Эмили Бронте

Грозовой перевал

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© ЗАО Фирма «Бертельсманн Медиа Москау АО», издание на русском языке, художественное оформление, 2014

© Hemiro Ltd, 2014

© Н. С. Рогова, перевод на русский язык, 2014

© И. С. Веселова, примечания, 2014

Эмили Бронте: жизнь и роман

В октябре 1847 года в числе литературных новинок сезона появился в Лондоне роман в трех частях, выпущенный издательской фирмой «Smith, Elder & Co», произведший сразу сильное впечатление на английскую публику и успевший разойтись в значительном числе экземпляров прежде, чем появились первые газетные отзывы о нем. Интерес, возбужденный им, был так велик, что, как говорили, даже сам великий Теккерей отложил перо и сидел, углубленный в чтение «Джейн Эйр», – романа, принадлежащего перу неизвестного автора, скрывавшегося под псевдонимом Каррер Белл.

Эта книга разошлась в какие-нибудь три месяца, так что в январе 1848 года потребовалось уже новое издание.

Появление каждого нового литературного имени, получающего успех, всегда возбуждает интерес и просто любопытство. В данном случае успех был громадный, и сопровождавший его интерес и любопытство публики столь же велики.

Стали искать, не попадалось ли где-нибудь раньше имя Каррер Белл, и вскоре была обнаружена книжечка стихотворений, вышедшая за год перед тем и потонувшая было в море забвения, почти никем не замеченная. Книжечка эта представляла собой сборник стихотворений, принадлежавших трем авторам: Каррер, Эллис и Эктон Белл. Открытие это привело публику и прессу в полное недоумение, которое еще возросло, когда в декабре того же 1847 года другая издательская фирма выпустила еще два романа: «Грозовой Перевал», подписанный именем «Эллис Белл», и «Агнес Грей» – именем «Эктон Белл» – произведения столь же оригинальные, но совершенно иного характера.

Сейчас же, не только среди обыкновенных читателей, но и в прессе, возникло множество догадок относительно того, были ли это действительные имена авторов или это лишь присвоенные ими псевдонимы; а если псевдонимы, то принадлежали ли они трем братьям, или трем сестрам, или же лицам, не состоявшим ни в каких родственных отношениях? Множество народу обращалось с этими вопросами к издателям, но и они сами ничего не знали. А между тем авторы романов, и особенно Каррер Белл, вели деятельную и энергичную переписку со многими известными в то время лицами, но переписка шла через посредство какой-то никому не известной мисс Бронте, бывшей гувернантки, дочери пастора в Хауорте, одном из захолустных местечек Йоркшира. То обстоятельство, что письма адресовались в Йоркшир, никого не удивляло, так как все единодушно были согласны с тем, что авторы, кто бы они ни были, были уроженцы северной, а никак не южной Англии. Ведь ни один южанин не в силах был бы так живо изобразить страстного, могучего, сурового йоркширца, со всеми его доблестями и пороками, и с окружающей его дикой природой. Только спустя значительное время, медленно, и принимаемое лишь с большим сомнением, распространилось наконец убеждение, что три загадочных автора, скрывающихся под именами «Каррер, Эллис и Эктон Белл», были не кто иной, как три дочери пастора, скромные провинциальные гувернантки, никогда в глаза не видавшие ни одного писателя и не имевшие ни малейшего понятия о Лондоне.

Загадка, казалось, была разрешена, но на деле решение это привело лишь к новым недоразумениям и предположениям. Сама фамилия Бронте приводила в смущение: одно несомненно – фамилия эта не английская. Обратились к истории их отца и убедились, что он был выходец из Ирландии, сын Хью Бронте, простого фермера; но сам Хью Бронте опять-таки явился неведомо откуда и т. д. и т. д. С одной стороны возникло предположение, что в Ирландии фамилия Бронте (Bronte) была не Бронте, a Prunty, с другой же стороны ему стали приписывать иноземное, французское происхождение.

Наконец, оставался открытым вопрос, откуда сестры Бронте почерпнули свой опыт: тонкое знание человеческой природы, со всеми ее хорошими и дурными свойствами, с неукротимой страстью, способной на преступление; где почерпнули они свои радикальные воззрения, свою ненависть к ханжеству, фальши и светской пустоте английского духовенства – черты, поражавшие в дочерях пастора? Наконец, что способствовало развитию в них такого мощного воображения и что могло сообщить ему его отличительную мрачную окраску? Произведения этих преждевременно унесенных смертью женщин были таковы, что приковывали к себе внимание читателя своим содержанием, заставляли его заинтересовываться и внутренней, душевной жизнью автора, вызывая потребность в их откровенной биографии.

* * *

На железнодорожном пути, проходящем на Лидс и Брэдфорд, в четверти мили от полотна железной дороги расположен город Китли. Он находится в центре шерстяных и суконных фабрик, – промышленности, дающей занятие почти всему населению этой части Йоркшира. Благодаря такому своему положению Китли в начале девятнадцатого столетия из многолюдной богатой деревни быстро превратился в богатый и промышленный город.

В то время, о котором идет речь, то есть в сороковых и пятидесятых годах девятнадцатого столетия, местность эта почти окончательно утратила свой сельский характер. Путешественник, желавший видеть сельский Хауорт, с его пасторальными и безотрадными болотами, заросшими вереском, столь любимыми даровитыми сестрами-писательницами, должен был бы сойти на железнодорожной станции Китли, в какой-нибудь полумиле от этого города, и, пройдя его, свернуть на дорогу в Хауорт, почти до самой деревни не утрачивающей характера городской улицы. Правда, по мере того, как продвигался он по дороге к стоявшим на западе кругловатым пригоркам, каменные дома начинали редеть и появлялись даже виллы, видимо принадлежавшие людям менее занятым в промышленной жизни. Как сам город, так и весь путь от него до Хауорта, производили удручающее впечатление отсутствием зелени и своим общим однообразным сероватым колоритом. Расстояние между городом и селением около четырех миль, и на всем этом протяжении, за исключением лишь упомянутых вилл да нескольких домов фермеров, тянулись целые ряды домов для рабочих шерстяных фабрик. По мере того как дорога поднимается в гору, почва, сначала довольно плодородная, становится все беднее, производя лишь жалкую растительность в виде тощих кустов, растущих кое-где около домов. Каменные стены всюду занимают место зеленых изгородей, а на изредка попадающихся клочках доступной обработке земли виднеется какой-то бледный желтовато-зеленый овес.

На горе прямо против путешественника возвышается селение Хауорт; уже мили за две видно оно, расположенное на обрывистом холме. Вдоль линии горизонта тянется все та же извилистая, волнообразная линия холмов, из-за которой местами выдвигаются опять новые холмы того же серого цвета и формы на темном фоне пурпурных торфяных болот. Эта извивающаяся линия производит впечатление чего-то величественного своей кажущейся пустынностью и безлюдностью, а иногда даже удручающего зрителя, чувствующего себя совсем отрезанным от света этой однообразной, неприступной стеной.

Под самым Хауортом дорога сворачивает в сторону, огибая холм, и пересекает ручей, протекающий долиной и служащий двигательной силой для многих расположенных по дороге фабрик, и затем опять круто поворачивает в гору, являясь уже улицей самого селения. Подъем до такой степени крут, что лошади с трудом взбираются наверх, несмотря на то, что каменные плиты, которыми мостилась улица, обыкновенно укладывались острием кверху, чтобы лошади могли удержаться копытом, но тем не менее они, казалось, каждую минуту рисковали скатиться вниз со своим грузом. Старинные, довольно высокие каменные дома возвышались с обеих сторон улицы, сворачивавшей в сторону на самой верхней точке деревни, так что весь подъем производил впечатление отвесной стены.

Эта до крайности крутая деревенская улица выводила на плоскую вершину холма, где возвышалась церковь, а напротив нее – пасторат, к которому вел узенький переулок. По одну сторону его тянулось кладбище, подымаясь круто в гору, со множеством могил и крестов, а по другую сторону стоял дом, где помещалась школа и квартира кистера[1]. Под окнами пастората был устроен небольшой цветник, когда-то предмет тщательных забот, хотя в нем росли лишь самые незатейливые и выносливые цветы. За каменной оградой кладбища виднелись кусты бузины и сирени; перед домом расстилалась зеленая лужайка, перерезанная песчаной дорожкой.

Сам пасторат представлял собой двухэтажное мрачное здание, сложенное из серого камня с тяжелой черепичной кровлей, построенное не позже второй половины XVIII века.

Церковь, одна из стариннейших в этой местности, подвергалась стольким видоизменениям и обновлениям, что почти не сохранила ничего характерного ни с внутренней, ни с внешней стороны. По правую руку от алтаря в стену вделана таблица с именами членов семьи Патрика Бронте, один за другим умерших в Хауорте и похороненных в семейном склепе. Первым стоит имя жены – Марии Бронте, умершей на тридцать девятом году жизни, и затем имена шестерых ее детей: Mapии – одиннадцати лет, Елизаветы – десяти лет, умерших в 1825 году; Патрика Бренуэлла Бронте – 1848 г. – тридцати лет; Эмили Бронте, тоже 1848 г. – двадцати девяти лет; Энн Бронте в 1849 г. – двадцати семи лет и затем за недостатком места, уже на другой табличке – имя последней сестры, Шарлотты, бывшей замужем за Артуром Беллом Николсом и умершей в 1855 году, на 39 году своей жизни.

В этом сером, неприветливом доме, лишенном многих необходимых условий комфорта, стоящем на вершине высокой горы, открытой всем ветрам, окруженном кладбищем и целой цепью торфяных болот, 25 февраля 1820 года появилась семья только что назначенного пастора, достопочтенного Патрика Бронте, происходившая родом из той части Ирландии, которая известна под именем Country Down. Сам пастор, человек страстного темперамента, изредка поддававшийся неудержимым вспышкам гнева, но обыкновенно сдержанный, высокомерный и суровый, не внушал сначала особой симпатии своей пастве и держался в стороне от обитателей Хауорта, ограничиваясь добросовестным исполнением своих обязанностей. Все свободное время он проводил в своем кабинете или же в длинных, одиноких прогулках по заросшим вереском откосам гор, окружающих Хауорт. Кроме исполнения своих обязанностей пастора Патрик Бронте писал богословские трактаты, стихи и даже целые поэмы, из которых лишь немногим суждено было появиться в печати. Жена его, женщина лет 37, не могла поддерживать отношений с соседями: от природы болезненная, слабогрудая, истощенная частыми родами, она почти не выходила из своей комнаты, где проводила время в обществе детей. Вскоре по переезде ее в Хауорт стало очевидно, что она больна раком и что дни ее сочтены. С этой минуты дети ее были удалены из комнаты матери и предоставлены почти исключительно самим себе. Старшей из них, Марии, в это время только минуло шесть лет. Все знавшие ее всегда отзывались о ней как о глубокомысленной, очень спокойной, далеко не по летам серьезной девочке. По наружности это было болезненное, миниатюрное существо, поражавшее своим недетским умом и преждевременным развитием. Ребенок этот не имел детства: с раннего возраста ей приходилось служить помощницей больной матери в хлопотах по дому и в уходе за младшими детьми. После смерти матери, последовавшей через семь месяцев после переезда их в Хауорт, Мария была постоянным и притом совершенно серьезным собеседником своего отца и приняла на себя роль матери по отношению к остальным детям, из которых младшей, Энн, тогда не успело еще исполниться и года.

Мистер Бронте, никогда не имевший неприятных столкновений со своими прихожанами, по-прежнему почти не сходился с ними, ограничиваясь лишь посещением больных. Сам в высшей степени дорожа неприкосновенностью своей частной жизни, он никогда не вмешивался в их дела и избегал обычных посещений, столь неприятных в глазах местного, далеко не особенно религиозного и в высшей степени независимого населения.

«Редко попадается такой хороший пастор, – говаривали его прихожане, – занимается себе своим домом, а нас оставляет в покое».

Действительно, Патрик Бронте всегда был занят делом. Принужденный держаться очень строгой диеты вследствие расстроенного пищеварения, он еще в последние месяцы жизни своей жены усвоил привычку обедать в кабинете и затем уже никогда в жизни не изменял этой привычке. Таким образом, с детьми своими он видался только по утрам, за завтраком, и в это время совершенно серьезно толковал о политике со старшей дочерью Mapией, ярой сторонницей тори[2], как и ее отец, или же занимал всю семью своими страшными рассказами из столь богатой ужасами и приключениями ирландской жизни. Несмотря на такой кажущийся недостаток близости с детьми, Патрик Бронте пользовался в их глазах величайшим уважением и любовью и имел на них огромное влияние. Время завтрака, проходившее в политических беседах и рассказах отца, было самым драгоценным для них временем.

Почти все остальное время дети проводили одни. Одна добрая старуха, ухаживавшая за миссис Бронте во время ее болезни и знавшая всю семью, не могла говорить об этих детях без умиления и удивления. В доме для них была отведена комната на самом верху, не имевшая даже камина и носившая название не детской, как бы следовало ожидать, а «кабинета детей», Children’s Study. Запершись в этой комнате, дети сидели так тихо, что в доме никто не заподозрил бы их присутствия. Старшая, Мария, семи лет, прочитывала всю газету и затем рассказывала остальным ее содержание, все, из конца в конец, и даже парламентские дебаты. «Она была настоящей матерью для своих сестер и своего брата, – рассказывала эта старуха. – Да и никогда не бывало на свете таких хороших детей. Они до того не походили ни на каких других, что казались мне какими-то неживучими. Отчасти я приписывала это фантазии мистера Бронте, не позволявшего им есть мяса. Он поступал так не из стремления к экономии (в доме молодые служанки без надзора умершей хозяйки тратили и много, и беспорядочно), а из убеждения, что дети должны воспитываться в простой и даже суровой обстановке, а потому за обедом им не давали ничего, кроме картофеля. Да они, казалось, ничего иного и не желали: они были такие милые маленькие существа. Эмили была самая хорошенькая».

Мистер Бронте искренно желал закалить своих детей и воспитать в них равнодушие к изысканному столу и нарядам. И этого он достиг по отношению к своим дочерям. Та же женщина, бывшая сиделкой при миссис Бронте, рассказывала о таком случае. Местом прогулки для детей обыкновенно служили окрестные горы с их торфяными болотами, и дети выходили на прогулку одни, все шестеро, взявшись за руки, причем старшие обнаруживали самую трогательную заботу о младших, не совсем еще твердо державшихся на ногах. Раз как-то, в то время как дети отправились на свою прогулку, пошел сильный дождь, и сиделка мистрис Бронте, предполагая, что они рискуют вернуться домой с мокрыми ногами, откопала где-то в доме цветные башмаки, подарок какой-то родственницы, и поставила их в кухне у огня, чтобы согреть их к их возвращению. Но, когда дети вернулись, башмаки исчезли, – в кухне остался только сильный запах жженой кожи. Мистер Бронте, случайно зайдя в кухню, увидел башмаки и, найдя их чересчур яркими и роскошными для своих детей, тут же, не думая долго, сжег их на кухонном огне.

Дети не имели никакого постороннего общества и массу времени посвящали книгам, хотя того, что подразумевается под «детскими книгами», у них совсем не было и они беспрепятственно поглощали все попадавшиеся им в руки произведения английских писателей, поражая своей глубокой мудростью всю прислугу, находившуюся в доме. В одном из писем к биографу своей дочери, к миссис Гэскел, отец сам пишет по поводу своих детей:

«Еще будучи совсем маленькими детьми и едва научившись читать и писать, Шарлотта, а также и все ее сестры и братья, получили привычку разыгрывать небольшие театральные представления своего собственного сочинения, в которых герцог Веллингтон – герой моей дочери Шарлотты, непременно являлся победителем, когда возникали между ними довольно частые споры относительно сравнительных достоинств его, Бонапарта, Ганнибала и Цезаря. Когда случалось, что спор становился чересчур горяч и голоса возвышалась, мне приходилось иногда самому выступать в качестве верховного судьи, – мать их в это время уже умерла, и решать спор согласно своему собственному усмотрению. Вообще, принимая участие в этих пререканиях, мне часто случалось подмечать такие признаки таланта, каких я прежде никогда не видал в детях их возраста».

Однако такое положение детей, предоставленных почти исключительно самим себе и заботам прислуги, никому не могло казаться удовлетворительным, и приблизительно через год после смерти миссис Бронте, одна из старших сестер ее, мисс Бренуэлл, приехала в Хауорт и приняла на себя заботу о доме и детях. Это была, несомненно, очень благожелательная и добросовестная личность, но узкая, пожалуй, даже ограниченная и властолюбивая старая дева. Она и дети, за исключением лишь младшей девочки, Энн, всегда отличавшейся большой кротостью и мягким, податливым характером, да мальчика, Патрика, – ее любимца и баловня, сразу как-то не поняли друга друга и стали в какие-то официальные отношения, совершенно лишенные той задушевности и простоты, которая одна только и могла бы открыть ей доступ к их сердцу и дать ей возможность заступить при них на место матери. Стараниями мисс Бренуэлл старшие девочки, Мария и Элизабет, а за ними Шарлотта и Эмили были отправлены в свою первую школу, но для девочек Бронте она стала настоящим испытанием.

Кроме безобразного отношения учительниц и недостатка питания, дети еще страшно страдали от сырости и холода. Всего мучительнее и изнурительнее действовали на них обязательные воскресные посещения церкви. Тунстальская церковь находилась на расстоянии по крайней мере двух миль от школы – путь далеко не малый для истощенных детей, которым нужно было совершать его два раза в день. Денег на отопление церкви не отпускалось, a детям, присутствовавшим обязательно на двух службах, приходилось высиживать в холодном отсыревшем здании чуть не половину дня. При этом лишены были даже возможности согреться горячей пищей, так как они брали с собой холодный обед и съедали его тут же в одной из боковых комнат в промежутке между двумя службами.

Результатом такого положения дел явилась страшная эпидемия тифа, от которого слегло сорок пять человек из восьмидесяти воспитанниц. Событие это, разумеется, вызвало сильнейшее волнение в обществе. Родители спешили разобрать по домам своих детей. Организовано было целое следствие, выяснившее, наконец, все упущения и злоупотребления, о которых и не подозревал директор, мистер Вильсон, в своем самодовольном ослеплении. Дело кончилось тем, что неограниченная власть мистера Вильсона подверглась ограничению, доверенная кухарка была изгнана, и даже решено было немедленно приступить к постройке нового здания для школы. Все это произошло весной 1825 г. Ни одна из девочек Бронте не заболела тифом, но здоровье Mapии, не перестававшей кашлять, наконец обратило на себя внимание даже школьной администрации. Мистер Бронте, ни о чем не имевший ни малейшего представления, так как вся переписка детей подвергалась тщательной школьной цензуре, был вызван школьным начальством и, к ужасу своему, застал старшую свою дочь Mapию чуть не накануне смерти. Он сейчас же увез ее домой, но было уже слишком поздно: девочка умерла через несколько дней по возвращении в Хауорт.

Bесть о ее смерти подействовала-таки на воспитателей и заставила их обратить внимание на ее сестру, тоже заболевшую чахоткой. Они поспешили отправить ее домой в сопровождении доверенной служанки. Но и она умерла в то же лето, не дожив до начала летних каникул, когда вернулись домой также Шарлотта с Эмили.

Участь Шарлотты и Эмили в школе была несколько легче: Шарлотта была веселая, разговорчивая и очень способная девочка, обладавшая даром внушать к себе симпатию, Эмили же, попавшая в школу пятилетним ребенком и всегда отличавшаяся красотой, сразу превратилась в общую любимицу. Но, хотя им и не приходилось самим терпеть от жестокости и несправедливости старших, тем не менее вид этой жестокости и несправедливости по отношению к их сестрам и другим детям производил на них потрясающее впечатление.

По окончании каникул Шарлотта и Эмили опять отправились в школу, но в ту же осень школьное начальство нашло нужным посоветовать их отцу взять девочек домой, так как сырое местоположение Кован-Бриджа оказывалось крайне вредно для их здоровья. Таким образом, осенью того же 1825 года Шарлотта, тогда уже девяти лет, и Эмили, шести, окончательно вернулись домой из школы и, по-видимому, не могли рассчитывать ни на какое иное образование, кроме того, которое могли они получать у себя дома.

Целых шесть лет прошло прежде, чем сделана была новая попытка дать Шарлотте, а вслед за ней и Эмили, школьное образование. Все эти шесть лет девочки провели дома, почти не видя посторонних людей и не выходя из-под влияния своей обычной домашней обстановки и доступного чтения.

Около этого же времени в семье появился новый член, игравший с тех пор большую роль в жизни детей. Это была новая служанка – пожилая уже женщина, родившаяся, выросшая и проведшая всю свою жизнь в том же селении. Звали ее Тэбби. Тэбби, по словам миссис Гэскел, биографа и друга Шарлотты Бронте, по своему языку, наружности и характеру была истинной уроженкой Йоркшира. Она отличалась здравым смыслом и в то же время большой сварливостью, несмотря на несомненно доброе и преданное сердце. С детьми она обращалась самовластно и сурово, но зато искренне любила их и никогда не жалела труда, чтобы доставить им доступное лакомство или удовольствие. Она готова была выцарапать глаза каждому, кто решился бы при ней не только обидеть, но даже просто сказать о них хоть одно дурное слово. В доме она возмещала собой именно тот элемент, которого так недоставало детям при сдержанной манере самого мистера Бронте и добросовестной доброжелательности мисс Бренуэлл, – элемент непосредственного, горячего чувства. И за это, несмотря на всю ее ворчливость и самоуправство, дети отвечали ей самой горячей, задушевной привязанностью. Старая Тэбби до конца дней своих была их лучшим другом. Потребность подробно знать все, что касалось всех членов семьи, была в ней так настоятельна и велика, что в последние годы ее жизни Шарлотта Бронте затруднялась удовлетворять ее в этом отношении, так как Тэбби стала туга на ухо. Поверяя ей семейные тайны, приходилось выкрикивать их так громко, что их могли бы слышать даже прохожие. Поэтому мисс Бронте обыкновенно брала ее с собой на прогулку и, отойдя подальше от селенья, усаживалась где-нибудь на кочку среди пустынного торфяника и тут, на приволье, сообщала ей все, что та желала знать.

Сама Тэбби представляла собой неисчерпаемый источник самых разнородных сведений. Она жила в Хауорте еще в те времена, когда по дороге еженедельно тянулись обозы, позвякивая своими колокольчиками, нагруженные продуктами китлийских фабрик, и направлялись за горы, к Клону или Беркли. Еще того лучше она знала всю эту долину в те времена, когда легкие духи и эльфы в лунные ночи разгуливали по берегам ручья, и знала людей, видавших их своими глазами. Но это было тогда, когда в долине не было еще никаких фабрик и вся шерсть прялась собственноручно на окрестных фермах. «Эти-то самые фабрики с их машинами и прогнали их отсюда», – говаривала она. Немало могла она порассказать из жизни и обычаев минувших дней, о прежних обитателях долины, об исчезнувшем без следа или разорившемся дворянстве; много знала она семейных трагедий, часто связанных с проявлениями крайнего суеверия, и рассказывала все в полной наивности, не считая нужным о чем-либо умалчивать.

В сентябре 1841 года сестры Шарлотта и Эмили решили поехать в Брюссель в школу-пансион для изучения французского языка и подготовки к открытию собственной школы. План этот долго и основательно обсуждался отцом и теткой, и наконец согласие было дано. Шарлотта и Эмили должны были отправиться в Брюссель, очередь Энн пришла бы впоследствии. Решение это дорого стоило Эмили. Безусловно веря Шарлотте и беспрекословно подчиняясь ее руководству, Эмили лишь с трудом могла примириться с мыслью расстаться со своим Хауортом, единственным местом, где она действительно жила и чувствовала себя счастливой: во всяком другом месте жизнь была для нее мучительным, томительным прозябанием. Шарлотта со свойственной ей широтой и разносторонностью интересов с жадностью стремилась навстречу каждому новому впечатлению. Эмили, при ее более глубокой, но более узкой натуре, перспектива очутиться в заграничном городе, среди чужих ей лиц, слышать кругом себя только чужой язык, приноравливаться к чужим нравам и обычаям, – все это должно было пугать ее, как кошмар. Но на эту неспособность свою уживаться в новом месте и среди незнакомых людей Эмили смотрела как на позорную слабость, и при своей непреклонной верности тому, что она считала долгом, решилась на этот раз побороть ее, во что бы то ни стало.

Шарлотта Бронте в своей записке об Эмили говорит:

«Она отправилась со мной в одно учебное заведение на континент, когда ей было уже за двадцать лет, и после того как она долго и прилежно работала и училась дома одна. Следствием этого было страдание и душевная борьба, усиленная еще отвращением ее прямой английской души к вкрадчивому иезуитизму римско-католической системы. Казалось, она теряла силы, но выдержала исключительно благодаря лишь своей решимости: с затаенным укором совести и стыдом она решилась победить, но победа стоила ей дорого. Ни минуты не была она счастлива, пока не привезла своего тяжким трудом заполученного знания назад в глухую английскую деревню, в старый пасторат, в пустынные и бесплодные горы Йоркшира».

Сестры вернулись из Брюсселя с планами открыть школу в здании пастората, но, несмотря на образованность учителей и низкую объявленную плату, желающих учиться в неуютном здании не находилось.

Неудачи с организацией школы, однако, оказались только предвестием бед, ожидавших их в родном доме. Брат Бренуэлл, не закончив образования, переживая несчастную любовь к замужней даме, вернулся домой и пропивал каждый грош, попадавшийся ему в руки, в трактире «Черный Бык». Он наполнял старый серый пасторат своими пьяными воплями и жалобами.

«Я начинаю бояться, – писала Шарлотта, – что он скоро доведет себя до того, что станет негодным ни для какого приличного положения в жизни». Дело доходит до того, что она принуждена отказать себе в удовольствии видеть у себя своего друга, мисс Носсей: «Пока он здесь, вы не должны приезжать сюда. Чем больше я смотрю на него, тем более и более убеждаюсь в этом».

Через несколько месяцев Бренуэлл получил известие о смерти мужа своей возлюбленной и поспешно собрался в путь, вероятно мечтая уже о предмете своей любви и поместье, как к нему явился посланный и потребовал его в гостиницу «Черный Бык». Там, запершись с ним в отдельной комнате, он сообщил ему, что муж, умирая, завещал все свое состояние жене, но под условием, что она никогда более не увидится с Бренуэллом Бронте, вследствие чего она сама просит его забыть о ней. Известие это произвело потрясающее впечатление на Бренуэлла. Через несколько часов после ухода посланного его нашли на полу в бессознательном состоянии.

Шарлотта и Энн, возмущенные поведением Бренуэлла, почти не в силах были оставаться в одной с ним комнате. Одна только Эмили по-прежнему оставалась неизменно предана ему. Она просиживала до глубокой ночи, ожидая его возвращения домой, куда являлся он, едва держась на ногах, и лишь с ее помощью добирался до постели. Она все еще надеялась любовью вернуть его на путь истины, и самые бурные и неукротимые формы, в которых выражалась его страсть и отчаяние, могли только усилить сочувствие и соболезнование Эмили. Чем мрачнее и грознее были явления природы, чем свирепее и неукротимее животная страсть, тем более отзвука находили они в ее душе. О неустрашимости ее рассказывают характерные случаи.

Раз, заметя пробегавшую собаку, с понурой головой и высунутым языком, Эмили пошла ей навстречу с миской воды, желая дать ей напиться; но собака, как предполагают, была бешеная и укусила ее за руку. Не растерявшись ни на минуту, Эмили поспешила в кухню и сама прижгла рану раскаленным докрасна утюгом, ни слова не сказав никому из близких, пока рана не зажила окончательно.

Между тем положение Бренуэлла все ухудшалось. Он был настолько слаб, что не мог уже проводить вечеров вне дома и рано ложился в постель, одурманенный опиумом, который он ухитрялся-таки добывать, несмотря на весь надзор за ним. Раз, поздно уже вечером, Шарлотта, проходя мимо полуоткрытой двери, ведшей в комнату Бренуэлла, увидала в ней какой-то странный, яркий свет.

– О, Эмили, пожар! – воскликнула она.

В это время мистер Бронте вследствие быстро развивавшейся катаракты был уже почти слеп. Эмили знала, до какой степени боялся он огня и до чего этот слепой старик был бы напуган пожаром. Не теряя головы, бросилась она вниз в коридор, где всегда стояли полные ведра воды, минуя растерявшихся сестер, вошла к Бренуэллу, и одна, без посторонней помощи, погасила огонь. Оказалось, что Бренуэлл опрокинул свечу на постель, и (в бессознательном состоянии) лежал, не замечая окружавшего его пламени. Когда огонь был затушен, Эмили пришлось еще и вступить с братом в борьбу для того, чтобы насильно выволочь его из комнаты и уложить в свою собственную постель.

Вскоре после этого мистер Бронте, несмотря на свою слепоту, потребовал, чтобы Бренуэлл спал в его комнате, надеясь, вероятно, что присутствие его хоть сколько-нибудь повлияет на этого несчастного человека. Но напрасно, перемена эта только увеличила тревогу его дочерей: на Бренуэлла находили по временам приступы белой горячки, и сестры его, опасаясь за жизнь старика, не спали по целым ночам, прислушиваясь к шуму в их комнате, сопровождавшемуся иногда даже выстрелами из пистолета. На другое утро молодой Бронте, как ни в чем не бывало, выпархивал из комнаты. «А ужасную-таки ночь провели мы с этим бедным стариком!» – говаривал он беспечным тоном. «Он делает все, что может, этот бедный старик! Но для меня все уже кончено, – продолжал он уже плаксиво, – все это ее вина, ее вина!»

В таком состоянии провел он целых два года.

К этому ужасному времени в жизни сестер Бронте относится первая их серьезная попытка выступить на поприще литературы. Потребность творчества лежала в их натуре. При своей скромности, не смея верить своему таланту, они писали, потому что это доставляло им величайшее наслаждение в жизни, и всегда страдали даже физически, не имея возможности удовлетворять этой потребности.

Сестры Шарлотта, Эмили и Энн сначала издали книжку своих стихов под мужскими псевдонимами Каррер, Эллис и Эктон Белл. Книжка не имела успеха, был замечен только талант Эллиса Белла. Но сестры, менее чем за год, написали каждая по большому роману (Шарлотта – «Учитель», Эмили – «Грозовой Перевал», Энн – «Агнес Грей») и отослали издателям. Издатели долго не отвечали, но наконец одна издательская фирма согласилась напечатать произведения Эллиса и Эктона Белл, правда, на очень невыгодных для них условиях, но совершенно отказалась печатать роман «Учитель».

Отказ этот застал Шарлотту в Манчестере, куда она приехала с отцом для операции – удаления катаракты. Получив известие, она в тот же день начала новый роман, наделавший впоследствии столько шуму – «Джейн Эйр». Роман «Джейн Эйр» вышел в свет в октябре 1847 года. Пресса сделала весьма мало для его успеха: издатели журналов не решались помещать похвальные отзывы о неизвестном произведении совершенно неизвестного автора. Публика оказалась и искреннее, и смелее их, и роман стал раскупаться нарасхват прежде, чем появились первые рецензии.

В декабре того же 1847 года вышли из печати и романы Эмили и Энн: «Грозовой Перевал» и «Агнес Грей».

Роман Эмили Бронте при появлении своем возмутил весьма многих читателей яркостью красок в изображении порочных и исключительных характеров; другие же, напротив того, несмотря на выведенные в нем образы ужасных преступников, были увлечены и захвачены замечательным талантом автора.

Местом действия является ферма, носящая название «Грозовой Перевал». До сих пор еще жители Хауорта указывают дом, стоящий на вершине Хауортской горы и послуживший прототипом этой фермы. Этот дом сохранял еще некоторые следы бывшего когда-то великолепия в виде вырезанной над дверями надписи: «Н. К. 1659», напоминающей подобную же надпись в романе: «Гэртон Эрншо. 1500».

«Осмотрев как бы по обязанности это место, – говорит биограф Эмили, мисс Робинзон, – уходишь оттуда, еще более убедившись в том, что в то время как каждая личность и каждая местность в романах Шарлотты могут быть, несомненно, указаны, одно только воображение Эмили и ее способность обобщения ответственны за характер ее творений».

«Грозовой Перевал» – роман, заключающий в себе материал на десять романов. Так, атмосферу его создает замечательная и чуть ли не лучшая фигура во всем романе. Это Джозеф – величайший в мире лицемер и негодяй, прикрывающийся личиной святости, – неизменный спутник Хитклифа и мучитель всех окружающих. Нам не пришлось бы говорить о нем, так как прямой, деятельной роли в рассказе он не играет, но его фальшивый голос и лицемерные восклицания звучат во всем романе, как какой-то однообразный и неизменный аккомпанемент, внушая в одно и то же время и ужас, и отвращение.

Первый и единственный роман Эмили Бронте представляет собой замечательное произведение, отражая в себе вполне выработанное и законченное мировоззрение автора.

Хитклиф, этот величайший преступник и злодей, поселяя ужас в душе читателя, однако же, не пробуждает в нем равносильного чувства негодования и возмущения. Все возмущение и негодование, на какое только способен читатель, всецело достаются на долю Джозефа, ханжи и лицемера, не совершающего никаких преступных деяний.

Хитклиф – покинутое родителями дитя, выросшее в неблагоприятной обстановке: он жертва наследственности и воспитания. Но он, натура сильная и крупная, представлял собой в равной степени возможность и великого зла, и великого добра; унаследованные свойства, среда и обстоятельства жизни повернули его в сторону зла, но читатель чувствует заложенные в нем зачатки добра и скорбит за него душой. Хитклиф умер, искупив свои злодеяния долгой душевной мукой, имевшей источником своим его единственное высокое и действительно бескорыстное чувство; умер, предчувствуя неудачу и гибель всех своих планов.

«Я бродил вокруг могил, под приветливым шатром звездного неба, смотрел, как ночные мотыльки порхают среди вереска и колокольчиков, слушал, как тихо вздыхает ветер в траве, – и недоумевал, как мог кому-то привидеться беспокойный сон тех, кто спит и навсегда упокоен в этой мирной земле». Этими словами над могилой Хитклифа Эмили заканчивает свой роман.

Роман этот при появлении своем, как мы уже говорили, не нашел себе правильной оценки в критике. Только спустя три года в «Palladium» появился серьезный и сочувственный отзыв о нем. Это почти шекспировское развитие всепоглощающей страсти казалось каким-то уродливым, болезненным явлением, как бы указывавшим даже на извращенность натуры самого автора. Талант Эмили был чересчур оригинален, чересчур самобытен для того, чтобы найти себе немедленную оценку.

«Грозовой Перевал» был написан в очень тяжелое время ее жизни, когда она изо дня в день наблюдала за постепенной гибелью Бренуэлла, служившего ей явным оригиналом, у которого заимствовала она многие черты и даже целые речи, вложенные в уста Хитклифа. Она наблюдала за ним с всепрощающей любовью и неизменной привязанностью.

«Последние три недели были мрачным временем в нашем доме, – пишет Шарлотта 9 октября 1848 года. – Здоровье Бренуэлла слабело в течение всего лета; однако ни доктора, ни сам он не думали, что конец был так близок. Только один день не вставал он с постели и еще за два дня до смерти был в деревне. Он умер после двадцатиминутной агонии в воскресенье утром, 24 сентября»… «Папа сначала был сильно потрясен, но, в общем, перенес это довольно хорошо. Эмили и Энн чувствуют себя недурно, хотя Энн, по обыкновению, недомогает, а Эмили в настоящую минуту простудилась и кашляет». Казалось, труднее всего перенесла это событие Шарлотта. Она заболела желчной горячкой и целую неделю пролежала в постели, но потом, несмотря на предсказание доктора, что выздоровление будет идти очень медленно, стала поправляться довольно быстро.

«Кажется, я теперь совсем уже оправилась от моей недавней болезни, – пишет она 29 октября того же года. – Теперь меня гораздо более беспокоит здоровье моей сестры, чем мое собственное. Простуда и кашель Эмили очень упорны. Я боюсь, что она чувствует боль в груди, и по временам замечаю у нее одышку после каждого усиленного движения. Она стала очень худа и бледна. Замкнутость ее натуры является для меня источником большого беспокойства. Бесполезно расспрашивать ее: не получаешь никакого ответа. Еще того более бесполезно предлагать ей какие бы то ни было лекарства: она никогда не соглашается на них. Не могу я также не видеть и большой хрупкости организма Энн».

«Великая перемена приближалась», – пишет она в своей биографической заметке о своих сестрах.

«Горе наступало в такой форме, когда ждешь его с ужасом и оглядываешься на него с отчаянием. В самый разгар дневной страды работники изнемогли под тяжестью своего труда. Сестра моя Эмили не выдержала первая… Никогда во всю свою жизнь не медлила она ни с каким выпадавшим на ее долю делом, и не замедлила и теперь. Она погибла быстро. Она поторопилась покинуть нас… День за днем, видя, каким отпором встречала она свои страдания, я смотрела на нее с мучительным удивлением и любовью. Я не видала ничего подобного; но, по правде сказать, я никогда и нигде не видала никого, подобного ей. Силой превосходя мужчину и простотой младенца, натура ее являлась чем-то исключительным. Всего ужаснее было то, что, полная сострадания к другим, она была безжалостна к себе: дух ее не имел милосердия к телу, – от дрожащих рук, от обессилевших ног, от потухавших глаз требовалась та же служба, которую несли они и в здоровом состоянии. Быть тут и видеть это, и не сметь выразить протеста – была мука, которой нельзя описать никакими словами».

После смерти Бренуэлла Эмили всего только один раз вышла из дому – в следующее же воскресенье в церковь. Она не жаловалась ни на что, не позволяла себя расспрашивать, отвергала всякую заботу о себе и помощь. «Грозовой Перевал» и Бренуэлл были в последнее время два исключительных, тесно связанных между собой интереса ее жизни. «Грозовой Перевал» был написан, вышел в свет и не нашел себе оценки. Но Эмили была слишком горда, чтобы выказать огорчение или смутиться последовавшими нападками на ее собственную нравственную личность; может быть, она и не ждала ничего другого: в мире поражение терпит добро, а зло торжествует победу.

Но в бумагах ее не нашли никакого признака начала новой работы. В жизни Бренуэлла великий первородный грех тоже одержал победу над великими, заложенными в душе его задатками добра. Он умер, и Эмили, ухаживавшая за ним с таким неизменным терпением и любовью, разлучилась с ним навсегда. Но Эмили никогда не умела переносить разлуки. Обладая гораздо большей физической силой, чем сестры, и, по-видимому, даже гораздо более крепким здоровьем, она быстро хирела под гнетом душевного страдания, причиняемого ей разлукой с домом и близкими людьми. И теперь ослабевший от бессонных ночей и нравственных потрясений организм ее не в силах был бороться с болезнью, и она умерла от скоротечной чахотки 19 декабря 1848 года, 29 лет от роду. До самого дня своей смерти она не отказалась ни от одного из своих обычных домашних дел, тем более что Шарлотта только что встала после болезни, а Энн и мистер Бронте чувствовали себя хуже обыкновения.

Эмили ни за что не соглашалась прибегнуть к совету доктора, а когда он был приглашен и явился в дом без ее ведома, она отказалась переговорить с «отравителем». Она по-прежнему каждый день собственноручно кормила своих собак, но раз, 14 декабря, выйдя к ним в коридор с передником, полным хлеба и мяса, она чуть не упала от слабости, и только сестры, незаметно следовавшие за ней, поддержали ее. Оправившись немного, она со слабой улыбкой в последний раз накормила маленькую курчавую собачонку Флосс и своего верного бульдога Кипера. На следующий день ей стало настолько хуже, что она не узнала даже своего любимого вереска, веточку которого Шарлотта с величайшим трудом разыскала для нее на обнаженных болотах. Тем не менее, едва держась на ногах от слабости, она вставала утром в обычное время, сама одевалась и принималась за свои обычные домашние занятия. 19 декабря она по обыкновению встала и села у камина расчесывать свои волосы, но уронила гребень в огонь и уже не в силах была достать его, пока не вошла в комнату служанка. Одевшись, она спустилась вниз в общую комнату и взялась за свое шитье. Около полудня, когда дыхание ее стало так коротко, что она почти не могла говорить, она сказала сестрам: «Ну, теперь вы можете послать за доктором, если хотите!» В два часа она умерла, сидя в той же комнате на диване.

Когда через несколько дней гроб ее выносили из дому, ее бульдог Кипер пошел за ним впереди всех, неподвижно просидел в церкви во все время службы и по возвращении домой лег у дверей ее комнаты и выл в течение нескольких дней. Говорят, что и потом он всегда проводил ночь у порога этой комнаты и утром, обнюхав дверь, начинал день протяжным воем.

«Все мы теперь очень спокойны, – пишет Шарлотта через три дня после ее смерти. – Да и почему бы не быть нам спокойными? Нам не приходится уже больше с тоской и мукой смотреть на ее страдания; картина ее мучений и смерти миновала, миновал также и день похорон. Мы чувствуем, что она успокоилась от тревог. Нет больше нужды дрожать за нее при сильных морозах или холодных ветрах: Эмили больше не чувствует их».

«Сестра моя по природе была нелюдима, – пишет Шарлотта в своей биографической записке, – обстоятельства только благоприятствовали развитию в ней склонности к замкнутости: за исключением посещения церкви и прогулок в горах, она никогда почти не переступала порога своего дома. Хотя она и относилась доброжелательно к окрестным жителям, но никогда не искала случая сходиться с ними, да, за небольшими исключением, почти и не сходилась. А между тем она знала их: знала их обычаи, их язык, их семейные истории – она с интересом могла слушать и говорить о них с самыми точными подробностями; но с ними она редко обменивалась хотя бы одним словом. Следствием этого было то, что все сведения о них, накопившиеся в ее уме, чересчур исключительно сосредоточивались вокруг тех трагических и ужасных черт, которые иногда поневоле запечатлеваются в памяти людей, прислушивающихся к сокровенной истории каждой местности. Воображение ее, таким образом, было даром скорее мрачным, чем светлым, более могучим, чем игривым. Но если бы она осталась жить, ум ее сам собой возмужал бы, как могучее дерево, высокое, прямое и развесистое, и его позднейшие плоды достигли бы более мягкой зрелости и более солнечной окраски, но на этот ум могли действовать только время и опыт, – влиянию же других умов он оставался недоступен».

Ольга Петерсон (Из книги «Семейство Бронте», 1895)

Грозовой Перевал

Глава 1

Год 1801. – Только что я вернулся от своего хозяина. Он – единственный мой сосед, который может нарушить мое одиночество. Какое тут восхитительное место! Где еще в Англии найдешь уголок, столь далекий от светской суеты – настоящий рай для мизантропа! А мы с мистером Хитклифом – прекрасная пара, чтобы разделить между собой все прелести уединения. Чудесный человек! Он и представить себе не мог, что я сразу же почувствовал к нему симпатию. Ведь его черные глаза метнули в меня из-под темных бровей подозрительный взгляд, и рука решительно спряталась за отворот сюртука, когда я представился.

– Мистер Хитклиф? – спросил я.

Ответом мне был кивок.

– Позвольте представиться, я – мистер Локвуд, ваш новый жилец. Почел за честь поспешить к вам с визитом сразу по прибытии. Надеюсь, что не причинил вам неудобств своим настойчивым желанием поселиться в усадьбе «Скворцы». Вчера я услышал, что у вас были другие планы…

– Усадьба «Скворцы» – моя собственность, сэр, – прервал он меня, неодобрительно морщась. – Неудобств я бы не потерпел ни от кого, уж можете быть в этом уверены. Впрочем – заходите!

Свое «заходите» он произнес сквозь стиснутые зубы, как будто бы хотел сказать «Убирайтесь к черту!», а ворота, на которые он опирался, не отворились по его слову. Только особые обстоятельства заставили меня принять столь негостеприимное приглашение: меня крайне заинтересовал человек, еще менее расположенный к общению, чем я сам.

Увидев, что мой конь грудью пошел на ворота, он все же размотал закрывающую их цепь и пошел впереди меня по мощеной дорожке, небрежно бросив в пространство, когда мы оказались во дворе: «Джозеф, прими лошадь у мистера Локвуда. И вина принеси…»

«Видимо, слуга в доме только один, – подумалось мне в ответ на столь пространное приказание. – Не удивительно, что между каменными плитами двора растет трава, а живую изгородь явно стрижет только один садовник – скот».

Джозеф оказался пожилым, нет, я бы даже сказал, очень старым человеком, но здоровым и жилистым. «Господи, помоги!» – неодобрительно пробормотал он, принимая поводья и помогая мне спешиться. При этом он посмотрел мне в лицо с таким кислым видом, словно божья помощь нужна была старику, дабы переварить недавний обед, а не чтобы отвратить незваного гостя.

Жилище мистера Хитклифа носит название «Грозовой Перевал». «Грозовой» – словечко местное и как нельзя лучше передает капризы ненастной погоды, хозяйничающей на этих холмах. Сейчас здесь дышалось привольно, но по наклону чахлых елей, растущих у дома, и по тому, как тянулся к солнцу тощий терновник, словно нищий, выпрашивающий милостыню, можно было только догадываться, как сильно задувает временами из-за края утеса северный ветер. К счастью, архитектор учел здешние условия, утопив узкие окна в стену и защитив выступы углов мощной каменной кладкой.

Перед тем как переступить порог, я замешкался, восхитившись причудливо украшенным фасадом. Особенно пышно выглядел главный вход, над которым меж осыпающихся грифонов и нескромных амурчиков я увидел дату «1500» и имя «Гэртон Эрншо». В любом другом случае я бы не преминул выказать вежливый интерес и попросить своего угрюмого хозяина поделиться со мной краткой историей прежних владельцев, но нетерпеливая поза, в которой он замер у дверей, лучше всяких слов сказала мне, что либо я тотчас переступлю порог, либо должен буду немедленно покинуть сии негостеприимные владения и никогда не проникну в святая святых этого дома.

Поднявшись на одну ступеньку, мы сразу оказались в общей комнате, потому что в доме не было ни коридора, ни прихожей. Местные называют такую комнату залой. Обычно зала объединяет гостиную и кухню, но в Грозовом Перевале кухню, похоже, перенесли в заднюю часть дома. По крайней мере, до слуха моего донесся приглушенный расстоянием разговор и стук кухонной утвари. В огромном камине, находившемся в зале, не было никаких следов того, что здесь недавно жарили, варили или пекли; стены не украшали ни начищенные медные сковородки, ни отдраенные жестяные сита. Впрочем, в одном углу ярким светом сияли ряды огромных оловянных блюд, серебряных кувшинов и кружек, возвышавшихся в огромном дубовом буфете и дальше на полках по стене до самой крыши. Крыша открывала пытливому взору всю свою неприглядную изнанку, кроме тех мест, где стропила и балки несли на себе запас овсяных лепешек[3], а также связок говяжьих, бараньих и свиных окороков. Над камином были развешены давно не чищенные старые ружья и пара седельных пистолетов. Картину дополняли пестрые жестяные чайницы на каминной полке. Пол был выложен белыми ровными каменными плитами. На нем крепко стояли грубые стулья с высокими спинками, выкрашенные в зеленый цвет, а в тени притаилась пара темных тяжелых кресел. В нише под буфетом возлежала крупная сука пойнтера красно-пегого окраса с выводком повизгивающих щенят. Другие собаки притаились по углам и в укромных местах залы.

И дом, и мебель лучше всего подошли бы домовитому фермеру из северных графств – молодцу с упрямым лицом, в штанах до колен и с крепкими икрами, обтянутыми гетрами. Зайдите в любой дом в пяти-шести милях вокруг, и вы увидите такого местного жителя в кресле у круглого столика, украшенного пенной кружкой эля, если сподобитесь застать хозяина дома после обеда. Однако же облик мистера Хитклифа являл резкий контраст окружающим его предметам обихода. Скажем так, что по виду он – настоящий цыган, смуглый и темноликий, а по одежде и манерам – джентльмен, если можно назвать джентльменом иного сельского сквайра. Одет он небрежно, но не выглядит затрапезно, потому что одежда эта облегает осанистую и стройную фигуру. И еще одно бросается в глаза: он мрачен. Кое-кто мог бы заподозрить его в нелепой гордыне, свойственной выскочкам, но он не таков – я уверен в этом, потому что чувствую в нем родственную душу. Мне кажется, его сдержанность идет от нежелания показывать любые свои чувства, даже взаимную и разделенную привязанность. Он будет и любить, и ненавидеть тайно, он сочтет непростительной дерзостью открытое проявление этих чувств по отношению к себе. Нет, нет, здесь я должен остановиться. Слишком много своих черт я приписываю этому человеку. У мистера Хитклифа могут быть собственные резоны не подавать руки тем, кто слишком навязчиво желал бы с ним познакомиться. Мой же склад характера, я надеюсь, неповторим: не зря моя бедная матушка частенько говаривала, что никогда мне не создать уютного семейного очага. Не далее как этим летом я доказал, что она была права.

Я наслаждался месяцем прекрасной погоды на одном из морских курортов, где мне повстречалась необыкновенно привлекательная юная леди: в моих глазах она была просто богиней до тех пор, пока не обращала на меня внимания. «Любовь моя была нема», но если б глаза мои могли говорить, любой человек отнюдь не семи пядей во лбу понял бы, что я влюблен в милую девушку по уши. И вот наконец, когда она решила, что разгадала мои чувства и принялась бросать мне в ответ самые нежные взгляды, что же сделал ваш покорный слуга? Со стыдом признаюсь, что я спрятался в свою скорлупу, как улитка, становясь все холоднее и отдаляясь от предмета своих воздыханий все дальше до тех пор, пока бедняжка не усомнилась в том, правильно ли она поняла меня, и, сгорая со стыда от возможной ошибки, убедила свою мать немедленно покинуть курорт. Из-за такого странного охлаждения чувств я стяжал репутацию бессердечного и расчетливого человека, и только сам я мог судить, насколько она была мною не заслужена.

Я сел у очага с противоположной стороны от хозяина и попытался заполнить повисшее между нами молчание, приласкав мать собачьего семейства, которая по-волчьи подкрадывалась ко мне сзади. Собака щерилась и готова была впиться мне в ногу своими белыми зубами. На мою ласку она ответила долгим, низким ворчанием.

– Лучше б вы ее не трогали, – в унисон своей псине проворчал мистер Хитклиф, предотвратив ее более опасные действия крепким пинком. – Нечего ее портить. Это вам не комнатная собачка. – Он шагнул к боковой двери и вновь прокричал: «Джозеф!»

Джозеф пробормотал что-то невнятное из глубин погреба, но так и не явился на зов, заставив своего хозяина спуститься к нему. Я остался с глазу на глаз со злобной сукой и парой кудлатых свирепых овчарок, которые ревностно следили за любым моим движением. Мне совсем не хотелось испытать на себе остроту их клыков, поэтому я сидел тихо. Потом, на свою беду решив, что звери не поймут бессловесных насмешек, я принялся подмигивать грозной троице и страшно гримасничать. Одна из моих ужимок настолько взбесила мадам Пойнтершу, что она с яростью кинулась на меня, вознамерившись цапнуть за колено. Я отбросил негодницу и попытался защититься столом. От этих действий затаившаяся свора пришла в движение: полдюжины четвероногих дьяволов всех размеров и возрастов выскочили из своих укрытий и объединились против меня. Особенно привлекательными казались им мои пятки и полы сюртука. Защищаясь по мере сил кочергой от самых крупных противников, я принужден был громко воззвать к обитателям дома, чтобы восстановить мир.

Мистер Хитклиф и его слуга поднимались по лестнице из погреба с огорчительной неспешностью: ни на секунду не убыстрили они свои движения, несмотря на настоящее побоище, разыгравшееся у очага, сопровождавшееся визгом и прыжками своры. К счастью, спасение пришло из кухни. Ядреная бабенка с подоткнутым подолом, засученными рукавами и щеками, горящими от жара кухонного очага, смело ворвалась в самую гущу драки и, размахивая раскаленной сковородкой и ругаясь на чем свет стоит, чудесным образом успокоила разразившуюся бурю. Поле битвы осталось за отважной кухаркой, и только грудь ее вздымалась, подобно морю после шторма, когда наконец-то появился хозяин.

– Что, черт побери, здесь происходит? – вопросил он, сверля меня взглядом, который я с трудом мог выносить после столь негостеприимного приема.

– И вы еще, черт побери, спрашиваете?! – взорвался я. – Да в одержимых дьяволом евангельских свиньях[4] злонравия наверняка было меньше, чем в ваших чудовищах, сэр. С таким же успехом вы могли бросить своего гостя на растерзание тиграм.

– Не трогайте их, и они вас не тронут, – спокойно отвечал Хитклиф, восстанавливая порядок на столе и ставя передо мной бутылку вина. – Собаки должны охранять, на то они и собаки. Выпейте-ка лучше вина.

– Нет, благодарю вас.

– Не покусали вас?

– Если б покусали, я бы хорошенько проучил их. Пусть только сунутся… – Хитклиф неожиданно усмехнулся в ответ на мои слова.

– Да успокойтесь вы, мистер Локвуд, а то сейчас закипите. Подкрепитесь вином, я настаиваю. Гости в этом доме – такая редкость, что ни я, ни мои драгоценные собачки не знают, как их положено принимать. Ваше здоровье, сэр!

«И ваше!» – поклонился я в ответ, понимая, что было бы глупо продолжать дуться из-за недостойного поведения неразумных животных. Кроме того, мне не хотелось давать моему хозяину повод продолжать веселиться за мой счет, раз уж на него напал такой стих. Он, – видимо решив, что негоже обижать выгодного жильца, – заговорил полюбезнее и не так отрывисто, как раньше, перейдя к теме, которая, как он считал, меня заинтересует, и начал вполне здраво рассуждать о хороших и дурных сторонах места моего нынешнего уединения. Разговор он вел вполне разумно, и перед тем, как откланяться, я отважился упомянуть о моем возможном завтрашнем визите. По всему чувствовалось, что Хитклиф не в восторге от этой перспективы. Но я твердо решил: обязательно завтра приду. Удивительно, но по сравнению с этим мрачным типом я сам себе кажусь общительным и дружелюбным.

Глава 2

На следующий день к полудню стало холодно и опустился туман. Я уже почти решил провести остаток дня у камина в кабинете, вместо того, чтобы тащиться по грязным вересковым пустошам на Грозовой Перевал. Но после обеда (а обедаю я здесь между полуднем и часом дня. Моя экономка – почтенная женщина, доставшаяся мне вместе с домом, – не поняла или не захотела понять мою просьбу подавать обед в пять[5]), когда я поднимался по лестнице с намерением предаться послеобеденной лени, в моей комнате обнаружилась служанка, стоявшая на коленях в окружении щеток и ведерок для угля. Девчонка подняла невообразимую пыль, вывалив в камин тлеющие угли. Это зрелище тотчас заставило меня покинуть кабинет. Я взял шляпу и после четырехмильной прогулки оказался у ворот в сад Хитклифа как раз в тот момент, когда с неба начали падать первые пушистые хлопья снега.

Землю на этой продуваемой всеми ветрами вершине холма сковал гололед, а воздух был так холоден, что я задрожал всем телом. Не в силах справиться с цепью на воротах, я перемахнул через них и взбежал вверх к дому по мощенной плитами дорожке между неряшливыми кустами крыжовника. Я тщетно стучал в дверь до тех пор, пока у меня не заболели костяшки пальцев, а собаки внутри не подняли вой.

«Будь проклят этот дом со всеми обитателями! – мысленно выругался я. – В одиночную камеру такую грубую деревенщину надо отправлять. Я бы ни за что не стал держать днем дверь на запоре. Раз они так со мной, то теперь уж я обязательно войду!» Приободрившись от этой мысли, я с новыми силами затряс дверной засов. Из круглого окна амбара показалась кислая физиономия Джозефа.

– Чего вам надобно? Чего стучите? – заорал он. – Тут хозяина нетути. В овчарне он, где ж ему еще быть. Ступайте вкруг амбара, ежели поговорить с ним хотите.

– А что, в доме нет никого, чтобы мне дверь открыть? – в тон ему прокричал я.

– В доме ни души, окромя миссис. А уж она-то вам не откроет, хоть до ночи колотитесь.

– Это почему же? Не мог бы ты доложить ей обо мне, Джозеф?

– Не-а. Я с ней дел не имею, – и голова Джозефа исчезла.

Снег теперь уже валил густыми хлопьями. Я уцепился за дверную ручку, чтобы предпринять еще одну отчаянную попытку, когда во дворе позади меня появился парень без верхней одежды, но с вилами на плече. Он махнул рукой, чтобы я следовал за ним. Мы прошли через прачечную, миновали мощеный участок двора с угольным сараем, колодцем и голубятней и наконец вошли в теплую и уютную залу, где меня принимали вчера. Ее освещал огонь, ярко пылавший в очаге и питаемый углем, торфом и дровами. А рядом со столом, накрытым для обильной вечерней трапезы, сидела та, кого Джозеф назвал «миссис» и о чьем существовании я раньше и не подозревал. Я поклонился, радуясь новому знакомству, и замер, ожидая, когда мне предложат сесть. Она смотрела на меня в упор, откинувшись в кресле и не произнося ни слова.

– Плохая погода нынче, – попробовал я завязать беседу. – Боюсь, миссис Хитклиф, от небрежения ваших слуг дверь немного пострадала. Мне пришлось потрудиться, чтобы быть услышанным.

Ответа не последовало. Я уставился на нее – она на меня. Она глядела холодно и без всякого интереса, но от этого неподвижного взгляда мне стало не по себе.

– Садитесь, – буркнул приведший меня парень. – Хозяин скоро будет.

Я подчинился, потом откашлялся и подозвал злодейку пойнтершу Юнону. При нашей второй встрече она даже соизволила пошевелить самым кончиком хвоста, признавая во мне знакомца.

– Красивая собака! – вновь попытался я завязать разговор. – Собираетесь ли продавать щенков, мадам?

– Они не мои, – отвечала хозяйка таким недружелюбным тоном, каким заговорил бы сам Хитклиф.

– Ну, тогда ваши любимцы здесь? – продолжал я, показывая на подстилку в темном углу, где, как мне показалось, лежали котята.

– Странный выбор любимцев! – был мне презрительный ответ.

Приглядевшись, я понял, что сморозил глупость, потому что в углу были навалены битые кролики. Еще раз откашлявшись, я подвинулся поближе к очагу и вновь повторил свое замечание о плохой погоде этим вечером.

– Так сидели бы дома, – отвечала миссис Хитклиф, вставая и пытаясь дотянуться до двух ярких чайниц на каминной полке высоко над очагом.

Теперь она оказалась на свету, и я смог лучше рассмотреть ее лицо и фигуру. Она была стройной и совсем юной, почти совсем еще девочка, но имеющая восхитительные формы и точеное, нежное личико, очаровательней которого я не встречал, с мелкими чертами и очень белой кожей. Льняные кудри отливали чистым золотом и свободно вились по стройной шее. Глаза ее, если бы смотрели чуть поласковей, сразу брали бы любое сердце в плен. К счастью для моей влюбчивой натуры, единственным их выражением было презрение и какое-то невыразимое отчаянье, какое редко встретишь у молодой девушки. Ей было трудно дотянуться до чайниц, и я сделал движение, чтобы помочь ей. Ответом мне был такой взгляд через плечо, как будто бы я попытался украсть у скупца его сокровище.

– Не нужна мне ваша помощь! – огрызнулась девушка. – Сама справлюсь.

– Прошу меня простить, – поспешил ответить я.

– Вас приглашали к чаю? – резко спросила она, повязывая передник поверх аккуратного черного платья и замерев с ложкой заварки над чайником.

– Я бы с радостью выпил чашечку.

– Вас приглашали? – настойчиво повторила она.

– Нет, – признал я с полуулыбкой. – Но вы можете сделать это прямо сейчас.

Она резко поставила чайницу на место, не потрудившись вытащить ложку, и вновь опустилась в кресло с мрачным видом, наморщив лоб и выпятив нижнюю алую губку, как капризный ребенок.

Меж тем парень накинул на плечи старое пальто и, стоя во весь рост у камина, смотрел на меня искоса и враждебно, словно между нами была давняя и непримиримая распря. Я начал сомневаться в том, слуга ли передо мной. По грубой одежде и речи его никак нельзя было причислить к ровне мистера и миссис Хитклиф. Давно не стриженная буйная шевелюра свободно кудрявилась, щеки заросли бакенбардами, а руки были черны от въевшейся грязи, как у простого работника. Но манеры его были слишком свободными для слуги, даже в чем-то надменными. Не чувствовалось в нем ни почтения, ни услужливости перед хозяйкой дома. Не зная, с кем имею дело, я счел за лучшее не обращать внимания на его странное поведение. Буквально через пять минут приход Хитклифа до некоторой степени освободил меня от моего неопределенного состояния.

– Вот видите, сэр, я пришел, как и обещал, – воскликнул я, старясь держаться веселого тона, – правда, теперь, боюсь, мне придется просидеть у вас не менее получаса, коли вы дадите мне приют. На улицу совсем не выйти.

– Полчаса! – с сомнением покачал головой Хитклиф, скидывая хлопья снега с одежды. – Понесло же вас бродить в самый снегопад. Вы могли просто-напросто заблудиться на болотах. В такие вечера даже те, кто здесь вырос, могут сбиться с пути. И сейчас нет никаких надежд, что скоро распогодится.

– Может быть, дадите мне провожатого из числа ваших работников, и он заночует в «Скворцах»? Как вы на это смотрите?

– Нет, это исключено.

– Неужели? Ну, тогда мне придется положиться на собственные силы.

Хитклиф с сомнением хмыкнул.

– Так мы будем пить чай? – резко поменял он тему, обращаясь к парню в поношенной куртке, переводя свой недобрый взгляд с меня на молодую леди.

– А он тоже будет? – спросила та у Хитклифа.

– Подавайте же на стол! – Ответ был столь груб, что меня передернуло. Тон, которым были произнесены эти слова, изобличал злой от природы нрав. Мне уже не хотелось называть Хитклифа чудесным человеком. Когда же все приготовления были закончены, от него в качестве приглашения я услышал только: «Придвигайте-ка ваш стул к столу, сэр». Все мы, включая парня, которого я вначале принял за работника, расселись и принялись за чаепитие в ледяном молчании.

Я подумал, что, если неловкость возникла из-за меня, моя первейшая обязанность – постараться ее сгладить. Не может быть, чтобы эти люди каждый день сидели за общим столом в мрачной тишине и чтобы хмурость вовсе не сходила с их лиц.

– Странно, – начал я, быстро выпив первую чашку чая и ожидая вторую, – насколько привычка меняет наши вкусы и мировоззрение. Многие и помыслить себе не могут, что счастье возможно в таком полном удалении от мира, какого придерживаетесь вы, мистер Хитклиф. Здесь, в кругу семьи, с вашей прекрасной половиной, вашим добрым гением, осеняющим ваш дом…

– С прекрасной половиной?! – прервал меня Хитклиф, с почти дьявольской ухмылкой. – Где же вы ее увидели?

– Ну, я имел в виду миссис Хитклиф, вашу жену…

– Вы намекаете на то, что ее дух заделался ангелом-хранителем Грозового Перевала, хоть тело ее покоится и не здесь?

Поняв, что ошибся, я попытался исправить свою оплошность. Я просто должен был увидеть огромную разницу в возрасте между теми, кого я посчитал мужем и женой. Мистеру Хитклифу было около сорока. В этом возрасте мужчины редко тешат себя надеждой на брак с юной девой по любви: это заблуждение, скорее, характерно для тех, кто женится в более преклонном возрасте. Миссис Хитклиф нельзя было дать старше семнадцати лет.

И тут до меня дошло, что сидящий рядом со мной парень – эта неотесанная деревенщина, – с шумом хлебающий чай и ломающий хлеб немытыми руками, – возможно, ее муж, Хитклиф-младший. Вот печальные последствия того, что молодая девушка похоронила себя заживо в сельском захолустье. Она связала себя с этим невежей, даже не представляя, что есть люди и получше! Жаль, ужасно жаль! Увидев меня, она наверняка пожалела о своем выборе. Последняя мысль может показаться читателю немного самонадеянной, но мой сосед по столу казался почти отталкивающим, а сам я – вполне привлекательный джентльмен и знаю это по опыту.

– Миссис Хитклиф – моя невестка, – промолвил Хитклиф, подтверждая мою догадку. С этими словами он повернулся и бросил в сторону девушки взгляд, исполненный самой лютой ненависти. Только так можно было его истолковать, если считать лицо человеческое зеркалом души и не подозревать Хитклифа в том, что он способен обмануть законы природы.

– Ах, тогда понятно. Вы – счастливый обладатель этой доброй феи, – сказал я, обращаясь к своему соседу по столу.

Эта ошибка оказалась хуже прежней. Юнец побагровел и сжал кулаки с такой силой, как будто бы собирался дать им волю. Но он сдержал себя и ограничился грубым ругательством, брошенным явно в мой адрес, которое я предпочел не заметить.

– Не везет вам сегодня с догадками, – заметил мой хозяин. – Ни один из нас не может похвастаться счастьем обладания этой нежной феей. Супруг ее мертв. Я же сказал вам, что она – моя невестка. Нетрудно сообразить, что она вышла замуж за моего сына.

– А этот молодой человек…

– Он мне не сын, это уж точно. – Хитклиф вновь усмехнулся, словно говоря: «И кому это пришло в голову посчитать этого увальня моей плотью и кровью!»

– Меня зовут Гэртон Эрншо, – прорычал парень, – и советую вам уважать это имя!

– У меня и в мыслях не было выказать вам неуважение, – отвечал я, в глубине души потешаясь над тем, как он раздулся от гордости, назвав себя.

Он уставился на меня и не отводил взгляда, а я совершенно не собирался отвечать ему тем же, так как боялся, что не совладаю с собой и просто надеру ему уши как мальчишке или громко засмеюсь своим мыслям. Да, в этом милом семейном кругу места мне явно не находилось. Гнетущая атмосфера за столом почти свела на нет окружавшее меня тепло жилища и радости трапезы. Я сказал себе, что в третий раз остерегусь оказаться под этим кровом.

Покончив с едой при полном молчании всех присутствующих, я подошел к окну посмотреть, что происходит на улице. Увиденное меня не обрадовало: стемнело раньше обычного, небо и холмы слились в единое целое и растворились в кружении мокрого снега.

– Боюсь, что без провожатого мне домой не добраться, – не смог удержаться я, – дороги наверняка замело. Даже если бы они были расчищены, пройти по ним в темноте никак невозможно.

– Гэртон, загони всех овец под навес у амбара. Животных засыплет снегом, если оставить их на ночь в овчарне. И не забудь выход им загородить, – распорядился Хитклиф.

– Что же мне делать? – бросил я с растущим раздражением.

Ответа я не дождался. Обернувшись, я увидел только Джозефа, который принес ведро овсянки собакам, и миссис Хитклиф, которая развлекалась тем, что зажигала одну за одной и роняла в камин спички из коробка, упавшего вниз, когда она ставила на место чайницу. Старый слуга, поставив ведро, критически оглядел комнату и неодобрительно проскрипел: «И как вы только можете пребывать в праздности, когда все на улицу пошли. От вас вовек помощи не дождаться. Никогда не сойдете вы со стези греха, так и останетесь под водительством дьявола, как и ваша матушка».

Я было решил, что этот образчик злоязычного красноречия адресован мне, и в ярости подступил к старому негодяю с намерением выкинуть его за дверь, когда услышал голос миссис Хитклиф:

– Ах ты, старый, мерзкий лицемер! Неужели не боишься, что дьявол тебя утащит в ад, коль скоро ты его так часто поминаешь. Предупреждаю, не дразни меня, а то я хорошенько попрошу кое-кого с тобой покончить. Ну-ка, посмотри сюда, Джозеф, – продолжала она, схватив толстенный старый том с полки, – сейчас я тебе покажу, как сильно я продвинулась в искусстве черной магии. Скоро я смогу этот дом от вас от всех очистить. Рыжая корова умерла не случайно, а твой ревматизм тебе не Богом ниспослан.

– Ты грешница, великая грешница! – задохнулся от гнева старик. – Да избавит нас Господь от лукавого!

– А ты – нечестивец, и нет тебе спасения! Сгинь, а не то пожалеешь! Слеплю тебя из воска и глины, как всех вас. Один шаг против меня, и я тебя, я тебя… не скажу, что я с тобой сделаю, но, увидишь, это будет ужасно. Исчезни или придется тебя сглазить!

Юная ведьмочка подпустила в свой взгляд неприкрытой злобы, и Джозеф, трепеща от подлинного ужаса, тут же ретировался, бормоча молитвы и восклицая: «Грешница, великая грешница!» Я решил, что миссис Хитклиф таким оригинальным образом питает свое чувство юмора, и когда мы остались одни, решился привлечь ее внимание к моему бедственному положению.

– Миссис Хитклиф, – начал я искренне, – прошу простить меня за беспокойство, но я уверен, что леди вашей наружности просто обязана обладать добросердечием. Прошу вас указать мне те приметы, по которым я бы нашел дорогу домой. Я имею не большее представление о том, как добраться до дому, чем вы – как доехать до Лондона.

– Ступайте той дорогой, какой пришли, – отозвалась она, откидываясь в кресле и придвигая свечу, чтобы погрузиться в чтение своего фолианта. – Совет короткий, но самый разумный, какой я только могу дать.

– Значит, если вы узнаете, что мое мертвое тело найдут в болоте или в канаве, запорошенное снегом, ваша совесть не начнет вам нашептывать, что это ваша вина?

– А с чего бы моей совести волноваться? Я вашей провожатой быть не могу. Они не позволят мне дойти даже до стены вокруг сада.

– Боже! – воскликнул я. – Да я даже помыслить не могу не то что взять вас в провожатые, но и попросить выйти за порог в такую ночь. Я только прошу описать мне дорогу домой, а не показывать ее. В противном случае я буду настаивать, чтобы мистер Хитклиф отправил со мной кого-нибудь.

– А кого? Здесь живет только он сам, Эрншо, Зилла, Джозеф и я. Ну, и кто из нас пойдет с вами?

– А нет ли на ферме еще работников?

– Нет. Мы живем здесь одни.

– Ну, тогда получается, что я должен здесь остаться.

– Об этом поговорите с хозяином. Меня это не касается.

– Пусть это будет вам уроком, когда вы в другой раз задумаете шататься по холмам в такую погоду, – раздался суровый голос Хитклифа из кухни. – Насчет того, чтобы заночевать, – знайте, я не держу комнат для гостей. Вам придется разделить постель с Гэртоном или Джозефом, если пожелаете остаться.

– Я могу поспать в кресле здесь, в зале, – ответил я.

– Исключено! Посторонний человек – всегда чужак, будь он богат или беден. А чужакам здесь не место, когда меня нет на страже! – заявил этот грубиян.

Последнее оскорбление переполнило чашу моего терпения. С проклятьем я оттолкнул Хитклифа и выскочил во двор, проскочив мимо молодого Эрншо. Было так темно, что я не мог понять, где же выход. Пока я метался по двору, я услышал еще один обмен репликами, который как нельзя лучше показал странные отношения между обитателями этого дома. Вначале молодой человек как будто хотел помочь мне:

– Я дойду с ним до парка, – предложил он.

– Ты с ним дойдешь до ада со всеми чертями! – прорычал его хозяин, или кем он там Эрншо приходился. – А кто за лошадями присмотрит?

– Жизнь человека стоит дорого, а лошадей на одну ночь можно и без присмотра оставить, – вступилась за меня миссис Хитклиф с большей добротой, чем я ожидал. – Кто-то должен его проводить.

– Но не по вашему приказу! – тут же откликнулся Гэртон. – Ежели вы на него глаз положили, то лучше держитесь от него подальше.

– Ну, тогда его призрак будет вас преследовать до конца дней, – резко ответила она, – а мистер Хитклиф не сможет найти другого такого выгодного жильца, пока усадьба «Скворцы» не превратится в руины.

– Вы только послушайте, эта ведьма их проклинает, – пробормотал Джозеф, в сторону которого я, оказывается, шел.

Он сидел тут же и доил коров при свете фонаря. Я бесцеремонно схватил этот источник света и со словами, что я завтра пошлю фонарь обратно, бросился к ближайшей задней двери.

– Хозяин, хозяин, он фонарь украл! – завопил старик, кинувшись за мной в погоню. – Кусака, Волчок, ату его, ату! Держите вора, собачки!

Открылась маленькая дверца, и на меня вылетели два мохнатых чудовища, целясь мне прямо в горло. Свирепые псы опрокинули меня на землю. Фонарь погас. Грубый хохот Хитклифа и Гэртона оказался последней каплей в чаше моей ярости и унижения. К счастью, собаки ограничились тем, что стали валять меня по земле, завывая и маша хвостами, и не пытались сожрать живьем. Но подняться они мне не давали, поэтому мне пришлось ждать, пока их повелители не соизволят отозвать своих монстров. Я потерял шляпу и, дрожа от гнева, приказал сейчас же и без всякого промедления выпустить меня за пределы Грозового Перевала, бессвязно грозя, подобно несчастному королю Лиру[6], обрушить на головы его обитателей неисчислимые кары.

От сильного волнения у меня даже пошла носом кровь, Хитклиф продолжал хохотать, а я продолжал ругаться. Не знаю, чем бы все это закончилось, если бы поблизости не оказался человек более разумный, чем я, и более милосердный, чем мои мучители. Это была Зилла, дородная экономка, которая наконец-то появилась, привлеченная шумом, и поинтересовалась его причиной. Она явно решила, что кто-то применил ко мне грубую силу, поэтому, не решаясь прямо порицать своего хозяина, повела свою словесную атаку на молодого негодяя.

– Ну что, мистер Эрншо, довольны?! – воскликнула она. – Интересно, чего же еще от вас ждать?! Скоро начнете убивать людей прямо на пороге? Видно, в этом доме мне не ужиться. Посмотрите-ка на этого господина, он сейчас задохнется, так вы из него дух вышибли. Тихо, тихо! – продолжала она, обращаясь ко мне. – Никуда вы в таком виде не пойдете. Ну-ка, заходите внутрь, и я вам помогу. Вот так, хорошо, а теперь стойте спокойно.

С этими словами она внезапно окатила меня ледяной водой и буквально втянула меня в кухню. Хитклиф последовал за нами, причем неожиданная его веселость сменилась обычной хмуростью.

Мне стало нехорошо, закружилась голова и замутило, поэтому я был вынужден остаться на ночлег под этим негостеприимным кровом. Хитклиф распорядился, чтобы Зилла подала мне стакан бренди, и удалился во внутренние комнаты, а кухарка утешила меня, как могла, и, когда мне стало чуть получше, выполняя приказ хозяина, повела меня спать.

Глава 3

Поднимаясь впереди меня по лестнице, Зилла попросила не светить открыто и не шуметь. Она объяснила это тем, что ее хозяин по доброй воле никогда никому не разрешал ночевать в той комнате, куда она меня ведет, и вообще относится к этому помещению как-то по-особому. Я спросил ее о причинах, но она не знала и никогда не спрашивала, потому что жила в этом доме только последние два года, а странностей в нем всегда хватало.

Слишком уставший, чтобы чему-либо изумляться, я запер за собой дверь и оглядел комнату в поисках кровати. Вся обстановка состояла из кресла, бельевого комода и огромного дубового сундука с квадратными прорезями в верхней части, которые напоминали окна кареты. При ближайшем рассмотрении это сооружение оказалось старинной кроватью с неким альковом, позволявшим каждому члену семьи в те далекие времена насладиться уединением во время отхода ко сну и в момент пробуждения. Этот альков был воздвигнут вплотную к окну, подоконник которого служил прикроватным столиком. Я отодвинул створки, закрывавшие вход в альков, забрался внутрь со свечой, прикрыл створки и почувствовал себя защищенным от слишком пристального внимания Хитклифа или любого другого.

На подоконнике, куда я поставил свечу, оказалось несколько заплесневелых книг, сложенных стопкой, а вся крашеная поверхность была испещрена надписями. Оказалось, что надписи эти повторялись и содержали одно только имя большими и маленькими буквами, но в разных вариантах – «Кэтрин ЭРНШО» сменялось здесь и там «Кэтрин ХИТКЛИФ», а затем «Кэтрин ЛИНТОН».

С какой-то странной апатией я прижался лбом к оконному стеклу и как завороженный смотрел на меняющееся имя: Кэтрин Эрншо – Хитклиф – Линтон, пока веки мои не смежились. Но я не проспал и пяти минут, когда на меня из мрака надвинулся вихрь белых букв – вкруг меня кружились бесчисленные Кэтрин. Я проснулся, чтобы сбросить с себя морок привязчивого имени, и обнаружил, что от свечного огарка загорелась одна из старинных книг, а воздух наполнился запахом жженой телячьей кожи. Я потушил свечу и, страдая от холода и непрекращающейся тошноты, сел в постели и раскрыл на коленях пострадавший том. Это оказалась Библия, напечатанная старомодным узким шрифтом, от которой шел ужасный запах плесени. На титульном листе мне удалось различить надпись – «Из книг Кэтрин Эрншо» и дату – примерно четверть столетия тому назад. Я закрыл ее и принялся рассматривать другие тома один за другим. Подбор книг в библиотеке Кэтрин не был случайным, все они были зачитаны, и не только – все свободные места, которые оставил печатник, были исписаны карандашом и пером. Кое-где это были отдельные предложения, а где-то текст казался фрагментами дневника, написанного несформировавшимся детским почерком. В верхней части пустой страницы, которая, должно быть, показалась обладательнице книг настоящим сокровищем, я с интересом рассмотрел отличную и совершенно беспощадную карикатуру на моего приятеля Джозефа. Во мне тут же проснулся неподдельный интерес к незнакомой мне Кэтрин, и я принялся расшифровывать выцветшие заметки, сделанные ее нетвердым почерком.

«Ужасное воскресенье! – так начинался следующий абзац. – Хочу, чтобы мой отец снова был со мной. Хиндли – плохая ему замена. Его отношение к Хитклифу отвратительно. Х. и я собираемся взбунтоваться – уже сегодня вечером мы сделали первый шаг на этом пути.

Весь день лил дождь. Мы не могли пойти в церковь, поэтому Джозеф решил прочитать нам проповедь на чердаке. Хиндли с женой остались внизу греться у жарко натопленного очага, и, готова поручиться, в тот вечер они не прочитали ни строчки из Библии. Мне, Хитклифу и несчастному мальчишке-работнику приказано было взять молитвенники и подняться на чердак. Здесь мы, дрожа от холода, со стонами и вздохами уселись рядком на мешок с зерном, ожидая и надеясь, что Джозеф тоже не останется нечувствительным к стуже и хоть немного, да сократит свою проповедь. Тщетные надежды! Служба продолжалась добрых три часа, а мой брат имел наглость воскликнуть: “Как, вы уже закончили?”, когда мы спустились с чердака. Раньше воскресными вечерами нам разрешали играть, если мы не шумели, а сейчас любого смешка достаточно, чтобы поставить нас в наказание по углам.

– Вы забыли, кто здесь хозяин! – заявил наш тиран. – Я в порошок сотру любого, кто мне хоть слово поперек скажет! Я требую, чтобы в доме было тихо и чтобы дети вели себя прилично! Так, мальчик, ты что, не понял, что я сказал? Фрэнсис, дорогая, а ну-ка задай ему трепку, раз уж ты идешь мимо. Я услышал, как этот маленький негодник хрустел пальцами.

Фрэнсис с радостью выполнила повеление своего супруга, а затем уселась к нему на колени, а потом они целый час целовались и миловались как дети малые, даже смотреть на них неловко было. Мы постарались избегнуть их внимания, схоронившись в закутке под комодом. Я только успела связать вместе наши передники и завесить ими наше убежище, как из конюшни явился Джозеф. Он сорвал “занавеску”, влепил мне пощечину и прокаркал: “Хозяина нашего только-только похоронили, день субботний не прошел, слово Божие еще в ушах ваших, а вы тут забавляетесь! Стыд и срам! За стол садитесь, гадкие дети, и почитайте-ка хорошие, благочестивые книжки, чтобы души ваши грешные спаслись!”

С этими словами он заставил нас сесть как можно дальше от живительного тепла очага, туда, где нам едва-едва хватало света, чтобы различать буквы скучнейших книжек, которые он нам всучил. Надолго меня не хватило – я очень скоро зашвырнула свой мерзкий томик за собачью лежанку, а Хитклиф пинком отправил туда же навязанную ему мерзкую книжонку. Что тут началось!

– Хозяин! – завопил наш доморощенный проповедник. – Хозяин, идите скорей сюда! Мисс Кэтрин оторвала обложку от “Оплота спасения”, а Хитклиф осмелился своей подошвой осквернить часть первую “Врат погибели нашей”. Нельзя им это спускать, хозяин, а то и до греха недалеко. Папаша ваш, царствие ему небесное, умел ребятам жару задать, но нет его с нами!

Хиндли поторопился покинуть свой личный рай у очага и, грубо ухватив Хитклифа за воротник, а меня за руку, буквально вышвырнул нас на кухню. Джозеф постарался нас уверить, что “черт за нами, как пить дать, явится”. На кухне каждый из нас забился в свой укромный уголок и принялся ждать его пришествия. Я нашла эту книгу, достала чернильницу с полки и последние минут двадцать пишу эти строки, приоткрыв дверь в залу, чтобы иметь хоть чуть-чуть света. Впрочем, вряд ли я продолжу свое занятие, так как друг мой совсем потерял терпение и подбивает меня забрать плащ нашей доярки и под его покровом отправиться бродить на пустошь. Пожалуй, стоит принять его предложение. Даже если Джозеф нас хватится, он решит, что его пророчество сбылось, а мы даже в дождь не сможем промокнуть и замерзнуть больше, чем здесь, на холодной кухне».

* * *

Думаю, Кэтрин осуществила свой замысел, так как следующая запись уже о другом – похоже, девочку довели до слез.

«Никогда не думала, что Хиндли заставит меня так сильно плакать! – написала она. – Голова моя от слез раскалывается так, что не могу оторвать ее от подушки. Но я не сдамся! Бедный, бедный Хитклиф! Хиндли назвал его бродягой без роду-племени и запретил не только есть с нами за одним столом, но и сидеть с нами рядом. Мне запрещено с ним играть, а если мы нарушим приказ, брат грозится вышвырнуть его из дому. Хиндли обвиняет папу (да как он смеет!) в том, что он избаловал Хитклифа и обещает “поставить парня на место”».

* * *

Я начал задремывать над полустершейся страницей, взгляд перебегал с рукописного текста на печатный. Я увидел выделенный красным цветом заголовок – «Семьюдесятью семь и первый из семьдесят первых. Благочестивые рассуждения Джейбза Брандерхэма в церкви Гиммерден-на-Болотах». И пока я в полудреме ломал голову над тем, что же преподобный Джейбз Брандерхэм хотел сказать в столь затейливо именуемом сочинении, я не заметил, как поудобнее улегся в постели и уснул. Увы, отвратительный чай и отвратительное настроение дали себя знать! Только этим можно объяснить то, что я провел одну из самых ужасных ночей в своей жизни. Воистину, никогда раньше мне не пришлось так страдать.

Похоже, я начал видеть сон еще до того, как утратил представление о том, где я нахожусь. Но в моем сне уже наступило утро, и я отправился домой, сопутствуемый Джозефом. Дорогу полностью засыпал глубокий снег. Пока мы медленно продвигались вперед, мой попутчик изводил меня упреками по поводу какого-то посоха. Я было подумал, что местный обычай требовал перед выходом из дома выпить «на посошок», но когда Джозеф начал хвастливо размахивать тяжеленной дубинкой, я понял, что речь идет о «посохе пилигрима». «Все же это странно, – подумалось мне, – неужели мне понадобится столь весомый аргумент, чтобы попасть в собственный дом?» Но тут до меня дошло, что мы идем не домой, а на проповедь Джейбза Брандерхэма. Более того, кто-то из нас – либо я, либо Джозеф – совершил тот самый страшный первый из семьдесят первых грехов и будет публично подвергнут поруганию и отлучению.

Мы подошли к церкви. Наяву я действительно пару раз проходил мимо нее. Она стоит в лощине между двумя холмами и возвышается над верховым болотом, чья торфяная вода, по слухам, бальзамирует тела тех немногих мертвецов, которые покоятся на церковном погосте. Пока что крыша у церкви цела, но поскольку жалованье приходского священника – всего лишь двадцать фунтов perannum[7] да домик из двух комнат, такой старый, что в любую минуту может превратиться в однокомнатный, желающих заступить на этот пост нет, особенно в наши дни, когда немногочисленная паства готова скорее смотреть, как их пастырь голодает, чем увеличить его вспомоществование хотя бы на пенни из своих собственных карманов. Однако же в моем сне преподобный Джейбз вещал в заполненной до отказа прихожанами церкви при всем внимании присутствующих. Боже, что это была за проповедь! Она была разделена на четыреста девяносто частей, каждая из которых по длине равнялась обычному обращению с амвона и была посвящена одному определенному греху! Где преподобный нашел столько прегрешений, для меня осталось тайной, равно как и то, как он их толковал и что приписывал братьям своим. Получалось, что каждый человек постоянно грешит, да так странно, что я никогда и представить себе не мог столь причудливые провинности.

Меня измучила смертельная скука – я боролся со сном всеми силами, зевал, ерзал, клевал носом, и внезапно просыпался! Я щипал и тыкал себя, чтобы не заснуть, тер глаза, вставал и садился, приставал к Джозефу с вопросами, когда же преподобный закончит свои обличения. Я был осужден выслушать всю проповедь целиком – все четыреста девяносто частей, – когда Джейбз дошел до ПЕРВОГО ИЗ СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВЫХ грехов. В этот момент на меня снизошло вдохновение – захотелось встать и объявить преподобного впавшим в такой грех, за который ни одному христианину никогда не будет даровано прощения.

«Сэр! – воскликнул я. – Сидя здесь, в этих четырех стенах, я единым духом пережил и простил четыреста девяносто прегрешений, ставших темой вашей затянувшейся проповеди. Семьдесят раз по семь я хватался за шляпу и уже был готов уйти, – и семьдесят раз по семь вы самым невероятным образом заставляли меня сесть на место. Но четыреста девяносто – это уже слишком. Слушайте же меня, товарищи по несчастью! Это он во всем виноват! Стащите его с кафедры, обратите его в прах, чтобы там, где был он известен, о нем позабыли, как если бы его никогда и не было».

– ТЫ И ЕСТЬ САМЫЙ ВЕЛИКИЙ ГРЕШНИК! – возгласил Джейбз, выдержав торжественную паузу и перегнувшись вперед с амвона. – Семьдесят раз по семь отверзал ты рот свой в мерзкой зевоте, и семьдесят раз по семь прощал я тебя, говоря себе: «Прости его, Господи, ибо подвержен он слабости человеческой!» Но вот явился первый из семидесяти первых. Братья мои, вершите над ним ваш праведный суд по всей строгости, и да пребудет с Вами благословенье Божие!

После этих слов все члены паствы, как один человек, схватились за посохи и стеной пошли на меня. Не имея собственного оружия для защиты, я попытался обезоружить Джозефа, ближайшего ко мне и самого заклятого моего гонителя, чтобы завладеть его посохом. В общей неразберихе несколько дубинок скрестились, а удары, предназначенные мне, пали на другие головы. Тотчас же вся церковь наполнилась невообразимым треском дерева – кто-то бил, кто-то парировал удары, каждый ополчился на соседа своего, а преподобный Брандерхэм, не желая оставаться в стороне, излил свой пыл в методичном стуке по крышке кафедры, да таком гулком, что он в конце концов – к моему несказанному облегчению – разбудил меня. Так что же произвело столь невыразимый грохот? Что стучало наяву вместо преподобного Джейбза моего сна? Оказалось, что это всего лишь разлапистая ветвь ели, которая скребла по оконному переплету и стучала своими сухими высохшими ветвями-пальцами по стеклу. Я прислушивался с недоверием к этому звуку всего мгновение, а затем повернулся на другой бок и вновь забылся, но на этот раз мне приснился еще более ужасный сон, если только такое возможно представить!

Теперь я лежал под дубовым альковом, а за окном завывал ветер, крутя и бросая снежные вихри. Я вновь услышал, как ветвь ели скребет в стекло, и во сне, как и наяву, правильно понял причину этого неприятного звука. Однако в этот раз он настолько сильно действовал мне на нервы, что я решился встать и открыть окно. Крючок плотно вошел в скобу и не поддавался – это я приметил, еще когда бодрствовал, но потом забыл. «Я все равно должен прекратить этот скрип!» – подумалось мне. Я так сильно стукнул костяшками пальцев по стеклу, что оно осыпалось. Я вытянул руку наружу, чтобы схватить докучливую ветвь, но вместо нее пальцы мои сомкнулись вокруг маленькой, холодной как лед ручки! Дикий ужас кошмара объял меня. Я попытался втянуть свою руку обратно, но призрачные пальцы впились в нее, а нежный жалобный голос произнес с мольбой: «Впустите меня, впустите меня». «Кто вы?» – спросил я, пытаясь одновременно освободиться от страшного пожатия. «Кэтрин Линтон, – прошелестел голос (и почему только мне пришла на ум фамилия ЛИНТОН? Ведь гораздо чаще мне встречалась надпись Кэтрин ЭРНШО!) – Мне нужно вернуться домой! Я заблудилась на болоте…» Как только прозвучали эти слова, я увидел в окне детское лицо. Страх сделал меня жестоким, и я, не в силах стряхнуть захват призрачных пальцев, потянул на себя всю руку и попытался освободиться, резанув запястье призрака о край разбитого оконного стекла. Кровь хлынула потоком и залила простыни на кровати. «Впусти меня!» – несмотря ни на что стенал призрак, не ослабляя хватки и повергая меня этим в полный ужас. «Как же мне впустить тебя? – промолвил я наконец. – Сначала ты отпусти меня, если хочешь, чтобы я открыл окно». Пальцы разжались, я втянул свою руку внутрь, торопливо завалил разбитое окно стопкой старинных фолиантов, а затем зажал уши, чтобы не слышать более жалобных просьб привидения. Мне показалось, что примерно на четверть часа я смог заглушить их, но как только я прислушался, то вновь услышал полный печали стон. «Сгинь! – вскричал я. – Я никогда не впущу тебя, проси хоть двадцать лет». «А я и прошу уже двадцать лет, – прошелестел голос. – Целых двадцать лет не могу попасть домой». Оконная рама затряслась, стопка книг подвинулась и наклонилась, как будто кто-то толкал ее снаружи. Я попытался встать на ноги, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. И тогда я закричал в приступе неистового страха. К смятению моему, крик мой прозвучал не во сне, а наяву. К двери комнаты приблизились торопливые шаги, кто-то бесцеремонно распахнул дверь, и я увидел свет в окнах алькова. Я сидел в постели, сотрясаясь от дрожи и отирая пот со лба. Вошедший, казалось, заколебался и начал что-то бормотать, как будто говорил сам с собой. Наконец я услышал тихий вопрос, произнесенный почти шепотом, как будто бы говоривший особо не надеялся на ответ: «Есть здесь кто-нибудь?» Я почел за благо обнаружить свое присутствие, потому что узнал голос Хитклифа и испугался, что он может начать обыскивать комнату, если я буду сидеть тихо. С этим намерением я распахнул створки алькова. Не скоро я забуду, какие последствия возымели мои действия.

Хитклиф стоял у входа в комнату в рубашке и панталонах. В руке он зажал свечу, и воск свободно капал на пальцы. Лицо его было столь же белым, как и стена за ним. При первом скрипе дубовой створки он замер как громом пораженный, потом уронил свечу, которая покатилась в сторону. Он был в таком волнении, что с трудом мог ее найти и поднять.

– Это всего лишь ваш гость, сэр! – громко заговорил я, желая избежать зрелища его дальнейшего унижения. – Я имел несчастье закричать во сне: мне кошмар приснился. Простите, что побеспокоил вас.

– Да будьте вы прокляты, мистер Локвуд! Чтоб вас… – Он не закончил фразы, прилепляя свечу на ручку кресла, потому что просто не мог держать ее прямо. – Ну и кто пустил вас в эту комнату? – Задавая свой вопрос, он пришел в дикое возбуждение, ногти его буквально впились в ладони, и он так стиснул зубы, чтобы избежать дрожи челюстей, что они скрипнули: – Признавайтесь, кто это был?! Я сейчас же вышвырну этого наглеца из дома!

– Это была ваша служанка Зилла, – заговорил я, выскочив из постели и поспешно одеваясь. – Делайте с ней что хотите, я вас только поддержу. Сдается мне, поместив меня сюда, она попыталась за мой счет получить еще одно доказательство того, что место это нечистое. Нечистое – еще мягко сказано. Да тут просто кишат привидения и чудовища! Вы правильно сделали, что закрыли эту комнату. Никто не поблагодарит вас за ночлег в этом прибежище нечистой силы.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Хитклиф. – Зачем вы одеваетесь? Ложитесь и засыпайте, раз уж вы здесь, но только больше, Бога ради, не кричите так, как будто вам сейчас глотку перережут.

– Если бы эта маленькая леди-призрак все-таки влезла в окно, она бы меня точно задушила, – возразил я. – Я сыт по горло гостеприимством ваших славных предков. Небось, преподобный Джейбз Брандерхэм был вам родственником по матушке? А Кэтрин Линтон или Эрншо, как там ее звали, – та еще штучка, – верно, эльфы ее вам в семью подкинули[8], не иначе! Она мне сама сказала, что уже двадцать лет бродит по земле, не ведая покоя, – достойное наказание за ее грехи!

Едва эти слова сорвались с моих губ, я тут же вспомнил связь имен Хитклифа и Кэтрин в книге. Мое ужасное пробуждение совершенно изгладило из моей памяти эту немаловажную деталь. Я покраснел от собственной неосмотрительности, но тут же попытался загладить оговорку, торопливо добавив: «По правде говоря, сэр, первую часть ночи я провел…» Тут я вновь вынужден был замолчать, потому что чуть не сказал «просматривая старые книги», что открыло бы мое знание не только их печатного текста, но и рукописных пометок. Я тут же поправился: «Читая имена, нацарапанные на подоконнике. Знаете, пришлось прибегнуть к такому монотонному занятию, чтобы поскорей уснуть. Некоторые предпочитают считать слонов или…»

«Да как вы смеете так говорить со МНОЙ, да еще в моем собственном доме!» – взревел Хитклиф в дикой ярости. А потом забормотал: «Великий Боже, он с ума сошел, он просто рехнулся, не мог он этого видеть!» – и в гневе ударил себя кулаком по лбу.

Я не знал, возмутиться ли его грубыми словами или пуститься в дальнейшие объяснения, но он казался почти безумным от волнения, и я сжалился и рассказал ему свой сон, настаивая, что никогда раньше я не слышал имя «Кэтрин Линтон», но прочитал его так много раз, что оно проникло в мое освобожденное сном воображение в зримом образе. Хитклиф все больше откидывался в тень, отбрасываемую пологом кровати, по мере моего рассказа, пока совсем не скрылся за ним, однако по его неровному и прерывистому дыханию я понял, что он изо всех сил борется с наплывом чувств. Не желая показать, что я вижу его терзания, я с нарочитым шумом завершил свой туалет, взглянул на часы и пожаловался на чересчур затянувшуюся ночь: «Еще нет и трех! А я был готов поклясться, что уже шесть. Время здесь как будто остановилось – ведь мы отошли ко сну часов в восемь».

– Зимой мы всегда ложимся в девять, а в четыре уже на ногах, – промолвил мой хозяин, сдерживая стон и, как мне показалось по движению его руки, украдкой отирая слезу. – Мистер Локвуд, вы можете пойти ко мне в комнату. Если вы спуститесь вниз так рано, то будете только всем мешать, а ваш крик, достойный малого ребенка, начисто лишил меня сна.

– И меня тоже, – запальчиво отвечал я. – Лучше я погуляю во дворе, пока не рассветет, а затем тотчас отправлюсь домой. Не бойтесь повторения моего вторжения – я полностью излечился от того, чтобы искать общества, будь то в городе или в деревне. Разумному человеку достаточно общества его самого.

– Воистину достойное решение! – ядовито промолвил Хитклиф. – Так берите свечи и отправляйтесь, куда хотите. Я выйду отсюда сразу же вслед за вами. Правда, во двор не ходите – собаки спущены с цепи; в залу тоже не суйтесь – там на страже Юнона. Значит, вам остается только слоняться по коридорам и ходить вверх-вниз по лестницам. Ну же, идите! Я присоединюсь к вам через пару минут.

Я подчинился – то есть вышел из комнаты – но, не зная, куда ведут многочисленные коридоры, я замер и случайно стал свидетелем того, что мой хозяин, несмотря на свое обычное здравомыслие и приземленность, поддался самому что ни на есть суеверию. Он бросился на постель, распахнул окно и, задыхаясь от слез, которые ручьем текли по его лицу, вскричал: «Входи, входи же! Кэти, прошу тебя! Еще ОДИН раз, пожалуйста! Побудь со мной, милая, хотя бы сегодня. Наконец-то услышь меня, любовь моя!» Однако призрак показал все непостоянство, свойственное этим потусторонним созданиям, и не явился. Только ветер со снегом ворвались в спальню, почти достигнув того места, где стоял я, погасив свечу.

В этом бреду чувствовалась такая боль, такое горе, что я совсем не обратил внимания на всю нелепость подобного поведения. Я ретировался, наполовину сердясь на себя, что подслушал эти чудны́е речи, наполовину досадуя, что вообще рассказал свой кошмар, ставший причиной терзаний, хотя ПОЧЕМУ это произошло, так и осталось для меня загадкой. Я осторожно спустился на первый этаж и укрылся в кухне, где от горы красных углей в очаге мне удалось зажечь свечу. Ничто не нарушало мой покой, за исключением серой полосатой кошки, которая выползла из-за золы и приветствовала меня сварливым мяуканьем.

Две полукруглые скамьи почти полностью окружали очаг, и я растянулся на одной, а старая кошка – на другой. Мы оба дремали в уединении, когда на кухню по деревянной лестнице, исчезавшей под крышей, снизошел Джозеф, покинувший, видимо, свое помещение на чердаке. Он бросил неодобрительный взгляд на крохотное пламя, которое я развел у края очага, сбросил кошку со скамейки и опустился на освободившееся место, немедленно приступив к набиванию табаком своей трехдюймовой трубки. Мое присутствие в его святая святых было столь возмутительным проступком, что Джозеф даже не удосужился выразить свое негодование. Он молча сунул трубку в рот, скрестил руки и принялся пускать дым кольцами. Я не стал отрывать его от любимого занятия, и после того, как Джозеф выпустил последнее колечко дыма, он тяжело вздохнул, поднялся и удалился так же торжественно, как и появился.

Затем послышались более упругие шаги: я только-только открыл рот, чтобы сказать «доброе утро», как тут же закрыл его снова, так как в кухне появился Гэртон Эрншо, который возносил свою утреннюю молитву весьма своеобразно: sotto voce[9] посылая к черту каждую вещь, до которой дотрагивался, пока искал в углу лопату, чтобы расчистить дорожки от снега. Он заглянул за спинку скамьи, раздувая ноздри и не собираясь обмениваться любезностями ни со мной, ни с моей подругой-кошкой. По тому, как молодой Эрншо готовился к дневным трудам, я понял, что выйти из дома можно, и, поднявшись со своего жесткого временного ложа, сделал движение, чтобы последовать за ним. Заметив это, Эрншо ткнул черенком лопаты в сторону одной из дверей, ведущих в залу, и что-то проворчал, недвусмысленно указывая, куда я должен идти, если желаю сменить место.

