуть в канал и, если строители не ошиблись в расчетах, до последней капли вытечь через него.

Сначала начал сочиться лишь крохотный ручеек, который впитывался в землю, еще не успев достичь канала. Постепенно, однако, ручеек стал быстрой рекой, пробивающей себе все более глубокое русло и подмывающей берега. Еще через несколько мгновений река превратилась в покрытый грязно-бурой пеной бурный поток, с ревом врывающийся в канал. Зрители хлопали в ладоши, глядя, как многие рабы, недооценив силу потока, срываются вместе с участками берега в ревущую воду.

Теперь уже протока стала такой же ширины, что и ложе канала, но вода, унося землю, песок и камни, продолжала вгрызаться в берег. Зрители на трибуне, которых от стремительно несущейся массы воды теперь отделяли всего несколько метров, начали проявлять беспокойство. В то время как сидевшие в верхних рядах гости продолжали одобрительно хлопать в ладоши, жрецы начали покидать свои места в первом ряду. Когда от берега оторвался новый, величиной с большой дом, участок и деревянная трибуна начала скрипеть и потрескивать, зрители испуганно замерли.

— Бегите! — послышался откуда-то и тут же повторился крик. — Бегите!

Крик этот послужил сигналом для всеобщей паники. Нарцисс, подхватив императора, бросился вниз по лестнице, за ним следовал прижимавший к себе дрожащую Агриппину Паллас. Рабы прокладывали им дорогу среди спасающихся бегством. Выход на левую сторону был уже перекрыт водой, так что все бросились вправо. Поскрипывание трибуны сменилось оглушительным треском. Ломались опоры и балки, доски ходили ходуном под ногами бежавших. Тот, кто в этой кошмарной суматохе, споткнувшись или поскользнувшись, терял опору под ногами, мог считать себя погибшим. Сбитых с ног женщин просто затаптывали. Полные смертельного ужаса крики выводили из равновесия даже тех, кто на первых порах сохранял спокойствие. Чтобы пробиться еще на шаг к выходу, тех, кто оказывался впереди, били кулаками, сбивая с ног, и двигались дальше по их телам.

Когда Вителлий, находившийся в помещении под трибуной, понял, что началась всеобщая паника, он отворил дверцу, ведущую к рядам зрителей. Вителлий искал Туллию, но, хотя белая накидка весталки должна была бы издалека бросаться в глаза, не смог ее увидеть. Сидевшей впереди, у самого ограждения, девушке не могла не грозить опасность. Но где же Туллия?

В несколько прыжков Вителлий достиг императорской ложи. Пол в центре ее уже провалился. Осторожно продвигаясь вдоль перил, юноша добрался до места, откуда было хорошо видно все, что творилось внизу. Перила, за которые держался Вителлий, угрожающе раскачивались. Внизу, у балюстрады ограждения, уходившего сейчас прямо в воду, он различил четыре белые накидки.

Долго раздумывать Вителлий не стал и отчаянным прыжком опустился прямо в орущую, толкающуюся и размахивающую кулаками толпу. Он ощутил резкую боль в груди, почувствовал, что сбил кого-то с ног, но, не видя перед собой ничего, кроме единственной цели, продвигался вперед, ударами головы или кулака отбрасывая всех, кто оказывался у него на пути. Наконец его левая рука коснулась Туллии. Близкая к обмороку девушка изо всех сил цеплялась за ограждение. Схватившись за ее одежду, Вителлий оторвал Туллию от перил и забросил себе на плечо.

Левой рукой придерживая Туллию, правой Вителлий пробивал себе дорогу сквозь вопящую толпу. По мере того как нарастал поток людей, стремящихся вниз, к выходу с трибуны, делать это становилось все труднее. Вителлий, однако, пробивался не туда, а к дверце, расположенной примерно на половине высоты трибуны. Ступень за ступенью он, держа Туллию на плече, прокладывал себе путь. Внезапно он заметил, что руки девушки безвольно повисли.

— Туллия! — крикнул он. — Туллия! — Ответа не было. — О боги Рима, — продолжая с трудом продвигаться вперед, взмолился Вителлий, — Юпитер Капитолийский, Веста и Рома, спасите свою служительницу! Сотворите чудо и сохраните ей жизнь, так же как чудо спасло мою жизнь. Молю вас, святые боги Рима!

Обращаясь к богам с мольбой, Вителлий вырвался наконец из плотной массы людей. Последние несколько ступеней он преодолел бегом. Осторожно опустив Туллию на доски пола, дернул дверцу. Однако дверца, которую незадолго до этого он легко открыл одной рукой, жалобно заскрипела, но даже не шелохнулась. Как ни дергал, как ни рвал ее Вителлий, она оставалась закрытой. Вителлий тщетно пытался просунуть пальцы в узкую щель между дверцей и рамой. Тогда он сорвал золотую застежку, стягивавшую накидку на груди Туллии, сунул ее в щель и, пользуясь ею, словно рычагом, сумел все-таки добиться своего. Отворив дверцу, он взял девушку на руки и внес в помещение внутри трибуны.

Полутемная комнатка была пуста. Видимо, многие гладиаторы воспользовались всеобщей паникой для того, чтобы бежать. Скрип и треск балочных перекрытий звучал все более угрожающе. Озабоченно взглянув на балки, Вителлий уложил Туллию на деревянную скамью. Только теперь он сообразил, что жрица Весты совершенно обнажена. Белая накидка потерялась после того, как Вителлий сорвал застежку, и теперь его взгляду открылось белоснежное, сказочно прекрасное девичье тело, большая упругая грудь, на которую, похоже, никогда еще не падал луч солнца, круглая впадинка пупка и темные, чуть вьющиеся волосы на лобке. Картина безупречной красоты и непорочной женственности.

Еще никогда рука мужчины не касалась посвященной богам девушки. Вителлий ощутил непреодолимое желание приласкать это чистое тело. Он погладил шею и грудь девушки, а затем, мгновение поколебавшись, просунул руку между ее сомкнутыми бедрами. Ощущение было такое, словно он прикоснулся к прохладному шелку.

Вителлий отшатнулся было, когда Туллия схватила его за запястье. Он хотел убрать руку, но Туллия продолжала удерживать ее.

— Туллия… — растерянно прошептал Вителлий.

Губы весталки приоткрылись, но не произнесли ни слова. Она просто смотрела на Вителлия и молчала.

— Туллия, — повторил гладиатор, — прости меня. Я забылся. Прости!

— Тут нечего прощать, — прошептала Туллия, притягивая к себе голову юноши. — Чувство, с которым я никогда еще не сталкивалась, заставляет меня забыть обо всем. Назови его любовью или вожделением, но я не могу ему сопротивляться. Это чувство сильнее меня.

— Ты дала клятву… — возразил Вителлий.

— Не я дала ее, — перебила Туллия. — Это сделали мои родители, посвящая меня в весталки ради почета и видов на будущее…

— Тише, — прошептал Вителлий, с тревогой вглядываясь в полутьму помещения. — Мне кажется, я слышу шаги.

Туллия лишь крепче прижала его к себе. Гладиатор чувствовал, как она трепещет. Она нежно обняла его за шею, и он, сдавшись, осторожно накрыл собою ее мраморно-белое тело. Одновременно колено Туллии скользнуло между бедрами Вителлия и коснулось его.

Они забыли об угрозе, нависшей над их жизнями, и перестали слышать треск балок. Закрыв глаза, они слышали только прерывистое дыхание друг друга. Их поначалу предельно нежные ласки становились все более неистовыми и бурными.

Трибуна могла рухнуть, но в тот момент, когда Вителлий вошел в нежное лоно девушки, ему это было совершенно безразлично. Туллия негромко вскрикнула, ее тело изогнулось дугой. Вителлий вновь прижал ее к скамье, и они начали двигаться в полном напряжения ритме, унесшем их в иной, лежащий за пределами сознания мир.

Когда они с трудом, как после глубокого сна, пришли в себя, перед ними возвышалась широкоплечая фигура центуриона. Он стоял, зажав шлем под мышкой и покачивая правой ногой.

— Уж не Туллия ли это, младшая из весталок? — спросил он ехидно.

Девушка и гладиатор молча смотрели на него. Первым пришел в себя Вителлий.

— Откуда ты ее знаешь?

— Шестерых весталок знает каждый римлянин. Получше, чем консулов — те ведь меняются каждый год.

Туллия лихорадочными движениями пыталась накинуть на себя одежду. Вителлий поднялся.

— Тебе лучше повернуться, уйти и забыть о том, что ты здесь видел!

— Не знаю, смогу ли я забыть такое. Весталка, отдающаяся гладиатору… Вы оба знаете, что весталке за это положена смерть.

— Молчи! — крикнул Вителлий. — Ты ничего не видел. Никто не поверит твоему свидетельству.

— Ха, — засмеялся центурион, — мне стоит только выйти и привести сюда…

Прыгнув, Вителлий схватил воина за горло и сжал так, что лицо того начало приобретать багрово-красный оттенок. В последний момент центуриону удалось все-таки выхватить меч и прижать его острие к животу Вителлия.

— Нет!

Комнатка, казалось, вздрогнула от пронзительного вскрика Туллии. Вителлий сделал шаг назад.

— Так просто меня в Гадес не отправишь, — ухмыльнулся центурион, дотрагиваясь кончиком меча до подбородка Вителлия. — Сейчас я мог бы убить тебя. Но зачем мне это? Во что ты ценишь жизнь свою и этой весталки?

Вителлий, который был совершенно безоружен, бросил центуриону кошель с деньгами, полученными за сегодняшнюю победу.

— Получи. Это то, что я сумел сегодня заработать, — пятьсот сестерциев. За эти деньги тебе пришлось бы служить целый год. Надеюсь, этого достаточно!

— Для начала, — сухо проговорил центурион, убрав наконец меч. — Тебе придется заплатить мне, центуриону Манлию, еще ровно столько же! — прошипел он, пятясь с обнаженным мечом к выходу. — Даю тебе три дня времени. Найдешь меня в военном лагере по дороге в Остию. Если денег не будет, можешь заказывать место для похорон жрицы Туллии. Ты ведь знаешь, наверное, что весталок хоронят живыми?

Когда вымогатель удалился, Вителлий и Туллия упали друг другу в объятия. Туллия плакала, да и у гладиатора слезы стояли в глазах.

— Пойдем, — сказал он. — Пойдем, пока эта трибуна еще не рухнула!

И Вителлий положил руку на нежные плечи девушки.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Два привратника встретили Вителлия у ворот виллы и проводили его по кипарисовой аллее к главному зданию. Вдоль дорожки стояли сверкающие беломраморные статуи — в разительном контрасте с вековыми, изборожденными трещинами, серыми стволами деревьев. Уже издалека слышен был плеск воды в Нимфеуме — окруженном колоннами фонтане, бассейн которого был отделан небесно-голубой плиткой и соревновался с самим солнцем блеском и отбрасываемыми яркими бликами. Вот так, стало быть, живет Ферорас, один из богатейших судовладельцев и банкиров Рима, в Тибуре, городке вилл, расположенном неподалеку от столицы. За долиной Арно виден был выделяющийся на фоне зелени силуэт выстроенного в коринфском стиле храма Весты. А пронзительный стрекот цикад в предвечерние часы казался гимном восхищения красотой природы и собранных здесь Ферорасом произведений искусства.

Вителлий не мог прийти в себя от изумления. Куда бы он ни взглянул, его поражали все новые чудеса. Цапли и фламинго с подрезанными крыльями разгуливали между искрящимися порфировыми вазами, сверкающей гладью бассейна и великолепными колоннами. В громадных алебастровых ваннах, покоившихся на спинах сказочных животных, плавали белые кувшинки и ярко расцвеченные золотые рыбки. Вытянутое в длину здание, из которого навстречу Вителлию вышел Ферорас, было отделано оранжевато-красным гранитом.

— Я рад, что ты принял мое приглашение. — Ферорас дружески обнял Вителлия за плечи. — Многие римляне, без сомнения, ищут в эти дни твоего общества.

— Приветствую и благодарю тебя, благородный Ферорас! Еще никогда в жизни мне не приходилось видеть такой прекрасной, с таким вкусом устроенной виллы. Я с изумлением вижу, что ты знаешь толк не только в презренном металле, но и в благородном искусстве. Поверь мне, я безмерно восхищен.

Почти лысый — лишь с венчиком темных волос и широкой окладистой бородой — Ферорас рассмеялся.

— Многие убеждены, что, обращаясь с деньгами, человек теряет способность ценить искусство. Все обстоит как раз наоборот. Именно деньги дают независимость искусству. Не будь у Горация, Вергилия и Проперция поддержки Мецената, мы не имели бы ни «Сатир», ни «Энеиды», ни «Цинтии». Даже Фидий нуждался в Перикле… Пройдем, однако, в дом. Моя жена и Тертулла, моя дочь, хотели бы познакомиться с тобой.

Миновав портик, они прошли в отделанный белым мрамором атриум. В подчеркнуто простой обстановке помещения взгляд невольно скользил вверх, к потолку, где был изображен идиллический ландшафт с резвящимися на нем нимфами и фавнами. Вся картина была выдержана в зеленых и синих тонах. За выходом из атриума располагался виридарий, напоминавший размерами скорее ботанический сад, чем цветник. Глаза наслаждались яркими красками экзотических растений, уши ласкало пение невиданных пестрых птиц. Вот так, должно быть, живут боги, подумал Вителлий.

В тени веерной пальмы гостя ожидали жена и дочь Ферораса, окруженные роем рабынь, ухаживавших за ними с таким рвением, какого никогда не смогла бы дождаться Мессалина.

— Наш дорогой гость Вителлий, — представил Ферорас молодого гладиатора. — Вы хотели его видеть, и вот он здесь!

Мариамна, жена банкира, была красавицей средних лет, ухоженной и величественной, чем-то напоминавшей греческую гетеру. Тертулла, ее дочь, примерно того же возраста, что и Вителлий, была отнюдь не дурна собой, но явно страдала от сознания, что до красоты матери ей все-таки далеко.

— Правду говоря, — сказал Ферорас после того, как Вителлий произнес все положенные учтивые комплименты, — они обе сгорали от желания познакомиться с тобой и прожужжали мне об этом все уши. Надеюсь, ты еще не раскаиваешься в том, что принял мое приглашение.

— Я в восторге, — ответил Вителлий, — и боюсь только обмануть ваши ожидания. Я всего лишь молодой гладиатор, и если уж кого-то можно назвать зеленым новичком, так это меня.

— Достойная уважения скромность, но сегодня весь Рим говорит о тебе! — Ферорас протянул Вителлию бокал вина. — Рассказывают, что ты был приговорен к смерти, хотя и не принимал участия в заговоре против Клавдия. Пугнакс донес на тебя, потому что…

Тертулла перебила отца:

— Другие же утверждают, что тебя видели входившим в дом Мессалины.

— В городе бездельников можно не удивляться тому, что один слух идет по пятам за другим, — сказал Вителлий. — У множества людей сплетни — любимейшее из развлечений, они без них просто жить не могут. Что касается меня, то доля правды в них есть. Я и впрямь был в доме Мессалины, хотя привели меня туда силой. Как бы то ни было, я не участвовал в заговоре и ничего не знал о нем. Клянусь в этом моей правой рукой!

— Почему же тебя привели к Мессалине? — спросила Мариамна с улыбкой, говорившей о том, что ей отлично известен ответ на этот вопрос.

Вителлий молчал. Взглянув на двух стоявших чуть в стороне шутов, Ферорас запрещающе махнул рукой. В обязанность этих шутов входило заполнять своими шуточками возникающие в разговоре паузы — новый обычай, широко распространившийся среди состоятельных римлян. Известно ведь, что римляне способны были стойко выносить голод, боль, издевательства — все, кроме долгого молчания.

Ферорас прервал возникшую паузу.

— Всем известно, что Мессалина склонна была одаривать красивых мужчин знаками своей благосклонности. В этом нет ничего, порочащего нашего гостя!

Глава семейства хлопнул в ладоши, и слуги, поставив перед хозяевами и Вителлием маленькие столики, начали расставлять на них позолоченные блюда с разнообразными закусками. О таких деликатесах Вителлий прежде никогда даже не слышал. Прегустаторы, то есть рабы, предварительно пробовавшие пищу, обходили столики, проверяя каждое блюдо, прежде чем до него дотронутся хозяева.

— Была ли она и впрямь столь соблазнительна, как об этом рассказывают? — вновь заговорила Мариамна, отправляя кончиками пальцев в рот какой-то лакомый кусочек.

Вителлий, словно зачарованный, следил за ее грациозными движениями. Когда губы женщины сомкнулись на кусочке и легким движением втянули его в рот, это почти вывело Вителлия из равновесия. Он невольно подумал о Туллии, которая (правда, совсем другого рода движениями) вызывала у него подобное же чувство.

— Да, да, — проговорил он поспешно, чтобы скрыть секундную рассеянность. — Мессалина была, вне всяких сомнений, необычайной женщиной.

Ферорас понял, насколько гостю неприятна эта тема, и постарался направить разговор в другое русло.

— Ты, говорят, прибыл из провинции, но полноправный римский гражданин. И тем не менее ты сделал схватки не на жизнь, а на смерть своей профессией…

— У меня не было выбора, — ответил Вителлий. — Ремесло лудильщика, которым я владею, не пользуется в Риме особым спросом. Поэтому я был только рад, когда меня приняли в школу гладиаторов и начали обучать всем видам боя.

— Ты и с дикими зверями умеешь сражаться? — взволнованно спросила Тертулла.

— Меня обучали и этому. Львов я не боюсь.

— А какой твой излюбленный вид боя?

— Вряд ли можно назвать излюбленным хоть какой-то вид боя, если приходится рисковать жизнью. Все же я сказал бы, что охотнее всего сражаюсь как ретиарий — с сетью и трезубцем.

— Тем не менее, — возразила Мариамна, — свою первую схватку в этом виде боя ты, насколько мне известно, проиграл.

— И все же это так. Поединок гладиаторов, вооруженных сетью и трезубцем, требует прежде всего ловкости. Он менее жесток, чем другие виды. Проигравшего закалывают, но здесь нет кровавой бойни.

— Когда состоится твой следующий бой? — поинтересовалась Мариамна.

— Не знаю, — ответил Вителлий.

— Ты ведь получил право на полную свободу и волен, стало быть, сам принимать решения. Ты намерен продолжать сражаться и дальше?

— Я зарабатываю, торгуя собственной жизнью. Клянусь богами, именно так обстоит дело.

Ферорас на мгновение задумался, а затем проговорил:

— Я не ланиста, наставник, обучающий гладиаторов, но меня привлекает мысль сделать из тебя величайшего гладиатора Рима. У тебя есть для этого все предпосылки: ты победил Пугнакса, ты молод, умен и уже известен среди римлян. Что бы ты хотел иметь за это?

Вителлий пожал плечами. К такому предложению он не был готов. Причина, по которой он охотно принял приглашение Ферораса, заключалась в другом. Ему нужны были деньги, много денег, и притом немедленно, если он не хотел обречь жрицу Туллию на верную смерть. Ферорас же был известен как крупнейший ростовщик Рима, совершавший множество сделок, причем никто не знал в точности, куда он вкладывает свои деньги.

— Мне нужны деньги, — неожиданно проговорил Вителлий. Ферорас, Мариамна и Тертулла изумленно воззрились на гостя. — Да, я оказался в безвыходном положении. Если уж быть честным — именно поэтому я и пришел сюда…

Шуты попытались, разыграв импровизированную сценку, смягчить неловкость воцарившегося молчания. Не дожидаясь ее конца, Ферорас обратился к Вителлию:

— Сколько тебе нужно?

— Пятьсот сестерциев. К завтрашнему дню.

— Пятьсот сестерциев. — Ферорас засмеялся. — Пятьсот сестерциев!

Смех Ферораса становился все громче, пока у него не перехватило дыхание и из глаз не потекли слезы. Смеялись Мариамна, Тертулла, рабы и даже сам Вителлий. Почему, он и сам не смог бы объяснить, но смех Ферораса был так заразителен, что удержаться не было никакой возможности.

— Сюда приходит, — хлопая себя по ляжкам и захлебываясь от смеха, с трудом выговорил Ферорас, — сюда приходит человек, имеющий все данные стать величайшим гладиатором Рима, и просит пятьсот сестерциев. Пятьсот! — Немного успокоившись, Ферорас сел рядом с Вителлием, положил руку на плечо юноши и проговорил: — Прости мой глупый смех, сынок, но когда к Ферорасу приходит клиент и говорит, что ему нужны большие деньги, то меня не слишком волнует, нуждается он в ста тысячах или только лишь в десяти тысячах сестерциев. Брут, гнусный убийца Цезаря, зарабатывал на жизнь, давая деньги взаймы под сорок процентов, но законы Двенадцати таблиц запрещают брать больше восьми процентов, а Вторая книга Моисеева вообще запрещает ростовщичество.

— Ты иудей? — робко спросил Вителлий.

— Я родился в Аин Геди на Мертвом море и воспитан был в иудейской вере, но теперь я римский гражданин. Поверь мне, я дорого заплатил за это гражданство. И кое-кто из достойнейших людей Рима нашел при этом свое счастье.

Вителлий понимающе кивнул.

Мариамна, не спускавшая глаз с гладиатора, проговорила вдруг:

— Не обременяй гостя своими денежными делами. Ему нужны пятьсот сестерциев, и он получит их от тебя как подарок… Поверь, для нас радость выручить тебя из трудного положения.

Охотнее всего Вителлий бросился бы сейчас на шею этой женщине, но сдержался, ожидая, каков будет ответ Ферораса.

Подумав немного, банкир заговорил:

— Я делаю Вителлию другое предложение. Мы заключим договор. Гладиатор Вителлий поступает ко мне на службу. Я устраиваю его поединки и получаю половину причитающегося ему за победу вознаграждения. Ты за это будешь ежемесячно получать от меня тысячу сестерциев. Кроме того, я предоставляю в твое распоряжение один из моих римских домов вместе с четырьмя служителями.

Все взгляды обратились к Вителлию. Слегка растерявшись, он хотел было обратить все в шутку, но тут же увидел сосредоточенное лицо хозяина дома, явно ждущего ответа. Не было никаких сомнений, что предложение Ферораса носит серьезный характер. Тысяча сестерциев в месяц и собственный дом!

— Ты ничем не рискуешь, — вновь заговорил Ферорас, — весь риск достается мне. Если ты будешь убит в первом же бою, стало быть, я неудачно вложил свои деньги…

— Прошу тебя, — вмешалась Мариамна, — не надо говорить об этом!

— Просто я во всем люблю ясность, — успокоил Ферорас жену. — Это обычная сделка. Если Вителлий будет продолжать сражаться так же умело и мужественно, он заработает себе целое состояние, а я тоже получу свою долю прибыли. В конце концов, вложенные деньги должны приносить свои плоды. Принять мою помощь ты, разумеется, вовсе не обязан, но без нее твои успехи принесут тебе гораздо меньше. Вспомни о Пугнаксе, который много лет одерживал победу за победой и все равно ютился, как собака, в гладиаторской каморке. Пугнакс понятия не имел, каким образом превратить свои успехи в благосостояние.

— Я согласен, — поспешно, словно опасаясь, что Ферорас может передумать, проговорил Вителлий.

Мариамна и Тертулла, вскочив на ноги, заключили молодого гладиатора в объятия. Ферорас подошел к гостю и взял его за руку.

— Выпьем за удачу. Твой успех будет и моим успехом.

Центурион Манлий, словно изголодавшийся волк, проскользнул через аркаду, ведущую к выходу из-под трибун Большого цирка. В этом дешевом районе повсюду ожидали посетителей бесчисленные лавочки, кабачки и бордели. За сестерций здесь можно было получить все что угодно: женщину, кубок вина, какой-нибудь подарок для супруги. Стоявшие у дверей шлюхи приподнимали подолы каждый раз, когда мимо проходил мужчина.

— Не хочешь ли позабавиться, Манлий?

Центурион был здесь, похоже, известной личностью. Манлий вежливо отказывался и слышал в ответ сердитое:

— Мы уже недостаточно хороши для тебя, болтун? Или ты сделал удачную ставку на играх?

— Кто знает, кто знает, — со смехом отвечал Манлий, направляясь к Эсквилину с его богатыми кварталами, где стояли дома знати и видных римских дельцов.

Один из этих домов именовался «Ауреум» и служил отнюдь не местом жительства. Своим названием «Ауреум» был обязан тому, что только за вход в него надо было заплатить аурей — золотую монету, равную по стоимости ста сестерциям. «Ауреум» был самым дорогим и самым изысканным из всех сорока пяти лупанариев — публичных домов Рима. Это была мечта каждого мужчины, для большинства из них неосуществимая.

Напыжившись, словно павлин, Манлий поднялся по мраморным ступеням к колоннам портала. Сразу за входом в небольшой комнатке сидела темнокожая рабыня, единственным одеянием которой служили несколько пушистых белых перьев. Она протянула вошедшему блюдо из отливающего перламутром стекла. Манлий понимающе кивнул и опустил на него аурей. Тут же двустворчатая дверь в атриум отворилась, словно по мановению волшебной палочки. Навстречу гостю хлынули звуки небесной музыки и аромат курящихся благовоний.

В завораживающей белой дымке Манлий различил розовые тела двух девушек, занимавшихся любовной игрой на сверкающем, словно зеркало, полу. Длинные волнистые волосы девушек были выкрашены в серебристый цвет. Одна из них сладострастно водила языком по затвердевшим соскам другой. Прежде чем Манлий успел опуститься на одну из разложенных вдоль стен подушек, две рабыни подбежали к нему, отвели в соседнее помещение, раздели, вымыли и умастили благовониями. Затем к нему подошла темноволосая женщина, отличавшаяся от всех прочих здесь тем, что была одета в длинное, ниспадающее волнами платье. Женщина эта засыпала Манлия вопросами. Какой тип женщин он предпочитает — блондинок или темноволосых, стройных, как тополь, или полненьких, с мальчишеской фигурой или полногрудых, обнаженных или полуодетых, белых или темнокожих, одну или, может быть, сразу двоих; какое он пьет вино — белое или красное, сладкое или сухое; какого цвета должны быть стены комнаты, в которой он желает предаться радостям любви?

Видят боги, у Манлия почти отнялся язык, и он, беспомощно пробормотав ответы на все заданные вопросы, позволил проводить себя по ведущей на верхний этаж лестнице. Украшенные орнаментами стены комнаты были красными, как он и пожелал. Тяжелые полотнища, свисавшие с потолка, образовывали над ложем некое подобие балдахина. В стену была встроена алебастровая с оттенком желтизны ванна. Манлий бросился на ложе и закрыл глаза. Когда он снова открыл их, перед ним были золотисто-розовые, словно спелые персики, обнаженные груди двух очаровательных девушек.

— Меня зовут Лициния, — прошептала одна из них.

— А меня Санция, — проговорила другая. — А как тебя зовут?

— Центурион Манлий. Ведаю раздачей зерна на складах в Остии.

— Важная должность в эти трудные времена, — засмеялась Санция, отличавшаяся от Лицинии длинными темными волосами. У Лицинии волосы были светлее и намного короче. Она подала гостю кубок вина, который Манлий выпил одним глотком. Пока одна из девушек снова наполняла кубок, вторая усиленно занималась начинавшим твердеть членом Манлия.

— О, как же вы подходите к этому дому распутства, — простонал центурион, снова хватаясь за кубок.

— Мы хотим, чтобы тебе было хорошо, — засмеялась Лициния, а Санция невинным тоном спросила: — Ты никогда еще не бывал у нас, Манлий?

— Нет, — признался он. — Для центуриона вы малость дороговаты! — Постепенно он начал ощущать действие неразбавленного вина. — Разбавьте мне вино водой, — попросил он.

Но Санция возмущенно ответила:

— Ты в «Ауреуме». Здесь вино пьют только неразбавленным!

— Человек, управляющий складами с зерном, может позволить себе хоть каждый день бывать в «Ауреуме», — засмеялась Лициния.

— Зерно принадлежит не мне, а императору. Вы же знаете, что император бесплатно раздает его тем, у кого нет работы. А чтобы никто не мог прийти дважды, я стою там и записываю их имена, понятно вам? О, как же вы искусны в своем деле!

— Какой же ты сильный мужчина, Манлий! — сладким голосом проговорила усевшаяся на него сверху Лициния, а Санция, чья персиковая грудь почти касалась губ центуриона, добавила: — Если хочешь, мы можем прийти и к тебе домой. О цене договоримся.

— Вот как? — Манлий оперся на локоть. Девушки, комната, лампы на стенах начали кружиться у него перед глазами. — Должен вам сказать, что я не так уж беден, — запинаясь, пьяным голосом пробормотал он. — За свое жалованье центуриона… я такие удовольствия позволить себе не могу, но… — Он вновь запнулся. — У меня… у меня дополнительные доходы водятся…

— А, понимаю… В эти трудные времена, когда людям так трудно прокормиться, ты выбрал себе подходящее занятие, — подмигнула ему Санция.

— О нет, — возразил Манлий, — тут вы… тут вы заблуждаетесь. Клянусь всеми бо… богами. Я бы никогда не решился расхищать зерно… собственность императора. — Говорить ему явно становилось все труднее. — За это карают смертью!

— Успокойся! — все быстрее вращая тазом, проговорила Лициния. — Нам нет никакого дела до того, откуда ты берешь деньги.

Манлий почувствовал себя задетым.

— Я вам… я вам… открою тайну, — с запинкой пробормотал он и с радостью заметил интерес, появившийся на лицах девушек.

Лициния, сменив позу, уселась на Манлия так, чтобы видеть его лицо, а Санция, широко расставив ноги, прямо-таки прижалась к нему.

— Я знаю тайну… знаю тайну, стоящую целого состояния, — начал Манлий.

— О, наверное ты нашел сокровища Дидоны!

— Чушь. Я слу… случайно увидел одну… занимавшуюся… занимавшуюся втайне любовью парочку.

Девушки громко расхохотались.

— В наших кругах платят за многие вещи, но чтобы кто-то зарабатывал деньги, глядя на то, чем мы занимаемся, нам слышать еще не приходилось!

— Мне платят не за то, что я смотрел на них! — возмутился обиженный смехом девушек Манлий. — Платят за молчание!

Лициния и Санция удивленно переглянулись.

— Нарушившей обет целомудрия и отдавшейся мужчине грозит… грозит смертная казнь. Страшная казнь! — повторил Манлий, явно получавший удовольствие от охватившей девушек растерянности.

— Жрица Весты! — испуганно проговорила Санция.

— Вот именно, — с гордостью ответил болтливый центурион.

Так родился и начал распространяться слух.

Вибидия, старшая из весталок, собрала жриц в атриуме их дома. Судя по всему, она была сильно взволнована.

— До меня дошел слух, что одна из весталок нарушила обет целомудрия. Я уверена, что это всего лишь одна из бесчисленных сплетен, которые с такою легкостью распространяются в городе. Римляне проглатывают их так же охотно, как лакомства на праздничном обеде. На этот раз, однако, слух дошел до ушей Pontifex pro magistro, заместителя великого понтифика, и он потребовал, чтобы мы объяснили, каким образом могли возникнуть подобные разговоры.

Собравшиеся вокруг Вибидии жрицы Весты потупили глаза. Могущественный Pontifex pro magistro вел текущие дела великого понтифика, и в его обязанности входил, в частности, и надзор за весталками. Император Клавдий, являвшийся, как повелось с начала императорской эпохи, одновременно и великим понтификом, делами жриц Весты интересовался мало.

— Кто из нас мог в последние дни дать повод для возникновения подобных слухов? — спросила Вибидия.

Ни одна из весталок не отважилась посмотреть в глаза старшей жрице.

— Клянусь Вестой, нашей божественной матерью, — жалобно проговорила одна из них, — великий понтифик должен повелеть сбросить с Тарпейской скалы любую из нас, хотя бы взглядом выразившую какие-то чувства к мужчине!

Другая жрица простонала:

— Пусть понтифик исхлещет меня бичом, если я согрешила хотя бы в мыслях.

Вибидия нервно расхаживала перед жрицами.

— Каждый наш шаг за пределами этого дома, — проговорила она наконец, — мы делаем в сопровождении двух ликторов, что обычно ставит нас вне всяких подозрений. Однако во время случившейся на озере катастрофы мы остались без сопровождения. Ликторы, как и все прочие, думали только о том, как бы сберечь собственную жизнь.

— Меня доставил домой ликтор Понтий! — сказала одна из весталок. — Он подтвердит, что я не дала никаких поводов для подозрений.

— Мы проверим это, — ответила Вибидия и добавила: — Сама я возвращалась домой вместе с Лидией и Гелией. В город нас отвез торговец Марцелл. В повозке Марцелла сидели также его жена и раб-телохранитель. Хотя все мы были возбуждены, радуясь, что сумели выйти живыми и невредимыми из страшной катастрофы, никто не смог бы сделать из этого какие-либо неподобающие выводы.

Теперь все взгляды устремились на Валерию. Однажды она уже стала предметом сплетен, когда один из выдающихся риторов Рима в течение нескольких месяцев преследовал ее знаками внимания. Этот человек, ставший благодаря своему ораторскому мастерству известным судебным защитником, пытался даже подкупить одного из сопровождавших жрицу ликторов.

Валерии было около тридцати лет, так что прошла уже половина срока ее служения Весте. Поскольку она была, несомненно, красивейшей из весталок, другие жрицы относились к ней сдержанно и с толикой недоверия. Дружеские отношения она поддерживала лишь с самой младшей из всех, Туллией.

— Ликторы доложили мне, что с озера ты вернулась последней, — обратилась к Валерии Вибидия.

— Ты же видишь синяки на моих руках и ногах, — ответила Валерия. — Меня едва не затоптали насмерть. И мне не посчастливилось найти кого-то, кто довез бы меня до Рима. Я вернулась пешком.

Другие жрицы с недоверием смотрели на ее синяки. Вибидия с горечью проговорила:

— Если женщина ведет себя, как шлюха из лупанария, нечего удивляться, что и мужчины обходятся с ней соответствующим образом…

— Виновна ли я в том, что Веста одарила меня всем, что положено иметь женщине? — возразила Валерия. — Разве я стала из-за этого худшей хранительницей священного огня?

— Ты знаешь, что по законам Весты не имеет значения, добровольно ты предалась разврату или тебя принудили к этому. Ты, однако, забыла, должно быть, что добровольное признание пошло бы на пользу и тебе самой, и всем нам.

— За мной нет никакой вины! — воскликнула Валерия. — Ни один мужчина не прикоснулся ко мне с нечистыми намерениями. Я клянусь в этом Вестой, нашей божественной матерью!

— Не клянись, Валерия, потому что для весталки ложная клятва — такое же тяжкое преступление, как и распутство. Сознайся! Сознайся, и да падет позор на твою голову!

— Я никогда не сознаюсь в том, чего не делала! — выкрикнула Валерия дрожащим от готовых прорваться рыданий голосом.

— Тогда мы передадим тебя в руки понтифика, — непреклонно проговорила Вибидия. — Быть может, удары бича заставят тебя рассказать, что же произошло в тот вечер.

— Нет! — разнесся по всему атриуму крик Туллии. Вскочив на ноги, она схватила Валерию за руку и, всхлипнув, опустила голову на ее плечо. — Валерия ни в чем не повинна. Это на мне лежит вина.

— Туллия! — в один голос изумленно воскликнули весталки, глядя на самую младшую из жриц.

— Оставьте Валерию в покое и обратите свой гнев на меня! — крикнула девушка. — Это я забылась в час страшной катастрофы. Я отдалась мужчине и была застигнута при этом. Это не может остаться тайной.

Вибидия первой взяла себя в руки.

— Туллия, — сказала она, — надеюсь, ты понимаешь, что это означает?

Туллия закрыла лицо руками. Голова ее поникла, а стройное тело вздрагивало от рыданий.

— Кто это был? — резко спросила Вибидия, но Туллия только мотнула головой. — Кто совершил над тобой насилие?

— Это не было насилием, — всхлипнув, ответила Туллия. — Я сама отдалась ему, я хотела этого, хотела хоть раз испытать, что такое любовь, хоть раз почувствовать в себе мужчину…

— О божественная Веста! — Жрица Элия молитвенно сложила руки и устремила взгляд к потолку.

— Я никогда не стала бы безупречной весталкой, — продолжала Туллия, — потому что хранительницей священного огня стала не по своей воле, а по воле родителей. Им хотелось, чтобы мое тридцатилетнее служение храму принесло семье почет и уважение. А теперь им придется примириться с моей смертью.

Вибидия все еще пыталась узнать имя мужчины, навлекшего на них такое несчастье, а остальные весталки молились, воздев руки к небу, когда в комнату вошел один из ликторов. Вибидия спросила, что ему нужно.

— Послание жрице Весты Туллии, — по-военному отрывисто и четко ответил ликтор. Сейчас уже все с напряжением смотрели на него.

— Говори! — приказала Вибидия.

— Гладиатор Вителлий поручил передать, что Туллии не о чем больше беспокоиться. Он уплатил требуемую сумму.

— О нет! — вскрикнула юная жрица и в беспамятстве опустилась на пол.

Заложив руки за спину, Ферорас расхаживал по своей рабочей комнате. Его секретарь Фабий записывал на свитке папируса поручения хозяина.

Ткнув пальцем в Фабия, Ферорас проговорил:

— Мне нужны три тысячи клакеров. Найти их проще всего у складов с продуктами. Послезавтра безработным будут раздавать бесплатные пайки, так что там будет достаточно людей, готовых пойти в цирк и рукоплескать Вителлию. Десять сестерциев за каждое выступление при условии, что аплодисменты будут и впрямь хорошие.

— Понял, — ревностно кивнул Фабий и поспешно сделал соответствующую пометку. Фабий хорошо владел «письмом Тирона» — своеобразной формой скорописи, изобретенной Тироном, секретарем и другом Цицерона. В те времена, когда большинство людей и вовсе не умело писать, пользоваться услугами стенографиста было чем-то совершенно необычным и доступным лишь очень богатым или влиятельным особам.

— Лучше всего будет, — продолжал Ферорас, — если ты наймешь старших для каждой из трех групп клакеров. Одного для Bombus, возгласов одобрения, одного для Testa, аплодисментов плоской ладонью, и еще одного для Imbrex, хлопков сложенными лодочкой ладонями. Каждому ты вручишь по одиннадцать тысяч сестерциев: десять тысяч на оплату клакеров и тысячу как вознаграждение за руководство ими.

— Господин мой, — позволил себе возразить Фабий, — разве не достаточно было бы просто нанять крикунов и клакеров? Никакого обучения им не требуется, они просто восторженно выкрикивали бы имя Вителлия, а стоили бы, я думаю, вдвое меньше.

Ферорас взглянул на своего секретаря и рассмеялся.

— Фабий, — проговорил он, кладя руку ему на плечо, — разве я когда-нибудь тратил зря хоть один сестерций? Для богатых людей деньги не проблема, в них упирается все только для скупцов и скаред. Я знаю, что делаю, нанимая опытных, профессиональных клакеров. Каждый римлянин любит выражать одобрение на свой лад. Когда к его вкусу подстраиваются, он чувствует себя польщенным и склонен одобрить даже то, что иначе пришлось бы ему не по нраву. Только так и можно манипулировать одобрением толпы, а ведь на нем держится все в Риме. Толпы многих затравили, но многих и возвеличили. Если ты научился руководить чувствами толпы, то можешь решать, кому принести позор и смерть, а кому — богатство и славу.

— Да осуществятся твои замыслы, господин, — благоразумно кивнув, проговорил Фабий.

— Осуществятся, Фабий, обязательно осуществятся, — сказал Ферорас и после короткого раздумья добавил: — Заметь еще, что клакеры должны быть чистыми и хорошо выбритыми!

— Записано, — ответил Фабий.

— Тогда займемся посланием квестору Фламинию.

Расхаживая по комнате, Ферорас начал диктовать:

— Ферорас, банкир и заимодавец, приветствует квестора Фламиния. Ты знаешь, что я и по сей день занимаюсь тем, что одалживаю деньги попавшим в затруднительное положение людям, приобретаю земельные участки, дома и морские суда, используя их затем на благо обществу. Проценты, которые я беру, в рамках закона, а потому ко мне обращаются многие и доход мой достаточно велик. Грекам принадлежит мудрое изречение, гласящее, что все течет и все изменяется. Оно относится и к Ферорасу, банкиру и заимодавцу. Вопреки своим пятидесяти пяти годам он не чувствует себя слишком старым для того, чтобы взяться за что-то новое. А потому я довожу до твоего сведения, что стал теперь ментором, наставником гладиатора Вителлия. Вителлий поступил ко мне на службу, получает от меня жалованье и готовится к новым схваткам. В последнем бою он получил освобождение от всех обязательств и волен теперь сам распоряжаться своей судьбой. Как нельзя более убедительной и зрелищной победой над Пугнаксом, а также предшествующим помилованием на пути к месту казни Вителлий завоевал популярность, позволяющую причислить его, несмотря на молодость, к самым знаменитым гладиаторам. По этой причине я прошу включить Вителлия в число участников главных боев на трех ближайших крупных играх. Мой подопечный будет выступать только против первоклассных противников. За каждый бой я требую сто тысяч сестерциев, в случае победы Вителлия эта сумма должна быть удвоена. Поскольку я не раз убеждался в твоих способностях организатора игр и чрезвычайно высоко ценю их, я уверен, что ты примешь мое предложение и свяжешься со мной для уточнения всех подробностей. Salve! Post scriptum: Пусть то, что в мои руки попали твои долговые обязательства, срок которых истекает к началу нового года, не причиняет тебе ни малейших забот.

Фабий поднялся с места.

— Я немедленно отошлю это письмо.

— Солнце уже взошло, господин. Проснитесь! — вежливо поклонившись, произнес подошедший к ложу Вителлия раб. Слегка ошалевший от сна Вителлий протер глаза и взглянул на большую, полную фруктов вазу, которую поставил перед ним слуга. Как это он сказал — «господин»? Первый раз в жизни кто-то назвал его господином. Сон мгновенно улетучился.

— Как тебя зовут? — спросил Вителлий.

— Пиктор. Я передан в ваше личное распоряжение. Меня обучали в доме Ферораса, и мой господин всегда бывал мною доволен.

— Хорошо, — сказал Вителлий, стараясь выглядеть свободно и независимо, как и подобает Homo novus, человеку, внезапно достигшему успеха. — Значит, и я буду доволен тобой.

Пиктор с дружелюбной улыбкой склонил голову.

— Кроме того, в вашем распоряжении Минуций, Цений и Глафира. Не хотите ли увидеть их?

Молчание Вителлия Пиктор счел знаком согласия. Он хлопнул в ладоши, и тотчас же остальные слуги вошли в комнату, чтобы засвидетельствовать почтение своему хозяину. Пиктор представил их и после того, как Вителлий доброжелательно кивнул, решительно взмахнул рукой. Минуций принес тазик с водой, и Пиктор вытер влажной губкой лицо и подмышки своего юного господина.

— Перед полуднем вы упражняетесь по обычной программе в школе Поликлита, в полдень у вас назначена встреча с Ферорасом в его городском доме, остальная же часть дня остается в вашем полном распоряжении.

Только сейчас Вителлий вернулся к действительности. Ферорас нанял для гладиатора отдельного наставника. Поликлит, некогда знаменитый гладиатор, повредив в одном из боев левую руку, стал ланистой — руководителем школы гладиаторов. Ферорас, однако, ценил его талант наставника гораздо выше, чем организаторские способности.

— Даром ничего не дается, — сказал Ферорас и обязал своего подопечного ежедневно упражняться не менее трех часов.

Дом, в котором поселился Вителлий, располагался на Аппиевой дороге, чуть пониже Большого цирка, недалеко от того места, где от нее ответвляется ведущая на восток Виа Латина. Стоящий посреди цветущего сада, окруженный кипарисами и пиниями, дом производил идиллическое впечатление поддерживаемого в идеальном состоянии пригородного особнячка — не городского дворца, но и не какой-нибудь деревенской усадьбы. Римляне не очень ценили подобные дома, предпочитая либо утопающие в зелени виллы где-нибудь далеко за городом, либо роскошные городские дома, по возможности расположенные поближе к центру. Такие, как этот, пригородные дома с большой гостиной, ванной, маленькими комнатками для прислуги и двумя спальнями на верхнем этаже приобретали главным образом выскочки — сумевшие каким-то образом разбогатеть вольноотпущенники.

В своем новом доме Вителлий чувствовал себя прямо-таки императором. Ему нелегко было осознать до конца реальность произошедшего. Всего несколько недель назад он должен был быть казнен как один из заговорщиков. Не встреться ему весталка Туллия, не слыхать бы ему больше пения петухов. А теперь он сменил темную каморку в школе гладиаторов на собственный дом с личной прислугой.

После окончания утреннего омовения Пиктор вышел, но вскоре вернулся и доложил:

— К вам прибыла Мариамна, супруга Ферораса. Она ожидает в атриуме.

— Передай ей поклон от меня и скажи, что я сию минуту выйду к ней, — сказал Вителлий. Быстро надев тунику, он спустился вниз.

— Доброго тебе утра, Мариамна, — сказал Вителлий, подходя к гостье. — Счастлив будет этот день, если с самого утра мне довелось встретиться с розовоперсой Авророй.

— Доброго и тебе утра, — ответила Мариамна. — Мне кажется, что ты не только замечательный боец, но еще и великий льстец. Ферорас сказал, чтобы я посмотрела, все ли здесь в порядке, и спросила, не нуждаешься ли ты в чем-либо еще.

Вителлий уже с серьезным лицом подошел к ложу, на котором сидела Мариамна, и, опустившись на колени, поцеловал ее руку.

— Я в огромном долгу перед тобой и твоим супругом! — смущенно взглянув на Мариамну, сказал он.

Мариамна охотно подала ему руку.

— У тебя не должно быть подобных мыслей, — проговорила она. — Подарков Ферорас не делает никогда и никому — даже мне. Для него любой поступок — торговая сделка. Если он помогает тебе сегодня, то знает, что завтра ты вернешь ему все сторицей. Такой уж он человек.

Вителлий с недоверием посмотрел на собеседницу.

— Да, — продолжала Мариамна, — деньги — его призвание. Если бы на свете не существовало денег, думаю, он изобрел бы их. Он второй Крез.

— Каждый мой бой, — возразил Вителлий, — это риск для него. Шансы на победу у противников всегда примерно равны.

— Не думаю, что Ферорас взялся бы за дело, дающее ему лишь равные шансы на успех. Я уверена, что он обеспечит тебе такую подготовку и такой подбор противников, которые превратят схватки в чистую формальность.