Я вошел в залу, где уже суетились женщины: Зилла изо всех сил раздувала огонь в очаге гигантскими мехами, а миссис Хитклиф, опустившись на колени у огня, читала книгу в неверном свете пламени. Она рукой защищалась от жара камина и казалась полностью поглощенной своим занятием, прервавшись только для того, чтобы отругать служанку, осыпавшую ее искрами, да оттолкнуть собаку, слишком навязчиво тыкавшуюся ей носом в лицо в приступе любвеобильности. К моему удивлению, Хитклиф тоже был в зале. Он стоял у камина спиной ко мне и заканчивал отчитывать бедную Зиллу, которая то и дело прерывала свой труд и утирала передником лицо, чтобы сдержать негодующий стон.

– А ты, ни на что не годная… – переключился он на свою невестку именно в тот момент, когда я вошел, и, употребив слово не более оскорбительное, чем «овечка» или «курочка», но обычно заменяемое на письме многоточием. – Опять ты бездельничаешь! Остальные хотя бы зарабатывают свой хлеб, ты же подвизаешься здесь исключительно по моей милости! Убери эту дрянную книгу и займись наконец делом. Ты заплатишь мне за наказание постоянно видеть тебя здесь – слышала, негодница?!

– Я уберу свою дрянную книгу, но только потому, что вы можете меня силой заставить это сделать, если я откажусь, – заявила молодая леди, захлопывая старинный фолиант и швыряя его в кресло, – но я ничего не сделаю сверх того, что мне угодно, а вы можете хоть изругаться!

Хитклиф поднял руку, и говорившая тут же отскочила в сторону, будучи, несомненно, знакома с ее тяжестью. Не имея ни малейшего желания присутствовать при семейной сваре, я обнаружил свое присутствие, подойдя к очагу и сделав вид, что хочу насладиться его теплом и понятия не имею о завязавшейся ссоре. Ее участники проявили достаточно приличия, чтобы не дать ей разгореться. Хитклиф засунул судорожно сжатые кулаки в карманы, дабы не поддаться искушению пустить их в ход, а миссис Хитклиф с презрительной гримасой на лице заняла свое место как можно дальше от всех и сдержала слово, не выйдя из неподвижности и не заговорив ни с кем вплоть до самого окончания моего пребывания в этом доме. Впрочем, я здесь не задержался. Я отказался от приглашения к завтраку и при первых рассветных лучах солнца поспешил выбраться на свежий воздух, который теперь был чист, неподвижен и холоден, как невидимый лед.

Когда я уже достиг выхода из сада, меня остановил окрик моего хозяина, который предложил проводить меня через пустоши. Это предложение пришлось как нельзя кстати, поскольку склоны холмов после снегопада казались замерзшими волнами белого океана, чьи гребни и промежутки между ними совершенно не соответствовали подъемам и снижениям поверхности земли. Во всяком случае, многие лощины были полностью засыпаны снегом, а кучи отработанного материала из каменоломен, которые я запомнил по своей вчерашней прогулке, оказались полностью стертыми с мысленно составленной мной карты местности. Вчера я обратил внимание на то, что по одной стороне дороги с промежутком в шесть-семь ярдов через все открытые места были поставлены каменные столбы, выбеленные сверху известью, чтобы служить путеводными вехами в темноте или в пору такого, как сегодня, снегопада, который маскирует глубокую трясину по обеим сторонам тропы, но сегодня любые следы их существования, за исключением пары грязных точек на поверхности белого океана, исчезли. К счастью, мой угрюмый попутчик криками предупреждал меня о необходимости свернуть направо или налево, когда мне казалось, что я точно следую всем поворотам дороги.

Мы почти не разговаривали в пути, и на границе усадебного парка он покинул меня, пробормотав, что дальше я не заблужусь. Мы торопливо раскланялись, и я пустился в дальнейший путь, рассчитывая исключительно на собственные силы, поскольку сторожка привратника парка до сих пор необитаема. Расстояние от ворот парка до усадьбы – две мили, но мне показалось, что для меня они вылились в верные четыре, пока я плутал среди деревьев, проваливаясь в снег чуть ли не по шею. Оценить всю тяжесть такого пути может только тот, кто испытал такое на собственной шкуре. Как бы то ни было, часы в доме пробили полдень, когда я после всех мучений оказался дома – значит ровно по часу на каждую милю от Грозового Перевала тащился я в этот раз дольше обычного.

Моя экономка и прочая прислуга радостно и бурно кинулись навстречу, бессвязно восклицая, что уже не чаяли увидеть меня живым после того, как я так и не вернулся прошлой ночью. Они были уверены в моей гибели в снежную вьюгу и уже волновались о том, как им снаряжать партию на поиски моих бренных останков. Я попросил свою челядь успокоиться и замолчать, раз уж я дома, и, продрогший до костей, потащился наверх, где наконец-то переоделся в сухое и с полчаса ходил взад-вперед, пытаясь согреться. Потом я уединился в кабинете, слабый как новорожденный младенец и несчастный настолько, что меня не радовало даже тепло очага и аромат горячего кофе, приготовленного служанками для подкрепления моих угасающих сил.

Глава 4

Воистину, люди в своем непостоянстве подобны флюгерам! Я, тот, кто еще вчера поклялся держаться подальше от любого общества и благодарил небо за то, что сподобился оказаться в глуши, где общение с себе подобными почти невозможно, – проявил слабость и, промучившись от тоски и одиночества до темноты, был принужден капитулировать. Под предлогом получения сведений о заведенных в доме порядках я попросил миссис Дин, когда она принесла ужин, составить мне компанию, пока я ем, искренне надеясь на то, что она окажется кладезем сельских новостей и либо не даст мне спать красочным пересказом местных сплетен, либо, наоборот, навеет на меня сон своим разговором.

– Вы ведь давно здесь живете? – начал я. – Вроде, вы говорили, что целых шестнадцать лет?

– Восемнадцать, сэр. Я сюда приехала с молодой хозяйкой, когда она замуж вышла, горничной ее была. А как она померла, хозяин поставил меня здесь экономкой.

– Неужели?

Последовала неловкая пауза. Миссис Дин явно не была сплетницей либо готова была говорить только о своих делах, что меня не слишком-то интересовало. Но тут ее румяное лицо подернулось дымкой воспоминаний, и, посидев с минуту в задумчивости, уперев кулаки в колени, она вдруг проговорила:

– Ну, времена-то сейчас совсем не те, что раньше!

– Да, – с готовностью подхватил я, – вам, наверное, довелось увидеть немало перемен?

– Да уж навидалась, – и к лучшему, и к худшему…

«Дай-ка я для начала переведу разговор на семью моего хозяина», – решил я. Очень уж мне хотелось узнать историю красивой девочки-вдовы. Кто она – здешняя или, что более вероятно, уроженка других, экзотических краев, которую indigenae[10] никогда не признают своей. Поэтому я сразу задал вопрос, почему мистер Хитклиф предпочитает сдавать усадьбу «Скворцы», а сам ютится на Грозовом Перевале. «Неужели у него нет денег, чтобы лучше содержать все свои поместья?» – спросил я.

– Денег у него, сэр, несчитано, – отвечала моя экономка. – Никто не знает, сколько у него их, и каждый год его богатство только прирастает. Конечно, он может себе позволить жить в лучшем доме, чем его нынешнее обиталище, но он, я бы сказала, прижимист. Может, он и хотел переселиться в усадьбу «Скворцы», но как услышал, что есть выгодный жилец, так и остался на месте. Не может он упустить возможность заработать пару сотен. Даже не верится, что люди могут быть такими скаредными, когда у них никого близких нет и состояние оставить некому.

– У него вроде бы сын был?

– Был. Только помер.

– А молодая леди, миссис Хитклиф, она – вдова этого умершего сына?

– Верно.

– А она откуда родом?

– Неужто вы не знаете, сэр? Она же дочка моего покойного хозяина. А девичья фамилия у нее – Линтон, Кэтрин Линтон. Я ее, бедняжку, вырастила с пеленок. Хотелось бы мне, чтобы мистер Хитклиф переехал сюда, и тогда мы опять с ней будем вместе.

– Что? Кэтрин Линтон? – вскричал я в изумлении. Но после минутного размышления я понял, что эта девушка не могла быть призрачной Кэтрин из моего сна. – Значит, до меня здесь в усадьбе Линтоны жили?

– Ну да, сэр.

– А кто же тогда такой этот Гэртон Эрншо, который обитает у мистера Хитклифа? Они родственники?

– Нет, он племянник покойной миссис Линтон.

– Так он кузен молодой леди?

– Ваша правда, сэр. И муж ей тоже приходился двоюродным братом: то есть, один по материнской линии, один – по отцовской. Мистер Хитклиф был женат на сестре мистера Эрншо.

– Я видел на фасаде Грозового Перевала вырезано «Эрншо» над главным входом. Так это старинный род?

– Очень старинный, сэр. Гэртон – последний по этой линии, как мисс Кэти – последняя из нас, то есть я хотела сказать, из Линтонов. Так вы на Грозовом Перевале были? Могу ли я спросить, сэр, как там Кэти?

– Миссис Хитклиф? О, она выглядит вполне здоровой, она красива, но, мне кажется, не очень счастлива.

– Боже мой, не удивительно! А как вам хозяин?

– Тяжелый он человек, миссис Дин. Или я не прав?

– Точно, сэр. Он тяжелый, что твой мельничный жернов, и зубья у него, как у пилы. Чем меньше вы с ним дело будете иметь, тем лучше для вас, сэр.

– Видно, в жизни у него были и взлеты, и падения, раз он стал таким нелюдимым и грубым. Знаете что-нибудь о нем?

– Да уж как не знать. Он ведь найденыш, сэр. Так что кто его родители и откуда у него потом завелись денежки, – про то мне неведомо. А Гэртона он как птичку ощипал! Бедный парень один во всем приходе не догадывается, как его провели!

– Что ж, миссис Дин, вы меня очень обяжете, если расскажете побольше о моих соседях, а то я не усну от любопытства. Прошу вас, посидите со мной, и мы поболтаем немного.

– Конечно, сэр. Только возьму свое шитье, и поговорим, сколько пожелаете, сэр. Но вы, должно быть, простыли. Вижу, озноб вас так и колотит. Надо дать вам горячего отвара, чтобы прогнать лихорадку.

Добрая женщина отправилась хлопотать о моем питье, а я скорчился у камина. Голова моя горела, а тело сковал холод. И еще меня охватило какое-то дьявольское возбуждение, от которого нервы вибрировали, а мозг буквально кипел. Я понял, что бурные события вчера и сегодня могут иметь для меня очень серьезные последствия, и страшусь этих последствий до сих пор. Скоро вернулась моя домоправительница с дымящейся чашкой отвара и корзиной со своим рукодельем. Поставив отвар на особую полку в камине, чтобы он не остыл, она пододвинула поближе свое кресло и начала рассказ, явно радуясь моему интересу.

– До того, как приехать сюда, – прямо перешла она к делу без дальнейших приглашений и околичностей, – я почти все время прожила на Грозовом Перевале, потому что матушка моя вырастила мистера Хиндли Эрншо, отца Гэртона. А я, когда была маленькая, всегда играла с детьми. Я была настоящей девочкой на побегушках – и на сенокосе, и на ферме помогала. Однажды прекрасным летним утром – было самое начало жатвы, как сейчас помню, – спускается мистер Эрншо, старый хозяин, одетый в дорогу, наказывает Джозефу, что нужно за день сделать, поворачивается к Хиндли, к Кэти и ко мне – а я вместе с ними сидела, мы овсянку ели – и говорит, обращаясь к сыну: «Что ж, молодой человек, я сегодня в Ливерпуль отправляюсь, что тебе привезти? Выбирай, что хочешь, только не очень большое, потому как я туда и обратно пешком пойду, а это – путь неблизкий, по шестьдесят миль в каждую сторону!» Хиндли попросил скрипочку. А потом хозяин спросил мисс Кэти, – ей только-только шесть лет исполнилось, но она уже могла проехать на любой лошади из конюшни, – она попросила хлыстик. Хозяин и меня не забыл, потому что сердце у него было доброе, хотя временами он и бывал суров. Он обещал мне яблок и груш, поцеловал сына и дочку, попрощался и был таков.

Время для всех нас тогда тянулось медленно во все три дня его отсутствия, а маленькая Кэти часто спрашивала, когда же папа вернется. Миссис Эрншо ждала его на третий день к ужину, поэтому за стол не садились, но хозяина все не было, и дети устали постоянно бегать к воротам и высматривать его на дороге. Потом стемнело. Хозяйка хотела детей спать уложить, но они плакали и просили позволения остаться и подождать папу. Около одиннадцати вечера наконец-то загремел дверной засов и хозяин вошел в дом. Он рухнул в кресло, смеясь и охая, и попросил дать ему минутку передышки, потому что по дороге его чуть не убили, и хоть озолотите его, он в большой город больше ни ногой.

– И я едва не погиб под конец пути от усталости! – воскликнул он, раскрывая плащ, который он нес свернутым в руках. – Смотри, милая женушка, никогда в жизни так не изматывался, пока дотащил его, но, чует мое сердце, нам он ниспослан свыше. Прими его, хоть он и черен, как дьяволово отродье.

Мы столпились вокруг, и через голову мисс Кэти мне удалось увидеть грязного, оборванного черноволосого ребенка, который уже по возрасту должен был уметь ходить и говорить. Внешне он казался даже старше Кэти, но когда его поставили на ноги, ребенок только озирался вокруг и бормотал что-то на своем, никому не понятном языке. Я испугалась, а миссис Эрншо была готова выставить его за дверь. Она набросилась на мужа, спрашивая, зачем он приволок в дом цыганского оборвыша, когда у него есть собственные дети, которых нужно кормить и содержать? Рехнулся он, что ли, совсем, и что он думает делать с этим ребенком? Хозяин попытался объяснить, что произошло, но он действительно был едва жив от усталости. Вот что удалось мне понять среди криков хозяйки: мистер Эрншо наткнулся на улице в Ливерпуле на умирающего с голоду бездомного мальчишку, от которого слова нельзя было добиться. Хозяин подобрал ребенка и стал расспрашивать, чей он. Ни одна живая душа этого не знала, поэтому мистер Эрншо, чье время и деньги были весьма ограничены, решился взять малыша домой. Он не хотел тратиться впустую на поиски, потому что сразу понял, что не бросит найденыша. Хозяйка еще немного поворчала и успокоилась, а мистер Эрншо велел мне искупать мальца, дать ему чистое белье и уложить спать вместе с детьми.

Хиндли и Кэти только смотрели и слушали до тех пор, пока взрослые не успокоились, а потом полезли к отцу в карманы в поисках обещанных подарков. Хиндли было в то время уже четырнадцать лет, но, когда он вытащил из отцовского плаща обломки того, что было совсем недавно скрипкой, он не мог удержаться от громких рыданий. Кэти же, когда узнала, что купленный для нее хлыстик хозяин потерял, пока возился с найденышем, дала волю своему негодованию, скорчив презрительную гримасу и плюнув на мальчишку. За это она схлопотала от отца крепкий подзатыльник, который должен был научить ее хорошим манерам. Дети наотрез отказались пустить маленького бродяжку не то что в свои кровати, но даже в детскую, а я имела глупость согласиться с ними, поэтому выставила его на лестницу, понадеявшись, что к утру он уберется сам. Однако случайно ли или услыхав голос мистера Эрншо, малыш прокрался к двери мистера Эрншо, где и был найден утром хозяином. Мистер Эрншо учинил целое расследование, и я была вынуждена сознаться в том, что отправила ребенка ночевать на лестницу. В наказание за трусость и жестокосердие меня услали из дома.

Вот так он вступил в семью. Когда через несколько дней я вернулась в дом (потому как не считала, что отправлена в изгнание навечно), то оказалось, что найденыша окрестили Хитклифом. Так звали сына мистера и миссис Эрншо, который умер во младенчестве. И с тех пор это имя стало парню еще и фамилией. За время моего отсутствия Хитклиф и мисс Кэти стали не разлей вода, однако Хиндли по-прежнему ненавидел его, и, сказать вам по правде, я тоже. Мы его всячески изводили и гнобили, потому что я была глупа и не понимала, что поступаю плохо. Хозяйка же никогда за Хитклифа не заступалась, даже если видела, что его обижают зря.

Найденыш безропотно сносил все притеснения, потому что, как видно, привык к плохому обращению. Бывало, Хиндли его лупит, а он даже слезинки не проронит, а в ответ на мои щипки и тычки малец замирал, затаив дыхание и широко открыв глаза, как будто бы сам поранился и винить в этом некого. Старого Эрншо просто бесила такая покорность, когда открылось, что его сын третирует «бедного сиротку», как он называл Хитклифа. Хозяин до странности привязался к Хитклифу, верил всему, что тот говорил (а ябедой Хитклифа назвать было никак нельзя, потому как он о многом умалчивал, а уж если и говорил – то чистую правду). Мистер Эрншо даже был с ним более ласков, чем с Кэти, которая была слишком озорной и взбалмошной, чтобы стать любимицей в семье.

Вот и получается, что с самого начала найденыш стал причиной разлада под нашим мирным кровом. Когда миссис Эрншо умерла (а она и двух лет не прожила с тех пор), стало только хуже: молодой Эрншо возомнил родного отца семейным тираном, а Хитклифа – вором и проходимцем, укравшим причитающиеся Хиндли по праву рождения любовь и привилегии. С годами обида молодого Эрншо только усугубилась и, признаюсь, я некоторое время симпатизировала ему. Но когда дети заболели корью и на мои плечи разом упали все женские заботы по их уходу, отношение мое поменялось. Хитклиф захворал очень тяжело, и когда он был совсем плох, то не отпускал меня от своей постели ни на шаг. Он чувствовал, как много я делаю для него, но не догадывался, что я только выполняю свои обязанности, и не более того. Впрочем, положа руку на сердце, заявляю: он был самым спокойным малышом, которого только мне приходилось выхаживать. Разница между ним и другими детьми заставила меня отбросить предубеждение. Кэти и ее братец мне буквально покоя не давали, а Хитклиф был безропотен, как ягненок. Хотя терпение его шло не от природной кротости характера, а от неуступчивости.

Он поправился и, по словам врача, во многом благодаря моей заботе. Похвалы доктора мне польстили и заставили смягчиться по отношению к тому, кто стал их причиной. Так Хиндли потерял свою последнюю союзницу в борьбе с найденышем. Все же настоящей нежностью к Хитклифу я так и не прониклась и не могла понять, что же мой хозяин нашел хорошего в угрюмом мальчишке, который, если мне не изменяет память, ни разу не отплатил своему приемному отцу хотя бы намеком на благодарность. Хитклиф не был груб или враждебен к своему благодетелю, а только бесчувственен, хотя и знал, что завладел сердцем хозяина настолько, что потрудись он раскрыть рот, весь дом плясал бы под его дудку. Помню, мистер Эрншо на местной ярмарке купил мальчикам двух жеребят и каждому предложил выбрать по жеребенку. Хитклиф выбрал того, что покрасивей, но его конек скоро захромал, и, обнаружив это, Хитклиф тут же заявил Хиндли: «Ты должен поменяться со мной лошадками. Мне моя не нравится! А если ты откажешься, то я расскажу твоему отцу, что на этой неделе ты трижды поколотил меня, и еще покажу ему свою руку, которая от синяков до самого плеча почернела». В ответ Хиндли показал ему язык и двинул в ухо. «Меняйся сейчас же! – только и прокричал в ответ Хитклиф, отбегая к выходу на двор (разговор происходил в конюшне). – Тебе не отвертеться! Стоит мне только заикнуться об этих побоях, и ты получишь их назад с процентами!» – «Пошел вон, собака!» – заорал Хиндли, схватившись за железную гирю, которой взвешивали картошку и сено. «Бросай! – заявил Хитклиф, замерев на месте. – А я расскажу, как ты хвастался выкинуть меня за порог, как только хозяин умрет, и мы посмотрим, кого выкинут первым». Хиндли метнул гирю, и она ударила Хитклифа прямо в грудь. Мальчишка упал, но тут же, шатаясь, поднялся, задохнувшись и побелев лицом. Только мое вмешательство не позволило Хитклифу прямиком отправиться к хозяину и отомстить обидчику в полной мере. Один его вид говорил сам за себя, а уж Хитклиф не стал бы скрывать, кто его так отделал. «Забирай моего жеребчика, проклятое цыганское отродье, и катись к черту!» – в досаде воскликнул молодой Эрншо. «А я буду молить Господа, чтобы ты сломал шею, объезжая его. Бери, и будь ты проклят, нищий проходимец! Наверное, надо, чтобы ты обманом лишил моего отца всего, и только тогда у него откроются глаза, кого он пригрел на груди, дьявольское отродье! Хватай моего коняшку, и пусть он тебе мозги вышибет!»

Хитклиф, как ни в чем не бывало, отвязал жеребенка и повел его к себе в стойло. Но стоило ему оказаться чуть сзади лошади, как Эрншо привел свою угрозу в исполнение, толкнув Хитклифа прямо под копыта. После этого молодой хозяин сбежал со всех ног, даже не взглянув, исполнился ли его зловещий замысел. Я поразилась спокойствию Хитклифа. Он просто поднялся на ноги и продолжил начатое: поменял жеребчикам седла и прочую упряжь, присел на кучу сена, чтобы прийти в себя от страшного удара гирей в грудь, а затем пошел в дом. Он легко позволил мне возложить всю вину за его повреждения на лошадь. Мне показалось, что ему вообще все равно, какую сказку я придумаю, коль скоро он добился желаемого. Хитклиф жаловался настолько редко, что я решила, что он не мстителен по натуре. Сейчас я расскажу вам, как же сильно я ошибалась.

Глава 5

Время шло, и мистер Эрншо начал сдавать. Он – всегда здоровый и бодрый – вдруг почувствовал такой упадок сил, что почти не покидал уголок у камина. От этого характер его очень испортился. Любой пустяк выводил его из себя, а сама мысль о том, что его авторитет кто-то оспаривает, вызывала у него страшные приступы раздражения. Особенно это проявлялось тогда, когда кто-нибудь пытался сказать хоть слово против его любимца – маленького Хитклифа. В этих случаях старый Эрншо просто впадал в бешенство. Он вбил себе в голову, что из-за его любви к найденышу все остальные ненавидят мальчика и пытаются его обидеть. Хитклифа это чрезмерное обожание окончательно испортило: те из нас, кто был подобрее, не хотели раздражать хозяина и потакали его привязанности, питая гордыню и черные стороны натуры его любимца. Но как нам было поступить иначе, если пару раз открытое презрение, с которым Хиндли в присутствии своего отца обращался с Хитклифом, приводило старика в ярость? Он хватался за палку, чтобы ударить сына, и трясся от бессилья и гнева, потому что тело не слушалось его.

Наконец наш викарий (а у нас тогда был викарий, который жил тем, что учил маленьких Линтонов и Эрншо и сам обрабатывал свой клочок земли) посоветовал отправить молодого человека в колледж. Мистер Эрншо согласился, но скрепя сердце, заявив: «Хиндли – пустая душа и никогда не преуспеет в жизни, чем бы он ни занимался!»

Я от всей души надеялась, что после отъезда Хиндли у нас в доме наконец-то воцарится мир. Ведь получалось, что хозяин пострадал от своего же добросердечия, а семейные распри только усугубили тот гнет, который наложили на него старость и болезни. Так, во всяком случае, мне казалось. На деле же старый Эрншо просто угасал. Впрочем, с учетом всех наших обстоятельств мы могли бы теперь жить в относительном покое, если бы не два человека – мисс Кэти и слуга Джозеф. Вы его наверняка видели на Грозовом Перевале. Он был и, верно, остается по сию пору самым занудным и самодовольным ханжой из тех, кто копается в Библии, чтобы найти благость для себя и проклятье для ближних своих. Он так поднаторел в чтении проповедей и показном благочестии, что сумел произвести впечатление на мистера Эрншо. Чем больше расстраивалось здоровье хозяина, тем большим влиянием пользовался Джозеф. Он неустанно внушал старику, что тот должен позаботиться о своей душе и руководить детьми со всей строгостью. Именно Джозеф заставил его взглянуть на Хиндли – своего собственного сына – как на беспутного и никчемного юнца и каждый вечер отравлял сознание хозяина наговорами на Хитклифа и Кэтрин, да так хитро, что умудрялся учесть слабость Эрншо и возложить основную вину на нашу маленькую мисс.

Справедливости ради должна сказать, что мисс Кэти была самым упрямым и своевольным ребенком из тех, с кем мне приходилось до этого сталкиваться. По пятьдесят раз за день она выводила нас из себя. С той минуты, когда она утром спускалась вниз, и до того, как ложилась спать, у нас не было ни единой минуты покоя, потому что мисс Кэти всегда была готова на любую шалость. Чувства всегда переполняли ее, а язычок молол не переставая – она пела, смеялась и докучала каждому, кто не разделял ее веселья. От этой девочки можно было ожидать самой дикой выходки – но у нее были самые красивые глазки, самая нежная улыбка и самая легкая поступь во всем приходе. В конце концов, она озорничала не со зла: бывало, доведет тебя до слез, а потом еще и всплакнет вместе с тобой и не отступится, пока ты сама не начнешь ее утешать. И еще она была слишком привязана к Хитклифу. Самым страшным наказанием для нее было, когда их разлучали. Но и доставалось ей из-за Хитклифа больше всех нас. В играх она не просто всегда стремилась верховодить, но и давала волю рукам. Со мной она тоже попробовала тычки и окрики, но я сразу дала понять, что со мной такое не пройдет.

Что касается мистера Эрншо, то он своим детям никакой слабины не давал, а их шуток не понимал. Кэтрин же никак не могла взять в толк, почему отец в болезни гораздо более нетерпим и резок, чем во здравии, а его сварливые нравоучения лишь будили в ней дух противоречия. Ничто не нравилось ей больше, чем отражать наши общие упреки дерзким взглядом и острым словцом, высмеивая религиозный пыл Джозефа, поддразнивая меня и заставляя своего отца поверить в то, что причиняло ему самую сильную боль – что малейшая ее напускная прихоть значит для Хитклифа больше, чем его подлинная доброта, что приемыш готов тотчас выполнить любое ее пожелание, тогда как просьбы приемного отца встречали его отклик, только когда соответствовали его собственным намерениям. Иногда, измучив нас за день своим поведением, она пыталась подольститься вечером к отцу, но он с неизменной суровостью отвечал: «Нет, Кэти, не могу я тебя любить! Ты хуже своего брата! Ступай и помолись, чтобы Господь даровал тебе прощение, а нам с твоей покойной матерью остается только пожалеть, что мы тебя вскормили!»

Сперва Кэти от этих слов плакала, а потом сама очерствела сердцем и только смеялась, когда я посылала ее попросить прощение за свое недостойное поведение.

Но настал тот час, когда земные скорби и печали перестали волновать мистера Эрншо. Он тихо скончался в своем кресле у камина октябрьским вечером, когда осенний ветер разгулялся вовсю и страшно выл в трубе. Несмотря на бурю, в зале было тепло, и все домочадцы собрались там вместе. Я сидела немного поодаль от очага за рукодельем, Джозеф читал свою Библию за столом (слугам у нас разрешали сидеть в зале, когда их работа была закончена). Мисс Кэти нездоровилось, поэтому она против обыкновения тихонько примостилась у ног своего отца, а Хитклиф лежал на полу, уронив голову ей на колени. Я помню, как хозяин, перед тем как впасть в забытье, нежно погладил костлявой рукой ее чудесные волосы. Ему редко доводилось видеть ее такой послушной, и он проговорил: «Ну почему ты не можешь всегда быть хорошей девочкой, Кэти?» Дочь посмотрела на отца снизу вверх, засмеялась и ответила: «А почему ты не можешь сам всегда быть хорошим, папа?» Увидев, что он опять помрачнел, Кэти поцеловала ему руку, словно извиняясь, и пообещала спеть песню, чтобы он быстрее заснул. Она начала тихонько напевать и продолжала до тех пор, пока его рука не выскользнула из ее пальцев, а голова не склонилась на грудь. Я велела ей замолчать и не шевелиться, чтобы не разбудить старика. Мы все сидели тихо как мышки не менее получаса и просидели бы дольше, если бы не Джозеф. Наш любитель порядка встал из-за стола и заявил, что он должен разбудить хозяина для молитвы и отхода ко сну. Он окликнул старика и дотронулся до его плеча, однако мистер Эрншо не пошевельнулся. Тогда Джозеф взял свечу и склонился к нему. Когда он выпрямился и снова поставил свечу на стол, я поняла, что стряслась беда. Взяв обоих детей за руки, я прошептала, чтобы они быстренько поднимались, уходили, не шумели и помолились сегодня вечером сами, потому что у Джозефа другие дела.

– Я должна пожелать папе спокойной ночи! – заявила Кэти, обвивая руками шею отца прежде, чем мы смогли ее остановить. Бедняжка сразу поняла свою утрату и закричала: «Он мертв, Хитклиф! Он мертв!» Из уст их обоих раздался рвущий сердце крик.

Я тоже громко и горько заплакала вместе с детьми, но Джозеф напустился на нас, заявив, что негоже так убиваться по святому, который уже на небесах. Он велел мне накинуть плащ и бежать в Гиммертон за доктором и священником. Я не понимала, для чего понадобились тот и другой, но тут же отправилась за ними сквозь ветер и дождь, а вернулась только с лекарем. Священник сказал, что придет утром. Оставив Джорджа объясняться с врачом, я кинулась в детскую. Дверь была нараспашку, Кэти и Хитклиф и не думали ложиться, хотя было уже далеко за полночь, но они выглядели гораздо более спокойными и не нуждались в моем утешении. Они сами утешали друг друга намного лучше, чем это сделала бы я: ни один священник в мире не нарисовал бы такую прекрасную и трогательную картину рая, как это сделали невинные дети. Я слушала их и плакала, потому что вдруг поняла, что желаю нам всем скорее оказаться в этом безопасном прибежище.

Глава 6

Мистер Хиндли вернулся домой на похороны отца и, – что поразило нас и дало пищу пересудам соседей, – привез с собой жену. Кто она такая и откуда родом, нам не говорили. Наверное, у нее не было ни приданого, ни имени, иначе бы он не стал скрывать свой брак от отца.

Жена мистера Хиндли не была из тех, кто пытается все переделать в доме, в который она вступает. Едва переступив порог, она не уставала восхищаться всем увиденным, за исключением приготовлений к похоронам и присутствия людей в трауре. Я решила по ее поведению на церемонии прощания с покойным, что она немного не в своем уме, ведь она убежала в свою комнату и заставила меня пойти с ней, хотя я должна была одевать детей. Там она и просидела, дрожа, ломая руки и беспрестанно повторяя: «Они уже ушли?» Потом она в каком-то нездоровом умоисступлении попыталась объяснить, что боится черного цвета. Ее трясло с ног до головы, и, наконец, она расплакалась, а когда я стала допытываться причин, то отвечала, что боится умереть! Мне показалось, что у нее шансов умереть не больше, чем у меня. Правда, она была тонкая, хрупкая, но юная, с ярким цветом лица и глазами, которые сверкали, как бриллианты. Нельзя было не заметить, что от любого подъема по лестнице у нее перехватывало дыхание, а от любого резкого звука – бросало в дрожь. И еще она иногда долго и мучительно кашляла. Но я тогда не знала, что означают эти тревожные признаки, и совсем ее не жалела. Знаете, мистер Локвуд, мы в наших краях не очень-то жалуем чужаков, если только они первые не сделают шаг навстречу.

Молодой Эрншо тоже сильно переменился за три года своего отсутствия. Он пополнел, побледнел лицом, стал одеваться и говорить по-новому. В первый же день он приказал нам с Джозефом сидеть на кухне, а залу оставить ему. Сначала он хотел устроить гостиную в маленькой свободной комнате, где собирался постелить ковры и обить стены, но его жене так понравился светлый пол и огромный пылающий камин в зале, оловянная посуда, дельфтский фаянс, даже загон для собак, и еще внушительные размеры той части комнаты, где они обычно сидели, что он полностью отказался от своего намерения, чтобы во всем угодить жене.

Она же была сама не своя от радости, что нашла среди своих новых родственников сестру, постоянно щебетала с Кэти, целовала ее, никуда не отпускала от себя, заваливала подарками, но это продолжалось недолго. Скоро симпатия молодой жены Эрншо иссякла, а стоило ей выразить неудовольствие хоть чем-то, в Хиндли просыпался тиран. Пара резких слов жены о Хитклифе, и Хиндли вспомнил всю свою ненависть к парню. Хитклиф тут же был отправлен к слугам, его урокам с викарием пришел конец. Вместо этого мальчика отослали на ферму, причем Хиндли особенно настаивал, чтобы ему давали самую черную работу.

Вначале Хитклиф довольно легко перенес ту немилость, в которую он впал, потому что Кэти обучала его всему, чему ее учили, вместе с ним работала и играла в полях. Они обещали вырасти настоящими дикарями, так как молодой хозяин не обращал внимания на их воспитание и поступки, если они не попадались ему на глаза. Он даже не знал, ходят ли дети в церковь по воскресеньям, пока Джозеф или викарий не приходили с жалобами на их отсутствие и не укоряли его за небрежение. Тогда он приказывал высечь Хитклифа и оставлял Кэтрин без обеда или ужина. Но, несмотря на наказания, для них было самым милым делом сбежать с утра на вересковые пустоши и пропадать там целый день. Следовавшее же за этим наказание казалось им пустяком. Священник мог задавать Кэтрин выучить наизусть сколько угодно стихов из Библии, а Джозеф – лупить Хитклифа, пока у него не заболит рука: дети забывали обо всем на свете, как только оказывались вместе и начинали придумывать новую проказу, чтобы отомстить своим обидчикам. Сколько раз я тайно страдала от того, что они с каждым днем становятся все отчаяннее и безрассуднее, но я боялась даже слово им сказать поперек, чтобы не потерять ту малую власть, которую имела над этими одинокими сердцами. Однажды воскресным вечером детей выгнали из гостиной, потому что они шумели или еще из-за какой-то столь же ничтожной провинности, а когда я пошла звать их к ужину, они исчезли. Мы обыскали весь дом сверху донизу, двор и конюшни, но их нигде не было. Наконец Хиндли в порыве гнева велел нам закрыть двери и ворота на засовы и заставил нас поклясться, что этой ночью никто из нас их не впустит. Все в доме улеглись спать, но я так волновалась за ребят, что не могла уснуть. Я распахнула окно в своей мансарде и высунулась на улицу, прислушиваясь, несмотря на то, что лил дождь. Я решила впустить Кэтрин и Хитклифа, несмотря на запрет, если они вернутся. Через некоторое время до меня донесся звук шагов на дороге, а у ворот забрезжил свет фонаря. Я накинула платок и кинулась вниз, чтобы дети не разбудили мистера Эрншо своим стуком. За воротами стоял только Хитклиф. Я чуть в обморок не упала, увидев, что он один.

– Где мисс Кэтрин? – закричала я. – Надеюсь, с ней ничего не случилось?

– Она в усадьбе «Скворцы», – отвечал Хитклиф, – и я был бы не прочь там остаться, если бы у них хватило вежливости меня пригласить.

– Ты сам напрашиваешься на неприятности! – воскликнула я. – Не успокоишься, пока не сделаешь по-своему. Во имя всего святого, что заставило вас шататься вокруг усадьбы «Скворцы»?

– Дай мне снять мокрую одежду, и я тебе все расскажу, Нелли, – отвечал он.

Я предупредила, чтобы он не разбудил хозяина, и пока Хитклиф раздевался, а я ждала, чтобы затушить свечу, он продолжил свой рассказ:

– Мы с Кэтрин сбежали через прачечную, чтобы побродить на воле. Мы увидели огни усадьбы «Скворцы» и решили пойти и взглянуть своими глазами, как проводят молодые Линтоны воскресный вечер. Наверное, подумалось нам, они в наказание отправлены в холодный угол, когда их отец с матерью пьют-едят, поют и смеются у теплого камина, любуясь на яркие угли. Как ты думаешь, Нелли? Или их собственный слуга читает им занудные проповеди, спрашивает катехизис[11], а потом заставляет учить столбцами имена из Библии, если они ответили неправильно?

– Думаю, что нет, – отвечала я. – Линтоны – хорошие дети и не заслуживают тех наказаний, которые вы получаете за свое дурное поведение.

– Ох, Нелли, только ты не начинай! Все это чушь! Лучше слушай дальше: мы пробежали вниз с самой высокой точки Перевала прямо в парк без остановки. Кэтрин совсем сбила себе ноги, потому что была босиком. Завтра тебе придется поискать ее ботинки в болоте. Мы пробрались через пролом в изгороди, прокрались по дорожке и спрятались на клумбе под окном гостиной. Оттуда падал свет: они не закрыли ставни и только наполовину задернули занавески. Мы оба смогли заглянуть внутрь, стоя на высоком фундаменте и схватившись за подоконник, и мы увидели – ах, это было так красиво – роскошную комнату с малиновым ковром, стульями с малиновой обивкой, столами, накрытыми малиновыми скатертями, белейший потолок с золотой окантовкой, из центра которого спускался водопад стеклянных подвесок на серебряных цепях, мягко отливающих в пламени свечей. Старого мистера Линтона и его жены в гостиной не было – комната была в полном распоряжении Эдгара и его сестры. Эти дети должны были быть на седьмом небе от счастья, разве нет? Мы бы с Кэтрин точно были. А теперь догадайся, что вытворяли эти примерные ребятишки? Изабелла, – кажется, ей одиннадцать лет, и она всего лишь на год младше Кэтрин, – лежала на полу в дальнем конце гостиной и вопила так, как будто бы целый полк ведьм загонял ей под ногти раскаленные иголки. Эдгар стоял у камина и беззвучно плакал. В середине комнаты трясла лапками и поскуливала маленькая собачка. Из взаимных обвинений брата и сестры мы поняли, что они чуть не разорвали собачку напополам, таща каждый в свою сторону. Вот дураки! Что за радость ругаться за честь подержать на руках копну теплого меха! А потом оба заплакали, потому что после яростной борьбы за обладание собачкой каждый из них отказался ее взять. Ну и посмеялись мы над этими неженками! Как же мы с Кэтрин их презирали в эту минуту! Вспомни-ка, когда ты видела, чтобы я пытался у Кэтрин отобрать то, что мне вдруг приглянулось? Или чтобы мы, оставшись вдвоем, стали бы развлекаться истерическими криками и катаньем по полу в разных концах комнаты? Да я ни за какие коврижки не променял бы мое теперешнее положение на жизнь Эдгара Линтона в усадьбе «Скворцы» – даже если бы получил право сбросить Джорджа с самого высокого шпиля и покрасить фасад кровью Хиндли!

– Тише, тише! – прервала я. – Ты так и не объяснил мне, Хитклиф, как ты мог оставить Кэтрин в усадьбе?

– Я же сказал тебе, что мы смеялись. Маленькие Линтоны услышали нас и, не сговариваясь, метнулись к двери и запричитали: «Мамочка, папочка, идите скорей сюда! Нам страшно!» Вот такую чушь они несли! Мы подняли еще больший шум, чтобы пуще напугать этих нытиков, а потом соскочили с подоконника, потому что кто-то загремел запорами и мы поняли, что это идут по нашу душу. Надо было уносить ноги! Я держал Кэти за руку и тащил за собой, когда она вдруг упала и не смогла подняться. «Беги, Хитклиф, беги! – прошептала она. – Они спустили бульдога, и он держит меня». Проклятый пес впился ей в лодыжку – я слышал его мерзкое сопение. Она даже не вскрикнула – Кэти сочла бы ниже своего достоинства завизжать, даже если бы ее подняла на рога бешеная корова. Но я-то не промолчал: я разразился такими проклятьями, которые могли бы испепелить всех врагов рода человеческого вдоль и поперек в христианском мире! Я схватил камень, пропихнул его псу между сомкнутыми челюстями и попробовал засунуть его дальше в глотку, чтобы он разжал хватку. Наконец явился слуга – грубый мужлан – с фонарем и сразу заголосил: «Держи крепче, Злыдень, держи крепче!» Однако, когда увидел добычу Злыдня, он тут же сменил тон. Бульдога оттащили, чуть придушив, так, что его огромный сизый язык на полфута высунулся из пасти, а с брылей закапала кровавая пена. Слуга поднял Кэти на руки: она потеряла сознание, но, я уверен, не от страха, а от боли. Он внес ее в дом, а я пошел за ними, бормоча проклятья и грозясь отомстить. «Что за добыча, Роберт?» – крикнул Линтон с порога. «Наш Злыдень поймал маленькую девочку, сэр», – отвечал слуга. «А с ней оказался еще и парень, – добавил он, хватая меня за плечо, – по всему видно, отъявленный негодяй, хоть и мал по возрасту! Наверное, грабители подсадили их в окно, чтобы эти бесенята открыли им двери, когда мы все уснем, и они с легкостью нас перебили. Придержи язык, мерзкий воришка! Ты за это на виселицу отправишься! Мистер Линтон, сэр, стойте, где стоите, только из рук ружье не выпускайте». «Ни в коем случае, Роберт! – заявил старый болван. – Видно, разбойники знали, что вчера я собрал плату с арендаторов. Вздумали меня обчистить! Ну, ничего, я им подготовлю достойную встречу. Джон, дверь – на засов, Злыдня – на цепь. Дженни, дай псу воды! Надо же, что придумали – напасть на мирового судью в его же собственном доме, да еще и в день отдохновения. Нет предела их дерзости! Мэри, дорогая, взгляни сюда, не бойся! Это всего лишь мальчишка – но у него на лице написана его низменная натура. Для страны будет благодеянием вздернуть его прямо сейчас, пока его преступные наклонности не раскрылись в полной мере!» Он грубо вытащил меня на свет, а миссис Линтон водрузила на нос очки и в ужасе всплеснула руками. Трусливые дети меж тем подкрались поближе, и Изабелла прошептала: «Какой он страшный! Папочка, запри его в погребе. Он – вылитый сын гадалки, который украл моего ручного фазана. Правда, папа?»

Пока они меня разглядывали, Кэти пришла в себя, услышала последнюю фразу и рассмеялась. Эдгар Линтон присмотрелся к ней внимательнее и наконец сподобился узнать ее. Они видели нас в церкви, больше-то негде.

– Похоже, это мисс Эрншо! – прошептал он на ухо матери. – Смотри, как Злыдень ее покусал, – у нее кровь из ноги течет!

– Мисс Эрншо? Ерунда! – отвечала хозяйка. – Станет мисс Эрншо бегать по округе с цыганенком. Однако взгляни, дорогой, девочка и вправду в трауре. Значит, это точно мисс Эрншо, ведь у нее недавно умер отец. И она может остаться хромой на всю жизнь.

– Ее брат заслуживает самого строгого порицания за такое отношение к сестре! – воскликнул мистер Линтон, переводя взгляд с меня на Кэтрин. – Как говорит Шилдерс (так звали нашего викария, сэр), Эрншо позволяет девочке расти совершеннейшей язычницей. А кто это с ней? Где она нашла такого неподобающего спутника? О, я, кажется, узнал его! Это – странное приобретение моего покойного соседа во время его поездки в Ливерпуль. Наверное, получился от какого-нибудь грязного матроса-индийца либо от американского или испанского проходимца.

– В любом случае, это очень дурной мальчишка! – заметила старая дама. – И ему не место в приличном доме! Линтон, ты слышал, как он выражается? Совсем негоже моим детям такое слушать!

Я снова начал ругаться – не сердись, Нелли, – и Роберту приказали меня вышвырнуть. Я отказался уйти без Кэти, но слуга вытащил меня в сад, сунул в руку фонарь, пообещал, что мистер Эрншо узнает о моем поведении, и, велев сей же час убираться, вновь запер дверь. Занавеси на окне гостиной с одной стороны не были задернуты до конца, и я опять забрался на подоконник, чтобы подсмотреть, что будет дальше. Ведь если бы Кэтрин захотела вернуться, я бы бил и бил их шикарные окна одно за другим на миллион осколков каждое, пока ее не отпустили бы! Но Кэти спокойно сидела на диване. Миссис Линтон сняла с нее серый плащ, который мы позаимствовали у доярки для нашей прогулки, качая головой и, видимо, отчитывая ее за неподобающий наряд, – Кэти была для них молодой леди, поэтому они обращались с ней совсем по-иному, чем со мной. Потом горничная принесла таз с теплой водой и принялась мыть Кэти ноги, а мистер Линтон смешал ей стаканчик ароматного глинтвейна. Изабелла высыпала ей на колени тарелку печенья, а Эдгар стоял в отдалении и таращил глаза. Потом они высушили и расчесали ее прекрасные волосы, надели ей огромные мягкие туфли и подкатили ее на кресле к камину. Когда я уходил, она совсем освоилась и развеселилась, деля свое угощение между маленькой собачкой и Злыднем, и даже чесала своему обидчику нос, пока пес ел. Ей удалось чудо: зажечь ответный огонек в пустых голубых глазах семейки Линтонов – жалкий отблеск ее собственного волшебного пламени. Я видел, что Кэти просто покорила этих глупцов. Ведь она неизмеримо выше их, выше всех на свете – правда, Нелли?

– Нынче ты так легко не отделаешься, как ты думаешь, – предупредила я, накрывая его одеялом и гася свечу. – Ты неисправим, Хитклиф. Вот увидишь, мистер Хиндли в этот раз пойдет на крайние меры.

Мои слова оказались пророческими даже в большей степени, чем я ожидала. Это злополучное приключение привело Эрншо в ярость. А на следующий день мистер Линтон, в знак примирения, самолично пожаловал к нам и прочел нашему молодому хозяину целую нотацию. Выходило, что молодой хозяин ведет свою семью по кривой дорожке. Мистеру Хиндли волей-неволей пришлось оглядеться вокруг себя. Хитклифа не выпороли, но сказали, что, если он только попробует заговорить с мисс Кэтрин, его тут же выгонят вон. Миссис Эрншо вознамерилась держать сестру своего мужа на отдалении от Хитклифа, когда та вернется домой, но делать это хитростью, а не силой, потому что силой она бы точно ничего не добилась.

Глава 7

Кэти оставалась в усадьбе «Скворцы» целых пять недель – до самого Рождества. За это время ее лодыжка совсем зажила, а манеры заметно улучшились. Наша молодая хозяйка часто навещала ее там, чтобы исподволь попытаться ее перевоспитать. Она постаралась поднять самомнение девочки шикарными нарядами и лестью, и эти семена упали на благодатную почву. И вот вместо маленькой растрепанной дикарки без шляпы, которая врывалась в дом и тотчас кидалась обнимать всех нас, с хорошенького черного пони сошла юная леди, чьи каштановые кудри изящно выбивались из-под бобровой шапочки с пером. Двумя руками она поддерживала длинную теплую амазонку, чтобы не просто войти, а торжественно «вплыть» под родной кров. Хиндли помог ей спешиться, радостно восклицая: «Ай да Кэти! Какая ты стала красивая! Я бы тебя не узнал – настоящая благородная дама! Да Изабелла Линтон ей в подметки не годится, правда, Фрэнсис?».

– У Изабеллы нет таких природных данных, – отвечала его жена, – однако Кэти должна помнить, как себя вести, чтобы вновь не впасть в дикость. Эллен, помоги мисс Кэтрин с ее вещами! Стой спокойно, дорогая, иначе ты растреплешь свои локоны. Дай-ка я помогу тебе со шляпкой…

Я сняла с девочки амазонку, и под ней оказалось пышное сборчатое платье из яркого шелка, белоснежные панталоны и до блеска начищенные туфельки. Глаза Кэти радостно засверкали, когда верные собаки в знак приветствия запрыгали вокруг нее, но она не решилась их погладить из страха, что они запачкают ее роскошные одежды. Она осторожно поцеловала меня: я была вся в муке, потому что пекла рождественский пирог, и обнимать меня не следовало. А потом она стала оглядываться вокруг, ища Хитклифа. Мистер и миссис Эрншо решили проследить, как пройдет их встреча, чтобы понять, есть ли надежда разлучить двух друзей.

Сначала Хитклифа не могли найти. Если и до отсутствия Кэтрин о нем никто особо не заботился, то сейчас на него совсем махнули рукой. Никто, кроме меня, даже не удосужился назвать его грязным мальчишкой и потребовать, чтобы он мылся хоть раз в неделю, а дети в его возрасте редко имеют природную склонность к мылу и воде. Словом, если даже не говорить о его одежде, которая за три месяца бессменной носки собрала на себя всю возможную пыль и грязь, его густые волосы порядком спутались, а лицо и руки были сильно измазаны. Он был настолько смущен, когда в дом вошла элегантная и изящная девушка, а не простоволосая подруга по прежним играм, которую он так ждал, что притаился за диваном.

– Где же Хитклиф? – с требовательными нотками в голосе спросила Кэти, стягивая перчатки и демонстрируя пальчики, чудесным образом побелевшие от праздности и сидения в четырех стенах.

– Хитклиф, можешь подойти! – распорядился мистер Эрншо, заранее предвкушая, каким неуклюжим и непрезентабельным предстанет мальчик перед своей подругой. – Ты можешь поздравить мисс Кэтрин с приездом, как другие слуги.

Кэти, завидев своего друга в его убежище, кинулась его обнимать. Она от души расцеловала его, а потом отстранилась, оглядела его с ног до головы и разразилась смехом, восклицая: «Ой, какой ты чумазый и недовольный, просто бука! Ты такой… такой смешной! И кажешься хмурым… Но это оттого, что я привыкла к Эдгару и Изабелле Линтонам. Ну что с тобой, Хитклиф, неужели ты забыл меня?»

У нее были причины задать этот вопрос, потому что от стыда и гордости лицо его потемнело, а сам он окаменел в неподвижности.

– Пожмите же друг другу руки, Хитклиф, – снисходительно бросил мистер Эрншо, – ради такого случая я разрешаю.

– И не подумаю, – отвечал мальчик, избавившийся наконец от своей немоты, – не хочу, чтобы надо мной смеялись. Я не потерплю этого!

Он попытался вырваться из обступившего его круга, но мисс Кэти перехватила его.

– Я не собиралась над тобой смеяться, – начала оправдываться она, – просто не смогла удержаться. Ну же, Хитклиф, пожми наконец мне руку! Из-за чего ты вздумал дуться? Ты же действительно на себя не похож. Вот умоешься и причешешься, и будет совсем хорошо. Ты сейчас такой грязный.

Она с опаской поглядела на его темные пальцы, которые она сжимала в своих, а потом перевела взгляд на платье. Она боялась, что ее наряд запачкался от этих прикосновений.

– Не надо было тебе до меня дотрагиваться! – отвечал Хитклиф, проследив за направлением ее взгляда и отдернув руку. – Буду ходить таким грязным, как мне вздумается. Мне нравится быть грязным, и я буду грязным!

С этими словами он бросился вон из комнаты под смех хозяина и хозяйки и к вящему огорчению Кэтрин, которая никак не могла взять в толк, почему ее слова вызвали такую бурю темных чувств в душе ее друга.

Выполнив обязанности горничной для вернувшейся Кэти, я поставила печься пироги, зажгла веселый огонь в очаге на кухне и в камине в зале, как подобает в Сочельник[12], и приготовилась отдохнуть и развлечься в одиночестве пением рождественских гимнов[13]. Я твердо решила не обращать внимания на слова Джозефа о том, что мелодии их неподобающе мирские, потому что радостные. Джозеф пошел к себе, чтобы предаться одиноким молитвам, а мистер и миссис Эрншо развлекали Кэти показом очаровательных безделушек, которые они накупили, чтобы она вручила их молодым Линтонам в благодарность за их доброту. Мои хозяева пригласили Эдгара и Изабеллу провести весь завтрашний день на Грозовом Перевале, и приглашение было принято, но с одним условием – миссис Линтон умоляла не подпускать к ее нежным деткам «гадкого маленького сквернослова».

Вот так я оказалась на кухне совсем одна. Я вдыхала аромат пирогов, восхищалась блеском начищенной кухонной утвари и любовалась отполированной поверхностью часов, украшенных остролистом. Передо мной выстроились на подносе в ряд серебряные кружки, которые только и ждали того, когда к ужину их наполнят душистым элем с пряностями, под ногами расстилался предмет моей особой гордости – безукоризненно чистый пол, который я собственноручно подмела и вымыла до блеска. Я мысленно отдала должное каждому предмету вокруг меня, и тут вспомнила, как старый хозяин приходил в кухню после предпраздничной уборки, говорил, какая я молодчина и совал в руку традиционный рождественский шиллинг[14]. Сразу вспомнилась и любовь покойного хозяина к Хитклифу, и его боязнь того, что после его смерти мальчик будет страдать от дурного обращения и небрежения. Естественно, я начала размышлять о том, в каком ужасном положении оказался бедняга сегодня, и вместо того, чтобы запеть, я заплакала. Правда, скоро до меня дошло, что вместо того, чтобы лить слезы без толку, нужно хоть немного исправить то зло, которое ему причинили, и я пошла на двор поискать паренька. Он был тут – на конюшне, где чистил и без того сияющую шкуру черного пони и выполнял свою обычную работу, задавая корм всем остальным лошадям.

– Поторопись, Хитклиф! – сказала я. – В кухне так хорошо, а Джозеф убрался к себе наверх. Пойдем скорей, я приодену тебя к приходу мисс Кэти, и вы сможете посидеть спокойно у очага, где никто вам не помешает, и наговориться всласть до отхода ко сну.

Он продолжал свою работу и даже головы не повернул в мою сторону.

– Давай, Хитклиф, не упрямься, – сделала я еще одну попытку, – каждому из вас я пеку по маленькому пирожку, и они почти готовы. А тебя надо одевать еще добрых полчаса.

Я подождала пять минут, но, не получив ответа, ушла. Кэтрин поужинала с братом и его женой, а мы с Джозефом ели отдельно, и трапеза эта была совсем не веселой, ведь с одной стороны неслись упреки и ворчание, а с другой – колкости. Пирожок и сыр Хитклифа остались на столе на всю ночь – как говорится, «пошли на корм эльфам»[15]. Хитклиф умудрился затянуть работу в конюшне до девяти вечера, а потом прямиком отправился, молчаливый и мрачный, в свою каморку. Кэти засиделась допоздна, отдавая тысячу распоряжений по подготовке к встрече гостей – своих новых друзей, и только один раз забежала на кухню, чтобы перекинуться словечком со старым другом, но Хитклифа не было. Кэти спросила только, что с ним, и тут же поспешила обратно по своим делам. Утром Хитклиф встал рано и, поскольку был праздник, отправился срывать свою злость на вересковые пустоши и не возвращался до тех пор, пока семья не отбыла в церковь. Казалось, пост и размышления подействовали на него благотворно. Он некоторое время вертелся вокруг меня, а потом собрался с духом и выпалил: «Нелли, приведи меня в порядок! Я хочу быть хорошим мальчиком!»

– Давно бы так, Хитклиф, – обрадовалась я, – ты действительно сильно расстроил Кэти. Скажу тебе по правде, она даже жалеет, что вернулась домой. Сдается мне, что ты ей завидуешь, потому что с ней носятся, а тобой пренебрегают.

Зависть к Кэтрин явно была для Хитклифа чувством непостижимым, однако обвинения в том, что он ее огорчил, его очень задели.

– Она сама сказала, что я ее расстроил? – спросил он с самым серьезным видом.

– Она заплакала, когда я сказала ей, что утром ты опять исчез.

– Я тоже плакал ночью, – заметил он, – и у меня было больше оснований для слез, чем у нее.

– Ну конечно, у тебя были все основания отправиться спать на пустой желудок, но с сердцем, полным гордыни, – отвечала я. – Гордецы сами вскармливают свои же печали. А теперь послушай меня внимательно: если тебе стыдно за свою обидчивость, ты должен попросить прощения у Кэти сразу же, когда она вернется домой. Просто поднимись, попроси позволения поцеловать ее и скажи… Впрочем, ты сам лучше знаешь, что сказать. Главное, чтобы слова твои шли от сердца и не звучали так, как будто бы новый наряд превратил мисс Кэти в незнакомку. А теперь, хотя мне обед надо готовить, я найду время и сделаю из тебя такого пригожего парня, что Эдгар Линтон покажется рядом с тобой надутым болванчиком! Ты моложе, но, бьюсь об заклад, выше ростом и чуть ли не вдвое шире в плечах. Да ты его одним пальцем с ног свалишь и сам об этом знаешь!

Хитклиф на мгновение расцвел, но тут же опять нахмурился.

– Ах, Нелли, Нелли, – отвечал он, – да если я его даже раз двадцать свалю в драке, он не станет хуже на лицо, а я не превращусь в записного красавчика. Почему у меня нет светлых локонов и томной бледности, почему я одет бедно, лишен хороших манер и у меня нет шанса в один прекрасный день разбогатеть?

– Ты что, и вправду хочешь быть таким, как он, – насмешливо добавила я, – и звать мамочку по любому поводу, и дрожать от страха, когда деревенский мальчишка грозит тебе кулаком, и сидеть целый день в четырех стенах, если на улице дождик? Где твоя храбрость, Хитклиф? Ну-ка подойди к зеркалу, и я покажу тебе, что тебе действительно нужно изменить в лице. Видишь две глубокие вертикальные борозды на лбу? Видишь эти брови, которые, вместо того чтобы изгибаться дугой, горестно сталкиваются на переносице? Видишь этих черных чертят, которые так глубоко сокрылись в глубине твоих глаз, что никогда не растворяют ставни, а только смотрят в щели, как дьяволовы соглядатаи? Научись разглаживать гневные морщины, смело подними веки и замени чертенят на доверчивых и невинных ангелов, которые смотрят на мир без подозрения и сомнения и видят в людях скорее друзей, нежели врагов. Не смотри, как кусачая шавка, которая получает пинки по заслугам, но ненавидит весь мир и пуще всего того, кто ей эти пинки дает.

– Получается, что мне нужен гладкий лоб Эдгара Линтона и его огромные голубые глаза? – спросил Хитклиф. – Но сколько бы я ни желал этого, их у меня не будет.

– Доброе сердце – залог прекрасного лица, мой мальчик, даже если оно черно, как у негра. А злой нрав даже писаного красавца сделает хуже чем просто безобразным. А теперь, когда мы помылись, причесались и прекратили дуться, скажи-ка мне, разве ты не считаешь себя красивым? Я так точно считаю. Ты похож на переодетого принца. Может быть, отец твой был китайским императором, а мать – повелительницей Индии? И любой из них мог купить Грозовой Перевал с усадьбой «Скворцы» в придачу на свой недельный доход? Может быть, тебя похитили пираты и привезли в Англию? Я бы на твоем месте уж точно приписала бы себе благородное происхождение. Одна мысль об этом может придать столько отваги и достоинства, что можно без потерь пережить притеснения ничтожного и грубого фермера!

Вот так я болтала без остановки, и в ответ на мои слова Хитклиф постепенно перестал хмуриться. Он уже выглядел вполне прилично, когда наш разговор прервал грохот экипажа, движущегося по дороге и въезжающего во двор. Хитклиф бросился к окну, а я – к двери, и как раз вовремя, чтобы увидеть обоих молодых Линтонов, которые вылезали из семейной кареты, закутанные с головы до ног в плащи и меха. Эрншо спешились – они зимой часто ездили в церковь верхом. Кэтрин взяла за руку каждого из гостей, ввела их в дом и усадила у огня, от которого на их бледных личиках сразу же проступил румянец.

Я велела Хитклифу поторапливаться и возможно скорее высказать гостям свое почтение, а он охотно подчинился. И надо же было такому случиться, чтобы именно в тот момент, когда он потянул на себя кухонную дверь, чтобы выйти в залу, с другой ее стороны очутился Хиндли, который и сам хотел эту дверь отворить. Они столкнулись, и хозяин, обозлившись из-за того, что мальчик выглядит чистым и нарядным, или же желая в точности выполнить свое обещание миссис Линтон, отбросил его резким тычком и гневно приказал Джозефу:

– Держи парня подальше от наших комнат! Пусть сидит на чердаке до конца обеда. Неровен час, он начнет совать пальцы в торт или стащит все фрукты, если оставить его одного на минуту.

– Да что вы такое говорите, сэр, – не выдержала я, – ничегошеньки он не тронет! И в конце концов, должен же он получить свою долю праздничных кушаний.

– Он получит от меня хорошую трепку, если только посмеет высунуть нос с чердака до темноты! – заорал Хиндли. – Пошел вон, бродяга! И ты еще посмел распустить перья? Погоди, вот доберусь до твоих напомаженных локонов, и посмотрим, не станут ли они после этого чуточку длиннее!

– Да у него и так волосы длинные, – заметил Эдгар Линтон, заглядывая в кухню. – Как только у него голова от них не болит? Они у него свисают прямо на глаза, как лошадиная грива.

Молодой Линтон говорил без всякого заднего умысла, но дикая натура Хитклифа не смогла выдержать даже намека на насмешку из уст того, кого он уже тогда ненавидел как соперника. Он схватил соусник с горячей яблочной подливой (первое, что попалось ему под руку) и выплеснул все его содержимое в лицо и на грудь говорившему. Эдгар разразился жалобным плачем, на который прибежали Изабелла и Кэтрин. Мистер Эрншо сразу же схватил нападавшего и утащил его в свою комнату, где, без сомнения, не церемонился в средствах, чтобы укротить строптивца, потому что вернулся он, покраснев и тяжело дыша. Я принялась салфеткой не слишком деликатно оттирать Эдгару нос и рот, приговаривая, что он получил по заслугам за то, что вмешался не в свое дело. Изабелла заревела и начала проситься домой, Кэтрин стояла смущенная и только краснела за всех.

– Вы не должны были говорить с ним, – вдруг напустилась Кэтрин на Эдгара Линтона, – он и так уже был в дурном настроении. А теперь вы испортили себе пребывание здесь, а Хитклифа высекут. Ненавижу, когда его секут! Теперь не смогу съесть ни крошки за обедом. И зачем только вы заговорили с ним, Эдгар?

– А я и не разговаривал, – прохныкал мальчик, вырвавшись из моих рук и вытирая остатки подливы льняным платочком. – Я обещал мамочке, что ни словом с ним не перемолвлюсь, и я выполнил обещание.

– Ну тогда прекратите плакать, – презрительно бросила Кэтрин, – вас не убили. А то еще хуже сделаете. Да хватит же, говорю вам, вот идет мой брат! И вы, Изабелла, замолчите. Вас что, кто-то обидел?

– За стол, дети, за стол! – скомандовал Хиндли, с шумом входя в гостиную. – Каков негодяй – я так его отделал, что даже аппетит разгулялся. В следующий раз, юный Эдгар, вершите правосудие собственными руками, а точнее – кулаками, тогда обязательно проголодаетесь как волк.

Вся компания скоро восстановила душевное равновесие, когда оказалась у стола, уставленного ароматными яствами. Все проголодались после поездки и легко утешились, потому что настоящего вреда им никто не причинил. Мистер Эрншо щедро резал мясо и накладывал огромные порции, а его супруга развлекала детей оживленным разговором. Я прислуживала, стоя за ее стулом, и с горечью увидела, что Кэтрин сидит с сухими глазами и равнодушным выражением лица. Она невозмутимо принялась разделывать гусиное крылышко. «Какая же она бесчувственная! – с негодованием подумала я. – Как легко она отбросила беду, приключившуюся с ее старым другом по играм. Никогда не думала, что она настолько себялюбива». Кэтрин поднесла кусочек ко рту, но тут же опустила его обратно на тарелку. Щеки ее покраснели, а из глаз хлынули слезы. Она нарочно уронила вилку на пол и торопливо нырнула под скатерть в притворных поисках, чтобы скрыть свои чувства. Я поняла, что ошибалась, назвав ее бесчувственной. По всему видно было, что она мается, как душа в чистилище, и только и ищет возможности остаться одной или ускользнуть и попробовать свидеться с Хитклифом, которого хозяин запер. Я обнаружила это, когда попыталась тайно отнести ему пару лакомых кусочков, оставшихся после обеда.

Вечером у нас были танцы. Кэти стала просить, чтобы Хитклифа выпустили, потому что у Изабеллы Линтон не оказалось партнера, но ее мольбы остались без ответа, и партнером велели быть мне. Танцевальные па оказались хорошим лекарством от грусти, и настроение наше еще больше улучшилось, когда появился оркестр из Гиммертона из пятнадцати человек: они играли на трубе, тромбоне, кларнетах, фаготах, французских рожках и виолончели, а вдобавок еще и пели. Оркестр по традиции обходит в Рождество все богатые дома в округе и получает пожертвования. Хозяева специально пригласили музыкантов, чтобы угодить нашим гостям. После того как были спеты обычные рождественские гимны, мы попросили сыграть веселые песни. Миссис Эрншо любила музыку, и оркестр старался на славу.

Кэтрин тоже любила музыку, но заявила, что хочет слушать ее со ступенек лестницы, взбежала по ним и исчезла в темноте. Я последовала за ней. Двери залы закрылись за Кэтрин, и никто не заметил ее отсутствия, потому что там было много народу. Она не остановилась на верхней площадке лестницы, а поднялась еще выше – прямиком на чердак, где был заперт Хитклиф, и окликнула его. Сначала он молчал из упрямства, но Кэтрин не сдавалась и наконец-то заставила его заговорить с ней через запертую дверь. Я оставила бедняжек пообщаться без помех, до того времени, когда, по моим расчетам, пение должно было закончиться. Как только певцам и музыкантам предложили угощенье, я тут же поднялась по лестнице, чтобы предупредить двух друзей, но вместо того, чтобы найти Кэтрин у двери, я услышала ее голос, доносящийся изнутри. Маленькая проказница вылезла на крышу через одно чердачное окно и залезла в другое. Теперь она была в каморке Хитклифа, и мне стоило большого труда выманить ее обратно. Появилась она не одна, а в сопровождении Хитклифа. Кэтрин потребовала, чтобы я отвела его в кухню. Путь был свободен – Джозеф отправился к соседям, чтобы, как он выразился, «оказаться подальше от сатанинских песнопений». Я строго сказала детям, что не собираюсь поощрять их штучки, но поскольку у Хитклифа с прошлого обеда маковой росинки во рту не было, я решила, что не будет большой беды, коль скоро он разок обманет мистера Хиндли. И вот маленький беглец спустился в кухню, я усадила его на табурет у очага и принялась потчевать разными вкусностями. Но мальчика как будто тошнило, и он поел совсем немного, а все мои попытки развеселить его наталкивались на холодное молчание. Он уперся локтями в колени, положил подбородок на руки и погрузился в глубокое раздумье. Когда я спросила, о чем он думает, он совершенно серьезно ответил:

– Пытаюсь придумать, как мне отомстить Хиндли. Мне все равно, сколько ждать, главное – отплатить ему сполна. Надеюсь, он не помрет раньше!

– Стыдно, Хитклиф, очень стыдно! – отвечала я. – Наказывать злых людей – Божий промысел, а мы должны учиться прощать.

– Ну уж нет, Бог не получит от этого такого удовольствия, как я, – воскликнул он. – Только бы придумать наилучший способ! Оставь меня, и я до чего-нибудь обязательно додумаюсь. Когда мои мысли о мести Хиндли – я не чувствую боли.

Впрочем, мистер Локвуд, эти истории вас, наверное, совсем не занимают. Уж и не знаю, что на меня нашло сегодня, раз я так разболталась. Ваша каша остыла, и у вас глаза слипаются. Я могла бы рассказать вам про Хитклифа и гораздо короче.

Итак, добрая миссис Дин перебила этими словами саму себя, поднялась и начала складывать шитье, но мне было буквально не двинуться от тепла камина и спать вовсе не хотелось.

– Посидите еще со мной, миссис Дин, – взмолился я. – Ну хотя бы полчасика! Вы правильно сделали, что рассказываете вашу историю со всеми подробностями. Только так мне и нравится. Продолжайте, пожалуйста, столь же неторопливо. Мне более или менее интересны характеры всех, о ком вы рассказываете.

– Но часы уже бьют одиннадцать, сэр!

– Не важно. Я не привык ложиться рано. Могу в час ночи отойти ко сну, или даже в два, потому что встаю не раньше десяти.

– Не раньше десяти? Неправильно это, сэр, так самое лучшее время утром пропустите. Тот, кто половину дневной работы до десяти не переделал, может и со второй половиной не управиться.

– Да садитесь же обратно в ваше кресло, миссис Дин, потому что завтра я точно раньше полудня не встану. Сдается мне, что завтра меня будет терзать жестокая простуда.

– Надеюсь, нет, сэр. Позвольте мне только пропустить в моем рассказе годика три, когда миссис Эрншо…

– Нет, нет, ни в коем случае! Представьте себе, миссис Дин, вот вы сидите в одиночестве и перед вами на ковре кошка вылизывает своих котят. Так стоит ей пропустить хотя бы одно ушко у одного котенка, и вас это вдруг выводит из равновесия…

– Какое праздное времяпрепровождение, позволю заметить, сэр!

– Да нет же, весьма деятельное. Вот и у меня сейчас такое настроение. Поэтому продолжайте ваш рассказ со всеми возможными подробностями. Только представьте себе узника в темнице и обитателя коттеджа, и еще представьте себе паука – каким ценным он будет для заключенного, если вознамерится свить паутину у того в камере. А для жильца паук в доме – только досадная помеха. Так и люди здесь мне чрезвычайно интересны. Они живут более естественной жизнью, больше погружены в себя, меньше в них поверхностного, наносного, ненужной шелухи. Мне уже кажется, что я влюбился в этот край, хотя совсем недавно искренне считал, что нельзя и года прожить на одном месте. Это как поставить перед голодным одно блюдо, дать ему насытиться им и оценить его по достоинству. Или же подвести его к столу со всеми изысками французской кухни – удовольствие от такой еды будет у него не меньшим, но каждое кушанье останется в его памяти лишь мельчайшей частью целого.

– Да мы тут такие же люди, как и все прочие, если узнаете нас получше, – безыскусно отвечала миссис Дин, кажется, пораженная моими рассуждениями.

– Простите меня, мой добрый друг, но вы сама – наилучшее подтверждение моим словам. Говорите вы совсем не как провинциалка, ну, может быть, за исключением пары местных словечек, проскользнувших в вашей речи. И манеры у вас вовсе не такие, как у вашего сословия. Уверен, вы в своей жизни предавались размышлениям гораздо чаще и больше, чем это свойственно слугам. А все потому, что волей-неволей развивали свои мыслительные способности, не подвергаясь глупым городским соблазнам.

Миссис Дин рассмеялась:

– Да, я почитаю себя женщиной разумной и сдержанной, но вовсе не потому, что всю жизнь прожила на этих холмах, любуясь на одни и те же лица и сталкиваясь с одними и теми же поступками. Просто меня смолоду держали в строгости, а от строгости и пошла мудрость. Кроме того, я много читала, гораздо больше, чем вы могли бы подумать, мистер Локвуд. В библиотеке этого дома не осталось книг, куда бы я не заглянула, и – самое главное – откуда бы я чего-нибудь не вынесла, кроме, конечно, книг на греческом и латыни, да еще на французском. Но я даже эти языки могу отличить друг от друга – а от дочери бедняка трудно ожидать большего. Ну да ладно, мистер Локвуд, если вы хотите, чтобы я и дальше рассказывала, как деревенские кумушки, со всеми подробностями, то лучше мне продолжить. Вместо того, чтобы пропустить три года, я расскажу вам о том, что случилось с нами следующим летом – летом 1778 года, то есть почти двадцать три года назад.

Глава 8

Утром прекрасного июньского дня родился первый малыш, которого я выпестовала, и последний в старинном роду Эрншо. Мы убирали сено на дальнем поле, когда девчонка, которая обычно приносила нам завтрак, прибежала на час раньше. Она неслась через луг и по дороге, выкликая мое имя.

– Какой чудный карапуз! – выпалила она. – Самый красивый младенец на свете! Но доктор считает, что хозяйке не оправиться, ведь у нее много месяцев была чахотка. Я сама слышала, как он сказал мистеру Хиндли: «Теперь, когда ее ничего здесь не держит, она не доживет до зимы». Тебе господин велел тотчас идти домой, ведь это ты будешь его нянчить, Нелли. Будешь давать ему сладкое молоко, заботиться о нем день и ночь. Хотела бы я быть на твоем месте: младенчик-то будет целиком на твоем попечении, когда хозяйки не станет.

– Ей и вправду так плохо? – спросила я, отставляя в сторону грабли и завязывая под подбородком ленты чепца.

– Сдается мне, она не жилица. Но держится бодро, – отвечала девочка, – ее послушать, так она надеется увидеть, как сынок ее будет расти и взрослеть. Она вне себя от счастья, ведь малыш – прямо картинка! На ее месте я бы точно не умерла: я бы от одного только его вида выздоровела, назло Кеннету. А на доктора у меня, честно скажу, зла не хватает! Тетушка Арчер принесла нашего ангелочка хозяину в залу, и у того прямо лицо засияло, а старый доктор как каркнет: «Эрншо, благодарите Бога, что ваша жена оставляет вам такого чудесного сына. Я ее как увидел, сразу понял, что долго она у нас не протянет. Готовьтесь, что зима ее доконает. Но вы особо не убивайтесь – этому горю помочь нельзя. Надо было думать, когда выбирали в жены такую тростиночку!»

– А что ответил хозяин? – спросила я.

– Да выругался, должно быть. Не знаю, я на него внимания не обращала. Только и смотрела на ребеночка! – Она опять начала восторженно описывать младенца, да так, что мне и самой уже не терпелось его увидеть. Я изо всех сил торопилась домой, чтобы принять на себя заботы о новорожденном, но в душе очень сочувствовала мистеру Хиндли. Его сердце могло вместить в себя только двух кумиров – его жену и его самого. Он обожал обоих и боготворил одного, посему я даже представить себе не могла, как он переживет потерю.

Хиндли собственной персоной стоял в дверях Грозового Перевала, когда мы пришли, и я тут же спросила:

– Как ребенок?

– Еще немного – и побежит, Нелл! – отвечал он, пряча свое смятение под улыбкой.

– А госпожа? – отважилась я задать следующий вопрос. – Доктор говорит, она…

– К черту доктора! – прервал он меня, краснея от ярости. – Фрэнсис прекрасно себя чувствует. Она будет совсем здорова уже на следующей неделе. Ты идешь наверх? Так скажи ей, что я сейчас же к ней приду, если она пообещает не разговаривать. Я ушел потому, что она болтала без умолку, а она должна… скажи ей, мистер Кеннет не велел ей напрягаться.

Я передала послание миссис Эрншо. Она была неестественно возбуждена и с какой-то лихорадочной веселостью отвечала: «Ах, Эллен, да я и двух слов не сказала, а он дважды выбегал из моей спальни в слезах. Ладно, передай, что я обещаю не разговаривать, но удержаться от смеха я точно не смогу, если он будет себя так глупо вести!»

Бедняжка! Даже в последнюю неделю ее земной жизни ей не изменил ее веселый нрав, а ее муж упорно, – нет, яростно – утверждал, что ее здоровье крепнет с каждым днем. Когда Кеннет прямо сказал ему, что медицина тут бессильна и он отказывается вводить Хиндли в дополнительные расходы своим присутствием, тот отвечал: «Я знаю, что вам нет нужды к нам больше приходить. Она здорова, вашего присутствия тут не требуется. У нее и чахотки-то никогда не было – просто небольшая лихорадка, от которой она излечилась. Ее пульс теперь такой же спокойный, как и мой, а щеки так же прохладны».

То же Эрншо повторил и своей жене, а она ему вроде бы поверила. Но однажды ночью, когда она склонилась к нему на плечо и начала говорить о том, что завтра сможет подняться с постели, на нее напал приступ кашля – но не очень сильного – муж подхватил ее, а она обвила его шею руками, по лицу ее пробежала судорога и она скончалась.

Как и предсказывала девочка-служанка, младенец Гэртон оказался полностью на моем попечении. Пока мистер Эрншо видел, что малыш здоров и не плачет, он был вполне удовлетворен. Но сам он пребывал в отчаянии. Горе его было из тех, что не находит выхода в стенаниях и жалобах. Он не плакал и не молился, наоборот – он проклинал и кощунствовал. Он клял Господа и людей и с горя пустился в пьяный разгул. Слуги не смогли долго выдерживать его самодурства и бесчинств. Вскоре в доме остались только я и Джозеф. Я не могла бросить вверенного моему попечению малыша. Кроме того, я ведь была хозяину, знаете ли, молочной сестрой[16], и мне было проще, чем чужому человеку, находить извинения его поведению. Джозеф остался, потому что держал в кулаке арендаторов и работников. Там, где вокруг творилось зло, он чувствовал себя как рыба в воде со своими вечными попреками и призывами к добродетели.

Порочный образ жизни и круг общения хозяина являли не лучший пример для Кэтрин и Хитклифа. То, как Хиндли обращался с парнем, и святого превратило бы в черта, но, нужно сказать, что в Хитклифа в это время словно и вправду вселились какие-то злые силы. Он с наслаждением наблюдал за полным падением Хиндли, который с каждым днем только подкреплял репутацию человека дикого и необузданного. Даже не могу вам описать, что у нас каждый день творилось в доме. В конце концов даже священник прекратил нас навещать, и никто из приличных людей к дому даже на пушечный выстрел не приближался. Единственным исключением стали визиты Эдгара Линтона к мисс Кэти. Ей в ту пору исполнилось пятнадцать лет, и не было красивей ее девушки в округе. Никто не мог с ней равняться. Но до чего же упрямой и заносчивой она выросла! Признаюсь, я больше не испытывала к ней той привязанности, которую чувствовала раньше, и часто Кэтрин на меня сердилась, когда я пыталась поумерить ее спесь. Но никогда она меня не оттолкнула, не отвергла. В ней жила удивительная верность тем, кого она любила в детстве, и даже Хитклиф не утратил своей власти над ее чувствами. Молодой Линтон, при всех своих достоинствах, не мог произвести на нее столь же глубокое впечатление. Он и был моим покойным хозяином. Вот здесь, над камином, висит его портрет. Раньше этот портрет висел с одной стороны, а портрет его жены – с другой, но ее портрет убрали, а то бы вы могли посмотреть, какой она была. Вот, взгляните!

Миссис Дин подняла свечу, и я различил те мягкие черты, слепок с которых я увидел в лице девушки на Грозовом Перевале. Однако человек на портрете выглядел гораздо более чувствительным и милым. От него так и веяло обаянием. Длинные светлые волосы кудрявились на висках, взгляд огромных глаз был серьезен, а стан даже слишком гибок. Не удивительно, что Кэтрин Эрншо забыла своего первого друга ради такого кавалера. Меня поразило другое: как мог такой человек, как Эдгар, если ум его соответствовал внешности, увлечься той Кэтрин Эрншо, которую я себе представлял.

– Хороший портрет, – сказал я своей домоправительнице. – А он передает сходство?

– Да, – отвечала она, – но хозяин выглядел лучше, когда оживлялся. Обычное выражение сдержанности, как здесь, его не красило. Понимаете, ему не хватало характера, силы духа.

Кэтрин поддерживала свое знакомство с Линтонами с того самого дня, когда она пять недель оставалась под их кровом. Она легко обуздывала свой норов в их обществе, потому что стыдно грубить в ответ на неизменную учтивость. Сама того не осознавая, она произвела благоприятное впечатление на старших Линтонов своей искренней сердечностью, завоевала восхищение Изабеллы, а также получила сердце и душу ее брата в придачу. Сначала ее самолюбию льстила их привязанность, а потом она научилась, не желая никого обманывать, как будто бы раздваиваться. Там, где Хитклифа называли не иначе, как «отпетым молодчиком» и «гнусным животным», она старалась не вести себя так, как он, но дома ей незачем было быть вежливой, ведь над ней бы только посмеялись. И она не сдерживала свой необузданный характер, коль скоро хорошее поведение не ценилось на Грозовом Перевале.

Мистер Эдгар редко набирался храбрости, чтобы открыто приезжать к нам. Его отпугивала дурная репутация Эрншо, и он не хотел лишний раз встречаться с ним. Тем не менее здесь его всегда принимали со всем почетом, на который мы только были способны. Даже хозяин не допытывался в своей всегдашней оскорбительной манере, зачем юноша приезжает, а если чувствовал, что не может быть достаточно учтивым, просто уходил. Мне кажется, визиты молодого Линтона не доставляли Кэтрин удовольствия: она не умела занять гостя, не проявляла кокетства и явно противилась тому, чтобы два ее друга встречались. Если Линтон выказывал презрение и неприязнь к Хитклифу, она не могла оставить его чувства без внимания, словно такое отвращение к товарищу ее детских игр распространялось и на нее. Я не раз посмеивалась над ее невысказанными бедами и затруднениями, которые она в тщеславии своем пыталась скрыть от моих насмешек. Звучит не очень по-доброму, но Кэти была просто нестерпимо горда, настолько, что невозможно было и представить. Я ждала, когда она хоть в чем-то пойдет на попятный, и наконец она вынуждена была открыться мне, потому что в целом свете не было другой души, с которой она могла бы посоветоваться.

Однажды мистер Хиндли уехал днем, и Хитклиф решил по этому случаю дать себе немного отдыха. Ему тогда, наверное, уже исполнилось шестнадцать, и, не будучи ни уродом, ни дураком, он умудрялся производить впечатление существа, отталкивающего внешне и внутренне (от чего, кстати, потом полностью избавился). К этому времени он утратил все преимущества, которые давало ему полученное в раннем детстве образование. Тяжелая работа от рассвета и до заката убила в нем любопытство и тягу к знаниям, задавила любовь к книгам и стремление учиться. Сознание собственного превосходства, которое ему в детстве внушало благоволение покойного мистера Эрншо, сошло на нет. Он долго пытался не отстать от Кэтрин в ее занятиях, но потом сдался с острым, но безмолвным сожалением, и никогда уже не стремился наверстать упущенное. Когда он понял, что бесповоротно должен остаться ступенью ниже, он даже не сделал попытки подняться. Внешность его теперь отражала упадок внутренний: у него появилась шаркающая походка, он начал сутулиться и смотреть волком. Раньше он был просто замкнут и сдержан, а теперь стал подчеркнуто, до глупости нелюдим. Похоже, он получал какое-то нездоровое удовольствие, когда вызывал у немногих своих знакомых неприязнь и даже не пытался снискать уважение.

Хитклиф по-прежнему старался как можно больше времени проводить с Кэтрин в краткие минуты своего отдыха, но более не выражал свою привязанность словесно. Дошло до того, что он стал яростно отвергать ее ребяческие порывы, как будто подозревая, что недостоин таких знаков внимания. В тот день, о котором я рассказываю, он вошел в залу и заявил о своем намерении побыть в праздности как раз тогда, когда я помогала мисс Кэти с ее туалетом. Такое решение Хитклифа застало Кэти врасплох. Она считала, что в отсутствии брата дом будет в ее полном распоряжении и каким-то образом умудрилась сообщить об этом мистеру Эдгару. Теперь же она готовилась принять своего гостя.

– Кэти, ты нынче занята? – спросил Хитклиф. – Собираешься куда-то?

– Нет, на дворе дождь, – отвечала она.

– Тогда почему на тебе шелковое платье? У тебя будут гости?

– Никого я не жду, – промямлила Кэти, – но тебе пора в поле, Хитклиф. Уже целый час после обеда прошел. Я думала, ты уже ушел.

– Хиндли не часто избавляет нас от своего мерзкого присутствия. Сегодня я больше работать не буду, – заявил Хитклиф. – Я посижу с тобой.

– Джозеф тебя выдаст, – заметила она. – Лучше бы ты в поле пошел.

– Джозеф грузит известь за Пеннистонскими утесами. Он до темноты не вернется и ничего не узнает.

С этими словами он ленивой походкой подошел к камину и упал в кресло. Кэтрин на мгновение напряженно задумалась, сведя брови в нитку. Ей надо было как-то намекнуть Хитклифу, что ожидаются визитеры.

– Изабелла и Эдгар Линтоны говорили, что заглянут сегодня, – заговорила она после минутного молчания. – Идет дождь, вряд ли они доберутся до нас, но если все-таки это случится, тебе может не поздоровиться. Зачем тебе неприятности?

– Прикажи Эллен сказать, что ты занята, – настаивал Хитклиф. – Не гони меня, Кэти, из-за этих твоих жалких, напыщенных дружков! Иногда меня так подмывает сказать всю правду… Нет, я не должен этого говорить…

– Чего ты не должен говорить? – воскликнула Кэти, глядя на него с тревогой. – Ах, Нелли, – добавила она в раздражении, – довольно мне волосы расчесывать! Мои локоны совсем разовьются. Хватит, оставь меня! Так какую правду ты хотел мне сказать, Хитклиф?

– Никакую. Просто взгляни на этот календарь на стене, – он указал на лист в рамке, висевший у окна, – Крестиками отмечены вечера, которые ты проводила с Линтонами, а точками – те, что ты провела со мной. Видишь? Я каждый день отметил.

– Да, вижу… Ну и очень глупо… Я и не заметила! – отвечала Кэтрин обиженным тоном. – И какой в этом смысл?

– Смысл в том, что я это замечаю, – возразил Хитклиф.

– И что, мне теперь все время сидеть только с тобой? – с растущим раздражением заговорила Кэтрин. – Какая мне от этого радость? Да ты даже не можешь поговорить со мной толком! Ведешь себя как ребенок малый или как дурачок, честное слово, и ничем развлечь меня не можешь!

– Ты раньше никогда не жаловалась, что я мало с тобой разговариваю или что тебе не нравится мое общество! – воскликнул Хитклиф в сильном волнении.

– Да какое это общество, когда человек ничего не говорит и ничего не знает, – пробормотала Кэтрин.

Хитклиф вскочил, но не успел выразить обуревавших его чувств, потому что на мощеной дорожке послышался цокот копыт, раздался тихий стук в дверь, и сразу же после этого в залу вошел молодой Линтон. Лицо его сияло, так счастлив он был неожиданным приглашением Кэтрин. Хитклиф тут же пошел к двери. Без сомнения, от девушки не укрылась разница между двумя ее друзьями – тем, кто вошел, и тем, кто вышел, как будто бы из холодной и негостеприимной горной местности, изуродованной угольными копями, она перебралась в прекрасную плодородную долину. Трудно было представить себе более несхожих молодых людей не только внешне, но и по манере говорить, чем Хитклиф и Эдгар. Голос последнего был нежен и тих, а слова он произносил ну в точности как вы: без здешней резкости и отрывистости.

– Надеюсь, я приехал не слишком рано? – спросил он, покосившись на меня. Я принялась протирать утварь и убирать в ящиках дальнего буфета.

– Нет, – ответила Кэтрин. – А ты что тут делаешь, Нелли?

– Свою работу, мисс, – твердо сказала я, ведь мистер Хиндли строго-настрого приказал мне не оставлять их одних, если молодой Линтон прибудет с визитом.

Она подошла ко мне сзади и яростно прошептала: «Убирайся отсюда со своими пыльными тряпками. Когда в приличный дом приезжают гости, слугам нечего скрести и убирать в тех комнатах, где их принимают!»

– Нельзя упускать возможность, мисс, спокойно прибраться, когда хозяин в отлучке, – громко ответила я. – Он не любит, когда я этим занимаюсь в его присутствии. Уверена, мистер Эдгар меня извинит.

– А я не люблю, когда ты прибираешься в моем присутствии! – высокомерно бросила Кэтрин, не дав возможности гостю заговорить. Она явно еще не отошла после ссоры с Хитклифом.

– Прошу меня извинить, мисс Кэти, – был мой ответ, и я продолжила усердно свою работу.

Кэтрин, думая, что Эдгар ее не видит, вырвала тряпку у меня из рук и пребольно, «с вывертом», ущипнула меня за руку. Я уже говорила вам, сэр, что любовь моя к мисс Кэти к этому времени ушла, и я, каюсь, иногда не могла отказать себе в удовольствии уязвить ее тщеславие. К тому же она очень сильно меня ущипнула, потому я вскочила с колен и закричала: «Ну, мисс, это уже слишком! Вы не вправе так щипать меня, и я этого не потерплю!»

– Да я тебя пальцем не тронула, подлая лгунья! – в свою очередь закричала Кэтрин. Уши у нее покраснели от гнева, а пальцы опять тянулись ко мне, чтобы сделать свое злое дело. Она никогда не умела скрывать свои чувства, и теперь лицо ее пылало.

– Тогда что это? – спросила я, показывая пунцовый след пальцев, который явно свидетельствовал не в пользу Кэтрин.

Она топнула ногой и, поколебавшись одно мгновение, отдалась во власть обуревавших ее чувств и залепила мне такую пощечину, что глаза у меня тут же наполнились слезами.

– Кэтрин, дорогая! Кэтрин! – попытался вмешаться Линтон, потрясенный одновременно лживостью и злонравием своего предмета обожания.

– Убирайся отсюда, Нелли! – повторила Кэтрин, дрожа от ярости с ног до головы.

Маленький Гэртон, который в те дни ходил за мной как пришитый и теперь сидел подле меня на полу, увидел мои слезы и заревел сам, жалуясь на «злую тетю Кэти». Этим он навлек ее гнев на свою ни в чем не повинную голову: мисс Кэти схватила малыша за плечи и принялась трясти его так, что у него лицо посинело. В этот момент Эдгар, на свою беду, схватил ее за руки, чтобы освободить ребенка. В долю секунды Кэтрин вырвала одну руку, и ошеломленный юноша получил такой удар в ухо, который никак нельзя было объяснить шутливой потасовкой между друзьями. Молодой Эрншо буквально замер. Я подхватила Гэртона на руки и вышла на кухню, но дверь за собой не закрыла, так как хотела узнать, что будет дальше. Оскорбленный гость направился за своей шляпой – он был бледен, и губы его дрожали.

«То-то же! – сказала я про себя. – Надобно вам, молодой человек, внять предупреждению и больше сюда не ездить. Благодарите Бога, что она хоть чуть-чуть приоткрыла вам свою истинную натуру».

– Куда вы? – вскричала Кэтрин, застывая в дверях.

Эдгар попробовал обойти ее, но не тут-то было.

– Вы не должны уходить! – заявила она.

– Должен и уйду! – раздался его приглушенный голос.

– Нет! – настаивала на своем Кэтрин, вцепившись в дверную ручку. – Не сейчас, Эдгар Линтон. Сядьте! Не смейте оставлять меня в таком состоянии: я теперь всю ночь глаз не сомкну, настолько я несчастна, так не делайте меня несчастной вдвойне.

– Как же я могу остаться, если вы меня ударили? – отвечал Линтон.

Кэтрин безмолвствовала.

– Вы меня напугали. Мне стыдно за вас, – продолжал он, – и я сюда больше не приду.

Ее глаза засверкали, а веки затрепетали.

– И вы нарочно солгали! – сказал он.

– Неправда! – воскликнула Кэтрин, вновь обретая дар речи. – Ничего я нарочно не делала! Хотите уйти – уходите! А я буду плакать, заболею и умру.

Она упала на колени возле стула и непритворно зарыдала. Решимости Эдгара уйти хватило только на то, чтобы выйти во двор, но там он замешкался. Я решила помочь ему сделать правильный выбор:

– Наша мисс – девушка своенравная, сэр! – быстро сказала я ему. – Она – настоящий испорченный ребенок. Скачите скорей домой, а то она и вправду заболеет, чтобы нам досадить.

Молодой человек как зачарованный смотрел в окно. Он не мог уйти, как кошка не может оставить полумертвую мышь или наполовину съеденную птичку. «Что ж, видно так тому и быть! – подумала я. – Он обречен и идет навстречу своей судьбе». Так и случилось: Эдгар Линтон резко повернул, поспешил в дом и захлопнул за собой дверь. Когда позже я вошла в залу, чтобы предупредить о том, что Эрншо вернулся мертвецки пьяным и грозится, по своему обыкновению, показать нам всем небо с овчинку, то увидела, что после ссоры они не просто помирились, а стали как будто еще ближе, – та буря страстей, которую они пережили, помогла им избавиться от юношеской застенчивости и, отбросив маску дружбы, признаться друг другу в любви.

Новость о возвращении мистера Хиндли тут же заставила молодого Эрншо вскочить на коня, а Кэтрин – искать уединения в своей комнате. Я же поспешила спрятать маленького Гэртона и вынуть патроны из охотничьего ружья хозяина, с которым тот любил позабавиться в пьяном угаре, наставляя его на каждого, кто имел несчастье ему противоречить или просто привлечь его внимание. Мне приходилось тайком вынимать заряд, чтобы не допустить большой беды, вздумайся ему в помрачении разума действительно выстрелить.

Глава 9

Хиндли Эрншо вошел в дом, изрыгая дикую брань. Он застал меня в тот момент, когда я прятала его сына в недра кухонного буфета. Гэртон, к счастью для себя, испытывал одинаковый страх как перед несдержанными проявлениями отцовской любви, так и перед безумными взрывами бешенства своего непутевого родителя. В первом случае мальчика могли бы зацеловать и затискать до смерти, а во втором – швырнуть в огонь или размозжить о стену. Бедный малыш научился сидеть тихо как мышка, куда бы я его ни прятала.

– Ну, вот вы и попались! – дико заорал Хиндли, хватая меня сзади за шиворот и оттаскивая, как собаку. – Разрази меня гром, если вы все не сговорились извести моего малютку! Недаром вы его от меня постоянно прячете. Тебя, Нелли, я заставлю проглотить разделочный нож, и пусть сам дьявол поможет мне в этом! Зря ты смеешься: я только что засунул доктора Кеннета головой вниз в Болото Черного Коня, а где один, там и двое! У меня просто руки чешутся прикончить кого-нибудь из вас, и в этот раз я не отступлюсь!

– Не буду я есть разделочный нож, мистер Хиндли, – ответила я. – Он на вкус гадкий, я им копченую селедку резала. С вашего позволения, я бы предпочла, чтобы вы меня застрелили.

– Будь ты проклята с моего позволения! – заявил Хиндли. – Нет такого закона в Англии, чтобы человек не имел права навести в своем доме порядок, а мой дом похож на сточную канаву. Давай-ка, разевай рот!

Он держал в руке нож и пытался просунуть его кончик между моими отчаянно стиснутыми зубами. Но не на ту напал – меня его выходки особо не пугали. Я сплюнула и принялась уверять его, что нож очень невкусный, и я его ни за что не буду есть.

– Ладно, – сказал он, вдруг ослабив свою хватку и отпуская меня. – Но знаешь, Нелл, этот маленький негодник не может быть Гэртоном. А если он все же мой сын, то с него шкуру надобно спустить за то, что он не выбежал меня поприветствовать, а вместо этого орет, точно увидел призрак. Ко мне, пащенок! Я тебя научу, как обманывать доброго папочку! Глянь-ка, Нелл, а не подровнять ли мальцу уши аккуратненько, как щенку? Собаки – те от этого только злее становятся, а я люблю злобных и аккуратных… Давай ножницы, Нелл! Мы, люди, слишком уж носимся с нашими ушами, тешим дьявола и свое самомнение, а сами – ослы ослами и без них. Тише, тише, малыш! Ну вот, теперь молодцом, глаза-то утри – умница! А теперь поцелуй меня. Что такое, не хочешь целовать? А ну-ка сейчас же поцелуй меня, Гэртон! Целуй же, черт бы тебя побрал! Господи, да неужели я вскормил это чудовище? Да я тебе, ублюдок, сейчас шею сверну!

Бедный Гэртон визжал и бился изо всех сил в отцовских руках. Крики его только усилились, когда Эрншо поднялся с ним вверх по лестнице и поднял над перилами. Я закричала хозяину, что он так ребенка до смерти напугает, и бросилась на помощь. Когда я была уже рядом, Хиндли услышал внизу шум и перегнулся через перила, прислушиваясь и почти забыв о своей ноше. «Кто там?» – вопросил он, услышав чьи-то шаги, приближающиеся к подножью лестницы. Я тоже нагнулась, чтобы подать знак Хитклифу, чью походку я узнала, не приближаться. И в то же мгновение, когда я отвела взгляд от Гэртона, малыш извернулся, высвободился из державших его неласковых рук и полетел вниз.

Мы даже не успели ужаснуться, как увидели, что ребенок спасен. Хитклиф оказался внизу как раз вовремя. Повинуясь естественному порыву, он поймал летящего Гэртона, поставил его на ноги и поднял голову, чтобы увидеть виновника происшествия. Скупец, продавший лотерейный билет за пять шиллингов и обнаруживший на следующий день, что он лишился выигрыша в пять тысяч фунтов, не выказал бы больше досады, чем Хитклиф, когда увидел наверху мистера Эрншо. Лицо его лучше, чем любые слова, показало, как ему обидно за то, что он, сам того не подозревая, не смог стать орудием изощренной мести. Будь уже темно, он, клянусь жизнью, вполне был способен попытаться исправить ошибку и размозжить голову Гэртона о ступеньки, но свидетелей чудесного спасения было слишком много. Я тут же бросилась к моему маленькому сокровищу и уже через мгновение крепко прижимала своего питомца к груди. Хиндли медленно спустился вниз, протрезвевший и притихший.

– Это ты во всем виновата, Нелли, – пробормотал он. – Ты должна была так спрятать мальца, чтобы я его вообще не видел. Он не пострадал?

– Еще как пострадал! – сердито воскликнула я, – Может, вы его и не убили, но дурачком точно сделали! Не удивлюсь, если его бедная мать восстанет из гроба, чтобы пресечь ваши глумления над ним. Вы хуже варвара, коль скоро так дурно обращаетесь со своей плотью и кровью!

Эрншо попытался погладить ребенка, который, оказавшись у меня на руках, мгновенно успокоился и перестал плакать. Но стоило отцу дотронуться до него, как малыш разразился еще более отчаянными криками и забился так, как будто бы у него начались судороги.

– Оставьте ребенка в покое! – продолжала я. – Он вас ненавидит. Все они вас ненавидит, и это – чистая правда! Нечего сказать, счастливая у вас семейка! И вы сами дошли до жизни такой!

– И дойду еще дальше! – с нехорошим смехом отвечал этот падший человек, вновь ожесточаясь сердцем. – Убирайся подальше, Нелл, и его забирай с собой. А ты, Хитклиф, внемли и трепещи! Сегодня я тебя не убью – так и быть, если тотчас скроешься с глаз моих, а вот дом поджечь могу, если будет на то охота!

С этими словами он взял из буфета пинту бренди и налил себе рюмку.

– Ну уж нет, хватит вам пить! – вознегодовала я. – Мистер Хиндли, не гневите Бога, вам сегодня уже было предупреждение. Пощадите хоть несчастного мальчика, если себя не жалеете.

– Ему с кем угодно будет лучше, чем со мной, – отвечал он.

– Душу вашу пощадите! – строго сказала я, пытаясь отнять у него рюмку.

– Какое вам всем дело до моей души? Может, я хочу послать ее на погибель, чтобы наказать Создателя! – вскричал богохульник. – Пью за ее вечные муки!

Он выпил и нетерпеливо приказал нам убираться прочь, снабдив свой приказ такой мерзкой бранью, которую стыдно было не то что повторить, но даже запомнить.

– Жаль, что он никак не упьется до смерти, – хладнокровно заметил Хитклиф после того, как разразился не менее грязными ругательствами за закрывшейся за нами дверью. – Он делает для этого все, что может, но ему мешает его железное здоровье. Мистер Кеннет готов поставить свою кобылу на то, что Хиндли переживет любого ровесника в здешних местах и сойдет в могилу седовласым грешником, если, конечно, не случится с ним несчастья.

Я пошла на кухню и принялась баюкать моего ягненочка. Хитклиф, как мне думалось, отправился в амбар. Как потом оказалось, он никуда не уходил, а только обогнул скамью с высокой спинкой у очага и тихо улегся с другой ее стороны у самой стены.

Я качала Гэртона на коленке и напевала ему песенку, которая начиналась, как сейчас помню, такими словами:

Плачут детишки ночью глухою,

Слышит их мать под могильной землею…

В этот момент Кэтрин, которая слышала наши крики из своей комнаты, заглянула в кухню и прошептала:

– Нелли, ты одна?

– Да, мисс, – ответила я.

Она вошла и приблизилась к очагу. Я посмотрела на нее, и меня поразило выражение тревоги и беспокойства на ее лице. Ее губы открылись, и она уже набрала воздуха, чтобы заговорить, но из груди ее вырвался только вздох. Я вновь запела, как будто ее и не было рядом, потому что не забыла, как она со мной совсем недавно обошлась.

– Где Хитклиф? – спросила она, прерывая меня.

– За работой на конюшне, – был мой ответ.

Хитклиф не подал голоса, чтобы поправить меня. Может быть, он задремал. Последовала еще одна долгая пауза, во время которой я увидела, как со щек Кэтрин прямо на пол упало несколько слезинок. «Неужели она жалеет о своем поведении? – подумала я. – Это что-то новое! Однако же, пусть она сама перейдет к делу, не буду ей помогать». Я ошиблась – ничто не волновало ее, кроме ее собственных переживаний.

– Боже мой, – воскликнула она. – Я так несчастна!

– Жаль, – заметила я. – Вам не угодишь: так много друзей, так мало обязанностей, а вы все-таки недовольны.

– Нелли, сможешь сохранить мой секрет? Не выдашь его? – настойчиво повторила она, опустившись рядом со мной на колени и пуская в ход все свое обаяние так ловко, что я, имевшая все основания сердиться, уже была готова ее простить.

– А он того стоит? – спросила я уже не так сердито.

– Еще бы, и мне просто необходимо с кем-то им поделиться! Я не знаю, как мне быть. Сегодня Эдгар Линтон сделал мне предложение, и я ему ответила. И перед тем, как я скажу, приняла ли я это предложение или отвергла, мне нужно услышать от тебя, каков должен был быть мой ответ…

– Право же, мисс Кэтрин, откуда мне знать? – ответила я. – Конечно, с учетом того скандала, который вы устроили ему сегодня, было бы разумней ответить отказом. Если он сделал вам предложение после такой бурной сцены, то он или безнадежный глупец, или дерзкий безумец.

– Если ты будешь так со мной разговаривать, то я тебе больше ничего не скажу, – с досадой бросила Кэтрин, вскакивая на ноги. – Так вот, я сказала «да». А теперь говори сейчас же, правильно ли я поступила?

– Значит, вы приняли его предложение? Тогда что толку обсуждать это. Вы дали слово и не можете нарушить его!

– Но скажи мне, скажи, я права? – воскликнула она в волнении, ломая руки.

– На этот вопрос так сразу не ответишь, тут многое надобно учесть… – наставительно начала я, – и, в первую очередь, любите ли вы мистера Эдгара?

– Как его можно не любить? Конечно, люблю, – с готовностью отозвалась она.

Тут я приступила к ней с более серьезными вопросами, и, хотя мне в ту пору было только двадцать два, они, смею вас заверить, звучали вполне разумно:

– Почему вы любите его, мисс Кэти?

– Ах, какую ерунду ты спрашиваешь! Люблю – и все.

– Этого недостаточно. Вы должны сказать – почему?

– Ну, потому что он красив и с ним приятно проводить время.

– Не годится! – сказала я.

– И еще потому, что он молод и обаятелен.

– Опять не то!

– Потому что он любит меня.

– Сейчас это не важно. Не увиливайте!

– И еще он будет богат, а я стану первой леди в округе и буду гордиться таким мужем.

– Совсем скверно! А теперь скажите, как именно вы его любите?

– Как все любят… Глупая ты, Нелли!

– Вовсе нет… Отвечайте!

– Я люблю землю, по которой он ходит, и воздух, которым он дышит, и все, к чему он прикасается, и любое его слово. Я люблю каждый его жест и каждый взгляд, и всего его без остатка. Довольна?

– А почему?

– Да ты смеешься надо мной! Как гадко с твоей стороны! Для меня это не шутки… – Кэтрин нахмурилась и в досаде отвернулась к огню.

– И в мыслях не было у меня шутить, мисс Кэти, – серьезно ответила я. – Вы любите мистера Эдгара, потому что он красив, молод, приятен, богат и любит вас. Последнее – не в счет, вы бы и без этого, скорее всего, его полюбили. А вот если бы у него не было первых четырех достоинств, ваше сердце осталось бы свободным.

– Ну да, конечно. Может быть, я бы его только пожалела, а может, и возненавидела бы, будь он безобразен и груб.

– Но на свете есть и другие красивые и богатые молодые люди, может быть, даже богаче и красивее мистера Эдгара. Почему бы вам не выйти за кого-нибудь из них?

– Может, и есть, только мне они не встречались, – такие, как Эдгар.

– Возможно, со временем встретите. А мистер Линтон не всегда будет молод и хорош собой, и еще он может, не дай Бог, конечно, обеднеть.

– Но сегодня у него все это есть, а я живу настоящим. Нечего вести бессмысленные разговоры!

– Ну, коли так, так выходите за мистера Линтона, не раздумывая.

– А мне твоего разрешения и не требуется. Я выйду за него замуж – и точка! Но ты так и не сказала, правильно ли я поступаю?

– Правильно, если бы все люди выходили замуж и женились только на один день. А теперь скажите, что вас беспокоит? Брат ваш будет доволен, родители мистера Эдгара тоже, я думаю, возражать не будут, вы уйдете из дома, где нет ни порядка, ни уюта, в богатую и уважаемую семью, вы любите Эдгара, а Эдгар любит вас. Все вроде бы легко и просто – где же помеха?

– Здесь и здесь! – вскричала Кэтрин, одной рукой с силой ударяя себя по лбу, а другой в грудь. – Или где еще там живет душа… Душа и сердце твердят мне, что я не права!

– Странно! Чего-то я вас, госпожа, понять не могу…

– В этом-то и есть мой секрет. Обещай, что не будешь надо мной смеяться, и я тебе его раскрою… или попытаюсь раскрыть. Дело в том, что я и сама не до конца понимаю, в чем дело… но, так и быть, расскажу тебе о моих чувствах.

Она вновь подсела ко мне, на лицо ее упала тень печали, а стиснутые руки задрожали.

– Нелли, снятся ли тебе странные сны? – спросила она внезапно после минутного раздумья.

– Да, конечно, время от времени, – ответила я.

– Вот и мне тоже. Мне в жизни снились такие сны, которые не забывались, а оставались в памяти навечно, которые изменили весь мой склад характера. Шаг за шагом они захватили меня целиком, и как вино постепенно окрашивает воду, так и они изменили цвет моих мыслей. Один сон был такой – я тебе его сейчас расскажу, но, пожалуйста, не смейся…

– Ох, не надо бы, мисс Кэтрин! – воскликнула я. – Мне и так хватает напастей без того, чтобы слушать о призраках и видениях. Бросьте это, мисс, развеселитесь и станьте опять самой собой! Взгляните-ка на маленького Гэртона! Вот кому точно ничего худого не снится – только посмотрите, как сладко он улыбается во сне!

– Вот-вот, и только послушайте, с каким вкусом его папаша изрыгает проклятья, сидя в одиночестве! Ты наверняка помнишь, когда он был почти таким же маленьким невинным ангелочком. Но ты, Нелли, все-таки послушай мой сон – он совсем короткий. Сегодня меня уже ничто не развеселит.

– Нет-нет, не хочу его слушать… – торопливо заговорила я.

Тогда я верила в сны, да и нынче верю, а Кэтрин была мрачной как никогда, и я вдруг испугалась, что сейчас она поведает нечто, что прозвучит как предвестие грядущей беды. Кэтрин обиделась на мои слова, но продолжать не стала. Скоро она заговорила вновь с явным намерением сменить тему:

– Если я окажусь в раю, Нелли, я буду там очень несчастна.

– Это потому, что вы рая недостойны, – ответила я. – Всем грешникам в раю плохо.

– Нет, не поэтому. Однажды мне приснилось, что я туда попала.

– Говорю вам, мисс Кэтрин, не буду я слушать про ваши сны! Мне спать пора! – вновь прервала ее я.

Она рассмеялась и удержала меня в кресле, когда я привстала, чтобы уйти.

– Да не бойся, ничего страшного в моем сне не было, – воскликнула она. – Я просто хотела сказать, что в раю я чувствовала себя очень неуютно, все время плакала и просилась обратно на землю. Ангелы рассердились и сбросили меня прямо на средину вересковой пустоши на Грозовом Перевале, где я и проснулась, плача от радости. Вот тебе и весь мой секрет – не дело мне выходить за Эдгара Линтона, не след мне блаженствовать в раю, пока жив Хитклиф. Если бы этот негодяй – мой брат – не унизил Хитклифа так сильно, я бы и не думала о замужестве. Теперь же выйти за Хитклифа – значит опуститься до него, поэтому он никогда не узнает, как сильно я его люблю. И не потому, что он красивый, Нелли, а потому что он – больше я, чем я сама. Из какого материала ни были бы созданы наши души, они – одно целое. А душа Линтона так же не похожа на наши, как лунный луч не похож на разряд молнии, как лед – на пламя.

Прежде чем Кэтрин закончила свою речь, я поняла, что Хитклиф здесь. Уловив краем глаза легкое движение, я повернула голову и увидела, как он поднялся со скамьи и бесшумно исчез. Он подслушивал до тех пор, пока Кэтрин не сказала, что замужество с Хитклифом унизило бы ее, и тогда он встал и ушел, чтобы не слушать дальше. Моя собеседница не видела ни его присутствия, ни ухода, потому что сидела на полу спиной к скамье, но я вздрогнула и знаком попросила ее замолчать.

– Что случилось? – спросила она, испуганно озираясь по сторонам.

– Джозеф здесь, – ответила я, заслышав стук его тачки по дорожке и используя этот звук как предлог, – с ним и Хитклиф придет. Мне показалось, он только что маячил в дверях.

– Ну, оттуда он не мог меня услышать! – сказала она. – Дай мне Гэртона, пока будешь накрывать на стол, а когда закончишь, позови меня поужинать с вами. Я хочу обмануть свою неспокойную совесть и убедиться в том, что Хитклиф ни о чем не подозревает. Он ведь не знает, что такое влюбиться, правда, Нелли?

– А я думаю, что это он прекрасно знает не хуже вашего, – возразила я. – И если предмет его страсти – вы, то он будет самым несчастным человеком на свете! Как только вы станете миссис Линтон, он потеряет подругу детства, он потеряет любимую, он все потеряет! А вы подумали, как вы снесете разлуку с ним, каково ему будет остаться одному в целом мире? Потому что, мисс Кэтрин…

– Один в целом мире? Мы разлучимся? – воскликнула она с негодованием. – Ну-ка скажи, кто посмеет разлучить нас? Любого, кто отважится, постигнет судьба Милона[17]. Пока я жива, Эллен, я с ним не расстанусь ни за какие сокровища мира! Последний Линтон исчезнет с лица земли, прежде чем я соглашусь покинуть Хитклифа. Нет, я задумала совсем другое! Иной ценою я быть миссис Линтон не смогу и не захочу! Он останется для меня тем же, кем он был всю жизнь. Эдгар должен будет отринуть свою враждебность к Хитклифу или хотя бы терпеть его присутствие. Так и будет, когда он узнает мои истинные чувства к давнему другу. Нелли, ты считаешь меня себялюбивой и взбалмошной, но я все продумала. Ведь если бы мы с Хитклифом поженились, мы бы стали нищими! А если я выйду за Линтона, я смогу помочь Хитклифу возвыситься, вызволю его из-под власти моего брата.

– На деньги мужа, мисс Кэтрин? – спросила я. – Сомневаюсь, что он окажется таким сговорчивым, как вы рассчитываете. И хоть я и не судья вам, но из всех ваших резонов в пользу того, чтобы молодой Линтон стал вашим мужем, этот – наихудший.

– А вот тут ты ошибаешься, – тут же возразила она. – Все предшествующие – только средство удовлетворить мои собственные прихоти или желания Эдгара. А эта причина – самая веская. Я хочу сделать это ради того, в ком воплотились все мои чувства – и к Эдгару, и к себе самой. Не знаю, как объяснить, но наверняка тебе, как и любому человеку, иногда кажется, что наша сущность заключена не только внутри, но и может – или должна – быть вне нас. А иначе зачем Господу меня создавать, если душа моя живет только во мне? Самыми большими моими страданиями в жизни были страдания Хитклифа, я их все не просто наблюдала, а через себя пропустила от начала и до конца. Все мои думы – о нем, и только о нем! Если все прочее погибнет, а он останется, значит, и я буду существовать; а если все остальное останется, а он исчезнет – значит, я буду чужой в этом мире, перестану быть его частью. Моя любовь к Линтону – как листва на деревьях, наступит зима, и она опадет, а моя любовь к Хитклифу – как вечные каменные толщи, непривлекательные на вид, но несокрушимые. Представь, Нелли, я и есть Хитклиф! Он всегда в моих мыслях, он не просто отрада для моей души, он – даже не продолжение меня, он – самое мое существо! Поэтому не заикайся больше о разлуке, она невозможна, и…

Она смолкла и спрятала лицо в складках моего платья, но я с силой вырвалась. Меня вывели из терпения ее причуды и безумства!

– Единственный вывод, который можно сделать из всего того, что вы тут наговорили, мисс, – сказала я, – так это ваше полное невежество относительно обязанностей жены в браке. В противном случае – вы просто жестокое и беспринципное создание! Но больше не хочу слышать никаких ваших секретов – не могу обещать их сохранить.

– Но этот-то ты не разболтаешь? – спросила она взволнованно.

– Не могу обещать, мисс, – повторила я.

Она уже готова была настоять на своем, но приход Джозефа положил конец нашему разговору. Кэтрин пересела в уголок и принялась укачивать Гэртона, пока я готовила ужин. Когда еда была готова, мы начали препираться с Джозефом, кому нести ужин мистеру Хиндли, да так и не договорились, пока он не остыл. Тут мы решили подождать, пока хозяин сам не сообщит нам о своих желаниях, потому что боялись попадаться ему на глаза и нарушать его одиночество.

– А почему этот лодырь еще не пришел с поля? Время-то уже позднее. Где он прохлаждается? – допытывался Джозеф, озираясь по сторонам в поисках Хитклифа.

– Я его позову, – вызвалась я. – Он, верно, в амбаре.

Я отправилась на поиски, но, сколько бы я ни звала, никто не откликнулся. Вернувшись, я прошептала Кэтрин, что Хитклиф, должно быть, слышал большую часть того, что она говорила, и рассказала, как он исчез из кухни, когда она жаловалась на отношение к нему ее брата. Она вскочила в непритворном страхе, небрежно посадила Гэртона на скамью и сама бросилась на поиски своего друга. Она даже не дала себе времени подумать, почему так напугана и как ее слова могли оскорбить его. Ее не было так долго, что Джозеф предложил начинать ужин без нее. Со своей всегдашней хитростью он решил, что оба они не хотят слушать его пространную молитву перед едой, ибо «они столь преисполнены зла, что способны только на нечестивое поведение». В их честь он в тот вечер вознес особую молитву в дополнение к обычному своему благословению, которое он каждый раз бормотал не менее четверти часа, и хотел присовокупить еще одну, прежде чем сказать «аминь», если бы в этот момент на кухню не влетела его молодая хозяйка. Она приказала, чтобы он, не медля, шел на дорогу к Перевалу и, где бы Хитклиф ни скрывался, заставил его вернуться домой тот же час!

– Я хочу поговорить с ним прежде, чем пойду наверх, и не успокоюсь, пока этого не сделаю! – заявила Кэтрин. – Ворота открыты, но поблизости его нет, а я звала его во весь голос, забравшись на самый верх изгороди овечьего загона.

Сперва Джозеф не хотел идти, но Кэтрин была так взволнована и обеспокоена, что не пожелала слушать никаких возражений, поэтому Джозефу ничего не оставалось, как водрузить на голову шляпу и, бормоча под нос возражения, отбыть на поиски. Кэтрин тем временем металась по кухне, поминутно восклицая: «Господи, где же он? Куда он пропал? Что я сказала такого, Нелли? Я все забыла. Он обиделся, потому что я сегодня была не в настроении? О Боже, чем же я его оскорбила? Только бы он пришел, только бы он вернулся…»

– Сколько шуму из ничего! – воскликнула я, хотя и сама начала волноваться. – С каких пор вы стали тревожиться по таким пустякам? Не в первый раз Хитклиф бродит под луной по пустошам. Сдается мне, что он дуется на нас на всех, спрятавшись на сеновале и не подавая голос. Держу пари, что именно там он и обретается. Вот сейчас пойду и приведу его, чего бы мне это ни стоило…

Я вновь ушла на поиски, но они не увенчались успехом. Добавил нам разочарования и Джозеф, вернувшийся ни с чем.

– Парень совсем отбился от рук! – провозгласил он, входя. – Он оставил ворота нараспашку, и ваша пони, мисс Кэтрин, выбежала из конюшни, потоптала два поля кукурузы и удрала прямиком на луг! Хозяин, когда узнает, шкуру спустит с негодяя, и правильно сделает! Он – само терпение с этим никчемным и нерадивым парнем, само терпение. Но и оно когда-нибудь истощится, помяните мое слово! Всем хорошо бы зарубить себе на носу, что такого человека нельзя расстраивать!

– Ты нашел Хитклифа, осел? – перебила его Кэтрин. – Ты искал его, как я тебе приказала?

– Лучше бы я вашу лошадь поискал, – отвечал он. – Толку было бы больше. Но ночь стоит такая темная, что ни человека, ни лошадь не сыщешь: черно как в трубе! А Хитклиф – такая бестия, что на мой свист не выйдет. Вот если бы вы, мисс, покричали, может, у него слух и прорезался бы.

Вечер и вправду был очень темным, совсем не летним. В грозовых тучах мелькали зарницы, и я сказала, что лучше бы нам всем посидеть дома, а приближающийся дождь загонит парня под крышу без нашего участия. Но Кэтрин было никак не успокоить – она металась от ворот и к дверям, не зная устали, пока не замерла у стены, отгораживающей усадьбу от дороги. Она так и стояла там, не обращая внимание ни на мои уговоры, ни на набирающие силу раскаты грома, ни на первые тяжелые капли, зашлепавшие вокруг нее, и только звала, прислушивалась, звала снова, а потом зарыдала. Она всхлипывала так неудержимо, как даже Гэртон или любой другой ребенок никогда не плакали.

Около полуночи, когда мы все еще были на ногах, гроза набросилась на дом со всей силой. То ли один из яростных порывов ветра, то ли удар молнии сломал как спичку одно из деревьев за углом здания, огромный сук упал на крышу и отломал с восточной стороны кусок трубы – в камин на кухне с грохотом посыпались камни и сажа. Мы решили, что молния ударила прямо между нами, и Джозеф пал на колени, заклиная Господа нашего вспомнить патриархов Ноя и Лота[18] и, как в библейские времена, пощадить праведников и покарать нечестивцев. Мне же подумалось, что суд Божий настал для всех нас, включая мистера Эрншо, запершегося в кабинете, как Иона во чреве кита[19]. Я изо всех сил подергала ручку двери его убежища, чтобы убедиться, что хозяин еще жив. Он ответил громко такими страшными ругательствами, что Джозеф пуще прежнего взмолился о милости для святых вроде него самого и о каре для грешников вроде его господина. Но гроза отгремела за двадцать минут, не причинив нам вреда. И только Кэти промокла до нитки, потому что упрямо отказывалась укрыться от ливня и стояла без шляпы и шали под потоками воды. Вода буквально струилась с ее волос и платья, когда она вошла в залу, упала на скамью у очага, отвернулась к спинке и закрыла лицо руками.

– Ах, мисс! – воскликнула я, тронув ее за плечо. – Вы же не хотите уморить себя вконец? Знаете, который час? Уже половина первого. Ступайте же скорей в постель! Теперь бессмысленно ждать вашего сумасбродного дружка: наверняка он пошел в Гиммертон и там останется. Он, небось, думает, что мы все не будем ждать его допоздна, а только разве мистер Хиндли, и уж точно не хочет, чтобы дверь ему открыл хозяин.

– Нет ему пути в Гиммертон, и не рассчитывайте, – заявил Джозеф, – он наверняка в трясине сгинул. Эта гроза – знак Господень, и вам, мисс, следует быть начеку – может, вы следующая! Давайте же возблагодарим небо за все! Благо да пребудет с теми, кто избран и отмечен Господом и, как сказано в Писании… – Тут он пустился твердить священные тексты, не упуская ни главы, ни стиха Библии.

Я так и не уговорила упрямую девчонку встать, чтобы снять с нее мокрую одежду, и оставила ее вдвоем с Джозефом. Последний проповедовал без устали, а Кэти дрожала в ознобе. Я уложила в постель маленького Гэртона, который посапывал так сладко, как будто все вокруг него спали крепким сном, и примостилась рядом. Какое-то время еще слышался голос Джозефа, потом по лестнице прошаркали его медленные шаги, и я заснула.

На следующий день я спустилась вниз позже обычного, разбуженная лучами солнца, которые пробивались сквозь прорези ставней моей спальни. В зале я увидела мисс Кэтрин, сидящую в той же позе у камина. Дверь в залу была распахнута, свет потоком лился из незакрытых окон. Хиндли уже вышел и стоял у кухонного очага, бледный и заспанный.

– Что стряслось, Кэти? – спросил он, когда я вошла. – Ты выглядишь как мокрая и ощипанная курица! Почему ты такая бледная и несчастная, малышка?

– Я попала под дождь, – пробормотала она, – и никак не могу согреться, только и всего.

– Ох, мистер Эрншо, – воскликнула я, видя, что хозяин сравнительно трезв, – только взгляните на эту негодницу! Вчера вечером ее промочил насквозь ливень, и она так и просидела здесь всю ночь, и я не смогла ее с места сдвинуть.

– Всю ночь? – повторил мистер Эрншо, уставясь на нас в изумлении. – Ума не приложу, что ее могло подвигнуть на это! Неужели гром ее так напугал? Но гроза уже много часов как кончилась…

Никто из нас не хотел признаваться в исчезновении Хитклифа, пока этого можно было избежать. Я ответила, что не знаю, что на нее нашло, а сама Кэтрин ничего не сказала. Утренний воздух был свежим и бодрящим, и я распахнула окно – в комнату хлынули сладкие ароматы сада, но Кэтрин раздраженно крикнула: «Эллен, закрой сейчас же окно! Мне зябко!» У нее и вправду зуб на зуб не попадал, и она жалась к почти погасшим углям.

– Она больна, – сказал Хиндли, попробовав пульс на ее запястье. – Наверное, поэтому и в постель не идет. Проклятье! Надоели вы мне все с вашими болезнями! Какого черта ты болталась под дождем?

– Опять бегала за мальчишками, как и всегда, – проскрипел Джозеф, воспользовавшись нашим нерешительным молчанием, чтобы вставить злобное словцо. – На вашем месте, хозяин, я бы захлопнул перед ними двери дома – только и всего! Дня не проходит, когда вы в отлучке, чтобы сюда не пробирался молодой Линтон, а мисс Нелли – тоже хороша! Сидит на кухне у окна и караулит ваш приход. Стоит вам войти в одну дверь, а кавалер вашей сестры уже выскакивает в другую! После наша молодая госпожа забывает о своей гордости и сама бегает за другим парнем! Хорошенькое дело – гулять по полям после полуночи с мерзким и ужасным цыганским отродьем. Мисс Кэти и Хитклиф, верно, думают, что я слепой, но не тут-то было! Я полюбовался на приход и уход молодого Линтона, и я видел, как ты, – тут он направил свой обличительный перст на меня – презренная, нечестивая душа, шмыгнула в дом, едва заслышав стук копыт хозяйского коня по дороге.

– Замолчи, гнусный, подлый любитель наушничать! – закричала Кэтрин. – Хватит дерзить мне! Эдгар Линтон вчера оказался здесь случайно, Хиндли, и я велела ему уйти, потому что знаю, что тебе совсем не захочется встречаться с ним в том виде, в котором ты был вчера.

– Ты лжешь, Кэтрин, – отвечал ее брат, – и в этом нет никаких сомнений. Не думай, что я тебя не раскусил! Но оставим Линтона на время… А теперь отвечай – ты прошлую ночь провела с Хитклифом? Говори правду! Не бойся ему навредить – хоть я и ненавижу его всей душой, но недавно он отплатил мне добром, так что совесть не позволит мне сломать ему шею, хоть у меня и руки чешутся. Я просто ушлю его куда подальше с глаз моих, а когда его тут не будет, советую тебе вести себя тише воды и ниже травы, потому что настанет пора взяться за тебя как следует.

– Клянусь тебе, я ночью Хитклифа в глаза не видела, – сказала Кэтрин, сквозь слезы, – а если ты его выгонишь, то и я уйду вместе с ним. Но, думается, ты не сможешь этого сделать, он исчез… – И тут она зарыдала так сильно, что оставшихся ее слов было уже не разобрать.

Хиндли обрушил на нее поток оскорблений и брани, а потом велел тотчас уйти к себе и не плакать попусту. Я заставила ее подчиниться, и никогда не забуду той сцены, которую она устроила мне в спальне. Кэтрин меня страшно напугала: я подумала, что она сходит с ума, и упросила Джозефа сбегать за врачом. У нее явно начинался бред. Мистер Кеннет после осмотра тут же объявил, что мисс Кэтрин опасно больна. Она вся горела в лихорадке. Доктор сделал ей кровопускание, велел мне кормить ее пахтой и кашей на воде и следить, чтобы она не выбросилась в пролет лестницы или из окна. С этим он ушел, потому что ему хватало забот в нашем приходе, где коттеджи отстояли друг от друга на две-три мили и навещать больных было непросто.

Хоть я и не была терпеливой сиделкой, от Джозефа и хозяина вовсе было мало проку, а сама Кэтрин была упряма и несносна, как могут быть только больные, она поправилась. Миссис Линтон – мать Эдгара – несколько раз побывала у нас, чтобы обеспечить больной должный уход, и всех нас заставила побегать, пока все в доме не завертелось по ее указке. Когда Кэтрин уже выздоравливала, она настояла на переезде девушки в «Скворцы», чему мы только обрадовались. Но бедная старая леди поплатилась за свое милосердие: они с мужем заразились лихорадкой и сгорели в несколько дней, скончавшись один за другим.

Наша молодая госпожа вернулась к нам еще более необузданной, вздорной и дерзкой, чем раньше. Хитклиф как в воду канул с той самой грозовой ночи. И однажды я имела глупость, когда она совсем уж вывела меня из себя, прямо обвинить ее в исчезновении Хитклифа, что вообще-то было правдой, и она сама это знала. После этого несколько месяцев Кэтрин вообще со мной не разговаривала, только иногда бросала приказы, как последней служанке. С Джозефом она вела себя так же, однако его так просто было не пронять, и он по-прежнему постоянно поучал ее и отчитывал, как маленькую девочку. Для Кэтрин это было тяжело, ведь она воображала себя взрослой женщиной и нашей госпожой, а ее недавняя тяжелая болезнь давала ей право, как она считала, требовать к себе повышенного внимания и заботы. Потом доктор заявил, что ей в ее состоянии не стоит перечить, лучше ей уступать, и с тех пор она так смотрела на любого, кто отваживался ей сказать хоть слово поперек, что могла бы убить таким взглядом. От мистера Эрншо и его дружков она держалась подальше, а ее брат, в свою очередь запуганный доктором Кеннетом и не желавший повторения болезни сестры после припадков ее ярости, старался ей во всем потакать, чтобы не разбудить лишний раз ее скрытое безумие. Он излишне часто шел на поводу ее прихотей, но двигала им не привязанность, а гордыня. Он всей душой хотел, чтобы Кэтрин возвысила их семью, породнившись с Линтонами, и покуда она не мешала ему жить, как ему вздумается, он позволял ей помыкать нами, как жалкими рабами. На нас ему было наплевать! А Эдгар Линтон, как и многие мужчины до и после него, совсем потерял голову от любви. Он казался себе самым счастливым человеком на свете, когда через три года после смерти своего отца повел ее к алтарю Гиммертонской церкви.

Мне, вопреки моему желанию, пришлось оставить Грозовой Перевал и переехать вместе с молодой миссис Линтон сюда, в «Скворцы». Малышу Гэртону в то время исполнилось пять лет, и я только-только начала учить его грамоте. Горьким было наше расставание, но слезы Кэтрин перевесили наше горе. Когда я отказалась переезжать с ней и не поддалась на ее посулы, она пожаловалась мужу и брату. Эдгар Линтон предложил мне прекрасное жалованье, а Хиндли Эрншо велел собирать вещи. Он заявил, что не собирается держать женскую прислугу в доме, где нет хозяйки, а моего подопечного Гэртона пора сдать с рук на руки священнику для дальнейшего обучения. Мне ничего не оставалось, как подчиниться. Я прямо сказала хозяину, что он гонит от себя всех приличных людей, чтобы ускорить свою погибель. Потом я поцеловала Гэртона, попрощалась с ним, и с тех пор мы стали друг другу чужими. Странно, но он совсем позабыл, кто такая Эллен Дин, и о том времени, когда он был для меня всем на свете и даже больше, а я – для него!

В этом месте своего рассказа экономка взглянула на часы на каминной полке и ужасно удивилась, увидев, что стрелки уже показывают половину второго. Она и слышать не хотела о том, чтобы остаться со мной хоть на минуту. По правде говоря, я и сам не возражал, чтобы услышать продолжение ее истории в другой день. После того как она отправилась почивать, я еще предавался раздумьям некоторое время, а затем собрал все силы, чтобы скинуть с себя оцепенение, преодолеть боль в голове и ломоту в теле и тоже пойти спать.

Глава 10

Нечего сказать, прекрасное вступление в жизнь отшельника! Четыре недели мучительного кашля, ломоты и тошноты. Ах, эти студеные ветры, суровое северное небо, занесенные снегом дороги и неторопливые сельские эскулапы! Одни и те же лица вкруг одра болезни и мрачный приговор доктора Кеннета: до весны мне, скорее всего, не придется выйти на улицу.

Мистер Хитклиф только что почтил меня своим визитом. А неделю тому назад послал мне пару куропаток – последних в этом охотничьем сезоне. Каков негодяй! Ведь в моей болезни, без сомнения, есть и его вина. Надо было бы сказать ему об этом, но – увы! – как мог я оскорбить человека, сподобившегося больше часа просидеть у моей постели и проговорить на темы, не касавшиеся пилюль, микстур, пластырей и пиявок. Сейчас я пошел на поправку, но еще слишком слаб, чтобы читать. Так и хочется послушать занимательную историю. Почему бы не позвать миссис Дин, чтобы она завершила свой рассказ? Я могу восстановить в памяти основные его события до того момента, когда ей пришлось прерваться. Да, да – я прекрасно помню, что главный герой сбежал, и три года о нем не было ни слуху ни духу, а героиня вышла замуж. Звоню! Моей экономке наверняка понравится мой бодрый голос. Вот и миссис Дин.

– Лекарство вам принимать еще через двадцать минут, – начала она.

– Бог с ним, с лекарством, – прервал ее я, – мне хочется…

– Доктор сказал, что порошки вам уже не требуются.

– Прекрасная новость! А теперь послушайте меня и не прерывайте. Подойдите сюда и сядьте. Руки прочь от шеренги гадких пузырьков с лекарствами! Доставайте-ка скорее ваше рукоделие. Вот так, отлично! А теперь вернитесь к вашему рассказу о мистере Хитклифе с того места, где вы остановились, и до дня нынешнего. Он получил образование на континенте и вернулся джентльменом? Или ему удалось стать стипендиатом в Оксфорде либо Кембридже? А может быть, он сбежал в Америку и стяжал славу на полях битвы с врагами своей новой родины? Или гораздо быстрее нажил состояние неправедным путем на больших дорогах Англии?

– Возможно, он перепробовал всего понемногу, мистер Локвуд, но доподлинно мне ничего не известно. Я уже раньше говорила вам, что не знаю, откуда у него деньги. Также неведомо мне, как он сумел возвыситься и отринуть дикое невежество, на которое был обречен. Но, с вашего разрешения, я продолжу свой рассказ как умею, если вы сочтете, что он позабавит вас и не утомит. Вы себя сегодня лучше чувствуете?

– Гораздо лучше.

– Вот и прекрасно! Тогда я продолжу. Значит, переехали мы с мисс Кэтрин в «Скворцы». Мои предчувствия, к счастью, не оправдались, потому как вела она себя гораздо лучше, чем я смела надеяться. Казалось, что она души не чаяла в мистере Линтоне, и даже выказывала привязанность его сестре. И Эдгар, и Изабелла очень заботились о ее благополучии. Случилось так, что не репейник склонился к жимолости, а жимолость заключила репейник в свои объятия. Взаимных уступок не было: Кэтрин стояла как скала, а остальные подчинялись. Никто не будет показывать свой дурной нрав и тяжелый характер, если не встречает сопротивления и не сталкивается с равнодушием. Я приметила, что мистер Эдгар просто-напросто боится вывести свою жену из равновесия. Этот свой страх он скрывал от Кэтрин, но если только слышал, что я ей резко отвечаю, или видел, как кто-то из слуг хмурился в ответ на ее приказания, отдаваемые надменным тоном, он выказывал свою тревогу, морщась от неудовольствия, чего никогда не случалось, если дело касалось его самого. Много раз он выговаривал мне за мой дерзкий язык. А уж малейший признак досады на лице его жены был для него как нож острый! Чтобы не огорчать своего доброго хозяина, я научилась прятать свои обиды. Миновали полгода, и все это время порох лежал в пороховнице, безобидный, как песок, потому что никто не подносил к нему фитиль. Временами на Кэтрин нападали приступы уныния, на которые ее муж отвечал понимающим молчанием. Он приписывал их переменам в ее характере, ставшим следствием ее опасной болезни, ведь раньше за ней такого не водилось. Но стоило солнцу ее улыбки выйти из-за туч, как он улыбался в ответ жене. Наверное, я не погрешу против истины, если скажу, что на долю им выпало глубокое и все возраставшее счастье.

Но оно кончилось. Так и должно было случиться, потому что рано или поздно все мы вспоминаем о себе. И пусть добрые и великодушные могут гордиться собой по праву, в отличие от тех, кто подавляет окружающих, но счастье кончается в тот самый миг, когда силою обстоятельств каждый чувствует, что его интересы – не самое главное для другого, близкого ему человека. Как-то теплым сентябрьским вечером я шла из сада с тяжелой корзиной собранных мною яблок. Было уже темно, и луна выглядывала из-за стены, окружавшей двор, заставляя тени трепетать и прятаться в углах за бесчисленными выступами здания. Я поставила свою ношу на порог у дверей в кухню и замешкалась, чтобы вдохнуть полной грудью теплый, напоенный ароматами воздух. Я стояла спиной к дверям и любовалась на луну, когда услышала за спиной чей-то голос:

– Нелли, это ты?

Голос был низкий, и звучал как у иностранца, но то, как было произнесено мое имя, показалось мне знакомым. Я с опаской оглянулась, чтобы узнать, кто говорит, ведь все двери были закрыты, а я никого не видела на пути к кухне. На крыльце кто-то зашевелился, и, подойдя ближе, я увидела высокого мужчину, темнолицего, темноволосого, в темной одежде. Он стоял, прислонившись к двери и взявшись за щеколду, как будто собирался войти. «Кто бы это мог быть? – подумала я. – Мистер Эрншо? Нет, только не он. Голос совсем другой».

– Я жду здесь уже целый час, – продолжал человек на крыльце, а я глядела и глядела на него, но не могла признать, и кругом все было тихо, как на кладбище. – Я не посмел войти. Ты меня так и не узнала! Посмотри, я не чужой!

Луч света упал на его лицо и осветил землистые щеки, наполовину скрытые черными бакенбардами, насупленный лоб, запавшие глаза. Вот их-то я и узнала.

– Неужели! – вскричала я, всплеснув руками в изумлении и не понимая, живой человек передо мной или призрак. – Ты действительно вернулся? Ты ли это?

– Да, это я – Хитклиф, – отвечал он, переводя взгляд с меня на окна, в которых отражалась вереница мерцающих лун, но ни огонька, ни отсвета изнутри. – Они дома? Где она? Нелли, ты не рада, но не волнуйся и не бойся меня. Она здесь? Хочу перемолвиться хоть одним словечком с твоей хозяйкой. Ступай же и скажи ей, что ее хочет увидеть кое-кто из Гиммертона.

– А ты подумал, что она почувствует, увидев тебя? – воскликнула я. – Что с нею станется? Я сама не своя от удивления, а она так и просто ума лишится. Но ты… вы и вправду Хитклиф! Но как вы изменились, просто уму непостижимо! Вы что, в армии служили?

– Ступай и передай своей госпоже мои слова, – нетерпеливо перебил он меня. – Я в аду сгорю дотла, если ты этого не сделаешь.

Он поднял щеколду, и я вошла в дом, но когда оказалась у дверей гостиной, где сидели мистер и миссис Линтон, то не смогла заставить себя войти. Я замешкалась у дверей, но потом решила, что войду и спрошу, не зажечь ли им свечи. С этой мыслью я отворила дверь.

Они сидели вместе у распахнутого в сад окна, за деревьями которого стеной стояла пышная разросшаяся зелень парка и еще дальше открывался вид на Гиммертонскую долину. По ней почти до самого ее конца поднимался туман. Шел он от ручья, который, как вы, наверное, помните, сэр, прямо за церковью вбирает в себя воды с болота и бежит вниз по косогору. Грозовой Перевал вздымался прямо из серебристой мглы, но нашего старого дома видно не было, он прятался на другой стороне. И комната, и люди в ней, и вид, которым они любовались, дышали миром и покоем. Я не могла себя заставить раскрыть рот и доложить о посетителе. Я уже совсем собралась уйти, ничего не сказав после того, как спросила про свечи, когда сознание того, что я веду себя глупо, принудило меня вернуться и пробормотать: «Вас хочет видеть какой-то человек из Гиммертона, мадам!»

– Что ему надобно? – спросила миссис Линтон.

– Я не спрашивала его.

– Ну хорошо, задерни шторы, Нелли, – сказала она, – и принеси нам чай. Я сейчас вернусь.

Она вышла из гостиной. Мистер Эдгар небрежно спросил, кто там пришел.

– Один человек, которого госпожа не ждет, – ответила я. – Это Хитклиф – вы ведь помните его, сэр? Он жил в доме мистера Эрншо.

– Как! Цыган, деревенский парень? – воскликнул он. – Почему ты прямо не сказала этого Кэтрин?

– Тише, не называйте его так, сэр, – взмолилась я. – Зачем огорчать хозяйку лишний раз. У нее и так чуть сердце не разорвалось, когда он сбежал. А теперь его возвращение ее несказанно обрадует, это уж точно.

Мистер Линтон подошел к другому окну, выходившему во двор. Он отворил его и высунулся наружу. Наверное, Кэтрин и Хитклиф были как раз под окном, потому что он тут же воскликнул: «Не стой там, дорогая! Пригласи того, кто пришел, в дом, коль скоро ты его знаешь!» Вскоре раздался лязг щеколды и Кэтрин взлетела вверх по лестнице, запыхавшаяся и в полном смятении. Лицо ее отражало такую бурю чувств, что его даже нельзя было назвать радостным. Казалось, в дом пришло несчастье.

– Ах, Эдгар, Эдгар! – только и могла промолвить она, едва переводя дыхание и обвивая руками его шею. – Мой дорогой Эдгар! Представляешь – Хитклиф вернулся!

И она еще крепче сжала свои объятья.

– Ну, будет тебе, – сердито ответил муж. – Вернулся – и что из того? Разве это повод совсем меня задушить? Мне он никогда не казался бесценным сокровищем. Зачем же с ума сходить?

– Я знаю, ты не слишком его жаловал, – сказала она, чуть умерив свой радостный пыл, – но ради меня вы должны стать друзьями. Мне пригласить его сюда?

– Сюда? – воскликнул он. – В гостиную?

– Куда же еще? – спросила она.

Он с досадой объявил, что кухня Хитклифу подойдет больше. Миссис Линтон смерила его насмешливым взглядом – наполовину сердясь, наполовину посмеиваясь над его разборчивостью.

– Нет, – сказала она после непродолжительного молчания, – негоже мне сидеть на кухне. Накрой здесь два стола, Эллен. Один будет для хозяина и мисс Изабеллы – они ведь у нас дворяне, белая кость, а другой для меня и Хитклифа, как людей из низшего сословия. Тебя это устроит, дорогой? Или мне затопить камин в другой комнате? Если так, то, будь добр, распорядись. А я побегу вниз – боюсь, как бы мой гость не исчез. Я так рада, что мне все время кажется, что он сейчас растворится в воздухе!

Она повернулась, чтобы опять убежать, но Эдгар задержал ее.

– Ты, Нелли, ступай и попроси его подняться, – твердо сказал он, обращаясь ко мне. – А ты, Кэтрин, в своей радости постарайся не делать из себя посмешище. Негоже всем слугам в доме видеть, как их хозяйка принимает их ровню, да еще и беглеца, как своего брата.

Я спустилась в сад и увидела Хитклифа на крыльце. Он явно ждал, что его пригласят в дом и, не тратя лишних слов, последовал за мной. Я ввела его к господину и госпоже, чьи пылающие щеки выдавали недавнюю ссору. Но лицо хозяйки дома зажглось новым чувством, стоило ее другу появиться на пороге. Она бросилась навстречу ему, взяла за обе руки и подвела к Линтону, а потом насильно соединила руки хозяина и гостя. Теперь, при свете свечей и камина, я еще больше поразилась преображению Хитклифа. Он превратился в высокого, атлетически сложенного, статного мужчину, рядом с которым мой хозяин выглядел худосочным юнцом. Выправка гостя наводила на мысль о том, что он служил в армии. Из-за сурового выражения лица с резкими чертами он казался старше, чем мистер Линтон. Теперь весь его облик дышал умом и не сохранил никаких следов прежней униженности. В грозно сдвинутых бровях и глазах, горевших черным огнем, еще пряталась былая злоба отверженного, но открыто она не проявлялась. Его манеры были даже благородны, пусть и без изящества, но и без грубости. Чувствовалось, что мой хозяин изумлен не меньше моего, если не больше, и не знает, как ему держать себя с этим «деревенским парнем», как он его раньше называл. Хитклиф позволил своей руке выскользнуть из некрепкого пожатия Линтона и холодно смотрел на хозяина, ожидая, когда тот заговорит.

– Садитесь, сэр, – промолвил наконец Эдгар. – Миссис Линтон в память о прежних днях хочет, чтобы я оказал вам сердечный прием, и я, конечно, только рад возможности ей угодить.

– Я тоже, – ответил Хитклиф, – особенно если я имею к этому хоть какое-то касательство. С удовольствием посижу у вас часок-другой.

Он сел напротив Кэтрин, которая не сводила с него глаз, как будто бы боялась, что стоит ей отвести взгляд, и Хитклиф исчезнет. Наш гость, напротив, не часто решался посмотреть на нее в ответ, но каждый раз, когда их взоры ненадолго пересекались, он все свободнее глядел на нее, как будто бы впитывая то непритворное счастье, которым лучились глаза Кэтрин. Они слишком были поглощены своей общей радостью, чтобы чувствовать хоть какую-то неловкость. О мистере Эдгаре сказать этого было нельзя: он даже побледнел от досады и весь напрягся, когда его жена встала, пересекла комнату, застеленную ковром, и вновь взяла руки Хитклифа в свои. Она засмеялась так, как будто бы совсем потеряла голову.

– Завтра мне покажется, что это был только сон! – воскликнула она. – Ни за что не могла поверить, что опять смогу видеть тебя, держать тебя за руку, говорить с тобой. Но ты, Хитклиф, так жесток! Ты не заслужил радушного приема. Как ты мог исчезнуть на целых три года и не подавать о себе вестей? Ты подумал обо мне?

– Я думал о тебе поболе, чем ты обо мне, – пробормотал он в ответ. – Недавно я узнал о твоем замужестве, и когда я стоял здесь внизу во дворе, то твердо решил: всего лишь раз взгляну в твое лицо, увижу на нем удивление и, быть может, притворную радость, а потом разделаюсь с Хиндли и, чтобы не попасть в руки закона, своей рукой покончу счеты с жизнью. Но то, как ты обрадовалась нашей встрече, заставило меня выкинуть эти мысли из головы! Но берегись встретить меня в следующий раз с другим выражением лица! Нет, больше ты меня никогда не прогонишь! Ты ведь правда жалела, что меня нет рядом? А меня самого жалела? Поверь мне, есть за что жалеть. Ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти с тех пор, когда я последний раз слышал твой голос, и прости меня, потому что я делал это только ради тебя!

– Кэтрин, если ты не хочешь, чтобы мы пили совсем холодный чай, пожалуйста, садись за стол, – перебил Линтон, стараясь сохранить ровный тон и достаточную учтивость. – Мистеру Хитклифу предстоит долгий путь до места его ночлега, а мне хочется пить.

Она села разливать чай, как и положено хозяйке. На звонок пришла мисс Изабелла, а я, подав им стулья, вышла из гостиной. Десяти минут не прошло, как с чаем было покончено. Чашка Кэтрин так и осталась пустой – от волнения она не могла ни есть, ни пить. Эдгар немного плеснул в блюдце, но сделал от силы один глоток. Их гость оставался в тот вечер в доме не больше часа. Когда он уходил, я спросила, держит ли он путь в Гиммертон?

– Нет, на Грозовой Перевал, – ответил он. – Мистер Эрншо пригласил меня пожить у него, когда я утром посетил его.

Я не верила своим ушам: мистер Эрншо пригласил его? Он посетил мистера Эрншо? Когда он ушел, я вновь и вновь мысленно повторяла эти слова. Неужели Хитклиф заделался таким лицемером, чтобы, вернувшись в наши края, сеять раздор под личиною дружбы? В глубине души у меня возникло предчувствие, что лучше бы ему вообще было к нам не приезжать.

Только я заснула, как около полуночи меня, бесцеремонно дернув за волосы, разбудила миссис Линтон, прокравшаяся в мою комнату.

– Не могу заснуть, Эллен, – сказала она, как будто извиняясь, – я должна сейчас непременно поделиться хоть с одной живой душою своим счастьем. Эдгар сердится, потому что меня радует то, что ему совершенно неинтересно. А когда раскрывает рот, то только для того, чтобы сказать глупость или в очередной раз укорить меня. Заявил, что с моей стороны жестоко и безответственно затевать с ним пустую болтовню, когда ему плохо и хочется спать. Вечно ему плохо, чуть только что-нибудь ему не по нраву! Я сказала всего пару слов в похвалу Хитклифу, а он заплакал. То ли голова у него болит, то ли он так сильно ему завидует. Я тут же ушла.

– Зачем же в его присутствии превозносить Хитклифа? – ответила я. – Мальчиками они друг друга терпеть не могли, и Хитклиф столь же болезненно воспринимал любые похвалы молодому Линтону – такова человеческая природа. Не упоминайте Хитклифа при муже, если не хотите открытой ссоры между ними.

– Но разве это не свидетельствует о его слабости? – настаивала она. – Я вот совсем не завистлива – разве могут меня уязвить золотые локоны Изабеллы, белизна ее кожи, ее изящество, привязанность к ней всех членов их рода. Даже ты, Нелли, если у нас вдруг возникает спор, тут же принимаешь сторону Изабеллы. А я всегда уступаю, как будто я – слепо обожающая ее мать, ласково с ней разговариваю и льщу ей без меры, пока она не прекратит дуться. Ее брату приятно, что между нами царит приязнь, а мне приятно, что он доволен. Они ведь так похожи. Оба – избалованные дети и считают, что весь мир устроен только для их удовольствия. Я хоть и потворствую обоим в их прихотях, но думаю, что хорошая порка в детстве была бы для них не лишней.

– Ошибаетесь, миссис Линтон, – сказала я. – Это они потворствуют вам. И уж я-то знаю, что с вами сладу нет, если этого не делать. Вы уступаете им в мелочах, пока они усердно предупреждают любое ваше желание, но в один прекрасный день вы можете разойтись во мнении о чем-то жизненно важном, и тогда те, кого вы почитали слабыми, могут оказаться такими же упрямыми, как и вы сама.

– И тогда у нас начнется битва не на жизнь, а на смерть! – рассмеялась Кэтрин. – Нет, не бывать этому! Знаешь, я так верю в любовь Линтона, что, кажется, могу его на куски резать, а он даже не будет защищаться.

Я посоветовала ей еще более ценить его любовь.

– Я ценю, – ответила она, – но не терплю, когда он ноет и убивается по пустякам. Что проку лить слезы, как дитя малое, только из-за моих слов о том, что я считаю Хитклифа достойным всяческого уважения, и первейший из наших соседей должен почитать за честь стать его другом. Моему мужу самому следовало их произнести и радоваться вместе со мной моему счастью. Он привыкнет к Хитклифу, и, возможно, настанет день, когда сможет полюбить его. Если учесть, сколько Хитклиф претерпел от Эдгара, он вел себя в высшей степени достойно!

– А как вы оцениваете его возвращение на Грозовой Перевал? – спросила я. – Видно, он просто переродился, стал настоящим христианином и протягивает руку дружбы всем своим врагам.

– Он объяснил мне, – ответила она. – Я сама была в недоумении не меньше тебя. Он сказал, что зашел туда расспросить тебя обо мне, потому что решил, что ты все еще живешь на Грозовом Перевале, а Джозеф доложил Хиндли о его приходе. Хиндли сам вышел к нему и забросал вопросами о том, где Хитклиф был и что делал, а потом буквально затащил в дом. Там сидели за картами какие-то люди. Хитклиф присоединился к игре. Мой брат сильно проигрался ему и, увидев, что у Хитклифа денег много, пригласил его заходить вечером. Хитклиф принял приглашение. Хиндли слишком безрассуден, чтобы с умом выбирать себе знакомых. Он даже не потрудился задуматься, что не стоит доверять тому, кого он в свое время смертельно оскорбил. Но Хитклиф уверил меня, что основной причиной возобновления им знакомства со старинным врагом и гонителем стало его желание устроиться как можно ближе к нашей усадьбе, и еще – надежда, что я смогу видеться с ним чаще, чем если бы он поселился в Гиммертоне. Он собирается предложить щедрую плату за жилье на Перевале. Соблазн для моего брата слишком велик, и он, без сомнения, примет условия Хитклифа. Хиндли всегда был жаден, хотя то, что он захватывал одной рукой, тут же расточала его другая рука.

– Не лучшее место, где может поселиться молодой человек! – сказала я. – Вы не боитесь последствий, миссис Линтон?

– Для моего друга место – в самый раз! – парировала Кэтрин. – У него большая сила воли и выдержка, и это убережет его от опасности. Скорее, следует опасаться за Хиндли, но его нравственность вряд ли пострадает больше, а ради меня Хитклиф не причинит ему телесного вреда. Этот вечер примирил меня с Богом и людьми! В своей слепоте и озлоблении я восстала против Провидения. Знала бы ты, какие муки меня терзали, Нелли! Если бы этот ничтожный человечек, мой муж, догадывался об этом, он бы постыдился портить мою радость своими пустыми придирками. Только из милости к нему я несла свое горе в одиночестве! Если бы я хоть раз показала, какую боль я терпела, он бы научился стремиться к избавлению от нее так же страстно, как и я. Но, слава Богу, моим страданиям пришел конец, и я не буду мстить ему за его слепоту! Теперь я могу вытерпеть все, что угодно! Если сегодня самый последний негодяй на свете ударит меня по щеке, я не только подставлю ему другую щеку, но и попрошу прощения за то, что вызвала его неудовольствие. А в доказательство правдивости моих слов я немедленно пойду к Эдгару и помирюсь с ним. Спокойной ночи! Теперь я стала ангелом!

Пребывая в полной уверенности в своей абсолютной правоте, Кэтрин удалилась. Наутро стало ясно, что она успешно исполнила свое намерение: мистер Линтон не только отбросил свое недовольство (хотя его настроение не выглядело приподнятым по сравнению с восторженностью жены), но и не возразил, когда она в компании Изабеллы отправилась днем на Грозовой Перевал. Он был вознагражден такой теплотой и нежностью, что на несколько дней дом наш стал истинным раем: и для хозяина, и для слуг ничто не омрачало горизонт.

Хитклиф – то есть мистер Хитклиф, как я буду его теперь называть – сперва не злоупотреблял своим правом навещать нашу усадьбу. Он как будто оценивал, до какого предела Линтон будет терпеть его вторжение. Кэтрин, казалось, тоже преисполнилась благоразумия и сдерживала свою радость от его прихода. Так он стал желанным гостем в «Скворцах». Он во многом сохранил ту выдержку, которая так поражала меня, когда он был мальчиком, и за счет этого мог обуздывать чересчур бурные проявления чувств. Мой хозяин на время оставил свои опасения, а дальнейшие обстоятельства направили их в другое русло.

Источником новых бед стало злосчастное и непреодолимое влечение к гостю, едва допущенному в дом, возникшее вдруг у Изабеллы Линтон. В то время она была прелестной юной восемнадцатилетней особой, немного ребячливой в манерах, но обладающей остротой ума, свежестью чувств и резкостью нрава, особенно проявлявшейся, если ее раздразнить. Брат, любивший ее всей душой, был потрясен ее странным выбором. Помимо вопиющего мезальянса, которым стал бы брак с человеком без роду и племени, и угрозы того, что такому нежеланному родственнику отойдет имущество Линтонов в отсутствии у Эдгара наследников мужского пола, последний сердцем чувствовал подлинную сущность Хитклифа и прекрасно понимал, что хотя тот и преобразился внешне, но внутри остался прежним и никогда не изменится. Эдгара это пугало и отвращало. Он отвергал любую мысль о том, чтобы вверить Изабеллу во власть такой личности. Знай он, что чувство его сестры к Хитклифу родилось без всякого поощрения и укрепилось без взаимности, он страдал бы еще сильнее, так как с того самого момента, как ему открылась пагубная страсть Изабеллы, он возложил вину на Хитклифа, считая того способным на тонкий расчет.

Мы все заметили, что с некоторых пор мисс Линтон что-то гложет и мучает. Она стала раздражительной, вдруг впадала в уныние, постоянно дерзила и противоречила Кэтрин, словно забыв, что терпение той далеко не безгранично. Мы винили в определенной степени ее очевидное нездоровье, ведь Изабелла худела и чахла буквально на глазах. Но однажды, когда мисс Линтон вела себя совершенно невыносимо, отказавшись от завтрака, жалуясь на прислугу, якобы не выполняющую ее приказаний, на жену брата, ни в грош ее не ставящую, на Эдгара, который ею пренебрегает, а вдобавок еще и на то, что ее простудили, устраивая сквозняки и позволив погаснуть огню в камине, равно как и на сотню других вымышленных обид, миссис Линтон твердо приказала Изабелле немедленно отправляться в постель и, побранив ее от души, пригрозила послать за доктором. При одном только упоминании доктора Кеннета девушка тотчас опомнилась и заявила, что здоровье ее в полном порядке и только бессердечие и черствость Кэтрин делают ее несчастной.

– Как ты можешь обвинять меня в бессердечии, испорченная девчонка? – воскликнула хозяйка, удивленная такими несправедливыми обвинениями. – Да ты с ума сошла! Когда я была с тобой резка, ну-ка говори?

– Вчера, – сквозь слезы пробормотала Изабелла, – и сегодня!

– Вчера? – вновь изумилась Кэтрин. – И по какому же случаю?

– Когда мы гуляли по пустоши, ты заявила, что я могу гулять, где мне угодно, а ты сама с мистером Хитклифом желаешь идти дальше.

– И это ты считаешь резкостью? – рассмеялась Кэтрин. – В моих словах не было ни намека на то, что твое общество нам нежелательно. Нам было безразлично, пойдешь ли ты с нами или повернешь назад. Я просто решила, что наш с Хитклифом разговор тебе будет совершенно неинтересен.

– Вовсе нет, – зарыдала в голос юная леди. – Ты захотела меня отослать, потому что знала, что мне не хочется оставлять вас.

– Да в своем ли она уме? – вопросила миссис Линтон, обращаясь ко мне. – Я могу слово в слово повторить наш разговор, Изабелла, а ты укажешь, что же в нем было для тебя такого занимательного.

– При чем здесь разговор, – настаивала Изабелла, – я просто хотела быть рядом… быть подле…

– Договаривай! – велела Кэтрин, видя, что девушка не в силах закончить фразу.

– Подле него. И я не желаю, чтобы меня вечно отсылали прочь, – продолжала она с горячностью. – Ты просто собака на сене, Кэти, ты желаешь, чтобы любили только тебя одну!

– Ах ты, маленькая безмозглая дурочка! – воскликнула миссис Линтон с изумлением. – Ни за что не поверю в такие глупости! Не можешь ты восхищаться Хитклифом, не можешь ты чувствовать к нему расположение. Надеюсь, я неправильно поняла тебя, Изабелла.

– Да уж куда тебе меня понять, – отвечала девушка, совершенно забывшись. – Я люблю его так, как ты никогда не любила Эдгара, и он мог бы меня полюбить, если бы ты только ему позволила!

– Не хотела бы я оказаться на твоем месте, девушка, за все богатства мира, – твердо и, как казалось, совершенно искренне сказала Кэтрин. – Нелл, помоги мне убедить ее, что ее любовь – чистой воды безумие. Скажи ей, кто такой на самом деле Хитклиф. Растолкуй ей, что он от природы дик, неистов и страшен, он – все равно что каменистая пустошь в непролазных зарослях дрока. Да я скорее выпущу эту нежную канареечку зимой в парк, чем посоветую тебе отдать сердце Хитклифу! Ты, дитя мое, совершенно заблуждаешься по поводу его характера, раз вбила себе в голову такую мечту. И оставь всякую надежду, что под внешней суровостью он прячет неизведанные глубины добросердечия и нежности, что он – неограненный алмаз, скрывающийся в сельской глуши, раковина, таящая жемчужину! Он жесток и безжалостен, он – настоящий хищник! Я никогда не скажу ему: «Не трогай врага своего, потому что это жестоко или подло!», я скажу: «Не трогай его, потому что я не хочу, чтобы ты причинил ему вред». Вот так-то, милая моя! Помни, что он раздавит тебя, как хрупкую скорлупку, если решит, что ты для него – слишком большая обуза. Я знаю, что никогда в жизни он не полюбит ни одного из Линтонов, но может жениться на тебе из-за твоих денег или в ожидании наследства. Алчность стала его главным грехом. Вот тебе его правдивый портрет, а я – его друг и предана ему настолько, что если бы он действительно замыслил склонить тебя к браку, я бы, пожалуй, попридержала язык и позволила бы тебе угодить в его западню.

Мисс Линтон глядела на Кэтрин с гневом.

– Да как же тебе не стыдно! – зло и отчаянно повторяла она. – Ты хуже самого заклятого врага, ты просто лицемерная ехидна!

– Так ты не поверила мне? – проговорила Кэтрин. – Ты думаешь, мною движет одно только себялюбие?

– Не сомневаюсь в этом! – горячо воскликнула Изабелла. – Меня от тебя просто трясет!

– Отлично! – вскричала Кэтрин в не меньшей запальчивости. – Тогда поступай как знаешь, себе на погибель. Я привела тебе свои доводы, но они, видно, для тебя – пустой звук, раз уж ты считаешь себя самой умной.

– И я должна страдать из-за этой эгоистки! – воскликнула Изабелла, вся в слезах, когда миссис Линтон вышла из комнаты. – Все, все против меня! Она отобрала у меня мое единственное утешение. Но ведь ее слова – ложь от начала и до конца? Мистер Хитклиф – не изверг. У него благородное и верное сердце, иначе как бы он помнил ее все эти годы?

– Выкиньте его из головы, мисс! – не смогла смолчать я. – Он – предвестник беды, птица не вашего полета. Миссис Линтон говорила о нем плохо, но мне нечего ей возразить. Она знает его лучше других и никогда не скажет о нем хуже, чем есть на самом деле. Честные люди не скрывают свои дела и поступки. А как он жил? Как разбогател? Почему он поселился на Грозовом Перевале, в доме человека, которого ненавидит? Говорят, что мистер Эрншо совсем опустился и катится по наклонной плоскости с тех пор, как Хитклиф вернулся. Все ночи напролет они сидят, пьют да играют, а Хиндли знай себе занимает у него деньги под залог своей земли – мне всего неделю назад Джозеф рассказал, я его в Гиммертоне встретила. «Нелли, – сказал он, – у нас в доме полным ходом идет следствие, стыд-то какой. Один из дружков хозяина чуть палец себе не оттяпал, когда пытался удержать другого бездельника, который удумал сам себя ножиком порешить. Вот какие дела! Хозяину прямо не терпится перед судом предстать. На все ему наплевать: и на суд людской, и на суд небесный – он как будто вызов им бросает! А уж этот красавчик Хитклиф – самый из них отпетый. Первый смеется над их богохульными шутками. Не рассказывает он вам, когда является в “Скворцы”, что у нас в доме творится? Так слушай же: эта честная компания встает на закате, потом кости и выпивка при закрытых ставнях, ну и жгут свечи до полудня следующего дня. Только тогда наш хозяин соизволит идти спать, а уж так он орет и ругается при этом, что приличному человеку впору уши от стыда затыкать. А Хитклифу, змею этому, все ничего: он денежки свои подсчитает, поест-попьет и прямиком в “Скворцы” – точить лясы с женой соседа. Небось, докладывает мисс Кэтрин о том, как золото ее папаши к нему прямиком в карман течет да как ее брат во весь опор несется по дороге в преисподнюю, а он впереди бежит, чтоб ворота открыть пошире!» Да, мисс Изабелла, Джозеф – мерзавец, но он не лжец, и если то, что он про Хитклифа порассказал – правда, негоже вам желать себе такого мужа!

– Ты с ними заодно, Эллен! – упрямо твердила девушка. – Не буду я слушать твои злые наветы. Какой же жестокой надо быть, чтобы уверить меня, что нет на свете счастья!

Смогла бы она своими силами покончить с пагубной страстью, будучи предоставленной самой себе, или продолжала бы ее вскармливать, мне неведомо, потому что времени на размышление ей не дали. На следующий день было назначено заседание мировых судей в соседнем городе, на котором моему хозяину надлежало присутствовать. А мистер Хитклиф, узнав об отлучке главы семьи, появился у нас раньше обычного. Кэтрин и Изабелла сидели в библиотеке и не разговаривали друг с другом после своей ссоры. Юная леди была смущена своей несдержанностью и тем, что в запале спора открыла свои тайные чувства. Кэтрин же, поразмыслив, оскорбилась не на шутку, и хотя сама смеялась над дерзостью молодой поклонницы Хитклифа, решила примерно наказать ее. Ей представилась такая возможность, когда она увидела Хитклифа проходящим под окном библиотеки. Я чистила камин и заметила злорадную улыбку у нее на губах. Изабелла, погруженная в раздумья или в книгу, которую читала, оставалась на месте, пока дверь не отворилась. После этого бежать из комнаты было уже поздно, как бы ей этого ни хотелось.

– Заходи скорей, ты как нельзя кстати! – весело воскликнула хозяйка, придвигая кресло к огню. – Нам двоим очень нужен третий, чтобы растопить лед меж нами. А ты – наш общий избранник. Я счастлива наконец-то указать тебе на ту, кто любит тебя столь же безумно, как я! Нет, нет, это не Нелли, не смотри на нее! Взгляни лучше на бедняжку Изабеллу – сердце ее разбито от одного лишь созерцания твоей несравненной телесной и душевной красоты. Нынче в твоей власти стать Эдгару братом! Нет, Изабелла, не убегай, дорогая! – с напускной игривостью она ловко удержала бедную девушку, которая в негодовании вскочила на ноги. – Мы сцепились из-за тебя, как две кошки, Хитклиф, и признаюсь тебе, наша юная мисс полностью превзошла меня в изъявлении преданности и восхищения. Более того, мне было заявлено, что, если б я держалась от тебя подальше, как того требуют приличия, моя соперница пустила бы такую стрелу в твое сердце, что сразила б тебя наповал, отправив мой образ в пучину забвенья!

– Кэтрин! – сказала Изабелла, призывая на помощь все свое достоинство и бросив попытки вырвать руку из плотной хватки хозяйки. – Будь так добра придерживаться правды и не клеветать на меня даже в шутку! Мистер Хитклиф, попросите, пожалуйста, вашу добрую знакомую отпустить меня. Она, видно, забыла, что вы и я не можем считаться близкими друзьями и то, что ее так развлекает, крайне для меня мучительно.

Поскольку гость ничего не сказал и уселся с полным равнодушием на лице, оставшись глухим к тем чувствам, которые девушка питала к нему, она повернулась к своей мучительнице и шепотом взмолилась, чтобы та ее отпустила.

– Ни за что на свете! – заявила в ответ миссис Линтон. – Не хочу, чтобы меня опять назвали собакой на сене. Желаю, чтоб ты осталась, и ты останешься. Хитклиф, почему ты не радуешься такой замечательной новости, которую я тебе сообщила? Изабелла клянется, что все чувства Эдгара ко мне – ничто по сравнению с той любовью, которую она к тебе испытывает. Она нам во всем призналась, не правда ли, Эллен? Она с позавчерашней прогулки ни крошки в рот не взяла из-за огорчения и злобы на меня за то, что я не позволила ей оставаться в нашем обществе, которое почитаю для нее неприемлемым.

– Думаю, ты клевещешь на нее, – отозвался Хитклиф, разворачивая свое кресло так, чтобы повернуться к ним лицом. – Сейчас, во всяком случае, она изо всех сил стремится избавиться от моего общества!

И он уставился на предмет разговора так, как люди смотрят на диковинное и отталкивающее существо, например, на индийскую сороконожку, которую любопытство заставляет рассматривать во всех подробностях, несмотря на отвращение. Бедная девушка не смогла вынести этого последнего унижения: она страшно побледнела, потом кровь бросилась ей в лицо и на глазах выступили слезы. Своими тоненькими пальчиками она изо всех сил пыталась разжать хищную руку Кэтрин. Когда она поняла, что стоит ей отлепить один из пальцев, другие тут же впиваются еще сильнее, не давая возможности освободиться, она вынуждена была пустить в ход ногти, оставив на руке своей противницы ярко-красные следы.

– Да ты, оказывается, сущая тигрица! – воскликнула миссис Линтон, отпуская Изабеллу и встряхивая рукой от боли. – Убирайся, ради всего святого, и спрячь подальше свое лисье личико! Глупо показывать коготки предмету своей неземной страсти. Только представь себе, какие выводы он сделает. Смотри, Хитклиф, у нее есть грозное оружие, так что побереги глаза!

– Я вырву ей ногти, если она будет мне угрожать, – грубо ответил Хитклиф, когда за Изабеллой закрылась дверь. – Но что ты имела в виду, когда дразнила эту глупую девчонку? Ты ведь не всерьез?

– Очень даже всерьез! – ответила она. – Она сохнет по тебе уже несколько недель. Нынче утром она как с цепи сорвалась и готова была меня растерзать за то, что я выставила твои недостатки на всеобщее обозрение, чтобы немного спустить ее с небес на землю в ее слепом поклонении. Но забудь об этом, я просто хотела наказать малышку за ее дерзость. Я слишком хорошо к ней отношусь, чтобы позволить тебе наложить на нее лапы и съесть со всеми потрохами.

– Она мне не по вкусу, – сказал он, – если только не позабавиться с ней иным, не менее ужасным образом. Представляю, на что бы я был способен, доведись мне жить под одной крышей с этой слезливой бесцветной особой. Я бы расписал ее бледное личико всеми цветами радуги и через день ставил бы синяки под ее прекрасными голубыми глазками. Они омерзительно похожи на глаза ее братца!

– Восхитительно похожи, хотел ты сказать? – рассмеялась Кэтрин. – Ах, эти глаза голубки, глаза ангела!

– Она ведь наследница брата, так? – спросил он после минутного молчания.

– К сожалению, да, – отвечала его собеседница, – но с Божьей помощью с полдюжины племянников скоро встанут между ней и наследством! Выброси ее из головы! Не возжелай имения ближнего своего – помни, что это и мое имение.

– Если бы оно было моим, то было бы и твоим тоже, – сказал Хитклиф. – Однако, хоть Изабелла Линтон и глупа, она не полоумная. Потому последуем твоему совету и больше не будем касаться этой щекотливой темы.

Они и правда больше не касались этого предмета на словах, а Кэтрин, видимо, перестала и думать о нем. Но не Хитклиф – он, я уверена, не раз мысленно возвращался к Изабелле Линтон в тот вечер и улыбался, а скорее, скалился про себя, когда миссис Линтон выходила из комнаты, и мысли эти не сулили ничего хорошего.

Я решила, что буду следить за каждым его движением. Сердце мое полностью и неизменно было на стороне моего господина, а не Кэтрин, потому что он был человеком добрым, верным и благородным, а она – не могу сказать, что она этими качествами вовсе не обладала, однако она без колебаний позволяла себе слишком многое, и я особо не верила в ее приверженность строгим принципам, а чувства ее вызывали во мне еще меньше понимания. Много бы я дала за то, чтобы Провидение тихо и мирно избавило Грозовой Перевал и нашу усадьбу от мистера Хитклифа, чтобы мы вновь вернулись к той жизни, которую вели до его возвращения. Его визиты стали постоянным источником кошмаров для меня и, как я подозревала, для моего хозяина. Само его присутствие на Грозовом Перевале угнетало нас неизъяснимо. Мне казалось, что Господь оставил там заблудшую овцу бродить без цели, в то время как лютый зверь уже затаился у входа в овчарню, выжидая момента, чтобы напасть и загрызть ее.

Глава 11

Иногда, когда я начинала в одиночестве думать об этих вещах, меня охватывал такой ужас, что я хваталась за шляпку, чтобы тотчас побежать на Грозовой Перевал и узнать, что же там все-таки происходит. Я чувствовала: мой долг – объяснить Хиндли, что люди осуждают его образ жизни. Однако каждый раз я вспоминала, сколь глубоко он погряз в пороке, на какие ужасные поступки способен во хмелю и как мало значит для него чужое мнение, – и трепетала войти в этот пришедший в упадок дом, не будучи уверенной к тому же, что к моим словам прислушаются.

Как-то раз я пошла к Гиммертону не обычным путем, а мимо старых ворот. Это было как раз в то время, до которого я дошла в своем рассказе. Стоял ясный морозный день, холод сковал землю и высушил дорогу. Я подошла к камню у развилки, где влево от дороги уходила тропа на пустошь. На столбе из грубого песчаника с северной стороны вырезаны буквы Г. П., с востока – Г., а с юго-запада – У. С. Он служит указателем к Грозовому Перевалу, Гиммертону и усадьбе «Скворцы». Солнце золотило серую верхушку столба, напоминая мне о лете. Не знаю почему, но сердце мое вдруг переполнили давние детские чувства. Двадцать лет тому назад это было наше с Хиндли любимое место. Долго смотрела я на потемневший от непогоды камень и, нагнувшись, разглядела у его подножия ямку, до сих пор наполненную ракушками и маленькими камушками, которые мы в детстве любили прятать здесь вместе с более хрупкими предметами. И вдруг, как будто наяву, я увидела товарища моих детских игр, сидящего на жухлой траве, его склоненную вихрастую голову и маленькую ручку, царапающую землю плоским куском сланца. «Бедный, бедный Хиндли!» – невольно воскликнула я. Вдруг мальчик, который мне привиделся, поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Это было так похоже на явь, что я отшатнулась. Видение исчезло в тот же момент, но я сразу почувствовала непреодолимое желание оказаться на Грозовом Перевале. Суеверие заставило меня подчиниться ему – а вдруг Хиндли умер, подумала я, или скоро умрет, вдруг это знак мне! Чем ближе я подходила к моему прежнему дому, тем большее волнение охватывало меня. Когда я наконец увидела его, то меня уже трясло с ног до головы. И было от чего: мое видение обогнало меня в пути, оно стояло в воротах и глядело на меня. По крайней мере, такова была моя первая мысль, когда я увидела кареглазого мальчика в буйных кудрях, припавшего румяной щекой к створке ворот. По здравому размышлению я поняла, что это, должно быть, Гэртон, мой маленький Гэртон, который мало изменился за десять месяцев нашей с ним разлуки.

– Благослови тебя Господь, дорогой мой! – крикнула я, тотчас позабыв мои глупые страхи. – Гэртон, это Нелли! Твоя няня Нелли!

Он отступил на шаг и поднял с земли булыжник.

– Я пришла, чтобы повидаться с твоим отцом, Гэртон, – добавила я, поняв по тому, как он схватил камень, что, если память о Нелли была еще жива в нем, меня он не узнал.

Он замахнулся, чтобы швырнуть в меня булыжником. Я попробовала уговорить его не делать этого, но не смогла сдержать его руку, камень угодил прямо в мою шляпку. А затем нежные детские уста раскрылись и с них излился поток брани, которая была ему явно не в новинку, вне зависимости от того, понимал ли он ужасный смысл изрыгаемых им проклятий, а черты милого лица исказились от злобы. Конечно, меня это скорее опечалило, чем рассердило. Чуть не плача, я достала из кармана апельсин и протянула его своему бывшему воспитаннику, чтобы задобрить его. Поколебавшись, он выхватил у меня апельсин, как будто бы подумал, что я только дразню его и не собираюсь его угостить. Я издали показала ему еще один, но так, чтобы он не смог дотянуться.

– Кто научил тебя таким словам, мой мальчик? – спросила я. – Неужто викарий?

– Черт бы побрал и тебя, и викария! Давай сюда скорее! – ответил он.

– Скажи мне, кто тебя научил, и я дам тебе апельсин! – пообещала я. – Кто твой учитель?

– Мой чертов папаша! – был мне ответ.

– И чему же ты учишься у него? – продолжала я. Он подпрыгнул, чтобы схватить апельсин, я подняла его еще выше. – Чему он тебя учит?

– Ничему, – сказал он, – только чтобы я не болтался у него под ногами. Папаша меня на дух не выносит, потому что я на него ругаюсь.

– Ага! Так это черт учит тебя ругаться на папу? – заметила я.

– Не-а, – промычал малыш.

– Тогда кто?

– Хитклиф.

Я спросила, нравится ли ему мистер Хитклиф.

– У-гу, – снова промычал он.

Я попыталась вытянуть из него, почему ему нравится Хитклиф, но получила в ответ только бессвязный набор слов:

– Знать не знаю! Папаша мне как задаст! А он – как задаст папаше! Ругается на папашу, когда тот меня бранит. И еще говорит, что я могу делать, чего вздумается.

– А викарий тебя читать и писать разве не учит? – продолжала я свои расспросы.

– Не-а. Викарию все зубы вышибут и в глотку запихают, коли он у нас на пороге появится – вот! Это ему Хитклиф пообещал!

Я отдала малышу апельсин и велела пойти к отцу и сказать, что женщина по имени Нелли Дин ждет его у садовых ворот. Он побежал по дорожке к дому, но вместо Хиндли на крыльцо вышел Хитклиф. Я развернулась и полетела по дороге со всех ног прочь от Грозового Перевала. Я не останавливалась до самого каменного столба, подгоняемая таким страхом, как будто бы за мной черти гнались. То, что я вам сейчас рассказала, прямо не связано с историей мисс Изабеллы, но после того случая я еще раз дала себе клятву удвоить бдительность и противиться изо всех моих сил дурному влиянию Хитклифа на обитателей усадьбы, пусть даже ценой спокойствия в доме и удовольствия миссис Линтон.

В следующий раз, когда Хитклиф пришел с визитом, Изабелла кормила во дворе голубей. За три дня она словом не перемолвилась с Кэтрин, но также прекратила жаловаться и придираться ко всем остальным, к нашему большому облегчению. Хитклиф раньше никогда не утруждал себя обменом любезностями с мисс Линтон. Однако сейчас он, как только увидел ее, тут же украдкой оглядел фасад дома. Я стояла у окна на кухне, но отпрянула так, чтобы он меня не увидел. Убедившись, что за ним не подглядывают, он прямиком подошел к Изабелле и заговорил с ней. Девушка, должно быть, смутилась и попыталась уйти, но он удержал ее, мягко взяв за руку. Она отвернулась, а он, видимо, задал ей какой-то вопрос, на который ей не хотелось отвечать. Негодяй бросил еще один быстрый взгляд на дом и, думая, что его никто не видит, имел наглость обнять девушку.

– Иуда! Предатель! – закричала я. – Проклятый лицемер, вот он кто! Мерзавец и обманщик!

– Кого это ты так честишь, Нелли? – раздался голос Кэтрин за моей спиной. Я была настолько поглощена происходящим во дворе, что не заметила, как она вошла.

– Вашего бесценного друга! – ответила я с негодованием. – Вот этого затаившегося аспида, только что открывшего свои замыслы! Ага, он увидел нас и идет сюда! Посмотрим, сможет ли он найти предлог и объяснить, почему он увивается за нашей юной леди после того, как сказал вам, что ненавидит ее!

Миссис Линтон видела, как Изабелла вырвалась из объятий Хитклифа и убежала в сад. Через минуту Хитклиф открыл дверь. Я не сдержалась и разразилась негодующими возгласами, однако Кэтрин раздраженно приказала мне замолчать и пригрозила выставить из кухни, если я не придержу свой дерзкий язык.

– Послушать тебя, так люди решат, что ты здесь хозяйка! – воскликнула она. – Пора тебя поставить на место! Так, Хитклиф, в чем дело? Разве я не велела тебе оставить Изабеллу в покое? Или тебе надоело сюда приходить? Или хочешь, чтобы Линтон все двери перед тобою запер?

– Пусть даже и не пытается! – бестрепетно отвечал этот мерзавец. Уже тогда я его возненавидела всей душой. – Да остается наш несравненный мистер Эрншо с Божьей помощью кроток и терпелив! А у меня уже руки чешутся поскорей отправить его на небеса!

– Тише! – сказала Кэтрин, закрывая двери. – Не испытывай мое терпение! Почему ты меня не послушал? Она что, заранее уговорилась встретиться с тобой?

– А тебе-то что? – недовольно проворчал он. – Хочу и целую ее, если она не против, а ты не вправе возражать. Я не твой муж! Не тебе меня ревновать!

– Я не тебя ревную, – отвечала хозяйка, – я ревную к тебе. Хватит сердиться и грубить мне! Коли любишь Изабеллу, так и женись на ней. Но любишь ли ты ее, вот вопрос? Скажи мне правду, Хитклиф! Так ты не отвечаешь? Уверена, ты ее не любишь!

– Разве мистер Линтон согласится выдать свою сестру за такого человека? – спросила я.

– Мистеру Линтону придется согласиться, – твердо отвечала госпожа.

– Так и быть, избавлю его от этого труда, – сказал Хитклиф. – Вполне обойдусь без его согласия. А что касается тебя, Кэтрин, то хочу сказать тебе пару слов, раз на то пошло. Знай же, что я прекрасно понимаю: ты обходишься со мной мерзко – просто мерзко! Слышишь? И если ты льстишь себя надеждой, что я этого не замечаю – ты дура! Если ты считаешь, что меня можно утешить сладкими словечками – ты дура вдвойне! А если ты воображаешь, что я буду страдать молча – ты ошибаешься, и очень скоро станешь свидетельницей моей мести! А покамест благодарю, что ты открыла мне тайну Изабеллы. Клянусь, я распоряжусь ею с толком. А ты держись в стороне!

– Что я вижу! Что на тебя нашло? – воскликнула миссис Линтон в изумлении. – Это я-то с тобой мерзко обхожусь? И ты собрался мстить? Да ты просто неблагодарен и жесток! В чем же мерзость моего обхождения, позволь узнать?

– Тебе я мстить не буду, – ответил Хитклиф уже с меньшей горячностью. – У меня другой замысел. Деспот топчет рабов своих, но они не восстают на него, а вымещают свою злобу на тех, кто ниже них. Пожалуйста, мучь меня хоть до смерти себе на забаву, но и мне дай чуть-чуть покуражиться и, если можешь, воздержись от оскорблений. Ты до основания разрушила мой дворец, а теперь строишь мне хижину и умиляешься собственной доброте, предлагая ее мне в качестве дома. Да если бы ты действительно хотела женить меня на Изабелле, я бы горло себе перерезал!

– Так, значит, ты бесишься от того, что я не ревную? В этом все дело? – вскричала Кэтрин. – Ну так я тебе больше никого сватать не буду. Это все равно, что предлагать сатане заблудшую душу. У тебя одна радость – приносить несчастья, как и для врага рода человеческого. Ты это доказал. Вот Эдгар уже переборол свою первоначальную неприязнь к тебе, на меня почти снизошло спокойствие, а ты словно бы желаешь вновь вызвать ссору меж нами. Ссорься с Эдгаром, если хочешь, соврати его сестру, тогда выберешь самый верный способ отомстить мне.

Разговор пресекся. Миссис Линтон замерла у камина, раскрасневшаяся и мрачная. Тот, кто служил ей верой и правдой, подобно джинну, выпущенному из бутылки, вырвался из повиновения и больше не подчинялся ей. Хитклиф стоял у камина, скрестив руки на груди, крепко и недобро задумавшись. В этом положении я их оставила и отправилась на поиски хозяина, который никак не мог взять в толк, что задержало его жену внизу.

– Эллен! – обратился он ко мне, когда я вошла. – Ты видела свою госпожу?

– Да, она на кухне, сэр, – ответила я. – Она сильно расстраивается из-за поступков мистера Хитклифа. И в самом деле, мне кажется, пришла пора не допускать его в дом так свободно, как нынче. Излишняя мягкость оборачивается во вред, и вот тому пример… – И я рассказала хозяину о сцене во дворе и передала настолько точно, насколько посмела, весь последующий спор. Я решила, что не смогу этим чересчур повредить миссис Линтон, если только она сама не начнет слишком рьяно защищать своего гостя. Эдгар Линтон с трудом смог меня дослушать до конца. Первые же его слова подтвердили, что он не снимает вины со своей жены.

– Это недопустимо! – воскликнул он. – Позор, что она считает его своим другом и заставляет меня находиться в его обществе! Кликни мне двух слуг покрепче, Эллен. Кэтрин больше не должна разговаривать с этим отбросом общества. Достаточно я шел у нее на поводу!

Он спустился вниз, велел слугам подождать в коридоре, сам вошел в кухню, а я за ним. Хозяйка и ее гость, казалось, продолжали свой жаркий спор, во всяком случае, миссис Линтон нападала теперь с новыми силами. Хитклиф отошел к окну и стоял там, склонив голову перед яростью ее нападок. Он первым увидел хозяина и поспешно сделал Кэтрин знак замолчать, что она и сделала, когда поняла, в чем дело.

– Что происходит? – заговорил Линтон, обращаясь только к ней. – Каковы твои понятия о приличии? Как ты можешь оставаться здесь после всего, что этот негодяй посмел сказать и сделать? Наверное, ты даже не заметила, как он с тобой разговаривает. Может, ты и привыкла к такому, но я этого терпеть не намерен!

– Ты подслушивал у дверей, Эдгар? – спросила хозяйка таким тоном, в котором слышалось холодное презрение и крылся расчет на то, чтобы вывести мужа из себя. Хитклиф, который безотрывно смотрел на мистера Линтона, как только тот заговорил, при этих словах его жены нагло усмехнулся, чтобы, как мне показалось, отвлечь на себя внимание мужа. Ему это удалось, однако Эдгар не собирался опускаться до безрассудных проявлений гнева.

– До сего дня я был к вам более чем снисходителен, сэр, – очень спокойно сказал он. – И не потому, что я не знал вашей подлой и низкой натуры, а потому, что считал, что вы только частично виноваты в том, какой вы есть. И когда Кэтрин пожелала возобновить знакомство с вами, я согласился – и совершенно напрасно. Одно лишь ваше присутствие – это яд, который отравляет души даже самых добродетельных. По этой причине и во избежание более тяжких последствий я отказываю вам от дома и требую, чтобы вы немедленно вышли вон. Стоит вам задержаться хоть на три минуты, вас отсюда вышвырнут с позором.

Хитклиф взглядом оценил рост и силу говорившего, а затем презрительно прищурился:

– Кэти, твой ягненочек грозится так, точно он могучий бык! – заявил он. – Существует опасность того, что он разобьет себе голову об мой кулак. Боже мой, мистер Линтон, как мне жаль, что вы не стоите даже того, чтобы сбить вас с ног!

Мой хозяин бросил взгляд в сторону коридора и сделал мне знак привести слуг. Он не собирался самолично схватиться с Хитклифом. Я подчинилась, но миссис Линтон, что-то заподозрив, метнулась за мной и прежде, чем мне удалось их позвать, оттолкнула меня, захлопнула дверь и заперла ее на ключ.

– Очень благородно, как я погляжу! – сказала она в ответ на взгляд мужа, полный удивления и ярости. – Если у тебя нет мужества напасть на него, значит, извинись или дай себя побить. Это отучит тебя прикидываться храбрецом! Нет, я лучше проглочу ключ, чем отдам его тебе! Прекрасно же вы оба меня отблагодарили за мою доброту к вам! Одному я прощала слабость характера, другому – злость и коварство, и что я получила в награду? Только черную неблагодарность по причине их слепоты и полной глупости. Эдгар, я защищала тебя и твоих близких, а теперь желаю, чтобы Хитклиф избил тебя до полусмерти, потому что ты посмел думать обо мне дурно!

Впрочем, хозяин вдруг действительно оказался на пороге смерти без всякой драки. Он попытался отнять у Кэтрин ключ, а она для верности зашвырнула его в горящий камин. Тут мистера Эдгара пронзила нервная дрожь, а лицо его мертвенно побледнело. Тело его не справилось со страшным душевным волнением, выразившимся в жестокой и болезненной судороге, а боль и унижение совсем доконали его. Он рухнул в кресло и закрыл лицо руками.

– О Боже! Воистину, ты – благородный и чувствительный рыцарь! – воскликнула миссис Линтон. – Мы сражены наповал! Мы побеждены! Теперь для Хитклифа тронуть тебя пальцем – все равно, что королю двинуть свое славное войско на стайку мышек. Приободрись! Никто тебя не обидит! Ты даже не ягненок, ты зайчишка!

– Желаю тебе счастья, Кэтрин, с этим трусом, у которого в жилах течет не горячая кровь, а молоко! – насмешливо сказал ее друг. – Ну и вкус у тебя! Ты предпочла мне эту жалкую личность! Не хочу марать об него руки, но хорошего пинка отвесил бы ему с удовольствием. Он что, плачет или собирается упасть в обморок со страха?

Хитклиф подошел и ударил ногой по креслу, где скорчился Линтон. Лучше бы он так не делал, потому что мой господин вскочил и нанес ему такой сильный удар прямо в грудь, который любого другого человека не такого мощного сложения уложил бы наповал. У Хитклифа на минуту вышибло дух. Пока он не пришел в себя, мистер Линтон вышел в заднюю дверь на двор и оттуда вошел через главный вход.

– Ну вот! – закричала Кэтрин. – Теперь тебе сюда хода нет! Беги скорее, исчезни! Он вернется с парой пистолетов и полудюжиной помощников. Если он нас подслушал, то он тебя никогда не простит. Плохую услугу ты мне оказал, Хитклиф! Но сейчас уходи и не мешкай! Мне легче видеть Эдгара припертым к стенке, чем тебя.

– Неужели ты думаешь, я уйду, когда у меня в груди все горит от его удара? – взревел Хитклиф. – Да я ему все ребра переломаю, клянусь дьяволом! Раздавлю его, как гнилой орех, прежде чем уберусь отсюда! Если я сей же час не собью его с ног, я должен буду его когда-нибудь убить. Поэтому, если тебе дорога его жизнь, позволь мне добраться до него!

– Он не придет, – сказала я, погрешив против истины. – Сюда идет кучер и двое садовников. Неужели вы будете ждать, чтобы они вас вытолкали прямо на дорогу? У них у каждого дубинка, а хозяин, скорее всего, будет просто смотреть из окна гостиной, как они исполняют его приказ.

Садовники и кучер были уже во дворе, но и Линтон был с ними. Хитклиф, быстро прикинув свои шансы, предпочел не затевать драку с тремя слугами. Он схватил кочергу, взломал замок задней двери и выбежал наружу прежде, чем они ворвались в кухню.

Миссис Линтон, пребывая в состоянии крайнего возбуждения, приказала мне сопроводить ее наверх. Она не знала, что я передала ее разговор с Хитклифом хозяину, а я не собиралась ей об этом говорить.

– Я скоро ума лишусь, Нелли! – воскликнула она, кидаясь на диван. – В голове моей стучит тысяча молотов! Скажи Изабелле, чтобы остерегалась меня. Это она во всем виновата. Если она или кто-нибудь другой попробуют еще сильнее разозлить меня, то я точно впаду в бешенство. И еще, Нелли, скажи Эдгару, если ты его сегодня увидишь, что я могу опасно заболеть. Мне бы даже хотелось заболеть, потому что он до крайности удивил и расстроил меня! Хочу его напугать. Кроме того, он может сейчас прийти и начать укорять меня или жаловаться, я в ответ тоже начну обвинять его, и один Бог знает, чем это все у нас закончится! Ты ведь ему скажешь, Нелли, милая? Ты же знаешь, что я совершенно не виновата в том, что случилось. Что, скажи на милость, заставило его подслушать наш разговор? Хитклиф, когда ты ушла, наговорил Бог знает чего, он вел себя просто ужасно, но я бы убедила его оставить Изабеллу в покое, а остальное – не важно. А теперь все насмарку, и только из-за того, что один глупец решил услышать о себе плохое, прямо как будто его сам дьявол на это подталкивал! Если бы Эдгар не услышал, о чем мы говорили, хуже бы ему от этого не стало. Вспомни, он принялся выказывать мне свое неудовольствие, да так грубо – и это после того, как я до хрипоты кричала на Хитклифа, – что мне вдруг стало все равно, как они поступят друг с другом, особенно когда я поняла, что, вне зависимости от исхода этой ужасной сцены, мы с Хитклифом будем разлучены и неизвестно когда сможем свидеться! Что ж, если я не могу сохранить Хитклифа как друга, если Эдгар хочет быть гадким ревнивцем, я возьму и разобью сердца им, разбив себе на погибель свое собственное. Только так, доведя себя до последней крайности, я смогу быстро положить всему конец! Но такое средство я оставлю на самый крайний случай, когда Эдгара уже ничем будет не удивить. До сего дня он опасался моих приступов ярости, значит, ты должна сказать ему, чтобы опасался и впредь. И еще напомни ему, что мой бешеный нрав, моя горячность, если их не успокоить, могут перейти в безумие. И сотри же, наконец, со своего лица это безразличие, прояви хоть каплю тревоги за меня!

Без сомнения, невозмутимость, с которой я выслушала Кэтрин, могла вывести ее из себя, потому что она изливала мне душу со всей искренностью. Но я пребывала в убеждении, что тот, кто способен заранее загадывать, как обращать себе на пользу свои же приступы гнева, может, даже находясь в их власти, управлять собой одною силою воли. Также мне совсем не хотелось «запугивать» ее мужа в угоду ее себялюбивым целям, ведь он и так был взволнован и расстроен сверх меры. Вот почему я ничего не сказала хозяину, когда увидела его идущим в гостиную, но взяла на себя смелость задержаться у дверей, чтобы подслушать, не возобновится ли ссора между супругами. Первым заговорил мистер Линтон:

– Останься, Кэтрин, – сказал он без всякой злобы, но с печальной обреченностью. – Я не буду надоедать тебе своим присутствием. Я пришел не спорить и не мириться. Мне просто нужно знать, собираешься ли ты после того, что случилось сегодня, продолжать свою близкую дружбу с…

– Ох, ради всего святого! – прервала его Кэтрин, топая ногой в раздражении, – не хочу больше этого слышать! У тебя в жилах не кровь течет, а студеная вода, у тебя не душа – кусок льда! А я горю огнем и не в силах выдержать такую черствость!

– Тогда ответь на мой вопрос, и я не буду больше тебя тревожить, – настаивал мистер Линтон. – Ты должна ответить, и можешь не рассказывать, какая у тебя пламенная натура. Я понял, что когда тебе нужно, в тебе достаточно выдержки, как и в любом другом человеке. Отрекаешься ли ты с этого дня от Хитклифа или порываешь со мной? Ты не можешь одновременно быть моим и его другом, и ты должна ответить прямо сейчас, кого из нас ты выбираешь.

– А ты должен прямо сейчас оставить меня в покое! – вскричала Кэтрин в страшной ярости. – Я требую этого! Разве ты не видишь, что я еле держусь на ногах. Эдгар, ты… уходи сейчас же!

Она дернула за шнур звонка так, что порвала его, и звонок жалобно задребезжал. Я вошла неторопливо и спокойно. Ее приступы бессмысленного и дикого гнева вывели бы из себя и святого! Она упала на диван и забилась в судорогах, так скрежеща зубами, что, казалось, они вот-вот раскрошатся! Мистер Линтон стоял и смотрел на нее с внезапным раскаянием и страхом. Он велел мне принести воды. Она задыхалась и не могла вымолвить ни слова. Я принесла полный стакан воды, но поскольку пить она не стала, то я брызнула ей в лицо. Через несколько секунд она резко вытянулась и замерла, глаза ее закатились, а щеки побелели и запали как у мертвеца. Линтон выглядел потрясенным до глубины души.

– У нее кровь на губах, – содрогаясь, промолвил он.

– Не обращайте внимания, – ответила я язвительно. И я рассказала ему о том, что его жена перед его приходом решила разыграть припадок. Я говорила слишком громко, и она услышала – она вскочила на ноги, волосы ее разметались по плечам, глаза горели, а все мышцы на руках и шее вздулись от напряжения. Я решила, что сейчас она накинется на меня с такой яростью, что может мне все кости переломать, но она только обвела все вокруг безумным взглядом и ринулась вон из комнаты. Хозяин велел мне следовать за ней, что я и сделала, но в спальню Кэтрин меня не пустила, заперев дверь изнутри.

Поскольку на следующее утро она не соизволила спуститься к завтраку, я поднялась наверх, чтобы узнать, не желает ли она поесть в спальне. Ее ответом было категорическое «Нет!». С тем же вопросом я обратилась к ней в обед и в то время, когда у нас подавали чай, а потом и на следующий день, и ответ всегда был один и тот же. Мистер Линтон, со своей стороны, почти не выходил из библиотеки и не интересовался, чем занимается его жена. Он почти час расспрашивал Изабеллу, ожидая, что та выскажет приличествующее случаю возмущение ухаживаниями Хитклифа, но он ничего не понял из ее уклончивых ответов и был вынужден прекратить допрос, так ничего и не выяснив, но предупредив сестру со всей серьезностью, что, если она будет настолько слепа, чтобы поощрять своего недостойного поклонника, это приведет к полному разрыву родственных отношений между ней и братом.

Глава 12

Пока мисс Линтон бродила по парку и саду, вскармливая непролитыми слезами свою печаль, пока ее брат сидел, запершись в библиотеке среди книг, которые он даже не открывал, лелея призрачную надежду на то, что искренне раскаявшаяся Кэтрин придет умолять его о прощении и мириться, – в то время как сама Кэтрин по-прежнему отказывалась от еды, чтобы Эдгар страдал от ее отсутствия за столом, будучи уверена, что только отчаянная гордость не позволяет ему немедля броситься к ее ногам, – я как ни в чем не бывало продолжала свои хлопоты по хозяйству, все больше убеждаясь, что в стенах усадьбы «Скворцы» разумная душа живет в одном-единственном теле – моем собственном. Я решила не тратить времени, утешая юную мисс в ее горе и уговаривая госпожу поесть, равно как и не обращала особого внимания на вздохи моего хозяина, который в глубине души жаждал поговорить о своей жене, коль скоро он не слышит ее голоса. Я сказала себе: «Пусть каждый из них идет своим путем и на меня не рассчитывает», и решила твердо придерживаться этой линии поведения. И вот на горизонте забрезжили первые признаки успеха на выбранном мною пути – во всяком случае, мне так показалось.

На третий день миссис Линтон отперла дверь спальни: у нее кончилась вода в кувшине и в графине. Она потребовала наполнить эти сосуды и принести ей тарелку каши, потому что она, кажется, умирает. Мне подумалось, что эти слова предназначены для ушей Эдгара, потому и не поверила ей, однако оставила свои мысли при себе и как ни в чем не бывало принесла ей чаю с тостами. Она жадно поела и попила, а затем со стонами откинулась на подушки, ломая руки и восклицая: «Ах, я умираю! Умираю, потому что никому нет до меня дела! Раз так, то я хочу умереть… Не нужно мне было есть и пить вовсе…» Через некоторое время я услышала ее шепот: «Нет, назло ему не умру… иначе он только обрадуется… он меня совсем не любит… он не будет по мне скучать…»

– Вам что-нибудь нужно, мадам? – спросила я, сохраняя внешнее спокойствие, несмотря на ее ужасный вид и странные речи.

– Что сейчас делает это живое воплощение равнодушия? – спросила она, откидывая спутанные волосы с изможденного бледного лица. – Он что, впал в летаргию или умер?

– Ни то ни другое, – отвечала я, – если вы имеете в виду мистера Линтона. Сдается мне, он в добром здравии, но его занятия отнимают слишком много времени. Он постоянно среди своих книг в отсутствии другого общества.

Мне не следовало так с ней разговаривать, если бы я знала ее истинное состояние, но тогда меня не покидало чувство, что она притворяется.

– Среди своих книг! – вскричала она в негодовании. – В то время, когда я умираю? Да я стою на краю могилы, как он не понимает? Боже мой, знает ли он, как сильно я изменилась? – продолжала она, глядя на свое отражение в зеркале, висевшем напротив кровати. – Неужели это – Кэтрин Линтон? Он думает, что я дуюсь или играю роль. Неужели ты не можешь сказать ему, как далеко зашло дело, как все это серьезно? Нелли, если еще не поздно, как только я узнаю о его истинных чувствах, я либо окончательно решу уморить себя голодом – хотя это нельзя назвать наказанием для бессердечного, – либо одержу победу над своим недугом и навсегда уеду отсюда. Ты говоришь правду о нем? Берегись, если ты лжешь! Ему действительно все равно, буду я жить или умру?

– Вообще-то, мадам, – ответила я, – хозяин не знает, что вы на грани безумия, и, конечно же, не боится, что вы заморите себя голодом.

– Ты так думаешь? Тогда скажи ему, что я обязательно это сделаю! Убеди его! Говори от себя, скажи ему, что я действительно умру!

– Вы забыли, миссис Линтон, – напомнила я ей, – что вы с аппетитом поели сегодня вечером, а завтра наверняка почувствуете себя лучше от этого.