— Но ведь играми руководит император или один из его эдилов, и пары подбираются либо ими, либо определяются жребием…

— У Ферораса есть лишь одно твердое убеждение. И оно гласит, что каждого человека можно купить. Он полагает, что купить можно даже императора — надо только предложить ему соответствующую сумму. Во всяком случае, я уверена, что первым человеком, сумевшим подкупить римского императора, будет Ферорас. Он купил себе римское гражданство, хотя о том, что мы иудеи, знает в городе каждый. И если бы ты не принял его приглашение добровольно, он, наверное, просто купил бы всю школу вместе с гладиаторами, — засмеялась Мариамна.

— Ферорас сказал, что это ты пожелала видеть меня…

— Да, это так. Точнее говоря, моя дочь Тертулла, рассказав о твоей судьбе, заметила, что с таким необычным человеком следовало бы познакомиться. Почему бы и нет, ответила я и передала наше пожелание Ферорасу. Через пару дней ты появился у нас в Тибуре.

— Потому что мне нужны были деньги…

— В этом нет ничего постыдного. Если бы всем, у кого есть долги, велели раздеться, чуть ли не весь Рим, за исключением разве что рабов, ходил бы нагишом. Даже божественный Цезарь к концу своего преторства имел семьдесят два миллиона сестерциев долга.

— Но мне деньги нужны были для постыдной цели.

Мариамна вопросительно посмотрела на юношу. Покачав головой, он в отчаянии опустил глаза. Уже через несколько мгновений он, однако, не выдержал и рассказал гостье о том, как волей судьбы спас жрицу Весты, как в упоении только что одержанной победой ответил на чувства шестнадцатилетней девушки, как, занимаясь любовью, они были застигнуты Манлием и стали жертвами гнусного вымогательства.

С минуту Мариамна молчала, а затем встала, подошла к высокому окну, выходившему в благоухающий сад, и спросила:

— Зачем ты это сделал?

— Я забылся, — честно ответил Вителлий. — Я знаю, что не должен был так поступать. Тогда я был, однако, словно в чаду, и эта жрица была так похожа на девушку, которую я очень любил…

— Что случилось с этой девушкой? — перебила его Мариамна.

— Она была еврейкой, и ее выслали из Рима. Она оказалась одной из тех несчастных, кому не удалось найти убежище и которые не в состоянии были подкупить чиновников. Я был в Остии, когда ее судно уходило в море.

— Куда ее отправили?

— Это известно одним лишь богам. Евреев вывозили из Рима на торговых судах. По слухам, большая часть этих судов затонула. Вероятно, она погибла, и, может быть, ее труп лежит где-то, выброшенный на берег чужой страны.

Мариамна обернулась и посмотрела Вителлию в глаза.

— Ты очень любишь эту девушку?

— Да. Я отдал бы за нее свою жизнь.

— И ты умеешь молчать?

— Пусть отрежут мне язык, если я выдам хоть какую-то доверенную тобой тайну.

— Хорошо, — кивнула Мариамна и совсем тихо заговорила: — Тебе следует знать, что римский торговый флот вовсе не пошел на дно. Нептун никогда еще так не благоприятствовал Меркурию, как в этом году. Корабли, которые так и не вернулись, не лежат на дне, а были захвачены евреями и уведены в различные гавани. Ожидавшие их там торговцы-иудеи позаботились о том, чтобы каждый из прибывших сумел добраться до Палестины, а затем переделали и перекрасили эти суда заново. Это было проделано с сотней судов.

Вителлий с изумлением выслушал рассказ Мариамны.

— Откуда тебе все это известно? — спросил он недоверчиво. Мариамна не ответила. — Я понимаю, — кивнул Вителлий, — Ферорас…

— Да, — проговорила гостья. — Ферорас подкупил следивших за посадкой надзирателей, и они позволили пронести на борт оружие.

— Но почему он это сделал?

— Его собственный флот не был полностью загружен. Императорские суда перехватывали у него самые выгодные заказы. Теперь уже не перехватывают.

— Клянусь Меркурием, покровителем торговли! В этом деле никто в Риме Ферорасу и в подметки не годится.

Мариамна с горечью улыбнулась, и Вителлий вновь осознал, как волнующе чувственны ее красивые губы.

— Деньги — вот истинная супруга Ферораса, только их он и любит по-настоящему. Если бы другие сделки не были намного выгоднее, он и меня, я уверена, сумел бы выгодно продать.

В правильных чертах лица Мариамны можно было разглядеть сейчас печаль и какую-то безысходность. Несбывшиеся мечты проложили уже первые морщинки в уголках ее рта. Какой красавицей, подумал Вителлий, была эта женщина в молодости. Была? Да нет же, она и осталась красавицей. Густые, высоко зачесанные темные волосы, узкие округленные плечи, высокая грудь — и при этом осиная талия и широкие округлые бедра. С первой же встречи Вителлий почувствовал, что его тянет к ней. Причем иначе, чем к Ребекке, защитником которой он себя ощущал. А эта женщина вызывала в нем чувство защищенности и безопасности. Близость ее тела была приятна Вителлию, и его как-то странно влекло к ней.

— Вителлий, — проговорила Мариамна, — все женщины Рима завидуют мне, потому что у меня четыреста рабов, готовых по глазам прочесть каждое мое желание. Потому что я, словно перелетная птица, могу проводить каждый сезон года в другой провинции, где у нас повсюду большие поместья. Потому что я могу ежедневно носить новые украшения и платья. Но за всем этим скрывается то, что я живу одиноко и без любви. Я готова чем угодно заплатить за крохотку нежности, потому что у меня нет одного — счастья.

Сквозь желтый шелк платья Вителлий ощущал, как взволнованно колышется грудь Мариамны. Помимо собственной воли он провел губами по холодному шелку и в том месте, где должен был быть сосок, прижал их к трепещущей округлости груди.

— О Вителлий! — выдохнула Мариамна.

Юноша с готовностью заключил ее в еще более крепкие объятия.

— Я знаю, — прошептала Мариамна, — что гожусь тебе в матери и что ты можешь иметь сколько угодно девушек, которые намного моложе и красивее меня. Пойди, однако, навстречу просьбе так и не узнавшей счастья женщины и подари мне немного нежности. Ты не пожалеешь об этом!

Вителлий прижал указательный палец к ее губам, словно пытаясь заставить замолчать. Влажное тепло ее кожи, будто искра, обожгло кончик пальца.

— Ты прекрасная, чарующая женщина! Тебе нет надобности просить о любви.

— И все же я делаю это, чтобы ты знал, насколько я нуждаюсь в тебе.

Раб Пиктор вошел в атриум.

— Господин мой, время идти на встречу с Поликлитом!

Мариамна обняла Вителлия коротко, но сердечно.

— Прощай, гладиатор, завтра я снова зайду, чтобы проверить, все ли у тебя в порядке. А о вымогателе можешь больше не думать. Деньги свои ты получишь обратно. Мы сумеем заставить его молчать.

Прежде чем перед домом появился ее паланкин, она еще раз помахала рукой.

— Прощай, мой прекрасный гладиатор!

В который уже раз Вителлий задавал один и тот же вопрос: «Где можно увидеть списки с названиями кораблей и именами пассажиров, покидавших Рим во время изгнания иудеев?» Но хотя он обращался к высшим портовым начальникам, которые, как предполагалось, контролировали все происходящее в Остии, ни один из квесторов не мог, похоже, ему помочь. Управление в Римской империи было громоздким, но превосходно организованным. Ни о каких уступках и поблажках со стороны чиновников, получавших в год пятьсот сестерциев и больше, не могло, разумеется, быть и речи. Тем не менее проверка десяти тысяч прибывших из Рима людей обошлась, очевидно, без участия местной администрации, хотя квесторы с жаром это отрицали.

Когда Вителлий, прихвативший с собой в Остию грамотного раба Пиктора, перестал уже верить в успех, интересовавшие его документы нашлись у одного из ведавших поставками продовольствия чиновников, хранившего эти свитки почему-то под грифом «Тара».

— Клянусь Меркурием, теперь я припоминаю… — сказал квестор. — Евреев высылали на грузовых судах, которым так или иначе предстояло возвращаться порожняком… Половина флота, однако, погибла. Императору до сих пор приходится арендовать чужие суда.

— При погрузке, — сказал Вителлий, — каждый, кто поднимался на борт кораблей, должен был быть занесен в эти списки.

— Совершенно верно, — ответил квестор, — ни один еврей не избежал этого. А в чем дело?

— Я разыскиваю девушку по имени Ребекка и хотел бы выяснить название судна, на котором она отплыла.

На лице квестора появилась бесстыдная ухмылка.

— Девушка, стало быть. Лучше поскорее найди себе другую, потому что поиски эти лишены смысла. Я же сказал тебе, что половина флота погибла. И никто не знает, куда в конечном счете пришли остальные корабли, — у нас, во всяком случае, нет таких сведений.

— Мне нужно только название корабля, — повторил Вителлий.

— Не будь ты гладиатором Вителлием, — неохотно проворчал квестор, — я бы не стал даже разговаривать с тобой. Ты же мешаешь мне заниматься снабжением Рима. — Он показал рукой за окно. — Видишь вон те суда с красными парусами? Все они принадлежат богачу Ферорасу. За каждое из них императору приходится платить по пятьсот сестерциев в день. Можешь теперь представить, как дорого обходится мое время.

— Время отнимать я у тебя не собираюсь, — сказал Вителлий. — Покажи мне, где эти документы, и мы сами поищем Ребекку.

Поняв, что отделаться от упрямого гладиатора не удастся, квестор, молча поднявшись, отвел Вителлия и Пиктора в душную комнатку, где хранился архив.

— Вот здесь, — сказал он, показав на ряд свитков папируса, и вышел.

Пиктор начал по очереди просматривать запыленные хрупкие свитки. Вителлий напряженно наблюдал за ним. В десятом свитке первого ряда удача улыбнулась им.

— Здесь написано «Ребекка, дочь гладиатора Веррита».

— Это она! — вскрикнул Вителлий. — Как называлось судно?

— «Эудора», — ответил Пиктор, и Вителлий обнял своего раба.

На обратной дороге в Рим мимо них промчалась направлявшаяся в сторону гавани когорта всадников-преторианцев. Группы преторианцев в полном боевом вооружении стояли также на каждом перекрестке дороги.

— Что стряслось в городе? — спросил Вителлий.

— Умер император, — прозвучало в ответ.

Вителлий и Пиктор испуганно переглянулись.

— Да будут боги милостивы к нему!

Гораздо больше, чем смерть дряхлого императора Клавдия, которого они в последнее время и без того в глаза не видели, римлян волновал скандал вокруг жрицы Туллии. После ее самообвинения понтифик вынес приговор: смерть посредством захоронения живьем. Incesti causa… за распутство.

В жадном до сенсаций Риме никто не мог припомнить, когда в последний раз совершалась подобная церемония. Обвинения против весталок не выдвигались уже сто двадцать пять лет. Тогда жрица Весты Фабия позволила будто бы Катилине соблазнить себя. Обоим удалось, однако, отолгаться, и следствие было прекращено. И вот теперь, ровно через сто шестьдесят восемь лет после того, как великий понтифик приговорил к смерти сразу трех весталок, римлян вновь ожидало жестокое зрелище.

Одетый в пурпурную тогу понтифик в сопровождении двух ликторов и четырех центурионов вышел из дома весталок. Центурионы несли носилки, на которых лежала накрытая белым покрывалом и связанная ремнями Туллия. В соответствии с обрядом Вибидия, старшая из жриц Весты, положила на покрывало драгоценный венчик, украшавший прежде головной убор Туллии.

Римляне, тысячами собравшиеся на ступенях, пьедесталах статуй и крышах близлежащих зданий, с жадным любопытством вытягивали шеи. В отличие от обычного, царила полная тишина, молчание, в котором смущение своеобразно смешалось с любопытством. Станет ли привязанная к носилкам девушка жаловаться и плакать? Однако стоявшие поблизости ни разу не услышали ни звука.

— Конечно же, она потеряла сознание от страха, — прошептала одна из аристократок своей рабыне, и та согласно кивнула.

Глухо, почти призрачно прозвучали шаги центурионов по сверкающему мрамору ступеней храма Весты. Их ждала колесница с запряженными в нее лошадьми, которой весталки имели право пользоваться даже в центре Рима, — большая привилегия для города, в котором движение упряжек было запрещено. Центурионы поставили носилки между расположенными напротив друг друга сиденьями, пять весталок заняли свои места, и колесница тронулась с места.

Родители Туллии с окаменевшими лицами шагали вслед за колесницей, которая, обогнув базилику Эмилии и миновав Форум, направилась на север. Целью этой безмолвной процессии, к которой присоединялось все больше людей, было ровное поле у ворот в стене Сервия Туллия, неподалеку от которого располагался лагерь преторианцев. Там была уже вырыта глубокая гробница с возведенным над ней прочным каменным сводом. Из отверстия в своде выступал конец приставной лестницы. Внутри гробницы не было ничего, кроме деревянных нар, масляной лампы и рассчитанного на три дня запаса воды и хлеба. К третьему дню жрица Весты должна была уже задохнуться.

Прибыв на место, центурионы сняли носилки с колесницы и поставили их рядом с ведущим в гробницу отверстием. Вперед вышел палач, хотя меча в этот день у него в руках не было. Одним движением он сорвал покрывало с носилок, и многотысячная толпа вскрикнула в один голос. Обнаженная и дрожащая, стянутая грубыми ремнями, охватывавшими ее грудь, живот и ноги, Туллия лежала с широко раскрытыми глазами. Небо потемнело, предвещая приход бури. Палач рассек путы кинжалом. Подошедший понтифик воздел руки к небу, на котором начали уже сверкать первые вспышки молний, и обратился с громкой молитвой к Весте, умоляя богиню простить грех ее служительницы. У многих зрителей потекли по щекам слезы, когда палач и понтифик, схватив Туллию за руки, повели ее к спускавшейся в гробницу лестнице.

Тысячи зрителей не обращали никакого внимания на человека, стоявшего у городской стены и издалека наблюдавшего за всей этой сценой. Он не мог видеть блуждающего по сторонам взгляда девушки, которая, не обращая внимания на протянутые к ней руки родителей, искала глазами только своего возлюбленного. Действительно ли она верила, что он где-то рядом с ее гробницей?

Вителлий отвернулся и прижался лбом к шершавому камню городской стены. Он не хотел и не мог видеть, как нежная девушка ступит на верхнюю ступеньку лестницы, отвернув лицо от первых, крупных капель дождя, а затем медленно, ступенька за ступенькой, скроется в зияющем отверстии гробницы.

Хлещущий дождь за каких-нибудь несколько минут разогнал зрителей. Палач поспешно вытащил лестницу наверх, а четыре центуриона закрыли тяжелой плитой отверстие в своде гробницы. После этого все разошлись. Вителлий колотил сжатым кулаком по стене до тех пор, пока до крови не разбил суставы. Черные как уголь тучи неслись к городу, и зеленоватые вспышки молний на какие-то доли секунды рассеивали сгущавшиеся сумерки. Гладиатор оторвался от стены и, вытянув вперед руки, пошел сквозь хлещущую из туч стену воды к тому месту, где скрылась под землей Туллия. Стараясь перекричать раскаты грома и шум дождя, Вителлий выкрикивал:

— О Юпитер, посылающий громы и молнии в знак своего гнева! Направь в меня свою стрелу, чтобы я опередил в смерти эту весталку. Юпитер, снизойди к моей мольбе!

Поскользнувшись на размокшей земле, Вителлий упал. Рыжеватая грязь облепила его. Он приподнялся, пополз вперед и на четвереньках перебрался через земляной вал, окружавший гробницу.

— Юпитер! — кричал он, обращаясь к стихиям. — Юпитер! Взгляни на меня! Испепели меня! Жизнь ничего не стоит для меня! Я не хочу жить! Услышь меня, Юпитер!

Потоки воды, стекая с земляной насыпи, образовывали настоящий водоворот на том месте, где лежала закрывавшая вход плита. Стоя в круговороте воды, Вителлий отчаянно пытался ухватиться за край плиты. Он сломал ноготь, сорвал кожу с кончиков пальцев, но все было безрезультатно.

— Туллия! — с отчаянием крикнул он в кружащуюся воду. — Услышь меня, Туллия! Это я, Вителлий!

На мгновение Вителлию почудилось, что он услышал голос Туллии. Тут же, однако, он понял, что это невозможно, и снова начал толкать край плиты. Через несколько мгновений Вителлий с ужасом увидел, что образовались три новых водоворота, указывающих места, где вода хлещет в подземную гробницу. Стало ясно, что добиться он уже ничего не сможет.

— Туллия, — всхлипнул он, вытирая тыльной стороной ладони грязь с лица. — Туллия, я не хотел этого!

Неподвижный, словно статуя, он сидел на земляном валу, обхватив руками колени и глядя на бурлящую грязную воду. Маленькие воронки исчезли, и вся поверхность воды начала медленно кружиться. Дождь ослабел, и в рыжеватой воде видны стали всплывающие наверх молочно-белые пузырьки воздуха. Вителлий опустил голову на локоть и заплакал так, как не плакал еще никогда в жизни.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На столе между серебряной посудой и стеклянными кубками валялись устричные раковины, выпотрошенные домики улиток, куриные ножки и телячьи косточки. Греческий певец расхаживал с кифарой по рядам пирующих, напевая собственного сочинения песню о слепом рапсоде, полюбившем мраморную статую. После продолжавшегося более двух часов пиршества Ферорас подал знак убирать со стола, и два десятка рабов, вбежав, подняли уставленные посудой столы и вынесли их из комнаты. Другие слуги подавали желающим вымыть руки гостям чаши с теплой ароматизированной водой. Вместо полотенец юные рабы предлагали свои густые волнистые локоны. После этого ступни возлежащих за столиками для напитков гостей были умащены благовониями и увиты листьями лаванды и мяты.

Подняв кубок, Ферорас обратился к Вителлию:

— За твой следующий бой! Да благоприятствуют тебе боги!

Взяв в руки кубок, Вителлий с благодарностью улыбнулся собравшимся. На Мариамне его взгляд задержался чуть дольше, чем на других гостях. В отличие от остальных, она заметила это.

— Это будет трудный бой, — сказал Ферорас. — Не только потому, что, встречаясь со львами, гладиаторы чаще всего терпят поражение, но еще и потому, что главный бой в день открытия нового амфитеатра навеки остается в истории. В этот день все сражаются с гораздо большим ожесточением, чем обычно.

— Великолепная арена, — с восторгом проговорил Вителлий, — мы уже начали упражняться на ней. Это неоценимое преимущество, потому что так я учусь сохранять устойчивость на чужеземном песке.

— А что в нем особенного? — поинтересовалась Мариамна.

— Ну, он гораздо крупнее, чем наш отечественный. Император повелел привезти его из пустынь Египта и смешать с суриком, чтобы придать красновато-желтый цвет. Все это повышает опасность поскользнуться. Удерживать равновесие становится намного труднее, и особенно это относится к бестиариям, которым приходится сражаться с невероятно быстрыми львами.

— Воистину, наш Нерон — необычный император. Клавдий нанимал мои суда, чтобы было чем накормить римлян, а теперь у нас такое благополучие, что император завозит из-за моря песок, чтобы упавшие гладиаторы лучше выделялись на его цветном фоне! — Ферорас громко расхохотался.

— Ты еще никогда не выступал в роли бестиария? — озабоченно спросила Тертулла.

— Нет, — ответил Вителлий. — Только упражняясь в школе, а в настоящем бою — никогда.

— И ты не боишься? Ведь каждый твой бой может стать последним.

— Это верно. Но ведь и для тебя каждый день может стать последним. Изо дня в день в Риме рушатся дома, погребая сотни людей под обломками, тонут корабли, молния попадает в какого-нибудь пастуха… Вся наша судьба предопределена богами. Так почему же я должен бояться?

— Но ты ведь рискуешь гораздо больше, чем все остальные.

— Не думаю. Когда я выхожу на арену, у меня есть четкая цель — победить. Я стараюсь сохранить свою жизнь и делаю для этого все. Когда ты приходишь в цирк, ты думаешь о том, что случится со мной, и совсем не заботишься о безопасности собственного места. Поэтому не исключено, что твой риск даже превышает мой. Вспомни катастрофу на озере.

— Суда по этому делу не будет, — сказал Ферорас, — хотя каждому в Риме известно, что вина лежит на Нарциссе. Он в течение многих лет растрачивал государственные деньги и бесценную рабочую силу, чтобы воздвигнуть памятник правлению Клавдия, но станет это надгробным памятником ему самому. Основная идея — осушить озеро — была хороша, осуществить ее пытались и другие. Планы, однако, были составлены плохо и выполнялись небрежно, а результат мы знаем. В верхней части канала массы воды разрушили почетную трибуну и смыли немало плодородной земли, в нижней же его части вода остановилась, так и не достигнув своей цели, реки Лирис. Куда годится такая работа? Однако de mortuis, nil nisi bene… не будем говорить плохо о мертвых!

— Он будет заморен голодом в темнице, — сказала Мариамна.

— Нарцисс поставил не на ту лошадку, — сказал Ферорас, — но кто бы мог подумать, что Агриппина станет когда-нибудь править государством! Хотя Нерон и император, бразды правления Агриппина держит в своих руках. Император еще слишком молод, он еще не оторвался от материнской груди… тем более что он, к тому же, ее любовник.

— Любовник собственной матери? — изумленно переспросил Вителлий.

— Да, собственной матери, — кивнул Ферорас. — Сенека и Буррус, его воспитатели и советники, подыскивают сейчас женщину, как можно более похожую на Агриппину, чтобы отвлечь чувства императора от этой противоестественной связи. К Октавии, на которой Нерон женился в шестнадцать лет, у него нет вообще никаких чувств.

— Неужели среди сотен тысяч римлянок трудно найти похожую на Агриппину? — насмешливо улыбнулась Мариамна.

— Тем не менее это так. Агриппина ведь не отвечает классическому идеалу красоты римлянок, чуть ли не с детства начинающих зашнуровывать себе грудь, чтобы она оставалась маленькой и как бы не вполне развитой. У Агриппины материнское тело и грудь, словно у шлюхи из лупанария.

— Похоже, что император во всем любит округленность, — заметил Вителлий. — В его новом цирке на Марсовом поле тоже сплошные закругления и дуги там, где вполне можно было бы обойтись прямой стеной.

— Мне бы следовало послать к нему Мариамну, — засмеялся Ферорас. — По-моему, она как раз того типа женщина, которую смог бы оценить наш юный император.

Вителлий не без удовольствия глядел на возлежавшую напротив него Мариамну, которая совершенно спокойно восприняла замечание мужа. Ее алые губы касались сейчас роскошной черно-синей грозди винограда. Взгляд Вителлия остановился на ее пышном, уже так хорошо знакомом ему теле. Мысленно он сорвал тунику с ее плеч и с наслаждением прижался лицом ко впадинке на груди.

Голос Ферораса вернул его к действительности.

— Мне сообщили, что римлянки буквально осаждают твой дом!

Вителлий смущенно улыбнулся, отпил большой глоток из своего кубка и промолчал.

— Все они хотят увидеть мужчину, ради которого пошла на смерть весталка Туллия, — продолжал Ферорас.

— Замолчи, Ферорас, — прервала его Мариамна. — Ты же знаешь, как больно слышать об этом Вителлию. Зачем бередить старые раны?

— Я вовсе не хотел причинять тебе боль, Вителлий, но я человек деловой. Драма жрицы Весты, как бы ни была она огорчительна, заметно повысила твою рыночную стоимость. Гладиатор, на победу которого делают ставки мужчины, — хороший, несомненно, гладиатор, но еще лучший гладиатор — тот, кто снится по ночам римлянкам. Потому ты должен орудовать своим членом так же ловко, как и своим мечом. Если ты хочешь стать идолом толпы, тебе нужны победы не только на арене, но и в постели. Запомни только одно: никогда не влюбляйся в женщину, с которой спишь, потому что это станет началом твоего конца. Любовь означает зависимость, а гладиатор должен быть свободен. Жена богатого сенатора должна ощущать, что шансов добиться твоей взаимности у нее столько же, как у бедной вольноотпущенницы. Так что давай женщинам то, что они от тебя хотят, а потом расставайся с ними.

Мариамна вскочила на ноги.

— Чудовище! — гневно выкрикнула она и выбежала из комнаты. Тертулла последовала за матерью.

Ферорас указал большим пальцем себе за плечо.

— У нее уже взрослая дочь, а душа десятилетней девчонки. Для нее Венера остается богиней чистой любви, а для меня это богиня торговли чувствами. Все в жизни сводится к торговле, и любовь — древнейший вид ее. Или ты придерживаешься другого мнения?

Да, охотнее всего ответил бы Вителлий, да, я другого мнения. Я любил девушку, прекрасную, как цветок, а ее изгнали, словно собаку со двора, только лишь потому, что она принадлежала к другому народу. У Вителлия, однако, не хватило мужества возразить своему покровителю, и он ответил:

— Нет, конечно же, я согласен с тобой.

— Что тебе необходимо, так это любовная связь с какой-нибудь красавицей, — продолжал Ферорас, — связь, о которой будет говорить весь Рим.

Вителлий с трудом сглотнул, молча глядя на Ферораса.

— После твоего выступления в цирке Нерона я устрою праздник, на который будут приглашены красивейшие женщины Рима. Возможность встретиться с мужчиной, убившим льва, доведет их до полного экстаза. Тебе надо будет только улыбаться — все остальное можешь предоставить мне.

— Отцы… — консул Гай Випстан изо всех сил старался добиться внимания. — Отцы отечества! — начал он снова, но шум, стоявший в курии, заглушал его слабый голос. С Форума также доносились возбужденные возгласы толпы, собравшейся несмотря на ненастную весеннюю погоду. Снова и снова над мраморной роскошью площади звучало одно и то же имя: «Агриппина».

— Отцы отечества! — повторил консул и, хлопнув в ладоши, начал выкрикивать: — По случаю смерти Агриппины император прислал нам следующее послание. «От Нерона Клавдия Цезаря Августа сенату и римскому народу. Я, Нерон Клавдий Цезарь Август, оповещаю вас о смерти моей матери Агриппины. Вчера вечером Агриппина покончила с собой после того, как потерпело неудачу замышленное ею покушение на мою особу. Агерин, вольноотпущенник и ее доверенное лицо, был схвачен, когда с мечом в руке пытался приблизиться ко мне. Агриппина желала стать моей соправительницей и заставить преторианскую гвардию принести присягу на верность ей. Подобный же позор был уготован сенату и всему римскому народу. Когда же ей было в этом отказано, она начала в злобе своей отвергать положенное ей содержание и подталкивать многих видных граждан к необдуманным и опасным поступкам. Скольких трудов мне стоило не дать ей проникнуть в курию и начать излагать свои бредни иностранным посланникам. Вы помните, разумеется, о многих мерзостях, совершенных при моем предшественнике Клавдии, мерзостях, в которых повинна опять-таки одна Агриппина. По этой причине я, Нерон Клавдий Цезарь Август, полагаю, что смерть Агриппины является благом для нашего государства».

— Так! — хором закричали сенаторы. — Воистину так!

— Во всех храмах следует принести жертвы богам, избавившим страну от страшной катастрофы.

— День рождения Агриппины следует объявить несчастливым днем.

— Праздник Минервы, в день которого были раскрыты умыслы Агриппины, следует ежегодно отмечать проведением игр!

Сенатор Оллий, не любивший оставаться в стороне при обсуждении любого вопроса, потребовал установить в курии золотые статуи Минервы и Нерона.

Хотя по всему городу ходили самые диковинные слухи о смерти Агриппины, причем многие утверждали, что Нерон лично убил свою мать, все эти предложения получили одобрение сената. Тем самым положение императора укрепилось еще больше, а римляне могли теперь спокойно вернуться к своим любимым развлечениям.

Расположенное за городом Марсово поле напоминало сейчас огромный муравейник. Весь Рим был на ногах. Жаждущие развлечений римляне с напряжением ожидали, что же предложит им молодой император. Ведь теперь народ оценивал своих владык не по успехам на поле боя, а по тому, какие они устраивали зрелища.

Цирк, который Нерон ценой невообразимого количества жизней рабов сумел воздвигнуть всего за один год, имел пятьсот девяносто метров в длину, сто метров в ширину и вмещал сто тысяч зрителей. По обеим сторонам расположенного в торце здания главного входа высились словно устремленные в небо башни. Над входом возвышалась пятиметровая колесница-квадрига, на которой правил четверкой лошадей отлитый из чистого золота император. Золотисто-желтый песок арены приятно контрастировал с темным деревом галерей, находившихся за последним рядом каменных трибун. Доставленный из Египта огромный обелиск, которому насчитывалось уже не менее полутора тысяч лет, был помещен в центре арены таким образом, чтобы ее можно было использовать и для состязаний колесниц. Служил он также и сценой для представлений совсем особого рода.

На самых верхних башенках огромного здания прозвучал сигнал труб — на почетной трибуне появился император. Народ, собравшийся в цирке и вокруг него — для сотен тысяч римлян мест вокруг арены все-таки не хватило, — восторженными криками встретил своего повелителя. Игры начались.

Под ритмичные звуки музыки на арену вышли шесть глашатаев. Их длинные огненно-красные одеяния и покачивающиеся перья на шлемах резко выделялись на желтом фоне песка. С серьезными, почти благоговейными лицами они несли перед собой золотые блюда с лежавшими в них белыми шарами. Римляне на трибунах тянулись к шарам руками, словно пытаясь схватить их. И тут средний из глашатаев бросил миссилий, как назывались эти шары, высоко на трибуны. Другие глашатаи тоже начали швырять шары в толпу. За несколько секунд цирк превратился в подобие ада. Каждый хотел схватить шар. Люди сталкивали друг друга с трибун, били кулаками, топтали ногами. Те, кому удалось поймать миссилий, держали его обеими руками или засовывали в рот, чтобы никто не мог отобрать его. На счастливцев смотрели с завистью, потому что каждый такой шар означал выигрыш в лотерее.

— Что там? Ты богат теперь? Не забудь, что я был твоим другом в трудные времена! Открой свой шар! Мы хотим разделить с тобой твое счастье!

Баловень судьбы осторожно вынимал пальцами шар изо рта, извлекал из него крохотный свиток папируса и подавал его своему грамотному соседу. Тот читал: «Поздравляю. Ты стал владельцем принадлежавшей императору виллы за садами Лукулла, также как и урожая с прилегающего к ней виноградника».

Счастливчик, вскинув руки, кричал:

— Слава щедрости Нерона Клавдия Цезаря Августа!

— Слава Нерону! — подхватывали окружающие.

Повсюду там, где открывались шары, разыгрывались подобные сцены. Они заставляли подавляющую массу людей, оставшихся такими же бедными, как и до входа в цирк, позабыть о своем разочаровании.

Внезапно в одном из проходов между трибунами появился слон. Цирк вздрогнул от оглушительного радостного рева зрителей. Римляне любили слонов. Они догадывались о том, что сейчас произойдет. Два каната, каждый толщиной в руку, были натянуты от одной стороны трибуны к другой. В цирке воцарилась тишина. Сто тысяч пар глаз были прикованы к слону. Укротитель ударил железным крюком по могучей ноге животного, заставляя его против воли ступить на канаты. Как только все четыре ноги слона оказались на канатах, укротитель запрыгнул сзади на его спину. Ряды зрителей отозвались негромким перешептыванием. Крепления канатов заскрипели, когда огромное животное, осторожно переставляя ноги, двинулось вперед. Зрители затаили дыхание.

Чем дальше продвигался слон, тем сильнее раскачивались канаты. Животное, однако, продолжало спокойно выполнять привычное задание. Уже всего несколько метров отделяло его от противоположной трибуны. Начали звучать первые приветственные возгласы. Еще четыре или, самое большее, пять шагов. Укротитель вскинул руки, а затем похлопал слона по спине. Дело сделано!

Казалось, трибуны рухнут от шквала криков, топота и аплодисментов. «Слава императору! Слава тебе, Нерон Клавдий Цезарь Август!» Похвалы не касались исполнителей, они могли относиться только к устроителю игр, императору.

Еще прежде, чем зрители успели успокоиться, на арене появился целый отряд карликов, забавных, но вместе с тем и отвратительных человечков с непропорционально большими головами и коротенькими конечностями. Одновременно под звук труб с противоположной стороны на арену вышел строй рослых полуобнаженных женщин — светловолосых рабынь из Галлии и Германии — вместе со стройными темнокожими уроженками Африки. На них были одни лишь набедренные повязки, а в руках они держали короткие мечи.

Карликов было больше, и мечи у них были длиннее, чем у женщин, что должно было частично компенсировать разницу в росте. «Ave, Caesar, morituri te salutant!» — прозвучало с арены их приветствие, и в следующее мгновение карлики, вращая мечи над головами, бросились к женщинам-гладиаторам. Начался неравный, на первый взгляд, бой.

— Бей! — заорали зрители, когда один из карликов приблизился к женщине и попытался изо всех сил ударить ее мечом по ногам.

Вскоре стало очевидно, что бой проходит с преимуществом для карликов. В отличие от рослых, но неопытных женщин, они были обученными гладиаторами, не только умевшими хорошо обращаться с оружием, но и обладавшими упорством и выдержкой, которым рабыни ничего не могли противопоставить.

Каждый раз женщину атаковали два карлика — один спереди, другой сзади. Одна из женщин упала и, громко крича, дожидалась смертельного удара. Карлик взмахнул мечом и одним ударом снес ей голову. По цирку прокатился взволнованный вздох, когда в ту же минуту другая рабыня, подбежав сзади, вонзила в спину карлика свой короткий меч. Извлечь слишком глубоко вошедший в тело меч она не сумела, и три карлика погнали безоружную рабыню через всю арену. С пронзительным криком она, широко раскрыв рот и зажмурив глаза, прижалась к стенке в ожидании смертельного удара. «Бей! Бей!» — вопили с трибун зрители. Им казалось, что смерть слишком медлит. Но вот — удар, и из нанесенной в живот раны хлынул поток крови. Рабыня медленно опустилась на песок. Зрители вытягивали шеи, стараясь получше разглядеть, как впитывается кровь в золотисто-желтый песок. «Слава тебе, Цезарь, твои игры приносят нам радость!»

Вителлий ждал своего выхода в отдельном, а не общем со всеми гладиаторами помещении. В лишенной окон комнатке пламя масляной лампы призрачным светом освещало боевое одеяние гладиатора. Он нервно поправил кожаный ремень, которым крест-накрест была обмотана его правая рука. Точно так же были обмотаны ремнями его грудь и икры. Правое колено защищала удерживаемая короткими шнурками кожаная накладка. Помимо этого на теле Вителлия была лишь набедренная повязка на широком поясе с застежкой в виде символа бога солнца.

Гладиатор беспокойно расхаживал по полутемной комнате. Когда до него доносились восторженные вопли сотни тысяч глоток, Вителлий вздрагивал. Слишком хорошо ему было известно, что восторг здесь вызывает только чья-нибудь смерть. Страха не было, но неопределенность исхода поединка вызывала в нем, тем не менее, с трудом сдерживаемое напряжение. Зверя он должен одолеть, не получив при этом ни единой раны. Даже неглубокая рана, нанесенная когтями льва, могла поставить под угрозу жизнь гладиатора, потому что, почуяв кровь, хищник становился непредсказуемым. И чем дольше затягивалась схватка, тем меньшими становились шансы гладиатора.

Львов для арен римских цирков отлавливали в Африке сотнями. Один их вид приводил римлян в настоящий экстаз. Ощущение опасности, исходящее от могучих хищников, обладало для римлян необычайно притягательной силой. Человек, сумевший победить или укротить льва, пользовался у них высочайшим уважением. Потому-то великий полководец Помпей въехал в Большой цирк на колеснице, в которую были впряжены прирученные львы, а позже тем же самым поразил римлян и Марк Антоний.

Вителлий поиграл мускулами. Его сухощавое тело от лодыжек и до самых запястий было великолепно подготовлено к бою. К скорости движений и быстроте реакции, которыми он отличался с самого начала, добавились теперь сила и самообладание. Он чувствовал, что находится в самом расцвете сил. Теперь, когда он способен справиться с любым противником, ему нечего бояться и льва.

— Пора, господин! — вырвал гладиатора из раздумий голос раба.

Вителлий взял свой короткий меч, еще раз сделал глубокий вдох и вышел из комнаты, направляясь к арене.

— Пусть Марс руководит тобой в этом бою, — проговорил раб.

Полностью сосредоточившись на предстоящем поединке, Вителлий шел по темному проходу, не замечая проходивших мимо истекающих потом растрепанных рабынь и запятнанных кровью карликов и не слыша воинственного рева труб, возвещавших о начале боя. Он просто переставлял ноги — уверенно и твердо, так, словно уже шел навстречу льву. Вопроса о том, кто победит — он или лев, — у Вителлия даже не возникало. «Убей его!» — выкрикнул он мысленно и взмахнул мечом, словно нанося смертельный удар.

Напряженные секунды ожидания у тяжелого красного занавеса. Полная сосредоточенность. Последний сигнал труб. Занавес раздвинулся. Пять шагов по раскаленному песку. Палящая жара. Аплодисменты, ураган аплодисментов. «Слава Вителлию!» Приветственные возгласы слева, а из глубины ритмичные хлопки сложенными лодочкой ладонями. Для тебя, Вителлий! Для тебя! Шаг за шагом по глубокому песку под гром литавр. Жара. Стягивающие грудь ремни раздражают кожу. Императорская ложа. Ага, вон там, далеко вверху, рыжая копна волос. Приветствие. Взмах мечом. Я хочу сражаться! И сражение началось.

Внезапно воцарилась полная тишина. Невидимая рука подняла тяжелую решетку на другом конце арены. Чудовищных размеров лев могучим прыжком выскочил из своей темной клетки. Песок летел в публику из-под его лап.

— Я убью тебя! — крикнул Вителлий, направляя в сторону хищника короткий меч.

Только сейчас лев обратил внимание на своего противника, остановился и с наводящим ужас рычанием устремил взгляд на гладиатора.

— Иди же ко мне, иди же! — попытался раздразнить зверя Вителлий и начал медленно, шаг за шагом, продвигаться вперед, вытянув руку с мечом.

Лев пригнулся, словно готовясь к прыжку. Сейчас человека и животное разделяло не более десяти шагов. Зрители на трибунах затаили дыхание. По опыту таких боев они знали, что гладиатор погиб, если зверю удастся, прыгнув, наброситься на него. Вителлий стоял на месте, глядя в прищуренные глаза хищника и слушая его хриплое дыхание.

— Иди же! — прошептал Вителлий.

Лев, однако, напрягшись всем телом, оставался на месте.

Гладиатор сделал короткий быстрый шаг вперед. Никакой реакции. В Вителлии начал просыпаться страх, неподвижность животного внушала чувство неуверенности. Он видел, что меч в руке подрагивает. У Вителлия не хватало мужества сделать еще хоть шаг вперед. И тут он применил один из часто использовавшихся в ходе обучения приемов. Вителлий начал осторожно и бесконечно медленно сдвигаться в сторону, обходя льва. Правая нога сдвигается в сторону, левая подтягивается к ней. Поначалу это не привело ни к чему. Зверь оставался все в том же положении, лишь голова его чуть заметно поворачивалась вслед за каждым шагом гладиатора. Если Вителлию удастся сойти с направления прыжка животного, он получит шанс броситься ко льву и вонзить меч в его тело. Правая нога сдвигается в сторону, левая подтягивается к ней…

И тут из публики послышался крик. У кого-то из зрителей не выдержали нервы, и он, размахивая руками, завопил во весь голос. Лев прыгнул, но не взмыв вверх, а почти стелясь по земле и избрав мишенью ноги гладиатора. Вителлий, однако, успел упасть и молниеносно откатиться в сторону. Животное испуганно отпрянуло и застыло на месте.

Игра началась заново. Правая нога сдвигается в сторону, левая подтягивается к ней. Но прежде чем Вителлий успел занять удобную для атаки позицию, лев повернулся и вновь приготовился к прыжку. Все повторилось еще раз и еще раз. И тут Вителлий внезапно упал на правое колено и опустил левую руку в песок. Многие зрители решили, что он споткнулся и старается восстановить равновесие. Длилось все это, однако, всего лишь долю секунды.

Гладиатор швырнул пригоршню песка прямо в глаза рычащему животному. Лев поднял правую лапу, стряхивая с век жгучие песчинки. Воспользовавшись этим моментом потери бдительности, Вителлий прыгнул к животному сбоку и нанес удар со всей силой, на какую только способна была его правая рука. Лев вскочил на задние лапы, покачнулся и упал набок, словно стараясь прижаться раной к песку арены. Вителлий ударил мечом во второй, а затем и в третий раз. По трибунам пронесся вздох облегчения.

Алая кровь текла из ран животного, но лев, тем не менее, попытался подняться и приготовиться к прыжку. Гладиатор, однако, словно приплясывая, двигался вокруг животного, непрерывно меняя положение. В конце концов обессилевший, истекающий кровью лев повалился на песок, под бурный рев зрителей уронив набок голову с широко разинутой пастью.

— Вителлий! Вителлий! — в сто тысяч голосов кричали зрители.

Под нескончаемый гром аплодисментов гладиатор подошел к залитому кровью льву. Вителлий встретился с беспомощным взглядом его больших глаз, еще несколько мгновений назад внушавших такой страх. Схватив меч обеими руками, он занес его над головой и опустил на шею животного. Хищник дернулся и неподвижно застыл. Весь цирк, казалось, задрожал от приветственных возгласов. На изборожденный следами боя песок летели цветы, пестрые платочки, перевязанные яркими ленточками маленькие свитки папируса.

Вителлий шел по арене, победно подняв руки. По временам он останавливался, поднимал цветок и бросал его обратно на трибуну, вызывая настоящие схватки между зрителями. Пару написанных на папирусе записок он сунул под стягивавшие грудь ремни, с благодарностью кивнув зрителям. Овациям, казалось, не будет конца.

Едва зрители немного успокоились, за дело принялись нанятые Ферорасом клакеры. Аплодисменты звучали то из передних, то из задних рядов — громкие, дружные, настолько манящие присоединиться к ним, что остальные зрители вновь захлопали. Вителлий купался в восторге публики, впитывая в себя овации так, словно это была прохлада осеннего утра где-нибудь в лесах Кампании. В то время как рабы крюками утаскивали с арены труп хищника, оставлявший за собою багровый след на желтом песке, на трибунах женщины падали без чувств, а юные девушки, заливаясь слезами, выкрикивали:

— Вителлий, возьми меня! Нет, меня! Вителлий, любимый мой! Вителлий!

На праздник в Тибуре Ферорас собрал всех, кто имел громкое имя и занимал в Риме видное положение. Он превосходно знал, что делает. Во-первых, он хотел ввести своего подопечного, Вителлия, в римское общество, а во-вторых, предоставить возможность кое-кому из приглашенных без лишней огласки попросить у него о новом займе. Половина Рима жила в долг, а в так называемом высшем свете считалось почти хорошим тоном иметь пару миллионов долгов. Для Ферораса же занятые другим людям деньги служили одним из главных источников богатства.

Пока гости съезжались на виллу, Вителлий и его покровитель сидели в рабочем кабинете Ферораса. В руках у них были кубки с вином.

— За твою победу — эту и все последующие!

— Спасибо, Ферорас. И благодарение богам! — Вителлий выплеснул немного вина на пол, а затем выпил, отер губы рукавом и поставил кубок.

— Вознаграждение составило сто тысяч сестерциев, — сказал Ферорас. — Твоя доля составляет половину, я перевел ее на твой банковский счет.

— Спасибо!

— Твой следующий бой, — вновь заговорил Ферорас, — будет не за сто тысяч сестерциев. В следующий раз мы будем сражаться за полмиллиона!

Вителлий с удовлетворением отметил, что Ферорас сказал «мы». Гладиатор и его покровитель по-прежнему чувствовали себя лошадьми из одной упряжки.

— Кто же захочет платить такие деньги? — спросил Вителлий. — Император за меньшую плату может выпустить в Большом цирке гладиаторов, на счету которых побед больше, чем у меня.

— Разумеется, — ответил Ферорас. — Причем, может быть, даже более, чем ты, искусных и мужественных. Вот только любят и знают их гораздо меньше. У зрителей в Большом цирке появился сейчас новый клич, которым они подбадривают гладиаторов. И звучит этот клич: «Вителлий!» Полмиллиона — это, собственно говоря, даже маловато.

— Не стоит бросать вызов богам.

— Это уж пусть будет моей заботой, Вителлий. Я знаю твою цену.

— Ладно, — засмеялся Вителлий. — Пусть будет так, как ты хочешь. Только порой с трудом верится, что Фортуна будет и впредь все так же улыбаться мне. Слишком хорошо я помню время, когда лудил котлы, зарабатывая один асс в день.

— Ты хотел бы вернуться в те времена?

— Нет, всеми богами клянусь. Я принес жертву Юпитеру Капитолийскому за его божественную милость, я прочел благодарственные молитвы в храмах Венеры и Ромы, а в храме Весты я, чтобы искупить свою вину, целую неделю принимал только пресную, без соли, пищу…

— За тобой нет никакой вины, — перебил своего подопечного Ферорас, — так что напейся спокойно воды из Леты, реки забвения.

— Как могу я забыть все это? — Вителлий закрыл лицо руками и покачал головой. — Никогда, Ферорас, никогда! Туллия спасла мне жизнь, а я в благодарность за это послал ее на смерть.

— Вителлий! — Ферорас положил руку на плечо гладиатора. — Жизнь спасла тебе не весталка Туллия…

Вителлий широко раскрытыми глазами посмотрел на Ферораса.

— Туллия была лишь инструментом, средством для достижения цели. Твоя встреча с весталкой была старательно подготовлена. И, как я знаю из достоверного источника, стояла за этим женщина, имя которой тебе хорошо известно, хотя на его память и наложено проклятие.

— Мессалина! — вырвалось у Вителлия.

— Да, — ответил Ферорас.

После долгого молчания Вителлий проговорил:

— Я часто думал о том, как же случилось, что на рассвете мне повезло встретить весталку. Да и другие задавались тем же вопросом. Теперь все ясно. Тем не менее я все равно связан с судьбой Туллии. Я стал причиной ее смерти, и об этом мне никогда не забыть.

— Не будь тебя, — попытался успокоить гладиатора Ферорас, — на твоем месте оказался бы кто-то другой. Туллия искала смерти. Весталкой она стала не по своей, а по родительской воле. Уже через год девушка поняла, что не сможет выдержать обет тридцатилетнего целомудрия. Поэтому она и решила соблазнить какого-нибудь мужчину. Это было самоубийство.

— Самоубийство… — беззвучно повторил Вителлий. — И случилось все это только потому, что она была так похожа на девушку, которая полностью владела моим сердцем.