– Если бы я только знала, что это его погубит, – прервала она меня, – я бы тут же убила себя! Все эти три долгие и ужасные ночи я не сомкнула глаз. Господь свидетель, как же я страдала! Меня одолевали видения! Представляешь, Нелли, я даже вообразила, что ты меня больше не любишь. Как странно! Мне всегда казалось, что все, кто меня окружают, как бы они ни грызлись и ни ссорились между собой, неизменно любят меня. И все они буквально за несколько часов стали врагами. Я кожей чувствую их ненависть! Как страшно встречать смерть в окружении этих пустых, холодных лиц! Вот Изабелла, я так и вижу, как она с ужасом и отвращением отказывается войти в мою комнату, потому что ей, видите ли, боязно смотреть, как Кэтрин умирает. Вот Эдгар – он торжественно застыл у моего одра и спокойно наблюдает за моей кончиной. А потом благодарит Господа за то, что тот вернул ему мир в доме, и вновь зарывается в свои книги. Вдумайся, Нелли, – в книги! Да какое ему может быть дело до книг, если я умираю!

Она не могла смириться с мыслью, которую я ей внушила, что мистер Линтон бесстрастно взирает на происходящее. Ее горестное недоумение вдруг переросло в настоящее безумие, она заметалась, разорвала зубами подушку, а потом вскочила с кровати вся в лихорадке и закричала, чтобы я открыла окно. В то время была зима, холодный ветер дул с северо-востока, и я, конечно же, начала возражать. Стремительная смена выражений ее лица и перепады ее настроения заставили меня встревожиться не на шутку и вспомнить ее предшествующую болезнь и указания доктора о том, что ей нельзя перечить. Минуту назад она была в страшном гневе, а теперь, опершись на руку и не обращая внимания на мой отказ открыть окно, она, казалось, полностью погрузилась в детскую забаву: принялась вытаскивать перья из сделанных ею дыр в подушке и раскладывать их на кучки. Мысли ее витали где-то далеко.

– Вот индюшачье перо, – бормотала она про себя, – а это – перо дикой утки, а это голубиное перышко. Они кладут в подушку голубиные перья – вот почему я не могу умереть! Не забыть разбросать их по полу, когда я лягу. А вот перо глухаря, а это принадлежало чибису: его бы я узнала из тысячи. Такая красивая птица! Помню, как чибис кружил и кружил над нашими головами посреди вересковой пустоши. Он чувствовал приближение дождя. Это перо подобрали в вереске, птицу никто не подстрелил. Зимой мы увидели его гнездо, а в нем лежали маленькие скелетики. Хитклиф поставил силок над гнездом, и родители побоялись подлететь к птенцам. После этого я взяла с него слово, что он никогда не будет стрелять чибисов, и он его сдержал. О, вот еще их перья! Так значит, он все-таки застрелил моих чибисов, Нелли? Наверное, они красные от крови… хотя бы одно из них? Дай мне посмотреть, Нелли!

– Остановитесь, моя госпожа! Вы ведете себя как ребенок! – прервала я поток ее слов, отнимая у нее подушку и переворачивая ее дырами к матрасу, потому что теперь Кэтрин вынимала из нее перья горстями. – Ложитесь и закройте глаза – у вас самый настоящий бред! Ну и беспорядок вы учинили! Пух кругом так и летает, как снег!

Я принялась подбирать его по всей комнате.

– Ах, Нелли, – продолжала говорить Кэтрин с отрешенным выражением лица, – я вижу тебя старухой, седовласой и сгорбленной. Кровать – пещера фей у подножья Пеннистонских утесов, а ты собираешь волшебные эльфовы стрелы[20], чтобы поразить ими наших телок. Вот я подхожу к тебе, а ты притворяешься, что это всего лишь клочья шерсти. Наверное, я вижу на пятьдесят лет вперед, ведь я знаю – сейчас ты не такая. Я не брежу, ты ошибаешься, иначе бы я на самом деле думала, что ты – старая, сморщенная ведьма и что я… я и вправду нахожусь у Пеннистонских утесов. Нет и нет, я точно знаю: сейчас ночь, на столе горят две свечи. Их свет отражается в дверце черного бельевого шкафа, сверкающей, как агат.

– Черного шкафа? Где же тут черный шкаф, госпожа? – спросила я. – Вы, сдается мне, грезите наяву!

– Да вот же он, стоит у стены, как всегда! – ответила она. – Но он и вправду какой-то странный. Ах, я вижу в дверце чье-то лицо…

– В этой комнате нет никакого шкафа, и никогда не было, – твердо сказала я, садясь рядом с ее кроватью и приподнимая занавесь полога, чтобы лучше видеть Кэтрин.

– Разве ты не видишь лицо? – спросила она, пристально вглядываясь в зеркало.

Я ответила, что я и вправду вижу лицо в зеркале, но не смогла убедить ее, что лицо это – ее собственное. Пришлось встать и занавесить зеркало шалью.

– Там, за занавесом, какое-то существо! – продолжала она, заметно волнуясь и находясь во власти своего бреда. – Смотри, смотри, оно шевелится! Кто это? Только бы оно не вылезло наружу, когда ты уйдешь… Ах, Нелли! Эта комната проклята, она населена призраками! Я боюсь оставаться здесь одна!

Я взяла ее руку в свою и попробовала ее успокоить, потому что по ее телу вновь и вновь пробегала дрожь, и она, как зачарованная, не могла отвести глаз от зеркала.

– Никого тут нет! – настойчиво повторяла я. – Вы видите свое отражение, миссис Линтон. Это вы сами!

– Это я сама? – в ужасе вскричала она. – И часы бьют двенадцать! Значит, это правда! Как это ужасно!

Она вцепилась в простыни и натянула их на голову, чтобы закрыть лицо. Я попыталась пробраться к двери, чтобы позвать ее мужа, но меня остановил пронзительный вопль – шаль упала с рамы зеркала.

– Ну-ну, успокойтесь! Ничего не случилось! – воскликнула я. – Нельзя же быть такой трусихой! Очнитесь, мадам! Это же всего-навсего зеркало. Вы видите в нем себя, и еще видите меня – вот я стою рядом с вами.

В полном смятении она крепко держала меня, но ужас постепенно сходил с ее лица. Вместо смертельной бледности на нем появилась краска стыда.

– О Господи! Мне показалось, что я дома, – вздохнула она. – Я решила, что лежу в своей комнате на Грозовом Перевале. Я еще очень слаба, у меня все в голове мешается, поэтому я и закричала. Ничего не говори, просто останься со мной. Я боюсь спать, меня терзают кошмары.

– Вам нужно хорошенько выспаться, – ответила я, – и, надеюсь, ваши мучения, мадам, заставят вас отказаться от идеи уморить себя голодом.

– Ах, если бы мне очутиться в моей постели в старом доме! – продолжала она с горечью, ломая в отчаянии руки. – И чтобы ветер выл в елях за окном… Дай мне снова его почувствовать. Дай мне снова услышать, как он дует с вересковой пустоши! Дай мне опять вдохнуть его полной грудью хоть один раз!

Чтобы успокоить ее, я на секунду растворила окно. Оттуда так и понесло лютым холодом. Я закрыла окно и вернулась на свое место у постели Кэтрин. Теперь она лежала спокойно, но лицо ее было залито слезами. Полный упадок телесных сил совершенно истощил ее дух. Наша неистовая Кэтрин превратилась в плаксивого ребенка.

– Сколько времени я уже сижу здесь взаперти? – спросила она, словно бы воспрянув.

– Вы заперлись в понедельник, а сейчас вечер четверга, скорее даже утро пятницы, – ответила я.

– Как? Той же недели? – воскликнула она. – Такой короткий срок!

– Достаточный для той, кто питается одной холодной водою и собственной злостью, – заметила я.

– А мне показалось, что часы тянутся бесконечно, – пробормотала она в сомнении. – Должно было пройти гораздо больше времени. Помню, я осталась в гостиной после их ссоры, и Эдгар принялся говорить мне ужасные вещи, а я в отчаянии убежала в свою комнату. Как только я заперла дверь, на меня навалилась тьма и я упала на пол. Там, в гостиной, я не могла объяснить Эдгару, что у меня точно начинается припадок, что я просто-напросто сойду с ума, если он продолжит бросаться своими нелепыми обвинениями! Язык меня не слушался, мысли вихрем проносились в голове, а он, должно быть, и не догадывался, как я страдаю. Мне едва достало сил убежать от него и его голоса. Когда ко мне вернулись зрение и слух, уже светало. И знаешь, Нелли, вот о чем я думала, вот какая картина меня неотвязно преследовала, пока я лежала на полу, головой упершись в ножку стола и вперив взгляд в едва различимый серый квадрат окна: мне показалось, что я снова дома, в своем алькове с дубовыми панелями, и мое сердце терзает какое-то большое горе, которое, проснувшись, я не могу припомнить. Я просто места себе не находила от того, что не помнила, что это было, и – что самое удивительное – семи последних лет моей жизни как будто и не бывало! Они изгладились из моей памяти, стерлись совсем. Вообрази, я снова – маленькая девочка, отца моего только что похоронили, и я несчастна из-за того, что по приказу Хиндли мы разлучены с Хитклифом. Меня в первый раз уложили спать одну в нашей с Хитклифом комнате. Вот я стряхиваю с себя тяжелое забытье, в которое провалилась, проплакав всю ночь, протягиваю руку, чтобы раздвинуть створки алькова…Но вдруг рука моя наталкивается снизу на столешницу! Чувствую ковер под собой, и… и тут память ко мне вернулась полностью, нахлынув в одно мгновенье. Мое прежнее горе потонуло в волнах настоящего отчаянья. Не могу объяснить, почему я чувствовала себя такой несчастной. Наверное, у меня случилось временное помрачение рассудка, потому что никакой причины не было. Но представь себе: я двенадцатилетняя девочка, – и вдруг оторвана от Грозового Перевала, от моей тогдашней жизни, от того, кто был моим миром – от Хитклифа, – и в мгновение ока превращена в миссис Линтон, хозяйку усадьбы «Скворцы», жену другого человека, бедную отверженную изгнанницу, выпавшую из привычного бытия. Вообрази, какая передо мной разверзлась бездна! Ты можешь качать головой сколько хочешь, Нелли, но именно ты помогла ввергнуть меня в нее! Ты должна была поговорить с Эдгаром, должна была убедить его оставить меня! О, я вся горю! Выпусти меня отсюда! Я снова хочу быть вольным ребенком, снова хочу бродить по полям, не зная страха и не ведая обид, а не сходить с ума от беспокойства и досады! Отчего такие перемены во мне? Почему моя кровь мгновенно закипает ядовитым ключом от любого вскользь брошенного слова? Но стоит мне вновь очутиться среди вереска и родных скал – и я стану самой собою! Я верю, я знаю! Отвори же скорее окно, распахни его во всю ширь! Скорее, что ты стоишь?

– Потому что не хочу, чтобы вы простыли насмерть, мадам, – ответила я.

– Значит, ты лишаешь меня последнего шанса на жизнь, – сердито воскликнула она. – Но я еще не совсем беспомощна, я сама открою окно!

И соскочив с кровати, прежде чем я успела ей помешать, она, шатаясь, прошла через всю комнату, распахнула окно и свесилась из него, не обращая внимания на морозный воздух, который, как острый нож, впился в ее обнаженные плечи. Я принялась уговаривать ее, а потом попробовала силой оттащить от окна. Но оказалось, что в бреду она гораздо сильнее меня, а то, что бред этот продолжается и ширится, я поняла по ее последующим словам и поступкам. Луны не было, и все внизу утопало в туманной мгле, нигде – ни далеко, ни близко – не было видно ни огонька; все дома в округе погрузились в сон, а окон Грозового Перевала из усадьбы видно не было, однако Кэтрин показалось, что она различает в них свет.

– Ты только посмотри! – воскликнула она. – Вот моя комната, в ее окне – свеча, а перед самым стеклом качаются деревья! А вот и вторая свеча – она у Джозефа, на чердаке. Джозеф ведь любит засиживаться допоздна… Он ждет, когда я вернусь, чтобы запереть ворота. Ничего, пусть подождет – путь неблизкий. Дорога тяжела, а на сердце тяжесть еще больше! И не миновать мне погоста Гиммертонской церкви! Когда мы бывали там вместе с Хитклифом, мы никогда не боялись призраков – могли запросто встать среди могил и покликать покойников. А теперь, Хитклиф, хватит ли у тебя на это смелости, если я попрошу? Если хватит, мы с тобой снова будем вместе. Я не хочу лежать там одна – пусть меня закопают на двенадцать футов вглубь, пусть обрушат на мою могилу Гиммертонскую церковь, но не будет мне покоя, пока ты не окажешься рядом. Нет, не будет!

Она смолкла, а потом продолжала со странной улыбкой:

– Он колеблется! Он хочет, чтобы я сама пришла к нему! Тогда найди дорогу, но только не через кладбище… Что же ты медлишь? Раньше ты всегда следовал за мной – довольствуйся этим!

Поняв, что мне не унять Кэтрин в ее безумии, я стала оглядываться вокруг в поисках чего-нибудь, что можно было бы набросить на нее для защиты от холода. Отпустить больную я не решалась, ведь окно по-прежнему было открыто. В этот момент, к моему удивлению, я услышала, как повернулась дверная ручка, и в комнату вошел мистер Линтон. Он только что покинул библиотеку и, проходя по коридору, услышал наши голоса. То ли любопытство, то ли страх заставили его заглянуть к нам, чтобы узнать, что происходит в комнате его жены в столь поздний час.

– О, сэр! – воскликнула я, предвосхищая восклицание, готовое сорваться с его уст при виде открывшейся ему ужасной картины и ощущении страшного холода, царившего в комнате. – Моя бедная госпожа больна, а мне с ней никак не сладить. Она ни за что не желает идти в постель – прошу вас, уговорите ее. Отбросьте ваш гнев, только вы можете на нее повлиять, ежели она что задумала!

– Кэтрин больна? – спросил он, бросаясь к нам. – Немедленно закрой окно, Эллен! Кэтрин, почему ты…

Он замолчал, пораженный изможденным видом своей жены, и не мог произнести ни слова, переводя взгляд с меня на нее в ужасе и изумлении.

– Она не выходила из этой комнаты и почти ничего не ела, – продолжала я, – она ни на что не жаловалась, но и никого не впускала сюда вплоть до этого вечера. Вот поэтому мы не могли доложить вам о ее состоянии, сами о нем не ведая. Но ничего страшного…

Я сама почувствовала, что объяснения мои жалки и неубедительны, а хозяин нахмурился:

– Так считаешь, что ничего страшного не случилось, Эллен Дин? – спросил он сурово. – Ты будешь держать ответ за то, что оставляла меня в неведении так долго.

Он обнял жену и принялся баюкать ее, как младенца, с болью глядя на нее.

Сначала она не узнала его: взор ее был устремлен вдаль, а все прочее оставалось для нее невидимым. Но ее безумие еще не завладело ею полностью. Оторвав взгляд от ночной тьмы за окном, она постепенно смогла сосредоточиться на происходящем и поняла, кто обнял ее так сильно и не отпускает.

– Ах! Вот ты и пришел, Эдгар Линтон! Ведь это ты! – воскликнула она, распаляя свой гнев. – Стало быть, ты как вещь, которая вечно попадается под руку, когда она совершенно не нужна, и исчезает бесследно, когда без нее не обойтись. Я чувствую, что сейчас начнутся жалобы и причитания, но они не удержат меня в этих стенах! Я уйду в свой тесный дом, в мое последнее прибежище еще до того, как кончится весна! Но никогда, слышишь, никогда, не упокоюсь я среди Линтонов. Не хочу лежать под сводами церкви, а только под вольным небом, и чтобы в изголовье стоял простой надгробный камень. А ты выбирай: отправишься к предкам или присоединишься ко мне!

– Кэтрин, что ты наделала? – начал мой хозяин. – Неужели я больше для тебя ничего не значу? Ты любишь этого проклятого Хит…

– Молчи! – закричала миссис Линтон. – Ни слова больше! Еще раз назовешь его имя, и я выброшусь в окно! Тело мое, которое ты сейчас обнимаешь, пока остается твоим, но душа моя уже не здесь и отлетит за дальние утесы еще до того, как ты вновь дотронешься до меня. Ты не нужен мне больше, Эдгар. Когда я ждала тебя, ты не пришел. А сейчас возвращайся к своим книгам. Пусть они послужат и дальше для тебя утешением, потому что ты навсегда лишился меня и моей любви.

– Она не в себе, сэр, – сочла я за благо вмешаться. – Она весь вечер бредит, но если ей обеспечить покой и надлежащий уход, она оправится. Но до этих пор нам нельзя огорчать ее.

– Я не нуждаюсь более в твоих советах, – ответил мистер Линтон. – Ты прекрасно знала, как хрупко душевное равновесие твоей госпожи, но толкала меня на проявления излишней суровости. Ты целых три дня и словом не обмолвилась, в каком она состоянии! Как это бессердечно! Даже несколько месяцев болезни не привели бы к таким ужасным переменам!

Я принялась оправдываться, ведь мне совсем не хотелось отвечать за чужие грехи и злонравие.

– А я знаю, что характер у миссис Линтон властный, а нрав – упрямый, – воскликнула я. – И как же мне было догадаться, что вы готовы потакать ее прихотям, что я должна смотреть сквозь пальцы, ей в угоду, на поведение мистера Хитклифа? Я исполнила свой долг, как верная служанка ваша, я вам все донесла, что здесь творилось, вот вы мне и отплатили полной монетой! Впредь буду умнее – захотите чего разузнать, так уж разведывайте сами!

– Еще раз придешь ко мне со своими наговорами – вылетишь с моей службы! – заявил хозяин.

– А вы, верно, предпочитали об этом ничего не знать, мистер Линтон? – сказала я. – Получается, что Хитклиф с вашего разрешения приходил в каждую вашу отлучку, чтобы ухаживать за нашей мисс и своим злоречием восстанавливать против вас вашу жену?

Несмотря на то, что Кэтрин была еще не в себе, у нее хватило ума понять, о чем мы ведем разговор. Она тут же откликнулась на него по-своему.

– Ага! – воскликнула она со всей возможной страстью. – Нелли меня предала! Нелли – мой скрытый враг! Ты – ведьма, Эллен Дин, ты и вправду собирала волшебные стрелы на пустоши, чтобы поразить ими всех нас! Отпусти меня, Эдгар, дай мне только добраться до этой чертовки! Я заставлю ее прилюдно отречься от заговоров и колдовства!

Лицо ее исказилось в гримасе полного безумия, она отчаянно забилась, силясь вырваться из объятий Линтона. У меня не было никакого желания вступать в эту бессмысленную перепалку. Кэтрин явно нуждалась во враче, и я быстро вышла из комнаты, чтобы тотчас на свой страх и риск побежать за доктором.

Когда я проходила через сад, чтобы выйти на дорогу в Гиммертон, то увидела у коновязи что-то белое, мотавшееся и трепетавшее изо всех сил, но не от порывов ветра. Несмотря на свою спешку, я решила посмотреть, что же это такое. «Уж не явилось ли мне существо из мира духов?» – пронеслось у меня в голове. Каково же было мое удивление и смятение, когда я обнаружила – скорее, на ощупь, чем с помощью зрения – что передо мной Фанни, любимая собачка мисс Изабеллы породы спаниель. Несчастное животное висело в петле из носового платка и находилось при последнем издыхании. Я быстро освободила Фанни и отнесла ее в сад. Этим вечером я видела, как собачка сопровождала мисс Изабеллу наверх, когда та шла спать, и никак не могла понять, как Фанни очутилась в саду и кто был тот негодяй, который решил поиздеваться над животным. Когда я развязывала петлю, мне показалось, что с дороги доносится шум копыт лошади, которую пустили вскачь, но слишком много других мыслей теснилось у меня в голове, чтобы я призадумалась над этим обстоятельством. На деле же странно было услышать такие звуки в этом глухом месте, да еще в два часа ночи.

Мистер Кеннет, к счастью, как раз выходил из дому, чтобы отправиться к одному своему больному в деревню, когда я добралась до его улицы. Мой рассказ о болезни Кэтрин Линтон заставил его немедленно поспешить за мной в усадьбу. Наш доктор был человек грубый и прямой, поэтому он без обиняков заявил, что больная может не пережить второго приступа, если только не будет лучше, чем раньше, слушаться его советов.

– Нелли Дин, – обратился он ко мне, – я почти уверен, что новый приступ вызван какой-то особой причиной. Что у вас там творится, в усадьбе? У нас ходят всякие странные слухи. Такая крепкая и здоровая девушка, как ваша Кэтрин, не заболела бы столь внезапно из-за пустяка. Таких людей хворь так просто не берет. Как началась ее болезнь?

– Хозяин вам все расскажет, – ответила я. – Но вы же знаете, какой у всех Эрншо бешеный нрав, – а миссис Линтон из них самая неистовая. Могу только сказать: все началось во время ссоры. Страсти накалились, и с ней случилось что-то вроде припадка. Так, по крайней мере, она говорит, но доподлинно ничего не известно – в самый разгар ссоры она убежала и заперлась. Потом она перестала есть, и сейчас временами бредит, а временами как будто грезит наяву. Она узнает окружающих, но в голове ее теснятся самые причудливые мысли и образы.

– Мистер Линтон, видно, очень переживает… – задумчиво произнес Кеннет.

– Переживает – это не то слово. Сердце его будет разбито, если случится что плохое, – перебила его я. – Прошу вас не пугать его больше, чем нужно.

– Я, между прочим, советовал ему быть осторожным, – заявил мой спутник. – А сейчас он пожинает последствия того, что не последовал моему совету. Кстати, говорят, что в последнее время мистер Хитклиф стал ему близким другом…

– Хитклиф часто приходил к нам с визитами, – подтвердила я, – но скорее в силу расположения к нему госпожи, основанного на их детской дружбе, чем потому, что хозяину нравилось его общество. Впрочем, сейчас он может не утруждать себя поездками к нам. Его попросили больше у нас не появляться. Причина в том, что он слишком явно и дерзко выказал свои намерения в отношении мисс Линтон. Думаю, ему будет навсегда отказано от дома.

– А что мисс Линтон? Она отвергла его ухаживания? – продолжал доктор свои расспросы.

– Я не принадлежу к числу ее доверенных лиц, – резко ответила я, не желая продолжать этот разговор.

– Не удивительно. Девушка она хитрая и себе на уме, только есть ли у нее этот ум, вот вопрос? – вновь заговорил доктор. – Она ведь еще так молода. У меня есть верные сведения о том, что прошлой ночью (а ночь-то стояла прекрасная!) она больше двух часов гуляла с Хитклифом среди молодых деревцев за вашим домом. Он понуждал ее не возвращаться, а вспрыгнуть на его коня и бежать вместе с ним. Еще мне сказали, что ей удалось отговорить его в тот раз, но только пообещав подготовиться как следует к побегу, который должен состояться в их следующую встречу. Где эта встреча произойдет, мой человек не расслышал. Так что предупреди мистера Линтона, что за юной леди нужен глаз да глаз!

Эти новости вновь наполнили меня страхами. Я оставила Кеннета идти своим шагом и побежала вперед со всех ног. Собачка мисс Линтон все еще тявкала в саду. Я остановилась на секунду, чтобы открыть ей ворота, но она вместо того, чтобы сразу же идти к дому, принялась бегать по траве, принюхиваясь изо всех сил, и удрала бы на дорогу, если бы я не подхватила ее и не понесла с собой в дом. Когда я вошла в комнату Изабеллы, мои подозрения подтвердились: наша юная мисс исчезла! Ах, если бы я узнала о возможном ее бегстве буквально на несколько часов раньше, болезнь миссис Линтон могла бы воспрепятствовать ему. Но что же нам делать теперь? Самым очевидным было бы пуститься за ними в погоню и перехватить их. Но сама я не годилась для бешеной скачки, а поднять тревогу и переполошить весь дом не посмела. Еще меньше хотелось мне открыться моему хозяину, который был настолько погружен в свои несчастья, что в его сердце не было места новой беде! Мне оставалось лишь держать язык за зубами – и пусть оно идет так, как идет. Поскольку Кеннет уже добрался до усадьбы, я, дрожа в смятении, отправилась доложить о нем. Кэтрин спала, но сон ее был тревожен. Ее мужу удалось победить самый буйный из ее припадков, и теперь он склонился над ее ложем, ловя каждую тень страдания на ее бледном лице.

Доктор, лично составив свое мнение о болезни миссис Линтон, дал ее супругу надежду на выздоровление при условии того, что мы окружим больную полным и ничем не нарушаемым покоем. Мне же он сказал, что опасается не столько смертельного исхода, сколько бесповоротной потери рассудка.

Я в эту ночь так и не сомкнула глаз, как, впрочем, и мистер Линтон. Даже слуги встали гораздо раньше обычного, тихо шурша по дому, передвигаясь на цыпочках и разговаривая друг с другом шепотом. Все старались как можно старательнее помогать в уходе за больной, и только мисс Изабелла так и не появилась. Домочадцы начали высказывать свое удивление ее крепким сном, да и мистер Линтон тоже спросил, встала ли уже его сестра. Он, казалось, с нетерпением ждал ее и страдал оттого, что ее так мало заботит болезнь его жены. Я боялась, как бы он не послал меня за мисс Изабеллой, но, по счастью, я не стала первой, кто принес дурные вести о ее побеге. Одна из горничных – глупая девчонка, отправленная с утра пораньше с поручением в Гиммертон, – задыхаясь, взлетела по лестнице, ворвалась в спальню госпожи и разразилась невнятными причитаниями:

– Ох, Господи, несчастье-то какое! И что ж теперь будет? Хозяин, хозяин, наша юная леди…

– Прекрати так орать! – резко оборвала я девушку, взбешенная ее крикливостью.

– Говори тише, Мэри… Что случилось? – спросил мистер Линтон. – Что беспокоит нашу молодую леди?

– Она сбежала! Сбежала! С Хитклифом… – единым духом выпалила девчонка.

– Неправда! – воскликнул Линтон, вскакивая на ноги в волнении. – Быть такого не может! И как тебе только в голову пришла такая глупость? Эллен Дин, немедля ступай и найди мисс Изабеллу. Ни за что не поверю!

С этими словами он увел служанку в коридор, подальше от спальни хозяйки, и потребовал, чтобы та представила доказательства своим словам.

– Ну, я встретила на дороге мальчишку, который молоко разносит, – залепетала служанка, – а он и говорит: «А у вас в усадьбе тревогу уже подняли?» А я подумала, что, может, он болезнь хозяйки имеет в виду, и говорю: «Да, подняли». А тут он и говорит: «А погоню-то уже снарядили?» Я так и уставилась на него. Он видит, что мне про это дело ничегошеньки неведомо, и рассказывает, что сразу после полуночи на кузницу в двух милях от Гиммертона пожаловали джентльмен и леди. Им лошадь подковать надо было. А кузнецова дочка проснулась и у окна встала, чтобы посмотреть украдкой, кто это такие. Надо сказать, что дочка эта в лицо обоих знает. Тут она Хитклифа во всаднике сразу признала – уж больно он мужчина приметный, да к тому же он соверен кузнецу в руку сунул в уплату. На леди был плащ с капюшоном, но она попросила попить, а когда пила, капюшон свалился, и девушка ее вмиг узнала. Хитклиф намотал на руку поводья обеих лошадей, и поскакали они, но только не в деревню, а совсем в другую сторону, да так быстро, как только позволяли им наши разбитые дороги. Девушка папаше своему ничего не сказала, но этим утром раззвонила свою новость по всему Гиммертону.

Я сбегала в комнату Изабеллы, но, конечно, для вида, и, вернувшись, подтвердила правоту слов служанки. Мистер Линтон вновь уселся у кровати, а когда я вошла, взглянул на меня и по моему лицу сразу все понял. Потом отвел взгляд и не сказал больше ни единого слова, не отдал никакого приказа.

– Будут ли какие распоряжения, сэр, чтобы их перехватить и вернуть мисс Изабеллу домой? – спросила я. – Что нам делать?

– Она покинула нас по своей воле, – отвечал хозяин, – и вправе поступать так, как ей угодно. Больше не желаю о ней ничего слышать. Отныне она мне сестра только по имени, и не потому, что я от нее отрекся, а потому, что своим поступком она отреклась от меня.

Вот и все, что сказал тогда мистер Линтон. И с тех самых пор он никогда не наводил справки о своей сестре, не упоминал ее имени, а только велел мне собрать все ее вещи, какие были в усадьбе, и отослать в ее новый дом, как только мне о нем станет известно и где бы он ни находился.

Глава 13

Два месяца о беглецах не было ни слуху ни духу, и за это время миссис Линтон пережила тяжелейшую болезнь, известную как «воспаление мозга», и переборола ее. Ни одна мать не билась за жизнь своего единственного ребенка с такой самоотверженностью, с какой Эдгар Линтон выхаживал свою жену. Дни и ночи он не оставлял ее своими заботами, терпеливо снося все проявления расстроенных нервов и помутившегося разума. И хотя доктор Кеннет заявил, что та, что была вырвана заботливым мужем из лап смерти, в будущем может стать источником постоянной тревоги и что Эдгар подорвал свои силы и здоровье во имя спасения жалких остатков того, что прежде было человеком, мой хозяин не знал пределов благодарности и счастья в тот момент, когда жизнь Кэтрин была объявлена вне опасности. Час за часом он просиживал подле нее, наблюдая, как к ней постепенно возвращается телесное здоровье, и теша себя надеждой, что рассудок к ней вернется и она вновь станет самой собой.

Первый раз миссис Линтон вышла из своей спальни только в марте. Мистер Линтон утром осыпал ее подушку золотыми крокусами. Эти цветы стали первым, на что при пробуждении упал ее взгляд, давно не лучившийся удовольствием, и она буквально просияла, собирая цветы в букет жадной рукою.

– Это самые ранние цветы на Перевале, – воскликнула она. – Они напоминают мне о мягком теплом весеннем ветре, солнечном свете и тающем снеге. Эдгар, скажи мне скорее: там нынче дует южный ветер и снег почти сошел?

– Снег почти сошел у нас здесь, дорогая, – ответил ее муж. – И на вересковых пустошах наверху я вижу только два белых пятна снега: небо голубое, жаворонки поют, а родники и ручьи полны талыми водами. Ах, Кэтрин, прошлой весной в это же время я мечтал привести тебя под этот кров, а сегодня мне хочется, чтобы ты смогла выйти из нашего дома и подняться на пару миль в горы – оттуда повеяло таким свежим весенним воздухом, что, я уверен, он вылечит тебя.

– Я поднимусь туда еще один только раз, – сказала больная, – и останусь там навсегда, а ты вернешься в долину. Следующей весной ты вновь захочешь вернуть меня в этот дом и будешь вспоминать об этом дне, когда ты был счастлив.

Линтон окружил ее самой нежной заботой и постарался ободрить ее ласковыми словами. Однако она глядела на цветы, словно не видя их. Затем слезы повисли у нее на ресницах и покатились по щекам, а она даже не утирала их. Мы знали, что ей действительно лучше, и решили, что причиной ее беспросветного уныния стало слишком долгое пребывание в четырех стенах ее спальни. Значит, следовало взбодрить ее переменой обстановки. И вот мистер Линтон приказал мне развести огонь в камине в гостиной, которой не пользовались многие месяцы, и поставить покойное, низкое кресло у окна, чтобы на него светило солнце. Потом он отнес Кэтрин вниз, и она долго сидела, наслаждаясь двойным теплом. Как мы и надеялись, она заметно оживилась в окружении предметов, хорошо ей знакомых, но с которыми не были связаны тягостные воспоминания о перенесенном недуге, буквально наводнявшие ее спальню. К вечеру она оказалась совсем без сил, но никакие доводы не могли заставить ее вернуться на одр болезни. Я постелила ей на диване в гостиной, где она спала, пока ей не подготовили другую комнату – ту, в которой вы сейчас лежите. Она ведь на одном этаже с гостиной, и выздоравливающая не утомлялась от хождения вверх и вниз по лестнице. Очень скоро у нее уже хватало сил, чтобы медленно передвигаться по дому, опираясь на руку Эдгара. Тогда я даже подумала, что она может, окруженная столь нежной заботой, совсем выздороветь. Это было желательно вдвойне, так как от ее жизни зависела теперь и другая жизнь – мы все надеялись, что вскорости сердце мистера Линтона возрадуется рождению наследника, а земли его навсегда будут защищены от посягательств чужих людей.

Тут следует рассказать вам, что Изабелла отправила своему брату примерно через шесть недель после своего бегства короткое письмо, в котором объявлялось о ее браке с Хитклифом. Тон этого послания поражал сухостью и холодностью, однако в конце была карандашная приписка с невразумительными извинениями и мольбой сохранить о ней добрую память и простить ее, если ее поведение оскорбило брата. Изабелла уверяла, что в то время не могла поступить иначе, а потом обратной дороги ей уже не было. Линтон, видимо, ничего не ответил на это письмо, а спустя две недели я получила пространное послание, которое показалось мне совсем не похожим на те писания, что выходят из-под пера молодой жены сразу после медового месяца. Сейчас я вам его прочту: я его сохранила. Любая вещь, оставшаяся от тех, кто был нам дорог при их жизни, становится для нас бесценной реликвией.

«Дорогая Эллен! – так оно начинается. – Вчера вечером я приехала на Грозовой Перевал и впервые услышала, что Кэтрин тяжело больна. Наверное, я не должна ей писать, а мой брат слишком зол на меня, или так расстроен, что не ответил на мое письмо. Но я должна поделиться хоть с одной живой душой, поэтому пишу тебе.

Сообщи Эдгару, что я все на свете отдам, чтобы вновь его увидеть, и что сердце мое устремилось обратно в нашу усадьбу через двадцать четыре часа после моего отъезда и ныне там пребывает, полное самых теплых чувств к нему и к Кэтрин! Однако я не в силах следовать его зову». Эти слова в тексте письма были подчеркнуты. «Не стоит им ждать меня обратно, а уж причины этому они вольны искать любые, но только не мое слабоволие или недостаток любви и привязанности к ним.

Все, о чем я напишу дальше в своем письме, предназначено только для тебя, и ни для кого больше. Хочу задать тебе два вопроса: во-первых, как ты смогла сохранить добрые чувства к своим ближним, присущие нормальному человеку, прожив столько лет на Перевале? Меня здесь окружают те, с кем у меня нет и не может быть ничего общего, а уж о своих чувствах к ним я умолчу.

Второй вопрос, очень важный для меня, касается мистера Хитклифа: а человек ли он? Если да, то он безумен? А если нет, то он – сам дьявол? Я не скажу тебе, почему я спрашиваю, но заклинаю, объясни мне, за кого я вышла замуж? Прошу тебя, Эллен, навести меня, и как можно раньше, тогда я смогу услышать ответ из твоих собственных уст. Не пиши, а просто приходи и принеси мне любую весточку от Эдгара.

А теперь я расскажу, как меня приняли в моем новом доме, если его так можно назвать. Недостатка внешних удобств я коснусь лишь вскользь – о них не думаешь до тех пор, пока тебе их действительно не хватает. Да я хохотала бы и плясала от радости, если бы все мои несчастья сводились к отсутствию уюта и роскоши, а все остальное было бы только сном и мороком!

Солнце садилось за усадьбой “Скворцы”, когда мы свернули на вересковые пустоши, значит, по моим расчетам время приближалось к шести часам. Мой спутник задержался на полчаса осмотреть парк, сады и, возможно, все поместье, поэтому было уже темно, когда мы спешились на мощеном дворе фермы, и столь хорошо знакомый тебе слуга Джозеф вышел встречать нас со свечой. К его чести, он выполнил этот ритуал со всей возможной учтивостью. Сначала он поднес свечу к самому моему лицу, прищурился с неодобрением, выпятил нижнюю губу и отвернулся. Затем он взял под уздцы наших лошадей и повел их на конюшню. Вернувшись во двор, он тут же потащился закрывать наружные ворота, как будто бы мы живем в старинном замке.

Хитклиф задержался поговорить с ним, а я прошла в кухню – грязную и неприбранную дыру. Ты бы ни за что не узнала ее с тех пор, когда она была на твоем попечении. У очага стоял крепкий мальчишка с дерзким выражением лица и в нечистой одежде. Что-то в его глазах и очерке рта напомнило мне Кэтрин.

“Это племянник Эдгара, его родственник по жене, – подумала я, – а значит, в некоторой степени и мой. Я должна поздороваться с ним, и – ну, да, конечно, – поцеловать. Надо сразу же установить с ним хорошие отношения”.

Я подошла и, попытавшись разжать грязный кулачок для пожатия, сказала:

– Как поживаешь, малыш?

Он пробурчал в ответ нечто малопонятное.

– Мы станем друзьями, Гэртон? – вновь попыталась я завязать разговор.

Ответом мне на мою настойчивость было проклятье и угроза напустить на меня пса с характерной кличкой Зубастый, если я не “уберуся отседова”.

– Ко мне, Зубастый! – прошептал маленький негодник, подзывая нечистокровного бульдожку, лежавшего на подстилке в углу. – Ну что, теперь уходишь? – спросил он меня без всякого почтения.

Я решила, что жизнь дороже, и отступила за порог в ожидании прихода других обитателей Грозового Перевала. Мистера Хитклифа нигде не было видно, а Джозеф, за которым я пошла на конюшню и которого я попросила проводить меня в дом, уставился на меня во все глаза, пробормотал нечто нечленораздельное, наморщил нос и наконец проговорил:

– Ах ты, Господи, мать честная! Какой же добрый христианин уразумеет, что тут эти кисейные барышни изволят пропищать? Ничегошеньки не понимаю!

– Я прошу вас проводить меня в дом! – громко и отчетливо проговорила я, полагая, что старый слуга глух, и удивляясь его неприкрытой грубости.

– И не подумаю! Делать мне, что ли, больше нечего? – ответил он и продолжал свою работу. При этом он так открыл створку фонаря, чтобы свет падал на меня, и бесцеремонно рассматривал мое платье и лицо (первое – слишком нарядное на его вкус, зато второе – настолько печальное, насколько ему хотелось).

Я обошла весь двор и через калитку приблизилась к другому входу. Тут я набралась смелости и постучала в дверь в надежде, что из нее выйдет более вежливый слуга. Через некоторое время дверь открыл высокий худой человек, без галстука и шейного платка, одетый крайне небрежно. Черты его лица было трудно разобрать под космами волос, но глаза его были словно призрачное отражение глаз Кэтрин, откуда ушла вся их красота.

– Что вам здесь нужно? – спросил он недружелюбно. – Кто вы такая?

– Раньше меня звали Изабелла Линтон, – ответила я. – Мы встречались с вами, сэр. Недавно я вышла замуж за мистера Хитклифа, и он привез меня сюда, смею надеяться, с вашего разрешения.

– Так он вернулся? – спросил этот нелюдим, глядя на меня словно голодный волк.

– Да, мы только что прибыли, – сказала я, – но мой муж оставил меня у кухонной двери. Я хотела пройти в дом, но ваш малыш почему-то вознамерился изобразить из себя бдительного стража и заставил меня уйти, чуть не натравив своего бульдога.

– Хорошо же, что это исчадие ада – Хитклиф – сдержал слово! – взревел мой будущий домохозяин, вглядываясь во тьму за мной и выискивая взглядом моего супруга. Далее он разразился потоком ругательств и угроз, красочно описывая то, что он сделал бы с этим “дьявольским отродьем”, если бы тот подвел его.

Я уже пожалела, что попыталась войти в дом через этот вход, и почти что решилась выскользнуть во двор, но тут грозный хозяин прекратил свою ругань, приказал мне войти и тут же запер за мной дверь. В камине ярко горел огонь, но только он освещал все огромное помещение, пол в котором сделался серым от грязи. Оловянные блюда, когда-то натертые до блеска, на которые я засматривалась девочкой, потускнели под слоем копоти и пыли. Я попросила вызвать для меня горничную, чтобы она отвела меня в спальню, но мистер Эрншо не удостоил меня ответом. Он мерил шагами залу, засунув руки в карманы и, кажется, совсем забыв о моем присутствии. Выглядел он при этом настолько погруженным в себя и не желающим общаться, что я поостереглась снова обеспокоить его.

Представь себе, Эллен, как тяжело было у меня на душе, когда я сидела – не одна, но в столь неприятной компании – у негостеприимного очага и понимала, что в четырех милях отсюда находится мой настоящий дом, населенный единственными на всем белом свете людьми, которых я люблю. Но сейчас я не могла добраться до них никакими силами, как будто бы нас отделяли друг от друга воды Атлантики. Я спросила себя: у кого мне искать утешения и поддержки? И, – заклинаю, не говори об этом Эдгару или Кэтрин, – среди всех моих бед самой страшной была невозможность найти того, кто мог бы стать мне союзником и опорой против моего мужа! Я надеялась найти на Грозовом Перевале убежище, ехала сюда почти с радостью, думая, что здесь не останусь с ним один на один. Но он слишком хорошо знал тех, кто будут нас окружать, и был уверен, что они не станут вмешиваться.

Я сидела, погруженная в свои невеселые думы, и время тянулось невыносимо медленно. Часы в доме пробили восемь, потом девять, а мистер Эрншо все ходил из угла в угол, глядя себе под ноги, временами издавая стон или злобно выкрикивая что-то. Я начала прислушиваться, не раздастся ли в доме женский голос, и меня охватило мучительное раскаяние и мрачные предчувствия, от которых у меня сначала перехватило дыхание, а потом полились слезы. Я сама не заметила, что плачу открыто, пока Эрншо не остановился напротив и не воззрился на меня, как будто бы увидел первый раз в жизни. Воспользовавшись этим, я воскликнула:

– Я устала с дороги, я очень хочу спать! Где горничная? Скажите, как мне пройти к ней, если она сама не идет ко мне?

– У нас нет горничной, – ответил он. – Придется вам обойтись собственными силами.

– А где же мне спать? – спросила я, не в силах унять плач. К этому времени я уже и думать забыла о собственном достоинстве, потому что усталость и мои беды совсем сломили меня.

– Джозеф отведет вас в комнату Хитклифа, – сказал он. – Вот дверь, отворите ее и наверняка найдете за ней нашего ворчуна.

Я готова была подчиниться, но он внезапно остановил меня и заявил очень странным тоном:

– Премного буду вам благодарен, если вы запрете дверь не только на замок, но и на щеколду. Не забудьте!

– Конечно, я запрусь, – ответила я, – но зачем, мистер Эрншо?

Меня совсем не радовала перспектива сознательно запереться один на один с Хитклифом.

– Посмотрите! – сказал он, вытаскивая из-под одежды пистолет необычного устройства, снабженный обоюдоострым складным ножом, примкнутым к стволу. – Разве это не великий искуситель для отчаянного человека? Я не в силах устоять – каждую ночь поднимаюсь с ним к этой двери и пробую, насколько хорошо она заперта. И если однажды я найду ее открытой – Хитклифу конец! Я убью его, пусть за минуту до этого в голове моей вспыхнут сотни доводов против, – меня словно дьявол подначивает махнуть на них рукой и покончить с врагом. А с дьяволом можно бороться только до известного предела: коль скоро он победит и час пробьет, – все небесное воинство не спасет Хитклифа!

Я внимательно рассматривала пистолет. Меня посетила отвратительная и в то же время необычайно притягательная мысль: какой же властью я будут обладать, если смогу завладеть им! Я взяла пистолет из рук Эрншо и дотронулась до лезвия. Хозяин Грозового Перевала с удивлением следил за выражением, появившимся на краткий миг на моем лице: не ужас то был, а зависть. Он ревниво выхватил у меня пистолет, закрыл нож и вновь спрятал свое оружие под одеждой.

– Можете рассказать ему об этом, мне наплевать! – заявил он. – Предупредите его, оберегайте его, станьте его сторожевой собакой. Вы знаете, в каких мы с ним отношениях, как я вижу. Вы ведь совсем не удивились этой угрозе.

– Что сделал вам Хитклиф? – спросила я. – Чем он вас так оскорбил, чтобы заслужить столь сильную ненависть? Не лучше ли просто закрыть перед ним двери дома?

– Нет, никогда! – воскликнул Эрншо. – Если он решит покинуть меня, он покойник. А коли вы его убедите съехать отсюда, то вы – убийца! Вы считаете, я должен потерять все и не попытаться вернуть свое имущество? Чтобы Гэртон стал нищим? О, проклятье! Я должен, я просто обязан отыграться. А потом я завладею его золотом, кровь его прольется от моей руки, а душа мерзавца отправится прямиком в ад! А уж в аду с его появлением даже чертям станет тошно, провалиться мне на этом месте!

Ты, Эллен, рассказала мне об обычаях и поступках твоего бывшего хозяина, и, видит Бог, он на грани безумия. По крайней мере, вчера вечером он совсем лишился разума. Я трепетала от ужаса в его присутствии, и теперь общество старого грубияна-слуги казалось мне спасением. Мистер Эрншо вновь заходил из угла в угол, а я, открыв щеколду, проскользнула на кухню. Там был Джозеф, он заглядывал в котелок с водой, висевший над огнем. Рядом с ним на скамье стоял деревянный жбан с овсяной крупой. Вода в кастрюле закипала, и Джозеф уже собрался было запустить свою грязную лапу прямо в овсянку. Я поняла, что таким образом он, видимо, собирается приготовить наш ужин. Поскольку я изнемогала от голода, то преисполнилась решимостью сделать этот ужин съедобным и твердо заявила:

– Овсянку сварю я! – С этими словами я забрала жбан у Джозефа и принялась снимать с себя шляпу и амазонку. – Мистер Эрншо, – продолжила я, – велел мне обходиться своими силами, значит, я займусь ужином. Не буду я изображать из себя госпожу, иначе, того гляди, умру с голоду в этом доме.

– Боже праведный, великий и милосердный! – заголосил Джозеф, садясь поудобнее и поправляя свои вязанные в рубчик чулки. – Ну неужто тут кто-то новый появился, кто горазд приказы отдавать? А я только-только к двум хозяевам приладился… А коли еще и хозяйка в доме начнет распоряжаться, мне, горемычному, здесь не место. Придется, как видно, перебираться куда получше, чует мое сердце…

Я не обратила ни малейшего внимания на его сетования и сразу приступила к стряпне, вспоминая с грустью то время, когда она была всего лишь веселой забавой. Я постаралась прогнать эти мысли, но воспоминания о прежнем счастье явились предо мной столь ярко, что унять эту печаль можно было только работой, и вот в кипящую воду полетели новые пригоршни крупы, а поварешка в моих руках завертелась все быстрее и быстрее. Джозеф с все возраставшим неудовольствием следил за моими кулинарными потугами.

– Ой-ой-ой! – заверещал он. – Не будешь ты, Гэртон, кашку кушать сегодня вечером, это как пить дать. В ней комки, что мой кулак. Куды еще сыпете-то? Лучше б вы прямо весь жбан туда вбухали, честное слово. Пенку-то снимите… Вот каша и готова! Хорошо еще, что дно в котелке не вышибли, при вашей-то сноровке…

Честно скажу, каша получилась комковатая и сыроватая, когда ее разлили по четырем мискам. Также на ужин был подан галлонный[21] кувшин парного молока, который принесли из хлева. Гэртон схватил кувшин и принялся жадно и неаккуратно пить прямо из него. Я возмутилась и потребовала, чтобы ему налили его порцию молока в отдельную кружку, заявив, что не удовольствуюсь опивками.

Старый мерзавец счел нужным обидеться на меня за мою разборчивость и принялся разглагольствовать о том, что “малец, видит Бог, ничуть не хуже вашей драгоценной милости” и что “здоров он не в пример тем, кто чересчур много о себе понимают”. Между тем юный негодяй продолжал шумно хлебать, нарочито пуская слюни прямо в кувшин и косясь на меня наглым глазом.

– Я поужинаю в другой комнате, – сказала я. – Где у вас гостиная? Да есть ли она у вас?

– Что гостиная, что гостевая, – нам без разницы, – презрительно сморщился Джозеф, – нет у нас таких комнат в помине и отродясь не было. Коли вам наше общество не нравится, так ступайте в залу к хозяину, а если вам туда идти неохота, так уж будьте любезны посидеть с нами.

– Тогда я пойду наверх, – ответила я, – покажите мне какую-нибудь комнату.

Я поставила свою миску с кашей на поднос и сама пошла принести еще молока. Громко ворча, Джозеф вылез из-за стола и начал подниматься по лестнице впереди меня. Мы оказались на чердаке. Здесь старый слуга принялся открывать двери одну за другой, заглядывая в помещения, мимо которых мы проходили.

– Вот вам комната, – объявил он наконец, распахивая скрипучую неструганую дверь. – Можете тут кашку покушать. Садитесь сюда, на куль зерна, а коли боитесь платьице ваше шелковое испачкать, так расстелите сперва сверху носовой платок.

Комната на деле оказалась чуланом, пропахшим насквозь солодом и зерном. И то и другое наполняло мешки, тесно стоявшие у стен и оставлявшие немного свободного пространства в самой середине.

– Куда вы привели меня? – вскричала я в возмущении. – Спать здесь невозможно. Желаю немедленно увидеть свою спальню.

– Спальню? – издевательски переспросил он. – Вы видели все спальни, какие есть в доме. Вот моя!

Он указал на второй чулан, где мешков было поменьше, пространства у стен побольше, и где стояла широкая, низкая кровать без полога, застеленная в ногах синим покрывалом.

– Ваша спальня меня не интересует! – оборвала его я. – Думаю, мистер Хитклиф не ютится тут, под самой кровлей?

– А, так вам спальня мистера Хитклифа надобна? – воскликнул он, как будто бы только что услышал о нашем браке. – Так бы сразу и сказали! Только, доложу я, вам туда ходу нет. По правде говоря, он во все дни и ночи держит ее на запоре и никого туда не пускает!

– Какой же у вас прекрасный дом, Джозеф, – не удержалась я от иронии, – и населен милыми и учтивыми обитателями! Наверное, все безумие, которое только есть в мире, ударило мне в голову в тот день, когда я связала судьбу с одним из них! Впрочем, сейчас это несущественно – есть же здесь еще комнаты! Устройте меня наконец где-нибудь, чтобы я могла отдохнуть!

Он ничего не ответил на мою просьбу, а только поплелся вниз по деревянным ступенькам и замешкался у входа в помещенье, которое по расставленной в нем мебели и по тому, как неохотно он мне его показал, было самым лучшим в доме. Пол здесь был застелен красивым ковром, – правда, рисунок на нем скрывал слой пыли, – перед камином стоял ветхий резной экран, и еще здесь была кровать с дубовой рамой и малиновым сборчатым пологом модного фасона из дорогой материи. Полог этот знавал лучшие времена, потому что в одном месте его сорвали с колец и он висел фестонами, а с другой стороны металлический стержень, к которому он крепился, был погнут в дугу, так что ткань лежала на полу. Стулья тоже пострадали, и многие из них – серьезно. На деревянных панелях, которыми были обшиты стены, виднелись следы, как будто от ударов топором. Я все еще не решалась войти, чтобы обосноваться здесь, когда мой глупый провожатый пробормотал: “Это хозяйская спальня, ясное дело!” К этому времени ужин мой совсем остыл, аппетит – пропал, а терпение истощилось. Я потребовала, чтобы мне немедленно отвели место, где я могла бы уединиться и отдохнуть.

– Куда это вас свести? К самому черту в пекло? – загнусил старый ханжа. – Господи, спаси и сохрани! Избави нас от лукавого и от надоедливых, обуянных гордынею женщин! Все я вам в доме показал, каждый закоулок, кроме Гэртона комнатки. Сами видите, лечь больше негде…

Его слова привели меня в такое бешенство, что я швырнула на пол поднос со всем его содержимым, а потом уселась на ступени лестницы, закрыла лицо руками и залилась слезами.

– Эй! – воскликнул Джозеф. – Так уж совсем не годится! Вы прямо как наша мисс Кэти, такая же горячая да вспыльчивая! Сейчас хозяин пойдет наверх, увидит разбитую посуду и задаст жару нам всем! А вас, нечестивица, могут и посадить под замок до самого Рождества – и поделом, скажу я вам! Что же это такое – кидать под ноги драгоценные дары Божьи, коли норов решили показать. Но недолго вам тут разбрасываться разрешат – не потерпит Хитклиф такие штучки! И я с ним в этом соглашусь всенепременно.

Не переставая ворчать, он поплелся вниз в свою нору, то есть на кухню, а свечу забрал с собой. Я осталась в темноте. По здравому размышлению я заставила себя признать, что мои глупые поступки до добра не доведут и что мне надо смирить свою гордость и подавить гнев, а также устранить их последствия. В этом деле мне явилась неожиданная помощь в лице бульдожки Зубастого, в котором я узнала сына нашего старого Злыдня. Зубастый появился на свет в “Скворцах” и провел там всю прекрасную пору щенячества, а потом был подарен отцом мистеру Хиндли. Похоже, Зубастый тоже узнал меня: он приветственно лизнул меня в нос, а потом бросился подбирать кашу, пока я ощупью собирала со ступенек битую посуду и пыталась стереть брызги молока с перил собственным носовым платком. Мы едва закончили, когда я услышала поступь Эрншо в коридоре. Мой помощник поджал хвост и прижался к стене, а я укрылась за ближайшей дверью. Попытка Зубастого избежать встречи с хозяином успехом не увенчалась: я поняла это по звуку пинка, грохоту собачьего тела вниз по лестнице и долгому жалобному вою. Мне повезло больше: Хиндли прошел мимо, зашел в свою спальню и затворил дверь. Сразу же после него пришел черед Джозефа и Гэртона, которого старик повел укладывать спать. Оказалось, что я спряталась в комнате Гэртона, и Джозеф, увидев меня, заявил:

– Ступайте вниз: там достанет места и вам, и вашей гордыне. Там по ночам так пусто, что может кто третий и объявится, тот, кто вечно подстерегает спесивцев и улавливает их в свои сети.

Я с радостью воспользовалась столь странным приглашением и без сил рухнула в кресло у камина. Уже через минуту я спала. Сон мой был глубок и сладок, но недолог. Меня разбудил мистер Хитклиф. Он вошел и в своей обычной любезной манере осведомился, что это я тут делаю. Я объяснила причину, почему не легла в столь поздний час – ведь ключ от нашей комнаты был у него в кармане. Он страшно оскорбился, услышав слово “наша”. Он поклялся, что комната эта не моя и моей никогда не будет, и еще… но лучше мне не повторять, то, что он сказал, и не описывать его поступки. Он неутомим и изощрен в стараньях вызвать во мне отвращение! Иногда он настолько сильно меня удивляет, что я даже перестаю бояться его. Но все же ни тигр, ни ядовитая змея не вызывают во мне такого ужаса, как мой собственный муж. Он сказал мне, что Кэтрин больна, и прямо обвинил моего брата в том, что тот стал причиной ее недуга. А еще он поклялся, что будет вымещать на мне все то зло, которое он приберег для Эдгара, до той поры, пока не сможет до него добраться.

Господи, как же я его ненавижу! Я погибла! Я вела себя так глупо! Не смей повторить ничего из того, что я здесь написала, ни одной живой душе в усадьбе. Каждый день я буду ждать твоего прихода – не подведи меня.

Изабелла»

Глава 14

Прочитав это послание, я тотчас же отправилась к хозяину и сообщила ему, что его сестра прибыла на Грозовой Перевал и прислала мне письмо, в котором выражает сожаление о недуге миссис Линтон и умоляет о неотложной встрече. Она надеется, что ее брат сможет через меня без всякого промедления передать ей любой залог своего прощения.

– Прощения? – переспросил Линтон. – Мне нечего прощать ей, Эллен. Ты можешь пойти на Грозовой Перевал хоть сегодня, если пожелаешь. Передай ей, что я не держу на нее зла, но мне больно терять ее таким образом. Я ведь почти уверен, что не видать ей счастья. Однако о том, чтобы мне навестить ее, не может быть и речи: мы разлучены навек. Если ей действительно хочется мне угодить, то пусть убедит мерзавца, за которого она вышла замуж, оставить эти места.

– А вы не напишете ей хоть пару строк? – взмолилась я.

– Нет! – отчеканил он. – Это бесполезно. Больше никакого общения между мной и семьей Хитклифа, между ним и моими близкими!

Я страшно огорчилась из-за холодности мистера Эдгара. Всю дорогу из усадьбы до Перевала я ломала себе голову над тем, как бы вложить в его слова хоть каплю сердечности, когда я буду передавать их Изабелле, и как смягчить его отказ написать своей родной сестре хотя бы несколько строк. Должна сказать, что она наверняка с самого утра выглядывала и высматривала, не иду ли я. Подходя через сад к дому, я увидела в окне ее лицо и поклонилась ей, но она тотчас отпрянула, как будто бы боялась, что ее заметят. Я вошла без стука. Дом, когда-то веселый и уютный, произвел на меня самое тягостное впечатление! Признаюсь, что на месте юной леди я бы хоть немного занялась уборкой, подмела бы пол у очага, стерла бы пыль со столов. Но ею уже овладел дух небрежения и запустения, витавший над этим местом. Ее красивое лицо побледнело и лишилось всякого одушевления, локоны развились и частью падали на шею, а частью были небрежно закручены вокруг головы. Похоже, она спала прямо в одежде и даже не потрудилась привести ее в порядок. Хиндли отсутствовал. Мистер Хитклиф сидел за столом и перебирал какие-то бумаги в своей записной книжке, но при моем появлении встал, вполне по-дружески осведомился, как я поживаю, и предложил мне сесть. Только он имел приличный вид среди всего, что его окружало. Скажу больше, никогда я не видела, чтобы он выглядел так хорошо. Обстоятельства столь сильно изменили облик и манеры этой пары, что стороннему наблюдателю Хитклиф показался бы истинным джентльменом по праву рождения, а его жена – маленькой деревенской замарашкой. Она нетерпеливо шагнула мне навстречу, протягивая руку за долгожданной весточкой. Я смогла только покачать головой в ответ. Она не поняла намека, и стоило мне отойти к буфету, чтобы положить на него шляпу, она последовала за мною и жарким шепотом потребовала отдать ей то, что я принесла. Хитклиф разгадал ее хитрость и сказал:

– Если у тебя, Нелли, есть что-то для Изабеллы (а я уверен, что, конечно, есть), отдай ей. Не нужно делать из этого тайну. У нас с милою женушкой нет секретов друг от друга.

– У меня ничего нет для госпожи, – ответила я, сочтя за лучшее сразу сказать правду. – Мой хозяин велел мне передать своей сестре, чтобы нынче ни письма, ни визита от него она не ждала. Он шлет вам привет, мадам, и пожелания счастья, а также прощает вам то горе, которое вы причинили, но считает, что отныне и впредь любые отношения между его домом и вашим домом должны прекратиться, как не имеющие смысла.

У миссис Хитклиф задрожали губы, когда она шла на свое прежнее место у окна. Ее муж встал у камина рядом со мной и принялся расспрашивать меня о Кэтрин. Я рассказала ему столько, сколько сочла нужным, о ее болезни, а потом своими каверзными вопросами он буквально выудил у меня все, что я знала о причине ее недуга. Я честно сказала, что виню в болезни саму Кэтрин, которая буквально навлекла ее на себя. Затем я выразила надежду, что он последует примеру мистера Линтона и не будет более беспокоить членов семьи последнего.

– Сейчас миссис Линтон только-только начала поправляться, – сказала я. – Никогда не бывать ей прежней, но жизнь ее вне опасности. И если эта жизнь и впрямь столь вам дорога, не вставайте больше на ее пути. Честное слово, сэр, лучше всего вам совсем уехать из этих мест. А чтоб вы, сэр, особо не убивались, хочу сказать вам: теперешняя Кэтрин Линтон так же не похожа на вашего старого друга Кэтрин Эрншо, как эта молодая леди не похожа на меня. Внешность миссис Линтон сильно изменилась, характер – и того больше, а тот человек, который силою обстоятельств остается ее спутником жизни, будет поддерживать свое чувство к ней только воспоминаниями о том, какой она была, да еще добросердечием и чувством долга!

– Вполне возможно, – заметил Хитклиф, изо всех сил стараясь казаться спокойным. – Пусть твой хозяин руководствуется чем угодно, хоть бы и добросердечием, ухаживая за ней, но как смеешь ты помыслить, что я оставлю Кэтрин на его милость? Как можешь ты сравнивать то, что он и я к ней испытываем? Прежде чем покинешь этот дом, ты обязана дать мне слово, что устроишь мне встречу с ней! И помни: я все равно увижу ее, чего бы мне это ни стоило. Что ты на это скажешь?

– Скажу, мистер Хитклиф, – отвечала я, – что не должны вы с ней встречаться ни под каким видом! Если еще раз схватитесь с моим хозяином – это убьет ее!

– С твоей помощью этого можно будет избежать, – продолжал гнуть свое Хитклиф, – а если опять возникнет такая опасность, если он хоть в чем-то будет представлять угрозу для существования Кэтрин, – клянусь, у меня будут все основания пойти на крайние меры! Пусть у тебя достанет искренности сейчас же сказать мне, будет ли Кэтрин так уж страдать, потеряв его? Меня остановит только страх причинить ей боль. И вот тебе разница между нашими чувствами: если бы он был на моем месте, а я – на его, я бы, даже обуреваемый самой лютой ненавистью к нему, никогда бы не поднял на него руку. Можешь смотреть на меня недоверчиво – мне все равно! Я бы никогда не запретил им видеться, если бы таково было желание Кэтрин. Но в тот же самый миг, когда ее привязанность иссякла, я бы вырвал его сердце и выпил бы его кровь до капли! Но до этого – и если ты мне не веришь, ты не знаешь меня – я бы дал себя разрезать на части, но не тронул бы волоска с его головы!

– И в то же время, – прервала я, – вы без колебаний готовы полностью разрушить всякую надежду на ее окончательное выздоровление, ворвавшись в ее жизнь сейчас, когда она почти совсем забыла вас, чтобы снова ввергнуть ее в пучину разлада и страдания.

– Так ты считаешь, что она почти совсем забыла меня? – воскликнул он. – Ах, Нелли! Ты прекрасно знаешь, что это не так! И еще ты знаешь, что на одну ее мысль о нем приходится тысяча ее дум – обо мне! В самую страшную пору моей жизни мне казалось, что она забыла меня. Когда я прошлым летом вернулся сюда, этот страх преследовал меня неотступно. И тогда я понял, что только ее собственное слово о том, что она меня отвергает, может сделать этот кошмар явью. И тогда и Линтон, и Хиндли, и все мечты, которые я лелеял, стали бы для меня ничем, пустым звуком. И лишь в два слова – смерть и ад – вместилось бы все мое будущее, ибо, потеряв ее, я мог существовать в аду и нигде больше. Только на один краткий миг я был так глуп, что вообразил, будто она ценит привязанность Эдгара Линтона выше моей. Да если бы даже он любил ее всей своей мелкой душонкой, он бы и за восемьдесят лет не смог бы полюбить ее сильнее, чем я – за один день. А чувства Кэтрин так же глубоки, как и мои: скорее можно вместить море в отпечаток конского копыта, чем представить, что она безраздельно принадлежит Линтону. Да он ей вряд ли многим дороже, чем ее собака или лошадь! Никогда не быть ему любимым ею так, как я любим. Не будет она любить то, чего в нем нет и никогда не было!

– Кэтрин и Эдгар так же привязаны друг к другу, как любая другая супружеская пара! – подала голос Изабелла с неожиданной горячностью. – Никто не вправе утверждать иное, и я не потерплю, чтобы моего брата умаляли в моем присутствии.

– Ваш брат также необыкновенно привязан к вам, не так ли? – презрительно бросил Хитклиф. – Он с чудесной легкостью отправил вас плыть по воле волн.

– Он не знает, как сильно я страдаю, – ответила она. – Этого я ему не открыла.

– Ах, так, значит, вы состоите с ним в переписке? И много ли вы ему открыли?

– Я всего лишь написала ему о том, что вышла замуж. Вы видели письмо!

– И с тех пор вы больше ему не писали?

– Нет.

– Моя юная леди выглядит гораздо хуже с тех пор, как бежала из отчего дома, – не преминула ввернуть я. – Видимо, на нее кое у кого любви не хватает, и я догадываюсь у кого, да только не скажу!

– А я догадываюсь, что у нее самой не достает к себе уважения, – сказал Хитклиф. – Посмотрите, как она опустилась, выглядит словно деревенская девка! Скоро же она перестала прилагать усилия, чтобы понравиться мне! Ты не поверишь, но уже на следующее утро после нашей свадьбы она умывалась слезами и просилась домой. Но коли она хочет выглядеть замарашкой – пусть ее! Этому дому нарядные молодые леди не требуются, а я приму все меры, чтобы она не болталась по округе и не позорила меня.

– Очень хорошо, сэр, – ответила я, – но вы, надеюсь, учтете, что миссис Хитклиф привыкла к тому, чтобы ей прислуживали и чтобы за ней ухаживали. Она – единственная дочь в благородной семье, всякие желания которой исполнялись. Вы должны нанять для нее служанку, которая и ей прислуживала бы, и по дому хлопотала бы, а еще вы должны обращаться с нашей юной леди хорошо. Как бы вы ни относились к мистеру Эдгару, вы должны понимать, что его сестра способна на самую крепкую привязанность, иначе бы она не бросила уют и устроенность своего прежнего дома, своих друзей и слуг и не связала бы свою судьбу с вами, поселившись в этом диком месте.

– Она бросила свою прежнюю жизнь, потому что оказалась во власти иллюзии, – заявил он. – Она вообразила меня романтическим героем, готовым на любые проявления бесконечной рыцарской преданности. В безумии своем, – а по-другому назвать это увлечение вымышленным героем я не могу, – она составила совершенно ложное представление о моей особе и поступала соответствующим образом. Но сейчас она, кажется, начала прозревать. Наконец-то! По крайней мере, я не вижу больше тех глупых улыбочек и ужимок, которые меня так раздражали вначале. И еще пропало тупое нежелание понять, что я всегда честно высказывал ей свое мнение как о ее увлечении, так и о его предмете. Каких же трудов стоило ей понимание простой истины – я ее не люблю. Одно время мне казалось, что она в это так никогда и не поверит! Не далее как сегодня утром она объявила, что мне удалось заставить ее возненавидеть меня – вот уж не иначе, как подвиг Геракла![22] Если мне это и вправду удалось, остается только порадоваться! Могу я верить вашим словам, Изабелла? Вы действительно ненавидите меня? Если я оставлю вас одну на полдня, не встретите ли вы меня обратно с распростертыми объятиями, вздохами и угодничеством? Конечно, ей хочется, чтобы я перед тобой изобразил наши отношения исполненными теплой привязанности: ее тщеславие ранит неприкрытая правда. Но меня не волнует, если весь свет узнает, что страсть была в наших отношениях только с одной стороны, и не с моей. Я никогда не лгал Изабелле о своих чувствах. Она не может обвинить меня в притворной нежности. Первое, что я сделал, когда мы покинули усадьбу «Скворцы», – удавил ее собачку, а когда она умоляла меня пощадить ее любимицу, первые мои слова были о том, что я с удовольствием удавил бы любое существо из тех, что ее окружают, за исключением одного – наверное, она приняла это исключение на свой счет. Но моя жестокость ее не отпугнула: мне даже показалось, что в глубине души она ею восхищается, если только мои зверства не приносят вреда ее драгоценной особе. Подумать только, разве мечты этой лебезящей передо мной подлой суки о том, что я могу ее полюбить, не полная нелепость и первостатейная глупость? Скажи своему хозяину, Нелли, что я никогда в жизни не встречал более презренного существа, чем его сестра! Она позорит даже такое имя, как Линтон, к которому я не питаю уважения. Как я ни изощрялся в попытках проверить, какое еще унижение она сможет вынести, она всякий раз приползала ко мне, словно бы виляя хвостом! Иногда я даже прекращал эти опыты, потому что у меня просто-напросто не хватало фантазии. Но тут скажи ему, что его сердце брата и мирового судьи может быть спокойно: я держусь исключительно в рамках закона. До сего дня я не давал никаких оснований для того, чтобы она могла требовать раздельного проживания. Более того, ей никого не придется благодарить за него. Она вольна уйти в любой момент: ее пребывание здесь мне в тягость и перевешивает то удовольствие, которое я получал, мучая ее!

– Мистер Хитклиф! – сказала я. – Вы говорите как безумец! Во всяком случае, ваша жена уж точно почитает вас безумцем. И по этой причине она вас терпит. Но теперь, коль скоро вы разрешаете ей уйти, она, несомненно, воспользуется этим разрешением. Вы ведь не настолько околдованы, мадам, чтобы оставаться с ним по доброй воле?

– Берегись, Эллен! – ответила Изабелла, глаза которой сверкали от гнева. Их выражение безошибочно свидетельствовало о том, что ее муж сумел-таки возбудить ненависть к себе. – Не верь ничему, что он говорит! Он – лживый дьявол, он – чудовище, он – не человек! Он и раньше говорил, что я могу уйти, и я даже предприняла попытку уйти, но больше ни за что не решусь ее повторить! Об одном прошу, Эллен, не передавай ни слова, ни полслова его мерзких речей моему брату или Кэтрин. Что бы он сейчас ни говорил, у него одна цель – довести Эдгара до отчаяния. Он прямо сказал, что женился на мне только для того, чтобы иметь власть над братом. А я умру, но не дам ему этой власти! Я молюсь только об одном – лишь бы он забыл свое проклятое благоразумие и убил меня. Одна радость у меня в жизни осталась – умереть самой или увидеть его мертвым!

– Ну что ж, на сегодня довольно! – оборвал ее Хитклиф. – Если тебя вызовут в суд, Нелли, вспомни, что она тут наговорила. И еще внимательно посмотри ей в лицо: еще немного, и она дойдет до того состояния, которое мне требуется. Вы, Изабелла, не отвечаете за свои поступки, и я, ваш супруг, будучи вашим законным представителем, обязан держать вас под своей опекой, как бы мне это не было противно. А теперь ступайте наверх. Мне нужно кое-что сказать Эллен Дин с глазу на глаз. Нет, не сюда: я сказал – наверх! Чтобы попасть на лестницу, вам нужно выйти в эту дверь, любовь моя!

Он грубо вытолкал ее из комнаты и вернулся, бормоча: «Во мне нет жалости! Во мне нет милосердия! Чем сильнее извиваются черви в моем мозгу, тем больше мне хочется их раздавить. Они словно бы гложут мой разум, и чем сильнее болит, тем больше растравляю я свои язвы».

– А вы вообще-то знаете, что означает слово «жалость»? – спросила я, торопясь забрать свою шляпу и уйти. – Вам когда-нибудь в жизни довелось ее испытывать?

– Положи свою шляпку, Нелли, – резко прервал он меня, видя, что я собираюсь в обратный путь. – Ты останешься здесь до тех пор, пока мы не поговорим. Подойди сюда и слушай: я тебя либо уговорю, либо заставлю сделать то, что мне нужно, – выхода у тебя нет. А нужно мне одно – увидеть Кэтрин, и без промедления. Клянусь, я не замышляю причинить вред, не хочу вызвать переполох, не стремлюсь вывести из себя или оскорбить мистера Линтона. Я только хочу услышать из ее собственных уст, как она себя чувствует и что вызвало ее болезнь. И еще мне надобно спросить ее, что я могу для нее сделать. Прошлой ночью я пробыл в саду вашей усадьбы целых шесть часов и этой ночью опять там буду. И я буду приходить каждую ночь и каждый день, пока не представится возможность проникнуть в дом. Если я столкнусь с Эдгаром Линтоном, я, ни секунды не колеблясь, собью его с ног и так его отделаю, что он будет лежать тихо, пока я не уйду. Если ваши слуги попытаются меня остановить, придется мне пригрозить им пистолетами. Но не лучше ли предотвратить мое столкновение с ними или с их хозяином? Ты с легкостью можешь это устроить. Я дам тебе знать, когда приду, ты меня впустишь в дом так, чтобы никто не видел, Кэтрин будет одна, и ты проследишь, чтобы нам никто не мешал, пока я не уйду. В этом случае твоя совесть будет спокойна, ты ведь не допустишь неприятностей, не будешь способствовать злу.

Я принялась горячо возражать. Ведь негоже мне было предавать моего хозяина. Кроме того, я прямо сказала Хитклифу, что с его стороны жестоко в своих собственных целях пытаться разрушить спокойствие миссис Линтон. «Любые события, даже самые обыденные, волнуют ее сверх меры, – объяснила я ему. – Она сейчас словно комок нервов. Ваш приход будет для нее тем потрясением, которое она может не пережить. Прошу вас, сэр, не настаивайте! Иначе мне придется рассказать мистеру Линтону о вашем замысле, и он примет меры, чтобы оградить свой дом и всех домочадцев от такого недозволенного вторжения».

– Значит, я тоже приму меры и запру тебя, женщина! – вскричал Хитклиф. – Ты не покинешь Грозовой Перевал до завтрашнего утра! И не рассказывай мне сказки, будто Кэтрин не выдержит встречи со мной. И не хочу я, чтобы мой приход стал для нее потрясением, – подготовь ее, спроси, можно ли мне увидеть ее. Ты говоришь, она никогда даже не упоминает моего имени, и обо мне при ней не говорят. А с кем ей толковать обо мне, если я – запретная тема в доме? Она думает, что все вы – соглядатаи ее мужа. О, я уверен, она страшно мучается своим одиночеством среди вас! Я знаю ее так хорошо, что даже по ее молчанию могу догадаться, что она чувствует и чего натерпелась. Ты говоришь, она – комок нервов, она пребывает в тревоге – тогда где же то спокойствие, которое, по твоим словам, на нее снизошло? Ты говоришь, что разум ее отказывается ей повиноваться. Но ведь провалиться мне на этом месте, если я не чувствую, как пустота вокруг нее просто-напросто сводит ее с ума! И этот жалкий слизняк ухаживает за ней из чувства долга и добросердечия, не так ли? Может, еще скажешь, что из жалости и милосердия? Он с таким же успехом может посадить дуб в цветочный горшок и ожидать, что тот разрастется, как и вообразить, что в состоянии вернуть Кэтрин к полной жизни на бедной ниве своих мелочных забот. Давай-ка определим раз и навсегда: либо ты остаешься здесь, а я попробую силой проложить путь к Кэтрин, отринув с моей дороги Линтона с его лакеями, либо ты будешь мне другом, каким ты была до сих пор, и будешь делать то, о чем я тебя попрошу. Решай сама и сейчас же, потому как нет мне резона ждать ни одной минуты, если ты предпочитаешь из упрямства и вредности характера стоять на своем!

Как только я ни спорила с ним, мистер Локвуд, как ни пыталась его разжалобить, и даже сотню раз отказала ему наотрез, в конце концов он вынудил меня заключить с ним договор. Я взялась доставить от него письмо моей госпоже. И еще я обещала с согласия Кэтрин дать ему знать о первой же отлучке Линтона из дому, чтобы он мог прийти в усадьбу и проникнуть в дом на свой страх и риск. Мы договорились, что меня дома не будет и слуг я тоже куда-нибудь ушлю. Правильно ли я поступила, заключив с ним союз? Боюсь, сэр, что очень неправильно, хотя деваться-то мне, по большому счету, было некуда! Я стремилась угодить «и нашим, и вашим», чтобы избежать нового взрыва. Мне подумалось, что встреча с Хитклифом может стать тем переломным моментом в душевной болезни Кэтрин, после которого начнется выздоровление. И еще я твердо помнила, что мистер Эдгар строго-настрого запретил мне даже заикаться о его жене: дескать, я на нее наговариваю. Вот такие доводы я приводила самой себе, пытаясь отогнать тревогу и рассеять сомнения. И еще вновь и вновь я мысленно твердила, что хоть и готова злоупотребить доверием своего хозяина, это будет мой последний проступок. Несмотря на все мои самооправдания, мой обратный путь с Перевала был нескор и горек от тяжких дум. Много раз колебалась я, прежде чем вручила послание Хитклифа в собственные руки миссис Линтон.

Минуточку, сэр, – пришел доктор Кеннет! Я спущусь и скажу ему, что вам лучше. История моя, сэр, не из тех, что быстро сказываются, да еще и страдательная, как в наших местах говорят, так что лучше я ее завтра вам доскажу.

Да уж, «страдательная» и невеселая, подумал я, когда добрая женщина ушла встречать доктора, и не совсем та, которую выбрал бы я для своего развлечения. Но не беда! Из горьких трав миссис Дин я получу целебные снадобья. И в первую очередь это касается прекрасных глаз Кэтрин Хитклиф. Их колдовского очарования мне надо опасаться! Не миновать мне беды, если я отдал свое сердце этой молодой особе, а дочка окажется вторым изданием матери.

Глава 15

Прошла еще неделя, которая семимильными шагами приблизила меня к выздоровлению и к наступлению весны! Теперь я знаю всю историю моего соседа до самого конца. Она была рассказана мне в несколько присестов моей экономкой, когда та могла выкроить время среди других более важных забот. Я продолжу эту повесть ее же словами, только чуть более сжато. Она – прекрасный рассказчик, так что мне нет нужды пытаться улучшить ее слог.

– Вечером – продолжила она свой рассказ, – то есть на исходе того дня, когда я побывала на Грозовом Перевале и вернулась в усадьбу, я почувствовала, что мистер Хитклиф где-то поблизости, как если бы увидела его своими глазами. Я боялась выйти, боялась столкнуться с ним, потому что его письмо все еще лежало у меня в кармане и мне не хотелось вновь выслушивать его угрозы и издевки. Я решила, что отдам письмо Кэтрин только тогда, когда мистер Линтон куда-нибудь уйдет, потому что не знала, как оно подействует на хозяйку. Прошло три дня, и послание Хитклифа все еще жгло мне руки. На четвертый день – а это было воскресенье – все обитатели дома отправились в церковь, и я принесла письмо ей в комнату. Со мной остался один слуга, который должен был охранять дом. Обычно мы с ним запирали двери на все время, пока шла церковная служба, но в тот день стояла такая прекрасная теплая погода, что я распахнула их настежь, и во исполнение договора с тем, кто должен был прийти, велела слуге сбегать в деревню и принести апельсинов, которых якобы захотела госпожа и за которые мы заплатим завтра. Слуга отправился выполнять поручение, а я поднялась наверх.

Миссис Линтон, одетая в свободное белое платье, с легкой шалью на плечах, сидела, как уже повелось за время ее выздоровления, в нише открытого окна. В самом начале болезни пришлось подстричь ее пышные длинные волосы, и сейчас ей делали простую прическу с естественными локонами на висках и завитками на шее. Внешность ее изменилась, как я и сказала Хитклифу, но когда она была спокойна, в ее изменившемся лице проступала поистине неземная красота. Огонь в ее глазах сменился мечтательным и грустным выражением. Теперь эти глаза не пронзали взглядом окружающие предметы, а как будто бы смотрели вдаль, за те горизонты, которые недоступны обычному человеческому зрению. Кроме того, бледность ее лица – а после того, как она пополнела, оно больше не казалось таким изможденным, – и странное выражение, отражающее печальное состояние ее духа, делали ее еще более беззащитной и достойной сострадания. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы не только я, но и любой другой человек, понимал, что ее выздоровление не более чем временно и что она обречена.

Перед ней на подоконнике лежала раскрытая книга, и легкий ветерок время от времени переворачивал ее страницы. Наверное, ее положил туда Линтон, уходя, потому что Кэтрин теперь не интересовалась ни чтением, ни другими занятиями, а ее муж провел многие часы, пытаясь заинтересовать ее тем, что раньше ее развлекало. Она понимала, чего он добивается, и, в периоды просветления, терпеливо сносила его старания, лишь легким вздохом время от времени намекая на тщетность его усилий и прекращая их поцелуем и печальнейшей из улыбок. В другом своем настроении она нетерпеливо отворачивалась и закрывала руками лицо, либо с раздражением отталкивала мужа. В этих случаях он прекращал свои попытки, потому что понимал, насколько они бесполезны.

Колокола Гиммертонской церкви все еще звонили, а из долины доносилось нежное, умиротворяющее журчание полноводного ручья. Весною этот мелодичный, легкий звук был приятной заменой шуму листвы, наводнявшему усадьбу летом. На Грозовом Перевале рокот ручья был хорошо слышен в тихие дни после большого таяния снегов или затяжных дождей. Наверное, именно о Грозовом Перевале вспоминала Кэтрин, внимая ему, если только она вообще была в состоянии о чем-нибудь думать и что-нибудь слышать. Ведь лицо ее хранило такое загадочное, отрешенное выражение, что мы поневоле сомневались в том, осознает ли она окружающее посредством слуха или зрения.

– Вам письмо, миссис Линтон, – проговорила я, осторожно вкладывая послание в ее ладонь, безвольно лежавшую на колене. – Вы должны прочесть его немедленно, потому что на него ждут ответа. Мне сломать печать?

– Да, – ответила она, даже не взглянув на меня.

Я вскрыла послание – оно было кратким.

– А теперь прочтите его, – настаивала я.

Она убрала руку и позволила письму упасть на пол. Я вновь положила листок ей на колени и стояла, ожидая, когда она захочет взглянуть на него. Не дождавшись, я проговорила:

– Может быть, мне прочесть его вам вслух, мадам? Оно от мистера Хитклифа.

Она вздрогнула, и на лице ее промелькнуло воспоминание. Во взгляде теперь сквозило беспокойство и отражалась попытка привести мысли в порядок. Она взяла письмо, поднесла к глазам и, казалось, прочитала его. Увидев подпись, она вздохнула. Но я поняла, что суть написанного ускользнула от нее, потому что, когда я спросила, каков будет ответ, она только указала на имя отправителя и подняла на меня взгляд, полный печали и нетерпения.

– Тут написано, что он хочет вас видеть, – проговорила я, поняв, что ей нужен кто-то, кто объяснил бы ей смысл послания. – Сейчас он в саду и с нетерпением ждет ответа, который я должна принести ему.

Я еще не договорила, когда увидела, как лежавшая под окном в саду большая собака, которая грелась на солнышке в траве, насторожила уши и уже собралась залаять, а затем опустила их и завиляла хвостом, как будто приветствуя приближение знакомого ей человека. Миссис Линтон наклонилась вперед и прислушалась, затаив дыхание. Через минуту в холле послышался звук шагов. Открытые двери дома оказались для Хитклифа слишком сильным искушением, и он вошел, не дожидаясь ответа на свое письмо. Вполне возможно, он думал, что я нарушила свое обещание, и решил действовать на свой страх и риск. Со все возраставшим напряжением она устремила взгляд на дверь и взирала на нее как зачарованная. Сначала вошедший ошибся комнатой, и Кэтрин сделала мне знак, чтобы я впустила его, но прежде, чем я достигла двери, он был уже тут, рядом с ней, и сжал ее в своих объятьях.

Несколько минут он не размыкал рук и не произносил ни слова, а только целовал Кэтрин. Он поцеловал ее столько раз, сколько, наверное, не целовал за всю прошлую жизнь – раньше она всегда первая целовала его. Сейчас же он не в силах был взглянуть ей в лицо, чтобы не дать волю своим страданиям. Лишь только увидев ее, он уже не сомневался, как и я, что никаких надежд на выздоровление нет, что она обречена и скоро умрет!

– Кэти! Жизнь моя! Как же мне это выдержать? – были его первые слова, преисполненные неприкрытого отчаяния. Теперь он отважился взглянуть на нее и уже не отводил глаз. Казалось, что от напряжения в них должны были выступить слезы, но боль и скорбь были столь велики, что высушили их, не дав пролиться.

– И что теперь? – спросила Кэтрин, откинувшись в кресле и взглянув на Хитклифа в ответ из-под нахмуренных бровей. Теперь ее нетерпение и радость сменились мрачностью, она вся была во власти разноречивых чувств. – Вы с Эдгаром разбили мне сердце, Хитклиф! А теперь вы по очереди являетесь ко мне за сочувствием, как будто бы вас, именно вас, надобно мне оплакивать! Нет во мне жалости к тебе! Ты убил меня – а сам жив-здоров! Сколько же в тебе сил! Сколько еще лет ты собираешься жить после моей смерти?

Чтобы обнять ее, Хитклиф опустился на одно колено, теперь же он попытался подняться, а она вцепилась ему в волосы и не отпускала.

– Хочу держать тебя вот так, – продолжала она с горечью – и не отпускать, пока мы не умрем вместе! Какое мне дело до твоих страданий, до твоих мук, до твоей боли? Почему бы тебе не пострадать? Я же страдала! Ты забудешь меня? Ты будешь счастлив, когда меня опустят в землю? Скажешь ли ты через двадцать лет: «Вот могила Кэтрин Эрншо. Я любил ее когда-то, страдал, потеряв ее, но теперь все в прошлом. С тех пор я любил многих, мои дети мне дороже ее, и, когда придет мой смертный час, я не стану радоваться нашей будущей встрече, а буду горевать в предчувствии разлуки с детьми». Ты ведь так скажешь, Хитклиф?

– Не мучь меня! Не пытайся утянуть меня в пучину своего безумия! – вскричал он, вырвавшись из ее цепких рук и скрежеща зубами.

Для стороннего наблюдателя эти двое являли собой странную и страшную картину. Недаром Кэтрин почитала рай наказанием для себя, когда бы после смерти отринула не только свое бренное тело, но и свой неукротимый, мстительный дух. Теперь эта мстительность залила смертельной бледностью ее щеки, обескровила губы и заставила ее глаза гореть страшным огнем. В судорожно сжатых пальцах она держала клок вырванных волос. Что же до Хитклифа, то он рывком поднялся, упершись одной рукой в пол, а другой вцепившись в ее руку, и таковы были его страсть и пренебрежение состоянием больной, что я увидела на ее бледной коже четкие следы его четырех пальцев.

– Ты одержима дьяволом, – прокричал он ей прямо в лицо. – Ты не смеешь так говорить со мной, умирая! Неужели ты не понимаешь, что каждое твое слово навсегда останется в моей памяти, все глубже прожигая ее после того, как ты оставишь меня? Ты лжешь, когда говоришь, что я убил тебя, и знаешь это! Да я скорее забуду, кто я есть на свете, всю свою жизнь забуду от начала и до конца, чем забуду тебя. Ты в своем дьявольском себялюбии желаешь подвергнуть меня всем мукам ада даже тогда, когда сама будешь почивать в мире и покое?

– Не будет мне ни мира, ни покоя, – простонала Кэтрин, вся во власти навалившейся на нее слабости, разливавшейся по телу сильными и неровными ударами ее сердца, которое трепетало и не могло справиться с бурей страстей. Она замолчала, ожидая, пока пройдет приступ, а затем продолжала, заметно смягчившись: – Не хочу я, чтобы ты страдал больше меня, Хитклиф. Одного я желаю, и больше ничего – никогда не разлучаться с тобой. И если хоть одно мое слово будет терзать тебя после моего ухода, помни, что под землей я испытаю те же муки, и прости меня ради меня самой! Подойди ко мне, стань рядом на колени! Никогда в жизни ты не причинил мне зла. А если ты теперь на меня сердишься, то вспоминать тебе об этом потом будет горше, чем перебирать мои жестокие слова! Прошу тебя, приблизься, подойди ко мне…

Хитклиф подошел сзади к ее креслу и нагнулся к ней, но так, чтобы она не смогла увидеть его лица, побелевшего от обуревавших его чувств. Она закинула голову, стараясь заглянуть ему в лицо, но он не позволил ей этого. Резко выпрямившись, он отошел к камину и замер там в молчании, повернувшись к нам спиной. Миссис Линтон глаз с него не спускала, казалось, мысли ее беспорядочно метались. Так она глядела на него в молчании, а потом заговорила вновь, обращаясь ко мне тоном горького разочарования:

– Смотри, Нелли, он ни единой минуты не может проявить мягкость, чтобы удержать меня на краю могилы. Вот так-то он меня любит! Впрочем, пустое это! Этот человек – не мой Хитклиф. Мой останется со мной, он – моя любовь и душа моя! И хуже всего то, – продолжала она задумчиво, – что я заперта в жалкой темнице своего тела, я – пленница. Хочу вырваться в другой, прекрасный мир, остаться в нем навсегда, а не только видеть его сквозь дымку слез, стремясь в него из глубин мятущегося сердца. Хочу принадлежать ему всецело! Ты думаешь, Нелли, что ты лучше и счастливей меня, потому что полна сил и здоровья? Ты жалеешь меня… Но скоро, очень скоро все изменится. Я буду жалеть тебя. Я буду невообразимо далеко и высоко над всеми вами. Только одно странно – он не будет подле меня! – Тут она задумалась и продолжала, уже про себя: – Я думала, он этого хочет, неужели я ошибалась? Хитклиф, любимый! Не отворачивайся от меня, приди ко мне, Хитклиф!

В волнении она поднялась, вцепившись в ручки кресла. В ответ на этот призыв он тотчас же повернулся к ней с лицом, искаженным отчаянием. Его глаза, полные страсти и непролитых слез, пылали, и он более не отводил взгляда от Кэтрин, грудь его судорожно вздымалась. Всего лишь секунду стояли они врозь, и вот в мгновение ока уже были вместе. Кэтрин метнулась к нему, он подхватил ее, и они сплелись в объятии таком тесном, что не могли разомкнуть рук, таком крепком, что не суждено было моей хозяйке выйти из него живою и невредимою. И в самом деле, она словно лишилась чувств. Он опустился со своей ношей в ближайшее кресло, а когда я бросилась к госпоже, чтобы вывести ее из обморока, он зарычал на меня с пеной у рта, как бешеный пес, и в жадной ревности привлек ее к себе. Я почувствовала, что нахожусь в присутствии существа, не относящегося к роду человеческому, не понимающему человеческой речи. Любые мои слова, обращенные к нему, были впустую, и я замолчала в смущении и смятении.

Кэтрин сделала движение, и сердце мое, замершее от страха за нее, вновь забилось. Она обвила рукой Хитклифа за шею, прижалась своей щекой к его щеке, а он в ответ осыпал ее бурными ласками и зашептал:

– Так ты даешь мне знак, подтверждающий, как жестока ты была – жестока и лжива? Почему ты отказалась от меня, Кэти? Почему предала зов своего сердца? Нет у меня слов утешения для тебя. Ты заслужила все сполна, ты сама себя убила. Целуй же меня, проливай слезы, получай от меня поцелуи и слезы в ответ – в них твоя гибель, в них твое проклятье. Ведь ты любила меня, – как ты могла меня оставить? По какому праву – отвечай – отдалась ты надуманному чувству к Линтону? Никакие несчастья, бедность, сама смерть, ничто из того, что мог наслать на нас Бог или Сатана, не разлучило бы нас, а только одна твоя воля и твое слово. Не разбивал я тебе сердце – ты его сама себе разбила, а с ним и мое в придачу. Да, я крепок, я выживу, но от этого мне только хуже. Хочу ли я жить дальше? Что за жизнь мне будет без тебя? Боже мой, хотела бы ты жить, когда душа твоя в могиле?

– Оставь меня! Оставь! – рыдала Кэтрин. – Если я причинила зло, то умираю за него. Разве этого не достаточно? Ведь и ты покинул меня тогда, но я не буду тебя за то винить! Я прощаю тебя, прости же и ты меня!

– Трудно простить, когда глядишь в эти глаза, сжимаешь эти тонкие руки! – ответил он. – Поцелуй меня еще раз, но только не гляди на меня! Я прощаю тебе все, что ты со мной сотворила. Я люблю своего убийцу, но твоего… Нет, не могу я его простить!

Они замолчали и замерли, прижавшись друг к другу так тесно, что слезы их смешались. Мне кажется, в этот великий в их общей судьбе миг плакали оба, и от внешнего бессердечия Хитклифа не осталось и следа.

Тем временем мне стало тревожно: день клонился к вечеру, слуга, отосланный с поручением, вернулся, а в свете косых лучей заходящего солнца я увидала, как далеко внизу в долине после службы паства собирается на паперти Гиммертонской церкви.

– Служба закончилась, – объявила я. – Мой хозяин будет здесь через полчаса.

Хитклиф разразился проклятием и тесней прижал к себе Кэтрин. Она не шелохнулась.

Скоро я увидела наших слуг, поднимавшихся по дороге к черному ходу. Мистер Линтон следовал за ними на небольшом отдалении. Он сам отворил ворота и медленно шел к дому по парку, наслаждаясь прекрасным весенним вечером, теплым почти по-летнему.

– Он здесь, он идет прямо сюда! – воскликнула я. – Ради всего святого, поторопитесь! Спускайтесь по главной лестнице – там вы никого не встретите. Уходите скорее, а потом укройтесь за деревьями, пока мистер Линтон не пройдет в дом.

– Я должен идти, Кэти, – сказал Хитклиф, пытаясь разомкнуть кольцо ее рук. – Но, клянусь, если доживу, то вновь приду к тебе уже сегодня перед тем, как ты уснешь. Я буду в двух шагах от твоего окна, обещаю!

– Не уходи! – взмолилась она, держа его так крепко, как ей хватало сил. А затем добавила с неожиданным упрямством: – Ты не уйдешь, я тебе не разрешаю!

– Только на час, – пообещал он.

– Ни на минуту, – отрезала она.

– Но я должен уйти, Линтон будет здесь с минуты на минуту, – настаивал наш незваный гость в сильном волнении.

Он попытался встать и насильно разжать ее пальцы, но она, задыхаясь, не отпускала его, и на лице ее появилась решимость сумасшедшей.

– Нет, ты не уйдешь! – закричала она в исступлении. – Мы вместе в последний раз! Эдгар ничего нам не сделает. Хитклиф, я умру! Умру прямо сейчас!

– О, черт! Принесла же его нелегкая! – выругался Хитклиф, снова опускаясь в кресло. – Тише, любимая! Тише, тише, Кэтрин! Я остаюсь. Если он застрелит меня как собаку, я умру с благословением на устах.

И вот они снова в объятиях друг друга, а я слышу, как мой хозяин поднимается по лестнице, и холодею от собственного страха и бессилия.

– Не слушайте ее бред! – закричала я в полном отчаянии. – Она сама не понимает того, что говорит. Вы хотите погубить ее, потому что она безумна и не в состоянии защитить себя? Вставайте! Хватит притворяться – вы можете освободиться в один миг. Видно, вы затеяли самое дьявольское из своих дел! Из-за вас мы все погибнем: хозяин, хозяйка и служанка.

Я ломала руки, взывая к нему, и тут услышала, что мистер Линтон заспешил на шум. Как сильно я ни волновалась, я искренне обрадовалась, увидев, что руки Кэтрин бессильно разжались и голова поникла.

«Она в глубоком обмороке или мертва, – подумала я. – И лучше бы ей умереть, а не влачить остаток дней вечным укором и обузой для близких».

Эдгар рванулся к непрошеному гостю с лицом, побледневшим от изумления и ярости. Я не знаю, каковы были его намерения, но в этот момент Хитклиф, казалось, отказался от мысли противостоять мужу Кэтрин. Он буквально с рук на руки передал ему безжизненное тело его жены и произнес:

– Послушайте, если в вас есть человечность, позаботьтесь прежде всего о ней, а мы с вами потом поговорим!

Хитклиф вышел в гостиную и уселся там. Мистер Линтон призвал меня, и мы с большими трудами и перепробовав множество средств все-таки сумели привести госпожу в чувство. Но она была в полной потере памяти и помутнении рассудка, поминутно горестно вздыхала и никого не узнавала. Эдгар в своей тревоге за ее жизнь и думать забыл о ее друге, к которому питал столь сильную ненависть. Я же не забыла: при первой же возможности я прошла в гостиную и уговорила Хитклифа покинуть наш дом, уверив, что Кэтрин лучше и что утром я сразу же сообщу ему, как она провела ночь.

– Я ухожу, но из дома, а не за пределы усадьбы, – заявил он. – Я останусь в саду. Смотри же, Нелли, сдержи завтра свое слово! Я буду скрываться под теми лиственницами. Если не придешь, я сам войду в дом, невзирая на присутствие или отсутствие Линтона.

Он бросил беглый взгляд в приоткрытую дверь комнаты Кэтрин и, убедившись, что я говорю ему правду, избавил наш дом от своего присутствия, не принесшего нам ничего, кроме несчастий и бед.

Глава 16

Этой ночью около двенадцати родилась та самая Кэтрин, которую вы видели на Грозовом Перевале, – родилась она семимесячной и совсем крохотной. А через два часа та, кто дала ей жизнь, покинула наш мир, так и не приходя в сознание. В свой смертный час она не увидела, что Хитклифа нет подле нее, и не смогла ни опечалиться этим, ни проститься с Эдгаром. Горе последнего было столь велико, что я даже не хочу описывать вам его. Последствия утраты вылились в глубокую и затаенную скорбь, поселившуюся в душе моего хозяина. В моих глазах несчастье усугублялось еще и тем, что владелец «Скворцов» не получил законного наследника. Я оплакивала нашу злую участь, глядя на хиленькую сиротку, и мысленно корила старого Линтона, который – хоть и будучи в своем полном праве – закрепил в завещании свои владения за собственной дочерью, а не за дочерью сына. Да, в негостеприимный мир вступила следующая Линтон! В первые часы своего существования на этом свете бедняжка могла буквально изойти криком и плачем, и никто бы не обратил на нее внимания. Впоследствии мы окружили ее всяческой заботой, но начало ее жизни было отмечено той же пустотой и одиночеством, которыми, скорее всего, будет омрачен и ее конец.

На следующее утро солнце, которое радостно и ярко светило на улице, прокралось сквозь ставни и шторы в безмолвную комнату, мягким светом залило кровать и лежащее на ней неподвижное тело. Эдгар Линтон склонил голову на подушку подле своей жены, глаза его были закрыты. Его молодое, красивое лицо бы почти таким же мертвенно бледным, как и лицо Кэтрин, и почти таким же застывшим, но если неподвижность его черт отражала полную опустошенность, то ее – вечное умиротворение. Лоб ее разгладился, веки смежились, на губах играло подобие улыбки. Воистину, она была прекрасней, чем ангел небесный! На меня снизошел тот же бесконечный покой, который окружал ее, мысли мои никогда не были столь благочестивы, чем тогда, когда я взирала на этот ничем не нарушаемый образ последнего отдохновения. Я невольно вспомнила слова, которые она произнесла всего несколько часов назад, и пробормотала: «Невообразимо далеко и высоко над всеми нами… Где бы ни был сейчас ее дух, все еще на земле или уже на небесах, она примирилась с Господом!»

Уж не знаю, может быть, есть во мне какая-то странность, только на меня часто снисходит какое-то тихое счастье, когда я отдаю последний долг покойному, особенно если я нахожусь наедине с ним, в отсутствии бурно скорбящих или застывших в смертной тоске родственников. В мертвых вижу я то утешение, которое не разрушается ни земной суетою, ни адскими кознями. Я чувствую, как душа вступает в беспредельное, безоблачное пространство, именуемое Вечностью, где жизнь бесконечна, любовь взаимна и бескорыстна, а радость всеобъемлюща. В тот момент, когда я глядела на тело Кэтрин, мне подумалось о том, как много эгоизма в любви – даже такой, которую испытывал к ней мистер Линтон, – коль скоро он столь сильно сокрушался о ее блаженной кончине, подарившей ей успокоение! Конечно, кто-то мог бы усомниться в том, что после бурного ее существования, проникнутого нетерпением сердца, она действительно заслужила тихую пристань. Но такие сомнения могли возникнуть уже потом, в пору холодного осмысления происшедшего, а не тогда, у ее мертвого тела. Ибо в нем сосредоточился такой покой и такое умиротворение, которые казались залогом вечного спасения для души, совсем недавно его населявшей.

А вы, сэр, что думаете? Счастливы такие люди на том свете? Много бы я дала, чтобы узнать…

Я не стал отвечать на вопрос миссис Дин, который показался мне несколько еретическим. Она продолжала: «Боюсь, что, если проследить все течение жизни Кэтрин Линтон, невелика надежда на такое ее посмертное счастье, но давайте оставим ее душу промыслу ее Творца.

Хозяин, казалось, забылся сном, – продолжила она свой рассказ, – и сразу после рассвета я выскользнула из комнаты, чтобы подышать свежим воздухом. Слуги решили, что я пытаюсь стряхнуть с себя сонливость после ночного бдения, но на самом деле мне нужно было увидеть мистера Хитклифа. Если он всю ночь провел под лиственницами, как обещал, то не мог знать, что случилось в усадьбе, разве что обратил внимание на слугу, мчавшегося вскачь с поручением в Гиммертон. Если же он подобрался ближе к дому, то по мельтешению огней и хлопанью наружных дверей мог бы догадаться, что внутри дела плохи. Я хотела найти его и в то же время боялась. Я понимала, что мне придется сообщить ему ужасную новость, и хотелось с этим быстрей покончить, но как это сделать, я не знала. Он был в условленном месте, вернее на несколько ярдов дальше, в глубине парка. Он стоял, прислонившись к старому ясеню – голова непокрыта, волосы намокли от росы, собравшейся на ветках с нераскрывшимися почками и падавшей прямо на него. По всему было видно, что он давно так стоит, потому что рядом, меньше чем в трех футах от него, кружила парочка дроздов. Птицы были заняты строительством гнезда и не обращали на него ни малейшего внимания, как будто бы он был стволом дерева. Дрозды улетели при моем приближении, а он поднял на меня глаза и заговорил:

– Она мертва! Я ждал тебя здесь не для того, чтобы это услышать. Убери носовой платок, не смей хныкать при мне. Будьте же вы все прокляты! Она мертва, и ей не нужны ваши слезы!

Я плакала больше по нему, чем по ней, потому что иногда мы жалеем тех, кто не ведает пощады ни к себе, ни к другим. Едва глянув ему в лицо, я поняла, что он уже знает страшную правду, и была настолько глупа, что подумала: «Он смирился в сердце своем и молится…», потому что губы его шевелились, а взгляд был устремлен в землю.

– Да, она умерла! – ответила я, подавляя рыдания и вытирая слезы. – Умерла и вознеслась в царство небесное, где каждый из нас сможет ее повстречать, если внемлет предостережению и оставит дурные пути свои во имя стези добра…

– Ну и удалось ли ей «внять предостережению»? – вопросом прервал меня Хитклиф, попытавшись усмехнуться. – Она умерла как святая? Почила в мире? Расскажи мне всю правду, как… как она…

Он попытался произнести ее имя, но не смог. Сжав зубы, он молча сражался со своей скрытой болью, отвергая любые проявления моего сострадания немигающим свирепым взглядом.

– Как она умерла? – сумел он наконец проговорить. При этих словах он покачнулся и, несмотря на свою внешнюю несгибаемость, все-таки вынужден был прислониться к дереву, ища опоры. Борьба с терзавшей его мукой привела к тому, что он задрожал с головы до кончиков пальцев.

«Несчастный! – подумала я. – У тебя сердце и нервы как у любого другого человека, почему же ты пытаешься скрыть их? Гордость твоя не ослепит Господа! Ты искушаешь его насылать на тебя испытания до тех пор, пока ты не унизишься до крика боли!»

Вслух же я сказала:

– Она скончалась тихо, как агнец! Она вздохнула и вытянулась, совсем как ребенок, который просыпается и опять проваливается в сон. А через пять минут я почувствовала, что сердце у нее перестало биться.

– Скажи мне, она… она ни разу не называла мое имя? – спросил он нерешительно, как будто боялся, что, отвечая на этот вопрос, я открою такие подробности ее кончины, услышать которые ему нестерпимо.

– Она так и не пришла в себя, никого не узнавала с той самой минуты, когда вы ее оставили, – сказала я. – Нынче она покоится с улыбкой просветления на лице. Последние ее мысли были о милых ее сердцу днях детства. Жизнь ее закончилась тихим сном – пусть же ее пробуждение в ином мире будет столь же благостным.

– Благостным?! Как бы не так! – воскликнул он, бешено топнув ногой и застонав в приступе неукротимой ярости. – Пусть проснется в мучениях! Она все-таки сумела обмануть меня, ускользнуть от меня! Где она, где ее душа? Нет, не там, не на небесах… но и не погибла… где же она? Ты сказала, что тебе нет дела до моих страданий, а я нынче молю об одном, – и буду повторять эти слова, пока язык мой не отсохнет, – Кэтрин Эрншо, да не будет тебе покоя, пока я жив! Ты сказала, что я убил тебя – так преследуй меня, не давай мне отдыха! Я знаю, убитые преследуют своих убийц, призраки и вправду бродят по земле. Останься со мной навсегда… прими любой облик… сведи меня с ума! Но только не оставляй меня в этой бездне, где я не могу найти тебя! Боже, нет у меня больше слов! Кэтрин, жизнь моя, душа моя, не могу я остаться без тебя!

Тут он начал биться головой об узловатый ствол дерева, а потом… нет, не закричал, а завыл, закатив глаза, как дикий зверь при последнем издыхании, пораженный ножами и копьями охотников. Я увидела, что кора дерева уже запятнана кровью, его лоб и рука тоже в крови: возможно, сцена, свидетельницей которой я оказалась, была повторением того, что происходило здесь всю ночь. Ужас мой был так велик, что я почти не могла сострадать этому человеку, но и уйти не решалась. Но едва он овладел собой и заметил, что я за ним наблюдаю, он тут же громовым голосом велел мне убираться прочь, и я подчинилась. Ни успокоить, ни утешить его я не могла – это было не в моей власти!

Похороны миссис Линтон были назначены на следующую пятницу после ее кончины. До этого гроб с ее телом стоял открытый, усыпанный цветам и душистыми травами, в большой гостиной. Линтон проводил подле него дни и ночи, не зная сна, и – скрытно для всех, кроме меня, – неподалеку был и Хитклиф, ночи напролет таившийся в парке без сна и отдыха. Я не встречалась с ним, но понимала, что он хочет войти в дом, если представится случай. И вот во вторник, когда только что стемнело и мой хозяин, уже не державшийся на ногах от слабости, вынужден был оставить свое бдение у гроба на несколько часов, я пошла и отворила одно из окон. Я была тронута верностью Хитклифа и решила дать ему возможность сказать последнее прости бренным останкам своего кумира. Он не преминул этой возможностью воспользоваться, но сделал это быстро и со всей осторожностью, не выдав своего присутствия ни малейшим шумом. Я бы и не догадалась, что он приходил, если бы складки ткани на подушке, где лежала голова покойной, не примялись, и если бы на полу не лежал локон светлых волос, перевязанных серебряной нитью. Когда я присмотрелась к нему внимательнее, то поняла, что его достали из медальона, висевшего на шее Кэтрин. Хитклиф его открыл и выбросил содержимое, заменив его прядью своих собственных темных волос. Я подобрала выброшенный локон, переплела обе пряди вместе и спрятала их обратно в медальон.

Мистера Эрншо, конечно же, пригласили проводить свою сестру в последний путь, но он так и не появился на похоронах, даже не потрудившись прислать извинения. Таким образом, гроб провожали, кроме мужа, только арендаторы и слуги. Изабеллу не позвали.

Местом последнего упокоения Кэтрин, к удивлению местных жителей, избрали не фамильную усыпальницу Линтонов в нашей церкви, украшенную богатой резьбой, и не место на погосте подле могил ее родственников. Ее зарыли на зеленом склоне в самом углу кладбища, где стена так низка, что через нее перебрались поросли вереска и черники с пустоши. Могильный холм почти теряется среди торфяных, мшистых склонов. Ее муж похоронен тут же рядом, каждому в головах поставлен простой могильный камень, а в ногах лежит серая незатейливая плита, отмечая могилы.

Глава 17

Пятница похорон была последним хорошим днем той весны – за ней последовал месяц сплошной непогоды. Уже к вечеру в природе наступил перелом: ветер сменился с южного на северо-восточный и принес сначала дождь, а затем снег и град. Наутро не верилось, что до этого стояли три недели почти летнего тепла. Первоцвет и крокусы скрылись под сугробами снега, жаворонки умолкли, молодые листья, раскрывшиеся слишком рано, побило холодом. Новый день шествовал мрачный, неуютный и сумрачный… Мой хозяин не выходил из своей комнаты, а я переселилась в опустевшую гостиную, превратив ее в детскую. Здесь я и сидела, держа на коленях тихо плачущую малышку – дитя было крохотным, как кукла. Я укачивала бедняжку, глядя в незанавешенное окно, медленно заносимое снежными хлопьями, как вдруг двери распахнулись и в комнату вбежала какая-то женщина. Она запыхалась от быстрого бега и громко смеялась. Сначала я скорее разозлилась, чем удивилась, решив, что это какая-то нерадивая горничная, и прикрикнула:

– Ну-ка потише! Как ты смеешь врываться сюда? Что за неподобающее случаю веселье? Что скажет мистер Линтон, если услышит?

– Прости! – ответил знакомый голос. – Но я знаю, что Эдгар уже отошел ко сну. Я должна была войти, иного выхода у меня нет.

С этими словами говорившая подошла к огню, тяжело дыша и держась за бок от быстрого бега.

– Я бежала всю дорогу от Грозового Перевала до усадьбы, – продолжала она, – а если б могла, то полетела бы! Не сосчитать, сколько раз я падала… Теперь у меня все болит! Не тревожься, я тебе расскажу, что произошло, как только смогу. А пока будь так добра, распорядись заложить экипаж, чтобы мне на нем добраться до Гиммертона. И еще отправь горничную в мою бывшую комнату взять что-нибудь из моей одежды.

Как вы уже поняли, нежданной гостьей была миссис Изабелла Хитклиф. И смех, с которым она вбежала в наш дом, был скорее смехом отчаянья, потому что вид ее не внушал веселья: волосы в беспорядке рассыпаны по плечам и мокры от растаявшего на них снега, одета она была в платье, более приличествующее незамужней девушке, чем хозяйке дома, с глубоким вырезом и короткими рукавами, – ни накидки, ни шляпы. Платье было из легкого шелка и намокло так, что облепило тело. На ногах – домашние туфельки, совершенно не соответствующие погоде. Кроме того, под ухом виднелся глубокий порез, который обильно не кровоточил только из-за холода, бледное лицо было сплошь покрыто царапинами и синяками. Изабелла едва держалась на ногах от усталости. Можете вообразить, как усилилась моя тревога после того, как я получше рассмотрела нашу гостью.

– Моя дорогая госпожа, – твердо сказала я, – я никуда не пойду и никаких распоряжений отдавать не буду, пока не одену вас во все сухое. А уж о том, чтобы ехать в Гиммертон на ночь глядя, – и думать забудьте!

– Нет, я должна выбраться отсюда, если не в экипаже, то пешком пойду, – ответила она. – Но я не против одеться прилично… Ой, посмотри, у меня кровь по шее побежала. Всего-то чуть-чуть отогрелась, а она так сильно течет!

Изабелла настояла, чтобы я выполнила все ее указания, прежде чем позволила мне оказать ей хотя бы малейшую помощь. Только когда кучер был наготове, а горничная отправлена наверх с приказом собрать и упаковать необходимый гардероб, она разрешила мне перевязать ей рану и помочь переодеться.

– Ну а теперь, Эллен, – начала она, когда я справилась с этим делом, усадила ее в низкое, покойное кресло у очага и поставила перед ней чашечку горячего чая, – садись-ка напротив меня и уложи наконец несчастного младенчика Кэтрин в колыбель, но так, чтобы я его и не видела. Не думай, что я не скорблю о Кэтрин, коль скоро я ворвалась сюда с глупым смехом. Смех мой был сквозь слезы, а уж причин плакать у меня поболе, чем у других. Ты ведь помнишь, что мы с ней расстались, поссорившись и не помирившись, и я никогда себе этого не прощу. А что до него, моего мужа, то нет во мне ни капли сочувствия к этой грубой скотине! Дай сюда кочергу! Вот последнее, что осталось на мне из его вещей! – Она стащила золотое кольцо со среднего пальца и швырнула его на пол. – Я его расплющу и размозжу! – вскричала она, в детской ярости колотя по нему кочергой. – А что останется – брошу в огонь! – В подтверждение ее слов изуродованное кольцо полетело на угли. – Вот так! Пусть мерзавец покупает мне новое, если попробует вернуть меня. Он способен явиться сюда за мной, чтобы позлить Эдгара. Нельзя мне у вас оставаться – а вдруг ему взбредет в голову явиться сюда с этой целью? И еще одно – я ведь по-прежнему у Эдгара в немилости, разве не так? Негоже мне умолять брата о помощи, негоже мне навлекать на него новые беды! Только необходимость заставила меня искать приюта под вашим кровом. Но если бы я не знала наверняка, что не столкнусь с Эдгаром по приходе к вам, я бы сразу пошла на кухню, умылась, велела бы собрать необходимые вещи и тут же покинула бы этот дом, чтобы бежать без оглядки туда, где меня не сможет найти этот проклятый гоблин в человечьем обличье! Ах, Нелли, он был в бешенстве! Если бы мне не удалось сбежать, он бы расправился со мною… Как жаль, что Эрншо не может тягаться с ним, силы не те: я бы не убежала, пока не увидела, как Хиндли расправляется с этим исчадием ада, моим мужем, но владельцу Грозового Перевала до Хитклифа далеко!

– Минуточку, мисс, не говорите так быстро! – прервала я ее. – А не то вы сдвинете повязку, которую я наложила на вашу рану, и она опять начнет кровоточить. Выпейте чаю, передохните, отдышитесь, только, умоляю вас, не нужно больше смеяться, ибо смех неуместен под этим кровом и в вашем состоянии!

– Ты права, и не мне это отрицать, – ответила она. – Послушай, этот младенец плачет, не умолкая… Унеси его куда-нибудь хотя бы на час – дольше я не задержусь.

Я позвонила и передала малышку на руки служанке. Потом настал мой черед задавать вопросы Изабелле: что заставило ее сбежать с Грозового Перевала, чем объясняется ее непотребный вид, куда она направит свои стопы, коль скоро она не хочет оставаться в «Скворцах»?

– Ты не представляешь, как бы мне хотелось остаться здесь, – отвечала она, – чтобы поддержать Эдгара и помочь в уходе за ребенком, и еще потому, что здесь – мой настоящий дом. Но говорю тебе – он не оставит меня в покое! Неужели он позволит мне поправить расстроенное здоровье и нервы? Неужели он даст нам возможность существовать в тишине и мире и не откажется от мысли отравить наш покой? Теперь я твердо знаю, что он ненавидит и презирает меня, что его безумно раздражает одно только мое присутствие, что на звук моего голоса он отвечает скрежетом зубовным. Я заметила, что стоит мне попасться ему на глаза, и на лице его помимо его желания появляется гримаса ненависти! Я ему противна, во-первых, потому, что имею гораздо больше причин питать к нему то же чувство, а во-вторых, в силу его давнего ко мне отвращения. Это отвращение столь сильно, что я теперь уверена: не будет он искать меня по всей Англии, если мне удастся благополучно сбежать от него. Значит, я должна исчезнуть из этих мест без следа. Слава Богу, я полностью излечилась от прежнего желания заставить его убить меня. Пусть лучше он покончит жизнь самоубийством! Он сделал все возможное, чтобы растоптать мою любовь, так что теперь я спокойна! Но знаешь, Нелли, я до сих пор помню, как же сильно я любила его, и даже теперь иногда как в тумане представляю себе, что смогла бы вновь его полюбить, если… Но нет, прочь эти глупые мысли! Даже если бы он вдруг прилетел ко мне на крыльях любви, его дьявольская натура дала бы себя знать так или иначе, рано или поздно. У покойной Кэтрин был воистину извращенный вкус, коль скоро она – та, что знала его лучше всех, – так с ним носилась. Чудовище! Пусть сгинет он с лица земли, пусть сотрется навеки из моей памяти!

– Тише! Тише! Нельзя так о человеке говорить! – возмутилась я. – Будьте более снисходительны, есть люди и похуже его!

– Он не человек! – возразила она. – Нет у него прав на мое снисхождение! Я отдала ему мое сердце, поднесла на блюде, как яблоко, а он надкусил его, разломил надвое и швырнул мне обратно. Люди-то чувствуют сердцем, Эллен, а он мое совсем извел, поэтому и сочувствовать мне нечем. Да хоть бы он умолял меня о прощении, хоть бы он умывался кровавыми слезами по Кэтрин, я никогда, слышишь, никогда больше… – голос Изабеллы прервался, она разразилась рыданиями, но тут же смахнула слезы с глаз и продолжала: – Ты спрашиваешь, что же побудило меня наконец решиться на побег? Ничего другого не оставалось, – ведь мне удалось повернуть дело так, что в кои-то веки ярость моего мужа взяла верх над злобной расчетливостью. Игра на нервах – это все равно что пытка раскаленными клещами, но она требует большего хладнокровья, чем прямое насилие. Я его довела до того, что он забыл свою дьявольскую осмотрительность и дал волю рукам, да так, что чуть не убил меня. Я испытала удовольствие от того, что мне удалось вывести его из себя до этой опасной степени. Но это же чувство разбудило во мне инстинкт самосохранения, жажду жизни, и я вырвалась на свободу. Если я когда-нибудь снова окажусь в его власти, пусть только попробует осуществить свою страшную месть…

Вчера, как ты знаешь, мистер Эрншо должен был пойти на похороны. Ради такого случая он решил удержать себя в рамках приличия и даже не напился по своему обычаю, а обычай у него таков: завалиться спать мертвецки пьяным в шесть утра и проснуться в полдень непротрезвевшим. Посему встал с постели он в таком настроении, что хоть в петлю лезь, а ноги его не слушались до такой степени, что ему и похоронную службу в церкви было не выстоять. Тогда он уселся у камина и принялся глушить джин и бренди стаканами.

Хитклиф – меня трясет с головы до ног, когда я поминаю это имя, – почти не появлялся на Грозовом Перевале с прошлого воскресенья до нынешнего дня. Питали ли его ангелы небесные или его адские сородичи, мне неведомо, но он не садился с нами за стол почти неделю. Он каждый раз заявлялся домой на рассвете, сразу проходил наверх и запирался в своей комнате – излишняя предосторожность, ибо никто из нас не мечтал разделить с ним компанию. Там он истово молился, только не Создателю, а бесчувственной горсти праха, а коли упоминал имя Божье, то только вместе с именем Князя Тьмы – своего прародителя. Эта дикая молитва прекращалась лишь тогда, когда он терял голос, и нечестивые слова застревали у него в горле, – тогда он вновь отправлялся в усадьбу. Почему Эдгар не вызвал констебля, чтобы мерзавца взяли под стражу? Для меня, хоть я и скорбела по Кэтрин, его отлучки после недель постоянных унижений и притеснений были подобны празднику.

Теперь у меня хватает присутствия духа, чтобы слушать вечные поучения Джозефа без слез и не красться по дому испуганной поступью вора, как раньше. Не скажу, чтобы Джозеф вещал что-то настолько обидное, чтобы я не могла удержаться от слез, но его с Гэртоном общество мне противно. Всю прошлую неделю я предпочитала сидеть с Хиндли и слушать его ужасный, бессвязный бред, чем находиться в компании «нашего мальца» и этого мерзкого старика, который в мальчишке души не чает! Когда являлся Хитклиф, мне часто приходилось скрываться в кухне и волей-неволей оставаться с этой странной парочкой либо сидеть голодной в сырых нежилых комнатах. Если же Хитклиф отсутствовал, как всю эту неделю, я ставила себе столик и стул у камина в уголке залы, не обращая внимания на мистера Эрншо, а он, в свою очередь, ничего не имел против. Сейчас он стал гораздо спокойнее, чем раньше, если только ему не противоречить, а еще он скорее угрюм и подавлен, чем буен. Джозеф уверяет нас, что хозяин переродился, что Господь тронул его сердце и спас его, «очистив божественным пламенем». Я не вижу прямых доказательств такой чудесной перемены, но это не мое дело.

Вчера вечером я устроилась в своем уголке, читая старые книги полночь-заполночь. Честно скажу, жутковато было идти наверх, когда снаружи бушевала метель, а мысли мои постоянно возвращались к свежей могиле на кладбище! Я боялась поднять глаза от страницы, потому что перед моим мысленным взором тут же вставала эта мрачная картина. Хиндли сидел напротив меня, подперев голову рукой и предаваясь мыслям, которые, возможно, мало чем отличались от моих. Весь вечер он крепко пил, а затем вдруг отставил бутылку в сторону и просидел, не шевелясь и не говоря ни слова последние два-три часа. В доме было тихо как в могиле, и только ветер завывал за окном, временами заставляя стекла дрожать, тихо потрескивали угли в очаге, и щелкали мои щипцы, когда я снимала нагар со свечей. Гэртон и Джозеф, скорее всего, уже спали в своих комнатах. Так печально было на Грозовом Перевале, что я время от времени горестно вздыхала, читая, потому что мне казалось, что все счастье улетучилось из этого мира и никогда не вернется.

В какой-то момент скорбное молчание было нарушено звуком открываемой дверной щеколды на кухне. Хитклиф прервал свое бдение раньше обычного – наверное, его вынудила к этому внезапно налетевшая снежная буря. Дверь, кроме щеколды, была на засове, и мы услышали, как он обходит дом кругом, чтобы войти внутрь через парадный вход. Я поднялась с кресла, и с губ моих против воли сорвалось восклицание, заставившее Хиндли, который в этот момент тоже смотрел на дверь, повернуться и внимательно взглянуть на меня.

– Я продержу его на улице минут пять, если не возражаете! – воскликнул он.

– Возражаю? Да я буду счастлива, если вы его там на всю ночь оставите, – ответила я. – Прошу вас, вставьте ключ в замок и задвиньте все засовы.

Эрншо так и сделал прежде, чем Хитклиф добрался до парадного входа. После этого он придвинул свое кресло к моему столику, сел напротив и, наклонившись вперед, прямо взглянул мне в лицо, ища в моих глазах сочувствия той обжигающей ненависти, которой горел его взор. Поскольку он выглядел как убийца и вел себя как законченный злодей, прямой поддержки от меня он не увидел, однако обнаружил на моем лице достаточно, чтобы сказать:

– У вас и у меня накопился к тому, кто сейчас бродит снаружи, солидный счет. Так давайте не будем трусами и объединим усилия, чтобы заставить его уплатить по нему сполна. Или вы так же слабы и малодушны, как и ваш брат? Готовы и дальше сносить его издевательства до самого последнего предела, даже не пытаясь отомстить?

– Я устала терпеть, – ответила я, – и была бы рада расплатиться с ним той же монетой, но так, чтобы не пострадать самой. Помните, что предательство и насилие – обоюдоострое оружие, они ранят тех, кто их использует, сильнее, чем их врагов.

– Предательство и насилие – справедливое воздаяние за предательство и насилие, – вскричал Хиндли. – Миссис Хитклиф, я ничего не прошу вас делать: просто сидите тихо и молчите! Скажите, способны ли вы на это? Уверен, вы с таким же наслаждением, как и я, будете наблюдать за гибелью этого порождения ада. Если мы сейчас не одолеем его, он вас рано или поздно убьет, а меня разорит окончательно. Будь проклят этот чертов негодяй! Он стучится в дверь так, как будто он тут уже хозяин! Обещайте, что будете держать язык за зубами и прежде, чем пробьют часы – а на них без трех минут час – вы станете свободной женщиной.

Он вытащил из-за пазухи тот самый пистолет, который я тебе уже описывала, и вознамерился потушить свечу. Но я выхватила свечу у него и схватила его за руку.

– Я не буду молчать! – заявила я. – Вы не должны его трогать – вполне достаточно не отворять ему дверь.

– Нет! Я принял решение и, видит Бог, я его исполню! – вскричал Хиндли с безрассудством отчаяния. – Я сделаю вам добро даже против вашей воли, я восстановлю справедливость ради Гэртона! Можете донести на меня: теперь, когда Кэтрин умерла, мне все равно. Никто обо мне не пожалеет, захоти я покончить счеты с жизнью прямо сейчас, никому не будет за меня стыдно. Пора положить этому конец!

Сдерживать Хиндли было все равно, что бороться с медведем или переубедить безумца. У меня оставалась одна-единственная возможность: подбежать к окну и предупредить намеченную жертву о том, что его ожидает.

– Вы бы лучше сегодня поискали себе ночлег в другом месте! – воскликнула я, сознаюсь, весьма злорадным тоном. – Мистер Эрншо готов застрелить вас на месте, если вы попробуете взломать дверь.

– А ну-ка отворяй дверь, ты… – И тут мой муж отпустил в мой адрес столь затейливое ругательство, что я не рискну его сейчас повторить.

– Я не хочу мешаться в это дело, – прокричала я в ответ. – Если желаете, заходите в дом и получите пулю. Я вас предупредила и свой долг исполнила.

С этими словами я затворила окно и вернулась на свое место у очага, не располагая таким запасом лицемерия, чтобы изображать беспокойство за его жизнь. Мое заступничество навлекло на меня страшный гнев Эрншо, который закричал, что я все еще люблю мерзавца, а затем он принялся ругать меня последними словами за проявленные мною трусость и малодушие. А я в самой темной глубине своей души (и совесть моя молчала!) подумала, каким благодеянием для них обоих будет, если они поубивают друг друга, отправят друг друга прямиком в ад! Пока я предавалась этим страшным мыслям, Хитклиф разбил за моей спиной оконное стекло, которое со звоном посыпалось на пол. В оконном проеме показался темный лик моего супруга. Однако окно было забрано слишком частой решеткой, чтобы вслед за головой прошли и его плечи, и я заулыбалась, понадеявшись на свою мнимую безопасность. Волосы и одежда моего мучителя были белы от снега, а его острые зубы хищника, обнажившиеся в злобном оскале, сверкали в темноте.

– Изабелла, впусти меня, а не то пожалеешь, – возопил он, «словно Иерихонская труба»[23], как сказал бы Джозеф.

– Я не хочу соучаствовать в убийстве, – ответила я. – Мистер Хиндли защищает дом с ножом и заряженным пистолетом.

– Открой мне дверь кухни, – велел он.

– Хиндли окажется там до меня, – ответила я. – И потом, неужели ваша любовь к покойной столь мала, что не может пережить снежного заряда, небольшой метели? Пока луна светила теплыми по-летнему ночами, вы нам спать не мешали, но стоило вернуться зимним холодным ветрам, как вы уже спешите на Перевал как в убежище. На вашем месте, Хитклиф, я бы простерлась на ее могиле и осталась бы там навек, издохла бы, как верная собака. Ведь мир вам более не мил с уходом Кэтрин, не так ли? Вы внушили мне и всем нам, что Кэтрин – средоточие вашей жизни, вся ее радость. Не могу поверить, что вы способны пережить утрату.

– Так он тут, на улице под окном? – закричал Хиндли, бросаясь к разбитому окну. – Только бы мне суметь высунуть руку наружу, и я смогу поразить негодяя!

Боюсь, Эллен, что ты посчитаешь меня коварной и злой, но ты всего не знаешь, поэтому не тебе судить. Я бы ни за что не стала подстрекать к убийству или способствовать попытке отнять даже его презренную жизнь. Но не буду скрывать, я желала его смерти! Посему я была страшно разочарована, а затем и окаменела от ужаса, страшась последствий моих злых слов, когда Хитклиф бросился прямо на Эрншо и выбил оружие у того из рук.

Пистолет выстрелил сам собой, а нож, выскочив на выкидной пружине, поразил запястье его владельца. Хитклиф буквально вырвал оружие из раны, раздирая плоть своего противника, и, не отерши лезвие, бросил его себе в карман. Потом он схватил камень, выбил стойку переплета между двумя створками окна и прыгнул в залу. Хиндли лишился чувств от нестерпимой боли и потери крови, фонтаном рванувшейся из артерии или крупной вены. Безжалостный злодей пинал и топтал поверженного врага, несколько раз ударив его головой о плиты пола. Другой рукой он удерживал меня, чтобы я не смогла убежать и призвать на помощь Джозефа. Этот изверг продемонстрировал поистине сверхчеловеческую волю и самоограничение, не прикончив своего противника. В какой-то момент он прекратил избиение, перевел дух и взгромоздил бесчувственное с виду тело на скамью. Потом он оторвал рукав камзола Эрншо и грубо перевязал им рану, плюясь и ругаясь так же рьяно, как до этого пинал владельца Грозового Перевала. Как только мой муж отпустил меня, я бросилась на поиски старого слуги, который, уяснив суть дела из моего сбивчивого рассказа, поспешил вниз, задыхаясь и перескакивая через две ступеньки.

– Ой, чего ж нам делать теперича? Чего ж делать-то? – заголосил он.

– А нечего тут делать, коли твой хозяин рехнулся! – проревел Хитклиф. – И если он не помрет через месяц, то я его в сумасшедший дом упеку! И какого черта ты вздумал от меня запирать двери, пес шелудивый? Ну-ка, отвечай, хватит мямлить! Подойди сюда, я не собираюсь нянчиться с этим безумцем. Смой его кровь, да поосторожней со свечкой, ведь добрая половина того, что течет в его жилах – бренди!

– Ой, да вы, никак, вздумали извести господина нашего! – воскликнул Джозеф, воздевая очи горе́ и всплескивая в ужасе руками. – Не приведи Господи мне вновь увидеть такое! Боже, упаси…

Хитклиф не дал ему закончить и толкнул его так сильно, что старик упал на колени в самую лужу крови. Затем в Джозефа полетело полотенце. Но старик вместо того, чтобы начать уборку, сложил ладони в молитвенном жесте и вознес хвалу Господу такими странными и нелепыми словами, что я не смогла удержаться от смеха. К этому времени я достигла того состояния духа, когда, казалось, ничто уже меня не пугало. Я вела себя с тем же отчаянным безрассудством, которое выказывают некоторые отъявленные негодяи у подножия виселицы.

– Вот оно что! О вас-то я и забыл! – воскликнул наш тиран. – Вытирать кровь – работа как раз для вас, мадам. Ведь ты, змея, замышляла против меня! – сорвался он на крик. – На колени! Убери тут все, чтобы блестело!

Этим утром, когда я спустилась вниз примерно за час до полудня, мистер Эрншо, мертвенно бледный, сидел у камина. Его злой гений, почти такой же изможденный и похожий на привидение, стоял, прислонившись к горячему стояку. Никто из мужчин не был расположен обедать, поэтому я, дождавшись, когда все блюда на столе остыли, приступила к трапезе в одиночестве. Признаюсь, ела я с аппетитом. Кроме того, я с чувством превосходства и удовлетворения, которые дает чистая совесть, поглядывала на молчаливых свидетелей моего чревоугодия. Когда я закончила обедать, то позволила себе непривычную вольность – примостилась у огня, обойдя кресло мистера Эрншо и опустившись на колени подле него.

Хитклиф даже не глядел в мою сторону, а я всматривалась снизу вверх в черты его лица так бестрепетно, как будто бы он обратился в камень. На лоб его, казавшийся мне когда-то воплощением мужественности, а сейчас видевшийся челом дьявола, опустилось густое облако скорби. Его глаза василиска почти совсем потухли от бессонницы и, возможно, от слез, ресницы слиплись от влаги. Губы больше не кривились в злобной ухмылке, а были плотно запечатаны печатью невыразимой скорби. Если б то был другой человек, я бы склонила голову в присутствии такого горя. Но коль скоро речь шла о нем, я почувствовала себя отмщенной. Хоть и нет чести в оскорблении поверженного врага, я не могла не воспользоваться возможностью побольнее уязвить его: только такая минута слабости позволила мне почувствовать вкус расплаты злом за зло.

– Фи, мисс, не по-христиански это! – перебила ее я. – Можно подумать, вы в жизни своей не открывали Библию. Если Господь поражает врагов ваших, этого вам должно быть достаточно. Негоже умножать те муки, что насылает Он по воле своей.

– Вообще-то я согласна со Священным Писанием, Эллен, – продолжала она, – но ни одна мука, насылаемая на Хитклифа, не будет для меня достаточной, если я не приложу к ней руку. По мне, пусть он страдает меньше, но чтобы я была причиной этих страданий и чтобы он знал об этом. Видит Бог, у меня с ним свои счеты! Только при одном условии смогу я простить его: если возьму око за око и зуб за зуб, если на каждое мое мучение ответом будет его мучение, если он окажется унижен не менее моего. Раз он первым причинил страдания, пусть первым и молит о пощаде, и тогда… тогда, Эллен, может быть, я и проявлю великодушие. Но вряд ли я когда-нибудь буду отомщена до конца, – потому и простить его мне никак невозможно.

Хиндли попросил воды, я принесла ему стакан и спросила, как он себя чувствует.

– Не так плохо, как хотелось бы… – ответил он. – Хотя у меня не только рука болит, но и все тело, как будто бы я вчера дрался с тысячью чертей!

– Неудивительно, – не смогла удержаться я от замечания. – Кэтрин в свое время хвасталась, что она – ваш оплот и защита от телесного вреда, то есть некоторые особы не смеют нападать на вас из страха оскорбить ее. Хорошо, что в действительности мертвые не встают из могил, а не то прошлой ночью она стала бы свидетельницей воистину отвратительного зрелища! Есть ли у вас синяки и раны на груди и плечах?

– Не знаю, – ответил он. – Что вы этим хотите сказать? Он что, посмел бить меня, когда я упал?

– Он пинал вас, топтал и колотил, когда вы лежали на полу, – прошептала я. – У него изо рта бежала бешеная слюна, так ему хотелось впиться в вас зубами, подобно дикому зверю. Ведь он только наполовину человек, а может быть, в нем от человека и того меньше, зато все остальное – от дьявола.

Мистер Эрншо, как и я, принялся вглядываться в лицо нашего общего врага, который, полностью погруженный в свою скорбь, казалось, не осознавал, что творится вокруг него. Чем дольше Хитклиф так стоял, тем больше на его лице отражалась чернота его дум и помыслов.

– О, если бы Господь дал мне силы задушить мерзавца в предсмертной судороге, я бы взял этот грех на душу и с радостью отправился бы в ад, – простонал Хиндли, томясь своим бессилием: до этого он попытался встать из кресел, но в отчаянии рухнул обратно, чувствуя свою неспособность к схватке.

– Не стоит и пытаться, мистер Хиндли, – громко и отчетливо проговорила я. – Достаточно и того, что он убил урожденную Эрншо! Все в усадьбе знают, что ваша сестра была бы жива, когда б не мистер Хитклиф. Пожалуй, ненависть его приносит меньше бед, чем его любовь. Стоит лишь вспомнить, как мы были счастливы… как была счастлива Кэтрин до его возвращения, – и я готова проклясть тот день и час, когда он объявился вновь!

По-видимому, Хитклифа больше поразила печальная истина моих слов, чем то, с каким тяжелым сердцем я их сказала. Он словно стряхнул с себя оцепенение, скрываемые от нас слезы закапали из его глаз в пепел камина, а дыхание вырывалось из его груди сдавленными всхлипами. Я бестрепетно посмотрела ему прямо в лицо и презрительно рассмеялась. Его глаза – эти окна его сумрачной души – на мгновение зажглись привычным адским огнем, но сатанинское пламя было почти потушено ливнем слез, и я не побоялась оскорбительно расхохотаться еще раз.

– Встань и уйди с глаз моих, – скорее угадала, чем услышала я слова, произнесенные им сквозь спазмы и немоту горя.

– Простите, но я тоже любила Кэтрин, – ответила я. – А нынче ее брат нуждается в уходе и заботе, которые я ради нее ему обеспечу. Теперь, когда она мертва, я вижу в Хиндли ее черты. У Хиндли глаза Кэтрин, хоть вы их и подбили, и еще…

– Встань, презренная дура, и исчезни, пока я тебя в порошок не стер! – закричал он и сделал движение в мою сторону, заставившее меня вскочить на ноги.

– Впрочем, – продолжала я, готовая в любой момент выбежать из комнаты, – если бы бедняжка Кэтрин поддалась на ваши уговоры и приняла бы нелепое, ничтожное и унизительное имя миссис Хитклиф, ее лицо очень скоро являло бы собой ту же картину! Только вот она не стала бы безропотно терпеть ваши зверства и в полный голос заявила бы о презрении и ненависти к вам.

Между Хитклифом и мною находилась скамья и тело мистера Эрншо, потому он, не пытаясь добраться до меня и расправиться со мной голыми руками, схватил столовый нож и запустил им мне в голову. Нож ударил меня за ухом и застрял в прическе. Я прервала фразу на полуслове, вытащила нож и метнулась к двери, успев напоследок направить в него еще одну словесную стрелу, которая, я надеюсь, ранила его больнее, чем меня – лезвие пущенного им ножа. Последнее, что я видела, выскакивая из комнаты, был бросок Хитклифа в мою сторону, его схватка с Эрншо, попытавшимся остановить его, и тяжелое падение сцепившихся тел на пол перед очагом. Пробегая через кухню, я крикнула, чтобы Джозеф поспешил на помощь своему хозяину. Потом я сбила с ног Гэртона, развлекавшегося подвешиванием щенков на спинку стула, стоявшего в дверном проеме, и наконец вырвалась из этого проклятого дома, как душа из чистилища. Не чуя под собой ног, я понеслась вниз по крутому спуску к дороге, а затем, выбравшись на нее, решила пренебречь ее извивами и поворотами и пустилась напрямую через пустоши к огням усадьбы «Скворцы», как на маяк. Я срывалась с обрывистых склонов, проваливалась в болото, но не останавливалась ни на минуту, потому что сказала себе: «Лучше я буду вечно гореть в аду, чем останусь под кровом Грозового Перевала еще на одну ночь!»

Изабелла замолчала и наконец-то смогла выпить чаю. Потом она встала из-за стола, велела мне надеть на нее шляпу и теплую шаль, которые я принесла ей, и твердо вознамерилась ехать, не обращая ни малейшего внимания на мои уговоры посидеть у нас еще часок. Перед отъездом Изабелла влезла на стул, перецеловала портреты Эдгара и Кэтрин, потом и меня поцеловала на прощание, и села в карету, сопровождаемая собачкой Фанни, которая оглушительно визжала от радости, воссоединившись со своей хозяйкой. Карета унесла ее от нас, и, как оказалось, навсегда. Больше в наши края миссис Хитклиф не возвращалась, но когда страсти улеглись, между ней и ее братом установилась регулярная переписка. Сдается мне, что она поселилась на юге, недалеко от Лондона. Там через несколько месяцев после ее бегства у нее родился сын. Его окрестили Линтоном, и его мать с первых же дней его жизни писала, что он много болеет и растет капризным и слабым ребенком.

Как-то раз мистер Хитклиф подстерег меня в деревне и спросил, где живет его жена. Я отказалась отвечать. Он заявил, что это не важно, пусть только поостережется приезжать к брату, и что нечего ей делать в наших краях, если она и дальше хочет получать содержание от своего мужа. Хотя я ему ничего не рассказала, он узнал от других слуг, где теперь ее дом, а также ему донесли о рождении сына. Однако он не стал ее преследовать, за что Изабелла должна была благодарить то стойкое отвращение, которое он к ней испытывал. Когда мы с ним сталкивались, он часто справлялся о ребенке. Когда он услышал, как назвали мальчика, то усмехнулся и спросил:

– Они хотят, чтобы я его тоже возненавидел?

– Я думаю, они считают, что вам о нем знать не надобно, – ответила я.

– Но он будет в моей власти, когда я того захочу, – сказал он. – Пусть на другое и не рассчитывают!

К счастью, мать юного Линтона умерла раньше, чем это пророчество сбылось, то есть лет через тринадцать после кончины Кэтрин, когда ребенку только-только исполнилось двенадцать.

На следующий день после неожиданного появления в нашей усадьбе Изабеллы я не смогла переговорить с моим господином: он упорно избегал общения и отказывался обсуждать что-либо. Когда он смог собраться с силами и выслушать меня, я поняла, что он доволен уходом своей сестры от мужа. Мистер Линтон ненавидел Хитклифа с такой силой, на которую, казалось бы, не была способна его мягкая натура. Это же чувство заставило хозяина впредь избегать тех мест, где бы он мог повстречать Хитклифа или услышать о нем. Эта ненависть в сочетании с горем превратили мистера Линтона в сущего отшельника: он отказался от должности мирового судьи и даже перестал ходить в церковь, чтобы не бывать лишний раз в деревне. Теперь он вел замкнутую и уединенную жизнь в пределах своего парка и своих владений и только иногда бродил в одиночестве по вересковым пустошам или посещал могилу жены, да и то старался оказаться там рано утром или поздно вечером, когда вокруг никого не было. Но он был натурой положительной и не мог слишком долго упиваться своим горем. Совсем не в духе Эдгара Линтона было бы просить душу Кэтрин преследовать его. Время частично исцелило его скорбь и принесло с собой глубокую печаль о ней, более сладостную, чем обычная радость разделенного чувства. Он вспоминал о жене с пылкой, нежной любовью и с надеждой на встречу в лучшем мире, куда, как он был уверен, отлетел ее дух.

Были у него и земные утешения, земные привязанности. Как я уже рассказывала, первые дни после смерти Кэтрин он как будто бы не замечал оставленную вместо нее на этом свете малютку, но холодность эта растаяла как снег в апреле, и скорее, чем малютка научилась лепетать и уверенно держаться на своих крохотных ножках, она установила над сердцем своего отца полную и абсолютную власть. Малышку назвали Кэтрин, но отец никогда не называл ее полным именем, как никогда не называл он свою жену уменьшительным от Кэтрин – возможно, потому, что так звал ее Хитклиф. Девочка всегда была для нас Кэти, и в этом имени заключалось и отличие ее от матери, и связь между ними. Мне кажется, что в Кэти он больше любил образ покойной жены, чем свое собственное продолжение.

Я часто сравнивала его и Хиндли Эрншо и ломала голову над тем, почему поведение этих двух людей в сходных обстоятельствах разнилось так сильно. Оба они были любящими мужьями, оба были искренне привязаны к своим детям, почему же они не пошли в беде и в радости по одному и тому же пути? Может быть, подумалось мне, Хиндли, хоть и был изначально более упрямой и цельной натурой, проявил в минуту слабости худшие качества? Когда корабль его потерпел крушение, капитан бежал с мостика, а команда подняла мятеж, не оставив судну надежды на спасение. Линтон же показал истинную отвагу, свойственную верным и преданным душам. Он уповал на Господа нашего, и тот послал ему утешение! Один надеялся, другой – отчаялся. Каждый из них выбрал для себя свою ношу и должен был теперь нести ее до конца.

Но вам, верно, наскучили мои пространные рассуждения, мистер Локвуд, да вы и сами можете судить обо всех этих вещах не хуже меня, или вам так кажется, что едино. Конец Эрншо был такой, какой и следовало ожидать: он не задержался на этом свете и менее чем через шесть месяцев последовал за своей сестрой. Мы в «Скворцах» так и не узнали точно, что же непосредственно предшествовало его кончине. Кое-что мне рассказали лишь тогда, когда я пришла на Грозовой Перевал, чтобы помочь подготовить похороны. Моему хозяину о случившемся приехал сообщить мистер Кеннет.

– Ну, Нелли, – молвил доктор, въезжая во двор усадьбы так рано утром, что я сразу же поняла, что нас ждут плохие новости, – теперь наш с тобой черед лить слезы над покойником! Кто, как ты думаешь, оставил нас нынче?

– Кто? – спросила я в тревоге.

– Догадайся! – ответил он, спешившись и наматывая поводья на крюк у двери. – И приготовь уголок передника, чтобы поплакать в него вволю: чую, без этого не обойдется!

– Случайно не мистер Хитклиф? – воскликнула я.

– Как? Стала бы ты лить слезы о нем? – усмехнулся доктор. – Нет, Хитклиф пребывает в полном здравии, сегодня я сподобился увидеться с ним, и этот молодой человек просто источал силу и крепость. Он уже выглядит гораздо бодрее, чем тогда, когда потерял свою лучшую половину.

– Кто же тогда умер, мистер Кеннет? – нетерпеливо спросила я.

– Хиндли Эрншо! Твой старинный друг Хиндли, – ответил доктор, – и мой злоречивый приятель. Впрочем, в последнее время я с ним отношений не поддерживал – он вел себя отвратительно! Ну вот, говорил же я, что без твоих слез нам не обойтись. Но не убивайся так сильно! Он умер так, как жил – пьяным как сапожник. Бедняга! Я ведь тоже жалею о его кончине. Старый друг лучше новых двух, хотя он пускался на дикие выходки, а уж шутки надо мной шутил самые что ни на есть подлые. Ему было-то всего двадцать семь, кажется, столько же, сколько тебе. Если вас с ним сравнивать, то невозможно поверить, что вы родились в один год.

Признаюсь, что удар был для меня тяжелее того, который я испытала в день смерти миссис Линтон. Воспоминания прежних дней нахлынули как река и переполнили мое сердце. Я опустилась на крыльцо, закрыла лицо руками и зарыдала так, как не плачут по самым близким. Я даже позвала другую служанку, чтобы она доложила хозяину о приходе доктора Кеннета. Я не могла не спрашивать себя: «А не умер ли Хиндли Эрншо насильственной смертью?» Этот вопрос не давал мне покоя, что бы я ни делала и чем бы ни занималась, до такой степени, что я решила отпроситься из усадьбы, дабы пойти на Грозовой Перевал и отдать последние почести покойному. Мистер Линтон ни за что не хотел меня отпускать, но я красноречиво описала ему, как Эрншо лежит на ложе смерти, а рядом с ним нет ни одного друга, и добавила, что мой прежний хозяин и молочный брат имеет такие же права на мою службу, как и новый господин. Кроме того, я напомнила ему, что юный Гэртон – племянник его жены и в отсутствии других близких родственников он должен стать ему опекуном. Также прямым долгом и обязанностью моего хозяина является наведение справок о том, кому завещано имение и какие последние распоряжения сделал его шурин относительно своего имущества. Мистер Линтон был не в состоянии тогда заниматься этими делами, однако разрешил мне поговорить со своим поверенным и наконец позволил мне сходить на Грозовой Перевал. Его поверенный также был поверенным Эрншо, я нашла его в деревне и попросила пойти со мной. Законник отказался и посоветовал не связываться с Хитклифом. По его словам, Гэртон, если я уж так хочу знать правду, почти что нищий.

– Отец его оставил после себя одни долги, – сказал он. – Все имение заложено, и единственная возможность для наследника получить хоть что-то – это исторгнуть каплю жалости и снисхождения из сердца кредитора.

Когда я пришла на Перевал, то сразу объяснила, что моя задача – проследить, чтобы все прошло с соблюдением приличий, и Джозеф, который казался глубоко несчастным, заметно приободрился и обрадовался моему присутствию. Мистер Хитклиф заявил, что не видит нужды в моей помощи, однако я могу остаться и заняться устройством похорон, если мне будет угодно.

– По всем правилам, – заметил он, – тело этого болвана стоило бы зарыть на перекрестке дорог без всяких последних почестей. Я оставил его вчера вечером всего на десять минут, и за это время он умудрился запереть обе двери дома от меня и нарочно за ночь упиться до смерти! Мы утром взломали двери, когда услышали, что он хрипит, как лошадь, и нашли его на скамье, лежащим недвижно, как колода. С него можно было сдирать живьем кожу или скальп снимать – он бы не почувствовал. Я послал за Кеннетом, и тот пришел, но уже после того, как этот дурак околел. Он к этому времени был уже холодный и окоченелый, и, как сама понимаешь, хлопотать над ним было уже без надобности!

Старый слуга подтвердил рассказ Хитклифа, но вдобавок пробурчал:

– Лучше б он сам за доктором снарядился, как Бог свят! Уж я бы лучше его за хозяином доглядел… Когда я уходил, господин вроде как умирать не собирался, не было такого…

Я настаивала на приличных похоронах. Мистер Хитклиф в этом со мной согласился и позволил поступать, как я сочту нужным, но наказал помнить, что денежки на них пойдут из его кармана. Он держался в прежней жестокой и бездушной манере, не выказывая ни радости, ни печали. Было в нем только какое-то затаенное удовольствие, как будто от успешного окончания трудной работы. Лишь один раз наблюдала я на его лице нечто вроде торжества – в тот момент, когда гроб выносили из дома. У него хватило лицемерия изобразить скорбь: перед тем как идти с Гэртоном провожать покойного в последний путь, он поставил несчастного ребенка на стол и проговорил с особым смаком: «Ну, мой милый мальчик, теперь ты мой! И мы посмотрим, вырастет ли одно дерево таким же кривым, как другое, если его будет пригибать к земле тот же ветер!» Ничего не подозревавший малыш с восторгом внимал этой речи, играя бакенбардами Хитклифа и гладя того по щеке. Но я сразу разгадала зловещий смысл этих слов и резко заявила:

– Мальчик отправится со мной в усадьбу «Скворцы», сэр. Не ваш он и никогда им не был!

– Это Линтон так сказал? – осведомился Хитклиф.

– Конечно. И он распорядился, чтобы я взяла ребенка с собою, – ответила я.

– Ну хорошо, – промолвил этот негодяй, – сейчас не будем спорить, не время. Однако мне пришло в голову, что нынче, в новых обстоятельствах не грех мне заняться воспитанием молодых. Посему передай своему хозяину, что коль скоро он попытается отобрать у меня вот этого ребенка, я обязательно приведу на Грозовой Перевал своего собственного сына. Не рассчитывайте, что я уступлю Гэртона без борьбы, а уж что касается другого мальчика, то его я потребую к себе всенепременно! Не забудь передать это Линтону слово в слово.

Этого намека было достаточно, чтобы связать нам руки. Я пересказала хозяину суть угрозы Хитклифа, когда вернулась домой. После этого Эдгар Линтон, который и раньше не рвался взять племянника под свою опеку, даже не заговаривал о том, чтобы вмешаться. Сдается мне, что, если бы хозяин и решился на какие-то действия, от них вряд ли был бы прок.

Бывший жилец Грозового Перевала стал его хозяином. Он вступил во владение имением и доказал все права на него местному поверенному, который, в свою очередь, подтвердил их мистеру Линтону. Оказывается, Эрншо заложил каждую пядь своей земли в обмен на наличные деньги, – и держал этот залог не кто иной, как Хитклиф, – а полученные деньги несчастный спустил в своей безудержной страсти к игре. Таким образом, Гэртон, который должен был стать первым джентльменом-землевладельцем в округе, превратился в полного иждивенца на милости заклятого врага своего отца. С тех пор и отныне он живет в своем собственном доме на положении слуги, да только никакого жалования за это не получает. Он даже не может доказать свои права, потому что не ведает о них, и нет вокруг него друзей, которые подсказали бы ему, как его обошли.

Глава 18

Последовавшие за той горестной порой двенадцать лет, – продолжила миссис Дин свой рассказ, – оказались счастливейшими годами моей жизни. Время текло размеренно, и беспокоиться мне приходилось только по пустячным хворям нашей маленькой леди, которые изредка цеплялись к ней, как ко всем другим детям – и бедным, и богатым. В остальном же она, спустя первые шесть месяцев своей жизни, росла как крепкое деревце и научилась ходить и лепетать на своем собственном языке еще до того, как вереск второй раз зацвел над могилой миссис Линтон. Она была вся как луч солнца в одиноком доме: настоящая красавица, с темными прекрасными глазами Эрншо и белой кожей, тонкими чертами лица и золотыми кудрями Линтонов. Она казалась девочкой жизнерадостной, но не сумасбродной, с весьма пылким и стойким в своих привязанностях сердцем. Эта ее черта напоминала мне ее мать, но полного сходства не было и быть не могло, потому что Кэтрин-младшая умела быть мягкой и кроткой, как голубка, голос ее был ласков, а взор – задумчив. Никогда в неудовольствии она не впадала в ярость и не была неистовой в любви, хотя это последнее чувство оставалось у нее глубоким и нежным. Однако нельзя не признать, что были у нее и недостатки, бросавшие легкую тень на ее несомненные достоинства. Так, она могла быть дерзкой и упрямой вплоть до полного своеволия, что не удивительно: ведь такими бывают все избалованные дети, как добрые, так и злые по натуре. Если она сердилась на кого-нибудь из слуг, то тут же заявляла: «Я скажу папе!» А стоило отцу укорить ее хотя бы взглядом, она так страдала, словно он разбил ее сердце! За все ее детство он, кажется, не позволил себе сказать ей ни одного резкого слова. Он полностью взял на себя ее обучение и превращал каждый урок в забаву для ребенка. К счастью, природное любопытство и живой ум делали ее способной ученицей. Она все схватывала на лету, и ее знания делали честь ее учителю.

До тринадцати лет она ни разу не выходила одна за ограду парка. В редких случаях мистер Линтон брал ее с собой на прогулки, но удалялись они не больше чем на милю от усадьбы. Никому другому он свою дочь не доверял. Гиммертон был для нее всего лишь названием, потому что в деревню ее не пускали, а церковь – единственным зданием, помимо родного дома, порог которого она переступала. Грозовой Перевал и мистер Хитклиф в ее мире не существовали – она росла в полном уединении, но вовсе не страдала от этого. Только иногда, когда она бросала взгляд на окрестности из окна своей детской, она, как бы невзначай, спрашивала:

– Эллен, а когда мне можно будет подняться на вершины этих гор? Что там за ними – море?

– Нет, мисс Кэти, – отвечала я. – За ними другие горы, похожие на эти.

– А как выглядят эти горящие золотом скалы, когда стоишь прямо под ними? – спросила она однажды.

Ее поразили кручи Пеннистонских утесов и другие вершины неподалеку, купавшиеся в лучах закатного солнца, в то время как на все остальные части горного пейзажа уже спустилась тень. Я объяснила, что она видит всего лишь голые каменные стены, где только в расселинах достаточно земли, чтобы там могло вырасти чахлое деревце или кустик.

– А почему они еще на свету, когда здесь уже давно вечер? – полюбопытствовала она.

– Потому что они располагаются на гораздо большей высоте, чем наша усадьба, – объяснила я. – На эти скалы нипочем не вскарабкаться: уж больно они высокие и крутые. Зимой мороз приходит туда раньше, чем к нам. Даже в середине лета я, бывало, находила снег в той темной лощине на северо-восточном склоне.

– О, так ты бывала на этих утесах! – в восторге вскричала она. – Тогда и я смогу там очутиться, когда вырасту. А папа там бывал, Эллен?

– Папа сказал бы вам, мисс, – торопливо проговорила я, – что не стоит ходить в горы. Ничего интересного там нет. Вересковые пустоши, по которым вы с ним гуляете, гораздо живописнее, а уж парк усадьбы «Скворцы» – самое прекрасное место в мире!

– Но я знаю парк, как свои пять пальцев, а в горах ни разу не была, – пробормотала девочка про себя. – Как бы мне хотелось посмотреть на все вокруг с вершины самого высокого утеса! Моя пони Минни когда-нибудь домчит меня туда.

Одна из служанок упомянула Пещеру Фей, и Кэти сразу загорелась – она должна там побывать во что бы то ни стало! Девочка раз за разом приставала к мистеру Линтону, пока тот не пообещал ей это путешествие, когда она станет старше. Но мисс Кэти в то время измеряла свой возраст не годами, а месяцами и постоянно спрашивала: «Я уже достаточно выросла, чтобы взобраться на Пеннистонские утесы?» Дорога туда на одном из своих поворотов проходит совсем рядом с Грозовым Перевалом. У Эдгара недоставало смелости пройти по ней, поэтому девочка все время получала от него один и тот же ответ: «Не сейчас, дорогая, еще не время».

Как я уже говорила, миссис Хитклиф прожила еще лет двенадцать после того, как оставила своего супруга. В ее роду все были хрупкого телосложения. Ни Эдгар, ни Изабелла не могли похвастаться тем несокрушимым здоровьем, которое характерно для обитателей здешних мест. Какова была ее смертельная болезнь, я не знаю, но, кажется, они с Эдгаром страдали одним и тем же родом лихорадки, сначала развивавшейся медленно, а затем ставшей неизлечимой и буквально пожравшей их жизни. Она написала брату, что опасается за смертельный исход болезни, которая мучила ее вот уже четыре месяца, и умоляла его встретиться с ней, если возможно, потому что ей надо уладить много дел, она должна попрощаться с ним и передать ему с рук на руки маленького Линтона в целости и сохранности. Она надеялась, что Линтон сможет жить в усадьбе «Скворцы» на попечении Эдгара. Она убедила себя, что отец ребенка не собирается взваливать на себя обязанности по содержанию и воспитанию сына. Мой хозяин ни минуты не колебался исполнить просьбу сестры. Несмотря на то, что он с неохотой покидал свой дом во всех остальных случаях, в этот раз, получив ее письмо, он тут же отправился в дорогу. Он вверил Кэтрин моим заботам и наказал смотреть за ней в его отсутствие с особой бдительностью, повторяя бессчетное число раз, что ни под каким видом она не должна выходить за пределы парка, даже в моем сопровождении. Мысль о том, что девочка может пойти или поехать верхом куда-либо одна, даже не приходила ему в голову.

Его не было три недели. Первые день-два моя подопечная просидела в углу библиотеки, слишком расстроенная, чтобы читать или играть, и вела себя так тихо, что вовсе не доставляла мне хлопот. Однако на смену этому настроению пришли приступы раздражения и скуки, сопровождаемые капризами и причудами. Я была уже не в том возрасте, чтобы развлекать Кэти, да и домашней работы было, как всегда, с избытком, посему я придумала отличный, как мне тогда казалось, способ занять пытливого ребенка. Я отправляла ее в путешествия – иногда пешком, а иногда верхом на пони – по землям усадьбы, а когда она возвращалась, терпеливо выслушивала полный отчет обо всех ее действительных и воображаемых приключениях.

Лето было в самом разгаре, и Кэти настолько полюбила эти одинокие прогулки, что взяла за правило отправляться на них сразу после завтрака и не показываться до самого чая, а затем заполнять наши вечера своими фантастическими рассказами. Я не боялась, что она окажется за оградой парка, потому что ворота почти всегда была на запоре, и, как мне думалось, она не отважится выйти за них одна, даже если они будут открыты. К моему величайшему сожалению, я обманывалась на ее счет. Однажды Кэтрин пришла ко мне уже в восемь утра и заявила, что сегодня она – арабский купец, пересекающий пустыню со своим караваном, поэтому я должна снабдить провизией ее саму и ее животных: коня и трех верблюдов, в роли которых выступали крупный старый гончак и два пойнтера. Я собрала изрядно яств и загрузила ими корзину, которую приторочила к седлу, а Кэтрин, казавшаяся лесной феей в широкополой шляпе с густой вуалью, защищавшей ее от июльского солнца, вскочила на свою лошадку и пустила ее в путь легкой рысцой. На мои увещевания не давать пони переходить в галоп и вернуться домой пораньше она отвечала беспечным смехом. К чаю непослушная девочка не объявилась. Один из путешественников – старый гончий пес, предпочитавший покой и отдых, – возвратился, но ни Кэти, ни ее пони, ни двух пойнтеров нигде не было видно. Я разослала слуг на поиски по всем тропам и дорожкам и, наконец, сама отправилась ее искать. Работник, чинивший изгородь вокруг молодых посадок у самой границы владений, на мой вопрос ответил:

– Видел я ее поутру. Она попросила меня срезать ей ореховый хлыстик, а потом перепрыгнула на своей лошадке через изгородь вон там, где она ниже всего, и ускакала прочь.

Можете себе представить, что я почувствовала, услышав рассказ работника. Я тут же решила, что Кэтрин отправилась прямиком к Пеннистонским утесам. «Что с ней могло случиться?» – воскликнула я и через брешь в изгороди, над которой еще трудился работник, выбежала прямо на большую дорогу. Я бежала так, точно за мной кто гнался, милю за милей, пока передо мной не показался дом и другие постройки Грозового Перевала, но ни вблизи, ни вдали ни следа Кэтрин. Пеннистонские утесы стоят в полутора милях от Перевала, а сам Перевал находится в четырех милях от усадьбы «Скворцы», поэтому я начала опасаться, что не успею добраться до скал до темноты. «А что, если она поскользнулась, взбираясь на них? Что, если она сорвалась, разбилась насмерть или переломала руки и ноги?» – думала я. Неизвестность была для меня уже нестерпимой, когда я приблизилась к моему бывшему дому. Но тут со вздохом облегчения я увидела Чарли – самого драчливого из пойнтеров – лежащего под окном. Голова его распухла, а одно ухо было разодрано в кровь. Я распахнула калитку, бросилась к двери и принялась барабанить в нее кулаками. Мне открыла женщина – моя знакомая, которая раньше жила в Гиммертоне, а потом нанялась в служанки на Грозовой Перевал после смерти мистера Эрншо.

– Это вы! – воскликнула она. – Небось ищете вашу маленькую мисс? Тут она, не извольте беспокоиться, жива и здорова. Впрочем, хорошо, что это вы, а не хозяин.

– Значит, его нет дома? – спросила я, задыхаясь от тревоги и быстрой ходьбы.

– И не предвидится пока, – подтвердила она. – Они с Джозефом куда-то уехали и вернутся не раньше чем через час. Заходите в дом и отдохните немного.

Я вошла и увидела у огня мою заблудшую овечку. Кэтрин беспечно раскачивалась в детском кресле-качалке, служившем еще ее матери. Шляпа ее висела на стене, и она чувствовала себя как дома, весело смеясь и непринужденно болтая ни с кем иным, как с Гэртоном. Он в то лето вытянулся в крепкого восемнадцатилетнего парня и сейчас глядел на нее во все глаза с неприкрытым любопытством и изумлением. Казалось, он мало что понимает из того потока замечаний и вопросов, которыми она его безостановочно забрасывала.

– Хорошо же вы себя ведете, мисс! – воскликнула я, скрывая мою радость под напускной суровостью. – Больше никаких прогулок в одиночку, пока не вернется ваш отец! Никогда одну вас за порог не выпущу, и не надейтесь, проказница!

– Ах, Эллен, – весело воскликнула она, вскакивая с места и подбегая ко мне, – у меня для тебя на этот вечер заготовлена чудесная история, раз уж ты меня нашла… Ты когда-нибудь раньше здесь бывала?

– Надевайте шляпку и марш домой! – отрезала я. – Я сильно на вас сердита, мисс. Вы поступили плохо, очень плохо! Нечего надувать губки, нечего плакать! Слезами горю не поможешь! Я вас по всей округе обыскалась… Подумать только, мистер Линтон наказал мне не выпускать вас за ограду усадьбы, а вы удрали тайком. Кто же вам, хитренькой лисичке, теперь поверит?

– Что я такого сделала? – захныкала Кэтрин. – Папа ничего мне не запрещал! Он не будет ругать меня, Эллен, он на меня никогда не сердится так, как ты!

– Поторопитесь, мисс! – настаивала я. – Давайте я завяжу вам ленты. Что за капризы? Как вам не стыдно? Вам уже тринадцать лет, а ведете себя как ребенок малый!

Последняя моя фраза была вызвана тем, что девочка сорвала шляпку с головы и убежала от меня за камин.

– Не браните ее! – вступилась служанка. – Она хорошая девочка, миссис Дин. Это мы ее задержали, она сразу, как у нас оказалась, хотела обратно ехать, боялась, что вы места себе не находите, ее ожидаючи, да только Гэртон наш вызвался ее проводить, а как не проводить-то, когда дорога от нас через горы совсем безлюдная.

Гэртон в течение всего разговора стоял, засунув руки в карманы, и не мог рта раскрыть от застенчивости, но по всему видно было, что мое вторжение ему не по нраву.

– Ну, долго ли мне еще ждать? – продолжала я, не обращая внимания на причитания служанки. – Через десять минут стемнеет. Где пони, мисс Кэти? Где наш пойнтер Феникс? Если не поторопитесь, то я одна уйду, а вы можете оставаться и капризничать вволю.

– Пони во дворе, – ответила она, – а Феникса пришлось в сарае закрыть – его покусали, как и Чарли. Я тебе обо всем этом собиралась рассказать, но, видно, ты не в духе, значит, никаких историй от меня тебе не будет.

Я попробовала вновь водрузить шляпку на кудри Кэти, но проказница, почувствовав, что обитатели Грозового Перевала на ее стороне, принялась носиться по комнате, а я – за ней. Она, как мышка, пряталась от меня за мебель, вскакивала на стулья и кресла, ныряла под них, так что мне пришлось отказаться от погони, чтобы не уронить свой авторитет. Гэртон со служанкой захохотали, а она присоединилась к ним, не переставая своевольничать, пока я в раздражении не закричала:

– Не буду я больше за вами бегать, мисс Кэти! Коли знали бы вы, чей это дом, были бы только рады выбраться отсюда!

– Так это дом твоего отца? – спросила она, повернувшись к Гэртону.

– Нет, – пробормотал он, опустив глаза и краснея от смущения.

Он не мог выдержать прямого взгляда ее глаз, которые были точь-в-точь как его собственные.

– Тогда чей? Твоего хозяина? – не отставала она.

Гэртон покраснел еще сильнее, но уже не от смущения, а от досады и, пробормотав проклятье, отвернулся.

– Так кто же его хозяин? – не унималась несносная девчонка, обращаясь ко мне. – Он говорил «наш дом», «наши люди», вот я и решила, что он – сын хозяина. И он ни разу не назвал меня «мисс», а ведь он должен был так ко мне обращаться, если он слуга, разве не так?

Гэртон от этих ребяческих слов потемнел как туча. Я потихоньку дернула Кэти за руку, чтобы она перестала задавать бестактные вопросы. Теперь она стояла смирно и я наконец-то смогла снарядить ее в дорогу.

– А теперь приведи мне мою лошадь, – обратилась она к юноше, о родственных связях с которым и не подозревала, как если бы отдавала распоряжение какому-нибудь мальчишке-конюху в «Скворцах», – и можешь поехать со мной. Желаю увидеть, как гоблин-охотник встает из болота, хочу услышать о летающих эльфах, о которых ты мне все уши прожужжал. И поторопись! В чем дело? Где мой пони?

– Да провались ты ко всем чертям! Какой я тебе слуга?! – рявкнул оскорбленный парень.

– Куда мне провалиться? – с удивлением спросила Кэтрин.

– Ко всем чертям! Не слышала о таких, ведьма? – ответил он.

– Видите, мисс Кэти, в какое дурное общество вы попали! – не преминула ввернуть я. – А вы, молодой человек, тоже хороши! Как можно говорить такие слова юной леди? Прошу вас, мисс, не вступайте с ним в спор! Пойдемте, заберем вашу Минни, и – прочь отсюда!

– Но, Эллен, – только и смогла произнести она, окаменев от изумления, – как смеет он так говорить со мной? Он же обязан выполнять мои приказы, разве не так? Гадкий мальчишка, я на тебя папе пожалуюсь! Ну-ка быстро делай, что тебе говорят!

Гэртон в ответ на эту угрозу и ухом не повел. У Кэтрин из глаз брызнули слезы досады.

– Тогда ты приведи пони! – крикнула она служанке. – И сейчас же выпусти моего пса!

– Потише, мисс, – ответила та. – Вы бы поучились повежливей с людьми разговаривать. Наш молодой Гэртон, конечно, не хозяйский сын, но вам он двоюродным братом приходится, а я не нанималась вам служить.

– Эта деревенщина – мой двоюродный брат? – воскликнула Кэтрин с презрительным смехом.

– Так точно, мисс, – отозвалась дерзкая служанка.

– Ах, Эллен, не позволяй этим дурным людям говорить такие глупости! – заволновалась моя питомица. – Папа поехал в Лондон, чтобы привезти моего кузена, то есть двоюродного брата, который точно – сын джентльмена. А этот… – она не договорила и разразилась слезами от одной мысли о том, что стоящий перед ней деревенский парень может быть ее родственником.

– Тише, тише, – прошептала я, – у человека может быть много двоюродных братьев, и не все они будут благородными и благонравными, но хуже-то от этого он не станет. Просто не должен он водиться с теми, кого в семье паршивыми овцами называют.

– Он мне не кузен… И никогда не был… – настаивала на своем Кэтрин, вконец расстроившись и бросаясь ко мне в объятья, чтобы найти убежище от этой пугающей мысли.

Я очень досадовала и на нее, и на служанку: ведь они выболтали многое из того, что говорить не следовало. Я не сомневалась, что прислужница Хитклифа доложит злодею о скором приезде Линтона и что Кэтрин сразу же засыплет отца по его возвращении вопросами о своем действительном или мнимом грубияне-кузене. К этому времени Гэртон сумел перебороть свою обиду, проистекавшую из-за того, что его приняли за слугу, и выглядел искренне тронутым горем Кэтрин. Он не только подал пони к крыльцу, но, дабы утешить гостью, вытащил из конуры отличного породистого щенка терьера и попробовал всучить его девочке, показывая, что вовсе не хотел ее обидеть. Кэтрин притихла, с ужасом и отвращением посмотрела на него, а затем зарыдала пуще прежнего.

Трудно было не улыбнуться, наблюдая неприязнь, которую моя воспитанница испытывала к бедняге. Парень был хорошо сложен, крепок, здоров, черты лица его были красивые и правильные, но одежда соответствовала его повседневным занятиям, которые сводились к работе на ферме и охоте в поле на кроликов и другую дичь. Все же в его лице мне почудилось отражение таких положительных качеств характера, которыми его отец никогда не мог похвастаться. Конечно, добрые всходы забивались буйством сорняков, но даже бурный рост последних свидетельствовал о плодородной почве, которая при более благоприятных обстоятельствах могла бы принести поистине богатый урожай отборных злаков. Мне думается, Хитклиф за время их совместной жизни не поднимал руки на Гэртона, во всяком случае, забитым парень не выглядел. Мальчик был бесстрашен по натуре, а значит, не было в нем той пугливости и уязвимости, которые в тиранах вроде его опекуна порождают желание угнетать и мучить. Свою месть Хитклиф направил на то, чтобы вырастить парнишку совершеннейшим дикарем. Никто никогда не учил сына Хиндли читать или писать, никто не ругал его за дурные поступки, коль скоро они не раздражали хозяина дома, никто не поддерживал его на стезе добродетели и не отвращал с пути порока. По доходившим до меня слухам, Джозеф немало способствовал дурному воспитанию юноши. Когда Гэртон был мал, старый дурак в ослеплении своем безудержно льстил ребенку и баловал его, считая отпрыском и наследником славы знатного рода. Как раньше обвинял он Кэтрин Эрншо и Хитклифа в том, что они, будучи детьми, своими «злонамеренными проказами» исчерпали терпение Хиндли и довели того до пьянства, так теперь он возложил всю вину за недостатки Гэртона на того, кто присвоил себе его имущество. Если Гэртон непристойно ругался, Джозеф его не останавливал, если вел себя неподобающим образом, – нисколько не порицал. Я почти уверена, что Джозеф буквально любовался тем, как парень идет по кривой дорожке и как душа его движется навстречу гибели, ибо отвечать за это, по мнению старика, должен был Хитклиф. Случись что с Гэртоном, и его кровь будет на руках Хитклифа, считал старый ханжа, и эта мысль утешала его безмерно. Именно Джозеф внушил юноше неизбывную гордость за свое имя и происхождение, а если бы отважился, то постарался бы также вскормить в молодом человеке ненависть к нынешнему хозяину Грозового Перевала. Однако же страх слуги перед господином к этому времени разросся до суеверного ужаса, посему никаких открытых обличений Джозеф себе не позволял, а только ограничивался отвлеченными призывами к Господу покарать неизвестно кого. В те времена судить об укладе и распорядке жизни на Перевале я могла только понаслышке, потому что видела немного. В деревне считалось, что мистер Хитклиф «ох как прижимист» и арендаторам своим спуску не дает, однако в доме с приходом экономки воцарился прежний уют, а сцены буйной гульбы, разыгрывавшиеся в нем при Хиндли, больше не повторялись. Хозяин Грозового Перевала был слишком угрюм и нелюдим, чтобы искать общества, будь оно хорошее или дурное, да и сейчас, как вы знаете, живет отшельником, так уж повелось.

Но я так и не досказала про мисс Кэти. Она отвергла дар примирения в виде маленького терьера и потребовала, чтобы ей вернули ее собственных собак – Чарли и Феникса. Псы явились на зов, хромая и повесив головы, и мы все – и люди, и звери – отправились в обратный путь, расстроенные донельзя. Я так и не смогла выпытать в подробностях у моей маленькой леди, как она провела тот день. Удалось мне узнать только то, что целью ее паломничества были Пеннистонские утесы и что она без приключений добралась до ворот фермы. В этот момент оттуда выехал Гэртон со своей сворой охотничьих собак, и его псы тут же набросилась на ее хвостатых сопровождающих. То была славная битва, и только вмешательство хозяев положило ей конец и стало предлогом для знакомства. Кэтрин рассказала Гэртону, кто она такая и куда едет, а также попросила показать ей дорогу. В конце концов, она уговорила юношу сопровождать ее. Он открыл ей тайны Пещеры Фей и еще двадцати других мест, где водилась нечистая сила, но мне, как впавшей в немилость, Кэтрин о них рассказывать не стала. Все же я поняла, что ее провожатый был у нее в милости, пока она не задела его чувств, обратившись к нему как к слуге, и пока экономка Хитклифа не обидела ее саму, назвав Гэртона ее кузеном. И конечно, в самое сердце поразили ее грубые слова, брошенные ей Гэртоном. Та, кто всю жизнь была для любого в усадьбе «малышкой», «сокровищем», «королевой» и «ангелом», услышала из уст чужого человека самые возмутительные оскорбления! Такого отношения к себе она постичь не могла, и я с большим трудом добилась от нее обещания, что она не будет жаловаться на эту обиду своему отцу. Я объяснила ей, насколько чужд ему уклад жизни Грозового Перевала, насколько он не одобряет его обитателей и как сильно он будет огорчен, если узнает, что она там побывала. Но более всего на нее подействовали мои слова о том, что мне придется оставить службу в усадьбе, коли хозяин узнает, что я нарушила его приказ. Сама мысль о моем уходе была ей нестерпима. Она обещала молчать и сдержала слово ради меня. Все-таки она была чудесной девочкой!

Глава 19

Письмо с черной траурной каймой известило нас о скором возвращении хозяина: Изабелла умерла, и мистер Линтон писал, что для его дочери надо заказать траурное платье, а для юного племянника – подготовить комнату и все прочее для его пребывания в усадьбе. Кэтрин с ума сходила от радости оттого, что скоро ее отец будет дома, и приписывала неисчислимые достоинства своему «настоящему» двоюродному брату, встречу с которым она предвкушала с нетерпением. Наконец наступил вечер их предполагаемого приезда. С самого утра Кэтрин хлопотала об устройстве своих девичьих дел, а к вечеру облачилась в новое черное платье – признаюсь, смерть тети ее совершенно не опечалила – и буквально вынудила меня выйти с ней на прогулку навстречу прибывающим.

– Линтон всего на полгода младше меня, – болтала она, прогуливаясь со мной по мшистым торфяным склонам под сенью деревьев. – Как прекрасно будет иметь такого товарища для игр! Тетя Изабелла прислала папе его локон – у него изумительные волосы, они даже светлее моих и такие же мягкие. Я положила локон в особую стеклянную коробочку, любовалась им и воображала, как хорошо было бы увидеть того, кому он принадлежал. Ах, я так счастлива… И папа приезжает! Мой дорогой папа! Эллен, давай побежим к воротам! Прошу тебя!

Она убежала, вернулась, вновь убежала, и так много раз, пока я своим размеренным шагом дошла до ворот. Здесь девочка уселась на поросший травой рукотворный холмик у дорожки, чтобы чинно ожидать их приезда, но терпения ей не хватало: она ни одной минуты не могла сидеть спокойно.

– Почему их нет? – восклицала она. – Ой, я вижу, как пыль клубится на дороге! Едут! Нет, показалось… Когда же они пожалуют? Давай пройдем еще немного им навстречу, Эллен. Полмили, не больше. Ну пожалуйста, Эллен! Всего-то до той березовой рощи на повороте!

Но я упорно не соглашалась идти дальше. И вот ее ожидание увенчалось успехом – мы увидели карету, катившуюся в нашу сторону. Мисс Кэти вскрикнула и простерла руки к экипажу, как только в окошке появилось лицо ее отца. Он выбрался из кареты в том же нетерпении, что и она, и прошло немало времени, прежде чем остальной мир вновь стал существовать для этих двоих. Пока они обменивались приветствиями и поцелуями, я заглянула в карету, чтобы хоть одним глазком взглянуть на юного Линтона. Он спал в уголке, завернувшись в теплый плащ на меху, будто бы сейчас стояла зима. Это был бледный, изящный, изнеженный ребенок, которого можно было бы принять за младшего брата моего господина из-за сильного сходства между ними. В то же время на лице мальчика читалась болезненная раздражительность, совершенно чуждая Эдгару Линтону. Хозяин увидел, что я заглядываю в экипаж, и, поздоровавшись со мной, попросил закрыть дверцу и оставить ребенка в покое, потому что путешествие того очень утомило. Кэти ужасно хотелось взглянуть на приехавшего, но ее отец велел ей сопровождать себя, и они двинулись по дорожке через парк к дому, а я поспешила вперед, чтобы предупредить слуг.

– Послушай, дорогая моя, – начал мистер Линтон, обращаясь к дочери, когда они остановились у крыльца, – твой кузен не такой бодрый и веселый, как ты. Он недавно потерял мать, о чем тебе забывать не следует, поэтому не ожидай, что он кинется играть и бегать с тобой наперегонки. И не утомляй его пустыми разговорами, не беспокой его хотя бы в этот первый вечер. Ты поняла меня?

– Конечно, папа, – отвечала Кэтрин, – но мне страсть как хочется на него посмотреть, а он даже не выглянул из кареты.

Экипаж подъехал и остановился, спящий проснулся, дядя взял его на руки, вынес из кареты и поставил на землю.

– Кэти, это твой двоюродный брат Линтон, – сказал он, соединяя их маленькие ручки. – Она уже полюбила тебя, а ты постарайся не расстраивать ее и не плакать хотя бы сегодня. Взбодрись – наше путешествие кончилось! Теперь можешь отдыхать и развлекаться, сколько тебе заблагорассудится.

– Тогда позвольте мне пойти спать, – произнес мальчик, отстраняясь от искренних объятий Кэтрин и тут же принимаясь тереть глаза, чтобы смахнуть навернувшиеся слезы.

– Ну же, мой юный господин, будьте молодцом, – прошептала я ему, вводя в дом. – Глядя на вас, и она расплачется. Видите, как она вас жалеет!

Уж не знаю, от жалости ли или от чего другого, но лицо у Кэтрин стало такое же печальное, как у кузена, и она побежала обратно к отцу. Все трое вошли в дом и поднялись в библиотеку, где уже был подан чай. Я сняла с Линтона дорожную шапку и накидку и посадила его на стул поближе к столу, но как только он сел, то опять принялся хныкать. Мой хозяин спросил, в чем дело.

– Я не могу сидеть на стуле, – пожаловался мальчик.

– Ну так ложись на диван, а Эллен принесет тебе чай, – отвечал его дядя со всем возможным терпением.

По его тону я поняла, что мой господин изрядно измучился в дороге, выполняя прихоти своего привередливого и болезненного племянника. Линтон, шаркая ногами, как маленький старичок, потащился к дивану и лег. Кэтрин перенесла туда же скамеечку для ног и устроилась рядом с братцем со своей чашкой чая. Сперва она сидела молча и смирно, но долго это продолжаться не могло: она принялась гладить его по головке, целовать в щечки и поить чаем с блюдечка, как маленького, ибо твердо вознамерилась сделать из него своего первейшего друга и любимчика. Кузену явно понравилось такое к себе отношение – видно, он привык, что с ним обращаются как с малым ребенком – и он смахнул слезы с глаз и улыбнулся ей слабой улыбкой.

– Он у нас освоится и поправит здоровье, – сказал мне хозяин, понаблюдав за детьми некоторое время. – Хорошо, если мы сможем оставить его у себя, Эллен. Очень скоро общество сверстницы вселит в него новые силы и бодрость духа, стоит ему только захотеть этого.

«Да уж, если мы сможем его у себя оставить! – повторила я про себя и с горечью подумала, что у нас на это мало надежды. – А если его отберут, как сможет этот слабенький мальчик жить на Грозовом Перевале? С таким товарищем, как Гэртон, и с таким наставником, как его отец?»

Наши сомнения разрешились очень скоро – даже скорее, чем мы ожидали. Я отвела детей наверх в их комнаты после чая, уложила Линтона спать – он не отпускал меня от себя, пока не заснул, – и спустилась в холл. Я стояла у стола, зажигая свечу, которую намеревалась отнести в спальню мистера Эдгара, когда из кухни появилась горничная и доложила, что у дверей ожидает Джозеф, слуга мистера Хитклифа, и что он хочет поговорить с хозяином.

– Дай-ка я сначала с ним сама поговорю и узнаю, что ему надо, – сказала я, скрывая внутренний трепет. – Сейчас не самое лучшее время, чтобы беспокоить человека, особенно с дороги. Не думаю, что хозяин сможет его принять.

Пока я говорила, Джозеф прошел через кухню и без приглашения объявился в холле. Он был одет в лучшее воскресное платье и сохранял на лице самую что ни на есть торжественную и кислую мину. Держа шляпу в руке, он тщательно вытирал ноги о коврик.

– Добрый вечер, Джозеф, – холодно произнесла я. – Какое дело привело тебя к нам этой ночью?

– Мне с мистером Линтоном поговорить надобно, – заявил он, нагло отстраняя меня.

– Мистер Линтон готовится отойти ко сну. Уверена, он не захочет с тобой разговаривать, если только ты не намерен сообщить нечто действительно важное, – продолжала я. – Лучше сядь и изложи свое дело мне.

– И какая тут его комната будет? – словно не слыша меня, спросил Джозеф, оглядывая ряд закрытых дверей.

Я поняла, что он не расположен действовать через меня, и крайне неохотно поднялась в библиотеку, где доложила хозяину о неурочном посетителе и посоветовала отослать его обратно до завтра. Но не успел мистер Линтон дать мне соответствующие указания, как Джозеф, следуя за мной по пятам, буквально ввалился в библиотеку, без приглашения уселся у дальнего конца стола, сложил руки на набалдашнике своей трости и заговорил воинственным тоном, как будто ожидая, что ему будут возражать:

– Хитклиф послал меня за своим мальцом и наказал без него не возвращаться.

Эдгар Линтон с минуту хранил молчание, лицо его все сильнее заволакивала тень печали. Ему и так было жалко сироту, но, памятуя надежды и страхи Изабеллы, прямо высказанное ею желание, чтобы мальчик всегда оставался на его попечении, он еще пуще страдал от того, что должен будет отступиться от племянника, и ломал голову над тем, как бы оставить ребенка при себе. Но ничего путного придумать не удавалось: если бы Эдгар проявил хоть малейшее стремление не отпускать юного Линтона, отец, заявивший на мальчика свои права, поставил бы еще более жесткие условия. Ничего не оставалось, как только подчиниться. Однако в любом случае мой хозяин не собирался будить ребенка посреди ночи.

– Передай мистеру Хитклифу, – спокойно проговорил он, – что его сына доставят на Грозовой Перевал завтра. Он уже в постели и не в силах вновь пуститься в путь после долгого путешествия. И еще скажи своему хозяину, что мать Линтона хотела оставить его под моей опекой и что сейчас здоровье ребенка остается очень хрупким.

– Ну, не-ет! – протянул Джозеф, стуча тростью в пол и напуская на себя властный вид. – И не рассчитывайте! Хитклифу ни его мамаша покойная, ни вы – не указ! Ему нужен его парнишка, и я его должен к нему доставить, а больше вам и знать ничего не требуется.

– Сегодня он мальчика не получит! – твердо отвечал Линтон. – Ступай вниз по лестнице и не останавливайся, пока не доберешься до своего хозяина и не передашь ему мои слова. Эллен, проводи посетителя!

И, подхватив возмущенного старика под руку, он выпроводил его из комнаты и захлопнул за ним дверь.

– Вот так славненько! – слышались крики Джозефа, пока он медленно выбирался из нашего дома. – Завтрева хозяин самолично сюда явится, а вы выгоняйте его, если хватит духу!

Глава 20

Дабы обезопасить нас от этой угрозы, мистер Линтон велел мне рано утром отвезти мальчика на Грозовой Перевал на пони мисс Кэти. Он сказал:

– Поскольку нам больше не суждено оказывать никакого влияния на его судьбу – ни хорошего, ни дурного, – ты не должна говорить моей дочери, куда он уехал. Отныне ей не следует общаться с ним, посему пусть пребывает в неведении о том, что он будет жить по соседству, иначе Кэти потеряет покой и будет рваться на Грозовой Перевал. Просто скажи ей, что отец Линтона неожиданно прислал за ним и мальчику пришлось от нас уехать.

Маленькому Линтону совсем не хотелось вставать, когда его подняли с постели в пять утра, и он удивился, узнав, что его ждет еще одно путешествие. Чтобы немного сгладить впечатление от столь поспешного отъезда, я сказала, что ему предстоит провести какое-то время со своим отцом – мистером Хитклифом, – который жить не может без сына, равно как и ждать, пока мальчик отдохнет после дальней дороги.

– С отцом? – в странном недоумении воскликнул он. – Но мама никогда не говорила мне, что у меня есть отец. Где он живет? Я не хочу к нему ехать, хочу остаться с дядей.

– Он живет недалеко отсюда, – ответила я, – сразу за теми горами. Когда окрепнете, сможете приходить к нам в гости, тут пешком добраться можно. И вы должны радоваться, что отправляетесь в свой дом и увидите отца. Постарайтесь полюбить его, как любили вашу мать, и тогда он вас тоже полюбит.

– Но почему я раньше ничего о нем не слыхал? – спросил Линтон. – Почему он не жил вместе с мамой, как живут другие родители?

– У него были дела на севере, которые его здесь держали, – ответила я, – а здоровье вашей матушки требовало, чтобы она постоянно жила на юге.

– Почему же мама мне ничего о нем не рассказывала? – настаивал ребенок. – Она часто говорила о дяде, да так хорошо, что я полюбил его уже давно. Как же мне полюбить папу? Я его совсем не знаю.

– Все дети любят своих родителей, – наставительно сказала я. – Должно быть, ваша мама боялась, что вы будете проситься к отцу, если она будет много о нем говорить. Однако вам пора вставать. Проехаться верхом таким чудесным утром куда лучше, чем проспать лишний час.

– А она с нами поедет? – спросил он. – Та девочка, с которой я вчера познакомился?

– Не сегодня, – ответила я.

– А дядя? – продолжал мальчик свои расспросы.

– Нет. В этой поездке вас буду сопровождать я.

Линтон откинулся на подушки и впал в глубокое раздумье.

– Я без дяди не поеду, – заявил он наконец. – Мало ли куда ты меня завезешь!

Я попыталась убедить его в том, что негоже увиливать от встречи с отцом, но мальчик упорно не желал одеваться. Мне пришлось призвать на помощь хозяина, чтобы тот выманил племянника из постели. Бедняжка встал, только наслушавшись наших лживых уверений, что он покидает усадьбу лишь на время и что мистер Эрншо и Кэти будут навещать его. Каюсь, что надавала ему еще целый ворох разных пустых обещаний, которые я придумывала на ходу, пока одевала его и сопровождала по дороге на Перевал. Понемногу чистый воздух, напоенный ароматами вереска, яркое солнышко и ровный бег Минни развеяли тоску мальчика. Он начал расспрашивать о своем новом доме и его обитателях с растущим интересом и живостью.

– Скажи мне, Грозовой Перевал – такое же приятное место, как усадьба «Скворцы»? – спросил он, бросив прощальный взгляд на долину, откуда поднимался легкий туман, затягивавший голубую линию горизонта.

– Там нет такого парка, как в усадьбе, – ответила я, – и дом гораздо меньше, но, как сами видите, места здесь сказочные. Да и воздух лучше вам подходит – он чище и суше. Может, сначала дом вам покажется старым и мрачным, но он считается вторым в округе после нашей усадьбы и к нему относятся с почтением. Представьте себе, какие вас ждут приятные прогулки по вересковым пустошам. Гэртон Эрншо – а он тоже приходится двоюродным братом мисс Кэти, значит и вам родственник – покажет вам чудесные уголки. В хорошую погоду сможете посидеть с книгой на зеленом лугу или еще чем заняться, а время от времени будете гулять с дядей, он любит побродить в горах.

– А как выглядит мой папа? – спросил он. – Он такой же молодой и красивый, как дядя?

– Такой же молодой, – сказала я, – но глаза и волосы у него черные, он более суров на вид, выше ростом и крепче сбит. Возможно, он не покажется вам таким уж добрым и снисходительным, просто он – человек другого склада. Прошу вас, будьте с ним откровенны и сердечны, и он полюбит вас даже больше, чем дядя, потому что вы – его родной сын.

– Глаза и волосы черные… – в раздумье пробормотал Линтон. – Не могу себе его представить. Значит, я на него не похож?

– Не особо, – ответила я и добавила про себя: – «Ни капли не похож!» С грустью глядела я на бледное лицо и худенькую фигурку моего спутника, на его большие и томные глаза, так похожие на глаза его матери, но лишенные их живого блеска, и одушевлявшиеся, только когда их обладатель чувствовал себя ущемленным.

– Как странно, что отец никогда не приезжал проведать нас с мамой, – прошептал он. – Он меня видел когда-нибудь? Если да, то я, должно быть, был совсем мал. Я его совсем не помню.

– Сами подумайте, молодой человек, триста миль – расстояние немалое, – заметила я. – И десять лет для взрослого не кажутся таким долгим сроком, как для ребенка. Возможно, мистер Хитклиф каждое лето собирался вас навестить, только возможности ему никак не представлялось, а теперь уже слишком поздно. Не задавайте ему лишних вопросов на эту тему, а то только зря его расстроите.

Мальчик полностью ушел в свои думы на весь остаток пути, пока мы не достигли ворот перед фермерским домом. Я украдкой наблюдала за выражением его лица, чтобы узнать о его первых впечатлениях. Он внимательно и немного свысока обозрел резьбу по камню на фасаде, низкие и длинные окна, чахлые кусты крыжовника, узловатые ели, а затем покачал головой. Видно было, что в глубине души он не одобрял внешнего облика своего нового жилища. Но у него хватило ума не жаловаться, потому что внутри оно могло оказаться гораздо лучше. Еще до того, как он спешился, я подошла к двери дома и открыла ее. Была половина седьмого, и обитатели Грозового Перевала только что закончили завтрак – служанка уже убирала со стола, Джозеф стоял у кресла хозяина и рассказывал ему какую-то историю о захромавшей лошади, а Гэртон собирался на покос.

– Здравствуй, Нелли! – сказал мистер Хитклиф, завидев меня. – Я уже боялся, что придется мне самому идти за своей собственностью. А ты мне ее доставила в целости и сохранности, не так ли? Дай-ка взглянуть, кого ты мне привезла…

Он встал из-за стола и пошел нам навстречу. Гэртон и Джозеф следовали за ним, не скрывая любопытства. Бедный Линтон испуганно переводил взгляд с одного лица из этой троицы на другое.

– Ой-ей-ей, хозяин, – забормотал Джозеф, глядя на мальчика с неодобрением, – вижу, надул вас его дядя и всучил вам свою дочку вместо паренька.

Хитклиф, сверкнув глазами так, что ребенок затрепетал от ужаса, презрительно рассмеялся:

– Боже мой! Какой красавчик к нам пожаловал! Ах ты, прелесть моя! Один изъян вижу, вскормили его, должно быть, слизняками и скисшим молоком! Разве не так, Нелли? Будь я проклят, но на деле кое-кто оказался еще хуже, чем я ожидал, а ожидал я, право слово, немногого…

Я упросила испуганного и дрожащего мальчика спешиться и войти в дом. Он не до конца понял смысл речей своего родителя и не был уверен, что они обращены к нему. Сейчас он даже не знал наверняка, что этот мрачный, насмешливый незнакомец – действительно его отец. И он в испуге прижался ко мне, а когда мистер Хитклиф снова сел и велел ему подойти поближе, уткнулся в мое плечо и зарыдал.

– Ну, довольно плакать! – сказал Хитклиф, властно притягивая мальчика к себе, ставя его между колен и поднимая его голову за подбородок. – Нечего слезы лить! Никто тебя здесь не собирается обижать, Линтон, – тебя ведь так зовут? Но как же ты на мать похож – весь в нее! Где же моя доля в тебе, мой писклявый цыпленочек?

Он снял с мальчика шляпу, откинул назад его густые светлые локоны, ощупал его тонкие ручки и кукольные пальчики. Во время этого осмотра Линтон перестал плакать и поднял большие синие глаза, чтобы получше разглядеть того, кто так бесцеремонно обращался с ним.

– Ты знаешь, кто я? – спросил Хитклиф, убедившись в том, что его сын не может похвастаться крепостью рук и ног.

– Нет, – ответил Линтон помертвевшими от ужаса губами.

– Но ты, надеюсь, слышал обо мне?

– Нет… – повторил мальчик.

– Нет? Плохо, что твоя мать не внушила тебе надлежащего уважения к отцу! Слушай же хорошенько: я – твой отец, а твоя мать – злобная тварь, державшая тебя в неведении о том, какой у тебя отец! Хватит жаться, мяться и краснеть, как девчонка! Впрочем, коль скоро ты краснеешь, значит, кровь у тебя все же правильного цвета. Будешь хорошим парнем, и я стану обходиться с тобой по справедливости. А ты, Нелли, если устала, сядь и передохни, а если нет – отправляйся домой прямо сейчас. Надеюсь, по прибытии в усадьбу ты дашь самый полный отчет о том, что здесь видела и слышала, но пока ты тут мешкаешь, наше дело не улажено.

– Я сейчас уйду, – сказала я, – но прошу вас: будьте добры к мальчику, мистер Хитклиф, а не то долго он на этом свете не заживется. Помните: он ваша родная кровь, и другой родни у вас нет в целом свете, а коли и есть, так вы о ней не знаете!

– Не бойся, я буду добр к нему, – заявил Хитклиф, посмеиваясь. – Но только я и никто другой. Видишь ли, я ревнив и не хочу ни с кем делить его привязанность. А свою доброту я начну проявлять прямо сейчас: Джозеф, принеси мальчику завтрак! Гэртон, глупый теленок, за работу! Знаешь, Нелл, – добавил он, когда мы остались одни, – мой сын может в один прекрасный день стать владельцем вашей усадьбы, и я не хочу, чтобы он умер прежде, чем я закреплю за собой все права наследования. Кроме того, он мой во всех смыслах этого слова, и я жажду полного торжества! Хочу, чтобы мой отпрыск стал законным хозяином их поместий, чтобы мой ребенок нанимал их детей за плату обрабатывать землю, принадлежавшую их отцам. Только в рассуждении этого готов я терпеть здесь плаксивого крысеныша, которого презираю за то, что он собой представляет, и ненавижу за воспоминания, навеваемые им! Но моего терпения хватит: мальчишка со мной в безопасности и будет содержаться здесь с тем же бережением, с которым твой хозяин пестует собственную дочь. Я ему приготовил комнату наверху, отделанную в лучшем виде, я ему нанял учителя, который будет приезжать сюда за двадцать миль три раза в неделю и учить его всему тому, что он пожелает. Я приказал Гэртону слушаться его. Видишь, Нелл, я все устроил так, чтобы преумножить в нем благородные черты, сделать из него джентльмена и господина над окружающими. Жаль только, что усилия мои, похоже, будут потрачены впустую. Если и просил я чего в этом мире, то лишь одного: найти в своем ребенке достойный предмет гордости, а этот маленький плакса с лицом как снятое молоко жестоко меня разочаровал.

Пока Хитклиф говорил, Джозеф вернулся с миской овсяной каши на молоке и поставил ее перед Линтоном. Мальчик поболтал в каше ложкой, поджал губы и заявил, что этого есть не может. Я видела, что старый слуга в большой степени разделяет презрение своего хозяина к ребенку, но вынужден держать свои чувства при себе: Хитклиф ясно дал понять своим домочадцам, что они должны обращаться с мальчиком почтительно.

– Не можете этого есть? – повторил Джозеф, обращаясь к Линтону и понизив голос до шепота из боязни, что его подслушают. – Но молодой Гэртон только это и кушал, когда был маленьким, а что для него было хорошо, должно бы и для вас сгодиться.

– Я не стану этого есть! – отрезал Линтон. – Убери миску!

Джозеф в негодовании забрал кашу и понес ее нам.

– Спортилась каша, что ли? – спросил он, сунув миску Хитклифу под нос.

– Почему испортилась? – изумился Хитклиф.

– Да потому, что ваш драгоценный сыночек, видите ли, есть ее не может. Вспомните его мамашу – яблочко от яблони недалеко падает – ее послушать, так мы не годились даже на то, чтобы сеять зерно ей на хлеб, слишком грязные были.

– Не упоминай при мне о его матери, – сердито сказал хозяин. – Просто дай ему что-нибудь, что он сможет съесть, вот и все. Чем его обычно кормили, Нелли?

Я посоветовала дать мальчику кипяченого молока или чаю, и Хитклиф тотчас дал своей домоправительнице соответствующие указания. «Вот и славно! – подумала я. – Себялюбие отца обеспечит его сыну безбедное существование. Хитклиф понял, что мальчик слабого здоровья, значит, обращение с ним будет терпимым. Я расскажу мистеру Эдгару, что Хитклиф задумал, и он успокоится, уверившись, что племяннику не причинят вреда».

У меня не было предлогов оставаться дольше на Грозовом Перевале, посему я попыталась исчезнуть незаметно, пока Линтон боязливо пытался отклонить попытки дружелюбно настроенной овчарки познакомиться с ним поближе. Но мальчика не так просто было обмануть! Едва я закрыла за собой дверь, как услышала его отчаянные крики:

– Не оставляй меня! Я здесь не останусь! Я здесь не…

Я услышала, как на двери поднялся и упал засов: выбежать из дому Линтону не позволили. Я села на Минни и пустила лошадку рысью в сторону усадьбы. Так кончилось мое недолгое попечительство.

Глава 21

Горькое разочарование постигло на следующий день мисс Кэти: как весела она была, когда проснулась, как хотела поскорее увидеть своего кузена и какими горькими слезами залилась после сообщения о его отъезде! Эдгару Линтону самому пришлось утешать дочь, уверяя ее, что мальчик скоро вернется. Правда, он добавил: «Если мне удастся его забрать», а на это надежды не было. В тот день обещание скорой встречи с братом не помогло развеять ее горе, однако время оказалось лучшим лекарством от печали. Хоть и спрашивала она своего отца иногда, когда вернется Линтон, но его облик настолько изгладился из ее памяти, что, когда они встретились вновь, она его не узнала.

Иногда мне удавалось увидеть в Гиммертоне домоправительницу Грозового Перевала, и я пользовалась случаем и расспрашивала ее об их молодом господине. Других сведений о нем у меня не было: жил он почти так же уединенно, как Кэтрин, и с ним никто не виделся. По рассказам экономки я поняла, что он по-прежнему не может похвастаться крепким здоровьем, да к тому же извел домашних капризами. Она сказала, что мистер Хитклиф явно испытывает к мальчику неприязнь, которая растет с каждым днем, хоть он и старается скрывать это чувство. Даже голос Линтона отцу противен, и он старается долго не находиться с сыном в одной комнате. Разговаривают они между собой мало: Линтон учит уроки и проводит вечера в комнатке, которую они именуют гостиной, либо целый день лежит в постели: то он простужается, то кашляет, то страдает от каких-то еще недомоганий и хворей.