— Ты все еще любишь ее? — спросил Ферорас и, не дожидаясь ответа, сказал: — Это самое худшее из того, что может быть в твоем положении.

Вителлий отшатнулся.

— Я уже однажды говорил тебе, — с жаром продолжал Ферорас, — что гладиатор не смеет растрачивать свои силы и чувства на женщин. Его любовь принадлежит арене. Она требует всего человека, ей не нужны мечтательные влюбленные, сластолюбцы и слабаки. Женщины существуют только для того, чтобы удовлетворять твои потребности. Если ты захотел иметь какую-то женщину, удовлетвори свое желание, но никогда не растрачивай на нее свои чувства.

Вителлий слушал его лишь вполуха.

— Ее звали Ребекка, — вдруг проговорил он неуверенно. — Ее темные глаза были бездонными, как море, а тело — стройным, как у газели. Я отдал бы жизнь, чтобы снова увидеть ее.

— Прекрати, ради всех богов Рима. Я и так уже прекрасно понял тебя. Но если уж ты не можешь ее забыть, то что мешает тебе увидеться с нею?

— Между нами море, и к тому же я не знаю, куда именно она отправилась. Ее как еврейку изгнали из Рима при Клавдии. — Вителлий упал перед Ферорасом на колени и, схватив его за руку, взмолился: — Только ты, Ферорас, способен помочь мне! Я знаю, что ты проделал с императорским флотом, знаю и название корабля, на котором отплыла Ребекка. У тебя имеется список судов, тебе известны их маршруты. Ты можешь, стало быть, узнать, где Ребекка сошла на берег. Прошу тебя, Ферорас, помоги мне!

Ферорас молчал. То, что Вителлию стало известно о захваченных судах, обеспокоило его. Как лучше поступить? Один из немногих доверенных людей предал его, так что теперь он в руках у этого юнца.

— Откуда тебе все это известно? — стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличнее, спросил Ферорас.

— Я не могу ответить на этот вопрос, — сказал Вителлий, — но будь уверен, что никто никогда не узнает об этом.

Узнать имя предателя Ферорас и не рассчитывал. Он не сомневался, что и так сумеет выяснить это.

— Как, ты сказал, зовут эту девушку?

— Ребекка, — поднявшись на ноги, ответил Вителлий.

— А название корабля?

— «Эудора». Название я узнал от одного из смотрителей гавани в Остии.

— Похоже, эта девушка и впрямь очень дорога тебе.

— Дороже жизни, — ответил Вителлий, с волнением наблюдая, как Ферорас поднял мраморную плиту одного из сидений и извлек несколько свитков.

Что-то бормоча себе под нос, он начал водить пальцем по отдельным столбцам, а затем остановился, недоверчиво посмотрел на Вителлия и проговорил наконец:

— Вот она, «Эудора».

Рядом с названием судна проставлены были количество и стоимость груза, имя покупателя и порт назначения — Цезарея в Палестине. Ферорас покачал головой.

— В Палестину «Эудора» не пришла, — солгал он, — ее направили в Грецию, и она причалила в Кирре.

С этими словами он поспешно свернул свиток и вновь спрятал его в тайник.

Вителлий с недоверием посмотрел на своего покровителя.

— Во имя всех богов, чего ради могла «Эудора» направиться в Грецию?

— Поскольку ты и так во многое посвящен, могу сказать тебе это. В Палестине не было надобности в более чем сотне торговых кораблей. Пришлось направить их в Грецию, Малую Азию и Египет. Я хотел бы только знать, кто рассказал тебе об этом деле.

— Точно так же, как я не назову тебе это имя, — ответил Вителлий, — никто не узнает от меня и обо всем остальном.

Ферорас протянул Вителлию руку.

— Ты дал слово. Я доверяю тебе!

Они пожимали друг другу руки, когда в комнату вошла Мариамна в длинной тунике из отливающей серебром ткани, шуршавшей при каждом шаге. Левое плечо было обнажено, позволяя видеть край груди.

— Гости скоро начнут беспокоиться! — проговорила она. — Нельзя заставлять их ждать!

— Пойдемте, стало быть, — сказал Ферорас, и Мариамна взяла Вителлия под руку.

Когда все трое вошли в атриум, послышались приветствия и возгласы: «Вителлий! Вителлий!» Гладиатор отвечал на них дружелюбными улыбками. Мужчины пожимали ему руку, женщины целовали в щеку.

В этот день у Ферораса собрались самые выдающиеся мужчины и самые красивые женщины Рима. Хозяин пришел в полный восторг, увидев бородатого мужчину с растрепанными волосами и бровями, нависшими над крючковатым носом. Хотя мужчина этот был одет небрежно и почти бедно, его окружала целая толпа людей.

— Люций Анней Сенека, — воскликнул Ферорас, — твое присутствие — высокая честь для меня!

Сенека, сопровождаемый женой Помпеей Паулиной, подошел к Ферорасу и Вителлию, коротко поклонился и проговорил:

— Здесь сегодня собрался весь цвет города. Как мог я остаться в стороне?

Прикрывая рот рукой, Ферорас шепнул Вителлию:

— Он все еще должен мне два миллиона! — И громко, во всеуслышание, произнес: — Я опасался, что ты отклонишь мое предложение, потому что ты решительный противник гладиаторских боев, а праздник этот устроен, в конечном счете, в честь нашего гладиатора Вителлия.

Сенека махнул рукой.

— Отвращение во мне вызывают не игры сами по себе, а то, каким образом людей из-за их низкого происхождения обращают в рабство и обрекают на смерть. Вителлий, как всем известно, свободный человек, который в любое время может прекратить выступать на арене.

— Стало быть, к Вителлию ты относишься с симпатией?

— Он занимается ремеслом, которое сам выбрал. Мне лично не по душе его жестокое занятие. Во-первых, силу духа я ценю выше, чем мускулы, а во-вторых, с меня достаточно и того, что ежедневно я стремлюсь исправлять собственные ошибки и избегать новых заблуждений. Однако что с нами сталось бы, будь Рим населен одними лишь философами? Нет, пусть Вителлию останется его меч, а мне — мое стило!

Гости, стоявшие вокруг и внимательно слушавшие речь философа и выдающегося писателя, одобрительно захлопали. Слова из уст Сенеки воспринимались в эти дни словно бальзам для душ. Философ, воспитанником которого был в свое время сам император, периодически направлял римлянам посвященные их насущным проблемам послания, которые в эти смутные времена должны были помогать людям сохранять определенные моральные устои.

— У него, — отойдя в сторону, прошептал Ферорас своему подопечному, — десять миллионов долгов, но с тех пор как Нерон пришел к власти, он регулярно выплачивает их. Он сосет деньги из императорской казны, но делает это осторожно и незаметно. Вообще-то Сенека силен в речах, но никак не в торговых сделках. Проповедует бедность греческих киников, а сам живет в княжеской роскоши. Suum cuique… Каждому свое.

На противоположной стороне атриума стояла светло-рыжая женщина с необычайно белоснежной кожей. Ей было примерно двадцать пять лет, и ее сопровождал некрасивый широколицый мужчина. На мгновение взгляды их встретились, но Вителлий тут же смущенно отвел глаза.

— Нравится она тебе? — спросила заметившая это Мариамна.

— Прекрасна, как Венера, — ответил Вителлий.

Ферорас ухмыльнулся.

— Связавшись с нею, ты вторгнешься во владения императора.

— Императора?

— Он преследует ее, хотя она и замужем за одним из его лучших друзей. Это Поппея Сабина. Ее мать, носившая такое же имя, считалась красивейшей женщиной мира. Невзрачный мужчина рядом с нею — ее муж Оттон. Рассказывают прямо-таки невероятные истории…

— Думаю, мне лучше оставить вас одних, — сказала Мариамна и, уже отходя, добавила: — Только не подходите к ней слишком близко, а то на весь день пропахнете сладкими ароматами Египта!

— Поппея обожает благовония, — объяснил Ферорас насмешливое замечание своей жены. — Она купается в ослином молоке, не появляется на солнце без накидки и составляет из диковинных ингредиентов смеси, аромат которых притягивает мужчин, как болото комаров. — Понизив голос, он добавил: — В Риме говорят, что именно она стояла за кулисами смерти Агриппины. Кто знает…

Они приблизились к Поппее и Оттону. Вителлий приветливо кивнул красавице, а она посмотрела ему прямо в глаза. Вителлию показалось, что он заметил легкий румянец, появившийся на ее щеках.

— Оттон и Поппея, — официальным тоном проговорил Ферорас, — позвольте познакомить вас с нашим великим гладиатором Вителлием. — Повернув голову к Вителлию, он с легкой улыбкой добавил: — Оттон — человек, которому можно позавидовать сразу в двух отношениях. Во-первых, у него прекрасная, как свет звезды, жена, а во-вторых, он единственный здесь, кто, к великому моему сожалению, ничего мне не должен.

— Ферорас, — рассмеялся Оттон, — хотя ты и величайший заимодавец Рима, но отнюдь, уверяю тебя, не единственный. Тот, кто ничего не должен тебе, вовсе не обязательно обязан быть Крезом. Поговорим, однако, лучше не о деньгах, а о подвигах Вителлия, твоего подопечного.

— Сколько тебе лет, красавец гладиатор? — спросила Поппея, окинув Вителлия взглядом из-под опущенных ресниц.

Ее глаза, бархатистое звучание голоса и полные ожидания взгляды окружающих настолько смутили гладиатора, что ответил он с запинкой, едва не заикаясь:

— Мне двадцать семь лет.

— О! — Поппея поднесла к губам тонкую, как паутина, вуаль, прикрывавшую ее грудь, и, повернув голову чуть в сторону, восхищенно прошептала: — Всего двадцать семь лет!

— Воистину замечательный талант, — кивнул Оттон, не обращая внимания на кокетливое поведение своей жены. — Следовало бы обратить на Вителлия внимание императора.

— Вителлий, — запротестовал Ферорас, — не нуждается в милостях, пусть даже со стороны самого императора. У Нерона в Большом цирке имеются свои фавориты. Если он сочтет кого-то из них достаточно сильным, пусть выставит его на арене против Вителлия. За полмиллиона сестерциев Вителлий готов сразиться с любым из них. Если Вителлий проиграет, победитель получит пятьсот тысяч сестерциев от меня.

В атриуме стояла полная тишина. Затаив дыхание, собравшиеся прислушивались к громкой беседе между покровителем знаменитого гладиатора и любимцем императора. Не зашел ли Ферорас слишком далеко? Не бросил ли он своими словами вызов самому императору?

Увидев появившийся на лицах окружающих испуг, Ферорас заговорил снова:

— Я говорю вполне серьезно. Вителлий проведет следующий бой за вознаграждение в пятьсот тысяч сестерциев. И такая же сумма достанется тому, кто сумеет его победить. Именно так, клянусь своей правой рукой!

Гости одобрительно захлопали, восклицая:

— Слава Ферорасу! Слава Вителлию!

Лишь один из них молчал, угрюмо глядя перед собой. Те, кто стоял рядом с ним, видели, как пульсирует жилка на его виске. Это был Лентул, руководитель императорской школы гладиаторов.

— Что ты так задумался, дорогой Лентул? — крикнул ему через головы гостей Ферорас. — Я же знаю, что у тебя не найдется равноценного противника Вителлию.

— Это еще надо проверить, — возразил Лентул. — Все мы знаем, где начинал Вителлий свою карьеру. Многие из моих гладиаторов помнят еще, как твой подопечный еле живой покидал Тропу танцующих кукол.

Ферорас кивнул.

— Это вовсе не тайна, Лентул. Вителлий начинал с малого. Он рискнул своими правами римского гражданина, добровольно став гладиатором. Но сегодня он величайший боец Рима. Назови мне того, кто способен побить его, и уже завтра этот человек получит шанс стать богачом. Ну, Лентул, я слушаю тебя.

Взгляд Лентула был направлен куда-то вдаль. Он чувствовал, что Ферорас стремится унизить его. Уровень подготовки гладиаторов в школе Лентула был, разумеется, не хуже, чем во времена императора Клавдия, но симпатии зрителей были на стороне Вителлия. Он был любимцем толпы, выходцем из ее рядов, ее идолом. Соперник Вителлия с самого начала получал настроенных против себя зрителей. А победить любимца публики было практически невозможно, потому что, даже если он явно проигрывал бой, вверх поднимались десятки тысяч больших пальцев — решение, противиться которому не рискнул бы даже император. Помочь мог только случай. Вителлий должен быть убит прежде, чем зрители поймут, что, собственно, произошло.

— По твоим словам, Вителлий владеет всеми видами боя, и твое предложение относится к каждому из них! — прозвучал голос Аррунтия Стеллы, главного распорядителя устраиваемых Нероном игр.

— Разумеется, — ответил Ферорас.

— Относится ли это и к тем видам боя, в которых Вителлий на арене до сих пор еще не выступал?

— Он владеет всем, что должен знать гладиатор!

— Стало быть, он готов выступить и в кулачном бою?

Никто не заметил, как вздрогнул Вителлий, когда Ферорас ответил:

— Да, и в кулачном бою!

Да, Вителлий не раз упражнялся в схватках, где удары наносились обмотанными кожаными ремнями кулаками, но не однажды Пугнакс, удары которого были слишком мощными и безжалостными, избивал его при этом до бесчувствия. Если бы не защитные шлемы, Пугнакс прикончил бы Вителлия еще в учебном бою. Вителлий боялся этого вида боя прежде всего потому, что симпатии зрителей не играли тут совершенно никакой роли. Один лишь сокрушительный удар в нужное место, и он расстанется с жизнью.

— Да будет так! — воскликнул императорский чиновник. — На ближайших играх Вителлий встретится в кулачном бою с достойным противником. Мегаленские игры уже прошли, но для игр Аполлона, которые состоятся в июле, соперники, встречающиеся в главном бою, еще не назначены. Решено, стало быть!

— Да будет так! — Ферорас протянул Аррунтию Стелле руку.

Вителлий растерянно смотрел на них. Блеск в глазах, с которым он вошел в атриум, сменился неуверенным, уклончивым взглядом. Поппея, все еще стоявшая рядом с гладиатором, сразу же заметила его неуверенность.

— Кулачный бой — не самая сильная твоя сторона? — спросила она так тихо, что никто, кроме Вителлия, не смог ее расслышать.

Вителлий пожал плечами, постаравшись изобразить на лице улыбку. Поппея украдкой тронула его за руку:

— Ты не должен бояться этого боя. Я думаю, что смогу помочь тебе.

Гладиатор, однако, успел уже взять себя в руки. Гнев блеснул в его глазах. Он сжал левую руку в кулак и, взмахнув им, проговорил, чуть повысив голос:

— Благодарю тебя, Поппея, за предложенную помощь, но я в ней не нуждаюсь. Я полагаюсь вот на этот кулак. Он — и только он — решит исход боя!

— Прости, если чем-то обидела тебя, — сказала Поппея. — Знай только, что я на твоей стороне и что император стремится угадать каждое мое желание. Я полагаю, что Ферорас готов на все, лишь бы повысить цену этого боя, а тем самым и свой выигрыш. Ферорас привык играть на высшие ставки, и сейчас он ставит на кон твою жизнь.

Вителлий взглянул на Поппею. В его глазах уже не было гнева.

— Тебя считают женщиной, которая в своих поступках руководствуется только разумом. Римляне шутят, что, прежде чем ответить на пожелание доброго утра, ты обдумываешь, а даст ли это тебе что-нибудь…

— Кто обращает внимание на насмешки толпы? — засмеялась Поппея. — О тебе говорят, будто ты обладаешь силой Геркулеса и холодным, как снег на горных вершинах, разумом. В действительности же ты симпатичный юноша из провинции, которому улыбнулась Фортуна и который боится лишь того, что однажды богиня счастья изменит ему.

Вителлий покраснел. Давно уже никто так неуважительно и в то же время метко не отзывался о нем.

— Или я ошибаюсь? — спросила Поппея.

— Нет, нет, — тихо ответил гладиатор. И после короткого раздумья добавил: — Спасибо, Поппея.

— За что?

— За правдивые слова! — ответил Вителлий. — Кто сегодня говорит в Риме правду?! У каждого на уме только собственная выгода. Говорят о любви, а имеют в виду похоть. Говорят о благочестии, а думают о прибыли. Больше всего следует бояться тех, кто именует себя твоими друзьями, и даже Сенека, проповедующий добродетель, делает это ради денег. Все в Риме поставлено с ног на голову. Если женщина говорит «нет», это означает «да», и чем больше у кого-то долгов, тем большим он пользуется уважением. А император, который мочится на изображения богов, все же считается божественным. О, что же это за город!

Окружающие начали уже шушукаться насчет доверительной беседы, которую, похоже, вели между собой Поппея и Вителлий. Со времени смерти Мессалины Поппея была женщиной, привлекавшей наибольшее внимание римлян, замешанной во многих скандалах и загадочной, словно сфинкс, благодаря неясным отношениям, связывавшим ее с самим императором. Похоже, что Ферорас сумел добиться эффекта, к которому так искусно стремился.

— Твои слова нравятся мне, — после короткого раздумья проговорила Поппея. — Ты говоришь совсем иначе, чем все остальные.

В это мгновение к ним подошла Мариамна и, хлопнув в ладоши, приказала рабам:

— Вина для Поппеи и Вителлия!

Она хотела избавиться от чувства ревности, с которым уже некоторое время наблюдала за этой парой. Вителлий, однако, не отрывал неподвижного взгляда от молодого человека, стоявшего рядом с одетым в пурпурную тогу сенатором. Поначалу женщина приняла этот неподвижный взгляд за признак смущения, но тут же Вителлий, не отводя взгляд от незнакомца, спросил:

— Мариамна, кто этот человек, стоящий рядом с сенатором?

— Насколько я знаю, это номенклатор сенатора Криспа.

— А его имя?

— Лишь богам ведомо, — засмеялась Мариамна. — В конце концов, это он здесь для того, чтобы называть своему господину имена других гостей.

Вителлий поставил кубок и начал прокладывать себе дорогу сквозь плотную толпу гостей. Чем ближе он подходил к сенатору и его слуге, тем резче и безжалостнее отодвигал в сторону всех, оказывавшихся на пути. Ни сенатор, ни его номенклатор не замечали приближения Вителлия. В паре шагов от них Вителлий остановился, еще раз присмотрелся к молодому человеку, а затем произнес не в полный голос, но достаточно громко, чтобы каждый в притихшем атриуме мог его услышать:

— Каата!

Медленно, внезапно почувствовав себя загнанным в ловушку, номенклатор повернулся. И без того узкогрудый, он выглядел еще более щуплым по сравнению с широкоплечим гладиатором Вителлием. Осторожно, словно обдумывая каждый шаг, гладиатор приблизился на расстояние вытянутой руки, еще раз презрительно процедил сквозь зубы: «Каата!», а затем, выкрикнув: «Где Ребекка, где?», нанес щуплому человечку сокрушительный удар в челюсть.

Описав дугу, номенклатор рухнул на один из столиков и остался лежать неподвижно среди раздавленных экзотических фруктов, перевернутых кубков и разбросанных кусков мяса. Словно исполнив неотложный долг, Вителлий повернулся и вышел из атриума в сад.

Мариамна беспомощно поглядела на Ферораса, кивнувшего головой в сторону сада, и поспешила вслед за Вителлием. Нашла его она сидящим на спине одного из дельфинов фонтана.

— Вителлий! — воскликнула она, кладя руку на плечо гладиатора. — Успокойся, Вителлий!

— Мне следовало бы убить этого сына азиатской шлюхи! — горячо проговорил Вителлий. — На его совести судьба Ребекки. Он уговорил ее выйти за него замуж, присвоил все ее сбережения и, когда Клавдий изгнал евреев из Рима, сам откупился, а девушку бросил на произвол судьбы. Почему только я не убил его!

Мариамна прижала голову Вителлия к своей груди. Проведя ладонью по его щекам, она почувствовала, что они влажны от слез.

— Я знал, — дрожащим голосом продолжал Вителлий, — что однажды встречу его, я знал это. И ничего не значит, что он сбрил бороду и что волосы у него теперь такие же короткие, как у всех римлян, — я узнал бы эту гнусную тварь даже во время сатурналий среди тысяч людей в масках.

Из дома до них доносились взволнованные голоса. Никто из гостей не знал первопричины случившегося, и теперь все гадали, какие счеты свел с номенклатором Вителлий. Рабы унесли все еще не пришедшего в себя Каату. Мариамна, взяв обеими руками голову Вителлия и приблизив ее почти вплотную к своему лицу, взволнованно заговорила:

— Тебе известно, Вителлий, что ты значишь для меня. Ты знаешь, как я тоскую по тебе и по твоим объятиям. Я никогда ни на что не претендовала, мне всегда было довольно того, что я получала от тебя. Но я давно уже почувствовала, что думаешь ты только об одном. Для тебя ничего не значит очередная победа на арене, напротив, мне часто кажется, что ты ищешь смерти, потому что в мыслях у тебя только эта девушка.

— Судьба приговорила меня к жизни, — с горечью проговорил Вителлий, — но жизнь эта ничего для меня не значит.

— И как раз в этом секрет твоих побед. Цепляйся ты за жизнь, как цепляется за доску потерпевший кораблекрушение, ты давно бы уже погиб.

Вителлий взглянул на Мариамну.

— Я найду Ребекку. Я буду искать ее, даже если для этого надо будет пересечь все пустыни Азии.

— Сделай это, — печально проговорила Мариамна, — потому что иначе не будет мира в твоей душе.

Освободившись из объятий Мариамны, Вителлий вскочил на ноги.

— След Ребекки теряется в Греции. Корабль, увозивший ее, причалил в Кирре.

— На парусах от Брундизия до Греции три дня ходу. Весна в Греции — чудесное время года. Отправляйся завтра же утром, и ты успеешь вернуться вовремя, чтобы подготовиться к играм Аполлона.

Вителлий молча обнял Мариамну и исчез. Когда хозяйка дома вернулась в атриум, гости успели уже забыть о происшествии. Просто один из многочисленных скандалов, до первопричин которых рано еще докапываться.

— Старое соперничество, — успокоила хозяйка гостей, — ничего существенного.

Она почувствовала беспокойство, увидев, что ее муж и Аррунтий Стелла, стоя за одной из колонн и склонив друг к другу головы, о чем-то тихо разговаривают. Ничего хорошего это означать не могло.

Мариамна кивком подозвала одну из своих служанок.

— Попытайся услышать, о чем они разговаривают!

Служанка кивнула и поспешно начала расставлять посуду на ближайшем к колонне столике. Когда Ферорас и Аррунтий опустили друг другу руки на плечо, а затем разошлись, рабыня вернулась к хозяйке.

— Госпожа, — озадаченно проговорила она, — если я правильно поняла слова Ферораса, он вовсе не хочет, чтобы Вителлий победил в ближайшем бою. Во всяком случае, он предложил императорскому чиновнику миллион сестерциев, если тот найдет кулачного бойца, способного побить Вителлия. Ферорас сказал, что время Вителлия уже миновало.

Мариамна боролась со слезами. На какое-то мгновение она закрыла лицо руками, но тут же вновь овладела собой.

— О божественная Изида, вершительница судеб, — тихонько взмолилась она, — ты должна мне помочь!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Когда после трехдневного плавания мореходы стали убирать паруса, на берег Коринфского залива уже опускалась с вершины Парнаса приятная прохлада. Вечернее солнце золотило крутые скалы на горизонте, казавшиеся волшебными кулисами, перед которыми раскинулось спокойное море. Пассажиры молча стояли на палубе, разглядывая приближавшийся пейзаж. Портовый городок Кирра был со всех сторон окружен серебристо поблескивавшими рощами оливковых деревьев, и по мере приближения судна к берегу все громче слышалось пронзительное стрекотание миллионов цикад, провожавших своим пением уходящий день.

Вителлия сопровождали его рабы Пиктор и Минуций, из которых сейчас наибольшую ценность представлял первый из них, владевший греческим языком. На узком молу гавани собралась, как и всегда при прибытии судна, возбужденная толпа. Гавань была источником благосостояния жителей Кирры. Кормила их не столько торговля, сколько тот факт, что здесь останавливались пилигримы, направлявшиеся в Дельфы, чтобы получить от знаменитого во всем мире оракула ответы на волновавшие их вопросы. Вителлий был единственным, целью путешествия которого был не храм Аполлона в Дельфах, а сама Кирра, где, по словам Ферораса, терялся след Ребекки.

— Что кричат эти горлопаны? — спросил Вителлий у Пиктора, показывая на кучку неряшливо одетых людей, которые, что-то выкрикивая, суматошно бегали по молу.

Пиктор рассмеялся.

— Одни предлагают дешевый ночлег, другие готовы уступить за плату свое место в очереди к оракулу. Не каждый прибывший сюда может сразу же задать вопрос пифии. Тем, кто не хочет платить, приходится иногда ждать и по четыре недели.

Вителлий со своими рабами поселился в лучшей из гостиниц Кирры, приглянувшейся ему уже тем, что над ее входом можно было прочесть по-гречески и по-латыни: «Добро пожаловать каждому, кто приносит мне прибыль». Он позволил рабыне смыть морскую соль со своего тела и провел всю ночь в блаженном сне.

Проснулся Вителлий от громких криков, с первыми же лучами солнца зазвучавших перед гостиницей. Погонщики мулов и ослов предлагали свои услуги желающим подняться по крутой тропе, ведущей в Дельфы. В считаные минуты сонный портовый городок превратился в бурлящий котел. Возбужденные, говорящие на самых разных языках римляне, азиаты, африканцы и местные жители выбегали из домов и отправлялись в нелегкий путь от прибрежной равнины к вершинам Парнаса, окрашенным в розовый цвет утренней зарей. Там, скрытый в одном из ущелий, находился храм Аполлона Дельфийского с его прославленным оракулом.

Посольства от владык далеких стран искали здесь совета в вопросах войны и мира, богатые торговцы задавали пифии вопросы касательно своих многомиллионных проектов, а женихов с Сицилии или берегов Малой Азии интересовал один-единственный вопрос: «Правильный ли я сделал выбор?»

Поток людей, жаждущих услышать ответ на мучающие их вопросы позволил разбогатеть портовому городку в Коринфском заливе, а самим Дельфам принес неслыханные богатства, складывавшиеся из платы за вход в храм и благодарственных приношений. В Дельфах охотно показывали посуду и статуи из чистого золота, поскольку они служили наглядным свидетельством надежности сделанных оракулом предсказаний. С тех пор как римляне превратили Грецию в одну из своих провинций, разграбив при этом значительную часть сокровищ Дельф, посетители из Рима здесь не особо приветствовались. Их просто вынуждены были терпеть за неимением другого выхода.

Вителлия мало интересовал дельфийский оракул. С самого утра гладиатор отправился в гавань, чтобы разыскать ее начальника. Разговор, переводчиком которого служил Пиктор, оказался утомительным и долгим — как-никак, римлян интересовали события почти десятилетней давности. Судно под названием «Эудора» никогда не заходило в гавань Кирры, заявил начальник порта, просмотрев свои книги. Случись такое, он наверняка знал бы об этом. Ему ничего не известно ни о каких кораблях с евреями на борту. Лишь получив от Вителлия несколько ауреев с изображением императора, начальник стал разговорчивее.

— Вообще-то говоря, — сказал он, — я припоминаю, что однажды сюда зашли два римских судна, перевозившие беженцев. Записей об их заходе в порт сделано, однако, не было. Корабли эти были приобретены судовладельцем Аристофаном. Сейчас эти суда ходят под другими названиями…

— А где я могу найти этого Аристофана? — продолжал допытываться Вителлий.

— Вон та белая вилла на окраине городка как раз и принадлежит ему.

Поблагодарив, Вителлий в сопровождении обоих своих рабов направился к судовладельцу. Аристофан сразу же заявил, что понятия не имеет ни о каких кораблях с беженцами и вообще не имеет к этому делу никакого отношения.

— Вы можете полностью доверять мне. Я друг Ферораса и участвовал тогда в разработке всей операции, — солгал Вителлий.

Имя Ферораса возымело прямо-таки чудесное действие. Грек немедленно заговорил по-латыни и припомнил все до мельчайших подробностей.

— «Эудора»? Нет, ни одно из тех двух суден, которые перешли ко мне, так не называлось. Одно из них именовалось «Лета», а другое «Ферония». Но почему, собственно говоря, вас это интересует? Должен же быть для этого какой-то повод!

— Разумеется! — ответил Вителлий. — Меня интересуют вовсе не сами эти суда. Я разыскиваю девушку, которая была на борту одного из них, девушку по имени Ребекка.

Аристофан недоверчиво взглянул на гостя.

— Списки пассажиров были уничтожены, беглецы сошли на берег и дальше уже должны были полагаться на собственные силы. Большинство из них осели в Коринфе. При храме Афродиты ты и сейчас найдешь немало еврейских девушек-проституток.

Вителлию почудилось, что железные тиски сжали ему горло, мешая дышать. Ребекка — проститутка? Возможно ли такое? Впрочем, корабль, на котором отплыла Ребекка, назывался «Эудора», а не так, как вошедшие тогда в гавань Кирры суда.

— Ты лично заинтересован в том, чтобы найти эту девушку? — поинтересовался Аристофан.

— Да, — ответил Вителлий. — Я должен найти Ребекку.

Грек ненадолго задумался, а потом проговорил:

— Если хочешь, можешь вместе со мною отплыть в Коринф. Возможно, я смогу тебе чем-то помочь…

Коринф, главный город римской провинции Ахейа, пользовался репутацией средоточия всех пороков. Хотя он и был расположен в самом центре страны, трудно было назвать его греческим. В свое время римский полководец Люций Муммий, преодолев отчаянное сопротивление, взял штурмом старый Коринф и разрушил его до основания. Население было либо перебито, либо продано в рабство. Сто лет город лежал в развалинах, пока Гай Юлий Цезарь не восстановил его, заселив вольноотпущенниками и римскими ветеранами. С тех пор Коринф превратился в плавильный котел всех народов и рас, населявших Римскую империю. Значительных размеров достигла и здешняя еврейская община.

— Иудейский проповедник по имени Павел заворожил своими речами добрую половину Коринфа, — шагая рядом с Вителлием по рыночной площади, рассказывал Аристофан. — Он был блестящим оратором и воспитал многочисленных приверженцев веры в единого Бога.

— Не о секте ли, именующей себя христианами, идет речь? — поинтересовался Вителлий.

— Ты слыхал о ней?

— Да, среди римских низов она имеет немало приверженцев.

— Говорят, что этот Павел был взят под стражу в Палестине за подстрекательство к бунту, но, будучи римским гражданином, потребовал, чтобы его дело разбиралось в Риме.

— Неплохой ход, — признал Вителлий. — Похоже, он знает, как медленно мелют жернова правосудия в Риме. Зачастую проходят годы до начала процесса, и к тому времени уже не удается отыскать свидетелей обвинения.

— Здесь проходят наши процессы, — сказал Аристофан, показав в сторону длинной цепочки магазинов и складов.

Окруженное белыми мраморными колоннами здание суда замыкало просторную площадь. Колонны эти и позолоченные статуи, возвышаясь над площадью, свидетельствовали о процветании провинциальной столицы. На чужеземцев магазины и портики административных зданий, расположившихся на двух террасах дальше к югу от площади, неизменно производили немалое впечатление.

Грек и римлянин, его спутник, добрались наконец до именовавшегося Акрокоринфом верхнего города, где находился легендарный храм Афродиты.

— Быть может, — сказал Аристофан, — девушку, которую ты ищешь, мы найдем среди гиеродул. — Заметив вопросительное выражение, появившееся на лице римлянина, грек объяснил: — Гиеродулы — это женщины, большей частью рабыни, посвятившие себя служению богине любви. Это означает, что они дарят свою любовь посетителям храма — за деньги, разумеется. Все доходы идут святилищу.

Вителлию не хотелось верить в то, что Ребекка стала проституткой, пусть даже и храмовой.

— Культ Изиды в Риме, — проговорил он, лишь бы что-то сказать, — тоже знает храмовую проституцию. Но ею у нас занимаются не рабыни, а выразившие такое желание аристократки, на которых нагоняет скуку будничная жизнь в замужестве. И много гиеродул при храме Афродиты?

— Около тысячи.

Храм Афродиты был красивой постройкой из белого и розового мрамора. Соединенные колоннадами павильоны окружали собственно святыню, в которой стояла изготовленная из золота и слоновой кости статуя Афродиты. Доступ туда имели только жрецы. Увидев в приемном зале двух мужчин, бритоголовый жрец сделал приглашающий жест. Ясно было, что мужчин этих привело сюда не желание предаться благочестивой молитве, а потому жрец, получив от каждого по серебряному оболу, жестом пригласил их следовать за ним. Дорога к блаженству вела через лабиринт подземных переходов с выходившими в них бесчисленными дверьми к залитой приятным светом комнате с множеством небольших окошек. Белые шелковые занавески позволяли предположить, что окошки эти выходят не наружу, а в какие-то другие помещения.

Жрец отодвинул одну из занавесок, и глазам присутствующих предстала идиллическая сцена. У Вителлия быстрее забилось сердце. Обнаженные и полуобнаженные девушки возлежали на белых с голубым подушках. Одни спали, другие потягивались, демонстрируя зрителям свои безупречные формы. Какая-то девушка, которой вряд ли было больше четырнадцати лет, облизывала кончиком языка роскошную грудь своей несколько постарше, но столь же красивой соседки.

Жрец взглянул на посетителей. Они покачали головой, и он подошел к следующему окошку. Та же самая сцена — девушки, одна стройнее и соблазнительнее другой.

— Спроси, нет ли среди здешних девушек Ребекки, — попросил грека Вителлий.

— Ребекки? — переспросил жрец. На несколько мгновений он задумался, а затем подошел к одному из окошек, отодвинул занавеску и позвал: — Ребекка!

Через мгновение перед ними появилась темноволосая женщина, придерживавшая на груди бледно-зеленую накидку. Глядя на красавицу, Вителлий и сам не знал, радоваться ему или печалиться. Как бы то ни было, его Ребеккой эта женщина не была!

— Спроси, нет ли у них другой Ребекки.

Услышав переведенный Аристофаном вопрос, жрец вновь задумался, а затем приложил палец к губам и поманил посетителей за собой. Они снова вернулись в подземный переход и остановились перед одной из дверей, которые еще прежде привлекли внимание римлянина.

Жрец осторожно приложил ухо к двери, из-за которой донесся вдруг страстный стон. Мысль о том, что сейчас он увидит Ребекку в объятиях другого мужчины, заставила Вителлия содрогнуться. Римлянин прикусил губу и сжал кулаки, глядя, как жрец осторожно приоткрывает дверь. Заглянув внутрь, Вителлий облегченно вздохнул:

— Нет, слава богам, это не та Ребекка, которую я ищу!

Покинув храм, Аристофан и римлянин обошли весь еврейский квартал Коринфа. Повсюду они спрашивали, не знает ли кто-нибудь девушку по имени Ребекка, отец которой был римским гладиатором, и всюду им в ответ только пожимали плечами. Под конец грек безнадежным голосом проговорил:

— То, чем мы занимаемся, — это поиски одной какой-то гальки на целом морском побережье. В Коринфе сто тысяч жителей, приехавших сюда со всех концов света и часто лишь на короткое время. Как отыскать здесь Ребекку? Быть может, она давно уже вернулась к себе на родину, в Палестину.

— Ее родина не Палестина, — возразил Вителлий. — Ребекка родилась в Риме, родом из Иудеи были только ее родители.

— Тогда, возможно, она давно вернулась в Рим и живет там под другим именем.

— В это я не верю. Она нашла бы меня. Мое имя знает в Риме каждый ребенок.

— А что, если у нее есть причины скрывать от тебя свое возвращение? Она могла давно выйти замуж за римлянина и стать счастливой матерью нескольких детей. Но Ребекка могла и погибнуть. Кто может это знать?

— Да, это так, — уныло ответил Вителлий.

Аристофан неожиданно схватил римлянина за руку.

— Оракул! Почему бы тебе не обратиться к дельфийскому оракулу?

— До сих пор я не слишком-то полагался на изречения пифии, — сказал Вителлий. — Однако в таком безвыходном положении оракул остается, пожалуй, нашей последней надеждой.

— Мы сегодня же отплывем в Кирру, — сказал Аристофан. — Прорицать, перед тем как ворота оракула закроются на целых четыре недели, пифия будет только завтра. Отправимся в путь, у нас еще есть время.

Рабам приходилось прилагать все силы, чтобы пробиться сквозь толпу.

— Дорогу судовладельцу Аристофану и римскому гладиатору Вителлию!

Пиктор и Минуций подкрепляли эти выкрики пинками и ударами кулаков. Точно так же продвигались вперед и седобородые вожди в пышных одеяниях, паланкины которых несли на плечах дюжие рабы. Каждый стремился опередить остальных, потому что с заходом солнца оракул умолкал. Тем, кто не успел задать свой вопрос, придется ждать четыре недели, пока пифия начнет прорицать снова.

Целители-чудотворцы и просто проходимцы расхваливали свои амулеты, а прорицатели и толкователи снов во всеуслышание заявляли, что их предсказания не менее удачны и верны, чем прорицания пифии. Многие из толпы, полные надежды, сомневающиеся или погруженные в печаль, поверив в это или убедившись в безнадежности попыток пробиться внутрь храма, доверялись шарлатанам.

Разносчики продавали свинцовые и восковые таблички, а писцы готовы были за небольшую плату записать на них по-гречески вопросы, предлагаемые оракулу. Вителлий приобрел восковую, величиной с ладонь, табличку, протянул ее Пиктору и продиктовал свою просьбу: «Скажи мне, пифия, где найду я Ребекку, владеющую моим сердцем, и увижу ли ее когда-нибудь вообще».

Вителлий и Аристофан вышли в проход, под острым углом сворачивавший в сторону храма Аполлона. Римлянин поднял глаза и изумился — весь крутой склон был покрыт расположенными в виде террас статуями, памятниками и хранилищами сокровищ.

— Все это дары Аполлону за правильно предсказанное будущее! — Аристофан указал на постройки, похожие на небольшие храмы. — Это сокровищницы, в которых хранятся драгоценности и золото, принесенные в дар различными племенами и народами. В той, что по левую руку, хранятся дары Тарента, рядом сокровищница Сикиона, а еще дальше — Фив, Сиракуз, Афин и Коринфа. Все они доверху заполнены драгоценностями!

— И все это в благодарность за исполнившиеся предсказания?

— Конечно! — ответил Аристофан. — Поверь мне, здесь ты находишься в прекрасном обществе. Большинство посетителей прибывает сюда из Рима — от простых торговцев до членов императорского семейства. Императоры и короли — с давних пор самые частые и самые щедрые посетители пифии. Крез, владыка Лидии, шагу не делал, не посоветовавшись предварительно с дельфийским оракулом. Он даже пробовал устроить пифии ловушку, отправив семь посланцев с одним и тем же вопросом к семи различным оракулам. Он получил семь различных ответов, но лишь один из них оказался верным — тот, что был получен из Дельф. После этого Крез осыпал здешний храм дарами.

— Да поможет Аполлон и мне, — проговорил изумленный Вителлий.

На жертвеннике перед храмом пылал огонь, от которого распространялся неприятный запах горелого мяса.

— Это сжигается жертвенное животное. Оракул открыт, — объяснил римлянину Аристофан.

Служители храма удерживали кричащую и толкающуюся толпу. Медальон, показанный Аристофаном, открыл ему и Вителлию доступ в первый ряд.

— Без промантеи, знака, говорящего о том, что вы заплатили за предсказание вперед, у нас сегодня вообще не было бы никаких шансов, — объяснил грек.

Пожилой, в белом одеянии жрец прошел вдоль ряда ожидающих. В руках у него был серебряный поднос с медовыми пряниками. Каждый из ожидающих брал предназначенный для жертвоприношения пряник и платил за него соразмерную своему состоянию цену — в большинстве случаев одну драхму. Положил на поднос монету и Вителлий. Одновременно жрец принимал таблички с приготовленными заранее вопросами. После этого Вителлия и Аристофана пропустили на верхнюю площадку храма. Здесь на белом мраморе были вырезаны несколько полей для игры, напоминающей «мельницу». Грек, уже не в первый раз бывавший здесь, извлек мешочек с камешками и предложил Вителлию выбрать цвет.

— Одним богам известно, сколько нам придется ждать, — сказал он. — Может быть, и пару часов.

Вителлий понимающе кивнул. Сосредоточиться на игре было, однако, тяжело. Полная напряженного ожидания атмосфера, шум толпы, понявшей, что попасть сегодня в храм нет уже никаких шансов, — все это выводило его из равновесия.

— Тебе вовсе не обязательно ждать меня, — сказал юноша. — Дальше я и сам сумею управиться.

Аристофан только отмахнулся.

— Я твой проксенос… сопровождающий. Проксенос должен быть у каждого, кто обращается к оракулу! Я должен буду принести жертву богине судьбы, пока ты будешь ожидать ответ оракула.

Вителлий с благоговением поглядывал на обрамленный высокими дорическими колоннами вход в храм. Над порталом чистым золотом сверкали составлявшие какие-то слова греческие буквы.

— Что означает эта надпись? — спросил римлянин.

— «Познай самого себя», — ответил грек и указал чужестранцу на другие надписи по обеим сторонам портала. — Это память о семи величайших мудрецах мира, — объяснил Аристофан. — Каждый из них, посетив дельфийский оракул, высказал какую-нибудь достопримечательную мысль.

— Кто же эти мудрецы?

— Фалес из Милета, Биас из Приены, Питтакос из Митилен, Клеобул из Линдоса, Солон из Афин, Хилон из Спарты и Периандр из Коринфа.

— Все греки, — констатировал Вителлий.

— Все греки, — повторил вслед за ним Аристофан. — Хотя вы, римляне, и поработили греков, потому что искуснее владеете мечом, в науках и искусстве вы по-прежнему остаетесь позади.

Вителлий рассмеялся. Когда пришла их очередь, Вителлия и Аристофана проводили внутрь храма. Жрец настоятельно предупредил их, что здесь они должны воздерживаться от любых нечистых помыслов. В качестве проксеноса Аристофан взял предложенный жрецом кусок мяса и опустил его в пылавший на жертвеннике огонь. Едкий дым потянулся к отверстию, через которое в сумрачное и душное помещение проникал хоть какой-то свет. Из дальних углов слышны были голоса, произносившие какие-то молитвы. Чьи это были голоса и о чем они молили, разобрать было невозможно.

Адитон, окутанное тайной место, где звучали предсказания оракула, находился в самом центре храма. Пара ступеней вела в небольшую комнату, часть которой была отделена занавесом. За этим занавесом находилась погруженная в транс пифия. Жрец провел Вителлия по лестнице и жестом приказал ему оставаться на месте. Вителлий беспомощно огляделся в поисках своего проксеноса. Однако еще прежде, чем он успел подать Аристофану знак, из-за занавеса послышался полный муки голос пифии. Он звучал глухо, невнятно и таинственно. Пифия говорила по-гречески, и Вителлий не понимал ни единого слова. Жрец, однако, записал ответ на оборотной стороне врученной ему предварительно римлянином таблички. Затем он передал табличку Аристофану. Окинув Вителлия серьезным взглядом, грек перевел:

«Ты не найдешь свою девушку на земле Ахейи. Пройдут годы, прежде чем ваши пути пересекутся вновь. Но и это не станет для тебя днем радости, потому что твоя возлюбленная будет стоять перед тобой, но ты не узнаешь ее».

Вителлий взял в руки табличку с непонятными письменами, мучительно пытаясь понять, что же означает предсказание оракула. Жрец уже вел их к выходу, когда Вителлий с болью осознал всю тяжесть услышанного приговора. Ребекка навсегда потеряна для него. Однажды ему еще предстоит встретиться с нею, но она так изменится, что он ее не узнает.

Внезапно у Вителлия возникла целая тысяча вопросов. Он повернулся, намереваясь вернуться в храм, но тяжелая дверь уже захлопнулась за жрецом. Ослепленному солнечным светом, юноше показалось, что далекая долина с бесчисленным множеством отливающих серебром оливковых деревьев расплывается, словно отражение на поверхности воды. В глазах у него стояли слезы.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Налегайте вовсю, ешьте и пейте, сколько влезет. Нам ведь предстоят трудные времена!

Такими возгласами подбадривал Ферорас гостей. Раз в год богатый ростовщик приглашал самых крупных своих должников на пир в пригородную виллу. Сейчас тут, отрыгивая и икая, возлежали одурманенные вином видные сановники и сенаторы. Никто бы не удивился, увидев на почетном месте даже самого императора. Жить в долг было признаком хорошего тона, и тот, кто долгов не имел, почитался всеми простофилей. Ростовщики, крупнейшим из которых был, несомненно, Ферорас, пользовались огромным влиянием, поскольку каждый из должников оказывался в полной от них зависимости.

Когда пир был в полном разгаре и у многих гостей голова начала уже идти кругом, Ферорас начал свою речь. Правда, заставить слушать себя оказалось не так-то легко.

— Римляне, дети мои, выслушайте меня! — несколько раз пришлось выкрикнуть ему. — Я счастлив собрать вокруг себя столько выдающихся людей и иметь возможность назвать их своими друзьями. Как вы знаете, Рим пережил уже свои лучшие времена. Походы против Британии, Германии и Армении потребовали огромных расходов. Снабжение города питанием оставляет желать лучшего, даже если император и полагает, что заплесневевшее зерно лучше выбрасывать в Тибр, чем раздавать бедным.

— Долой Нерона, долой Рыжебородого! — послышались пьяные голоса.

— По этим причинам, — продолжал Ферорас, — мне также становится все труднее собирать необходимые средства. Для того чтобы и другие имели возможность пользоваться полученными у Ферораса кредитами, я вынужден просить вас, собравшихся здесь, как в этом году, так и в дальнейшем, погашать ежегодно десятую часть причитающегося с вас долга…

Дальнейшие слова банкира были перекрыты всеобщим воплем:

— Живодер! Лихоимец! Предатель!

Одни грозили Ферорасу кулаками, другие же смотрели на него в пьяном остолбенении.

Прошло несколько минут, прежде чем страсти немного улеглись, но худшее было еще впереди. Ферорас продолжил свою речь:

— Это, дети мои, я делаю для вашего же блага. Деньги будут все дорожать, а потому и мне придется повысить ставки. Тем, кому прежде насчитывалась десятая часть, придется в будущем платить пятнадцать процентов годовых…

— Смерть кровопийце Ферорасу! — вскричали теперь должники. — Пусть удавится он своими деньгами!

В Ферораса швыряли фруктами, куриными ножками и кусками рыбы, а он лишь, широко улыбаясь, повторял:

— Но, дети мои!..