– Никогда в своей жизни не видела я такого трусишку, – добавила домоправительница. – И никого, кто бы так заботился о себе. Чуть замешкаюсь вечером окно закрыть, а он уже бежит жаловаться и плакаться, как будто глоток свежего вечернего воздуха его убьет! На дворе лето в разгаре, а в его комнате извольте поддерживать огонь, дым от трубки Джозефа – самый страшный яд, и подавать нашему прекрасному принцу можно только сласти да лакомства, да еще молоко, кружку за кружкой, а уж как зимой мы будем обходиться со всеми его причудами, ему и дела нет! Целыми днями сидит сиднем, закутавшись в меха, у камина, перед ним тосты, питье горячее или еще какие яства, а коли Гэртон к нему придет развеселить да подбодрить (Гэртон парень грубый, простой, но не злой, можно даже сказать, отзывчивый), то дело ничем хорошим у них не кончается: один плюнет, выругается и уйдет, а другой сидит и плачет в три ручья. Если б мальчонка не приходился хозяину сыном, сдается мне, мистер Хитклиф был бы не прочь, чтоб Гэртон малость поучил неженку уму-разуму. А может, отец и за порог бы этого Линтона выставил, коли узнал бы обо всех его штучках. Но мистеру Хитклифу недосуг – в гостиную он не заглядывает, а ежели Линтон в зале при нем канючить начинает, хозяин его в два счета наверх спроваживает.

Из рассказа экономки я поняла, что Хитклиф-сын в отсутствии любви и привязанности сделался неприятным, черствым и самовлюбленным юнцом, если только не был таковым с самого начала по своей природе. Интерес мой к мальчику от этого ослабел, хотя в душе моей жила печаль из-за его незавидной участи и уверенность в том, что, останься он с нами, он был бы сейчас другим человеком. Мистер Эдгар поощрял мои усилия собрать побольше сведений о своем племяннике, думал о нем постоянно и, как мне кажется, готов был пойти на риск, чтобы увидеть его. Однажды он велел мне справиться у экономки, бывает ли Линтон в деревне. Та рассказала, что мальчик только дважды ездил туда верхом с отцом, а потом три-четыре дня жаловался, что чувствует себя совершенно разбитым. Экономка, у которой я черпала эти сведения, ушла от мистера Хитклифа, если мне память не изменяет, через два года после приезда его сына на Грозовой Перевал, а с той, что пришла ей на смену и до сих пор там живет, я тогда знакома не была.

Время в усадьбе «Скворцы» по-прежнему текло без забот и хлопот до той поры, пока мисс Кэти не исполнилось шестнадцать лет. В день ее рождения мы никогда не устраивали празднеств, потому что он совпадал с годовщиной смерти хозяйки. Каждый год мистер Линтон проводил этот день, запершись в библиотеке, а в сумерках шел к Гиммертонской церкви, где иногда оставался на могиле жены заполночь. Предоставленная сама себе, Кэтрин вынуждена была развлекаться, как умела. В том году двадцатого марта погода стояла прекрасная, и стоило ее отцу уединиться в библиотеке, моя молодая госпожа спустилась вниз, одетая для прогулки. Она сказала, что мистер Линтон отпустил ее побродить у края вересковых пустошей вместе со мной, но с условием, что мы не уйдем далеко и вернемся через час.

– Поторопись, Эллен! – весело воскликнула она. – Я знаю, куда мы пойдем. На пустоши нынче живут куропатки, и я хочу взглянуть, свили ли они уже гнезда.

– Что-то далековато вы задумали идти, мисс, – ответила я. – Не вьют они своих гнезд у края пустоши.

– Вот и ошибаешься, – заявила она. – Мы с папой ходили туда – это недалеко.

Я надела шляпку, и мы отправились в путь. Кэти уносилась вперед, возвращалась ко мне, вновь убегала, как молодая борзая, а я с удовольствием двигалась за ней, слушая далекое и близкое пение жаворонков и наслаждаясь мягким светом и теплом весеннего солнышка. Я любовалась моим сокровищем, моей любимицей: золотые кудри развеваются за спиной, на свежих щечках румянец нежный и чистый, как у дикой розы, глаза светятся безоблачной радостью. Ангелом она была в те дни, счастливейшим из созданий, так почему же не смогла она удовольствоваться этим счастьем?

– Ну и где же ваши куропатки, мисс Кэти? Уже пора нам их увидеть. Ограда парка осталась далеко позади, – спрашивала я по мере того, как мы продвигались все дальше и дальше.

– Пройдем еще чуть-чуть, Эллен, совсем немного, – был ее неизменный ответ. – Заберись на холм, спустись вниз, выберись на другую сторону – а я забегу вперед и подниму птиц тебе навстречу.

Но мы столько раз взбирались на холмы, спускались с них и взбирались на новые, что я в какой-то момент выбилась из сил и велела ей остановиться и повернуть назад. Мне пришлось кричать в полный голос, потому что Кэти далеко меня обогнала. Моя питомица либо не услышала меня, либо не обратила внимания, и продолжала нестись вперед, так что мне волей-неволей пришлось следовать за ней. Вдруг она скрылась в овраге, а когда я вновь ее увидела, она уже была на две мили ближе к Грозовому Перевалу, чем к собственному дому. Тут я увидала, как два человека задержали ее. Одного из них я узнала – это был мистер Хитклиф собственной персоной.

Кэти, можно сказать, попалась с поличным на том, что разоряла или, по крайней мере, выискивала гнезда куропаток на земле мистера Хитклифа, который воспользовался случаем и обвинил ее в браконьерстве.

Когда я с трудом доковыляла до всех троих, Кэтрин как раз оправдывалась:

– Я не только никаких гнезд не потревожила, я их вообще не нашла, – говорила она, показывая в доказательство своих слов пустые ладони. – Я не собиралась собирать яйца куропаток, а только хотела на них посмотреть. Папа сказал, что птиц здесь водится очень много.

Хитклиф улыбнулся мне со значением, давая понять, что отлично знает, кого встретил, и потому пощады от него ждать не стоит.

– Ну и кто же такой ваш папа? – грозно спросил он у Кэти.

– Мистер Линтон из усадьбы «Скворцы», – с достоинством ответила она. – Я так и поняла, что вы не знаете, кто я, а то бы вы так со мной не разговаривали.

– Вы считаете, что вашего папу здесь высоко ценят и уважают? – ехидно поинтересовался он.

– А вы кто такой? – спросила Кэтрин, глядя на него с любопытством. – Этого человека я уже раньше видела. Это ваш сын?

Она указала на Гэртона, сопровождавшего Хитклифа. За два года, прошедших с их встречи, парень по-прежнему выглядел неуклюжей и неотесанной деревенщиной и только стал еще выше ростом и шире в плечах.

– Мисс Кэти, – перебила я ее, – мы гуляем уже все три часа вместо одного, отведенного вам на прогулку. Самое время нам вернуться.

– Нет, это не мой сын, – ответил Хитклиф, отодвигая меня в сторону. – Но у меня есть сын, и вы его также раньше встречали. Хоть ваша няня спешит, мне кажется, вам обоим неплохо бы отдохнуть. Стоит вам только зайти за этот холмик, и мой дом к вашим услугам. Передохнете, наберетесь сил, и дорога обратно покажется вам гораздо легче. Вам окажут самый радушный прием.

Я шепотом велела Кэтрин ни в коем случае не принимать приглашения и решительно отказаться от него.

– Почему? – спросила она, не понижая голоса. – Я устала бегать по росистым полям и не хочу садиться на мокрую траву. Нам следует принять приглашение, Эллен. Кроме того, он говорит, что я знакома с его сыном. Должно быть, он ошибается, но, кажется, я знаю, где он живет – в том фермерском доме, в котором я побывала, когда ездила когда-то к Пеннистонским утесам. Я права?

– Права, права, – подтвердил Хитклиф. – А теперь, Нелли, помолчи минутку. Пусть милая девушка заглянет к нам, никакого вреда ей от этого не будет. Гэртон, ступай с юной мисс вперед, а ты, Нелли, пойдешь со мною.

– Нет-нет, не должна она к вам ходить, – закричала я, силясь вырвать свою руку из его крепкой хватки. Тем временем Кэтрин легко и быстро обежала холмик, о котором говорил Хитклиф, и появилась рядом с каменными столбами ворот Перевала. Гэртон даже не притворялся, что сопровождает ее: он свернул с дороги и был таков.

– Мистер Хитклиф, вы не можете так поступать, – настаивала я. – Всем ясно, что вы замыслили недоброе. Сейчас она увидит Линтона, потом обязательно расскажет об этом отцу, а я окажусь во всем виноватой.

– А я хочу, чтобы они с Линтоном встретились, – отвечал Хитклиф. – В последние дни он выглядит совсем неплохо, хотя, признаюсь, не всегда его можно показать посторонним. А мы с тобой быстренько убедим ее никому про эту встречу не рассказывать. И никому никакого ущерба не будет.

– Самый ущерб будет мне, если ее отец узнает, что я допустила ее переступить порог вашего дома. Сдается мне, что вы имеете нечестные намерения, подстрекая ее на это.

– Что ты, Нелли, намерения у меня самые что ни на есть честные и благородные – я их от тебя и не скрываю, – сказал он. – Я хочу, чтобы кузен и кузина встретились, влюбились друг в друга и поженились честь по чести. Твой хозяин меня за это поблагодарить должен, его девчонке рассчитывать не на что, а через брак с моим сыном она будет обеспечена на всю жизнь как сонаследница Линтона.

– Если Линтон умрет, а здоровьем он не пышет, наследницей станет Кэтрин, – сказала я.

– Ошибаешься, – возразил мне Хитклиф. – В завещании нет никакой особой оговорки на этот случай: его имущество перейдет ко мне. Однако во избежание тяжб и споров я хочу устроить их союз и не остановлюсь в достижении задуманного.

– А я не допущу, чтобы Кэтрин хотя бы еще раз приблизилась со мной к этому дому, – заявила я, когда мы подходили к воротам, где моя молодая леди уже ожидала нас.

Хитклиф потребовал, чтобы я замолчала, и, предваряя нас, поспешил открыть ворота. Моя госпожа все поглядывала на него, как будто бы не могла решить, что ей о нем думать. Но теперь Хитклиф улыбался каждый раз, когда встречал ее взгляд, обращался к ней голосом мягким и проникновенным, и я была настолько глупа, что решила: он не причинит девочке зла в память о ее матери, он обезоружен сходством между ними… Линтон стоял у очага. Видимо, он только что вернулся с прогулки по полям, потому что так и не снял шляпы и требовал, чтобы Джозеф принес ему сухие башмаки. Мальчик очень вытянулся для своего возраста – а ведь ему еще только шел шестнадцатый год. Черты его лица сохранили красоту и правильность, а глаза и щеки горели ярче, чем запомнилось мне, хотя, как оказалось впоследствии, это был преходящий блеск, вызванный целебным воздействием свежего воздуха и ласкового солнца.

– Ну и кто это? – спросил мистер Хитклиф, обращаясь к Кэти. – Узнаете его?

– Это ваш сын? – промолвила она недоверчиво, переводя взгляд с одного на другого и сравнивая их.

– Да-да, – торопливо ответил он. – Но разве вы в первый раз видите его? Подумайте! Короткая же у вас память, истинно девичья. Линтон, узнаешь ли ты свою кузину? Ты ведь всех нас извел, требуя встречи с ней.

– Ах, Линтон! – воскликнула Кэтрин в радостном удивлении. – Это – крошка Линтон? Да он выше меня ростом! Ты вправду Линтон?

Юноша сделал шаг вперед и представился, Кэтрин горячо расцеловала его. Каждый из них жадно разглядывал другого, отмечая те перемены, которые время внесло в их внешность. Той весною Кэтрин достигла своего полного роста, фигура ее округлилась, но не потеряла девичьей стройности, стан был прям и гибок, весь ее облик так и дышал силой и здоровьем. Что касается Линтона, то его внешность и манеры были проникнуты томностью и вялостью, сложением он был очень худ, но грация манер скрадывала это недостатки, делая его на вид довольно приятным молодым человеком. Обменявшись знаками дружбы с кузеном, Кэтрин подошла к мистеру Хитклифу, который медлил в дверях, деля свое внимание между тем, что происходило внутри дома и за его пределами, то есть притворяясь поглощенным какими-то событиями на улице, а на деле неотрывно наблюдая за встречей юных родственников.

– Так вы мой дядя! – воскликнула она, пылко хватая его за руку в приветственном жесте и пытаясь обнять. – Вы мне сразу понравились, хоть вы на меня сперва рассердились. Почему вы вместе с Линтоном не приходите к нам в усадьбу? Жить совсем рядом с нами все эти годы и никогда не видеться – право же, это странно. Чем это объяснить?

– Много лет назад, еще до вашего рождения, я бывал там слишком часто, – ответил он. – И, черт меня побери, если у вас остались поцелуи в избытке, подарите их Линтону и не тратьте на меня.

– Ах, Эллен, ты плохая, плохая, плохая! – воскликнула Кэтрин в притворном неудовольствии, подбегая ко мне и выдавая мне мою порцию объятий и ласк. – Ты пыталась удержать меня, чтобы я не зашла в этот дом! Но теперь я каждое утро буду сюда приходить – можно, дядя? И папу как-нибудь с собой захвачу. Вы ведь будете рады нам?

– Ну конечно, – отвечал ее дядя с плохо скрытой гримасой отвращения при мысли о визите столь немилых ему гостей. – Но постойте-ка! – продолжал он, обращаясь к юной леди. – Я тут подумал и решил признаться вам: мистер Линтон меня не любит, ибо была в нашей жизни ссора, пробудившая в нас взаимные, враждебные и вовсе не христианские чувства. Если вы только заикнетесь, что побывали у нас, ваш папа наложит строгое вето на любые ваши дальнейшие посещения. Посему, если хотите увидеть своего братца еще раз, приходите, если вам угодно, но не рассказывайте об этом своему отцу.

– А почему вы поссорились? – спросила Кэти, заметно помрачнев.

– Он счел меня слишком бедным для женитьбы на его сестре, – отвечал Хитклиф, – и очень рассердился, когда я все-таки заполучил ее. Гордость его была уязвлена, и он мне этого никогда не простил.

– Неправильно это! – воскликнула юная леди. – Настанет время, и я скажу ему об этом. Но нас с Линтоном ваша давняя ссора не касается. Раз я не могу сюда ходить, пусть кузен навещает меня в «Скворцах».

– Для меня это слишком далеко, – пробормотал ее двоюродный брат. – Четыре мили пешком меня убьют. Лучше вы приходите сюда, мисс Кэтрин, когда у вас будет возможность. Не каждое утро, а, скажем, один-два раза в неделю.

Отец бросил на сына взгляд, исполненный самого чистого и искреннего презрения.

– Боюсь, Нелли, мои усилия пойдут прахом, – тихо сказал он мне. – Мисс Кэтрин, как этот слюнтяй кличет ее, поймет, какова его истинная цена, и пошлет его к черту. Ах, если бы на его месте был Гэртон. Знаешь ли ты, Нелли, что по двадцать раз на дню я с радостью призываю его к себе, несмотря на всю его грубость и дикость! Я бы смог даже полюбить парня, будь он сыном другого человека. Но, сдается мне, от ее любви он надежно защищен. Я его натравлю на этого чахлого субъекта, если растяпа Линтон не изволит малость встряхнуться. По нашим расчетам, его драгоценное высочество протянет еще год, не больше. Да пропади он пропадом! Тоже мне, галантный кавалер, сушит промокшие ножки, а на нее и не взглянет. Эй, Линтон!

– Да, папа, – отозвался мальчик.

– Показал бы ты своей кузине что-нибудь занимательное, кроликов например, или нору, где жил горностай. Отведи ее в сад, перед тем как сменить башмаки, и на конюшню, где стоит твоя лошадка.

– А ты не хочешь посидеть здесь со мной? – спросил Линтон у Кэти тоном, в котором читалось нежелание двигаться с места.

– Ох, не знаю, – протянула она, бросая нетерпеливый взгляд на дверь и явно стремясь на волю.

Линтон только плотнее уселся в кресле и подвинулся поближе к огню. Хитклиф поднялся и вышел на кухню, а оттуда во двор, выкликая Гэртона. Гэртон отозвался, и вскоре они вернулись вдвоем. Молодой человек только что умылся, о чем свидетельствовало его разрумянившееся лицо и мокрые волосы.

– Кстати, я хотела кое о чем спросить вас, дядя, – заговорила Кэтрин, вспомнив, о чем когда-то говорила ей про Гэртона служанка. – Он ведь мне не двоюродный брат?

– Самый настоящий ваш кузен по матери, – ответил Хитклиф. – Разве он вам не нравится?

Кэтрин выглядела смущенной.

– Разве он не красивый парень? – продолжал он.

Юная леди пренебрегла правилами хорошего тона, встала на цыпочки и прошептала свой ответ на ухо Хитклифу. Тот рассмеялся, Гэртон потемнел лицом: я поняла, что он очень чувствителен к действительному или мнимому неуважению к себе, так как смутно осознает, что отличается от других в худшую сторону. Но его хозяин и опекун прогнал хмурость Гэртона, воскликнув:

– Тебя юная леди избрала среди всех нас своим фаворитом! Она сказала мне, что ты… словом, кое-что про тебя весьма лестное. Так что, возьми ее под руку и проведи по имению. И помни, держи себя джентльменом! Никаких ругательств, не пялься на девушку как дурак, когда она на тебя не смотрит, и не отворачивайся, когда она удостаивает тебя взглядом. И еще, когда говоришь, произноси слова четко, не части, а заодно вынь руки из карманов. Ну, ступай и развлеки юную мисс, как положено.

Он внимательно смотрел, как молодые люди прошествовали мимо окна. Эрншо совсем отвернулся от своей спутницы и вперился в знакомый до боли пейзаж с интересом чужеземца или художника. Кэтрин бросила на юношу лукавый взгляд, по которому можно было понять, что она от него не в восторге. Она принялась оглядываться кругом в поисках предмета, который мог бы ее развлечь, и танцующей походкой пошла вперед, напевая песенку, раз молодой человек не занимал ее разговором.

– Я заставил парня язык проглотить, – заметил Хитклиф. – Теперь он не отважится сказать ни единого слова! Нелли, помнишь меня в его возрасте? Или когда я был моложе? Я тоже выглядел таким же болваном, таким «дурным дурнем», как говорит Джозеф?

– Еще худшим, – честно ответила я, – потому что вы вдобавок на всех вокруг волком смотрели.

– Он – моя отрада, – продолжал Хитклиф, размышляя вслух. – Он оправдал мои ожидания. Будь он глуп от рождения, я бы не был и вполовину так доволен. Но он не дурак, и я разделяю его чувства, потому что сам их испытывал. Я прекрасно знаю его нынешние страдания, и это – только начало. Потом ему будет еще хуже. Никогда ему не подняться из глубин грубости и невежества. Я вверг его туда быстрее, чем его негодяй-папаша проделал в свое время это со мной, и крепко держу его в этом низменном состоянии. Он заперт в нем надежнее некуда, ибо он гордится своим скотством. Я, и только я, научил его презирать все, что возвышает человека над животным, рассматривать любые проявления человечности как глупость и слабость. Как думаешь, стал бы Хиндли кичиться своим сыном, если бы мог его сейчас видеть? Наверное, гордился бы так же, как я горжусь моим. Но вот тебе и разница между ними: один – все равно что золотой самородок, который употребили на то, чтобы вымостить улицу, а другой – оловянное покрытие, натертое до блеска и долженствующее изображать собой серебро. Мой ничего ценного из себя не представляет, однако я его продвину в жизни настолько далеко, насколько смогу, с учетом его ничтожества. Его сын имеет превосходные задатки, но они даже не под спудом, а потеряны и уничтожены, ибо бесполезны. Мне жалеть не о чем, а ему было бы сейчас очень больно, и мне это известно, как никому другому. И вдобавок ко всему Гэртон просто души во мне не чает, разрази меня гром! Признайся, что и в этом я над Хиндли первенствовал! Если бы мерзавец восстал из могилы, дабы покарать меня за притеснения своего отпрыска, я бы позабавился тем, что натравил бы этого самого отпрыска на его родителя, и сынок отправил бы папашу обратно в ад за то, что тот посмел замышлять против его единственного друга в целом свете!

Хитклиф сатанинским смешком завершил свою тираду. Я ничего не сказала, потому как он и не ждал ответа. Тем временем юный Линтон, сидевший на слишком большом удалении от нас, чтобы слышать отцовские излияния, начал проявлять признаки беспокойства – видимо, теперь он жалел, что из боязни переутомиться отказался от общества своей очаровательной кузины. Его отец заметил тревожные взгляды, которые юноша бросал в окно, и то, как непроизвольно его рука потянулась за шляпой.

– Вставай, лентяй! – воскликнул он с притворным благодушием. – Поторопись за ними! Парочка совсем рядом – они за углом, там, где стоят пчелиные ульи!

Линтон собрал все свои силы и покинул насиженное место у очага. Окно было открыто, и, когда он вышел, я услыхала, как Кэтрин спросила у своего неразговорчивого провожатого, что означает надпись над входной дверью. Гэртон уставился на вырезанные в камне буквы и, как настоящий деревенщина, почесал голову.

– А черт его знает, писанина какая-то! – последовал его ответ. – Я не могу ее прочитать.

– Не можешь прочитать? – воскликнула Кэтрин. – Прочитать я и сама могу, это же по-английски написано. Я хочу знать, почему эту надпись здесь сделали.

Линтон захихикал, впервые за все время оживившись:

– Он у нас неграмотный, – заявил он своей кузине. – Могли ли вы себе представить, сестричка, что на свете существует такой законченный болван?

– А может быть, он немного не в себе? – спросила мисс Кэти совершенно серьезным тоном. – Или, может, он, как говорится, слишком прост? Я уже дважды обращалась к нему с вопросом, и он каждый раз глядит на меня так, как будто не понимает ни слова. Уж я-то его точно с трудом понимаю…

Линтон вновь захихикал и посмотрел с насмешкой на Гэртона, который в эту минуту отнюдь не казался безмозглым дурачком.

– Это все лень, не так ли, Эрншо? – возобновил свои подначки Линтон. – Моя кузина думает, что ты повредился умом. Вот результат твоего презрения к «учености», как ты называешь обучение самым необходимым знаниям. Вы заметили, Кэтрин, какой у него ужасный йоркширский говор?

– Ну и какой, к черту, прок от этой вашей учености? – взревел Гэртон, сразу обретая дар речи при обращении к своему обычному собеседнику. Он уже собирался привести новые доводы, но Линтон и Кэтрин дружно расхохотались в ответ: моя взбалмошная питомица страшно обрадовалась возможности позабавиться на его счет.

– Лучше скажи, какой прок от того, чтобы поминать черта после каждого слова? – подлил масла в огонь Линтон. – Папа запретил тебе сквернословить, а ты не можешь рта раскрыть без того, чтобы не побраниться. Постарайся вести себя как джентльмен! Самое время исправиться!

– Не будь ты скорее слезливой девчонкой, чем парнем, я бы тебя отделал, как Бог черепаху, провалиться мне на этом месте! – убегая, выкрикнул Гэртон в манере простого деревенского парня, каким он в сущности и был, с лицом, горящим от ярости и унижения. Он понял, что его оскорбили, но не знал, как подобает отвечать на такие обиды.

Мистер Хитклиф, слышавший весь разговор, улыбнулся, увидев стремительный исход Гэртона, но потом с крайним презрением уставился на беззаботную парочку, которая застыла в дверях, предаваясь веселой болтовне. Линтон заметно оживился, прохаживаясь по поводу недостатков и промахов Гэртона и поднимая на смех его прежние проступки, а мисс Кэти получала удовольствие от его бойкого презрительного острословия, не отдавая себе отчета в том, что оно указывает на злобный нрав насмешника. Я внезапно почувствовала к Линтону гораздо больше неприязни, чем жалости, и даже стала лучше понимать наплевательское отношение к нему его отца.

Мы задержались на Грозовом Перевале почти до самого вечера, потому что мне не удавалось раньше оторвать мисс Кэти от ее кузена. Нам повезло, что мистер Линтон так и не выходил из своей комнаты и оставался в неведении о столь продолжительном нашем отсутствии. По дороге домой я попыталась немного просветить свою воспитанницу касательно того, каковы на самом деле те люди, с которыми она только что рассталась, но она меня и слушать не хотела, забрав в голову, что я предубеждена против них.

– Вижу, Эллен, – воскликнула она, – что ты безоговорочно становишься на папину сторону! Ты пристрастна, иначе зачем тебе надо было так долго обманывать меня, утверждая, что Линтон живет за много миль отсюда. Видит Бог, я на тебя очень сердита, только сейчас я так счастлива, что просто-напросто не в состоянии задать тебе суровый нагоняй! Об одном прошу: не очень-то распускай язык, ругая моего дядю, потому что он – мой родственник, и я намерена высказать папе все, что думаю об их ссоре.

Она продолжала развивать эту тему до тех пор, пока я не прекратила все попытки переубедить ее. Она не упомянула о посещении нами Грозового Перевала в тот вечер, потому что не увиделась с отцом. Но на следующее утро все, к моей досаде, открылось! Однако я не слишком огорчилась, так как считала, что бремя объяснения действительного положения вещей и предостережений скорее по плечу мистеру Линтону, чем мне. Но он слишком сдержанно изложил резоны своего запрета на дальнейшие посещения Кэтрин Грозового Перевала, а наша избалованная мисс всегда требовала веских оснований для любых ограничений ее желаний.

– Папочка! – воскликнула она следующим утром, обменявшись с отцом приветствиями. – Только представь себе, кого я встретила вчера, когда гуляла по пустошам! Папа, ты вздрогнул? Ты чувствуешь, что поступил неправильно много лет назад? Так слушай: я встретила… нет, дай-ка я расскажу по порядку, как вывела тебя на чистую воду, да и Эллен в придачу! А наша Нелли тоже хороша – притворялась, что жалела меня, когда я понапрасну надеялась, что Линтон вернется к нам.

Она подробно и честно рассказала о нашей прогулке и ее последствиях, а мой хозяин хоть и бросил на меня несколько укоризненных взглядов, но не сказал ни единого слова, пока она не закончила свой рассказ. Тогда он притянул ее к себе и спросил: знает ли она, почему он скрывал от нее соседство юного Линтона? Неужели она считает, что он делал это назло ей, только чтобы отказать ей в безобидном удовольствии?

– Ты делал это, потому что не любишь мистера Хитклифа, – ответила она.

– Значит, ты думаешь, что своими чувствами я дорожу больше, чем твоими, Кэти? – сказал он. – Нет, не потому, что я не люблю мистера Хитклифа, а потому, что мистер Хитклиф не любит меня, а он – не человек, а дьявол во плоти и получает удовольствие от того, что губит и уничтожает тех, кого ненавидит, стоит им предоставить ему хоть малейшую возможность. Я знал, что ты не сможешь общаться с двоюродным братом без того, чтобы не сталкиваться с его отцом, и я знал, что этот последний возненавидит тебя из-за меня. Посему исключительно ради твоего блага – и ни по каким иным причинам – я принял все меры предосторожности, чтобы ты не встретилась с Линтоном. Я собирался объяснить тебе это, когда ты станешь старше, и теперь раскаиваюсь в том, что откладывал объяснение так долго.

– Но мистер Хитклиф был весьма радушен, папа, – заметила Кэтрин, не вполне убежденная отцом в его правоте, – и он не возражает против того, чтобы мы с Линтоном иногда виделись. Он сказал, что я могу приходить в его дом, когда мне будет угодно, но не должна говорить тебе, потому что ты с ним поссорился и не простил ему его женитьбы на тете Изабелле. На деле так и вышло – ты запретил нам видеться, ты его не прощаешь, значит, ты один виноват! Он же ничего не имеет против того, чтобы мы с Линтоном дружили.

Мой хозяин, видя, что она не верит его словам о злом нраве ее дяди, бегло обрисовал ей, как тот повел себя с Изабеллой и каким образом вступил во владение Грозовым Перевалом. Долго Эдгар распространяться на этот предмет не пожелал – слова застревали у него в горле от ужаса и отвращения, которые он питал к своему давнему врагу с самой кончины миссис Линтон. «Она могла бы жить до сих пор, если бы не он!» – постоянно с горечью твердил отец Кэтрин, в глазах которого Хитклиф был настоящим убийцей. Мисс Кэти, – которая никогда не сталкивалась с дурными делами за исключением собственных незначительных проявлений непослушания, несправедливости или своенравия, проистекавших из детской горячности и беспечности, в которых она искренне раскаивалась в тот же день, – была поражена темными глубинами души того, кто долгие годы вынашивал планы мести и приводил их в исполнение без всяких угрызений совести. Она казалась столь глубоко потрясенной этой новой картиной человеческой природы – полностью исключенной ранее из ее представлений о добре и зле, – что мистер Эдгар счел излишним продолжать разговор.

Он только добавил: «Теперь ты знаешь, дорогая, почему я хочу, чтобы ты избегала дома этого человека и его близких. Возвращайся к своим прежним занятиям и развлечениям и выброси из головы этих людей».

Кэтрин поцеловала отца и на пару часов тихо засела за уроки, как было у нас заведено. Потом она сопровождала мистера Линтона на прогулке в парке, и день прошел как обычно. Но вечером, когда она пошла к себе, а я пришла помочь ей раздеться, я застала ее в слезах на коленях у ее кровати.

– Как вам не стыдно! – воскликнула я. – Если бы вы столкнулись с настоящим горем, вы бы постеснялись лить слезы всего лишь из-за того, что разок вышло не по-вашему. Никогда даже тень беды не омрачала ваши дни. Представьте себе, мисс Кэтрин, что ваш отец и я умерли и что вы остались одна в целом мире… Что бы вы тогда почувствовали? Сравните теперешний случай с одною лишь возможностью такого несчастья и возблагодарите Бога за тех друзей, которые у вас имеются, вместо того чтобы жаждать заполучить новых.

– Я не о себе плачу, Эллен, – ответила она, – а о нем. Он ждет, что я завтра его навещу, и будет разочарован. Представь себе: он будет ждать меня, а я не приду!

– Ерунда! – заявила я. – Не воображайте, что он целый день только и делает, что думает о вас, как вы о нем. Он может рассчитывать на общество Гэртона – разве не так? Из ста человек ни один не станет лить слезы о родственнице, которую видел всего два раза в жизни. Линтон догадается, что вам что-то помешало, и не станет более тревожиться из-за вас.

– Но почему мне нельзя написать ему записку, чтобы объяснить, почему я не пришла? – спросила она, поднимаясь на ноги. – И послать ему книги, которые я обещала? У него нет таких замечательных книжек, как у меня, и ему ужасно захотелось их прочесть, когда я ему про них рассказала. Давай так и сделаем, Эллен!

– Нет и нет! – решительно заявила я. – Вы ему напишете, он вам ответит, и конца-края этому не будет. Нет, мисс Кэтрин, знакомству этому не бывать. Ваш отец так распорядился, и я прослежу, чтобы его желание было исполнено.

– Но одна маленькая записочка… – начала она с умоляющим лицом.

– Больше ни слова! – перебила я. – Никаких маленьких записочек. Ложитесь-ка спать.

Она бросила на меня взгляд, полный такой непокорности и злости, что я невольно отпрянула и решила уйти, не поцеловав ее на ночь. Я укрыла ее одеялом и затворила за собой дверь спальни в крайнем неудовольствии, однако на полдороги пожалела девочку и потихоньку вернулась. И что же я увидела? Мисс Кэти стояла у стола с листком чистой бумаги и карандашом, которые она при моем появлении виновато спрятала.

– Вы не сможете найти посыльного для вашей записки, Кэтрин, даже если вам удастся ее написать, – сказала я. – А сейчас я потушу вашу свечу.

Я решительно загасила свечку, получив от Кэтрин ощутимый шлепок по руке и прозвище «гадкой надсмотрщицы», после чего вновь оставила норовистую девочку в одиночестве. В спину мне раздался щелчок дверной щеколды, закрываемой изнутри. Как я узнала впоследствии, письмо все же было написано и доставлено по назначению мальчишкой, разносившим молоко, который приходил к нам в усадьбу из деревни. С той ночи недели проходили одна за другой, и Кэти, казалось, вновь стала сама собой, приобретя, однако, странную привычку таиться по углам и стараться как можно меньше показываться мне на глаза. Если я неожиданно приближалась к ней, когда она читала, она склонялась над книжкой, явно пытаясь спрятать ее, а я примечала края заложенных между страницами листочков.

Она также полюбила спускаться вниз рано поутру и слоняться по кухне, как будто поджидала кого-то. В библиотеке она завела себе отдельный ящичек секретера, в котором могла копаться часами, а когда уходила, всегда предусмотрительно запирала его на ключ, непременно уносимый ею с собой.

Однажды, когда она по обыкновению склонилась над этим ящичком, я заметила, что вместо игрушек и безделушек, которые раньше составляли основное его содержимое, он теперь полон каких-то сложенных бумажек. Мое любопытство и подозрения были разбужены без меры, и я решила во что бы то ни стало посмотреть, что же собой представляют эти тайные сокровища. Этим же вечером, как только юная леди и ее отец разошлись на ночь по своим комнатам, я подобрала среди всех ключей в доме, находившихся в моем распоряжении, тот, который подошел к замку. Открыв ящик, я вывалила все, что в нем находилось, в свой передник и унесла добычу к себе в комнату, чтобы изучить ее на досуге. Приступив к этому делу, я была поражена, хоть и ожидала чего-то подобного, – передо мной высилась целая стопка писем от Линтона Хитклифа, которые он писал чуть ли не ежедневно в ответ на те, что приносили от Кэти. Сперва это были краткие записки застенчивого юноши, на смену которым пришли многословные амурные послания. В них нелепости, соответствующие возрасту их автора, странным образом сочетались с проскальзывавшими здесь и там оборотами и образами, явно почерпнутыми из источников любовного опыта. Некоторые из этих писем поразили меня сплавом искреннего пыла и избитых банальностей, когда за выражениями живого чувства следовали напыщенные изъявления, с которыми школьник мог бы обращаться к бесплотной воображаемой возлюбленной. Нравились ли они Кэти, я сказать не могу, но мне они показались никчемными писульками. Прочитав столько писем, сколько смогла, я завязала их все в носовой платок и спрятала у себя, а пустой ящик заперла.

Следуя своей новой привычке, наша юная леди сошла вниз рано поутру и сразу отправилась в кухню. Я увидела, как она подошла к дверям, когда там появился мальчишка-разносчик. Пока молочница наполняла кувшин, Кэти сунула ему что-то в карман, вынув нечто взамен. Я прошла через сад, обогнав посланца, и подкараулила его. Мальчишка доблестно сопротивлялся, защищая доверенное ему послание, и мы, сражаясь, расплескали все молоко, но мне удалось отобрать у него драгоценный листок. Пригрозив гонцу страшными карами, если он сейчас же не побежит в деревню, то есть туда, откуда пришел, я схоронилась у ограды и пробежала глазами страстное сочинение мисс Кэти. Оно было безыскусней и красноречивей писаний ее кузена – ах, моя милая и глупая девочка! Я покачала головой и, глубоко задумавшись, побрела в дом. День был сырой, и Кэти не могла гулять по парку, поэтому после утренних уроков она отправилась искать утешения в своем ящике секретера. Ее отец сидел за столом и читал, а я нарочно нашла себе работу – пришивала оторвавшийся край портьеры, – чтобы приглядывать за девочкой. Птица, вернувшаяся к разоренному гнезду, оставленному ею полным чирикающих птенчиков, не выразила бы своим горестным криком и щебетом большего отчаяния, чем Кэти – одним коротким возгласом и исказившимся лицом, которое еще недавно выражало безмятежное счастье. Мистер Линтон оторвался от книги.

– В чем дело, милая? – спросил он. – Ты ушиблась? Поранилась?

По его тону и виду она поняла, что не он нашел ее тайный клад.

– Нет, папочка, – еле выговорила она. – Эллен, Эллен, проводи меня наверх! Мне дурно!

Я вняла ее призыву и пошла с ней в ее комнату.

– Ах, Эллен! Они у тебя! – сразу же перешла она к делу, когда мы остались одни, а затем упала на колени и взмолилась: – Пожалуйста, отдай их мне, а я обещаю больше никогда-никогда так не делать! И папе ничего не говори! Ты ведь ему пока не сказала, Эллен? Я вела себя очень плохо, но этого больше не повторится, обещаю!

Строгим голосом я попросила ее встать.

– Итак, мисс Кэтрин, – начала я, – вы, видно, зашли довольно далеко, раз вам так стыдно за них! Что за ерунду вы читаете и перечитываете в часы досуга? Может быть, стоит ее напечатать? И что, как вы полагаете, подумает ваш папа, когда я разложу их перед ним? Я их ему еще не показывала, но не льстите себя надеждой, что я буду хранить ваши постыдные секреты. Вам должно быть неловко! Я уверена, что именно вы стали зачинщицей в этом обмене глупыми признаниями, а Линтон даже и не думал начинать переписку.

– Нет, это не я! Я не виновата! – Кэти рыдала так, словно у нее сейчас разобьется сердце. – Я даже и не думала полюбить его до тех пор, пока…

– Полюбить?! – воскликнула я со всем возможным презрением. – Полюбить его? Слыханное ли это дело? Представляете, если я вдруг заявлю, что полюбила мельника, который приезжает к нам раз в год, чтобы купить у нас зерно. Когда это вы успели в него влюбиться? Неужели за те четыре часа, что длились обе его встречи с вами? И теперь эта стопка ребяческих записочек – я сейчас же отправляюсь с ней в библиотеку, и мы посмотрим, что ваш отец скажет по этому поводу!

Она подпрыгнула, чтобы вырвать у меня свои драгоценные послания, но я держала их высоко над головой. Из уст ее полились новые отчаянные мольбы о том, чтобы я сожгла письма… Сделала бы с ними что угодно, только не показывала их ее отцу. И так как мне скорее хотелось посмеяться над Кэтрин, чем бранить ее – потому что я видела в этой переписке лишь девичье тщеславие – я решила немного смягчиться и спросила: «Если я соглашусь сжечь эти письма, обещаете ли вы больше никогда не отправлять и не получать от Линтона ни писем, ни книг (потому как была уверена, что она передавала ему кое-какие книги), ни локонов, ни колец, ни игрушек?»

– Мы не обменивались игрушками! – воскликнула Кэтрин, гордость которой взяла верх над стыдом.

– Одним словом, больше ничем не обмениваться, моя милая! – сказала я. – Если не дадите такого обещания, то я иду к вашему отцу.

– Обещаю, Эллен! – закричала она, хватая меня за платье. – Скорее брось их в огонь! Умоляю!

Но когда я стала разгребать кочергой угли в очаге, готовя место для сожжения свидетельств любовного безумия, жертва показалась ей невыносимой. Она принялась упрашивать оставить ей несколько посланий.

– Всего пару писем, Эллен! Я буду хранить их на память о Линтоне! – попросила она.

Я развязала носовой платок и принялась бросать исписанные страницы в камин одну за другой, а огонь стал жадно их пожирать.

– Пусть у меня останется хоть одно, жестокая ты ведьма! – закричала она и сунула руку прямо в огонь. Обжигая пальцы, она выхватила из пламени несколько наполовину сгоревших листков.

– Отлично! Тогда у меня будет что показать вашему папе! – сказала я, заворачивая в платок оставшиеся письма и поворачиваясь к двери.

Она швырнула спасенные ею почерневшие обрывки обратно в камин и отступилась. Я завершила начатое, разворошила пепел и бросила на него сверху полный совок угля. Кэтрин же, не говоря ни слова, с лицом, застывшим от обиды, ушла в свою комнату. Я спустилась вниз доложить хозяину, что юная леди уже почти преодолела свое недомогание, но я решила на всякий случай уложить ее ненадолго в постель. К обеду Кэтрин не вышла, а появилась только к чаю – бледная, с красными заплаканными глазами, непривычно тихая. На следующее утро я ответила на письмо Линтона сама, написав: «Просим господина Хитклифа-младшего более не посылать записок мисс Линтон ввиду того, что она не будет их принимать». И с тех пор маленький разносчик молока приходил к нам с пустыми карманами.

Глава 22

Лето пришло к концу, наступила ранняя осень. Потом и Михайлов день[24] прошел, но урожай в тот год запаздывал и некоторые поля стояли неубранными. Мистер Линтон с дочерью часто выезжали из дома посмотреть за работой жнецов. Когда убирали последние снопы, отец с дочерью остались в полях дотемна. Вечер был сырой и холодный, мой хозяин подхватил сильнейшую простуду, которая перекинулась на легкие, и проболел всю зиму. Хворь его оказалась прилипчивой и нипочем не хотела его отпускать.

Бедная Кэти, напуганная тем, что ее маленький роман мог открыться, заметно поскучнела и выглядела опечаленной после разлуки с возлюбленным. Ее отец, не догадывавшийся о причинах, настаивал на том, чтобы она меньше проводила времени за уроками и больше – на свежем воздухе. Но подарить ей радость совместных прогулок он из-за болезни не мог, потому я почитала своим долгом по возможности заменять его. Такая замена никуда не годилась, ведь я могла выкроить из своих ежедневных дел не более двух-трех часов на то, чтобы сопровождать Кэтрин, да и общество мое она с некоторых пор не жаловала.

Однажды октябрьским днем – а может быть, то было уже начало ноября, – когда стояла холодная и сырая погода, опавшие листья шуршали под ногами на газонах и дорожках, студеная синева неба наполовину скрылась за серыми, свинцовыми тучами, быстро надвигавшимися с запада и грозившими дождем, я попросила юную мисс отложить прогулку, так как боялась, что нас захватит сильный ливень. Она отказалась, и мне пришлось с неохотой натягивать плащ и брать зонт, чтобы пройтись с нею до ограды нашего парка. Этот маршрут Кэтрин выбирала обычно без всякого удовольствия, когда пребывала в подавленном состоянии духа, а такое состояние всякий раз находило на нее, если мистер Эдгар чувствовал себя хуже обычного. Он никогда не жаловался, и мы с ней могли только догадываться об очередном приступе болезни по его неразговорчивости и грустному выражению лица. Прогулка мисс Кэти была печальной: она даже не думала о том, чтобы пробежаться или пуститься вприпрыжку, как раньше, несмотря на то, что холодный ветер подгонял нас. Не раз я замечала, что она украдкой поднимала руку и как будто бы смахивала что-то со щеки. Я поглядывала по сторонам в поисках чего-нибудь, что смогло бы рассеять ее невеселые мысли. С одной стороны дорога была ограничена крутым косогором, за который цеплялись оголенными корнями кусты орешника и молодые дубки. В этой рыхлой почве дубки не могли надежно укорениться, и некоторые из них из-за постоянного воздействия ветра выросли так, что их стволы почти горизонтально нависали над землей под косогором. Летней порою мисс Кэтрин любила забраться по такому стволу и усесться среди ветвей, раскачиваясь в добрых двадцати футах над землею, а я, втайне радуясь ее ловкости и детскому бесстрашию, принималась ее бранить, если заставала на дереве на столь большой высоте, но таким тоном, по которому она догадывалась, что слезать нет нужды. С обеда и до вечернего чая могла она лежать в своей раскачиваемой ветром колыбели из веток, распевая старинные песни, которым я ее научила, и наблюдая за тем, как птицы парами вьют гнезда, кормят птенцов и учат их летать, либо погружаться, смежив веки, в легкую дрему с ощущением невыразимого счастья и приятности.

– Взгляните, мисс! – воскликнула я, указывая на ложбинку в корнях одного из узловатых дубков. – Сюда зима еще не добралась. Видите там маленький цветочек, последний из тех колокольчиков, которые в июле сплошным лиловым ковром покрывают зеленые склоны? Не хотите забраться наверх, чтобы сорвать его и отнести папе?

Кэти долго смотрела на одинокий колокольчик, трепетавший в своем земляном укрытии, а потом сказала:

– Нет, Эллен, я его не трону. Какой-то у него печальный вид… не правда ли?

– Да, вы правы, – сказала я. – Он выглядит таким же чахлым и страдающим, как вы. Но пусть ваши щеки сейчас бледны, нет нужды унывать: возьмемся за руки и немного пробежимся. Вы нынче потеряли немного прежней резвости, потому, сдается мне, я вполне смогу за вами угнаться.

– Нет, не хочу, – угрюмо произнесла она, продолжая медленно идти по дорожке, время от времени останавливаясь в задумчивости и разглядывая клочок мха, пук засохшей травы или гриб, чья оранжевая шляпка ярко выделялась на фоне палой листвы. Украдкой она вновь и вновь смахивала слезы со щеки, отвернув лицо.

– Кэтрин, милая моя, почему вы плачете? – спросила я, подходя к ней и обнимая за плечи. – Нельзя так расстраиваться только из-за того, что у вашего папы простуда. Будьте благодарны, что у него не что-нибудь более серьезное.

Она перестала сдерживать слезы, дыхание ее прервали рыдания.

– А я чувствую, что он заболел тяжело! – сказала она. – И что я буду делать, когда вы с папой покинете меня? Не могу забыть твоих слов, Эллен, они постоянно звучат у меня в голове. Как же сильно изменится жизнь, каким ужасным станет мир, когда вы с папой умрете!

– Никому не дано знать день и час своей смерти! – возразила я. – Может быть, вы покинете сей мир вперед нас, кто знает… Негоже ожидать плохого раньше, чем ему суждено свершиться. Будем надеяться, что пройдут еще многие годы, прежде чем кто-нибудь из нас умрет. Папа ваш еще молод, да и мне только-только сорок пять исполнилось. Мать моя прожила до восьмидесяти лет, сохраняя до самого конца бодрость и светлую голову. Предположим, что мистер Линтон дотянет до шестидесяти лет – значит, ему еще больше лет отмерено, чем вы прожили на этом свете, мисс. И не глупо ли лить слезы над бедою, которая настанет лет через двадцать?

– Но тетя Изабелла была моложе папы, – заметила она, глядя на меня с затаенной надеждой, как будто ожидая от меня утешительного разубеждения.

– У тети Изабеллы не было нас с вами, которые ухаживали бы за ней во время болезни, – сказала я. – И она не была так счастлива в жизни, как ваш папа. Честно говоря, не так много у нее было, ради чего ей стоило жить. Все, что вам требуется, мисс, так это беречь вашего отца, подбадривать его своим собственным веселым видом и, что самое важное, Кэти, – не давать ему никаких поводов беспокоиться за вас! Не скрою, вы можете убить его, если будете вести себя дико и безрассудно, если вновь взлелеете выдуманную нелепую страсть к сыну того человека, который был бы счастлив увидеть вашего отца в могиле, если позволите мистеру Эдгару заметить, что вы места себе не находите из-за разлуки, на которой он настоял, имея на то все основания.

– Я места себе не нахожу только по одной причине – из-за болезни папы, – сказала моя воспитанница. – По сравнению со здоровьем папы все остальное не важно. И я никогда – слышишь, никогда в жизни – не скажу ни слова и не сделаю ничего, что могло бы расстроить или огорчить его. Я люблю его больше, чем себя, Эллен, и вот откуда я это знаю: каждую ночь я молюсь о том, чтобы его пережить, потому что лучше я буду несчастна от его смерти, чем он от моей. Это доказывает, что я люблю его больше себя!

– Хорошие слова! – ответила я. – Но их нужно подтвердить делом. И когда ваш отец поправится, вам не следует забывать тех обетов и решений, которые были приняты вами в час страха за него.

В ходе нашего разговора мы приблизились к калитке в ограде, через которую можно было выйти из парка на дорогу. Моя молодая госпожа, просветлевшая от радостных мыслей, забралась на самый верх ограды, сложенной в этом месте из камня, и уселась там, собирая плоды шиповника, огнем горевшие на ветвях кустов, росших вдоль дороги. Внизу этих плодов уже не было, а до тех, что росли на верхушках кустов, могли добраться только птицы или те смельчаки, кто подобно Кэтрин залезли бы на каменную стену. Она далеко перегнулась вперед, и тут с нее слетела шляпа. Поскольку калитка была заперта, она решила перелезть на другую сторону ограды, чтобы забрать шляпу. Я крикнула, чтобы она была осторожнее, но не успела завершить свое предупреждение, как Кэтрин уже соскользнула за стену и исчезла. Однако вернуться ей обратно оказалось не таким простым делом. Камни ограды были гладкими и плотно прилегали друг к другу, а кусты шиповника и ежевики не давали опоры для ног. Я по глупости не подумала об этом, пока не услышала ее смех и голос: «Эллен! Принеси скорее ключ от калитки, а то мне придется идти в обход через домик привратника. С этой стороны мне стену не одолеть!»

– Стойте, где стоите! – велела я. – У меня в кармане связка ключей, – может быть, мне удастся подобрать тот, который отопрет калитку. Если нет, я схожу за ним.

Кэтрин развлекалась тем, что принялась вспоминать фигуры танцев на дороге перед калиткой, а я перепробовала все большие ключи на моей связке. Ни один не подошел. Я еще раз велела Кэти оставаться на месте, а сама уже собралась сбегать в дом, когда до моего слуха донесся стук подков. Я замерла, Кэтрин тоже прервала свой танец.

– Кто там едет? – шепотом спросила я свою госпожу.

– Эллен, пожалуйста, попробуй открыть калитку, – горячим шепотом ответила мне она.

– Эй, мисс Линтон! – послышался низкий, звучный голос, явно принадлежавший всаднику. – Рад встретить вас! Не спешите скрыться за стеной, вы кое в чем должны дать мне объяснение.

– Я не должна разговаривать с вами, мистер Хитклиф! – ответила Кэтрин. – Папа говорит, что вы дурной человек и что вы ненавидите и его, и меня. Да и Эллен того же мнения.

– Это к делу не относится, – заявил Хитклиф (а это был он и никто другой). – Не будете же вы утверждать, что я ненавижу собственного сына? Я требую вашего внимания как раз в связи с ним. Да, вам есть из-за чего краснеть. Два-три месяца назад вы взяли за правило регулярно писать Линтону – видно, хотели таким образом поиграть в любовь с вашим кузеном? Вас обоих следовало хорошенько высечь за легкомыслие! Особенно вас, потому что вы старше и потому что, как оказалось, вы проявили истинное бессердечие. Нет, не оправдывайтесь! Ваши письма теперь у меня, и если вы мне хоть слово поперек скажете, я их тут же отошлю вашему отцу. Наверное, вам наскучила переписка с Линтоном и вы решили ее прервать, не так ли? Вам-то было все равно, но моего сына вы ввергли в Трясину Отчаяния, где он и пребывает по сию пору! Ведь он влюбился в вас по-настоящему… Жизнью своей клянусь, сейчас он умирает, и вы тому причиной! Своим непостоянством вы разбили ему сердце, и это не фигура речи, а самая что ни на есть горькая правда! Несмотря на то, что Гэртон два месяца только и делает, что вышучивает его, а я решился применить более серьезные меры и попытался угрозами выбить из него эту блажь, ему хуже с каждым днем. Сдается мне, он сойдет в могилу до начала лета, если только вы не сможете излечить его.

– Как вы можете так беззастенчиво врать бедной девочке! – закричала я из-за стены в полный голос. – Прошу вас, уезжайте отсюда подобру-поздорову! И как вам не совестно громоздить такую паутину лжи! Мисс Кэти, я сейчас возьму камень и собью замок, чтобы вы могли войти. Не верьте ни единому слову этого человека, это сущий вздор: сами подумайте, как можно умирать от любви к тому, кого едва знаешь?

– Вот не думал, что нас подслушивают, – пробормотал злодей, которого раскрыли. – Хоть вы, миссис Дин, и хороший человек, хоть я ценю и люблю вас, но мне вовсе не нравится ваша паршивая склонность к обманам, – добавил он вслух. – Ну-ка, Нелл, – воскликнул он, отбросив церемонии, – как могла ты врать на голубом глазу, утверждая, что я ненавижу «бедную девочку», как могла ты высасывать из пальца всякие ужасы, чтобы отвратить ее от моего порога? Ах, Кэтрин Линтон, моя милая, моя дорогая! От одного вашего имени у меня теплеет на душе! Я на неделю уезжаю из дому – приходите и посмотрите, правду ли я вам сказал. Я настаиваю, я прошу вас! Представьте вашего отца на моем месте и Линтона на вашем: что бы вы подумали о своем любимом, в каком бесчувствии его обвинили бы, если бы ваш отец самолично попросил его прийти, а он бы не пожелал? И не впадайте в ту же ошибку из чистой предвзятости и упрямства! Клянусь своей душой, клянусь вечным спасением моим, Линтон уже одной ногой в могиле, и только вы можете спасти его!

Замок наконец-то подался, и я выскочила за ограду.

– Клянусь, Линтон умирает, – повторил Хитклиф ровным голосом, глядя прямо мне в глаза. – Горе и разочарование приближают его последний день. Нелли, если ты не разрешишь юной леди прийти, приходи сама. Я вернусь только на следующей неделе примерно в это же время, и, думаю, даже твой хозяин не будет возражать, чтобы Кэтрин навестила своего родственника.

– Пойдемте, мисс, – сказала я, беря Кэтрин под руку и стараясь увести обратно в парк. Моя госпожа замешкалась, всматриваясь в лицо всадника, по суровому выражению которого нельзя было понять, правду он говорит или лжет.

Он направил свою лошадь вплотную к нам и, нагнувшись с седла, сказал со всей возможной убедительностью:

– Мисс Кэтрин, признаюсь вам, что я не слишком терпелив с Линтоном, а Гэртон и Эрншо – и того меньше. Признаюсь также, что мальчика окружают люди грубые и неотзывчивые. Ему не хватает не только вашей любви, но и простой человеческой доброты. Любое доброе слово из ваших уст станет для него наилучшим лекарством. Не обращайте внимания на предостережения миссис Дин, подсказанные ее жестокосердием. Будьте великодушны и постарайтесь увидеться с Линтоном. Он грезит о вас днями и ночами, и мы не можем убедить его в том, что вы не испытываете к нему ненависти, коль скоро вы не пишете ему и не приходите его проведать.

Я спешно захлопнула калитку и приперла ее изнутри большим камнем, чтобы помочь разбитому замку сдержать возможный натиск извне. Потом я раскрыла зонтик и затянула под него свою питомицу, потому что сквозь трепетавшие ветви деревьев начали пробиваться первые капли дождя, указавшие нам на необходимость скорейшего возвращения под кров. К дому мы шли так быстро, что не смогли обменяться мнениями по поводу встречи с Хитклифом, однако я почувствовала, что теперь на сердце Кэтрин лежит двойная печаль. Лицо у нее настолько исказилось от горя, что она была буквально на себя не похожа. Она явно раздумывала над тем, что только что услышала от Хитклифа, почитая его слова правдой в последней инстанции.

Мой господин ушел в свою комнату еще до нашего возвращения. Кэти пробралась в его комнату, чтобы справиться о его самочувствии, – мистер Линтон спал. Она вернулась и пригласила меня посидеть с ней в библиотеке. Мы вместе попили чаю, а потом она прилегла на ковер и попросила меня не беспокоить ее разговорами, потому что она устала. Я взяла книгу и притворилась, что читаю. Когда ей показалось, что я полностью погрузилась в чтение, Кэтрин тихонько заплакала, как раньше на прогулке. Похоже, теперь это стало ее любимым занятием. Я дала ей выплакаться, а затем заговорила с ней в очень жесткой манере, высмеяв все, что рассказал мистер Хитклиф о своем сыне, как если бы я была в полной уверенности в ее согласии с каждым моим словом. Увы! У меня не хватило красноречия, дабы изгладить то впечатление, которое произвел на нее его рассказ и на которое негодяй, несомненно, рассчитывал.

– Может, ты и права, Эллен, – задумчиво произнесла она, – но я никогда не успокоюсь, пока не узнаю, как обстоят дела на самом деле. И еще я должна сказать Линтону, что не по своей вине прервала переписку и что чувства мои к нему не изменились.

Что толку было сердиться и спорить, коль скоро Кэтрин пошла на поводу своей доверчивости? В тот вечер мы расстались врагами. А наутро восход солнца застал нас на дороге на Грозовой Перевал – я шагала у стремени верного пони моей своевольной воспитанницы. Я не могла спокойно смотреть на ее горе, на ее побледневшее и осунувшееся лицо, на заплаканные глаза. Я уступила ей в слабой надежде, что Линтон сам покажет своим холодным и равнодушным приемом, как мало правды было в красивой сказке, придуманной его отцом.

Глава 23

Дождливая ночь породила сырое и туманное утро – с неба то ли снег сыпался, то ли дождь падал, – и наш путь с журчанием пересекали потоки воды, излившейся за ночь на окрестные холмы и утесы. Ноги мои промокли насквозь, а в душе раздражение боролось с отчаянием, – словом, я была в настроении, соответствующем тому неприятному делу, которое нам предстояло. Мы вошли в дом на Грозовом Перевале через кухню, чтобы убедиться в отъезде мистера Хитклифа, словам которого я не доверяла ни на грош.

Джозеф блаженствовал в одиночестве у ярко горевшего очага: рядом с ним на столе стояла целая кварта[25] эля, в которую щедрыми ломтями была накрошена поджаренная овсяная лепешка. Во рту у него торчала его неизменная короткая черная трубка. Кэтрин подошла к очагу, чтобы согреться, а я осведомилась, дома ли хозяин. Вопрос мой оставался без ответа так долго, что я уже подумала, будто старик совсем оглох, потому повторила его.

– Не-а, – протянул он в нос и негостеприимно добавил: – Ступайте туда, откуда пришли…

– Джозеф! – одновременно с моими словами послышался капризный голос из соседней комнаты. – Сколько можно тебя звать? В камине осталась всего лишь горсточка угольков. Джозеф, иди сюда сейчас же!

Джозеф несколько раз с наслаждением затянулся и вновь вперил взгляд в огонь, что отнюдь не свидетельствовало о его намерении ответить на столь требовательный призыв. Ни домоправительницы, ни Гэртона поблизости не было: видимо, одна ушла куда-то с поручением, а другой отправился выполнять свою ежедневную работу. Мы сразу же узнали голос Линтона и пошли на него.

– Надеюсь, ты скоро сдохнешь от голода на своем чердаке! – крикнул юноша, приняв звук наших шагов за свидетельство приближения нерадивого слуги.

Он замолк, как только понял свою ошибку. Кэтрин бросилась к своему кузену, бессильно простершемуся в кресле.

– Это вы, мисс Линтон? – произнес он, едва поднимая голову с подлокотника. – Ах, нет, не целуйте меня, я от этого задыхаюсь. Прошу вас, не надо! Папа предупредил, что вы нас посетите…

Придя в себя после крепких объятий Кэтрин, которая стояла в растерянности и, кажется, раскаивалась в своей пылкости, он продолжал своим ворчливым голосом:

– Закройте, пожалуйста, за собой дверь, вы оставили ее открытой… а эти… эти подлые твари даже не могут принести углей для моего камина. Здесь так холодно!

Я помешала угли в очаге и сама принесла полный совок растопки из кухни. Больной начал жаловаться, что я напустила в комнату дыма, но у него был сильный и мучительный кашель, его явно лихорадило, поэтому я не стала бранить мальчика за капризы.

– Ну, Линтон, – обратилась к нему Кэтрин, когда ее кузен совладал со своим раздражением, – ты действительно рад меня видеть? Что я могу для тебя сделать?

– Почему вы не приходили раньше? – спросил он. – Вы должны были прийти вместо того, чтобы писать эти длинные-предлинные письма. Вы не представляете себе, как меня утомляло сочинять вам ответы. Гораздо приятнее было бы просто поговорить с вами. А сейчас я так болен, что даже толком говорить не могу. Я совсем без сил. Куда же Зилла подевалась? Будьте так добры, – он выразительно посмотрел на меня, – сходите в кухню и поищите ее!

Он даже не поблагодарил меня за то, что я сделала для него минуту назад, потому мне совсем не хотелось бегать взад-вперед по его указке, и я сказала: «На кухне никого нет, кроме Джозефа».

– Пить хочу! – требовательно проговорил он. – С тех пор как папа уехал, Зилла только и делает, что пропадает в Гиммертоне! Как это некстати! Мне приходится спускаться из моей комнаты и сидеть здесь внизу, потому что они как будто сговорились и не слышат, когда я их зову сверху.

– А ваш отец внимателен к вам? – спросила я, приметив, что бурные дружеские порывы Кэтрин остались без ответа.

– Внимателен? Ну, не знаю, что и сказать… Но он хотя бы заставляет всех остальных в доме быть немного внимательней ко мне, – ответил он. – Они законченные мерзавцы! Только представьте себе, мисс Линтон, Гэртон потешается надо мной! Я его ненавижу! Я их всех ненавижу! Они такие гадкие!

Кэти начала искать воду, увидела в буфете кувшин, наполнила из него стакан и поднесла ему. Линтон попросил добавить вина из бутылки на столе. Отпив немного, он заметно успокоился и сказал, что она очень добра.

– И ты рад меня видеть? – вновь задала она свой первоначальный вопрос, приободряясь от тени улыбки, появившейся на лице кузена.

– Конечно, я рад, – промолвил он. – Приятно для разнообразия услышать ваш голос. Но я очень расстраивался из-за того, что вы меня не навещали. И папа ругал меня за это, говорил, что я сам виноват, и еще он называл меня жалким, никчемным и тупым созданием. Он считает, что вы меня презираете, и заявил, что, будь он на моем месте, он уже был бы хозяином «Скворцов» вместо вашего отца. Но вы ведь меня не презираете, мисс…

– Называй меня Кэтрин или Кэти, и давай-ка перейдем на «ты», – прервала его излияния моя юная госпожа. – Презирать тебя? Никогда! После папы и Эллен я люблю тебя больше всех на свете. Но я терпеть не могу мистера Хитклифа, поэтому мне нельзя будет приходить сюда, когда он вернется. Он надолго уехал?

– Всего на несколько дней, – ответил Линтон, – но он часто выезжает в поле с началом сезона охоты, и ты сможешь приходить ко мне на пару часов в любой такой день. Пожалуйста, пообещай, что навестишь меня! С тобой я буду паинькой: ведь ты не будешь мне перечить попусту и всегда придешь мне на помощь, ведь так?

– Да-да, – ответила Кэтрин. – Если бы только папа мне разрешил, я бы половину времени проводила с тобой. Ах, Линтон! Ты такой красивый! Я бы хотела, чтобы ты был мне не двоюродным, а родным братом.

– И тогда ты бы полюбила меня, как своего отца? – спросил он, заметно приободряясь. – А мой папа говорит, что ты полюбишь меня больше своего отца, крепче всех на свете, если ты будешь моей женой. Так что я бы хотел, чтобы ты вышла за меня замуж.

– Нет, никогда я никого не полюблю сильнее, чем папу, – решительно ответила она. – Кроме того, мужья иногда ненавидят своих жен, а вот братья сестер – никогда. Если бы ты был моим братом, ты бы жил с нами в усадьбе и папа любил бы тебя так же, как и меня.

Линтон принялся возражать, не веря в то, что мужья могут ненавидеть своих жен, но Кэти была уверена в обратном, приведя в качестве крайне неудачного примера ту неприязнь, которую его отец испытывал к ее тете – то есть к матери Линтона. Я попыталась прервать ее неразумные речи, но не успела, и она выложила юноше все, что знала об этой истории. Хитклиф-младший с раздражением закричал, что ее рассказ – одна сплошная ложь.

– Мне это рассказал мой папа, а он никогда не скажет мне неправду, – упрямо заявила Кэтрин.

– Мой папа презирает твоего папу! – вскричал Линтон. – Он считает его глупцом, а еще низким и подлым человеком!

– Твой отец – настоящий злодей, – возразила ему Кэти. – И с твоей стороны очень дурно повторять его слова. Он отвратительно вел себя по отношению к тете Изабелле, которая вынуждена была уйти от него.

– Она от него не уходила! – воскликнул мальчик. – И не смей мне противоречить!

– Ушла, ушла! Ничего ты не знаешь! – прокричала Кэтрин.

– Ну, тогда я тебе кое-что скажу! – злорадно заявил Линтон. – Твоя мать никогда, ни одной минуты не любила твоего отца – получай!

– О-о! – вскричала Кэти, буквально задохнувшись от бешенства и не в силах вымолвить более ни слова.

– На самом деле она любила моего папу, – добавил он.

– Ах ты, маленький, ничтожный лжец! Я тебя ненавижу! – У Кэтрин перехватило дыхание и лицо покраснело от возмущения.

– Она его любила! Она его любила! – издевательски пропел Линтон, откинув голову на спинку кресла, чтобы насладиться волнением девушки, стоявшей сзади.

– Ну-ка замолчите, мистер Хитклиф-младший! – не удержалась я. – Вы, небось, опять измышления своего отца повторяете.

– Нет, не повторяю, – возразил он и, потребовав, чтобы я придержала язык, вновь принялся дразнить Кэтрин, повторяя: «Она его любила, она его любила…»

Кэти, совершенно выведенная из себя, изо всех сил толкнула кресло. Линтон упал на подлокотник и тут же зашелся приступом мучительного кашля, положившим конец его торжеству. Кашель не отпускал его так долго, что даже я всерьез забеспокоилась. Что до его кузины, то она расплакалась, испугавшись того, что натворила, но не пожелала раскаиваться в своем поступке. Я прижала Линтона к себе и не отпускала, пока приступ не прошел. Тогда он оттолкнул меня и вновь откинулся в кресле. Кэтрин перестала плакать, села напротив него и уставилась в огонь. Оба молчали.

– Как вы себя чувствуете? – спросила я минут через десять.

– Хотел бы я, чтобы она себя так чувствовала, – пробормотал Линтон. – Ты злая и жестокая, Кэти! Гэртон меня никогда не бьет, он меня и пальцем не тронет, а ты… Сегодня я чувствовал себя лучше, а ты все испортила… – Голос его пресекся, послышались всхлипы.

– Я тебя не била, – пробормотала Кэтрин и закусила губу, чтобы не дать волю новому взрыву чувств.

Линтон принялся вздыхать и стонать, как будто страдал невыносимо, и продолжал в этом духе еще с четверть часа, чтобы окончательно расстроить свою кузину. Едва заслышав ее приглушенное всхлипывание, он начинал стенать еще жалостней.

– Прости меня, Линтон, за то, что причинила тебе боль, – сказала она наконец, окончательно смущенная страданиями своего брата. – Но со мной ничего бы не случилось от одного легкого толчка, и я понятия не имела, что на тебя он может так подействовать. Послушай, Линтон, тебе ведь не очень больно? Пожалуйста, ответь мне, поговори со мною! Я не смогу уйти домой с мыслью, что причинила тебе вред…

– Я не могу говорить с тобой, – пробормотал он. – Теперь из-за того, что ты сделала, я проведу всю ночь без сна, задыхаясь от кашля. Тебе – здоровой – невдомек, что я чувствую. Ты будешь спокойно спать, а я буду мучиться в этом доме совершенно один, без всякой помощи. Хотел бы я посмотреть, как бы ты проводила здесь такие страшные ночи! – И юноша зарыдал в голос от жалости к самому себе.

– Коли страшные ночи для вас не новость, – заметила я, – то и страдания ваши вовсе не из-за мисс Кэти, и не по ее вине вам этими самыми страшными ночами не спится. Впрочем, больше она вас не потревожит. Мы сейчас же уходим, и вам, надеюсь, сразу станет лучше.

– Мне уйти? – участливо спросила Кэтрин, склоняясь над ним. – Ты хочешь, чтобы я ушла, Линтон?

– Сделанного тобой не воротишь! – раздраженно ответил он, отстраняясь от нее. – Даже не пытайся меня утешить, а то я огорчусь еще сильнее и у меня случится жар.

– Значит, мне лучше уйти? – повторила она.

– По крайней мере, оставь меня в покое, – сказал он. – А то ты все говоришь и говоришь…

Кэтрин мешкала и не решалась покинуть больного, несмотря на мои увещевания, но поскольку Линтон не глядел на нее и не заговаривал с ней, она наконец-то направилась к двери, а я – следом за ней. Нас остановил вскрик: Линтон соскользнул с кресла на плиты перед камином и забился там подобно испорченному ребенку, стремящемуся всеми средствами доставить окружающим как можно больше огорчений и хлопот. По поведению Линтона я сразу поняла, что такому, как он, ни в коем случае нельзя потакать в проявлениях его дурного характера, однако моя подопечная пришла в ужас. Она побежала обратно, упала на колени рядом с ним, заплакала и принялась его всячески утешать. Линтон затих только тогда, когда устал рыдать и биться, а не от того, что решил больше не огорчать ее.

– Я положу его на диван, – сказала я, – и пусть катается по нему в свое удовольствие, а нам нет нужды на это любоваться. Теперь, мисс Кэти, вы, надеюсь, убедились, что вам его не излечить. Все дело в его состоянии здоровья, а не в привязанности к вам. На мягком диване он точно не убьется, так что нам лучше его оставить! Как только он увидит, что рядом нет тех, кто будет обращать внимание на его выходки, он тут же успокоится.

Кэтрин положила подушку Линтону под голову и попробовала его напоить, но он оттолкнул питье и заерзал на подушке так, как будто бы она была из камня или дерева. Кэтрин попробовала уложить его поудобнее.

– Так не годится, – сказал он. – Подушка слишком низкая.

Кэтрин принесла вторую подушку и положила ее на первую.

– А так слишком высоко, – пожаловался наш привереда.

– Как же мне их положить? – спросила она в отчаянии.

Она опустилась на колени у дивана, и Линтон буквально обвился вокруг нее, положив голову вместо подушек ей на плечо.

– Ну уж нет! Так не годится! – запротестовала я. – Вам, господин хороший, и подушки будет достаточно. Мисс и так уже потратила на вас много времени, посему мы не можем тут оставаться ни минуты.

– Можем, можем! – возразила Кэти. – Теперь он будет хорошим и терпеливым мальчиком, теперь он понял, что этой ночью мне будет гораздо тяжелее, если я буду знать, что здоровье его ухудшилось из-за моего прихода. Если это и вправду так, то больше я не должна здесь бывать. Скажи мне правду, Линтон, – мне больше не приходить? Я причинила тебе страдания?

– Ты можешь приходить, чтобы лечить меня, – ответил он. – Вообще-то, ты не просто можешь, а должна приходить впредь, потому что ты, и только ты, причинила мне страшную боль, о которой сама знаешь! Едва я начал приходить в себя, как ты снова появилась в моей жизни, и вот результат – мне хуже!

– Ты во многом сам себе повредил своими слезами и тем, что принимаешь любые слова слишком близко к сердцу, – сказала его кузина. – Но теперь мы опять будем друзьями. Ты ведь хочешь этого? Ты не против, если я буду тебя навещать?

– Я же уже сказал, что не против, – нетерпеливо ответил он. – Садись ко мне на диван и позволь опереться о твои колени. Так мама, бывало, проводила со мной все вечера. Просто сиди тихо и не разговаривай, но можешь спеть мне песню, если умеешь петь. Или прочитай мне наизусть длинную балладу, от которой дух захватывает, одну из тех, которым ты обещала меня научить, или расскажи какую-нибудь историю. Но лучше балладу. Начинай, я жду!

Кэтрин прочитала самую длинную балладу из тех, что смогла вспомнить. Обоим очень понравилось это занятие. Линтон попросил еще одну, а потом еще, невзирая на мои громкие протесты, и тут как раз пробило двенадцать. Мы услышали, как Гэртон входит во двор, возвращаясь на обед.

– Завтра, Кэтрин? Ты придешь ко мне завтра? – спросил юный Линтон, цепляясь за ее платье, когда она нехотя поднялась с места.

– Нет, – ответила я вместо моей подопечной, – ни завтра, ни послезавтра, ни в любой другой день.

Однако Кэтрин, видимо, дала ему иной ответ, потому что его лоб разгладился, когда она наклонилась и что-то прошептала ему на ухо.

– Завтра вы сюда не придете, и даже не мечтайте об этом, мисс! – строго сказала я, когда мы вышли во двор.

Кэтрин улыбнулась.

– Что ж, тогда придется глаз с вас не спускать, – продолжала я. – Я велю починить замок на калитке, а другим путем вам не улизнуть.

– Я могу перелезть через стену, – рассмеялась она. – Усадьба «Скворцы» – не тюрьма, а ты, Эллен, мне не тюремщица. Кроме того, мне уже почти семнадцать. Я больше не ребенок. Уверена, Линтон поправится очень быстро, если я буду ухаживать за ним. Мы прекрасно с ним поладим, ведь я старше его годами и разумом, разве не так? Я скоро смогу руководить им, если буду действовать уговорами и лестью. Когда он ведет себя хорошо, он очень славный и милый юноша! Если только он будет моим, то в моих руках он станет послушней воска. Мы никогда не будем ссориться – так ведь, Нелли? – стоит нам только немного притереться друг к другу. Он тебе нравится?

– Нравится?! – воскликнула я. – Да он самый противный, избалованный мальчишка из всех, которых я видела. Да и здоровье у него никудышнее! К счастью, как считает мистер Хитклиф, он и до двадцати не дотянет. Сейчас, мне кажется, ему и до весны не дожить. Впрочем, для его семьи это будет невеликая потеря. Слава Богу, что его отец решил взять его к себе. Мы бы с ним носились, как с писаной торбой, а этот несносный себялюбец тем сквернее себя ведет, чем больше заботы видит от других… Я рада, мисс Кэти, что у вас нет никакой возможности заполучить его в мужья.

Моя собеседница помрачнела после моих слов. Она была оскорблена в своих лучших чувствах из-за того, что я так легко говорю о его смерти.

– Он младше меня, – ответила она после довольно долгого раздумья, – получается, что и жить ему дольше, чем мне. Пусть так и будет! Он не умрет, пока я жива. Сейчас он такой же крепкий, как и в тот день, когда папа привез его к нам на север, я уверена в этом. Просто он немного простудился, как папа, только и всего. Ты говоришь, папа выздоровеет – почему же он тоже не может выздороветь?

– Хорошо, хорошо, – быстро согласилась я. – В конце концов, нам не о чем беспокоиться. А теперь запомните, мисс, потому как я больше повторять не стану: если только вы попробуете приблизиться к Грозовому Перевалу, со мной или без меня, я немедленно сообщу об этом мистеру Линтону и, коли он не даст своего разрешения, ваша дружба с кузеном возобновляться не должна.

– Но она уже возобновилась! – сердито воскликнула Кэти.

– Значит, она не должна продолжаться! – заявила я.

– Посмотрим! – бросила она в ответ и легко побежала вперед, оставив меня плестись сзади.

Мы обе вернулись домой еще до обеда, и хозяин, решив, что мы гуляли в парке, не потребовал объяснений нашей отлучке. Как только я вошла в дом, я тут же поспешила переобуться и надеть сухие чулки, но слишком долгое пребывание на Грозовом Перевале в мокрых башмаках уже сделало свое черное дело. На следующий день я слегла и целых три недели не могла выполнять свои привычные обязанности. В первый раз в жизни болезни удалось свалить меня с ног, но с тех пор такая напасть ни разу со мной не приключалась, за что я не устаю благодарить Создателя.

Моя юная госпожа вела себя как настоящий ангел: она ухаживала за мной и старалась подбодрить меня, так как меня очень угнетала необходимость оставаться в постели. Для меня – той, что привыкла каждый день проводить в трудах, – такая вынужденная праздность была вовсе не в радость. Впрочем, мне было бы грех жаловаться на свою сиделку. Как только мисс Кэти выходила из комнаты мистера Линтона, она тут же появлялась у моей постели. Она в буквальном смысле слова делила свой день между нами двоими, ни минуты не оставляя себе на развлечения. Девушка ела на скорую руку, забросила свои уроки, отказалась от игр и полностью посвятила себя уходу за больными.

В ее сердце жило столько доброты, что она, отчаянно и самозабвенно любя отца, находила достаточно времени и для меня. Я уже говорила, что она разделила свой день между нами, но мистер Линтон рано запирался в своей спальне, а мне после шести вечера обычно ничего не требовалось, поэтому по вечерам Кэти была предоставлена самой себе. Бедняжка! Я и представить себе не могла, чем она занималась после чая. Когда она заходила вечером пожелать мне спокойной ночи, я замечала, что щеки ее горят, а тонкие пальцы покраснели, но не от жаркого огня в библиотеке, как я наивно полагала, а от бешеной скачки на Грозовой Перевал и обратно прямо через холодные осенние пустоши.

Глава 24

По истечении трех недель я смогла наконец выйти из своей спальни и начать потихоньку передвигаться по дому. И в первый же вечер, когда мы с Кэтрин остались вдвоем, я попросила ее почитать мне, потому что глаза у меня за время болезни ослабли. Мы с ней сидели в библиотеке, а хозяин уже лег спать. Кэтрин согласилась, но как-то неохотно. Я решила, что ей скучны книги, которые нравятся мне, и потому предложила ей самой выбрать, что почитать. Она взяла одну из своих любимых книг и читала мне ее с час, а потом настойчиво принялась спрашивать:

– Эллен, ты не устала? Может, тебе лучше пойти прилечь? Ты опять заболеешь, если будешь сидеть допоздна, Эллен.

– Нет, нет, дорогая, я не устала, – каждый раз отвечала я.

Видя, что я не собираюсь идти спать, она решила другим путем показать, что не расположена больше к чтению. Начались зевки, потягивания, а потом она заявила:

– Эллен, я без сил!

– Тогда бросьте читать и давайте с вами просто поговорим, – ответила я.

Но и разговора у нас не получилось: Кэтрин не могла усидеть на одном месте, вздыхала, постоянно посматривала на часы, пока не пробило восемь, и наконец ушла в свою комнату, не в силах бороться со сном – так, во всяком случае, казалось по ее угрюмому, тяжелому взгляду и по тому, что она все время терла глаза. Следующим вечером она выказала еще меньше терпения. На третий вечер после моего выздоровления Кэтрин заявила, что у нее невыносимо болит голова, и оставила меня одну. Мне ее поведение показалось странным, поэтому, посидев какое-то время в одиночестве, я решила подняться к моей подопечной и узнать, не стало ли ей лучше. Я также хотела предложить ей сойти вниз и прилечь в гостиной на диван вместо того, чтобы скучать наверху в потемках. Но никакой Кэтрин ни в ее комнате, ни внизу я не нашла. Слуги уверяли, что не видели нашей юной леди. Я подошла к двери комнаты мистера Линтона и прислушалась – там было тихо. Тогда я вернулась в комнату Кэтрин, задула свечу и села у окна.

В тот вечер луна светила очень ярко, снег сверкающим ковром покрывал землю, и я решила, что Кэтрин могла выйти на прогулку в сад, чтобы подышать свежим воздухом. Я и вправду разглядела чью-то фигуру, пробирающуюся вдоль ограды парка, но это была не мисс Кэти. Когда человек оказался на свету, я узнала одного из наших конюхов. Он довольно долго стоял, глядя на подъездную дорогу к усадьбе, а затем встрепенулся, как будто заслышав что-то, и быстро пошел в ту сторону. Очень скоро он появился вновь, ведя в поводу пони нашей юной леди. Скоро я увидела и ее саму. Она спешилась и шла рядом. Конюх крадучись повел лошадь через сад на конюшню. Кэти прошла через застекленную дверь в гостиную и бесшумно проскользнула наверх, где я ее уже поджидала. Она осторожно притворила за собой дверь, сняла башмаки, сплошь облепленные снегом, развязала ленты шляпы и уже собиралась, не ведая о том, что я за ней наблюдаю, снять накидку, когда я вдруг встала, раскрыв свое присутствие. От изумления она буквально окаменела, потом пробормотала нечто нечленораздельное и застыла.

– Моя дорогая мисс Кэтрин, – начала я, слишком хорошо помня ее доброту ко мне во время моей болезни, чтобы сразу наброситься на нее с упреками, – куда это вы ездили в столь поздний час? И почему пытались обмануть меня, выдумывая всякие небылицы? Где вы были? Отвечайте!

– Я ездила по парку и спустилась к самой дороге, – запинаясь, пробормотала она. – Я правду говорю.

– И больше вы нигде не были? – спросила я.

– Нигде, – последовал неуверенный ответ.

– Ах, Кэтрин, – воскликнула я с сожалением, – вы сами знаете, что поступаете дурно, иначе не стали бы городить одну ложь на другую. Очень меня огорчает такое поведение! Лучше уж мне проболеть три месяца подряд, чем слушать от вас такие нелепицы.

Кэтрин бросилась ко мне и, разразившись слезами, повисла у меня на шее.

– Ах, Эллен, я так боялась, что ты рассердишься, – пылко заговорила она. – Обещай не сердиться, и я расскажу тебе всю правду без утайки: мне и самой претит скрывать ее.

Мы уселись на диван у окна. Я уверила Кэтрин, что не стану ругать ее, какова бы ни была ее тайна, о которой я, конечно, уже и сама догадалась. Вот как звучало ее признание:

«Я была на Грозовом Перевале, Эллен. Я туда ездила каждый день с тех пор, как ты заболела, пропустив только три дня в самом начале и два дня после твоего выздоровления, когда ты стала выходить из своей комнаты. Конюху Майклу я давала книжки и картинки, а за это он седлал мне Минни каждый вечер и потом отводил ее на конюшню, так что ты его не брани, это я виновата. Я приезжала на Перевал в половине седьмого и обычно оставалась там до половины девятого, а затем во весь опор неслась домой. Я туда ездила вовсе не ради удовольствия или развлечения. Часто мне там за целый вечер не доводилось ни улыбнуться, ни порадоваться. Но иногда, может быть раз в неделю, я чувствовала себя по-настоящему счастливой, оставаясь с Линтоном.

Знаешь, как все началось? Вначале я думала, что не смогу убедить тебя дать мне сдержать слово, которое я дала Линтону, – ведь я твердо обещала ему, когда мы с ним прощались, что я приду на другой день, но ты тогда заболела и вниз не спускалась, так что мне удалось ускользнуть из дома. Пока Майкл чинил замок калитки, я взяла у него ключи рассказала ему, что мой кузен очень просит навещать его, потому что болен и не может сам прийти в усадьбу, и что мой папа запрещает мне туда ездить. Еще я договорилась с Майклом насчет пони. Он любит читать и собирается скоро оставить службу у нас, чтобы жениться. Вот он и предложил мне давать ему книги из библиотеки на время, а он будет прислуживать. Но я предпочла давать ему мои собственные книги, и они ему даже больше понравились.

Во время моего второго посещения Грозового Перевала Линтон явно был в лучшем настроении, чем тогда, когда мы с тобой его видели, а их домоправительница Зилла прибрала комнату и зажгла камин. Она сказала, что мы можем делать, что нам угодно, потому что Джозеф ушел на одно из своих молитвенных собраний, а Гэртон Эрншо отправился на охоту с собаками (истреблять фазанов в нашем лесу, как я позже узнала!). Она принесла мне подогретое вино и имбирный пряник и вообще всячески меня обхаживала. И вот мы с Линтоном уселись у камина – он в кресле, а я в маленькой качалке – и принялись смеяться и болтать. Оказалось, что нам так много нужно сказать друг другу: мы начали обсуждать, куда будем ходить и чем заниматься летом. Но я не буду тебе пересказывать наши разговоры, потому что ты скажешь, что мы болтали глупости.

Правда, мы чуть не поссорились. Линтон сказал, что в жаркий июльский день лучше всего с утра до вечера лежать на вереске посреди пустоши и слушать, греясь в лучах яркого солнца, как пчелы сонно жужжат в цветах и как поют над головой жаворонки в безоблачной небесной синеве. Таков его идеал райского блаженства. Мне же по душе совсем другое: хочу качаться в густой шелестящей листве на ветвях высокого дерева, когда дует западный ветер и по небу несутся яркие белые облака. И чтобы со всех сторон несся неистовый щебет не только жаворонков, но и дроздов, коноплянок, кукушек. Еще хочу видеть вдаль – насколько хватает глаз – вересковые пустоши, пересекаемые тенистыми прохладными лощинами, а рядом пуcть ветер играет полевыми цветами и травами, вздымая их гигантскими зелеными волнами. Хочу, чтобы и леса, и веселые ручьи, и все вокруг пело и плясало от радости бытия. Линтон желал, чтобы мир лежал в дымке покоя, а я – чтобы он искрился и звенел от восторга. Я сказала, что его рай – это сонная полужизнь, а он сказал, что мой рай – это пьяное веселье. Я сказала, что в его раю я тут же заснула бы от скуки, а он сказал, что в моем раю он не сможет дышать, а потом он стал очень грустным и раздражительным. В конце концов, мы договорились, что попробуем и то, и другое, как только погода позволит нам это сделать, а потом мы расцеловались и опять стали друзьями.

Так мы просидели с ним еще с час, тихо, как мышки. Затем я оглядела всю огромную залу с гладким, не застланным ковром полом и подумала, что здесь можно славно поиграть, если убрать стол. Я попросила Линтона позвать Зиллу, чтобы она нам помогла, а потом мы могли бы сыграть в жмурки. Мы бы велели Зилле нас ловить, – как мы с тобою, Эллен, бывало, развлекались. Но Линтон не хотел таких игр, не видя в них никакого удовольствия. Однако он все же согласился поиграть со мной в мяч. В шкафу мы нашли два мяча: они там лежали среди других старых игрушек, волчков, обручей, ракеток и воланов. Один мяч был помечен буквой К, а другой – буквой Х. Я хотела взять тот, который был с буквой К, будто он для “Кэтрин”, то есть для меня. А тот, что с буквой Х, как раз подходил Линтону, ведь его фамилия Хитклиф. Но из этого мяча начала высыпаться набивка, поэтому Линтону он не понравился. Мы начали играть, я все время выигрывала, и тут мой брат опять рассердился. Он начал кашлять, бросил мяч и вновь опустился в кресло. Но в тот вечер его было вовсе не трудно снова привести в хорошее настроение. Мне достаточно было спеть ему пару песенок – твоих песенок, Эллен, – но тут оказалось, что уже поздно и мне нужно идти. Он просил и умолял меня прийти на следующий день, и мне пришлось ему это пообещать. Мы с Минни летели домой со всех ног, а когда я заснула в ту ночь, то до самого утра видела во сне Грозовой Перевал и моего милого, милого кузена.

На следующий день мне было очень грустно: ведь тебе стало хуже, и еще мне не нравилось скрывать от папы мои поездки на Грозовой Перевал, а хотелось, чтобы он узнал о них и одобрил. Но после чая на небе уже сиял полный месяц, и я пустилась в путь по пустоши, сплошь залитой лунным светом. “У меня будет еще один счастливый вечер, – подумала я, – и что вдвойне меня радует, у моего дорогого Линтона – тоже!” Я пустила Минни рысью, когда въезжала в их сад, и уже огибала дом, но в этот момент передо мной возник этот мужлан Эрншо. Он взял мою пони под уздцы и сказал, чтобы я зашла в дом с главного входа. Потом он погладил шею Минни, назвал ее доброй лошадкой и замешкался, словно хотел, чтобы я поговорила с ним. Но я велела ему оставить мою лошадь в покое, а не то она его как лягнет! Он рассмеялся и на своем ужасном наречье заявил, что “пусть лягается, от него не убудет”, а потом с ухмылкой посмотрел на ноги моей лошадки. Мне даже захотелось, чтобы Минни его действительно припечатала копытом! Он пошел открывать мне дверь и, поднимая засов, посмотрел на надпись над дверью и сказал, стесняясь и важничая одновременно, как истый деревенский увалень:

– Мисс Кэтрин, а я теперича могу прочитать, чего тут понаписано!

– Чудеса, да и только! – воскликнула я. – Ну что ж, не томите, поделитесь с нами вашими знаниями, коли вы теперь такой умный!

Он по складам прочитал свое имя “Гэртон Эрншо”.

– А цифры? – попыталась я его подбодрить, потому что увидела, что дальше он в своем чтении двинуться не может.

– Я их еще не научился разбирать, – ответил он.

– Ах вы, голова садовая! – сказала я, от души смеясь над его провалом.

Этот болван уставился на меня: на губах его блуждала ухмылка, а глаза потемнели и посуровели, словно он колебался, то ли рассмеяться вместе со мной и обратить мои слова в дружескую шутку, то ли воспринять их как выражение презрительного к нему отношения – каковыми они и были на деле. Я разрешила его сомнения, приняв важный вид и приказав ему оставить меня, так как я приехала не к нему, а к Линтону. Он покраснел – так сильно, что я различила это даже при лунном свете, – снял руку с дверного засова и пошел прочь, являя собою воплощение уязвленного тщеславия. Наверное, он вообразил, что может сравниться с Линтоном, всего лишь научившись по складам читать свое имя, и страшно разочаровался, когда я недвусмысленно дала понять, что считаю иначе.

– Постойте, мисс Кэтрин! – прервала я ее. – Не буду бранить вас, как и обещала, но не нравится мне ваше отношение к Гэртону. Эрншо вам такой же двоюродный брат, как и Линтон Хитклиф. Только подумайте об этом – и сразу поймете, что не следует вам так себя вести. По крайней мере, его желание сравняться с Линтоном надобно признать не столько честолюбивым, сколько заслуживающим уважения. Возможно, он начал учиться не только для того, чтобы похваляться своими знаниями, но и чтобы сделать вам приятное, коль скоро ранее вы заставили его устыдиться своего невежества. А вы высмеяли его первую неуклюжую попытку – хорошо ли это? Если бы вас воспитывали в тех же условиях, что и его, ваши манеры были бы так же грубы. В детстве он был таким же любознательным, живым и умным ребенком, как и вы, и мне больно слышать, как нынче его презирают только из-за того, что этот негодяй Хитклиф держит его в черном теле!

– Ну что ты, Эллен! Уж не собираешься ли ты заплакать? – воскликнула Кэтрин, удивленная моей горячностью. – Подожди, сейчас я тебе расскажу, для чего этот тупица вдруг принялся учить буквы, и стоило ли мне быть с ним любезной. Я вошла в дом. Линтон лежал на диване и привстал, чтобы поприветствовать меня.

– Кэтрин, милая моя, я нынче болен, – сказал он, – поэтому сегодня говори ты, а я послушаю. Садись скорее подле меня. Так я буду уверен, что ты не нарушишь своего слова, и тотчас вновь возьму с тебя обещание, пока ты не ушла, вернуться ко мне на другой день.

Теперь я знала, что, когда он болен, мне нельзя его волновать и огорчать, поэтому я говорила мягко, не задавала вопросов и старалась ничем не вызвать его неудовольствия. Я принесла ему несколько самых лучших моих книг. Он попросил меня почитать немного, и я уже собралась приступить к чтению, когда в комнату ворвался Эрншо. Он, видно, поразмыслил над моими словами и посчитал себя смертельно обиженным. Этот грубиян подступил прямо к нам, схватил Линтона за руку и вытащил его из кресла.

– Убирайся в свою собственную комнату! – закричал он прерывающимся от бешенства голосом с перекошенным лицом. – И забирай ее с собой, ежели она заявилась только к тебе, а с другими и говорить не желает. Нечего выживать меня из моего дома. Катитесь отсюда сейчас же, вы оба!

Он страшно ругался на нас и, не дав Линтону времени ответить, буквально вышвырнул его в кухню. Когда я последовала за своим кузеном, рука Гэртона непроизвольно сжалась в кулак, будто бы он хотел сбить меня с ног одним ударом. Я так испугалась, что уронила одну из принесенных мною книг. Гэртон пинком ноги отправил ее мне вслед и захлопнул за нами двери. Тут я услышала злобный смешок, прошелестевший около очага, и, обернувшись, увидела этого ужасного Джозефа, который стоял, потирая руки и прямо-таки корчась от счастья.

– Я так и знал, что он вас в два счета выставит! Ах, молодец парень! Правильные у него мысли на сей счет! Знает он, еще как знает – да и я тоже, – кто тут хозяином должен быть. Хе-хе-хе! Как он вас попросил залу освободить так вежливенько, а вы и побежали! Хе-хе-хе!

– Куда нам идти? – спросила я Линтона, не обращая внимания на издевки старика.

Линтон побелел как смерть и дрожал с головы до ног. В эту минуту, Эллен, никто не назвал бы его приятным, милым или красивым! Он был ужасен: его тонкое лицо страшно исказилось в бессильной ярости, глаза выскочили из орбит. Он схватился за ручку двери и рванул ее – дверь оказалась заперта изнутри.

– Впусти, а не то я тебя убью! Впусти, а не то я тебя убью! – скорее даже не кричал, а визжал он. – Ты дьявол, ты мерзавец! Я тебя уничтожу!

Джозеф снова засмеялся своим гнусным смешком:

– Вот и папаша в мальце заговорил! Значит, есть в нем понемногу от каждого родителя… А ты, Гэртон, не тревожься! До тебя ему не добраться!

Я взяла Линтона за руки и попробовала увести, но он завизжал так отчаянно, что я отступилась. Вдруг крики его захлебнулись в страшном приступе кашля, изо рта хлынула кровь, и он упал на пол. Полумертвая от страха, я выбежала во двор и принялась звать Зиллу во всю силу своего голоса. Она скоро услышала меня – была совсем недалеко за амбаром, где доила корову, – и прибежала узнать, что случилось. А я даже не смогла ей объяснить, потому что у меня горло перехватило, а только потащила ее в дом, чтобы узнать, что сталось с Линтоном. Эрншо вышел из залы посмотреть, что он натворил, и я увидела, как он повел несчастного наверх. Мы с Зиллой начали подниматься по лестнице вслед за ними, но Гэртон остановил меня и заявил, что дальше мне ходу нет и я должна отправляться домой. Я закричала, что он убил Линтона и я обязательно войду к брату. Тогда Джозеф запер дверь и объявил, что я “ничего такого-эдакого” не сделаю, и спросил, уж не такая ли я от рождения помешанная, что и мой брат. Я стояла и плакала до тех пор, пока домоправительница не вышла от Линтона. Она уверила меня, что ему немного лучше, но что шум и крики больному не на пользу, а потом она почти насильно увела меня в залу.

Эллен, я была готова рвать на себе волосы! Я рыдала до тех пор, пока глаза мои чуть не ослепли от слез, а этот негодяй, к которому ты питаешь такие теплые чувства, стоял столбом и только и делал, что шикал на меня, чтобы я не плакала, а еще говорил, что это не его вина. В конце концов я так напугала Гэртона своими угрозами рассказать обо всем папе, чтобы его посадили в тюрьму и повесили, что он сам начал всхлипывать и поспешил выйти вон, дабы скрыть свою трусость. Но я его в ту ночь сподобилась увидеть еще раз: когда они наконец заставили меня уйти и я отъехала от Грозового Перевала ярдов на сто, он внезапно возник передо мной из тени, схватил Минни под уздцы и остановил меня.

– Мисс Кэтрин, я, честное слово, очень огорчен, – начал он, – нехорошо, конечно, получилось…

Я стегнула его кнутом и тут же испугалась, что он, пожалуй, способен убить меня. Он выпустил из рук повод, а я поскакала прочь, полумертвая от страха, и вслед мне неслись его отвратительные ругательства.

В тот вечер я не зашла пожелать тебе спокойной ночи, а на следующий день не поехала на Грозовой Перевал. Я рвалась туда, но так и не решилась, то страшась услышать, что Линтон умер, то содрогаясь от мысли о столкновении с Гэртоном. На третий день я все-таки отважилась отправиться туда, не в силах больше выносить неизвестности. Я ушла из усадьбы в пять часов вечера и двинулась на Грозовой Перевал пешком, воображая, что смогу незамеченной проникнуть в дом и добраться до комнаты Линтона. Но собаки предупредили обитателей Перевала о моем приближении. Меня встретила Зилла, которая со словами “наш паренек вроде как поправляется отлично” провела меня в чистую, уютную комнатку, с ковром на полу и диванчиком, на котором с одной из моих книг полулежал Линтон. Но представь себе, Эллен, оказалось, что он не хочет со мной разговаривать: целый час он и рта не раскрыл и даже не взглянул на меня. Вот так сильно он на меня обиделся! И что особенно неприятно, когда он соизволил заговорить, то заявил, что это я во всем виновата, потому что подняла шум, а вовсе не Гэртон! Я поняла, что сейчас не сдержусь и резко отвечу ему, поэтому встала и вышла из комнаты. В спину мне донеслось негромкое: “Кэтрин!”, но я даже не обернулась. Мне кажется, Линтон не рассчитывал на то, что я вот так встану и уйду. Следующий день был вторым из тех, которые я просидела дома. Я уже было приняла решение никогда больше не видеться с Линтоном, но было так тяжело ложиться спать и вставать в полном неведении о том, каково его здоровье, что надолго моей выдержки не хватило. Если сразу после враждебного приема, оказанного мне Линтоном, мне казалось невозможным увидеться с ним вновь, то теперь я уже почитала преступлением отказаться от встречи с ним. Тут появился конюх Майкл с вопросом, седлать ли ему Минни, и я ответила ему: “Да, конечно!” Когда моя лошадка несла меня к Грозовому Перевалу через горы и пустоши, я чувствовала, что выполняю свой долг. Мне пришлось проскакать под окнами, выходящими на дорогу, чтобы попасть во двор, посему бесполезно было скрывать свое прибытие.

– Молодой хозяин в зале, – сказала Зилла, когда увидела, что я собираюсь пойти в гостиную. Я вошла: там же находился и Эрншо, но он тотчас встал и вышел. Линтон сидел в большом кресле и дремал. Подойдя к огню, я заговорила самым серьезным тоном, словно пыталась убедить себя саму в правдивости своих слов:

– Поскольку ты меня не любишь, Линтон, считаешь, что я прихожу нарочно, чтобы испортить тебе жизнь, и каждый раз при моем появлении даешь понять, какие я причиняю тебе страдания, это наша последняя встреча. Давай попрощаемся друг с другом, а ты скажи мистеру Хитклифу, что больше не желаешь меня видеть, так что ему не нужно будет сочинять небылицы на этот счет.

– Садись и сними шляпу, Кэтрин, – тихо сказал он в ответ на мои слова. – Ты настолько меня счастливее, что должна быть более милосердной. Мой папа так много говорит о моих недостатках, с таким явным презрением относится ко мне, что я совсем запутался и ничего про себя не понимаю. Иногда я думаю, что действительно столь никчемен и ничтожен, как он считает, и тогда меня захлестывают горечь и злоба, я ненавижу всех вокруг! Да, я – ничтожество, у меня отвратительный характер и почти всегда плохое настроение. Поэтому, если хочешь, можешь со мною распрощаться – ведь я тебе мешаю наслаждаться жизнью. Но сделай милость, Кэтрин, поверь мне: если бы я смог сделаться таким же милым и добрым, как ты, я бы непременно этого добился. Я очень этого хочу – даже больше, чем стать здоровым и счастливым. Твоя доброта, – вопреки тому, что я тебя недостоин, – заставила меня полюбить тебя еще сильнее. Ах, почему я не способен обуздать свой скверный нрав и не проявлять его при тебе? Я раскаиваюсь и сожалею, что мучил тебя, и буду раскаиваться вплоть до своего смертного часа!

Я почувствовала всем сердцем, что он говорит правду и что я должна простить его, а если мы в следующий миг вновь с ним поссоримся – я его опять прощу. Мы помирились, но в тот день проплакали вместе все время, пока я оставалась с ним, мешая слезы печали и слезы радости. Как жаль, что у Линтона такая несчастная и несносная способность мучить всех своих друзей, при этом терзаясь самому, и ничего с этим не поделать!

С того вечера я всегда приходила к нему в его гостиную, потому что на следующий день вернулся его отец.

Раза три, наверное, мы были с Линтоном счастливы и преисполнены надежд, как в наш самый первый вечер наедине после разлуки, но остальные наши встречи были тягостны и мучительны, отравленные то его себялюбием и злобой, то его телесными страданиями. Но я научилась мириться с его скверным характером, как раньше научилась поддерживать его в болезни. Мистер Хитклиф нарочно избегает меня – я его почти и не видела. Однако в прошлое воскресенье, когда я пришла на Перевал раньше обычного, я услышала, как он честит бедного Линтона на все корки за его поведение накануне. Не иначе как мистер Хитклиф подслушивал под дверями, ведь откуда ему было узнать об этом. Да, не скрою, Линтон вел себя накануне пренеприятным образом, но это касалось только меня и никого больше, о чем я и сообщила мистеру Хитклифу напрямик, войдя в комнату и прервав его поучения. Отец Линтона только засмеялся и ушел, сказав, что рад, если я действительно так смотрю на это дело. С тех пор я велела Линтону переходить на шепот, если он захочет говорить гадости. Теперь, Эллен, ты все знаешь. Если запретишь мне ходить на Перевал – сделаешь несчастными двоих человек, а ведь, продолжая встречаться с Линтоном, я нисколько не потревожу ничьего спокойствия, если только ты не донесешь папе. Ты ведь не сделаешь этого? А если все-таки скажешь папе, то поступишь бессердечно».

– Я приму решение о том, как поступлю, не раньше завтрашнего утра, мисс Кэтрин, – ответила я. – Тут надо крепко подумать, посему отдыхайте, мисс, а я поразмыслю об этом деле.

Размышления мои велись вслух и в присутствии моего хозяина: я прямиком отправилась в его комнату и все ему передала, за исключением содержания разговоров между его дочерью и его племянником, да еще и словом не обмолвилась о роли Гэртона в этой истории. Мистер Линтон был очень встревожен и огорчен – гораздо больше, чем показал мне. Наутро Кэтрин узнала, что я злоупотребила ее доверием, а заодно и о том, что ее тайные свидания должны прекратиться. Напрасно она плакала, протестовала против запрета и умоляла отца проявить снисхождение к Линтону. Все, чего она добилась, было его обещание самому написать ее кузену и дать тому разрешение приходить в усадьбу, когда будет угодно, но с твердым указанием на то, чтобы Линтон более не ожидал увидеть Кэтрин на Грозовом Перевале. Возможно, если бы мистер Линтон больше знал о состоянии здоровья и характере своего племянника, он бы нашел в себе силы отказать своей дочери даже в этом малом утешении.

Глава 25

– Эти события имели место прошлой зимой, сэр, – сказала миссис Дин, – всего лишь год назад. Тогда я и помыслить не могла, что не пройдет и двенадцати месяцев, как я буду рассказывать о них постороннему для семьи человеку. Хотя, сэр, нынче вы посторонний, а немного погодя, глядишь, и родственник… Разве такого не может быть? Мужчина вы молодой, видный и вряд ли надолго удовольствуетесь одинокой жизнью. И еще мне кажется, невозможно увидеть Кэтрин Линтон и не влюбиться в нее. Вот вы улыбаетесь, но почему же вы всякий раз оживляетесь, когда я заговариваю о ней, почему ею интересуетесь? Почему вы попросили повесить ее портрет над камином в вашей комнате? И почему…

– Подождите, милая моя миссис Дин, – прервал я ее. – Вполне возможно, что я смог бы полюбить вашу бывшую воспитанницу, а вот полюбит ли она меня – загадка… Потому не стоит мне рисковать собственным спокойствием и поддаваться искушению. Да и дом мой не здесь – я принадлежу свету и в его круговерть вскоре должен буду вернуться. Но продолжайте свою историю, прошу вас. Итак, подчинилась ли Кэтрин приказу отца?

– Подчинилась, сэр, – продолжила свой рассказ моя домоправительница. – Ее преданность отцу все еще была главным чувством в ее сердце. И приказ свой он отдавал без гнева. Напротив, он говорил с глубокой нежностью, присущей тому, кто скоро будет вынужден оставить свое сокровище среди опасностей жизни и козней врагов, когда его слова будут единственным оплотом, завещанным им дочери для защиты ее в этом мире. Через несколько дней он сказал мне:

– Я бы хотел, Эллен, чтобы мой племянник пришел к нам или написал мне. Скажи мне честно, что ты думаешь о нем? Изменился ли он в лучшую сторону? Может быть, есть надежда, что с годами он окрепнет, когда возмужает?

– У него очень слабое здоровье, сэр, – ответила я, – и надежды на то, что он доживет до той поры, когда люди мужают, невелики. Но одно про него я могу сказать точно: на своего отца он не похож. Если мисс Кэтрин будет иметь несчастье выйти за него, она сможет управлять им при условии, что не будет безусловно потворствовать ему во всех его прихотях. Во всяком случае, сэр, у вас еще будет время познакомиться с ним получше и решить, подходит ли он вашей дочери, потому что до его совершеннолетия еще четыре с лишним года.

Эдгар вздохнул и, подойдя к окну, принялся глядеть на Гиммертонскую церковь. День был туманный, но февральское солнце все же пробивалось сквозь дымку, и он мог различить две ели, росшие на кладбище, и разбросанные по погосту надгробья.

– Я часто молился, – заговорил он, как будто беседуя сам с собой, – подгоняя приближение того, что должно настать, а сейчас, когда оно совсем близко, я отшатываюсь в страхе. Я думал, память о том часе, когда я женихом спускался вниз к церкви, будет менее сладка, чем предвкушение последнего упокоения под ее сенью через несколько месяцев, а может быть и недель, но теперь я страшусь этого последнего смертного одиночества! Эллен, я был так счастлив с моей маленькой Кэти, когда зимними ночами и летними днями она росла подле меня и дарила надежду. Но я был не менее счастлив, когда бродил один среди могильных плит, предаваясь своим мыслям, или лежал на зеленом холмике над могилой ее матери долгими июльскими вечерами, тоскуя по тому дню, когда смогу лечь рядом с нею. Что я могу сделать для Кэти? Как мне покинуть ее? Я бы ни минуты не думал о том, что Линтон – сын Хитклифа, не решил бы, что он отнимает ее у меня, если бы он смог утешить и ободрить ее в час моего ухода! Я бы не страдал из-за того, что Хитклиф достиг своей черной цели и торжествует, отобрав у меня мою последнюю радость в жизни! Но если Линтон окажется лишь жалким орудием в руках своего отца, недостойным моей дочери, я не могу оставить ее в его власти! И как бы ни тяжело мне было сейчас препятствовать пылким порывам ее души, я вынужден видеть ее порожденную разлукой печаль сейчас, пока живу, и оставить мою девочку в одиночестве, когда умру. Ах, милая моя Кэти! Иногда мне кажется, что лучше бы мне было много лет назад оставить слабого младенца на милость Божию, чтобы Господь прибрал ее прежде, чем я сам сойду в могилу!

– А вы вверьте ее Божьему промыслу сейчас, когда она выросла и пребывает в добром здравии, – ответила я, – и уповайте на божественное провидение, а если мы, упаси Господи, потеряем вас, я останусь ей другом и советчиком до самого своего последнего вздоха. Мисс Кэтрин – хорошая девочка и никогда умышленно не поступит дурно, а те, кто исполняют свой долг, всегда в конце концов бывают вознаграждены.

Наступила весна, однако мистер Линтон так и не набрал былую силу, хотя и начал вновь совершать прогулки с дочерью, обходя свои владения. Ей в силу неопытности это показалось верным признаком выздоровления. Зачастую у него на щеках горел румянец и блестели глаза, но и тогда по наивности Кэтрин считала, что видит свидетельства его победы над болезнью. В день ее семнадцатилетия он против обыкновения не пошел на могилу жены – в тот день шел дождь, и я заметила:

– Надеюсь, сегодня вы не отправитесь на кладбище?

– Да, в этом году я немного повременю, – был мне ответ.

Он вновь написал Линтону, высказав настоятельное желание увидеть племянника, и будь у больного достаточно сносный вид, его отец, я уверена, разрешил бы ему прийти. Но, как видно, юноша к тому времени был уже не жилец, и от него лишь пришло письмо, написанное явно под диктовку его отца. Линтон писал в ответ, что, хотя мистер Хитклиф запрещает ему ходить в усадьбу, ему лестно и приятно, что дядя не оставляет его своим вниманием. Также мальчик высказал надежду, что они могли бы встретиться с дядей на прогулке, и тогда он лично испросил бы разрешения не разлучаться со своей кузиной так надолго.

Эта часть письма была простой и безыскусной и, возможно, написана самим юношей. Хитклиф знал, что его сын способен сам достаточно красноречиво умолять о том, чтобы ему вернули общество Кэтрин.

«Я не прошу, – говорилось в послании, – чтобы ей разрешили приходить сюда, но неужели мне так никогда и не удастся увидеться с ней только потому, что мой отец запрещает мне бывать в ее доме, а вы не разрешаете ей посещать меня в моем? Очень вас прошу хотя бы изредка выезжать с ней на дорогу к Перевалу, чтобы мы могли встретиться и обменяться парой слов в вашем присутствии. Мы не совершили ничего плохого, за что следовало бы нас разлучить. Вы сами говорили, что не имеете причин испытывать ко мне ненависть или отвращение, посему, дорогой дядюшка, умоляю, пришлите мне завтра добрую весточку и позвольте увидеться с вами там, где вам будет угодно, но только не в усадьбе “Скворцы”. Я верю, что, поговорив со мной, вы придете к выводу, что мне не передался нрав моего отца. Видит Бог, мой отец сам уверяет, что я в большей степени ваш племянник, чем его сын. И хотя есть в моем характере такие дурные черты, которые делают меня недостойным Кэтрин, она мне их прощала, и потому прошу вас простить меня ради нее. Вы спрашиваете меня о моем здоровье? Так вот, оно улучшилось, но пока я лишен надежд, пока я обречен на одиночество либо на общество тех, кто никогда не любил и не полюбит меня, как могу я быть здоровым и веселым?»

Эдгар, несмотря на то, что проникся к мальчику сочувствием, не мог уступить его просьбе, так как был не в силах сопровождать Кэтрин. Он ответил племяннику, что летом они, возможно, увидятся, а пока он просит Линтона время от времени писать ему. В своих ответах он стремился дать племяннику все возможные советы и утешения исходя из тяжелого положения того в семье. Линтон сдался и больше не настаивал на встрече и, если бы не находился под строгим присмотром своего отца, мог бы все испортить, заполняя свои послания пространными жалобами и стенаниями. Но Хитклиф зорко следил за ним и, несомненно, требовал, чтобы ему показывали все письма, приходившие от моего хозяина, а затем наставлял сына в ответах. Таким образом, вместо того, чтобы пространно расписывать свои личные горести и страдания – предмет, который всегда занимал первое место в его мыслях, – он твердил о жестоком обязательстве находиться в разлуке с любовью всей его жизни и дорогим другом и осторожно настаивал на том, чтобы мистер Линтон разрешил им увидеться, а не то он начнет подозревать, что его кормят пустыми обещаниями.

Кэти была Линтону верной союзницей в усадьбе мистера Эдгара, и совместными усилиями они склонили моего хозяина разрешить им раз в неделю под моим присмотром совместную прогулку верхом или пешком по пустоши, прилегающей к парку усадьбы. Была и еще одна причина, по которой они получили это разрешение: уже наступил июнь, а здоровье моего господина все ухудшалось. Хотя он каждый год откладывал часть своего дохода на имя дочери, он, естественно, желал, чтобы она смогла удержать за собой – или, по крайней мере, вернуть со временем – дом своих предков, и единственной возможностью для нее, как он считал, становился брак с его наследником. Эдгар Линтон не имел ни малейшего представления о том, что этот самый наследник угасает почти так же быстро, как и он сам. Впрочем, никто другой в округе, за исключением обитателей Грозового Перевала, об этом также не подозревал. Ни один врач не приходил в этот уединенный дом, никто не виделся с Хитклифом-младшим, и потому не мог сообщить нам о его состоянии. Я, со своей стороны, стала думать, что мои предсказания и дурные предчувствия не сбудутся и что молодой Линтон на самом деле поправляется, коли сам заводит речь о скачке по пустошам и прогулках по холмам, да еще так упорно настаивает на своих просьбах. Я даже не могла вообразить, что отец-тиран может столь дурно обращаться со своим умирающим сыном, принуждая его, как я узнала позже, изображать нетерпеливое желание встречи. Усилия злодея удвоились, когда его бессердечным планам обогащения стала угрожать близкая и неизбежная смерть.

Глава 26

Середина лета уже миновала, когда Эдгар неохотно уступил просьбам своей дочери и племянника, и мы с Кэтрин отправились верхом на нашу первую прогулку, чтобы увидеться с Линтоном. День был душный и жаркий, но без солнца. Небо, хоть и плотно затянутое облаками, не предвещало дождя. Мы условились встретиться у межевого камня на перекрестке дорог, но, когда мы туда добрались, нас ждал только мальчонка-пастушок, присланный нам навстречу. В его пересказе вверенное ему сообщение звучало следующим образом: «Молодой мистер Хитклиф уже двинулся с Перевала и просит вас уважить его и проследовать ему навстречу – здесь недалече».

– Получается, что молодой мистер Хитклиф забыл первейшее условие уговора со своим дядей, – заметила я. – Мы с мисс Кэтрин не должны выезжать за границы земель, относящихся к усадьбе, а теперь получается, что мы вторгаемся во владения хозяина Грозового Перевала.

– Ничего страшного. Мы тут же повернем наших лошадей обратно, как только увидимся с Линтоном, – ответила моя спутница, – и медленно поедем в сторону дома.

Но когда мы встретились с юношей – а случилось это всего в четверти мили от его дома, – мы увидели, что Линтон пришел пешком, и были вынуждены спешиться и отпустить наших лошадей попастись. Он прилег прямо среди зарослей вереска, ожидая нашего приближения, и не вставал до тех пор, пока мы не подошли совсем близко. Он сделал в нашу сторону несколько таких нетвердых шагов, и лицо его было при этом таким бледным, что я невольно воскликнула:

– Куда же вы, молодой господин? Вы не в том состоянии, чтобы наслаждаться сегодня прогулками! Вы же совсем больной!

Кэтрин оглядела его с грустью и изумлением, а радостный возглас, уже готовый сорваться с ее губ, сменился испуганным восклицанием. Вместо взаимных приветствий и поздравлений по поводу долгожданной встречи Кэтрин подступила к своему кузену с тревожными расспросами: не чувствует ли он себя хуже обычного?

– Да нет же, мне лучше… лучше… – еле сумел вымолвить Линтон, дрожа и удерживая ее руку, как будто нуждался в опоре. При этом он робко заглядывал ей в глаза своими огромными голубыми глазами. Под этими глазами залегли такие глубокие тени, что теперь взгляд их не казался томным, а был полон болью и надрывом.

– Но тебе сейчас хуже, – настаивала его кузина, – чем когда мы виделись в последний раз. Ты похудел, осунулся и…

– Я устал, – торопливо перебил он. – Слишком жарко для прогулки. Давай лучше посидим и отдохнем. И по утрам мне часто нездоровится. Папа говорит, это от того, что я расту слишком быстро.

Не очень-то убежденная словами кузена, Кэти опустилась на землю, а он устроился подле нее.

– Очень похоже на твой рай, – сказала она, оглядываясь кругом и стараясь изо всех сил казаться веселой. – Помнишь, мы уговорились провести по дню в таком месте, которое каждый из нас считает самым приятным на свете? Сейчас мы почти что в твоем раю, только на небе облака, но они такие мягкие и легкие, что так даже лучше, чем при ярком солнце. На следующей неделе мы, если ты сможешь, поедем в парк при усадьбе и попробуем попасть в мой рай.

Казалось, Линтон не помнил, о чем они когда-то говорили, и не понял, что Кэтрин имела в виду. По всему было видно, что он с трудом поддерживает разговор. Его не занимал ни один предмет, которого она касалась, он не слушал, какие забавы и развлечения она ему предлагала, и потому на лице Кэтрин теперь явно читалось неудовольствие. Что-то изменилось и в его поведении, и в самом его существе. Если раньше он выказывал неудовольствие по малейшему поводу, но эту его раздражительность можно было перебороть лаской и нежностью, то теперь его охватила вялость и апатия. На смену своенравию избалованного ребенка, который нарочно вредничает и капризничает, чтобы с ним носились, пришли замкнутость и самоуглубленность тяжелобольного человека, отвергающего любое утешение и усматривающего в благодушии и веселости окружающих оскорбление для себя. Кэтрин – как и я – почувствовала, что наше общество не приносит ему удовольствия, а воспринимается скорее как наказание, и она не постеснялась прямо спросить его, не уйти ли нам прямо сейчас. Это предложение неожиданно вывело Линтона из летаргии и вызвало в нем какое-то странное оживление. Он опасливо посмотрел в сторону Грозового Перевала и стал просить, чтобы она посидела с ним еще хоть полчаса.

– Но я думаю, – сказала Кэти, – что тебе лучше сейчас находиться дома, чем сидеть здесь на открытом воздухе. Я вижу, что сегодня не в силах развлечь тебя ничем: ни рассказами, ни песнями, ни болтовней. За эти полгода ты стал мудрей меня, мои затеи тебя не вдохновляют. Поверь, если бы я смогла подбодрить тебя хоть немного, я бы с удовольствием с тобой посидела.

– Останься и отдохни сама, – ответил он. – И еще, Кэтрин, не думай и не говори никому, что я очень болен. Сегодня душно, и от этого мне тяжко. К тому же я гулял до вашего появления, а для меня это слишком. Скажи дяде, что я чувствую себя неплохо. Выполнишь мою просьбу?

– Я скажу ему, что ты сам так считаешь, Линтон. Я лично не возьмусь утверждать, что ты в добром здравии, – сказала моя молодая госпожа, немало удивленная тем, что он просит ее подтвердить явную ложь.

– И будь здесь в следующий четверг, – продолжал он, упорно избегая ее удивленного взгляда. – Также передай моему дяде благодарность от меня за то, что он позволил тебе встретиться со мною, – самую горячую благодарность, Кэтрин. И… если все-таки столкнешься с моим отцом и он начнет задавать тебе вопросы обо мне, не дай ему заподозрить, что я был совсем неразговорчив и глуп сегодня. И не будь такой грустной и подавленной – он будет сердиться.

– Мне все равно, пусть сердится, – отрезала Кэтрин, думая, что гнев Хитклифа падет на нее.

– Но мне не все равно, – пробормотал ее кузен, дрожа всем телом. – Не настраивай его против меня, Кэтрин, потому что ему чуждо милосердие.

– Он с вами суров? – спросила я. – Он отбросил свою снисходительность и теперь не стесняется ненавидеть вас в открытую?

Линтон посмотрел на меня, но не ответил. Прошло еще минут десять в полном молчании: за это время голова юноши упала на грудь и он как будто впал в забытье, время от времени постанывая от усталости или от боли. Кэтрин решила отвлечься и утешиться сбором черники. Она поделилась со мною собранными ею ягодами, но не предложила их Линтону, так как почувствовала, что любое внимание с ее стороны будет для него лишь источником раздражения.

– Как ты думаешь, Эллен, полчаса уже прошло? – прошептала она мне наконец в самое ухо. – Не могу понять, зачем нам оставаться. Линтон заснул, а папа ждет нас обратно.

– Знаете, мы не можем оставить его спящим, – ответила я. – Давайте подождем, когда он проснется, и наберемся терпения. Вы ведь так сильно стремились на свидание с вашим кузеном, а теперь желание увидеть беднягу испарилось?

– Дело в том, что он почему-то совсем не хочет меня видеть! – проговорила Кэтрин. – Раньше, даже когда он пребывал иногда в самом ужасном расположении духа, он мне нравился больше, чем в его сегодняшнем странном настроении. Он ведет себя так, будто бы наше свидание – это тяжелая обязанность, возложенная на него отцом, который будет ругать его, если что-то пойдет не так, как задумано. Но я не собираюсь видеться с Линтоном только для того, чтобы доставить удовольствие мистеру Хитклифу, каковы бы ни были причины, по которым он подверг Линтона такому наказанию. И хотя я рада, что моему кузену лучше, мне жаль, что у него еще больше испортился характер и он растратил всю привязанность ко мне.

– Так вы считаете, что ему лучше? – спросила я.

– Да, – ответила она, – потому что раньше, как ты помнишь, он всегда поднимал страшный шум по малейшему пустяку, если это касалось его здоровья. Не скажу, что он «чувствует себя неплохо», как он сам просил меня передать папе, но ему явно лучше.

– Тут я с вами категорически не соглашусь, мисс Кэти, – заметила я. – Я думаю, что ему гораздо хуже.

Тут Линтон внезапно в ужасе пробудился ото сна и принялся спрашивать, не звал ли его кто-нибудь по имени.

– Да нет же, – разуверила его Кэтрин, – разве только в твоем сне. Не могу представить себе, как ты умудрился заснуть на свежем воздухе, да еще утром…

– Мне послышалось, что отец меня зовет, – прошептал он, косясь на нависающий над нами горный склон. – Ты уверена, что больше здесь никого нет?

– Совершенно уверена, – ответила его кузина. – Только мы с Эллен обсуждали твое здоровье. Ты действительно окреп телом с той зимы, когда мы расстались? Но если и так, то твое расположение ко мне, напротив, ослабело, и я в этом уверена… Тебе и вправду лучше, Линтон?

Вместо ответа из глаз Линтона хлынули слезы, но потом он смог пробормотать: «Мне лучше, лучше!» Ему до сих пор как будто казалось, что кто-то находится рядом и зовет его, и он озирался по сторонам, словно искал говорившего.

Кэти встала. «На сегодня достаточно, – сказала она. – Теперь мы должны расстаться. И я не буду скрывать, что горько разочарована нашей встречей. Но никому, кроме тебя, я об этом говорить не собираюсь, и, заметь, отнюдь не из страха перед мистером Хитклифом».

– Молчи! – прошептал несчастный Линтон. – Ради Бога, молчи! Он идет!

Он схватил Кэтрин за руку, пытаясь задержать ее, но при этих его словах она торопливо высвободилась и свистом подозвала Минни, которая тут же подбежала к ней, ибо слушалась ее беспрекословно, как собака.

– Я буду здесь в следующий четверг! – прокричала она, взлетая в седло. – До свидания. Скорей, Эллен, поторопимся!

И с этим мы оставили Линтона, который едва обратил внимание на наш отъезд, настолько поглощен он был ожиданием появления своего отца.

Еще до того, как мы вернулись домой, недовольство Кэтрин смягчилось – теперь она чувствовала одновременно жалость и сожаление, усугубленные неясными и тревожными сомнениями относительно действительных обстоятельств жизни Линтона, его здоровья и отношений с отцом и домочадцами. Я полностью разделяла эти сомнения, однако посоветовала ей поменьше об этом говорить, так как вторая встреча должна была их либо развеять, либо укрепить. Мой хозяин потребовал от нас отчета о том, как все прошло. Мы передали ему благодарность его племянника согласно просьбе юноши, а остального мисс Кэти коснулась только вскользь. Я тоже как могла избегала подробных ответов на его расспросы, потому что плохо представляла, что лучше скрыть, а о чем следует поведать без утайки.

Глава 27

Семь дней пробежали, и каждый из них только ускорил перемены в состоянии Эдгара Линтона. Если раньше болезни требовались месяцы, чтобы подорвать его силы, то теперь счет шел на часы. Мы старались обмануть Кэтрин, но ее живой ум угадывал происходящее, предчувствуя приближение неотвратимой кончины дорогого ей человека и превращая это предчувствие в уверенность. Она не осмелилась заговорить о поездке на встречу с Линтоном, когда наступил очередной четверг. Я сама напомнила об этом хозяину вместо нее и получила разрешение. Более того, мне было прямо приказано вывести ее на свежий воздух, потому что в последние дни библиотека, куда ее отец спускался на короткое время, в течение которого еще мог сидеть, и его спальня стали для девушки всем ее миром. Она жалела о каждой минуте, когда не могла склониться над его ложем или сидеть подле него. Ее лицо побледнело от печали и забот, посему мой хозяин с радостью отпустил ее на прогулку, которая, как он полагал, будет для нее приятной сменой обстановки и общества. Он утешался надеждой, что теперь она не останется в полном одиночестве после его смерти.

Еще мистером Линтоном владела навязчивая идея, о которой я догадалась по некоторым оброненным им замечаниям. Ему казалось, что коль скоро его племянник так похож на него внешне, то и внутренне он должен быть достойным своего дяди, тем более что письма Линтона почти не содержали указаний на его скверный нрав. А я по слабости, которую, надеюсь, можно считать извинительной, не торопилась открыть мистеру Эдгару глаза. Что толку, думалось мне, отравлять последние дни человека на этой земле, сообщая ему те сведения, которые он не сможет использовать, не имея на то ни сил, ни возможности.

Мы отложили нашу прогулку на послеполуденные часы: золотой августовский день стоял в самом разгаре, и каждый порыв ветра с гор дарил живительные силы вместе с чистейшим воздухом, способным, кажется, воскресить всякого, кто вдохнет его, и даже умирающего. Подобно тому, как свет и тени пробегали по разворачивающемуся вокруг нас пейзажу, выражение лица Кэтрин постоянно менялось, но тени задерживались на нем все дольше и дольше, а солнечный свет мерк по мере того, как ее бедное сердце полнилось упреками себе самой в том, что она, пусть ненадолго, оставила отца своими заботами.

Мы издалека смогли различить, что Линтон ждал нас на том же месте, которое он выбрал и в прошлый раз. Моя молодая госпожа спешилась и велела мне остаться в седле и придержать ее пони, потому что она не хотела оставаться здесь надолго. Но я отказалась: ни на секунду не должна была я выпускать ее из поля зрения, коль скоро хотела выполнить возложенное на меня хозяином поручение. Посему я спешилась, и мы вдвоем поднялись вверх по склону. В этот раз Хитклиф-младший, встречая нас, выказал гораздо больше чувства, но чувство это не имело ничего общего с радостью или воодушевлением, а больше напоминало страх.

– Вы с Эллен сегодня опоздали, – проговорил он отрывисто и с трудом. – Твой отец очень болен? Я думал, ты вообще не придешь.

– Почему ты не можешь быть откровенным со мною? – воскликнула Кэтрин в ответ на эти слова вместо приветствия. – Почему ты не можешь честно сказать, что ты не хочешь меня видеть? Странно, Линтон, что уже второй раз ты нарочно зазываешь меня сюда, и, как мне кажется, лишь для того, чтобы измучить нас обоих.

Линтон поежился и глянул на нее не то с мольбой, не то со стыдом, но его кузина явно не расположена была терпеть его загадочное поведение.

– Мой отец действительно очень болен, – сказала она, – так зачем же ты делаешь все для того, чтобы я не находилась сейчас у его постели? Почему ты не передал с кем-нибудь, что освобождаешь меня от моего обещания, если сам не хотел, чтобы я его выполнила? Отвечай! Хочу услышать твои объяснения: мне сейчас не до игр и пустяков, и я не могу ходить перед тобой на задних лапках, выполняя твои прихоти и любуясь на твое притворство.

– Притворство? – пробормотал он. – В чем же ты видишь притворство с моей стороны? Ради всего святого, Кэтрин, не сердись! Презирай меня, сколько хочешь, я действительно трус и ничтожество, и нет мне прощения, но я слишком жалок для твоего праведного гнева. Обрати его на моего отца, а для меня оставь одно презрение!

– Вздор! – вскричала Кэтрин в порыве чувств. – Ты просто глупый мальчишка! Теперь ты дрожишь? Неужели ты думаешь, что я способна ударить тебя? Взгляни на себя со стороны: можешь не просить презрения, оно само возникает у людей, стоит им на тебя глянуть. Уходи! Я тоже иду домой. И для чего было отрывать тебя от теплого очага, а меня от постели отца и устраивать здесь эту сцену взаимного притворства? Не цепляйся за мое платье! Коли я жалею тебя за то, что ты плачешь и выглядишь таким запуганным, тебе следовало бы отвергнуть такую жалость как унижающую тебя. Эллен, скажи ему, что его поведение постыдно. Встань, прекрати пресмыкаться передо мной, не смей так делать!

Лицо Линтона была залито слезами и перекошено в смертельной судороге. Он пал на землю всем своим истощенным телом и забился в припадке, вызванном, как казалось, неизбывным страхом.

– О, Кэтрин! – рыдал он. – Мне этого не вынести! Я тоже предатель, Кэтрин, но я не смею тебе открыться! Если ты оставишь меня сейчас – я погиб! Милая, любимая Кэтрин, жизнь моя в твоих руках. Ты говорила, что любишь меня, а коли так, то тебе это не может повредить… Ты ведь не уйдешь? Дорогая Кэтрин, ну пожалуйста, не уходи… Может быть, ты согласишься, и тогда он позволит мне умереть подле тебя.

Моя молодая госпожа, видя такую неподдельную боль, склонилась, чтобы поднять его с земли. Прежняя нежность и снисходительность взяли верх над раздражением, и она выглядела глубоко тронутой и обеспокоенной страданиями Линтона.

– Соглашусь на что? – спросила она. – Остаться где? Объясни мне, что значат эти странные слова, и я останусь. Ты сам себе противоречишь и сбиваешь меня с толку. Давай поговорим спокойно и откровенно, и ты сможешь сбросить весь тот груз, что лежит у тебя на сердце. Ты ведь не хочешь причинить мне зла, Линтон? И ты не позволишь моим врагам сделать это, если сможешь им помешать? Я допускаю, что ты трус в том, что касается тебя самого, но не верю, что ты можешь трусливо предать своего лучшего друга!

– Но мой отец… он угрожал мне… – пробормотал юноша, ломая исхудавшие руки. – И я боюсь его, я так его страшусь…

– Ну что ж, – промолвила Кэтрин с презрительным состраданием, – храни свои страшные тайны: я не из трусов. Спасай себя! Я не боюсь!

Ее великодушие вызвало у него новый поток слез. Он плакал навзрыд, целуя ее руки, которыми она его поддерживала и обнимала, но так и не набрался смелости открыться нам. Я ломала себе голову над тем, какую тайну он скрывает, и твердо решила, что, насколько у меня хватит сил, никогда не позволю Кэтрин страдать ради выгоды Линтона или кого бы то ни было. Тут размышления мои прервал какой-то шум на заросшем вереском склоне. Я подняла глаза и увидела мистера Хитклифа, спускавшегося прямо к нам с Грозового Перевала. Он не обратил ни малейшего внимания на моих спутников, хотя они находились так близко, что он не мог не слышать рыданий родного сына. Вместо этого Хитклиф направился прямо ко мне, окликая самым сердечным тоном, в котором разговаривал со мной одною, но в искренности которого сегодня я не могла не усомниться. Он сказал:

– Как приятно видеть тебя так близко от моего дома, Нелли! Как идут дела у вас в усадьбе «Скворцы»? Поведай мне, пожалуйста. Ходят слухи, – добавил он тихим голосом, – что Эдгар Линтон на смертном одре. Нет ли здесь преувеличения?

– Нет. Мой хозяин действительно умирает, – ответила я. – К сожалению, это правда. Для всех нас его скорая смерть – большое горе, но для него она будет избавлением.

– Сколько он еще протянет, как ты думаешь? – спросил он.

– Не знаю, – сказала я.

– Дело в том, – промолвил он, глядя на юную чету, которая под его взглядом замерла на месте – Линтон не смел шевельнуться или поднять голову, пока отец смотрел на него, а Кэтрин не могла сдвинуться с места из-за вцепившегося в нее кузена, – что этот юнец вознамерился провести меня. Так что я только поблагодарю его дядюшку, если он поторопится и упредит моего щенка! Ну-ка, и давно ты, парень, ведешь свою собственную игру? Я тут его малость поучил, чтобы нюни не распускал, но не уверен, что это помогло. Достает ли у него веселости, когда он общается с мисс Линтон?

– Веселости? И о чем вы только говорите? Сразу видно, что мальчик очень расстроен, – ответила я. – На него посмотреть, так ему надлежит не по полям бродить с любимой, а лежать в постели под присмотром врача!

– Через пару дней уложу его в постель, – пробормотал Хитклиф, – но не сейчас. А пока… Ну-ка вставай, Линтон! – крикнул он. – Хватит по земле пластаться! Встать, тебе говорят!

Линтон вновь рухнул на землю в очередном приступе бессильного страха, вызванного одним только взглядом его отца. Другой причины для такого униженного поведения я не увидела. Юноша несколько раз пытался подчиниться приказу, но те малые силы, которые у него еще оставались, окончательно покинули его, и он со стоном повалился на спину. Мистер Хитклиф подошел к нему и посадил рывком, прислонив к поросшему травой склону.

– Смотри у меня! – сказал он, немного обуздав свою ярость. – Я рассержусь по-настоящему, если ты не совладаешь со своей ничтожной душонкой… Да пропади ты пропадом! Немедленно встань!

– Сейчас встану, отец, – прохрипел несчастный, – только оставьте меня, а не то я упаду в обморок. Видит Бог, я все сделал так, как вы хотели. Кэтрин, скажи ему, что я… что я был достаточно весел. Ах, Кэтрин, не оставляй меня, дай мне руку!

– Возьми мою руку, – сказал его отец, – и поднимайся на ноги. Так, хорошо! А теперь она поддержит тебя с другой стороны, только попроси ее об этом как следует. Можно подумать, мисс Линтон, что я просто дьявол во плоти, раз вызываю в нем такой ужас. Будьте так добры, проводите его до дому, а то он начинает трястись с головы до ног, стоит мне до него дотронуться.

– Линтон, дорогой мой, – прошептала Кэтрин, – я не могу пойти с тобой на Грозовой Перевал – мне папа запретил. Твой отец не причинит тебе зла. Почему ты так напуган?

– Я не могу войти в дом, – взвыл мальчик, – я не должен входить в дом без тебя!

– Прекрати! – воскликнул его отец. – Мы обязаны уважать дочерние чувства мисс Кэтрин. Нелли, отведи его в дом, а я немедленно последую твоему совету насчет доктора для сына.

– Вы правильно сделаете, – ответила я, – но я должна оставаться с моей госпожой. Забота о вашем сыне – не мое дело.

– Ты неуступчива, Эллен, я знаю, – проговорил Хитклиф, – но ты принудишь меня щипать этого милого ребеночка, чтобы он вопил до тех пор, пока в тебе не проснется милосердие. Давай, герой, пошевеливайся, придется тебе возвращаться в моем сопровождении.

Он вновь приблизился к сыну и сделал движение, как будто бы хотел подхватить тщедушное тело, но Линтон отпрянул и так сильно приник к своей кузине, умоляя ее не оставлять его, что отказать в ответ на эти мольбы было решительно невозможно. Хоть я и не одобряла ее действий, помешать ей я не могла. В самом деле, не отталкивать же ей было беззащитного юношу? Что внушало ему такой страх, оставалось для нас загадкой, но одно было очевидно – животный ужас лишил его последних сил, а дальнейшие запугивания могли привести лишь к полной потере им рассудка. Мы дошли до порога дома. Кэтрин вошла внутрь, а я стояла в ожидании того, когда она усадит больного в кресло и немедленно вернется назад, но в этот момент мистер Хитклиф, подтолкнув меня в залу, воскликнул:

– Заходи, Нелли, мой дом не зачумлен, а я сегодня желаю быть гостеприимным. Садись и позволь мне закрыть дверь.

Он закрыл дверь и запер ее на ключ. Я вскочила на ноги.

– Попьете чаю, прежде чем отправляться домой, – добавил он. – Я нынче один тут заправляю. Гэртон погнал скот в Лис, а Зилла и Джозеф отправились по своим делам. Хоть я и привык к одиночеству, но не прочь провести время в хорошей компании, коли уж мне удалось ее собрать. Мисс Линтон, садитесь рядом с моим отпрыском. Я дарю вам все, что имею, – хоть и не назову этот подарок ценным – словом, я дарю вам мое сокровище, моего сыночка Линтона. Как же она на меня уставилась! Что за странное чувство закипает во мне, когда кто-то боится меня, – я просто свирепею! Родись я в стране, где законы не так строги, а вкусы на столь испорчены цивилизацией, я бы вдоволь натешился этим вечером, подвергнув эту парочку всем мыслимым пыткам и истязаниям.

Он хищно втянул носом воздух, стукнул кулаком по столу и выругался про себя:

– Клянусь самим чертом! Как же я их ненавижу!

– Я вас не боюсь! – крикнула Кэтрин, не слышавшая последних слов Хитклифа. Она подступила к хозяину Грозового Перевала; ее темные глаза горели яростью и решимостью. – Отдайте мне ключ! Я ни крошки не съем в этом доме и не выпью ни капли, даже если бы я умирала от голода и жажды!

Хитклиф продолжал сжимать ключ в руке, лежавшей на столе. Он поднял взгляд на Кэтрин, как будто удивленный ее смелостью, а может быть, вспомнив, кого напоминает ему этот голос и этот взгляд. Она ухватилась за ключ и потянула его на себя из чуть разжавшихся пальцев, но это вернуло Хитклифа к действительности, и он тут же вновь плотно сжал кулак.

– А теперь, Кэтрин Линтон, – сказал он, – сядьте на место и ведите себя тихо, а не то я вас этим кулаком проучу так, что с пола не встанете, и это сведет с ума нашу добрую миссис Дин.

Невзирая на предупреждение, Кэтрин вцепилась в его руку с зажатым в ней ключом. «Мы уйдем отсюда, уйдем!» – повторяла она, прилагая все усилия, чтобы разжать железные мускулы того, кто обманом завлек ее в свой дом. Убедившись, что ногтями ей ключ не выцарапать, она пустила в ход зубы. Хитклиф бросил на меня такой взгляд, который на мгновение буквально пригвоздил меня к месту и не дал вмешаться, а Кэтрин была слишком занята борьбой за ключ, чтобы разглядеть выражение его лица. Внезапно он разжал кулак и отпустил предмет спора, но как только Кэтрин завладела им, он схватил ее освободившейся рукой и, бросив ее к себе на колено, нанес другой рукой несколько таких сильных ударов ей по голове, каждого из которых было бы достаточно, чтобы исполнить его угрозу, если бы он не удерживал бедняжку от падения.

При виде этого чудовищного насилия я в ярости набросилась на него. «Негодяй! Гнусный негодяй!» – кричала я. Одного толчка в грудь оказалось достаточно, чтобы заткнуть мне рот: я женщина полная и одышливая, да вдобавок голова моя закружилась от обуревавшего меня гнева, и я упала на стул задохнувшись, на грани апоплексического удара. Безобразная сцена прекратилась так же быстро, как и началась. Кэтрин, отпущенная злодеем, схватилась за голову и выглядела так, как будто бы не была уверена, на месте ли у нее уши. Бедняжка дрожала с головы до ног и, совершенно ошеломленная, оперлась о стол, чтобы не упасть.

– Видите, я умею вразумлять детей при случае, – мрачно проговорил негодяй, нагибаясь за ключом, упавшим в пылу схватки на пол. – А теперь ступайте к Линтону и можете поплакать вволю! Завтра я стану вашим отцом, а через несколько дней другого отца у вас не останется, и тогда я вам еще не раз задам трепку. Чувствую, что одного раза для такой мятежной особы будет мало. Но готовьтесь: будете получать по заслугам, едва только я замечу в ваших глазах этот дьявольский огонь непокорности.

Кэтрин, вместо того чтобы бежать к Линтону, бросилась ко мне и спрятала пылающее лицо у меня на коленях, плача навзрыд. Ее кузен забился в угол дивана и сидел тихо, как мышь, в глубине души радуясь, как мне показалось, что гнев его отца обрушился в этот раз не на него. Мистер Хитклиф, видя, что привел всех участников чаепития в полное смятение, быстро и ловко сам приготовил чай и разлил его в заранее приготовленные чашки, стоявшие на блюдцах на накрытом столе. Мне он подал чашку со словами:

– Залей-ка свою хандру, Нелл. А потом помоги своей своенравной воспитаннице, а заодно и моему никчемному отпрыску. Не бойся, чай не отравлен, хоть я его и приготовил собственноручно. Я пойду за вашими лошадями.

После его ухода нашей первой мыслью было взломать дверь и выбраться из дома. Мы попробовали открыть дверь на кухню, но она была не только заперта, но и закрыта снаружи на засов. Окна в зале были слишком узки даже для стройной фигурки Кэтрин.

– Мистер Хитклиф-младший, – подступила я к Линтону, убедившись, что мы являемся пленниками Грозового Перевала, – вы знаете, в чем заключается замысел этого дьявола, вашего родителя, и вы все должны нам рассказать, а иначе получите столько же затрещин, сколько он надавал вашей кузине.

– Да, Линтон, настало время тебе раскрыть, чего же добивается твой отец, – сказала Кэтрин. – Я пришла сюда ради тебя, и с твоей стороны молчать дальше будет просто черной неблагодарностью.

– Дай мне чаю, – был его ответ. – Я хочу пить. Налей мне скорей чашку, и я тебе все расскажу. А вы, миссис Дин, отойдите, не люблю, когда кто-нибудь стоит у меня над душой. Кэтрин, взгляни, твои слезы накапали мне в чашку – я такой чай пить не буду. Дай мне другую.

Кэтрин пододвинула к нему другую чашку и вытерла лицо от слез. Меня затошнило от самоуверенности, которую тут же обрел этот жалкий человечишка, когда угроза непосредственно для него миновала. Тот болезненный ужас, который владел им во время нашей встречи, улетучился тотчас, когда мальчишка оказался под кровом Грозового Перевала. Я догадалась, что отец грозился стереть своего сына в порошок, если тому не удастся нас заманить сюда, а коль скоро юный предатель выполнил свою задачу, он перестал опасаться за свою шкуру.

– Папа хочет, чтобы мы поженились, – продолжал он, попивая чай. – Он знает, что твой отец не разрешит нам заключить брак сейчас, и боится, что я умру, если свадьбы придется ждать. Посему утром мы поженимся, до этого вы всю ночь должны будете провести здесь, а если вы сделаете так, как он хочет, вы вернетесь завтра в усадьбу и возьмете меня с собой.

– Ей взять тебя с собой? Ах ты, ничтожная тварь! Видно, эльфы тебя подменили в колыбели! – воскликнула я в негодовании. – Моей Кэтрин выйти замуж за это жалкое отродье? Да Хитклиф просто рехнулся, задумав такое, или считает нас всех круглыми дураками! Чтобы такая красивая, здоровая и веселая молодая леди связала свою жизнь с полудохлым ублюдком вроде тебя? Ты что, серьезно думаешь, что какая-нибудь девушка, не то что Кэтрин Линтон, согласится выйти за тебя? Да тебя надо бы выпороть хорошенько за то, что ты обманом завлек нас сюда! И нечего прикидываться невинной овечкой! Я собственноручно наподдам тебе прямо сейчас за подлое предательство и глупое чванство!

Я и вправду слегка встряхнула мальчишку, но он тут же закашлялся и прибег к своим обычным уловкам в виде стонов и слез, после чего Кэтрин принялась меня упрекать за жестокосердие.

– Остаться здесь на ночь? Никогда, – твердо сказала она, оглядываясь вокруг. – Эллен, я готова развести костер под этой дверью, но выйду отсюда.

Она уже собралась привести свою угрозу в исполнение, но Линтон принялся ее отговаривать, вновь испугавшись за свою драгоценную особу. Он обнял ее своими слабыми руками и, рыдая навзрыд, проговорил:

– Неужели ты не хочешь выйти за меня и тем самым спасти меня? Неужели ты не хочешь вернуться в усадьбу? Кэтрин, дорогая моя, ты не вправе уйти и бросить меня здесь. Ты должна подчиниться моему отцу, должна!

– Я должна подчиняться своему отцу, – ответила она, – и освободить его от мучительного ожидания, ведь он считает минуты, когда я вновь буду дома. Что он подумает, если я останусь здесь на всю ночь? Он, наверное, уже извелся от тревоги. Я либо выломаю дверь, либо запалю ее, но выберусь из этого дома. Прекрати плакать – тебе ничего не угрожает, но, если ты только попытаешься остановить меня, тебе несдобровать… Ах, Линтон, я люблю папу больше тебя!

Смертельный страх, который мальчишка испытывал перед мистером Хитклифом, развязал его язык труса и подлеца. Кэтрин совсем измучилась опровергать его красноречивые доводы, которые он искусно выстраивал в собственную пользу, но по-прежнему настаивала, что должна вернуться домой. Пока они предавались этому бессмысленному спору, вернулся наш мучитель и тюремщик.

– Ваши лошади убежали, – заявил он. – Что такое, Линтон, в чем дело? Опять распустил нюни? Что она тебе сделала? До свадьбы заживет! Ну-ка распрощайся со всей честной компанией и марш в кроватку! Ничего, дружочек, через пару месяцев ты сполна железной рукой отплатишь этой юной леди за то, что она вздумала тобой помыкать. Ты жаждешь искренней любви, мой мальчик? Ты ее получишь: Кэтрин Линтон станет твоею. А теперь – в кровать! Зиллы сегодня здесь нет, поэтому будь любезен, разденься на ночь сам. Тихо! Прекрати стенать и хныкать! Ступай к себе, а я к тебе и близко не подойду, можешь не трястись как осиновый лист. Ты более или менее справился с задачей, чего я от тебя, признаться, не ожидал. Об остальном я сам позабочусь.

Произнося эти слова, он открыл дверь и придержал ее, чтобы его сын смог выйти. Тот прошмыгнул мимо него, как проштрафившаяся собачонка, которая ожидает, что ее сейчас этой дверью нарочно прищемят. Хитклиф вновь запер дверь и подошел к очагу, где замерли мы с Кэтрин. Кэтрин взглянула на него и непроизвольно схватилась за щеку, как будто его приближение оживило причиненную им ранее боль. Любого другого такой отчаянный жест тронул бы, но Хитклиф только выругался и проворчал:

– Ага! И ты, девчонка, еще утверждаешь, что не боишься меня? Хорошо же ты спрятала свою отвагу. Да у тебя душа в пятки ушла!

– Теперь я вас и вправду боюсь, – ответила она, – потому что если я останусь, то причиню папе большое горе, а как я могу его огорчать, когда он… когда он… Мистер Хитклиф, пожалуйста, отпустите меня домой! Обещаю, что я выйду замуж за Линтона: папа не будет против, и я его люблю. Почему вы хотите силой принудить меня к тому, что я готова сделать добровольно?

– Пусть только попробует принудить вас! – прокричала я. – У нас в стране, слава тебе, Господи, еще существуют законы, хоть мы и живем на отшибе. Да я бы и на родного сына донесла за такое! Принуждение к браку – тяжкое преступление, за него и священника могут привлечь к суду, без всяких скидок на его сан.

– Замолчи! – вскричал негодяй. – Прекрати поднимать шум, а то отправишься ко всем чертям! Тебе, Нелл, слова никто не давал! Ах, мисс Линтон, я вне себя от счастья и глаз не сомкну от радости, коль скоро от вас же узнал, что ваш отец будет страдать. Сказав это, вы сами дали мне прямой резон оставить вас под моим кровом еще на одни сутки. А что до вашего обещания выйти замуж за Линтона, то я позабочусь о том, чтобы вы его сдержали. Вы не выйдете отсюда, пока его не исполните.

– Тогда пошлите Эллен в усадьбу сказать папе, что я жива и здорова! – воскликнула Кэтрин, горько плача. – Или обвенчайте нас прямо сейчас. Бедный папа! Эллен, ведь он подумает, что с нами случилась беда. Что же нам делать?

– Ничего такого он не подумает. Он решит, что вы устали ухаживать за ним и сбежали, чтобы немного развлечься, – ответил Хитклиф. – Вы не будете отрицать, что вошли в мой дом по собственной воле и вопреки запретам вашего отца. В вашем возрасте искать развлечений естественно, значит, вам наскучило нянчиться с больным, который вам всего лишь только отец. Знайте, Кэтрин, что счастливая пора его жизни кончилась в тот самый день, когда вы появились на свет. Я думаю, что он проклинал вас за то, что вы родились – уж я-то точно вас поминал недобрым словом, – посему будет справедливо, если он снова будет вас проклинать в свой последний час. И я вместе с ним – ведь я вас не люблю! Да и как мне вас любить? Плачьте, плачьте… Что-то мне подсказывает, что вскорости это будет вашим постоянным уделом, если только Линтон не вознаградит вас за все ваши утраты. Неужели ваш любящий папочка действительно считает его на это способным? Я очень веселился, читая письма с наставлениями и утешениями, которые он писал моему сыночку. В последнем письме он советует моему сокровищу заботиться о его драгоценной дочурке и всячески беречь ее – это ли не пример нежных отцовских чувств! Но Линтону весь запас заботы и бережения требуется лишь для него самого – из него может получиться отличный маленький домашний тиран. Он в состоянии замучить сколько угодно кошек, если только кто-то лишит их сперва зубов и когтей. Вы сможете поведать его дядюшке немало историй о его доброте, когда вернетесь домой, мой милый мальчик постарается – уверяю вас.

– Вот тут вы правы! – перебила его я. – Расскажите-ка побольше о характере вашего сына, покажите ей, как сильно он похож на вас, и тогда мисс Кэтрин дважды подумает, прежде чем выходить замуж за эдакое чудовище!

– А я не против прямо сейчас раскрыть девушке глаза на характер ее будущего супруга, – ответил он. – Либо они венчаются, либо она остается моей пленницей, и ты вместе с ней, до тех пор пока твой хозяин не умрет. Я могу держать вас здесь сколько угодно, и ни одна живая душа об этом не узнает. Если сомневаешься, уговори ее взять слово назад, и ты получишь возможность в этом убедиться.

– Я не откажусь от своего слова, – сказала Кэтрин. – Я готова пойти с Линтоном к алтарю сейчас же, если мне разрешат после этого вернуться в усадьбу. Мистер Линтон, вы – человек жестокий, но вы же человек, а не дьявол. И вы не станете только по злобе разрушать всю мою жизнь. Если папа решит, что я по собственной воле покинула его, и если он умрет раньше, чем я вернусь, как смогу я жить после этого? Видите, я больше не плачу, но припадаю к вашим стопам, и не встану, и не отведу взгляд от лица вашего, пока вы не взглянете на меня в ответ! Нет, не надо отворачиваться! Вы не увидите ничего, что бы питало вашу злобу. Я не испытываю к вам ненависти, не сержусь за то, что вы меня ударили. Неужели вы никогда никого в своей жизни не любили, дядя? Никого и никогда? Да взгляните же на меня хоть один раз. Я так несчастна, что вы не можете не пожалеть меня!

– Убери от меня свои цепкие ручки и убирайся, а то получишь пинка! – закричал Хитклиф, грубо отталкивая ее. – Пусть лучше я окажусь в объятиях змеи, чем в твоих. Какого дьявола тебе вздумалось ласкаться ко мне? Ты мне отвратительна!

Он повел плечами, как будто отталкивал от себя нечто омерзительное, и по телу его пробежала дрожь. Стоило мне только раскрыть рот, чтобы обрушить на него поток заслуженных им упреков, как он вскочил со стула и накинулся на меня. Уже первую мою фразу прервала угроза, что еще одно слово – и он запрет меня в другой комнате.

Начало темнеть. Мы услышали голоса у ворот в сад. Злодей поспешил тотчас выйти; он выглядел спокойным и хладнокровным, мы же совершенно утратили самообладание. Разговор продолжался две-три минуты, а затем хозяин дома вернулся один.

– Я подумала, что это ваш кузен Гэртон, – заметила я, обращаясь к Кэтрин. – Хоть бы он вошел сюда! Кто знает, может быть, мы смогли бы перетянуть его на свою сторону?

– То были трое слуг из усадьбы, посланные на ваши поиски, – сказал Хитклиф, услыхавший мои слова. – Тебе всего-то и нужно было, что открыть окно и позвать на помощь. Однако, держу пари, девчонка счастлива, что ты этого не сделала. Она просто спит и видит, как бы остаться здесь.

Узнав о том, какую возможность спастись мы упустили, мы дали волю своему горю, и Хитклиф позволил нам плакать до девяти вечера. Потом он велел нам подняться наверх через кухню в комнату Зиллы, а я шепнула Кэтрин, чтобы она подчинилась. Я надеялась, что нам удастся вылезти в окно или пробраться на чердак, а оттуда – на крышу. Но оказалось, что окно в этой комнате такое же узкое, как и окна в зале, а дверца на чердак надежно защищена от наших попыток добраться до нее, потому что нас вновь заперли. Ни одна из нас не ложилась. Кэтрин встала у окна и там с нетерпением ожидала рассвета. На все мои уговоры прилечь и отдохнуть она отвечала лишь скорбными вздохами. Я опустилась в кресло-качалку и принялась раскачиваться взад-вперед, жестоко осуждая себя за то, что не единожды нарушала долг свой, послужив тем самым несчастью и бедам моих хозяев. На деле все, конечно, обстояло не так, но в ту ужасную ночь я возложила на себя основное бремя вины за происходящее, оставив Хитклифу лишь малую его часть.

В семь утра он явился и спросил через дверь, встала ли мисс Линтон. Кэтрин немедленно бросилась к двери с криком «Да!». «Вот и прекрасно!» – ответил он, быстро открывая дверь и вытаскивая ее вон из комнаты. Я встала, чтобы последовать за ней, но он тут же вновь запер дверь. Я потребовала, чтобы меня выпустили.

– Наберись терпения, – ответил он. – Через некоторое время тебе принесут завтрак.

Я колотила в дверь и яростно трясла ее так, что засов гремел вовсю, а Кэтрин спросила, почему меня до сих пор держат под замком. Он ответил, что я должна потерпеть еще час, и они ушли. Я терпела добрых три часа, и наконец послышались шаги, но это был не Хитклиф.

– Я вам поесть принес, – раздался голос. – Отворите дверь, я ее отпер.

Я тут же охотно выполнила распоряжение и увидела Гэртона, нагруженного едой, которой мне должно было хватить на день.

– Вот, возьмите, – пробормотал он, сунув мне в руки поднос.

– Постой минутку, – начала я.

– Не велено! – ответил он и тут же исчез, несмотря на мои горячие просьбы остаться.

Вот так я и просидела взаперти целый день и всю ночь, а потом еще одни сутки, и еще… Всего пять ночей и четыре дня оставалась я пленницей, не видя никого, кроме Гэртона по утрам, а он был отменным тюремщиком, лучшего и не придумаешь, ибо неизменно оставался мрачным, немым и глухим ко всякой моей попытке воззвать к его чувству справедливости или состраданию.

Глава 28

На пятый день или, точнее, вечер, раздался звук других шагов – более легких и мелких – и на этот раз пришедшая ко мне особа не задержалась на пороге, а вошла в комнату. Это была Зилла – принаряженная, в пурпурной шали, черной шелковой шляпе, с плетеной корзинкой в руках.

– Ах ты, Господи! Миссис Дин! – воскликнула она. – А в Гиммертоне только о вас и говорят! Я думала, не иначе как вы утонули в болоте Черной Лошади, и молодая леди вместе с вами, покуда хозяин не сказал, что вы нашлись и что он поселил вас на время здесь, в моей комнате. Так как же вы спаслись? Небось, на островок какой выбрались? И сколько времени вы просидели на болоте? Хозяин наш вас спас, миссис Дин, или кто другой? Должна сказать, что вы не больно-то похудели, видать, все не так плохо, а?

– Ваш хозяин – просто подлец! – прервала я поток бессмысленных вопросов Зиллы. – Но он ответит за свои деяния. Какие бы небылицы он ни плел, правда все равно восторжествует.

– Что вы хотите сказать? – удивилась Зилла. – Не он пустил слух, все в деревне твердили, что вы пропали на болоте. Я, как вошла, сразу и говорю нашему Эрншо, мол, что за странные вещи творятся, мистер Гэртон, с той поры как я в Гиммертон подалась. Как жалко молодую госпожу – вот ведь была красавица! Да и Нелли Дин жалко – такая славная женщина. Он на меня так и уставился. Я думала, он про те слухи ничего не знает, вот и рассказала ему. И хозяин слушал, да только улыбался про себя, а потом и говорит: «Если они и были на болоте, то теперь они спасены, Зилла. Нелли Дин сейчас в вашей комнате. Можете сказать ей, чтобы она возвращалась к себе, когда подниметесь, – вот ключ. Наша миссис Дин нахлебалась болотной воды так, что та ударила ей в голову и сия почтенная особа собралась бежать домой во весь дух, поэтому я запер ее у тебя для протрезвления. Можешь сейчас же отправить ее в усадьбу “Скворцы”, если она в состоянии идти, и передай ей от меня, что ее молодая госпожа сможет последовать за ней, дабы не опоздать на похороны хозяина усадьбы».

– Мистер Эдгар умер? Или он жив? – закричала я. – О, Зилла! Зилла!

– Да не умер он. Сядьте, моя милая, – ответила она, – а то, неровен час, сейчас в обморок упадете. Доктор Кеннет считает, что он протянет еще пару дней. Я его встретила на дороге и спросила.

Вместо того чтобы сесть, я схватила накидку и шляпу и кинулась вниз, благо путь был свободен. Войдя в залу, я оглянулась, ища кого-нибудь, кто мог бы рассказать, что сталось с Кэтрин. Все вокруг было залито солнцем, а дверь распахнута, но никого из домочадцев видно не было. Я заколебалась, отправиться ли в путь немедленно или поискать мою госпожу, когда внимание мое привлек легкий кашель, доносившийся от камина. Там на диване лежал, утопая в подушках, Линтон, посасывая леденец и следя за моими метаниями равнодушным оком.

– Где мисс Кэтрин? – задала я вопрос самым суровым голосом, надеясь припугнуть его, застав в одиночестве, и получить хоть какие-то сведения о моей госпоже. Он продолжал посасывать леденец с самым невинным видом.

– Она ушла? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Она наверху. Ей нельзя уйти – мы ее не пустим.

– Вы ее не пустите? – воскликнула я в бешенстве. – Ах ты, безмозглое отродье! Немедленно отведи меня в ее комнату, а не то ты у меня запоешь!

– Это вы запоете у папы, если только попробуете проникнуть к ней, – ответил он. – Папа говорит, что я не должен проявлять мягкость к Кэтрин: она – моя жена и негоже жене стремиться уйти от мужа. Он говорит, что она ненавидит меня и жаждет моей смерти, чтобы завладеть моими деньгами, но она их не получит! И домой ей уйти не дадут! Пусть не надеется, сколько бы она ни плакала и ни прикидывалась больной.

Он вновь принялся за леденец и смежил веки, как будто собираясь заснуть.

– Ах, мистер Хитклиф-младший, – вновь заговорила я, – неужели вы забыли, как добра была к вам Кэтрин этой зимой, когда вы уверяли, что любите ее! Она ведь приносила вам книги, пела вам песни, приезжала навестить вас сквозь снег и ветер. Она плакала, когда случалось ей пропустить хотя бы один вечер, потому что не хотела, чтобы вы ее ждали понапрасну. Тогда вы признавали, что она в тысячу раз лучше вас и вы ее недостойны, а нынче верите той лжи, которую громоздит ваш отец, хотя прекрасно знаете, что он ненавидит и презирает вас обоих. И вы объединились с ним против нее – вот так-то вы отблагодарили Кэтрин за ее доброту!

Линтон страдальчески скривил губы и вынул изо рта леденец.

– Неужели она бы пришла на Грозовой Перевал, если бы ненавидела вас? – продолжала я. – Подумайте сами! А что до ваших денег, так она даже не знает, что они у вас будут. Вы говорите, она больна, и вы посмели ее бросить одну, в незнакомом доме! Вы, который на своей шкуре испытал, что это такое! Получается, что вы способны только себя жалеть, а на ту, которая самоотверженно прониклась вашими бедами и страданиями, у вас жалости не хватает. Посмотрите на меня – я, пожилая женщина, простая служанка – лью слезы, а вы, после того как изображали нежную привязанность к той, кого вам следует на руках носить, приберегли все слезы для себя одного и теперь преспокойненько тут лежите. Такого бессердечного себялюбца надо еще поискать!

– Не могу я с ней сидеть, – раздраженно ответил он. – А ее еще и ко мне в комнату поселили. Она плачет все время, а мне этого не вынести. Она не прекращает, даже когда я говорю, что позову папу. Я раз и вправду его позвал, так он пригрозил задушить ее своими руками, если она не утихомирится. Она замолчала, но стоило ему выйти за дверь, тут же принялась стонать и всхлипывать, и продолжала шуметь всю ночь, хоть я и кричал ей, чтобы она прекратила, потому что совсем не мог заснуть и извелся от этого.

– Мистера Хитклифа нет? – спросила я, поняв, что лежащее предо мной ничтожество не способно посочувствовать душевной пытке, которой подвергалась его кузина.

– Он во дворе, – ответил юный себялюбец, – разговаривает с доктором Кеннетом. Тот сказал, что дядя и вправду наконец-то умрет. Я рад, потому что после него я стану владельцем усадьбы «Скворцы». Кэтрин всегда говорила об усадьбе как о своем доме, а он, оказывается, не ее! Он будет моим! Папа говорит, что все, чем она владеет, тоже мое. И даже ее красивые книжки. Она их мне предлагала, а также своих певчих птичек и лошадку Минни в придачу, если я достану ключ от нашей комнаты и выпущу ее. Но я ответил, что ей нечего мне отдавать, потому что это все и так мое. Тогда она заплакала и сняла с шеи медальон и сказала, что я могу его взять. А медальон-то золотой, и с каждой стороны в нем по портрету: с одной – ее матери, а с другой – моего дяди в молодом возрасте. Я сказал, что медальон тоже мой, и попытался отобрать его, а эта противная девчонка мне его не давала. Она меня толкнула, да так больно! Я закричал, и она испугалась, потому что услышала, что на крик идет мой папа. Тогда она сломала петли, скреплявшие медальон, разделила его надвое и дала мне ту половинку, где был портрет ее матери, а вторую половину попыталась спрятать. Папа спросил, в чем дело, и я объяснил ему. Он забрал себе у меня ту половину, которую она мне дала, и потребовал, чтобы она мне отдала портрет дяди. Она отказалась, и тогда он ее ударил, да так сильно, что она упала на пол. Потом он сорвал портрет с цепочки и растоптал его.

– И вам было приятно смотреть, как ваш папа ее бьет? – спросила я, нарочно поощряя его распускать язык.

– Я зажмурился, – признался он. – Я всегда так делаю, когда мой отец бьет при мне собаку или лошадь. Он так сильно их наказывает! Но тогда я сначала обрадовался – ведь она заслужила наказание за то, что толкнула меня. Правда, потом, когда он ушел, она подвела меня к окну, открыла рот и показала, что у нее от удара вся щека внутри изодрана о зубы и рот наполняется кровью. А затем она собрала осколки портрета и села лицом к стене. После этого она со мной не разговаривала – ни единого словца не сказала. Иногда мне кажется, что она не может говорить от боли. Это, конечно, плохо, но она мне уже надоела своим беспрестанным плачем. Вдобавок лицо у нее такое бледное, а взгляд такой дикий, что я боюсь ее.

– А сможете достать ключ, если захотите? – спросила я.

– Да, когда пойду наверх, – ответил он. – Но сейчас я не могу идти наверх.

– А в какой она комнате? – спросила я.

– Вам я ни за что не скажу! – завопил он. – Это наш секрет. Никто, ни Гэртон, ни Зилла, не должен об этом знать. Хватит с меня! Уходите сейчас же – я устал от вас! – Он склонил голову на руку и вновь закрыл глаза, показывая, что вознамерился заснуть.

Я почла за лучшее покинуть Грозовой Перевал, не сталкиваясь с мистером Хитклифом, и привести подмогу из усадьбы для освобождения моей молодой госпожи. Когда я появилась в «Скворцах», изумление и радость других слуг при виде меня были велики и только усилились, когда я сообщила, что их молодая хозяйка цела и невредима. Двое или трое тут же хотели устремиться наверх, собираясь прокричать эти замечательные новости у двери мистера Эдгара, но я настояла на том, что сообщу их хозяину сама. Как же сильно изменился мой господин за те несколько дней, пока я отсутствовала! Он лежал так тихо, что казался воплощением скорби и обреченности перед ликом смерти. Страдания несказанно омолодили его: ему было тридцать девять лет, но никто не дал бы ему и тридцати. Он постоянно думал о Кэтрин, потому что то и дело шептал ее имя. Я взяла его за руку и заговорила:

– Кэтрин скоро будет здесь, дорогой мой господин! Она жива и здорова и с Божьей помощью окажется подле вашего ложа уже этим вечером.

Воздействие моих слов привело меня в дрожь: мой господин приподнялся, жадно оглядел комнату и затем упал на подушки в глубоком обмороке. Когда он пришел в себя, я рассказала, как нас заманили на Грозовой Перевал, а потом и задержали там. Я сказала, что Хитклиф силой затащил нас в дом, что, конечно, не совсем соответствовало истине. Я постаралась как можно меньше чернить Линтона и не стала подробно описывать дикую грубость его отца, чтобы не добавлять лишнего в уже переполненную чашу горестей мистера Эдгара.

Он понял, что его враг среди прочего стремился к тому, чтобы закрепить за своим сыном, то есть на деле за собою, не только имение, но все личное имущество семьи Линтонов. Однако мой хозяин терялся в догадках, почему Хитклиф не хочет просто дождаться его смерти. Видно, он не знал, как велика вероятность того, что и он, и его племянник одновременно покинут сей мир. В любом случае Эдгар решил, что лучше изменить завещание и вместо того, чтобы отказать капитал Кэтрин напрямую, вверить его опекунам, которые выплачивали бы его дочери пожизненное содержание, а затем передали бы деньги ее детям, если они у нее родятся. В этом случае Хитклиф не сумеет завладеть наследством, коли Линтон умрет.

Получив от моего господина необходимые распоряжения, я отправила одного слугу за стряпчим, а еще четверых, вооруженных соответствующим образом, на Грозовой Перевал, чтобы потребовать мою молодую леди у того, кто ее насильственно удерживал. Никто из них не вернулся вплоть до позднего вечера. Первым прибыл обратно тот, кого отправили в Гиммертон. Он сказал, что мистер Грин, наш поверенный, отсутствовал, когда он пришел, и посланцу мистера Эдгара пришлось прождать битых два часа его возвращения. По приходе мистер Грин заявил, что у него еще есть одно дельце в деревне, которое безотлагательно требует его внимания, но он прибудет в усадьбу «Скворцы» еще до рассвета. Четверо слуг также вернулись домой без мисс Кэтрин. Они сообщили, что к ним вышел мистер Хитклиф и объявил о том, что молодая леди так больна, что не может выйти из своей комнаты и не принимает посетителей. Я отругала глупцов, поверивших в эту сказку, которую я не стала пересказывать своему господину. Я решила с первыми лучами солнца сама нагрянуть на Перевал со всей ватагой слуг, которую смогу собрать, и при необходимости буквально взять дом штурмом, если нам не отдадут пленницу добровольно. Я поклялась, что ее отец увидит свою дочь перед смертью, даже если для этого придется убить этого дьявола Хитклифа на пороге его собственного дома!

К счастью, мне не пришлось прибегать к таким крайним мерам. В три часа ночи я спустилась вниз за водою и с кувшином в руках пересекала холл, когда тишину дома прорезал стук в дверь. Я вздрогнула, но сказала себе: «Это, видно, мистер Грин пришел, только и всего!» Я пошла дальше, чтобы приказать кому-нибудь из слуг открыть дверь и впустить законника, когда стук повторился – не громко, но настойчиво. Я поставила кувшин на ступеньку и поспешила к двери. Снаружи ярко светила полная луна. Это был не стряпчий. Моя ненаглядная маленькая госпожа, рыдая, бросилась мне на шею с вопросом:

– Эллен, Эллен, папа жив?!

– Да! – закричала я. – Да, ангел мой, он жив, благодарение Богу. А вы опять с нами и в безопасности!

Она хотела тут же бежать к отцу, даже не отдышавшись после своего побега, но я заставила ее опуститься в кресло, принесла воды, напоила ее и умыла ее бледное лицо, растерев его своим передником так, чтобы на щеках появился хотя бы легкий румянец. Потом я сказала, что пойду вперед и предупрежу мистера Эдгара о ее возвращении, а ее попросила сказать, что она счастлива с молодым Хитклифом. Она сначала уставилась на меня в недоумении, но затем поняла, зачем от нее требуется эта ложь, и уверила меня, что не станет жаловаться.

Я не посмела присутствовать при их встрече. С четверть часа провела я в коридоре под дверью и лишь затем отважилась приблизиться к кровати. В комнате стояла тишина. Отчаяние Кэтрин было столь же молчаливо, как и радость ее отца. Она, оставаясь внешне совершенно спокойной, обняла и поддерживала его, а он не мог отвести от ее лица сверкавших восторгом глаз.

Кончина его была блаженной, мистер Локвуд, истинно так! Поцеловав дочь в щеку, он прошептал:

– Я иду к ней. И ты, наше дорогое дитя, тоже пребудешь с нами…

После этого он ничего не говорил и не шевелился, а только смотрел и смотрел все тем же восхищенным, лучистым взором, пока сердце его не перестало биться и душа не отлетела. Никто не заметил, когда точно он покинул сей мир, уйдя из него тихо и без всякой борьбы.

То ли Кэтрин выплакала раньше все свои слезы, то ли ее горе было слишком сильным, чтобы дать этим слезам пролиться, но она сидела неподвижно, с сухими глазами над телом отца, пока не взошло солнце. Она оставалась у ложа смерти до полудня и просидела бы и дольше, отрешенная и молчаливая, но я настояла на том, чтобы она ушла к себе и хоть немного отдохнула. Хорошо, что мне удалось отослать ее на время, потому что ко времени обеда явился наш поверенный. Как оказалось, прибыл он к нам лишь после того, как побывал на Грозовом Перевале, где получил указания, как ему действовать. Он всецело продался мистеру Хитклифу – вот почему он медлил, когда мой господин велел ему прийти в усадьбу. Слава Богу, ни одна мысль о делах земных не посетила мистера Эдгара после появления дочери у его ложа, иначе кончина его не была бы столь мирной.

Мистер Грин тотчас принялся распоряжаться всем и вся. Он рассчитал всех слуг, кроме меня. Он даже попытался настоять на том, чтобы Эдгара Линтона похоронили не рядом с его женою, а в церкви, в семейном склепе. Однако существовало завещание покойного, и я в полный голос напомнила о нем, протестуя против любых отступлений от последней воли моего господина. С похоронами неприлично торопились. Кэтрин – теперь миссис Линтон Хитклиф – было разрешено оставаться в усадьбе «Скворцы» до тех пор, пока оттуда не вынесут тело ее отца.

Тогда она и рассказала мне, как ей удался побег: ее страдания в конце концов тронули сердце Линтона и заставили его пойти на риск и освободить ее. Она слышала, как в дверь стучали слуги, посланные мною, и догадалась, что ответил им Хитклиф. Это привело ее в отчаяние. Вскоре после моего ухода Линтона перевели в малую гостиную, и Кэтрин угрозами заставила его достать ключ, пока его отец вновь не поднялся наверх. У юнца хватило ума и хитрости отпереть дверь, не открывая ее, как он уже проделывал ранее, а когда настало время ложиться спать, он попросил отправить его на ночь к Гэртону, в чем ему в тот раз в виде исключения не было отказано. Кэтрин выбралась из комнаты до рассвета. Через двери она выйти побоялась, чтобы собаки не подняли лай. Она принялась обследовать все пустые комнаты и проверять, открыты ли там окна. В бывшей спальне ее матери ей повезло – окно легко поддалось ее усилиям, она вылезла в него и спустилась на землю по стволу росшей рядом ели. Ее сообщник понес свою долю наказания за то, что соучаствовал в побеге, невзирая на все пущенные им в ход трусливые увертки.

Глава 29

Вечером после похорон мы с молодой леди сидели в библиотеке и предавались скорбным размышлениям о нашей потере, равно как и о нашем будущем, которое для одной из нас виделось исключительно в мрачном свете.

Мы только что пришли с Кэтрин к согласию о том, что лучше всего для нее было бы получить разрешение проживать и дальше в усадьбе, – по крайней мере, пока Линтон жив, – и чтобы ему также разрешили присоединиться к ней, а меня оставили бы у них домоправительницей. Такой исход казался нам слишком благоприятным, но я все же надеялась, что он возможен, и уже порадовалась, что, быть может, сохраню свой нынешний дом, службу, а главное, не расстанусь с моей любимой молодой хозяйкой. Но в этот момент действительность явилась перед нами в виде одного из слуг, который уже получил расчет, но еще не покинул усадьбу. Он вбежал с сообщением, что «этот чертов Хитклиф» идет по двору, и спросил, не запереть ли ему дверь перед носом злодея?

Даже если бы у нас хватило безрассудства отдать такой приказ, его не успели бы привести в исполнение. Хитклиф вошел, не потрудившись постучаться или потребовать доложить о себе: он был здесь хозяином и воспользовался правом хозяина входить в любые помещения своего дома без спроса. Он прошел прямо в библиотеку на голос слуги, одним мановением руки услал его и закрыл за собой дверь.

Он очутился в той самой комнате, куда восемнадцать лет назад вошел в качестве гостя. В окно светила та же луна, а снаружи расстилался тот же осенний пейзаж. Мы еще не зажигали свечей, но в библиотеке было настолько светло, что различались портреты на стене: чудесная головка миссис Линтон, а рядом – благородное лицо ее мужа. Хитклиф подошел к камину. Время, пролетевшее с того памятного вечера, почти не повлияло на него, только смуглое лицо приобрело чуть более землистый оттенок и стало совершенно непроницаемым, а фигура немного отяжелела, в остальном это был тот же человек. Кэтрин, увидев его, порывисто встала, чтобы тотчас уйти.

– Стойте! – сказал он, крепко беря ее за руку. – Больше никаких побегов! Куда вы собираетесь от меня нынче скрыться? Я пришел, чтобы отвести вас домой. Надеюсь, вы станете мне послушной дочерью и не будете подбивать моего сына на новые проявления неповиновения. Я не знал, как мне наказать его, когда вскрылась его роль в этой истории: он ведь как паутина, дунешь – и нет его, но вы по его виду догадаетесь, что его делишки не остались безнаказанными. Два дня назад я свел его вниз и просто посадил на стул. Клянусь, я больше пальцем до него не дотронулся. Гэртона я услал, мы остались с ним наедине в зале – только он и я. Через два часа я вызвал Джозефа, чтобы тот отнес мальчишку наверх. С того времени стоит мне появиться рядом с ним, и он пугается так, точно перед ним призрак. Сдается мне, что он видит меня даже тогда, когда меня и в помине рядом нет. Гэртон говорит, что он просыпается среди ночи и кричит часами: призывает вас, чтобы вы защитили его от меня. Так вот, придется вам внять его мольбам и воссоединится с вашим драгоценным спутником жизни. Отныне забота о нем – это ваша забота, а я умываю руки.

– А почему бы не разрешить Кэтрин и дальше жить здесь? – осторожно спросила я. – Вы же можете послать Линтона к ней. Раз уж вы так ненавидите их обоих, то не будете о них скучать. Сердце ваше неспособно к естественным привязанностям – так зачем же вам лишняя морока?

– Я думаю сдать «Скворцы» внаем, – ответил он, – и, ясное дело, хочу, чтобы мои дети были при мне. Кроме того, молодая леди должна будет своими услугами отплатить мне за стол и кров. Пусть не надеется, что после смерти Линтона я буду содержать ее в роскоши и праздности. Так что пусть собирается поскорей… Поторопись, противная девчонка, не вынуждай меня на крайности!

– Я пойду с вами, – сказала Кэтрин. – Кроме Линтона, мне некого любить в этом мире. Хоть вы и сделали все что могли, чтобы я возненавидела его, а он – меня, большего вам не добиться. Посмотрим, отважитесь ли вы причинять ему боль, когда я буду рядом, и сможете ли вы так же запугать меня, как и его!

– О, да вы у нас поборница справедливости! – презрительно скривился Хитклиф. – Не собираюсь я вредить Линтону, и вот почему: я не слишком вас люблю, чтобы ускорить ваше освобождение. По моему замыслу вы должны получить причитающееся вам полной мерой, и не я сделаю вашего супруга ненавистным для вас, а его подлый характер. Нынче Линтон буквально исходит ядом, когда речь заходит о вас – а все из-за вашего побега и его последствий. Не ждите благодарности за ваше благородство и за вашу преданность. Я тут подслушал, как ваш супруг расписывал Зилле, что бы он сделал с вами, будь у него столько же сил, сколько у меня: должен признаться, наклонности у него весьма изощренные, даже я поразился его злобным фантазиям, проистекающим, как видно, из самой его слабости.

– Я знаю, что у него злобный нрав, – сказала Кэтрин. – Он – ваш сын. Но я рада, что имею великодушие прощать и простить. Я знаю, что он любит меня, и по этой причине тоже люблю его. Мистер Хитклиф, вдумайтесь, у вас ведь никого нет, кто любил бы вас, и сколько бы вы нас с Линтоном ни унижали и ни старались сделать несчастными, наше отмщение в понимании того, что жестокость ваша – продолжение ваших же несчастий, превосходящих наши беды. Вы несчастны – и нет смысла это отрицать! Вы одиноки, как сам Сатана, и завистливы подобно ему. Никто вас не любит – никто не заплачет о вас, когда вы умрете! Не хотела бы я оказаться на вашем месте!

Кэтрин говорила с каким-то мрачным торжеством, даже со злорадством. Она будто бы прониклась духом своей будущей семьи и старалась насладиться горем врагов своих.

– А я бы не хотел оказаться на твоем месте, ведьма, если ты помедлишь еще минуту, – злобно процедил сквозь зубы ее свекор. – Быстро за вещами и в путь!

Кэтрин ушла, всем своим видом выказывая презрение. В ее отсутствие я принялась умолять Хитклифа дать мне место экономки на Грозовом Перевале, а Зиллу поставить на мою должность здесь в усадьбе, но он решительно отказал. Он велел мне замолчать и впервые за все время позволил себе обвести взглядом библиотеку и посмотреть на портреты. Разглядывая портрет миссис Линтон, он произнес:

– Я заберу его в свой дом, но не потому, что он мне нужен, а потому, что… – Тут он прервал сам себя на полуслове, быстро отвернулся к огню и продолжал с каким-то неизъяснимым выражением, которое я за неимением лучшего слова назову улыбкой. – Сейчас я тебе расскажу, что я сделал вчера. Я заставил могильщика, копавшего могилу Линтону, счистить землю с крышки гроба Кэтрин, а потом открыл крышку. Сперва я застыл как громом пораженный, когда увидел ее лицо – а это все еще было ее лицом – и не мог сдвинуться с места. Могильщик с трудом вернул меня к действительности. Он сказал, что от воздействия воздуха ее черты могут измениться за несколько минут. Тогда я сделал вот что, Нелли: я выбил боковую стенку ее гроба, а потом приставил ее обратно и засыпал землей – заметь, стенку не со стороны Линтона, будь он трижды проклят, а с другой стороны! Дорого бы я дал, чтобы это ничтожество опустили в землю в запаянном свинцовом гробу! Потом я подкупил могильщика, чтобы он, когда будет хоронить меня подле Кэтрин, убрал эту выломанную стенку и выбил бы смежную стенку и в моем гробу тоже. Получается, что, когда Линтон доберется до нас, останки наши перемешаются так, что он не будет знать, где чьи кости.

– Вы поступаете кощунственно, мистер Хитклиф, – воскликнула я. – Как вам не совестно тревожить покой мертвых?

– А я ничей покой не потревожил, Нелли, – ответил он. – Я только добыл каплю этого самого покоя для себя. Теперь мне станет немного легче на этом свете, а когда я умру, вам проще будет удержать меня под землей, чтобы я не разгуливал среди живых. Тревожить ее покой? Это она тревожила меня, днем и ночью, все восемнадцать лет… неустанно… безжалостно… до вчерашней ночи. Только вчерашней ночью мир наконец воцарился вокруг меня. Я грезил наяву, я словно спал, и мне снилось, что я сплю последним сном – щека к щеке – подле той, кто мертва уже много лет, и сердца наши больше не бьются.

– А если бы она рассыпалась прахом или и того хуже, о чем бы вы тогда грезили? – спросила я.

– О том, чтобы исчезнуть и раствориться вместе с нею, и все равно стать счастливей, – ответил он. – Думаешь, я страшился увидеть те перемены, о которых ты говоришь? Когда я поднимал крышку, я ожидал худшего, но я рад, что тлен и разрушение пока пощадили ее. Теперь они захватят уже нас двоих, когда и я стану их пищей. Кроме того, если бы ее бесстрастные черты до сих пор не стояли у меня перед глазами, я по-прежнему оставался бы во власти одного странного чувства. Оно пришло ко мне давно и при самых необычных обстоятельствах. Ты помнишь, Нелли, что после ее смерти я как будто сошел с ума и целыми днями и ночами, не ведая сна и отдых, молился, чтобы она вернулась ко мне хотя бы в обличье своего призрака. Знаешь, я ведь верю в духов и убежден, что они могут находиться среди нас, что они – рядом. В тот день, когда ее похоронили, выпал снег. Вечером я пошел на кладбище. Холодный ветер дул совсем по-зимнему, кругом – ни души. Я не боялся, что ее глупый муж спустится в долину в этот поздний час, а больше на кладбище шататься было некому. И вот я остался один, наедине с нею, а между нами всего-то два ярда рыхлой земли, и тогда я сказал себе: «Я должен вновь заключить ее в объятия! Если она холодна, я подумаю, что меня заморозил северный ветер, а если она неподвижна, значит, мы оба во власти сна!» В сарае могильщиков я нашел лопату и принялся копать изо всех сил. Очень скоро лезвие лопаты ударилась в крышку гроба. Я упал на колени и принялся разгребать землю голыми руками. Дерево на крышке уже затрещало у винтов, и я свесился в глубь ямы, я был почти у цели, когда мне показалось, что я услыхал вздох, прошелестевший на краю могилы. «Только бы мне снять крышку, – пробормотал я, – и пусть они нас обоих забросают землею». И я принялся за дело с новыми силами, которые мне придало отчаяние. Раздался еще один вздох, буквально над самым моим ухом. Я словно почувствовал, как чье-то теплое дыхание отогнало ледяной ветер. Я знал, что вокруг нет никого из плоти и крови, но подобно тому, как мы ощущаем, что кто-то живой идет на нас из кромешной тьмы, я вдруг уверился, что Кэти здесь, рядом со мной, а не в гробовом плену. Внезапное чувство облегчения разлилось от сердца по всему моему телу. Я бросил свой отчаянный и скорбный труд, и сразу же на меня снизошло утешение – несказанное утешение. Кэти оставалась со мною, была рядом – и тогда, когда я лихорадочно засыпал могилу, и тогда, когда шел домой. Можешь смеяться, если пожелаешь, но я был уверен, что, придя домой, увижу ее. Я чувствовал, что она со мной, и не мог не заговорить с нею. Когда я добрался до Грозового Перевала, то с надеждой бросился к двери. Она была заперта. Я помню, как этот проклятый Эрншо и моя женушка попытались помешать мне войти. Помню, как сначала вышиб дверь, а затем и дух из подлеца, а потом поспешил наверх, в свою комнату, которая была и ее комнатой. Я оглядывался вокруг в страстном нетерпении… Я чувствовал ее рядом… Я почти видел ее – и все-таки не видел! До кровавого пота призывал я ее в тоске и томлении, я с жаром молился, чтобы она дала мне посмотреть на себя всего один раз! Но нет, она и после смерти обошлась со мной с тем же дьявольским упрямством, с которым играла мною при жизни! И с той самой минуты, с того самого дня я терплю и терплю эту адскую муку, которая то отпустит, то нахлынет на меня с новой силой. Нервы мои пребывают все эти годы в таком напряжении, что, будь я слеплен из другого теста, они давно бы ослабли, как у слюнтяя-Линтона. Когда я сижу с Гэртоном под родным кровом, мне кажется, что стоит мне выйти, – и я увижу ее. Когда я брожу по вересковым пустошам, то, возвращаясь, жду, что она встретит меня на пороге. Куда бы я ни шел, я всегда спешу назад, потому что уверен: она должна быть где-то здесь, на Перевале, она ждет, она рядом! Я пробовал спать в ее комнате – это была пытка. Сон бежал меня, ведь стоило мне смежить веки, как она пролетала тенью за окном, распахивала створки алькова, входила в комнату, даже клала голову ко мне на подушку, как будто бы мы вновь были детьми, и я не мог не открыть глаз, чтобы вновь увидеть мою милую. И так повторялось тысячу раз за ночь, и каждый раз – тщетно! Я сходил с ума, я кричал в голос, а старый лицемер Джозеф думал, наверное, что совесть мою терзает сам дьявол. Теперь, когда я увидел ее, я успокоился – пусть немного, но успокоился. Странный способ убивать – не просто резать тупым ножом, но неспешно делать это целых восемнадцать долгих лет, изводя призраком несбыточной надежды!

Мистер Хитклиф замолчал и отер лоб, к которому прилипли мокрые от пота волосы. Он неотрывно смотрел на красные угли в очаге и не хмурил брови, как обычно, а поднял их в горестном недоумении, что сообщало всем его чертам тревогу и болезненное напряжение мысли, направленной на один всепоглощающий предмет. Он говорил со мною – и не со мною, а я молчала. Не по душе был мне его рассказ! Замолчав, он вновь задумчиво поглядел на картину, снял ее со стены и поставил на диван, чтобы лучше рассмотреть. Когда он был занят этим, вошла Кэтрин и объявила, что она готова и пусть ей оседлают ее пони.

– Отправь мне картину завтра, – велел мне Хитклиф, и, обращаясь к невестке, добавил: – Пони вам не понадобится. Вечер прекрасный, ничто не мешает нам пойти пешком. А на Грозовом Перевале вам придется забыть о прогулках верхом – будете добираться, куда вам скажут, на своих двоих. Пойдемте!

– До свидания, Эллен, – прошептала мне моя дорогая юная леди. Она поцеловала меня ледяными губами и добавила: – Не забывай навещать меня, Эллен!

– И не думайте, миссис Дин! – сказал ее новый отец. – Когда я захочу с вами поговорить, то сам приду сюда. Нечего вам вынюхивать в моем доме!

Он сделал знак, чтобы Кэтрин шла впереди него, и она подчинилась. На прощание она бросила мне через плечо взгляд, как ножом прошедший мне по сердцу. Я смотрела из окна им вслед. Они уходили через сад, Хитклиф крепко взял Кэтрин под руку, хотя она сначала и возражала, и быстрым шагом направил ее в аллею, где деревья скрыли их, и больше я их не видела.

Глава 30

Лишь однажды смогла я прийти на Грозовой Перевал, но с Кэтрин мне увидеться больше так и не удалось. Джозеф лишь чуточку приоткрыл дверь, когда я осведомилась о ней, и не впустил меня в дом. Он сказал, что миссис Хитклиф «нынче шибко занятая», а хозяина нет дома. Зилла кое-что порассказала мне о том, что происходило на Перевале, а не то я бы даже не знала, кто из домочадцев жив, а кого уже нет с нами. По ее разговору я поняла, что она считает Кэтрин гордячкой и недолюбливает ее. Когда моя молодая госпожа только появилась на Перевале, она попросила Зиллу кое в чем ей услужить, но мистер Хитклиф велел экономке заниматься своим делом, так как считал, что невестка должна обслуживать себя сама. Зилла с радостью приняла такой порядок, будучи женщиной ограниченной и не любительницей лишней работы. Кэтрин с ребяческой мстительностью отплатила за это унижение презрением и причислила мою собеседницу к списку своих врагов, как если бы та действительно причинила ей большое зло. Я имела долгий разговор с Зиллой примерно месяца полтора назад, незадолго до вашего приезда, когда перехватила ее на вересковой пустоши, и вот что она мне поведала:

«Миссис Линтон как появилась у нас на Грозовом Перевале, так сразу пошла наверх, не поздоровавшись ни со мной, ни с Джозефом, заперлась в комнате Линтона и не показывалась до утра. Она спустилась, когда хозяин с Гэртоном завтракали, и, дрожа с ног до головы, попросила послать за врачом, потому что ее кузен очень болен.

– Мы об этом знаем, – ответил Хитклиф, – но его жизнь не стоит и фартинга[26], и я ни фартинга лишнего на него не потрачу.

– Но я не знаю, что делать, – сказала она, – и если мне никто не поможет, он умрет!

– Убирайтесь отсюда! – заорал хозяин. – И чтоб больше я о нем ни слова не слышал! Здесь никому нет дела до того, что с ним станется. Если вам не все равно, оставайтесь при нем сиделкой, если нет, заприте его и пусть сидит один.

Тогда она принялась донимать меня, но я сказала, что сыта по горло выходками этого несносного мальчишки. У каждого из нас свои обязанности, и ее долг – ухаживать за Линтоном, потому что мистер Хитклиф велел мне оставить эту работу для нее.

Как уж там молодые супруги ладили друг с другом – про то мне неведомо, но, думается мне, он день и ночь носился со своими горестями и болячками, не давая ей ни сна, ни отдыха. Лицо у нее совсем осунулось, веки отяжелели. Иногда она спускалась в кухню в полном замешательстве, и мне казалось, что она сейчас отбросит свою гордыню и попросит помощи. Но я, конечно, не собиралась идти наперекор указаниям своего хозяина, уж будьте уверены, миссис Дин, хотя в душе и осуждала его за то, что он не посылает за доктором Кеннетом. Впрочем, не мое это было дело – давать советы хозяину или жаловаться, вот я и молчала. Пару раз, когда все в доме расходились по своим спальням, мне случалось открывать дверь, и я видела ее сидящей на верхней ступеньке лестницы – она плакала, – а я старалась тут же свою дверь захлопнуть, чтобы не поддаться жалости и не вмешаться. Я ее тогда сильно жалела, не скрою, но мне совсем не хотелось лишиться места.

Наконец как-то среди ночи она вошла в мою комнату, чуть не напугав меня до смерти, и с порога заявила:

– Ступайте к мистеру Хитклифу и скажите, что его сын умирает. В этот раз я знаю наверняка. Вставайте и идите к нему, нельзя терять ни минуты.

Сказала она так и тотчас вышла. Я полежала с четверть часа, дрожа и прислушиваясь. В доме было тихо – нигде ни звука.

“Она ошиблась, – сказала я себе, – он, видать, оправился. Нет нужды никого беспокоить”. И я опять задремала. Тут мой сон вторично потревожили – на сей раз громким звонком. А звонок-то у нас в доме был всего один – его отдельно провели для Линтона. Хозяин крикнул мне, чтобы я сходила и посмотрела, что случилось, и что он не желает больше слышать этого шума.

Тут я пересказала ему слова Кэтрин, он выругался, через несколько минут появился с зажженной свечой и пошел в их комнату. Я последовала за ним. Миссис Хитклиф сидела у кровати, сложив руки на коленях. Ее свекор подошел к кровати, поднес свечу к лицу Линтона, поглядел на сына, дотронулся до него и потом повернулся к ней.

– Ну что ж, Кэтрин, – сказал он, – как вы себя чувствуете?

Она в ответ не произнесла ни звука.

– Как вы себя чувствуете, Кэтрин? – переспросил он.

– Он теперь не ведает земных страхов, а я свободна, – ответила она. – Наверное, я должна была почувствовать облегчение, но… – она заговорила с горечью, которую даже не пыталась скрыть, – вы заставили меня так долго бороться со смертью в одиночку, что теперь я вижу и чувствую одну только смерть! Я и сама как смерть!

Выглядела она и впрямь неважно, должна вам заметить. Я принесла ей немного вина. Гэртон и Джозеф, которых разбудил звонок, наши шаги и голоса, тоже вошли в комнату. Джозеф, как мне кажется, был рад, что Господь наконец-то прибрал молодого хозяина, а Гэртон выглядел явно не в своей тарелке. Впрочем, он больше таращился на Кэтрин, чем предавался мыслям о Линтоне. Но наш господин тут же отправил его обратно в постель, потому что его помощь не требовалась. Потом он велел Джозефу отнести тело в его комнату, меня услал в мою, а миссис Хитклиф осталась одна.

Утром он послал меня к ней с распоряжением, чтобы она спустилась к завтраку. Она была раздета и собиралась лечь в постель. Она сказала, что больна и не выйдет, чему я, признаться, не удивилась. Я доложила об этом мистеру Хитклифу, и он распорядился:

– Хорошо. Пусть остается у себя, пока не пройдут похороны, а ты поднимайся к ней время от времени и приноси, чего ей нужно будет. А когда ей станет лучше, сообщи мне.

По словам Зиллы, Кэтрин не выходила из своей комнаты добрых две недели. Экономка дважды в день заходила к ней и даже старалась проявить чуть больше доброты и благожелательности, чем обычно, но все ее попытки разбивались о неприступную стену.

Хитклиф заглянул к Кэтрин лишь однажды, чтобы показать ей завещание Линтона. Юноша завещал все, что у него было, включая движимое имущество, принадлежавшее раньше ей, своему отцу. Несчастного вынудили подписать эту бумагу угрозами и посулами за ту неделю после смерти его дяди, когда Кэтрин не было на Грозовом Перевале. Что касается земель, то ими Линтон распоряжаться не мог, будучи несовершеннолетним. Тем не менее мистер Хитклиф заявил о своих правах на них и удержал их за собой как наследник своей жены и сына. Как мне думается, закон в этом деле был на его стороне. В любом случае, Кэтрин, не имея ни денег, ни друзей, не могла оспорить его права.

– Никто, кроме меня, – сказала Зилла, – не подходил к ее двери, кроме того раза, когда к ней пришел хозяин, никто ничего про нее не спрашивал. Впервые она спустилась вниз в залу в воскресенье вечером. В тот день, когда я принесла ей обед, она в сердцах воскликнула, что не может больше сидеть в холоде, и я сказала, что хозяин собирается съездить в “Скворцы”, а мы с Эрншо ничего не будем иметь против, если она спустится. Как только она услышала стук копыт коня, на котором ускакал мистер Хитклиф, она спустилась вниз, одетая во все черное, золотые локоны без затей зачесаны за уши, – ни дать ни взять квакерша – видно, красиво причесаться она не сумела.

Мы с Джозефом обычно ходили по воскресеньям в часовню. (Как вы знаете, – пояснила миссис Дин, – церковь у нас теперь пустует, священника нет, и местные называют часовней молельный дом то ли методистов, то ли баптистов в Гиммертоне.) Но в этот раз я решила остаться дома. Молодым людям всяко требуется пригляд тех, кто постарше, а Гэртон – при всей своей застенчивости – обходительностью не отличался. Я сказала ему, что его двоюродная сестра, скорее всего, спустится посидеть с нами и что она привыкла чтить правила воскресного дня, так что лучше ему отложить свои ружья, инструменты и всякие домашние поделки, когда она будет с нами в зале. Он весь залился краской, как услышал эту новость, и принялся осматривать свои руки и одежду, а потом в одну минуту убрал ружейное масло и порох. Я поняла, что он собирается появиться в ее обществе и хочет предстать перед нею в приличном виде. Я рассмеялась так, как никогда не позволяла себе смеяться при хозяине, и предложила ему помочь, если он пожелает, навести немного лоску, а потом стала подтрунивать над его смущением. Он нахмурился, а затем принялся ругаться на чем свет стоит.

– Да будет вам, миссис Дин! – воскликнула в этом месте своего рассказа Зилла, видя, что я ее не одобряю. – Вы, наверное, думаете, что ваша молодая леди слишком хороша для мистера Гэртона. Может, вы, конечно, и правы, но, признаюсь вам, я была бы не против, чтобы с нее малость сбили спесь. И, кроме того, кому она теперь нужна со всей своей ученостью и хорошими манерами? Она так же бедна, как и мы с вами, и даже беднее, потому как вы, верно, откладываете понемногу и уже кое-чего скопили, да и я стараюсь от вас в этом деле не отстать.

Гэртон все же разрешил Зилле помочь привести себя в порядок. Она своими льстивыми речами привела его в хорошее настроение, поэтому, когда Кэтрин спустилась в залу, он почти забыл свои прежние обиды и, по словам домоправительницы, старался держаться любезно.

– Миссис Линтон, – продолжила Зилла свой рассказ, – вошла холодная, как сосулька, и высокомерная, как принцесса. Я встала и предложила ей свое кресло, но нет, она в ответ на мою учтивость только наморщила нос. Эрншо тоже поднялся и пригласил ее присесть на диван, поближе к огню.

– Вы ведь, поди, до костей иззяблись, – простодушно сказал он.

– Я иззяблась не сегодня, а полтора месяца назад, и с тех пор ни разу не согрелась, – ответила она, с презрением подчеркнув простонародное словечко.

Она сама взяла себе стул и поставила его подальше от нас обоих. Отогревшись, она принялась оглядываться по сторонам и скоро обнаружила стопку книг на одной из полок в верхней части буфета. Она тут же вскочила на ноги и потянулась за ними, но полка была так высоко, что ей было никак не добраться до книг. Ее кузен, понаблюдав за ее тщетными попытками какое-то время, наконец-то набрался смелости и решился помочь. Она приняла его помощь и подставила подол платья, а он стал сбрасывать с полки те книги, до которых мог дотянуться.

Для молодого человека это было большим достижением. Хотя она даже не поблагодарила его, он был доволен уже тем, что она не возражала против его помощи. Он даже отважился встать позади нее, когда она принялась осматривать свою добычу, а потом наклонился и принялся показывать пальцем на некоторые картинки в запыленных книгах, которые явно поразили его воображение. Его не смутило даже то, как брезгливо она выдергивала страницу из-под его пальца: он только отступал на шаг и вместо того, чтобы смотреть в книгу, принимался глядеть на нее. Она продолжала читать или просматривать книги, чтобы выбрать, что почитать потом, а его внимание постепенно полностью сосредоточилось на ее густых шелковистых локонах. Он ведь стоял сзади и не видел ее лица, а она не могла видеть его. И, словно во сне, не очень-то понимая, что он делает, но завороженный, как ребенок светом свечи, он протянул руку и осторожно, как птичку, погладил один завиток. Кэтрин вскинулась, как будто бы он полоснул ей ножом по шее.

– Уберите руки сейчас же! Как вы смеете дотрагиваться до меня? Нечего вам торчать у меня за спиной! – закричала она с отвращением. – Я вас терпеть не могу! Я сразу уйду наверх, если только вы приблизитесь ко мне!

Мистер Гэртон отступил с самым глупым видом. Он сел на диван и замер, а она еще с полчаса перебирала книги. Наконец Эрншо встал, тихо подошел ко мне и прошептал:

– Зилла, не попросишь ли ее немного почитать нам? Не могу я вот так сидеть, ничего не делая… Эх, хорошо бы… Хорошо было бы послушать, как она читает. Только не говори ей, что это я тебя попросил.

– Мистер Гэртон просит, чтобы вы нам почитали, мадам, – тут же громко проговорила я. – Он почтет себя весьма обязанным, коли вы соблаговолите уважить его просьбу.

Она нахмурилась и, подняв голову, ответила дрожащим от ненависти голосом:

– Мистер Гэртон и вы все весьма меня обяжете, если пораскинете умом и поймете, что я отвергаю всякую показную доброту, которую вы пытаетесь проявить! Я презираю вас и не хочу иметь ни с кем из вас ничего общего! Тогда, когда я жизнь была готова отдать за одно лишь участливое слово, за один только сочувственный взгляд, никого из вас рядом и близко не было. Но я не собираюсь здесь жаловаться! Я сюда пришла, чтобы согреться, а не для того, чтобы развлекать вас или наслаждаться вашим драгоценным обществом.