Трое мужчин за одним из дальних столов поближе сдвинули головы. В отличие от других, изливавших свой гнев в громких криках, они разговаривали тихо, поглядывая по сторонам. Эвмольп, рослый мужчина с темными кудрями и густыми мохнатыми бровями, одним глотком осушил кубок, со стуком поставил его на мраморный столик и презрительно прошипел:

— Деревья в своем саду он поливает вином, собаки его жрут из серебряных мисок, а Мариамна, жена его, лишь единожды надевает каждое из своих платьев. А кто оплачивает все это? Мы, друзья, только мы!

— Его образ жизни — истинное святотатство, — согласился Теренций Понтик, седовласый худощавый мужчина, знавший, несомненно, лучшие времена. — Разве не святотатство — повышать на целую половину процентные ставки? Да покарает его Меркурий!

— Долго придется ждать, пока Меркурий услышит тебя! — проговорил Педаний, третий из мужчин, возлежавших за этим столиком. Он был известным торговцем, поставлявшим римлянкам лучшие из тех, что были в мире, ткани. Однако все его торговое дело было создано на деньги, взятые в долг у Ферораса, так что теперь, хотя об этом никто не знал, практически принадлежало ростовщику. — Не знаю, как я буду выплачивать такие высокие проценты, я уж не говорю о возвращении самого долга, — пожаловался он. — Если я повышу на треть цену финикийских тканей, оборот сразу же снизится больше чем на половину. Мне только в Тибр остается броситься.

— На седьмом десятке лет, — угрюмо проговорил Теренций Понтик, — я пришел к выводу, что превратить сто сестерциев в двести можно лишь ценой немалого труда, но сто тысяч почти неизбежно превращаются в двести тысяч. Увы, сто тысяч я могу насчитать только долгов, и цифра эта с каждым днем становится все больше. Я тоже не вижу никакого выхода. Последние годы мои виноградники давали плохие урожаи, земли давно уже заложены…

Старик умолк, увидев приближающегося к ним Ферораса.

— О чем толкуете? — с наигранным дружелюбием спросил ростовщик. — Не иначе как браните меня?

— Господин! — с мольбой в голосе проговорил Теренций Понтик. — Я не смогу выплатить проценты по своему долгу. Отложи их взыскание до следующего урожая, иначе мне придется влезать в новые долги.

Педаний в свою очередь схватил Ферораса за руку.

— Со мной то же самое. Я хотел бы иметь возможность платить тебе даже более высокие проценты, но выплачивать хотя бы десятую часть долга выше моих сил. Если я повышу цены, многие клиенты перестанут иметь со мной дело. Конкуренты только и ждут этого. Ты разоришь меня…

Ферорас ткнул пальцем в тунику торговца.

— Если ты можешь носить туники из дорогих финикийских тканей, дела у тебя, надо понимать, идут не так уж плохо…

— Богами клянусь, — возмутился Педаний, — что же, одеваться мне, словно рабу, в грубую дерюгу? Хорошенькой это стало бы рекламой для моей торговли!

— Если хочешь знать мое мнение, то именно так тебе и следовало бы поступить. Те, у кого плохо идут дела, должны ограничивать свои расходы. Это относится и к торговцам. Я желаю всем вам только добра. Я вовсе не хочу, чтобы долги сожрали вас. Многие из вас и без того стремятся только выплачивать проценты. Они надеются, что смерть освободит их от долга, оставив ни с чем кредиторов.

— Прояви великодушие, — взмолился Теренций, — ведь состояние твое так велико, что наши долги — лишь капля в море твоего богатства.

— Довольно болтовни! — перебил старика Ферорас. — Если я сделаю для тебя исключение, придет Педаний и спросит, почему оно сделано для тебя, а не для него. Каждый расскажет об этом другим, у каждого найдутся свои основания. Нет, никаких исключений не будет. С каждого, кто не заплатит вовремя, я шкуру спущу. С тебя, Теренций, и с тебя, Педаний, и с тебя тоже, Эвмольп!

С этими словами ростовщик повернулся и отошел от них.

Эвмольп сжал кулаки.

— Повстречайся он мне ночью где-нибудь на Форуме, недолго бы ему осталось жить.

— Ночью на Форуме Ферораса ты не встретишь, — махнул рукой Теренций, — а если и встретишь, то только в сопровождении целой своры рабов и телохранителей. В этом-то между вами и разница. Ферорас знает, что у него немало врагов, готовых помочь ему расстаться с жизнью.

— Ферорас намерен разорить всех нас, — продолжил через мгновенье Теренций. Пот стекал у него по лбу, и он вытер его рукой. — Моей жизни приходит конец. На старости лет лишиться всего, что у меня есть, — такого позора я не смогу выдержать. Прежде я покончу с Ферорасом.

— Не будь безрассуден, старик, — возразил Эвмольп. — Этот живодер не стоит того, чтобы пачкать руки в крови. На Бычьем Форуме слоняются сотни людей, готовых за сотню сестерциев убить кого угодно, а затем навсегда исчезнуть из города.

Педаний покачал головой.

— Незнакомцу никогда не удастся приблизиться к Ферорасу. Оглянись вокруг. Каждая дверь охраняется, а дружески беседующие между собой в каждом углу мужчины — отнюдь не гости, а его телохранители. Нет, к Ферорасу подойти может лишь тот, кто считается своим в его доме, один из его рабов. У Ферораса их четыреста. Уверен, что среди них есть и такие, которые не питают к своему хозяину добрых чувств.

— Но как их найти, не навлекая на себя подозрений?

— Нет ничего проще! Каждый господин время от времени велит отхлестать кого-нибудь из рабов — чтобы другим была наука. Для этого достаточно бывает малейшего предлога. Ну, а тот, кого на глазах у всех выпороли только за то, что он разбил какую-нибудь плошку или что-то не так сказал, будет от всей души ненавидеть своего господина.

Педаний жестом подозвал одного из стоявших у дверей рабов.

— Послушай, Ферорас и с вами так же строг, как со своими должниками?

— Ферорас строг, но справедлив, — уклончиво ответил раб.

— Неужто никому из вас не приходилось получать плетей?

— Ну, совсем недавно цирюльнику Марцеллу пришлось познакомиться с ними.

— Цирюльнику Марцеллу, говоришь?

— Да, господин. При бритье он поцарапал Ферорасу подбородок и был наказан за невнимательность.

— Так, так… — протянул Педаний и отпустил раба. — Видите? — проговорил он, обращаясь к собеседникам. — Думаю, цирюльник Марцелл не слишком-то хорошо относится к своему господину Ферорасу. Полагаю, что среди четырехсот рабов он не один такой.

Теренций Понтик настороженно огляделся по сторонам, а затем протянул руку Педанию и Эвмольпу.

— Давайте сложим вместе собранные на уплату процентов деньги. Их должно хватить для того, чтобы Марцелл или кто-то другой из рабов поняли, до чего же они ненавидят своего господина.

Вернувшись в Рим, Вителлий обнаружил записку, в которой Мариамна просила его срочно встретиться и поговорить с нею. Он не успел еще отправиться к ней, как она сама появилась в его доме.

— Любимый мой, — упала она на грудь Вителлию, — как мне не хватало тебя, как я тосковала по тебе. Удачно ли прошло твое плавание?

Вителлий поцеловал Марианну в лоб.

— Да, если речь идет о самом плавании, и нет, если иметь в виду его цель. Я так и не нашел того, что искал…

— Но разве этого нельзя было предвидеть заранее? Не слишком ли многого ты требуешь от Мойр, богинь судьбы?

Вителлий кивнул.

— Эта поездка разрушила все мои надежды. Я задал вопрос дельфийскому оракулу. От полученного ответа у меня слезы навернулись на глаза.

— Что же предсказала тебе пифия?

— Ребекка, судя по словам пифии, никогда не была в Греции. Она живет в какой-то далекой стране. Я еще встречусь с ней однажды, но не узнаю ее.

Мариамна молчала. Взяв руку гладиатора, она поднесла ее к губам и нежно поцеловала кончики его пальцев. Вителлий неподвижно, словно ничего не замечая, смотрел перед собой. Вернулся к действительности он только после того, как Мариамна заговорила вновь.

— В твое отсутствие я была очень обеспокоена твоей судьбой. Я долго думала, надо ли вообще говорить тебе об этом. Лишь помолившись Юпитеру Капитолийскому и Изиде, я пришла к выводу, что обязана все-таки предупредить тебя.

— Какой тайной ты хочешь поделиться? — спросил Вителлий. — Ты так взволнована, что дрожишь всем телом.

— Дрожу, потому что боюсь за твою жизнь, любимый!

— Завтра я начну готовиться к предстоящему бою. Я буду сражаться и сумею одержать победу. Почему же ты так беспокоишься обо мне?

— Вителлий, — полным тревоги голосом заговорила Мариамна, — до сих пор ты всегда сотрудничал с Ферорасом. Ферорас хотел, чтобы ты побеждал, и ты одерживал победы. Теперь, однако, Ферорас против тебя. Он хочет, чтобы следующий бой ты проиграл, и сделает все, чтобы добиться этого.

— Но это же какая-то бессмыслица, — возразил Вителлий. — Разве ты не слыхала, что ему придется заплатить пятьсот тысяч сестерциев тому, кто сумеет победить меня?

— Он готов заплатить и намного больше — моя служанка слышала это собственными ушами. Он предложил Аррунтию Стелле, императорскому распорядителю игр, целый миллион, если тот найдет противника, способного прикончить тебя на арене.

Вителлий отшатнулся. Кровь застучала у него в висках.

— Но почему, — спросил он, — почему, ради всех богов, Ферорас превратился в моего врага?

— У него для этого две причины. Он мог откуда-то узнать о наших отношениях. Не то чтобы он был так уж ревнив, но задеть его мужское тщеславие это могло. Он ведь не хочет, чтобы в Риме о нем говорили с сочувствием и жалостью. Решающее, однако, значение имеет то, что ты узнал о его афере с императорским флотом. С тех пор он боится тебя. Устранить тебя он мог бы без труда, но его пугает твоя популярность. Ведь даже матери дают теперь сыновьям твое имя. Такой человек не может просто взять и исчезнуть. Наемный убийца предстал бы перед судом, а это связано для Ферораса со слишком большим риском. Нет, он хочет, чтобы в следующем бою ты был убит прямо на глазах у зрителей. Вителлий, сама мысль об этом доводит меня до безумия.

— Прежде чем до этого дойдет, меня еще надо победить.

— Тебе навяжут нечестный бой с неравным противником.

— Тогда я и впрямь погиб.

— Нет, Вителлий, я решила спасти тебя. Даже ценой своей жизни.

— Я не вижу никакого выхода, — безнадежно проговорил Вителлий.

— Выход только один, — ответила Мариамна. — Ферорас не должен дожить до твоего следующего боя.

— Мариамна! — в ужасе воскликнул Вителлий. — Понимаешь ли ты, что говоришь?

— Я давно уже все обдумала. Мне нелегко это далось, но Ферорас уже почти тридцать лет обращается со мной, как с домашним животным. Любимым, разумеется, животным, которое он может при случае погладить и которое ни в чем не должно терпеть недостатка. Как человека, как партнера он никогда меня не признавал. Он заплатил за меня, следовательно, приобрел в собственность. Любовь? Для Ферораса это непонятное слово, пустая растрата чувств, не приносящая прибыли. Ферорас никогда не любил меня, он лишь обладал мною.

— Бедная Мариамна, — беспомощно проговорил Вителлий и, нежно погладив ее по волосам, повторил: — Бедная Мариамна!

— Вителлий, — тихо сказала Мариамна, у которой по щекам текли слезы бессильного гнева, — я должна открыть тебе тайну, о которой не знает и сам Ферорас. Тертулла не его дочь…

Вителлий поднял глаза, вопросительно глядя на Мариамну.

После долгого молчания она проговорила:

— Имя отца Тертуллы — Фабий.

— Секретарь Ферораса?

— Секретарь Ферораса. Женщина, запертая мужем в позолоченной клетке, рада любой возможности хоть на минуту почувствовать себя свободной. Никто, кроме тебя, однако, не знает об этом.

— Глафира! — хлопнул в ладоши Вителлий, вызывая рабыню. — Принеси кувшин фалернского и проследи, чтобы никто не мешал нам!

Поклонившись, Глафира вышла.

Тихим шепотом, чтобы никто не мог их услышать, Мариамна продолжала:

— Поллио Юлий, префект преторианской когорты императора, многим обязан мне, а как раз у него под стражей содержится Локуста, знаменитая отравительница. Говорят, император упрятал ее в темницу, чтобы заткнуть ей рот. По слухам, она была причастна к убийству императора Клавдия и Британника, сводного брата Нерона. Поллио разрешил мне посетить отравительницу. Это пожилая унылая женщина с падающими на лицо прядями волос…

— Для яда Ферорас недоступен, — перебил Вителлий. — Ты ведь и сама знаешь, что он не съест ни кусочка, не выпьет ни капли, прежде чем раб не попробует их.

— Ты думаешь, у Клавдия не было таких рабов? И тем не менее он умер от яда, потому что Халотус, пробовавший блюда, и Ксенофон, личный врач императора, были заодно с Агриппиной. Халотус посыпал грибы ядом уже после того, как сам попробовал их, а Ксенофон, делая вид, что хочет вызвать рвоту, щекотал у императора в горле отравленным пером. Средства и способы всегда найдутся.

— Но что же задумала сделать ты?

— Я подам Ферорасу яблоко, от которого и сама откушу кусочек. Одна половинка яблока будет пропитана смертельным ядом, а другая безвредна.

— Меня в холодный пот бросает при одной мысли об этом, — сказал Вителлий. — Выкинь из головы такие мысли. Лучше уж я буду сражаться.

— В таком случае не думай об этом больше, — ответила Мариамна. — Забудь все, о чем я тебе говорила.

День был удушливо жарким. От невыносимой жары римляне страдали уже не первую неделю. Немногочисленная в миллионном городе зелень стала рыжеватой от осевшей на ней пыли. Драгоценная питьевая вода, текущая в Рим по акведукам, сооруженным поверх крыш домов, грозила иссякнуть. Вина за это лежит на императоре, полагали римляне. Ведь он совершил непростительный грех, искупавшись в одном из ведущих в город и считавшихся священными акведуков. На Капитолии жрецы приносили искупительные жертвы Юпитеру, отправляя на заклание козлят и барашков, но отец всех богов, судя по всему, не желал принять их. Вместо того чтобы подняться к небу, угольно-черный дым растекался по Капитолию, облаком окутывая золото жертвенника и белый мрамор статуй, заставляя слезиться глаза участников церемонии.

— Небо посылает нам знаки близящегося несчастья, — вещал жрец-прорицатель. Роясь окровавленными пальцами во внутренностях жертвенного животного, он выкрикивал: — О Юпитер Светодающий, смилуйся над своим народом!

Жрецы вполголоса бормотали молитвы, и, словно услышав их мольбы, отец богов подал знак. Зловеще черные тучи надвинулись на город. Люди испуганно разбегались по домам в ожидании живительной грозы.

Верховный жрец воздел руки к небу.

— О великий Юпитер, прими благосклонно эту жертву и пошли нам долгожданный дождь!

В то же мгновение сверкнувшая из туч молния ударила в стоявший перед храмом жертвенник. На мгновение он засиял, словно охваченный пламенем. Оглушительный удар грома поверг наземь жреца и разбросал в стороны жертвенных животных, а затем воцарилась противоестественная тишина. Только когда крупные капли дождя застучали по разогретой пыльной брусчатке, жрецы отважились подняться. Растерянные и смущенные, они понесли в храм все еще не пришедшего в себя верховного жреца. А затем словно разверзлась преисподняя.

Из темных туч на землю хлынули потоки дождя. Вспышки молний, словно языки пламени, освещали город, секундой позже вновь погружавшийся в непроглядную тьму. Рим, неделями страдавший от засухи, теперь, казалось, утопал в воде, за считаные минуты залившей улицы. Молнии ударяли в дома. Многочисленные будочки торговцев, окружавшие Большой цирк, были перевернуты или унесены потоками с Авентинского холма. Их владельцы рвали на себе волосы и со стенаниями бродили в воде, грозя небу кулаками.

— О боги Рима, и это благодарность за мои молитвы? — восклицал один из них, а другой вопил, обращаясь к громыхающему небу: — Проклинаю тебя, Юпитер, мечущий в нас свои молнии! Ты всегда метишь только в нас, бедняков!

С берега реки со скоростью ветра начало распространяться известие: «Тибр горит! Тибр горит!»

Что бы это могло означать? Даже в городе, где чуть ли не ежедневно случались какие-нибудь катастрофы, где пожары и обрушившиеся дома были отнюдь не редкостью, клич «Тибр горит!» не мог не вызвать любопытства. Не обращая внимания на непогоду, сверкающие молнии и рушащиеся дома, люди, зачастую не успев даже одеться, спешили к Тибру. С Бычьего Форума открывался весь масштаб необычной катастрофы. У островка, на котором сходились мосты, соединявшие восточный и западный берега реки, были разбросаны пылающие корабли. Удары молний зажгли торговые суда императорского флота, и сейчас они, гонимые течением, сталкиваясь, таранили друг друга. Вскоре огнем была охвачена уже сотня судов вместе с ценным грузом. По реке сквозь город плыл чудовищный, извивающийся огненный червь.

Едва придя в себя после первого испуга, зеваки начали радостно кричать и приплясывать, словно император устроил для них новый волнующий спектакль. Горящих, будто факелы, людей, прыгавших в реку с бортов кораблей, встречали на берегу приветствиями и одобрительными криками. Более захватывающего зрелища не мог бы придумать сам Аррунтий Стелла, устроитель императорских игр. Подобное и ему вряд ли было бы по силам. То, что при этом гибнут запасы продовольствия, достаточные для того, чтобы три месяца кормить миллион людей, никого не волновало. «Videant consules!.. Пусть об этом заботятся консулы!»

В течение нескольких дней десятки тысяч рабов убирали с улиц мусор и грязь. Над Римом стоял смрад. Cloaca maxima, главный сток нечистот столицы, была переполнена, и излишек сточных вод вытекал прямо на улицы. Все, что обычно исчезало в подземных каналах, теперь оказалось на улицах Рима: экскременты, кухонные отходы, останки животных и даже детские трупики. Из страха подхватить заразу римляне почти не выходили из домов. Форум словно вымер, и деловая жизнь города оказалась под угрозой.

Император и его советники быстро поняли, что такое положение создает благоприятные условия для возникновения заговоров или даже мятежа. Нерон приказал немедленно начать раздавать бесплатные пайки, чем сразу же выманил плебс из его домишек. Шлюхи у Большого цирка стали получать от императора ежедневную плату, за которую обязаны были обслуживать всех желающих. На Капитолийском холме начали строительство грандиозной триумфальной арки, посвященной, предположительно, победе над парфянами. Правда, победа эта не была еще достигнута. Более того, в далекой Азии дела у римских легионов обстояли не блестяще. Цель, однако, была достигнута. Тех, кого бесплатные пайки и даровая любовь не заставили выйти на улицы, теперь толкало туда любопытство.

Для аристократов устраивались праздничные приемы. Император потребовал, чтобы Сенека, его бывший учитель, выступил с чтением своих произведений. Сенека, чьи труды не встречали одобрения критиков, но охотно прочитывались широкой публикой, устроил чтения в библиотеке Августа, расположенной на противоположной Большому цирку стороне Палатинского холма. Там собрались все занимавшие, или считавшие, что занимают, в Риме достаточно высокое положение.

Облаченный в свободного покроя одежду Сенека приветствовал гостей рукопожатиями.

— То, что ты, Плиний, оказал мне честь, — повод для особой радости. Полагаю, было бы уместнее, если бы ты рассказал нам, что об этой природной катастрофе сказано в твоих трудах. Быть может, в твоей «Естественной истории» уже дано объяснение событиям последних дней.

— Объяснение у меня, конечно же, есть, — ответил Плиний. — Такова была воля богов, вот и все! — Окружающие засмеялись. — Скажи мне, однако, как расходятся списки твоих трудов? После того как тебя начали читать во всем мире, ты, наверное, невероятно разбогател.

— Плиний! — рассмеялся Сенека. — Тебе ли не знать, что литература обогащает только издателей! Хотя мои труды читают даже в далекой, покрытой снегами Британии, писателю достаются лишь почести и слава, деньги же на этом зарабатывает мой издатель Дор.

— Тот самый Дор, который донес до народа бессмертного Ливия с его ста сорока двумя томами истории Рима?

— Тот самый. В Ангилетуме у него в мастерской трудятся два десятка рабов, переписывая мои труды на папирус и затем изготавливая из него метровой длины свитки. За каждый такой свиток он берет от четырех до двадцати сестерциев — в зависимости от оформления. Это дает ему неплохую прибыль. Если бы мне достался весь доход хотя бы от одной из моих книг, я и впрямь был бы богатым человеком.

— Состоятельным человеком тебя сделал твой талант наставника. Не каждому выпадает счастье числить среди своих учеников самого императора.

— Когда я занялся воспитанием Нерона, — словно оправдываясь, проговорил Сенека, — мне и в голову не приходило, что однажды он станет правителем мировой империи.

— Да не усомнятся боги в твоих словах! — засмеялся Плиний.

Между тем людей в библиотеке становилось все больше. Консулы, сенаторы и патриции — никто не хотел пропустить такое событие. Среди публики было немало женщин, явившихся сюда в сопровождении пожилых матрон. Сенеку большинство женщин ценили чрезвычайно высоко.

Ферорас явился в сопровождении своего секретаря Фабия.

Сенатор Оллий, также не упустивший случая показаться в обществе, подошел к судовладельцу.

— Приветствую тебя, Ферорас. Излишне, полагаю, спрашивать о том, как идут твои дела. Похоже, ты состоишь в сговоре с Юпитером.

— Что ты хочешь этим сказать? — поинтересовался Ферорас, отлично, разумеется, понявший намек.

— Ну, не думаю, что ты пролил много слез над пожаром, уничтожившим добрую половину императорского торгового флота.

— Нет, конечно, но и с просьбами к Юпитеру послать такое несчастье я не обращался. Я ведь тоже потерял десять судов в гавани Остии, где шторм отправил на дно в общей сложности двести кораблей.

— Что значит десяток судов?.. Уверен, что у тебя осталось достаточно кораблей, чтобы обеспечить снабжение города продовольствием.

Ферорас кивнул.

— Мои суда бороздят все моря. Их можно встретить у берегов Финикии и Лузитании, у Карфагена и Коринфа. В природе не бывает бурь, способных уничтожить весь мой флот.

— Счастлив тот, кто вправе произнести такие слова! — засмеялся Оллий.

Сенека приступил к чтению. Держа папирус обеими руками и прижав подбородком конец свитка, он читал отрывки из своего любимого произведения «О счастливой жизни».

— Счастливой жизни, — читал Сенека, — желает для себя каждый, но мало кому ведомо, как достичь ее. Добиться счастья и впрямь далеко не просто. Раз сбившись с пути, человек в своих поисках движется зачастую в прямо противоположном направлении, уходя все дальше и дальше от цели. Потому следует прежде всего четко определить свою цель, а уж затем искать пути быстрейшего ее достижения…

Слушатели одобрительно кивали. Высказывания Сенеки были, как правило, представлены в форме письма к некой особе, с которой каждый при желании мог отождествить себя. Послание «О счастливой жизни» было, в частности, адресовано некоему Новату.

Ферорас мало что мог почерпнуть для себя из высказываний мудреца. Поэтому, пока Сенека говорил о пользе добродетели, он шепнул своему секретарю Фабию:

— Пойду подышу немного свежим воздухом. Когда Сенека закончит, мне надо будет побеседовать с консулами. Я скоро вернусь.

Фабий кивнул, продолжая вслушиваться в слова философа.

Слушатели не сводили глаз с Сенеки. Философ уделил немало внимания противоположности добродетели и жажды наслаждений, а затем перешел к обличению корыстолюбия римлян.

— Для мудрого богатство — слуга, для глупца же — господин. Мудрый не позволяет богатству владеть собой, это он владыка над ним. Вы привыкли к богатству и цепляетесь за него так, словно оно дано вам в вечное владение, мудрый же, если он окружен богатством, думает больше всего о бедности. Никогда полководец не доверяет миру настолько, чтобы не быть готовым к войне, ибо, если сегодня не звенят мечи, это не означает, что война навеки ушла из мира…

Речь Сенеки была неожиданно прервана.

— Убийство! — послышался крик со стороны входа. — Убийство!

Слушатели повернули головы. Из полутьмы портала вынырнули два раба, которые несли на руках безжизненное тело. Шея убитого была залита кровью. Дойдя до середины зала, рабы опустили труп на пол. Фабий в ужасе вскочил на ноги. Убитым, вне всяких сомнений, был Ферорас.

— Ферорас! Это Ферорас! Да смилуются над ним боги! — перешептывались собравшиеся.

Фабий почувствовал устремленные на себя взгляды, все поплыло перед ним, в глазах потемнело. Когда он пришел в себя, гости взволнованно переговаривались:

— Как это возможно? Неужели никто ничего не видел?

— Да говорите же! — набросились все на рабов.

Один из них не мог от волнения выговорить ни слова, а второй, запинаясь, пробормотал:

— Я услышал стон, повернулся, и он упал прямо мне на руки.

— Где это было?

— В проходе. Я стоял у первой колонны.

— Ему перерезали горло, — констатировал сенатор Оллий. — Убийца, вероятно, прятался за колонной.

— Надо сообщить о случившемся его жене, — сказал Плиний.

Фабий с трудом поднялся на ноги.

— Я займусь этим.

Убийства в Риме были делом будничным. Большинство из них судами не рассматривались, поскольку убийц так и не удавалось найти. Серьезное расследование проводилось только в редчайших случаях. О том, чтобы в деле Ферораса его все-таки провели, было поручено позаботиться Фабию.

Немедленно принявший на себя руководство делами своего господина Фабий назначил за поимку убийцы награду в десять тысяч сестерциев. Награда привлекала многих, но все их указания были мало на чем основаны и никуда не вели. На помощь, в конечном счете, пришел случай.

Мариамна собрала четыреста рабов и почти сотню вольноотпущенников, чтобы ознакомить их с новым положением вещей. Сопровождаемая Фабием и дочерью Тертуллой, она обратилась к собравшимся:

— Нет надобности говорить вам, сколько добра сделал мой муж для этого города и для нашего общего благополучия. Я собрала вас только для того, чтобы сообщить, что все останется по-старому. Я буду вести дела моего мужа, а Фабий, почти тридцать лет прослуживший Ферорасу, будет помогать мне. Каждый раб, которому Ферорас обещал в своем завещании свободу как награду за верную службу, с сегодняшнего дня получает ее.

Радостные крики прервали речь Мариамны, и лишь через какое-то время ей удалось зачитать имена тридцати рабов, получивших свободу. Каждый из них выходил вперед и низко кланялся госпоже. Когда подошла очередь Марцелла, Мариамна обвела рабов вопросительным взглядом.

— Где цирюльник Марцелл?

Фабий поднялся с места.

— Кто последним видел Марцелла?

Молчание.

— Кто живет с ним в одной комнате? — уже раздраженно спросил Фабий.

Пять рабов вышли вперед. Они стояли, понурившись и не осмеливаясь поднять глаза. Мариамна подошла к ближайшему из них и, схватив за подбородок, заставила поднять голову.

— Что же мне — плетью выбивать из тебя, куда девался Марцелл?

Раб вздрогнул, а затем заговорил:

— Госпожа, Марцелл исчез в тот самый день, когда с нашим господином случилось несчастье.

Мариамна и Фабий молча переглянулись.

— Почему же никто не доложил мне? — взволнованно проговорила Мариамна. — Уж не потому ли, что все вы заодно с ним?

— Нет, клянусь моей правой рукой, госпожа! — ответил раб. — Нет у нас с Марцеллом ничего общего. Напротив, мы велели ему умолкнуть, когда он заговорил о том, что хочет отомстить нашему господину.

— Отомстить?

— Да, — заговорил второй раб. — Он считал, что, велев наказать его плетьми, Ферорас поступил несправедливо… Марцелл ведь, по его собственным словам, верно служил с тех самых пор, как у господина начала пробиваться борода.

Третий раб горячо проговорил:

— Когда мы поняли, что Марцелл замышляет что-то против нашего господина, то призвали его к ответу. Мы знали, что он дважды встречался с торговцем Педанием и еще двумя людьми, имена которых нам неизвестны. Нам это показалось подозрительным, и мы пригрозили, что, если с нашим господином что-то случится, выдадим Марцелла. Он, однако, ответил: «Вы этого не сделаете. Сами знаете, что вас ждет та же кара, что и меня!» Вот потому мы и молчали.

Фабий немедленно послал людей к дому торговца Педания. Ему устроили очную ставку с рабами, которые видели торговца разговаривающим с Марцеллом. Поначалу Педаний пытался отвертеться, но затем сознался, что и впрямь участвовал в подготовке покушения на Ферораса. При этом он был, однако, лишь мелкой пешкой, глава же всего заговора — Теренций Понтик.

Марцелла схватили на винограднике Теренция. Полученные за убийство тысяча сестерциев все еще были при нем, и он даже не пытался изворачиваться. Марцелл показал, что его наняли Теренций, Педаний и Эвмольп для убийства Ферораса, которому он перерезал горло бритвой.

Судебный процесс был чистой формальностью. Теренция, Педания и Эвмольпа как римских граждан приговорили к отсечению головы, раба Марцелла — к распятию. Ничего необычного в этом не было. Казни на Марсовом поле происходили ежедневно и являлись для римлян одним из любимых развлечений. Процесс, однако, привлек необычное внимание, поскольку, согласно римским законам, все рабы, проживавшие под одной крышей с убийцей, также приговаривались к смерти. В данном случае их было четыреста.

В доме Ферораса поднялась паника. Солдаты окружили здание, следя, чтобы ни одному рабу не удалось сбежать. Они не могли, однако, помешать некоторым из рабов покончить самоубийством, бросившись на меч. Другие, словно обезумев, метались по дому или катались по полу, выкрикивая:

— Я не виновен! Я ни в чем не виновен!

В углу, крепко обнявшись, сидела супружеская пара. Слезы катились по их щекам, а женщина тихонько причитала:

— Что же мы такого сделали? В чем мы виноваты?

Другие писали прощальные письма или безучастно глядели в пространство, пока их не выводили, сковав друг с другом цепями.

Рим волновался. Одни жаждали полюбоваться зрелищем распятия четырехсот рабов и рабынь, другие возмущались приговором. Можно ли назвать справедливым то, что четыреста человек должны умереть только потому, что один из них убил своего господина?

В конечном счете дело дошло до сената, который тоже разделился на две партии. В данном случае применение старого закона окажется чересчур суровой мерой, говорили одни. Их противники во главе с Гаем Кассием утверждали, что рабский сброд можно удерживать в повиновении только страхом. «Ведь и в разбитой армии, когда казнят каждого десятого воина, — говорил Кассий, — несчастливый жребий может выпасть на долю храбреца. Каждое подобное наказание несет в себе определенную несправедливость, однако ущерб, который оно приносит отдельной особе, оправдывается пользой его для всего общества».

Возгласы одобрения и протеста звучали в курии почти с одинаковой силой, поэтому все с напряжением ожидали результатов голосования. Незначительным большинством голосов сенаторы проголосовали за строгое исполнение закона и, следовательно, казнь четырехсот рабов.

С самого раннего утра, когда солнце в молочно-белой дымке только начало подниматься над Палатином, ворота тюрьмы окружили тысячи римлян. Когорта легионеров с обнаженными мечами попыталась освободить выход из тюрьмы. Ее встретил многоголосый хор: «Руки прочь от невинных!» Когда тяжелые железные ворота отворились и легионеры начали прокладывать себе путь сквозь толпу, в них полетели булыжники. Ослепленные гневом воины с обнаженными мечами бросались на толпу, но их встречал град камней. Во внутреннем дворе тюрьмы зажгли факелы. Тысячи голосов не умолкали: «Руки прочь от невинных!» Когорта отступила, и тяжелые тюремные ворота захлопнулись вновь. Дело Ферораса, как дали знать императору, переросло в политическое, в пробу сил между законом и массами неимущих, бесправных и рабов.

Император Нерон, за все шесть лет своего правления мало интересовавшийся политикой, понял всю серьезность положения. Ему необходимо было укрепить свой авторитет и предотвратить массовые беспорядки. Уже ночью четыре когорты легионеров при поддержке императорских преторианцев перекрыли Фламиниеву дорогу от Капитолия до самого Марсова поля. Римляне и рабы, с первыми лучами солнца устремившиеся к воротам тюрьмы, натолкнулись на стену тяжеловооруженных солдат. А затем четыреста скованных попарно осужденных провели мимо молчаливых шеренг растерянных римлян к Марсову полю, где уже был воздвигнут целый лес крестов. Ничего подобного римляне не видели со времен массовых казней при Тиберии и Калигуле.

На сей раз, однако, это мало чем помогло императору. Отношение народа ощутимо менялось не в его пользу. Чтобы успокоить массы, оставалось единственное средство: игры, игры!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Посреди отливающего зеленью пруда плавал сверкающий золотом плот. Мужчины, наряженные в скользкие лягушачьи шкуры, гребли, медленно перемещая плавучую сцену по воде, из которой то там, то сям всплывали закутанные в белые покрывала нимфы. На островке посреди пруда возвышалась золотая пальма, под которой красивый обнаженный юноша наигрывал на лире жалобную мелодию. Аполлон воспевал остров Делос, под пальмами которого был рожден.

Местом этой театральной постановки служил парк Агриппы, который зять Августа посвятил Марсу. Создавая его, Агриппа, командовавший римским флотом в битве при Акциуме, проявил свою особую любовь к воде, так что здесь вдосталь было и фонтанов, и искусственных водопадов. На берегу пруда, на котором устроена была плавучая сцена, стояли многочисленные павильоны и шатры, где могли удобно расположиться зрители.

Офоний Тигеллин, организовавший открытие игр Аполлона, пригласил на него всю римскую знать. Вообще говоря, Тигеллин командовал императорской гвардией, но его неуемная изобретательность при устройстве всякого рода праздников очень быстро привлекла внимание Нерона, сделавшего Тигеллина своим ближайшим доверенным лицом и советником. Тигеллин получил полную свободу действий — Нерон не скупился на расходы, если речь шла о том, чтобы показать миру что-то новое, еще не виданное.

Красивые юноши и очаровательные девушки едва ли старше пятнадцати лет порхали, словно эльфы, от одного павильона к другому, распространяя вокруг волнующий аромат благовоний. Их слегка нарумяненные тела грациозно мелькали среди прибрежных зарослей, а золотая канитель, вплетенная в волосы, поблескивала на солнце.

В гроте, высеченном в туфовой скале, выложенном изнутри листовым серебром и, словно огромная раковина, усиливавшем шум волн, вокруг столика из белого мрамора возлежали Мариамна, Фабий и Вителлий. На столике высилась горка заморских фруктов и сладостей, в кувшинах искрами отсвечивало багряно-красное вино, а алебастровые лампы, в масло которых добавлены были специальные соли, горели необычным желтовато-зеленым светом. Из сумрака, уже сгустившегося перед гротом, появилась массивная фигура.

— Ваше присутствие — радость и честь как для меня, так и для императора. — Прежде чем кто-либо из троих успел ответить, Тигеллин добавил: — Я вижу, время твоего траура подошло к концу.

Мариамна ответила, не скрывая раздражения:

— Сколько же, по-твоему, должна я оплакивать своего супруга, чтобы не стать жертвой досужих сплетен? Полгода, год или еще дольше? Или, может быть, три года не снимать с себя траурных одежд, подобно Марции, потерявшей сына?

— Нет, нет, клянусь всеми богами Рима, — успокоил Мариамну Тигеллин. — Я принадлежу к стоикам, полагающим, что в нашей жизни нет места случаю. Все предопределено заранее, так что не имеет смысла слишком долго оплакивать ушедших.

— Император также перестал уже оплакивать свою супругу Октавию, хотя со дня ее смерти прошло всего несколько недель, — заметила Мариамна.

Тигеллин не стал, однако, поддерживать разговор на эту тему.

— Его счастье составит Поппея, — сказал он со смехом. — Она беременна и принесет владыке долгожданного наследника.

— Хорошо тому, — не преминула съязвить Мариамна, — у кого достаточно власти, чтобы отправить соперника в далекую Лузитанию…

— Оттон поехал туда по доброй воле, — возразил Тигеллин. — Ему всегда хотелось стать наместником Лузитании. Он, как и прежде, остается близким другом императора.

— В то, что Оттон хотел стать наместником, дорогой Тигеллин, я охотно верю, а вот в то, что он по доброй воле оставил в Риме Поппею, свою жену, равно как и в то, что между императором и его наместником сохраняется прежняя дружба, пусть верит кто-нибудь другой, а я не могу.

Тигеллин рассмеялся.

— За словом в карман лезть тебе не приходится, прекрасная Мариамна. Я уверен, что в этом ты не уступаешь ни одному из мужчин, включая и Ферораса. Как уверен и в том, что тебе недолго оставаться вдовой. Сейчас ты самая желанная для мужчин вдова Рима. Говорят, что многие из них, причем очень видные, уже просили твоей руки.

— Помешать им в этом я не могу, — ответила Мариамна, — но, как видишь, рядом со мной уже сейчас двое красивых и умных мужчин.

Фабий и Вителлий смущенно улыбнулись. Тигеллин же не знал, как лучше прореагировать на эти слова, поскольку в последние дни по Риму ходили слухи, что Мариамна выберет себе в мужья одного из этих мужчин. За Фабия говорил его деловой опыт: у него, несомненно, были все данные, чтобы пойти по стопам банкира и судовладельца Ферораса. Против Вителлия говорило, собственно говоря, почти все: его возраст — он был намного моложе Мариамны, его скудное образование — он умел только лишь читать и писать, его профессия — он был знаменитым гладиатором, кумиром толпы, но при этом ничего не смыслил в делах. Лишь одно говорило за Вителлия: Мариамна любила его. Об этом тоже ходили уже сплетни.

Тигеллин решил сменить тему разговора. Повернувшись к Вителлию, он сказал:

— Завтра в цирке Нерона ты сражаешься со Спикулем. Он пользуется благосклонностью императора.

— Чьей благосклонностью пользуется Спикуль, меня мало интересует, — спокойно ответил Вителлий. — Меня интересует одно — его качества кулачного бойца. Как я слышал, до сих пор он не проиграл еще ни одного боя. Он такой отличный боец или у него такие уж великолепные отношения с императором?

Тигеллин пожал плечами.

— Об этом я не берусь судить. В школе гладиаторов он считается лучшим из бойцов.

— Что ж, стало быть, я побью лучшего! — бросил Вителлий. — Последние недели я непрерывно упражнялся в кулачном бою. Ударом кулака я ломаю доски и разбиваю мешки с песком. Наставник обучил меня новым приемам, которые позволят мне измотать противника.

Тигеллин улыбнулся.

— Да сбудутся твои ожидания!

Поклонившись Мариамне, он вышел, даже не попрощавшись с мужчинами.

— Вонючий конюх! — прошипела Мариамна. — Его статую на Форуме поставили только за то, что он выращивал жеребцов для упряжки колесницы, в которой император выступает на скачках. Император восхищается Тигеллином, потому что тот еще более необуздан и развратен, чем сам Нерон. Тигеллин делил ложе не только с его матерью, но и с сестрой Калигулы Юлией Ливиллой. За это он был отправлен в изгнание, но сумел оттуда вернуться. Сегодня он командует преторианской гвардией, и многие боятся его даже больше, чем императора.

Фабий кивнул.

— Он смог удалить из дворца даже Сенеку. Когда-то доверенное лицо и ближайший советник Нерона, Сенека отправлен в сельское поместье и все свое время уделяет теперь только философии. Никто сейчас не решается произнести хоть слово критики, поскольку у Тигеллина повсюду шпионы. Страшные нам предстоят времена…

Тем временем сцена на залитом золотисто-желтым светом пруду изменилась. Парусная лодка с полным экипажем на борту двигалась по воде медленно, словно ее влекла невидимая рука. Судя по песне, которую пели моряки, все они были греками. Внезапно появился дельфин, на спине которого сидел красивый юноша. Направив дельфина к лодке, он перепрыгнул в нее и повернул суденышко в обратном направлении. Просвещенная публика на берегу пруда с восторгом восприняла это зрелище, представлявшее сцену из известного греческого мифа — избрание Аполлоном своего жреца. Лодка причалила к берегу. Обнаженный юноша с длинными волосами, которые падали ему на плечи, стремительно спрыгнул на землю, увлекая испуганных моряков к своему храму, над которым сразу же появился ароматный дым от горящего в жертвеннике огня.

— Этот Тигеллин — мастер устраивать всяческие празднества, — проворчал Вителлий, а Фабий с явным недовольством воспринял выкрики «Ти-гел-лин! Ти-гел-лин!», прерывавшие аплодисменты зрителей.

— Он хорошо знает, — сказал Фабий, — как и чем можно увлечь римлян. Это самое опасное в нем.

Тем временем представление закончилось. Теперь на позолоченном плоту играла капелла музыкантов, окруженная обнаженными танцовщицами, выставлявшими напоказ все свои прелести. Жаждущие наслаждений женщины перебегали от одного павильона к другому, предлагая себя гостям. На некоторых были маски, и это, учитывая полное отсутствие всякой другой одежды, делало их еще соблазнительнее.

— Ну как, — спросила Мариамна, — неужели вы не жаждете наслаждений? Под этими масками скрываются самые знатные женщины Рима. Возможность позабавиться с женой сенатора или консула выпадает не так уж часто!

Фабий и Вителлий ухмыльнулись.

В этот момент красавица в маске, танцуя, приблизилась к ним и, обняв Фабия, увлекла его за собой. Вителлию стоило немалого труда отделаться от такого приглашения. Когда, делая непристойные жесты, его попытались увести с собой какие-то голые мальчики, Мариамна сказала:

— По-моему, единственный способ избавиться от их назойливости — это самим заняться любовью.

Не дожидаясь ответа, Мариамна приподняла подол платья, протиснула ногу между бедер возлюбленного, а затем, потянув за волосы, заставила его опуститься на скамью.

— Или, может быть, ты стыдишься, — прошептала она, — проявить свою любовь на глазах у всех? Может быть, те маски кажутся тебе привлекательнее?

Вителлий не ответил. Касаясь кончиком языка ее шеи, он уже ощупывал каждый сантиметр прелестного тела. Вскоре гладиатор и думать забыл о предстоящем завтра бое.

Слух о том, что под масками скрываются аристократки, был пущен Тигеллином. В действительности любимец императора нанял пару десятков умных и безупречно красивых женщин, чтобы использовать их в качестве шпионок. Он исходил из вполне разумной предпосылки: где еще, как не в объятиях красивой женщины, может развязаться язык у мужчины? Красавицам поручено было вести разговор так, чтобы речь зашла о политике и, самое главное, об императоре Нероне. По Риму уже ходили слухи о том, что против императора готовится заговор. Нерон, живя в непрестанном страхе, удвоил число телохранителей и появлялся на людях только в сопровождении усиленной охраны.

Для троих гостей красавицы-приманки были подобраны особо. От всех прочих они отличались не только умом и тем, что каждой из них было дано вполне определенное задание. Каждая в точности соответствовала идеалу женщины, сложившемуся у одного из троих мужчин. Мужчинами этими были оратор Гай Кальпурний Пизон, заместитель командующего преторианской гвардией Фений Руф и трибун Субрий Флав.

Пизон развлекался в своем шатре с блондинкой, лицо которой было закрыто маской, а мальчишеская фигурка резко контрастировала с пышными формами других присутствовавших здесь женщин. Кудрявая головка и нежные яблочки груди придавали ей почти детский вид, а страстные вздохи доводили Пизона до настоящего экстаза.

— Открой мне свое имя! — умолял ее Пизон. — Я сгораю от желания еще раз встретиться с тобой.

Из-под маски послышался смешок.

— Имя мое ты никогда не узнаешь, потому что выходка моя не должна причинить моему мужу вред. Он занимает высокий пост и пользуется всеобщим уважением. Так должно быть и впредь.

— Тогда что же толкнуло тебя на это? — продолжал допытываться Пизон.

— Служба оставляет мужу слишком мало времени для меня, — прошептала прекрасная маска, — а я женщина и жажду любви.

— Я мог бы дать тебе то, чего ты жаждешь. И не только сегодня!

— О, как бы мне этого хотелось!

— Тогда сбрось маску и назови свое имя. Я сохраню его в тайне. Это так же верно, как то, что меня зовут Гай Кальпурний Пизон.

— Ты Пизон, знаменитый оратор?

— Да, я Пизон.

— Говорят, ты дурно отзываешься об императоре. Что ты будто бы даже участвуешь в заговоре против него…

Пизон испуганно отшатнулся.

— Кто смеет утверждать подобное?

— Не беспокойся, — с притворным жаром произнесла маска. — Я тоже противница императора и, следовательно, на твоей стороне.

Пизон несколько мгновений колебался, а затем, бросив взгляд на безупречную, почти детскую фигурку женщины, заговорил:

— Моя первая жена была в день нашей свадьбы похищена императором Калигулой, этим сумасшедшим. Три дня и три ночи он держал ее взаперти, изнасиловал, а после этого выгнал и отправил нас обоих в изгнание. При Клавдии нам удалось вернуться в Рим. Клавдий, впрочем, тоже был не совсем в своем уме, да и Нерон мало чем отличается в этом отношении. Слишком много у него повсюду ушей, и это делает его все более непредсказуемым.

— А ведь императору всего тридцать лет!

— Именно поэтому, — с опаской огляделся вокруг Пизон, — его следует устранить. — Он долго смотрел на неподвижно застывшую маску, а затем неуверенно проговорил: — Назови мне свое имя, и тогда я открою тебе одну тайну.

— Хорошо, — ответила маска. — Ты первый!

— Против Нерона, — шепотом заговорил Пизон, — существует заговор, в котором участвуют многие именитые римляне. Мы встречаемся через нерегулярные промежутки времени и каждый раз в новых местах, обсуждаем планы покушения на него. В Риме, однако, к Нерону не подступиться. Он не выпивает ни капли, не съедает ни крошки, если их предварительно не попробует назначенный для этого прислужник. Он избегает встреч с людьми и появляется в театре или цирке только окруженный целым отрядом телохранителей.

— Что же делать?

— Все должно случиться на его пути в цирк. Тогда наши шансы будут наиболее реальными.

— И когда это произойдет?

— Может быть, уже завтра, при открытии игр Аполлона. Во всяком случае, все приготовления закончены… А теперь открой мне свою тайну!

— Хорошо, — ответила так похожая на маленькую девочку женщина. — Отвернись и закрой руками глаза, пока я не позову тебя.

Пизон послушно подчинился. Напрасно он ждал разрешения обернуться. Когда он все же повернул голову, красавица в маске исчезла. Пизон почувствовал, как на него накатила волна страха.

Комната, в которой Вителлий дожидался начала схватки, давно уже стала для него привычной. И все равно белый мрамор пола и стен выглядел холодным и недружелюбным. Лишенные окон стены с закрепленными на них стойками для факелов создавали гнетущую атмосферу усыпальницы — разве что на массажном столе в центре помещения не стоял саркофаг.

— Я ему все кости переломаю! — яростно бросил Вителлий.

Опустив голову, он беспокойно расхаживал по комнате, то и дело нанося кулаками удары воображаемому противнику. Кожа на теле гладиатора поблескивала от масла, бедра его прикрывала повязка, а на ногах были кожаные сандалии, ремешки которых охватывали лодыжки. Ремни с бахромой защищали руки почти до локтя. Ремнями, в которые были вплетены небольшие железные колечки, были обмотаны и кулаки. Легкими движениями танцовщика Вителлий непрерывно переносил тяжесть тела с одной ноги на другую.

Вителлия окружали трое мужчин и женщина: Пиктор, раб Вителлия, выступавший в поединке в качестве секунданта; Поликлит, наставник Вителлия; один из рабов, принадлежащих к лагерю его противника Спикуля, и Мариамна. Раб противника присутствовал здесь по настоянию Вителлия. В свою очередь, он послал своего раба Минуция в лагерь Спикуля, чтобы исключить возможность подвоха. Присутствие женщины было делом крайне необычным, но, поскольку Мариамна заняла теперь место опекуна Вителлия, допустимым.

Никто из присутствовавших в комнате не интересовался тем, что происходило сейчас в цирке Нерона. Женщину и четверых мужчин мало заботило даже то, что в данную минуту там пел сам император. Ведь через несколько мгновений речь будет идти о жизни и смерти гладиатора. Вителлий, от которого не укрылось беспокойство окружающих, постарался приободрить их.

— По-моему, вы тревожитесь больше меня самого. Это самый обычный день в жизни гладиатора. Поверьте, молнии Юпитера нагоняют на меня гораздо больший страх, чем кулаки Спикуля. Молнии Юпитера непредсказуемы, для того же, чтобы справиться с кулаками Спикуля, нужны лишь ловкость и мужество.

С этими словами он снова нанес несколько ударов в воздух.

Слова Вителлия не успокоили, однако, ни Поликлита, сделавшего все, чтобы как можно лучше подготовить к бою своего подопечного, ни Мариамну, которая, призвав к себе распорядителя игр Аррунтия Стеллу, недвусмысленно дала ему понять, что пожелания покойного мужа вовсе не совпадают с ее пожеланиями. Мариамна заявила, что хочет видеть честный бой и что победитель получит полмиллиона сестерциев.

— Тогда пусть все решают их кулаки, — разочарованно произнес Аррунтий, на что Мариамна ответила:

— Как и положено в кулачном бою.

Вителлий сел на массажный стол и протянул наставнику правую ногу. Поликлит натер наждаком кожаные подошвы сандалий гладиатора.

— Ты должен двигаться, словно танцуя, — умоляюще проговорил Поликлит, — пританцовывать, как нубийская шлюха, оставаться все время в движении. Так, чтобы перед противником ни разу не возникла неподвижная цель. Ясно тебе?

Гладиатор кивнул с отсутствующим видом. Он уже видел себя на арене, в этом адском котле, окруженном людьми, только и ждущими, когда один из бойцов уйдет в вечную ночь. Вителлий знал, что ему гарантирована поддержка наемных клакеров. Возможно, однако, что император обеспечил своему любимцу еще большую поддержку. Удар левой, удар правой — кулаки гладиатора рассекали воздух. В комнату вошел Аррунтий Стелла.

Распорядитель императорских игр временами заранее видел во сне результаты боев гладиаторов или состязаний на колесницах. Так, во всяком случае, он утверждал. Быть может, это свидетельствовало всего лишь о махинациях и сделках. На этот раз ему будто бы приснилась победа Спикуля, и Аррунтий приложил немало усилий, чтобы сон его претворился в действительность.

— Твой сон отражает лишь твои мечты, — сказала Мариамна.

Аррунтий смущенно улыбнулся и бесстрастно произнес:

— Император исполняет предпоследнюю строфу. Будьте готовы к выходу.

— Пусть Спикуль отсчитывает свои последние минуты! — воскликнул Вителлий.

Аррунтий вышел из комнаты.

Чтобы успокоить Вителлия, Мариамна положила руку ему на плечо. Она смотрела ему прямо в лицо, но гладиатор словно не замечал ее. Поликлит хлопнул своего подопечного по спине:

— Ладно, пусть будут с тобою Марс и Юпитер!

Вителлий поднялся на ноги.

Перед тяжелым красным занавесом, сквозь который доносились крики зрителей, восторгавшихся исполненной императором песнью, стоял уже Спикуль. Он был того же роста, что и Вителлий, но намного тяжелее и мощнее — настоящая гора мускулов. Не спускавший с него глаз Поликлит ободряюще кивнул Вителлию:

— Все в порядке!

Вителлий остановился рядом с противником, не глядя на него, но неприятно ощущая его близость. Надо полагать, Спикулем владело такое же чувство.

Гром фанфар заглушил наконец нескончаемые овации, и занавес раздвинулся. Два глашатая провели гладиаторов к императорской трибуне. Вителлий узнал Поппею, место же императора пустовало.

— Ave, Caesar, morituri te salutant! — вскинув правую руку, выкрикнули оба гладиатора.

Затем они подошли к выложенному из красного мрамора квадрату в центре арены и встали в противоположных его углах. Под все нарастающий гул толпы они в первый раз посмотрели друг на друга.

Многие гладиаторы были уверены, что уже в этот момент с противником можно покончить — взглядом. Каждый старался нагнать на противника страх угрожающими гримасами и, если это было дозволено, увешивал себя победными трофеями, показывавшими всем, насколько успешны были его выступления до сих пор. В данном случае результаты были равными, поскольку все свои поединки, кроме первого, оба гладиатора выиграли.

Судья ударом гонга объявил о начале схватки. Спикуль двинулся по направлению к Вителлию. Сросшиеся над переносицей брови придавали лицу Спикуля неприятное, мрачное выражение. Он громко дышал сквозь слегка выпяченные губы, а левое его плечо нервно подергивалось. Вителлий, неподвижный и поблескивающий, словно классическая мраморная статуя, ожидал приближения противника.

— Почему, ради всех богов, он стоит на месте? — взволнованно воскликнул Поликлит, беспомощно посмотрев на сидевшую рядом Мариамну.

Медленно, будто подошвы его сандалий были из свинца, Вителлий развернулся, пропуская Спикуля мимо себя, и взмахнул рукой. Зрители затаили дыхание. Спикуль уклонился легким движением туловища, словно волна распространившимся и на его руки. Вителлий заметил это движение, но не прореагировал на него и тут же получил страшный удар в лоб. На мгновение Вителлию показалось, что он теряет сознание, но теперь тело его начало уже действовать автоматически. Сам того не сознавая, он стал двигаться, словно приплясывая, легко перенося тяжесть с одной ноги на другую и в том же ритме нанося удары кулаками. Такого римляне никогда еще не видели. Они шумели, полагая, что это какая-то игра, пока не поняли, что речь идет о хорошо продуманной тактике. Спикулю приходилось внимательно следить за движениями противника, потому что за каждым из них могла последовать опасная атака.

И вот после одного из таких пританцовывающих движений правая рука Вителлия с силой крушащего крепостные ворота тарана ударила в ребра Спикуля, у которого на мгновение перехватило дыхание. Вителлий продолжал свою пляску. Увидев, что Спикуль слегка наклонился, он вновь выбросил вперед правую руку, стремясь на этот раз попасть в голову. Спикулю, однако, удалось уклониться.

Каждый миновавший цель удар, если он наносится с такой невероятной яростью, приводит к огромной затрате сил. Это не просто неудачный удар, это своего рода маленькое поражение. Спикуль немедленно воспользовался предоставленным ему шансом и, не давая Вителлию ни секунды передышки, начал наносить удары по его правому плечу. Ничего особенного ему, правда, добиться не удалось. К удовольствию зрителей, Вителлий продолжал кружить вокруг своего противника.

— Ну, разве это не сказка? — хлопая себя по ляжкам, восторгался сидевший на трибуне Поликлит.

Легкость, с которой перемещался противник, явно начала выводить Спикуля из равновесия. В глазах его появился гневный блеск. Упрямо, как бык, он гонялся за Вителлием, постоянно подвергаясь опасности пропустить новые удары. Вителлию и впрямь удалось нанести Спикулю удар в живот, но тот, казалось, даже не заметил его. Разозлившийся Вителлий бросился в атаку и тут же пропустил удар, который Спикуль нанес ему левой рукой в подбородок. Нижнюю челюсть пронзила боль, от которой Вителлию захотелось кричать, но он продолжал свой танец, нацеливая удары в предплечье противника. А когда Спикуль, защищаясь, приподнял руку, Вителлий нанес ему сокрушительный удар в область печени.

На какое-то мгновение оба замерли: Спикуль — ожидая, когда его тело пронзит нестерпимая боль, Вителлий — надеясь, что противник вот-вот рухнет на песок арены. Ничего, однако, не произошло. Оба противника продолжали сражаться — Спикуль, могучий и опасный, словно лев, Вителлий, элегантный и непредсказуемый, как пантера. Удары, которыми они обменивались, заставляли каждого из них хрипло, со свистом выдыхать воздух.

Неожиданно пропущенный удар пришелся Спикулю в голову и заставил его пошатнуться. По рядам зрителей прокатился взволнованный крик. Теперь уже отовсюду слышалось: «Вителлий! Вителлий!» Удар левой, удар правой. Вителлий наносил удар за ударом. В голову, в ребра, в плечо, снова в голову. «Вителлий!» Почему Спикуль все еще держится на ногах? Атаки Вителлия стали менее стремительными, он тоже начал задыхаться. «Ну, давай же!» — крикнул он, ожидая, когда наступит конец схватки. И ничего. Спикуль словно во сне, с лишенным всякого выражения лицом отражал удары и сам наносил их: левой, правой…

В Вителлии нарастала ярость, готовая перейти в небезопасное для него самого отчаяние. Быть может, ему так и не удастся справиться с этим львом — просто потому, что тот слишком силен. Вдруг Спикуль прижал правую руку к телу. Вероятно, какой-то из ударов Вителлия оказался особо чувствительным, потому что защищался Спикуль теперь только левой рукой.

Вителлий тотчас же увидел в защите Спикуля брешь, появления которой он так долго ждал. Быть может, это были всего лишь минуты, но жестокие удары, которыми обменивались противники и каждый из которых мог означать конец боя, превратили эти минуты в нескончаемую пытку. Со всей силой, на которую была способна терзаемая болью рука, Вителлий ударил кулаком в подбородок Спикуля. Голова Спикуля дернулась, и Вителлий перехватил взгляд противника, ясно, будто словами, выражавший одно: «Да, ты оказался сильнее».

Медленно, бесконечно медленно колосс пошатнулся, начал клониться, а затем упал. Сначала он опустился на колени, но тут же всей тяжестью рухнул на спину, прижав подбородок к груди. «Сейчас я убью тебя», — подумал Вителлий. Это не было заранее обдуманным решением, но инстинкт требовал убить противника, чтобы больше никогда не довелось с ним встретиться.

Однако в тот момент, когда Вителлий собирался нагнуться, чтобы завершить дело, с трибун послышались удивленные возгласы, смешивавшиеся с женским визгом и неодобрительным гулом части зрителей. Вителлий поднял глаза. Нерон стоял у перил императорской ложи, усмехаясь всем своим широким лицом и подняв кверху большой палец. Для Спикуля, все еще неподвижно лежавшего на песке арены, это означало пощаду.

Победитель поклонился и, выпрямившись, насколько это позволяло его состояние, направился к занавесу. Арена дрожала от приветственных криков в адрес Вителлия и не менее громких возгласов протеста против оказанной Спикулю милости.

Поликлит и Мариамна восторженно встретили гладиатора. Мариамна снова и снова целовала кровоподтек под его левым глазом, а Поликлит, словно в угаре, выкрикивал:

— Геркулес, о мой Геркулес, разве кто-то сможет тебя победить!

Вителлий с улыбкой отмахнулся от поздравлений. В глубине его сознания бой все еще продолжался. Уход в сторону, удар левой, удар правой… Даже когда он, еле живой от усталости, присел на мрамор массажного стола и Поликлит начал осторожно освобождать от защитных ремней его обагренные кровью кулаки, Вителлий по-прежнему продолжал уклоняться от незримых ударов.

Влажным, пропитанным мятой платком Мариамна вытерла пот с его подергивающегося лица.

— Вителлий! — еле слышно прошептала она. — Вителлий!

Однако одержавший победу гладиатор все еще не мог закончить свой бой.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Среди ночи Вителлий проснулся. Тень, стоявшая у его ложа, оказалась Пиктором.

— Господин простит, что я потревожил его. Рим горит!

— Ну и пусть себе горит! — недовольно проворчал Вителлий. В конце концов, редкая ночь обходилась без того, чтобы в Риме не сгорел какой-нибудь дом, а то и целый квартал.

— Нет, господин, — возразил Пиктор, — огонь охватил добрую четверть города. В пламени и Большой цирк, и Палатин, и Целий!

— Целий? — приподнялся Вителлий. — Горят и эти кварталы?

— Да, господин.

Мариамна, подумал гладиатор. Набросив тунику и завязав ремни сандалий, он кивнул Пиктору:

— Пойдем!

На севере, в стороне Аппиевой дороги, виднелось кроваво-красное зарево. Угольно-черные фонтаны дыма огромными грибами взмывали к небу. По мере приближения к Целию ночь становилась все светлее. Обезумевшие от страха лошади, собаки и кошки во всю прыть убегали из горящих кварталов, а люди рвали на себе волосы, били себя кулаками в грудь и в отчаянии кричали:

— Это конец всему!.. Рим погиб!.. Боги карают нас!

— Последние дни она жила в своем городском доме! — тяжело дыша, проговорил Вителлий, когда они проходили под акведуком Клавдия.

Пиктор показал вперед:

— Господин, весь Целий — сплошное море пламени!

— Ты боишься огня? — спросил Вителлий.

— Да, господин, не меньше, чем смерти.

— Тогда беги следом за собаками и кошками!

— Нет, господин, как ни велик мой страх, я последую за тобой.

От едкого дыма дышать становилось все тяжелее. Казалось, земля сотрясалась под ногами. Люди в обгоревших одеждах, с почерневшими от сажи лицами, с трудом держась на ногах, шли им навстречу. У Вителлия сдавило горло, когда в ноздри ударил тошнотворный запах горелого мяса. Какой-то пожилой мужчина ухватился за тунику Вителлия:

— Видел ты Плутона с его огненными глазами? Это его мир, подземный мир! Царство теней.

— Убирайся в преисподнюю, безумный старик!

Вителлий оттолкнул мужчину и поспешил дальше. Из оконных проемов домов, стоявших по обе стороны улицы, вырывались языки пламени. Изнутри доносились душераздирающие крики. Падающие балки и готовые обрушиться стены заставляли гладиатора и его спутника держаться на середине улицы, непрерывно поглядывать вверх, чтобы успеть уклониться от падающих горящих обломков.

Когда они свернули на улицу, где находился дом Мариамны, почти прямо перед Вителлием рухнуло на мостовую горящее тело какой-то женщины. Вителлий замер на месте. Видимо, она, уже охваченная пламенем, выбросилась из окна. Широко раскрытыми глазами Вителлий смотрел, как пылающая рука внезапно согнулась, словно подзывая его. Схватив раба за руку, Вителлий толкнул его вперед, выкрикнув полным отчаяния голосом:

— Мы должны спасти Мариамну!

Мимо них пробежала стайка юных мародеров. Они тащили на себе ценную посуду и тюки с одеждой.

— Назад, — крикнул их вожак, — назад! Это бессмысленно — пламя дошло уже до городской стены!

Жар стал почти невыносимым. Треск пламени отдавался в ушах, словно сигнал глашатаев на арене. И вновь, отбрасывая призрачные тени на камни мостовой, торопились мимо них беглецы. Одним богам известно было, из каких подвалов они вынырнули. На окрики они не отвечали — вперед, только вперед, подальше от этого ада.

Наконец Вителлий увидел дворец Мариамны. Первый его этаж горел. Зеленовато-желтые языки пламени лизали уже окна второго этажа. Рабы, ночевавшие на первом этаже и успевшие покинуть загоревшийся дом, словно обезумев, метались вокруг. Группа мужчин, опустившись на колени, молилась: «…Да приидет царствие Твое, ибо Твои есть сила и власть. Аминь». Один из них попытался схватить гладиатора за рукав. Повернув голову, Вителлий увидел улыбающееся, счастливое старческое лицо.

— Не скорби, — сказал старик, — ибо это есть день Страшного Суда. Господь рядом с нами. Это день, когда все мы войдем в Его царство…

Ничего не поняв и решив, что старик тронулся умом, Вителлий вырвался из его рук и встал на пути бегавших перед домом рабов.

— Где ваша госпожа? Где Мариамна?

— Да смилостивятся над нею боги, — ответил остановившийся со скрещенными на груди руками раб и кивнул в сторону горящего дома.

— И что же, ни один из вас не попытался спасти Мариамну? — Вителлий схватил раба за плечи и с силой встряхнул его.

— Господин, лестница наверх уже горела, когда мы проснулись. Спальня госпожи выходит во внутренний двор.

— Воды, — выкрикнул Вителлий, — нам нужна вода!

Он в отчаянии огляделся вокруг.

— Этот пожар не загасить тысячей пожарных ведер, — отозвался раб.

— Болван, — со злостью бросил Вителлий, — вода нужна мне не для этого!

Бассейн во внутреннем дворе! Вителлий раздумывал лишь миг.

— Я должен рискнуть, — сказал он Пиктору, который, с ужасом глядя на него, воскликнул:

— Оставь это, господин!

Однако гладиатор, одним прыжком преодолев ступени горящего портика, исчез, словно призрак, в пламени. Рабы вскрикнули.

Вителлий хорошо знал этот дом, знал каждую колонну, каждый выступ стен. Зажав правой рукой рот, он поспешил в перистиль. Добраться до внутреннего двора удалось даже быстрее, чем он ожидал. Глубоко вдохнув, он не раздеваясь прыгнул в бассейн. Выбравшись из воды, он бросился к ведущей наверх лестнице и, словно окаменев, остановился перед ней. По тлеющим деревянным ступеням пробегали красные язычки пламени. Сверху валили клубы едкого черного дыма. Вителлий глянул на свои мокрые сандалии, а затем перевел взгляд на тлеющую лестницу. Три прыжка — и я буду наверху, прикинул Вителлий. Он еще раз мысленно представил расположение комнат на верхнем этаже: налево по коридору, потом первая дверь справа…

Столпившиеся перед горящим дворцом люди взволнованно размахивали руками, показывая на окна верхнего этажа. Пиктор стыдился собственной трусости, но одновременно и осуждал безумную храбрость своего господина, поступок которого казался ему чистой воды самоубийством. Чем больше проходило времени, тем безнадежнее становились комментарии собравшихся.

— Он искал смерти, — жалобно проговорила одна из рабынь, — и нашел ее.

Вителлий между тем прокладывал себе путь сквозь хаос пылающих арок и колонн. Так, должно быть, мог выглядеть зев преисподней, в которой правит Плутон.

— Мариамна! — крикнул он, стараясь перекричать шипение, треск и рев огня. — Мариамна!

Жар, дым и страх почти лишали его рассудка. Он пытался дышать, но горло было словно забито ватой. Вителлий, скорчившись, присел на корточки и, прижав лицо к локтю, сделал вдох. Он почувствовал, как черный дым устремился в легкие, но вместе с ним туда попало и достаточно воздуха, чтобы сделать еще несколько шагов.

Мраморная статуя Изиды, стоявшая в конце коридора, благосклонно взирала на Вителлия. У ее ног шевелилось что-то похожее на тюк тряпья. Взмахом руки гладиатор отогнал дым от лица. Каждый шаг давался с напряжением, требовал огромных усилий. Вителлий узнал лежавшего без сознания на полу Фабия.

— Фабий! — крикнул гладиатор, ударив его ладонью по лицу. — Фабий, где Мариамна?

Ответа не было. Поспешно оторвав уголок мокрой туники, Вителлий повязал его на голове Фабия так, чтобы грязная жижа капала тому на лицо. Фабий открыл глаза.

— Где Мариамна? — крикнул Вителлий.

Фабий посмотрел на него измученным, усталым взглядом и показал на веранду в конце коридора.

Вителлий выпрямился и, корчась от обжигающей боли в груди, шагнул вперед. Он увидел перед собой мраморные перила, но нигде не было видно Мариамны. Вителлий хотел было уже вернуться, когда заметил ее в самом углу веранды. Зажав ладонями рот, она смотрела перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом.

Вителлий осторожно подошел к Мариамне и, обхватив правой рукой за талию, поднял ее. Боль, словно жгучей стрелой, пронзила его. Вителлий пошатнулся и едва не упал. С трудом выпрямившись, он, еле переставляя ноги, двинулся вперед. Миновав вновь потерявшего сознание Фабия, Вителлий пошел вдоль коридора к лестнице. Мариамна неподвижно лежала на его руках, но времени раздумывать, жива ли она, у гладиатора не было.

Вителлий с отчаянием посмотрел на тлеющие, словно угли, ступени лестницы. Сверху они выглядели еще более опасными. Пока гладиатор прикидывал, сможет ли перепрыгивать сразу через несколько ступенек, внизу, словно воплощение бога огня, появился Пиктор.

— Господин! — крикнул он сквозь треск и рев пламени. — Скорее уходи, господин! Портик может рухнуть в любую минуту!

Вителлий кивнул в сторону статуи Изиды:

— Там лежит Фабий. Принеси его!

— Господин, портик сейчас обрушится!

— Принеси Фабия, приказываю тебе! — рявкнул Вителлий и вдруг увидел улыбку на губах Мариамны. — Мариамна, сейчас мы будем в безопасности!

Сцепив зубы, он словно во сне начал спускаться по горящим ступеням. Он слышал, как шипят и потрескивают мокрые подошвы его сандалий, как они с каждым шагом становятся все горячее. На середине лестницы он едва не закричал от боли, почувствовав, как жар опалил ноги. Сбежав по последним ступеням, он с Мариамной на руках бросился к портику. Упавшие дымящиеся балки загораживали дорогу. Подошвы казались охваченными огнем, но Вителлий, разбежавшись, одним прыжком преодолел препятствие и, пошатываясь, направился сквозь клубы дыма к выходу.

Толпа вскрикнула, увидев появившуюся перед портиком фигуру гладиатора, окутанную паром и дымом. Мариамна боязливо, словно маленький ребенок, цеплялась за Вителлия.

— Она жива! — выкрикнул подбежавший раб. — Она жива!

Люди сбегались со всех сторон, шумной толпой окружая едва державшегося на ногах спасителя. Какое-то мгновение он стоял, словно оцепенев, а потом осторожно опустил Мариамну на камни двора и, потеряв сознание, рухнул рядом.

— Пиктор! — пробормотал, придя наконец в себя, Вителлий. — Пиктор!

Мариамна, вытирая ему лицо обрывком одежды, печально покачала головой. Гладиатор приподнялся. У него перехватило дыхание, когда он увидел пылающие руины дворца. Портик здания обрушился полностью. Мариамна опустила руку на покрытое копотью плечо гладиатора и проговорила:

— Пиктор и Фабий опоздали. Едва мы оказались на свободе, колонны обрушились. Да будут боги милостивы к ним!

Вителлий поднял глаза. Со всех сторон доносился торжествующий рев пожара. С грохотом начали рушиться перекрытия здания.

— Надо уходить, иначе огонь перережет нам дорогу, — сказал Вителлий.

Он с трудом поднялся на ноги. Мариамна и одна из рабынь поддерживали его, помогая идти. Каждый шаг босыми ногами причинял Вителлию такую боль, словно он ступал по горящим поленьям. Мариамна видела, как от боли вздрагивают его губы и глаза превратились в узкие щелочки.

Ценой больших усилий, преодолевая почти невыносимую боль, они сумели добраться до Аппиевой дороги. Здесь уже можно было считать себя в безопасности. Мариамна послала рабыню в дом Вителлия за помощью.

В Риме разыгрывались с трудом поддающиеся описанию сцены. Поднявшийся ветер способствовал распространению пламени. Люди, спасавшиеся в отдаленных, казалось бы, от пожара улочках, внезапно оказывались окруженными морем огня. Одни в отчаянии бросались в огненное пекло, сгорая в нем заживо. Другие, взявшись за руки, танцевали и пели священные гимны. Некоторые, и прежде всего секта христиан, видели в пожаре явные приметы предстоящего конца света и освобождения от всех земных тягот.

Со времен императора Клавдия, когда выгорел весь лежащий у Марсова поля пригород, Рим не знал грандиозных пожаров, зато этот далеко превосходил все предыдущие. Очагом его был Большой цирк. В его окрестностях, среди дощатых ларьков и убогих домишек, огонь нашел достаточно пищи, чтобы взметнувшееся ввысь пламя смогло переброситься на окружающие кварталы. Уже в первую ночь жертвами пожара стали Палатин вместе с императорским дворцом, а также кварталы Изиды и Сераписа. Пять дней и ночей тысячи пожарных безрезультатно боролись с огнем, и лишь на шестой день им удалось, разрушив массу домов, создать полосу, на которой не было пищи для пламени.

Никто не смог бы сказать, сколько жертв унес Великий пожар. Десятки тысяч, во всяком случае. Совсем не затронул пожар лишь четыре из четырнадцати городских округов, в их числе оказались и расположенные на другом берегу Тибра бедные кварталы. В руинах лежала десятая часть всех римских зданий.

Для толп лишившихся крова людей император отворил двери принадлежавших ему зданий, парков, общественных построек и терм. Узкие извилистые переулки, так облегчавшие распространение огня, были снесены до основания, а на их месте появились широкие улицы с трехэтажными жилыми домами. Лично для себя Нерон повелел воздвигнуть великолепный дворцовый комплекс, раскинувшийся между Палатином и Эсквилином, за роскошь прозванный римлянами Золотым домом. Перед его входом возвышалась тридцатипятиметровая статуя из позолоченной бронзы, изображавшая бога солнца — с чертами лица императора Нерона. А поскольку император выдавал награды за постройки, возведенные в кратчайший срок и во вполне определенном стиле, Рим вскоре приобрел новый, еще более прекрасный облик.

Тигеллин, ближайший советник императора, уселся в паланкин и велел нести себя в Тибур. Окруженный толпой рабов, он сам выглядел почти что императором. Сейчас, однако, Тигеллин выступал в роли представляющего императорскую особу просителя. Нужны были деньги, и он знал, где их можно найти. У Мариамны.

— Ты чудом спаслась из пламени… — дружелюбным тоном начал Тигеллин.

— О нет, — ответила Мариамна, — жизнью своей я обязана не чуду. Меня, рискуя собой, спас гладиатор Вителлий. Если бы не он, я бы сейчас не сидела здесь.

— Воистину мужественный человек! Немногие совершали во время пожара подобные поступки. Для большинства имущество было важнее жизни других людей. Большие ты понесла потери?

— Нет, благодарение богам. То, что сгорел городской дом, меня не слишком трогает. Он был стар и все равно требовал переделки. А теперь освободилось место для новой постройки.

— А вот у императора, — перешел к делу Тигеллин, — потери очень велики. Он повелел заново выстроить целые кварталы, многие миллионы ушли на его новый дворец, и к тому же он вынужден раздавать продовольствие беднякам. Мы давно уже не завоевывали новых провинций, так что казна опустела. Я надеюсь, ты сочтешь возможным предоставить императору заем.

— Сколько? — спокойно спросила Мариамна.

— Сто миллионов, — столь же спокойно ответил Тигеллин.

На лице Мариамны не отразилось никаких чувств.

— Не опасно ли для императора оказаться в такой денежной зависимости?

Тигеллин пожал плечами.

— Неприятно, разумеется. Но ведь божественным Цезарю и Августу тоже приходилось временами жить на деньги простых людей. Это не наносит ущерб их величию.

Мариамне явно доставляло удовольствие видеть своим просителем представителя императора.

— Почему же твой властелин сам не пришел ко мне? — спросила она с улыбкой.

— Ты же знаешь, каким нелюдимым стал Нерон. Он живет в постоянном страхе быть убитым, как его предшественники.

— Ходят слухи, что Нерон сам поджег Рим, чтобы построить на его месте новый город, Нерополис.

— Рим полон слухов — как всегда бывает во времена больших бед. Этот слух, однако, не имеет под собой никаких оснований. Когда вспыхнул пожар, император находился в Анциуме. Если бы он поручил кому-то поджечь город, то наверняка огонь охватил бы кварталы, наиболее удаленные от его собственного дворца.

— Может быть, он решил построить заодно и новый дворец?

— Тогда он отправил бы, по крайней мере, в безопасное место свое драгоценное собрание греческих скульптур. Я друг его и хорошо знаю, что значило для него это собрание. Оно не просто стоило многие миллионы, он был всем сердцем привязан к этим статуям и плакал, как малый ребенок, увидев, что великолепный мрамор превращен огнем в известь.

— Тут трудно что-либо возразить.

— Нет, Нерон не поджигал Рим. Между прочим, ходят и другие слухи. Во время пожара в различных местах города видели людей, танцевавших и певших…

— Я тоже видела их. Это были так называемые христиане, которые верили, что пришел день конца света и их освобождения. Неужели город подожгли эти люди?

— Иудеи, — проворчал Тигеллин.

— Нет, они не иудеи, — заметила Мариамна. — В Палестине их движение только получило свое начало.

— Как бы то ни было, живут они вместе с иудеями по ту сторону Тибра. Примечательно, что как раз эта часть города не была затронута огнем.

— Но зачем это могло понадобиться христианам?

— Кто способен разобраться во всех этих восточных сектах, пустивших свои корни и в Риме? Возможно, они хотели отомстить за то, что мы держим в Мамертинской тюрьме двух их вожаков.

— И в каких же преступлениях они обвиняются?

— Они неуважительно относились к нашим богам и возбуждали народ против императора. Оскорбление величества карается смертной казнью. — Заметив, что Мариамна с недоверием отнеслась к его словам, Тигеллин добавил: — Один из них — безвредный, в общем-то, рыбак из Галилеи. Другой же — красноречивый оратор, знакомый с философией стоиков. Его схватили в Иерусалиме, но он настоял на том, чтобы его как римского гражданина судили в Риме. Очень скоро мы это сделаем. Только строгое исполнение законов не позволяет государству разрушиться.

— И ты серьезно веришь в то, что пара тысяч христиан могут поколебать устои Римской империи?

Несколько мгновений Тигеллин молчал.

— Вот уже три дня в небе висит комета, — заговорил он наконец. — По словам звездочетов, такие знамения предвещают гибель владыкам. Нерон спросил у своего звездочета Бальбилла, что следует предпринять, чтобы предотвратить беду.

— И какой же совет дал Бальбилл императору?

— Сказал, что в качестве искупительной жертвы должна быть пролита кровь какого-нибудь выдающегося человека. Это даст возможность противиться неблагоприятным обстоятельствам.

— Твой император слишком уж не уверен в себе и убедил себя в том, что дни его правления сочтены. Как бы то ни было, правит он уже больше десяти лет, не самых, надо сказать, худших лет для Рима. И все-таки похоже, что нашему владыке предстоит умереть насильственной смертью.

— Но ведь не кто иной, а он — император!

— Он одинокий, несчастный человек, удерживающий власть при помощи преторианцев. Мир потеряет в нем артиста, певца или поэта, но никак не политика.

— Ты почти в точности повторила его собственные слова, Мариамна, но что делать, если судьба предназначила ему быть императором? Скажи же, что передать ему? Может он рассчитывать на заем?

Мариамна задумалась, а потом твердо проговорила:

— Сто миллионов сестерциев — это огромная сумма и невероятный риск…

— Император не просто человек, пришедший просить о займе! — воскликнул Тигеллин.

— Кредит есть кредит, — спокойно ответила Мариамна, — и заимодавец должен быть уверен в том, что вернет свои деньги вместе с причитающимися процентами.

— Ты сомневаешься?

— Я, по меньшей мере, не вполне уверена. Двенадцать тысяч преторианцев не являются для меня достаточной гарантией. Спроси у императора, какое обеспечение предоставит он мне взамен ста миллионов сестерциев. После этого я приму решение.

Голос Мариамны звучал настолько твердо, что Тигеллин не решился спорить. Попрощавшись, он покинул виллу.

Рим возрождался еще более блистательным и нарядным, чем прежде, но в городе нарастало брожение. Пустая казна заставила Нерона пойти на необычные меры, еще более увеличившие число его врагов. Он отправил своего вольноотпущенника Эрата в Азию, а Секунда Карринаса в Грецию, поручив им силой захватить в храмах этих провинций золотые изображения богов и ценные дары паломников. Все это они должны были доставить в Рим. На остальные провинции была наложена высокая дань. Когда император начал забирать золото даже из римских храмов, это окончательно лишило его поддержки и собственного народа.

На стенах домов начали появляться направленные против императора памфлеты, в которых говорилось: «Пусть катится в преисподнюю, граждане, вместе со своим новым дворцом!» И в разговорах вместо обычных шуток все чаще звучали насмешливые песенки.

Нерон чувствовал, что пропасть, отделяющая его от народа, становится шире и шире. Городской пожар все еще оставался основным предметом разговоров римлян. Как могла произойти таких размеров катастрофа? Было немало римлян, которые, глядя на новые монументальные постройки, полагали, что император и впрямь поджег город, чтобы, перестроив его, создать вечный памятник себе. Чтобы раз и навсегда искоренить слухи, Нерон поручил Тигеллину, командующему преторианской гвардией, провести расследование причин пожара.

По мнению Тигеллина, решение напрашивалось само собой. Не составляло труда представить христиан, которые так странно вели себя во время катастрофы, в качестве истинных поджигателей. Сами христиане, хотя и утверждали, что не имеют ничего общего с возникновением пожара, не принимали никаких мер в свою защиту. Многие даже словно бы стремились оказаться осужденными, причем число их возрастало так быстро, что Тигеллин решил обратиться за советом к Сенеке, с которым хотел поговорить еще и по другому поводу.

— Я видел в жизни многое, но люди, добровольно стремящиеся к смерти, представляют для меня загадку, — сказал он философу.

Сенека по собственной воле удалился в свое сельское поместье, расположенное в Кампании, милях в четырех от ворот Рима. Он по-прежнему пользовался огромным авторитетом, но связывать свое имя с политикой Нерона больше не хотел.

— Казнь Павла и Петра, их вожаков, — сказал Сенека, — спокойствие, с которым они пошли на смерть, стали примером для всех христиан. Эти люди продемонстрировали своим сторонникам твердую веру в то, что проповедовали.

— А в чем, собственно, она состоит?

— Их пророк, некий Иисус, казненный при Тиберии, утверждал, что Его царство не от мира сего и что только смерть принесет Его последователям избавление. Этот Иисус опередил их в смерти, и теперь все остальные с нетерпением ждут ее в надежде на лучшую жизнь.

— Но это же бессмыслица. Или ты другого мнения?

— Бессмыслица или нет, кто может это сказать? Мне кажется, что христиане не так уж далеки от учения стоиков. Я тоже верю, что наша жизнь — лишь преддверие к настоящей, вечной жизни. И для меня миг смерти — это миг настоящего рождения. И то, насколько добродетельны мы в этой жизни, определяет нашу судьбу в жизни будущей.

Слова философа, похоже, привели Тигеллина в ужас.

— Ты говоришь почти то же, что и христиане. Быть может, ты один из них?

Рассмеявшись, что случалось крайне редко, Сенека ответил:

— Своим отечеством я считаю стою, крытую галерею на афинском рынке, где Зенон из Китиона учил, что все в природе руководствуется здравым смыслом. Мои учителя — Аттал и Сотион. Я родился в Испании, тем не менее я почти грек. Я живу и мыслю на греческий лад. Такое старое дерево, как я, невозможно пересадить. Даже если сделать это, оно засохнет.

— Мудрые слова, — ответил Тигеллин, — но мне они, увы, мало чем помогают. Что мне делать с христианами?

— Поступай с ними так, как предписывает закон, но перед этим посоветуйся со своей совестью, правильно ли ты его понимаешь.

— Закон есть закон, — резко проговорил Тигеллин. — Помимо всего прочего, я говорю не о букве закона, а о воле императора. Император — это и есть закон…

— А поскольку император — игрушка в руках своих советников, — перебил Сенека, — ты можешь с равным успехом сказать, что советники — это и есть закон.

— Ты за или против императора? — все тем же резким тоном спросил Тигеллин.

Сенека ответил, как и всегда, спокойно и устало:

— Судьба связала меня с Нероном, когда ему было одиннадцать лет. Я научил его читать, писать и, не в последнюю очередь, думать. Если сегодня Греция — страна, к которой обращены его мечты, это вовсе не дело случая. Это я познакомил императора с греческими искусством и философией. Я вылепил его, как скульптор лепит статую. Только лепил я не тело его, а душу. Не глупо ли спрашивать у меня, за или против я императора? С равным успехом ты мог бы спросить, за или против я самого себя.

— Почему же тогда ты удалился от императора? Почему с недоверием наблюдаешь издалека за его деятельностью?

— Это я охотно объясню, — ответил Сенека. — Мне шестьдесят лет. Долгие годы я был настолько тяжело болен, что Калигула вычеркнул меня из списка смертников, решив, что нет смысла казнить и без того полумертвого человека. При Клавдии я семь лет провел в изгнании на Корсике. И теперь у меня уже просто нет сил бороться с вами, молодыми, с вами, контролирующими каждый шаг императора, с вами, думающими лишь о собственном благосостоянии, а не о благе государства.

— С тобой дело обстояло не иначе, — парировал Тигеллин. — Каждой собаке известно, что за время службы императору ты увеличил свое состояние на триста миллионов сестерциев.

— Не стану этого отрицать, — ответил философ. — Но я отличаюсь от вас в одном, причем самом существенном. Вы, советники императора, только и думаете о том, как бы набить свои карманы за его счет. Я же пытался отказываться, когда Нерон столь щедро вознаграждал меня. Совсем недавно я просил у императора позволения вернуть все полученные от него дары. Он отклонил мою просьбу.

— Тем постыднее то, что ты пытаешься нанести своему императору удар в спину… — Сенека вопросительно посмотрел на Тигеллина, а тот продолжал: — Мои шпионы докладывают, что ты связан с группой аристократов, готовящих заговор против императора. Нам удалось схватить одну из заговорщиц, но даже под пыткой раскаленным железом она не выдала своих сообщников.

— Потому что никаких сообщников у нее нет и не было.

— Они есть, я убежден в этом. К сожалению, выжать что-либо из этой женщины уже невозможно. Она повесилась на веревке, свитой из собственного разорванного белья.

— А что, если она была невиновна? Ты не чувствуешь вины за ее смерть?

— Командир расквартированной в Мизенуме когорты поклялся всеми богами и своей правой рукой, что эта женщина пыталась завлечь его в число заговорщиков. Он достойный доверия человек.

— Достойный доверия? Это, случайно, не Волюзий Прокул, который был замешан и в смерти Агриппины? Он, насколько я могу судить, готов поклясться в чем угодно, если только ему хорошо заплатят.

Тигеллин постарался придать своему лицу максимально строгое выражение.

— Он сообщил, что ты поддерживал тайную связь с неким Пизоном, главой группы заговорщиков, и что тебя прочили в преемники Нерону.

Сенека вскочил на ноги и, явно взволнованный, начал расхаживать по комнате. С циничной улыбкой Тигеллин сказал:

— Если ты думаешь о бегстве, то уже слишком поздно. Твой дом окружен преторианцами.

Старик подошел к окну и выглянул наружу. Увидев красные пучки перьев на позолоченных шлемах, он с отвращением отвернулся.

— Это твое решение или воля императора?

— Это делается ради блага императора, — уклончиво ответил Тигеллин.

— Понятно, — спокойно проговорил Сенека. — Стало быть, время пришло.

Повысив голос, он позвал свою жену Пауллину.

Разоблачение направленного против императора заговора имело катастрофические последствия. Узнав, что лишь случай помог ему избежать покушения, Нерон начал метаться, словно загнанный зверь, отдавая приказы об аресте каждого, на кого поступил донос.

Сенека покончил самоубийством, вскрыв себе вены. Оказаться жертвой показательного процесса он не хотел. Его смерть вызвала в Риме настоящую волну самоубийств — особенно после того, как стало известно, каким спокойным и почти счастливым умер этот философ и поэт. Римляне, которым всегда свойственно было совершенно особое отношение к смерти, старались уйти из жизни не менее достойно, чем это сделал Сенека.

За время процесса о государственной измене все сколько-нибудь важные пункты города были заняты преторианцами. Опасаясь возможного переворота, Нерон заперся в своем новом, еще не до конца обставленном дворце, предоставив Тигеллину полную свободу действий. Было устроено страшное, кровавое судилище, жертвами которого стали даже некоторые сторонники императора. Тем не менее Нерон жил в постоянном страхе. Хотя казна была почти пуста, он распорядился выплатить каждому из своих гвардейцев по две тысячи сестерциев. Так он надеялся купить себе хоть какую-то безопасность.

В это же время проходили и процессы над христианами, каждый из которых заканчивался смертным приговором. Для обвинения достаточно было всего лишь одного свидетеля. Если он утверждал, что видел обвиняемого с факелом в руках или просто укрывающимся в каком-нибудь закоулке, приговор был предрешен. Поскольку христиане по большей части не являлись римскими гражданами, им была уготована смерть рабов, смерть на кресте. Изо дня в день их распинали на Марсовом поле. Для римлян зрелище умирающих христиан стало новым видом развлечения.

Чтобы завоевать народную любовь, Нерон уступил требованиям римлян и перенес казни на вечерние часы. Распятых обмазывали смолой, а затем поджигали. После наступления темноты Марсово поле освещалось живыми факелами.

А для предстоящих игр император и его советники уже готовили невиданное зрелище.

Аррунтий Стелла, распорядитель императорских игр, посетил Вителлия по поручению Нерона. Гладиатор принял императорского посланца в атриуме своего дома и вежливо поинтересовался причиной визита.

— Император, — начал Аррунтий, — намерен во второй раз провести свои «Неронии». Они будут проходить в трех цирках по обе стороны Тибра и превзойдут все до сих пор устраивавшиеся игры. В эти тяжкие времена Рим нуждается в чем-то возбуждающем, таком, что на целые недели даст пищу для разговоров. Риму нужны хлеб и зрелища.

— Такое приглашение — честь для меня, — ответил Вителлий. — Расскажи, однако, в каком виде состязаний я буду выступать.

— Предполагается, что будет проведен музыкальный конкурс, в котором примет участие сам Нерон, состязания на колесницах и бои гладиаторов.

— Неплохая программа, — согласился Вителлий. — И какая же роль в ней отведена мне?

— Император придумал для тебя совершенно особый вид боя, нечто такое, чего никогда еще не было и что принесет тебе славу лучшего гладиатора века.

— Ты заставляешь меня сгорать от любопытства, — сказал Вителлий. — Уж не должен ли я буду выйти с мечом против дикого слона или какого-то неведомого хищника из азиатских степей? Кто будет моим противником?

— Император, — с многозначительным видом произнес Аррунтий, — поручил мне предложить тебе выступить в схватке против десяти одетых в львиные шкуры христиан. Ты будешь выступать в роли ретиария, вооруженного сетью и трезубцем, христиане же будут безоружны, но зато их будет десять. В качестве награды за победу ты получишь пять раз по сто тысяч сестерциев.

Вителлий помолчал, а затем, сделав глубокий вдох, покачал головой и проговорил:

— Я с восемнадцати лет выхожу на арену. Я провел полсотни схваток самого разного рода, но каждый раз исход боя не был предопределен. Победителем становился сильнейший. Неужели я могу воспринимать всерьез схватку, конец которой известен заранее?

— Но их будет десять против одного… — перебил гладиатора Аррунтий.

— Десять безоружных, ничему не обученных христиан против гладиатора, который всю свою жизнь только и делал, что сражался. Нет, Аррунтий, это нельзя назвать настоящим боем. Для тебя и для императора речь идет только о том, чтобы на глазах у множества зрителей убить десять беззащитных христиан. Я думаю, они даже не будут защищаться. Ты же сам видел на Марсовом поле, с какой готовностью они идут на смерть.

— Стало быть, ты отказываешься?

— Я сражаюсь с гладиаторами или дикими зверьми, но не с самоубийцами!

— Речь идет о полумиллионе сестерциев, — с жаром проговорил Аррунтий. — Еще раз обдумай все.

— Тут нечего обдумывать. Мое решение окончательно. Обратись к Спикулю, он состоит на императорской службе и выйдет на такой бой всего за тысячу сестерциев. Я же свободный человек и сражаюсь, когда сам захочу. Передай императору, что против христиан я сражаться не буду.

Аррунтий Стелла растерялся.

— Игры Нерона без величайшего гладиатора Рима — это все равно что храм без изображения божества! Ну как я сумею объяснить это императору?

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

— Быстрее, ленивые скоты! — подгонял рабов Вителлий.

Четыре носильщика, тяжело дыша, несли его паланкин по Аппиевой дороге в сторону Тибура. Только что гонец принес известие, что Мариамну свалила с ног сильная лихорадка. Уже стемнело, и на дорогу падал призрачный свет от горящих по обеим ее сторонам костров. Сотни трупов, завернутых в погребальные покрывала, скрючиваясь в жарком пламени, приподнимались, а затем снова валились друг на друга.

Рабы несли паланкин мимо плетущихся по дороге из Рима повозок, нагруженных трупами. В городе свирепствовала чума.

Перед гробницей Понтина Вителлий приказал остановиться. Выйдя из паланкина, он хотел было хорошенько отругать обоих рабов, державших спереди шесты носилок, когда один из них вдруг повалился на землю.

— О боги! — воскликнул Вителлий. — Неужели смерть подошла уже так близко? — Обернувшись к рабам, он добавил: — Позаботьтесь о нем. Дальше я пойду пешком. — И прикрыл лицо плащом.

Едва приблизившись к вилле Мариамны, Вителлий услышал голоса рабынь, обращавшихся к богам с молитвой.

— Мы очень обеспокоены, — сказала горничная Мариамны, жестом пригласив гостя следовать за собой.

В спальне госпожи она раздвинула занавес перед ложем и, прошептав: «Вителлий пришел», начала зажигать маленькие масляные лампы.

— Держись от меня подальше! — сказала Вителлию Мариамна, а когда он, несмотря на предупреждение, хотел взять ее за руку, отдернула ее. Как же изменилась Мариамна! Она улыбалась, но по губам ее периодически пробегала судорога. Глаза запали и утратили блеск. На лбу блестели капельки пота.

— Мариамна! — сказал Вителлий, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала жалость, способная еще больше расстроить больную. — Ты обязательно должна выздороветь. Ты слышишь меня?

Мариамна покачала головой.

— Вителлий, — сказала она, и гладиатор был потрясен, так слабо звучал ее голос. — Ты же знаешь, что это такое.

Она показала на пару темных бубонов, выступавших на шее, и Вителлия охватил ужас.

— Я знаю, где заразилась. В Остии, при разгрузке зерна с судов. Я, как всегда, присматривала за работами. Один из пришедших из Египта кораблей кишел крысами. Там, должно быть, это и случилось.

В комнату вошла Тертулла. Ее сопровождал мужчина в наводящем страх одеянии. На плечи его была наброшена красная мантия, а лицо скрывала желто-зеленая маска птицы с выступающим на добрых два фута острым клювом.

— Мама, это врач, — сказала Тертулла. Она плакала.

Осмотрев шею больной, врач кивнул. Учитывая маску, жест этот выглядел довольно жутко. Затем врач вышел из комнаты, движением головы пригласив Вителлия и Тертуллу следовать за собой. Сняв свою кошмарную маску, он проговорил:

— Чума, в этом нет никаких сомнений.

Тертулла закрыла лицо руками и всхлипнула. Вителлий молча положил руку ей на плечо. Взяв терракотовую пластинку величиной с ладонь, врач прижал ее к куску папируса, оставив на нем отпечаток своего рецепта.

— Вот, приготовьте крепкий отвар из этих трав. Да помогут ей боги!

Тертулла подозвала рабыню и передала ей рецепт.

— Сколько, по-твоему, ей осталось жить? — спросил Вителлий.

— Я не Эскулап, сын Аполлона, — ответил врач. — Мне приходилось видеть больных чумой, которые поднимались со своего ложа, полностью выздоровев. Это, однако, почти чудо, и, скорее всего, Мариамна умрет в ближайшие три дня.

Тертулла зарыдала, да и у Вителлия по щекам покатились слезы. Сейчас, в этой безысходной ситуации, они нуждались в поддержке друг друга.

— Пойдем, — сказал Вителлий, когда врач вышел, и, утерев рукавом туники слезы со щек Тертуллы, повел ее в комнату больной.

— Что сказал врач? — настойчиво спросила Мариамна. — Скажите правду, у меня хватит сил вынести ее.

Несколько мгновений Вителлий и Тертулла смотрели друг на друга, не решаясь заговорить.

— Это чума, — произнес наконец Вителлий. — Но врачу приходилось видеть выздоровевших от нее…

— Я не верю, что удастся выздороветь, — тихо проговорила Мариамна. — Я видела в небе комету, предвещающую неминуемую беду. Парк, богинь судьбы, невозможно перехитрить, Вителлий! Мне была уготована смерть еще тогда, в пламени пожара, но ты спас меня. Теперь парки все же настигли меня…

— Перестань! — сказал Вителлий. — Пока ты дышишь, жива и надежда.

Он с трудом удерживался от слез.

— Послушай, Тертулла, — глядя на дочь, вновь заговорила Мариамна. — Сейчас, когда близится мой конец, я должна открыть тебе тайну, которую не хочу уносить с собой в могилу. Ты знаешь, что мой брак с Ферорасом был основан скорее на расчете, чем на любви. Хотя для меня это не было столь уж важно. Ты, наверное, будешь удивлена, услышав, что Ферорас не был твоим отцом.

Вителлий взглянул на Тертуллу, ожидая какой-либо реакции с ее стороны, но девушка продолжала неподвижно смотреть прямо перед собой.

— Твой отец погиб во время большого пожара. Это был Фабий, — продолжала Мариамна. — Я никогда его не любила, но однажды отдалась ему. Я считаю, что обязана была сказать тебе об этом.

— Спасибо, мама, — всхлипнув, проговорила Тертулла.

Вителлий хотел было ее успокоить, но Тертулла дала волю слезам.

— Я не стыжусь своего поступка, — глядя на дочь, вновь заговорила Мариамна. — За всю свою жизнь я по-настоящему любила только одного человека — того, кто сидит сейчас рядом с тобой. Хотя я могла бы быть его матерью, он единственный, кто дал мне возможность почувствовать себя женщиной.

Теперь уже и Вителлий, не в силах сдержаться, расплакался как ребенок. Спокойной оставалась одна только Мариамна, шептавшая слабеющим голосом:

— Если бы я могла попросить богинь судьбы выполнить еще одно мое желание, я знаю, каким бы оно было…

— Выскажи свое желание, — попросил Вителлий. — Я готов отдать жизнь, чтобы выполнить его!

— Мое последнее желание, — тихо проговорила Мариамна, — состоит в том, чтобы ты взял Тертуллу в жены и был с нею так же ласков, как со мной. Обещай мне это.

Вителлий был готов ко многому, однако того, что Мариамна предложит ему взять в жены свою дочь, не ожидал. Предложение было неожиданным, но отвергнуть его гладиатор не мог. Как посмел бы он отказать умирающей женщине, ради которой только что обещал отдать даже свою жизнь? Он протянул Тертулле руку и с печальной улыбкой произнес:

— Если ты этого хочешь, твое желание будет исполнено.

По лицу Мариамны пробежала улыбка. Она закрыла глаза. В голосе ее звучала теперь невыразимая усталость.

— Знаешь, Вителлий, хотя Тертулла и взрослая женщина, после моей смерти ей, как никогда, понадобится поддержка. Одна вести оставшееся после Ферораса дело она не сможет, теперь это будет и твоей задачей. Ты справишься с ней. Тертулле будет легче, чем мне после смерти Ферораса. Меня тогда окружила целая толпа претендентов на мою руку, при этом рассматривавших меня лишь как приложение к деньгам. Это было отвратительно! Если ты женишься на Тертулле, во всем будет полная ясность. Это мое последнее и единственное желание.

Ночь Вителлий и Тертулла, сменяя друг друга, провели у ложа Мариамны. На рассвете в парке виллы послышалась громкая команда. Выйдя, Вителлий увидел Тигеллина, которого сопровождал целый отряд преторианцев.

— Против Мариамны выдвинуто обвинение, — резко бросил Тигеллин. — Обвинение в причастности к заговору против императора. Где она?

Подозвав движением руки рабыню, Вителлий приказал ей впустить Тигеллина в дом, а сам остался в парке. Через несколько мгновений преторианцы сломя голову выбежали из дома.

— Она мертва, — выкрикивали они, убегая прочь от виллы. — Смилуйтесь над нами, боги!

Пробегая мимо Вителлия, Тигеллин крикнул:

— Я еще доберусь до тебя, можешь в этом не сомневаться!

Конец императора Нерона наступил быстрее, чем ожидалось. Говорили, что он бежал в Анциум, в свою летнюю резиденцию. На Форуме собралась невероятная толпа людей. Камни летели в позолоченные статуи императора. Нетронутой осталась лишь монументальная тридцатипятиметровая скульптура у входа в императорский дворец — слишком уж она была велика.

Ярость римлян выплеснулась и на воздвигнутые на Форуме по велению Нерона статуи близких к нему людей. Изображения Поппеи Сабины были снесены первыми. Нерон, нечаянно убивший ее ударом ноги, повелел установить бесчисленные статуи в память о ее красоте. Тигеллин, которому удалось, оставшись неузнанным, смешаться с толпой, с ужасом наблюдал, как сносят его собственные изображения. Хор голосов выкрикивал: «Радуйтесь, римляне, сейчас падет Тигеллин!» Каждый раз, когда скульптура с грохотом падала, рассыпаясь на куски, Тигеллин чувствовал такую боль, словно ему разрывали внутренности.

Пристроившись позади предназначенного для ораторов возвышения, Тигеллин видел, как группа подростков прокладывает себе путь сквозь толпу. Они пинками гнали перед собой связанного мужчину, выкрикивая: «Давай пошевеливайся!» «Клянусь богами, это же Спикуль!» — сообразил Тигеллин. Подростки схватили любимца Нерона в расположенных поблизости казармах гладиаторов. На голову Спикуля со всех сторон сыпалась брань. Римляне еще не забыли, как он был помилован императором после схватки с Вителлием.

Несколько подростков связали гладиатору ноги, а потом уложили его у подножия большой, выше человеческого роста, статуи императора. На шею скульптуры накинули веревку и начали раскачивать мраморную громадину. Когда Спикуль понял, какая жуткая смерть его ждет, он страшно закричал, но кляп тут же заставил его умолкнуть. Подростки продолжали тянуть за веревку, пока колосс не рухнул, раздавив гладиатора. Темные ручейки крови из-под мраморного крошева привели зрителей в настоящий восторг. Между тем в толпе распространялись все новые и новые слухи. Преторианцы будто бы отказались поддерживать Нерона, говорили римляне. Если этот слух окажется правдой, Нерону конец, потому что без гвардии он беспомощен. В Испании легионеры будто бы провозгласили императором старого вояку Сервия Сульпиция Гальбу. О Гальбе никто ничего не знал, потому что большую часть своей жизни он в качестве полководца и правителя провинции провел вдалеке от Рима. Ему было семьдесят три года, и, по слухам, пальцы у него были так скрючены подагрой, что он не мог ни носить обувь, ни удержать в руках стило. Вот так император!

Стремясь узнать что-либо новое, Вителлий направился на Форум. По дороге кто-то неожиданно опустил ему сзади руку на плечо.

— Ты, случайно, не гладиатор Вителлий?

Вителлий кивнул.

— Мое имя Плиний. С того дня, когда ты на озере встретился в бою с Пугнаксом, я большой почитатель твоего таланта. К сожалению, мне еще никогда не приходилось встречаться с тобой.

— Я тоже сожалею об этом. Мне так много приходилось слышать о тебе и твоих исследованиях, что часто возникало желание познакомиться с тобой. Должен, однако, сказать, что давно уже ничего не слыхал о тебе.

— Ничего удивительного, — засмеялся Плиний. — Я сражался в Палестине. Ты, конечно же, слышал об иудейском восстании. Я сопровождал там командующего нашими легионами Веспасиана и его сына Тита. Меня отправили в Рим, чтобы выяснить, что здесь, собственно, происходит. В далекой Палестине об этом ходят самые диковинные слухи.

Вителлий кивнул.

— То же самое и здесь. Дня не проходит без новых слухов и новых претендентов на пост императора. Нерон, если верить слухам, умер уже тысячей самых разнообразных смертей, хотя в действительности он приятно проводит время в Анциуме, развлекаясь с красивыми мальчиками.

— Странно, — проговорил Плиний, показывая в сторону ораторской трибуны, — человек возле трибуны как две капли воды похож на Тигеллина. Подойдем к нему!

Оба начали проталкиваться сквозь шумную толпу.

— Это и впрямь он! — воскликнул Плиний. — Тигеллин!

Поняв, что его узнали, любимец императора попытался скрыться, но Вителлий встал у него на пути.

— Ну-ну, совсем один и без охраны? Почему в такие тяжкие времена ты не рядом со своим императором?

— Он мертв, — запинаясь, проговорил Тигеллин. — Покончил с собой. Я видел его труп.

— Мир его праху, — равнодушно проговорил Вителлий и, не позволяя Тигеллину убежать, крепко схватил его за руку. — Стой на месте. Или ты спешишь начать подлизываться к новому императору? — Тигеллин замотал головой, и Вителлий с горечью добавил: — Теперь ты понимаешь, что чувствует человек, которому приходится постоянно дрожать за свою жизнь? Сколько человеческих жизней у тебя на совести? Тысяча, десять тысяч? Или больше?

Тигеллин протестующе замахал руками.

— Все они были казнены по приговору суда, а многие добровольно покончили с собой!

— А почему? Потому что знали, что их ждет. Потому что боялись пыток!

— Я был лишь исполнителем воли императора! — запротестовал Тигеллин, стараясь говорить тихо, чтобы его не услышали стоявшие в стороне люди. — Император отдавал приказы, а я лишь выполнял их.

— Ты жалкий лжец, Тигеллин! — гневно воскликнул Вителлий. — Каждому в Риме известно, что политические решения император принимал по твоей подсказке. Ему самому политика была ненавистна. Он с гораздо большей охотой играл бы на кифаре, чем выносил смертные приговоры. За всеми этими приговорами стоишь ты и только ты, Тигеллин. Ты подкупил обвинителей, чтобы они возбудили дело против Мариамны, — только потому, что она отказала тебе в стомиллионном займе. Не императору нужны были эти деньги, ты нуждался в них для своих сомнительных делишек! Мариамна опередила тебя в смерти. Я не знаю, сожалеть об этом или благодарить богов. Мне бы ты тоже постарался отомстить, не закатись звезда императора, а вместе с нею и твоя собственная. Я презираю тебя, Тигеллин! — плюнул Вителлий на мостовую.

Окружающие обратили уже внимание на говорившего во весь голос Вителлия. Услышав имя Тигеллина, все повернулись в их сторону.

— Это Тигеллин! И впрямь Тигеллин! Клянусь богами, этот убийца стоит рядом с нами! Тигеллин!

Толпа сомкнулась, взметнулись кулаки, чья-то рука ударила Тигеллина прямо в лицо. Через мгновенье его уже бросили на землю, угрожая расправиться немедленно, не дожидаясь суда.

Вскочив на трибуну, Плиний крикнул:

— Постойте, римляне, выслушайте меня! Я Гай Плиний Секунд и прибыл сюда из Палестины. Только что я услышал, что император покончил с собой. Тигеллин своими глазами видел его труп. — Среди собравшихся вокруг трибуны послышались радостные возгласы. — Я вполне понимаю ваш гнев, — продолжал Плиний, — но нельзя просто убивать всех приспешников Рыжебородого. С бесправием нельзя бороться новым бесправием. Отправьте Тигеллина в тюрьму, и пусть справедливый суд накажет его за преступления! Но это не должен быть самосуд.

Среди собравшихся на Форуме римлян разгорелся спор. Одни требовали немедленной расправы, другие соглашались с Плинием, полагая, что судьбу Тигеллина должен решить суд. Кончилось тем, что несколько мужчин, схватив Тигеллина за руки, поволокли его в сторону Мамертинской тюрьмы.

— Ты очень хорошо говорил, — одобрительно произнес Вителлий.

— Последние годы в Риме творилось слишком много беззаконий, — ответил Плиний. — Мы должны позаботиться, чтобы к ним не начали добавляться новые. Необходимо, чтобы в Риме соблюдались законы.

— Я не верю, что такое возможно, пока Рим находится под властью императоров. О, какой спокойной и счастливой была жизнь во времена республики!

— Вспомни последние годы республики, — возразил Плиний. — Тогда так же, как и сейчас, повсюду царили насилие и убийства, ненависть и коррупция. Нет, Вителлий, каждая форма правления хороша лишь постольку, поскольку хороши люди, осуществляющие ее.

Поднявшийся между тем на трибуну здоровенный, словно бык, мужчина пытался успокоить собравшихся на Форуме и привлечь к себе их внимание.

— Что это за чудище? — с усмешкой спросил Плиний.

— Ты не знаешь его? — сказал Вителлий. — Это Нимфидий Сабин, один из командиров преторианской гвардии. Хоть он и именует себя сыном божественного Калигулы по причине того, что его красавица мамаша переспала однажды с императором, на самом деле лицом он как две капли воды похож на гладиатора Марциана.

— Кому же из нас не хотелось бы быть отпрыском императора? — громко рассмеялся Плиний.

— Римляне, — начал Нимфидий Сабин, — направляясь в курию, я хочу сообщить вам, что преторианцы признали Гальбу новым императором Рима. Все гвардейцы как один человек поддерживают Гальбу и ожидают его возвращения из Испании. Я намерен сообщить сенату решение преторианцев и просить сенаторов провозгласить Гальбу императором.

— Сколько он заплатил каждому из вас, преступники? — крикнул из толпы какой-то старик.

— Больше, чем платил Нерон? — с ухмылкой поинтересовался другой.

А третий выкрикнул:

— Поделитесь и с нами полученной взяткой!

Явно выведенный из равновесия Нимфидий сошел с трибуны и направился к курии, где сенаторы уже собрались, чтобы обсудить будущее Римской империи.

— За поддержку своего сына, Нерона, Агриппина заплатила в свое время по пятнадцать тысяч сестерциев каждому из преторианцев, — сказал Плиний. — Гвардейцев было двенадцать тысяч, так что общая сумма составила сто восемьдесят миллионов сестерциев. Цена за поддержку такого старика, как Гальба, надо полагать, значительно выше.

Вителлий кивнул.

— Ты знаешь предсказание оракула в Дельфах, к которому Нерон обращался, когда был в Греции?

Плиний отрицательно покачал головой.

— Так вот, — продолжал гладиатор, — пифия сказала императору, а было это меньше года назад, что опасны для него семьдесят три года. Нерону тогда было тридцать, и он решил, что смерть настигнет его в семьдесят три года. Кому могло прийти в голову, что пифия предупреждала об опасности, исходящей от семидесятитрехлетнего старика!

— Потрясающе! — воскликнул Плиний. — Хотя оракулы пользуются в наше время не самой лучшей репутацией, они то и дело поражают удачными предсказаниями. Моему полководцу и другу Веспасиану один иудейский жрец предсказал, что он и сын его Тит станут однажды властелинами земли, моря и всего рода людского. До сих пор я не слишком-то верил этому предсказанию — ведь, что ни говори, Веспасиану уже шестьдесят лет, но теперь, когда императором стал семидесятитрехлетний Гальба, я уже по-иному отношусь к нему.

Несколько мгновений Вителлий размышлял, стоит ли затрагивать волновавшую его тему, а затем, все-таки решившись, проговорил:

— Однажды я тоже задал вопрос дельфийскому оракулу. Я искал в Греции девушку, которую очень любил, и услышал в ответ, что еще встречу однажды эту девушку, но не узнаю ее. Ты умный человек, Плиний. Каков, по-твоему, смысл этого ответа?

— Я не толкователь предсказаний, — ответил Плиний, — но могу предположить, что ты встретишь эту девушку в старости, когда волосы ее станут седыми, а лицо покроется морщинами, так что она совершенно не будет соответствовать тому представлению, которое сохранилось в твоей памяти.

— Я тоже именно так понял слова пифии, — сказал Вителлий. — Очень трудно, однако, примириться с этим.

— Если тебе нужен мой совет, поверь оракулу и забудь об этой девушке. Нет смысла позволить жизни пройти мимо, потратив ее на погоню за утраченным идеалом.

— Ты прав. Я пришел к тому же выводу, хотя мне и нелегко было смириться с этим. Я женился на другой.

— И кто же твоя избранница?

— Тертулла, дочь Ферораса.

— Тертулла? — изумленно воскликнул Плиний. — В таком случае ты по-настоящему богатый человек, способный купить для себя хоть нового императора.

— Тут все решали не деньги, — усмехнулся Вителлий. — Поверь мне, причина была совсем иной. Ферорас, отец Тертуллы, был убит одним из его рабов, а Мариамна, ее мать, умерла от чумы. На смертном ложе Мариамна взяла с меня обещание жениться на Тертулле и принять на себя заботу о ее делах.

— Стало быть, ты отложил в сторону трезубец и сеть, чтобы впредь заниматься только займами и процентами?

— На время, во всяком случае. Но можешь не сомневаться, как только дела позволят, я снова выйду на арену. Потому что того, кто однажды вдохнул поднимающуюся над ареной пыль, кто покрывался потом от страха, кто смывал со своих рук кровь противника, всегда будет тянуть в этот окруженный бушующими трибунами круг, словно там он может завоевать для себя толику бессмертия.

Место служившего у Ферораса секретарем Фабия занял пожилой писец Корнелий Понтик. Ему было уже больше шестидесяти, работал в доме Ферораса он с восемнадцати лет и знал все подробности каждой проведенной за последние годы крупной сделки, был в курсе состояния дел большинства должников и всегда мог сообщить, где и с каким грузом пересекают моря принадлежащие дому суда.

От него Вителлий узнал, что общая сумма выданных кредитов составляет семьсот восемьдесят миллионов, что принадлежащий ему флот состоит из ста пятидесяти двух судов и что, помимо этого, ему принадлежит следующая собственность: четырнадцать земельных участков с виноградниками и оливковыми рощами, три виллы, два квартала жилых домов на Эсквилине и за Тибром — еще два были уничтожены пожаром — и две из прежних четырех городских резиденций. В общей сложности сказочное богатство, истратить которое человеку не хватило бы целой жизни.

Подобные мысли не занимали, однако, Вителлия. Ему было тридцать семь лет — возраст, в котором человек начинает думать не только о завтрашнем дне. Из виллы в Тибуре Вителлий руководил делами, ввести во все подробности которых нового хозяина было поручено Корнелию Понтику. Старик ежедневно по нескольку часов терпеливо объяснял своему молодому господину все премудрости ведения деловых операций, которые Вителлий воспринимал с поразительной легкостью. Хотя деятельностью банка и судоходства руководили опытные специалисты, окончательные решения принимал Вителлий, как прежде это делал Ферорас.

Войдя в комнату, Корнелий Понтик вежливо поклонился и попросил разрешения представить на выбор хозяину новых рабов для личной прислуги.

— Зачем нам новые рабы? — удивился Вителлий. — У нас ведь их и так больше четырехсот.

— По обычаю, — возразил старик, — когда меняется хозяин дома, меняется и личная прислуга.

— Да, есть такой обычай. Что ж, не будем нарушать его. О скольких рабах идет речь?

— Только о личной прислуге для тебя, господин, и для твоей супруги. Цирюльник, камердинер, банщики, номенклаторы, телохранители и опробователь пищи — всего двадцать четыре раба.

— Двадцать четыре? Корнелий, по-моему, ты с ума сошел. Если вокруг меня изо дня в день будут вертеться две дюжины рабов, я этого просто не вынесу. Нельзя ли сократить их число?

— Господин, — с улыбкой ответил старик, — обслуживать тебя будут только двенадцать, остальные двенадцать предназначаются твоей супруге. Кроме того, общее число рабов при этом не увеличится. Прежних мы продадим на рынке.

— Ладно, посмотрим, кого ты для нас подобрал.

Вителлий встал из-за мраморного письменного стола и опустился на лавандово-синее покрывало ложа. Корнелий Понтик хлопнул в ладоши, подавая рабам знак войти.

— Минутку, — сказал Вителлий. — Позови Тертуллу. Она должна сама оценить своих рабов.

— Прости, господин, — ответил старик, — но решение подобных дел принадлежит исключительно тебе.

— Я хочу, чтобы Тертулла была здесь! — решительно произнес Вителлий, пока новые рабы выстраивались перед ним. Многие из них выглядели чужестранцами, и Вителлий поинтересовался, все ли знают латинский язык. Ответ был утвердительным.

— Откуда ты? — спросил Вителлий у молодого голубоглазого блондина, выглядевшего сообразительным.

— Я германец родом с Рейна — из тех мест, где расположен ваш город Колониа Агриппензис.

— О, город, где родилась злосчастная мать нашего покойного императора! А ты, откуда ты родом? — Вителлий указал на совсем молоденькую рабыню с растрепанными темными волосами и миловидным лицом.

Девушка сделала шаг вперед и, опустив глаза, проговорила:

— Господин, меня зовут Рахиль, я родилась в Цезарее на берегу Палестины. Меня привезли оттуда ваши воины-завоеватели.

В это мгновение в кабинет вошла Тертулла. На ней было желто-зеленое платье из шелестящего шелка, на лице поблескивал слой румян. Вителлий сразу же понял подспудное желание жены: Тертулла хотела выглядеть так же, как ее мать Мариамна, та Мариамна, к которой был так привязан Вителлий. Однако то, чего она добилась, было всего лишь жалким подражанием.

— Я хотел бы, чтобы ты сама взглянула на предназначенных тебе рабов, — сказал Вителлий. — В конце концов, это тебе иметь с ними дело. — О безвкусно размалеванном лице жены он предпочел умолчать.

— Что мне за дело до рабов? — вызывающе проговорила Тертулла. — Того, кто будет плохо справляться со службой, я прикажу высечь, а тех, чья физиономия мне не понравится, отправлю на невольничий рынок. — С этими словами она указала пальцем на темноволосую девушку. — Эту в первую очередь. Она мне не нравится. Прочь отсюда!

Вителлий с недоумением посмотрел на жену.

— Что ты имеешь против этой палестинки? Она приветлива, молода, на нее приятно посмотреть.

— Вот именно, — ответила Тертулла, — вот именно.

Вителлий нахмурился.

— У тебя есть разумные возражения?

— Она мне просто не нравится. Не по душе.

— Девушка останется! — спокойно, но решительно и твердо произнес Вителлий, а затем поднялся и кивком головы отпустил пришедших.

Вслед за рабами вышла и Тертулла. Проходя мимо мужа, она прошипела:

— Она мне просто не нравится!

Корнелий Понтик молча наблюдал за этой сценой, делая собственные выводы. Когда Вителлий вопросительно посмотрел на него, словно желая сказать: «И все же я поступил правильно, разве не так?», старик проговорил:

— У греков есть хорошая пословица. Она гласит: повиновение — мать преуспеяния.

Вителлий рассмеялся.

— У нее есть вполне определенная причина не желать видеть здесь эту еврейскую девушку. Знаешь какая?

Старик покачал головой.

— В юности, — продолжал Вителлий, — я любил дочь одного еврея-гладиатора. Она была прекрасна, как звездочка небесная, маленькая, грациозная… При Клавдии евреев изгнали из Рима. Ты знаешь об афере, которую Ферорас провернул тогда с императорским торговым флотом. Больше я никогда не видел ее. Но и сегодня все еще мечтаю о ней.

— Почему ты не разыскал ее?

— Я побывал в Греции, обращался даже к дельфийскому оракулу — все напрасно. Пифия сказала, что она находится в какой-то дальней стране.

Слушая Вителлия, Корнелий Понтик не переставал рыться в старых свитках.

— Ты знаешь название судна, на котором ее увезли?

— Конечно. Это была «Эудора».

— Это судно направлялось в Цезарею, — сказал старик, указывая на графу пунктов назначения.

— Оно шло в Кирру, — возразил Вителлий.

— Прочти сам, — ответил Корнелий Понтик и положил свиток перед своим господином.

— Клянусь всеми богами, — воскликнул Вителлий, — тут и впрямь пунктом назначения указана Цезарея. Почему же Ферорас назвал мне совсем другое место, заставив отправиться в Грецию? Зачем это могло ему понадобиться?

— Тебе это и впрямь не приходит в голову? — спросил старик у своего безмолвно уставившегося в пространство господина. — Ферорас умел не только считать, он умел с ледяным хладнокровием составлять планы на будущее. Я провел рядом с ним больше сорока лет и полагаю, что научился читать его мысли. В данном случае я могу с почти полной уверенностью сказать: Ферорас не хотел, чтобы ты разыскал ту девушку. В конце концов, у него самого была дочь на выданье, гордая и, если мне позволено будет так сказать, сложная по характеру девушка, крайне сдержанная в отношениях с мужчинами. Ей нужна была сильная личность, человек, которым она могла бы восхищаться. Таким человеком был ты, господин. Ты не был похож на неженок, увивавшихся вокруг Тертуллы, но мечтавших только о миллионах Ферораса. Ты был мужчиной, которого он выбрал для своей дочери. Сначала, однако, ты должен был пройти проверку. Когда Ферорас понял, что тебе известно о его темных махинациях, он занервничал. Он перестал доверять тебе и, опасаясь, что ты его выдашь, сделал все для того, чтобы ты погиб в следующем же бою. Как раз в этот момент его настигла рука убийцы…

Вителлий задумался, глядя в окно на выжженный солнцем сад. Затем он проговорил голосом, в котором звучала глубокая печаль:

— Я женился на Тертулле не по любви. Я сделал это из любви к ее матери.

Писец Корнелий Понтик понимающе кивнул.

— Я знаю, господин, я знаю.

Те, кто верил, что со смертью Нерона жизнь в Риме нормализуется, были разочарованы. Ситуация становилась все более запутанной и непредсказуемой. Хотя сенат провозгласил Гальбу императором, новый властелин предпочитал пока наблюдать за развитием событий из далекой Испании. Неопределенная позиция, занятая Нимфидием Сабином, внушала Гальбе недоверие, и, чтобы проверить, насколько прочны позиции этого человека, он прислал из Испании распоряжение о смещении Нимфидия с поста командующего преторианской гвардией.

Старый лис рассчитал верно. Нимфидий впал в панику. Поспешно собрав трибунов, стоявших во главе гвардейских когорт, он выступил перед ними с пламенной речью:

— Римляне, преторианцы, доблестные мужи, защитники императора! Юпитер сурово наказывает нас за все наши проступки и злодеяния. Едва один наш император покончил самоубийством; едва сенат успел избрать его преемника и еще прежде, чем он успел вступить на трон, ясно стало, что этот добродушный старик не владеет уже рассудком. Мало того, что он отказывается ступить на римскую землю, — его сомнительные советники оказывают на него столь пагубное влияние, что уже сейчас, когда он еще даже не появился в Риме, положение не стало лучше, чем оно было при Нероне. Поэтому нам необходим новый, совсем иной император. Я долго размышлял, следует ли мне претендовать на этот тяжкий пост. Да, следует, говорю я сейчас. Во мне нет ни твердолобости старика, ни легкомыслия юнца, при этом я обладаю богатым опытом. Во время поездки Нерона в Грецию я руководил делами государства, не нанеся при этом ни малейшего ущерба. Облеченный властью императора, я буду править еще успешнее. Эту власть можете вручить мне только вы. Вы возвели на трон нашего последнего императора, и ни разу еще сенат не осмелился воспротивиться вашим требованиям. А потому, трибуны, соберите своих солдат и разъясните им создавшееся положение. В полночь я прибуду в наш лагерь, и вы провозгласите меня императором!

Трибуны разошлись, чтобы, собравшись небольшими группками, обсудить шансы своего командующего. Мнения разделились. Разумеется, появление на троне преторианца заметно усилило бы их влияние, но по сравнению с Сульпицием Гальбой Нимфидий Сабин был просто бедняком. Ясно было, кто из них двоих сумеет лучше расплатиться с гвардейцами звонкой монетой.

Лагерь преторианцев расположился в двенадцати километрах от центра Рима, между Номентанской и Коллатинской дорогами. Это была просторная площадка, окруженная четырьмя блоками казарм. Ясной звездной ночью в сопровождении нескольких вооруженных друзей, окруженный несшими факелы рабами, Нимфидий приблизился к главному входу. Он не сомневался в том, что получит поддержку преторианцев. Но почему, ради всех богов, заперты ворота? В темноте Нимфидий различил на стене силуэты гвардейцев в полном вооружении.

— По чьему приказу вы вооружились? — крикнул в темноту Нимфидий.

В ответ послышалось многоголосое: «Гальба — наш император! Гальба — наш император!»

Командующему преторианцами стало ясно, что он проиграл. Мгновенно сориентировавшись в ситуации, он тоже выкрикнул:

— Гальба — наш император!

В это мгновение ворота отворились. Спутники Нимфидия замерли, словно окаменев. Заколебался и он. Что ожидает внутри? Не западня ли это? Прежде всего Нимфидий подумал о бегстве, но тут же понял, что поступить так просто не может. Командир, убегающий от собственных солдат, терял право называться командиром.

Вглядываясь в темноту, Нимфидий твердым шагом прошел через ворота. Он уже достиг внутреннего двора, когда в воздухе свистнуло копье. Один из спутников Нимфидия вскинул окованный железом щит, и копье с лязгом ударило в него. Прежде чем Нимфидий понял, что же происходит, вооруженные мечами преторианцы набросились на своего командира. Нимфидий оказался в самой гуще жестокой, похожей на бойню схватки. Ему удалось укрыться в какой-то каморке, но солдаты вытащили его оттуда и долго рубили мечами, оставив бездыханным в луже крови.

Гальба прибыл в Рим только в начале октября. Он сразу же утратил симпатии преторианцев, отказавшись выплатить обещанные деньги. «Я имею привычку, — сказал он, — набирать в свою армию солдат, а не покупать их». Эти слова Гальбы стали его смертным приговором. Преторианцы свергли его уже после трех месяцев правления.

Не дольше продержался и его преемник Оттон, так что римляне начали по утрам не без сарказма приветствовать друг друга:

— Salve, кто там у нас сегодня император?

— Оттон? Нет, с сегодняшнего дня уже Аул Вителлий!

— Аул Вителлий? Ах, этот!..

— Но его тоже со дня на день убьют.

— И кто же будет его преемником?

— Веспасиан.

— O tempora, o mores!.. О времена, о нравы!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Твое имя?

— Марк Энкольпий.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Я главный мастер в термах Агриппы. Под моим началом две тысячи рабов-банщиков.

— Чего же ты хочешь?

— Господин, мне нужно пятьдесят тысяч сестерциев. Я знаю, что для мастера это очень большая сумма, но деньги будут хорошо вложены.

— Уж не хочешь ли ты открыть для блага общества новые термы? — засмеялся Вителлий.

— Нет, господин, — ответил Энкольпий. — Я открою на Марсовом поле дом умащиваний и массажа. Я заметил, что все больше знатных римлян избегают посещать общественные купальни. Слишком велика там толчея. Я снял дом неподалеку от терм Агриппы, и сейчас мне не хватает только мебели и оборудования.

— Твоя идея мне нравится, — сказал Вителлий. — У тебя есть семья?

— Жена и две взрослые дочери. Все они будут помогать мне.

— Готов ли ты взять заем под двенадцать процентов? Погашать начнешь через пять лет, а потом будешь каждый год выплачивать пять процентов общего долга.

— Благодарю, господин! — Энкольпий упал в ноги Вителлию, пытаясь поцеловать его руку, но тот отдернул ее.

— Прекрати, Энкольпий, сделка еще не завершена. — Вителлий обернулся к своему писцу Корнелию Понтику: — Проверь все и составь заемный лист… Следующий!

Глядя на Вителлия, сидящего за большим письменным столом во вновь выстроенном на Эсквилине здании банка, трудно было представить, что этот человек все еще пользовался славой величайшего гладиатора Рима. Густые усы и борода делали его намного старше, чем он был на самом деле. Только когда он поднимался и начинал, диктуя деловые письма, расхаживать с заложенными за спину руками по комнате, можно было заметить ту кошачью легкость движений, которая помогала ему победить в бесчисленном множестве поединков.

— Имя? — автоматически, не поднимая глаз, спросил он, когда вошел следующий клиент.

— Антония, жена претора Домиция.

Вителлий поднял глаза. Перед ним стояла средних лет женщина. Ее волнистые темные волосы с пробором посредине были зачесаны назад, большие серые глаза придавали лицу что-то детское. Волнистая ткань туники не могла скрыть роскошное тело.

— Чем я могу служить тебе? — совсем иным тоном, чем он разговаривал с предыдущим посетителем, спросил Вителлий.

Антония встревоженно огляделась вокруг. Взгляд ее остановился на писце, сидевшем в углу комнаты перед грудой документов.

— Речь идет об очень личном деле, — смущенно опустив голову, проговорила женщина.

Вителлий поднялся, подошел к Корнелию Понтику и шепнул ему что-то на ухо. Писец встал и вышел из комнаты. Вителлий выжидающе посмотрел на Антонию.

— Если ты нуждаешься в деньгах, стыдиться тут нечего, — стремясь прервать неловкое молчание, заговорил Вителлий. — Половина Рима живет в долг, даже у членов императорской фамилии бывают трудности с деньгами. Ну, а я на этом зарабатываю. Когда наш последний император, мой тезка Аул Вителлий, отправлялся в Германию, он заложил взятые у матери жемчужные серьги. Жену и ребенка он поселил на квартире, а дом свой сдал внаймы. Обратись он ко мне, мог бы обойтись без этого.

— Мне не нужны деньги, — перебила его Антония.

— Странно это слышать, — заметил Вителлий. — Ко мне приходят только за деньгами.

— Для меня ты не ростовщик, зарабатывающий на нужде других. Для меня ты все еще великий, храбрый и сильный гладиатор Вителлий, который никого и ничего не боится, движения которого приводят в восторг сотню тысяч людей и который наносит свой удар в тот момент, когда никто этого не ожидает.

Ее большие глаза ярко блестели. Слова женщины привели Вителлия в изумление.

— Я видела один твой бой, — продолжала она. — Я дрожала от страха за тебя, я молилась за тебя, я страдала вместе с тобой и победила вместе с тобой. Вот уже два года я лелею мысль прийти к тебе, но так ни разу и не решилась на это. Я велела своим рабам наблюдать за тобой и узнать все твои привычки. Не раз на улице я перебегала тебе дорогу, но ты не замечал меня. Заговорить с тобой я не решалась, потому что знала, как внимательно присматривает за тобой Мариамна. Только сейчас, когда даже воробьи на крышах чирикают о том, как неудачно сложился твой брак с Тертуллой, я решилась прийти и предложить тебе свою любовь.

Вителлий ответил сдержанно и подчеркнуто холодно:

— И чего же ты ждешь от меня?

— Ты говоришь, как Ферорас, — борясь со слезами, ответила Антония, — но ты Вителлий. Пусть у тебя миллионы, но ты не банкир. И сотни кораблей не делают тебя судовладельцем. Ты Вителлий, сражавшийся всю свою жизнь. Этого ты не можешь отрицать!

— И ты пришла сюда, чтобы сообщить мне об этом… — скучным голосом произнес Вителлий.

Все так же глядя на него, Антония ответила:

— Прости, но это и впрямь единственная причина. Я знаю, что ты по-прежнему остаешься мечтой каждой римлянки и можешь иметь столько женщин, сколько тебе заблагорассудится. Тем не менее я подумала, что, может быть, тебе тяжело и я смогу как-то помочь тебе.

Хотя Вителлий и не подал виду, слова Антонии что-то затронули в нем. Разве она не права, считая, что он, Вителлий, не создан для такой, как сейчас, жизни? Во имя всех богов, он чувствовал себя не в своей тарелке, получив в подарок жизнь, где ему ничего не приходилось добиваться. Мысль о существовании, посвященном одним только удовольствиям, казалась ему отвратительной. Конечно, взлет гладиатора был столь необычным, что его трудно было с чем-либо сравнивать, ему многие завидовали, но разве не становился он все более и более одиноким? Настолько одиноким, что, сидя в своей золотой клетке с нелюбимой женой, обладая состоянием, на которое можно было бы купить пару императоров, обслуживаемый четырьмя сотнями рабов, он чувствовал себя несчастным? И единственным человеком, не только заметившим это, но и имевшим мужество сказать ему об этом в лицо, была Антония.

— Ты… замужем? — чуть поколебавшись, спросил Вителлий.

— В этом у меня с тобой много общего, — ответила Антония. — Родители выдали меня за человека, пользовавшегося их большим уважением. Мне тогда было шестнадцать лет. Сейчас мне вдвое больше. И все это время я понапрасну ищу то, что люди называют счастьем. Сейчас я поступаю так, как сама считаю правильным. Можешь называть это недостойным поведением, но я женщина и имею столько же прав на собственную жизнь, как и вы, мужчины.

— Кто же может это отрицать?

— Наше общество. Ни одна собака не станет лаять на сенатора, который завел роман с женой консула, а вот ее за это могут выпороть розгами. Мужчина, переспавший со своею рабыней, — это всего лишь молодчик, вздумавший поразвлечься, но если с рабом застанут его жену, то она будет лишена гражданства и превратится в рабыню. По сути, они совершили одно и то же, но в Риме их поступки оцениваются по-разному.

— Мне нечего тебе возразить, — сказал Вителлий и поднялся с места.

Он подошел к неуверенно поглядывавшей на него Антонии. Взглянув, она каждый раз опускала глаза, словно высматривая что-то на полу. На щеках ее пылал румянец, грудь взволнованно поднималась.

— Ты красивая женщина, — сказал Вителлий. — Боги ничем не обделили тебя.

Не глядя на Вителлия, Антония ответила:

— Что пользы в дарах богов, если никто не обращает на них внимания?

— Разве я не восхитился тобой?

Антония смущенно опустила глаза, улыбнулась и протянула руки, чтобы обнять Вителлия. Но он отстранил ее.

— Не здесь! — твердо произнес Вителлий.

— Где же?

— На мосту Мульвия, быть может? — чуть поколебавшись, сказал Вителлий.

— Хорошо!

— На следующий день после триумфального шествия, в первый вечерний час.

— В первый вечерний час, — повторила Антония, — ты непременно придешь!

«Близость с женой претора Домиция не может принести мне ничего, кроме пользы», — подумал Вителлий.

О триумфальном шествии было объявлено еще за два месяца до него. Последний раз подобное событие произошло четыре года назад. Тогда Нерон с триумфом провел через Рим захваченного в плен армянского короля Тиридата, его двор и три тысячи всадников. Веспасиан, новый император и отец отечества, мог праздновать тройной триумф. Сам он покорил бóльшую часть Палестины, Тит, старший его сын, взял штурмом и разрушил Иерусалим, а младший сын, Домициан, усмирил германцев и галлов. Достаточный повод для римского сената, чтобы позволить каждому из них отметить свой триумф. Для римского же народа — долгожданная возможность снова попраздновать.

Поскольку улицы, по которым проходило триумфальное шествие, не могли вместить миллионную армию зрителей, Веспасиан приказал открыть театры и арены цирков, чтобы насладиться зрелищем могли сотни тысяч сидящих на трибунах зрителей. В ряде театров, для того чтобы шествие могло пройти через них, пришлось расширить входные ворота.

Вителлий наблюдал за зрелищем, сидя среди многочисленных почетных гостей в театре Марцелла, восемьдесят лет назад построенном божественным Августом в честь его любимого племянника и приемного сына. Рядом с ним сидел Плиний со своей овдовевшей сестрой Плинией и ее девятилетним сыном. Места вокруг были заняты сенаторами и высшими государственными чиновниками. Настроение у всех было приподнятым.

Победоносные легионы были еще ночью выстроены у городских ворот вблизи храма Изиды. На рассвете Веспасиан и оба его сына, увенчанные лавровыми венками и одетые в пурпурные тоги триумфаторов, появились в зале Октавия. Сенаторы заняли места на трибунах, а героев ждали три кресла из полированной слоновой кости.

Как только они заняли места, легионеры с оглушительными приветственными криками бросились к своим полководцам, окружив их плотным кольцом. На голове у каждого по-праздничному одетого воина тоже был лавровый венок. Императору с трудом удалось утихомирить легионеров, а затем Веспасиан, Тит и Домициан совместно прочли молитву, благодаря Марса и Юпитера за дарованную победу.

Легионеры тем временем выстроились для триумфального шествия. Они толкали роскошные колесницы, тащили носилки, вели вьючных животных и даже катили установленные на катки морские суда — и все это было нагружено добычей, захваченной в победоносных походах. Литавры отбивали ритм, тромбоны подавали сигналы команд. Триумфальное шествие двинулось в путь, целью которого был храм Юпитера Капитолийского.

Когда шествие достигло театра Марцелла, зрители разразились овациями. С трибун на приветственно машущих легионеров сыпались цветы и пестрые платочки.

— Можно подумать, — со счастливой улыбкой проговорил Плиний, — что победы свои они одержали без боя, а ведь я по собственному опыту знаю, скольких жертв потребовало покорение Иудеи.

Вителлий кивнул.

— В час триумфа все это забывается. Сколько раз во время боя я говорил себе, что если останусь жив, то покончу со всем этим и навсегда уйду с арены. А потом слышишь рев трибун и аплодисменты и словно растешь, как цветочный нектар впитывая в себя овации, — и все обещания оказываются забыты.

— Дядя, а что они несут на плечах? — спросил маленький Плиний, указывая на тюки, которые проносили мимо них легионеры.

— Это бесценные ткани, окрашенные редчайшими сортами пурпура, — ответил его дядя. — Одежды из такой ткани носят только император и правители разных стран.

Солдаты следующих рядов несли драгоценную посуду и украшения из усыпанной самоцветами слоновой кости. На носилках покачивались большие, выше человеческого роста, статуи чужеземных богов. С восторгом и изумлением разглядывали зрители установленные на платформах гигантские стеллы, на которых яркими красками изображены были сцены войны. Пронзаемые копьями враги. Сдающиеся в плен иудейские воины. Городские стены, рушащиеся под ударами римских таранов. Римляне, которые, взяв город штурмом, устраивают врагу кровавую баню. Подожженный факелами чужестранный храм. И за каждым таким изображением следовал либо отряд победителей-римлян, либо толпа пленников.

— Погляди, — продолжал восторгаться Плиний, — это трофеи, захваченные Титом в Иерусалиме, в разрушенном им храме. Этот стол из чистого золота весит много талантов*. Или взгляни на подсвечник, похожий на колонну с выступающими, подобно остриям трезубца, тонкими ветвями. На ветвях размещается семь светильников. Число семь считается у иудеев священным.

Семьсот пленников, отобранных, судя по всему, за силу или красоту, шли перед триумфаторами. Пестрые одежды скрывали кровоподтеки и раны на их телах.

— Хитер Веспасиан, — заметил Плиний. — Он вывел сюда только самых крепких мужчин и самых красивых женщин. Римляне должны поверить, что лучших рабов не найдется во всей империи. Это, естественно, поднимет их цену, и денежки за проданных рабов потекут в императорскую казну.

— Какие чудесные темные волосы у этих рабынь, — восхищенно проговорила Плиния, — а какая гордая походка! Я думаю, продать их Веспасиану не составит труда.

— Конечно, — ответил ее брат. — А ты что на это скажешь, Вителлий?

Вителлий пристально смотрел на шедших навстречу туманному будущему рабов. Мысли его вернулись на двадцать лет назад, в прошлое, когда он любил еврейскую девушку, такую же как те, что сейчас проходили перед ним. Многое изменилось с тех пор. Жалкий лудильщик превратился в одного из самых видных граждан Рима, робкий юноша — в самоуверенного мужчину, бедняк стал крезом. Деньги, которых тогда ему хватило бы на целый год, он тратил сегодня за один день. Tempora mutantur… Времена меняются!

Как выглядела бы сегодня Ребекка? Как та малышка с темными глазами и грациозной походкой? Чепуха, она ведь тоже стала на двадцать лет старше. Возможно, сейчас она вовсе бы ему не понравилась. Быть может, изменилась не только ее внешность, но и характер. Или, может, эта очаровательная девушка стала в конце концов шлюхой, за деньги обслуживающей всякий похотливый сброд. Да и жива ли она вообще? Ей пришлось строить новую жизнь одной, без всякой поддержки, в чужой стране. Наверное, ей пришлось выйти замуж за первого попавшегося мужчину — что же ей еще оставалось делать? Может быть, у нее уже куча ребятишек с такими же глазами и волосами. О Ребекка…

— Гляди, Вителлий! — схватил соседа за рукав Плиний. — Вот они, наши герои.

Триумфаторы ехали на одноосной колеснице, в которую была впряжена четверка белых лошадей. Император Веспасиан стоял посередине, сильной рукой управляя напуганными криками зрителей животными. По его правую сторону Тит, покоритель Иерусалима, благосклонно приветствовал толпу. Домициан, которому едва исполнилось двадцать лет и который был на двенадцать лет моложе брата, посылал зрителям воздушные поцелуи, на которые толпа отвечала истерическими воплями.

— Слава тебе, Веспасиан! Слава тебе, Тит! Слава тебе, Домициан! — встречал их тысячеголосый хор.

Позади каждого из триумфаторов стоял раб, державший лавровый венец над головой своего господина. Время от времени эти рабы произносили, склонившись к ушам полководцев, слова, которые, согласно древнему обычаю, должны звучать в момент величайшего триумфа. Memento mori!.. Помни о смерти!

Как же долго пришлось дожидаться римлянам такого триумфа! Сейчас каждый из них чувствовал себя победителем, завоевателем, господином всего мира. Забыта была борьба между жалкими претендентами на императорский трон — угрюмым Гальбой, скрягой Оттоном и обжорой Вителлием, забыты чистки, которые каждый из них проводил, уничтожая сторонников своего предшественника. Рим устремлялся, казалось, навстречу новому, лучшему будущему.

Триумфальное шествие завершилось веселым народным праздником. Люди танцевали на улицах. Бесплатно наливалось вино, раздавались хлебцы, жарились на вертелах цельные бычки — каждый мог есть и пить вдоволь. Плиний и Вителлий не в состоянии были выбраться из окружавшей их толпы празднующих римлян. Их самих охватило чувство радости, с которым люди отмечали торжественное событие. Они тоже танцевали и пели до тех пор, пока на город не опустились вечерние сумерки.

— Слава императору! Слава Титу!

Для Плиния это было одновременно и прощание с Римом — ему предстояло занять должность прокуратора в Южной Галлии.

— Когда ты отправляешься? — спросил, прощаясь, Вителлий.

— Послезавтра, на рассвете. Вещи уже уложены. Дорога займет пять дней.

Они распрощались, пожав, по обычаю римлян, запястья друг друга. Обернувшись к Плинии, Вителлий проговорил:

— Если тебе или твоему малышу понадобится помощь, знай, что я всегда готов оказать ее.

Невольничий рынок на Бычьем форуме произвел на Вителлия завораживающее впечатление. Хотя рабов в Риме были сотни тысяч, они по-прежнему оставались дефицитным товаром, и сделки по большей части совершались втихомолку. Ничего поэтому удивительного, что на следующий день после триумфального шествия тысячи состоятельных римлян устремились на рынок, чтобы приобрести красивого юношу или смуглую девушку, приглянувшихся во время шествия.

Рабы стояли на ступенях рыночного зала, у входа в храм Цереры и на ими же построенных трибунах, скованные друг с другом и разбитые на дюжины, словно пригнанный на убой скот. Стояли с усталыми, полными отчаяния лицами. Сейчас, без пестрых нарядов триумфального шествия, они выглядели далеко не так экзотично и красиво.

Выкрики продавцов мало чем отличались от того, что они выкрикивали в обычные дни, когда здесь продавался мясной скот.

— Римляне, подходите поближе! Взгляните на эти мускулы, на эти крепкие ноги. Ничего подобного вы еще долго не сможете купить. Две с половиной тысячи сестерциев за этого пригожего раба из далекой Иудеи!

— А говорить по-нашему он умеет? — крикнул кто-то, обращаясь к продавцу.

— Откуда? — не задумываясь, парировал тот. — Он же не думал и не гадал, что когда-нибудь станет рабом в Риме.

Стоявшие вокруг римляне дружно расхохотались.

— А как насчет этой симпатичной девчонки? — продолжал продавец, выталкивая вперед совсем юную девушку, почти ребенка.

Она отшатнулась, задев рукой щеку продавца. Взмах, и бич опустился на обнаженную ногу девушки, которая с трудом удержалась от крика. В глазах блеснула нескрываемая ненависть.

— Как видите, — шутливо произнес продавец, — это еще дикий зверек, которого придется укрощать. Зато потом она из руки у вас есть будет!

— Две тысячи сестерциев!.. Две тысячи пятьсот!.. Три тысячи!..

Римляне торговались. Каждому хотелось приобрести эту девушку.

— Граждане! — еще более подогрел покупателей продавец. — Она стоит намного больше, потому что все еще девственница, а где такую найдешь в Риме!

С этими словами он сорвал с нее коротенькое платьице. Однако, вместо того чтобы прикрыть наготу руками, девушка, сделав непристойный жест, плюнула прямо в лицо одному из орущих зевак, что немедленно подняло цену еще на пятьсот сестерциев. В конце концов, заплатив четыре тысячи сестерциев, секретарь одного из пышно одетых аристократов увел девушку прочь.

— Если позволишь дать тебе совет, для работы все они не годятся!

Вителлий обернулся. Невысокий, с хитрым лицом мужчина, похожий по внешнему виду на грека, приложив ладонь к губам, негромко проговорил:

— Пригодные для работ рабы уже отобраны. Те, которых здесь предлагают, годятся лишь для представительства или для постели.

— Откуда тебе это известно? — удивленно спросил Вителлий.

— Меня зовут Эвмар, я строитель. Кто, по-твоему, строит сейчас большой амфитеатр? — И в ответ на вопросительный взгляд Вителлия объяснил: — Сплошь иудеи, привезенные Титом из похода. Император предоставил в мое распоряжение также немного христиан, но в остальном — сплошь иудеи. Те, которых продают здесь, могут прекрасно выглядеть, но для работы они не пригодны.

— Мое имя — Вителлий, — представился гладиатор.

Но Эвмар тут же перебил его:

— Думаешь, я не узнал тебя? Именно потому что ты Вителлий, я и решил дать тебе добрый совет. Императору, если он хочет еще при жизни завершить строительство амфитеатра, нужен каждый способный к работе раб.

Они медленно шли по рынку, и Вителлий с интересом присматривался к каждой рабыне.

— Театр, который ты строишь, обещает стать самым большим и самым красивым во всей империи, — деланно скучающим голосом обратился он к Эвмару.

— Я очень надеюсь на это, — ответил строитель, — и потому мне нужен каждый раб, который только может оказаться в моем распоряжении. Император гарантировал, что у меня их будет двадцать тысяч. До этого мне приходилось обходиться двенадцатью тысячами… О, взгляни-ка на эту вот!

Эвмар указал на смуглую рабыню в разорванном полотняном платье. Усталые глаза и растрепанные волосы не могли скрыть ее необычайной красоты.

— Как тебя зовут? — спросил, проходя мимо, Эвмар.

Услышать ответ он не надеялся, а потому был вдвойне удивлен, когда красавица проговорила:

— Мое имя Юдифь.

— Ты говоришь на нашем языке? — спросил Вителлий.

— Конечно, — сказала рабыня. — Большинство из нас говорит на нем. Рабы скрывают это только из ненависти к вам за постигшую их судьбу.

— А ты не споришь с судьбой?

— Какой в этом смысл? Хуже, чем было дома, в Иудее, мне уже быть не может.

— Скажи, — осторожно поинтересовался Вителлий, — есть среди вас рабыня по имени Ребекка?

Красавица рассмеялась.

— Господин, здесь сотни женщин с этим именем. Оно одно из самых распространенных в моем народе.

Вителлий кивнул.

— Да сопутствует тебе благословение богов!

— Бог только один, — возразила рабыня.

Эвмар засмеялся:

— При Нероне эти слова могли бы стоить тебе головы. — Обернувшись затем к Вителлию, он предложил: — Если хочешь, я покажу тебе амфитеатр.

Вителлий с готовностью принял это предложение.

Во впадине между Палатином и Эсквилином, на расстоянии брошенного камня от школы гладиаторов, начала уже расти к небу гигантская постройка. Миновав храмы Венеры и Ромы, Эвмар и Вителлий оказались рядом с позолоченным колоссом, воздвигнутым по приказу Нерона у входа в императорский дворец. Огромная статуя была одета в леса, и два мастера на головокружительной высоте молотком и зубилом обрабатывали ее лицо.

— Ради Юпитера, что творят эти люди с лицом бога солнца? — спросил Вителлий.

— Ну, ты же знаешь, — усмехнулся Эвмар, — что Нерон велел придать богу солнца свои собственные черты. Веспасиана это раздражает. Он предпочел бы, чтобы бог походил на него.

Теперь усмехнулись уже оба собеседника.

Уже издалека слышны были стук молотков тысяч каменотесов, скрип подъемных устройств и грубые команды надсмотрщиков. Казавшаяся нескончаемой цепочка телег со впряженными в них быками с рассвета и до самой ночи доставляла из Тибура добывавшийся там дорогостоящий известняк-травертин. Кирпич и туф везли из Кампании, мрамор из Луни. Вителлий охотно финансировал бы этот проект, но на сей раз конкуренты опередили его.

Пройдя мимо истекающих потом, изнуренных рабов, толкавших установленный на катках огромный каменный блок, Эвмар и Вителлий добрались до примыкавшей к школе гладиаторов стороне стройки. Отсюда открывался великолепный обзор. Семь концентрических колец свай образовывали опору овального здания. В изумление Вителлия повергла, однако, сама арена, состоявшая из двух уходящих вглубь этажей.

— Как ты видишь, здание стоит на открытом месте, — объяснил Эвмар, — но ведь где-то же должны располагаться клетки для диких зверей, комнаты для гладиаторов и всяческие склады. Так вот, я поместил их под ареной. В этом, в общем-то, нет ничего особенного. Конструкция усложнилась из-за того, что император потребовал сделать арену такой, чтобы на ней можно было разыгрывать и морские сражения. Мне пришлось установить на нижнем этаже мраморный бассейн длиной в семьдесят девять и шириной в сорок шесть метров.

— Ты гений, Эвмар! — воскликнул полный изумления Вителлий.

— Погоди, — шутливо проговорил зодчий, — если львы случайно утонут еще до начала схватки, ты отзовешься обо мне совсем по-иному.

— И на скольких же зрителей рассчитан амфитеатр? — поинтересовался Вителлий.

— Как повелел император, их число должно быть больше, чем в театре Марцелла, и меньше, чем в Большом цирке. По моим расчетам, здесь будет помещаться примерно пятьдесят тысяч зрителей. Вон там, — Эвмар показал на юго-восток, — будет находиться императорская ложа с двумя прилегающими помещениями и отдельным выходом. Напротив ложи для почетных гостей. Каждый ярус будет выходить наружу восьмьюдесятью арками, между которыми разместятся восемьдесят полуколонн. Внизу — дорических, выше — ионических, а на самом верху — коринфских. Между этими колоннами будут устанавливаться статуи победителей игр.

— Настоящее произведение искусства! — восторженно произнес Вителлий. — Какую же радость должен испытывать человек, сражаясь и побеждая в таком цирке!

— Ты больше не будешь сражаться? — осторожно поинтересовался Эвмар, тут же почтительно добавив: — У тебя ведь нет в этом необходимости!

Вителлий почувствовал раздражение.

— Ты хочешь сказать, что я в этом больше не нуждаюсь? Ты ведь именно это имел в виду?

Эвмар молчал.

— Поверь мне, — продолжал Вителлий, — я еще буду сражаться. Я хочу выступить в построенном тобой цирке, чтобы моя статуя стояла в одной из этих арок и чтобы через тысячу лет люди, останавливаясь перед нею, вспоминали гладиатора Вителлия — если к тому времени Рим еще будет существовать.

— Когда погибнет Рим, погибнет и весь мир, — сказал Эвмар. — Но мир этот выдержал немало бурь и землетрясений, пережил Ганнибала и Калигулу, так что никуда он не денется за то время, пока будет стоять этот цирк.

Вителлий присел на большую каменную глыбу, глядя, как рабы при помощи рычагов, катков и канатов передвигают огромный известняковый блок. Надсмотрщики, хлопая бичами, во весь голос выкрикивали команды. Заметив, с каким интересом наблюдает за ними его спутник, Эвмар проговорил:

— Не жалей их. Они привычны к такой работе. Земля на их родине пустынна и неплодородна, вырастить что-то на ней можно лишь ценой огромных усилий. Других таких, как они, рабов мы не знаем. Тысячу лет назад их предки воздвигли для египетских фараонов чудо света, которым мы восхищаемся и по сей день. Сейчас они воздвигают новое чудо света для Рима!

При этих словах перед мысленным взором гладиатора возникли уходящие ввысь трибуны с мраморными сиденьями, заполненные празднично одетыми людьми. Он услышал многоголосое «Вителлий! Вителлий!» и увидел перед собой вооруженного трезубцем противника. Привычными движениями уклоняясь от атак, Вителлий сам перешел в наступление. Набросив сеть на голову соперника, он ударил его трезубцем. Противник упал, и теперь уже в руках у Вителлия был меч, которым он заколол следующего соперника, а затем, уже ударом кулака в подбородок, отправил на песок еще одного. Пронизывающая боль вернула его к действительности. Он понял, что колотит кулаками по камню. «Я буду еще сражаться! Буду еще сражаться!»

Они жестоко конкурировали между собой, но, когда речь шла о том, чтобы объединиться против главного соперника, действовали согласованно и дружно, как братья. Они выбрали для своей встречи портовую таверну рядом с маяком в Остии, поскольку были убеждены, что здесь их никто не знает. Крепкое фалернское вино развязало им языки, и они обсуждали, как лучше свести счеты с этим новичком в их профессии, с этим Вителлием.

— Если мы не управимся с ним, — сказал Педаний, второй после Вителлия банкир и ростовщик Рима, — этот гладиатор перехватит у нас все сделки, связанные с торговым флотом. Так что нам останется только кредитовать всякий сброд на том берегу Тибра.

Валерий, пожилой мужчина с маленькими хитрыми глазками, поднял указательный палец кверху.

— Большие дела складываются из маленьких сделок. Нужно одинаково заботиться о своевременной выплате процентов и требовать полного погашения долга, идет речь о тысяче или о миллионе сестерциев. И скажу вам, что если мы на этот раз уйдем с пустыми руками, то…

— Мы будем финансировать этот проект, как и строительство цирка, — перебил его третий банкир. — Каждый из нас всю жизнь занимается своим делом, так капитулируем ли мы перед каким-то гладиатором? Быть может, его состояние больше, чем у нас троих, вместе взятых, но у Вителлия лишь одна голова, а у нас их три.

— Хорошо сказано, Метилий!

Педаний с такой силой ударил по столу кулаком, что вино выплеснулось из кубков. Портовая шлюха, притаившаяся в уголке, сочла это подходящим моментом для того, чтобы предложить свои любовные услуги. За два асса она готова была заняться этим и под столом. Трое мужчин с руганью отогнали ее.

— Оставь нас в покое, — рассмеялся ей вслед Педаний, — у нас есть дела поважнее. — Обернувшись к своим собеседникам, он продолжил: — Времена сейчас трудные, и нам это только на руку. У императора нет денег, и держится он в основном на займах. Нужда уже заставила его удвоить взимаемую с провинций дань, что рано или поздно приведет к восстаниям. В последнее время он даже торговлей занялся: оптом скупает в провинциях посуду и ткани, а потом со стопроцентной надбавкой продает их на римском розничном рынке. Продаются государственные должности, а многие, обвиненные в тягчайших преступлениях, ходят на свободе, сумев купить себе оправдание.

— Благодари богов за то, что все идет именно так, а не иначе, — заметил пожилой Валерий. — Тиберий собрал в своей сокровищнице почти три миллиарда сестерциев, не прибегая при этом к услугам банкиров. Нет, Веспасиан подходит нам гораздо больше. Веспасиан гоняется за деньгами, как божественный Цезарь гонялся за девками. Недавно в театре Марцелла актер, выступавший в маске императора, спросил у прокураторов, во что обойдутся его похороны. «В десять миллионов сестерциев», — ответили они. И тогда он воскликнул: «Давайте сто тысяч, а труп мой потом можете бросить в Тибр!»

Все трое от удовольствия захлопали по коленям.

— Мы должны, — уже серьезно проговорил Метилий, — вывести из игры этого гладиатора. Сейчас финансирование всех крупнейших государственных проектов достается Вителлию. Важнейшим чиновникам он дает взятки в размере их двойного жалованья и, к тому же, всегда предлагает займы на чуточку более выгодных, чем у нас, условиях. Разумеется, мы остаемся в проигрыше. Обойти его нам удалось лишь однажды — когда решался вопрос о строительстве нового цирка. Если мы хотим принять участие в таком крупном предприятии, как строительство нового торгового флота, мы должны дать большие взятки и предложить более низкую процентную ставку, чем Вителлий. Для этого необходимо знать имена тех, кому гладиатор регулярно золотит руку.

Валерий глубоко вздохнул.

— Это прямой и, вероятно, единственный путь к успеху. Я не вижу, однако, возможности получить такой список имен. А платить двойное содержание всем чиновникам Рима нам, безусловно, не по силам.

— Давайте, тем не менее, предположим, что эти имена стали нам известны… — проговорил Метилий.

— Каким образом? — удивленно спросил Педаний.

— Ну, — не без удовольствия протянул Метилий, — существует такая возможность.

— Тогда, — произнес Валерий, — мы предложим этим людям вполовину больше — полторы тысячи сестерциев вместо тысячи, и они все переметнутся на нашу сторону.

— Разумеется, — продолжал Метилий, — мы будем не только совместно финансировать строительство. Нам надо будет делить на троих также все расходы на получение информации и взятки. Что касается информации, кое-какие деньги я уже в это вложил. В любом случае, ни у кого из нас по отдельности — в том числе и у тебя, Педаний, — нет необходимых средств. Вместе, однако, мы сможем провести операцию, которая позволит нам в будущем избавиться от возни с мелкими кредитами. Известно уже, о каких суммах идет речь в новом проекте?

Педаний объяснил, что недавно встретился в термах с одним из командующих флотом и тот упомянул, что необходимо будет построить от шестидесяти до восьмидесяти торговых судов. Каждое из них должно иметь грузоподъемность в пятьдесят тысяч талантов при длине в сто двадцать локтей. О том, сколько все это будет стоить, разговора у них не было.

Отпив глоток, Валерий отодвинул кубок и сказал:

— Это, конечно, не наша забота, но не идет ли император на слишком большой риск, заказывая такие большие суда? Известно ведь, что лишь три из четырех грузовых суден, уходящих в Египет, благополучно возвращаются назад.

— Не думаю, — ответил Педаний. — Большой корабль гораздо менее подвержен опасности, чем скорлупка, которая легко становится игрушкой волн. Помимо того, большому кораблю придется делать меньше рейсов, чем куче маленьких суденышек, перевозящих то же самое количество груза. В год наш город потребляет примерно двадцать миллионов талантов продовольствия, причем семнадцать миллионов доставляются сюда из заморских провинций. Это означает, что восьмидесяти таким большим судам, какие планируется построить, придется выполнять только по пять рейсов в год. Риск при этом намного меньше, чем если маленькие парусники будут непрерывно кружить по морю.

Собеседники согласились с ним. Метилий пообещал добыть список продажных чиновников, к чему его сотоварищи отнеслись довольно скептически. В конечном счете все договорились встретиться через неделю на этом же месте и тогда уже обсудить все подробности.

— Эй, шлюха, — крикнул Педаний, — вот теперь давай сюда и показывай, что ты умеешь!

До чего же она изменилась! Тогда, в кабинете, Вителлий видел перед собой чуть застенчивую жену римского претора, теперь же перед ним была чувственная женщина, и не думавшая скрывать владеющую ею страсть. Одета Антония была в тонкое, цвета лаванды платье, стянутое в талии золотой цепочкой. При малейшем движении в глубоком вырезе платья видна была ее обнаженная грудь.

— Я едва узнал тебя, — сказал Вителлий, который, как и положено состоятельному человеку, подъехал к месту встречи на колеснице.

Антония засмеялась.

— Я умею обвораживать мужчин, хотя с собственным мужем это у меня как-то не получается. — Она подала рабам, стоявшим чуть в стороне с ее паланкином, знак удалиться. — Прилично ли будет, — спросила она затем, — если я займу место на твоей колеснице?

Вителлий кивнул и в свою очередь спросил:

— Ты часто бываешь здесь?

— Нет, клянусь в этом своей правой рукой, — ответила Антония. — Но для людей, ищущих приключений, место как раз подходящее.

— Ты, стало быть, ищешь приключений, — повторил Вителлий, окинув взглядом пеструю толпу.

Больше двадцати лет назад на этом самом мосту он впервые ступил на землю Рима. Бурная жизнь, кипевшая здесь, потрясла тогда юного лудильщика из Бононии. Здесь все началось для него. На мосту и сейчас, как тогда, по-прежнему стоял Цезоний, уже совершенно облысевший, но все еще похотливо поглядывавший на молоденьких мальчиков.

— Смотря что называть приключением, — сказала Антония, садясь рядом с Вителлием и не упустив случая вновь продемонстрировать ему свою обнаженную грудь. — Этим приключением я пока что вполне удовлетворена.

Если бы Антония не сидела уже рядом с ним, Вителлий, скорее всего, хлестнул бы лошадь и поскорее убрался восвояси. Теперь же оставалось только ждать дальнейшего развития событий. Чем-то эта женщина напоминала Вителлию Мессалину, с которой он впервые встретился на этом же месте. И каким же роковым оказался конец того приключения! Вителлий, однако, отогнал от себя эти мысли. Антония не Мессалина, жена претора отнюдь не то же самое, что супруга императора. Мессалина хотела позабавиться с ним, а он намерен использовать Антонию в своих целях. Любовная связь с женой претора, в обязанности которого входит надзор за государственной казной, открывает перед банкиром неоценимые возможности. Пусть все идет своим чередом, решил Вителлий.

Провоцирующее поведение аристократических шлюх — то, как они задирали подолы и недвусмысленно выставляли напоказ грудь, — явно смущало Антонию. Да и мальчики, перебегавшие от одного мужчины к другому и расхваливавшие свои достоинства, вряд ли были подходящим зрелищем для жены претора.

— Давай отправимся в сады Лукулла, — предложил Вителлий. — Там хоть можно побыть немного в тишине.

Он развернул колесницу.

Последний отрезок они прошли пешком. Пруды с диковинными рыбами сменялись рощицами плодовых деревьев и клетками с дикими зверями, а между ними располагались уютные павильоны — фантастический искусственный уголок природы на самом краю каменных дебрей Рима.

— Удивительным человеком был Лукулл, — заметил Вителлий. — Обычно крупным полководцам и политикам не хватает романтики. Лукулл был исключением и умер, помрачившись разумом.

Антония молчала. Она прижалась к своему спутнику так, что он ощущал тепло ее тела.

— Не так-то легко быть женой претора, — проговорил он в надежде получить какой-нибудь ответ, но Антония промолчала. — Его самого охраняют два ликтора, жене же не положено даже одного.

Антония остановилась и, обвив руками шею Вителлия, прошептала:

— Я бы отдала десять пурпуроносцев за одного такого, как ты, гладиатора!

Кончик ее языка отыскал губы Вителлия. Опасаясь, что их могут увидеть, мужчина провел Антонию в один из многочисленных, похожих на морские раковины павильонов. Едва оказавшись в прохладе напоминавшего грот уголка, Антония опустилась на белую мраморную скамью и начала раздеваться. Она не спеша освободилась от своих одежд, и глазам Вителлия предстало то, что до сих пор он мог только воображать. Персиковая грудь волновалась при каждом движении розового тела, а там, где сходились длинные ноги, виднелись под нежным пушком уже чуть приоткрывшиеся розовые складки.

— Возьми меня, — умоляющим голосом проговорила Антония. Видя, что гладиатор колеблется, она тихонько простонала: — Уже годы ни один мужчина не входил в меня, уже годы мой муж не проявляет ко мне интереса. Возьми меня!

Ее дрожащая рука скользнула под тунику Вителлия, и длинные тонкие пальцы начали ласкать его. Вителлий закрыл глаза, наслаждаясь чувственностью этой женщины. Через несколько мгновений он, забыв обо всем, дал ей то, чего она так жаждала…

— Какой ты замечательный мужчина! — прошептала Антония, когда они вышли наконец из экстаза.

— Какая ты великолепная женщина, Антония!

Несколько мгновений они продолжали лежать в объятиях друг друга.

— Ты ненавидишь своего мужа? — спросил внезапно Вителлий.

— У меня нет к нему ненависти, — ответила Антония, — но и любви тоже нет. Мне кажется, что императорская казна ему намного ближе и дороже, чем собственная жена. У меня нет доказательств, но думаю, что потребности свои он удовлетворяет с какой-то другой женщиной. Во всяком случае, ничего иного я представить не могу.

— Вряд ли это так! — сказал Вителлий. — Моя жена Тертулла так уж создана, что ее совершенно не интересуют радости, которые дает нам Венера. Она просто не в состоянии увлечься мужчиной. Для меня это, правда, слабое утешение.

— Для тебя, мужчины, все намного проще. Мужчина отправляется в лупанарий, заводит себе тайную любовницу, купив для нее где-нибудь уютное гнездышко, или, если ему совсем уж невмочь, разводится с женой. Женщина же должна ждать, пока муж решит расстаться с ней, и если она вступила в брак, не имея собственного состояния, то ей не остается ничего иного, кроме как броситься в объятия какого-нибудь другого мужчины.

— Ты хочешь развестись с мужем?

Антония промолчала.

— Не лучше ли было бы открыто сказать твоему мужу о наших отношениях? — спросил Вителлий. — Все-таки он претор.

Антония отрицательно покачала головой. В конце концов, у них достаточно возможностей для того, чтобы сохранять эту связь в тайне.

— Или твоя профессия не оставляет тебе времени встречаться со мной чаще, чем раз в месяц?

— Не говори о делах, — попросил Вителлий. — Клянусь Меркурием, для разговора есть и более приятные темы! Ты попала в самую точку, сказав, что я не создан для той роли, которую мне приходится играть. Ты права. Мне приходится заниматься тем, к чему у меня не лежит душа и нет призвания.

— Я многое знаю о твоих делах, — сказала Антония пораженному ее словами Вителлию. — Домиций, мой муж, часто говорит о денежных сделках, нередко упоминая при этом и твое имя. Домиций, между прочим, принадлежит к числу твоих почитателей. Он восхищается тем, как ты превратился из гладиатора в банкира, хотя вообще-то его интересуют только цифры. Последнее время он много говорит о конкурсе на финансирование постройки торгового флота.

Антония начала одеваться.

— И каковы же мои шансы?

Вителлий немедленно стряхнул с себя воспоминания о волнующей любовной игре с этой женщиной. Теперь он вновь был прежде всего банкиром.

— Я уже не помню, в чем именно состоят твои предложения, — сказала Антония. — Какие ты поставил условия?

— Я предложил сто миллионов сестерциев под девять процентов с начинающимся через пять лет ежегодным погашением пяти процентов основного долга.

— Верно, теперь я вспомнила. Твои основные конкуренты — группа банкиров, предложившая примерно те же самые условия. Теперь все зависит от того, кому удастся подкупить высших чиновников и советников императора…

— Если Домиций узнает о нашей связи, все пропало. Об этой сделке мне можно будет забыть!

— Он ничего не узнает. Кроме того, он ведь получает от тебя приличные деньги. Сколько, собственно говоря, ты ему платишь?

— Каждый высший чиновник — двадцать квесторов, шестнадцать преторов и оба консула — получает от меня по тысяче сестерциев в месяц. С недавних пор я плачу по пятьсот сестерциев даже четырем эдилам — не потому, что это такие уж важные особы, но в их обязанности входит присмотр за дорогами, термами и борделями, а это порой может оказаться полезным. К тому же многим из них случается со временем занять и более высокую должность. Но мы ведь не хотели говорить о делах…

— Верно, поговорим лучше о нас, — сказала Антония. — Когда я вновь увижу тебя?

— Если хочешь, в ближайшие календы, в это же время и на этом же месте! — с жаром ответил Вителлий.

Едва успев подойти к своей вилле, Вителлий услышал жалобные крики какой-то девушки.

— Что происходит? — спросил он у раба, приветствовавшего его у входа.

— Госпожа велела выпороть девушку-иудейку, — ответил раб, показав рукой в сторону перистиля.

Разгневавшись, Вителлий поспешил во внутренний двор, где Тертулла с явным удовольствием наблюдала за сценой жестокого наказания. Раб хлестал розгами по обнаженным ягодицам девушки, со связанными руками лежащей на скамье. Другие рабы, стоявшие вокруг, вынуждены были быть свидетелями наказания.

— Прекратить! — еще издали крикнул Вителлий.

Рабы испуганно уставились на неожиданно появившегося господина, затем взгляды их обратились к Тертулле. Похоже было, что назревает супружеская ссора.

— Развяжите ее и убирайтесь прочь! — крикнул Вителлий. — А ты, Тертулла, останься!

Словно унесенные порывом ветра, рабы разбежались по своим каморкам.

— За что ты приказала ее выпороть? — спросил Вителлий.

— Переодевая, она чуть не задушила меня, — раздраженно ответила Тертулла. — Она с такой силой потянула платье через голову, что пояс едва не затянулся у меня на шее.

— А не было ли это просто долгожданным удобным предлогом для того, чтобы наказать эту девушку?

— Я вправе наказать любую рабыню, если она того заслуживает. Такое право никто у меня не отнимет.

— Пока я господин в этом доме, — громко проговорил Вителлий, — рабы будут наказываться, только если они и впрямь того заслуживают. Эта рабыня — я в этом убежден — ни в чем не была виновна. Ты велела ее выпороть, потому что думала задеть этим меня. Ты с самого начала невзлюбила ее за то, что мне понравились ее внешность и поведение. И сейчас ты решила померяться со мной силами.

— Смешно! — прошипела Тертулла. — Ты считаешь себя сильным, но в действительности — жалкий слабак. Ты умело орудуешь кулаками и воображаешь, будто это чего-то стоит. Да, ты умеешь сражаться, но больше ни на что не способен. Как делец ты заведомый неудачник. Возле храмов Венеры и Ромы воздвигается величайший цирк мира. И кто же финансирует его строительство? Три малозначащих ростовщика, которые до сих пор за счастье почитали, если кто-то брал у них мелкую ссуду. Хотела бы я знать, за что ты выбрасываешь такие деньги на взятки, если это ничего не дает. О, был бы жив мой отец!..

Прозвучавшие, словно пощечина, слова Тертуллы глубоко задели Вителлия. Жена была права — последнее время дела шли все хуже и хуже. В отличие от Ферораса, Вителлий не был ловким дельцом, умеющим уламывать клиентов, при этом ни на минуту не спуская глаз с конкурентов. Его суда, приносившие Ферорасу большой доход, стояли незагруженные в гавани Остии, требуя немалых расходов на свое содержание: пятьсот сестерциев в день на каждое судно, причем некоторые нуждались в срочном ремонте. Но к чему тратиться на флот, который все равно нечем загрузить?..

— Сейчас трудные времена, — попытался оправдаться Вителлий.

— Как раз в трудные времена мой отец и совершал свои самые крупные сделки! — взволнованно выкрикнула Тертулла. — Но если у дельца одни только мускулы и нет головы…

— Я не врывался силой в этот дом!

— Нет, ты просто прошмыгнул в него!

— Твоя мать на смертном одре попросила меня…

— Умирающие часто бредят, это известно даже ребенку!

— Я сделал это из любви к твоей матери.

— Из любви? Ты не любил мою мать, ты только спал с нею. Это не одно и то же.

— Как бы то ни было, я любил ее больше, чем тебя. А тебя любить невозможно, твое сердце вытесано из камня.

— Так почему ты не разводишься со мной? — крикнула Тертулла. — Я спокойно могу прожить и без тебя. Ты цепляешься за мои деньги, вот что тебе скажу!

— Я не нуждаюсь в твоих деньгах. Когда я брал тебя в жены, то, конечно, не был крезом, но и бедняком тоже не был. Моя профессия гладиатора достаточно доходная, и более того — она приносит мне удовлетворение. Каждая победа вызывала у меня чувство гордости. Зато ни одна из совершенных сделок никакого удовлетворения мне не принесла. Как раз наоборот. Мне противно давать взятки обленившимся чиновникам, покупая их доброе расположение, противно проверять кредитоспособность людей, обращающихся ко мне за займом.

— Тогда возвращайся на арену. Пусть тебя там заколят, зарубят или разорвут в клочья дикие звери! Пусть женщины превозносят тебя как героя, но держись подальше от всего, что связано с деньгами.

В пылу спора оба они не заметили, что в комнату вошел писец Корнелий Понтик, ставший невольным свидетелем ссоры.

— Прошу прощения, господин, — прервал он наконец обмен жестокими фразами, — но у меня важная новость.

Вителлий обернулся к нему.

— Речь идет о строительстве торгового флота. Я только что вернулся с Форума. Контракт уже заключен.

— Ну и?.. — взволнованно спросил Вителлий.

— Мы проиграли.

Тертулла разразилась злорадным смехом. Он был настолько отвратителен, что Вителлий с трудом удержался, чтобы не дать жене пощечину.

— Снова ты оказался неудачником!

Вителлий сделал вид, что не услышал слов Тертуллы.

— Откуда это известно? — обратился он к писцу.

— Претор Домиций объявил об этом на Форуме, — ответил Корнелий Понтик. — Сказал, что лично принимал участие в принятии этого решения. Контракт достался тем же трем банкирам, которые финансируют строительство цирка.

Вителлий набросил на плечи накидку. Он был в ярости.

— Пошли! — бросил он писцу. И на вопрос «Куда?» ответил: — К претору Домицию!

Домиций жил в одном из аристократических кварталов города.

— Доложи своему господину, что с ним хочет поговорить Вителлий! — сказал Вителлий рабу-привратнику. Тот, поклонившись, исчез и, вернувшись, проводил гостей в атриум.

На лице Домиция, одетого, как и положено по должности, в пурпурную тогу, была чуть смущенная, но дружелюбная улыбка.

— Приветствую тебя, Вителлий!

Сразу же перейдя к делу и рассказав о полученном им известии, Вителлий ожидал каких-то успокаивающих объяснений, негодующих заверений в том, что все выглядит совершенно иначе, но ничего подобного не случилось.

— Да, так оно и есть, — с ухмылкой ответил Домиций.

Гладиатор буквально потерял дар речи и смог заговорить только спустя несколько мгновений.

— Домиций, — начал он, — я уже долгое время ежемесячно выплачиваю тебе по тысяче сестерциев, веря, что твое влияние на государственные дела может оказаться для меня полезным. И не только тебе. Почти каждый высший чиновник получает от меня соответствующее его положению пособие. Я отдаю эти деньги не потому, что не могу найти им другого применения. Нет, до сих пор я считал их выгодно вложенными, потому что они возвращались ко мне в форме выгодных договоров. Теперь же меня обходят уже второй раз. Я становлюсь посмешищем, потому что какие-то мелкие сошки отбирают у меня выгодные сделки. Что ты можешь на это сказать?

Претор начал беспокойно расхаживать по комнате. Очевидно было, что он обдумывает ответ. Вителлий подумал об Антонии, к которой этот человек был так несправедлив и безразличен. Сейчас любовная связь с его женой выглядела почти что возмездием.

— Разумеется, — не спеша заговорил Домиций, — тысяча сестерциев — большие деньги…

— Много большие, чем приносит тебе должность претора, — перебил его Вителлий.

— …но, — продолжил Домиций, — полторы тысячи еще больше, а ты, должен сказать, не единственный, кому дорого мое расположение.

Лицо Вителлия приобрело пепельно-серый оттенок.

— Ты хочешь сказать, что другие предложили тебе больше, чем я?

В это мгновение в атриум вошла женщина, медно-рыжие волосы которой великолепно сочетались с темно-зеленой тканью туники. Она приветливо улыбнулась гостям.

— Антония, это гладиатор Вителлий и его писец Корнелий Понтик, — сказал Домиций. И, обернувшись к Вителлию, добавил: — А это моя жена Антония.

«Но это же невозможно! — едва не вырвалось у Вителлия. — Это вовсе не твоя жена, не Антония. С твоей женой я занимался любовью в садах Лукулла!» Не произнося ни слова, он смотрел на женщину и чувствовал, как у него словно спадает с глаз густая пелена. Он стал жертвой хитроумно задуманной интриги! Конкуренты, стремясь выведать его секреты, подсунули ему приманку, а он, наивный гладиатор, немедленно попался на удочку и, выдав в пылу страсти важнейшую информацию, поставил под угрозу все предприятие.

— Если ты будешь так смотреть на мою жену, — услышал он голос Домиция, — у меня, право же, появится повод для ревности.

— Для этого нет причины, — ответил Вителлий, — никакой, право же, причины!

С этими словами он распрощался и вышел.

Уже за воротами дома Вителлий произнес, обращаясь к своему писцу:

— Мне следовало бы ожидать чего-то подобного. Нельзя встречаться с женщинами на Мульвиевом мосту. Один раз судьба уже намекнула мне на это. У гладиатора бывает одна только невеста — арена.

Корнелий из сказанного господином не понял ни слова.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Вителлий тяжело дышал, густая борода его была пропитана потом. Обернутыми кожаными ремнями кулаками он наносил удар за ударом по вертикально подвешенному толстому стволу дерева, и каждый отзывался болью, пронизывавшей руку от костяшек пальцев до самого плеча.

— Быстрее! — рявкнул Поликлит. — И с большей силой. Твои удары должны быть подобны ударам молнии!

Гладиатор покачнулся. Боль в руке лишала его сил. Вителлий всегда боялся боли.

— Finis! — крикнул Поликлит. — Конец! — Наставник подошел к Вителлию и, глядя ему в глаза, негромко проговорил: — Если так будет и дальше, ты в первом же бою будешь лежать на песке арены. Ты отяжелел и стал слабее, тебе уже не под силу тягаться с молодежью. Тебе придется встретиться с бойцами, которые вдвое моложе тебя. Что ты сможешь им противопоставить?

— Мой тридцатилетний опыт, — сказал Вителлий.

Поликлит промолчал. Гладиатор и сам понял, как нелепо прозвучал его ответ. Правильным ответом было бы «Я просто вынужден вернуться на арену». За три дня до праздника Сатурналий Вителлий сообщил Тертулле о своем решении развестись с ней. Шаг этот был таким же свободным и добровольным, как и принятое в свое время решение жениться на ней. Согласно принятому при императоре Августе закону о браке, имущество супругов разделялось, так что Вителлий мог рассчитывать только на то, что было заработано им когда-то на арене. Впрочем, гордость не позволила бы ему взять хоть один сестерций из состояния Тертуллы.

Опустив взгляд на посыпанный песком пол, Вителлий проговорил:

— Я сросся с песком арены и, когда придет время, останусь лежать на нем. Ни пурпур, ни блеск золота никогда не привлекали меня. Власть, влияние и богатство всегда лишь навязывались мне.

— Если ты принял решение вновь начать сражаться, — возразил Поликлит, — ты не смеешь выходить на арену, думая о том, что можешь быть побежден. У гладиатора должна быть одна только мысль — о победе.

— Дорогой Поликлит, — сказал Вителлий, опустив руку на плечо наставника, — я многим обязан тебе и знаю, что ты желаешь мне добра. Так что придется мне вновь привыкать к твоим замечаниям. Скажи честно, смогу я добиться успеха на арене?

Поликлит неуверенно покачал головой.

— Ты же знаешь поговорку, что гладиатор, хоть раз наблюдавший за боем с трибун, никогда больше не должен выходить на арену. И действительно, до сих пор подобные попытки заканчивались трагически. Но если существует кто-то, способный поломать это неписаное правило, то это ты, Вителлий. Быть может, боги будут на твоей стороне.

Вителлий молча обнял наставника.

Поликлит заговорил снова:

— Ты, когда впервые попал ко мне, был стройным, проворным юношей, которому недоставало силы и выносливости. Сегодня у тебя есть сила, выносливость и, вдобавок к ним, опыт, но не хватает молодого проворства. Лучше это или хуже, не берусь сказать. Опаснее всего для тебя может оказаться самоуверенность. Прежде ты боролся за выживание, ты вынужден был выходить на арену, если не хотел голодать. Сегодня ты хочешь сражаться, хочешь вернуть былую славу, хочешь вновь доводить толпы людей до безумия. Ты уверен, что трибуны пощадят тебя, если ты проиграешь схватку. При этом ты ставишь на кон собственную жизнь, потому что слишком часто меч соперника опережает поднятые кверху большие пальцы твоих приверженцев.

Вителлий поправил защитные ремни на кулаках, выпятил нижнюю челюсть так, что стали видны зубы, взглянул на покачивающийся ствол и ударил по нему с такой силой, что невольно поморщился.

— Я решил вновь начать сражаться, — с искаженным от боли лицом проговорил гладиатор, — и хочу побеждать. Когда я недавно смотрел, как строится новый цирк, я словно бы услышал голос трибун «Вителлий! Вителлий!», и это влило в меня новые силы. Мне приходилось сражаться против ретиариев и против диких зверей, я шел от победы к победе и всегда знал, что в этом мире для меня существует одно лишь призвание — призвание гладиатора!

Поликлит предостерегающе взмахнул рукой.

— Люди охотно живут воспоминаниями и зачастую при этом умирают голодной смертью. Если ты вернешься на арену, тебе надо будет забыть о прошлом и добиваться каждой победы так, как ты делал это при первом своем выступлении.

— Сколько, по-твоему, пройдет времени, прежде чем я смогу провести первый бой?

— Сколько прошло времени с тех пор, как ты последний раз выходил на арену? — спросил в свою очередь Поликлит.

— Восемь лет, по-моему. Ты считаешь, что это очень?..

— Вителлий, ты великий боец, ты отправил в преисподнюю многих, причислявшихся к лучшим гладиаторам Рима. Это было в те дни, когда тебе случалось голодать. Но ты не один год провел среди излишеств. Если я волнуюсь из-за тебя, то только поэтому.

— Так сколько же понадобится времени? — снова спросил Вителлий.

После долгого раздумья Поликлит ответил:

— Если ты будешь упражняться, как в старые добрые времена, то через год я буду готов снова выпустить тебя на арену.

Лицо Вителлия просияло. Словно ребенок, он, переступая с ноги на ногу, забарабанил кулаками по своей обнаженной груди.

— Я буду работать в полную силу и покажу всем этим молокососам, кто на самом деле лучший гладиатор Рима!

Ночь была душной. Вот уже несколько недель земля томилась по дождю, к тому же пронзительный стрекот цикад мешал Вителлию уснуть. Хотя он неплохо чувствовал себя в старом доме на Аппиевой дороге, все же столь родное когда-то жилище казалось сейчас непривычным и почти таинственным. Гладиатор прислушался. Сквозь стрекотание сверчков отчетливо пробивался далекий глухой стук. Вителлий поднялся. Вот снова! Глухие удары, доносившиеся непонятно откуда. Накинув тунику, Вителлий спустился в сад, где стрекот цикад стал совсем уж невыносимым. Стук, однако, был слышен по-прежнему. Гладиатор поворачивался из стороны в сторону, пытаясь установить его источник. Это оказалось бесполезным, потому что звук доносился, казалось, со всех сторон.

Затем в темноте послышались шаги. Вителлий укрылся за кустом олеандра. Какая-то женщина с узелком в руках шла по улице, пугливо поглядывая по сторонам. В чем причина такой настороженности? Какое-то мгновение гладиатор колебался. Имеет ли эта женщина отношение к загадочным ночным звукам? Вителлий осторожно двинулся следом за ней.

В сотне шагов за домом гладиатора женская фигурка свернула влево. Достигнув этого места, Вителлий растерянно уставился в темноту. Женщина исчезла, словно провалившись сквозь землю. Глухого постукивания тоже больше не было слышно. Вителлий вернулся в дом и улегся, глядя широко открытыми глазами во тьму.

Уснуть гладиатору не удалось и следующей ночью. Он глядел в окно на темный сад, когда издали снова послышались шаги. Вновь она, вчерашняя женщина! И вновь она тревожно поглядывала по сторонам, словно опасаясь, что кто-то ее увидит. Сбежав вниз по лестнице, Вителлий поспешил за ней. Стук звучал теперь все громче и громче — вне всяких сомнений, это не было игрой воображения. Как и прошлой ночью, женщина свернула влево. На этот раз Вителлий был совсем недалеко от нее и успел увидеть, как на расстоянии броска камнем женщина исчезла под землей.

Поначалу Вителлий решил, что все это ему снится. На лбу его выступил пот. Во имя Юпитера! В привидения он не верил даже в детстве. Он подошел к корням пинии, которая росла как раз там, где исчезла под землей женщина, и увидел отверстие размером с мельничный жернов, из которого тянуло прохладой. Стертые каменные ступеньки вели вниз. Вителлий прислушался. Стук прекратился, и до Вителлия донесся звук голосов.

Не колеблясь, гладиатор начал осторожно спускаться. Лестница была узкой, чуть больше ширины плеч, и круто шла вниз. Позади остались двадцать или, может быть, тридцать ступенек, когда Вителлий увидел что-то вроде слабо освещенной пещеры. Голоса звучали где-то далеко впереди. В свете закрепленной на стене масляной лампы можно было различить четыре ведущих в разные стороны хода. Незваный гость постоял, прислушиваясь, у каждого из них. Из одного отчетливо доносились какие-то звуки.

В сухом спертом воздухе трудно было дышать. Вителлий начал пробираться по самому просторному из ходов. По обе его стороны в туфе были выбиты горизонтальные ниши. Некоторые из них были вновь замурованы, и на них можно было увидеть какие-то надписи или оттиски монет. Вновь послышался стук бьющих по камню молотков. Гладиатор остановился. Теперь звук был заметно громче. Вителлию показалось, что он слышит приближающиеся шаги. Он втиснулся в одну из стенных ниш, не осмеливаясь даже громко дышать. Теперь виден был уже и мерцающий свет масляной лампы.

В этом слабом, рассеянном свете появилась фигура женщины с наброшенным на голову покрывалом. Лицо ее Вителлий увидел лишь на долю секунды, но и этого мгновения было достаточно, чтобы гладиатора охватило беспокойство. Где-то ему уже приходилось видеть это лицо… Он не успел оглянуться, как женщина исчезла, затих даже звук ее шагов. Гладиатор покинул свое тесное убежище и, держась руками за стены, двинулся дальше, туда, откуда доносился звук работ. Слабый свет впереди говорил о том, что он приближается к месту их проведения. Сразу же за еще одним разветвлением подземных ходов Вителлий наткнулся на ступени, которые вели вглубь. Шум, доносившийся оттуда, говорил о ведущейся с лихорадочной поспешностью работе. Прижавшись к выступу стены, Вителлий выглянул и увидел пятерых полуголых мужчин, кирками и зубилами выбивавших в стене новую нишу. На земле стояли миски и пара кувшинов, очевидно, только что принесенные незнакомкой. Мужчины трудились, не произнося ни единого слова.

Вителлий и сам не знал, что же ожидал увидеть, однако почувствовал некоторое разочарование. Он, несомненно, оказался в одном из лабиринтов, которые (в Риме давно уже ходили об этом слухи) христиане сооружали вдоль Аппиевой дороги для того, чтобы погребать там своих мертвых. Но лицо незнакомки по-прежнему не выходило из головы гладиатора. Все время, пока он на ощупь пробирался к выходу, оно стояло у него перед глазами. Он не мог отделаться от мысли, что уже не раз встречал эту женщину.

На следующий день гладиатор обратился к своему секретарю Корнелию Понтику с вопросом, разрешена или по-прежнему под запретом секта христиан.

— Господин, — ответил тот, — они множатся, как кролики, хотя император не слишком терпимо относится к их верованию.

— Стало быть, процессы против христиан все еще продолжаются?

— Разумеется, господин. Те, кто отказывается возложить жертву перед изображением бога солнца, лицу которого приданы сейчас черты Веспасиана, приговариваются к распятию.

— И христиане отказываются приносить такие жертвы?

— В большинстве своем. Они не слишком-то цепляются за жизнь…

— Я знаю, — кивнул Вителлий и после небольшой паузы добавил: — Ты знаешь кого-нибудь из членов этой секты?

Корнелий Понтик ничего не ответил.

— Можешь сказать мне правду, — настойчиво продолжал Вителлий, — я тебя не выдам.

— В Риме, — сдержанно заговорил секретарь, — почти каждый из тех, кто принадлежит к низшему сословию или рабам, хоть как-то связан с христианами. Это относится и ко мне. Они обещают вечное счастье и жизнь после смерти. Они верят, что настанет день, когда мертвые воскреснут…

— Надо полагать, по этой причине они не сжигают своих мертвых по римскому обычаю, а хоронят в подземных гробницах.

Корнелий Понтик кивнул.

— Ты знаешь места их погребений? — задал новый вопрос Вителлий.

Секретарь покачал головой.

— До сих пор я всегда отказывался от их приглашений, потому что больше верю в наших римских богов с их статуями и храмами, чем в чужого единого Бога из какой-то далекой земли.

На следующую ночь Вителлий вновь стоял у окна. Глухое постукивание, как и накануне, доносилось до его ушей. Дожидаться, пока снова покажется пугливо озирающаяся по сторонам женская фигурка, пришлось недолго. Гладиатор зажег небольшую масляную лампу и поспешил за незнакомкой. Держа светильник в вытянутой руке, он теперь уже намного увереннее спустился по ступеням узкой лестницы. Он слышал, как незнакомка разговаривает с работающими под землей мужчинами, и был уже твердо уверен: с этой женщиной ему некогда приходилось встречаться.

Лампа в руке Вителлия подрагивала, отбрасывая колеблющиеся тени на стену за его спиной. Он ждал в пещере, из которой в разные стороны шли четыре подземных хода. Ему слышен был приятный голос незнакомки, но разобрать он мог только обрывки слов, которыми она негромко обменивалась с мужчинами. Слова, которыми они попрощались с нею, он, однако, понял: «Salve… Будь здорова, Туллия».

«Туллия?»

В следующее мгновение Вителлий услышал приближающиеся шаги. Гладиатор держал лампу в вытянутой руке, словно это было оружие, и думал, что женщина будет до смерти испугана, увидев его. Но она просто остановилась и спокойно произнесла:

— Да славится Господь Бог наш!

Не произнося ни слова, Вителлий поднял свой светильник повыше, сделал два шага вперед и снял накинутое на голову незнакомки покрывало. Он хотел закричать, но из открытого рта не вырвалось ни звука. Он с трудом сглотнул и, запинаясь, произнес:

— Туллия, Туллия!

Женщина опустила глаза и, не глядя на него, прошептала:

— Вителлий… да, это я… Вителлий.

— Но, Туллия… — попытался взять себя в руки гладиатор. — Туллия, ты ведь…

— Ты думаешь, что перед тобой призрак, потому что весталка Туллия была когда-то похоронена заживо? Не опасайся за свой рассудок — это я.

— О боги, не оставляйте меня! — пробормотал Вителлий.

— Твои боги беспомощны, — уверенно проговорила Туллия, — по их воле я обречена была умереть мучительной смертью, но, как видишь, мой Бог оказался сильнее и спас меня.

Гладиатор с недоверием, почти с отчаянием вглядывался в лицо Туллии. Нет, не было никаких сомнений в том, что перед ним та самая женщина, которая четверть века назад за нарушение обета целомудрия весталки была заживо замурована в гробнице на Марсовом поле.

— Когда проливной дождь, — заговорила Туллия, — прогнал охрану и зевак с моей гробницы, Господь наш послал двух спасителей, двух христиан, которые молились за своего распятого брата. Вода уже доходила мне до шеи, когда я услышала их голоса. Да благословит их Господь! Я не понимала, что они говорят, я просто кричала изо всех сил: «Я хочу жить, я хочу жить!» А потом тяжелая плита сдвинулась, и они вытащили меня наружу. Была уже ночь. Они отвели меня за Тибр и приняли в свою общину. С тех пор я одна из них. Я ежедневно обращаюсь с благодарственной молитвой к спасшему меня Богу и отдаю все свои силы служению Ему.

Вителлий поставил лампу в нишу и положил руки на плечи Туллии. В глазах его блестели слезы.

— Все это из-за меня, — проговорил он, сотрясаясь от рыданий всем своим могучим телом.

— Мы оба были молоды и неопытны, — попыталась успокоить его Туллия. — Мы согрешили, но Господь простит нам этот грех.

Быстрым движением Вителлий привлек женщину к себе.

— Туллия, мои чувства к тебе остались теми же, что и тогда, на озере!

Туллия рывком освободилась из его объятий.

— Ты не должен так говорить, Вителлий. Забудь о том, что когда-то было между нами. Моя новая жизнь посвящена Богу. Мы никогда больше не должны видеться. Будь здоров, и пусть Господь просветит твою душу!

Туллия повернулась и исчезла в одном из ходов.

— Туллия! — крикнул Вителлий, хватая светильник.

Он услышал, как звук ее шагов замер где-то вдали, и, окончательно пав духом, поднялся наверх — к тысячеголосому хору цикад.

Несколько следующих ночей Вителлий провел, беспокойно расхаживая по спальне. При малейшем доносившемся с улицы звуке он бросался к окну в надежде увидеть спешащую к катакомбам женщину с наброшенным на голову покрывалом. Ее, однако, не было. Умолкло и доносившееся из-под земли постукивание. Когда спустя еще несколько дней Вителлий спустился в лабиринт, на месте, где велись работы, никого не было.

«Вителлий сражается вновь!»

Такие надписи виднелись на стенах домов, об этом только и говорили на форумах Рима, а перед Большим цирком эти слова были выписаны позолоченными буквами на бронзовых таблицах. Весть о том, что величайший гладиатор после восьмилетнего перерыва собирается вернуться на арену, приводила римлян в восторг. «Вот это настоящий боец!»

Жаркие споры велись не о том, сумеет ли сорокавосьмилетний боец одержать еще одну победу — в этом особых сомнений ни у кого не было. Главный вопрос состоял в том, какая сумма заставила гладиатора принять такое решение. По мнению римлян, побудительным мотивом могла стать невероятных размеров премия, обещанная императором Веспасианом победителю главной схватки на играх в честь праздника богини Минервы.

Состязания колесниц, схватки гладиаторов с доставленными из Лузитании дикими зверями, борьба привезенных из Германии женщин — все это меркло перед кулачным боем Вителлия и Байбуса. Воспитанник гладиаторской школы в Помпеях, Байбус считался непобедимым. В свои тридцать лет он одержал тридцать побед и не потерпел ни единого поражения. Он подумывал уже об уходе с арены, и этот бой должен был стать завершением и венцом его карьеры. Как и Вителлий, наиболее громкие свои победы он одержал в кулачных боях. Наиболее выдающимися его качествами были быстрота и выносливость — как, впрочем, и у его противника.

Непрерывно упражняясь, Вителлий сумел сбросить вес и восстановил прежнюю подвижность. Его наставник Поликлит не сомневался в исходе схватки. «Если тебе кажется, что он сильнее тебя, — снова и снова повторял он ученику, — подумай о том, что он еще сосал материнскую грудь, когда ты уже одержал свою первую победу».

«Ave Caesar, morituri te salutant!» Эти слова радостной песней звучали в ушах. Вителлий улыбнулся, приветственно вскидывая правую руку в сторону императора. Веспасиан с унылым видом сидел в своей ложе. Он был стар и болен. За ним ухаживал вольноотпущенник Цений, с которым император делил ложе после смерти своей жены, Флавии Домициллы. Два глашатая с пучками перьев на позолоченных шлемах провели обоих бойцов к возвышению в самом центре арены. По мере того как они поднимались на него, крики и топот становились все громче. Когда гладиаторы остановились на выложенной белым мрамором площадке, рев публики приобрел такую силу, что от него готовы были лопнуть барабанные перепонки.

Вителлий поднял руку, и неожиданно показалось, что ничуть не уступавший ему в телосложении Байбус стал как бы меньше ростом. Платочки, сиденья и всякая прочая мелочь дождем полетели на песок арены. На какое-то мгновение Вителлий словно застыл с поднятой рукой. Байбус стоял чуть в стороне от него.

На трибунах царил полный хаос. Команды распорядителя тонули в шуме зрителей, забывших, похоже, чего ради бойцы стоят на возвышении посреди арены. Только когда Вителлий опустил обернутую ремнями руку и шагнул на очерченную красной полосой площадку, шум начал постепенно затихать. Оба бойца, приготовившись к схватке, стояли наконец напротив друг друга.

Он кипит от ярости, подумал Вителлий, это видно по его глазам. Он бросится на тебя, словно дикий зверь. Захочет сразу же показать, чего он стоит. Что ж, пусть атакует. Вот наконец и гонг.

Ну, давай же! Почему он не нападает? Хочет сбить тебя с толку, навязать тебе свою тактику. Неплохо задумано, дружок, но с Вителлием это у тебя не пройдет! Ждать, подпускать его поближе и сохранять спокойствие.

Разве ты не слышишь? Публика уже начинает недовольно гудеть, требуя, чтобы он сражался. Ага, он все-таки пошел вперед.

Теперь он пытается провести атаку. Как низко держит он руки! Надо уклониться. Клянусь богами, ну и кулаки у него! Один из его ударов все же достиг цели. Больно? Нет, не очень. А сам он раскрылся где-нибудь? Пока нет. Надо побольше перемещаться — вправо, влево.

Ты слышишь аплодисменты? Зрители вспомнили твой бой со Спикулем. Вот так — в ребра ему. Почему он не прикрывается? Еще один удар по ребрам. Никакой реакции. Так с ним не справиться! Слишком много сил отбирают у тебя такие удары. Ты уже чувствуешь его жаркое, отвратительное дыхание. Осторожно! Уйти в сторону. Все в порядке.

Он метит тебе в лицо, ищет бреши в твоей защите, хочет нанести такой удар, от которого ты лишишься чувств. Он хочет, чтобы бой оказался как можно короче. Ему это необходимо. Но уложит не он тебя, а ты его. Ты покажешь ему.

Удар — правой в солнечное сплетение, левой в плечо. Да, такой удар причиняет страшную боль. Ты же видишь, как он скрючился. Еще раз правой в солнечное сплетение. Пот заливает лицо. Не вытирать, это слишком опасно. Теперь удар наносит он. Уклониться — поздно, слишком поздно. Какой силы удар! Точно в переносицу. Двигаться — левая нога, правая нога — быстрее двигаться. Где противник? Вот он — еще один удар в то же самое место. Двигаться, уходить от ударов. Байбус, твоя правая бьет словно молот! Еще удар. Похоже, я на мгновение потерял его из виду.

Ты слышишь, как притихли трибуны? Они боятся за тебя. Теперь твоя очередь показать, что ты умеешь. Еще одного такого удара он не выдержит. Получай же! И еще раз в то же самое место. Еще один удар под ложечку. Он по-прежнему на ногах. Почему он не падает? Теперь правой в подбородок. Слышишь, как кричат трибуны?

О нет, нет! Ты потерял бдительность. Снова пропущен страшный удар в переносицу. Какая боль, я готов завопить от нее. Почему, боги, вы избрали мне в противники этого Байбуса?

Ну, так получай же! Удар, и тут же еще один удар — в подбородок. Слышно было, как хрустнула его челюсть. Я убью тебя! Размозжу тебе череп! Тебе все мало? Так получи же еще!

Ты хотел сражаться с Вителлием, так покажи, на что способен. Ах, у тебя нет больше сил! Теперь я постараюсь поскорее покончить с тобой. Еще удар в подбородок, а затем в висок.

Что же это? Он пошатнулся! Он падает! Байбус! Он больше не движется! Вителлий, ты победил! Победа! Победа!

Крик на трибунах на мгновение умолк. Зрители пытались понять, сумеет ли Байбус подняться на ноги. Он, однако, не шевелился, и двухсоттысячная толпа разразилась аплодисментами и криками: «Вителлий! Вителлий!» Победитель, вскинув руки вверх, приветствовал трибуны. «Я добился своего! — снова и снова повторял про себя Вителлий. — Я все-таки добился своего!»

Голова его раскалывалась от боли. Когда он прищурил ослепленные солнцем глаза, от переносицы куда-то вглубь ударила острая, пронизывающая боль. Вителлий не решался прикоснуться к ране. Казалось, что между глазами появилась глубокая дыра. Несколько мгновений он приветственно махал публике рукой, а затем начал спускаться по ступенькам, неуверенно цепляясь за перила, потому что все впереди расплывалось, словно очертания уходящего под воду камня. Когда под ногами заскрипел песок арены, Вителлий, все еще опьяненный бурным восторгом зрителей, посмотрел в сторону красного занавеса на выходе, но различил только большое темно-багровое пятно. К этому пятну и направился, гордо выпрямившись, Вителлий.

Никто из орущих во всю глотку зрителей не заметил, как неуверенно передвигается гладиатор, с каким искаженным от боли лицом трет глаза и насколько трудно ему ориентироваться. «Вителлий! Вителлий!» — продолжали кричать римляне, а их кумир отчаянно старался не потерять из виду мутное цветное пятно, которое становилось то больше, то меньше и каждое мгновение готово было раствориться в молочно-белом тумане.

Еще тридцать шагов отделяло гладиатора от цели. Тридцать шагов, которые необходимо пройти так, чтобы никто в Большом цирке не догадался, что он делает их вслепую. Вителлий знал, что сумеет это сделать, но им все более овладевало страшное предчувствие. «Божественная Минерва, откуда взялась окружившая меня тьма?»

Гладиатор начал инстинктивно отсчитывать шаги. Поликлит встретит его у выхода, чтобы поздравить с победой, многие станут подходить, чтобы похлопать его по плечу. Он, Вителлий, сделает все, чтобы никто ничего не заметил. Никто не должен знать, что Байбус едва его не прикончил, что все вокруг него затянуто сейчас мутной темно-серой пеленой. Как бы то ни было, он возвращается победителем, а труп Байбуса рабы волокут крюками с арены. Нет, он не может, не должен хоть чем-то выдать свое состояние! И Вителлий продолжал идти, выпрямившись и с напряженной улыбкой глядя в сторону, где должен находиться красный занавес.

А что, если никто не выйдет ему навстречу? Что, если в победном угаре там, за занавесом, о нем просто забыли? Что, если он, словно запертое в темном стойле животное, неуклюже врежется в стену? Вителлий остановился и, склонив свою изуродованную голову, попытался уловить какой-нибудь звук, чтобы сориентироваться. Безрезультатно. Охваченный отчаянием, он выкрикнул: «Поликлит, мы победили!» — и тотчас почувствовал опустившуюся на плечо руку ланисты.

— Вителлий, — восторженно произнес Поликлит, — ты был великолепен!

Последние шаги к выходу с арены они прошли рядом. Поликлит вытирал платком лоб гладиатора, Вителлий же, сцепив зубы, старался скрыть терзающую его боль. Со всех сторон к нему проталкивались, хлопали по плечу и дружески тыкали кулаками в ребра. «Слава тебе, Вителлий! Ты величайший из гладиаторов!» Он вертел головой из стороны в сторону, отвечая на приветствия вымученной улыбкой, и почувствовал настоящее облегчение, лишь когда Поликлит вывел его в ведущий к раздевалке коридор.

— Этот бой стоил тебе дороже, чем все предыдущие поединки, — проговорил Поликлит, обратив внимание на то, как неуверенно движется его подопечный.

— Байбус был силен, как медведь, и бил с силой молота, — ответил Вителлий. — Чтобы его победить, мне пришлось выложиться до конца.

Он положил руку на плечо ланисты. Когда они вошли в раздевалку, Вителлий опустился на ложе и попросил Поликлита убрать из комнаты рабов, секундантов и массажистов.

— Я хочу пару минут побыть с тобой наедине!

Кивнув, Поликлит отослал всех из комнаты и приложил влажный платок к лицу гладиатора. Вителлий крепко сжал руку наставника и спросил:

— Мы одни?

— Да, — ответил Поликлит.

Убрав платок с лица, Вителлий сказал:

— Посмотри на меня, Поликлит, и скажи, что ты видишь.

Молчание.

— Что ты видишь, Поликлит? — настойчиво повторил гладиатор.

— Глядеться в зеркало тебе сейчас не стоит, — сказал ланиста. — Нос он тебе сломал, и сломал основательно. Но мы вызовем лучших греческих врачей и принесем быка в жертву Юпитеру Капитолийскому. Я уверен, что ты сможешь снова выйти на арену.

— Я не могу посмотреть в зеркало, — тихо проговорил Вителлий, с отчаянием сжав руку наставника. — Поликлит, я ослеп. Вокруг меня сплошная тьма.

Поликлит посмотрел в лицо гладиатору. Только сейчас он заметил, что взгляд Вителлия направлен мимо него, куда-то в пустоту. Осторожно проведя рукой перед лицом гладиатора, он с надеждой и болью спросил:

— Можешь ты различить хоть что-нибудь?

Покачав головой, Вителлий полным отчаяния голосом ответил:

— Сплошная тьма…

— О боги! — со слезами на глазах воскликнул Поликлит. — Не может быть, чтобы такой храбрец по вашей воле лишился зрения!

Схватив кружку с водой, он в приступе отчаяния выплеснул ее содержимое в лицо ничего не подозревающему Вителлию.

— Различаешь ты хоть что-нибудь? — крикнул он, склонившись над гладиатором. — Видишь ты меня?

Вителлий отрицательно покачал головой, затем протянул руку и, схватив Поликлита за бороду, притянул его к себе.

— Поликлит, — очень тихо проговорил он, — никто — ты слышишь меня, никто! — не должен узнать о случившемся. Иначе, если зрение вернется ко мне и я смогу снова выйти на арену, римляне станут говорить, что я стар и уязвим, а потому мне следует подобрать противника послабее. Если же по воле богов мне суждено остаться в ночи, пусть меня запомнят как мужественного победителя, а не как чудом уцелевшего калеку.

— Ты будешь видеть! — успокоил ланиста своего подопечного. — Боги не допустят, чтобы такого храброго гладиатора постигла столь жалкая участь.

Вителлий глубоко вздохнул и невесело проговорил:

— Детство я провел в темноте, но потом сумел вырваться к свету. Почему бы судьбе в зрелости не вернуть меня снова в темноту?

Кто-то позвал Поликлита, и ланиста вышел. Через пару минут он вернулся и сказал, что с Вителлием хочет увидеться греческий скульптор, отослать которого ни с чем не представляется возможным. Ему необходимо увидеть гладиатора непосредственно после окончания схватки. Поликлита прервал сам ворвавшийся в комнату скульптор.

— Вителлий, величайший из гладиаторов Рима! — воскликнул экзальтированный грек. — Приветствую тебя и поздравляю с неслыханной победой!

С этими словами он схватил Вителлия за руку и усадил на мраморный цоколь. Гладиатор все еще был обнажен, и руки по-прежнему затянуты до локтя ремнями.

— Расслабься, расслабься! — проговорил грек, поворачивая немного в сторону жутко изуродованную голову своей модели. Затем вывалил на принесенную с собой доску ком желтовато-серой глины и приступил к работе.

Вителлий сидел, слегка раздвинув колени и скрестив ноги. Чуть наклонив вперед массивное туловище, он опирался локтями на колени. Голову его грек повернул немного неестественно вправо — так, чтобы она выглядела как бы продолжением грудной клетки. Лицо гладиатора было слегка приподнято, словно он смотрел на трибуны цирка.

— Как тебя зовут? — стараясь не шевелиться, спросил Вителлий.

— Аполлоний, — внимательно приглядываясь к своей модели, ответил грек. — Мой дед, носивший это же имя, был сыном знаменитого Нестора из Афин… Жестоко он покалечил тебя.

— Байбус?

— Да.

— Пустяки. У вас, греков, великолепные врачи. Надеюсь, ты изобразишь мое лицо не таким, какое оно сейчас.

— А каким же еще я могу его изобразить? Суровое, усталое лицо — лицо настоящего гладиатора.

Поликлит поддержал грека и добавил, что перед тем, как скульптура будет отлита в бронзе, у скульптора будет возможность еще раз присмотреться к своей модели. Вымолвив это, Поликлит вздрогнул, подумав, что Вителлию, быть может, не суждено увидеть свою статую.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В амфитеатре Флавиев кипела такая лихорадочная деятельность, что никто не обращал внимания на двух мужчин, которые снова и снова обходили овал арены, затем пересекали его, проходя от главного входа до императорской ложи, и опять начинали все сначала. На первых порах Поликлит держал гладиатора за руку, направляя его, обращая внимание на каждый выступ стен, каждую нишу и каждую дверь, поворачивая его голову так, чтобы она была обращена к первому, второму, третьему или четвертому ярусу трибун. Постепенно Вителлий начал сам успешно справляться со всем этим. На пятый день слепой гладиатор уже вполне уверенно чувствовал себя на арене, был в состоянии указать направление, в котором расположены императорская ложа и места для почетных гостей, и мог самостоятельно найти дорогу к выходу.

— Что это за звуки доносятся словно с неба? — спросил Вителлий у своего наставника.

Поликлит взглянул на четвертый ярус, где моряки императорского флота натягивали над огромным овалом цирка прочные, толщиной в руку, канаты.

— Это ветер, — сказал Поликлит, — гудит в канатах, которые натягивают, чтобы закрепить на них полотнище, защищающее зрителей от солнца. Император специально для этого направил сюда тысячу моряков своего флота. Они создают над ареной подобие паутины, на которую будет натянуто полотно. Опасная работа — ежедневно пара матросов срывается с головокружительной высоты.

Вителлий поднял голову вверх, словно мог рассмотреть переплетение канатов и цепляющихся за них матросов. Он не мог видеть чудо света, строительство которого завершали сейчас пятнадцать тысяч мастеров и простых рабочих, но он слышал их и ощущал атмосферу гигантской стройки. Каждый голос, каждый звук на арене… Слух его должен обостриться так, чтобы он способен был услышать даже подкрадывающегося льва.

Римляне с нетерпением ожидали открытия нового цирка. Тит, сменивший на престоле своего отца Веспасиана, объявил в зачитанном на всех перекрестках эдикте, что открытие амфитеатра Флавиев — такое название было дано ему в честь семьи императора — будет сопровождаться стодневным праздником. Было собрано девять тысяч диких зверей — среди них сотня львов, тигры, слоны, крокодилы и гиппопотамы. Вступить в схватки готовы были пять тысяч гладиаторов. Перед зрителями должен был разыграться даже морской бой. Бывало ли когда-нибудь что-либо подобное?

Над тремя ярусами трибун, которые предусматривал план, утвержденный еще отцом, Тит повелел воздвигнуть четвертый, изрядно поспорив при этом с зодчим Эвмаром, с большой неохотой согласившимся добавить нагрузку на легкие арочные своды трех нижних ярусов.

— Этот амфитеатр, — сказал Вителлий, в который уже раз меряя шагами арену рядом с Поликлитом, — станет великолепнейшим зданием мира. Сражаться здесь должно быть великой радостью!

На ходу Вителлий продолжал шепотом отсчитывать шаги.

— Я не могу, — возразил Поликлит, — примириться с мыслью, что, потеряв зрение, ты все же хочешь еще раз выйти на арену. Мне кажется, боги воспримут это как кощунство.

Вителлий остановился.

— Ночь окружила меня по воле богов. Почему они не решили просто убить меня? Слепой гладиатор — это ведь то же самое, что мертвый гладиатор. Я хочу либо продолжать сражаться, либо умереть. Веспасиан сказал, что хочет умереть стоя, как подобает императору, и умер стоя, опираясь на руки своих друзей. Я хочу, когда боги пошлют мне смерть, встретить ее на арене. Там и только там!

Поликлит был человеком жестким, которого не так-то просто было вывести из равновесия, но эти слова тронули его. Положив руку на плечо Вителлию, он посмотрел в его незрячие глаза.

— Твое желание — закон для меня, пусть даже оно идет против моих убеждений.

— Жди меня здесь, — жестом остановив наставника, сказал Вителлий.

Поликлит с изумлением наблюдал, как гладиатор направился к центру арены, повернулся на девяносто градусов, прошел к ограждению, свернув налево, обошел половину овала арены и оттуда вернулся прямо к исходному пункту.

— Невероятно, — покачал головой ланиста и, когда Вителлий подошел к нему, проговорил: — Ты разгуливаешь по арене так, словно родился и вырос на ней.

С первого яруса трибун за этой сценой наблюдал, покачивая головой, Корнелий Понтик, секретарь Вителлия. Только он, Поликлит, греческий врач и четверо рабов знали о слепоте гладиатора. Уже несколько недель они прикрывали Вителлия, чтобы ни у кого не могло возникнуть подозрений. Даже Плиний, посетивший Вителлия и рассказавший ему о смерти своего дяди при извержении Везувия, ничего не знал о беде, постигшей гладиатора.

— Он и впрямь величайший гладиатор Рима!

Корнелий Понтик поднял глаза. Рядом с ним стоял Эвмар. Секретарь испугался, сообразив, что зодчий, судя по всему, уже какое-то время наблюдает за гладиатором.

— Сейчас, надо полагать, он старается свыкнуться с размерами новой арены, — добавил Эвмар.

Корнелий согласно кивнул.

— Ему пошел уже сорок девятый год, и он считает, что в силу возраста должен готовиться к поединкам тщательнее, чем кто бы то ни было.

— Он победит любого из своих противников, — сказал Эвмар. — Гладиатор, так серьезно относящийся к своей профессии, — это истинный дар богов. О нем можно не беспокоиться. Последний бой заставил меня поверить в непобедимость Вителлия.

— Ты видел этот бой?

— Конечно. Никогда не забуду, с каким спокойствием он выдерживал страшные удары Байбуса. Любой другой на его месте лишился бы чувств от первого же из них.

Со своего места мужчины наблюдали за странными упражнениями, которые выполнял гладиатор под руководством своего наставника.

— Временами Поликлит обращается с ним, как с малым ребенком, — заметил Эвмар.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, посмотри же! Он вертит им и подталкивает его, словно неуклюжего новичка.

Корнелий Понтик занервничал.

— Может, это и есть секрет его успеха в качестве наставника…

— Возможно, — ответил Эвмар.

Секретарь гладиатора облегченно вздохнул, когда кто-то позвал зодчего во внутренние помещения трибуны.

Тем временем Поликлит и Вителлий вернулись к торцу арены. Наставник непрерывно кружил вокруг своего воспитанника, то топая ногой, то едва слышно переступая по песку. Прислушиваясь, Вителлий каждый раз поворачивался лицом прямо к ланисте.

— Неплохо, — похвалил подопечного Поликлит.

Когда наставник имитировал нападение, Вителлий парировал его, сделав шаг назад, а если ланиста пробовал отступить, немедленно следовал за ним. Немалым удобством было то, что арена, под которой находился заполненный водою бассейн, была сооружена из засыпанных песком досок. Каждое движение противников сопровождалось глухим звуком и чуть заметным колебанием досок, позволявшим Вителлию ориентироваться в происходящем. Так они упражнялись целыми неделями до тех пор, пока последний рабочий не покинул амфитеатр, оставив новое чудо света дожидаться, когда в нем будет разыгран небывалый спектакль.

Прошло почти полгода с того дня, когда Вителлий потерял зрение. Помимо узкого кружка посвященных, о постигшем гладиатора несчастье не знал никто. Поликлит и Корнелий Понтик снова и снова пытались убедить Вителлия отказаться от мысли еще раз выйти на арену, но чем они были настойчивее, тем с большим упорством и ожесточением гладиатор продолжал готовиться.

— Сегодня я хотел бы развлечься, — сказал Вителлий Корнелию Понтику вечером накануне открытия игр.

Тот удивленно посмотрел на своего господина.

— Да, — продолжал гладиатор, — не думай, что если боги лишили твоего господина зрения, то он не может больше радоваться жизни. Подготовься и надень свой лучший наряд.

Принарядившись, они направились к Авентину, у подножия которого, напротив Большого цирка, располагалось великое множество харчевен. Корнелий прикладывал усилия, чтобы поспеть за своим быстро шагавшим господином, приостанавливавшимся только перед бордюрами перекрестков. Вителлий велел зачитывать написанные на вывесках названия харчевен и в конечном счете остановился на заведении под названием «У семи братьев».

Как всегда, когда объявлялось о начале больших многодневных игр, Рим был переполнен чужеземцами. Сейчас, в преддверии стодневного зрелища, гости прибывали даже из самых отдаленных провинций. Они приезжали с севера — из только что завоеванной Британии, из лежащей в низовьях Дуная Дакии и из расположенной на самом западе империи Лузитании. Из Азии прибывали армяне, а из Северной Африки — мавританцы. Все они наводняли улицы столицы, превращая ее в некое подобие Вавилона.

Хозяин харчевни провел гладиатора к лучшему из столиков.

— Для меня великая честь, что ты решил отужинать здесь перед боем.

— Вольные вечери избаловали меня, — засмеялся Вителлий. — Хотелось бы узнать, что предложишь нам ты, старина.

— Мясо дикого кабана, запеченного с каштанами, вино с лучших виноградников Альбани и на закуску поджаренные в меду орехи.

— Что ж, подавай! Пусть стол ломится от твоих яств!

С соседних столов доносились обрывки фраз на никогда не слыханных гладиатором языках.

— Откуда эти люди? — спросил Вителлий у своего спутника.

— Я могу распознать только греков и галлов. Остальные говорят на незнакомых мне наречиях. Что ж, при размерах нашей империи в этом нет ничего удивительного. Не каждому боги даровали способность говорить, как Митридат, на двадцати двух языках.

Пока хозяин расставлял блюда, Вителлий заметил:

— Владыка Понта был не только знатоком языков, но и величайшим в истории обжорой. Его пища отличалась необычностью и изобилием. Он даже установил награду для самого прожорливого едока своей страны.

Аромат поджаренного до румяной корочки мяса ударил в ноздри гладиатору.

— Это не ему ли довелось встретиться в битве с нашим полководцем Лукуллом?

— Богами клянусь, если бы они предпочли посостязаться в жратве и выпивке, это сохранило бы римлянам множество жизней.

Вителлий взял свой кубок, плеснул несколько капель на пол и проговорил:

— Пьем за Тита, нашего императора, построившего самый замечательный амфитеатр в мире!

— За нашего императора и за тебя, — ответил Корнелий. — И за твою грядущую победу.

Вителлий отмахнулся.

— Зачем думать о том, что будет завтра? «Carpe diem… Живи сегодняшним днем», — сказал поэт.

Он громко рассмеялся. Никогда еще писец не слышал, чтобы его господин смеялся так весело. Вино начало уже оказывать свое действие, и Корнелий Понтик присоединился к безудержному смеху слепого гладиатора.

— Говорят, — сказал он, разрывая мясо руками и пододвигая куски к Вителлию, — будто император вместе со своими возлюбленными и евнухами устраивает во дворце умопомрачительные пиры. Таких роскошных пиршеств не бывало будто бы со времен Калигулы, которому каждый кусочек подавался завернутым в листочек из чистого золота.

— Что ж, — возразил Вителлий, — император, который любит жизнь, намного лучше того, который ее боится. Императоров, не умевших жить, у нас было уже предостаточно.

Язык у Вителлия ворочался все с большим трудом. В углу харчевни, пощелкивая трещоткой, танцевала какая-то темноволосая девушка. Гости то и дело бросали ей под ноги монетки. Вынув из пояса золотую монету, Вителлий швырнул ее точно в том направлении, откуда доносился звук трещотки.

— Танцуй, женщина, танцуй! — крикнул со смехом гладиатор.

— Это совсем юная девушка — лет семнадцати, самое большее, — шепнул своему господину Корнелий Понтик.

— Так что ж, — возразил Вителлий, — разве из-за этого она перестает быть женщиной?

Хозяин, наблюдавший из-за стойки, подошел и негромко, чтобы никто посторонний не мог его услышать, проговорил:

— Если захочешь, она будет твоей. Она не дешева, но зато занимается этим далеко не с каждым здесь!

— Ха, — фыркнул Вителлий, — что значит «далеко не с каждым здесь»? — Он хлопнул писца по плечу. — Мы знаем другие адреса, где можно найти совсем других женщин. Верно, Корнелий?

Корнелий Понтик болезненно воспринимал пьяную болтовню своего господина, опасаясь, что гладиатор выйдет из роли, которую с таким успехом удавалось играть последние полгода.

— Нам пора уходить, господин! — тихо проговорил он, подвигая хозяину золотую монету.

Вителлий, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Да, мой друг, мы уходим, но не домой. Carpe diem! Сейчас мы отправимся в «Ауреум». Красивейшие женщины — это как раз то, что нам сегодня нужно.

Расставшись с двумя сотнями сестерциев, Вителлий и Корнелий Понтик получили доступ в аристократический дом наслаждений. С мраморной лестницы навстречу им плыл волнующий аромат благовоний. Темнокожая рабыня усадила их на шелковые подушки, разбросанные по всему атриуму.

— Мой господин выпил чуть больше, чем следовало бы, — извинился писец, который, держа Вителлия за руку, следил за каждым его движением.

Смуглая хозяйка заведения, понимающе улыбнувшись, осведомилась о пожеланиях гостей. Ее интересовало, какой тип женщин они предпочитают, какие ароматы сильнее всего их возбуждают, какого цвета должны быть подобраны ковры и какие им нравятся вина.

— Все красное! — не раздумывая, ответил Вителлий. — Красные ковры, красное вино и аромат красных роз!

Зато с описанием женщины, которую ему хотелось бы иметь, вышла заминка. Казалось даже, что гладиатор внезапно протрезвел.

— Когда-то, — начал он, запинаясь, — я знал девушку…

— Как она выглядела? — спросила хозяйка. — Полагаю, мы сумеем выполнить любое твое пожелание.

— Она не была римлянкой, ее родители были иудеями. У нее были черные, как смоль, волосы и темные глаза, вокруг которых, когда она смеялась, появлялись крохотные лучики. Маленькая, изящная. Ее грудь была похожа на две чаши из матового стекла, а ее талию я, наверное, мог бы обхватить пальцами…

— Ты получишь то, о чем мечтаешь, — сказала смуглая хозяйка. Взяв гладиатора за руку, она провела его в покои, где все было выдержано в красных тонах, и усадила на мягкие подушки ложа. — Надеюсь, ты останешься доволен.

— Не сомневаюсь, — ответил Вителлий, прислушиваясь к удаляющимся шагам.

Он слышал и потрескивание фитиля масляной лампы, и шорох гладкой ткани подушек. Рабыня принесла вино.

— Налей мне, — попросил Вителлий и взял наполненный кубок. Рабыня вышла.

— Ave… приветствую тебя! — услышал он нежный женский голос. Как женщина вошла в комнату, Вителлий не заметил.

— Ave, — ответил гладиатор. — Подойди ближе.

— Надеюсь, ты не разочарован, — произнес голос незнакомки, присевшей рядом с гладиатором.

— Нет, конечно, — ответил Вителлий. — С какой стати?

— Ну, я ведь уже далеко не юная девушка…

— А я разве юноша? Я гладиатор Вителлий, и каждому в Риме известно, что мне уже почти пятьдесят лет.

Ответа не было. Вителлий осторожно прикоснулся к женщине, робко коснулся ее маленькой груди, обнял тонкую талию, нежно погладил густые волосы и благоговейно произнес:

— Как ты прекрасна!

Женщина, не препятствуя ему, молчала.

Чтобы нарушить молчание, Вителлий спросил:

— Ты не римлянка?

— Нет, — ответила красавица, — мои родители были иудеями. Тит привез меня в Рим вместе с другими пленниками.

— И как тебе понравилась столица мира?

— Для меня это не чужой город. Я провела здесь свое детство при императоре Клавдии.

— Тебя увезли отсюда? — спросил Вителлий.

Его незрячие глаза смотрели мимо красавицы, уже успевшей обратить на это внимание. Осторожно протянув руку, она взяла стоявшую на столике масляную лампу и несколько раз провела ею перед лицом гладиатора. Никакой реакции не последовало.

— Да, — ответила она, чувствуя, как невидимая рука все сильнее сжимает ее сердце, — это было во время великого исхода евреев из Рима.

Рука Вителлия дрожала, когда его пальцы погладили ее шею, дотронулись до подбородка, коснулись уголков рта. Затем они нежно скользнули по ее щекам, и тут же Вителлий испуганно отдернул руку. По лицу незнакомки текли горячие слезы.

— Как зовут тебя? — вслушиваясь в темноту, с запинкой проговорил гладиатор.

Ответа пришлось ждать долго. Вителлий беспокойно поворачивал голову из стороны в сторону. Сначала он услышал всхлипывания, а потом нежный голос, произнесший сквозь слезы:

— Ребекка.

— Ребекка!

От волнения Вителлий судорожно хватал руками пустоту.

— Да, — услышал он. — Это я.

Тысяча глашатаев в позолоченных доспехах и увенчанных пучками алых перьев шлемах под звук литавр вышли на арену огромного цирка. В императорской ложе появился одетый в пурпурную тогу и увенчанный лавровым венком Тит. Он поднял ладонь в приветственном жесте.

Пятьдесят тысяч зрителей как один человек выкрикнули:

— Слава тебе, Тит Флавий Сабин! Слава тебе, император!

В то же мгновение на самом верхнем ярусе загремели фанфары, возвещая об открытии стодневных игр в новом амфитеатре Флавиев. Глашатаи словно живой изгородью окружили арену. Заскрипели тяжелые железные ворота, из которых должны были маршем выйти гладиаторы и через которые выпускали диких зверей.

Разумеется, сейчас на арену выходили далеко не все участники игр, ведь пять тысяч гладиаторов заполнили бы ее до отказа. Приветствовать зрителей гладиаторы выходили четверками: четыре самнита, четыре фракийца, четыре ретиария, четыре кулачных бойца… Чтобы дать зрителям почувствовать вкус предстоящих схваток с дикими зверями, рабы провели по арене привязанных к длинным шестам тигров. Цепочкой прошли слоны, хобот каждого из которых был привязан к хвосту идущего впереди. Перед императорской ложей они неуклюже опустились на колени, причем одно из дрессированных животных под аплодисменты зрителей вывело хоботом на песке «Ave Caesar». Гиппопотамов пришлось погонять остриями копий и бичами. Апатично прошествовал носорог со вдетым в нижнюю челюсть железным кольцом. Диким буйволам связанные попарно ноги позволяли идти только мелкими шажками. Медведи в намордниках танцевали на задних лапах. Квестор, распорядитель игр, приветствовал публику, стоя на колеснице, в которую были впряжены две прирученные пантеры. И вдобавок ко всему этому на арене появлялись полуголые негры, светловолосые рабыни в одних лишь набедренных повязках, одетые в доспехи карлики, приговоренные к смерти убийцы, поджигатели и христиане — весь расходный материал для жестокого зрелища.

На четвертом ярусе, не замеченные орущей публикой, заняли места восемьдесят копейщиков. По команде с арены они метнули свои копья поверх голов зрителей так, что те, воткнувшись в песок, образовали правильную окружность. Случайно или нет, но одно копье, отклонившись в сторону, пронзило стоявшего на арене карлика. Зрители со смехом затопали ногами.

«Ave Caesar, morituri te salutant!» — выкрикивали бойцы в сторону императорской ложи. Тит, окруженный красивыми молодыми людьми и богато разодетыми придворными, благосклонно протягивал вперед руку приветственным жестом.

Сорокалетний император был любим народом. Строительство амфитеатра и расположенных по соседству с ним терм дало работу многим безработным мастеровым. Император отменил смертную казнь для римских граждан, и народ, исстрадавшийся при бестолковом правлении сменявших друг друга после Нерона властителей, облегченно вздохнул. То, что император устраивал для своих приверженцев травли зверей и бои гладиаторов, только способствовало росту его популярности.

Тем временем гладиаторы и дикие звери покинули арену. Толпа рабов разглаживала песок. Зрители и не подозревали, что под ареной скрыт огромный бассейн с гиппопотамами, крокодилами и всякими морскими чудовищами, бассейн, в котором можно будет разыграть настоящий морской бой.

Зрители напряженно вглядывались в наводящую ужас фигуру перевозчика мертвых Харона, который с поднятым мечом шагнул к монументальным железным воротам и трижды ударил в них. Под звук фанфар ворота распахнулись, и на арене появился гладиатор Гай Вителлий.

Римляне тотчас узнали его. На арену полетели цветы и разноцветные платочки, со всех сторон зазвучали приветственные возгласы: «Слава тебе, Вителлий!» Гладиатор, улыбаясь, вскинул руки. Твердым шагом пройдя к центру арены, он поклонился императору, а затем приветствовал зрителей. Обычные жесты гладиатора, повторяемые им множество раз. Кто мог подозревать, какая за ними кроется трагедия?..

На Вителлии была лишь повязка, пропущенная между ногами и стянутая узлом на поясе. Мускулистое тело выглядело подвижным и гибким, как у юноши. Единственным оружием был висевший на боку кинжал. Предельно сконцентрировавшись, Вителлий ожидал появления противника.

На дальнем конце арены все еще было тихо. Глаза зрителей были прикованы к тяжелой железной решетке, лицом к которой стоял Вителлий. Наконец она со скрежетом поднялась, и в проеме появился противник Вителлия — разъяренный черный бык.

По трибунам прокатился полный ужаса вздох, тут же сменившийся возгласами восхищения мужеством гладиатора. Огромное животное взрывало копытами песок и нервно било себя хвостом по бокам. Затем бык наклонил голову и, выставив вперед длинные острые рога, ринулся, словно выброшенный катапультой, к Вителлию.

Несколько мгновений Вителлий, склонив голову чуть набок, не двигался с места. Зрители, восприняв это как проявление мужества, кричали и аплодировали. Когда животное оказалось на расстоянии нескольких шагов от Вителлия, он резко сместился в сторону, и бык с разгону промчался мимо.

— Вителлий! Вителлий! — неслось с трибун.

От криков одобрения гладиатор сейчас охотно отказался бы, потому что они мешали ему ориентироваться по звукам, производимым животным. Он беспомощно поворачивался из стороны в сторону, овации при этом становились все громче и громче. Зрителей приводило в восторг то, что Вителлий неожиданно повернулся к животному спиной.

Громко сопя, бык опустил голову и бросился в атаку. Вителлий почувствовал, как задрожали доски, но не мог определить, с какой стороны приближается животное. Он знал только, что чем громче кричат зрители, тем ближе к нему бык. Чувство беспомощности заставило его вытянуть руку вперед, словно этим он надеялся остановить животное. Но, конечно, помочь это ничем не могло.

Левой рукой Вителлию удалось ухватиться за рог быка, и несколько шагов он ухитрился держаться за него, изо всех сил стараясь обхватить правой рукой шею животного. Не получилось. Вителлий упал, получил удар копытом по ребрам, скрючился, с трудом перевел дыхание и вновь поднялся на ноги.

Резкий, раздражающий запах быка ударил ему в ноздри. Зрители продолжали орать, а гладиатор принюхивался, пытаясь определить, откуда на этот раз бросится бык. Нужно схватить его за шею или за рога — только в этом случае появится шанс нанести смертельный удар кинжалом. Расставив пошире ноги и согнув руки в локтях, гладиатор стоял, вслушиваясь в темноту. Да, вот она, новая атака!

Вителлий услышал, как приближается бык, и повернул кинжал в ту сторону. Однако, прежде чем он успел воспользоваться им, бык с разгону ударил гладиатора головой.

Вителлий упал, и бык тут же поднял его на рога. Кровь, хлынувшая из пробитого живота противника, залила быку глаза, и это привело его в еще большую ярость. Резко мотнув головой, он сбросил Вителлия и тут же вновь ударил его рогами.

Многие из почетных гостей, сидевшие в самых нижних рядах амфитеатра, в ужасе отвернулись, увидев повисшие на рогах животного внутренности все еще живого гладиатора. Бык снова сбросил Вителлия на песок и еще раз ударил его рогами. На песке быстро расползалось темно-красное пятно.

Лишь когда гладиатор или, вернее, то, что от него осталось, перестал подавать признаки жизни, бык оставил свою жертву в покое. Под шум зрительских трибун рабы длинными заостренными палками отогнали его обратно за решетку.

На трибунах начали раздавать медовые пряники, а квестор, спустившись в расположенное под ареной помещение, где стояла доска с результатами поединков, поставил после имени Вителлий букву P, означавшую periit… погиб. Рабы в масках богов преисподней крюками потащили тело Вителлия в споларий — место для трупов, место, где заканчивали свой путь все гладиаторы.

Гай Вителлий был первым из двух тысяч гладиаторов, нашедших свою смерть при торжественном открытии амфитеатра Флавиев в 80 году от Рождества Христова. Бои гладиаторов были окончательно запрещены при императоре Гонории (393–423). Последние схватки с дикими зверями состоялись на арене цирка в 523 году от Рождества Христова.

Content

Ванденберг Филипп Гладиатор

Филипп Ванденберг Гладиатор

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