– Что я такого сделал? – начал Эрншо. – Как можно меня винить?

– О! Вы – исключение, – ядовито ответила миссис Хитклиф. – Я никогда не искала вашего сочувствия.

– Но я неоднократно предлагал его, – с горячностью ответил он, обиженный ее враждебностью, – я просил мистера Хитклифа разрешить мне заменять вас на ночь у постели больного…

– Замолчите! Я сейчас выбегу из дома или что угодно еще сделаю, только бы не слышать ваш гадкий, мерзкий голос!

Гэртон пробормотал, что тогда она может катиться ко всем чертям, принес ружье и начал его чистить. С тех пор он делал по воскресеньям, что хотел и привык. Язык свой он тоже не сдерживал, и потому в первый раз мадам сочла за благо опять уединиться в своей комнате, но потом установились такие морозы, которые заставили ее, вопреки ее гордости, снизойти до нашего общества. Однако я позаботилась, чтобы больше не получать упреки и не выслушивать гадости в ответ на свою доброту. Я держалась надменно и чопорно, как и она, и никто из нас больше не выказывал ей ни любви, ни приязни. Она их и не заслуживает, потому что на любое слово отвечает десятью против. Она даже на хозяина огрызается, будто напрашивается, чтобы он ее поучил за дерзости, а уж как он учит, вы знаете! А она чем больше ударов от него получает, тем больше оскорблений и насмешек сыплет в ответ».

Моей первой мыслью после того, как я услышала рассказ Зиллы, было оставить мою должность, снять маленький домик и устроить так, чтобы Кэтрин переехала жить ко мне. Но мистер Хитклиф, конечно, не допустит ничего подобного, ведь он даже Гэртону не позволяет жить своим домом. Сейчас я не вижу никакого средства улучшить положение моей госпожи, если только она вновь не выйдет замуж, но хлопотать о таком деле не в моей власти.

На этом миссис Дин закончила свой рассказ. Вопреки мрачным предсказаниям доктора, я быстро восстанавливаю свои силы, и хотя нынче идет еще только вторая неделя января, я собираюсь через пару дней вскочить в седло и прокатиться до Грозового Перевала. Я скажу владельцу усадьбы, что проведу ближайшие полгода в Лондоне, а он волен начать подыскивать другого жильца со следующего октября. Ни за какие блага в мире я не останусь в этих краях на следующую зиму.

Глава 31

Вчера было ясно, тихо и морозно, и я отправился на Грозовой Перевал, как и собирался. Моя домоправительница попросила меня отнести записочку ее молодой госпоже, и я не отказался, потому что эта достойная женщина не видела ничего странного или неприличного в своей просьбе. Дверь дома стояла открытой нараспашку, но ворота были со всей возможной бдительностью заперты на засов и цепь, как и при моем последнем посещении. Я постучал и привлек внимание Эрншо, возившегося среди клумб в саду. Он отворил ворота, и я вошел. Парень действительно необыкновенно хорош собой, но в простом, деревенском духе. В этот раз я рассмотрел его с особым вниманием и снова убедился, что подчеркнуть свою красоту и мужественную внешность он решительно не в состоянии.

Я спросил, дома ли мистер Хитклиф. Он ответил, что нет, но будет к обеду. Было одиннадцать часов, и я объявил ему о своем намерении войти в дом и подождать. Он тут же отложил садовый инвентарь и пошел проводить меня, выступая в роли сторожевого пса, но никак не заместителя хозяина.

Мы вошли в дом вместе. Кэтрин тоже была здесь и занималась чисткой овощей на обед. Она выглядела гораздо более мрачной и менее оживленной, чем в первый раз. Она почти не взглянула на меня, как будто бы вовсе и не заметила, и продолжала свою работу с тем же презрением к общепринятым правилам вежливости, что и раньше, никак не ответив на мой поклон и приветствие и не подав вида, что узнала меня.

«Не такая уж она привлекательная, – подумал я, – как ее расписывала мне миссис Дин. Она красавица, спору нет, но отнюдь не ангел».

Эрншо проворчал, чтобы она унесла овощи на кухню.

– Уносите сами! – огрызнулась она, брезгливо отталкивая от себя плоды своих трудов и усаживаясь на табурет у окна, где принялась развлекаться вырезыванием фигурок птичек и зверушек из кусочков репы, собранных в передник. Я подошел к ней, притворившись, что хочу полюбоваться видом сада, и, как мне показалось, весьма ловко и скрытно от Гэртона бросил ей на колени записку миссис Дин.

– Что это такое? – громко спросила она и отбросила листок.

– Письмо от вашей старинной знакомой, домоправительницы усадьбы «Скворцы», – ответил я, крайне раздосадованный тем, что она раскрыла мой добрый поступок, и опасаясь, как бы не подумали, что послание от меня самого. Услышав это, она попыталась завладеть письмом, но Гэртон опередил ее, подняв листок с пола. Он сунул его в карман сюртука и важно произнес, что сперва с его содержанием должен ознакомиться мистер Хитклиф. После этого Кэтрин отвернулась от нас, тайком достала носовой платок и несколько раз украдкой поднесла его к глазам. Ее кузен не остался равнодушным: стараясь показной грубостью скрыть нахлынувшее на него сочувствие, он вытащил письмо и бросил на пол рядом с нею. Кэтрин подхватила листок и буквально впилась в него глазами, а затем забросала меня вопросами об обитателях ее бывшего дома, не забыв и тех, кто относился к миру животных.

– Как бы мне хотелось проскакать туда на Минни! В один миг взлететь по дороге! Ах! Я так устала… Устала сидеть в этих четырех стенах, я застоялась, как лошадка в стойле, слышишь меня, Гэртон! – Она склонила свою красивую головку на подоконник, то ли зевнула, то ли вздохнула, и отгородилась от нас облаком рассеянной грусти, не обращая внимания на то, следим мы за ней или нет.

– Миссис Хитклиф, – промолвил я, нарушив продолжительное молчание, – вы, наверное, не знаете, что я – ваш знакомый, и настолько близкий, что мне странно, почему вы не хотите поговорить со мною. Моя домоправительница не устает твердить мне о вас в превосходной степени и будет разочарована, узнав, что вы получили ее письмо и ничего на него не ответили.

Моя речь ее, казалось, поразила, и она спросила:

– А доверяет ли вам Эллен?

– Да, конечно, – ответил я, правда, не совсем уверенно.

– Тогда передайте ей, – сказала она, – что я бы с удовольствием ответила на ее письмо, но у меня нет ничего, на чем бы я смогла написать ответ, нет даже книги, из которой можно вырвать чистый лист.

– Нет книг? – воскликнул я. – Как же вам удается прожить здесь без книг, позволю себе спросить? В усадьбе обширная библиотека, но все равно на меня время от времени нападает скука. Заберите у меня мои книги – и я приду в отчаянье.

– Я всегда любила читать, – сказала Кэтрин, – а мистер Хитклиф вовсе не читает, вот он и взял в голову уничтожить мои книги. Я уже несколько недель их не видела. Только раз я порылась в богословских трудах Джозефа, и он очень сильно на меня за это рассердился. А однажды, Гэртон, я наткнулась на тайник в вашей комнате. Там были книги на латыни и на греческом, сказки, поэзия – мои старые и верные друзья. Значит, вы подобрали мои последние сокровища, которые я принесла сюда, в залу, как сорока – серебряные ложки, из одной только любви к воровству. Вам-то они без надобности! Либо вы поступили как собака на сене, спрятав предметы, которыми вам наслаждаться не дано, так, чтобы они никому не принесли радости. Может быть, ваша зависть подсказала мистеру Хитклифу желание отобрать у меня то, что мне так дорого. Но пусть он не забывает, что большинство моих любимых книг до последнего слова записаны в моем мозгу и отпечатаны в моем сердце, и вам у меня их не отнять.

Эрншо залился краской, когда его кузина раскрыла тайну его личного книжного собрания, и, запинаясь, принялся с жаром отвергать ее обвинения.

– Мистер Гэртон хочет расширить свои знания, – сказал я, приходя ему на помощь. – Да, он завидует тому, что вы такая ученая, но не черной, а белой завистью. Пусть совершенствуется, и через несколько лет он вполне может стать образованным человеком.

– Ну да, а я тем временем превращусь в деревенскую дурочку, – парировала Кэтрин. – Вы бы только слышали, как он пробует читать по складам и какие при этом лепит ошибки, – вы бы умерли от смеха! Ну-ка, Гэртон, повторите «Чевиотскую охоту»[27], которую вы пытались вчера выучить наизусть. Презабавно она у вас получается! Я слыхала, как он бубнит текст, а потом лезет в словарь, чтобы понять смысл трудных слов, и ругается, когда не может прочесть объяснение.

Молодой человек никак не мог взять в толк, почему смеются не только над его невежеством, но и над его попытками это невежество преодолеть, и в этом я с ним был полностью согласен. Я вспомнил рассказ миссис Дин о его первых попытках рассеять тьму невежества, в которой его сознательно растили, и заметил:

– Миссис Хитклиф, будьте справедливы – все мы когда-то были учениками, все мы спотыкались и падали у входа в храм знаний, и если бы наши учителя жестоко высмеяли нас тогда вместо того, чтобы помочь, мы бы до сих пор топтались на этом пороге.

– Ах, я вовсе не хочу препятствовать его успехам, – ответила она, – но он не вправе присваивать себе то, что принадлежит мне, а потом своими глупыми ошибками и отвратительным произношением превращать в нелепицу восхитительные стихи и прозу. Эти книги необыкновенно дороги для меня, потому что любой отрывок из них оживляет во мне воспоминания о лучшей и счастливой жизни, и мне больно слушать, как он оскверняет их своими невежественными устами. Кроме того, он выбирает мои самые любимые места, которые я сама часто повторяю, как будто бы с умыслом, как будто бы мне назло!

Гэртон с минуту молчал, и только грудь его тяжело вздымалась, словно он задыхался от унижения и гнева, но стремился изо всех сил побороть в себе эти чувства. Я постарался из деликатности сделать вид, что не замечаю его состояния, поднялся и подошел к дверям, где принялся обозревать открывшийся мне вид. Гэртон последовал моему примеру и вышел из комнаты, но вскоре вернулся, держа в руках с полдюжины томов. Он швырнул книги на колени Кэтрин, воскликнув:

– Забирай их! Не хочу их больше видеть, не хочу о них больше слышать, не желаю их читать!

– А мне они теперь без надобности, – резко ответила она. – Раз ты их касался, они будут напоминать мне о тебе, а значит, противны мне.

Она открыла один из томов, явно много раз читанный, и принялась читать оттуда, растягивая слова и запинаясь, как начинающий, потом засмеялась и отбросила книгу прочь.

– А теперь послушайте все! – воскликнула она с вызовом и принялась в той же манере читать на память строки из какой-то старинной баллады.

Самолюбие Гэртона не выдержало этого последнего испытания. Я услышал звук пощечины в ответ на ядовитые насмешки Кэтрин, и не могу сказать, что так уж сильно осудил за это парня. Маленькая негодница сделала все, чтобы задеть сильные, пусть и простые, чувства своего двоюродного брата, и его последний аргумент оказался единственным доступным для него средством поквитаться с обидчицей. Он схватил книги и швырнул их в огонь. По его лицу я понял, как нелегко далась ему эта жертва. Мне казалось, что, когда огонь жадно поглощал книги, он думал о том удовольствии, которое они ему доставляли, и о тех новых открытиях и достижениях, которыми он собирался в будущем насладиться с их помощью. Похоже, я угадал побудительную причину его тайных занятий. Он довольствовался ежедневной тяжелой работой и грубыми животными радостями, пока на его пути не появилась Кэтрин. Стыд от ее насмешек и надежда на одобрение подтолкнули его на штурм более высоких целей. И вот все его усилия, направленные на то, чтобы возвыситься и вырваться из невежества, вместо того, чтобы оградить его от издевок Кэтрин и помочь ему завоевать ее похвалу, дали прямо противоположный результат.

– Вот и вся польза, которую бессмысленная скотина вроде тебя может извлечь из них! – воскликнула Кэтрин, слизывая кровь с разбитой губы и не сводя негодующего взгляда с уничтожаемых огнем книг.

– Попридержи язык, а то я за себя не отвечаю! – с яростью прохрипел он.

Весь дрожа от гнева, Гэртон замолчал и торопливо пошел к выходу. Я посторонился, чтобы его пропустить, но едва он ступил за порог, как перед ним возник мистер Хитклиф, шедший со двора. Хозяин Грозового Перевала остановил его, положив руку на плечо, и спросил:

– Что стряслось, мой мальчик?

– Ничего, ничего, – торопливо пробормотал Гэртон и вырвался на волю, чтобы там в одиночестве предаться своему горю.

Хитклиф посмотрел ему вслед и вздохнул.

– Будет странно, если я откажусь от своих же собственных планов мести, – пробормотал он, не замечая, что я стою позади него, – но когда я пытаюсь в его лице отыскать черты его отца, вместо них я вижу ее черты, и с каждым днем они проступают все явственнее. Какого дьявола он так на нее похож? Похож настолько, что мне невыносимо смотреть на него.

Он потупил глаза и в глубокой задумчивости вошел в дом. Он сильно изменился с нашей последней встречи: на его лице поселилось какое-то новое – тоскливое и беспокойное – выражение. Мне показалось, что он похудел, осунулся. Его невестка, завидев его в окно, тут же выбежала в кухню, и я остался с ним наедине.

– Рад вновь видеть вас совершающим прогулки, мистер Локвуд, – сказал он в ответ на мое приветствие. – И для этого у меня есть свои корыстные резоны, ибо в нашей глуши вряд ли я скоро найду того, кто захотел бы поселиться в «Скворцах». Я не раз спрашивал себя, что привело вас в наши края.

– Боюсь, сэр, что только моя пустая прихоть, – был мой ответ. – А сейчас, повинуясь другой такой прихоти, я собираюсь уехать. На следующей неделе я отбываю в Лондон и вынужден вам сообщить, что не собираюсь оставлять за собой усадьбу сверх оговоренного годичного срока. Вряд ли я еще буду в ней жить.

– Так, значит, вам наскучило наше захолустье? – сказал он. – Что ж, если вы почтили меня визитом, чтобы выторговать себе освобождение от оплаты за дом, в котором не будете жить, то ваше путешествие было напрасным. Я всегда взыскиваю причитающиеся мне деньги сполна.

– Я не собираюсь ни о чем с вами торговаться, – воскликнул я в крайнем раздражении. – Если вы настаиваете, то давайте рассчитаемся сейчас же.

И с этими словами я достал из кармана свою чековую книжку.

– Нет-нет, – хладнокровно ответил он. – Вы оставляете в усадьбе достаточно своих вещей, чтобы покрыть ваши долги, если вздумаете не возвращаться. Я не тороплюсь получить с вас плату. Приглашаю вас пообедать с нами: гость, который вряд ли вернется в другой раз, в этом доме желанный гость. Кэтрин, накрывайте на стол! Куда вы подевались?

Кэтрин появилась с подносом, на котором лежали ножи и вилки.

– Вам лучше пообедать с Джозефом, – вполголоса сказал ей Хитклиф, – и оставайтесь на кухне, пока гость не уйдет.

Она настолько точно исполнила его приказание, вовсе не стремясь нарушить его, что я понял: моя особа ее не слишком заинтересовала. Очевидно, что, живя среди неотесанных мужланов и человеконенавистников, она совершенно утеряла способность ценить общество достойных людей, когда случайно сталкивалась с ними.

Имея таких сотрапезников, как мрачный и замкнутый Хитклиф по одну руку и враз онемевший Гэртон по другую, я отобедал без всякого удовольствия и быстро попрощался. Я хотел выйти черным ходом, чтобы бросить последний взгляд на прекрасную Кэтрин и позлить Джозефа, но Гэртон получил приказ подать лошадь к крыльцу, куда меня самолично проводил мой хозяин, и намерение мое так и осталось неосуществленным.

«До чего же уныла и мрачна жизнь в этом доме! – подумал я, пуская коня вскачь вниз по дороге с Перевала. – Наверное, миссис Хитклиф почувствовала бы себя счастливой героиней волшебной сказки, если бы между ней и мною завязались романтические отношения, как надеялась ее добрая няня, и мы бы вместе окунулись в круговерть и суету большого города!»

Глава 32

Год 1802. В сентябре мой друг пригласил меня поохотиться в его землях на севере страны. По дороге к его поместью я неожиданно оказался всего в пятнадцати милях от Гиммертона. Конюх на постоялом дворе поил моих лошадей из ведра, когда мимо проехала телега, заваленная снопами зеленых колосьев овса, и он заметил: «Не иначе как из Гиммертона урожай повезли. У них там жнут всегда недели на три позже, чем во всей округе».

– Из Гиммертона? – переспросил я. В тот момент моя жизнь в тех местах казалась мне смутным сном. – Я знаю эту деревеньку. Далеко она отсюда?

– Миль[28] четырнадцать будет, – ответил он, – если ехать через горы, да и дорога плохая.

Внезапно меня охватило сильное желание поехать в «Скворцы». Полдень еще не наступил, и я подумал, почему бы мне не провести ночь под моим собственным кровом вместо того, чтобы тратиться на гостиницу. Кроме того, я вполне мог позволить себе задержаться на день, чтобы уладить дела с моим домовладельцем и избавить себя от необходимости нарочно приезжать опять в здешние края. Пока я отдыхал на постоялом дворе, мой слуга узнал дорогу до Гиммертона, и мы одолели это расстояние всего за три часа, к неудовольствию наших уставших коней.

Оставив слугу в деревне, я сам в одиночку углубился в долину. Серые стены приходской церкви показались мне еще серее, а церковное кладбище – еще более заброшенным. Овцы, забредшие с пустоши, щипали травку на могилах. Погода стояла ясная и теплая: на мой вкус, слишком теплая для долгого путешествия, но это не помешало мне наслаждаться прекрасными видами, открывавшимися на моем пути. Если бы я приехал в августе, то наверняка соблазнился бы провести не меньше месяца в здешнем благословенном уединении. Воистину, нет ничего мрачнее зимой и прекрасней летом, чем эти укромные лощины среди отвесных утесов и поросших вереском косогоров.

Я сумел добраться до усадьбы «Скворцы» еще засветло и до захода солнца уже стучался в двери, но никто мне не открыл. «Все обитатели дома, должно быть, переселились в задние комнаты и потому не слышат моего стука», – подумал я, увидев тонкий голубой дымок над кухней. Я заехал во двор. Под навесом крыльца сидела девчонка лет девяти-десяти и вязала, а на ступеньках сгорбилась какая-то старуха, задумчиво посасывающая трубку.

– Миссис Дин дома? – спросил я пожилую любительницу табачка.

– Миссис Дин? Нету ее, – ответила она. – Миссис Дин тут больше не найдете. На Перевале она.

– А вы, значит, присматриваете за домом? – продолжал я свои расспросы.

– Так и есть, я тут вроде как караулю усадебку, – был мне ответ.

– А я – мистер Локвуд, ваш хозяин. Найдется ли комната, где мне расположиться? Я собираюсь тут переночевать.

– Ну надо же, хозяин! – воскликнула старуха в полном изумлении. – Кто ж знал, что вы к нам пожалуете? Хоть бы весточку вперед себя послали… Ой, что делать, в доме сыро, да и неприбрано…

Она выронила трубку и заторопилась в дом, а девчонка за нею. Я тоже вошел. Очень скоро я убедился, что старуха сказала правду и покои мои пребывали в запустении. К тому же мой неожиданный приезд заставил ее бестолково метаться по дому. Я велел ей успокоиться и не суетиться. Я сказал, что сейчас пойду на прогулку, а она пусть приготовит мне уголок в гостиной, где я смог бы поесть, и спальню на ночь, и этого будет вполне достаточно. Нет нужды затевать генеральную уборку, достаточно разжечь огонь в очаге да постелить свежие простыни. Старуха изо всех сил старалась услужить, но пришла в такое волнение, что сунула в камин вместо кочерги метлу и принялась хвататься без толку и проку за все подряд орудия своего труда. Я направил ее усилия на то, чтобы обеспечить себе достойное место отдыха по возвращении, и отбыл на прогулку, целью которой был Грозовой Перевал. Выйдя со двора, я спохватился и почел за благо вернуться, чтобы осведомиться, все ли там в порядке и не ожидают ли меня неприятные сюрпризы.

– Да вроде как все благополучно… – ответила старуха, пробегая мимо меня с совком горячих углей.

Мне хотелось узнать, почему миссис Дин перебралась из «Скворцов» на Грозовой Перевал, но не стоило отвлекать ее заместительницу в столь ответственный момент, потому я оставил свои расспросы и вновь пустился в путь. Передо мной неторопливо расстилалась лента знакомой дороги: в спину светило закатное солнце, а небо впереди заливало нежное сияние восходящего месяца. И вот в последних лучах догоравшего дневного светила и в преддверии тихой и ясной лунной ночи я вышел из парка и стал подниматься по каменистой тропе, шедшей напрямую к жилищу Хитклифа. Я еще не добрался до цели моего пути, когда прошедший день совсем угас, оставив в качестве напоминания о себе только тусклую полоску янтарного света на западе. Впрочем, меня это не остановило и даже не замедлило мой шаг, ведь я мог разглядеть каждый камешек на тропе и каждую былинку в роскошном сиянии луны. Когда я достиг ворот, мне не пришлось ни перелезать через них, ни стучать – створки сами распахнулись под моей рукой. «Хороший признак!» – подумалось мне. И – о чудо! – Грозовой Перевал приветливо встретил меня нежным ароматом фиалок и желтофиоли, струившимся меж сладкими запахами сада.

Обе двери в дом и все окна были открыты, но, как уж повелось в этом угольном крае, огонь весело горел в очагах, о чем свидетельствовал мягкий красноватый отсвет над дымоходами. Именно уют, создаваемый горящим огнем, заставляет людей в здешней местности мириться с излишним в это время года жаром от каминов. Что же касается Грозового Перевала, то дом здесь так велик, что его обитатели всегда могли найти для себя приятный уголок, потому нынче вечером кое-кто из домочадцев сидел у открытого окна. Я мог их видеть и слышать еще до того, как переступил порог, и не удержался, чтобы помедлить и прислушаться к их разговору, снедаемый сперва любопытством, а затем и постепенно усиливавшимся чувством зависти.

– Противуположный?! – прозвенел голос, нежный, как серебряный колокольчик. – В третий раз ты делаешь одну и ту же ошибку, дурачок ты эдакий! Больше исправлять тебя не буду. Ну-ка, вспоминай, как правильно, а не то получишь от меня на орехи.

– Ну хорошо, «противоположный», если ты так настаиваешь, – послышался другой голос, низкий и грубоватый, но звучавший с затаенной нежностью. – Поцелуй же меня скорее за то, что я исправился.

– Нет, прочитай мне еще раз, без единой ошибки.

Собеседник девушки начал читать. Это был хорошо одетый, приятный молодой человек, сидевший за столом над раскрытой книгой. Его красивое лицо светилось от удовольствия, а глаза то и дело перебегали со страницы на изящную белую ручку, лежавшую на его плече. Ее обладательница время от времени шутливым шлепком давала понять ученику, что пора наконец сосредоточиться на книге. Это небесное создание стояло сзади него так близко, что ее золотые локоны время от времени перемешивались с каштановыми кудрями юноши, когда она наклонялась, чтобы проверить его успехи. А ее лицо… Хорошо, что ее подопечный не видел ее лица, а не то от его прилежания не осталось бы и следа. Я же мог любоваться этим лицом без помех и теперь кусал губы с досады, что когда-то упустил возможность не только наслаждаться со стороны, но, кто знает, может, и обладать такой поразительной красотой.

Молодой человек завершил урок не без ошибок, но с явным намерением потребовать награду за труды, которая и была ему выдана в виде пяти нежных поцелуев, кои он вернул, не скупясь. Потом парочка направилась к дверям, и по их разговору я понял, что они вознамерились совершить вечернюю прогулку по полям при лунном свете. Мне подумалось, что Гэртон Эрншо – а это был именно он, – несмотря на происшедшую с ним метаморфозу, если не на словах, то в глубине души, пожелает мне провалиться ко всем чертям, появись я в этот момент так некстати перед влюбленными. Посему я счел за благо ретироваться за угол дома и пойти в сторону кухни, терзаясь от чувства зависти к моему удачливому сопернику. Дверь черного хода также была открыта, а на пороге сидел не кто иной, как мой старый друг Нелли Дин. Моя бывшая домоправительница шила и одновременно напевала песенку, которую время от времени прерывало досадливое злобное карканье, доносившееся из глубины дома и издаваемое не птицей, но человеческим существом.

– По мне уж лучше, чтобы с утра до ночи ругались на чем свет стоит, чем внимать твоим речам, гадкая женщина! – ворчал голос из кухни в ответ на какие-то слова Нелли, сказанные, видимо, до моего прихода. – Стыд и срам, что не могу я открыть святую книгу без того, чтобы не услышать, как под кровом сим громогласно славят дьявола с его присными, и все пороки, что принес он в этот мир! Две ведьмы окаянные – ты да она – околдовали парня! Пропадет он, как пить дать, бедный мой мальчик! Да свершится над вами, грешницами, суд Божий, коли нет у наших правителей закона и не найти у них справедливости!

– Наше счастье, что сейчас не стародавние времена, а то гореть бы нам на костре, не иначе, – легкомысленно откликнулась миссис Дин. – Ты бы, старик, читал свою Библию как добрый христианин и не задевал людей попусту. «Свадьба феи Энни» – отличная песня, и от этой мелодии ноги сами пускаются в пляс.

Миссис Дин уже собралась запеть вновь, когда я вышел из темноты. Она меня сразу узнала и, вскочив на ноги, радостно воскликнула:

– Неужели это мистер Локвуд? Да благослови вас Бог, сэр, коли надумали вернуться в наши края! Только нынче в усадьбе все закрыто. Надо было дать нам знать о вашем приезде.

– Я распорядился, чтобы меня устроили в «Скворцах» на эту ночь, – ответил я, – а завтра я уеду. Как же вы оказались здесь, на Перевале, миссис Дин? Расскажите мне скорей.

– Зилла ушла, и мистер Хитклиф распорядился, чтобы я заняла ее место. Это случилось после вашего отъезда в Лондон. Он велел мне оставаться на Перевале вплоть до того дня, когда вы надумаете вернуться. Но прошу вас, заходите в дом. Вы пришли пешком из самого Гиммертона?

– Нет, из «Скворцов», – ответил я, – и пока мне готовят там комнату, я хочу уладить кое-какие дела с вашим хозяином, потому что вряд ли мне в ближайшее время представится такой случай.

– Какие такие дела, сэр? – спросила Нелли, сопровождая меня в дом. – Нынче хозяина здесь нет, и вернется он нескоро.

– Насчет платы за дом, – ответил я.

– Так вам надобно поговорить с миссис Хитклиф, – заметила она, – или даже лучше со мной. Наша леди еще не научилась сама вести свои дела, и я ей на первых порах помогаю – больше некому.

Я в недоумении уставился на экономку.

– Значит, вы ничего не слышали о том, что Хитклиф умер, – продолжала она.

– Хитклиф умер? – воскликнул я в изумлении. – И давно?

– Да уж месяца три тому назад. Садитесь, давайте сюда вашу шляпу, и я вам все расскажу о том, что у нас тут произошло. Ой, да что это я, вы, наверное, ничего не ели?

– Я не хочу есть. Ужином меня покормят в усадьбе. Вы тоже садитесь, миссис Дин. Вот уж не думал, что Хитклиф умрет так скоро! Расскажите мне о его кончине. Вы сказали, что не ждете Гэртона и молодую леди скоро.

– Каждый вечер их браню за то, что гуляют допоздна, но они меня не слушают. Выпейте хотя бы нашего доброго эля, он вас взбодрит, а то у вас усталый вид.

Она поспешила за элем до того, как я смог отказаться, и я услышал, как Джозеф возопил, что «в ее-то годы стыдно, ох как стыдно привечать поклонников, да еще и поить их отборным элем из хозяйских погребов» и что «негоже ему молчать, видя такое дело».

Она не обратила внимания на причитания Джозефа и не удостоила его ответом, а быстро вернулась с серебряной кружкой в целую пинту, полной пенного напитка, вкус которого я похвалил, как того и требует обычай. После этого она поведала мне историю Хитклифа, заметив, что «кончина его была странной».

Вот что она мне рассказала:

«Недели через две после вашего отъезда мне велели перебираться на Грозовой Перевал, и я с радостью согласилась ради Кэтрин. Моя первая встреча с ней страшно меня расстроила, ведь она так переменилась, и не в лучшую сторону. Мистер Хитклиф не объяснил мне причину, по которой поменял свое решение. Он только сказал, что я ему нужна и что он, как он выразился, “не желает больше любоваться на Кэтрин”. Он распорядился отвести мне маленькую гостиную, которую раньше занимал Линтон, где бы я занималась своей работой и держала его невестку при себе. Ему, мол, достаточно видеть ее один-два раза в день по обязанности хозяина дома. Кэтрин сначала понравился новый уклад, а я постаралась украдкой перенести в нашу с ней комнату книги и разные вещицы, которые служили ей развлечением в усадьбе. Хоть и была у меня надежда, что теперь мы неплохо с ней заживем, но тут меня подстерегало разочарование. Кэтрин, несмотря на все мои усилия, скоро сделалась раздражительной и беспокойной, и тому было две причины. Во-первых, ей запрещалось выходить за пределы сада, и с приходом весны она стала буквально задыхаться в установленных для нее тесных границах. Во-вторых, я должна была следить за домом и потому часто оставляла ее в одиночестве. Она принялась жаловаться на скуку и предпочитала ссориться с Джозефом на кухне, чем тихо-мирно сидеть одной в своей гостиной. Я ничего не имела против их словесных поединков, если бы не третье лицо, зачастившее на кухню. Дело в том, что Гэртон тоже был вынужден проводить время с нами у кухонного очага, когда хозяину хотелось оставаться в зале одному, а это случалось все чаще и чаще. Сперва Кэтрин при появлении Гэртона уходила наверх либо принималась помогать мне по хозяйству, делая вид, что его нет рядом, но потом – невзирая на его непременную мрачность и молчаливость – она резко изменила свое поведение. Теперь она ни на минуту не хотела оставить парня в покое: она беспрестанно заговаривала с ним, прохаживалась насчет его тупости и лени, притворно удивлялась, как он может целый вечер сидеть, уставившись в огонь или подремывая, и зачем ему вообще такая жизнь.

– Посмотри, Эллен, он совсем как собака, – сказала она как-то, обращаясь ко мне, – или как ломовая лошадь. Поработал, поел, поспал – вот и день прошел! У него в голове, наверное, ни одной мысли не задерживается. Где его мечты, где желания? Гэртон, ты хотя бы видишь сны? А если видишь, то о чем они? Ах, я и забыла, ты ведь не в состоянии со мной говорить!

Она дерзко взглянула на него, но он даже рта не раскрыл и не ответил на ее взгляд.

– Он, верно, спит и видит сон прямо сейчас, – не унималась Кэтрин. – Видишь, он плечом передернул, совсем как собака Юнона. Спроси его, Эллен.

– Мистер Гэртон попросит хозяина отправить вас наверх, если вы не прекратите так себя вести, – сказала я. Гэртон меж тем не только повел плечом, но и сжал кулаки, как будто намереваясь пустить их в ход.

В другой раз Кэтрин заявила:

– А я знаю, почему Гэртон молчит, как пень, когда я на кухне. Он боится, Эллен, – боится, что я буду над ним смеяться. Я права, как ты думаешь? Как-то раз он попытался сам научиться читать, но я посмеялась над ним, так он сжег свои книги и забросил эту свою идею. Разве не дурак?

– А разве вы его не подначивали на такой поступок? – сказала я. – Ну-ка, отвечайте!

– Может, и подначивала, – признала Кэтрин, – но я не ожидала, что он поведет себя так глупо. Гэртон, послушай, если я сейчас дам тебе книгу, ты ее возьмешь? Я попробую!

И она насильно вложила ему в руку одну из тех книг, которые читала. Он отшвырнул книгу в сторону и рявкнул, что если она не оставит его в покое, то он ей шею свернет.

– Ну, тогда я положу ее сюда, в ящик стола, – заявила Кэтрин, – и пойду спать.

Уходя, она шепнула мне, чтобы я проследила, возьмет ли он книгу. Но он не пожелал даже подойти к столу, о чем я и сообщила ей на следующий день, к ее огромному разочарованию. Я видела, что она раскаивается в том, что Гэртон все глубже упорствует в своей угрюмости и косности. Она чувствовала угрызения совести от того, что когда-то бесповоротно отвратила молодого человека от учения и самосовершенствования. Правда, ее быстрый ум усердно искал средство исправить причиненный вред. Так, например, когда я гладила белье или делала еще что-то, для чего кухня подходит лучше гостиной, она сопровождала меня, приносила какую-нибудь в высшей степени занимательную книгу и принималась читать мне ее вслух. Если Гэртон был поблизости, она прерывала чтение на самом интересном месте и уходила, оставив раскрытую книгу на столе, и поступала так не один раз. Но парень был упрям как мул и не поддавался на ее уловки. Вместо этого он пристрастился в сырую погоду курить у очага вместе с Джозефом. Так они и сидели, точно два китайских болванчика, у огня напротив друг друга, качая головами и пуская дым, не произнося ни слова. Старший, по счастью, был слишком глух, чтобы понимать «нечестивый вздор», как назвал бы он чтение Кэтрин, а младший усиленно изображал такую глухоту. Если же вечером погода была хорошей, Гэртон уходил с ружьем на охоту, а Кэтрин принималась зевать, вздыхать и требовать, чтобы я поговорила с ней, но стоило мне завести разговор, она тут же выскакивала во двор или в сад, а в качестве последнего средства принималась плакать и жаловаться, что она устала жить, потому что жизнь ее бесполезна.

Мистер Хитклиф, который с каждым днем становился все более нелюдимым, почти совсем запретил Эрншо появляться в зале и своих комнатах, а из-за несчастного случая, происшедшего с молодым человеком в начале марта, бедняга на много дней сделался постоянным обитателем кухни. Когда Гэртон был один в горах, ружье у него разорвалось в руках при выстреле, и он осколком поранил предплечье. Он потерял много крови, пока добрался домой, и волей-неволей должен был провести не одну неделю у очага в полной праздности, пока рука не зажила. Кэтрин очень обрадовалась представившейся возможности и возненавидела еще сильнее свою комнату наверху, придумывая тысячу предлогов, чтобы занять меня работой на кухне и самой оставаться подле.

В понедельник после Пасхи Джозеф погнал скот на ярмарку в Гиммертон, а я после обеда принялась разбирать белье на кухне. Эрншо, по обыкновению пребывая в мрачности, сидел у очага, а моя молодая госпожа развлекалась тем, что выводила узоры на стекле, напевала песенки или разговаривала вполголоса сама с собой, время от времени бросая взгляды, полные раздражения и нетерпения, на своего кузена, который невозмутимо курил, уставившись в огонь. Когда я не выдержала и попросила ее прекратить загораживать мне свет, потому что никак не могу закончить свою работу, она послушно отошла к очагу. Я была слишком занята, чтобы обращать внимание на то, чем она занимается, как вдруг услышала:

– Знаешь, Гэртон, я поняла, что мне бы хотелось… Я была бы рада… Словом, теперь я ценю, что ты – мой двоюродный брат, и хочу, чтобы ты не держал на меня зла и больше не сердился.

Гэртон хранил молчание.

– Гэртон, Гэртон, Гэртон, ты слышишь меня? – настаивала она.

– Отвяжись! – резко оборвал ее молодой человек.

– Дай-ка мне свою трубку, – сказала она, быстро протянула руку и в мгновение ока выхватила трубку у него изо рта.

Не успел он попытаться отобрать у нее свою собственность, как трубка была сломана и закинута в камин. Он выругался и взял другую.

– Постой! – воскликнула она. – Ты должен меня выслушать, а я не могу говорить, когда мне в лицо пускают клубы дыма.

– Иди ты ко всем чертям, – крикнул он в ярости, – и оставь меня в покое!

– Нет, не оставлю, – не сдавалась Кэтрин. – Я уже не знаю, что мне сделать, чтобы ты поговорил со мной, ведь ты притворяешься, что не понимаешь меня. Подумаешь, я назвала тебя глупым, я же не всерьез. И это вовсе не значит, что я тебя презираю. Тебе, Гэртон, надобно открыть глаза пошире и заметить, что я тут, рядом. Ты – мой двоюродный брат, и пора тебе признать меня!

– Не хочу иметь ничего общего с тобой, надоела мне до смерти твоя спесь, твое чванство, твои шуточки и издевательства, – ответил на это Гэртон. – Да я скорее соглашусь днем и ночью в аду гореть, чем еще раз хоть краешком глаза на тебя посмотрю. Убирайся отсюда сию же минуту!

Кэтрин насупилась и, закусив губу, отошла к окну, где принялась нарочито напевать веселую песенку, чтобы скрыть подступающие слезы.

– Вы должны стать друзьями с вашей двоюродной сестрой, мистер Гэртон, – сочла я за благо вмешаться, – ведь она искренне раскаивается в своем поведении по отношению к вам. Эта дружба будет вам только на пользу: вы станете другим человеком, если она будет вашим товарищем.

– Товарищем? – воскликнул он. – Да она ненавидит меня, считает меня недостойным грязь стирать с ее туфелек! Да озолотите меня, не хочу больше сносить насмешки за то, что старался ей понравиться, хоть чуть-чуть к себе расположить.

– Я к тебе ненависти не испытываю, это ты меня ненавидишь, – крикнула Кэтрин сквозь слезы, которые уже не сдерживала. – Ты меня ненавидишь так же сильно, как мистер Хитклиф, если не больше.

– Лжешь! – возмутился Эрншо. – Зачем же тогда я его сто раз из себя выводил, вставая на твою сторону? А ты в благодарность ноги об меня норовила вытереть… Все, хватит, не перестанешь меня мучить – пойду к мистеру Хитклифу и пожалуюсь, что ты меня из кухни выжила!

– Я не знала, что ты вставал на мою сторону, – ответила она, вытирая глаза, – я тогда была несчастна и на всех злилась. А теперь я благодарю тебя за твою защиту и прошу простить меня. Вот! Что еще я могу сделать, как мне еще извиниться?

Она вновь подошла к очагу и протянула Гэртону руку в знак примирения и дружбы. Он потемнел и нахмурился, как грозовая туча, а затем замер и уставился в пол, сжав кулаки и не разжимая их. Кэтрин, однако, шестым чувством угадала, что ведет он так себя скорее из чистого упрямства, а не от неприязни к ней. Она, поколебавшись минуту, вдруг нагнулась и тихонько поцеловала его в щеку. Маленькая проказница думала, что я не видела ее поступка, и, отпрянув, как ни в чем не бывало заняла свое прежнее место у окна. Я неодобрительно покачала головой, а она покраснела и прошептала: «А что еще мне оставалось делать, Эллен? Он не хотел пожать мне руку, он даже не смотрел на меня. Должна же я была как-то показать, что он мне нравится, что я хочу, наконец, подружиться с ним».

Уж не знаю, убедил ли Гэртона поцелуй, данный ему Кэтрин, в ее дружеских чувствах, только он на несколько минут отвернулся, чтоб мы не могли видеть его лица, а когда повернулся к нам, не знал, куда спрятать глаза.

Кэтрин за это время аккуратно обернула белой бумагой книгу в красивой обложке, перевязала ее ленточкой и надписала: «Мистеру Гэртону Эрншо». Она попросила меня быть ее полномочным и чрезвычайным послом и передать книгу по назначению.

– И скажи ему, если он примет подарок, что я приду и научу его правильно читать, – заявила она, – а если не примет, поднимусь наверх и больше никогда не буду ему докучать.

Я отнесла книгу под внимательным взглядом дарительницы и повторила слово в слово ее послание. Гэртон не разжал рук, поэтому я положила подарок ему на колени. Он не сделал попытки его скинуть, что было уже хорошо. Я вернулась к своей работе, а Кэтрин сидела неподвижно, уронив голову на скрещенные на столе руки, пока не услышала шорох разворачиваемой обертки. Тогда она встала и тихонько подсела к своему кузену. Он дрожал, лицо его горело, а его грубость, мрачность и резкость сошли с него, как шелуха, и ему пришлось собрать все свое мужество, чтобы сначала встретить ее вопросительный взгляд, а затем пробормотать хоть что-то в ответ на ее просьбу, произнесенную самым кротким тоном:

– Скажи, что прощаешь меня, Гэртон! Ты можешь сделать меня счастливой, проговорив всего одно словечко…

Гэртон пробормотал нечто невнятное.

– И ты станешь моим другом? – добавила Кэтрин вопросительно.

– Негоже мне к тебе в друзья набиваться, – ответил он, – тебе придется краснеть за меня каждый день своей жизни, и чем больше будешь меня узнавать, тем сильнее станешь меня стыдиться, а мне этого не снести.

– Так ты не хочешь быть моим другом? – проговорила Кэтрин с нежной улыбкой, подсаживаясь еще ближе к своему кузену.

Я не слышала, о чем они толковали дальше, но когда я снова на них оглянулась, я увидела два сияющих лица, склонившихся над страницей книги: подарок был принят, договор о дружбе заключен к удовольствию обеих сторон, и бывшие заклятые враги стали верными союзниками.

В книге, которую они рассматривали, было много красивых картинок. Их совместное созерцание, равно как и волнующее соседство друг с другом, заставили молодых людей замереть над страницами и не двигаться с места, пока не появился Джозеф. Бедняга пришел в ужас и замешательство от того, что Кэтрин сидит рядом с его любимцем, положив руку тому на плечо. Смущение старика было столь глубоко, что в тот вечер он даже не смог обрушить на нас свои обычные замечания и поучения. Смятение его чувств выдавали лишь глубокие вздохи, с которыми он водрузил на стол свою огромную Библию, а затем разложил на ней грязные банкноты – плоды дневной торговли на ярмарке. Наконец он подозвал к себе Гэртона и сказал:

– Отнеси эти денежки хозяину, мой мальчик, и оставайся там. А я пойду в свою комнату. Негоже нам тут оставаться. Получается так, что пора нам с кухни выкатываться и поискать себе другое местечко.

– Пойдемте, Кэтрин, – сказала я. – Давайте-ка и мы с вами «выкатываться», потому как все белье я перегладила. Вы готовы?

– Еще восьми нет, – ответила она, неохотно вставая из-за стола. – Гэртон, я оставляю эту книгу на каминной полке и завтра принесу еще несколько.

– Любую книжку, какую вы тут оставите, я снесу в залу, а потому уж не взыщите, коли не сможете ее найти, – пригрозил Джозеф.

Кэтрин заявила в ответ, что, если это случится, она восполнит пропажу из личной библиотеки Джозефа, и, улыбнувшись на прощание Гэртону, пошла наверх, напевая. Видно было, что на сердце у нее так легко, как еще никогда не было под этим кровом, за исключением, может быть, тех давних дней, когда начинались ее свидания с Линтоном.

Дружба, зародившаяся в этот день, быстро крепла, хотя и не без трудностей. Эрншо не мог в одночасье превратиться из деревенщины в воспитанного молодого человека, а мою госпожу нельзя было назвать образцом терпимости и благонравия, но оба они все силы своей души направили на достижение одной цели – любить и уважать друг друга, причем Кэтрин была готова это уважение оказать, а Гэртон – его добиться.

Теперь вы сами видите, мистер Локвуд, что завоевать сердце миссис Хитклиф было совсем не трудно. Но сейчас я даже рада, что вы в свое время не пытались это сделать. Честно скажу, если Кэтрин с Гэртоном пойдут под венец, это будет пределом моих желаний. В день их свадьбы мне некому будет завидовать, потому что не будет во всей Англии женщины счастливее меня!

Глава 33

На другой день, то есть во вторник после Пасхи, Эрншо все еще был нездоров и потому остался дома, а я поняла, что не справлюсь сегодня с возложенной на меня хозяином обязанностью и не смогу удержать подле себя свою подопечную. Она спустилась вниз раньше меня, а затем перебралась в сад, где ее кузен выполнял какую-то посильную работу. Когда я пошла звать их к завтраку, то увидела, что она уговорила его очистить большой кусок земли от кустов смородины и крыжовника, и теперь оба с увлечением обсуждали, что посадить на этом месте и какие цветы можно взять для этого в усадьбе.

Я с ужасом воззрилась на опустошение, произведенное всего за полчаса, потому что Джозеф берег кусты смородины как зеницу ока, а Кэтрин задумала разбить клумбу как раз на их месте.

– Что вы наделали! – воскликнула я. – Когда ваше самоуправство обнаружат, о нем немедленно доложат хозяину, и что вы скажете в свое оправдание? Кто разрешил вам учинить в саду это безобразие? Чувствую, не миновать нам бури. Мистер Гэртон, как у вас ума хватило выкорчевать кусты по указке вашей кузины?

– Я забыл, что это кусты Джозефа, – ответил Эрншо, немного смутившись, – но я ему скажу, что сам решил их изничтожить.

Мистер Хитклиф всегда присутствовал на наших трапезах, а я за столом была за хозяйку – разливала чай, резала мясо, поэтому без меня обойтись никак не могли. Обычно Кэтрин сидела рядом со мной, но сегодня она подсела поближе к Гэртону. Я сразу же поняла, что она не собирается скрывать свою с ним дружбу, как раньше не скрывала враждебного к нему отношения.

Когда мы еще только заходили в комнату, я прошептала ей:

– Не вздумайте болтать со своим кузеном и проявлять к нему слишком большой интерес. Мистеру Хитклифу явно не понравятся ваши новые отношения, и он рассердится на вас обоих.

– Я и не собираюсь, – был ее ответ.

Через минуту она уже сидела рядышком с Гэртоном и украдкой крошила лепестки первоцвета в его тарелку с овсянкой.

Гэртон не смел заговорить с ней, не смел даже взглянуть на нее, но она продолжала поддразнивать его, и очень скоро пару раз он едва смог удержаться от смеха. Я нахмурилась, а она посмотрела на хозяина. Мистер Хитклиф был как будто бы и не с нами, о чем свидетельствовало отсутствующее выражение его лица. Кэтрин на какое-то мгновение посмотрела на него внимательно и с глубокой серьезностью, как будто оценивая, а затем вновь повернулась к Гэртону и продолжила свои шуточки. Наконец Гэртон не выдержал и издал сдавленный смешок. Мистер Хитклиф вздрогнул и пытливо взглянул в лицо каждому. Кэтрин встретила его взгляд, нервничая, но с вызовом, который всегда приводил его в бешенство.

– Хорошо, что мне до тебя сейчас не дотянуться! – воскликнул он. – Какого черта ты опять уставилась на меня своими глазищами, в которых я вижу адское пламя? Хватит на меня пялиться! Ты должна быть тише воды, ниже травы, чтобы я даже не вспоминал о твоем существовании. Я думал, что навсегда отучил тебя от смеха.

– Это я засмеялся, – пробормотал Гэртон.

– Что ты сказал? – загремел хозяин.

Гэртон опустил глаза в тарелку и не повторил своего признания. Мистер Хитклиф посмотрел на него, а затем молча продолжил свой завтрак, вернувшись к прерванным размышлениям. Мы почти закончили есть, и молодые люди предусмотрительно отодвинулись друг от друга, так что я понадеялась, что в этот раз неприятностей больше не будет, когда на пороге появился Джозеф. Губы его дрожали, глаза сверкали от гнева, и это означало, что он обнаружил ущерб, причиненный его драгоценным кустам. Должно быть, он видел Кэти с ее двоюродным братом на том самом месте в саду, а затем пошел разведать, что же там делали молодые люди. От негодования он даже не мог толком говорить, а только двигал челюстями, как корова, жующая жвачку, так что понять его слова было непросто, но все же он справился с собой и начал:

– Ох, хозяин, хочу попросить у вас расчет вот прямо сейчас, потому как уйти намерен! Верой и правдой шестьдесят лет как один день я здесь прослужил и уже вроде как помирать собрался туточки. Подумал, отнесу-ка свои книги на чердак и вещички свои туда же отправлю, а кухня пускай им достается, чтоб, значит, все спокойно в доме было, честь по чести. Хоть и нелегко на старости лет бросать насиженное место у камелька, да уж ладно, думаю, берите, не жалко. Но чтоб она меня из сада моего выжила, этого я, хозяин, снести никак не могу, положа руку на сердце вам заявляю! Для кого другого новое ярмо, может, и по силам будет, а я – человек старый, мне такой гнет ни к чему. Лучше я пойду дороги мостить, чтобы себе на хлеб заработать, вот так-то!

– Хватит причитать, старый дурень, – прервал его Хитклиф, – говори короче! Кто тебя обидел? Только предупреждаю, что не стану вмешиваться в ваши с Нелли ссоры. По мне, пусть она хоть в угольный подвал тебя спустит, я пальцем о палец не ударю.

– Да я не о Нелли речь веду, – ответил Джозеф. – Из-за Нелли разве я б с насиженного места тронулся, хоть она и бездельница, каких поискать. Она, слава тебе Господи, ни у кого душу выкрасть не сможет. На это дело только те способны, от чьей красоты глаз не отвести, а Нелл не из таких. Я толкую об этой мерзкой, нечестивой девчонке, которая околдовала нашего паренька бесстыжими взглядами да нахальными манерами. Она ему до того голову задурила, что он… Ох, у меня сейчас сердце разорвется… Он забыл все, что я для него сделал, все, чему я учил его, и, страшно молвить, взял и вырвал целый ряд самых что ни на есть лучших кустов смородины у нас в саду… – Тут старик совсем раскис и зарыдал в голос при мысли о своих смертельных обидах, равно как и о черной неблагодарности Эрншо, посмевшего вступить на опасную стезю.

– Старик пьян? – спросил Хитклиф. – Он ведь тебя винит, Гэртон?

– Ну да, я выкопал два-три кустика, – ответил молодой человек, – но я собираюсь их в другое место пересадить.

– А зачем ты их выкопал? – спросил хозяин.

Кэтрин решила, что самое время ей вмешаться:

– Мы хотели посадить там цветочки, – крикнула она. – Только меня за это надо винить, никого больше, потому что я его попросила.

– А кто разрешил тебе, мерзкая девка, здесь хотя бы палку передвинуть? – спросил ее свекор, немало удивленный. – И кто приказал тебе, Гэртон, ей подчиняться? – добавил он, поворачиваясь к юноше.

Гэртон молчал, но за него ответила его кузина:

– Неужели вы откажете мне в нескольких ярдах земли под цветы после того, как лишили меня всех моих владений?

– Твоих владений, тварь поганая? У тебя их никогда не было, – сказал Хитклиф.

– И моих денег, – продолжала она, смело встретив его гневный взгляд и впиваясь зубами в корку хлеба, оставшуюся от ее завтрака.

– Молчать! – вскричал Хитклиф. – Доедай, и чтоб духу твоего здесь не было!

– И еще вы забрали себе земли Гэртона и его деньги, – с безрассудным упрямством продолжала она. – Мы с Гэртоном теперь друзья, и я ему все про вас расскажу.

Хозяин от неожиданности как будто лишился дара речи, он побледнел и встал с места, не спуская с нее глаз, в которых читалась смертельная ненависть.

– Если вы меня ударите, то Гэртон ударит вас в ответ, – заявила она, – поэтому лучше сядьте.

– Если Гэртон сейчас же не вышвырнет тебя вон из комнаты, я ударю его так, что он отправится прямиком в ад, – вскричал Хитклиф. – Ах ты, ведьма проклятая! Ты что, пытаешься восстановить его против меня? Уберите мерзавку с глаз моих долой! Слышите?! Пусть убирается на кухню и сидит там! Клянусь, Эллен Дин, я убью ее, если ты хоть раз позволишь ей попасться мне на глаза!

Гэртон вполголоса убеждал Кэтрин уйти.

– Утащи ее отсюда! – бушевал хозяин. – Хватит разговоров!

И он двинулся вперед, намереваясь собственноручно выполнить свой же приказ.

– Он не должен подчиняться вам, страшный вы человек, – крикнула Кэтрин, – и очень скоро он возненавидит вас так же, как и я.

– Тише, тише! – с упреком бормотал Гэртон. – Не хочу слушать, как ты так говоришь о нем. Довольно!

– Но ты не дашь ему ударить меня! – воскликнула она.

– Уходи отсюда скорее, – серьезно прошептал он.

Но было уже поздно, Хитклиф добрался до Кэтрин.

– А теперь ты убирайся! – велел он Эрншо. – Ведьма проклятая! Довела меня до белого каления, и именно тогда, когда не могу я этого вытерпеть. Что ж, я заставлю пожалеть ее об этом раз и навсегда!

Хитклиф схватил Кэтрин за волосы, а Гэртон попробовал разжать руку хозяина, умоляя его в этот раз не бить его сестру. Черные глаза Хитклифа сверкали бешенством, казалось, он готов буквально растерзать Кэтрин, и я уже почти набралась смелости, чтобы прийти ей на помощь, как вдруг пальцы его разжались, он выпустил ее локоны и, схватив вместо этого за руку, повернул к себе и внимательно вгляделся в ее лицо. Потом он прикрыл рукой ее глаза, замер на минуту, словно стараясь прийти в себя, а затем, вновь повернувшись к Кэтрин, сказал с напускным спокойствием:

– Ты должна оставить свои дерзости, а не то я тебя и вправду убью. Теперь ступай с миссис Дин, оставайся при ней, и чтоб ни в чьем ином присутствии ты не смела распускать свой ядовитый язык. Что до Гэртона Эрншо, то если я хоть раз увижу, что он слушает твои наветы, он у меня тут же отправится сам зарабатывать себе на хлеб, где ему вздумается. Твоя любовь в одну минуту сделает его нищим изгнанником. Нелли, уведи ее! Уходите все! Оставьте меня в покое!

Я быстро увела мою молодую госпожу: до нее уже дошло, какой беды она избежала, потому она не сопротивлялась. Все остальные последовали за нами, и мистер Хитклиф оставался в зале один вплоть до самого обеда. Я посоветовала Кэтрин пообедать у себя в комнате, но, как только он заметил, что ее место за столом свободно, он тут же послал меня за ней. За обедом он ни с кем из нас не разговаривал, ел совсем мало и сразу после обеда ушел, дав понять, что не вернется до вечера.

Молодые люди, объединенные установившейся между ними дружбой, расположились в его отсутствие в зале, и я услышала, как Гэртон сурово оборвал Кэтрин, когда та попыталась открыть юноше глаза на козни Хитклифа в отношении его отца. Он сказал, что не потерпит ни одного слова против мистера Хитклифа: пусть лучше Кэтрин ругает его самого, как делала это раньше, но хозяина не трогает. Моя госпожа страшно на него за это рассердилась, однако он нашел достойное средство заставить ее замолчать, спросив, как бы она отнеслась к тому, если бы он – Гэртон – принялся поносить ее отца. Тогда она поняла, что любой урон репутации Хитклифа Эрншо воспринимает как личное оскорбление и что он привязан к хозяину Грозового Перевала узами привычки, которые не в силах разорвать доводы рассудка, и было бы жестоко попытаться заставить юношу скинуть их в одночасье. К ее чести, она больше никогда не жаловалась Гэртону на Хитклифа и не выражала свою неприязнь к нему. Она позже призналась мне, что сожалеет о своих усилиях посеять вражду между ним и Гэртоном – действительно, после этого она ни разу не позволила себе в присутствии последнего ни одного слова против своего мучителя.

Разрешив это небольшое разногласие, молодые люди помирились и с головой окунулись в учение, причем Кэтрин выступала в роли строгой учительницы, а Гэртон – прилежного ученика. Закончив работу, я пришла посидеть с ними, и уж так приятно и радостно было мне любоваться на них двоих, что я совсем не замечала, как летит время. Понимаете, мистер Локвуд, они для меня все равно что родные дети. Я давно уже горжусь Кэтрин и уверена, что и Гэртон в самом скором времени оправдает мои надежды. Честность, добросердечие и ум были заложены в него самой природой, и теперь, извлеченные из-под спуда, они быстро разгоняют тьму невежества и низости, в которую ввергло его воспитание. Искреннее одобрение Кэтрин только добавляет масла в огонь. В тот вечер пробужденный разум заставил лицо юноши засветиться по-новому, придав живость и благородство его чертам. Я с трудом могла поверить, что передо мною тот же самый деревенский увалень, которого я увидела в тот день, когда моя маленькая леди оказалась на Грозовом Перевале после своего путешествия к Пеннистонским утесам. Пока я любовалась молодыми людьми, а они усердно трудились, дом окутали сумерки, из которых подобно злому духу возник хозяин Грозового Перевала. Он застал нас врасплох, войдя через главный вход. И вот мы все трое оказались перед ним, как на ладони, только и успев, что беспомощно взглянуть на него. Ну что ж, подумала я, никогда еще не приходилось ему созерцать более приятной и безобидной картины, и коль скоро даже она вызовет его гнев, то это уже совсем никуда не годится! Красноватый отблеск огня освещал склоненные друг к другу юные головы и красивые лица, одушевленные детской жаждой познания, ведь, несмотря на то, что Гэртону было двадцать три, а Кэтрин восемнадцать, каждому предстояло узнать и прочувствовать столько нового, что не было в них и следа разочарований и трезвого расчета, свойственных зрелости.

Они вместе подняли глаза и посмотрели на мистера Хитклифа. Должно быть, вы раньше не замечали, что глаза их очень похожи и это – глаза Кэтрин Эрншо. У нашей нынешней Кэтрин почти и нет общих с матерью черт, за исключением разве что чистого, высокого лба и гордого выреза ноздрей, который придает ей высокомерный вид во всех обстоятельствах. У Гэртона это сходство всегда было разительным, а в тот вечер стало просто невероятным, возможно, из-за пробуждения спавших в нем ранее чувств, огромного и непривычного напряжения всех его душевных и умственных сил. Похоже, именно это сходство буквально обезоружило мистера Хитклифа. Последний был крайне взволнован, направляясь к очагу, но стоило ему взглянуть на молодого человека, как волнение это улеглось, вернее, приняло иной, скрытый характер. Хитклиф взял книгу из рук Гэртона, бросил взгляд на открытую страницу и вернул ее юноше без каких-либо замечаний. Потом он подал знак Кэтрин удалиться. Ее друг почти тотчас последовал за нею, а я уже собралась присоединиться к ним, когда Хитклиф велел мне остаться.

– Жалкий итог, не правда ли? – промолвил он, поразмыслив над сценой, свидетелем которой только что оказался. – Нелепый результат моих отчаянных усилий, вот как я могу это назвать. Я собрал у себя в руках все нити – достаточно потянуть за них, и рухнут два дома. Я готовил себя к титаническим трудам, к подвигам Геракла, но к чему мне их совершать? Ведь именно теперь, когда все готово и дальнейший ход вещей полностью подчинен моей власти, у меня нет ни малейшего желания сбросить даже пару черепиц с любой из крыш этих самых домов. Мои старые враги не смогли одолеть меня, сейчас настал тот самый миг, когда я мог бы отыграться на их детях. Это в моих силах, и никто – слышишь, никто – не сможет остановить меня. Но какой смысл? Зачем наносить удар, когда мне невмоготу поднять руку? Получается, что все это время я трудился как каторжный только для того, чтобы в последний момент проявить столь несвойственное мне великодушие. Но нет, не в этом дело: просто я утратил вкус к разрушению, перестал получать от этого удовольствие, и я слишком ленив, чтобы разрушать впустую.

Видишь ли, Нелли, грядет странная перемена, и на меня уже упала ее тень. Моя повседневная жизнь так мало меня нынче волнует, что я едва вспоминаю, что нужно есть и пить. Эти двое, что вышли сейчас из комнаты, – они единственные еще кажутся мне реальными, и их облик причиняет мне такую боль, которая временами невыносима. О ней я не буду говорить, я даже думать о ней не желаю! Лучше бы она растворилась в воздухе, стала невидимой: ее присутствие сводит меня с ума. Что до него, то он вызывает у меня совсем другие чувства, затрагивает иные струны. Но если бы я не боялся показаться безумцем, я бы и его услал с глаз долой. И знаешь почему? Ты бы точно сочла, что я рехнулся, – тут он попытался улыбнуться, – если бы я попробовал описать тебе сейчас все воспоминания прошлого, которые он будит, все идеи, которые он воплощает. Но ведь ты не станешь болтать попусту о том, что я тебе скажу, а мой разум так давно был замкнут в себе самом, что я не могу устоять перед искушением и не вывернуть его наизнанку перед другим человеком.

Пять минут назад Гэртон казался мне не существом из плоти и крови, а воплощением моей собственной юности. Столько самых разных чувств к нему теснилось в моей груди, что я не смог разумно оценить их, даже если бы захотел. Конечно, его поразительное сходство с Кэтрин создает между ними пугающую связь. Но если ты считаешь, что именно это крепче всего захватывает мое воображение, то ты ошибаешься, потому что нет такой вещи, которая не была бы связана с ней, не служила бы тайным знаком о ней, напоминанием. Вот я смотрю на этот пол под моими ногами, и на его каменных плитах проступает ее лицо. Ее образ везде – в каждом облачке и в каждом дереве, ночью он разлит в воздухе, а днем проступает тонким очерком в обступающих меня предметах. Самые обычные лица мужчин и женщин – даже мои собственные черты – дразнят меня кошмарным подобием. Весь мир – одно большое собрание ужасных примет и свидетельств того, что она была, она существовала, а я ее потерял! А Гэртон – он словно призрак моей бессмертной любви, моих отчаянных попыток завоевать и удержать ее, моего унижения и моего торжества, счастья моего и моей боли.

Безумие, конечно, пересказывать тебе мои мысли, но только так ты сможешь понять, что происходит: как ни пугает меня вечное одиночество, общество Гэртона еще хуже, ибо только усугубляет мою вечную муку. И, наверное, поэтому их с Кэтрин отношения меня больше не волнуют. Что мне до их судьбы?

– Но что вы понимаете под «переменой», мистер Хитклиф? – спросила я, встревоженная его словами и тем тоном, которым они были произнесены. В чем заключалась эта тревога, я вам сказать не могу, ведь он не показался мне умирающим или полностью потерявшим связь с действительностью. Он был здоров и силен, а что касается его речей, то с детства он питал пристрастие к темному и неизъяснимому, тому, что дает пищу самым странным фантазиям. Возможно, им владела маниакальная страсть к той, что ушла, но осталась царить в его сердце, однако в остальном разум его был столь же ясен и тверд, как мой.

– Я не могу сказать, что это за перемена, пока она не наступит, – сказал он. – Сейчас у меня есть только предчувствие.

– Но вам не кажется, будто вы заболеваете? – спросила я.

– Нет, Нелли, не кажется.

– Значит, вы не боитесь смерти? – не отставала я.

– Боюсь ли я смерти? Нет, – ответил он. – У меня нет ни страха, ни предчувствия, ни надежды на нее. Да и откуда им взяться? У меня крепкое сложение, я не предаюсь излишествам, занятия мои не связаны ни с опасностью, ни с риском. Значит, мне на роду написано оставаться среди живых до тех пор, пока голова моя не поседеет, и, возможно, так и будет. И все-таки в моем нынешнем состоянии мне долго не протянуть! Я ведь каждодневно должен напоминать себе дышать, почти что напоминать своему сердцу биться. Это как пытаться разогнуть тугую пружину. Я буквально заставляю себя совершать простейшие действия, если на них не толкает меня один-единственный помысел, я заставляю себя обращать внимание на что-то живое или мертвое, если оно не связано с одной всеобъемлющей идеей. Есть у меня только одно желание, и все мое существо, все мои способности направлены на его достижение. Так давно я вступил на этот путь и следую по нему с таким упорством, что, я убежден, желание это будет исполнено, ведь оно поглотило все мое существование. Не было у меня жизни – а лишь одно предвкушение того, что будет. Мое признание не принесло мне облегчения, так пусть хоть поможет понять некоторые перепады моего настроения, которые иначе и не объяснишь. Видит Бог, битва эта слишком затянулась, скорей бы она закончилась!

Он принялся мерить шагами комнату, бормоча под нос ужасные вещи, и очень скоро я пришла к тем же, что и Джозеф, выводам: муки и угрызения совести превратили жизнь Хитклифа в ад на земле. Я ломала себе голову, чем это может кончиться. Хотя раньше он почти ничем не обнаруживал своего душевного состояния, оно в последнее время стало для него привычным, да и сам он это признавал. Но ни одна живая душа не догадалась бы об этом по его облику и поведению, как не догадались и вы, мистер Локвуд, когда встречались с ним. В ту пору, о которой я говорю, он оставался почти таким же, как тогда, когда вы его видели, только еще больше полюбил одиночество и еще меньше разговаривал на людях.

Глава 34

После этого вечера мистер Хитклиф избегал встречаться с нами за едой, однако не запрещал Гэртону и Кэтрин занимать свои места за столом. Хозяину Грозового Перевала явно не хотелось идти на поводу своих чувств, поэтому он решил, что лучше сам будет держаться подальше от остальных домочадцев, а есть раз в день казалось ему вполне достаточным.

Однажды ночью, когда все обитатели Перевала уже лежали в постелях, я услышала, как он спускается по лестнице и выходит через парадную дверь. Я не слыхала, чтобы он вернулся, и утром обнаружила, что его все еще нет. Это было в апреле: погода стояла теплая и приятная, трава зеленела, щедро вспоенная дождями и весенним солнцем, а две карликовые яблоньки у южной стены цвели наперегонки друг с другом. После завтрака Кэтрин настояла, чтобы я вынесла кресло и села со своей работой под елями у угла дома. Она же уговорила Гэртона, который к тому времени уже полностью залечил свою руку, вскопать и засадить ее маленький садик, который она была вынуждена перенести в этот уголок сада, чтобы не слышать жалоб Джозефа. Я наслаждалась весенними запахами и дивным синим небом над головою, когда моя юная леди, убежавшая к воротам, чтобы выкопать там первоцвет для бордюра клумбы, вернулась с совсем малым количеством корней этого растения и сказала нам, что сюда идет мистер Хитклиф.

– И он говорил со мной, – добавила она в непонятном смущении.

– Что он сказал? – спросил Гэртон.

– Велел мне убираться сейчас же, бежать со всех ног, – ответила она. – Но он выглядел при этом совершенно не похожим на себя, я даже замешкалась, чтобы рассмотреть его получше.

– И как же он выглядел? – задал вопрос Гэртон.

– Ну, можно сказать, что он был почти что радостен и весел. Да нет, не «почти что», а очень радостен, и еще он был очень взволнован и даже как будто какой-то шальной, – промолвила она.

– Значит, ночная прогулка его так развлекла, – заметила я притворно беспечным тоном. На самом деле я была удивлена не менее Кэтрин. Мне очень хотелось проверить, не ошиблась ли она, ведь увидеть хозяина веселым нам случалось ох как нечасто. Я придумала какой-то предлог, чтобы войти в дом. Хитклиф стоял в дверях, он был бледен, он весь дрожал, однако глаза его горели странным радостным блеском, полностью изменившим выражение его лица.

– Будете завтракать? – спросила я. – Вы, должно быть, проголодались, проведя всю ночь на улице.

Мне очень хотелось узнать, где же он был, но спросить его напрямую я не решалась.

– Нет, я не голоден, – быстро ответил он, отвернувшись, как будто догадавшись, что я пытаюсь определить причину его хорошего настроения.

Я растерялась, не зная, стоит ли сейчас лезть к нему с наставлениями, но потом все-таки решилась:

– По-моему, не очень-то хорошо бродить по ночам по округе вместо того, чтобы лежать дома в постели, особенно в это время года, когда так сыро. Позволю себе заметить, что вы можете простудиться или свалиться в лихорадке. Посмотрите на себя: с вами сейчас творится что-то неладное!

– Ничего такого, что бы я не смог перенести, – ответил он, – и перенесу с превеликим удовольствием, но при условии, что ты от меня отстанешь. Входи в дом и не докучай мне больше.

Я подчинилась. Проходя мимо него, я заметила, что он дышит часто-часто, как больная кошка. «Ну вот! – сказала я про себя. – Не миновать нам болезни. Не могу понять, чем он занимался всю ночь».

В этот день он сел обедать с нами и получил из моих рук полную тарелку еды, как будто бы собирался наверстать все упущенное за дни добровольного поста.

– У меня нет ни простуды, ни лихорадки, – сказал он мне, продолжая наш с ним предыдущий разговор, – и я готов отдать должное тем яствам, которыми ты собираешься попотчевать меня.

Он взялся за нож и вилку и уже хотел приступить к еде, как вдруг что-то как будто его отвлекло. Он положил прибор на стол, бросил странный взгляд в окно, а потом встал из-за стола и вышел в сад. Мы видели, как он ходит там взад-вперед, пока ели сами, и Эрншо сказал, что сходит к нему и спросит, почему он не хочет есть и не обидели ли мы его ненароком.

– Ну что, он придет? – воскликнула Кэтрин, когда ее кузен вернулся.

– Нет, но он ни на кого из нас не сердится, – ответил Гэртон. – Похоже, что он действительно на седьмом небе, только не пойму от чего. Признаться, я малость его вывел из терпения, когда дважды попытался заговорить с ним. Тогда он прогнал меня к тебе и удивился, как я могу в нынешних обстоятельствах искать общества кого-то еще помимо тебя.

Я поставила тарелку Хитклифа на особую полку в камине, чтобы еда не остыла. Он вернулся через пару часов, когда в зале уже никого не было. За это время спокойнее он не стал. Его переполняла какая-то неестественная – я подчеркиваю, неестественная! – радость. Она лилась из запавших глаз под черными бровями, но лицо его при этом оставалось мертвенно бледным, а зубы время от времени обнажались в подобии улыбки. Он дрожал, но не от слабости и не от холода, а так, как дрожит натянутая до отказа струна. Это была даже не дрожь, а трепет.

«Я должна спросить его, в чем дело! – подумала я. – Если я этого не сделаю, то никто не отважится». Решившись, я сказала вслух:

– Вы получили хорошие новости, мистер Хитклиф? Вы выглядите необыкновенно оживленным.

– Не говори глупостей, откуда я должен был получить такие новости? – ответил он. – Просто я от голода сам не свой, но, похоже, есть не должен.

– Почему не должны? – удивилась я. – Вот ваш обед.

– Не хочу я сейчас есть, – пробормотал он. – Подожду до ужина. И, Нелли, очень тебя прошу, скажи Гэртону и остальным, чтобы не беспокоили меня. Не хочу, чтобы вокруг меня вечно толпился народ, и вообще – пусть в эту комнату никто, кроме меня, не заходит.

– И каковы причины этого запрета? – спросила я. – Скажите мне, что с вами происходит, мистер Хитклиф? Где вы были прошлой ночью? Я задаю эти вопросы не из праздного любопытства…

– Ты задаешь эти вопросы из самого что ни на есть праздного любопытства, граничащего с бестактностью, – прервал он меня со смехом, – но я, так и быть, отвечу. Прошлой ночью я стоял на пороге ада. А сегодня я в преддверии рая. Я его уже вижу – всего какие-то жалкие три фута отделяют его от меня. А теперь тебе лучше уйти! Ты не увидишь и не услышишь ничего, что бы тебя испугало, если не будешь совать свой нос куда не надо.

Я подмела у очага, протерла стол и ушла, озадаченная сверх всякой меры.

В тот вечер Хитклиф остался дома: он сидел в зале и никто не нарушал его уединение. В восемь вечера я решила, что нужно принести ему свечу и ужин, хотя он меня и не звал. Когда я вошла, он опирался на подоконник открытого окна, но смотрел не на улицу, а вглядывался в сумрак, царивший в комнате. Огонь в очаге догорел, оставив один только пепел, в помещение натянуло сырого прохладного воздуха. Вечер стоял облачный и такой тихий, что можно было услышать не только шум ручья, текущего в Гиммертон, но и его веселое журчание по гальке, и плеск воды, обтекающей крупные камни. Я поморщилась от досады, увидев погасший очаг, и принялась закрывать окна одно за другим, пока не дошла до окна, около которого сидел Хитклиф.

– Мне его закрыть? – спросила я громко, чтобы вывести его из оцепенения, поскольку он сидел, не шевелясь.

Свет упал на его лицо, пока я говорила. Знаете, мистер Локвуд, я даже не могу описать, как страшно оно меня поразило! Эти запавшие черные глаза! Эта улыбка, эта ужасная бледность! Мне показалось, что передо мной не мистер Хитклиф, а призрак, злой дух. В ужасе я взмахнула рукой со свечой, от удара в стену свеча погасла, и мы остались в темноте.

– Да, конечно, закрой окно, – раздался его спокойный голос. – Какая же ты неловкая, Нелл, зачем так странно держать свечку. Ступай скорее и позови Гэртона.

Я выскочила из комнаты, ощущая какой-то глупый и непонятный страх, и сказала Джозефу: «Хозяин велит тебе принести ему свечи и заново разжечь у него огонь». Сама я в эту минуту совсем не хотела возвращаться в комнату.

Джозеф набрал углей в совок и вошел в залу, но тут же вернулся обратно не только с углями, но и с подносом с ужином, который нес в другой руке. Он сказал, что хозяин собирается ложиться спать и ничего не будет есть до утра. После этого мы сразу же услышали, как мистер Хитклиф поднимается по лестнице. Но он пошел не в ту спальню, которую занимал обычно, а в комнату с альковом и раздвижными панелями вокруг кровати. Окно там большое и широкое, о чем я вам прежде уже говорила, любой сможет влезть и вылезти, потому я решила, что хозяин собирается на очередную полночную прогулку и не хочет, чтобы мы о ней знали.

«Может быть, он стал оборотнем или вампиром?» – подумала я. Мне приходилось читать об этих ужасных созданиях, воплощениях зла. А потом я стала вспоминать, как нянчила его в детстве, как он рос на моих глазах, как мы с ним по жизни почти все время шли бок о бок, и мысленно отругала себя за глупость. С чего мне было так пугаться? Однако по мере того, как я медленно проваливалась в сон, суеверие принялось нашептывать мне: «И откуда взялось это смуглое создание с черными волосами и глазами, этот малыш, которого добрый человек взял в дом себе на погибель?» И вот, находясь на грани сна и яви, я принялась придумывать, кем могут оказаться его родственники, вновь и вновь возвращаясь к тем мыслям о нем, которые преследовали меня, когда я бодрствовала. Наверное, я не могла не думать о его странной жизни, расцвечивая ее пугающими меня саму подробностями… Наконец, я даже вообразила себе его смерть и похороны. Что касается последнего, то я отчетливо помню, как во сне я никак не могла придумать надпись на его могильном камне и будто бы даже советовалась по этому поводу с могильщиком. Мы не знали его имени, не знали, сколько ему лет, и потому сошлись на том, что на его надгробье появится только одно слово: «Хитклиф». Так, кстати, и вышло. Если зайдете на кладбище, то прочтете это слово на его могиле, и еще дату смерти.

Рассвет вернул меня к действительности и пробудил здравый смысл. Я встала и, как только смогла хоть что-то различить в утренней дымке, вышла в сад, чтобы посмотреть, нет ли следов под окном его нынешней спальни. Их не было. «Ну, значит, он остался дома, – подумала я, – и сегодня он, должно быть, придет в себя». Я приготовила завтрак на всех домочадцев, как обычно, но велела Гэртону и Кэтрин поесть побыстрее, пока хозяин не спустился, потому что он сегодня явно проспал, чего за ним не водилось. Молодые люди решили позавтракать в саду под деревьями, и я им туда принесла маленький столик.

Когда я вернулась в дом, то увидела мистера Хитклифа. Он обсуждал с Джозефом полевые работы и давал, как всегда, четкие и ясные указания, но говорил очень быстро и постоянно оглядывался, словно в тревоге. На лице его читалось все то же странное волнение, пожалуй, оно даже усилилось. Когда Джозеф вышел из комнаты, мистер Хитклиф сел на свое обычное место, а я поставила перед ним кружку с кофе. Он придвинул ее к себе, а затем вдруг уперся руками в стол и уставился в стену напротив, как будто бы изучая со всем возможным вниманием какой-то ее малый участок. Глаза его беспокойно блестели, он замер от волнения и даже затаил дыхание.

– Да что с вами? – воскликнула я нетерпеливо, пододвигая хлеб прямо ему под руку. – Скорее ешьте и пейте, пока кофе не остыл. Я вам его уже почти час грею.

Он не обратил на меня никакого внимания, а потом вдруг улыбнулся. Но что за улыбка это была – она напоминала оскал и вновь напугала меня до смерти.

– Мистер Хитклиф! Хозяин! – закричала я. – Ради Бога, не глядите вы так, как будто вам призраки мерещатся!

– Ради Бога, не ори как безумная, – ответил он. – Посмотри кругом и скажи: мы здесь одни?

– Конечно, одни, – был мой ответ, – кому еще тут быть?

Все же я невольно повиновалась ему, как будто бы сама не была вполне уверена в своих словах. Он одним движением отодвинул в сторону кружку и хлеб, а затем весь подался вперед, чтобы лучше видеть.

Теперь я поняла, что смотрит он не на стену, а на что-то, располагающееся от него ярдах[29] в двух. Что бы это ни было, оно являлось для него источником великой радости и великой боли, как явствовало из постоянной смены выражений его лица, то страдальческого, то ликующего. К тому же этот воображаемый предмет не находился на одном месте: глаза Хитклифа следовали за ним неотрывно и с напряжением, и, даже говоря со мной, он ни на миг не отводил от него взгляда. Я несколько раз тщетно попыталась напомнить хозяину, что он уже давно ничего не ел. Если в ответ на мои уговоры он протягивал руку, чтобы взять кусок хлеба, пальцы его сжимались раньше, чем достигали своей цели, рука бессильно падала на стол, а мысль о еде тут же его покидала.

Я набралась терпения и не уходила, стремясь во что бы то ни стало отвлечь хозяина от полностью завладевших им мыслей, до тех пор пока он не рассердился и не спросил, почему я не оставлю его в покое и почему не позволяю ему есть тогда, когда ему хочется. Он сказал, что, когда он вернется, мне незачем находиться рядом, а достаточно поставить еду на стол и уйти. С этими словами он вышел из дому, медленно прошел по дорожке через сад и исчез за воротами.

Часы тянулись один за другим, приближался вечер, а тревога моя не ослабевала. Я не ложилась допоздна, а когда пошла в спальню, никак не могла заснуть. Хозяин вернулся заполночь и вместо того, чтобы подняться к себе, заперся в зале. Я прислушивалась к доносившимся оттуда звукам, ворочалась с боку на бок, вся во власти мрачных опасений и предчувствий, и наконец оделась и спустилась вниз, не в силах больше выносить неизвестности.

Я услышала, как мистер Хитклиф без устали меряет шагами комнату, время от времени издавая глубокие вздохи, напоминающие стоны. Иногда он бормотал одно-два слова, из которых мне удалось различить лишь имя «Кэтрин» в сочетании с выражениями неземной нежности или мучительного страдания. При этом Хитклиф обращался к ней так, как будто бы она была рядом: голосом тихим и проникновенным, шедшим из самых глубин его души. Я не отважилась зайти прямо в залу, но твердо решила отвлечь хозяина от его видений, поэтому с шумом завозилась у очага в кухне, поворошила угли, а затем принялась выгребать золу. Он как будто очнулся и почти сразу же отворил дверь и позвал меня:

– Нелли, иди сюда! Уже утро? Принеси мне свечу.

– Часы бьют четыре, – ответила я. – Если вам нужна свеча, чтобы подняться наверх, можете зажечь ее от огня здесь, на кухне.

– Я не хочу идти наверх, – сказал он. – Зайди сюда, разожги мне огонь и займись уборкой, если нужно.

– Позвольте мне сначала раздуть угли докрасна на кухне, – сказала я, придвигая к очагу стул и берясь за ручные мехи, – а потом я перенесу их в камин у вас в зале.

Пока я была занята, он ходил взад-вперед в состоянии крайнего умоисступления, а его тяжелые вздохи следовали один за другим так часто, что буквально перебивали ему дыхание.

– На рассвете я пошлю за Грином, – сказал он. – Мне надо посоветоваться с этим крючкотвором, пока я еще, как говорится, «в здравом уме и трезвой памяти». Я ведь так и не сподобился написать завещание, а теперь ума не приложу, как мне распорядиться моей собственностью. Хотелось бы мне просто обратить ее в прах!

– Я бы так не говорила, мистер Хитклиф, – вмешалась я. – Отложите-ка свое завещание, пока не покаялись в тех несправедливостях, которые вы в жизни сотворили! Вот уж никогда не думала, что нервы у вас окажутся в таком беспорядке. Вы ведь нынче впали в совершеннейшее расстройство, и исключительно по вашей собственной вине. То, как вы провели последние три дня, подкосило бы и титана. Сейчас вам необходимо поесть и поспать. Один взгляд на себя в зеркало, и вы поймете, что не можете больше обходиться без пищи и отдыха. Щеки у вас совсем ввалились, а глаза красны, как у человека, умирающего от голода и слепнущего от бессонницы.

– Не моя вина, что я не могу ни есть, ни спать, – ответил он. – Уверяю тебя, я не нарочно так себя веду. Как только смогу, я поем и посплю. Сейчас же предлагать мне это сделать – все равно что предлагать отдохнуть тонущему, которому до берега осталась всего пара гребков! Пусть только у меня достанет сил добраться до этого берега, и тогда я отдохну… Ладно, Бог с ним, с мистером Грином, не надо за ним посылать. Покаяться в сотворенных мною несправедливостях, Нелл? Как бы не так! Не впадал я в несправедливость, не творил я ее, потому и каяться мне не в чем. Нынче я слишком счастлив, и все же счастлив не в полной мере. Душа моя в своем блаженстве убивает тело, но до конца ублаготворить самое себя не может.

– Вы счастливы, хозяин? – воскликнула я. – Что же это за счастье такое? Если бы вы только смогли выслушать меня без гнева, я бы вам дала один совет, который точно сделает вас счастливее.

– И какой же? – спросил он. – Говори!

– Вы прекрасно знаете, мистер Хитклиф, – начала я, – что с тех пор, как вам исполнилось тринадцать, вы жили исключительно для себя, а не так, как пристало доброму христианину. Наверное, за все эти годы вы и Библию-то в руках не держали. Вы, должно быть, совсем забыли, что написано в этой святой книге, а сейчас вам некогда вспоминать. Может, настал час послать за кем-нибудь – скажем, за священником любой церкви, все равно какой, – чтобы он растолковал вам, что Богу угодно, а что нет, чтобы глаза вам открыл, насколько далеко вы отстоите от рая Господня, коли не перемените жизнь свою перед смертью?

– Благодарю тебя за совет, Нелли, и нисколько не сержусь на тебя, – сказал он. – Ты мне напомнила, как я хотел бы распорядиться насчет своих похорон. Слушай: понесете меня на кладбище вечером. Ты и Гэртон можете, если хотите, проводить меня в последний путь, а главное, проследите, чтобы могильщик в точности выполнил мои прежние указания насчет двух гробов! Нет нужды призывать священника, нет нужды читать надо мною молитвы – я уже сказал тебе, что почти достиг моего рая, моего блаженства. А что до царствия небесного, куда другие стремятся, то мне до него нет дела.

– А если вы окончательно и бесповоротно уморите себя голодом и вас откажутся хоронить в освященной земле у нашей церкви? – сказала я, чуть не лишившись дара речи от его открытого безбожия. – Как вам это понравится?

– Не откажутся, – ответил он. – А если откажутся, то вам придется похоронить меня там тайно. А если вы с Гэртоном этого не сделаете, я вам на деле докажу, что умершие не исчезают с лица земли.

Тут он услышал, что прочие обитатели дома проснулись, и тут же удалился в свое убежище, а я вздохнула спокойно. Но после обеда, когда Джозеф с Гэртоном ушли работать в поле, он вновь появился на кухне, дико озираясь. Он потребовал, чтобы я пришла и посидела с ним в зале, потому что не хотел оставаться там в одиночестве. Я отказалась, честно сказав ему, что меня пугают его слова и поступки и что нет у меня ни храбрости, ни желания в одиночку составить ему компанию.

– Ты, верно, считаешь, что я – сам дьявол, – сказал он с жутковатым смешком, – исчадие ада, с которым под одним кровом оставаться – страшный грех?

Потом он обернулся к Кэтрин, которая была тут же и при его приближении спряталась за моей спиной, и с издевкой добавил:

– Тогда, может быть, ты желаешь пойти со мной, моя птичка? Нет? Ну конечно, я для тебя хуже черта. Но есть, есть одна, которая не побоится моего общества! Но, Бог мой, до чего же она безжалостна! Проклятие! Такого ни одна плоть и кровь не может вынести, даже моя!

Больше он никого не просил с ним остаться. В сумерках он поднялся к себе в спальню. Всю ночь и под утро мы слышали, как он стонет и разговаривает шепотом сам с собой. Гэртон рвался войти к нему, но я послала его за доктором Кеннетом, чтобы тот пришел и осмотрел больного. Когда доктор появился, я подошла к двери, попросилась войти и попыталась ее открыть. Дверь была заперта. Хитклиф послал нас ко всем чертям. Он сказал, что ему лучше и чтобы мы оставили его в покое. После этого доктор ушел.

Наступил вечер, полил дождь и не переставал до самого рассвета. Когда утром я совершала свой обычный обход дома, то увидела, что окно в спальне хозяина распахнуто и дождь хлещет внутрь. «Не может быть, чтобы он оставался в постели, – подумала я, – иначе этот ливень промочил бы его до нитки. Он либо встал и спустился вниз, либо ушел из дому. Но хватит гадать – я смело войду и посмотрю!»

У меня был запасной ключ, я открыла им дверь спальни и увидела, что в комнате никого нет. Тогда я подбежала к кровати и распахнула створки алькова. Мистер Хитклиф был там, внутри – он лежал на спине. Его глаза смотрели прямо на меня таким острым и яростным взглядом, что я отпрянула. Мне показалось, что он улыбнулся. Я не могла представить себе, что он мертв, однако лицо его и грудь были омыты дождем, простыни промокли насквозь, и он лежал совсем тихо. Хлопавшая на ветру оконная рама рассекла его руку, касавшуюся подоконника, но ни капли крови не пролилось из раны, а когда я коснулась этой руки, то всякие сомнения оставили меня – он был мертв и окоченел!

Я плотно затворила окно, потом убрала пряди его длинных черных волос с его бледного лба. После этого я попыталась закрыть ему глаза, чтобы погасить их пугающий, совершенно живой и торжествующий взгляд, пока никто другой не успел заглянуть в них. Они не хотели закрываться. Казалось, покойник смеется над моими усилиями. Смеялись не только глаза, но и его растянутый в оскале рот, и острые белые зубы! На меня вновь напал такой страх, что я закричала, призывая Джозефа. Шаркая по ступенькам, Джозеф поднялся, вошел в комнату и издал все приличествующие случаю восклицания, однако наотрез отказался дотрагиваться до покойника.

– Дьявол утащил его грешную душу, – прокричал он, – так пусть же получает и бренную оболочку в придачу, мне-то что? Нечестивцем жил – нечестивцем и умер. Вон как скалится!

Джозеф как будто передразнил последнюю усмешку покойного, и я решила, что он совсем забылся у ложа смерти, как вдруг старик пал на колени, воздел руки и торжественно поблагодарил создателя за то, что законный владелец поместья и древний род восстановлены в своих правах.

Я была раздавлена ужасной кончиной, и память моя с гнетущей печалью неизменно возвращалась к прежним временам. Сильнее всего скорбел о хозяине бедняга Гэртон, и хотя именно он более всех претерпел от покойного в прошлом, горе его было совершенно искренним. Молодой человек просидел над телом всю ночь, плача навзрыд, сжимал холодную руку и целовал застывшее в диком насмешливом оскале лицо, на которое другие боялись даже взглянуть. Так отдал свой последний долг тот, чья тоска шла от благородного сердца, хоть и было оно ожесточено невзгодами и закалено как сталь.

Мистер Кеннет не мог понять, от какой именно болезни умер хозяин, а я скрыла то обстоятельство, что перед смертью хозяин четыре дня ничего не ел, так как опасалась подозрений в самоубийстве. Кроме того, я была убеждена, что его отказ от еды не был намеренным, а являлся скорее следствием, а не причиной его странной болезни.

Мы похоронили его, к негодованию всех соседей, так, как он сам распорядился. Провожали его только Эрншо и я, да еще могильщик и шесть человек, которые несли гроб. Эти шестеро сразу ушли, опустив гроб в могилу, а мы остались и видели, как могильщик засыпает его землей. Гэртон с лицом, залитым слезами, своими руками выкопал куски зеленого дерна и закрыл ими свежий могильный холм. Сегодня могила Хитклифа так же поросла травой, как и две соседних, и я надеюсь, что ее обитатель покоится с миром. Но местные жители, если их спросишь, готовы поклясться на Библии, что после смерти покойник является. Кто-то видел его у церкви, кто-то на пустоши, а кое-кто – даже в этом самом доме. Вы скажете, досужие вымыслы, и я с вами соглашусь. Однако вон тот старик, сидящий у очага, утверждает, что видит два лица, выглядывающие из окна спальни, каждую дождливую ночь со дня смерти хозяина. А месяц назад со мной случилась странная история. Вечером я шла в усадьбу «Скворцы», – а вечер был темный, мрачный, собиралась гроза, – когда на первом повороте от Грозового Перевала мне повстречался маленький мальчик, гнавший перед собой овцу с двумя ягнятами. Он горько плакал, и я решила, что ягнята его не слушаются и он совсем выбился из сил, пытаясь заставить их идти в нужном направлении.

– Что случилось, малыш? – спросила я его.

– Там, под скалой – Хитклиф и какая-то тетя, – всхлипнул он, – и я боюсь идти мимо них.

Я никого не увидела, но и мальчик, и овцы не могли сделать в ту сторону ни шагу, поэтому я посоветовала ему обойти утес нижней дорогой. Наверное, он наслушался россказней своих родителей и друзей, а когда шел один через нашу глушь, ему и померещилось. Но, положа руку на сердце, скажу вам, что не люблю я выходить из дома в темноте, да и в самом доме страшусь оставаться одна – уж больно он мрачный. Ничего не могу с собой поделать! Я буду только рада, когда молодые переедут отсюда в усадьбу.

– Так они переберутся в «Скворцы»? – спросил я.

– Да, – отвечала миссис Дин, – сразу как поженятся. А свадьба у них назначена в Новый год.

– А кто же будет жить здесь?

– Думаю, Джозеф останется присматривать за домом. Может, еще парнишку какого наймет, чтобы одному здесь не торчать. Они будут жить в кухне, а остальные комнаты запрут…

– …и оставят их в распоряжении тех призраков, которые в них поселятся… – закончил я за нее фразу страшным голосом.

– Как вам не стыдно, мистер Локвуд, – сказала Нелли, решительно покачав головой. – Я верю в то, что мертвые спят мирным сном, но более чем убеждена, что не следует говорить о них легкомысленно.

В эту минуту садовые ворота распахнулись – молодая пара возвращалась с прогулки.

– Эти двое ничего не боятся, – пробормотал я, наблюдая из окна, как они подходят к дому. – Вместе они готовы дать бой самому князю Тьмы со всем его воинством.

Молодые люди подошли к крыльцу и замерли, чтобы последний раз полюбоваться на луну, или, если уж говорить правду, то друг на друга при лунном свете, а я вновь почувствовал неодолимое желание избежать встречи с ними. И вот, вложив небольшое напоминание о себе в руку миссис Дин и невзирая на все ее упреки в неучтивости, я ускользнул через дверь кухни в тот самый момент, когда Кэтрин и Гэртон входили в дом через парадный вход. Мой поспешный уход мог бы укрепить Джозефа в его подозрениях относительно нескромного поведения домоправительницы, если бы он не признал во мне порядочного человека, когда к его ногам со сладостным звоном упал золотой соверен.

Обратно к усадьбе я шел дольше, потому что решил сделать крюк к церкви. Подойдя к ней вплотную, я увидел, что за последние семь месяцев она совсем пришла в запустение: многие окна зияли темными провалами, а за линию крыши то тут, то там опасно выдвинулись куски черепицы, готовясь стать жертвой грядущей осенней непогоды.

Я поискал – и скоро нашел – три могильных камня на ближайшем к вересковой пустоши склоне. Средний совсем посерел и утопал в вереске, камень, под которым покоился Эдгар Линтон, был покрыт дерном и мхом лишь у своего подножия, а камень Хитклифа был еще гол.

Я бродил вокруг могил под приветливым шатром звездного неба, смотрел, как ночные мотыльки порхают среди вереска и колокольчиков, слушал, как тихо вздыхает ветер в траве, – и недоумевал, как мог кому-то привидеться беспокойный сон тех, кто спит и навсегда упокоен в этой мирной земле.

Примечания

1

Кистер (нем. Kuster, лат. custos) – смотритель церковных зданий, часто совмещавший свою должность с должностью школьного учителя.

2

Тори (англ. tory с ирландск.) – название английской политической партии консерваторов.

3

Традиционные овсяные лепешки в Северной Англии и Шотландии готовились про запас. Лепешки пекли достаточно большого размера, но раскатывали очень тонко. Полусырыми их развешивали, как белье, на специальных шестах или всех подходящих приспособлениях для сушки.

4

В Евангелии от Матфея описывается эпизод изгнания Иисусом Христом бесов из двух бесноватых. Изгоняемые бесы попросили у Иисуса разрешения переселиться в стадо свиней, пасшихся рядом. «И Он сказал им: идите. И они, выйдя, пошли в стадо свиное. И вот все стадо свиней бросилось с крутизны в море и погибло в воде». (Мф. 8:32)

5

До XVII в. в Англии было принято называть полуденный прием пищи, обед – dinner, позже это слово в высших слоях общества стало применяться к более позднему приему пищи или к праздничному застолью. Локвуд не уверен, то ли йоркширская экономка не поняла столичного словоупотребления, то ли не стала менять привычного распорядка.

6

Король Лир – персонаж одноименной пьесы Уильяма Шекспира, опубликованной в 1608 г. Король Лир в момент жестокого разочарования в своих старших дочерях, получивших за удачную лесть наследство, посылает им бессильные проклятья, обращаясь к буре.

7

Ежегодно (лат.).

8

Одно из самых распространенных народных верований о духах, подменяющих детей, в английском фольклоре связано с эльфами. «Подменыши», по поверью, – маленькие смуглые создания.

9

Вполголоса (итал., муз.).

10

Коренные жители (лат.).

11

Катехизис (от др. – греч. «поучение, наставление») – официальный вероисповедный документ какой-либо конфессии, книга, содержащая основные положения христианского, в данном случае, вероучения. Катехизис или Закон Божий часто изложен в виде вопросов и ответов.

12

Сочельник – вечер накануне Рождества.

13

Рождественские гимны – неотъемлемая часть празднования Рождества в Великобритании. Часть гимнов являются фольклорными произведениями, часть – творения профессиональных музыкантов, исполняемые на церковной службе, и те, и другие знают все жители острова с детства.

14

Шиллинг – серебряная монета в двенадцать пенсов. Обычный подарок слугам на Рождество.

15

Эльфы в английском фольклоре отчасти похожи на русских домовых. Оставленная на ночь еда, особенно в рождественскую ночь, по народным представлениям, становится пищей для этих духов.

16

«Молочное» родство устанавливается, если не родных по крови детей вскормила одна женщина. Детей хозяев часто вскармливали служанки. Скорее всего, родители Эллен также служили в доме Эрншо. По обычному праву «молочное» родство накладывает на родственников многочисленные обязательства и запреты, в том числе помощь в тяжелых ситуациях и запрет на сексуальные отношения.

17

Вероятно, имеется в виду Милон Кротонский, знаменитый греческий атлет, шестикратный победитель Олимпийских игр, живший около 520 г. до н. э. Причиной его мучительной смерти была явная переоценка собственных сил. Будучи уже стариком, он захотел разорвать руками пень, который клиньями не могли разбить дровосеки, но при этом части пня так сильно стиснули Милона, что он не мог высвободиться и сделался добычей зверей.

18

Ной – ветхозаветный праведник, спасенный Богом от Всемирного Потопа и ставший продолжателем рода человеческого. По Божьему повелению Ной построил ковчег (корабль), куда поместились вся семья Ноя и по паре всех животных для размножения. Ковчег пристал к горе Арарат во время Потопа, и все его населявшие спаслись.

Лот – ветхозаветный праведник, был спасен с семьей из разрушенного за грехи города Содома.

19

Иона – ветхозаветный пророк. Однажды Иона ослушался Божьего повеления и решил избежать нежелаемого им проповедования в языческой Ниневии. Он сел на корабль, но случилась страшная буря. Моряки были уверены, что буря – Божье наказание, и стали жребием определять провинившегося. Жребий пал на Иону, и тот признался в непослушании. Его бросили в море, но там его проглотил кит, в чреве которого Иона провел в покаянии три дня и три ночи. Кит выбросил Иону на берег, вторичного веления идти в Ниневию Иона не посмел ослушаться.

20

Эльфовы стрелы – орудие самих духов и ведьм, прибегающих к их услугам. Пущенные стрелы проникают в жертву незаметно, но доставляют страшные мучения.

21

Галло́н – мера объема, примерно равная 4,55 литра.

22

Геракл (сын Зевса и царицы Алкмены), мифологический герой Древней Греции, преодолевая проклятие ревнивой Геры (супруги Зевса), был вынужден совершить двенадцать подвигов (ему было приказано совершить десять, но два не были засчитаны). Подвиги, совершенные Гераклом, не были под силу обычному смертному.

23

Т. е. «оглушительно», «невыносимо громко». В Ветхом Завете (Кн. Иисуса Навина, гл. 6) есть рассказ об осаде евреями, возвращавшимися из египетского плена в Палестину, города Иерихона. Они осаждали его шесть дней, а на седьмой день священники евреев и все, способные воевать, стали обходить стены города, трубя в юбилейные трубы. И от звука труб и слаженного возгласа всех участников процессии стены Иерихона неожиданно рухнули, погребя под собой его жителей.

24

По англиканскому, католическому и лютеранскому календарям день св. Михаила отмечается 29 сентября. В этих христианских конфессиях в этот день отмечается победа архангела Михаила над Люцифером. Близость праздника к осеннему равноденствию связывает его в народных представлениях с началом осени и окончанием сельскохозяйственных трудов.

25

Кварта (равна двум пинтам) – около 1 литра.

26

Фартинг – мелкая разменная монета, достоинством в 1/4 пенни.

27

Распространенная народная баллада «Охота у Чевиотских холмов» («The Hunting of Cheviot») изображает эпизод борьбы англичан и шотландцев в XIVв… Перси, предводитель англичан, охотился как-то у Чевиотских холмов, расположенных вдоль постоянно менявшейся линии англо-шотландской границы. Дуглас, военачальник шотландцев, посчитал, что Перси вторгся в его владения, и решил защитить свои права. Завязалось очередное ожесточенное сражение: погибли и Дуглас, и Перси. Весть о гибели славных героев дошла до Лондона и до Эдинбурга.

28

Миля (от лат. mille passuum – тысяча двойных римских шагов) – путевая мера для измерения расстояния, введенная в Риме. Британская миля равна 1609,344 м.

29

Ярд равен трем футам, 36 дюймам и составляет около 0,914 м.

Content

Эмили Бронте
Грозовой перевал

Эмили Бронте: жизнь и роман

Грозовой Перевал

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечания