Люси Кларк

Единственный вдох

Lucy Clarke

A single breath

© Lucy Cox, 2014

© Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Джеймсу

Пролог

Натягивая шапку, Джексон бросает взгляд на Еву – та лежит на кровати, свернувшись калачиком и накрывшись одеялом до подбородка. Не открывая глаза, она сонно бормочет что-то вроде: «Не уходи». Увы, оставаться с ней невозможно. Уставившись в темную пустоту, Джексон часами лежал без сна, все думая, мысленно возвращаясь к принятым решениям и их последствиям. Надо выбраться из дома, почувствовать, как холодный зимний ветер обжигает лицо.

Он приподнимает край одеяла, чтобы оголить плечо жены и коснуться губами ее согретой сном кожи, вдохнуть запах ее тела. Затем снова укрывает Еву, берет рыболовные снасти и уходит.

На пляже пустынно: типичное хмурое английское утро, к которому Джексон никак не привыкнет – по-настоящему не рассветает, а в доме весь день горят лампы. Он бредет по ветру, поеживаясь от холода.

Добравшись до обнаженных скал, уходящих прямо в море, Джексон останавливается. Смотрит, как бросаются на утесы волны, разбиваясь в пену. Когда море затихает, он спешит пройти по камням к краю скалы. Вот где будет клевать при сильном течении. Джексон наловчился с малых лет: все детство бегал босиком по утесам Тасмании и с воплями прыгал в море.

Он успевает добраться до края, пока не накатывает очередная волна пены. Мощными порывами ветра с воды поднимает мелкие брызги, и воздух наполняется влагой. Стоя спиной к ветру, Джексон наклоняется и открывает коробку с рыболовными снастями. Боже, как плохо без перчаток. Здесь жутко холодно, ледяные брызги попадают на затылок. Пальцы окоченели, и приманка выпадает: приходится лезть в щель между камнями.

Наконец Джексон забрасывает удочку. Сегодня это движение, когда-то привычное и успокаивающее, не помогает расслабиться. Мысли чересчур схожи с безрадостным морским пейзажем, шумно раскинувшимся под грозовым небом. Джексон стоит на камнях и понемногу замерзает. Рождается пугающее ощущение: будто слоями слезает кожа, открывая всеобщему взгляду его истинное нутро.

Он вздрагивает от вибрации мобильника. Держа удочку одной рукой, другой нащупывает телефон в кармане куртки. Это, наверное, Ева. Джексон отбрасывает мрачные, гнетущие мысли и перестает хмуриться. Сейчас она сонным голосом скажет: «Возвращайся в кровать…»

Может, у него получится – получится забыть все это? Добежать домой за десять минут, осторожно залезть в теплую постель, прижаться к изгибам тела Евы и напомнить себе, что это по-настоящему.

Но когда Джексон нажимает «ответить», раздается вовсе не голос Евы.

Глава 1

Ева уходит с защищенного от ветра мыса, и порыв настигает ее в полную силу, растрепывая волосы; приходится крепче прижать к себе термос с кофе. На берегу вихрь поднимает клубы песка, таща за собой по пляжу спутанный узел рыболовной лески.

Навстречу идет женщина в фиолетовом пальто с меховым капюшоном, ветер подгоняет ее в спину, – наверное, продрогла, спешит домой согреться. Как же промозгло бывает на побережье, не то что в Лондоне, где от ветра заслоняют здания, а за непогодой наблюдаешь из окна.

В спешке вырвавшись из города, вчера вечером они с Джексоном приехали в Дорсет на день рождения ее матери. Ева задержалась в больнице на родах, пытаясь развернуть ребенка головой вниз, но успела упаковать мамин подарок и помыть скопившуюся с завтрака посуду, когда домой влетел Джексон, ужасно уставший после затянувшейся рабочей встречи. И так всю неделю: перекусывали на ходу в разное время, дома не могли забыть о проблемах на работе, ложились спать слишком поздно и чувствовали себя такими разбитыми, что не было сил поговорить. Здорово, что в эти выходные можно сбавить темп.

Впереди скалы, с которых, скорее всего, и рыбачит Джексон. Огромные мрачные глыбы простираются прямо в море. Интересно, он что-нибудь поймал? Едва рассвело, как спружинила кровать, и Джексон вылез из-под одеяла. Ева слышала, как он надевает джинсы и свитер, застегивает куртку. Он наклонился и поцеловал Еву в плечо. Слегка приоткрыв глаза, она увидела, как Джексон натянул красную шерстяную шапочку и выскользнул за дверь.

Прямо за скалами мелькает лодка, тут же скрываясь среди волн. Кто мог выйти в море в такую суровую погоду?.. Ева прищуривается: лодка снова на гребне волны, это оранжевая спасательная шлюпка. Вдруг беда?.. В разум Евы тонкой струйкой просачивается чувство тревоги.

В детстве, когда еще был жив отец, летом они каждое утро приходили на этот пляж искупаться, и он плавал на спине, резко взмахивая длинными худощавыми руками. Ева обожала плавать, когда море было спокойным и в нем отражались лучи восходящего солнца. Но сегодня вода мрачная, зловещая.

Она оглядывает скалы в поисках Джексона; глаза слезятся от ветра. Он где-то здесь, он всегда рыбачит на этом месте, когда они приезжают к матери Евы, однако сейчас серость морских волн и неба разбавляет лишь спасательная шлюпка. «Это учебная тревога», – убеждает себя Ева и тут же бежит вперед. Термос болтается на поясе, ботинки загребают песок. Дыхание вырывается облачками пара, а несколько слоев одежды сковывают движения – джинсы сжимают колени, пуговицы пальто давят на грудь.

Ева подбегает к подножию скалистой гряды: там собралось человек десять. Она внимательно оглядывает их, скользит взглядом по скалам, о край которых разбиваются волны. Пахнет соленым морем.

Джексона не видно.

Ева подбегает к мужчине в вощеной куртке; его седоватые брови подрагивают на ветру.

– Почему там шлюпка? – спрашивает она, стараясь не выдать панику.

– Кого-то унесло ветром со скал.

У Евы кольнуло в сердце.

– И кого?

– Вроде какого-то рыбака. – На секунду становится легче: ее тридцатилетний муж никакой не рыбак, он специалист по бренд-маркетингу в компании по продаже напитков. Затем мужчина добавляет: – Молодого, судя по всему. Может, сумеет выжить в ледяной воде.

Ева задыхается, будто кто-то со всей силы сжал ребра. Роняет термос, выхватывает из кармана телефон и стаскивает перчатки, чтобы набрать номер. Пальцы не гнутся от холода; Ева становится спиной к ветру и вводит цифры мобильного Джексона.

Прижимая телефон к уху, Ева ходит взад-вперед и ждет, когда он возьмет трубку.

– «Привет, это Джексон», – с замиранием сердца слышит она автоответчик.

Бросив телефон в карман, Ева, спотыкаясь, идет к скалам. На большом красном знаке надпись: «ОСТОРОЖНО! ВПЕРЕДИ ОБРЫВ». Она карабкается по мокрым валунам; шарф уносит за спину воющим ветром, от которого закладывает уши.

Впереди что-то яркое. Ева пробирается через обросшие ракушками камни и наконец подходит ближе.

Между двумя валунами зажата зеленая пластиковая коробка для рыболовных снастей – открытая. Ева подарила ее Джексону на прошлое Рождество, потому что приманки и грузила уже вываливались из тумбочки. Теперь ящички залило соленой водой, и две ярко-голубые приманки всплыли внутри, будто дохлые рыбины.

Волна со страшным грохотом врезается в скалы. Ледяные брызги хлещут Еве в лицо, и, упав на колени, она цепляется за камни окоченевшими пальцами.

– Эй, там! – кричит кто-то. – Отойдите!

Она не в силах встать, не в силах повернуться. Страх придавливает к земле. Лицо обжигает ветром, волосы на затылке намокли. Струйка воды медленно стекает под шарф.

Вдруг кто-то кладет руку ей на плечо.

Полицейский наклоняется к Еве, подхватывает за локоть и помогает подняться.

– Здесь небезопасно, – старается он перекричать ветер.

Ева отдергивает руку.

– Мой муж! Он рыбачил! Прямо на этом месте!

Полицейский смотрит на нее сверху вниз. У него на подбородке темный клочок щетины размером с подушечку пальца, не больше – видимо, пропустил, когда брился. Он говорит с мрачным видом:

– Ладно, ладно. Давайте спустимся на пляж.

Полицейский помогает Еве встать. Они медленно переступают через влажные валуны; у нее при ходьбе дрожат колени, а он то и дело оглядывается назад – не накатывают ли волны.

Уже на пляже он спрашивает:

– Ваш муж рыбачил здесь сегодня утром?

Ева кивает:

– Там, на скалах, его коробка для снастей.

Полицейский пристально смотрит на нее.

– Нам поступил вызов: волной снесло мужчину, ловившего рыбу.

– Это был он? – еле слышно произносит Ева.

– Пока точно не знаем. – Полицейский замолкает. – Да, может быть.

Рот наполняется слюной, Ева резко отворачивается и смотрит на серо-зеленые волны, пытаясь разглядеть среди них Джексона. Нервно сглатывает.

– Давно сообщили?

– Минут двадцать назад. Вон та пара.

Полицейский показывает на средних лет мужчину и женщину, одетых в темно-синие парки; у их ног сидит золотистый ретривер.

– Они видели его?

Полицейский кивает, и Ева нетвердой походкой направляется к супругам.

Пес встречает ее неистовым вилянием хвоста.

– Вы видели моего мужа, он здесь рыбачил!

– Вашего мужа? – переспрашивает женщина, и выражение ее худого лица становится мрачным. – Да, видели. Мне жаль…

– Что случилось?

Женщина нервно теребит шарф.

– Мы проходили мимо, он рыбачил. – Она бросает взгляд на мужа: – Ты еще сказал, что это опасно, когда такие волны, помнишь?

Ее супруг кивает:

– Когда мы пошли обратно, то увидели парня в воде.

– Мы вызвали береговую охрану, – добавляет женщина. – Старались не терять его из виду, пока они не приедут… Не получилось.

«Они, видимо, ошиблись», – думает Ева.

– Что на нем было надето, на том мужчине?

– Что же на нем было? – повторяет женщина. – Вроде что-то темное. И шапочка, – говорит она, касаясь затылка. – Красная шапочка.

Чуть позже приходит мать Евы. Она укутывает дочь в одеяло, прячет ее короткие волосы под шерстяную шапочку и тихо спрашивает:

– Сколько он пробыл в воде? Что говорят в охране?

Спасательная шлюпка будто чертит в море квадраты, с каждым разом все большей площади. Ева наблюдает за схемой поиска, и в какой-то момент лодка становится едва различима: неужели Джексон мог проплыть такое расстояние?

Надо сосредоточиться на чем угодно, кроме ледяной хватки моря, например, на приятном воспоминании о том, как в прошлом месяце Джексон удивил ее, заявившись в больницу к концу вечерней смены Евы с пакетом, в котором лежало ее любимое платье и золотистые туфли на каблуках. «Переоденься, – сказал Джексон, – мы идем на свидание».

Сердце выпрыгивало из груди от волнения; Ева пробралась в раздевалку и сменила свою форму на черное шелковое платье, выбранное Джексоном. Она тронула губы помадой и загладила назад темные волосы; затем вышла и слегка покружилась на месте – остальные акушерки присвистнули и зашептались.

Джексон повел Еву в блюз-бар в северной части Лондона. В зале горели свечи, ритм контрабаса вибрацией отдавал в груди. Ева положила голову Джексону на плечо; пришло расслабление, забирая невзгоды напряженного дня. Они пили непозволительно дорогие коктейли, и Ева танцевала на высоких каблуках; те натирали ноги, но ей было все равно. Джексон умел сделать обычный день прекрасным…

Мысли прерывает громкий гул вертолета береговой охраны. На фоне темнеющих облаков красно-белый корпус выглядит ярко, почти обнадеживающе, и в прибывающей толпе нарастает ожидание.

Полицейский стоит поодаль, потирает друг о друга замерзшие ладони. Время от времени потрескивает рация, и он подносит ее ко рту. Ева глядит в сторону полицейского – может, заметит хоть какой-то намек на то, чего стоит ждать. Почти все молчат, лишь прислушиваются к бурлящим волнам, несущим пену к скалистым горам. Держа ее за руку, мать Евы шепотом повторяет:

– Ну же, Джексон, давай.

Уже почти стемнело. Ева оборачивается на треск: полицейский подносит рацию к губам, что-то говорит и мрачно кивает, глядя в море.

Он подходит к Еве. Только не это!

– Береговая охрана сворачивает поиски.

Ева нервно дергает свой шарф.

– Так нельзя!

– На шлюпке почти кончилось топливо, а для вертолета уже темно. Сожалею.

– Джексон ведь все еще там!

– Решение принято.

– Но ему не пережить ночь.

Полицейский смотрит под ноги.

Мать обнимает Еву за талию, прижимается к дочери, будто пытаясь забрать ее боль.

– Он там, – наконец произносит Ева.

Она вырывается из объятий и нетвердым шагом торопится по пляжу вдаль, туда, где мерцают слабые огни причала. Мать окликает ее, но Ева не оборачивается. Она точно знает, куда идти.

Джексон ее муж, и Ева так его не оставит.

Рыбак едва ступает на причал, как к нему подходит Ева.

– Это ваша лодка?

– Ага, – с подозрением отзывается он.

Ева нервно вздыхает.

– Мне надо в море. Я заплачу.

– Милая, на сегодня никакого моря…

– Моего мужа снесло волной со скал, – говорит она.

– Твоего мужа?.. Господи! Я слышал утром по радио. – Ева идет мимо рыбака к лодке с таким видом, будто собирается ее угнать. – Стой, послушай…

– Вы разбираетесь в течениях? В приливах и отливах? – Ева пытается говорить спокойно, не отвлекаясь на мысли.

– Конечно, но не могу же я…

– Пожалуйста, – просит она, едва сохраняя самообладание. – Вы должны помочь мне!

Они выходят в море, и волны сразу начинают раскачивать лодку. Ева держится за борт, замерзшие пальцы сводит. Не надо думать об этом: если признать, что ноги окоченели и дрожь никак не проходит, тогда придется признать и то, что Джексон подобного не вынесет.

Впереди очертания скалистого утеса, словно окутанного низко стелющимся туманом. Когда они подбираются ближе, рыбак глушит мотор.

– Теперь идем по течению, – перекрикивает он ветер.

Рыбак подносит ей желтую штормовку:

– Держи, надень поверх жилета.

Ткань на ощупь грубая и холодная, длинные рукава царапают потрескавшуюся кожу на внутренней стороне запястий, между перчатками и пальто. Спереди на штормовке огромное пятно крови.

– От рыбы, – объясняет он, проследив за взглядом Евы.

Палуба завалена ловушками для омаров и массивными темными сетями с запутавшимися в них водорослями. На лодке горят огни, однако их света явно недостаточно.

– У вас есть фонарь?

– Ага. – Рыбак поднимает крышку деревянной скамьи и достает прожектор размером с огромное блюдо.

Он подает тяжелый фонарь Еве, и та берет его обеими руками, щелкает выключателем и направляет свет на темное море – такой яркий, что сначала ослепляет.

Рыбак приносит еще один фонарь, поменьше, и тоже начинает осматривать воду. Течение несет их вперед, мрачные волны то становятся на дыбы, попадая в круг света, то снова отступают.

– Часто твой муж рыбачит?

Муж. Никак не привыкнуть к этому приятному слову. Они с Джексоном были женаты чуть меньше десяти месяцев, и при виде его обручального кольца у Евы все еще захватывало дух от счастья.

– Мы живем в Лондоне, так что получается нечасто, но Джексон много рыбачил в детстве. Он из Тасмании.

– Это где такое?

Ева и забыла, что некоторым людям мало известно о Тасмании.

– Остров к юго-востоку от Австралии, через пролив от Мельбурна. Относится к австралийским штатам.

Глядя на чернильного цвета море, Ева представляет: вот Джексон бредет по пляжу, тащит за собой рыболовные снасти. Гудело ли у него в голове после вчерашней выпивки? Думал ли он о ней, уютно свернувшейся в постели, пока шел по берегу? Вспоминал ли, как ночью они занимались любовью? Задумывался ли о том, чтобы вернуться и залезть под теплое одеяло?

Вот Джексон стоит на скалах, окоченевшими пальцами цепляет приманки, потом ставит ведро для улова. Плавным движением забрасывает удочку. «В прибой хорошо клюет, волны бодрят рыбу», – говорил он ей как-то.

Джексон знал свое дело: его отец десять лет занимался ловлей раков, а сам он изучал морскую биологию. В Лондоне, где они живут, работа морских биологов не пользуется спросом, но, по его словам, Джексон получал свою «дозу» побережья каждый раз, когда они приезжали к матери Евы. В Тасмании у него была старая байдарка, и, прицепив к ней сзади удочку, Джексон плавал по пустынным бухтам и заливам. Ева любила слушать истории о том, как он объезжал утесы и дикие берега, ловил рыбу и потом готовил ее на костре.

У борта лодки раздается громкий всплеск, и Ева вскрикивает от изумления.

Фонарь выскользнул из рук, и зловещий желтый свет скрылся в темных водах.

– Нет! Нет…

Хочется достать его, вычерпать воду руками, но свет тонущего фонаря начинает мигать и затем гаснет.

– Простите! Я думала, что достану его, – говорит Ева, глядя за борт лодки. – Теперь ничего не видно. Простите… я…

– Ничего, – по-доброму отзывается рыбак.

Ева крепко прижимает руки к груди; холодным порывом обжигает обветренные губы. Она всматривается в бесконечную тьму.

– Холодное сейчас море? – тихо спрашивает она.

Рыбак со вздохом отвечает:

– Ну, градусов восемь-девять.

– Сколько при такой температуре можно продержаться?

– Трудно сказать. – Он замолкает. – В лучшем случае пару часов.

В наступившей тишине слышно лишь, как поскрипывает лодка и как о борт хлещут волны.

«Он умер, – думает Ева. – Мой муж умер».

Мы провели вместе всего лишь два года, Ева. Так мало.

Я только начинал кое-что подмечать в тебе: что ты шевелишь пальцами на ногах, когда нервничаешь; что ты скорее неряшлива, чем чистоплотна; что сильнее всего у тебя развито обоняние, и ты нюхаешь все новое – книги, платье, упаковку от диска с фильмом.

Недавно я обнаружил, как сильно ты боишься щекотки под коленками – смеешься просто до упаду. И мне нравится, что мои друзья считают тебя рассудительной и прагматичной, когда в действительности ты не можешь выйти из дома, не выполнив обязательную программу – не почистив зубы в туалете или не накрасившись за столом.

Когда мы познакомились и ты внимательно посмотрела на меня своими большими карими глазами, я снова почувствовал себя маленьким мальчиком – радостным, свободным и полным надежд.

Как я уже сказал, Ева, двух лет с тобой было мало. Но это на два года больше, чем я заслужил.

Глава 2

Ева неподвижно сидит на краю постели, уставившись на телефон. Все еще в пижаме, хотя, похоже, скоро опять вечер. Постоянно заглядывает мать, предлагая чем-нибудь заняться. «Прими душ». «Пойди прогуляйся». «Позвони Кейли». Но все кажется настолько бессмысленным, что Ева не отвечает и вообще не выходит из своей комнаты. Ждет, когда вернется Джексон, поцелует ее в губы и скажет с замечательным мелодичным акцентом: «Не переживай, милая. Я с тобой».

Прошло четыре дня. В береговой охране сообщают, что из-за сильного северо-восточного ветра тело может вынести на берег дальше, в районе Лайм-Реджиса или Плимута. Но она не готова думать о нем как о теле – о теле своего мужа… Красную шерстяную шапочку, которая была на Джексоне, нашли. Ее, запечатанную в прозрачный пластиковый пакет, с виноватым видом отдала Еве женщина-полицейский. Изнутри на полиэтилене образовался конденсат, будто шапка надышала.

Внизу слышны тихие голоса: мать с кем-то здоровается. Говорят про Еву, а потом про Джексона. Кто-то шепчет: «Трагедия».

Не перестают приходить люди. Странно, что смерть так похожа на рождение: несут открытки, в каждой комнате благоухают букеты, в холодильнике – гора пластиковых контейнеров с едой. А еще приглушенные голоса, бессонница и осознание того, что жизнь никогда не будет прежней.

Моргнув, Ева внимательно смотрит на телефон. Надо поговорить с Дирком, отцом Джексона; о случившемся ему сообщила полиция, а не Ева, и она чувствует себя виноватой. Ей просто не по силам было ему позвонить, подобрать слова.

Длинный номер написан ручкой на тыльной стороне ее ладони. Ева набирает его и, прижав телефон к уху, слушает непривычные гудки: их разделяет огромное расстояние. Ева и Дирк на разных концах земли, у него сейчас утро, а здесь вечер; у него лето, здесь зима.

Она разговаривала с Дирком всего один раз, еще до их с Джексоном свадьбы. Они изредка переписывались, и Еве особенно нравилось устраиваться по вечерам на диване и сочинять письма. Любила она и получать ответные послания от Дирка на бумаге для авиапочты, написанные неразборчивым почерком. Эти письма давали некоторое представление о том, как Джексон жил в Тасмании.

– Да? – раздается хриплый голос.

– Дирк? – Она откашливается: – Это Ева. Жена Джексона.

На том конце провода тишина.

Ева молчит. Может, связь прервалась? Она проводит языком по зубам, во рту пересохло.

– Слушаю.

– Я… я давно хотела позвонить… но, понимаете. – Она приглаживает рукой спутавшиеся волосы, потирает затылок. – Слышала, с вами говорили из полиции.

– Он утонул, вот что мне сказали. – Подрагивающим голосом Дирк добавляет: – Утонул во время рыбалки.

– Сбило и затянуло в море волной. – Ева замолкает. – Вода… она тут очень холодная, ледяная. Вызвали спасательную шлюпку, вертолет. Искали весь день…

– Тело нашли?

– Нет, пока нет. Мне жаль. – Молчание. – Зато обнаружили его шапку, – зачем-то сообщает Ева.

– Понятно, – медленно произносит Дирк.

– Простите. Надо было позвонить вам раньше, сказать все самой, но… я просто… никак не могу собраться с мыслями. – Рыдания сдавливают горло. – Все кажется таким… нереальным.

Дирк не отвечает.

Она сглатывает слезы и на мгновение замолкает, пытаясь прийти в себя. Затем говорит:

– Надо будет устроить похороны… или поминальную службу. – Об этом Еве все время твердит мать. – Пока не знаю, когда именно… после Рождества, наверное. Может, вы захотите приехать?

– Хорошо.

Слышно, как он пододвигает к себе стул, звякает стаканом. Ева выжидает пару мгновений, но когда Дирк ничего не отвечает, она сама заполняет паузу:

– Я знаю, вы не любите летать, но если все же хотите приехать, мы будем рады. Можете остановиться у нас… то есть у меня. – Ева дергает волосы у самых корней, чувствуя, что теряет самообладание. – И брат Джексона пусть приезжает. Я знаю, у них натянутые отношения…

– Нет, нет, не надо. Это не самая хорошая идея.

К горлу подкатывает комок. Хочется услышать, что Дирк приедет. Пусть она не так хорошо знает своего свекра, но их объединяет то, что они оба любили Джексона, оба его потеряли.

– Пожалуйста, – говорит Ева. – Подумайте еще.

Так или иначе, время ползет вперед, дни окутаны густым туманом горя. Из этого промежутка жизни запомнятся лишь отдельные моменты: нетронутый поднос с едой у двери, прогулка к скалам на рассвете, с которой она возвращалась промокшей и продрогшей, букетик лилий, чья пыльца осыпалась на мамин стеклянный столик – Ева растирает ее кончиком пальца.

Теперь, месяц спустя, она стоит в халате перед зеркалом во весь рост. Через полчаса за ней приедут, сегодня поминальная служба по Джексону. Еве двадцать девять, и она вдова.

– Вдова, – произносит Ева перед зеркалом, пробуя слово на язык. – Я вдова.

Она наклоняется ближе к отражению: какой измученный вид. Кожа вокруг носа и в уголках рта покраснела и потрескалась. Между бровей новая морщинка, которая придает ей хмурый вид; Ева пытается разгладить ее.

Кто-то поднимается по деревянной лестнице, и в такт шагам бряцает браслет. Затем отчетливый стук в дверь, и в комнату с улыбкой заходит лучшая подруга, Кейли.

Она кладет платье на кровать и обнимает Еву со спины, упирается подбородком Еве в плечо, и они обе видят себя в зеркале.

Кейли тихо говорит:

– Сегодня будет трудный день, но ты выдержишь. Как выдержишь и следующие за ним, такие же тяжелые, а потом настанет время, когда будет легче. Веришь мне?

Ева кивает.

Кейли показывает ей платье.

– Я купила его в том магазине, который ты любишь, рядом с рынком «Спитлфилдз». Как тебе? Если не нравится, у меня в машине еще два других.

Ева снимает халат и натягивает приталенное платье из тяжелого черного материала. Застегнув молнию сбоку, смотрится в зеркало: платье сидит как влитое. Кейли улыбается.

– Ты ведь знаешь, что сейчас сказал бы Джексон?

Ева отвечает кивком. «Посмотри на себя, милая. Ты только посмотри!» Она закрывает глаза, на мгновение погружаясь в воспоминания о его голосе, о том, как он берет ее за руку и кружит на месте, присвистывая.

Кейли бросает взгляд на серебряные наручные часы.

– За нами приедут через двадцать минут. Когда доберемся до церкви, просто зайдешь внутрь вместе с мамой. Я поговорила со священником, он согласился поменять музыку.

– Спасибо.

Кейли сжимает ее руку.

– Ты как?

Ева пытается улыбнуться. В висках пульсирует боль, внутри будто все выдрали.

– Такое чувство… что слишком рано.

– В смысле? – осторожно спрашивает Кейли.

Ева прикусывает губу.

– Четыре недели. Я не слишком мало ждала?

– Чего именно?

Она сглатывает. Перед панихидой по собственному мужу не стоит говорить: «Я все еще жду, что он вернется», поэтому Ева отвечает:

– В голове не укладывается, Кейл. Не могу представить свою жизнь без Джексона.

Сол отстегивает ремень безопасности и подается вперед, скрещивая мясистые руки на руле пикапа. Сквозь ветровое стекло он любуется видом с вершины горы Веллингтон. В ясный день кажется, что отсюда видно всю Тасманию. Сегодня обзор закрывают облака.

Рядом с ним сидит отец; он лезет в карман пиджака и осторожно достает серебряную фляжку, трясущимися руками отвинчивает крышку. Кабину наполняет резкий запах виски.

– Глоток для храбрости, – говорит Дирк.

Сол отворачивается и смотрит на людей в темных костюмах, приезжающих на службу. Среди них несколько друзей Джексона – по школе, по лодочной мастерской, – которых Сол не видел уже много лет, но с большинством присутствующих он даже не знаком.

Дирк прячет фляжку назад в карман, громко шмыгает носом и спрашивает:

– Готов?

Сол вытаскивает ключи из зажигания и вылезает из пикапа. Легкие наполняет морозный горный воздух. Он застегивает верхнюю пуговицу, затем наклоняется к запылившемуся боковому зеркалу, чтобы поправить галстук.

Сол с Дирком неохотно направляются к остальным скорбящим.

– Дети не должны умирать раньше родителей. – Качнув головой, Дирк добавляет: – Чертова Англия, и зачем он туда поехал!

– У них там будет поминальная служба или вроде того?

– Ага, они тоже устраивают.

– Кто все организует?

– Его жена…

Сол замирает и смотрит на отца. Дирк остановился, раскрыв рот.

– Что ты сейчас сказал? – Сощурившись, Дирк потирает лицо крепкой рукой. – Пап?

Дирк шумно выдыхает. Он открывает глаза и смотрит на Сола.

– Нам с тобой, сынок… Нам надо поговорить.

Глава 3

Ева просовывает ключ в замок, однако открывать дверь не спешит. После смерти Джексона она еще ни разу не заходила в их квартиру – оставалась у матери, потому что сначала хотела пережить Рождество, а затем и поминальную службу, прежде чем задумываться о возвращении. Возможно, не стоило отказывать матери, когда та предложила пойти с ней. Ева настояла, что справится сама, но теперь мысль о том, чтобы зайти внутрь, приводит ее в ужас.

Сделав глубокий вдох, она открывает дверь, напирая на нее плечом, чтобы сдвинуть кипу почты, которой завален коврик у входа. Отодвинув ногой рекламные буклеты, рождественские открытки и счета, протискивается в прихожую. Воздух кажется затхлым и спертым, в нем чувствуется тонкий запах кожи от куртки Джексона, которая висит на крючке за дверью.

Ева кладет сумку и бесшумно проходит по коридору, заглядывая в каждую комнату. Может, если двигаться медленно, то она мельком увидит Джексона, развалившегося на диване и задравшего ноги на журнальный столик, или заметит в душе его стройный торс, увидит, как по телу стекает вода.

В квартире, конечно же, пусто. Накатывает огромная волна одиночества, настолько мощная и всепоглощающая, что перехватывает дыхание, а пол будто уходит из-под ног. Привалившись к стене, Ева делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Надо держаться. Джексона больше нет, она теперь одна. Такова реальность, нужно привыкнуть.

Через несколько мгновений Ева идет на кухню и торопливо открывает окна: с улицы слышится гул машин, голоса, шорох голубей на крыше. Затем включает отопление и, пробегая по всей квартире, включает свет, радио и телевизор. В комнатах кружатся шум, свет и свежий воздух.

Так и не сняв пальто, она возвращается на кухню. Сейчас заварит чай, потом распакует вещи. Вот и чайник, надо налить воды. Обхватив ручку, Ева отворачивается от своего искаженного отражения на алюминиевой поверхности, подносит чайник к крану и замирает.

В раковине лежит использованный чайный пакетик, раздувшийся и засохший, а вокруг – буро-ржавые пятна. У Джексона была ужасная привычка бросать пакетики в раковину, а не в мусорное ведро. Такая мелкая, незначительная деталь его жизни, но настолько привычная, что сдавливает горло.

Ева замирает с чайником в руке. Сейчас бы все можно отдать, лишь бы увидеть, как Джексон заходит на кухню, заваривает чай и бросает хлюпающий пакетик в раковину.

Ева ставит чайник назад и уходит в спальню, где радио разрывается веселой песней. От ритма электронной мелодии гудит в голове, и она резко выключает музыку. Двуспальная кровать не заправлена; Ева прикусывает губу и поддается воспоминаниям, полным тепла и спокойствия. Пока не передумала, по-прежнему в пальто, ложится в постель и до подбородка натягивает одеяло.

Горе приносит физическую боль. Что-то словно разъедает изнутри, растворяет слой за слоем, оставляя одну большую рану. Ева зарывается лицом в подушку Джексона, вдыхая сквозь рыдания мускусный запах его кожи.

Очевидно, она уснула, потому что в комнате темно. Голова гудит, тело липкое и горячее. Сбросив пальто, Ева садится и включает лампу на прикроватной тумбочке Джексона.

Его нижний ящик приоткрыт, и Ева полностью выдвигает его: внутри куча чеков, сломанный бинокль, колода карт, презервативы, книга про Генриха Восьмого, которую он так и не дочитал, две пальчиковые батарейки и какая-то мелочь.

Она вытаскивает фотографию, на которой они вместе – снимок был сделан в Париже, на фоне Триумфальной арки. Как только они сфотографировались, пошел дождь, и Ева с Джексоном забежали в кафе, где на полу натекла лужа от зонтов. За кофе с пирожными они успели обсохнуть, а когда вышли на улицу, в блестящих от дождя тротуарах уже отражались яркие лучи солнца.

Среди других вещей в ящике Ева замечает конверт, надписанный ее рукой. Это письмо Дирку – самое последнее, про неожиданную поездку в Уэльс, которую Джексон устроил в качестве сюрприза. Ева думала, они едут к матери, но Джексон так заболтал ее, что только через полчаса пути стало ясно – это не дорога в Дорсет. Джексон забронировал уютный номер в «Брекон-Биконс», и все выходные они гуляли по сырым горным тропинкам, поросшим папоротником, и занимались любовью у камина в своем номере.

В конце Джексон приписал кое-что от себя – спросил, много ли игр австралийской сборной по регби посмотрел отец. Джексон всегда любил добавлять что-то личное; письма он опускал в почтовый ящик у себя на работе, но про это, похоже, забыл.

Ева кладет его назад в ящик и нащупывает еще одно письмо. Достает из конверта очередное послание Дирку, написано в конце августа. В письме ничего особенного, просто рассказ о том, как летом они с Джексоном устроили пикник в парке Клэпхэм-Коммон, как ездили на спектакль «Сон в летнюю ночь». В конверт Ева вложила их фотографию, сделанную в театре.

Она разглаживает оба письма у себя на коленях; где-то внутри зарождается тревожное чувство. Почему они не отправлены?.. Ева еще раз заглядывает в ящик, но там больше ничего нет. Логично предположить, что Джексон просто забыл послать письма, и все же трудно выбросить из головы мысль – может, на то была другая причина?

Неделю спустя Ева сидит в баре с Кейли, на их столике – бутылка белого вина в ведерке со льдом. Кейли наливает полный бокал и подталкивает его в сторону подруги:

– Держи.

Ева послушно делает большой глоток. Вернувшись на работу в больнице, она позвонила Кейли после первой же смены, вся в слезах.

– Что случилось?

– Я… я просто не выдержала, ушла оттуда. Убежала. Приняла роды, все было хорошо – работала сосредоточенно. Почти не думала о Джексоне. А потом… – Ева качает головой.

Она подняла новорожденного из бассейна для родов и осторожно подала его измученной матери, полячке по имени Анка. С изумлением глядя на своего сына, молодой отец нежно коснулся его щеки кончиками пальцев и посмотрел в глаза своей жене. На мгновение все замерли. Он произнес что-то сдавленным голосом, и от слов мужа женщина заулыбалась.

Не надо знать польский, чтобы понять, о чем он говорил: о том, какая у него замечательная жена, как он ею гордится, как сильно любит. Именно за этот взгляд, за это невероятно интимное мгновение между мужем и женой после напряженных и изнурительных родов Ева любила свою работу.

Однако сегодня эта сцена ее будто парализовала. Ева пристально смотрела на супругов – они были всего на пару лет старше их с Джексоном, – и с цепенящим ужасом осознала, что никогда не почувствует, каково это – держать на руках ребенка Джексона, быть настолько же любимой, как эта женщина, мать новорожденного.

Никогда, потому что ее муж мертв.

Попросив помощницу позвать другую акушерку, Ева бросилась бежать, ворвалась в туалет для медперсонала и нагнулась над керамической раковиной, которая поглотила ее желчь и слезы.

– Это было невыносимо, – рассказывает она Кейли. – Просто не могла видеть их вместе. Влюбленные супруги… Я едва не задыхалась от зависти.

– Прямо как я на чужих свадьбах.

Ева с подозрением спрашивает:

– Ты красиво одета… У тебя были планы?

– С Дэвидом, ничего особенного, – отмахивается Кейли.

– Мне так неудобно! Вы же собирались поужинать – обсудить мельбурнский контракт, ты вчера мне говорила. В голове все перемешалось.

– Считай, ты оказала мне услугу. Он заказал столик в «Вернадорс», – закатывает глаза Кейли. – Я ела там как-то перед Рождеством и потом два дня валялась с отравлением. К их мидиям лучше не притрагиваться.

– Я помню.

– Точно, я ведь в тот вечер наткнулась на Джексона! У него был деловой ужин. Боже, отравить нового клиента – не лучший способ наладить бизнес.

– С ним все было в порядке.

– Конечно, он ведь все детство питался тем, что ловил в горах. – Кейли делает глоток, затем наполняет доверху оба бокала. – Ну, расскажи, что с тобой такое?

– Трудный день выдался.

– Перестань, это же я. И я готова выслушать в подробностях, самых отвратительных и ужасающих, насколько катастрофически ужасна сейчас твоя жизнь. Валяй.

Ева делает глубокий вдох.

– Я… просто… Даже не знаю, с чего начать. – Она хватается руками за волосы, тянет их у корней. – Я больше не вынесу, просто не могу. Ужасно скучаю по Джексону, все время о нем думаю. Серьезно, все время. Я мысленно говорю с ним, веду полноценные беседы. Иногда мне так больно… Такое чувство, что я просто заставляю себя двигаться дальше, когда на самом деле мне хочется закрыть глаза и уснуть. А проснуться где-нибудь в будущем, когда уже не будет так тяжело. – Сглотнув, Ева продолжает: – И еще мама… Постоянно звонит и спрашивает, в порядке ли я, предлагает переехать к ней… А я не в порядке. С чего мне быть в порядке! Но снова жить с ней я не хочу, это меня задушит. – Прикусывая губу, Ева добавляет: – Я думала, у нас с ним впереди целая жизнь, а теперь… он умер. Я никогда не увижу его, не обниму, не услышу его смех… мы не воплотим в жизнь наши планы. И это так… несправедливо. Почему Джексон? Мы и года не прожили в браке. У нас все было впереди – а он умер! – Ева ударяет ладонью по столу, бокалы подрагивают. – Я жутко злюсь на него за то, что он так по-идиотски повел себя, поперся на эти скалы посреди зимы – рыбачить, видите ли! И я жутко злюсь на маму – ведь это она пригласила нас к себе в те выходные. Но больше всего… больше всего я злюсь на себя: если бы я проснулась на пару минут раньше или не стала наливать кофе в термос, я бы успела. Велела бы ему слезть со скал, и тогда… он был бы жив.

По щекам Евы катятся слезы, и Кейли, наклонившись вперед, сжимает ее руки.

– Я не вынесу, Кейл, не вынесу одиночества. Мне так плохо без него. А в квартире… просто ужасно. Так тихо, будто все вымерло. Я обитаю в какой-то пустоте. – Ева высвобождает руку и вытирает лицо. – Ночью я лежу одна в нашей спальне… и все кажется настолько пустым… Черт, да я не могу уснуть без радио, а в постель кладу бутылку с горячей водой, завернутую в вещи Джексона! – Ева делает большой глоток вина. – Мне хотелось – даже требовалось – вернуться в больницу, занять себя, чтобы не сойти с ума. Но сегодня, господи, сегодня было… Стыдно перед той парой. – Она снова качает головой. – Не уверена, что я готова к работе.

С наступлением вечера бармен приглушает свет в зале и делает музыку громче.

– Ты замечательная акушерка. – Кейли наклоняется поближе, чтобы подруга ее расслышала. – Молодые матери посылают тебе столько букетов, что хоть цветочный магазин открывай. Хотя, наверное, пока слишком рано. Дай себе немного времени.

– Но что мне делать с этим временем? Я чувствую себя… оторванной. Знаю, звучит нелепо: естественно, я оторвана от него – ведь он умер! Просто мне не с кем поделиться. В смысле, я благодарна, что могу поговорить с тобой, но рядом нет никого, кто знал бы Джексона – по-настоящему. У него замечательные друзья, они его обожали, и маме он нравился, но она оплакивает не самого Джексона, а мою потерю. Мне нужно побыть среди людей, которые действительно любили его так же, как я.

– Ты про его семью?

Ева кивает.

– Папа Джексона так и не перезвонил. Я все набираю, а он не отвечает.

– Наверное, ему трудно говорить с тобой.

Ева допивает вино.

– Я тут подумала, – говорит она, проводя пальцем по ножке бокала, – может, мне поехать туда?

– Куда, в Тасманию?

Ева кивает.

– Хочу увидеться с Дирком, со старыми друзьями Джексона. Посмотреть, где он вырос. Мы собирались поехать туда вместе осенью. И от Мельбурна недалеко…

– Так что заедешь ко мне! – с широкой улыбкой подхватывает Кейли.

Подруге Евы предложили новый контракт, и в феврале Кейли предстояло перебраться из Лондона в Мельбурн на полгода, но она была готова все отменить, если Ева попросит остаться.

– Или я встречу тебя в Тасмании, – предлагает Кейли, – и мы вместе полетим в Мельбурн. Квартиру мне оплачивают: там две спальни – есть где разместиться.

– А как же Дэвид?

– Ему дальние поездки не по душе, говорит, весь режим сбивается. Вот они, издержки жизни с мужчиной за сорок.

Ева хочет улыбнуться, но печаль сомкнула губы, оставила темные круги под глазами.

– Маме еще не говорила?

– Она будет не в восторге. – Жизнь матери была отмечена горем: младшая дочь умерла при родах, а спустя двенадцать лет от удара скончался муж. Всю свою любовь – и все страхи – она выплеснула на Еву.

– Надо делать так, как кажется правильным тебе, а не твоей маме. – Кейли замолкает. – Что бы посоветовал Джексон?

Не раздумывая, Ева отвечает:

– Ехать. Он бы сказал: «Езжай».

Мы планировали поехать в Тасманию. Ты хотела познакомиться с моей семьей, посидеть с друзьями, про которых так много от меня слышала, увидеть хижину в Уотлбуне, где я раньше жил каждое лето.

Тасманию часто считают этаким бедным родственником Австралии: погода там прохладнее, города меньше, люди живут проще. Никто не забывает, что когда-то остров был Землей Ван-Димена, безжалостной колонией каторжников, но поэтому я и люблю Тасманию: за ее дикость и суровость, за темное прошлое, за необитаемые места, где легко затеряться.

Показать бы тебе зловещие красоты горы Крейдл, заросшие мхом деревья, вомбатов, шныряющих по тропкам вблизи залива Уайнгласс. Мы могли бы погулять, проехаться на лодке вдоль восточного побережья, чтобы посмотреть на китов, или отправиться в Хобарт[1] и поесть непрожаренное жаркое с подливкой в «Баггис».

Ты задавала столько вопросов о Тасмании, будто, поняв этот остров, могла собрать воедино мою прежнюю жизнь, но я многое не рассказал тебе о прошлом – словно выбросил целые отрезки времени, людей, о которых я хотел забыть, все то, о чем не желал упоминать.

Вот бы показать тебе каждый уголок Тасмании: я знаю, ты влюбилась бы в этот маленький остров. Однако по правде, Ева, я вовсе не собирался этого делать – разве я мог тебя туда отвезти?

Глава 4

Автобусом до Гатвика, томительное ожидание в душном и переполненном зале вылета, грязные подголовники, сквозь сон – дозаправка в Дубае, еще двенадцать часов в тесном кресле, бегом к терминалу внутренних рейсов в Мельбурне и наконец небольшим самолетом до Тасмании.

В поцарапанное стекло иллюминатора видно, как самолет, снижаясь, пронизывает белые облака. Сплошные фермы, леса, заросшие деревьями холмы и совсем немного домов. Больше всего Еву поражает простор. Почти четверть земель Тасмании признана национальным парком: по-настоящему дикая природа, отделенная проливом от материковой Австралии.

Таким же маршрутом два года назад летел Джексон, только наоборот, в Британию. В самолете они и познакомились: Ева возвращалась домой из Дубая, побыв недельку у Кейли – подруга работала там на съемках.

Еву мучило жуткое похмелье, а еще хуже становилось от гнетущей мысли о возвращении в Дорсет, где она до сих пор жила с матерью, стараясь накопить на собственное жилье. Ева устроилась и достала книгу, практически не обратив внимания на мужчину в соседнем кресле. Повернулась, только когда тот представился, и внимательно посмотрела на него: ясные светло-голубые глаза, загорелое лицо, ослепительная улыбка.

Пожав Еве руку, он добавил:

– Должен предупредить вас, я не терплю скуки, а лечу уже с самой Австралии. Можете пересесть, пока не поздно. – У него был приятный акцент с растянутыми гласными.

И тогда, отвечая на его рукопожатие, Ева тоже улыбнулась.

Как любой путешественник, Джексон хотел говорить не о своей родине, а лишь о том, куда направляется. Он засыпал Еву вопросами об Англии. Она рассказала о бешеном ритме жизни столицы, которая разрастается с каждым днем. Рассказала, что Биг-Бен – это на самом деле название колокола, а не башни с часами, и что некоторым постройкам лондонского Тауэра уже больше девятисот лет. Рассказала, за что любит Англию: за культуру, за историю, за соседство городов с деревнями. И за что ненавидит: за голубей, погоду и помешательство на политкорректности.

Джексон оказался морским биологом и увлек ее рассказами о проекте по восстановлению кораллов на Большом Барьерном рифе, куда он на водолазном боте возил туристов. А еще он три месяца провел в подростковом лагере на восточном побережье Тасмании, где учил ребят нырять.

Когда стюардесса развозила напитки, Джексон взял миниатюрную бутылочку и налил Еве красного вина, затем откинулся на кресле и спросил:

– А что тебе нравится в работе акушерки?

Еву порадовал этот вопрос и то, как внимательно он ее слушал.

– Люди считают, все дело в детях – что все акушерки обожают новорожденных. Но для меня главное – сами женщины, я разделяю с ними самый сокровенный и важный момент их жизни. Это честь для меня.

Джексон не отрывал взгляда от нее и в особенности от ее губ.

У Евы вспыхнули щеки.

– А ты почему выбрал морскую биологию?

Он ответил не сразу. Подумав, улыбнулся и сказал:

– Все началось с одной книги. – Ева была заинтригована. – По субботам мы с братом часто копались в комиссионном магазине в поисках интересных вещей, иногда находили старые пленки или детали от велосипеда. И вот однажды в субботу я купил старый рюкзак цвета хаки – за один доллар. Уже дома я увидел, что в нем лежала книга – «Море вокруг нас» американского морского биолога Рейчел Карсон. Наверное, звучит глупо, но в тот момент – а мне было тринадцать – я подумал, будто книга предназначена мне, будто она специально спряталась там. Я написал на ней свое имя и прочитал от корки до корки. Клянусь, после этого я стал совсем по-другому относиться к морю. – После паузы Джексон продолжил: – Как к тайне, которую надо раскрыть.

Именно в тот момент, в тесном самолете, у Евы что-то дрогнуло внутри.

Они продолжали болтать, когда приземлились в Лондоне, затем стали в разные очереди на паспортном контроле, но снова встретились после таможни. Ева думала переночевать в пустующей квартире Кейли, и они с Джексоном вместе сели в такси: он с нескрываемым восхищением разглядывал город сквозь мокрое от дождя стекло, восторгаясь великолепием Лондона. Прощаясь, Джексон попросил у Евы номер телефона.

Он позвонил утром, и следующие три дня они провели в постели, вылезая только за круассанами и свежим молоком. Ева наконец поехала домой в Дорсет, только чтобы собрать вещи и перебраться жить в Лондон с мужчиной, которого она едва знала.

Внезапность сильного чувства застала Еву врасплох: это было так не похоже на ее прежние стабильные отношения. Ева будто попала в параллельный мир, в котором существовали только они с Джексоном. За те первые месяцы они изучили тела друг друга, обзавелись шутками, понятным им одним, заполнили раздельное прошлое страстью настоящего.

Самолет тряхнуло – шасси коснулось посадочной полосы.

– Добро пожаловать в Тасманию, – объявляет капитан.

На острове утро; в отеле Ева меняет теплые вещи на легкое платье, взглянув на бледные ноги, обувает кожаные сандалии. Пора осмотреться в родном городе Джексона.

Хобарт, столица Тасмании, расположился на берегах реки Деруэнт на фоне зловещего вида горы Веллингтон. Ева идет вдоль пристани, теплый воздух помогает расслабиться. Дорогие яхты и туристские катера пришвартованы по соседству с ветхими рыболовными судами; под водой кружат небольшие косяки рыб, подхватывающих с поверхности размокшие хлебные крошки.

Сегодня суббота, город спокоен; похоже, все жители собрались в кафе. Мужчины в кроссовках или туристских ботинках, женщины – прямо в шлепках и шортах. После Лондона Хобарт кажется простой и спокойной деревушкой.

Ева идет дальше, к Саламанке[2], где на всю улицу раскинулся рынок. В воздухе витают ароматы фруктов и пончиков с сахарной пудрой, к ним примешивается легкий запах моря. Она почти не обращает внимания на прилавки с оливками, винтажными сумочками, украшениями из бисера и на покупателей с яркими пакетами. Ева ощущает лишь пустоту, ведь рядом с ней должен идти Джексон и обнимать ее за плечи. Она уговорила бы его остановиться у лотка с антикварными украшениями, чтобы посмотреть старинные брошки и прекрасные карманные часы, а Джексону захотелось бы купить ей самые красивые, хотя у них обоих денег было маловато. Проходя дальше по рынку, он с усмешкой прошептал бы Еве на ухо, что у продавца сидра усы похожи на руль велосипеда, а затем, увидев в толпе друга, гордо представил бы ее: «Это моя жена».

Ноги несут Еву вперед, мимо скромных размеров торгового центра к зеленым улицам жилого района, и в конце концов приводят к ухоженному парку, где среди сигаретного дыма молодежь, рассевшись на траве, болтает и слушает музыку. Две девушки в «вареных» футболках с разводами стоят за заваленным книгами столиком. На табличке от руки написано: «КНИГИ БЕСПЛАТНО☺».

Вдруг почувствовав слабость из-за смены часовых поясов, Ева садится отдохнуть на скамейку в тени эвкалипта. Последние тридцать два часа она ела только в самолетах, и теперь ее подташнивает. Надо бы купить свежих фруктов, вернуться в отель и поспать.

Но сначала Ева пробует дозвониться Дирку.

До отъезда из Англии она так и не сумела с ним связаться. Гудки все идут; наверное, Дирк стоит у телефона, засунув руки в карманы и слегка ссутулившись, видит ее номер, но не отвечает. Отчаявшись, Ева кладет трубку и решает, что лучше пойти к нему домой.

Когда она убирает телефон в карман, вдруг раздается звонок.

– Да? – с надеждой в голосе отвечает Ева.

– Ты прилетела?

– А, мам!.. – Ева проводит рукой по своим коротким волосам. – Да, приземлились пару часов назад.

– Ты сейчас в отеле? – В голосе матери слышны нервные нотки.

– Нет, вышла прогуляться. Сижу в парке. – Ева смотрит на часы: если здесь полдень, то в Англии должно быть около полуночи. – Мам, – вдруг насторожившись, продолжает она, – что случилось?

Молчание. Ее мать вздыхает.

– Детка, – отвечает она, – нашли тело.

Ева набирает полную ванну, добавляет пену из маленького гостиничного пузырька, и воздух наполняется лимонным ароматом.

Тело.

Его вынесло на берег через двести миль, за Плимутом, так сказали в вечерних новостях, которые смотрела мать. Сейчас устанавливают личность, результаты будут через несколько дней.

Ева ждала этого момента.

И одновременно его боялась.

Согнув колени, она соскальзывает под воду. Короткие волосы вьются вокруг лица, пузырьки воздуха из носа и ушей вырываются наружу, щекоча кожу; вода давит на глаза и сжатые губы. Пульс громко отдает в ушах.

Ева заставляет себя открыть рот. Вода попадает за щеки, на язык, на нёбо, в горло. Хочется встать, откашляться, открыть глаза – но она не двигается.

Легкие начинает жечь, вода давит вниз. Вспышками боли тело Евы бьет тревогу.

Она представляет, как Джексона накрывают жестокие холодные волны, как он молотит руками, пытаясь за что-нибудь уцепиться, а намокшая одежда и обувь тянут вниз. Его взгляд полон ужаса, глаза жжет от соленой воды, но Джексон пытается бороться.

И вот наступает момент, когда воздуха уже не осталось, и со вдохом в легкие попадает ледяная соленая вода.

Ева вскакивает, расплескивая воду на пол, и пытается отдышаться.

Вот каково это было, Ева, – оказаться под водой. Ужасающая ледяная хватка моря. Все тело свело – сжало сердце, стиснуло мышцы и сухожилия.

Море, жестокое и безжалостное, бушевало, кружило и хватало меня, тянуло вниз. Атака по всем направлениям. Я запутался в одежде, как в рыболовной сети, бес толку дергал ногами и руками, потом стал задыхаться. Такого моря я никогда не видел.

Не знаю, через сколько минут – или даже секунд – я совсем окоченел от холода. Меня била дрожь и мучил страх смерти.

Я боролся, как мог, думая о тебе, но боль, казалось, исчезала вместе с теплом моего тела, с напряжением мышц, – и я сдался.

Это все, что я могу сказать тебе, Ева, – в конце концов я сдался.

Глава 5

Ева паркуется на противоположной стороне улицы от дома Дирка, однако из машины не выходит. Руки вспотели от руля арендованного автомобиля, и она вытирает их о джинсы.

Дом Дирка в лучах послеполуденного солнца кажется ветхим. Красная краска хлопьями слезает со стен дома, обнажая белую грунтовку. Палисадник зарос, у входа валяются два разбитых цветочных горшка. Шторы отдернуты: есть надежда, что Дирк дома.

Беспокойство и ожидание вызывают тошноту. Ева вылезает из машины, переходит дорогу и по тропинке направляется к двери. Звонка нет – она стучит, затем делает шаг назад и обхватывает себя руками.

Интересно, о чем они будут говорить? Найдется ли у них тема для беседы кроме Джексона? Ева пытается вспомнить из писем Дирка про его прогулки или про книгу, о которой он упоминал в последний раз, но в голове пусто, не осталось никаких деталей. Хотелось бы установить с ним контакт, прочные отношения, чтобы был повод общаться дальше.

Внутри что-то двигается, будто по полу тащат стул. Спустя мгновение дверь открывает мужчина в фланелевой рубашке, заправленной в джинсы с ремнем. Он не обут: видно, что серые носки протерлись на пальцах.

У Евы перехватывает дыхание: в мужчине она видит нос Джексона, его линию бровей, такой же цвет глаз.

– Дирк?

– Да?

– Я Ева Боу. Жена Джексона.

Он хмурится, на лице проступают глубокие морщины. Дирк потирает лоб рукой, словно пытаясь вспомнить, когда это они договорились о встрече. Кожа щек у него покраснела, поврежденные капилляры сеточкой тянутся по лицу.

– Что… что ты тут делаешь?

– Дозвониться вам не получилось.

Дирк выглядывает на улицу, как будто ожидает увидеть кого-то еще.

– Ты приехала из Англии?

Ева кивает. Поджав пальцы на ногах, она говорит:

– Прилетела три дня назад. Мне… хотелось побывать в Тасмании. Увидеть родину Джексона, посмотреть, где он вырос. Встретиться с вами.

Дирк внимательно смотрит на нее.

– Долгий путь.

– Да, – соглашается Ева.

Он отходит назад.

– Ну, заходи.

Дирк ведет ее в небольшую гостиную, к обтрепанному зеленому дивану у окна. На журнальном столике – бутылка виски и стакан, по телевизору идет какое-то дневное шоу с вычурно одетой ведущей. Увидев на полке под телевизором кучу видеокассет, Ева немного расслабляется: Дирк из тех людей, кто до сих пор не перешел с кассет на диски, хотя все сделали это уже лет десять назад.

– Присаживайся. – Дирк показывает на диван.

– Спасибо.

Он выключает телевизор; стоя перед экраном, проводит рукой по редеющим седым волосам, расправляет плечи и потягивает шеей. Крупный и высокий мужчина. Наверное, когда-то он был спортивного телосложения, но сейчас, в пожилом возрасте, от мускулов почти ничего не осталось.

– Так ты, значит, Ева.

– Да.

Дирк засовывает руки в карманы.

– Хочешь пить?

– Воды, если можно.

Он устало выходит из комнаты, и Ева наконец выдыхает. Слышно, как на кухне открывается шкафчик, звякает стакан, льется вода из крана.

Оставшись одна, Ева осматривается: голые стены грязновато-белого цвета, на полу истоптанный ковер. На подоконнике медный барометр соседствует с моделью корабля со сломанной мачтой. На пыльном журнальном столике стоит букет увядших лилий – неужели они здесь с самой смерти Джексона?

Дирк возвращается с двумя стаканами воды на подносе. Ставит его рядом с цветами и подрагивающей рукой подает стакан Еве. Она представляла, что Дирк будет старше, с обветренным лицом и усталым взглядом.

Не присаживаясь, он говорит:

– Я как-то не ожидал.

– Понимаю, извините. Я пыталась дозвониться, но не смогла даже оставить сообщение. Вы не отвечали, а письмо вряд ли дошло бы до вас вовремя.

– Еще бы почтового голубя послала, – посмеивается Дирк. – Так что ты тут делаешь?

– Я… – Пораженная грубостью его вопроса, Ева запинается и лишь водит пальцем по прохладным изгибам стакана. – Мы с Джексоном собирались приехать сюда осенью, поэтому я подумала… В общем, решила, что все равно поеду…

Ева ерзает на месте – что еще сказать? Оглядываясь, она замечает фотографию на стене.

– Джексон, – произносит Ева, радуясь, что здесь есть его снимок.

Дирк смотрит на фото.

– В День Австралии[3] снимали, ему тут девятнадцать.

Джексон выглядит юным и загорелым, еще без морщинок, которые начали недавно появляться у него в уголках глаз и рта. Губы замерли в полуулыбке. Он стоит на выгоревшей от солнца лужайке, одетый в голубую жилетку, которая ему явно велика. Волосы доходят до подбородка – с такой прической Ева его не видела.

Заметив что-то еще, Ева подается вперед. В правой руке у Джексона дымящаяся сигарета – обычное дело, судя по его естественной позе. Ева и понятия не имела, что он раньше курил, и от этой новости почему-то чувствует себя беззащитной.

– Черт, как мне его не хватает. – Дирк медленно опускается в кресло напротив. – Расскажешь мне, как все было в тот день?

– Да, конечно. – Ева ставит воду на столик и, сцепив руки на коленях, продолжает: – Мы поехали на выходные к моей матери, она живет на южном побережье, в Дорсете. Джексон встал рано и пошел на рыбалку.

– Что там клюет?

– Окунь или сайда, – отвечает Ева, обрадовавшись такому вопросу – Дирк и сам когда-то рыбачил. – Джексон пошел ловить со скал, но день выдался суровым, поднялся сильный ветер. Его снесло огромной волной. – Она крутит на пальце обручальное кольцо. – Вызвали спасательную шлюпку и вертолет береговой охраны, искали весь день…

– Джексон всегда хорошо плавал.

– Вода была холодная, всего восемь-девять градусов, а он в зимних вещах. Никто бы долго не продержался.

Дирк качает головой.

– Столько лет я ходил в море, и ни одного происшествия. А Джексон, – он тяжело вздыхает, – просто пошел ловить рыбу и утонул.

– Его тело… – Ева не решается продолжить. Еще неизвестно, его ли тело обнаружили на берегу у Плимута. Через несколько дней она будет знать точно. Наконец-то. И что потом? Если это Джексон или то, что от него осталось, нужно ли будет лететь домой и устраивать похороны?.. Не стоит говорить об этом Дирку, пока Ева не получит подтверждения. – Я надеюсь, что его тело найдут.

– Мне все равно, – пожимает Дирк плечами. – В океане тоже хорошо. Пусть уж будет там, чем в каком-то чертовом гробу на съедение червям.

Может, он прав? Джексон, наверное, согласился бы с ним. Допив воду, Ева говорит:

– На поминальную службу собрались очень многие.

Дирк кивает.

– Люди оставили добрые слова в книге записей. Я не взяла ее с собой, но могу прислать, если захотите.

– Спасибо, что предложила. – Он наливает себе виски, и Ева чувствует резкий запах. – У нас тоже была служба.

– Правда? – удивляется она. – Где?

– На вершине горы Веллингтон, всего несколько человек. – Дирк осушает стакан.

Обидно, что Ева не знала об этом, что ее не пригласили. Хотелось бы спросить, кто пришел, что говорили люди, однако Дирк вдруг встает и предлагает:

– Думаю, надо выпить в память о Джексоне.

Он выходит из комнаты и тут же возвращается с еще одним стаканом. Ева пытается отказаться, ведь она за рулем, но Дирк уже наливает ей виски.

– За Джексона!

Ева делает небольшой глоток. Она терпеть не может виски, от этого вкуса в желудке все переворачивается. Тошнота проходит после пары выдохов через нос, и Ева предусмотрительно отставляет стакан.

Беседа продолжается, и Ева наблюдает, как алкоголь действует на Дирка: с каждым глотком он становится раскованнее.

– Помню, как Джексон впервые нырял за морскими ушками, – говорит Дирк, оперев стакан с виски о колено. – Ему было лет восемь-девять, не больше, и он бросился прямо к рифам на мелководье, а там полным-полно этих ушек, так что Джексон подобрал камень поострее и выломал самое большое прямо из рифов. Вернулся со своим трофеем, улыбаясь во весь рот. Сунул в карман и пошел нырять дальше, его было не остановить. – Затем Дирк спрашивает: – Ты когда-нибудь видела морские ушки? – Ева качает головой. – Они большие такие, размером с ладонь – с одной стороны раковина, а с другой жесткий темный моллюск. Поныряв, Джексон прибежал показать его нам с Солом, но не смог достать ушко из кармана: моллюск так присосался к его ноге, что снять было невозможно. Я подшутил над Джексоном, сказал, что ушко получится отцепить только через месяц. Вот это у него было лицо! Конечно, моллюск потом отвалился, но остался огромный синяк, не проходил все лето. Мы все смеялись, что это засос от поцелуя, – с улыбкой рассказывает Дирк.

Дирк продолжает беседу под виски, и скоро взгляд у него становится сонным, слова путаются, но Ева все равно внимательно слушает. Даже когда он путает сыновей и называет Сола вечным путешественником, а Джексона домоседом.

– Они с Солом раньше были близки? – интересуется Ева.

– Просто не разлей вода, все делали вместе. Та еще парочка: вставали с утра пораньше и шли нырять с пристани на Уотлбуне, выискивали там кальмаровые крючки и продавали туристам, как раз на карманные расходы.

– Но последнее время они не общаются? – Дирк резко качает головой. – Сол по-прежнему в Тасмании?

– Ага, работает в университете в Хобарте, какой-то у них серьезный проект по головоногим. По кальмарам, проще говоря. – Дирк шумно глотает виски и, сморщившись, кладет руку на живот.

– Он там живет, в Хобарте?

– Нет, нет, Сол переехал на остров Уотлбун. Построил себе домик в бухте Шоул.

– У вас ведь там была хижина? – спрашивает Ева.

– Да, замечательное местечко, – отвечает Дирк и тихо добавляет: – Только много плохих воспоминаний.

– Я хочу познакомиться с Солом.

– Зачем? – Дирк настораживается.

– Он брат Джексона.

– Не, вряд ли он захочет.

– Для меня это важно.

Дирк внимательно смотрит на нее и говорит:

– Прости, Ева, лучше тебе в это не лезть.

Он поднимает стакан и допивает виски.

Джексон говорил, что отец любит выпить, однако и не намекал, что Дирк настоящий алкоголик. Это видно по его красным щекам, лопнувшим сосудам на лице и тому, как крепко он держит стакан. Обидно, что Джексон не рассказал об этом, будто не мог доверить ей семейные тайны.

Интересно, каково было бы Джексону сейчас, увидь он своего отца, планомерно напивающегося в компании Евы? Внутри медленно закипает ярость. Дирк не ответил ни на один из ее бесконечных звонков, не пригласил на поминальную службу, хотя она, в свою очередь, звала его в Англию.

Он будто лично обидел этим Джексона. Ева не сдерживается:

– Вы не приехали к нам на свадьбу.

Дирк пожимает плечами:

– Далеко очень. И дорого к тому же.

Он наливает себе еще виски, горлышко бутылки звякает о стакан. Это уже третий? Или четвертый? Дирк покачивает стаканом и делает глоток.

– Разве вам не хотелось увидеть, на ком женится ваш сын? – напирает Ева в попытке узнать, почему Дирк отсутствовал.

– А знаешь… – говорит он таким неприятным тоном, будто прежде что-то сдерживало его резкие слова и теперь ослабло. – Мне было все равно, потому что я не хотел, чтобы Джексон на тебе женился. – Ева удивленно смотрит в ответ. – Я подумал, что он просто спятил, черт возьми! Я так ему и сказал. – Дирк качает головой. – Вам вообще не стоило жениться.

– Что?

Дирк потирает лицо крепкой рукой и тяжело выдыхает. Затем встает и, пошатываясь, идет к подоконнику, выглядывает на улицу.

– Дирк? – Ева никак не может поверить. – Почему вы так говорите?

Он пожимает плечами.

– Я бы его никогда больше не увидел. Джексон не вернулся бы домой после женитьбы, вот и все.

На глаза наворачиваются слезы.

Дирк оборачивается: судя по выражению лица, он успокоился. Может, даже извинится. Но он говорит:

– Слушай, Ева, я вижу, что ты любила Джексона, и я сочувствую, что тебе пришлось пройти через такое. Правда сочувствую. Но мой мальчик умер, и твое присутствие ничем не поможет. Так что тебе, наверное, лучше уйти, а?

Глава 6

В голове вертятся слова Дирка: «Вам вообще не стоило жениться». От злости желудок скручивает в узел.

Понятно, что он горюет и к тому же подействовал виски, но не перебор ли?

Теперь ей точно нужно найти Сола. Оперевшись локтями о поручни парома, Ева смотрит в сторону острова Уотлбун. Интересно, как бы отреагировал Джексон на то, что она намерена встретиться с его братом, которого тот не видел четыре года, а то и больше? Джексон упоминал имя Сола всего несколько раз и с таким мрачным видом, будто брат мог по-прежнему ранить его своим предательством.

Вид на остров открывается постепенно: сначала далекие утесы, поросшие лесом, затем зеленые изгибы холмов. Джексон рассказывал о проведенном здесь летом времени с особой ностальгией, словно боялся не увидеть больше остров, который был так ему дорог.

Ева достает и разворачивает туристическую карту, купленную на паромном вокзале; легкий бриз треплет края бумаги. На карте одна главная дорога протяженностью в пятьдесят километров идет через весь остров, а от нее расходятся более мелкие, ведущие к уединенным заливам и бухтам; правда, эти маршруты под силу только внедорожнику. На острове есть паб, два кафе, приемная врача, магазин и здание муниципалитета. Особо отмечены лодочные причалы, места для серфинга, кемпинга и маршруты походов.

Ева находит бухту Шоул – на самом юго-востоке. И хотя адреса Сола она не знает, на островке с постоянным населением в пятьсот человек кто-нибудь наверняка подскажет, где его дом.

Переправа занимает всего двадцать пять минут, но когда паром причаливает, складывается впечатление, что попал на другой край света. Пассажиры небольшой толпой возвращаются к машинам, заводят двигатели и спускаются по пандусам.

Прямо за пристанью написанная от руки табличка: «ВЫ НА УОТЛБУНЕ! ПОЖАЛУЙСТА, СНИМИТЕ ЧАСЫ И ВЫНЬТЕ АККУМУЛЯТОРЫ ИЗ МОБИЛЬНЫХ ТЕЛЕФОНОВ».

Дорога совершенно пуста, лишь изредка навстречу проезжает кемпер или пикап с досками для серфинга и велосипедами на крыше. У Евы в машине открыты окна, она вдыхает запахи нагретой солнцем травы и соленого бриза. На берегу мелкой лагуны с биноклями на шее стоят двое путешественников, позади них ветром несет стаю черных лебедей.

Ева останавливается у магазина: простое на вид здание, снаружи висит пробковая доска объявлений, где полно написанных от руки листков – продаются прицепы для лодок, летние домики в аренду, два щеночка австралийского келпи ищут новых хозяев.

Дверь подперта выцветшей стойкой с рекламой мороженого. За прилавком стоит улыбчивая продавщица с забранными наверх желтоватыми волосами.

– Доброго дня, чем могу помочь?

– Я ищу Сола Боу, он живет в бухте Шоул. Вы, случайно, не знаете, где именно?

– Ну, это проще простого, – улыбается продавщица. – У него единственный дом во всей бухте. Езжайте дальше в сторону юга, еще минут пять по этой дороге. Справа будет ягодная ферма и дальше ваш съезд, прямо к бухте.

– Большое спа…

– Его сейчас там нет, пару часов назад вышел в море – сама видела. – Женщина выходит из-за прилавка и выглядывает из приоткрытой двери магазина. – Вон его пикап, – показывает она на длинный ряд машин у деревянной пристани. – Можете тут подождать. Начался отлив, так что он скоро вернется… Давно Сола-то знаете?

Судя по всему, сплетни в этом магазине ценятся не меньше продуктов, поэтому Ева говорит:

– Я знала его брата.

– Брата? – удивлена продавщица. – Вот уж не думала, что у Сола есть брат.

Пристань стоит на толстых деревянных сваях, у берега пришвартованы несколько рыболовных лодок. Какое-то время Ева сидит в машине, но даже с открытыми окнами внутри быстро становится душно.

Ева выходит и через парковку направляется к песчаному берегу, усыпанному засохшими водорослями. День выдался ясный и безветренный, в теплом воздухе висит густой запах рыбы. Ева снимает сандалии и заходит в воду; лодыжки окутывает приятная прохлада.

Сквозь воду Ева смотрит на дно. Лучше не думать о том, что в Плимуте к берегу прибило тело, и теперь оно лежит в морге, еще не опознанное.

Лодки то и дело прибывают к пристани, рыбаки выгружают улов, но Сола среди них нет – все мужчины выглядят намного старше.

Как-то утром, лежа рядом с Джексоном и водя пальцем по завиткам волос на его груди, Ева вдруг попросила:

– Расскажи мне про своего брата.

– Нечего особо рассказывать. – Джексон внезапно помрачнел, перекатился на бок и встал с кровати. – Он предатель, ему нельзя доверять.

Разговор о Соле заходил еще пару раз, и однажды Ева наконец заставила Джексона объяснить, почему за последние четыре года братья не обмолвились ни словом. Впрочем, через какое-то время она перестала поднимать эту тему: невозможно было видеть, как страдает Джексон от одного упоминания Сола.

То ли от жары, то ли от усталости, все еще оставшейся после перелета, кружится голова, и Ева торопится найти тень. Звонит мобильный; на экране высвечивается «мама», а она станет звонить, только если появятся новости о найденном теле.

С бешено колотящимся сердцем Ева все смотрит на телефон. Хочется ли ей все узнать, хочется ли, чтобы в этой истории была поставлена точка?

Наконец Ева прижимает мобильный к уху.

– Это он?

Ее мать тяжело вздыхает.

– Прости, детка, но это не Джексон. Тело не его.

Ева закрывает глаза.

– Зря я вообще тебе сказала, пока точно не установили. Просто я не хотела, чтобы ты услышала об этом в новостях.

– И кто это?

– В смысле?

– Чье тело нашли?

– Какой-то мужчина из Уэртинга, сорока пяти лет, женатый. Спрыгнул с моста полтора месяца назад.

Ева нервно сглатывает. Что сейчас чувствует его супруга? Стало ли ей легче от того, что теперь можно похоронить мужа? Наверное, Еве стало бы легче. А может, Дирк все-таки прав, и телу Джексона лучше оставаться в море.

– Ева? Слышишь меня?

Печет солнце, во рту пересохло… Она сегодня хоть что-нибудь пила? Ева облизывает губы, пытаясь сглотнуть.

– Детка? Ответь!

– Я здесь, – слабым голосом произносит Ева, чувствуя подступающую тошноту.

К пристани приближается синяя лодка. С губ Евы срывается сдавленный крик.

На борту лодки настолько похожий на Джексона мужчина, что на мгновение Ева подумала, будто это он и есть.

– Ева? Ева? – с нарастающим беспокойством повторяет ее мать.

Но Ева ее не слушает. Она подается вперед и прищуривается.

Поза прямо как у Джексона: одна рука в кармане, плечи расслаблены. Темные кудряшки закрывают уши, глаза спрятаны под солнечными очками. Мужчина одет в серую футболку и шорты.

Это Сол. Точно он.

Сол не один – с лодки на пристань спрыгивает другой мужчина, крепкого телосложения, с голым торсом. Он идет к парковке, залезает в пикап и разворачивается – прицепом к пристани.

– Ева? Ты слышишь? – спрашивает мама. – Детка, ты меня пугаешь.

– Мне пора, я потом перезвоню.

Как только лодку вытащили из воды, Сол поднимает очки на голову и жмет руку второму мужчине, затем с переносным морозильником направляется в сторону Евы. Он подходит к разделочной площадке, которая всего метрах в пяти от Евы. Из морозильника достает две рыбины с серебристой чешуей и кладет их на разделочный стол, вытаскивает из кармана нож и взрезает их бледные брюшки, пальцами вынимает внутренности. Разделывает еще три рыбины и пару кальмаров.

Ева привыкла к виду крови, но от того, с каким невозмутимым видом Сол потрошит рыбу, становится не по себе.

И в этот момент ее замечает Сол.

Она замирает от удивления. У него совсем другие глаза, темные и жгучие, а не светло-голубые, как у Джексона.

– Ты Сол? – сама того не осознавая, спрашивает Ева и делает шаг вперед. – Я Ева, жена Джексона.

Сол внимательно смотрит на нее, не отводя темных глаз; взгляд у него недобрый. Он возвращается к делу: достает еще одну рыбу, швыряет на стол, потрошит.

– Рыбачил тут? – задает Ева глупый вопрос.

– Ага.

– Много поймал?

– Нормально.

Под платьем стекают капли пота. Ева делает глубокий вдох.

– Я хотела поговорить.

– Да? О чем?

– О Джексоне.

Сол искоса поглядывает на нее, но молчит.

– Я долгий путь проделала.

Он со вздохом откладывает нож.

– Слушай, не хочу показаться грубым, но мы с Джексоном давно не общались.

– Знаю, – отвечает Ева, с трудом скрывая злость. – Я просто хотела познакомиться, ты ведь его брат. – Сол молча смотрит ей в глаза. – Я подумала, вдруг тебе захочется узнать, как он жил в Англии. Чем занимался все это время, пока вы не виделись.

– Значит, зря ты так подумала.

Ева изумленно качает головой. Солнце нещадно печет, все тело горит. Следует уйти, сесть в машину и включить на всю кондиционер, однако злость не дает сдержаться, и Ева говорит:

– Твой брат умер. Он не заслужил и пары слов от тебя?

Вот бы Солу самому увидеть весь этот ужас: стоя на ветру, вглядываться в даль, где спасательная шлюпка напрасно чертит круги на воде, а вертолет разрезает морозное небо.

Сол по-прежнему молчит, и глаза начинает жечь от слез. Нет, Ева не заплачет у него на виду: она разворачивается и уходит. Сердце бешено стучит, дыхание перехватывает. Взгляд понемногу затуманивается, а коленки подкашиваются.

Слышится голос, так похожий на Джексона, что хочется обернуться и увидеть, как он зовет ее с пляжа. Хотя голос звучит издалека, Ева пытается следовать за ним и вдруг ощущает легкость – но это не легкость движения. Она падает в обморок.

Сол сидит, упершись руками в колени. Пальцы в рыбьей крови, под ногтями чернила от кальмаров. В ожидании он притопывает ногой.

Среди стерильной чистоты и белизны медпункта Сол в рабочей одежде бросается в глаза. От него наверняка несет рыбой. Он снимает солнечные очки, футболкой протирает их от соли и кладет на колени, нервно разводит и сжимает руки.

На стене висит плакат о вреде алкоголизма: печень нарисована в виде тикающей бомбы. Сол ерзает на пластиковом сиденье, поглядывая на часы.

Ева двадцать пять минут как у врача, а он оставил рыбу в разделочной, прямо на солнце. Хотя чайки наверняка уже ее утащили. Еще немного осталось в морозильнике, но закрыл ли он крышку? Если нет, то улов скоро протухнет. Рыба пропадает зря. Этому чертову доктору лучше поторопиться.

Сол все еще злится – день пропал! – однако мыслями возвращается к Еве: к ее уверенности в разговоре с ним, к ее резкому британскому акценту, к ее яростному взгляду. Ева развернулась и ушла, широко размахивая руками, но вдруг пошатнулась и вскинула руку, будто пытаясь за что-то ухватиться.

А он стоял и смотрел, как она падает.

Жаль, что он расстроил девушку, но что еще можно было сказать? Зря она сюда приехала. Сол и сам едва держится, а тут Ева – чувства у нее, видите ли. И что с этим делать?

Вдруг дверь открывается, и Ева выходит из кабинета. С короткой стрижкой и большими карими глазами, она кажется очень хрупкой. Ева подходит к регистратуре и расплачивается.

Сол идет за ней на улицу.

– Ну, что там сказал врач?

Он сразу жалеет, что вопрос прозвучал так обыденно.

Ева бледнеет, руки безвольно опущены. Она явно в состоянии шока.

Шепотом Ева произносит:

– Я беременна.

Глава 7

Она на десятой неделе беременности. На десятой неделе вдовства.

Ева думает о всех признаках, оставленных без внимания: тошнота, которую она сочла своеобразной реакцией на горе, усталость – видимо, от перелета. В голове был такой туман, что Ева даже не заметила отсутствия месячных. Тем вечером, за день до смерти Джексона, они лежали на узкой кровати в бывшей спальне Евы. Джексон повернулся к ней, и они занялись любовью с неспешной страстью.

Сол везет Еву к ее машине, каждая выбоина ухабистой дороги отдает в спину. Едут молча. Ева держится обеими руками за сиденье пикапа, лишь бы не прикасаться к животу.

Сол глушит двигатель.

Они уже на пристани. Солнце катится к морю, и вместе с ним уходит жара.

– Я акушерка, – тихо говорит Ева. – Я акушерка и не поняла, что беременна.

Сол ничего не отвечает. Потирая лоб, Ева продолжает:

– Даже… даже не верится.

– Все будет нормально. – В голосе Сола слышится неуверенность.

Они совсем не знают друг друга, но кроме Евы и врача о ее беременности известно только Солу.

Немного помолчав, он спрашивает:

– Где остановилась?

– Найду отель.

– На Уотлбуне? Их тут нет.

– Тогда вернусь в Хобарт.

Сол смотрит на часы на приборной доске и со вздохом говорит:

– Последний паром ушел пятнадцать минут назад.

Он берет мобильный и выходит из машины, закрывает за собой дверь. Кому-то звонит и, разговаривая, нервно ходит взад-вперед.

Ева не встает с места, вспоминает ту ночь в отеле в Уэльсе. Они с Джексоном вместе принимали душ, их тела окутывал пар. Джексон проводил мылом по ее талии и говорил, что очень хочет детей. «Двух, – сказал тогда он. – Двух девочек».

Невероятная ирония: когда смерть ледяными волнами забирала Джексона, внутри Евы зарождалась новая жизнь.

Сол вырывает Еву из размышлений. Открыв дверь пикапа, он сообщает:

– Нашел тебе место. Чуть дальше от меня есть хижина – хозяин уехал, можешь там переночевать.

– Хорошо. – Других вариантов у Евы все равно нет.

Она забирает сумку из прокатного автомобиля, а Сол идет на пляж за своим морозильником.

Машина подпрыгивает на ухабах, сквозь густые кроны просвечивают лучи вечернего солнца. Сол собирался встретиться с друзьями на Дьюнбэк-Пойнт, пожарить рыбу – сегодняшний улов. Надо позвонить им, сказать, что не получится.

– Приехали. – Он останавливается и ставит машину на ручник, затем выходит и через расступающиеся деревья ведет Еву к пляжу.

Хижина расположилась прямо на песке, в паре метров от побережья. Он помнит ее еще мальчиком, но лучше не думать о том, кто тут раньше жил. Джо, нынешний хозяин, немного подремонтировал хижину пару лет назад, заменил окна и сделал террасу, идеальную для вечерних посиделок с парой бутылок пива.

Сол поднимается на террасу и достает ключи, спрятанные под камешками. Открыв дверь, заходит внутрь. В нос тут же ударяет запах плесени и сырости. В надежде, что Ева не слишком привередлива – ведь хижина не в лучшем состоянии, – Сол поднимает жалюзи и открывает оба окна, чтобы проветрить комнату. Затем вдруг замечает, что Ева, застыв на террасе, смотрит на море.

– Все очень скромно, – говорит Сол. – В дальней комнате стоит кровать и еще раскладной диван. Есть душ, правда, на улице, но вода там горячая. Пойду посмотрю, включен ли газ.

Сол обходит хижину и проверяет газовый баллон – все в порядке. Заглядывает в душ: среди песка и листьев устроился огромный паук.

– Извини, дружище. – Сол подхватывает паука и швыряет на пляж.

Зайдя обратно в хижину, он открывает кран – вода в баке есть. Предлагает привезти что-нибудь из еды, но Ева отказывается. Похоже, ей просто хочется побыть одной.

– Я заеду утром, подброшу тебя до машины.

– Спасибо.

– Если что понадобится, мой дом вон там наверху. – Сол показывает на противоположный край бухты.

Попрощавшись, он идет к пикапу – наконец-то можно уехать, – как вдруг понимает, что забыл достать постельное белье, и возвращается.

Ева сидит на диване, закрыв руками лицо.

Когда Дирк обо всем ему рассказал на поминальной службе, Сол едва не упал со стула от изумления. А потом заявил, что не желает в это ввязываться, не желает даже знакомиться с Евой.

И вот она здесь.

Ева плачет, плечи начинают подрагивать. Сол думает подойти к ней, но почему-то медлит: наверное, лучше не лезть. Понурив голову, он уходит.

Чуть позже вечером Еве удается уснуть, однако спустя несколько часов она резко просыпается. Вокруг кромешная темнота. Вспотевшая, Ева пытается выбраться из-под одеяла и нащупать выключатель, но задевает рукой что-то тяжелое – с треском разбивается стекло.

Наконец Ева включает свет. Разбился стакан, по деревянному полу разлилась вода. Непонятно, что это за комната. Ева видит себя в большом, обрамленном деревянной рамой зеркале напротив кровати – оттуда на нее смотрит бледная женщина с запавшими глазами и осунувшимся лицом.

И тогда Ева вспоминает: она в Тасмании.

Джексон умер.

Она ждет ребенка.

Оперевшись спиной о деревянную дверь, прохладную на ощупь, Ева закрывает лицо руками. Лишь бы не расплакаться.

Среди окутывающей и давящей тишины слышится только легкий шепот залива. Что-то в этом затишье не так… Ева напрягается, пытаясь различить хоть какой-нибудь звук.

От осознания пронизывает паника. Ева пыталась расслышать дыхание Джексона.

Каждую ночь она засыпала, слушая, как он дышит, и теперь, когда Джексона нет рядом, со всей силы наваливается одиночество. Ева крепко обхватывает себя руками, сердце часто бьется. Успокоиться никак не выходит, и тогда она достает из чемодана рубашку в красную клетку. Любимую рубашку Джексона.

Он всегда переодевался в нее дома: закатывал рукава и не застегивал полностью. Не переставал носить, даже когда оторвались две пуговицы и обтрепался воротник.

Ева натягивает рубашку, прижимается телом к ткани. Тянется за телефоном.

Может, позвонить матери? Хотелось бы услышать ее родной голос. В Англии сейчас около полудня, мама дома одна – наверное, гладит, слушая радио, или готовит что-нибудь в пароварке. Но сказать матери: «Я беременна»?.. Нет, к такому Ева еще не готова.

Она заворачивается в одеяло и выходит на террасу: воздух прохладный, слегка соленый, чуточку пахнет деревом. Свет исходит только от звезд, темнота будто наполнена тревогой. Ева глядит в сторону дома Сола на другом краю бухты: по телу проходит беспокойная дрожь. Только Сол – которому, по словам Джексона, нельзя доверять – знает, что Ева здесь. Лучше бы она поехала на своей машине: от мысли, что в любой момент можно уехать, было бы спокойнее.

На террасе Ева садится в шезлонг, влажный от росы. Вдруг звонит мобильник, и Ева подпрыгивает от неожиданности. Экран мигает в темноте, будто полицейская сирена.

Ева прижимает телефон к уху.

– Алло?

Слышно, как проходит соединение – наверное, международный звонок. На другом конце провода молчание.

– Алло? Говорите.

Ничего, кроме шума залива.

– Алло? – повторяет Ева. – Вас совсем не слышно.

Тишина.

Будто помехи на линии; похоже, вздох.

Через мгновение связь обрывается.

Ева смотрит на экран: да, это действительно был международный звонок, но номер не определился. Может, перезвонят? Так хочется услышать чей-то знакомый голос и понять, что она не одинока.

Телефон молчит. Подтянув колени к груди, Ева опускает рукава клетчатой рубашки и зарывается лицом в воротник, пытаясь уловить запах Джексона.

Но ничего не чувствует.

Робкие утренние лучи, отражающиеся от поверхности воды, будят Еву, и она открывает глаза. Вещи за ночь отсырели, шея затекла. Одеяло сползло на пол. Ева вертит головой из стороны в сторону, чтобы размять мышцы. Руки сложены на животе.

Она тут же убирает их на подлокотники шезлонга и некоторое время сидит в такой позе, собираясь с мыслями.

Затем очень медленно кладет руки назад на живот, под рубашку. Не спеша проводит пальцами по теплой коже. Пусть слегка, но уже намечается выпуклость: это ребенок.

Ребенок Джексона.

В каком-то смысле Джексон по-прежнему здесь, по-прежнему жив: он оставил Еве часть себя. Любовь к Джексону волной окутывает Еву. Может, он сейчас наблюдает за ней, сидящей у залива. Представив это, Ева слегка улыбается.

Она все сидит на террасе, сложив руки на животе и пытаясь осознать, что у них будет ребенок. Наконец Ева возвращается в хижину, переодевается в шорты и кардиган, складывает остальное в сумку. Наливает себе кофе и пьет его, сидя на краю террасы. Когда за ней вернется Сол? На той стороне бухты как раз видно его дом. Высокие деревья ползут вверх по скалистому утесу, а на самой вершине – покатая крыша.

Вода искрится в лучах восходящего солнца. Вдали темнеют утесы, а за ними – берега Тасмании, очерченные лиловой тенью.

Краем глаза Ева замечает что-то у побережья. Это Сол. Надев ласты, он заходит в воду и как будто сливается с ней, отталкивается вперед мощными движениями. Доплывает до середины бухты и там, раскинув руки в стороны, просто покачивается на поверхности.

Спустя пару минут он ныряет и исчезает под водой, словно его и не было.

Ева смотрит.

Время тянется медленно.

Конечно же, Сол вынырнет, но на душе все равно беспокойно.

Уже двадцать секунд. Или даже тридцать?

К горлу подкатывает комок, в мыслях вспениваются бурные воды Атлантики. Оранжевая шлюпка. Шум вертолета.

Во рту пересохло. Ева не отрывает взгляд от того места, где скрылся Сол. Он обязательно выплывет, он должен. И все же сердце стучит отчаянно.

Не раздумывая, Ева вдруг срывается с места и бежит к берегу. С каждым шагом она мысленно возвращается на тот декабрьский пляж в Дорсете, где ветер вздымает песок, где дикий морской пейзаж кажется унылым без Джексона.

Ева останавливается у самой кромки воды, тяжело дышит. Солнце отражается от воды, заставляет щуриться. Где же Сол? Поверхность зеркально ровная – даже ряби не видно.

На теле выступает пот. Получится ли доплыть до него? Или лучше позвать на помощь? Хотя кто здесь услышит…

Вспоминается и другое: полицейский с рацией, толпа людей в ожидании, спасательная шлюпка кружит в бушующем море.

И вдруг посередине бухты – какое-то движение. Сол прорывается сквозь поверхность: вода стекает с лица, он шумно глотает воздух.

От напряженных мышц дрожь расходится по всему телу, колени подкашиваются. В голове крутится лишь одна мысль: «Это не Джексон».

Вернувшись на берег, Сол замечает Еву: та стоит у воды, какая-то взвинченная. Он снимает маску, ласты, протирает лицо от соленой воды.

– Все нормально?

Ева поспешно кивает. Вдохнув, спрашивает:

– Хорошо понырял?

– Вода отличная.

Ева оглядывает бухту.

– Тут тихо.

– Ага, изредка только проплывает рыболовный катер или кто-нибудь на байдарке.

Молчание. Высоко парит чайка, ее белые крылья подсвечены солнцем. Они оба следят за птицей: вот она снижается, подлетает совсем близко к воде.

Сол нервно переступает с ноги на ногу.

– Как хижина, нормально спалось?

– Да, очень удобно, – выдает Ева банальный ответ.

– Ну и хорошо.

– Спасибо, что помог.

– Да не за что.

Оба осторожно обходят тему, которую так боятся затронуть: Джексон.

– Я скоро освобожусь и подвезу тебя до машины, ладно?

– Спасибо, – кивает Ева.

– Куда дальше поедешь?

– В Хобарт, наверное. Может, попробую встретиться с кем-нибудь из давних друзей Джексона. Что-нибудь придумаю, – улыбается она, показывая свою решимость, хотя взгляд говорит о другом.

Представив, как Ева колесит по Хобарту и расспрашивает людей о Джексоне, Сол понимает, что это не лучшая идея. Вода помогла ему расслабиться, но теперь в теле снова появляется напряжение, сдавливая виски.

Сол глядит в сторону хижины. Здесь, на Уотлбуне, никто, наверное, уже и не помнит Джексона, ведь он не бывал на острове с пятнадцати лет. Однако в Хобарте его знают.

Через какое-то время Сол говорит:

– Хижина пока свободна, можешь остаться, если хочешь.

Ты как-то спросила, из-за чего мы с Солом поссорились, и я рассказал. Но не всю правду.

В тот момент я брился: аккуратно наносил пену на подбородок и раздумывал, как мне лучше ответить.

– Как-то на день рождения, – начал я, и сердце бешено застучало, – я решил позвать всех на барбекю у обрыва недалеко от дома. Обычно я ничего такого не устраивал, но в тот год хотел пригласить… одну девчонку. Она была для меня особенной, и я думал познакомить ее с друзьями.

Проводя бритвой по щеке и натягивая кожу у губ, я продолжил:

– Сол заявился поздно – и пьяным, – но я был рад, что он пришел. Приобняв брата за плечо, я подвел его к костру – там стояла та девушка. Он еще и слова не проронил, а я уже знал: сейчас он пустит в ход свои чары. По одному его взгляду было понятно.

– Серьезно? – осторожно спросила ты, следя за моим лицом в зеркале.

Я мрачно усмехнулся.

– Сол ничего не мог с собой поделать, он словно каждую был обязан заполучить. Чуть позже тем вечером он обхаживал ее прямо у меня на глазах – будто хотел, чтобы я все видел. Будто ему было плевать на брата.

– Мне жаль.

Я пожал плечами. И постарался говорить бодрым голосом.

– Может, оно и к лучшему. Сол продолжал встречаться с ней, а я в итоге на пару месяцев уехал из Тасмании.

– Это тогда ты отправился в Южную Америку?

– Ага. Побывал в Чили и Перу, потом в Бразилии. Занимался серфингом, исследовал природу, даже нашел работу – прорубал просеки – и в Бразилии купил себе мотоцикл. Хорошее было время, оно пошло мне на пользу.

– А потом, когда ты вернулся?

– Сол переехал с ней на северную часть острова, я жил на юге… Мы не виделись.

– Они и сейчас вместе?

– Нет. Уже нет.

– И ты не можешь простить его?

Я отложил бритву и, опустив голову, схватился за край раковины.

– Он лжец, ему нельзя доверять.

Ты подошла и нежно погладила рукой по спине. Будто пыталась забраться внутрь меня и унять боль, которая, как я думал, давно утихла.

Я выпрямился и поймал твой взгляд в зеркале.

– Как думаешь, Ева, люди меняются? Они способны измениться?

Наверное, тебя изумило, что я сказал это с таким чувством. Ты убрала руку и ответила:

– Конечно. Люди меняются.

Но вот что пугает меня: вдруг это не так?

Глава 8

Слушая маму, Ева меряет шагами хижину. Улавливает слова «ультразвук», «срок», «триместр» – все это ассоциируется с работой, но никак не с собственной беременностью.

Она останавливается у тонкой стеклянной рамки с фотографией, которую взяла с собой из Англии. Снимок сделан прошлым летом, на джазовом фестивале в стиле 1920-х годов в Лондоне. На Еве легкомысленное платьице с заниженной талией, волосы украшены ободком с бисером; Джексон обнимает ее и, смеясь, слегка касается своей черной шляпы. Позади ярко светит солнце, они оба загорелые, счастливые и влюбленные.

Прижимая телефон плечом, Ева берет рамку и медленно протирает краем платья, пока на стекле не остается никаких следов, затем ставит назад на полку.

– Значит, ты вернешься домой? – спрашивает мать.

– Домой? – переспрашивает Ева, отрываясь от своих мыслей. – Нет, пока нет.

– Почему? – переходит мать на повышенный тон.

– Мои планы не изменились.

– А как же ультразвук?

– Не поверишь, в Австралии тоже есть больницы, – отвечает Ева, закатывая глаза. – К тому же через пару дней приедет Кейли.

Волнения матери ей ни к чему, Еве лишь нужно от кого-то услышать, что это отличная новость, что она будет замечательной матерью.

– Ты с ума меня сведешь – ездишь там одна, да еще беременная! – Мать всегда была очень эмоциональной, а значит, любая проблема Евы мгновенно становилась ее собственной проблемой. Беременность дочери – это ее беспокойство, ее содействие, ее страхи. – Может, вернешься жить ко мне, а гостевую переделаем в детскую, и…

– Мама, – резко обрывает ее Ева.

Она выходит на террасу: на пляже ни души, солнце маняще светит над бухтой. Ева провела на Уотлбуне три дня и уже чувствует некую удивительную связь с островом, тем более Джексон в детстве проводил здесь лето: играл на пляжах, занимался серфингом, нырял, ловил рыбу с пристани и с лодки отца. А теперь, столько лет спустя, здесь оказалась Ева и ребенок, которого она носит, – они ходят по тем же берегам, любуются теми же видами. Ева ступает по следам Джексона, которые будто по-прежнему видны в песке.

– Сейчас я хочу быть именно здесь.

Вечером она берет недавно купленную бутылку вина и идет вдоль побережья к дому Сола. Он не заходил к ней в хижину, лишь махнул рукой издалека, когда нырял в бухте.

Воздух пропитался запахом водорослей, у самой кромки воды снуют крабы. Каменистая тропа ведет к крутому, поросшему деревьями холму, на вершине которого и начинается участок Сола. В глубине, среди эвкалиптовых деревьев, расположился скромный деревянный домик на сваях.

Стоя к Еве спиной, Сол разделывает рыбу на старом деревянном верстаке, рядом с которым валяется выцветшая синяя байдарка. На нем темная футболка и шорты, он не обут. Крепкая шея, прямо как у Джексона – Ева представляет, как касается темных волос у мужа на затылке, проводит кончиками пальцев под воротником рубашки, где долго сохраняется запах лосьона после бритья.

Не сдержавшись, Ева шумно вздыхает, и Сол резко поворачивается. На его растрепанные темные волосы полосами падает солнечный свет.

– Ева?

– Привет, – неуверенно произносит она. – Я… вот принесла кое-что. Это тебе. В благодарность за хижину.

– Не стоило, – едва ли не резко отвечает Сол.

«У него ведь руки в рыбе», – понимает Ева и неловко прижимает бутылку к себе.

– На ужин? – кивает она в сторону верстака, прерывая молчание.

– Ага. – Снова пауза. – Может… присоединишься?

Ева краснеет: она и не думала навязываться. Впрочем, перспектива приятная – остаться и поговорить.

– Было бы здорово.

Три ярко-зеленые птицы вдруг срываются с дерева позади и, поблескивая переливающимися крыльями, устремляются ввысь.

– Ласточковые попугаи, – объясняет Сол, проследив за ее взглядом. – Прилетают каждую весну с материка, через пролив Басса. Наверное, устроили гнездо в каком-нибудь дупле за домом.

С пронзительной трелью птицы скрываются в кроне дерева на другой стороне участка.

Ева осматривается.

– Милое у тебя местечко. Это сюда вы приходили в детстве?

Сол кивает.

– А где же хижина?

– Раньше была прямо на месте дома.

– Понятно.

Как-то Джексон усадил ее на колени и начал рассказывать:

– У нас в Тасмании пунктик насчет хижин. Это убежище, где можно скрыться от цивилизации, насладиться личным пространством. Папе когда-то там нравилось…

Он сказал это с такой грустью, что стало понятно, как сильно Джексон скучает по отцу. Ева обняла его и поцеловала в губы.

– За что? – спросил он.

– Просто за то, какой ты есть.

Сол говорит:

– Пойду промою рыбу. Заходи в дом, налей себе что-нибудь.

Внутри пахнет свежим деревом. Гостиная – она же столовая – отделена от террасы раздвижными дверями. В углу – дровяная печь, бревна и хворост для растопки. Обстановка простая: широкий коричневый диван, низенький кофейный столик из необработанного дерева и огромный книжный шкаф, подсвеченный двумя старыми рыболовными лампами.

На стенах фотографии в стеклянных рамках. Снимок из-под воды: солнце пробивается сквозь поверхность моря; бескрайние песчаные дюны, напоминающие припорошенный первым снегом горный хребет; Джексон с тяжеленным рюкзаком у Мачу-Пикчу[4].

У Сола большая коллекция книг, связанных с морской жизнью: «Австралийский рыбак», «Биография трески», «Морской промысел», «Размышления о фридайвинге», «Море вокруг нас», «Узлы и мачты», «Кораблекрушения Тасмании». Но этим полки не ограничиваются – художественной литературы тоже немало, от классики до современных романов.

Вдруг имя на корешке книги привлекает ее внимание: Линн Боу. Мать Сола и Джексона.

Ева ставит бутылку вина на столик и осторожно достает книжку.

Джексон говорил, что их мама была писательницей и любила бывать на Уотлбуне – здешний простор давал вдохновение. Когда мальчишки были маленькие, она водила их то на один, то на другой мыс, и там, на открытом пространстве, они устраивались за чтением или рисованием, пока Линн писала.

С внутренней стороны обложки черно-белая фотография красивой женщины с длинными волосами, скромно заколотыми сзади. Глаза как у Сола – большие, темные и серьезные.

На первой странице посвящение: «Дирку. Как всегда».

Трудно представить мужчину в стоптанных носках, от которого разит виски, рядом с этой привлекательной молодой женщиной. Со слов Джексона Ева знала, как подкосила его отца смерть Линн. Она была главной в их семье, была солнышком, вокруг которого вращались трое мужчин.

– Моя мать, – вдруг говорит Сол.

Ева изумленно оборачивается. Он стоит в дверном проеме и пристально смотрит на нее. У Евы вспыхивают щеки.

– Она была очень красивой.

– Да, – соглашается Сол. – Была.

Ей хочется добавить что-то еще, но Сол уже уходит на кухню.

Он моет руки, вытирает полотенцем и начинает крупно нарезать перец чили, чеснок и кориандр.

Ева стоит, оперевшись о столешницу, предлагает помочь – дважды, – и на второй раз, просто чтобы занять ее, Сол поручает Еве сделать салат.

Он фарширует рыбу нарезанными травами и пряностями. Так странно – в этот дом давно не заглядывала женщина.

– Сегодня поймал? – спрашивает Ева.

– Ага, подводным ружьем. Австралийский лосось. Повезло, собрались косяком почти у берега.

Сол кладет каждую рыбину на большой кусок фольги, вспоминая, как кружили в воде рыбы, сверкая на солнце серебристыми хвостами. Он просто стоял на месте и смотрел. Порой Сол даже не нажимает на курок: ему нравится наблюдать, как они снуют в воде, как блестит чешуя.

– Лучше, чем ловить на удочку? – интересуется Ева, надрезая помидор.

– По крайней мере, так честно, – отвечает он. – Ловишь только то, что можешь съесть, и к тому же никакой наживки. А если вернешься с пустыми руками – что ж, значит, удача сегодня на стороне рыбы.

– В то утро, когда я только сюда приехала, ты нырял без ружья.

Сол кивает.

– Иногда просто плаваю под водой. Без всяких там аквалангов, задерживаю дыхание.

– Я видела про это передачу: люди ныряют на невероятную глубину, да?

– Некоторые да. Рекорд фридайвинга без утяжелителей и креплений – сто двадцать один метр.

– Не может быть! Какие же надо иметь легкие! Ты как-то замеряешь глубину?

Сол сбрызгивает рыбу маслом чили и выжимает сверху пару лаймов. Отдергивает палец, когда сок попадает на царапину.

– Нет, мне все равно. Приятно, что не надо возиться с баллоном или каким-то оборудованием. Да и увидеть так можно больше, рыбу обычно пугают пузырьки воздуха.

Ева выкладывает помидоры в салатницу, начинает резать латук.

– И что тут можно увидеть?

– Дайвинг на Уотлбуне – это совсем не как в тропиках. Тут и скаты, и рыбы-лопаты, и австралийские акулы, и морские драконы.

– Морские драконы?

– Они из семейства игловых – как морские коньки, только крупнее. – Сол ополаскивает и вытирает руки, достает хлеб и режет большими ломтями. – Уотлбун – одно из немногих мест, где их можно наблюдать.

– Джексон рассказывал, что любил бывать здесь в детстве.

Вот оно. Джексон.

Сол был у отца, когда узнал о случившемся. Дирк смотрел телевизор и пил пиво, как вдруг раздался звонок. Воздух будто наэлектризовался. Отец взял трубку и резко выпрямился. Слушал, открыв рот, но не сказал ни слова, просто позвал к телефону сына: далекий голос полицейского с английским акцентом сообщил о несчастном случае на рыбалке. Сол спросил, где все произошло, кто там был, нашли ли тело.

После он понял, что не задавал столько вопросов о брате последние несколько лет.

– Сол? – окликает его Ева.

Он замер с ножом для хлеба в руке.

– Пойду разожгу костер, – бормочет Сол, затем кладет нож на место, берет поднос с рыбой и, потупив взгляд, выходит из дома.

Они ужинают на террасе, любуясь небом, где подсвеченные розовым облака постепенно скрываются в сумерках. Сол почти все время молчит, а Ева, чувствуя легкую тошноту, едва притрагивается к рыбе.

Наконец она откладывает вилку и нож, затем натягивает свитер.

– Можем пойти в дом, – предлагает Сол.

– Не надо, здесь лучше.

Появляются первые звезды, и уже через полчаса все небо будет мерцать. В воздухе витает лимонный аромат – Сол зажег свечи. Вокруг тихо, слышно лишь, как плещутся волны и трещат сверчки.

– Когда я общалась с твоим отцом, – говорит Ева, взглянув на Сола, – он сказал, что больше не бывает на Уотлбуне. – Сол медленно кивает. – Это… из-за вашей мамы?

Оперевшись локтями о стол, он оглядывает залив.

– Мы развеяли прах с того мыса. Наверное, отцу до сих пор стыдно, что он больше здесь не появлялся.

– Жаль, у меня нет праха Джексона, – неожиданно для самой себя говорит Ева.

Сол переводит на нее взгляд.

– Просто… может, стало бы легче. – Ева двигает к себе свечу и проводит пальцем по теплому плавящемуся воску. – Как-то, через пару недель после смерти Джексона, я пошла на пляж, к тому месту, где все случилось. Было жутко холодно, песок покрылся инеем, но выглянуло солнце, и море казалось спокойным. Помню, я смотрела на море и поражалась его безмятежности, а ведь совсем недавно… – Она нервно сглатывает. – И тут я стала заходить в воду.

Сол не отрывает от нее взгляда.

– Знаю, звучит безумно, но я должна была понять, что ощущал Джексон. – Хотелось почувствовать, как тяжелеет намокшая одежда, как от холода сводит мышцы, как накрывают волны.

– Представить себя на его месте.

Ева кивает, надавливая на свечу ногтем.

– Тяжело, когда нет тела. – Она отковыривает комочек теплого воска и скатывает его между пальцами. – Но я рада, что приехала сюда, увидела, где Джексон вырос. Я столько не успела спросить у него. Мне так много нужно узнать.

Лишь два года она была рядом с Джексоном. Крохотную часть его тридцатилетней жизни. Положив руку на живот, Ева как никогда раньше чувствует, что должна разобраться в его прошлом.

В доме звонит телефон. Похоже, Сол рад, что появился повод выйти с террасы.

– Пап? – доносится его голос.

Откинувшись на стуле, Ева смотрит в небо. Вот бы Джексон был рядом, чтобы она могла рассказать ему о ребенке. В последнее время она многое узнала об одиночестве. Дело не в том, что ты далеко от дома или ни с кем не общаешься. Нет, это ощущение постоянно с тобой.

Сол долго не возвращается, и Ева начинает убирать со стола: кости от рыбы в фольгу, тарелки в стопку. Заносит все это в дом, но останавливается – разговор идет о ней.

Сол говорит по телефону в другой комнате. Ева замирает, прислушиваясь.

– Она приходила, как ты и сказал… Ага, в четверг. – Сол тяжело вздыхает, ходит взад-вперед. – Нет. Конечно, нет! – Ева напрягает слух. Шаги затихают. – Только в тот день… Нет, больше не видел.

Он попрощался с отцом, и Ева возвращается на террасу и ставит тарелки на стол. Сердце бешено стучит.

Сол тоже выходит из дома. Держа руки в карманах, он переминается с ноги на ногу.

– Мне надо кое-что подготовить на завтра.

– Тогда я лучше пойду, – резко отвечает Ева.

– Я провожу тебя, спуск крутой.

Не успела она возразить, что дойдет сама, как Сол достает из кармана фонарик. Он идет впереди и подсвечивает ей дорогу.

– Осторожно, некоторые ступеньки шатаются.

Становится прохладнее. Они спускаются молча и доходят до пляжа. Сол вдруг поворачивается к Еве. Вдалеке от света лимонных свечей темнота кажется всепоглощающей. Странно, что Сол соврал отцу. По телу пробегает дрожь.

Ева вспоминает слова Джексона: «Он предатель, ему нельзя доверять».

Вдруг становится обидно, что вечер закончился так скомкано. Хочется высказаться, но что-то заставляет Еву молчать.

Сол – единственное, что связывает Еву – и ее ребенка – с Джексоном. И связь эта тонкая, будто шелковая нить. Лишь бы не дать ей порваться.

Вернувшись в хижину, Ева плотно закрывает дверь и везде включает свет. Дергает за жалюзи – оттуда взлетает встревоженный мотылек и летит прямо на нее, задевает крыльями щеку.

Ева вздрагивает, обходит комнату. Одна, совсем одна. Пытается успокоиться и забыть об опустошающем одиночестве.

Глубоко вздохнув, она подходит к их с Джексоном фотографии с джазового фестиваля, подносит рамку к свету. Вот бы сейчас оказаться там, где светит солнце, играет музыка, где ее обнимает Джексон.

На стекле заметны следы – похоже, от пальцев, как будто кто-то брался за рамку обеими руками. Странно, ведь Ева протерла ее сегодня утром, не оставив ни пятнышка. Откуда здесь эти отпечатки?

Может, она сама только что заляпала стекло? Ева прикладывает большие пальцы к следам.

Следы не ее, они в два раза крупнее.

Ева подносит рамку еще ближе к лампе, чтобы рассмотреть получше. Нет, это точно не от ее пальцев.

Резко качнув головой, Ева ставит рамку назад. Глупость какая, в хижине ведь никого не было.

Глава 9

Прошла неделя. Ева возвращается на Уотлбунском пароме – оперевшись о нагретый солнцем капот, она следит за дорогой. Кейли тоже сейчас на пароме: подруга прилетела из Британии, чтобы провести здесь пару дней, а потом вместе отправиться в Мельбурн.

Ева крутит пальцами обручальное кольцо, затем снимает его и читает выгравированную надпись: «Сегодня и навсегда».

Сегодня у них была бы первая годовщина свадьбы. Каким кратким мгновением оказалось это «навсегда». Ева прижимает кольцо к губам – оно гладкое и теплое.

Еще несколько месяцев назад Джексон забронировал на годовщину Дорсетский маяк: там они провели брачную ночь. Со смехом взбирались наверх по спиральной лестнице, а платье Евы тихо шуршало, задевая шлейфом ступеньки. Ева с Джексоном пили шампанское и смотрели на мерцающие звезды сквозь стеклянную крышу.

Сегодня залитая звездным светом комната на самой верхушке маяка будет пустовать.

Паром с гулом причаливает, на пристани стоит запах дизеля. Ева оборачивается на громкий свист: Кейли машет ей обеими руками.

Ева снова надевает кольцо на палец, затем, глубоко вздохнув, щелкает каблуками и отдает честь.

Кейли смеется, запрокинув голову.

Когда начинается высадка, Ева спешит вперед и обнимает подругу.

– Так здорово наконец тебя увидеть, – говорит Кейли, держа Еву за руки.

– Поверить не могу, что ты все-таки приехала!.. Как перелет? Наверное, жутко вымоталась?

– Нет, я отлично себя чувствую. А ты как? Как Тасмания? Хочу узнать все в подробностях!

При виде Кейли – такой знакомой, такой надежной, такой родной – что-то внутри Евы срывается, и эмоции, которые она все это время прятала, выходят наружу. Улыбка вдруг исчезает, на глаза наворачиваются слезы.

Кейли гладит ее по плечу.

– Милая, что случилось?

– Ничего, – отвечает Ева, вытирая лицо рукавом. – Прости! Я просто рада тебя видеть.

– Слезы радости? – Кейли поднимает солнечные очки на голову и внимательно смотрит на подругу.

Ева собиралась рассказать Кейли о ребенке, как только у них появится шанс поговорить наедине, но под пристальным взглядом Кейли признается прямо среди выезжающих с парома машин.

– Господи! – восклицает Кейли, закрывая рот руками. – Ты беременна?

Они не сразу едут к хижине: Кейли настоятельно предлагает сделать крюк.

– По-моему, здесь, – показывает она поворот.

– Ты хоть скажешь, куда мы едем? – спрашивает Ева, сворачивая на проселочную дорогу и поднимая облако пыли; из-под колес разлетается гравий.

– Не-а, это сюрприз. Узнаешь на месте.

– Ты тут всего полчаса и уже мной командуешь!

Дорога ведет сквозь эвкалиптовый лес, и, чтобы преодолеть подъем, Ева включает первую передачу.

– Как ты вообще узнала, куда ведет эта дорога?

– Подготовилась. Ты же знаешь, что я не сижу без дела. Мой отдых – поиск информации.

Ева притормаживает, указывает направо:

– Гляди.

У обочины стоит выпрямившийся во весь рост кенгуру – и внимательно на них смотрит. Вдруг он в один прыжок оказывается на другой стороне дороги и, громко постукивая мощным хвостом, скрывается за кустами. Кейли с улыбкой говорит:

– Боже, такое чувство, что Лондон – это другая планета.

Они едут дальше на юг еще пять-шесть километров, пока деревья не начинают редеть.

– Вот и море. – Ева смотрит в сторону запада, где заросшие холмы спускаются к серебристому водному блеску. – Так далеко я еще не забиралась.

– Похоже, мы почти на месте. – Кейли поворачивается к Еве. – Все еще не могу поверить, что у тебя внутри новая жизнь. Человек, Ева. У тебя внутри живет человек.

Кейли не может иметь детей. В семнадцать лет ей поставили диагноз – эндометриоз; как сказал гинеколог, даже после лечения шансы забеременеть будут очень малы. Кейли всегда говорила, что все равно не хочет иметь детей, – видимо, пыталась себя в этом убедить.

Но никто из друзей Евы, кроме Кейли, так не интересовался ее работой. Подруга расспрашивала Еву обо всем: как дела у женщины, которая родила близнецов раньше срока; что стало с молодой беременной девушкой, отказавшейся от химиотерапии, и с той пациенткой, у которой процедура ЭКО уже четвертый раз заканчивалась выкидышем. Кейли любила слушать истории других людей – может, еще есть надежда, что когда-то ей тоже будет о чем рассказать.

– Ты чувствуешь какие-то изменения? – спрашивает Кейли. – Должна ведь. Тошнит по утрам? Хочется странной еды?

– Нет, не хочется, а тошнит меня по вечерам.

– Можно потрогать? – просит Кейли.

– Конечно. Хотя пока трогать особо нечего.

Кейли кладет руку Еве на живот.

Ева следит за дорогой. К горлу вдруг подкатывает комок.

– Толкается?

– Пока еще рано.

– Невероятно, правда? – с изумлением говорит Кейли.

Крепко сжав губы, Ева кивает, но слезы все равно текут по щекам.

– Ева, в чем дело?

– Прости. – Она убирает одну руку с руля, чтобы вытереть лицо. – Просто… я так хочу, чтобы он был со мной, Кейл. Чтобы увидел это.

– Знаю, милая, знаю… Приехали, тормози.

Ева прижимается к обочине. Слезы по-прежнему капают, и она закрывает глаза руками.

– Я не справлюсь без него.

– Справишься!

Ева всхлипывает от рыданий. Сколько всего не увидит Джексон: рождения ребенка, его первых шагов, радости от подарков на Рождество, первого дня в школе – и еще тысячи важных моментов. Джексона рядом не будет – никогда.

– Ты не одна, Ева. Я все время буду с тобой, слышишь? Знаю, что тебе нужна не я, а Джексон, и что случившееся с ним – это ужасно и несправедливо, но он не исчез, Ева. То есть не совсем. Он по-прежнему рядом, присматривает за тобой.

Через мгновение Кейли добавляет:

– И знаешь, что?

Ева молча смотрит на подругу. Кейли кладет руку ей на живот.

– Джексон оставил тебе это в подарок.

Теплые руки Кейли согревают крошечную жизнь внутри. Это действительно подарок.

– Вообще-то мы уже приехали. – Кейли показывает куда-то вперед.

У Евы перехватывает дыхание: на утесе гордо высится белый маяк, подсвеченный золотом теплого закатного солнца.

– Конечно, это не Дорсетский маяк, – говорит Кейли, – а я не парень из Тасмании под два метра ростом, зато у меня в чемодане припасена бутылка шампанского. Так что, может, пойдем к маяку и выпьем – совсем чуть-чуть?

Ева в изумлении качает головой. Поверить невозможно.

– Ты помнишь…

– С годовщиной, дорогая.

Уставшие, подруги возвращаются в хижину.

– Это он? – спрашивает Кейли, показывая в сторону скал на краю бухты, у мелководья.

После того ужина Ева с Солом больше не разговаривали. Расставаясь с ним на пляже, она почувствовала какое-то необъяснимое беспокойство.

– Да, это Сол.

– Отчужденный брат… Он ведь младше Джексона, да?

– На два с половиной года.

– И он знает, что станет дядей?

– Знает, но вряд ли осыпет меня подарками по этому поводу.

– Вот, значит, как?

Подруги уходят с террасы, и, пока они идут вдоль берега к Солу, Ева рассказывает Кейли о том, какой он немногословный.

– Я никак не могу понять его, Кейл. Сам же предложил пожить в хижине, однако явно не хочет, чтобы я здесь оставалась. Никогда не заходит, не спрашивает насчет ребенка. Ему даже неинтересно узнать, как Джексон жил в Лондоне.

– Думаешь, все из-за их размолвки?

Ева пожимает плечами.

– Может, чувствует себя виноватым. Он так и не извинился перед братом – а теперь уже ничего не изменишь.

Через пару минут они подходят к Солу – тот стоит по щиколотку в воде и обтесывает камни чем-то вроде шпателя. Увидев Еву и Кейли, он выходит на берег.

– Очень приятно, – отвечает Сол, когда Ева представляет подругу. – Я бы пожал руку, но… – Он показывает ладони – мокрые и грязные.

– Что ты тут собираешь? – спрашивает Ева.

– Устриц.

– Для еды?

Сол кивает и вытаскивает одну из сетного мешка.

– Хочешь?

Взглянув на Кейли, Ева отвечает:

– Давай.

Сол достает из кармана перочинный ножик и поддевает раковину кончиком лезвия, затем поворачивает, чтобы вскрыть устрицу. Когда она поддается, Сол делает надрез внизу, чтобы отсоединить блестящее тело моллюска от раковины.

– Разве во время беременности можно таким питаться? – спрашивает Кейли.

– Они совсем свежие, так что ничего страшного, – говорит Ева.

– Если ты акушерка, это еще повод пренебрегать простыми правилами.

Ева улыбается в ответ, затем берет устрицу и, запрокинув голову, глотает ее; моллюск свежий и приятный, с привкусом моря.

Сол достает еще одну, вскрывает и подает Кейли.

– Значит, только приехала?

– Да, пару часов назад. – Кейли берет устрицу. – Пробуду здесь четыре дня, а потом мы едем в Мельбурн.

– Кейли предложили там работу на телевидении, в одном телешоу, – объясняет Ева.

– В чертовски отвратительном телешоу, – добавляет Кейли. – В общем, знаменитый шеф-повар приходит домой к участникам программы и готовит обед из того, что есть в холодильнике, – а потом садится за стол вместе с ними.

– В Мельбурне хорошо, – кивает Сол. – Думаю, вам понравится.

– Ты хорошо знаешь город?

– Я там учился.

– Как и Джексон, – говорит Ева. – Я не знала, что вы были в одном университете. У вас одна специальность?

– Джексон не учился в Мельбурне, – с удивлением отвечает Сол.

– В смысле?

– Он жил там какое-то время, – поясняет он, вытирая руки о шорты, – но не учился, а работал.

Ева медленно краснеет. Неужели она перепутала? Джексон ведь точно говорил про Мельбурн. Не хочется думать, что какие-то детали его жизни уже забываются – или что Сол считает, будто она плохо знала своего мужа.

Перебирая пальцами пустую раковину, Ева как можно более беспечно спрашивает:

– А где же он учился?

Сол с еще большим изумлением говорит:

– Нигде, Джексон не поступал в колледж.

– Не может быть, у него диплом морского биолога. – Джексон рассказывал об этом еще при знакомстве в самолете.

Его брат медленно качает головой:

– Нет, он пару лет работал в Мельбурне, но не учился – ни там, ни где-то еще.

Ева смотрит на Кейли в ожидании, что та поможет ей разобраться в этой бессмыслице, однако Кейли внимательно слушает Сола, будто всерьез раздумывает над его словами.

Щеки уже горят. Откуда ему вообще знать, чем занимался Джексон? Он с радостью вычеркнул брата из своей жизни много лет назад – вряд ли до этого их отношения были много лучше.

Ева сжимает раковину от устрицы так, что зазубренные края впиваются в ладонь. Пора заканчивать этот разговор. С усилием выжав из себя улыбку, она произносит:

– Наверное, мы оба что-то напутали.

– Ага, – быстро соглашается Сол.

– Странно, – комментирует Кейли, когда они с Евой идут назад по пляжу. – Что бы все это значило?

– Понятия не имею, – качает Ева головой.

– Думаешь… Сол говорит правду? – Ева напрягается. – Может, вы недопоняли друг друга?

– Как можно не понять, учился твой муж в университете или нет? Да, Джексон не работал по профессии, но только потому, что мы жили не на побережье.

– Логично. – Кейли берет Еву под руку. – Наверное, Сол ошибся. Ты же сказала, они мало общались. Так что не о чем волноваться.

Ева кивает в ответ, однако по дороге к хижине следит за выражением лица подруги – Кейли явно размышляет о беседе с Солом, и ее мысли полны сомнений.

Я так и не понял, понравился ли я Кейли. Наверное, мужчин всегда беспокоит, что о них подумает лучшая подруга – ведь она-то знала твою спутницу задолго до того, как ты вошел в ее жизнь.

Я понимал, как много Кейли для тебя значит, и очень хотел поладить с ней. И мне она, кстати, понравилась: Кейли прекрасный друг, всегда верна и добра к тебе, всегда поддержит, а это самое главное. Но со мной она держалась на расстоянии, это было заметно.

Помнишь, мы позвали друзей отметить помолвку? Я пошел на кухню взять еще шампанского, а Кейли как раз заносила поднос с пустыми бокалами. В тот вечер мы с ней еще не успели пообщаться. Она поставила поднос, оперлась о столешницу и сказала:

– Ты, наверное, на седьмом небе от счастья.

Странное начало разговора. Не «поздравляю», не «вы оба, наверное, очень счастливы».

Я с улыбкой ответил:

– Конечно. Чувствую себя настоящим счастливчиком.

Кейли промолчала.

– Может, все случилось слишком быстро, – добавил я, – но уверен, мы поступаем правильно.

Она по-прежнему не отвечала, и я продолжил:

– Ева потрясающая, просто невероятная. Не знаю, чем я заслужил ее. – Глубоко вздохнув, я сказал то, во что мне больше всего хотелось верить: – Я сделаю Еву счастливой.

Кейли наградила меня убийственным взглядом.

– Очень на это надеюсь, – сказала она.

Кейли вышла, а я остался стоять посреди кухни с бутылкой шампанского в руке. Праздничного настроения как не бывало. В тот момент я понял: она всегда будет начеку, чтобы не дать тебя в обиду.

Последний раз я видел Кейли в ресторане в Лондоне, однако в тот вечер ее внимание притупилось.

Глава 10

Утро тихое, будто остров затаил дыхание. Ветра нет, небо голубое и безоблачное. Ева стоит на краю пристани и греется на солнце, рядом с ней Кейли – проверяет почту с телефона, заслонив экран рукой.

Вдалеке на мелководье загорелые детишки ловят крабов. Чайка летает кругами в ожидании корок от бутербродов.

Ева потирает глаза – жаль, что не выспалась, еще бы пару часиков. Вчера все было отлично: утром они с Кейли собирали чернику на ягодной ферме, потом сидели в кафе «Бейкхаус» и за капучино и маффинами подбирали имя ребенку. Но когда Ева проснулась, ее мысли снова занимал только Джексон. Теперь с уверенностью можно сказать, что страдания не проходят постепенно. Они то отступают, то внезапно накатывают.

Ева осторожно касается рукой живота. Справится ли она? Придется быть и матерью, и отцом этому малышу – вдруг ее на это не хватит?

Хочется верить, что когда-нибудь ребенок побывает здесь, и Ева покажет своему сыну или дочери вот эту пристань, перескажет историю Дирка о том, как Джексон в детстве нырял за кальмаровыми крючками и продавал их туристам. Вот бы узнать все в подробностях: сколько было Джексону лет, какие надел тогда шорты, был ли он худым и долговязым или пухлым…

Ева не видела ни одной детской фотографии и слышала лишь пару историй из юношества Джексона. Она очень многого не знает.

– Вот он, – кивает Кейли в сторону Сола.

Сол, в выцветшей кепке и грязновато-синей футболке с масляным пятном на рукаве, затягивает веревку на металлическом столбе.

Кейли уговорила Сола прокатить их на катере, чтобы осмотреть Уотлбун с моря. Через два дня подруги уезжают в Мельбурн, и Кейли решила дать ему шанс проявить родственные чувства, но понятно, что пара часов морской прогулки ничего не изменят. Возможно, за нежеланием Сола говорить о Джексоне скрывается нечто большее.

Кейли, опираясь на руку Сола, забирается на борт первая. На палящем солнце небольшой катер кажется обветшалым. Кейли садится сзади – на металлической скамье расстелено пляжное полотенце.

– Готова? – Сол протягивает Еве руку.

Та старается выдавить из себя улыбку.

– Да.

Она опирается на руку Сола, чувствует тепло его пальцев. Прежде между ними не было физического контакта. Пальцы у него широкие и длинные, как у Джексона, и еще загорелые, а поперек костяшки – шрам.

С Джексоном у Евы был свой способ общаться, держась за руки: если один из них два раза подряд сжимал другому руку, это значило «Я с тобой». Молчаливая поддержка, которую он оказывал ей по дороге к врачу, или на похоронах коллеги, или даже в час пик в метро.

Сол выпускает ее руку и отворачивается. Ева смотрит на свою ладонь.

– Ева, – зовет ее Кейли, – садись со мной.

Ева переходит на корму и присаживается.

– Ты в порядке? – шепчет Кейли.

Ева кивает и нервно сглатывает, пытаясь успокоиться. Кейли переводит взгляд на Сола.

– Напоминает тебе о Джексоне, да?

– Иногда.

Сол отвязывает катер, заводит мотор, и они отплывают от пристани.

Выйдя из бухты, лодка набирает скорость, и Ева поеживается на ветру. Сейчас они на юго-восточной стороне острова, совершенно безлюдной – здесь царствует дикая природа, окрестные земли признаны национальным заповедником.

– Какая красота! – Кейли даже снимает солнечные очки, чтобы насладиться открывающимся пейзажем: над ними возвышаются заросшие лесом доломитовые скалы, по пути есть укромные бухточки, к которым можно подобраться только вплавь.

Ева молчит, и поэтому с Солом общается Кейли – расспрашивает об истории острова. Его трудно втянуть в беседу, но вскоре он, видимо, сдается и начинает рассказывать о коренных жителях Тасмании. В племенах аборигенов было заведено так: женщины добывали моллюсков и раков, а мужчины охотились на тюленей. Тысячи лет спустя остров облюбовали китобои: они и построили на мысе наблюдательные посты, чтобы высматривать южных китов.

Закрыв глаза, Ева подставляет лицо солнцу – просто слушать их разговор тоже приятно, – затем разгибает спину. Плеск воды действует умиротворяюще. Голос Сола окутывает Еву, вводя в заблуждение: его тембр звучит так знакомо, что если сосредоточиться на ритме беседы, можно подумать, будто это Джексон сидит рядом с ней.

Сол высовывается из кабины, поглядывает на море. В прошлый раз здесь за ним плыло целое стадо бутылконосых дельфинов: они выпрыгивали из воды, веселья ради прогибались и крутились. Может, и сегодня удастся увидеть. Как раз то, что надо.

Ева молчалива и, судя по выражению лица, витает где-то далеко. Он ведь ни разу не слышал, как она смеется. Какой же ты была раньше?

Хотя за мысом Игл-Кейп дует встречный ветер, волн почти нет. Через пару минут они приближаются к месту назначения: небольшой бухточке, укрывшейся среди высоких утесов, где поверхность воды практически зеркальная. Мотор стихает, катер сбрасывает скорость, постепенно продвигаясь вперед.

– Как насчет кальмаров с картошкой фри? – предлагает Сол.

Кейли с подозрением спрашивает:

– А ловить их придется?

– Возможно. У меня тут две удочки.

– Повезет когда-нибудь твоей избраннице.

Сол отвечает улыбкой. Здесь, в море, ему спокойнее – они не рискуют наткнуться на кого-нибудь, кто все испортит.

– А ты, Ева? – отрывает ее Сол от далеких мыслей. – Хочешь порыбачить?

Она заметно напрягается.

Ну конечно, ведь Джексон погиб на рыбалке.

– Прости, дурацкая идея.

– Нет, я с удовольствием.

Голос Евы звучит решительно, и Сол, кивнув ей, цепляет яркие кальмаровые крючки оранжево-розового цвета на обе удочки.

Они подходят к борту. Кейли присоединяется: встает на перевернутое ведро и, скрестив руки, наблюдает. Сол подает Еве короткую удочку с обмотанной изолентой рукояткой.

– Это моя любимая. Я разрешаю брать ее только тому, кто собирается поймать много кальмаров.

Ева выдавливает из себя улыбку.

– Видишь, вон там, заросли морской травы? Будем надеяться, там плавают кальмары, занимаясь своими кальмарьими делами. Опускай леску, пока не почувствуешь, что крючок коснулся дна. Потом просто поводи из стороны в сторону – вся хитрость в том, чтобы завлечь кальмара. Пусть думает, что это что-то съедобное, а ты время от времени потихоньку поднимай удочку.

Ева следит за его движениями и повторяет.

– Отлично, все правильно.

– Настоящий профи, – говорит ей Кейли.

Через какое-то время Ева спрашивает:

– Вы с Джексоном часто рыбачили вместе?

– В детстве, – коротко отвечает Сол.

Впервые он побывал на Уотлбуне, когда Солу было лет шесть, а Джексону – восемь. Отец дал им ведро и сеть, велел идти к заливу и поймать семь разных морских существ.

За час братья добыли малька, крабов двух видов, актинию и мидию, но им не хватало еще двух обитателей моря. Сдавшись, они потопали назад к родителям. Джексон с грохотом опустил ведро и пожал плечами: «Больше не нашли».

Дирк наклонился и рассмотрел их добычу. Затем подозвал к себе ребят и сказал:

– Они здесь, все семь. – И показал им крошечные точечки планктона и полупрозрачную креветку, спрятавшуюся в водорослях. – Море полно жизни, надо только быть внимательным.

– Я тут подумала, – говорит Ева, подергивая леской, – что неплохо бы встретиться со старыми друзьями Джексона.

Сол напрягается.

– Не свяжешься с кем-нибудь из них, пока мы не уехали?

Он приподнимает кепку и вытирает лоб.

– Трудно договориться вот так, в последнюю минуту.

– Попробуй, – настаивает Кейли. – Можно было бы посидеть где-нибудь. У нас еще пара дней в запасе.

– Вряд ли у меня записаны их телефоны.

– А те, кто был на службе? – спрашивает Ева. – С ними ты ведь общаешься?

– Может, найду чьи-нибудь номера.

– Значит, позвонишь им? – упорствует Ева.

Сол думает, как лучше ответить. Врать не хочется.

– Конечно, – наконец говорит он.

Если бы только его голос звучал убедительнее.

Вдруг Ева удивленно вскрикивает: у нее натянулась леска.

– Клюет! – радуется Сол, в том числе и перемене темы.

– Что мне делать?

– Начинай наматывать.

Удочку тянет вниз; Ева, напрягшись, крепко ее удерживает.

– Вот так, крути не спеша.

Ева уверенно наматывает леску с сопротивляющимся кальмаром.

– Не ослабляй леску, иначе сорвется.

– Вон он! Кальмар! – показывает Кейли на поверхность воды.

Ева вытаскивает из моря блестящего южного кальмара и подтягивает его к катеру.

– Тянуть дальше? – сосредоточенно спрашивает Ева.

– Да, до самого конца.

Она вытаскивает его из воды, и сердитый кальмар, дергая щупальцами, становится красным.

– Теперь опускай.

Ева осторожно кладет кальмара на палубу, и Сол тут же вынимает из него крючок.

Кейли наклоняется вперед, чтобы рассмотреть.

Кальмар начинает дергаться в руках Сола.

– Вам лучше отойти.

Ева отступает, но Кейли остается на месте и нагибается еще ближе.

Вдруг кальмар два раза подряд выпускает чернила. Густая жидкость забрызгивает палубу и попадает на ноги Кейли.

– Гадость! – в ужасе кричит она.

Ева то смотрит на ноги подруги, покрытые темными пятнами, то ловит ее полный ярости взгляд.

И сгибается пополам от смеха, который громким эхом разносится по волнам. Смех Евы окутывает их троих, и даже Сол ухмыляется.

Кейли сидит на нижней ступеньке трапа, болтает ногами в воде, пытаясь отмыться, и все еще ворчит по поводу кальмара. Смыв все следы от чернил, она опускается в воду и, вскрикнув от холода, отталкивается от борта лодки.

– Тут замечательно! – кричит Кейли.

Ева снимает сарафан, под которым у нее оранжевый купальник. Живот аккуратно выпирает. Хотелось бы прыгнуть прямо с катера, но она все же спускается и осторожно заходит в воду.

Море окутывает Еву прохладным шелком. Она плывет не спеша, щурясь от яркого солнца. Почти каждое утро Ева плавала в заливе у хижины, и руки стали крепче. Волосы разметались по воде. Она закрывает глаза и прислушивается к тихому плеску волн о борт катера. Где-то высоко кричит птица.

Легкий толчок в животе, и Ева открывает глаза. Задержав дыхание, ждет, когда он повторится. Второй толчок сильнее, и она вздрагивает.

– Ева?

– Наверное, толкается, – говорит она, пытаясь нащупать, где именно.

– Ребенок?

– Да. Лучше поплыву назад.

– Давай, только не спеши.

Ева плывет к катеру, касаясь воды подбородком. Беременность приносит много новых и странных ощущений, физических изменений. У скольких бы женщин она ни принимала роды, это совсем другое. Теперь она чувствует это сама.

Снова толчок, будто что-то внутри натянулось, и Ева кладет руку на живот.

– Все в порядке?

Ева глубоко дышит. Когда же это пройдет?

– Мне нужно выбраться.

– Почти доплыли. – Кейли касается плеча подруги, направляя ее к катеру.

Ева хватается за трап и замирает.

– Ты как? – выглядывает с лодки Сол.

Ева подтягивается к первой ступеньке, и ее пронзает боль. Не просто толчок, а мучительный спазм.

Снова болезненная судорога. Ева держится за лестницу и зажмуривается. Нет, только не это.

Она прекрасно знает, что с ней происходит и почему внутри все так сжалось. Знает, почему у Кейли напуганный вид, почему Сол выронил удочку и поддерживает ее, обнимая за плечи, почему по бедрам стекает кровь.

Глава 11

Кейли толкает дверь плечом и заносит в полутемную комнату поднос с чаем и печеньями. Весь день окна были занавешены, воздух тяжелый и затхлый. Ева свернулась на кровати, накрывшись одеялом до подбородка.

– Милая, я принесла тебе чай.

Ева молчит.

Кейли ставит поднос, садится на стул рядом с кроватью. Глаза у Евы открыты, но смотрят в никуда. Кейли осторожно убирает волосы со лба подруги. Кожа у нее прохладная, будто восковая на ощупь.

– И еще печенья. Апельсиновые с шоколадом.

Ева по-прежнему молчит. После выкидыша она почти не выходила из комнаты. Кейли должна была уехать в Мельбурн на съемки два дня назад, но сумела договориться с режиссером и полетит только завтра.

– С мамой еще не говорила? – спрашивает Кейли. – Ева качает головой. – А я думаю, стоит.

После долгой паузы Ева отвечает:

– Не могу.

И понятно: сестра Евы родилась мертвой. Мать была убита горем и в итоге стала рьяно опекать Еву. Когда они познакомились в университете, Кейли еще подумала, что Ева – будто щенок, сорвавшийся с цепи, который никак не может нарадоваться свободе, но когда на каникулах она поехала к подруге в гости, случилась поразительная перемена: в присутствии матери Ева вела себя спокойнее, разумнее. Словно чувствовала, что мать и так много пережила и не стоит ее беспокоить.

– Твоей маме захочется узнать, – говорит Кейли. – И помочь.

– Мне не нужна помощь, я хочу побыть одна.

Кейли вымученно улыбается.

– Может, выйдешь на улицу? Закат сегодня будет красивый.

Ева приподнимает голову и, глядя Кейли в глаза, говорит:

– Тебе лучше уйти. Уходи.

Кейли сидит на террасе и нервно грызет ногти. Чувствуется горький привкус лака.

– Как она?

Сол подошел незаметно.

– Не особо, все сидит у себя в комнате. – Кейли качает головой. – Не знаю, что делать.

– Время лечит.

Она кивает, соглашаясь с простой истиной.

– А это что?

– Рыбный пирог, у меня осталось немного.

Кейли встает и принимает тяжелое керамическое блюдо с большим куском жирного пирога – это не просто остатки.

– Как мило, – говорит она, стараясь скрыть удивление. – Спасибо, отнесу в дом.

Когда Кейли возвращается на террасу, Сол спрашивает:

– Записались к врачу?

– Да, на ультразвук через два дня. Меня здесь уже не будет. Завтра придется уехать, больше отгулов мне не дадут. – Задумавшись, Кейли добавляет: – Ужасно не хочется, чтобы Ева оказалась в больнице одна.

Сол молча смотрит в сторону хижины. Кейли не спешит продолжать разговор в ожидании, что он предложит сопроводить Еву, но Сол засовывает руки в карманы и говорит:

– Я, пожалуй, пойду.

– Даже не заглянешь к ней?

Сол приходил и спрашивал про Еву каждый день, однако ограничивался минутным разговором на террасе.

– Просто передай, что я заходил.

Длинными шагами Сол направляется назад к пляжу. Кейли вдруг вскакивает, спускается с террасы и догоняет его.

– Подожди!

Сол оборачивается, щурясь от солнца.

– Прошу тебя, зайди к Еве. Я завтра уеду, и мне надо знать, что она не будет здесь совсем одна.

Он потирает подбородок.

– Наверное, ей лучше поехать с тобой в Мельбурн.

– Ты просто не хочешь, чтобы она оставалась здесь, так?

Сол молча смотрит под ноги.

– Ева – жена твоего брата, и ее жизнь сейчас – настоящий ад. И на Уотлбуне она оказалась лишь по одной причине – хотела познакомиться с тобой! Меня не волнует, из-за чего вы с Джексоном рассорились, только не заставляй страдать Еву.

– Страдать? – восклицает Сол. – Я ее защищаю!

– От чего?

– Неважно, – бормочет Сол.

– Что ты имеешь в виду? – Кейли подходит вплотную. – От чего ты защищаешь Еву?

– Забудь.

Сол заметно напрягается, пытаясь сдержать раздражение. Интересно, что именно стало причиной ссоры между братьями?

– Помнишь, когда ты собирал устриц, ты сказал, что Джексон не учился в Мельбурне. Это правда?

Глядя Кейли в глаза, Сол отвечает:

– Да, правда.

– Тогда почему он соврал Еве?

Сол бросает мрачный взгляд на хижину, качает головой, а затем разворачивается и уходит.

Ева наблюдает, как от чашки чая поднимается пар. Внутри холодно и пусто, прямо как в засохшем дереве, которое погибло, но до сих пор стоит.

Как же ей нужен Джексон! Как же хочется, чтобы он лег рядом, крепко обнял и сказал: «Все будет хорошо, милая». Час, всего один час рядом с ним – большего она не просит. За этот час Ева готова отдать все, что угодно.

Через какое-то время открывается дверь. Опять Кейли.

Она приносит с собой свежий запах моря. И щеки у нее горят.

– Ева, слушай, тебе это не понравится, но я позвонила твоей маме и все ей рассказала.

В приступе ярости Ева резко садится.

– Нет! Я же сказала – не надо!

– Она наберет через пять минут. Вот твой телефон. – Кейли кладет мобильник к кровати. – Тебе нужно поговорить с ней. – Ева пытается возразить, однако Кейли еще не все сказала. – А когда поговорите, ты оденешься и выйдешь на улицу. Сол приготовил нам рыбный пирог, мы сядем на террасе и поужинаем.

Кейли поднимает жалюзи, и комнату наполняет мягкий свет вечернего солнца. Ева моргает, прикрывает глаза рукой. Подруга идет к двери, но останавливается.

– Со временем станет легче, Ева. Я обещаю.

Кейли уходит и гремит на кухне тарелками и приборами. Ева проводит рукой по немытым волосам. В висках пульсирует боль, во рту пересохло.

Ева смотрит на телефон. Как выдержать разговор с матерью? Невозможно оставаться сильной, когда все потеряно.

Она обхватывает себя руками, чувствуя легкую боль внутри. Акушерке ли не знать, насколько высоки риски в первые месяцы беременности: выкидыш случается у каждой четвертой, но невозможно описать словами, насколько виноватой она себя чувствует. Джексон оставил ей часть себя, подарил новую жизнь, а Ева ее не сберегла. Сейчас хочется лишь одного – снова оказаться беременной, заполнить пустоту внутри… Увы, произошедшее настолько бесповоротно и опустошающе, что больно дышать.

Звонит телефон, и вся комната словно вибрирует от этого пронзительного звука. Ева нажимает «ответить» и дрожащим голосом говорит:

– Мам…

Два дня спустя Кейли летит в Мельбурн, а Ева в кабинете врача внимательно смотрит на монитор ультразвука: зернистое черно-белое изображение ее матки. Пустой. Совершенно пустой.

Специалист по УЗИ, похоже, довольна результатом. Прокатывая роликом по животу Евы еще раз, она говорит:

– Отличные новости: не понадобится делать дилатацию и кюретаж[5]. Судя по всему, от плода ничего не осталось.

«От плода». Неужели она и сама так раньше выражалась? Наверняка. Плод называют «ребенком», лишь когда он способен самостоятельно поддерживать жизнь, но сейчас такое чувство, будто Ева лишилась не плода, а именно ребенка. Ребенка Джексона.

– Вот почему было так тяжело, – рассказывала ей вчера мама по телефону. – Я носила твою сестру девять месяцев. Я любила ее, а когда она умерла, я поняла, что никто кроме меня и твоего отца так и не узнал ее.

Мать никогда не говорила о случившемся так откровенно, словно барьер между ней и Евой наконец-то исчез. Ева не стеснялась плакать, а мать не уговаривала вернуться домой, просто выслушала ее – и этого было достаточно.

Врач вытирает салфеткой гель с живота, Ева встает с кушетки и поправляет топик; движения даются тяжело и будто замедленно. Врач открывает ей дверь и, вероятно, заметив обручальное кольцо, говорит:

– Вы с мужем не торопитесь пробовать снова, подождите еще месяц, чтобы тело немного восстановилось.

Ева в изумлении смотрит на женщину: надо сказать, что у нее нет мужа, но к горлу подступил ком. Она выходит из кабинета в приемную, где все оранжевые стулья заняты беременными женщинами с мужьями и маленькими детьми.

Вдалеке, широко расставив ноги и подавшись вперед, сидит Сол. Заметив Еву, он тут же встает. Судя по ее лицу, им лучше поскорее отсюда уйти.

Прямо по длинному коридору и на улицу через автоматические двери. Сол идет рядом, затем помогает Еве осторожно забраться в его пикап.

И только тогда она начинает плакать. Закрывает лицо руками и всхлипывает, слезы ручьем текут по щекам. Сол смотрит на нее – наверное, хочет сейчас оказаться в другом месте, подальше от Евы и ее горя.

Вдруг она чувствует тепло его ладоней. Сол убирает ее руки от лица, заставляет посмотреть ему в глаза. В его взгляде нет неловкости или смущения.

– Все будет хорошо.

В голосе Сола звучит уверенность, в касании чувствуется сила. Ему хочется верить.

Что, если бы у нас была еще одна ночь вместе?

Иногда мне представляется картинка из рекламы лотереи: тропический пляж, свежие омары, шампанское и ты – босая, в легком струящемся платье. Но хотел бы я другого. Если бы мы могли оказаться где угодно, я предпочел бы спальню нашей съемной квартиры в Лондоне. Да, милая, нашу старую спальню с потрескавшимся потолком, проседающим матрасом и вечным сквозняком. И пусть в три ночи у соседей гремел бы дрянной рок 90-х, я не против – раз уж не уснуть, ты поднялась бы и стала играть на воображаемой гитаре.

Последнюю ночь вместе я провел бы с тобой в той комнате, в той кровати. Мы смеялись бы, занимались любовью, и я бы запомнил каждый сантиметр твоего тела: изгиб бедер, мягкие завитки волос на висках, вкус кожи, янтарный блеск глаз.

Кто-то считал, что мы поступили опрометчиво. Твои друзья наверняка во всем обвиняли меня – это я быстро к тебе переехал, сорил деньгами, спешил связать наши жизни в одну, – и они правы. Но когда я был с тобой, Ева, мне безумно хотелось жить настоящим, ведь я не знал, в какой момент все это может закончиться.

Глава 12

Время тянется медленно. Она отмеряет его, глядя на удлиняющиеся тени, на растущий слой соли на окнах хижины, на пустеющую банку кофе – утром Сол приходит на завтрак. Кейли звонит со съемок в Мельбурне каждый день, а то и каждый час, и говорит что-нибудь утешающее и ободряющее. Сейчас утро, и Ева стоит на террасе, положив руку на живот, но больше не чувствует в нем упругой округлости. Прошло всего десять дней, и от беременности не осталось и следа. Серое небо отражается в зеркальной поверхности воды, напоминая Еве о Дорсете и утренних прогулках – подростком она любила ходить вдоль побережья, когда на море было тихо и спокойно.

Вон вдали Сол, идет к хижине. Он ежедневно навещает Еву перед работой, а если она плохо себя чувствует и не встает с кровати, то Сол устраивается на хлипком стуле в углу комнаты и рассказывает о ближайших планах или приносит что-нибудь почитать из своей коллекции книг об океане. Ева благодарна ему за это, безумно благодарна… но так хочется, чтобы на месте Сола был Джексон!

Сол подходит ближе – на нем спущенный до пояса водолазный костюм.

– Собираешься нырять?

– Ага. – Солнце светит ему в глаза, Сол улыбается. – Ты тоже.

– Что-что?

– Подумал, тебе захочется попробовать.

– Нет, – не раздумывая, отвечает Ева. – Я не могу.

– Но ты не заходила в воду уже… – Сол не договаривает.

– Знаю. Я просто…

Просто что? Сразу после выкидыша плавать было неприятно чисто физически, однако теперь все в порядке. Так что ее останавливает?

– Тебе понравится фридайвинг. – Глядя в сторону залива, Сол продолжает: – Как только ты ныряешь, все остальное исчезает.

Еве хотелось понырять с того самого дня, как она увидела Сола, уверенно пересекающего бухту вплавь. Но готова ли она? Горе словно тяжким грузом давит на нее.

– Я принес тебе гидрокостюм. – Сол достает его из пакета. – Обнаружил на работе на полке забытых вещей. На вид подходит.

Невероятно трогательно – он специально копался в забытых вещах, планировал урок фридайвинга. Пытался, хоть и по-своему, помочь.

– Ну что, попробуешь?

Ева смотрит на него и медленно кивает:

– Да, попробую.

Водолазный костюм немного велик в рукавах и на спине, но в остальном сидит неплохо. Сол закрепляет на талии Евы грузовой пояс, подает ей маску и ласты.

Когда они заходят в море, Сол говорит:

– Видишь вон те скалы, чуть левее? Сможешь туда доплыть?

– Вполне, – отвечает Ева.

Сол плюет в свою маску и растирает ее пальцами. Ева повторяет за ним, затем надевает ласты и отплывает от берега.

Костюм сжимается на теле, холодная струйка просачивается в зазор на спине. Ева плывет не спеша, стараясь поймать свой ритм. На поясе чувствуется тяжесть груза. Сол держится рядом, не опережает. Приятно снова двигаться, снова работать мышцами. Ева часто плавала здесь, а вот с маской – ни разу. Вода невероятно прозрачная, видно даже бороздки на дне.

Они добираются до скал на краю залива, и Сол, подняв маску, говорит:

– Погружаемся на самое дно – тут не слишком глубоко, метров пять. Умеешь продуваться? – Ева кивает.

– Отлично. Продувайся, чтобы не закладывало в ушах, а потом попробуй задержаться на дне, насколько позволит дыхание. Не делай резких движений: чем ты спокойнее, тем меньше кислорода расходуешь. И не спеши, просто прислушайся к своему телу – оно подскажет, когда пора подниматься.

Ева опускает маску, набирает в легкие воздуха и ныряет, зажав нос и понемногу выдыхая, чтобы снизить давление на уши.

На дне Ева принимает горизонтальное положение, но как только она замирает, то сразу поднимается на поверхность.

Сделав еще один вдох, Ева вновь опускается, напрягая все тело, чтобы оставаться под водой. Через пару секунд она всплывает, тяжело дыша.

– Не могу удержаться!

– Ныряй еще раз и хватайся за камень, просто замри на дне. Давай вместе.

Глубоко вдохнув, Ева опять уходит под воду. Сол уверенно подплывает к каменному выступу, кивком подзывает Еву.

Она тоже берется за край, но не может держать ноги на одном уровне с Солом. Воздуха уже не хватает – приходится отпустить и вернуться на поверхность.

Ева сдергивает маску.

– У меня не получается, – говорит она Солу, когда тот всплывает.

– Послушай, в фридайвинге главное не то, насколько ты можешь задержать дыхание или как глубоко опуститься; важно осознать, на что способно твое тело – и выйти за пределы возможностей.

– Я даже полминуты не могу продержаться.

Сол опускает маску – слева на лбу от нее остался красный след.

– Ты спешила. Перед погружением надо настроиться. – Он протирает глаза. – Иногда я просто замираю на поверхности, дышу через маску и стараюсь расслабиться. И когда пульс немного замедляется, я ныряю.

– Хорошо, – кивает Ева. – Попробую еще раз.

Она держится на плаву, расставив руки в стороны, размеренно дышит через маску и наблюдает за темным силуэтом Сола – тот уже начал погружаться.

Дыхание становится ровным, и тогда Ева делает глубокий вдох и ныряет, не торопясь подплыть к камню – просто плавно опускается и скользит. Затем хватается за выступ и спокойно выдыхает. Серебристые пузырьки воздуха с блеском поднимаются вверх. Под водой все будто замедляется, тело становится расслабленным. Чувствуется спокойствие.

Наконец Ева отталкивается от камня и не спеша всплывает на поверхность, где не глотает судорожно свежий воздух, а медленно и глубоко вдыхает.

Те несколько секунд, что она продержалась под водой, Ева ни о чем не думала, не переживала, просто наслаждалась моментом, осматриваясь вокруг. Именно об этом и говорил Сол – теперь Ева это испытала.

Сол снимает ласты и идет по мелководью следом за Евой. На пляже Ева снимает маску и, уперевшись руками в пояс, старается отдышаться.

– Что скажешь? – спрашивает Сол.

– Потрясающе, – осторожно говорит Ева, будто удивляясь собственным словам. – Особенно последний заход. Я поднялась, чувствуя себя… Даже не знаю, как это описать. Бодрой, но одновременно умиротворенной.

Он с улыбкой кивает.

Слегка замерзшими пальцами Ева пытается снять пояс с грузом. Защелка не поддается.

– Давай помогу.

Сол берется за пояс одной рукой, а другой пробует снять предохранитель, но его заело. Приходится просунуть руку за пояс. Сол тянет его на себя, и на этот раз застежка поддается.

Ева внимательно смотрит на него.

– Спасибо, что позвал.

Прямо над ее левой бровью висит капелька воды идеальной круглой формы. Солу вдруг хочется коснуться ее губами, попробовать на вкус. Изумленный своими мыслями, он подает Еве пояс.

– Не за что.

– Сол, я хотела кое о чем спросить. – Голос Евы звучит серьезно.

Он смотрит на нее, нервно переступая с ноги на ногу.

– Я вчера звонила Кейли и сказала, что подумываю еще немного побыть в Тасмании. Собраться с мыслями. Что, если… я пока останусь в хижине, всего на недельку? Ты не будешь против?

Воротник костюма душит его, не дает вдохнуть.

Трудно не заметить, что Сол сомневается.

– У Кейли сейчас сумасшедшее расписание, а я боюсь, что в одиночестве в ее квартире буду как в тюрьме.

Если Ева хоть ненадолго останется на Уотлбуне, всему конец. Он и так слишком рискует.

– Знаешь, Ева… – начинает Сол.

Она слегка наклоняет голову, и капелька стекает к уголку глаза, словно слеза.

Вопреки всем разумным мыслям Сол вдруг говорит:

– Оставайся сколько захочешь.

Глава 13

Почти каждый день Еве хочется нырять. Научившись расслабляться под водой, она обращает внимание на морскую жизнь вокруг: на красновато-коричневые водоросли, на крошечных кузовков[6], которые будто проглотили кубик льда, на раков, прячущихся в каменистых расселинах. При погружении море окутывает тело, звуки отражаются эхом – заниматься фридайвингом приятно, даже когда вода не слишком прозрачная. Только здесь ее мысли приходят в порядок.

Ева выбирается на мелководье, стягивает ласты и маску; с волос капает соленая вода. Взяв в хижине полотенце, она идет в уличный душ. Вода теплая; Ева моет голову шампунем, потом наносит кондиционер и промывает волосы. Вечернее небо затягивают темные облака.

Ева закрывает кран, вытирается, заходит в дом и надевает джинсы и широкий свитер. Наливает стакан воды и стоя доедает холодные макароны, оставшиеся с обеда.

За едой она перечитывает отрывок из книги, которую дал ей Сол. Жак Майоль[7], знаменитый ныряльщик, выразительно описывает единение человека и моря. Ева уже прочитала книгу от корки до корки: предположения Майоля насчет дельфинов и морского происхождения людей ее потрясли. Она задумалась о связи между фридайвингом и своим опытом принятия родов в воде, выписала из книги некоторые мысли.

Ева смотрит на часы и проводит пальцем под ремешком, куда попала вода. Всего семь. Еще одного вечера за переносным телевизором, который ловит только два канала – и то плохо, – ей не выдержать.

Она никак не найдет себе места. Сначала моет тарелку, потом нехотя прибирается в хижине, хотя здесь и так порядок. Берет книжку – и откладывает ее. Сейчас бы посидеть с кем-нибудь и выпить пива… Пожалуй, такое желание – хороший знак. Сол заходил к ней перед работой, и Ева предложила сходить вечером в «Таверну Уотлбун», но он сказал, что работает допоздна. Это почему-то расстроило Еву, как будто она заранее знала, что Сол откажется.

«Ну и ладно», – думает Ева и решает пойти одна. Пока настроение не пропало, она переодевается в светло-серую кофточку, берет кошелек и пешком идет в паб.

«Таверна Уотлбун» расположилась в низеньком бетонном здании, стены которого выкрашены в полынно-зеленый цвет. У заднего входа красуется лицензия на продажу спиртного, прямо как поясной кошелек на фоне нелепого наряда. Неважный внешний вид компенсируется расположением на канале Дантри: на закате широкие окна паба заливает золотистый солнечный свет.

Внутри стоит гул, люди пьют и болтают, устроившись за темными столиками. Пахнет только что приготовленной картошкой фри и солодом. Почти под потолком висит телевизор с плоским экраном, показывают матч по крикету – несколько человек смотрят, вывернув шеи. Напротив барной стойки – игровая зона, где мужчины в рабочих ботинках и дырявых футболках собрались у игровых автоматов.

В ожидании бармена Ева оглядывается. Удивительно, что здесь так много молодежи – она-то думала, что все сбегают в Хобарт или даже в континентальную Австралию, как только исполнится восемнадцать. Но нет, эти ребята в узких джинсах и скейтерских ботинках собрались тут.

Ева заказывает пиво и садится у бара с краю. Приятно выбраться из хижины, понаблюдать за обычной жизнью Уотлбуна. Джексон наверняка захотел бы привести ее сюда: ему нравилось сидеть где-нибудь по вечерам, общаться. Прошлым летом они были на свадьбе, и бармены ушли в полночь, оставив при этом целый холодильник алкоголя, заказанного молодоженами. Джексон закатал рукава, обвязал галстук вокруг головы, как рок-звезда восьмидесятых, перепрыгнул через стойку и занял место бармена. Из оставшегося алкоголя и содовой он готовил потрясающие коктейли и развлекал гостей, подбрасывая бутылки водки и рома и ловя их за спиной.

Ева смеялась до упаду над его ярким представлением. Когда очередь разошлась, Джексон подал ей коктейль со словами:

– Для вас, мадам, – для самой красивой девушки в зале.

– Кроме невесты, – с улыбкой поправила Ева.

Он наклонился к ней и прошептал:

– Включая невесту.

По залу прокатывается взрыв хохота, от которого по телу Евы пробегает дрожь. Этот низкий, глубокий тембр ей знаком. Она резко поднимается и поворачивается, пытаясь разглядеть в толпе Джексона.

Смех раздается снова, и Ева идет на звук к компании парней в углу паба. Спиной к ней сидит широкоплечий мужчина – это он смеялся.

Сол.

Внутри все сжимается от обиды. Он ведь сказал, что будет работать…

Всего лишь предлог, чтобы никуда с ней не идти. Ева краснеет от злости. Она-то думала, что подружилась с Солом, а он, наверное, просто жалел ее: потеряла мужа и ребенка, как же ее выгнать…

Ева прижимает к себе сумку и, опустив голову, уверенно идет к выходу.

Он замечает стройную загорелую фигуру, темные волосы. Поднимает взгляд – из таверны выходит Ева.

Вот черт.

Схватив телефон и ключи от пикапа, Сол извиняется перед друзьями и спешит за ней; она прошла через стоянку и идет вниз по тропе.

Сол бежит следом, в кармане звенит мелочь.

– Ева! – кричит он. – Стой!

Она оборачивается: щеки пылают.

– Ты была в таверне?

Шумно выдыхая, Ева отвечает:

– Я решила пойти одна, раз ты задерживаешься на работе.

– Да, прости, – говорит Сол, потирая шею. – Я закончил раньше… – Ложь комом встает в горле.

Они стоят на обочине; мимо проезжает пикап с байдаркой на крыше. Одна крепежная веревка развязалась – она цепляется за колесо, потом подскакивает вверх.

– Ты мог просто отказаться. Я ведь понимаю, что у тебя здесь своя жизнь.

Что-то давит на виски; Сол молча потирает лоб.

– Жалеешь, что я не уехала с Кейли, да?

– Нет, мне… – Сол не знает, что сказать. Да, жаль, что она не уехала. Нет, он хочет, чтобы Ева осталась. – Мне приятно, что ты здесь, правда, но… – Он опять замолкает.

Все это так трудно: ну как объяснить, почему он соврал?

– Тогда в чем дело, Сол? Почему ты не хотел, чтобы я там появлялась? Ты ведь уже наметил встречу с друзьями, когда я предложила сходить в паб? – Ева качает головой, прищуривается. – Джексон предупреждал, что тебе нельзя доверять.

Ее слова бьют больно, словно хлыстом.

– Что?

Ева уверенно поднимает подбородок. Сол заметил это движение еще в первый день, когда она только приехала на Уотлбун. Есть в Еве какая-то искра, и, несмотря на все, через что ей пришлось пройти, этот огонек до сих пор не погас.

– Я знаю про вашу ссору. Знаю, из-за чего вы перестали общаться.

Сол внимательно смотрит на нее, сердце бешено стучит.

– И?

– И мне известно, что случилось на дне рождения Джексона четыре года назад: ты заявился на барбекю, нарочно отбил у него девушку. И ушел с ней.

Рядом с ухом жужжит комар. Сол даже не пытается отогнать его.

– Как можно поступить так с собственным братом?

– Ева, это была моя девушка, – едва слышно отвечает Сол.

– Это Джексон отбил ее у меня.

Ева качает головой: надо же так нагло врать.

– Не вешай мне лапшу.

Сол также смотрит ей в глаза.

– Серьезно, с той девушкой встречался я.

Сол врал Дирку по телефону, врал, что работает допоздна, врал Джексону.

– Неужели? – Она обходит Сола и идет дальше по обочине.

Не успела Ева отойти метров на пятнадцать, как Сол кричит вслед:

– У Джексона день рождения пятнадцатого июля.

«И что?» – мысленно удивляется Ева.

– Здесь это середина зимы. Он сказал тебе, что позвал всех на барбекю – но кто станет разводить костер на пляже посреди зимы?

Ева останавливается.

– Барбекю устроили на мой день рождения, – выкрикивает Сол. – Седьмого марта, когда у нас лето. – Теперь она оборачивается. – Это была моя девушка.

Ева прикусывает губу, вспоминая слова Джексона: «Он предатель, ему нельзя доверять».

Сол догоняет Еву, становится вплотную к ней.

– Я не вру.

Она качает головой. Нет, верить нельзя.

– Поэтому я и уехал на несколько месяцев из Тасмании в Южную Америку. Не мог видеть их вместе.

– В Южную Америку? – изумляется Ева.

Сол кивает.

– Туда ездил Джексон, а не ты!

– Джексон? Он первый раз побывал заграницей, только когда поехал в Англию.

Ева шумно выдыхает. Какое-то безумие, зачем Сол это говорит? Она собирается возразить, как вдруг вспоминает, что Дирк назвал Сола вечным путешественником, а Джексона домоседом. Но в тот момент их отец был пьян, и Ева подумала, что он все напутал. А вдруг так и есть?

Она потирает лоб и размышляет.

– Ева, – спокойно и осторожно обращается к ней Сол, пытаясь поймать ее взгляд, – ты должна мне доверять.

Опять это слово – «доверять». Верит она Джексону, своему мужу, которого любила и с которым намеревалась провести остаток жизни. И которого потеряла.

– Зачем ты так, Сол? Я все знаю про его поездку в Южную Америку – в Чили, пустыню Атакама[8], Перу, Бразилию.

– Он туда не ездил.

– А ты, значит, ездил?

– Да.

Из бара вываливается компания парней. Рычит двигатель, в машине грохочут басы, хлопает дверь.

– Сначала полетел в Чили, путешествовал там вдоль побережья, занимался серфингом. Потом поехал в Перу через Атакаму, нашел работу в национальном заповеднике – прорубал просеки.

Слушая его, Ева стискивает кулаки. Именно так Джексон описывал свою поездку. Непонятно, зачем Сол отбирает у нее воспоминания о муже.

– В Перу я первым делом поехал на острова Чинча, – продолжает Сол. – Хотел забраться на Мачу-Пикчу – это и была цель моего путешествия.

Нет, это Джексон хотел побывать на Мачу-Пикчу!

– Затем полетел в Бразилию, встретился там с другом.

Сол рассказывает, как работал в бразильском хостеле, но Ева уже слышала эту историю – как и все остальные. Джексон купил у хозяина хостела старый разбитый мотоцикл и ездил на нем по густо заросшим тропам влажных джунглей.

Хочется сказать ему: «Хватит! Перестань уже!», однако Сол продолжает рассказывать, выдавая воспоминания ее мужа за свои. Мелодичный акцент Сола, так похожий на Джексона, причиняет невыносимую боль.

Ева закрывает уши руками – и все равно слышит его. Тогда она убирает правую руку, замахивается. Ладонь касается лица Сола…

И становится тихо.

Глава 14

Ева опускает руку, ладонь жжет. Сол в изумлении замирает.

– Я… я…

Она переходит дорогу и убегает. Сначала двигаться тяжело, сандалии стучат по щебенке; затем получается войти в ритм и бежать быстрее.

Ева пробегает мимо обшитых сайдингом домов, чувствуя запах барбекю. По лбу стекает пот, кровь приливает к лицу.

Солнце клонится к закату. Мимо проезжает машина, и краем глаза Ева замечает, что пассажир – или пассажирка – внимательно разглядывает ее, но сейчас главное не останавливаться. Вот уже старая конюшня с парой лошадей, дальше по дороге стоит трактор без колес, потом – земляничное поле.

Ева сворачивает на дорожку из гравия, которая ведет к бухте, и наконец переходит на шаг. Пульс бешеный, никак не отдышаться.

Вдоль тропинки растут эвкалипты, наполняющие воздух густым ароматом. Ева идет в тени деревьев, колени дрожат от напряжения.

Почему Сол наговорил такого? Почему никак не замолкал? Он был явно поражен тем, что Ева усомнилась в его правдивости. И о ссоре с братом рассказывал искренне. А если он прав? Нет, невозможно такое представить. С каким юмором Джексон описывал поломку мотоцикла в Бразилии – пришлось чинить его перочинным ножом, – с какой ностальгией вспоминал восход солнца, проглядывающего сквозь пелену тумана на вершине Мачу-Пикчу!..

Вдруг одна деталь осколком врезается в память: у Сола в гостиной висит фотография Джексона, где тот с рюкзаком стоит на фоне горных вершин. То есть так она сначала подумала. Только зачем Солу снимок брата, если они давно в ссоре?

Задумавшись, Ева проводит пальцами по губам и пытается вспомнить фото: ярко-зеленые холмы в окружении тумана, но кто там сфотографирован?

Ева подходит к развилке, направо – хижина, но она идет прямо. К дому Сола.

Она не видела, чтобы Сол проезжал мимо, значит, дома его нет. На Уотлбуне никто замками не пользуется – неудивительно, что дверь со стороны кухни открыта.

Ева заходит, сердце стучит все сильнее. В комнате пахнет деревом, но чувствуется еще какой-то едкий запах. Глаза постепенно привыкают к полумраку: видны очертания мебели, подставка для кружек на подоконнике, тостер в углу стола.

А в раковине лежит круглый чайный пакетик.

По шее пробегают мурашки, будто от чьего-то ледяного дыхания. Ева неотрывно смотрит на пакетик. Ощущение реальности теряется: сейчас она у себя в лондонской квартире, а в раковине коричневатое пятно – Джексон опять бросил туда пакетик от чая. Даже чувствуется мускусный запах его кожи, с улицы доносится шум машин и вой сирен. Мысли путаются; Джексон и Сол, Лондон и Уотлбун…

Вдруг Ева оборачивается на крик птицы. За окном никаких фонарей, никаких дорог, лишь деревья и отблески моря. Она в Уотлбуне, на кухне у Сола. Это он, а не Джексон, выбросил чайный пакетик в раковину.

Схожие привычки, они же братья.

Надо глубоко вдохнуть, избавиться от беспричинной паники.

Ева целенаправленно идет в гостиную, проходит мимо дивана, глядя только вперед – на стену, где висят три фотографии в рамках. Ее интересует та, что посередине.

Горные вершины и силуэт мужчины с рюкзаком на их фоне. Надо рассмотреть его лицо.

Пусть это будет Джексон. Черты братьев сливаются в ее воображении, не различишь. В мыслях сплошная путаница. Ева отходит к стене слева и включает свет.

Комната оживает. Теперь хорошо видно, что это Сол на вершине Мачу-Пикчу.

Как он и говорил.

Впрочем, может, они оба там были. Или Сол подделал снимок.

Слышится шум – позади кто-то есть. Ева медленно оборачивается: в дверях стоит Сол.

– Что ты делаешь?

Она кивает в сторону фотографии:

– Это ведь ты. На Мачу-Пикчу.

– Да, я.

– Разве Джексон не мог туда поехать?

– Мог, но не ездил, – спокойно отвечает Сол. – Джексон никогда не был в Южной Америке. Мне жаль, Ева.

В голове все путается. Зачем он так?

– А учеба? – спрашивает Ева, вспоминая их разговор за ловлей устриц. – Ты сказал, Джексон не был морским биологом…

– Он немного пожил в Мельбурне, работал барменом.

К горлу подкатывает комок. Вот Джексон на свадьбе – стоит за барной стойкой и подбрасывает бутылки, ловко разливает содержимое по стаканам, чем невероятно веселит Еву. Где же он этому научился? Джексон сказал: «У студентов много свободного времени».

Ева будто стоит на краю обрыва: одно неверное движение, и она сорвется. Ураган новых фактов сбивает с ног.

Это не Джексон выучился на морского биолога, а Сол. Не Джексон путешествовал по Южной Америке, а Сол. Не у Джексона брат увел девушку, а у Сола.

Ева сглатывает, пытаясь справиться с тошнотой.

– Значит, его воспоминания… на самом деле твои. – Какой-то бред. – Что еще? – Ева слышит себя словно со стороны. – О чем еще он мне врал?

– Я не знаю…

– Куда ты поехал после университета?

– Ева, не надо…

– Скажи мне! – умоляет она.

– Работал на Большом Барьерном рифе, там был проект по восстановлению коралловых рифов, я нырял с группами туристов. Потом ненадолго вернулся в Тасманию, устроился в компанию по организации подростковых лагерей – учил ребят дайвингу…

– В лагере на восточном побережье. Жил там три месяца в деревянном домике.

У Сола пульсирует вена на виске.

– Все верно.

– Джексон сказал, что трудился в том лагере в течение лета. Это правда? – В ее тоне слышится отчаяние. – Он хоть когда-нибудь работал в таких местах?

– Нет, – качает головой Сол.

Ева одергивает топик, ткань будто жжет покрасневшую кожу. Тревога наполняет каждую клеточку тела. Как все это могло оказаться обманом?

– И чем же Джексон занимался в то время?

Сол разводит руками.

– Несколько лет работал в лодочной мастерской, а до этого – в пабе в Сэнди-Бей. Организовывал местные музыкальные фестивали, танцы и все такое.

В Лондоне Джексон устроился в компанию по производству напитков, он отлично разбирался в торговле и ладил с клиентами. По профессии не работал, ну а что в этом странного? Они ведь жили в городе, а не на побережье.

Невозможно представить, что Джексон ей врал. Голова кружится; Ева подходит к окну, хватается за подоконник, чтобы не упасть. Луч заходящего солнца выхватывает байдарку у верстака, на котором Сол разделывал рыбу.

– Это твоя лодка в саду? – спрашивает Ева, стоя к нему спиной.

– Да.

– А у Джексона была?

– Байдарка? Нет, насколько я знаю.

Значит, она должна поверить, что рассказы Джексона о том, как он наблюдал за серебристыми косяками анчоусов, – это все выдумки?

– Фотографии, – вдруг обращается Ева к Солу. – У тебя ведь есть студенческие фото, снимки из путешествий?

– Конечно, есть.

– Покажи мне.

Сол идет к себе в комнату и открывает комод: в ящике лежит стопка писем, пачка фотографий и коробка, закрытая на ржавый крючок. К ней он и тянется.

Открывает коробку, вдыхает соленый запах моря и гальки. Здесь его сокровища из семейной хижины: стеклянная бутылка, которую вынесло на берег приливом – они с Джексоном засыпали ее мелкими ракушками; маслянистое зеленое перо ласточкового попугая; раковина морского ушка, ломкая и затертая снаружи и сияющая прежней красотой внутри; колода кое-где подклеенных старых карт.

Сол достает потрепанный комикс про Росомаху, весь в пятнах плесени – нашел его за двухъярусной кроватью, когда выкидывал матрасы. Джексон обожал читать комиксы, с удовольствием уходил в мир безумных приключений и невероятных способностей супергероев.

В детстве настоящим супергероем для Сола был его брат. Джексон нырял и возвращался с морскими ушками в обеих руках, делал трюки на скейтборде, когда никто еще не увлекался катанием на доске. Смелый и энергичный, он веселил друзей, и все его любили. Невероятно, что Джексон стер историю своей жизни и заменил ее жизнью брата.

Сол откладывает комикс, достает фотографии, о которых спросила Ева. Высыпает их из пакета на кровать, ищет свои снимки из университета или путешествий. Вот фотография Джексона из Мельбурна: в темной рубашке-поло с золотистым логотипом бара, он улыбается в камеру и смешивает коктейли в шейкере – руки вышли смазано.

Конечно, Сол всегда подозревал, что Джексон умеет врать. В детстве он выдумывал безумные истории, чем смешил отца и слегка беспокоил мать, но такое?.. Уму непостижимо. Только сейчас Сол начинает осознавать, как велико предательство Джексона.

Сол внимательно рассматривает фотографию Джексона примерно трехлетней давности. Снимок ему дал Дирк. Стоит ли все рассказывать Еве? Дело не в том, что он не хочет предавать брата: Джексон умер, какая ему теперь разница? И не в том, что Дирк просил сына молчать.

Сол засовывает фотографию в дальний угол ящика, собирает в стопку остальные. Тяжело будет видеть реакцию Евы на правду.

Ева сидит на диване, подтянув колени к груди. В голове путаница, мысли разбегаются в разные стороны. Разве можно поверить, что Джексон врал ей все это время? Они любили друг друга, дали брачные клятвы, часами говорили о своем прошлом и обсуждали будущее.

Но вот в чем проблема: Ева знала Джексона всего два года. Влюбилась в него быстро и страстно, ни о чем не задумываясь. Уже через пару месяцев Джексон познакомился с ее друзьями, а мать Евы приняла его как родного. Их отношения, как казалось Еве, стали от этого еще более близкими и надежными.

Она же не знала никого из прежней жизни Джексона, даже его родных. Конечно, он знакомил ее с коллегами и друзьями, которыми успел обзавестись в Лондоне, однако все они были знакомы с Джексоном не дольше, чем она сама. С ужасом Ева осознает, что Джексон мог придумать себе любое прошлое, и никто бы об этом не узнал.

– Вот, нашел. – Сол возвращается в гостиную с небольшой стопкой фотографий и устраивается рядом на диване.

Дрожащими руками Ева просматривает снимки Сола: вот он на мотоцикле, за плечами сумка с доской для серфинга; с другом в походе через джунгли; на водолазном боте в тропиках; в черной мантии и академической шапочке гордо держит раскрытый диплом.

Снимок за снимком доказывает, что Джексон рассказывал о жизни Сола, выдавая ее за свою.

Попадается первая фотография Джексона – в лодочной мастерской. На нем выцветший синий комбинезон, спущенный до пояса, и он демонстрирует камере грязный средний палец. На следующем фото у Джексона короткая стрижка, он стоит на фоне огромного плаката с надписью «Пивной фестиваль “Тасманский дьявол”». Дальше снимки, где Джексон с друзьями в барах, катается на скейтборде, играет в пляжный футбол.

Ева просматривает фотографии еще два раза, потом осторожно складывает их на журнальный столик.

– Не понимаю, как все это может быть правдой, – качает она головой.

Сол молча смотрит вдаль, в темноту залива. В ожидании ответа Ева следит за выражением его лица.

– Что такое?

– Ничего. – У Сола дергается глаз.

Ева упирается головой в спинку дивана. Наверное, жизнь подавала ей знаки, только она не обращала внимания. Как-то на вечеринке несколько месяцев назад они с Джексоном болтали с его коллегой. Тот пригласил их приехать на следующие выходные в Котсуолд–Хиллс[9] отпраздновать его сорокалетие, а Джексон тут же выпалил: «Прости, дружище, у матери Евы день рождения – устраиваем ей ужин и все такое». Джексон так естественно выдал эту наглую ложь, что Ева на мгновение задумалась – может, мама и правда приезжает?

Но стоило ли подозревать настоящее предательство из-за какого-то невинного обмана?

Помнится, в их первую встречу в самолете Джексон так уверенно и смешно рассказывал о путешествии по Южной Америке и о работе в Австралии на Барьерном рифе… И все это была ложь, с самой первой минуты.

Допустим, сначала Джексон вел какую-то игру или просто забавлялся, однако должен же он был в какой-то момент остановиться и все рассказать?

Джексон создал образ, который привлек Еву. Свидания, как он сказал, обычно длятся часа два; их свидание растянулось на десять – и без единой неловкой паузы.

В самолете он рассказал Еве кое-что еще. Надо проверить.

– Почему ты решил стать морским биологом? – спрашивает она Сола.

– Ну, из-за одной книжки, – удивленно отвечает он. – Ева молчит, ожидая разъяснения. – Я нашел ее в рюкзаке, который купил в комиссионном. Прочитал от корки до корки и понял, как много тайн хранит океан. Наверное, поэтому я и решил стать морским биологом.

Ева вдруг вскакивает, подходит к книжному шкафу. Она уже видела эту книгу. Точно видела.

Нагнувшись, Ева ведет пальцем по корешкам книг: «Австралийский рыбак», «Биография трески», «Морской промысел», «Размышления о фридайвинге». Вот она – Рейчел Карсон, «Море вокруг нас».

Ева достает книгу – тяжелая – и осторожно открывает. Внутри синими и теперь выцветшими чернилами владелец написал свое имя: «Сол Боу, 13 лет».

Она роняет книгу, и та падает на пол.

– Ева, в чем дело? – Сол встает с дивана.

В его голосе тревога, однако Ева молчит. В горле встал комок, дышать невозможно, нужно на воздух. Пошатываясь, она выходит на террасу, крепко хватается за деревянные перила и глубоко вдыхает.

Отчаянно хочется верить, что эта книга, эта жизнь принадлежит ее мужу, а не Солу, но прежнего доверия к Джексону уже нет. Будто мостик, соединяющий Еву с ним, пошатнулся и рушится.

Выходит, она полюбила совсем другого человека?

Однажды ты поймала меня на лжи, причем на очень глупой. Бесполезной. Мы были в баре, и коллега пригласил нас на выходные в Котсуолд-Хиллс. Он жутко надоел мне своими разговорами о машинах и гольфе, а я хотел провести субботу и воскресенье, валяясь с тобой в постели. Мы бы ели круассаны, читали газеты, занимались любовью, а потом пошли бы прогуляться к реке. Я знал, что и тебе не захочется туда ехать, так что соврал, будто к нам приезжает твоя мать.

Подумаешь, невинная ложь, с кем не бывает. Только вышло слишком натурально.

Ты нахмурилась и будто на мгновение задумалась: «Что, моя мать правда приезжает?»

И когда ты поняла, что я врал, то взглянула на меня так, словно я тебя ударил.

Я запомнил этот взгляд – он предупреждал, как больно я могу ранить, если буду неосторожен. И дело было не столько в самой лжи: видимо, в какой-то момент ты просто не смогла отличить правду от вымысла.

Иногда я и сам не мог это сделать.

Глава 15

Ева не спит третью ночь подряд. Вытирая слезы, берет одеяло и идет в гостиную, там садится на пол и, укрывшись, раскладывает перед собой фотографии Джексона, которые дал ей Сол.

Моменты из прошлого ее мужа.

Вот снимок, где он в синем комбинезоне в лодочной мастерской: знакомые черты лица, красивые глаза.

– Почему ты лгал мне? – Шепот эхом разносится в пустой комнате.

Джексон обманывал ее постоянно. Ева держит фото за край и, сама того не осознавая, надрывает его. Через мгновение снимок уже разорван пополам, и это так приятно, что она не останавливается и рвет его на мелкие части, а затем отбрасывает кусочки в сторону. Тут же хватает следующую фотографию – ту, где Джексон мешает коктейль, – и, стиснув в гневе зубы, тоже рвет в клочья. Наплевать, что снимки взяты у Сола – от них ничего не должно остаться.

Только уничтожив все фотографии, Ева успокаивается, переводит дыхание. Обрывки будто ураганом разметало по полу.

Рядом лежит клочок снимка, на котором Джексон улыбается. Ева поднимает его и внимательно рассматривает.

Эти прекрасные губы она целовала. Этими губами он касался ее шеи, возбуждал. С этих губ срывались слова любви.

Ведь это все было?

Волна гнева отступает, а вместе с ней и ощущение предательства. Что должно произойти, чтобы заставить человека украсть чужую жизнь?

– Почему? Почему ты не доверился мне?

Вдруг вспоминается, как одним дождливым вечером в Лондоне Джексон вернулся с пробежки. Бросил на пол в ванной мокрые вещи, включил душ. Ева заглянула к нему и, увидев Джексона среди клубов пара, замерла. Он стоял, согнувшись и закрыв лицо руками, – и всхлипывал.

Хотелось скорее отдернуть шторку и обнять его, но это было бы неправильно. Джексону требовалось побыть одному, и Ева решила его не беспокоить, осторожно вышла из ванной и пошла готовить ужин.

Выйдя из душа, окутанный ароматом мыла и дезодоранта, он улыбнулся, крепко поцеловал Еву в губы и сказал, что отлично побегал.

Может, нам просто следовало поговорить?

Что за жена не обращает внимания на такое?.. Той ночью они нежно занимались любовью, но Ева все равно не поинтересовалась, почему Джексон плакал, а он не доверился ей, и теперь сердце разрывается на куски.

Ева закрывает глаза, чтобы не видеть обрывки фотографий мужа.

Когда Сол приходит, Ева спит на полу. Ни слова не говоря о порванных снимках и беспорядке в хижине, он просит ее кое в чем помочь.

– Меня ждут на испытательной площадке на восточном побережье, надо заняться маркировкой кальмаров, а мой напарник только что сказал, что не сможет. Один я не справлюсь, и тогда моему проекту конец. Подменишь его?

Ева отказывается – неужели больше никто из университета не в состоянии помочь?.. Сол настойчиво уверяет, будто все заняты. Надо вытащить ее отсюда, чем-то занять.

Наконец она соглашается, и они уплывают с Уотлбуна на ближайшем пароме, а потом под моросящим дождиком едут к восточному побережью, где садятся в лодку. Сильный ветер носит над морем голоса, мысли, вздохи. Ева держится за борт, волосы развеваются.

На испытательной площадке Сол бросает якорь, и они приступают к маркировке. За два часа обрабатывают тридцать кальмаров. Закончив, Ева подает планшет с бумагами.

– Готово.

Сол сбрасывает два больших ведра маркированных южных кальмаров обратно в море – секунду вода будто кишит ими. На прошлой неделе он поместил на дно акустический приемник, который теперь будет считывать информацию с микрочипов в кальмарах в радиусе двухсот метров.

Сол набирает в ведра воды и выплескивает на палубу, чтобы смыть чернила от кальмаров.

– Спасибо, что помогла, – благодарит он Еву.

– Спасибо, что вытащил.

Впервые за день у Евы на лице улыбка, и солнце сверкает в ее глазах. В груди у Сола что-то сжимается.

– Успеем понырять? – спрашивает Ева.

– Конечно, – с довольной улыбкой отвечает Сол. – На обратном пути будет отличное местечко за зарослями ламинарии.

Он заводит лодку в скалистую бухточку, заросшую водорослями, сбрасывает якорь и спускает трап. Затем, пока Ева надевает гидрокостюм, достает из-под скамеек маски и ласты.

Ева прогибается, натягивая рукава костюма. У нее красивая загорелая спина – трудно отвести взгляд.

Сол не ожидал, что они постепенно станут друзьями. Теперь нельзя не сказать ей правду. Скрывать было проще, когда он еще не знал ее и думал, что Ева здесь надолго не задержится.

– Ева, нам надо поговорить.

Она оглядывается: лицо слегка загорело, однако под глазами залегли темные круги.

– О чем?

Сглатывая ком в горле, Сол отвечает:

– О Джексоне.

Ева замирает.

– Можно не сейчас?

– В смысле?

– Я не хочу сейчас о нем разговаривать. Мне надо побыть в воде – ни о чем не думая.

Удивительно, раньше она только о Джексоне и говорила, упоминала в любой беседе, лишь бы произнести его имя, а сейчас эта дверца в душу Евы будто закрылась.

– Извини, ужасно устала…

Можно было бы заставить ее выслушать, настоять на своем. Так и следовало поступить, но Сол кивает:

– Я понимаю.

Ева спускается по лестнице, неуклюже шлепая ластами. В прошлый раз на этом трапе по ее ногам стекала кровь. Сейчас невыносимо думать ни о выкидыше, ни о Джексоне – слишком больно.

Под водой неприятные мысли рассеиваются. Глаза привыкают к голубоватому свету. Ева осторожно отталкивается от лодки, и ее подхватывает волной: ощущение приятное, вода поднимает и покачивает.

Сол тоже погружается и подплывает к ней.

– Все нормально?

Ева кивает.

– Вода прозрачная.

Сол объясняет, как они будут нырять: прямо к зарослям ламинарии против течения, потом вдоль утеса, через рифы, и назад к лодке.

Сол плывет чуть впереди, едва заметно перебирая ластами; Ева держится за ним. Теперь, узнав больше о технике фридайвинга, она понимает, что Сол – настоящий профессионал: с легкостью скользит вперед, словно не прилагая никаких усилий.

Они добираются до зарослей бурых водорослей, и Ева ныряет, чтобы рассмотреть их получше. Солнечный свет достигает почти самого дна, и крупная поросль искрится каштановыми и янтарными оттенками. Ева касается блестящей поверхности водорослей – такое чувство, что она плавает в тропическом лесу.

Когда Ева выныривает, чтобы глотнуть воздуха, Сол ждет на поверхности.

– Я собираюсь пойти поглубже, ты со мной?

Ева кивает и старается расслабиться, чтобы выровнять дыхание и успокоить стук сердца.

Сол ныряет первым, Ева, наполнив легкие воздухом, за ним. Голубоватая вода обволакивает тело, расправляя волосы вокруг лица. Ближе ко дну вода становится холоднее. Ева понемногу сглатывает, чтобы не давило на уши.

Сол подбирается к густым водорослям и кивком приглашает подплыть к нему. Они замирают. Глубина здесь около пяти метров, и можно рассмотреть в деталях все зазубрины на водорослях, обточенных морем.

Сол складывает большой и указательный пальцы в форме буквы О – все ли в порядке? Ева с улыбкой повторяет его жест. Удивительная связь появляется между людьми на дне моря, где ритм сердца замедляется. Как ни странно, именно тут чувствуешь себя в безопасности, спокойно, как будто в коконе, скрытом от остального мира.

Через какое-то время легкие сжимаются, и Ева, оттолкнувшись, плывет вверх. Когда поднимается Сол, она встречает его улыбкой. Вода капает с ресниц и бровей, поблескивает в уголках губ. Сердце Евы бьется чаще.

Они ныряют среди ламинарии, затем у рифов и скалистых утесов. После этого заросли обычных водорослей кажутся мелкими и тусклыми, зато на их фоне выделяются разноцветные рыбки.

Сол касается руки Евы и показывает куда-то в водоросли. Течение покачивает листья, и среди них мелькает яркое пятно… затем пропадает, через мгновение появляется снова.

Фантастическое существо, морской дракон! Он красноватый, а его голубые и желтые полоски будто светятся изнутри. Дракон уверенно и изящно плывет по течению: изогнутая шея, гордый завиток хвоста. Ева наблюдает за ним в полном изумлении и улыбается так широко, что вода попадает в рот.

Морской дракон продолжает свой неспешный водный танец, и только когда он скрывается из виду, Ева понимает, что больше не может задерживать дыхание.

С силой оттолкнувшись, она поднимается на поверхность. Они с Солом радостно улыбаются.

Ева снимает гидрокостюм, закутывается в пляжное полотенце Сола, затем убирает назад волосы, выжимает кончики. После ныряния чувствуешь себя намного лучше.

Сол переоделся в шорты и светло-серую футболку; из-за мокрых волос воротник стал темным. Он смотрит на море, вид у него расслабленный. В последнее время Сол изменился: предложил остаться в хижине, присматривал за ней после выкидыша. Теперь даже странно, что при первой встрече он был совсем другим человеком.

Сол заходит в кабину и, покопавшись в своем пакете, спрашивает:

– Будешь сэндвич? Есть с креветками и с беконом.

– Давай с беконом.

По пути к кабине Ева наступает на что-то острое и вскрикивает. Стопу пронизывает нестерпимая боль.

– Вот черт! – В пятку двумя зазубринами глубоко впился рыболовный крючок.

– Это еще откуда? – Сол наклоняется.

– Понятия не имею.

– Садись. – Он подставляет Еве перевернутый пластиковый ящик. – Сейчас вытащу.

Сол достает из кабины потрепанный красный чемоданчик с аптечкой первой помощи, открывает его. Затем моет руки, вытирает о футболку – заметно, что кожа на животе у него бледная по сравнению с загорелыми руками. Пододвигает морозильник, садится.

– Давай сюда ногу.

Ева могла бы вынуть крючок сама, но ей хочется почувствовать уверенные прикосновения Сола. Она вытягивает ногу, и Сол осторожно опирает ее стопу о колено. Ногти на ногах у Евы не накрашены, на икрах остались красные следы от гидрокостюма.

Сол немного поворачивает стопу, рассматривает впившийся крючок и, нахмурившись, говорит:

– Будет больно, но его надо поскорее вытащить. Потерпишь?

Ева уверенно кивает.

Когда Сол начинает вынимать крючок, Ева обеими руками сжимает ящик, на котором сидит. Чувствуется, как металл проходит сквозь кожу, боль невероятно жгучая.

Сол останавливается, дает Еве перевести дыхание.

– Ты молодец. Одну зазубрину вытащили, осталась еще одна. Готова?

Ева кивает, стискивая зубы. Теперь боль еще сильнее, будто в ногу вонзили нож. Ева зажмуривается, начинает считать про себя – один, два, три… На четырех все заканчивается.

Сол показывает коварный крючок.

Ева морщится и хочет убрать ногу, однако Сол говорит:

– Подожди…

Он достает антисептические салфетки и, придерживая стопу Евы одной рукой, осторожно протирает рану. Ева вздрагивает.

– Прости, я плохо такое переношу.

– Ты отлично держишься.

Сол заклеивает Еве пятку пластырем, аккуратно разглаживая уголки большими пальцами. Пластырь приклеен, но Сол не спешит отпускать ее стопу.

И Ева не убирает ногу. Ждет, что будет дальше.

Сол медленно проводит пальцами по ее лодыжкам, у него теплые и нежные руки. Ева замирает.

Он вдруг ловит ее взгляд, моргает и резко встает.

– Прости, – еле слышно говорит он, отходя в сторону.

Ева тоже поднимается и, сама того не осознавая, берет его за руку:

– Сол…

Он останавливается, не глядя на нее. Затем медленно-медленно оборачивается, смотрит на их руки, потом на саму Еву, закутанную в полотенце.

У Евы бешено стучит сердце. Она только теперь осознает, какая тесная между ними связь. Перед ней его лицо, видно в мельчайших деталях: крупинки соли в щетине на подбородке, непослушные волоски бровей, никак не складывающиеся в четкую линию, внимательный взгляд темных глаз.

Непонятно, кто делает первый шаг, но их тела сближаются.

Его поцелуй нежный, губы теплые и соленые. Ева закрывает глаза, чувствует прикосновения языка, чувствует сильные плечи и бедра. Они погружаются в объятия, страстно нуждаясь друг в друге.

Ева прерывает поцелуй, когда в ее мысли вдруг врывается Джексон и воспоминания о его руках, его коже, его прикосновениях. Она кладет голову на плечо Солу. На губах остается его соленый вкус, а в мыслях по-прежнему Джексон.

Сол и Ева стоят, обнявшись, и их качают волны.

Глава 16

Сол причаливает к пристани. Слышно, как кранец трется о деревянный настил старого пирса. Ева сходит с лодки и идет вдоль пристани к берегу, позвякивая ключами от пикапа. На стопе виден пластырь.

Сол проводит рукой по спутавшимся от соли волосам и вспоминает поцелуй: ее сладкие и мягкие губы, гладкую кожу шеи, прикосновение рук к его плечам.

Сорвать бы с Евы это мокрое полотенце, слизнуть соль с ее кожи, почувствовать каждый сантиметр тела…

Они совершили ошибку, и ему хотелось снова повторить ее.

Не надо было вообще брать Еву с собой в рабочую поездку – слишком рискованно, слишком много людей вокруг. Сол осматривает парковку – нет ли знакомых машин. К счастью, никого из друзей не видно.

Ева садится за руль пикапа и сдает назад, выравнивая прицеп в одну линию с лодкой. Высоко задирает подбородок, чтобы видеть все в зеркале, – и кажется такой маленькой в огромной машине.

Когда прицеп становится вплотную к воде, Сол кричит: «Стой!» – и двигает лодку вперед. Звякает металлическая сцепка, и пикап, рыча двигателем, вытаскивает катер на берег.

Сол спрыгивает, галька впивается в босые ноги.

– Отлично справилась.

Ева отвечает белоснежной улыбкой, и Солу невероятно хочется снова ее поцеловать, но он заставляет себя отвернуться. Пока Ева идет в туалет на парковке, Сол крепит лодку к прицепу: достает из пикапа тросы и обвязывает их вокруг металлических планок катера. Вдруг кто-то его окликает:

– Сол, дружище! Сто лет не виделись!

Он оборачивается – к нему неспешно подходит Флаер, коренастый парень, у которого борода гуще, чем волосы на голове. Сол знает его по школе.

Вот черт.

Сол оглядывается, ищет взглядом Еву.

– Как дела-то? – Флаер пожимает ему руку.

– Хорошо, все хорошо, – отвечает Сол.

Надо поскорее закончить этот разговор.

– Поймал что-нибудь на обед?

– Сегодня нет, маркировал кальмаров. – Обжигающее солнце выглядывает из-за облаков, и Солу становится жарко.

– А у меня до черта камбалы. Чуть ли не сами в лодку запрыгивали.

– Так неинтересно.

– Крачек много. – Флаер потирает нос, обгоревший за лето. – Похоже, тунец собирается в косяки.

– Правда?

– Ага, неплохо бы выбраться в ближайшее время со снастями посерьезнее.

Сол кивает.

– Недавно наткнулся на Джимми, говорит, ты все в доме доделал.

– Как раз к Рождеству закончил и наконец-то въехал, хотя работы еще много.

– Так всегда. Если надумаю закончить ремонт, так не видать мне больше чертовой рыбалки.

Флаер все не замолкает, рассказывает Солу про солнечные панели: только начал устанавливать, как посыпалась черепица.

– Чуть не свалился с этой долбаной крыши, еще и жена всю плешь проела, можешь себе представить.

Сол его не слушает: увидел, что к ним идет Ева. Надо остановить Флаера, страстно увлеченного рассказом, и соврать, что ему уже пора, но тут Флаер замечает Еву.

– А это еще кто?

Ева встает рядом с Солом и, слегка улыбаясь, смотрит то на него, то на Флаера. Приходится их знакомить.

– Флаер, это Ева. Ева – Флаер.

– День добрый, – отзывается тот, вытирает ладони о футболку и пожимает Еве руку. Затем выпрямляется, поправляет волосы – то, что от них осталось. В присутствии женщины Флаер – само очарование. – Ты тоже была в море?

– Помогала Солу.

– Где ты набираешь себе помощников, дружище? – с ухмылкой спрашивает Флаер.

– Секрет.

Флаер собирается что-то сказать, но Сол его опережает:

– Нам пора, надо еще вернуть снаряжение.

– Конечно, – говорит Флаер, однако не уходит. – Слушай, приятель… – По его изменившемуся тону Сол понимает, к чему он клонит. Сердце начинает колотиться. – Ужасно жаль Джексона. Я все собирался позвонить, пригласить тебя выпить пива…

Сол будто оцепенел, не может придумать, что сказать в ответ.

– Было бы здорово, – наконец выдает он.

– Ужасно, правда? Он вроде ловил рыбу со скал?

Сол медленно кивает. Услышав имя Джексона, Ева поднимает голову.

– Да, рыбачил в Англии. Мы были в шоке, – пространно отвечает Сол.

– Представляю. Моя тоже слышала, говорит, Жанетт сейчас нелегко. Жутко расстроена.

Нервно сглатывая, Сол чувствует пристальный взгляд Евы и молчаливый вопрос: «Что еще за Жанетт?»

– Понятно, что они давно не ладили, но все-таки жена… Ну да ладно, – уже веселее говорит Флаер, словно радуясь, что выговорился. – Надо жить дальше. В любом случае был рад повидаться, дружище. – Он похлопывает Сола по плечу. – И не забудь про мое приглашение. – Флаер подмигивает Еве: – Увидимся, дорогая.

Сол не может сдвинуться с места. В горле стоит ком.

Молчание становится все более напряженным. Ева прожигает его взглядом.

– У Джексона была жена?

Ее голос звучит пугающе спокойно.

Ева ждет ответа. Ждет, когда Сол скажет, что Флаер все напутал.

В ослепительных лучах палящего солнца видны все детали его лица: пот над бровями, пульсирующая вена на виске, взгляд прищуренных глаз, смотрящих куда-то вдаль.

Нервно сглотнув, Сол отвечает:

– Да, Джексон женат.

Еву будто ударили под дых. Рот наполняется слюной, она зажимает его руками. Нет, нет, нет! Не может такого быть, Джексон рассказал бы ей. Получается, у него была жена, и свадьба, и брачная ночь. Голова полнится невыносимыми мыслями, и Ева крепко зажмуривается.

– Ева…

– Кто она? Долго они были женаты? – Ее тонкий голос подрагивает. – Давно развелись?

Сол медленно выдыхает, пока в легких не заканчивается воздух. Он смотрит Еве в глаза так внимательно, что даже пугает.

– Они не развелись.

– Что? – непонимающе моргает Ева.

– Когда вы поженились, Джексон был… ее мужем.

Время замирает, исчезают все звуки и ощущения: шум моторных лодок, запах моря, тепло солнечных лучей. Не остается ничего, кроме сказанного Солом, и эти слова мертвой хваткой впиваются в ее мысли. «Когда вы поженились, Джексон был ее мужем».

Воздух повис плотной и недвижимой стеной, невозможно вздохнуть. В ушах стучит пульс, земля уходит из-под ног. Сол протягивает к Еве руку, но сейчас она точно не хочет, чтобы он был рядом. Она отдергивает ладонь и, привалившись к пикапу, пытается выровнять дыхание. Горячий металлический кузов обжигает спину. Подступает тошнота, и Ева делает глубокий вдох, чтобы подавить ее.

– Я… не понимаю. Получается, наш брак был незаконным? Все это… фикция?

Сол качает головой, повторяя: «Прости».

– Боже, боже… – Она замолкает, закрывает лицо руками. – Значит, он двоеженец, – произносит Ева так, будто это слово из другого языка.

Все кажется нереальным, словно она покинула свое тело и наблюдает за разговором со стороны. Слышит свой голос, но не осознает, что сама задает вопрос:

– Кто она такая?

– Ее зовут Жанетт.

– Местная?

Сол кивает:

– Живет к северу от…

– Ей известно про меня?

– Нет, они давно расстались, но…

– Но не развелись?

– Не развелись, хотя вряд ли продолжали общаться, – добавляет Сол, пытаясь чем-то утешить Еву, но напрасно. Ее уже ничем не утешить.

Одежда прилипает к коже, галька впивается в больную пятку. Ева ходит взад-вперед у машины, потирает лоб, стараясь привести мысли в порядок. Потом вдруг останавливается.

– Господи, – изумленно произносит она, глядя на Сола. – Ты ведь знал. Ты все это время знал.

– Ева, послушай, – отвечает он, поднимая перед собой руки. – Я знал, что женой Джексона была Жанетт, однако понятия не имел о твоем существовании, пока он не умер. Клянусь тебе, Джексон все рассказал только отцу.

Услышав это, Ева истерически смеется. Так Дирку было известно, что у его сына две жены! Теперь понятно, о чем он говорил в ту встречу, когда после пары стаканов виски заявил, что Еве и Джексону вообще не стоило жениться.

– Почему ты мне не сказал?

– Не хотел причинять тебе боль… – Сол переминается с ноги на ногу.

Жалкий, безвольный ответ, оскорбительный сам по себе. Ева достает из кармана шорт ключи от пикапа Сола и изо всех сил швыряет их в море. Легкий всплеск, и они скрываются под водой.

Сол не оборачивается, а все так же внимательно смотрит на нее.

– Ева…

Но она уже отвернулась и от него, и от Джексона. От лжи. Она хватает сумку с сиденья пикапа и убегает.

Все, во что она верила, рушится.

Глава 17

Мельбурн высится мощными угловатыми небоскребами, мрачными под темнеющим небом. Такси несется по улицам города, и Ева бездумно смотрит в окно на переполненные трамваи.

– Улица Борралонг, правильно? – переспрашивает через плечо водитель. – Какой дом?

– Апартаменты Парксайд[10], – отвечает Ева.

Они едут дальше. Ева смотрит на обручальное кольцо и на другое, подаренное в честь помолвки. Платина потемнела от солнцезащитного крема и соленой воды. Кольца не сразу поддаются, когда она начинает их снимать.

Она медленно крутит обручальное кольцо, смотрит на гравировку – «Отныне и навсегда», качает головой. Какая ирония. Носить их она не будет – ведь есть другая женщина, которая уже пообещала «навсегда» принадлежать Джексону.

Ева приоткрывает окно, впуская загазованный городской воздух и шум машин, и, не раздумывая, выбрасывает оба кольца. Звякнув о крыло такси, они исчезают под колесами автомобилей. Ева закрывает окно и откидывается на сиденье, рассматривает бледную кожу, не загоревшую под кольцами.

Наконец такси останавливается у престижного на вид многоквартирного дома с модными изогнутыми балконами и сверкающими тонированными окнами. Кейли, в строгих брюках и кремовой рубашке с открытым воротом, ждет на ступеньках, на нее падают лучи вечернего солнца. Наверное, приехала прямо из студии. Ева даже не в курсе, какой сегодня день; несколько часов назад она ловила кальмаров в Тасмании, а теперь она в Мельбурне. Надо расплатиться с водителем… Подходит Кейли, и Ева бросается в объятия подруги. От Кейли пахнет духами и мятными конфетами, она крепко прижимает к себе Еву; на запястьях позвякивают браслеты. Потом берет ее за руку и ведет в дом.

Наверх они поднимаются в лифте с зеркальными стенами. Ева опускает взгляд, чтобы не видеть свое отражение. На фоне блестящего пола ее сандалии кажутся старыми и изношенными. На ноге пятно от чернил – как грязь.

Кейли открывает дверь и вводит гостью в красивую просторную квартиру. Ева идет за подругой на кухню: там на мраморной столешнице стоят два бокала. Кейли достает из холодильника белое вино и наполняет бокалы до краев.

Дрожащей рукой Ева подносит вино к губам. Глотая прохладный напиток, она опирается о кухонный стол, затем медленно выдыхает. Ева позвонила Кейли по дороге в аэропорт Хобарта: все еще находясь в состоянии шока, она не могла поверить собственным словам, но теперь Ева понемногу осознает правду. Такое чувство, что ее разрывает изнутри.

– Расскажи мне, что конкретно произошло, – просит Кейли.

Отставив бокал и сжимая пальцами столешницу, Ева рассказывает о беседе Флаера и Сола.

– Я потрясена. Просто потрясена, – качает головой Кейли. – Как же так? Джексон… Поверить не могу, что он так с тобой поступил. Он любил тебя. Зачем все это?

В висках нарастает давление, Ева потирает голову.

– Понятия не имею.

Три лестничных пролета металлических ступеней приводят их на террасу на крыше. Хорошо, что сегодня никого из соседей здесь нет. Кейли и Ева, устроившись в низких креслах, любуются видом на город. Ночное небо освещает лазерный луч из ночного клуба.

Ева подбирает под себя ноги, обхватывает бокал обеими руками. Жесткие от соленой воды волосы, сандалии и джинсовые шорты – ее будто выбросило на берег после кораблекрушения. Заметив, что у подруги дрожат руки, Кейли спрашивает:

– Милая, тебе не холодно?

– Нормально.

– У тебя есть другие вещи?

Ева качает головой.

– Я поехала в аэропорт прямо с пристани. Наверное, надо было заехать на Уотлбун, даже не подумала. У меня с собой только сумочка.

– Я найду тебе все необходимое – если не хочешь, можешь не возвращаться.

Ева откидывается в кресле, смотрит в небо.

– Неужели мы поспешили, Кейл? – вздыхает она.

– Вы с Джексоном?

– Я и не думала влюбляться, не настолько быстро. Просто так… случилось. Знаю, все считали, что мы спешим.

Кейли молча сжимает губы. Из чьего-то окна льется музыка, снизу несется гул машин.

– Тебе нравился Джексон? Я имею в виду – по-настоящему? Мне почему-то казалось, что вы так и не сдружились.

– Правда? – удивляется Кейли. Проводит пальцем по основанию бокала, раздумывая над вопросом подруги. – Джексон нравился мне, правда нравился, просто… Наверное, не такого мужчину я представляла рядом с тобой.

Джексон прямо-таки ворвался в жизнь Евы. Не прошло и трех месяцев, как они вместе сняли квартиру в Лондоне, а по выходным Джексон возил ее то в Париж, то в Уэльс, то в Оксфорд, то в Корнуолл. Все произошло быстро и неожиданно; совершенно не похоже на Еву, которая в отношениях всегда держала дистанцию.

Когда Ева, за неделю до знакомства с Джексоном, приехала к Кейли в Дубай, то пожаловалась подруге, что жизнь в Дорсете превратилась в рутину и она подумывает переехать в Лондон. Может, боялась, что все снова будет, как в детстве, чересчур размеренно… И тогда появился Джексон со своей взрывной энергией и обещаниями сделать ее жизнь яркой.

– У тебя были сомнения?

– Я не сомневалась, что он любил тебя. Никогда, – искренне отвечает Кейли.

– Но? – настаивает Ева.

– Но… не знаю… трудно объяснить. Может, я просто волновалась, сумеет ли он заботиться о тебе.

– В каком смысле?

Кейли помнит, как легко Джексон тратил деньги, никогда не откладывал на будущее, а когда они вместе ходили по барам и клубам, Джексон рвался гулять на всю катушку, даже если Ева была уставшая после долгой смены.

– Наверное, в том смысле, что себя он всегда ставил на первое место – как бы сильно при этом тебя ни любил.

Ева обхватывает плечи руками, и в этот момент Кейли замечает, что подруга сняла оба кольца.

Они просидели на террасе почти час, когда у Евы вдруг завибрировал мобильный. Она достает телефон из сумки, смотрит на имя, высветившееся на экране, но не отвечает.

– Кто там? – спрашивает Кейли.

– Сол. – Ева выключает мобильник и засовывает обратно в сумку, а сумку пинком отбрасывает под стол. – Он столько раз мог рассказать мне про Джексона!

– Может, он не хотел причинять тебе боль.

Неужели этим утром она еще была на лодке Сола? Он осторожно поддерживал ее ногу, наклеивая пластырь, и его губы были такими невероятно нежными…

– Я целовалась с Солом, – тихо говорит Ева.

– Что? Когда? – изумляется Кейли.

– Сегодня. Еще до Флаера…

– Господи, Ева, как это произошло?

– Мы были на лодке, и… не знаю… так вышло.

По лицу Кейли понятно, что они с Евой думают об одном и том же: «Брат Джексона». Ева берет бокал, делает большой глоток. От стыда слегка горят щеки.

– Зачем я это сделала?..

– Ты пережила такую потерю, а Сол связывает тебя с Джексоном. С его помощью ты словно сближаешься с мужем, – осторожно предполагает Кейли.

Ева кивает, сжав губы. Да, ей и правда приятно иногда слышать нотки Джексона в голосе Сола, узнавать смех.

– Это просто поцелуй, милая. Не изводи себя.

В объятиях Сола Ева впервые за много месяцев почувствовала какую-то легкость, однако об этом подруге не рассказывает. Пусть это и был всего лишь поцелуй, но в нем чувствовался вкус надежды.

Сол бросает телефон на стол, выходит на террасу и стоит там, взявшись за деревянные перила. Низкие облака скрывают звезды; ночь буквально давит. У Евы в хижине до сих пор не горит свет. Видимо, сегодня она не вернется: уехала куда-нибудь в Хобарт или к Кейли в Мельбурн. Неважно, лишь бы с ней все было хорошо.

Господи, какой же он идиот. Следовало рассказать всю правду о Джексоне, как только Ева приехала на Уотлбун, но он молчал, а потом оказалось, что Ева беременна, и не хотелось в такой момент причинять ей боль.

А может, все это чушь собачья. Может, иногда просто легче соврать.

Прямо над головой проносится летучая мышь, разрезая крыльями воздух, потом резко снижается и исчезает среди деревьев.

Сол проводит рукой по щетине. На руках порезы после сегодняшней маркировки кальмаров. Было приятно наблюдать за Евой на лодке – как сосредоточенно она ловила моллюсков, с каким серьезным видом доставала их из воды. И совместное погружение, это тоже было потрясающе: нырять среди ламинарии, вместе любоваться красотой морского дракона. И тот поцелуй, просто необыкновенный… Теперь, когда Сол все испортил, не стоит и вспоминать.

Нельзя было возить Еву на восточное побережье. Пускать ее в хижину – и то глупость, но так она хотя бы не бродила по Хобарту в поисках давних друзей Джексона.

Вспоминается их разговор с Евой после ухода Флаера. Она согнулась пополам, словно от удара в живот; увидев ее страдания, Сол почувствовал себя отвратительно. Один вопрос все крутится в голове: «Почему Джексон так поступил?»

Ужасно уставшая, Ева ложится в постель уже после полуночи, но мысли о прошедшем дне долго не дают уснуть.

Когда она наконец засыпает, то видит тревожный и неприятный сон. Как будто она идет по темному коридору на звук множества голосов, но на зов никто не откликается, лишь эхо летает меж тонких стен. Она доходит до конца коридора, и там, спиной к Еве, за кухонным столом сидит Жанетт – что-то бормочет, а потом встает, убирает тарелку. Рядом с ней кто-то еще.

Лицом к Еве за столом сидит Джексон, он ест хлопья с молоком. Ева обращается к нему, однако Джексон даже не смотрит на нее. Никто не смотрит.

Ева неуверенным шагом заходит на кухню.

– Джексон? Как же… я не понимаю… ты умер. Ты ведь должен быть мертв!

Жанетт моет тарелку. Джексон продолжает есть хлопья.

– Почему вы делаете вид, что не слышите меня? – срывается на крик Ева.

Их лица пусты, никто не откликается.

И тогда становится понятно: они не видят и не слышат ее, потому что Ева мертва.

Она просыпается, задыхаясь, вспотевшая, волосы прилипли ко лбу. Отбрасывает одеяло, нащупывает лампу и включает свет. Это сон, всего лишь сон.

Пошатываясь, Ева встает с кровати и идет к окну, открывает его и вдыхает прохладный и тяжелый городской воздух. По щекам текут слезы, в горле стоит ком.

Почему Джексон, мужчина, который давал обещание любить и почитать ее, так поступил? Все воспоминания вырваны с корнем, будто деревья после урагана.

Надо успокоиться – вспомнить технику, которую она использовала во время фридайвинга. Через несколько минут дыхание выравнивается. Ева вытирает лицо, смотрит на часы: половина четвертого утра. Уснуть не получится, ведь постель еще хранит воспоминания о кошмаре. В горле пересохло, по затылку постепенно распространяется головная боль.

Ева осторожно выходит из комнаты и крадется по коридору в сторону кухни. Она и забыла, что в городских квартирах даже ночью не бывает по-настоящему темно. Свет от соседних домов, офисов и уличных фонарей просачивается в окна, и Ева легко находит у раковины стакан, наливает воды и пьет, избавляясь от сухости в горле. Затем идет через гостиную к балкону, открывает двери. Почему-то она ожидала услышать шум залива, но вместо этого раздаются голоса, гудки машин, какой-то электрический гул. На Еве только просторная футболка Кейли, прикрывающая бедра; ноги потихоньку коченеют. Балкон выходит на юг, в сторону побережья. Где-то там вдали, за проливом Басса, остров Тасмания, и на этом острове живет женщина, которая тоже считает Джексона своим мужем. Какая она, эта Жанетт? Красивая? Молодая? Когда они поженились? Как отметили свадьбу? Был ли на торжестве Дирк? А Сол?

Ева вспоминает свое бракосочетание. С первыми аккордами органа в животе у нее запорхали бабочки. Она медленно прошла к алтарю под руку с матерью, не отрывая глаз от Джексона. Он тоже внимательно смотрел на Еву. На лбу у него собрались капельки пота, от тела шел жар. Джексон явно нервничал, но разве жених не должен волноваться в день свадьбы?

Мать подала Джексону руку Евы; его ладонь оказалась влажной и горячей. Орган доиграл мелодию, однако Джексон по-прежнему не отводил от нее взгляд. Капля пота скатилась по лбу к брови.

– Все в порядке? – шепотом спросила Ева.

– С тобой я становлюсь лучше, Ева, – напряженно ответил он. – Мы ведь созданы друг для друга, правда?

– Правда, – согласилась Ева, дважды сжав его руку.

Джексон улыбнулся, выражение его лица стало спокойным и более привычным. Он повернулся к священнику, полный готовности произнести клятвы, оказавшиеся пустыми.

В утро перед нашей свадьбой я засомневался. Не в тебе, Ева. В тебе я никогда не сомневался, клянусь.

Торжество было назначено на час дня, а в полдень я все еще сидел в пабе, одетый в джинсы и футболку, и разглядывал что-то на дне стакана виски. Представлял, как вы с Кейли готовитесь: в твоей старой спальне в доме матери все вверх дном – одежда, косметика, туфли. Кейли наверняка подливает тебе шампанское, в комнату то и дело заглядывает мама.

Я вышел из паба в полной уверенности, что не смогу через это пройти. По дороге к твоему дому обдумывал, что скажу тебе, как сумею объяснить свой отказ от того, чего на самом деле я хотел больше всего на свете. И тут мимо меня проехал свадебный автомобиль. Старый «Фольксваген-жук» белого цвета, который мы заказали. Украшенный спереди огромным кремовым бантом.

Увидев его, я больше ни о чем не мог думать. Уже через час мы поедем на этой машине как супруги. Я так хотел, чтобы ты стала моей женой, что в тот момент было неважно, какой ценой я этого добьюсь.

Я побежал в отель, переоделся в костюм, надел новые туфли и поспешил к церкви. Оказался там раньше тебя на три минуты.

С первыми аккордами органа я увидел, как ты идешь по проходу церкви. Удивительно красивая. Знаю, все женихи так говорят, но ты, Ева, действительно выглядела сногсшибательно. У меня не хватает слов, чтобы описать твое платье, твою необычную прическу. Могу лишь сказать, что даже не представлял, насколько ты будешь прекрасна.

У алтаря ты спросила, все ли со мной в порядке, и я прошептал в ответ: «Мы ведь созданы друг для друга, правда?» Наша судьба была в твоих руках, и ты сказала: «Правда», потому что тогда ничего не знала.

Не знаешь и сейчас.

Глава 18

Вечер пятницы, толпа несет Еву по улицам Мельбурна. Повсюду чувствуется ожидание выходных. Чем ближе к вокзалу, тем больше людей, особенно у прилавков с попкорном и вафлями, у продавцов суши и луковых бургеров. Среди гула голосов и рева моторов тренькает трамвай.

Прохожие могут принять Еву за очередную туристку, осматривающую город, или за офисного работника, спешащего на встречу с друзьями. Никто ее не знает, никто не обращает на нее внимания; Еве хорошо и спокойно. Ее притягивает низкая вибрирующая мелодия диджериду[11], и она идет на звук. На широком тротуаре вокруг двух парней собралась целая толпа. Один играет на диджериду, прикрывая мундштук инструмента ладонями, другой читает рэп – неглупые слова, между прочим, – в микрофон. Зрители кивают и покачиваются в такт.

Именно в таких уголках города, где всегда кипит жизнь, когда-то любила бродить Ева. Однако сегодня ни эмоции и энергия музыкантов, ни ритм мелодии не находят в ней отклика. Она ничего не чувствует.

Почти все две недели, что Ева в Мельбурне, она провела, гуляя по городу, изучая маршруты и районы. Теперь она знает, где самые красивые парки, где стены разрисованы граффити, в каких проулках теснятся диковинные магазинчики. Ева даже в Лондоне столько не гуляла. Ноги натерты и болят, но надо двигаться дальше, надо что-то делать.

Недавно она звонила домой и коротко поговорила с матерью. Пока еще ничего ей не рассказала, просто не смогла. Пусть мама думает, что их с Джексоном брак был настоящим и что они любили друг друга – тогда Ева и сама не перестанет в это верить.

– Вчера получила еще одну открытку от твоих друзей, на этот раз от Сары. Так приятно, что все о тебе волнуются.

Ева даже не помнит, кто это. От потрясения все в голове перемешалось, память отказывается выдавать информацию. Мать зачитывает добрые слова с соболезнованиями из открытки. Если бы она только знала.

Толпа сжимается вокруг, становится душно. Душевная мелодия диджериду входит в ее мысли, заставляя подумать: «Джексону понравилась бы такая музыка».

А может, и нет. Ева качает головой. Казалось, она все знает о вкусах Джексона: он любил регги, рок и блюз, но не переваривал электронную музыку; мог съесть банку оливок или анчоусов зараз, но не притрагивался к каперсам; носил только дорогую обувь, но брюки не выбрасывал, пока не протрутся колени. Вот только как теперь понять, где заканчивается правда и начинается ложь?

Ева поворачивается, собираясь отойти от музыкантов, и в этот момент замечает до боли знакомое лицо.

Быть этого не может. Он здесь?..

Ева проталкивается сквозь толпу, чтобы лучше его разглядеть.

Вот! На той стороне улицы!.. Темные и густые, коротко постриженные волосы, знакомая плавная походка… Сердце выскакивает из груди.

– Джексон!

Через такое скопление людей не протиснешься, и Ева теряет его из виду. Встает на цыпочки, вертит шеей во все стороны.

– Пустите! – кричит она, толкаясь.

Он здесь! Надо догнать его, поговорить с ним.

Ева локтями расталкивает группу пирсингованных подростков, и те хмуро смотрят на нее из-под длинных челок. Нельзя отставать! Ева подпрыгивает, опираясь на плечи и руки стоящих вокруг, и снова замечает его – он на другой стороне улицы, идет в северном направлении.

Тяжело дыша, Ева вырывается из толпы и бежит через дорогу, к Джексону…

Раздается оглушительный визг тормозов; водитель такси, остановившийся всего в метре от нее, яростно сигналит. Ева замирает, сердце вырывается из груди. Таксист снова жмет на клаксон, и Джексон оборачивается.

Только это не Джексон – просто мужчина такого же возраста и схожего телосложения. Теперь, когда его хорошо видно, становится ясно, что Ева обозналась.

Неуверенным шагом она возвращается на тротуар, прохожие внимательно ее разглядывают. По губам водителя понятно, что он говорит: «Ненормальная» и качает головой.

Сол быстро забивает последний гвоздь. Дерево старое и немного расщепляется, но гвоздь входит до конца. Темнеет, полетели комары – видимо, на сегодня пора заканчивать.

Он отходит назад, чтобы осмотреть свою работу, и удовлетворенно кивает. Почти все лето ушло; еще пара дней, и будет готово. Можно закончить и в эти выходные, раз ребята все равно не приедут. Жалко, что пришлось отменить, однако настроения веселиться сейчас нет.

Конечно, надо съездить навестить отца, сто лет у него не был… да злость не дает. Не попроси Дирк врать Еве, она, может, никуда бы не уехала. Сол откладывает инструменты, накрывает материалы брезентом, прижимает по краям камнями, чтобы не сдуло.

Взяв из дома пиво, он спускается к бухте. Прямо с Антарктиды надвигается южный ветер, а с ним и прохлада. На воде уже рябь, так что в выходные не поныряешь. Днем он ездил к Броукен-Пойнт, и там тоже были волны.

Сол гуляет вдоль берега, сбивая пену, подрагивающую на границе прилива. Сегодня тут только его следы, и от этого становится грустно. Он делает большой глоток, почти не чувствуя вкус пива, и, как и все предыдущие вечера, идет к хижине Евы – вдруг она вернулась.

Разумеется, ее вещи по-прежнему здесь. Сол садится на диван и допивает пиво. Он все убеждал себя, что Ева вернется за вещами, но вот прошло две недели, а ее нет. На звонки не отвечает. Хотя здесь остались одежда и туалетные принадлежности, понятно, что купить все новое – не проблема.

Сол ставит на столик пустую бутылку и берет книгу по фридайвингу – она лежала открытая. Ева очень заинтересовалась фридайвингом, и они с Солом вели долгие беседы на эту тему. Вспоминаются их совместные вылазки: Ева уверенно набирала воздуха в легкие и изящно погружалась под воду.

Сол и не предполагал, что будет так скучать по ней. Думать о том, что все это значит, вообще нельзя. Ева оживила эту бухту, и теперь без нее здесь пусто.

Вздохнув, он поднимается и уходит. Завтра надо снова зайти.

Когда-то мы с Солом были близки. Мне нравилась роль старшего брата, и я все делал первым, например, показывал Солу, как потрошить кальмара, как снимать поплавок или как затачивать палку.

Больше всего мы любили прыгать с утесов. Это пошло еще из детства, когда мы ныряли с невысоких обрывов и скал Уотлбуна. Мама с папой снимали наши храбрые прыжки на старый пленочный фотоаппарат. Тогда мы ныряли метров с десяти, не больше, так что надо было доказать друг перед другом свою ловкость: решиться на двойной поворот или в свободном падении в последний момент изобразить прыжок ласточкой.

После лесного пожара мы не бывали на Уотлбуне, пришлось искать новые утесы для прыжков. Папа уже за нами не следил: пытался удержать на плаву бизнес и уверял себя самого, что может бросить пить в любой момент. А мы с Солом при первой возможности норовили выбраться из дома.

Наши прыжки становились все рискованнее, обрывы – все выше. Сол всегда был осторожен: предварительно нырял с маской и ластами, чтобы измерить глубину, посмотреть, нет ли на дне камней, и найти, откуда удобнее выбраться на сушу. А мне нравилось стоять и смотреть вниз с обрыва, пытаясь инстинктивно понять, безопасно ли здесь нырять. Наверное, Сол считал меня смелым… Зря. Я решался на безумные прыжки, не исследуя заранее дно, потому что мне было все равно, что ждет внизу и вернусь ли я вообще. Мне просто хотелось прыгнуть.

Глава 19

Атмосфера выходных чувствуется и в баре у берега: посетители громко и оживленно болтают, все энергичные и загорелые.

Впитать бы в себя эти яркие ощущения… Настроение у Евы мрачное, тягостное. Ее будто тяжелым камнем бросили в стремительную реку – поток голосов и музыки несется вперед, но не проникает внутрь.

– Ева, милая, все нормально? – спрашивает Кейли. Они стоят у столика рядом с другими девушками. – Если хочешь, найдем местечко потише. Или можем пойти домой.

В квартире давят стены, зато здесь, в толкотне бара, Ева чувствует себя чужой. Это Кейли предложила развеяться, и Ева старалась поддержать ее затею изо всех сил. В ресторане она без аппетита ела суши, запивая вином, – лишь бы не волновалась Кейли.

– Все хорошо? – повторяет вопрос подруга. – Только честно.

– Я… просто… – Просто что? Замучена? Сломлена? Ничего не чувствует? – Просто принесу нам еще коктейлей.

Перекрикивая музыку, Ева заказывает два «Лонг-Айленда» и, пока ждет, выпивает стопку обжигающей горло самбуки. Затем вытирает губы тыльной стороной ладони, надеясь, что крепкий напиток избавит ее от ощущения утомленности.

Бессонница не отступает. Каждую ночь один и тот же кошмар, в котором Ева идет по коридору к кухне, где видит счастливых Жанетт и Джексона – так явственно, что просыпается в холодном поту и скомканных простынях, выкрикивая его имя.

Вдруг она осознает, что хочет вернуться в Англию, увидеться с матерью. Хочет отмотать время на два года назад и не сесть в том самолете рядом с голубоглазым загорелым незнакомцем, а пройти дальше. Тогда он не стал бы частью ее жизни.

Но еще хочется, чтобы Джексон был здесь, прямо сейчас. Чтобы можно было почувствовать его крепкие объятия. Чтобы внутри по-прежнему рос их ребенок, и Джексон клал руки на ее округлившийся живот. Чтобы он шептал на ухо: «Я тебя люблю», чтобы говорил: «Ты все не так поняла».

Ей бы следовало его ненавидеть – а не получается, ведь она помнит Джексона, который, подсадив ее на кухонный стол и вручив бокал вина, нашептывал: «Я так ждал тебя». Который в день переезда на новую квартиру попросил Еву вскрыть одну коробку, где она обнаружила бутылку шампанского с надписью «Вот мы и дома».

По тому Джексону она и скучает.

Кто-то трогает ее за плечо, и Ева оборачивается.

– Давай сюда. – Кейли забирает бокалы, хотя Ева даже не помнит, как их взяла.

Она идет за подругой назад к столику.

– Зачем он женился на мне?

– Он любил тебя. – Кейли ставит коктейли, берет ее за руки. – Знаю, сейчас все запуталось, но прошу тебя, милая, не забывай – он действительно любил тебя. Джексон был от тебя без ума.

– Очередная ложь?

– Он любил по-настоящему.

– Я ведь даже не знаю, кто он такой, Кейл, – говорит Ева, убирая руки. – Все оказалось выдумкой. Джексон был женат, он украл прошлое у брата. Я во всем сомневаюсь.

– В смысле?

– Не знаю. – Ева качает головой. – Не могу отпустить его. Ни прощания, ни тела – ничего. Когда он умер, я думала… что это и есть самое ужасное – потерять человека, с которым хочешь провести всю жизнь. Что хуже и быть не может… Но нет, самое ужасное, – говорит она, сжимая кулаки, – что теперь я потеряла не только будущее, но и прошлое.

Ева не помнит, сколько она выпила коктейлей; раз она выходит на танцпол, видимо, немало.

Вместе с Кейли она танцует в центре толпы; стробоскопические огни выхватывают то серебристые туфли, то развязанный галстук, то взгляд из-под накладных ресниц. В душном зале стоит запах пота и пива. Ева крутится на месте: платье развевается, бедра обдает потоком воздуха.

Когда она в первый раз увидела, как танцует Джексон, то от изумления рассмеялась – так он был хорош. Джексон двигался уверенно, словно его тело наполнялось музыкой. Мать всегда говорила: «Если мужчина хорошо танцует, это подозрительно».

А Джексон казался ей подозрительным? Мама вроде бы искренне радовалась, узнав об их помолвке, хотя, возможно, расположенность к Джексону была лишь следствием ее чрезмерной любви к дочери. Неужели кто-то заметил то, чего не уловила Ева?

Басы вибрацией отдают в груди, и Ева поддается ритму. Кейли что-то говорит ей, но Ева отворачивается, растворяясь в толпе.

Алкоголь помогает забыть о плохом, и Ева, окутанная музыкой, танцует легко и свободно.

Кейли наблюдает за подругой: Ева явно перебрала. Каждый раз, отправляясь к стойке за коктейлями, она выпивала стопку чего покрепче.

Двое мужчин оценивающими взглядами следят за Евой, покачивающей бедрами. Господи, она так прекрасна и в то же время так печальна! Будто кто-то погасил свет, горевший у нее внутри.

Когда начинается следующая песня, Кейли протискивается к Еве и кричит на ухо:

– Пора домой!

– Домой? Нет! – Она проскальзывает мимо Кейли к бару.

Надо увести ее отсюда. Взяв Еву под руку, Кейли предлагает:

– Тут рядом есть еще один клуб, может, заглянем туда?

– Ладно, – соглашается Ева, и подруга уводит ее к выходу.

По сравнению с душным и липким воздухом бара на улице очень свежо. Они не спеша идут по тротуару. Доносится чей-то смех: вокруг скамейки собралась компания подростков, у каждого в руке банка пива.

Кейли замечает такси и выходит на дорогу, подняв руку. Когда машина останавливается, она говорит Еве:

– Залезай.

– А как же клуб? – запинаясь, спрашивает Ева.

– Да мы прошли его, там было закрыто.

– Ты врешь! – Ева вырывает руку.

Мимо проезжает машина, и в свете фар Кейли замечает, какой злобой горят глаза подруги.

– Ева, послушай…

– Ненавижу, когда мне врут! Чертово вранье!

– Ладно, ладно! Не было никакого клуба, я просто хотела увезти тебя домой. – Кейли кивает на такси. – Прошу тебя, Ева. Машина ждет.

Ева отшатывается от подруги и, громко стуча каблуками, неуверенно идет в обратном направлении – к бару. Затем останавливается, опускается на колени и начинает копаться в сумочке. Рассыпая мелочь, достает мобильный.

Кейли отпускает такси и бросается к ней.

– Что ты делаешь?

– Звоню Солу.

– Что?

– Все мне врут. Ложь, сплошная ложь!

– Боже, милая, – говорит Кейли, замечая слезы в глазах подруги. – Не надо.

– Я должна поговорить с ним. – Дрожащими пальцами Ева пролистывает номера в списке контактов.

Кейли потирает лоб.

– Слушай, может, лучше позвонишь Солу утром? Сейчас уже поздно.

– Я поеду назад.

– Куда назад?

– В Тасманию. – Ева нажимает «набрать».

Кейли отнимает у нее телефон.

– Ты что, отнимаешь мой мобильный? – гневно спрашивает Ева.

– Подожди до утра. Не надо звонить в таком состоянии.

– В каком «в таком»?

– В пьяном. Тебе нужно домой.

– Ты просто не хочешь, чтобы я с ним общалась, – говорит Ева, поднимаясь, – потому что мы целовались, а это, по-твоему, неправильно.

Нет смысла говорить с Евой, когда она пьяна, но Кейли срывается:

– Конечно, неправильно, он ведь брат Джексона!

– А то я не знаю! – отвечает Ева, стиснув зубы. – Не смей меня судить. Я никогда не высказывалась о твоих мужчинах.

– Я и не сужу…

– Вот Дэвид, например, вечный холостяк. Ты встречалась с ним только потому, что он не собирался жениться, не хотел детей. – Кейли в изумлении замирает: ничего себе поворот. – Тебе так легче, – продолжает Ева, – ведь ты боишься сблизиться с человеком, который захочет большего. Захочет завести семью. – У Кейли будто выбили почву из-под ног. Пусть Ева и пьяна, но ее слова больно ранят. Кейли отворачивается, лишь бы не вспылить. – Ты просто возьмешь и уйдешь? – Кейли едва не плачет, на нее вдруг навалилась вся скопившаяся усталость. Больше нет сил. – Я же веду себя как стерва! И ты промолчишь? Скажи мне, какая я стерва! Ну, скажи!

Кейли делает глубокий вдох, поворачивается к подруге.

Ева стоит посреди тротуара, опустив руки и чуть наклонившись вперед. Лицо в слезах, слева растеклась тушь. Вид у нее измученный.

Кейли подходит и проводит руками по ее заплаканному лицу.

– Ты моя лучшая подруга, и тебе сейчас ужасно тяжело. Что бы ты мне ни наговорила, я тебя не брошу.

Ева тяжело дышит, но поддержка подруги придает ей силы. Она кивает и практически шепотом говорит:

– Спасибо.

Ева просыпается измученная, как будто ночью ее тело скрутили, выжали из него всю жидкость, и теперь суставы со скрипом трутся друг о друга. Она подходит к окну, поднимает жалюзи, и утреннее солнце обжигает глаза. Слышно, как открывается дверь, поскрипывают кроссовки. Наверное, вернулась с пробежки Кейли. Хлопает дверь ванной, течет вода. Сделав глубокий вдох, Ева решает переодеться в футболку и шорты. Платье, которое она взяла у Кейли, валяется на полу. Ева поднимает его, встряхивает и вешает на спинку стула.

Она идет на кухню, открывает холодильник.

Когда заходит Кейли – с мокрыми волосами, приятно пахнущими шампунем, и безупречно одетая, – Ева уже приготовила фруктовый салат, сварила крепкий кофе и достала круассаны с джемом.

– Выглядит аппетитно, – говорит Кейли.

– Заглаживаю вину. – Ева ставит два стакана яблочного сока.

– Тебе нечего заглаживать.

Они садятся друг напротив друга. Ева наливает кофе, добавляет молока и подает Кейли кружку.

– Прости за вчерашнее. Я ужасно себя вела.

– Ничего страшного, не волнуйся, – говорит Кейли, не глядя на подругу.

– Чувствую себя отвратительно.

– Да, лучше и не вспоминать. – Кейли улыбается, но улыбка кажется слегка натянутой, и Ева оставляет эту тему.

– Ну, как побегала?

– Хорошо. На улице уже жарко, отличная погода для выходных.

– Здорово.

Ева накладывает себе немного фруктового салата, но его сладкий запах вызывает тошноту, и она прикрывает рот рукой.

– Все так плохо?

Ева кивает, шумно выдыхает через нос и отставляет тарелку.

– Если хочешь, полежи еще. Мне все равно надо на студию. – Кейли отпивает кофе. – Может, запланируем что-нибудь на завтра? Съездим на побережье?

– Послушай, Кейл, меня здесь, наверное, уже не будет. – Ева встает из-за стола. – Я решила вернуться в Тасманию.

Кейли открывает рот от изумления.

– Что? Я-то думала, ты сказала это, потому что была…

– Пьяная? Да, но говорила я серьезно.

Кейли откладывает ложку.

– Зачем тебе это?

– Не получилось сбежать.

– И чем тебе поможет возвращение в Тасманию?

– У меня остались вопросы, ответы на которые я найду только там.

– Вопросы? Какие?

– Разные. Кто такая Жанетт, сколько они были женаты, почему расстались… Мне нужно понять.

Мысли разбегаются, цепляясь за давние воспоминания, вытаскивая наружу обрывки прошлого и возвращаясь к одному только слову: «Почему?»

– А вдруг ты не найдешь ответов? Может, Жанетт не захочет с тобой общаться. А если она переехала куда-нибудь?

– Сол точно знает.

Кейли внимательно смотрит на подругу.

– Скажи, почему ты на самом деле возвращаешься?

– Я уже сказала, – напрягается Ева.

Не отрывая от нее взгляда, Кейли качает головой.

– Тебе вообще не следовало ехать в Тасманию. Зря я поддержала твою идею. Возвращение ничем тебе не поможет.

– А что поможет?

– Время. Ожидание. Проблему не решить взмахом волшебной палочки. Просто я считаю, что тебе не надо находиться в Тасмании в одиночестве. – Кейли замолкает, водит пальцем по коврику под тарелкой. – Может, стоит поговорить с кем-то… рассказать о том, что с тобой произошло.

– В смысле, с психологом? – изумленно спрашивает Ева.

– Иногда это помогает, – осторожно отвечает Кейли.

Но зачем рассказывать о том, что произошло? Надо узнать, почему это произошло. Еве нужны ответы, и психолог их не даст.

Придется ехать к тому, у кого они есть.

Меня ужасала мысль о том, что ты можешь узнать правду. Иногда казалось, что я больше не смогу притворяться.

До приезда в Англию моя жизнь была россыпью ошибок на белом листе. После встречи с тобой я решил, что могу просто перевернуть страницу и начать заново. К сожалению, я ошибался.

Я не жду от кого-либо сочувствия – я ведь сам загнал себя в угол, – ты только, Ева, пойми, что и мне приходилось трудно. Наша с тобой жизнь была невероятной, я о таком и мечтать не мог, но даже в счастливейшие моменты я всегда боялся, что наступит, когда всему придет конец. Иногда, если честно, я даже ждал этого, хотел, чтобы меня вывели на чистую воду, обвинили в обмане – лишь бы не жить под давлением вечной лжи.

Как-то вечером я бегал после работы: это помогало успокоиться. Однако в тот раз тревога не сдавалась, бежала наравне со мной, напоминая обо всем, что я сделал, обо всем, что я мог потерять.

Вернувшись домой, я пошел в душ и там заплакал. Не слышал, как ты вошла, только дверь скрипнула. Ты наверняка увидела мои слезы, но не спросила, в чем дело. Может, подумала, что я сам расскажу, когда буду готов. А может, просто боялась узнать.

Глава 20

Стоя на террасе у хижины, Ева вдыхает теперь уже знакомый воздух: соленый, с ароматом эвкалипта и морским запахом водорослей. Вода спокойная, не считая ряби от легкого бриза. Похоже, в отсутствие Евы здесь был сильный ветер: огромные комки ламинарии вынесло на берег, и издалека они смахивают на спящих тюленей.

Ева заходит в хижину, легко проводит пальцами по кухонной столешнице. Все на своих местах, как до отъезда, лишь сморщенные яблоки в чаше для фруктов и плесень в кружке с недопитым кофе напоминают, сколько прошло времени.

В спальне Ева останавливается у зеркала и разглядывает свое отражение. Темные круги под глазами – еще один признак времени. Из-за тревоги сон стал недоступной роскошью, и ночью Еву занимает только одна мысль: «Зачем Джексон на мне женился?» На вопрос «как» наверняка найдутся ответы: как он подделал документы, как собрал воедино столько вранья, как все это сошло ему с рук. Но главный вопрос – зачем?

Остается надеяться, что возвращение на Уотлбун – верное решение. Может, права была Кейли, отговаривая подругу от поездки. Находясь здесь, Ева не думает ни о чем, кроме Джексона.

Привлекая внимание Евы, в комнату сонно влетает оса: она бесцельно кружит по спальне, потом вдруг врезается в окно и падает. Ева быстро накрывает осу пустым стаканом, и та жужжит за стеклом.

Просовывая журнал под стакан, Ева замечает что-то на деревянной половице. Какая-то выцарапанная пометка – раньше ее здесь не было. Ева поворачивает голову и понимает, что в половице вырезаны маленькие угловатые буквы. Вырезаны совсем недавно.

Буквы складываются в слово, от которого у Евы кружится голова: «ДЖЕКСОН».

Она отшатывается, прижимается к стене. Воздух вокруг сжимается, кровь приливает к голове и стучит в ушах.

Не веря глазам, Ева смотрит на выцарапанное имя, медленно касается пальцем бороздок букв. Нет, ей не привиделось, буквы настоящие, покрыты плотным слоем пыли и песка, они здесь давно. Судя по въевшейся в бороздки грязи, прошло много лет.

Ева встает. Собственное поведение ее поражает. То ли горе, то ли напрасная надежда первым делом заставили ее подумать: «Джексон здесь». Ева качает головой. Всему есть разумное объяснение: Джексон рос у залива и наверняка дружил с хозяевами хижины. Однажды он заскучал, или просто был очень юн, и вырезал свое имя в деревянном полу.

Джексон мертв, точно. Она была на том пляже, говорила со свидетелями, со спасателями, с полицейским. Ощущала холод моря, видела бушующие волны. И все же… Его бескрайний обман зародил сомнения, и теперь Ева в деталях вспоминает тот день – да и каждый другой. Вдруг она что-то упустила?

Крепко зажмурившись, она говорит самой себе: «Держись». Затем встает, чтобы вынести из комнаты стакан с осой, и, проходя через гостиную, замирает у полки.

Пусто. Здесь стояла их с Джексоном фотография с джазового фестиваля.

Ева подходит ближе, пристально рассматривает полку. До отъезда рамка точно была здесь – Ева смотрела на фото каждый день.

По коже пробегает дрожь.

Видимо, Ева задумалась и не заметила, как оса выбралась из стакана. Она ползет вверх, к лицу Евы, и та дергает рукой, пытаясь отмахнуться.

Вдруг Ева чувствует что-то в рукаве. В панике она стаскивает кардиган, но уже поздно: руку будто пронзает раскаленной иглой.

Чуть позже Ева идет к Солу. Рука до сих пор горит от боли. Сол ремонтирует что-то под террасой; услышав ее голос, резко выпрямляется и бьется головой.

Щурясь и потирая затылок, Сол идет к Еве. На нем плотный темно-синий свитер с обтрепанными рукавами, шорты подвернуты, как будто он только что вышел из воды, и видна незагорелая кожа на бедрах.

– Ева, ты вернулась?

– Да.

– Где ты была?

– У Кейли.

– Я столько раз звонил. Не знал, вернешься ли ты – тут ведь твои вещи, но… в общем… я… – Сол замолкает, засовывает руки в карманы.

– Откуда ты знал, что я не взяла свои вещи? Заходил в хижину?

– А что с хижиной?

– Это ты убрал фотографию?

Сол хмурится и озадаченно смотрит на Еву.

– Ты о чем, Ева? Какую фотографию?

– Нашу с Джексоном, она стояла на полке. Это ты ее убрал?

– Нет, конечно!

Ева внимательно смотрит на Сола: верить ему или нет? Может, она и правда сама убрала рамку? В те дни до отъезда голова шла кругом.

– Ева, послушай. – Сол подходит ближе. – Надо было рассказать тебе, что Джексон женат. Прости меня.

– Надеялся, что я уеду в Англию и никогда ничего не узнаю?

– Наверное, да. Поначалу. – Сол смотрит Еве в глаза.

Оба молчат.

– А потом?

– А потом, – он переводит взгляд на ее губы, затем вновь смотрит в глаза, – засомневался.

– Я доверяла тебе, – тихо говорит Ева.

Сол подходит практически вплотную. Близость его тела заставляет сердце биться чаще, как в тот день на лодке, когда Сол прижимался к ней губами и держал в крепких объятиях. Успокойся, нельзя поддаваться этим чувствам.

– Когда ты приехала на Уотлбун, я подумал: «Ну, пробудет тут пару часов, и все». Отец умолял ничего тебе не говорить, вот я и молчал, но потом… – Он замолкает. – Потом ты осталась.

После паузы Сол продолжает, и его голос полон эмоций – так он хочет добиться понимания Евы.

– Я не хотел врать тебе, я не такой, но мысль о том, чтобы все рассказать тебе… Боже, как? Ты только что узнала, что беременна. Как я мог объяснить, что у Джексона другая жена? А затем… после выкидыша… Мне показалось жестоким так поступать. Я просто не мог. Прости.

Сол вынимает руки из карманов – неужели собирается обнять? – и складывает перед собой ладони, будто молится.

– Сейчас я хочу быть с тобой честным. И не только сейчас, всегда. Мне нужно кое-что сказать тебе…

– Я хочу с ней встретиться, – перебивает Ева.

Сол отступает назад, опускает руки.

– Мне надо поговорить с Жанетт, за этим я сюда и приехала.

Сол закрывает глаза и нервно сглатывает.

– Что такое? – с тревогой спрашивает Ева. – В чем дело?

Открыв глаза, он внимательно смотрит на Еву, его губы сжимаются.

– У них ребенок, Ева. У Джексона и Жанетт есть ребенок.

Ева садится напротив Сола. На столе гладким белым камешком прижата стопка писем, рядом открытая книга. Задумавшись, Ева водит пальцами по краю стола.

У Джексона есть ребенок, сын по имени Кайл. По словам Сола, ему три года, значит, когда Джексон уехал в Англию, Кайлу было девять-десять месяцев.

Ева кладет ладони на стол. От укуса осы осталась лишь тупая боль.

– Как он мог бросить своего ребенка?

Сол молчит.

В родильной палате Ева постоянно наблюдала, как молодые отцы с первого взгляда влюбляются в своих детей: со слезами на глазах они берут их на руки, нашептывают малышам приятные слова, с нежностью встречая их в этом мире. Выходит, она совсем не знала своего мужа. Может, Джексон поддерживал связь с сыном через Жанетт? Нет, Ева бы заметила. Не было никаких тайных звонков или электронных писем, никаких спрятанных фотографий. Хотя мысль о том, что Джексон совсем не общался с Жанетт, а значит, и с Кайлом, пугает еще больше.

Он всегда говорил, что хочет детей. Двух девочек.

– Жанетт по-прежнему живет в Тасмании? – спрашивает Ева у Сола.

– Да, в Уоррингтоне, это на северо-востоке острова.

– И Джексон там жил?

Сол кивает.

– Я ни разу их не навещал, но знаю те места. Тихий городок на побережье, фермерский. Отец сказал, Джексон работал там в пабе.

Трудно представить Джексона в отдаленной сельской местности – учитывая его любовь к городской жизни, – но Ева уже ничему не удивляется.

– Ты с ней знаком? С Жанетт?

Сол кладет руки на стол, смотрит на Еву.

– Это она и есть, – мрачно произносит он. – Та девушка, из-за которой мы с Джексоном разругались.

Теперь понятно, почему братья не помирились. Джексон не просто украл у Сола Жанетт, он женился на ней. У них родился ребенок. Разве мог Сол спокойно смотреть на все это?

При мысли о незнакомке, родившей Джексону сына, Ева чувствует острый укол ревности. У Жанетт и Джексона есть ребенок.

А ребенок Евы умер.

Пристально глядя на Сола, она просит:

– Расскажи мне о ней.

Сол откидывается на поскрипывающем стуле – с чего же начать?

– Мы знали друг друга с детства. Эта хижина… – Сол вздыхает, – эта хижина принадлежала семье Жанетт, пока домик не купил Джо.

Ева замирает.

– Она раньше здесь жила?

– Да, летом. Извини. – Какая-то горькая ирония заключается в том, что обе жены Джексона побывали в хижине. – Мне правда некуда было тебя пристроить.

– В спальне на полу вырезано имя Джексона.

– Правда? – без удивления спрашивает Сол. – Может, он сам выцарапал, когда был мальчишкой, а может, Жанетт – она в детстве сохла по нему. – Сол берет стакан, отпивает воды. – Подростками мы много времени проводили вместе. Мы ведь ровесники. – Сол поглядывает на бухту. – А потом, когда мне стукнуло тринадцать, случился лесной пожар.

– Тогда погибла ваша мама?

Сол некоторое время молчит.

– Мы перестали сюда приходить, отцу и так было нелегко… В общем, несколько лет я с ней не виделся. Встретились мы случайно, почти через десять лет, на свадьбе общего друга. Проболтали всю ночь, рассказывали, как у каждого из нас сложилась жизнь. Наверное, тогда все и началось. Через несколько месяцев я уже думал, что все серьезно…

– Пока она не увиделась с Джексоном, – заканчивает за него Ева.

Сол кивает, вспоминая вечеринку в честь его дня рождения. На Жанетт было легкое белое платье, и в сумерках казалось, будто оно соткано из воздуха. Жанетт встретила Джексона пристальным взглядом и широко улыбнулась ему, водя пальцем по ключице.

– Между ними сразу что-то вспыхнуло, – продолжает Сол. – По одним взглядам было понятно.

– И что потом?

– Джексон уговорил нас с Жанетт поехать с ним в город после барбекю. Привел в клуб, где он работал, угощал напитками за счет заведения. Я встретил пару знакомых ребят, выпил с ними пива. – Сол ерзает на стуле. – Потом пошел искать Жанетт. Она сидела с Джексоном в углу зала, и я понял, то ли по языку тела, то ли по их эмоциональной беседе: что-то происходит. И тогда Джексон поцеловал ее, прямо у меня на глазах. – В тот момент Сола переполнял гнев. – Я так злился, что прекрасно понимал – если сейчас подойду, все закончится дракой. И я ушел.

Он побежал домой через пляж, там разделся и бросился в море, доплыл до буйков, чтобы немного успокоиться.

– Жанетт позвонила мне на следующий день: не спрашивала, почему я ушел из клуба, видел ли я что-нибудь. Просто сказала, что уходит от меня, и попросила прощения. Ни слова про Джексона. Я тоже промолчал. А Джексон даже не извинился. То ли не чувствовал себя виноватым, то ли ему было все равно. Никаких скандалов или драк.

Братья просто перестали общаться, их жизненные пути разошлись, будто разнесенные волнами.

– Значит, Джексон продолжил с ней встречаться, – говорит Ева, – а ты поехал в Южную Америку.

Сол кивает.

– Только отец виделся с Джексоном и Жанетт, я не хотел ничего про них знать. Даже имени брата слышать не хотел. Конечно, новости до меня доходили: свадьба, ребенок… а потом вдруг узнаю, что они с Жанетт расстались, и Джексон уехал за границу.

– В Англию, – добавляет Ева с такой грустной улыбкой, что Солу хочется протянуть к ней руки через стол и обнять. – Твой друг, Флаер, сказал, что Жанетт ужасно подавлена из-за смерти Джексона. Думаешь, она все еще любит его? Даже после разрыва?

– Трудно сказать. Судя по словам отца, вполне возможно.

Поразмыслив над услышанным, Ева наконец говорит:

– Я хочу с ней познакомиться, Сол. Отвезешь меня?

Глава 21

Они несутся по шоссе. Хлещет ливень, из-под колес пикапа летят брызги и грязь. В кузове подпрыгивают удочки, стучат катушки с леской. Сквозь залитое дождем окно Ева смотрит на просторы озера Грейт-Лейк; вода неспокойна из-за ветра и ливня.

До дома Жанетт в Уоррингтоне почти четыреста километров. Если представить карту Тасмании в форме сердца, то Ева с Солом едут по пронзающей его стрелой дороге.

Не считая берегов Уотлбуна, Ева почти не видела Тасманию, но сейчас она даже не обращает внимания на крошечные поселки, разбросанные вдоль озера, и тени от горных вершин. Хочется просто поскорее туда попасть и со всем покончить.

Выехали накануне вечером, на ночь останавливались в мотеле, чтобы передохнуть, однако Ева почти не спала: в сны врывался все тот же кошмар. Оставалось следить, как на электронных часах меняются цифры, приближая время к рассвету.

– Все нормально? – спрашивает Сол.

– Порядок, – отвечает Ева. Протирает глаза, потягивается, касаясь пальцами верха кабины, ерзает на сиденье. – Я правильно поступаю?

– В смысле?

– Заявляясь к Жанетт с рассказом о Джексоне.

Не отрывая взгляда от дороги, Сол спрашивает:

– Почему ты хочешь с ней встретиться?

Ева потирает виски: мысль о встрече с Жанетт мучила ее несколько дней, она просто должна это сделать.

– Потому что она поможет понять, зачем Джексон женился на мне.

– Тогда все правильно.

– Но вдруг это несправедливо? Жанетт ведь понятия не имеет, что у Джексона была другая жена, а я собираюсь все ей выложить.

– Ты просто скажешь ей правду.

– Может, правда ей не нужна?

– А что бы ты выбрала? Знать обо всем случившемся – или по-прежнему оставаться в неведении?

Впереди крутые спуски и подъемы, равнины сменяются скалистыми горами. По темным гранитовым склонам бежит вода, деревья обросли мхом.

У Сола звонит телефон; увидев, что это отец, он не берет трубку, не хочет говорить ему о совместной поездке с Евой к Жанетт. Сол и так знает, что скажет отец по этому поводу. Лучше перезвонить ему позже. Или зайти к нему через пару дней, хотя надо бы заглядывать чаще: в прошлый раз он нашел в мусорном ведре кучу пустых бутылок. Отец пьет все больше.

Через час пейзаж меняется – Ева смотрит на мелькающие за окном зеленые пастбища. Вид у нее измученный, под глазами темные круги. Хочется взять ее за руку, сказать, что все будет хорошо… Нельзя. Тот поцелуй теперь лишь воспоминание, о котором они не говорят.

Вдруг Ева с хмурым видом спрашивает:

– А Жанетт была на службе?

– В смысле, на поминальной службе по Джексону? – Сол не сразу понял вопрос. – Да, была.

По лицу Евы проскальзывает тень боли. Еще бы, она проделала огромный путь, чтобы приехать в Тасманию и разделить горечь утраты с родными Джексона, а они, похоже, горевали вместе с Жанетт.

– Произносила речь, что-нибудь говорила?

– Нет, только отец сказал пару слов. Набежали тучи, все замерзли, так что сильно не затягивали.

По встречной мимо проезжает пикап, обдав их машину брызгами, но вообще дорога пуста. Среди бесконечной зелени по обеим сторонам дороги изредка встречаются загоны для скота и дома фермеров.

– Кайл тоже был?

– Нет, она пришла одна. Мы потом решили посидеть в пабе, но Жанетт отказалась.

– Почему?

– Не знаю. Может, ей было тяжело, ведь все знали, что они с Джексоном расстались, а может, она считала… что не вправе находиться среди его родственников.

– Она плакала?

Сол бросает на Еву удивленный взгляд.

– Извини, просто хочу как можно больше понять.

– Да, Жанетт плакала, – со вздохом отвечает Сол. – Даже рыдала.

Жанетт стояла вдалеке от остальных, у ограждения на вершине горы Веллингтон. Она не сдерживала всхлипы, и в ее рыданиях слышалось столько боли, что все потупили взгляды.

– Твой отец с ней ладит?

– Не особо. Думаю, Жанетт ему неприятна – из-за того, что рассорила нас с Джексоном.

– Вы оба влюбились в одну женщину, – произносит Ева тихо, словно сама себе. Спустя мгновение она спрашивает: – Почему ты согласился отвезти меня?

По взгляду Евы понятно: она думает, что у Сола еще остались чувства к Жанетт.

– Потому что ты меня попросила, – по-простому отвечает Сол.

– Приехали.

Они сворачивают на дорожку из гравия и останавливаются у белого «Форда» с заляпанными грязью номерами. Дождь стих, но лужи еще не высохли, а с деревьев капает. Дом одноэтажный, скромный на вид, с небольшим садиком, где стоит детская горка со сломанной нижней ступенькой.

Сол глушит двигатель, отстегивает ремень.

– Готова?

Ева не двигается с места. Пристально смотрит на дом, где Джексон жил с женой и сыном. За этими стенами скрыта огромная часть его жизни.

Может, будет лучше, если Жанетт останется для Евы смутным образом, а не реальным человеком?.. Ева старается отогнать сомнения и тревогу, ведь они так долго ехали сюда: поздно что-то менять.

Однако страх приковывает ее к сиденью.

– Я… я не могу.

– Что такое, Ева?

Тяжело дыша, она говорит:

– Давай уедем, ладно? Прости меня. Я хочу уехать.

– Но мы только…

– Пожалуйста, – умоляет Ева так отчаянно, что едва узнает собственный голос.

Сол начинает вытаскивать ключи из зажигания и вдруг замирает.

Он смотрит на женщину, которая вышла на крыльцо. Ровесница Евы, с рыже-каштановыми волосами, в джинсах и просторной футболке. Худые плечи и босые ноги. Скрестив руки на груди, она глядит на пикап, пытаясь понять, кто это приехал.

Когда из машины выходит Сол, Жанетт откровенно удивляется. Видно, что когда-то она была очень красива.

– Сол? Что ты здесь делаешь?

– Прости, что без предупреждения. Я приехал… не один. – Сол кивает в сторону Евы.

Надо выйти из машины, но ноги у Евы будто окоченели. Она вытирает потные ладони о джинсы, кожа под ними горит.

Вот и его жена. Мать его ребенка.

Сол подходит к пикапу и зовет Еву. Сделав глубокий вдох, она открывает дверь и выходит. Наступает в грязную лужу, вода затекает в босоножки.

Взгляд Жанетт не сулит доброты. Они пристально смотрят друг на друга.

Молчание прерывает Сол:

– Жанетт, это Ева. Она хочет поговорить о Джексоне.

За несколько недель до нашей свадьбы мне начали сниться кошмары, в которых ты встречаешься с Жанетт. Во сне ты идешь к алтарю в красивом белом платье, и в твоем кольце отражаются отблески витражей, но затем я поднимаю вуаль и вижу не тебя, а Жанетт.

Из-за этих кошмаров я попросил тебя не надевать на свадьбу вуаль. Помнишь, я сказал, что это как-то старомодно?

Жанетт преследовала меня не только во сне. Однажды ты поздно вернулась после вечерней смены, и, пока я готовил омлет, ты рассказала, что у вас появилась новая медсестра – Жанетт.

Я замер над плитой, голова закружилась, тело обдало жаром.

– Как она выглядит?

– В смысле? – удивилась ты.

– Ну, молодая или старая? – нашелся я.

– Примерно моего возраста.

Омлет начал пригорать, но у меня и в мыслях не было помешать его или выключить плиту. Огромных усилий мне стоило сосредоточиться и произнести два слова:

– Откуда она?

Ты задумалась, потом сказала:

– Из Лидса.

Я рассмеялся. Рассмеялся, расслабившись.

– Что такое? – Ты подошла ближе.

– Извини, – ответил я, выключив конфорку. – Сумасшедший день на работе, не обращай внимания.

Я обнял тебя за талию, коснулся губами гладкой кожи на твоей шее.

– Я просто рад, что ты наконец дома.

В тот момент я подумал: «Я пойду на что угодно, лишь бы вы с Жанетт не встретились».

На что угодно.

Глава 22

В прихожей темно и тесно, пахнет горелым. Мокрые босоножки Евы поскрипывают – только бы не оставить следы на полу. У синего табурета в ряд стоит детская обувь, и Ева силой заставляет себя пройти мимо.

Они заходят в прямоугольную гостиную, где чувствуется легкий запах плесени. Между двумя старыми диванами – низкий журнальный столик, на нем лежат игрушечные машинки, некоторые без колес и дверей.

Ева с Солом становятся у окна, выходящего в сад. Снаружи ветер треплет пустую веревку для белья.

Жанетт замирает в дверном проеме, прижимая руки к груди. Выпить не предлагает, присесть тоже. Хотя на лбу залегли глубокие морщины, высокие скулы и бледно-зеленые глаза напоминают о былой красоте.

Его первая любовь.

– Ребенок спит, – говорит Жанетт, то ли оправдываясь, то ли предупреждая.

На буфете из темного дерева стоят несколько фотографий в рамках. Есть ли на них Джексон? Поворачиваясь, чтобы посмотреть, Ева ловит взгляд Жанетт, и та спрашивает:

– Кто-нибудь скажет мне, в чем дело?

Сол глядит на Еву.

Пора объясниться, но у нее в голове застряла лишь одна мысль: Джексон жил в этом доме. Может, сидел вот здесь на диване, укачивая Кайла. Может, стоял у окна в обнимку с Жанетт. А может, смотрел регби по телевизору – подавшись вперед и прижав кулаки к лицу, прямо как дома, в Лондоне.

– Ева приехала из Англии, – начинает Сол, чтобы прервать молчание. – Там она и познакомилась с Джексоном. – Он кивает Еве, чтобы та продолжала.

Во рту пересохло, в горле застрял комок.

– Где у вас туалет? – вдруг спрашивает Ева.

Жанетт натянуто улыбается.

– По коридору и направо.

Еву переполняет тревога: повторяющийся кошмар о Джексоне заполняет все мысли, и ей приходится остановиться, опереться о стену. Это был просто сон, но Ева так измучена и ее ощущение реальности так искажено, что кажется, будто Джексон сейчас появится из-за угла.

Надо умыться холодной водой, успокоиться. Ева идет дальше по коридору, однако не поворачивает направо к туалету, а замирает у приоткрытой двери напротив.

Яркими цветными буквами на ней выложено имя «КАЙЛ». Ева оглядывается – никого нет – и заходит в комнату.

Ветер раздувает задернутые шторы. Пахнет свежим бельем, мокрой травой и чем-то сладким. На боку, спиной к Еве, спит мальчик, слышно его ровное дыхание. Так хочется взглянуть на него, увидеть в его лице черты Джексона.

Ева касается рукой живота, чувствуя внутри бесконечную пустоту. Потрогать бы этого малыша, подержать его на руках. Его мягкие темные волосы завиваются на затылке. Ева подходит ближе, но вдруг скрипит половица, и Кайл ворочается, что-то бормоча.

Ева замирает. Если она разбудит мальчика, придется как-то объяснять Жанетт и Солу, что она делала в детской. Затаив дыхание, она ждет, пока Кайл успокоится. Сколько раз на ее месте стоял Джексон? Сколько раз наблюдал, как засыпает его сын? Поверить невозможно, что он оставил малыша, бросил семью и начал новую жизнь в Англии.

Кайл затих; Ева осторожно выходит в коридор и там замирает у двери. Голова кругом. Вот доказательство обмана Джексона. Он был отцом, главой семьи – и об этой жизни Ева ничего не знала.

Она снова оглядывается и почему-то открывает дверь в соседнюю комнату.

Видимо, это спальня Жанетт. Тут чисто, правда, кровать не заправлена. Тумбочка только с одной стороны, на ней пустой стакан и серебряные сережки в форме полумесяцев. Ева открывает ящик: фонарик, две книжки, заколки для волос и тюбик крема для рук без крышечки.

Ева аккуратно закрывает ящик, потом заглядывает под кровать. Здесь лишь черный чемодан и свернутый носок. Ева поднимается; к голове приливает кровь, в глазах немного рябит. Лучше уйти отсюда, а то Сол и Жанетт начнут ее искать.

Вместо этого Ева подходит к узкому шкафу из сосны, стоящему в углу. Проводит пальцами по деревянной ручке и под бешеный стук сердца открывает дверцу. Внутри женская одежда, доносится легкий аромат лаванды. Легкие платья, джинсы, плотный шерстяной свитер, фиолетовое пальто с меховым капюшоном, оранжево-желтый шарф. Никаких следов Джексона. Ева закрывает шкаф и украдкой выходит из комнаты.

Кроме туалета есть еще одна дверь, видимо, бывшая комната для гостей, теперь заваленная хламом: велотренажер, коробки с документами, деревянная лошадка со сломанной пружиной… Ева открывает шкафчик для бумаг и проводит рукой по тонким зеленым папкам.

Доносится голос Жанетт, и Ева с опаской смотрит на дверь. Сколько же она здесь пробыла? Вдруг зайдет Жанетт и увидит, что Ева копается в ее вещах? Жанетт снова что-то произносит, и Ева с бешено колотящимся сердцем прислушивается: похоже, они с Солом по-прежнему в гостиной.

Тогда Ева возвращается к документам в шкафчике. Ничего подозрительного, просто счета и банковские выписки. Ева проводит рукой по корешкам и вдруг останавливается, заметив на документе почерк Джексона.

Ева достает файл, рассматривает. Всего лишь счет за газ, просто размашистой рукой Джексона написано: «ОПЛАЧЕНО» и поставлена дата – три года назад.

Она обнаружила не любовную записку и не документ, раскрывающий тайну прошлого Джексона, а просто счет, и все же у Евы подкашиваются колени. Прежде она знала правду только со слов остальных, но вот доказательство того, что до встречи с Евой Джексон вел другую жизнь. Тем же почерком он подписывал их совместные счета. С какой легкостью дался ему этот обман, будто обычное дело, прямо злость берет. Ева отрывает уголок с надписью от квитанции, скатывает в шарик, затем засовывает в рот и жует бумагу, которая превращается в липкую массу. Она стискивает зубы все сильнее, сжимает челюсти, пробуя на язык написанное Джексоном слово.

И вдруг останавливается. Какое-то безумие!.. Ева спешит засунуть порванную квитанцию обратно и закрывает шкафчик, после чего выходит из комнаты и бежит в туалет.

Закрыв за собой дверь, выплевывает противную на вкус бумагу в унитаз и смывает: вода подхватывает клочок, и тот исчезает. Пора признаться: она пыталась найти следы Джексона в доме Жанетт. Она сходит с ума. Ева опирается о раковину, затем открывает кран и умывается ледяной водой. Вытирает лицо полотенцем, смотрит в зеркало. Взгляд дикий, глаза горят. «Ты не в себе», – говорит Ева своему отражению.

Она приглаживает волосы и ждет, когда сможет успокоиться и выйти.

Сол сидит, сложив вместе ладони и постукивая друг о друга большими пальцами. Жанетт рядом на диване.

– Что все это значит? – спрашивает она.

– Давай лучше подождем Еву.

– Нет, давай лучше ты расскажешь мне, в чем дело. Приводишь ко мне какую-то незнакомку: она, видите ли, хочет поговорить о Джексоне… Да кто она такая, черт возьми?

– Прошу тебя, Жанетт, подожди. Пусть Ева сама объяснит.

– Ну ладно, тогда перейдем к светской беседе. Как там у тебя, на Уотлбуне? Говорят, уже переехал?

– Да, на Рождество.

– Красивое место, – продолжает Жанетт. – Вложил в дом свое наследство?

Сол кивает.

– И кое-что накопил.

– А Джексон свою часть промотал, но я-то знала, что ты не растратишь деньги, что вложишь во что-то. Ты всегда смотрел в будущее, Сол.

– Спасибо. – Удивительно, что она так расщедрилась на комплименты. – А ты? Решила обосноваться с Кайлом здесь?

– Пока да. – Жанетт пожимает плечами. – Рядом мама, а это уже подспорье. – За окном крупные капли воды падают с крыши на подоконник. – До сих пор не могу поверить, что его больше нет, – тихо добавляет она.

Сол потирает подбородок.

– Понимаю.

Жанетт по привычке крутит тонкое золотое кольцо на безымянном пальце.

– Я чертовски по нему скучаю.

Когда Сол и Жанетт были вместе, они на несколько дней ездили в Огненную бухту, сидели рядом на поросших лишайником валунах и любовались закатом. Она доверилась Солу и рассказала, как трудно ей жилось с отчимом в подростковом возрасте. Они говорили о том, чего хотят в будущем, и Сол поразился скромности ее мечтаний. Никаких амбиций в плане карьеры или желания разбогатеть; Жанетт хотелось лишь завести семью и жить в небольшом доме на берегу. Может, она надеялась, что осуществит эту мечту вместе с Джексоном.

Долгое молчание прерывает скрип двери и шаги по коридору. В комнату заходит Ева, побледневшая и с горящим взглядом.

– Простите, – говорит она, пытаясь выдавить улыбку.

Став спиной к окну, Ева делает глубокий вдох и продолжает:

– Пора объяснить, зачем я здесь.

– Я познакомилась с Джексоном два года назад, когда летела в Англию, – начинает свой рассказ Ева и внимательно смотрит на Жанетт. – Мы сидели рядом и разговорились, а уже в Лондоне обменялись номерами и стали иногда видеться. – Жанетт молчит, лицо бесстрастно. – Я ничего не знала про тебя и Кайла. Джексон сказал, что он… свободен. – Ева на мгновение замолкает. – В общем, мы стали встречаться… и через несколько месяцев съехались… Прости, нелегко говорить… Джексон сделал мне предложение, и в феврале прошлого года мы поженились. – Жанетт не отрывает от нее взгляда – пристального, обжигающего. На буфете тикают деревянные часы. – Я понятия не имела, что он уже женат. Если бы я знала, то даже не начала бы с ним встречаться.

– То есть ты заявляешь, что мой муж женился на тебе? – изумленно спрашивает Жанетт.

– Понимаю. Я сама только недавно узнала о твоем существовании. Сомневалась, стоит ли все рассказывать… но решила, что ты должна знать правду.

Ева замолкает, складывает руки в замок, переносит вес на другую ногу. Надо было сразу сесть.

Жанетт по-прежнему не двигается с места.

– Вы познакомились, когда он летел в Англию? – Ева кивает. – Значит, вы встретились в тот день, – медленно проговаривает Жанетт, – когда он ушел от меня?

– Я… – Ева качает головой. Что на это ответить? Неужели все случилось так быстро? Не успел Джексон расстаться с Жанетт, как начал встречаться с ней?

– Я только после его смерти узнала, что Джексон жил в Англии. Никогда там не была.

– Мне жаль. Он обманывал нас обеих.

Сол ерзает, сидя в углу дивана.

– Ты знал, что он снова намерен жениться? – спрашивает у него Жанетт.

– Понятия не имел.

– Должен же он был кому-то сказать.

Сол молчит, но потом признается:

– Отец знал.

Жанетт смеется, качает головой.

– Твой чертов папаша! Он всегда считал меня недостойной его сыновей. – Жанетт поджимает губы. – Когда Джексон ушел, я позвонила твоему отцу и спросила, куда делся мой муж, но Дирк молчал, сказал только, что Джексон уехал путешествовать – и все.

Жанетт сжимает кулаки, и Ева вдруг замечает, что та до сих пор носит обручальное кольцо. У самой Евы пальцы свободны от колец, подаренных Джексоном. Лучше бы она их не снимала, тогда бы можно было доказать Жанетт – и самой себе, – что их с Джексоном брак был настоящим. Ева убирает руки за спину.

Жанетт встает и, глядя Еве в глаза, говорит:

– У нас есть сын, Кайл, ему три года. Джексон бросил меня, когда Кайл был еще младенцем. Можешь представить, каково это? Разве мужчина должен так поступать?

– Я…

– А теперь заявляешься ты и говоришь, что мой муж, отец моего ребенка, влюбился в тебя!

Ева отходит назад, упирается в стену.

– Я не знала, что он женат…

– Убирайся.

– Я просто хотела…

– Убирайся из моего дома, немедленно!

Ева ошеломлена, но сразу выходит из комнаты. Обернувшись в дверях, она замечает фотографии на буфете: на одной из них есть Джексон. Он стоит позади Жанетт, положив подбородок ей на плечо, и держит руки на ее округлившемся животе.

Когда Ева поднимает взгляд, Жанетт с яростью произносит:

– У нас была семья.

Глава 23

Ева опускает стекло, вдыхает свежий бриз с гавани. Они стоят в очереди на последний паром до Уотлбуна. В заляпанном грязью пикапе впереди не заглушили двигатель, и к чистому соленому воздуху примешиваются выхлопы. Вечереет; когда они заедут на паром, наверное, уже будет темно.

Обратный путь от дома Жанетт занял шесть часов. Под ногами у Евы валяются пустые бутылки из-под воды, пакеты от чипсов и дорожная карта. Она стряхивает с колен крошки. Скорей бы стащить с себя мятую одежду и забраться под душ.

Все же что она пыталась найти, копаясь в шкафах и ящиках Жанетт? Какой-то намек на то, что Джексон говорил правду? Какое-то подтверждение его лжи?

Сол водит большим пальцем по рулю – задумался. Вид у него уставший, на щеках щетина, волосы на затылке примялись от подголовника. Понятно, что последние несколько недель ему тоже было нелегко.

– Спасибо, – кивает Ева. – Что отвез к Жанетт.

Сол потратил свои выходные, чтобы свозить ее через весь остров и обратно. Вдруг она была с ним чересчур сурова? Ведь Ева винила его за ошибки Джексона, а Сол всего лишь пытался помочь.

– Жаль только, что так вышло.

– Не знаю, на что я надеялась – не станем же мы с ней подругами. – Ева засовывает ладони под колени. – Хотела, чтобы Жанетт помогла мне найти ответы на некоторые вопросы. Я слишком быстро сдалась.

– Можно попробовать снова, когда все немного уляжется.

Ева качает головой.

– Вряд ли, сам видел. Она меня выставила.

– У нее шок.

– Не только. Жанетт винит во всем меня, как будто я была любовницей Джексона.

После паузы Ева спрашивает:

– Странно было снова увидеться с Жанетт?

Сол пожимает плечами, долго молчит, затем наклоняется вперед, опираясь на руль сложенными вместе ладонями, и говорит:

– Знаешь, все быльем поросло. Зря я так долго злился. Мне казалось, что между нами есть нечто большее. – Вдруг по всему телу Евы разливается чувство легкости. – Думаю, ты сегодня правильно поступила.

– Правда?

Он кивает.

– Надо было рассказать тебе правду, как только ты приехала на Уотлбун. – Сол смотрит Еве в глаза. – Не представляешь, как я об этом жалею. – Ева краснеет под его пристальным взглядом. – Нам бы встретиться при других обстоятельствах…

Она сжимает губы.

– Да уж.

У Сола звонит мобильный, но он все смотрит Еве в глаза.

К лицу приливает кровь. Ева кивает на телефон и говорит:

– Наверное, тебе лучше ответить.

После небольшой паузы Сол берет трубку.

– Сол Боу, слушаю. – Более встревоженным тоном он отвечает: – Нет, когда? – Потирает затылок. – И давно? Ладно, хорошо, я уже еду.

Он бросает мобильный на колени, заводит двигатель.

– Сол?

Он вглядывается вперед, затем смотрит назад – машины стоят вплотную.

– Вот черт! – Он бьет рукой по рулю.

– В чем дело?

– Отец попал в больницу.

Спустя полтора часа Сол уже стоит, засунув руки в карманы, в палате у отца. Дирк спит; через введенную в вену трубочку поступает необходимая доза морфина. Выше пояса он раздет – поразительно, какая у отца тонкая желтоватая кожа, ребра выпирают, а волосы на груди седые и жесткие.

Сол уже много лет не видел отца без рубашки. Когда-то тот ходил по своей лодке в одних шортах, и спина у него блестела от пота, под загорелой кожей играли крепкие мышцы. Во время школьных каникул Сол с Джексоном работали на лодке вместе с отцом: здорово было видеть его за штурвалом, слушать, как он выкрикивает распоряжения сыновьям, как травит шуточки.

Скрипнула койка. Дирк повернулся, открыл глаза.

– Сол?

– Как самочувствие?

Отец нервно сглатывает, облизывает губы. Слегка улыбается.

– Все будет в порядке.

Сол позвякивает ключами в кармане.

– Уверен? Я тут говорил с доктором. Болезнь уже не в острой стадии. – Последние несколько лет Дирка мучил панкреатит. – Теперь это хроническое. От твоей поджелудочной ничего не осталось, врачи подозревают диабет. Ты в курсе?

Почему он так нападает на отца? Наверное, вид Дирка выбивает у него почву из-под ног.

Превозмогая боль, отец приподнимается, и Сол подхватывает его за плечи, помогает сесть. Руки у отца костлявые, кожа дряблая.

– Прости, что причинил столько неудобств.

Сол снова кладет руки в карманы.

– Не надо просить прощения, главное, поправляйся.

– Я сам виноват. Мы оба это знаем.

«Выпивка, чертова выпивка», – думает Сол.

– Давно у тебя боли?

– Ну, какое-то время.

– Сильные?

– Когда как.

– Ты тощий, как скелет.

– Булимия. На подиум, знаешь ли, не берут, если весишь больше пятидесяти.

Сол выдавливает улыбку.

– Еще немного, и ты сможешь позировать только в больничном халате!.. Зря ты не сказал мне, что болеешь.

– И что бы ты сделал? У тебя своя жизнь. Я сам разберусь, ладно?

– Ты звонил мне на днях.

– Да, подумал, что надо сходить к врачу.

Солу ужасно стыдно, что он не ответил на звонок. Белки глаз Дирка пожелтели, налились кровью, кожа потускнела.

– Хронический панкреатит – это серьезно. Доктор говорит, болезнь сильно сокращает продолжительность жизни.

– Я знаю.

– То есть ты бросишь пить?

Отец вздыхает.

– Я хочу бросить. И всегда хотел.

Больше Дирк ничего не говорит, но Солу все понятно: эту тему они поднимают не первый раз. Хотеть бросить и действительно бросить – две разные вещи.

Отец и сын молчат, в палате слышно лишь, как пищит кардиомонитор.

– За тобой тут хорошо присматривают? – спрашивает Сол, лишь бы не молчать.

Мимо палаты проходит медбрат, толкающий тележку, и радостным тоном с ними здоровается.

– Обтирание губкой не на высшем уровне, – отвечает Дирк.

– Я смотрю, старый моряк еще не растерял чувство юмора.

– Нет, только достоинство.

Отец с сыном болтают еще несколько минут.

– Послушай, – наконец предлагает Сол, – может, когда тебя выпишут, ты немного поживешь со мной? Пока не поправишься.

Наверное, в нем говорит чувство вины, но так будет правильно. Увидев отца в больнице, Сол вновь задумался о том, что годы не знают пощады. В последнее время они отдалились друг от друга, сейчас самое время это изменить.

– На Уотлбуне?

Сол кивает.

– Не, вряд ли это хорошая идея.

– Почему? – спрашивает Сол. Так легко он не отступит.

– Не знаю, просто не хочу.

– Раньше тебе там нравилось.

– Ну да, только это было давно, – мрачно отвечает Дирк.

После того пожара Дирк не появлялся на острове, однако теперь Уотлбун стал Солу домом, и отец должен жить там вместе с ним.

– Заманчивое предложение, сынок, мне очень приятно, правда. Только не люблю я это место.

– Подумай еще, ладно?

Дирк кивает в ответ и постепенно погружается в сон.

Ева выходит из кафетерия с двумя пластиковыми стаканчиками кофе. Пальцы обжигает; она ставит стаканчики на столик, натягивает рукава на ладони и снова берет кофе.

В коридорах стоит запах антисептика и хлорки, а еще переваренной еды. Похоже, все больницы мира пахнут одинаково.

Сол стоит у окна в отделении гастроэнтерологии. В стерильной атмосфере приемной он кажется чересчур крепким, чересчур загорелым.

– Как отец? – спрашивает Ева. Она ставит кофе на подоконник, и стекла запотевают от облачков пара из стаканчиков.

– Ему ввели еще морфина, и он уснул.

– Думаешь, его надолго тут оставят?

– Неделя отцу точно светит. Ему надо набрать вес.

– А что сказали насчет алкоголя?

– Если не бросит, то загонит себя в гроб. Поджелудочная ужасная. Высока вероятность новых обострений.

– Как, сумеет бросить?

– Наверное. Ненадолго. У него бывали периоды воздержания: однажды он не пил целый год.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– О том, что он попал в больницу?

– О его зависимости.

– Большую часть моей жизни я помню отца алкоголиком. Я не в восторге, но что делать.

Ева молчит: Сола, как она поняла, не надо торопить во время беседы.

После небольшой паузы он продолжает:

– У меня не слишком получается понять… В смысле, мне ясно, в чем причина, просто… Я не пойму, почему он до сих пор себя травит. Конечно, это болезнь, зависимость – или как там говорят чертовы доктора, – но если бы он просто… остановился. Отец сильно постарел, – тихо добавляет Сол.

– Он у тебя крепкий, с ним все будет хорошо, – успокаивает Ева.

– Он звонил мне сегодня утром, а я не взял трубку. Я сто лет к нему не заходил, а надо было навещать регулярно, я ведь знаю, как он страдает из-за Джексона, потому и пьет больше обычного. Мне нечем оправдаться – я прохожу мимо его дома по дороге на работу. – Сол поворачивается к Еве и продолжает: – Отец мог умереть. У меня больше никого не осталось, а он мог умереть.

Ева подходит ближе и обнимает Сола.

Вокруг звучат голоса медсестер и посетителей. В ее объятиях Сол успокаивается, напряжение постепенно спадает. Она тоже успокаивается – когда они рядом, все остальное неважно.

Сол и Ева останавливаются на ночь в мотеле рядом с больницей. Комнаты простые, мебель старая, зато в душе отличный напор, вода горячая и приятная. Шея и плечи расслабляются, и Ева понемногу смывает с себя события дня.

В ванной стоит густой пар; Ева выходит из душа, и на полу остаются мокрые следы. Завернувшись в полотенце, она идет в спальню за феном, заглядывает в ящики, но его нигде нет. Потом присаживается – буквально на минутку и даже решает прилечь – совсем ненадолго…

Ева почти уснула, как вдруг раздается стук в дверь. Прижав к себе полотенце, она бросается поднимать с пола вещи и одеваться, затем идет открывать, раскрасневшаяся и все еще с полотенцем в руках.

За дверью Сол встречает ее улыбкой – как всегда легкой и доброжелательной.

– Есть хочешь?

– Хм-м… Не уверена, что мне хочется лезть в машину.

– Может, закажем доставку?

Ева находит глянцевую брошюрку какой-то пиццерии, и они заказывают две пепперони. Пиццу привозят через пятнадцать минут. Сидя на кровати, Сол с Евой откусывают от горячих треугольничков, расплавленный сыр прилипает к рукам.

– Прости, что не получилось вернуться на Уотлбун, – говорит Сол.

– Пиццу-то туда не возят.

– И то верно, – ухмыляется он.

Ева достает из мини-бара пиво.

– Твое здоровье.

Они сидят, оперевшись о спинку кровати, и обсуждают самые простые вещи: книги, фильмы, друзей. Ева расслабляется, чувствует приятную усталость.

На столике вибрирует мобильный. Ева видит на экране имя Кейли, но не знает, взять ли трубку. После отъезда Евы из Мельбурна подруги говорили всего пару раз, и то как-то натянуто, почти формально. Кейли звонит, чтобы узнать, как прошла встреча с Жанетт, а сейчас ни о ней, ни о Джексоне думать не хочется.

– Все в порядке? – спрашивает Сол.

– Это Кейли, – объясняет Ева, глядя на телефон. – Когда я была в Мельбурне, мы немного… повздорили. Она не хотела, чтобы я возвращалась в Тасманию. – После паузы Ева добавляет: – Думает, я совершаю ошибку.

– А ты как думаешь?

Она ловит взгляд Сола.

– Не знаю.

– Я рад, что ты здесь, Ева, – уверенно говорит он.

Сол смотрит на нее так пристально, будто пытается проникнуть внутрь, познать самое ее существо. Сердце бешено бьется в груди, тело вспыхивает отчаянным желанием.

Вдруг в мысли врывается Джексон, и его губы, чуть более тонкие, чем у брата, беззвучно произносят: «Не смей».

– Надо навести порядок. – Ева вскакивает и начинает убирать с кровати коробки из-под пиццы. Картонки не помещаются в урну, и она кладет их рядом. Стоя спиной к Солу, она говорит: – Пойду помою руки.

Закрывшись в ванной, Ева становится над раковиной, хватается за ее края. Зеркало еще запотевшее, и не видно, как она краснеет, однако щеки горят от стыда. Он – брат Джексона.

Нельзя этого допустить. Каковы бы ни были ее чувства к Солу, их породила такая темнота в душе, что корни слишком слабы и перекручены. Ева смотрит на свое отражение. Что с ней такое? Сол ей дорог, и его дружба помогла справиться с трудностями в последние недели. И пора остановиться. Точка.

Ева открывает кран, отмывает пальцы, жирные после пиццы, тщательно вытирает руки. Когда она выходит из ванной, Сол выбрасывает пустую бутылку в урну и, позвякивая ключом от своего номера, говорит:

– Я пойду, долгий был день.

Он поворачивается к выходу, и Еву обжигает чувство досады. В открытую дверь врывается прохладный воздух.

– До завтра. – Сол слегка улыбается на прощание. Он пристально смотрит на Еву, и в его взгляде проскальзывает что-то вроде смирения. – Приятных снов, Ева.

Она закрывает глаза и нервно сглатывает.

– Не уходи…

Слова сменяются молчанием, а затем она то ли слышит, то ли чувствует, что Сол повернулся.

– Что ты сказала?

– Не уходи.

Ева открывает глаза: Сол замер в проеме, держится за ручку двери. Осторожно закрывает ее.

– Ева?

Глаза наполняются слезами. Ева сама не знает, что она делает, что она чувствует.

Сол подходит ближе, от него приятно пахнет, как после душа. Он слегка касается ее лица, проводит пальцами по щеке.

– Не знаю, что это со мной… – шепчет Ева.

Сол не отрывает от нее внимательного взгляда темных глаз.

– Мы оба не знаем.

Он наклоняется и прижимается к Еве губами. В пылу ее желания не остается места для разумных сомнений.

Их ладони соприкасаются, жар ее губ обжигает язык Сола.

Это не пьяный поцелуй, не жадный и не поспешный. Напротив, нежный и полный сочувствия, он заменяет недостающие слова. Они занимаются любовью в мотеле, и в эту прекрасную ночь Ева не думает о Джексоне или его прошлом. Она наслаждается настоящим моментом рядом с Солом.

Глава 24

Ева просыпается после глубокого сна без сновидений. Она в комнате мотеля – одна. Ева встает, убирает волосы с лица, смотрит на часы: одиннадцать утра. Не может быть! Она моргает и снова приглядывается к цифрам. Поразительно, так долго спать!

Рядом с часами записка на оторванном куске картона, жирном от пиццы. Ева берет картонку: написано шариковой ручкой по гофрированной поверхности, отчего буквы получились угловатыми и смешными.

«Я в больницу, вернусь после 12. Потом на Уотлбун… Целую, Сол».

Ева откидывается в кровати, одеяло соскальзывает с обнаженного тела. Она вспоминает, как они занимались любовью, как она впивалась ногтями в его спину, притягивала его к себе все ближе, чтобы двигаться в одном ритме…

Ева переворачивается: его подушка все еще примята, и она проводит по ней пальцами. Джексон тоже спал на правом боку.

Боль вдруг разрывает изнутри, и Ева подтягивает к груди колени. Она чувствует вину. Столько раз она просыпалась рядом с Джексоном, разглядывала его щетину, его припухшие от сна веки. Он притягивал Еву к себе, в крепкие и жаркие объятия.

– Я спала с твоим братом, – шепчет она, разглаживая подушку, будто та хранит след от Джексона. – Прости меня.

Рыдания вырываются из груди, пробираются наружу безутешным воем. Как она могла? Как больно было бы Джексону, если бы он увидел ее с Солом.

А потом ей вдруг вспоминается Жанетт, Кайл, бесконечные обманы… Ева сжимает подушку в кулак, швыряет ее через всю комнату, та задевает потолок и с глухим стуком попадает в дверь.

Ева вновь ложится, натягивает одеяло до подбородка.

– Доброе утро. – Сол подходит к койке отца. – Как ты себя чувствуешь?

– Как будто я вчера дико напился, а потом еще и подрался.

Дирк с трудом садится; отдышавшись, просит Сола налить ему воды.

– Что ел на завтрак? – спрашивает Сол и подносит отцу пластиковый стаканчик.

– Какой-то дурацкий витаминный коктейль. Мой организм, видите ли, не получает нужных веществ. – Дирк делает глоток. – Спасибо, что пришел вчера. Надеюсь, я не помешал твоим планам.

Сол выглядывает в окно на парковку у больницы. Надо что-то ответить. Не поворачиваясь лицом к Дирку, он говорит:

– Я вчера ездил в Уоррингтон.

– И что ты там делал?

Сол сжимает руки на затылке, смотрит на отца.

– Слушай, пап, Ева еще здесь.

– В Тасмании?

Сол кивает.

– Она знает про Жанетт.

– Что? – Дирк подается вперед, лицо искривляется от боли. – Как она узнала?

– Наткнулась на Флаера, а тот начал болтать про Джексона. Заткнуть его не получилось. Упомянул Жанетт… пришлось рассказать.

– Черт побери, Сол! Почему вы вообще оказались там вместе? Ева должна была вернуться в Англию!

– Ну да, только не вернулась. Она еще в Тасмании, и ей все известно.

– Вы ездили в Уоррингтон к Жанетт?!

– Ева хотела с ней поговорить.

– И ты позволил? – восклицает Дирк. – Ты что, идиот? Теперь всей Тасмании будет известно!

– Надеюсь, Жанетт не станет болтать. А если и станет, что с того?

– Что с того? Я потерял сына, разве этого не достаточно? Не хочу, чтобы еще и имя его истоптали в грязи.

– Не стоило скрывать все от Евы. Она вправе знать.

– Ева милая девушка, Сол, она мне понравилась, но скажи-ка мне, что хорошего для нее в этом знании?

– Может, и ничего. Не нам решать.

Дирк вздрагивает и тяжело вздыхает, хватается за живот.

– Пап, все нормально?

Дирк кивает, однако Сол успокаивается, только когда через пару минут заходит медсестра и увеличивает отцу дозу обезболивающего.

После ухода медсестры Дирк говорит:

– Прости, что накричал. Тяжело, когда бросаешь пить – все время на взводе.

– Ничего страшного, – пожимает плечами Сол. Он встает, забирает куртку со спинки кресла. – Отдыхай.

– Между прочим, я подумал о твоем предложении…

– Ты об Уотлбуне?

– Ага. – Отец шмыгает носом. – Не могу же я вечно делать вид, будто острова не существует?

– И что? Ты поживешь у меня?

– Да, поживу, – соглашается Дирк.

Сол останавливается у мотеля, глушит двигатель, но не выходит из машины. Ева должна ждать его в комнате, и они вернутся на Уотлбун. Сол ушел, когда она еще спала – рука поперек подушки, веки слегка подрагивают.

Он точно знает, почему сидит здесь, на парковке у мотеля, и слушает, как гудит остывающий двигатель: боится постучать в дверь и услышать от Евы, что все это было ошибкой.

Чем дольше Сол не выходит из машины, тем больше деталей прошлой ночи он вспоминает: какая гладкая у Евы кожа, как с ее губ срывались стоны.

Сол вынимает ключ из зажигания и вылезает из пикапа. Ну же, соберись. Он поднимается по бетонной лестнице к ее номеру, громко стучит в дверь и ждет, засунув руки в карманы. На стоянке вдруг с ревом оживает мотоцикл. Звук напоминает ему старый байк Джексона, который тот купил у парня в лодочной мастерской. Брат надевал джинсы и потрепанную кожаную куртку и все лето разъезжал по округе. Говорил, что ему удалось соблазнить кучу девчонок.

Вдруг Сол ясно представляет брата вместе с Евой, и от чувства вины и ревности напрягается все тело. Невыносимо думать о том, что Джексон обнимал ее за талию, касался ее губ. Сол не вправе ревновать, ведь Ева была женой брата, однако места для разумных мыслей в голове не осталось.

Он шумно выдыхает. Хватит думать о Джексоне. Он стучит еще раз – громче. Приглаживает рукой волосы. Господи, как мальчишка на первом свидании! Опирается на дверь, прислушивается. Внутри тишина.

Сол отходит, смотрит на номер комнаты. Нет, не ошибся. Глядит на часы: полдень. Неужели Ева ушла? Может, испугалась? Черт, не стоило так спешить.

Он вынимает из кармана телефон и собирается набрать номер Евы, как вдруг слышит:

– Мне звонишь?

На Еве простой топ кремового цвета, вид свежий, глаза ясные и широко раскрытые.

– Ходила за кофе.

– Понятно, – с облегчением говорит Сол.

Она подает ему стаканчик со скромной, едва заметной улыбкой.

– Как отец?

– Его наконец смогли покормить. Будем надеяться, скоро окрепнет.

– Это хорошо. Когда ты теперь его навестишь?

– Завтра после работы.

Ева открывает комнату.

– Только возьму сумку.

Сол заходит следом. В затхлом номере стоит запах мыла и духов Евы. Он смотрит на кровать – одеяло откинуто. Здесь Ева лежала рядом с ним.

– Вроде бы все. – Ева собрала вещи в сумку.

– Давай я понесу.

Сол забирает сумку. Ева останавливается, смотрит на него. У Сола выскакивает сердце из груди.

– Все нормально?

Ева не спеша кивает:

– Думаю, да.

Пикап отъезжает, поднимая облако красной пыли. Ева с улыбкой идет к хижине. Сол поцеловал ее на прощание, слегка оцарапав щетиной – было приятно. Даже больше, чем приятно.

Залив очень красив: от легкого бриза по поверхности идет рябь, но море достаточно спокойное – можно понырять. Надо занести вещи и посмотреть, прозрачная ли вода.

Ключ от хижины лежит под булыжником в крапинку. Ева открывает дверь, снимает сумку с плеча, заходит внутрь.

И замирает.

По затылку пробегают мурашки. Такое чувство, что в доме кто-то был.

Ева кладет сумку на пол, осторожно проходит вперед.

– Кто здесь?

Тишина.

Ева осматривается. Все на своих местах, однако что-то не так.

Запах!.. Ева замирает. Чувствуется легкий аромат кожи и мускуса. Аромат Джексона.

По телу разливается холод. Комната полнится его запахом, словно Джексон только что, буквально минуту назад был в хижине.

Их с Джексоном фотографии по-прежнему нет на полке.

Ева идет к спальне, берется за металлическую ручку двери и толкает ее вперед.

В комнате никого, шторы слегка развеваются на ветру. Естественно, никого, кто сюда мог прийти? На подушке – красная клетчатая рубашка Джексона, в которой она спит. Ева аккуратно свернула ее перед поездкой в Уоррингтон, но что-то кажется неправильным. Надо подойти поближе и посмотреть.

Нет, именно так она рубашку и сложила. Какой-то абсурд.

Ева собирается выйти из спальни, но все-таки берет рубашку, подносит к лицу и вдыхает.

Она надевает ее по ночам уже несколько месяцев, так что запах Джексона давно выветрился, однако сейчас его аромат буквально бьет в нос, густой и обволакивающий.

Сердце колотится, кровь приливает к голове. Ева бросает рубашку на пол, и та с шорохом падает у ее ног.

Столько раз я собирался рассказать правду!.. Останавливало меня всегда одно: я боялся тебя потерять. Чем больше я врал, тем труднее было раскрыть истину.

Иногда я испытывал тебя, проверял реакцию на некоторые ситуации. Однажды рассказал про своего коллегу Тони, ты встречалась с ним пару раз, и он тебе понравился. У Тони была зависимость от азартных игр, и он несколько лет скрывал это от жены.

В конце концов она все узнала, но к тому времени Тони успел перезаложить их дом, чтобы покрыть долги. Жена выставила его за порог, и ему пришлось ночевать у сводного брата.

Узнав об этом, ты сказала:

– Так жалко их обоих.

А я спросил:

– Ты бы простила мужа на ее месте?

Ты задумалась. Я ожидал твоего вердикта под бешеный стук сердца.

Наконец ты сказала:

– Тони мне нравится, он хороший парень, но будь я на месте его жены, то вряд ли бы простила.

– Почему?

– Дело не в азартных играх, а в том, что муж так долго ее обманывал. Как ему доверять?

– Но ведь она его любит, – слегка повысил я голос.

Ты пожала плечами.

– Может, этого мало.

Глава 25

Сол достает бутылки вина из шкафа и складывает их в картонную коробку. Потом подходит к холодильнику и открывает нижнее отделение: стеклянные бутылки пива поблескивают, как свежепойманная рыба. Сол колеблется, раздумывая, можно ли припрятать где-нибудь парочку бутылок. Он привык приходить с работы и пить пиво на террасе, любуясь закатом – этого будет не хватать.

Нет, никакого алкоголя в доме. Он укладывает пиво в коробку, вытаскивает виски и ром из шкафчика над ящиком с посудой и, прижимая коробку к груди, выходит из дома.

Наконец-то суббота. Еву видно издалека, она сидит на краю террасы и разглядывает что-то у себя в руках. Сол привык считать, что это ее хижина, хотя когда-нибудь Джо вернется из Дарвина, или Ева решит уехать. О будущем они не говорят; прошла неделя после ночи в мотеле, и оба осторожничают, словно на ощупь движутся в темноте.

Всю неделю на работе Сол постоянно смотрел на часы: скорей бы выбраться из лаборатории и пойти к Еве. Когда получалось уйти пораньше, они вместе ныряли в бухте. Ева научилась замедлять дыхание и спокойно чувствовать себя в воде; теперь у нее вырабатывается свой изящный стиль ныряния. Самое приятное в совместном фридайвинге – это ощущение, будто время остановилось.

Сол подходит ближе и видит, что Ева возится с застежкой от маски. Она в свитере, но загорелые ноги ничем не прикрыты. Ева щурится на солнце, затем улыбается, обнажая зубы – такие белые на фоне темной кожи.

Улыбка будто наполняет его солнечным светом, согревая изнутри. Между ними что-то есть, некая крепкая связь – и, по правде сказать, это пугает. Что будет дальше?

Сол пытается осознать загорающееся в душе чувство и понимает: он влюблен в Еву.

Надо что-то сказать, однако в голову ничего не приходит. На языке крутится лишь одно: «Я влюбился в тебя. Я влюблен». Ева глядит на коробку, и Сол вспоминает, зачем пришел.

– Убрал из дома весь алкоголь. Из-за отца, – объясняет он.

Ева наклоняется, чтобы заглянуть в коробку, и Сол любуется гладкой кожей ее шеи.

– И ты собираешься доверить все это мне?

Неплохо бы сострить в ответ… Не найдя достойного ответа, Сол ставит коробку, садится рядом на край террасы, так близко к Еве, что чувствуется исходящее от нее тепло.

– Как насчет похода на мыс Игл-Кейп?

– Все в силе. – Они планировали забраться на верхушку мыса, откуда открывается вид на полуостров Тасман. – Отсюда доберемся за пару часов.

– Отлично, у нас весь день впереди.

Ева убирает волосы с лица: на лбу у нее веснушки, а над бровью крошечный шрам. Нельзя сдержаться и не прижаться к ее сладким губам, к ее телу, отзывающемуся на все прикосновения.

Сол резко прерывает поцелуй.

На террасе он заметил клетчатую рубашку Джексона: та висит на спинке стула, и такое ощущение, будто рубашка надета на широкие плечи брата.

– В чем дело, Сол?

Он не отвечает, и Ева следит за его взглядом.

– Вот оно что…

– Извини. Просто… как-то неожиданно.

Глядя на рубашку, можно подумать, что Джексон был здесь всего пару минут назад.

Сола переполняет ревность. Потирая затылок, он спрашивает:

– Ты… ее носишь?

Ева не спешит отвечать, хмурится.

– Иногда, вместо пижамы.

Сол нервно сглатывает. Хватит представлять, как Ева, обнаженная, укутывается в рубашку Джексона. Хочется спросить лишь одно: «Почему после всего, что он сделал, ты по-прежнему жаждешь его присутствия?»

Однако Сол не задает вопрос – пока он не готов услышать ответ.

Час спустя они поднимаются по грунтовой дорожке, сквозь навес эвкалиптовых деревьев бьют лучи солнца. Здесь сыро и пахнет землей; на лбу и под поясом шортов выступает пот.

Сол идет впереди, ноги у него крепкие и мускулистые. Он следит за тропой – нет ли тигровых змей. В это время года, как он сказал Еве, змеи часто греются у дорожек. Не считая этого, почти всю прогулку Сол молчит.

Ева сама не понимает, почему спит в рубашке Джексона. Она знает лишь, что когда-то очень сильно его любила, нельзя взять и все забыть.

Обнаружив неделю назад рубашку Джексона у себя на подушке и вдохнув его аромат, Ева уселась на полу и весь вечер плакала, уткнувшись в рубашку. Да, чувство вины сыграло над разумом злую шутку, но все равно так больно, словно сердце вырвали из груди.

Не следует спешить с Солом, как с Джексоном; напротив, надо быть осторожнее. Ева уже не так уверена в себе и в своих суждениях, особенно после того, как она почувствовала несуществующий аромат Джексона. Вдруг и сердце ее подводит? Трудно понять, влюбляется ли она в Сола – или не может забыть Джексона?

Через полчаса пути тропа выходит к равнине: вот и вершина мыса. Деревья редеют, впереди залитый солнцем океан. Свежий ветер обдувает кожу, Ева закрывает глаза и делает глубокий вдох.

Сол снимает рюкзак, достает бутылку воды. Ева пьет жадными глотками, вытирает рот тыльной стороной ладони.

Она садится на поваленное дерево, дает ногам отдохнуть. Сол устраивается рядом.

– Когда-то здесь был наблюдательный пункт китобоев. На мысе устроили базу, чтобы следить за появлением китов и предупреждать своих.

Ева смотрит на океан. Кажется, что это место неподвластно времени, словно его основа – сама вечность.

– Здесь так спокойно…

– И мама всегда это говорила. Когда мы с Джексоном были маленькими, она брала нас с собой: мы сидели рядом с ней на покрывале и рисовали.

– Это то самое место?.. – вдруг понимает Ева.

Джексон рассказывал: лесной пожар застал их маму там, где она любила писать.

– Да.

Когда они поднимались по тропе, Ева заметила, что внизу деревья выше. Видимо, маленькие деревца наверху выросли после пожара.

– Тебе трудно находиться здесь?

Сол задумывается.

– Я давно здесь не был. Отец вообще не желал бывать на Уотлбуне, так что мне казалось, что неправильно приходить сюда, пусть и одному. – Сол скрещивает руки на груди, засовывает ладони в подмышки. – Маме нравилось это место, здесь развеян ее прах.

Вдалеке виднеется парусник.

– Джексона мучили кошмары.

– Правда? – удивляется Сол.

– Он просыпался, кашляя. Ему снилось, что горит лес и он ищет маму среди деревьев, пытается спасти ее.

– Я и не знал. Мы никогда не говорили о пожаре – ни с ним, ни с отцом.

– Почему?

Сол какое-то время размышляет, потом говорит:

– Наверное, было слишком трудно.

Сол с Евой идут в ногу, спускаются по тропе в тени елей, подгоняемые бризом с моря. Почему он заговорил о пожаре? Наверное, с Евой ему легко и тепло, как никогда прежде.

– Мне было тринадцать, Джексону пятнадцать. Все лето мы провели в хижине на Уотлбуне, оставалась неделя до школы. – Ева идет рядом. Тропа усыпана сосновыми иголками, шаги почти беззвучны. – Мы с отцом поехали на другой конец острова присмотреть прицеп для лодки. Парень, который продавал прицеп, держал водяных черепах – только из-за них я и поехал. В тринадцать черепахи меня интересовали как ничто другое. – Улыбка Евы обнадеживает, и Сол продолжает: – На обратном пути мы заметили дым. Огромное облако темного дыма поднималось в небо.

Дым казался волшебным, загадочным. Тринадцатилетний Сол был удивлен и обрадован; лесной пожар – всегда событие… Воспоминания пробуждают чувство вины.

– Из-за чего загорелось? – спрашивает Ева.

– Неизвестно. Лето стояло сухое, и деревья были словно спички. Может, костер, может, дети баловались… да что угодно. Даже под осколком стекла сухие листья нагреваются и начинают тлеть.

Тропинка становится уже, Сол и Ева спускаются дальше по одному. Сол идет впереди: так, не глядя на Еву, рассказывать легче.

– Отец высадил меня у хижины и велел никуда не пускать маму и Джексона, пока он не узнает, что происходит. Однако дома их не оказалось.

Сол пошел вдоль залива к хижине Жанетт. Джексон был у нее, валялся на диване и играл в «Супер Марио». Сол разозлился: это он дружил с Жанетт, а Джексону она даже не нравилась, зато у нее была приставка «Нинтендо».

– Видел пожар? – спросил Сол брата.

– Ага. – Джексон пожал плечами, не отрываясь от экрана.

Жанетт вышла на террасу посмотреть на клубы дыма.

– Думаешь, до нас дойдет?

– Конечно, нет, – ответил Джексон. – Пожарные наверняка уже тушат.

– Отец велел ждать в хижине, – сказал ему Сол.

Джексон закончил игру, положил джойстик и только тогда встал с дивана.

– Пошли.

Когда братья подходили к хижине, примчался Дирк, то и дело беспокойно глядя в небо.

– Где мама?

– Не знаю, – сказал Джексон. – Разве не дома?

– Наверное, пишет? – предположил Сол.

– В машину, быстро!

И вдруг пошел снег. Теплый ветер кружил бледные хлопья. Одна снежинка – легкая, почти невесомая – упала на руку. Сол коснулся ее пальцем, и на ладони остался темно-серый след.

Отец резко схватил его и потащил к машине. Наверх к мысу Игл-Кейп можно было добраться либо на полноприводном джипе, либо пешком через лес. На первой передаче Дирк взбирался по изрытой ямами дороге, двигатель натужно рычал. Ветки царапали машину, а Сола с Джексоном так подбрасывало на заднем сиденье, что они ударялись о крышу головой. Густой дым затянул дорогу, пробрался в машину через воздухозаборники и щели в дверях. Сол натянул футболку на голову, чтобы не закашляться.

Дирк обернулся, пристально посмотрел на ребят. Тогда Сол не понял, что пытался разглядеть отец: Дирк решал, стоит ли рисковать жизнью сыновей, чтобы спасти жену.

Дирк резко затормозил, начал сдавать назад. Когда он оглядывался, чтобы развернуться на задымленной дороге, его лицо напоминало серую маску.

Он не поехал дальше, и это решение мучило Дирка всю жизнь. Лес сгорел дотла, тело матери нашли в ста метрах от верхушки мыса.

Закончив рассказ, Сол смотрит на Еву. Они остановились на узкой тропинке, стоят лицом друг к другу.

– Значит, из-за пожара твой отец больше не приезжал на Уотлбун?

– Да. Ему было слишком тяжело, слишком много воспоминаний. Но прятаться от прошлого – тоже не выход.

– Завтра привезешь его к себе?

Сол кивает.

– По крайней мере, собираюсь. Вдруг в последний момент откажется?

– Здесь ему будет лучше.

– Надеюсь.

Ева подходит ближе, обнимает Сола. От тепла ее тела в груди все сжимается.

– Ева, я сомневаюсь… – тихо произносит он. Не хочется об этом говорить. Почему все так сложно? – Если отец останется, нужно ли рассказывать ему… ну… про нас? – Сол поддевает сосновые иголки ногой. – Только не подумай, что я чего-то стесняюсь. Просто ему сейчас трудно будет понять.

Ева медленно кивает:

– Пожалуй.

Они внимательно смотрят друг на друга, а затем идут дальше.

Глава 26

Сол останавливается у дома, отец сидит рядом на пассажирском сиденье. Пятнадцать лет он не был на Уотлбуне.

Сол выходит из пикапа, открывает дверцу и помогает отцу выйти.

– Какой воздух! – вздыхает Дирк, осматриваясь. – Невозможно забыть.

Легкий мятный аромат эвкалиптов с примесью соленой воды и насыщенного запаха почвы.

– Вот здесь я припарковался на своем «Форде», когда впервые привез сюда Линн и вас с братом. Тогда и дороги нормальной не было, только колея, по которой пришлось подниматься на первой передаче.

– Тут многое изменилось, – соглашается Сол.

Он расширил и засыпал гравием подъездную дорожку, срубил несколько деревьев, которые закрывали обзор, поставил ограждение, от старых пней избавился, а скважину обновил.

Дирк не спеша, осторожными шагами обходит дом. Проводит рукой по дереву, проверяет крепления и замаскированные стыки. Постукивает по стене костяшками.

– Отличная хуанская сосна[12], – комментирует отец. – А какой вид!.. Из-за этого вида я и купил здесь участок земли много лет назад. Мы с мамой любили смотреть, как вы, ребята, вместе бегаете к заливу.

Сол улыбается.

– Пойдем, хочу еще кое-что показать.

Они идут в дальний угол сада, Дирк тяжело ступает по неровной земле.

– Ты как? Можем сходить попозже.

– Я за неделю в больнице всю задницу отсидел, – отмахивается отец. – Лучше свежего воздуха лекарства еще не придумали.

Они пробираются сквозь деревья, останавливаются, и Сол показывает вперед.

Дирк замирает, не веря своим глазам. Нервно дергает воротник рубашки.

– Господи! Наша хижина!

Изумление отца заставляет Сола улыбнуться.

– Поверить не могу. Но как?..

– Разобрал ее и перенес.

Дирк качает головой.

– Помню, как строил эту хижину: ставил основу, обшивал досками, клал крышу в жаркий безветренный день. И ты все собрал заново… Зачем?

Конечно, жизнь идет вперед, и многое остается в прошлом, однако Солу хотелось сохранить эту частичку семейной истории, показать, что это важно для него.

– Было бы неправильно взять и снести ее. К тому же подумал, вдруг ты захочешь бывать у меня – тебе понадобится личное пространство.

Дирк пожимает плечо сына.

– Спасибо, – искренне благодарит он.

Прошло еще три дня. Ева в спальне, с бокалом красного вина. Что же надеть? Сол пригласил ее поужинать с ним и Дирком. Ева нервничает, внутри все сжимается.

Знакомство с Дирком прошло ужасно; как теперь пройдет этот ужин? Интересно, захочет Дирк извиниться или будет все так же недоволен ее приездом в Тасманию? Только отцу Джексон рассказывал о своей жизни в Англии, только Дирк знал о существовании Евы. Он должен помочь ей найти ответы. Ева одновременно и боится, и жаждет услышать от него правду.

Она делает глоток вина. Странно, когда она писала Дирку из Англии, то думала, что тот хорошо к ней относится. При личной встрече все было по-другому.

А вдруг Дирк вообще не получал от нее писем? Он ведь не хотел, чтобы Джексон женился на Еве, так зачем писать? Ева крепче сжимает бокал. Наверное, письма тоже были частью обмана. Теперь понятно, почему Джексон всегда сам посылал их с работы и почему она нашла в его ящике два неотправленных письма.

Значит, ответы от имени отца писал Джексон. От этой мысли становится тошно: выходит, ее муж изменял почерк, специально покупал бумагу для авиапочты, подкладывал Еве поддельные письма… Поразительно, на что он пошел ради своего обмана.

Гнев разливается по всему телу. Да как он мог! Как он мог так поступить с ней? Унизить, уничтожить ее воспоминания, снова и снова повторять, что любит ее…

Громкий треск стекла.

По ладони и груди течет вино. Повсюду осколки.

В вытянутой руке не осталось бокала, темно-красная жидкость стекает с пальцев. Ева осматривает руку: ни пореза, ни даже царапины.

Вино испачкало одежду, пролилось на пол. Ева застывает на месте, изумленно глядя на пятна и битое стекло.

Наконец она достает щетку и совок, подметает осколки из лужицы вина, затем берет пачку салфеток и вытирает пол.

Вино попало на надпись в полу – выцарапанное имя Джексона. Ева представляет, как Жанетт, еще подростком, сосредоточенно вырезает его имя в деревянной половице: берет перочинный ножик, наклоняется, вырезает буквы одну за другой, сдувая стружку. Едва не касается губами имени Джексона. По словам Сола, Жанетт с детства была влюблена в Джексона, и когда они встретились много лет спустя, ее чувства снова вспыхнули.

А Ева была частью жизни Джексона всего два года. Два года, полных лжи. На что она вообще может претендовать?

Ева вытирает капли, однако вино уже просочилось в надпись, и имя Джексона стало кроваво-красным.

* * *

– Пап, это Ева, вы встречались.

Дирк приподнимается, с улыбкой протягивает руку:

– Рад встрече, Ева.

– Я тоже.

Затем молчание.

– Ну, как вы себя чувствуете?

– Здоров как бык. – Дирк любуется заливом: ярко-красное солнце уходит за горизонт, подсвечивая облака розовым светом. – Лучшее место для восстановления сил.

– Действительно, – соглашается Ева.

Сол спрашивает:

– Ева, тебе принести попить?

– Да, воды, пожалуйста.

Когда Сол выходит, Дирк обращается к Еве:

– Я хотел бы извиниться: в нашу прошлую встречу я вел себя не лучшим образом.

– Ничего страшного.

– Думаю, никому из нас не хочется вдаваться в подробности случившегося, так что я просто скажу – мне жаль, что тебе пришлось столько пережить.

– Спасибо.

– Здорово вернуться на Уотлбун после стольких лет, – вздыхает Дирк.

– Сол рассказывал, что у вас здесь была хижина, да?

– Верно, лет двадцать назад построил. Не ожидал, что она еще стоит.

– Как это? – удивляется Ева.

– Сол тебе не говорил о своей задумке?

– Нет…

– Старая хижина стояла на месте этого дома. Сол разобрал ее и заново построил в дальнем углу сада. Будет мой летний домик!

Сол возвращается со стаканом воды для Евы.

– Это правда? Ты заново отстроил хижину?

– Не хотелось просто ее сносить.

Когда-то Джексон говорил о том, что намерен восстановить хижину. Эту мечту он тоже украл у Сола?

– И долго ты это планировал?

– Несколько лет, все руки не доходили.

Ева нервно сглатывает.

– Можно посмотреть?

– Конечно, – кивает Сол. – Слева, за деревьями.

За минуту Ева доходит до хижины: простой домик, железная крыша. Проводит рукой по состарившейся древесине, чтобы почувствовать ее текстуру.

Джексон часто вслух мечтал однажды вернуться сюда и восстановить хижину для отца. Напрасные обещания, ведь он и не думал возвращаться в Тасманию.

Это была мечта Сола. Это Сол втайне ее осуществил. Это он снова привез отца на Уотлбун после стольких лет.

Горят свечи и мини-факелы, отпугивающие комаров, громко стрекочут сверчки. Сол вносит огромное блюдо.

– Что у нас тут? – спрашивает Дирк.

– Плоскоголов, начиненный рисом, – нежирный, без специй, легко усваивается. Тебе в самый раз.

Сол раскрывает фольгу, выпуская аромат запеченной рыбы.

Ева подает тарелки и приборы, и каждый, позвякивая большой ложкой о фарфоровую тарелку, кладет себе по куску.

Слегка приправленная перцем и лимоном, рыба получилась невероятно вкусной. Дирк медленно пережевывает, перед тем как проглотить. Он болтает с Солом о том, что интересного случилось за день, а Ева слушает и вдруг чувствует резкий укол вины. Что бы подумал Джексон, увидев их всех – жену, брата, отца? Что, если бы заметил, как Сол держит Еву за руку под столом? Сомнения в собственной верности тревожат ее, вызывают противоречивые чувства.

Чуть позже, когда уже убрали посуду, Сол приносит целый дуршлаг клубники и черники – с местной ягодной фермы. Ева неохотно ковыряется в своей порции, вглядываясь в темноту сада.

Боковым зрением она замечает какое-то движение. Тогда Ева моргает и сосредотачивает внимание на кустах, за которыми скрывается тень – непонятно чего. Или кого. Мурашки пробегают от шеи до самых кончиков пальцев.

Сол с Дирком все болтают и, похоже, ничего не заметили. Ева напрягает глаза: в темноте трудно разглядеть, что это, но оно явно темнее сероватой тени куста.

Ева расслабляет руку, пальцы выскальзывают из ладони Сола. Во рту пересыхает, трудно глотать. Надо подняться и подойти к этим кустам, но Дирку и Солу это покажется странным. Ну же, Ева, успокойся. Там никого нет – просто тень от деревьев или какого-нибудь животного. Но как объяснить странную дрожь по всему телу?

Ева подергивает ногой под столом – хочется пойти и убедиться. Неожиданно она встает, подходит к краю террасы и спускается по ступенькам в сад.

Вдалеке от света свечей так темно, что Ева прищуривается. Тень по-прежнему там, и Ева подходит ближе.

– Ева…

Она отскакивает, сердце колотится от звука знакомого голоса. Непонятно, откуда ее зовут – сзади или спереди.

– Ева?

Она оборачивается: это Сол. Он привстал и смотрит на нее с террасы.

– Все нормально?

Ева снова вглядывается в деревья, отчаянно ищет глазами тень, но та исчезла. Ева качает головой. Так было там что-то, или это снова игра воображения?

Ева поднимается на террасу, руки дрожат.

– Валлаби, – говорит она. – Мне показалось, там кенгуру-валлаби.

Дирк, похоже, поверил: говорит, ночью их здесь немало, однако Сол не отрывает от нее пристального взгляда.

Ева возвращается за стол, переводит дыхание. На руку падает свет от свечи: кожа покрыта мурашками.

Глава 27

Сол с Дирком продолжают разговаривать. Ева прячет трясущиеся руки, подкладывает ладони под бедра. Надо сосредоточиться на дыхании и избавиться от странного ощущения, будто Джексон здесь, наблюдает за ними.

Чувство вины, вот почему ей видится всякое. Чем больше Ева привязывается к Солу, тем сильнее ощущает себя виноватой. На виски что-то давит, весь лоб стягивает, и даже глаза напрягаются.

– Ева?

Дирк что-то у нее спрашивает. Ева поворачивается к нему, качает головой.

– Что, простите?

– Я говорю, скучаешь по работе? Ты ведь акушерка?

– Да, скучаю. – Ева ерзает, складывает руки на коленях. – Очень скучаю, – добавляет она, осознавая, что это действительно так. – Но мне нужно было отдохнуть.

– Ты всегда хотела стать акушеркой?

– Нет, если честно. Сначала я училась на парамедика, но поняла, что это не мое.

– Почему? – спрашивает Сол.

– Парамедик входит в жизнь пациента в некий критический момент. Привозишь его в больницу – и все. – Ветер развевает волосы, и Ева заправляет их за ухо. – Кое-что в этой работе мне нравится, например, что надо быстро принимать решения и к тому же в стрессовых условиях, однако я поняла, что хочу узнать о пациентах больше, узнать, что с ними случилось. Как-то я дежурила ночью в районе Поплар: срочный вызов, женщина рожает. Я тогда была простым стажером, но парамедик, которому я помогала, понял, что до больницы мы доехать не успеем. Пришлось принимать роды. Я мало чего успела, через несколько минут приехала акушерка и взяла все под контроль, но я никогда раньше не видела, как рождается новая жизнь, и это меня потрясло. Я смотрела и думала: «Вот чем я хочу заниматься».

Впрочем, может, дело не только в этой истории? Сестра Евы умерла во время родов – из-за осложнений, которых можно было избежать. Смерть сестры разделила жизнь ее матери на до и после. Как знать, не пытается ли Ева, став акушеркой, как-то исправить случившееся?

Она гонит эти мысли: довольно копаться в себе.

– Джексон говорил, что ты потрясающая акушерка, – делится с Евой Дирк.

При упоминании его имени перехватывает дыхание.

– Правда?

– Говорил, все женщины в больнице хотели попасть именно к тебе.

В голове, как по замкнутому кругу, бесконечно крутятся вопросы о прошлом Джексона. Нужно кое-что узнать у Дирка, и хотя сейчас, в присутствии Сола, не самый подходящий момент, Ева не сдерживается:

– Джексон рассказывал вам о своей жизни в Лондоне?

– Звонил раз в пару недель. Он не баловал меня деталями и, полагаю, о многом умалчивал. – Дирк откидывается на спинку стула, складывает руки на коленях. – Про тебя я узнал сразу: Джексон сказал, что познакомился с девушкой. Мы ведь вроде говорили по телефону?

Ева кивает. Да, еще до свадьбы, она взяла трубку, пока Джексон был в душе. Ева знала, что звонок международный, и разговор вышел коротким.

– Но вот о том, что он сделал тебе предложение, он промолчал. Я узнал уже после того, как вы поженились, через несколько недель. – Дирк кладет руки на стол, смотрит на Еву. – Я не дал бы ему этого сделать. Так поступить с тобой.

– Я писала вам. Регулярно. – Дирк удивленно смотрит в ответ. – Джексон ничего вам не отправлял?

– Нет, никаких писем.

Хотя Ева ожидала услышать такой ответ, у нее все равно вспыхивают щеки: унизительно быть обманутой во всем.

К пламени свечи слишком близко подлетает мотылек, опаляет крылья и, кружась в смертельном танце, падает в растекшийся воск.

Сол откидывается на стуле; слышно, как шуршит ткань одежды. Пора закрыть эту тему, но Ева не в силах остановиться.

– Зачем он женился на мне?

Дирк тяжело выдыхает.

– Джексон сказал, что ничего не планировал, что просто взял и сделал предложение. А потом понял – именно этого ему и хочется.

Гроза застала их с Джексоном в парке Клэпхэм-Коммон, град бил по ногам, и они спрятались под деревьями, прижались друг к другу. В его теплых объятиях Ева забыла о холоде, о синяках от градин, о ревущем ветре.

Тогда он сказал: «Я хочу провести с тобой всю свою жизнь». Ева взглянула на него и ответила: «Я тоже». И Джексон попросил Еву выйти за него замуж. Он не дарил кольца, не становился на колено – ни на минуту не хотел выпускать ее из объятий. «Да, тысячу раз да», – согласилась она. Может, и это было обманом?.. Глаза наполняются слезами, и Ева прикусывает изнутри щеку, лишь бы не заплакать.

– Знаю, Джексон причинил тебе боль, – говорит Дирк. – Бог его знает, почему он вот так женился на тебе. Нет бы сначала получить развод, сделать все как полагается… Впрочем, мужчины часто совершают глупости, когда влюбляются.

От Сола, сидящего рядом в темноте, идет волна жара.

Глядя Еве прямо в глаза, Дирк продолжает:

– А Джексон действительно тебя любил, иначе не пошел бы на такой риск. Ты была для него всем.

Ева не двигается с места. К горлу подкатывает комок.

– Да, он врал, много врал. Но то, что он любил тебя, – правда.

Ева так давно хотела это услышать. Внутри будто ослабла связанная в тугой узел тревога. Несмотря на все, он любил ее.

Сол резко встает, бормочет, что идет попить, и его тяжелые шаги затихают внутри дома.

Зря Ева расспрашивала обо всем при Соле, и все же благодаря словам Дирка ее брак снова кажется настоящим событием из прошлого, а не призрачным воспоминанием.

Возле уха жужжит комар, Ева отмахивается. Берет со спинки стула плед, накрывает плечи.

– Солу сейчас тяжело, – говорит Дирк. – Трудно терять родного человека, особенно если расстались так нехорошо.

– Я знаю про их вражду.

– Два упрямых осла, черт побери! У меня от их ссоры сердце разрывается. А ведь когда-то были не разлей вода. Сол, может, и забыл об этом, но я нет. Видела бы ты их на фотографиях: рыбачат на пристани, прячутся в укромных уголках, катаются на серфе – везде вместе.

– Хотелось бы посмотреть, – говорит Ева.

– Правда? Ну, тогда я поищу.

Дирк достает из кармана рубашки лекарство, вытряхивает на ладонь две таблетки обезболивающего. Глотает их, запивая водой, потом отставляет стакан и кладет локти на стол.

– Знаю, Джексон натворил дел. Хотя он ужасно поступил с тобой и Солом, не надо плохо о нем думать. В глубине души он был хорошим парнем – и брата своего любил, очень сильно. Сол оборвал все связи, даже имя его слышать не хотел, а Джексон постоянно интересовался: чем Сол занимается, куда ездит, счастлив ли он. Пусть Джексон не извинился, но свою ошибку осознал.

Оркестр сверчков вдруг замолкает, словно дирижер опустил палочку. Внезапная тишина давит – может, уши заложило? Через секунду сверчки вновь вступают.

– Солу вот не нравится, когда я говорю про Джексона. Однако я старею, Ева, я осознал это, когда был в больнице. Не хочу, чтобы Сол жалел о прошлом, как я, хорошего в этом мало. Лучше бы простить Джексону все его ошибки.

– Не мне решать.

Ева и Дирк оборачиваются: в дверях стоит Сол. Выражения лица не разглядеть – падает тень.

– Не мне решать. Простит ли Ева обман? Простит ли Кайл уход отца? То, что было между нами, – ерунда. Может, я и забуду об этом, может, уже забыл. Но я не стану помнить лишь добро только потому, что он умер.

Дирк качает головой.

– Ладно тебе, сынок. В душе Джексон был…

– Хорошим? Прости, если расстрою тебя, пап, – и тебя, Ева, тоже, – но Джексон был обманщиком. Он всем врал, всех подвел. Как можно взять и бросить собственного ребенка?

– Все не так просто, – тихо возражает Дирк. – Ты многого не знаешь.

– Так расскажи мне. – Сол спускается на террасу. – За все это время ты едва ли произнес имя матери, а теперь вдруг опомнился, решил поговорить о наших чувствах… А о ней не хочешь поговорить? – повышает он голос.

Дирк с трудом сглатывает.

– Ты прав. Я не мог говорить об этом, потому что от одного ее имени в груди у меня все разрывается. Думал, надо поставить точку, забыть – так будет лучше, – но почему-то не вышло, да? Сколько раз ты поднимал меня с пола по ночам. – Дирк меняет позу, слегка вздрагивает и уже более мягким тоном добавляет: – Прости меня, за все прости. Наверное, сейчас уже ничего не изменишь, но я хочу для тебя другой судьбы, Сол. Я понял это, вернувшись на Уотлбун. Взгляни в глаза своим демонам, иначе они победят. Хочешь узнать о брате больше? Хочешь узнать, как он посмел бросить Кайла, просто взять и уйти?

– Хочу.

После паузы Дирк продолжает:

– Джексон узнал, что Жанетт лгала ему. Кайл – не его сын. В самом начале их отношений она крутила с каким-то парнем из Таруны. Это он отец Кайла, а не Джексон.

– Почему ты раньше не сказал?

– Джексон просил не говорить. Не хотел, чтобы об этом знали, – он ведь любил Кайла, – вздыхает Дирк. – Теперь его тревоги вряд ли имеют значение.

Шлепая босыми ногами по деревянной террасе, Сол спускается в залитый лунным светом сад, идет по мокрой от росы траве, по твердым и холодным каменным ступеням, которые ведут к заливу, и наконец выходит на пляж – стопы проваливаются в мягкий песок.

Он стаскивает с себя футболку, расстегивает джинсы. Отбрасывает одежду и бежит в воду, ныряет на небольшую глубину; от холодной хватки воды сводит мышцы. Сол энергично плывет вперед, шумно выдыхая ртом.

В центре бухты резко становится глубже, до дна метров тридцать – здесь Сол и останавливается. Делает вдох – грудная клетка высоко поднимается, – наполняет легкие кислородом и ныряет.

Темная вода окутывает его покровом ночи, все мысли отступают.

Он погружается туда, где снуют рыбы, раздувая жабры и помахивая плавниками; проплывает мимо рифов, где замерли морские ушки, покачиваясь вместе с течением; кожи просвечивающими, будто призрачными, щупальцами касаются кальмары.

Над ним струится серебристый лунный свет, зовет к себе, и Сол плывет к нему.

Он ложится на спину на поверхности воды, широко раскинув руки, любуется усыпанным звездами небом. Не стоило бросать отца с Евой, но слушать дальше не было сил. В душе зарождались такие чувства, о которых Сол прежде не знал.

Всем заметно, как страдает Ева из-за обмана Джексона. За это Сол ненавидит брата, но сегодня он понял: несмотря ни на что, она по-прежнему его любит. И, наверное, всегда будет любить.

Дирк остается сидеть у дома, а Ева уходит к заливу, прогуливается вдоль берега. Воздух почти соленый на вкус, из леса тянет землистым запахом.

На песке разбросана одежда. Ева разглядывает темное море, пытаясь увидеть Сола. Улавливает какое-то движение – вроде бы лунный свет выхватил на поверхности руки. Ева садится рядом с его вещами и ждет. Прислушивается к плеску воды: небольшие волны накатывают на берег, затем едва слышно, плавно отступают вместе с песком и ракушками.

После рассказа Дирка ее представление о Джексоне снова меняется. Теперь хотя бы понятно, почему он сел на самолет и отправился искать новую жизнь.

Сол плывет к берегу. Ева поднимает его джинсы – с них сыпется песок, – расправляет и аккуратно складывает. Вытряхивает футболку, тоже сворачивает и кладет на джинсы. И прижимает руки к футболке, будто через нее можно почувствовать, как бьется сердце Сола. Их отношения осторожно развиваются; хотя чувство зарождающееся, еще хрупкое, сомнений в том, что их тянет друг к другу, нет.

Но как же Джексон? Ева убирает руку с футболки. Дирк сказал, что Джексон любил ее. Он уехал из дома, оставив позади всю свою жизнь, и пошел на немыслимый риск, чтобы жениться на ней.

Ева не в состоянии разобраться в своих чувствах, и поэтому, когда Сол наконец вернется на пляж, ее там уже не будет.

Нашим любимым баром в Лондоне был «Олсвин». Старинная обстановка, всякие штучки в стиле ретро – и любую можно было купить. Мы часто ходили туда по воскресеньям, заказывали выпить и разглядывали классную мебель, мысленно обставляя наш будущий дом.

Ты мечтала о небольшом домике, но чтобы с садом и залитым солнцем газоном. А мне нравилось представлять, как ты кладешь на траву покрывало и ложишься почитать.

Как-то мы увидели в «Олсвине» старый набор для крокета, в деревянной коробке с надписью «КРОКЕТ У ЖАКА. ЛОНДОН». Ржавые петли коробки, сглаженные края искусно сделанных молотков… Мне так понравилось, что я предложил: «Давай купим!» «Что, набор для крокета?» – удивилась ты. «Для газона». Ты сказала, что я сошел с ума – только место в квартире займет, но когда я пошел расплачиваться, то увидел, как ты рада.

Глупо, конечно: цена заоблачная, мы вовсе не жаждали играть в крокет, и мне пришлось тащить коробку через весь Лондон. Мы пришли домой, ты поцеловала меня – на губах остался вкус грушевого сидра – и сказала: «Ты мой прекрасный мечтатель».

Увы, ты оказалась права: наше будущее всегда было лишь мечтой.

Глава 28

Ева сидит на краю террасы, прижав ладони к прохладной поверхности дерева. Запястья будто покалывает иголками. Она раздраженно болтает босыми ногами, задевает влажный песок. Над горизонтом появляются первые, еще холодные лучи солнца.

Голова гудит от переполняющих мыслей. «А Джексон действительно любил тебя…» Но взгляд Сола, выходящего из-за стола, был полон боли. Ева словно застряла между приливом и отливом, волны тянут ее в разные стороны – куда же плыть?

Она достает из кармана мобильный и набирает номер Кейли.

– Привет. Не спишь?

– Конечно, нет. Как раз собиралась тебе позвонить.

Подруги давно не разговаривали: приятно снова услышать голос Кейли. Ева скучает по ней.

– Прости, что так долго не звонила. Все… непросто.

– Ты в порядке?

– Можно, я приеду к тебе? Мне бы выбраться отсюда на пару дней, развеяться.

Кейли молчит, затем вздыхает.

– Извини, я уезжаю. Съемки отменили.

– Как так?

– Инвестор отказался дальше вкладываться. Денег нет, и проект отложили в долгий ящик.

– Как жаль, Кейл. И надолго?

– На неопределенный срок.

– Поверить не могу, разве это не нарушение контракта?

– Видимо, нет.

– И что ты будешь делать? Когда уезжаешь?

– Квартиру надо освободить через два дня. Вернусь в Лондон.

– Вот как, – расстроенно произносит Ева.

– Но, – добавляет Кейли, – я думала перед этим заехать к тебе.

– В Тасманию?

– Да, если ты не против.

– Против? Да я в восторге!

После паузы Кейли спрашивает:

– Что там у тебя творится?

Ева смотрит на безлюдную бухту. О многом надо поговорить, но с чего начать?

– Расскажу, когда приедешь.

У Сола все валится из рук: холодильник сломался, недавно собранные образцы испортились. Он вносит последние данные в таблицу с ошибкой, нарушая все расчеты. Извиняется перед младшей сотрудницей – был с ней резок, – и та настороженно принимает извинения.

Ужасно тянет увидеть Еву. Когда Сол возвращается на пароме на остров, уже темно. Сначала он заходит домой: посмотреть, как там отец: Дирк спит перед телевизором с открытым ртом. Сол выходит и направляется к хижине.

Закатав рукава, Ева моет посуду, руки в пене. В домике пахнет пастой и оливковым маслом, а еще чувствуется какой-то тонкий сладкий аромат – кажется, от волос Евы.

– Привет, – говорит она, обернувшись. – Хочешь пива? Я положила несколько бутылок в холодильник. – Тон намеренно несерьезный.

Сол достает бутылку, откручивает крышку и пьет, оперевшись на столешницу, пока Ева домывает посуду.

Руки у нее слегка загорелые, а локти изящные. Она намыливает тарелку, открывает кран, промывает блестящую белую поверхность. Насос с гулом качает воду из емкости.

Ева ставит тарелку на подставку для сушки. Вытирает руки полотенцем, но на запястье остается немного пены. Хочется коснуться пальцем и стереть.

Ева поворачивается:

– Вчера вечером…

– Извини, что я так ушел. Надо было проветриться. – Солу хотелось забыть, как заметно легче стало Еве, когда она узнала, почему Джексон бросил Жанетт. – Ты ведь была на пляже, пока я плавал?

Она поспешно отводит взгляд.

– Ты свернула мои вещи.

– Да. – Ева убирает волосы с лица, открывая гладкий лоб.

– Ждала меня?

– Наверное.

– Но передумала?

Теперь Ева ловит взгляд Сола и внимательно смотрит на него.

– Давай присядем?

Они проходят в комнату, садятся на диван. Ева подается вперед, водит пальцем по кромке платья, будто подсчитывая стежки. Она долго молчит – ждет, когда заговорит Сол?

Затем делает глубокий вдох.

– В последнее время я возненавидела Джексона – за то, что врал мне, за то, что женился на Жанетт и бросил Кайла. Подумать не могла, что мужчина, за которого я вышла замуж, способен на такое. – Сол внимательно слушает, пульс стучит в висках. – Потом, когда вчера вечером о нем заговорил Дирк, я вспомнила, как сильно мы любили друг друга. По-настоящему любили, Сол, а я об этом забыла…

– И этого достаточно? Одной только любви? Джексон врал тебе…

– Да, Сол, я знаю. Знаю! – Ева сжимает кулаки. – И вряд ли когда-нибудь пойму почему. Столько вопросов, они сводят меня с ума! – Ева встает, идет к кухне. – Я часами веду беседы с Джексоном и спрашиваю: «Почему ты не развелся с Жанетт? Как подделал документы? Скучал по Кайлу? Хотя бы думал во всем мне признаться?» – Она останавливается у раковины, тяжело дышит. – Я больше так не могу, от этого только хуже. Дело в том, Сол, – продолжает Ева, глядя ему прямо в глаза, – что я никогда не узнаю, почему Джексон поступил так, а не иначе. Но вчера благодаря Дирку я поняла, что надо сосредоточиться не на этих вопросах – и не на ненависти к Джексону, – а на том, в чем я уверена. Он любил меня.

Словно со стороны Сол слышит свой низкий и напряженный голос:

– И что теперь будет с нами?

В хижине слишком душно, воздух кажется тяжелым. Ева выходит на террасу, смотрит на мрачное небо. Дыхание сбивчивое, надо успокоиться.

Скрипит дерево: Сол тоже вышел из хижины. Он обхватывает ее сзади за талию, и Ева оказывается в его объятиях.

– А что, если… – начинает Ева, но сразу же замолкает. Как же об этом сказать? – Мы с тобой… что, если мы вместе не по тем причинам?

– По каким? – шепчет Сол ей на ухо.

– Печаль? Одиночество? Гнев? Что, если ты просто напоминаешь мне Джексона?

– Ева…

Не разрывая объятий, она поворачивается к Солу:

– Я так злилась на него, мне было так больно. Вдруг я просто пытаюсь наказать его?

– Глупость какая.

– Разве? – Все, что притягивает Еву к Солу, ее же и отталкивает, будто магнит, резко меняющий свой полюс. – Может, мы лишь обманываем друг друга. Это здесь мы живем как отшельники, а если бы дело было в Хобарте или в Лондоне? Если бы пришлось рассказать всем – твоему папе, моей матери, друзьям Джексона? Получится ли у нас тогда?

– Если постараться.

– Ты ведь даже отцу не хочешь сказать.

Сол оглядывается через плечо, смотрит в сторону залива.

– Я просто хочу, чтобы мы были честны друг с другом – и сами с собой. Будь Джексон тебе хорошим братом, а мне – верным мужем, возникли бы у нас с тобой отношения?

– На этот вопрос у меня нет ответа.

– У меня тоже. – Ева прижимает руки к груди. – Поэтому мне нужно время, чтобы во всем разобраться. – Сол молчит, и Ева продолжает: – Звонила Кейли. Съемки отменили, и перед тем, как вернуться в Англию, она на несколько дней заедет сюда. – Ева опускает взгляд на руки. – Тебе надо побыть с отцом, а я побуду с Кейли. Немного отдохнем порознь… и посмотрим.

Ева замолкает, ждет его ответа. Глубоко внутри она хочет, чтобы Сол ей возразил. Сказал, что ему не требуется время на размышления, что он уверен в своих чувствах.

Сол бесстрастен, лишь потирает лицо.

– Ладно, будь по-твоему, – кивает он.

Глава 29

Ева встречает Кейли на пристани Уотлбуна, молча обнимает подругу и вдыхает тонкий аромат ее духов. Их отношения с момента последней встречи были натянутыми, и теперь они безмолвно просят друг у друга прощения.

Наконец Ева разрывает объятия.

– Посидим на причале?

Столько нужно сказать: не хочется сразу садиться в машину и ехать к хижине. Надо поговорить с Кейли прямо сейчас.

– С удовольствием.

Кофемашина в лавке у причала не работает, а из еды только неаппетитные на вид сэндвичи и мороженое. Ева и Кейли покупают два рожка, снимают обертку и идут к низкой бетонной пристани.

– Не лучшая погода для мороженого. – Кейли глядит на хмурое небо.

– В последние дни похолодало, скоро осень.

Они сидят на краю пристани, болтая ногами. От воды здесь сильно пахнет солью и моторным маслом – совсем не так, как у залива. Подруги любуются крутыми холмами Уотлбуна.

– Боже, как тут красиво, – говорит Кейли. – И тихо. Обо всем забываешь.

Ева кивает.

– Ну как ты? Что со съемками? Жаль, я не знала, что там у тебя творится.

– Да мне как-то все равно, – отмахивается подруга. – Шоу было отстойным, не знаю, как его вообще запустили в производство… Вообще-то, вчера мне написал Майкл. Ну, Майкл с Би-би-си, шепелявый такой, помнишь?

– Еще бы.

– Говорит, в следующем месяце стартуют съемки исторического сериала, и им нужен продюсер.

– Тебе интересно?

– Очень. Снимают в основном на студии, в Лондоне. – Кейли смотрит вперед, вдаль. – Ева, я много думала о том, что ты тогда сказала. Что я вечно бегу. – Она замолкает. – От близких отношений.

– Послушай, не стоило мне…

– Стоило, стоило, ведь это правда. – Кейли вздыхает. – Мне тридцать лет, а мои самые серьезные отношения длились восемь месяцев. Как-то печально.

Ева порывается заговорить, однако Кейли продолжает:

– В общем, хочу немного успокоиться. Дать себе шанс.

– С Дэвидом?

– С вечным холостяком? – удивленно переспрашивает подруга. – Нет, не с Дэвидом, а с жизнью вообще. Я хватаюсь за новый проект, едва закончив предыдущий, – не знаю, ради карьеры или денег, но точно не ради себя. Надо слегка притормозить.

Ева с улыбкой смотрит на Кейли.

– Тогда я за тебя рада. Очень рада.

Кейли отклоняется назад, распускает волосы.

– Ну, а у тебя тут что происходит? Ты ведь встречалась с Жанетт, как все прошло? Как Сол, как ты сама? Расскажи.

Под ногами вертится косяк мелких рыбешек. Ева разламывает кончик рожка в крошки и бросает в воду. Рыбки подплывают к поверхности, хватают кусочки и тут же исчезают.

– Мы с Солом… мы вроде как встречались.

– Вот как… – Кейли опускает мороженое.

Ева начинает обо всем рассказывать: как после выкидыша Сол навещал ее каждый день и помогал справиться с горем, как они вместе ныряли в бухте, как Дирк неожиданно попал в больницу и как еще более неожиданно Ева с Солом провели ночь в мотеле. Кейли узнает, как осторожно все это время развивались их отношения. Нахмурившись, Ева добавляет, что каждый счастливый момент рядом с Солом омрачался чувством вины и что она решила взять небольшую паузу и подумать. Затем Ева шумно выдыхает – когда поделишься с кем-то, становится легче.

– Ты в него влюбилась?

Кейли не стесняется задавать напрямую самые трудные вопросы.

– Я не знаю, правда. Мне нравится быть с ним, но…

– Но что?

Ева смотрит вниз, на воду.

– Но еще есть Джексон. И всегда будет. – Кейли молчит. – Тебе не кажется, что все это – в смысле, наши с Солом отношения – ошибка?

Кейли пожимает плечами.

В больнице Ева повидала немало странных пар. Она принимала роды в присутствии двух мужей молодой мамы – бывшего и нынешнего, у суррогатной матери, влюбившейся в биологического отца, у двадцатидвухлетней девушки, которая забеременела от сводного брата. Ева никогда никого не судила, думала в первую очередь о людях, а не о ситуациях. Однако все много сложнее, когда речь идет о тебе самой. При малейшей мысли о Соле в голове большими буквами загорается: «ОН БРАТ ДЖЕКСОНА». Вот бы они могли избавиться от бремени прошлого и встретиться снова – как бы тогда все сложилось?

– Я уже не знаю, что я чувствую. – Ева качает головой. – Может, надо просто уехать отсюда.

Подруги молчат. Затем Кейли осторожно отвечает:

– Об этом я и хотела поговорить, о возвращении домой. – Она складывает ладони вместе на коленях. – Слушай, мы могли бы поехать вместе – если захочешь. У меня есть свободная комната, буду рада соседству.

– Спасибо за предложение, Кейл, очень заманчиво. Было бы здорово, но… Не знаю. – Ева проводит пальцем по губам. – Тут еще столько… надо завершить.

Кейли кивает.

– Не подумай, что я давлю, но, по-моему, тебе все-таки следует вернуться в Лондон, вновь приступить к работе.

Краем глаза Ева смотрит на подругу. Не хочет ли Кейли сказать, что ей лучше оставить Сола?

– Не спеши с решением. Я лечу в пятницу; если захочешь со мной, билеты еще есть. А если решишь пока остаться, – говорит Кейли, внимательно глядя на Еву, – то оставайся.

Сол останавливает машину за ржавеющей «Хондой» с отваливающимся бампером, которая стоит у дома Дирка. Утро выдалось мрачным, низкое серое небо придавливает к земле. После Уотлбуна тесный ряд домов на улице кажется узким лабиринтом из кирпича и бетона. Дирк попросил вернуться домой: сказал, что и так пробыл на Уотлбуне десять дней.

– Ну, спасибо, что позаботился о старике. Это много для меня значит.

– Было здорово вместе, – искренне говорит Сол и после паузы добавляет: – Помнишь, ты ездил в Уоррингтон повидать Джексона? Он был там счастлив?

Эта мысль точит его изнутри. Сол никогда не интересовался жизнью брата в Уоррингтоне, ни разу не спрашивал об этом Дирка, даже имени брата слышать не хотел. Теперь ему нужно заполнить пробелы, попытаться понять, что случилось с Джексоном.

– Если честно, – отвечает Дирк, – возвращался я оттуда встревоженным. Оба раза Джексон был сам не свой: какой-то измученный, потрепанный жизнью. Не то что раньше – всегда шутил, веселил других; Уоррингтон словно выпил из него все соки.

– Думаешь, он знал, что Кайл не его сын?

– Как по мне, так Джексон давно подозревал, но быстро привязался к мальчику. Жанетт рассказала ему правду за месяц до того, как Джексон уехал в Англию.

– То есть он уехал не сразу после того, как узнал? – удивляется Сол.

– Не-а. Еще пытался что-то наладить, а может, Жанетт на него давила. В общем, как-то раз явился ко мне с одним только паспортом, даже без вещей. Я дал ему кое-что из твоей старой одежды.

– Почему он ничего не собрал?

– Тогда Жанетт поняла бы, что Джексон уезжает – может, догадалась бы про Англию. Я пообещал никому не рассказывать.

Чем больше Сол узнавал, тем запутаннее все казалось. Ева с ума сходит от мучающих ее вопросов, думает, что пора остановиться, а вот Сол не готов.

– Одного не пойму, – говорит он, – почему Джексон женился на Еве, не получив развода от Жанетт.

– Просто безумие, – кивает Дирк. – Господи, да его могли посадить!.. Твердил, что хочет быть с Евой, а Жанетт ни за что не подпишет бумаги на развод.

– Куда ей деваться, пришлось бы.

– Наверняка, но она точно устроила бы Джексону нелегкую жизнь. Странная девчонка. Никогда не понимал, что вы с братом в ней нашли.

Дирк вынимает руку из кармана, чешет затылок.

– Ну, прошлого уже не вернуть. Какая теперь разница, когда он умер.

Мысли о бесповоротности смерти отдают болью в груди. Брат мертв, а они так и не помирились. Внутри что-то скребется, словно глубоко спрятанные чувства пытаются выбраться наружу.

– Жаль я не поговорил с ним, – вдруг произносит Сол. – И зачем мы так надолго затянули эту ссору!.. Все дело в дурацкой гордости.

– Ох, Сол, – Дирк цокает языком, – вы оба мои сыновья, и я не принимал ничью сторону, но это все Джексон – это он повел себя некрасиво. Ему бы извиниться… Ладно, былого не вернешь.

Дирк внимательно смотрит на Сола.

– Просто пообещай, что не станешь тратить время на сожаления. Лично я многое упустил, все думая: «А что, если?..» Что, если в тот день твоя мама не оказалась бы на мысе Игл-Кейп? Что, если бы я бросился домой, как только увидел дым? Что, если бы я оставил вас с братом у соседей, помчался бы через огонь и вытащил маму? Если бы да кабы, пошли бы в лес собирать чертовы грибы! Можно всю жизнь жалеть, но лучше радоваться тому, что имеешь, а? Я так и поступлю.

Сол едет в лабораторию; беседа с отцом выбила его из колеи. На работе делает себе кофе, болтает с управляющим о предстоящей командировке, потом садится за стол. Включает компьютер, но не берется за работу, а достает альбом с фотографиями – Дирк просил передать Еве.

Страницы из плотного картона потемнели по краям, под пленкой застыли капли клея. Среди гула лаборатории Сол просматривает снимки. Вот они с Джексоном подростки, худощавые и в шортах с пятнами соли. Вот Джексон на пляже, держит за хвост двух лососей. Снимок сделал Сол, они рыбачили на отмели в Ист-Вэй, а когда стемнело, приготовили уху, разлили по мискам и съели, сидя у друга в фургоне.

Дальше фотография, которую Сол не видел уже много лет: лето, Уотлбун, поросшие лишайником камни на скалах Грегс-Блаф. Высокий утес – метров десять, а то и больше. Снимок сделан через мгновение после прыжка: у Джексона развеваются волосы, тогда еще длинные, шорты высоко задрались. Сол с открытым ртом и широко открытыми глазами, руки раскинуты в стороны, ногами перебирает в воздухе, будто бежит. На лицах братьев солнце, отчего загорелая кожа кажется золотистой.

Они часами пропадали на утесах, ныряли и делали сальто, брали друг друга на слабо, лишь бы забраться на гору повыше и найти место поглубже. Братья были очень близки… и хотя Сол позволил себе забыть об этом, теперь все возвращается.

Мучительное ощущение раздирает его изнутри, к горлу подступает комок. Сол с трудом сглатывает; жжение не проходит, на глаза наворачиваются слезы. Пусть он и называл Джексона обманщиком, но неужели забылось все, что было прежде? Это брат вытаскивал обессилевшего Сола из бурного моря. Это брат радостно тряс кулаками, когда Сол поймал свою первую волну. Это брат мазал ему спину йодом, когда Сол неудачно нырнул и ободрал кожу о риф.

Он любит брата. И скучает по нему.

Сол всхлипывает, плечи подрагивают.

Снаружи слышатся шаги: кто-то идет по коридору. Сол отодвигает стул, вытирает лицо и встает; альбом валится на пол, но Сол не поднимает его, отходит в дальний угол лаборатории. Встряхивает плечами – надо успокоиться, прийти в себя. Однако к нему никто не заходит, шаги затихают дальше по коридору.

Сол открывает окно, чтобы немного проветрить. Стало легче, и он поднимает альбом: тот раскрылся на их с Жанетт фотографии. Видимо, снимок сделали в тот недолгий период, что они были вместе. На фото Сол обнимает Жанетт за талию и с улыбкой смотрит на нее. Жанетт распустила свои пышные рыжие волосы и с легкой ухмылкой смотрит прямо в объектив. Когда-то он обожал эти губы, его сводило с ума, как она покачивает бедрами или распускает собранные в хвост волосы.

Сейчас от этих эмоций ничего не осталось: Сол видит лишь ущербную женщину, которая манипулировала Джексоном и обманом удерживала его с помощью Кайла.

В голове крутится какая-то мысль насчет Жанетт и Джексона, но никак не принимает ясные очертания, будто ее смывает волной.

Почему все-таки Джексон не хотел, чтобы Жанетт узнала о его отъезде в Англию? Неужели думал, что она поедет за ним?

Над бровью скапливается пот. Вопросов все больше, и они все мучительнее. Почему Джексон не подал на развод, когда решил жениться на Еве? Сделал бы тест на отцовство – Кайл не его сын, и есть все основания расстаться с женой. И почему он даже не собрал вещи, будто хотел немедленно вырваться на свободу?

Понятно, что Джексон бежал от Жанетт; неясно одно – почему?

Мне трудно представить, чтобы ты жалела о каких-либо своих поступках. Не о чем-то незначительном вроде зря вырвавшихся слов, а о том, что не дает сомкнуть глаз по ночам, когда все остальные спят. О том, из-за чего начинаешь сомневаться в самом себе и своих возможностях.

Мои сожаления – а их немало – спутанными ветвями растут из решения, которое я принял в пятнадцать лет. Ты не представляешь, как я хотел рассказать тебе о том, что тогда случилось. Тысячу раз прокручивал слова в голове, однако так и не решился произнести их вслух.

Вот в чем моя проблема – я трус.

Глава 30

Когда Сол заходит, Ева стоит на стуле и пытается поставить радио на верхнюю полку. На ней приталенное темно-зеленое платье, ноги босые.

– Помощь не нужна?

– О, это ты, – удивляется Ева.

Они не виделись несколько дней – с тех пор, как приехала Кейли, Сол держался на расстоянии.

Радио потрескивает, Ева поворачивает антенну, и наконец раздается громкая музыка.

– Ага!

Ева делает потише, спрыгивает со стула и подходит к Солу.

От соленой воды ее волосы стали пышными и лежат волнами, щеки слегка покраснели.

– Замечательно выглядишь, – говорит Сол.

– Спасибо. – Ева опускает взгляд. – Рада тебя видеть, – искренне добавляет она.

Оба молчат. Сол смотрит на изгиб ее губ: так хочется их поцеловать. Разговор о том, что им надо побыть одним, забывается; осталась лишь мысль о том, как сильно Ева нужна ему.

– А где Кейли? – тихо спрашивает Сол.

– Здесь.

Подруга Евы стоит у входа в дальнюю спальню – волосы мокрые, в руках полотенце – и с интересом смотрит на них.

Сол немного отходит от Евы.

– Здорово, что ты снова приехала на Уотлбун, – говорит он Кейли.

– Мне здесь нравится.

– Жаль, что так получилось со съемками.

– А, ничего страшного, обойдемся без очередного кулинарного шоу со звездами. Ну, а ты как? Какие новости в мире моллюсков?

– Увы, сообщений о гигантских кальмарах не поступает, но я не теряю надежды, – улыбается Сол. – Ты тут надолго?

– Еще три ночи, а в пятницу в Лондон. – Кейли вешает полотенце на спинку стула. – Пойду куплю вина к ужину, пока магазин не закрылся.

– Ну, давай. На машине?

– Лучше прогуляюсь. До скорого.

Сол делает шаг в сторону, пропуская Кейли, и та уходит.

Они с Евой остаются наедине.

– Хочешь чего-нибудь? Чай? Пиво? – предлагает она.

– От пива не откажусь. Правда, я ненадолго – остались еще дела по работе. Я вот что принес. – Сол подает Еве фотоальбом. – Папа говорит, ты хотела посмотреть.

– Приятно, что он помнит.

Хочет ли она поскорее увидеть снимки Джексона? Нет, Ева не спешит открывать альбом, кладет его на журнальный столик и идет за пивом – по бутылке себе и Солу. Они садятся вместе на диван; в середине он проседает, Сол и Ева соприкасаются коленями. Можно подвинуться, но оба не меняют позы.

Кожа просто горит в том месте, где касается ее ноги; Сол не удивился бы, если бы она накалилась от жара. Есть что-то необычайно привлекательное в загорелых коленях Евы. Надо же, и эта часть тела может выглядеть сексуально.

По радио начинаются новости, диктор говорит об изменениях в выплате пособий, а Сол думает только о том, чтобы коснуться коленей Евы, провести пальцами вверх, где кожа бледнее и мягче.

– Ты отвез отца?

– Ага, – отвечает Сол, выпрямляясь.

– Как он там?

В горле пересохло, и Сол делает глоток пива.

– Сказал, все хорошо, захотел поехать домой. И все равно мне как-то стыдно, что я оставил его одного.

– Рядом живут какие-нибудь друзья?

– Собутыльники. Друзья по пабу. Если отец всерьез намерен завязать, лучше с ними общаться пореже.

Ева с пониманием кивает.

– Как ему на Уотлбуне?

– Думаю, понравилось. Рыбаку тяжело жить вдали от моря. – Сол пожимает плечами. – Вот так идем мы по жизни непредсказуемой дорогой, а потом вдруг останавливаемся и думаем: «Какого черта я здесь делаю?»

Ева смеется.

– Да, понимаю, – с легкой грустью соглашается она.

Ева допивает пиво, идет к холодильнику и, оглядываясь, спрашивает:

– Джексон, будешь еще?

Она замирает с открытым ртом.

Щеки пылают. Поймать бы это вылетевшее слово – «Джексон», но слишком поздно, они оба слышали.

Имя вибрирует в воздухе, будто только что прозвонивший колокол.

– Прости, – в ужасе говорит Ева.

– Ничего, – выдавливает улыбку Сол. – Я больше не буду, мне уже пора.

Не хочется, чтобы он уходил, только не так. О многом надо поговорить: узнать, как продвигается его проект, рассказать, как она ныряла и увидела двух пучеглазых рыб-кузовков, спросить, волнуется ли он за отца.

– Работа?

Сол кивает.

– С утра на восточное побережье, снова маркировать кальмаров.

– Долго тебя не будет?

– Пару дней. Выдвигаемся с коллегой рано утром, вернемся к вечеру четверга.

– Понятно.

Ева делает вид, что занята: убирает пустые бутылки в мусорную корзину.

– Сол, послушай… Давай поговорим.

Похоже, он замечает что-то в выражении ее лица.

– Ты уедешь вместе с Кейли?

Ева с трудом сглатывает.

– Да, я думала об этом.

Холод слов буквально впитывает оставшееся между ними тепло.

Сол поднимается и идет к выходу, потирая лоб.

– Сол?

– Что ты хочешь от меня услышать, Ева? Ты и так знаешь: я не хочу, чтобы ты возвращалась в Англию. – Его голос звучит спокойно. – Однако решать не мне.

– Знаю, знаю. Просто… я в сомнениях.

Ева устало вздыхает. Она ведь решительная, не плывет по течению, всегда берет все в свои руки… Что с ней такое? Она уже не уверена в собственных суждениях, а чей-то насмешливый голос в голове постоянно твердит: «Надо же было так ошибиться в Джексоне».

Стоит ли уезжать вместе с Кейли? Мысли движутся по замкнутому кругу: Ева и так здесь задержалась; мама умоляет вернуться домой; пора выходить на работу.

Но с мыслями приходит и необъяснимое желание остаться. Еще немного пожить в домике с видом на пляж, просыпаться, зная, что впереди весь день – занимайся чем хочешь. Ева привязалась к Уотлбуну, остров стал ей родным. Уехать сейчас – значит оставить незаконченные дела. Вот только какие именно…

– Ева, – с невероятной серьезностью произносит Сол. Она поднимает взгляд. – Я понимаю, как тяжело тебе приходится. Джексон мой брат, и из-за этого ты считаешь себя виноватой – и я тоже, – но между нами что-то есть. Я чувствую это и не собираюсь сдаваться. Если ты уедешь с Кейли, мы так и не узнаем, был ли у нас шанс. – Сол смотрит на нее, не моргая. – После всего случившегося я пообещал, что буду честен с тобой. Поэтому теперь говорю честно: я влюбился в тебя.

Тело пылает от жара, сердце отстукивает бешеный ритм. «Он в меня влюбился», – мысленно повторяет Ева. Вспоминает, как ей признавался в любви Джексон: в переполненном автобусе с зажатым между колен мокрым зонтом, разрезая говядину за обедом у ее матери…

Сол пристально смотрит на нее.

– Я… – Никак не найти нужных слов. Ева открывает и закрывает рот, будто выброшенная на берег рыба. – Я понимаю.

Сол опускает взгляд, приглаживает волосы и тяжело выдыхает, словно выталкивая из груди что-то острое.

– Вернусь в четверг вечером. Видимо, тогда и скажешь, уедешь ты или нет.

– Хорошо, – выдавливает Ева, и Сол уходит.

На следующий день обедом занимается Кейли: с грохотом вытаскивает решетку для гриля и раскладывает по тарелкам тосты – именно ими они с Евой всегда заедают стресс.

– Будешь джем или арахисовое масло?

– Давай, – рассеянно отвечает Ева.

Поджав губы, она листает альбом, который принес Сол, и внимательно разглядывает каждый снимок.

Кейли берет джем из черной смородины, с трудом открывает крышку, затем намазывает тосты. Да, она видела, как вчера Сол смотрел на ее подругу. Ева рассказала, что Сол признался ей в любви, но каковы ее чувства? Этого Кейли никак не поймет.

Ей Сол нравится: он настоящий мужчина, и, если честно, лучше бы два года назад Ева познакомилась с ним, а не с Джексоном. Тем не менее Еве нужно вернуться в Лондон и выбросить из головы Уотлбун. И Сола.

Кейли разрезает тосты на треугольники и относит обе тарелки к дивану, рядом с которым уже стоят чашки чая.

– Есть интересные фото?

– Спасибо, – благодарит Ева. – Кое-что есть, вот, посмотри. – Она подносит тост ко рту одной рукой, а другой поворачивает альбом.

На снимке Джексон и Сол, еще подростки: в потрепанных джинсах и без маек, зато со скейтбордами.

– Фанаты Курта Кобейна, – комментирует Кейли длинные волосы и мрачные лица братьев.

Ева перелистывает страницы. Вот они уже старше, лет по двадцать. Джексон где-то в толпе, показывает пальцами «символ мира». Сол с Джексоном делают сальто назад с борта лодки; так выгнулись, что торчат ребра.

Кейли вдруг замечает что-то на следующей странице альбома. Она замирает, наклоняется, чтобы рассмотреть.

– Странно.

– Что? – спрашивает Ева.

Кейли изучает фотографию девушки, которую обнимает за талию Сол.

– Я ее знаю.

Кейли разворачивает альбом к себе, от пленки бликует свет. На снимке Солу чуть больше двадцати, на лбу еще не пролегли морщины, волосы короче.

– Где же я ее видела… Может, встречались по работе… Вспомнила, она клиентка Джексона!

– Быть такого не…

– Точно-точно, – уверенно повторяет Кейли. – Я видела ее в «Вернадорс», у них с Джексоном была деловая встреча. Я еще тогда отравилась мидиями. Помню эти распущенные ярко-рыжие волосы, точно она.

– Не может быть, – резко повторяет Ева, и Кейли внимательно смотрит на подругу. – Девушка на фото – Жанетт.

У Евы к горлу подкатывает комок. Кейли продолжает разглядывать фотографию, наконец поднимает взгляд и произносит:

– Ева, я уверена.

Такое чувство, что кровь отлила от головы.

– Нет…

– Мне жаль. Мне правда жаль, но именно с ней Джексон был в ресторане.

– То есть… Жанетт была в Англии. А мне говорила, что никогда… и даже не знала, куда Джексон уехал.

Кейли разводит руками:

– Значит, врала.

Ева зажимает рот руками, мысли разбегаются. Раз Жанетт с Джексоном виделись в Лондоне, то они все еще были вместе? И Жанетт знала про Еву?

– Там были только они? – едва слышно спрашивает Ева.

– Да, сидели в дальнем углу у пианино, но если честно, ничего странного я не заметила. Просто ужинали, и все.

– Джексон тебя видел? Вы разговаривали?

Кейли кивает.

– Когда нас вели к столику, он помахал, а потом я подошла, и Джексон свою собеседницу представил – мол, клиент. Имени, по-моему, не назвал.

– Как он себя вел? – Ева дергает воротник топика. – Нервничал?

Кейли смотрит в потолок, пытаясь сосредоточиться.

– Не помню. Вроде бы нет. А может, и да… Черт, точно не помню, прости.

– А она? Сказала что-нибудь?

– Она показалась мне не слишком общительной.

– Когда это было?

– Так, мы отмечали завершение съемок… – Задумавшись, Кейли водит пальцами по губам. – Все верно, на следующий день Дэвид отмечал день рождения, значит, в ресторане мы были двадцать седьмого ноября.

Теперь Ева вспомнила. В тот вечер Джексон вернулся, когда Ева уже лежала в кровати. Раздеваясь, он рассказал, что встретил в «Вернадорс» Кейли. Ева не стала интересоваться, как прошел ужин с клиентом, просто спросила: «И как она там?» Они еще немного поболтали, затем Джексон лег рядом и прижался к Еве всем телом. Утром они проснулись в объятиях друг друга.

– О чем размышляешь? – спрашивает Кейли.

– Не знаю. Я не знаю. – Ева встает и начинает ходить взад-вперед по хижине. – Может, они все еще были вместе.

От этих слов сжимается горло. Ева верила, что Джексон любил ее – даже Дирк это подтвердил. Выходит, Дирк ошибался?

– Думаешь, все это время Жанетт про тебя знала?

Хочется ответить «нет», но Ева вспоминает, какой была реакция Жанетт, когда она приехала к ней в Уоррингтон. Жанетт не спросила, почему Джексон женился на Еве, давно ли они вместе, рассказывал ли он о своей жизни в Тасмании… Жанетт лишь поспешила заявить, что это она первая жена Джексона, что это ее он любил – будто пыталась самоутвердиться.

В горле пересохло. Ева подходит к раковине, наливает стакан воды, выпивает – слишком быстро – и закашливается.

– Ничего не понимаю… Зачем Жанетт ездила в Лондон?

Так хотелось забыть обо всех вопросах и сосредоточиться на том, в чем она была уверена: Джексон любил ее, но теперь швы лопаются, вскрывая воспаленные старые раны.

– Ты ведь догадываешься, как нам все узнать?

«Да, – думает Ева, – еще бы».

* * *

В свете фар Сол натягивает палатку, с силой втыкая колышки в твердую землю.

– Готово! – Том, его напарник по лаборатории, разжег костер.

До ближайшего отеля километров тридцать, так что они решили переночевать в палатках, прямо у воды – утром сразу за работу.

У Тома звонит мобильный, он достает его из кармана и с улыбкой отвечает:

– Привет, Тина! Как ты там? – Он отходит, чтобы поговорить со своей девушкой.

Сол вымотан: проснулся в пять, чтобы успеть на первый паром с Уотлбуна, потом заскочил в лабораторию за оборудованием… На месте были к полудню. Куратор обрадуется, они нашли именно то, за чем приехали: яйца южных кальмаров рядами теснятся в водорослях на дне. Напарники отметили GPS-координаты и успели поймать камбалу. Рыба очищена, завернута в фольгу – пора ставить на костер вместе с кастрюлькой лапши. Идеальный ужин на природе.

Сол втыкает последний колышек, злится, что забыл все свои снасти и спальный мешок – остались лежать у выхода.

Натянув брезент, он возвращается к огню, однако боковым зрением вдруг замечает яркий свет. Сол поворачивается и, не раздумывая, срывается с места. Искра от костра перекинулась на сухие листья, и те занялись. Сол действует инстинктивно, затаптывает огонь. Пламя обжигает лодыжки. Господи, какой жар. Наконец получается затушить: остался лишь клочок выжженной земли.

Волосы на ноге опалило – ну и запах! Подошва на правом ботинке почернела, резина оплавилась и истончилась. В памяти что-то всплывает.

Лесной пожар, клубы дыма в небе. В тот день он застал брата в хижине у Жанетт: Джексона ничуть не интересовало происходящее снаружи, он был спокоен. Не слишком ли?.. По словам Евы, ему часто снились кошмары, в которых среди пылающего леса он искал свою мать.

Вглядываясь в раскаленное нутро костра, Сол наконец понимает то, что все время было на поверхности.

Глава 31

Вот указатель на Уоррингтон. Внутри все сжимается, – через пару минут они будут у дома Жанетт, и на этот раз Ева без ответов не уедет.

– Позвони еще разок, – говорит Кейли. Подруги вели по очереди, и сейчас за рулем она. Выехали из Уотлбуна накануне днем, а когда стало темнеть и в свете фар ярко заблестели глаза кенгуру и опоссумов, свернули к мотелю.

Ева набирает Солу, подносит телефон к уху. Ужасно хочется услышать его уверенный голос, но уже в третий раз подряд звонок сразу переключается на голосовую почту. Ева вешает трубку, не оставив сообщения.

– Не отвечает?

Ева качает головой.

– Избегает меня.

– Наверное, он в море, а там нет сигнала.

– Наверное…

Можно представить, как трудно Солу было открыться и сказать о своих чувствах, – а она в ответ лишь: «Я понимаю». Однако мысль о любви сейчас пугает. Джексон разрушил все, во что Ева верила. Как решиться на такой риск?

Ева узнает ряд тополей, за ним ограждение фермы.

– Следующий дом справа.

Они сворачивают на подъездную дорожку: там стоят две машины.

– Это не пикап Сола? – спрашивает Кейли, паркуясь рядом.

Потертая синяя краска, ржавый бампер спереди. Ева заглядывает в окна: на пассажирском сиденье только дорожная карта, в подстаканнике – холодный кофе. В кузове лежат две удочки. Подумаешь, половина Тасмании ездит на синих пикапах – и большинство наверняка рыбачат, но Ева замечает, что одна из удочек замотана у основания изолентой. Во рту пересыхает. Она сама ловила рыбу на эту удочку.

– Да, он здесь.

Сол проснулся на рассвете, подсознательно понимая, что нужно делать. Собрал палатку, стряхнул муравьев с подстилки, потом разбудил коллегу и объяснил, почему уезжает. Он мчал без остановки пять часов подряд – и вот наконец заходит в дом Жанетт.

Сол идет за ней по коридору в гостиную, переступает через провод пылесоса. На столике рядом с пустой кружкой – очищенный банан.

– А где Кайл?

– По четвергам его забирает мама, чтобы я могла заняться делами. Садись. – Жанетт показывает на диван, где лежит фиолетовое пальто и шкатулка с нитками.

Сол перекладывает вещи на подлокотник и присаживается.

Жанетт сидит на соседнем диване, скрестив руки. На ней свободный свитер с V-образным вырезом и легинсы, волосы зачесаны наверх.

– Второй раз за месяц!.. Похоже, я стала важной персоной.

Сол не настроен на пустую болтовню. Ладони вспотели, он вытирает их о джинсы.

– Я знаю, что Джексон не отец Кайла.

– Неужели? – деланно удивляется Жанетт.

– Хватит. Джексон рассказал отцу.

– Я подозревала, что Дирк знает. После отъезда Джексона он ни разу не навестил Кайла.

– Зачем ты сказала Джексону, что ребенок от него? Чтобы он на тебе женился?

– Узнав о беременности, я на самом деле не была уверена, кто отец. Надеялась – и очень хотела, – чтобы им был Джексон. – Она опускает взгляд. Руки Жанетт сложены на коленях, ногти обгрызены. – Я любила Джексона.

Это не любовь, да и обманула она не только Джексона, но и Кайла. И его настоящего отца.

– Расскажи мне про пожар в лесу.

Она резко поднимает голову.

– В каком смысле?

– Я в курсе, что вы с Джексоном там были. Хочу узнать, что произошло.

Сол уверенно смотрит ей в глаза. Поймет ли Жанетт, что он блефует? Точно ему ничего не известно, Сол лишь подозревает. Ночью он лежал в палатке без сна, и догадки в голове сменяли одна другую.

– Я разбирался в вещах Джексона и нашел его старый дневник. – Он говорит медленно, что придает голосу спокойствие и уверенность.

Жанетт настороженно слушает, покручивая на пальце обручальное кольцо.

– Думаешь, тебе все известно?

– Он написал о том, что случилось в тот день. О пожаре. Конечно, в дневнике Джексон описывает свою версию событий. – Сол продолжает сверлить ее взглядом. – Хотелось бы услышать твою.

Жанетт закрывает глаза.

– Я просто оказалась рядом, вот и все…

Сол пытается сохранять спокойствие, чтобы не выдать себя – ведь на самом деле сердце бешено колотится.

– Мы были в лесу, недалеко от мыса. Часто ходили туда покурить, и в тот день все было как обычно. Побродили, выкурили пару сигарет и ушли. – Жанетт отворачивается, смотрит в сторону сада. – Только на обратном пути я заметила, что по земле тянется дым. Джексон не до конца затушил окурок, листья начали тлеть и загорелись. Он бросился назад и попытался затушить их, но огонь распространялся очень быстро. – Жанетт умоляюще смотрит на Сола. – Мы ничего не могли сделать. Не было ни воды, ни даже одеяла или куртки, чтобы бросить на траву, вообще ничего. Нам пришлось убежать.

В горле поднимается тошнота. Тянет открыть окно, вдохнуть свежего воздуха, однако Сол не в силах двинуться с места.

– Мы вернулись в хижину, – едва слышно продолжает Жанетт, – и я побежала к телефону вызывать пожарных, но Джексон мне запретил. Он сказал, пусть кто-нибудь другой позвонит, иначе мы будем в полной заднице, если родители узнают.

От лица отливает кровь, губы немеют.

– И вы вот так все оставили?

Жанетт крепко прижимает руки к груди.

– Мне было тринадцать, Джексону – пятнадцать. Я равнялась на него, заботилась о нем – даже тогда. Вот и сделала, как он мне велел. – Жанетт нервно сглатывает, глаза наполняются слезами. – Не думай, будто я не жалею об этом, Сол. Еще как жалею. И Джексон жалел. Мы не знали, что там ваша мама, клянусь тебе! Мы никого не видели.

От ужаса дрожат руки. Это Джексон, это из-за него случился пожар, в котором погибла их мать.

Глубоко внутри Сол всегда что-то такое подозревал. Видел, что Джексон бегал курить в тот лес, замечал, как действовало на брата любое упоминание о пожаре, знал, что он потворствует пьянству отца, сам распивает с ним виски – лишь бы не пить в одиночку. Может, Сол просто не хотел подтверждать свои подозрения, ведь тогда пришлось бы жить с осознанием того, что в смерти матери виновен брат.

Теперь кровь приливает к голове, в ушах стучит пульс. Мышцы сводит от боли, руки сжимаются в кулаки. Хочется взреветь, хочется схватить этот столик и швырнуть в окно. Сорвать все картины.

Сол встает, поворачивается спиной, прижимает к стене кулаки.

– Ты не представляешь, что стало с ним после пожара. Он скрывал от всех правду, а ложь стала… ядом, который постепенно его отравлял. – Жанетт замолкает. – Не стоит его ненавидеть, он и так ненавидел себя.

Сол делает глубокий вдох, затем оборачивается:

– Только вы двое знали?

– Да.

– И все это время ты хранила его тайну?

– Я никому не рассказывала.

Все то, о чем лгал Джексон, начинает складываться в единую картину, которую Сол не мог собрать многие месяцы.

Размышления прерывает громкий стук в дверь. Жанетт встает и идет открывать.

Сол опускает голову и шумно выдыхает. Столько лет Джексон жил с мыслью о том, что натворил. Общий секрет крепко связывает людей – однако и отравляет их связь. Можно представить, какую власть над братом имела Жанетт.

…А сейчас Жанетт говорит с кем-то на повышенных тонах.

Когда Сол слышит другой голос, то выбегает из гостиной в коридор.

Ева стоит у порога, сердце колотится. Рядом Кейли. В голове роятся вопросы. Почему здесь Сол? Он уже знает, что Жанетт ездила в Англию? Может, он тоже врет?

Жанетт открывает дверь и, не впуская их, удивленно спрашивает:

– Что ты тут делаешь?

– Нужно поговорить.

Жанетт резко качает головой:

– Уходи. Оставь меня в покое!

Она собирается закрыть дверь, Ева не дает.

Позади слышатся шаги, и за спиной Жанетт появляется Сол. Лицо у него красное.

– Ева?

Трудно даже смотреть на него, особенно сейчас, когда каждой частичкой разума Ева умоляет: «Прошу, только не ври мне!»

– Я думала, ты в командировке. – Она старается, чтобы голос звучал спокойно.

– Был, но вернулся раньше…

Ева качает головой:

– Не надо врать, Сол.

– Я не вру. – Он не отрывает взгляда, будто заклиная поверить ему. – Я приехал сюда, чтобы узнать…

– Убирайтесь! – прерывает их Жанетт. – Выметайтесь все из моего дома!

Ева не двигается с места. С яростью глядя на Жанетт, спрашивает:

– Зачем ты встречалась в Лондоне с Джексоном?

– Я ни разу не была в Лондоне, – не дрогнув, отвечает она.

На секунду Ева ужасается – вдруг Кейли ошиблась? Вдруг видела с Джексоном кого-то другого?

Но Кейли подходит ближе и с широкой улыбкой говорит:

– Как, вы меня не помните? Мы встречались – вы были в ресторане с Джексоном. В Лондоне.

Жанетт с изумлением узнает ее.

– Что? – Голос Сола режет воздух острым и неумолимым лезвием.

Вчетвером они идут в гостиную. В комнате стоит приторный запах гнилого банана.

– Ты ведь уже знала, кто я, когда мы встретились в первый раз?

Жанетт кивает.

– Как ты про меня узнала? Джексон рассказал?

– Он ничего не говорил.

– Тогда… откуда?

– Один знакомый из Хобарта ездил в Британию, встретил Джексона на джазовом фестивале. С ним была ты.

Да, это было в тот день, когда они с Джексоном фотографировались в костюмах 20-х годов – он улыбается, прикоснувшись к краю шляпы, в глазах сияет солнце. Примерно через час после того, как был сделан снимок, Ева и Джексон сидели в баре, где к ним подошел парень со светлой бородкой и похлопал его по спине со словами: «Джексон Боу! Какого черта ты тут забыл?» Джексон покраснел – Ева подумала, что от неожиданности. Теперь вспоминается: представляя Еву другу, он назвал ее по имени и не сказал, что это его жена.

Жанетт продолжает:

– Знакомый упомянул, что видел Джексона. Думал, я и так знаю, что он в Лондоне. Джексон сказал другу, где работает, так что я нашла адрес его офиса. Мама согласилась посидеть с Кайлом пару недель, а я полетела в Англию.

– Зачем? – спрашивает Сол. – Вы ведь расстались.

– Я все еще любила его, – искренне отвечает Жанетт. – Не хотела, чтобы он уходил. Надеялась, что если он увидит, как серьезно я настроена… то даст нам еще один шанс. Но я не учла одного. – Жанетт обращается к Еве: – Тебя.

В комнате повисает тишина.

– Я ждала Джексона на улице у офиса. Хороший район, вдалеке от Сохо. Ну, сама знаешь. Когда он вышел, я даже не сразу его узнала. – Жанетт вымученно улыбается. – Такой нарядный, в рубашке с галстуком, с короткой стрижкой. Преуспевающий. Мелькнула мысль развернуться и уйти. Он явно был счастлив, начал новую жизнь – и я порадовалась за него. – Жанетт замолкает. Ева ждет ее следующих слов, затаив дыхание. – А потом, – добавляет Жанетт, – я заметила обручальное кольцо. Совсем не то, которое я надевала ему на палец, – его он оставил здесь. И тогда я поняла, что он сделал.

Все молчат, никто не двигается с места.

– Джексон посмотрел на меня так, будто увидел привидение. Забавно, ведь это я все время чувствовала себя невидимкой. Мы пошли в паб подальше от его работы, такое тихое местечко, где в тусклом зале его бы никто не узнал. – Она качает головой. – По дороге Джексон попытался снять кольцо, но было поздно, я уже увидела. Я спросила: «Кто она?» В конце концов он рассказал правду – о тебе, о том, что вы живете вместе несколько месяцев и в феврале поженились.

– Почему ты промолчала, когда я приехала в первый раз?

Жанетт пристально смотрит на Еву, взгляд у нее грустный.

– Унизительно. Я поехала в Англию, чтобы вернуть Джексона, – и оказалась ему не нужна.

– Пусть так, но зачем идти с ним на ужин в ресторан? – спрашивает Кейли.

– Нам многое надо было обсудить, – напрягаясь, отвечает Жанетт.

– Еще бы, – говорит Кейли. – Узнай я, что мой муж женился на другой, я бы тоже захотела кое о чем поговорить. Например, с полицией. И уж точно с его новой женой.

Жанетт смотрит на нее с яростью.

– Только вот что интересно, – непоколебимо продолжает Кейли, – почему он не получил развод, прежде чем жениться на Еве?

Из угла гостиной раздается голос Сола:

– Потому что ты его шантажировала, так ведь? Грозилась рассказать всем о пожаре, подай Джексон на развод.

Жанетт ловит его взгляд, злобно прищурившись.

– О чем ты? – непонимающе спрашивает Ева.

– Пожар в лесу случился по вине Джексона, – видно, как нелегко Солу об этом рассказывать.

– Ты сказала, что Джексону снились кошмары про пожар, и с тех пор эта мысль засела у меня в голове. Поэтому я здесь, Ева. – В его голосе звучит искренность. – Я должен был узнать правду.

У Евы подкашиваются колени, надо присесть. Она идет к дивану – на подлокотнике лежит шкатулка с нитками и фиолетовое пальто – и садится, пытаясь осознать слова Сола. Из-за Джексона загорелся лес, где погибла их мать. Жанетт знала. Все это время. Ева проводит рукой по лицу – кожа сальная после долгих часов в машине.

– Джексон узнал, что Кайл не его сын, и решил уйти от тебя, однако ты пригрозила рассказать всем о лесном пожаре. Верно? – спрашивает Сол у Жанетт. Она молчит. – Поэтому в итоге Джексон сбежал в Англию, ничего не сказав. Поэтому не мог получить развод.

– Нет!

Ева не верит: Жанетт чего-то недоговаривает.

– Часто вы с ним виделись, пока ты была в Лондоне?

– Не знаю, несколько раз.

– Когда?

– Я уже говорила – пошла к его офису, как только приехала.

– Когда еще?

– Потом через пару дней ужинали в ресторане.

– Уже два. Несколько – это больше, чем два.

– Ну, значит, два.

Жанетт врет – ее шея пошла красными пятнами.

– Ты говорила, что провела в Англии две недели.

– Около того.

– Когда вы вместе ужинали – и когда Кейли вас увидела, – был понедельник. Все верно, Кейли?

– Да, двадцать седьмое ноября.

– Джексон умер первого декабря. Через четыре дня после вашего ужина.

– И что? – спрашивает Жанетт.

– А то, что в день его смерти ты наверняка еще была в Англии. Скажешь, нет?

– Я не знаю. – Жанетт качает головой.

Ева прижимает руки к голове и задевает локтем деревянную шкатулку, стоящую на подлокотнике. Пытается поймать ее, но не успевает, и шкатулка с грохотом падает. Пуговицы и иголки рассыпаются по тонкому ковру, а пальто, лежавшее под шкатулкой, соскальзывает на пол.

От вида темно-фиолетовой ткани по спине пробегают мурашки.

Ева наклоняется, поднимает пальто и держит его перед собой. Проводит пальцами по толстым шерстяным рукавам, затем по воротнику, касается капюшона и замирает. Как она и ожидала, он оторочен мехом.

– Господи… – выдыхает Ева. Наконец все складывается.

Она уже видела это пальто. Его прижимало ветром к спине женщины, и та плотно натянула меховой капюшон.

– Я тебя видела. – Жанетт смотрит на Еву, не мигая. – На пляже в Дорсете. Ты шла мне навстречу: я в сторону скал, а ты обратно. – Осознавая правду, Ева беспокойно сглатывает. – В то утро, когда Джексон умер, ты была там.

Вспоминая то последнее утро, я жалею, что не поступил по-другому. Надо было остаться с тобой в постели, забыть о мучивших меня мрачных мыслях и просто лежать рядом, вдыхая твой запах.

Но я ушел.

Оделся потеплее, поцеловал тебя в плечо, схватил снасти и ушел. Знай я, что больше не коснусь тебя губами, то не стал бы спешить, а постарался бы запомнить все изгибы твоего тела и вкус твоей кожи.

Я шел по ветру к скалам вдоль пустынного пляжа. Добравшись до утеса, насадил наживку и забросил удочку.

Я надеялся, что рыбалка поможет мне сосредоточиться, понять, что делать дальше. Думал, найдется решение, какой-то выход из всего этого. Больше всего мне хотелось защитить то, что у нас было.

Когда зазвонил телефон, я решил, что это ты. Наверняка еще лежишь в кровати, свернувшись под одеялом.

Только звонила не ты, Ева. Звонила она.

И тогда я понял, что все кончено.

Глава 32

– Я любила его, – говорит Жанетт, побледнев.

Она стоит у выхода из гостиной, схватившись одной рукой за дверной проем, а другой дергая за воротник свитера.

Ева сидит неподвижно, не сводя глаз с Жанетт. Сол и Кейли молчат.

– Просто объясни, что произошло в то утро.

– Я поехала за вами в Дорсет, – вздыхает Жанетт. – Позвонила Джексону, сказала, что я там и хочу поговорить. – Она замолкает. – Мы встретились на утесе, где он рыбачил. Погода стояла жуткая – поднялся ветер, волны бились о скалы, пришлось перекрикивать этот шум, чтобы расслышать друг друга. Я просила его вернуться со мной в Тасманию. Готова была простить, что он уехал в Англию и встретил тебя, если бы он тоже простил мои ошибки. – Жанетт прижимает руки к груди и печально качает головой. – Но Джексон сказал: «Ты с ума сошла? Как ты вообще могла подумать, что я захочу вернуться?»

Взгляд у Жанетт отсутствующий: она явно вспоминает, как стоит на пристани, подняв капюшон, а в море бушуют волны.

– Я не собиралась угрожать ему, – едва слышно говорит она. – Но он не слушал, а все повторял такие жестокие слова. Вот я… вот я и сказала: не вернешься в Тасманию, я пойду в полицию и все расскажу. Расскажу про пожар, про двоеженство, про поддельные документы, про всю его поддельную жизнь. – Жанетт поднимает взгляд и разводит руками. – Я не стала бы этого делать, я слишком сильно его любила. Просто хотела как-то повлиять на него, заставить одуматься. – Она умолкает, потирая лоб. – Джексон начал кричать, обозвал меня стервой. Схватил за руку и повел вниз. Велел возвращаться домой и не бросать сына.

Ее лицо становится каменным.

– Его слова меня взбесили. Я хорошая мать, я люблю Кайла. Это Джексон ушел и бросил нас. Я вырвалась из его хватки и оттолкнула. И вдруг… – Жанетт качает головой. – Я не знаю, как так вышло… Он поскользнулся. Камни были мокрые, его шатнуло, он споткнулся о коробку со снастями. Все случилось так быстро. Вот мы стоим на скале… и вот он падает, скрывается под волнами.

Жанетт нащупывает обручальное кольцо, крутит его вокруг пальца.

– Я хотела протянуть ему руку, но повсюду была вода… и он не всплыл. Я кричала, звала его, но когда увидела, Джексон был слишком далеко. Его несло течением. Я побежала вниз к пляжу, старалась не упускать его из виду. Вдоль берега прогуливалась какая-то пара, они тоже все видели. Я подошла, мужчина уже звонил в береговую охрану. Его жена сказала, что они с самого утра видели, как парень рыбачит, и опасались за него.

Значит, меня они не заметили. И я подтвердила их догадки – мол, на моих глазах парня накрыло волной. Что бы они подумали, скажи я, что мы ругались, что я оттолкнула его?..

Мимо шли другие люди, у кого-то с собой был бинокль. Все стали вглядываться в море, но я понимала – слишком поздно. Чувствовала. При падении Джексон мог удариться головой, мог потерять сознание, а вода была такой холодной… долго в море не продержаться.

Я пробыла на берегу минут десять-пятнадцать. К тому времени там уже собралась толпа, на подходе была береговая охрана, и я незаметно ушла. Иначе меня ждала бы куча вопросов: нас связывала Тасмания, началось бы расследование, а я этого не хотела. Чем я могла помочь Джексону? Спасатели взяли все под контроль. Пришлось уйти… У меня ведь Кайл. – Ее голос надламывается. – Выбора не было.

В душной комнате повисла тишина.

Ева часто представляла, какими были последние моменты жизни Джексона, все думала, из-за чего же он отвлекся и не заметил волну. Теперь в общую картину добавилась Жанетт: она стоит на утесе, со злобой смотрит на Джексона, тот в гневе хватает ее за руку, а Жанетт с силой его отталкивает. Он наступает на коробку снастей, не удерживается на ногах и падает.

Пальто по-прежнему у Евы. Она видела его в шкафу Жанетт, когда осматривала дом, но тогда не придала значения, не связала его с той женщиной на пляже. Теперь она отчетливо вспоминает насыщенный темно-фиолетовый цвет и пушистый мех на капюшоне, в который куталась Жанетт, подгоняемая ветром в спину. Ева тогда подумала: «Наверное, продрогла, спешит домой согреться», – а в действительности Жанетт убегала.

Если бы Жанетт не поехала за ними в Дорсет, Джексон был бы жив. Если бы она не толкнула его на утесе, он бы не умер. Если бы сзади не стояла коробка снастей, если бы волны и течение не были такими мощными…

В мыслях все перемешалось, голова будто горит. Надо на воздух. Ева выпускает из рук пальто, медленно встает и идет к двери. Кейли и Сол наблюдают за ней.

У Жанетт бледное, почти белое лицо.

– Я не хотела, чтобы все так вышло. Я любила его.

Ева собирается пройти мимо, но вдруг берет Жанетт за левую руку.

– Ты не достойна носить это кольцо.

Ева отпускает ее и выходит в коридор, по которому она в прошлый раз шла украдкой, заглядывая в комнаты в поисках Джексона. Месяцами Ева жила с ощущением, что в смерти Джексона есть что-то неясное, и теперь, когда она выходит на улицу, узнав правду, ее бьет дрожь.

Глава 33

Обратная дорога на Уотлбун занимает шесть часов; к хижине подъезжают затемно. Кейли выходит из машины и прогибает спину – тело затекло. Начинает болеть голова, в глазах покалывает.

Ева достает сумку и закрывает дверцу. Свет в машине гаснет, и на мгновение они с Кейли остаются в полной темноте, прислушиваясь к шуму прибоя.

Почти всю дорогу Ева молчала, просто смотрела в окно, прижав руки к груди. Кейли пыталась разговорить ее, осторожно спрашивала, как подруга себя чувствует, но Ева в ответ только пожимала плечами.

Теперь, среди мрака, Ева нарушает молчание:

– Я решила. Еду с тобой в Англию.

– Завтра? Правда?

– Если есть билеты.

– Наверняка есть, я позвоню и забронирую. – Кейли потирает лоб. – Уф, неожиданно. А потом вернешься в Лондон? Поживешь у меня в гостевой.

– Ты не против?

– Конечно, нет! – Кейли уже представляет, как будет присматривать за Евой и поможет ей начать новую жизнь – жизнь, в которой Тасмания останется лишь далекой точкой на карте. И все-таки Кейли гложут сомнения. Еве нужно другое.

– А как же Сол?

– Зайду скажу ему.

– И все?

Ева всматривается в темноту залива.

– И все.

Трудно не заметить, как дорога Солу Ева. Дома у Жанетт Сол не сводил с Евы глаз, а когда они собрались уезжать, он подошел к Кейли и попросил не пускать подругу за руль. Раньше Кейли считала, что Еве лучше оставить Сола – все было слишком сложно, слишком запутанно. Хотя, с другой стороны, разве счастье дается легко?

– Думаю, это не лучшее решение.

– Что? – Ева смотрит на подругу. – Ты же хотела, чтобы я поехала с тобой.

– Хотела. И по-прежнему очень хочу – если так будет лучше для тебя.

Что-то шуршит рядом – то ли кенгуру, то ли опоссум; из кустов вылетает птица и проносится почти над головой Кейли. Она вздрагивает, ощутив порыв воздуха от крыльев.

Ева оглядывается, смотрит на мрачные заросли.

– Я и так здесь задержалась.

Помолчав, Кейли спрашивает:

– Подумай, почему?

– Искала ответы.

– Мне кажется, не только из-за этого.

Ева не отвечает, и в темноте Кейли не разглядеть выражения ее лица.

– Ты не должна уезжать просто потому, что это самое простое решение – или потому что ты боишься остаться. – Кейли прерывается. – Мы даже не говорили о том, что произошло у Жанетт.

Ева по-прежнему молчит.

– Прошу тебя, скажи, как ты? Я хочу помочь.

– Меня разрывает пополам!.. – внезапно восклицает Ева – будто резким порывом ветра распахнуло дверь. Через пару мгновений она добавляет уже спокойнее: – Я совершенно разбита. Просто хочу поскорее собрать вещи. Знаю, ты пытаешься помочь, сомневаясь, все ли я обдумала, но я решила. Я несколько часов размышляла об этом в машине: я еду домой, и ты меня не отговоришь.

Кейли нечего сказать, и когда Ева забирает сумку и идет к хижине, подруга ее не останавливает.

Легче собираться, не раздумывая, главное – не останавливаться. Ева укладывает вещи в чемодан и лишь на секунду замирает, задев пальцами потрепанную клетчатую рубашку Джексона. Та фотография с джазового фестиваля так и не нашлась, неужели ее нигде нет? Ева забирает из душа шампунь, кондиционер, мыло и гель для умывания, кладет все в косметичку. Кое-что откладывает в ручную кладь: книжку, зубную щетку, чистое белье, плеер и наушники.

Затем прибирается в хижине, достает все из холодильника, выметает песок, вытирает пыль. Страшно останавливаться, вдруг начнут одолевать сомнения? Кейли уже позвонила и забронировала билет.

Стоя у кухонного стола, Ева ест бутерброд с сыром. Затем надевает свитер и складывает вместе гидрокостюм, маску и ласты, которые ей дал Сол. Заглянув в комнату к подруге, Ева говорит:

– Пойду отнесу ему.

Кейли складывает платья в чемодан.

– Давай. Надеюсь, все пройдет нормально. – Она с явным огорчением улыбается Еве.

На улице прохладно. Небо ясное, светит луна. Ева сбрасывает сандалии: хочется напоследок пройтись босиком по берегу, ощутить мокрый песок, который прилипает к пяткам.

Ей полюбилась естественная красота острова. Она дышала этим воздухом, плавала в этом заливе, стряхивала соль с кожи. Она никогда так не привязывалась к какому-то месту, и мысль о том, что нужно уехать, причиняет боль.

Ева замирает, глядя в ночное небо. Вот бы понырять в последний раз, погрузиться на дно океана к рыбам, услышать шепот и бурление волн… Нет, времени мало, рано утром уезжать.

Она оставляет костюм, маску и ласты на берегу, закатывает джинсы и заходит в воду. Прохлада обхватывает щиколотки. По поверхности идет рябь, серебристая от лунного света.

Ева поднимает взгляд: у Сола горит свет. Вот он проходит мимо окна… Не хочется говорить ему, что она уезжает. Не хочется смотреть в глаза, зная, что больше они не увидятся.

Однако другого выхода нет. Здесь, в окружении прошлого Джексона, Ева будет постепенно сходить с ума. Когда она приехала к Жанетт и увидела там пикап Сола, то вдруг усомнилась в нем. Сол всегда будет ассоциироваться у нее с ошибками Джексона, а это несправедливо. Сол заслуживает большего, намного большего.

Из гостиной Сола виден мягкий оранжевый свет в окнах хижины. Уже час, как она вернулась, но к нему до сих пор не зашла. Сол не находит себе места от беспокойства. Вдруг Ева уедет из Тасмании?

Он достает пиво и пьет, расхаживая по дому. Мысли скачут от Евы к Джексону, от Джексона к Жанетт. Сол останавливается у окна и сквозь свое отражение вглядывается в ночь. Слова Жанетт его поразили: Джексон жил с бесконечным чувством вины из-за одного неверного решения. Он не вызвал пожарных, и этот выбор изменил всю его судьбу. Мать Джексона погибла, жизнь отца разрушилась – и за это он винил только себя.

Сол пытается представить утро, когда погиб Джексон. Брат рыбачил; к нему подошла Жанетт, угрожая разрушить то единственное счастье, что он нашел. Джексон смотрел ей в глаза, в глаза женщины, которая уверяла, что он отец Кайла, и наверняка догадывался, что Жанетт его погубит. Жаль, что последние моменты жизни брата были так мучительны.

Ева бродит по мелководью; пальцы немеют от холода, зарываясь в песчаное дно.

В то утро яростно бушевали волны, били о скалы и взметались белой пеной. Бурное течение уносило Джексона, тащило все дальше и глубже… а Жанетт беспокойно расхаживала по берегу, стараясь не терять из виду своего мужа.

Мужа Евы.

На глаза накатывают слезы, проливаются теплыми каплями. Ева закрывает лицо руками и плачет. Прерывистое дыхание согревает ладони, плечи подрагивают. Хочется еще раз ощутить его объятия, прижаться к его груди. Невыносимо думать, что все кончено.

Ева потеряла счет времени, но чьи-то шаги на берегу прерывают ее всхлипывания. Слышится шорох ткани, скрип песка под ногами. Ева замирает: она здесь не одна, и от этой мысли по спине пробегают мурашки.

Кейли точно в хижине, а Сола она заметила в окне его дома. Ева убирает руки от лица и смотрит на берег. Кто-то стоит у воды и наблюдает за ней, потом начинает медленно удаляться. Фигура, движения кажутся знакомыми.

Ева нагоняет, подходит ближе.

– Сол?

Человек останавливается, стоит к ней спиной.

Пальцы проваливаются в песок. По дну ползают крабы, высматривая добычу.

– Сол, это ты?

И тогда мужчина оборачивается.

Звуки исчезают: и шум прибоя, и хор сверчков. Все тело напрягается, словно выталкивая Еву наружу, к мерцающим звездам.

Очень хочу, насколько это возможно, все исправить.

Я был тем, кто мог утешить тебя: шептал на ухо, что все будет хорошо, или дважды сжимал руку, как бы говоря: «Я с тобой».

Мне этого не хватает. Тянет обнять тебя, ощутить тепло твоей кожи, вдохнуть ее запах, нежно провести пальцами по шее.

Так много нужно рассказать, чтобы ты поняла. Я пытался сделать это – мысленно, – но этого мало.

Ты должна услышать правду, должна услышать ее от меня.

Я начинаю с этого:

– Ева…

Глава 34

Луна освещает его лицо, знакомое и вместе с тем поразительно неузнаваемое. Стрижка наголо, густая борода. На нем темные брюки и куртка, такая огромная, что скрывает очертания тела, заставляя сомневаться.

А затем он произносит ее имя – это точно его голос.

Она отходит назад, зажимает рот руками. Залив омывает лодыжки, звездное небо кружится над головой. Надо за что-то ухватиться, но вокруг только вода и ночь.

– Ева, – говорит он, и в этом единственном слове столько эмоций, что Ева отшатывается, и дно словно уходит из-под ног.

Она падает; тело скрывается под соленой водой, вода заливается в нос, наполняет рот.

Ева с трудом поднимается, откашливается. Мокрая одежда прилипает, будто затягивая обратно на дно. Нетвердой походкой Ева выходит из воды, а он уже бежит навстречу.

– Нет! Нет!

Он останавливается.

Глаза щиплет от соли, дыхание перехватывает.

– Ева, это я, – говорит он.

Ева закрывает уши руками, лишь бы не слышать то, чего нет на самом деле.

– Мне померещилось, это все у меня в голове… – шепчет она.

Он подходит так близко к кромке воды, что до Евы доносится его запах, тот самый землистый запах, которым пахло в хижине и от клетчатой рубашки.

Это Джексон.

Ева прижимает пальцы к губам, хочет что-то сказать, но у нее не получается. Перед глазами все идет кругом: воды залива, темные кроны деревьев. Надо просто дышать. Дыши.

– Позволь, я объясню, – начинает Джексон. – Столько всего, даже не знаю, с чего начать. Я много раз представлял наш разговор, как буду говорить тебе всю правду, а теперь, черт побери, мысли сбились в кучу. – Он активно жестикулирует, то разводит руками, то потирает затылок и лицо, и от резких движений у Евы кружится голова. – Я готовился, обдумывал… и вот, не знаю… не могу подобрать слова… – Он замолкает и делает шумный глубокий вдох.

Джексон здесь, на пляже. Он дышит. Это невозможно, и все же он здесь.

Ева по-прежнему стоит по лодыжки в воде, одежда промокла, с кожи стекают капли моря. Под ногами плещутся темные волны, однако холода Ева не чувствует. Она вообще ничего не чувствует кроме пугающего и головокружительного ощущения нереальности.

Джексон подходит ближе и теперь тоже стоит в воде, совсем рядом, в полуметре. Ботинки у него темные и массивные, как у рабочего.

– Ева?

Так привычно смотреть на Джексона снизу вверх… Она не сошла с ума, все по-настоящему. Сдавленный крик срывается с губ, и Ева зажимает рот мокрой рукой.

– Прости… пожалуйста, прости меня. В тот день я не утонул. Хотя искренне думал, что погибну. – Джексон переступает с одной ноги на другую. – Волны захлестывали, и меня унесло течением в соседнюю бухту. – Его голос дрожит. – Там я и выбрался.

Она едва улавливает смысл слов, в голове крутится только одно: «Ты же умер, ты не должен быть жив».

– Было дико холодно. – Джексон качает головой. – Нет, не опишешь, такого я никогда не чувствовал. Может, из-за гипотермии, я буквально ничего не соображал. Кое-как выполз на берег – помнишь, там на песке сплошные шлюпки?

Ева молча смотрит на него. С мокрых волос капает на лицо, от соли жжет глаза.

– Я стащил с лодки брезент, чтобы в него завернуться, а под ним лежала штормовка. Я закутался и спрятался от ветра в самой лодке. Потом, наверное, вырубился – страшно замерз, сил не осталось. Когда очнулся, уже темнело, над морем кружил вертолет. Увидев вдалеке спасательную шлюпку, я подумал: «Видимо, кто-то попал в беду». – Джексон нервно сглатывает. – Только затем я понял, что ищут меня. – Он смотрит под ноги, качает головой. – Прости. Надо было кому-то передать, что со мной все в порядке. Надо было сказать, что я жив.

В темноте Ева пристально смотрит на него.

– Но ты не сказал.

Сол идет по пляжу к хижине и вдруг слышит голоса. Он замедляет шаг, пытается разглядеть Еву.

Она стоит в воде у берега, безвольно опустив руки, и бледный лунный свет отражается от ее мокрой одежды. В чем дело?

Тут Сол замечает еще одного человека, и его разум отключается – так глохнет машина, если поспешно переключить передачу. Это Джексон, вид у него потрепанный: одет в лохмотья, густая борода… Поверить невозможно.

Брат что-то говорит о мощном течении, входе в гавань, штормовке… Сол смотрит только на Еву: в свете луны ее кожа будто выбеленная, все тело трясет. Он заходит в воду, приобнимает Еву за спину. Кардиган промок, она дрожит.

– Ева, ты как? – спрашивает Сол. Она молчит. – Давай-ка выйдем на берег.

Сол слегка подталкивает ее в спину, и они медленно бредут по мелководью.

Выйдя из воды, Сол обращает внимание на брата. Он здесь, он жив. Стоит прямо перед ними. Хочется обнять Джексона – и врезать ему.

– Какого черта здесь происходит?

– Я просто идиот… Я так облажался! Не знаю, как все исправить. – Голос брата звучит напряженно.

Нельзя здесь оставаться – Еву надо согреть.

– Ко мне, – отрывисто бросает Сол.

Всю дорогу они молчат. Сол то и дело поглядывает через плечо, чтобы убедиться – Джексон не исчез. Добравшись до дома, он ведет Еву в спальню, дает ей полотенце, а сам пока ищет какие-нибудь сухие вещи. Он не готов думать о человеке, который меряет шагами гостиную.

Сол достает футболку с длинными рукавами, теплый свитер и шерстяные носки. Ева по-прежнему не двигается с места, просто держит полотенце в руках. С одежды капает на пол, влажные волосы прилипли к лицу. Ее бьет дрожь.

– Ева, надо переодеться.

Она не сводит взгляда с двери, вдруг там появится Джексон.

Сол берет полотенце, аккуратно вытирает ее волосы.

– Я тебя раздену.

Он быстро расстегивает промокший кардиган, снимает с Евы джинсы и белье. Кожа бледная и покрыта мурашками. Затем помогает ей одеться в сухое: и футболка, и свитер прикрывают бедра, а спортивные трусы сойдут за шорты; натягивает носки на ее мокрые ноги.

– Согреваешься?

Ева кивает.

В гостиной Джексон нервно ходит вокруг кофейного столика, от ботинок – влажные следы на полу. Увидев Еву, он замирает.

Сол укутывает Еву в одеяло, которое лежало на диване, и предлагает ей сесть, но она отказывается: стоит, спрятав руки в длинные рукава свитера.

Комнату наполняет запах опилок – Сол разжигает печь. Затем он приносит бутылку виски, наливает три стакана.

Джексон берет стакан грязными руками. Ева греется у огня, который только начинает разгораться, а Сол уходит на кухню, чтобы позвонить Кейли. Он ни слова не говорит про Джексона, только сообщает, что Ева немного побудет у него.

– Ладно, Сол, – неожиданно по-доброму отвечает Кейли, – пусть остается сколько захочет, только напомни, что в семь утра нам уезжать. – Затем добавляет: – Прости. Мне жаль, Сол.

Слова отдают болью в груди: Ева решила уехать.

Такое чувство, что все это время Ева ждала, затаив дыхание. Она не сводит глаз с Джексона. За несколько месяцев, что они не виделись, тот как будто постарел: лицо вытянулось, заросло густой темной бородой, глаза запали. Волосы на голове сбриты неровно. Джексон похудел. Сильно похудел. Вещи на нем незнакомые: свободные брюки болотного цвета с дырой на колене и плотная парусиновая куртка.

Под ногтями грязь, а руки трясутся, когда он поднимает стакан с виски. «Дирк. Вот на кого он сейчас похож», – думает Ева.

Она обращает внимание на левую руку Джексона. На его безымянный палец.

– А где кольцо?

Джексон медленно поднимает руку и смотрит на нее так, будто впервые видит.

– Мне… пришлось его снять.

– Где оно?

Джексон закрывает глаза.

Как-то, лежа в постели, Ева целовала его веки: кожа казалась такой нежной и чувствительной.

– Я его продал.

Дыхание перехватывает.

– У меня не было выбора, Ева. Я остался без всего.

– Второе кольцо ты тоже продал? – отрезает она.

Между Евой и Джексоном повисает напряженная тишина.

– Мы с ней виделись, – говорит Ева. – Жанетт все рассказала – о вашем браке, о Кайле. О пожаре в лесу.

Джексон изумленно моргает. В комнату возвращается Сол, и Джексон переводит взгляд на брата.

– Жанетт думает, что ты погиб из-за нее, – продолжает Ева.

– Мы ссорились, и она толкнула меня. Я поскользнулся, это вышло случайно.

– Все были уверены, что ты утонул. А ты молчал.

Джексон резко почесывает уголок рта – этот жест Еве незнаком.

– Что мне было делать? Жанетт грозилась пойти в полицию. Я понимал, что потеряю тебя, Ева. Окажусь в тюрьме, и ты все узнаешь о моем прошлом. Подумал, будет лучше, если меня сочтут мертвым.

– Чем лучше? – едва слышно шепчет Ева, не веря его словам.

– Не знаю, – качает Джексон головой. – Да, это ужасное решение, но, поступив так… я уже не мог все вернуть. Было слишком поздно.

– И что потом? – спрашивает Сол.

– Как только стемнело, я ушел с пляжа. Вернулся на поезде в Лондон, заскочил домой…

– Что? – изумляется Ева. – Ты был у нас в квартире?

– Я весь промок, сухой на мне была только штормовка из лодки, а еще нужно было взять денег.

Джексон заходил в квартиру, брал деньги… В голове не укладывается! Ева разбиралась в его вещах и одежде; вроде бы ничего не пропало. Оставшись вдовой, первые недели она провела в оцепенении. Раскрывала настежь окна, везде зажигала свет и включала телевизор, лишь бы избавиться от давящего чувства одиночества.

Впервые вернувшись в квартиру после смерти мужа, Ева пошла к раковине наполнить чайник, но застыла, увидев чайный пакетик. Откуда он взялся? Ведь перед отъездом к матери на выходные Ева прибралась на кухне, вымыла тарелки и почистила раковину… Теперь все проясняется.

Ева ловит взгляд Джексона.

– Ты пил чай?

– Я жутко замерз, хотел согреться, – недоумевает он.

Ева вспоминает темное пятно от чая.

– В раковине остался пакетик.

Судя по удивленному виду Джексона, он поражен, что мог упустить такое.

Хотя Ева говорит тихо, в ее голосе звучат стальные нотки.

– Когда береговая охрана свернула поиски, я не могла смириться с тем, что ты утонул, я не сдавалась. Пошла к причалу и выпросила лодку у какого-то рыбака. На море был шторм, вода ледяная. Я зажгла фонарь, искала тебя, искала посреди ночи – а ты, ты в это время пил чай в теплой квартире!

– Ева…

Джексон протягивает к ней руки, но Ева с силой толкает его в ребра, как будто она – разъяренная Жанетт, которая стоит на том пирсе и смотрит, как Джексон падает. Пусть он упадет и исчезнет навсегда.

– Не надо! – Выпад Евы изумляет его. – У меня в голове все перепуталось! Я думал, так будет лучше для всех.

– Нет, – ледяным тоном отвечает Ева, – ты выбрал то, что лучше для тебя.

– Где ты был все эти месяцы? – спрашивает Сол.

– В Британии, в Манчестере. Вот куда меня занесло.

Джексон в Манчестере, огромном разросшемся городе, где легко затеряться среди толпы. Вместе с Евой они ни разу там не были.

– Устроился в хостеле, нашел подработку на стройке. Хотел собраться с мыслями.

– И тогда решил приехать назад в Тасманию? – догадывается Сол.

– Не сразу. Я не знал, куда деться, не хотел уезжать из Британии. – Джексон смотрит на Еву – та стоит поближе к жаркому камину, чтобы высохли волосы и перестала бить дрожь. – Ведь там была ты, но разлука… оказалась невыносимой пыткой. – Он медленно качает головой. – Я как-то позвонил к нам домой, хотел услышать твой голос, но ответила другая девушка, сказала, ты съехала и там теперь живет она. Мне нужно было узнать, что с тобой все в порядке, так что я написал твоей матери.

– Ты писал моей маме?

Джексон кивает:

– От имени подруги по учебе.

– От Сары, – вспоминает Ева. – Ты представился Сарой.

– Все верно.

– Господи… – шепчет Ева.

Сколько мелочей она упустила!

– Я узнал, что ты в Тасмании, и понял, что обман раскроется. – Джексон потирает лоб. – Но что я мог поделать?

– Как ты сюда добрался? – спрашивает Сол.

– На самолете. У одного парня на стройке был друг, который мог достать паспорт.

– Хорошо, ты приехал, и что потом? Куда отправился? Где ты…

– Какая разница! – кричит Ева, размахивая руками так, что с плеч соскальзывает одеяло. – Меня не волнует, где ты был, как ты сюда попал. Мне на это наплевать. Я хочу узнать только одно – почему? Скажи мне, Джексон, – голос подрагивает на его имени, – почему ты так поступил со мной?

Джексон смотрит на нее покрасневшими, полными печали глазами. Он глядит в потолок, шумно сглатывает, затем делает вдох, будто готов заговорить, однако не сдерживается: опускает голову, всхлипывает, и по всему телу от рыданий проходит дрожь.

Глава 35

– Мне нужно на воздух, – говорит Ева, не глядя на Джексона.

С каменным лицом Ева выходит на террасу. «За ней лучше не идти», – думает Сол. Включается прожектор, и сквозь стеклянные двери видно, как Ева, опершись о перила, вглядывается в темноту. Трудно представить, что она сейчас чувствует.

Джексон вытирает слезы. Внутри Сола нарастает ярость, но он как можно более спокойно говорит:

– Жанетт все рассказала про пожар. Это ведь ты бросил там сигарету? – Джексон медленно поднимает взгляд и кивает. – Ты не вызвал пожарных. – Грудь разрывает изнутри. – Ты пустил все на самотек.

– Я испугался, что мне влетит… Чертовски глупо, а то я не знаю! – Джексон смотрит брату в глаза. – В этом весь я: эгоист, который думает только о себе. – Лицо искажается от боли, зубы стиснуты. – Когда я вспоминаю про маму…

Сол оборачивается: в камине с треском ломается полено, поднимая искры.

Немного помолчав, Джексон продолжает:

– Я поднимался туда, на Игл-Кейп. Впервые после того, как мы развеяли с мыса прах мамы. Там недалеко заброшенная рыбацкая хижина, я в ней ночевал.

Сол следит за пляшущим оранжево-красным пламенем. Да, на Уотлбуне скрываться легко: места дикие, людей почти нет.

– Я устроился на наблюдательном пункте – ну, там, где она всегда писала картины, – смотрел на восход солнца и вспоминал, как мама рассказывала нам про китов – что они звуками предупреждают друг друга о китобоях.

Солу тоже нравились ее истории о море – о танцующих рыбах, говорящих дельфинах, о моллюсках, хранящих секреты в своих раковинах.

– Я вижу ее, Сол, постоянно. Вижу мамино лицо, даже сейчас. – Сол отворачивается от камина и смотрит на брата. Джексон держит у рта сжатые ладони, взгляд полон вины. – Я столько раз собирался рассказать все тебе и папе…

– Так почему не сказал?

– Ты же видел, что стало с отцом после ее смерти. Мама была для него всем, и он совершенно пал духом. Представь, если бы он узнал, что виноват я… И чем больше времени проходило, тем труднее было начать разговор.

Печь обдает жаром ноги, джинсы Сола понемногу высыхают.

– Поэтому ты молчал. Будто ничего и не случилось.

– А разве не так принято у нас в семье – ни о чем не говорить? – Джексон повышает голос. – Чертова игра в молчанку – о смерти мамы, о том, что отец развалил свое дело и спился… Мы никогда ни о чем не говорили!

– Так давай поговорим сейчас, потому что я, похоже, ни хрена не знаю.

Джексон садится на деревянный стул.

– Спрашивай.

– В тот вечер, на мой день рождения, – Сол засовывает руки в карманы, – почему ты пошел за Жанетт?

Из всех роящихся в голове вопросов Сол, сам тому удивляясь, задает именно этот. Хотя, наверное, именно тогда все и началось. Или причиной всему брошенная в лесу сигарета? Вариантов много, но все они ведут к одному: сегодняшней ночи и его дому, где он вместе с братом и женщиной, которую оба любят.

Джексон откидывается на спинку стула.

– Потому что она была твоей. – Сол удивленно поднимает взгляд. – Помнишь, я опоздал на барбекю, пришел уже пьяным? Я тогда сказал, что напился с начальником, но это неправда. Я просто не мог пойти на вечеринку трезвым.

– Почему?

– У тебя отлично складывалась жизнь, было столько друзей – просто невыносимо. Я знал, что у меня так не будет, я не заслужил. – Отчаяние исходит от Джексона, точно жар от камина. – На вечеринке я снова увидел Жанетт, мы вспомнили о пожаре. Она тоже жила с чувством вины, и я наконец смог поделиться с кем-то, кто меня понимал. – Джексон пожимает плечами. – Я подумал: «У Сола есть все, так почему бы мне не забрать ее?» Наверное, хотел доказать тебе – да и себе самому, – что я ничем не хуже.

– Ты любил ее?

Джексон упирается руками в бока.

– Сначала, когда мы только начали встречаться, чувства были сильными. Я думал, может, это и есть любовь, но теперь понимаю, что нас связывал лишь пожар. Мы могли говорить об этом только друг с другом, вот и сблизились. Так что, нет, это была не любовь. Я не любил Жанетт.

Победа Джексона была напрасной.

– Ты даже не извинился.

– А я не считал себя виноватым. Ты увидел нас тогда в клубе – и ничего не сделал, просто ушел. Сильно же ты ее любил, раз вообще не стал бороться.

Наверное, Сол и не хотел бороться. Его отношения с Джексоном были напряженными уже много лет; Жанетт стала предлогом, чтобы перестать общаться с братом.

– Но ты забрал не только Жанетт, ты украл мое прошлое. И выдал Еве за свое.

– Я не хотел, так получилось.

– Неужели?

Джексон выглядывает на террасу: прожектор погас, в темноте смутный силуэт Евы едва виден.

– Когда мы познакомились, я почувствовал… даже не знаю, как объяснить. Наверное, почувствовал надежду. Что я еще могу на что-то в жизни надеяться. – Сол старается не вспылить, надо выслушать до конца. – Я не собирался врать ей, но на мне была твоя университетская толстовка – папа тогда дал поносить, – и Ева спросила, какая у меня специальность. Бывают такие моменты… такие перекрестки в жизни, когда все зависит от того, куда повернешь. Только я всегда выбираю не тот поворот. – Джексон смотрит на брата. – Я сказал Еве, что изучал морскую биологию, и ложь прозвучала так убедительно, что я стал врать дальше. Я не хотел обманывать Еву, я никого не хотел обманывать. Просто думал начать все сначала, Сол. Стать лучше того Джексона, каким я был.

Ветер успокоился, на улице тихо и прохладно. Стоя на террасе, Ева вдыхает солоноватый воздух. Луна почти полная и своим светом затмевает звезды, едва различается Млечный Путь. Джексон говорил, что в нашей Галактике двести миллиардов звезд; это было в брачную ночь, когда из фонарной комнаты маяка они вместе смотрели на небо, и в звездах Ева видела их светлое будущее.

Стеклянные двери распахиваются, кто-то выходит на террасу. Ярко вспыхивает прожектор, и Ева прищуривается. Шаги замирают рядом с ней.

– Ты такая красивая, – слышится через секунду голос Джексона.

Разве эти слова она хочет услышать сейчас, когда о стольком нужно поговорить? Как ему такое в голову пришло? Ева смотрит на Джексона, пытаясь увидеть что-то знакомое в мужчине, которого когда-то любила: его широкую и открытую улыбку, его блестящие глаза. Но теперь лицо Джексона скрывает борода, и часть его личности будто тоже скрыта.

– Я тебя не знаю.

Взгляд Джексона полон боли.

– Прошу тебя, Ева, не говори так! Только ты и знала меня – и помогла мне. Рядом с тобой я чувствовал, что достоин любви.

– Ты столько врал, во что я вообще могу верить?

– Я любил и люблю тебя. Это правда.

Ева качает головой, отворачивается и смотрит на залив.

– Этого недостаточно.

Джексон молча стоит рядом, оперевшись о деревянные перила. Несмотря ни на что, хочется, чтобы он взял ее за руки, хочется почувствовать тепло его пальцев. Хочется оказаться в его объятиях и услышать, что все будет хорошо.

– Мне никогда не найти нужных слов, но я все же попытаюсь объяснить. – Джексон поглаживает руками перила. – Перед приездом в Англию… перед встречей с тобой… моя жизнь шла наперекосяк. Я разрушил все: семью, брак, отношения с Солом. – Джексон замолкает. – Я потерял самого себя, Ева, я не понимал, кто я такой.

– Поэтому стал кем-то другим.

– Да, ведь благодаря тебе я захотел измениться. Посмотрев на себя со стороны, я решил стать лучше – стать другим человеком.

– Но этот человек был вымышленным.

– В том-то и дело, Ева, что не был. Да, я врал про учебу, про работу на водолазных ботах и про поездку в Южную Америку, но остальное… Все остальное было по-настоящему, это был я. Ты влюбилась в меня.

Ева закрывает глаза, голова гудит. Как теперь отличить ложь от правды?

– Я ночами лежал и думал: полюбила бы ты меня, расскажи я правду с самого начала? – Голос Джексона звучит тихо и задумчиво. – Меня, бармена из Тасмании, женатого и виновного в убийстве? Полюбила бы? Я вот сомневался.

– Ты даже не дал мне возможности.

– Верно, потому что как только я начал врать, то не мог остановиться. Я боялся потерять тебя… и лгал дальше.

Прожектор гаснет, на террасе становится темно. Ева не двигается, в ушах стучит пульс. Ложь Джексона переросла в нечто большее, вышла из-под контроля, и хотя он понимал, что долго это продолжаться не может, все равно никак не мог остановиться.

– Не надо было жениться на мне.

– Вот уж о чем я нисколько не жалею! Да, пришлось подделывать документы и многое скрывать от тебя, но я так хотел стать твоим мужем. Больше всего на свете.

– И позволил мне жить с мыслью о том, что ты умер.

Джексон опускает голову.

– Когда в Лондон приехала Жанетт, я понял, что все кончено. Я не мог вернуться в Тасманию, как она хотела, но и в Британии остаться не вышло бы – Жанетт пошла бы в полицию, рассказала бы тебе. Я не мог этого допустить. Тюрьма меня не пугала, я бы справился, но мысль о том, что ты, да и Сол с отцом узнаете обо мне всю правду, была невыносима. А если бы ты, Ева, перестала в меня верить, то и я бы уже в себя не верил. Жанетт вернула бы меня к прошлой жизни… И я решил исчезнуть. – Хотя темно, чувствуется, что Джексон на нее смотрит. – Это была ошибка, самая большая ошибка в моей жизни – удрать с пляжа и не сообщить тебе, что я выжил. Без тебя, Ева, жизнь не имеет смысла.

– Я сказала то же самое, – отвечает Ева. – На твоих похоронах.

Они не уходят с террасы, прислушиваются к заливу: сегодня шепот накатывающих на пляж волн кажется печальным.

– Я была беременна от тебя, – тихо говорит Ева.

– Что? – вздрагивает Джексон.

– Я узнала уже здесь, на Уотлбуне. Приехала на встречу с Солом… и упала в обморок. Он отвез меня в клинику, и там мне сделали тест на беременность.

Джексон закрывает рот рукой, потирает бороду.

– Поверить не могу. Значит, ты?.. – Он смотрит на ее живот.

– Нет, у меня случился выкидыш на двенадцатой неделе.

– Господи, Ева, как же так? Как ты это пережила?

– Со мной были Кейли и Сол, они помогали. Потерять ребенка… это… – Голос срывается, тело наполняют боль и пустота.

Нельзя поддаваться этим воспоминаниям, только не сегодня.

– Жаль, что я не знал. И что меня не было рядом…

Джексон кладет руку поверх ладони Евы, слегка сжимает пальцы. Ева замирает, держит руки на твердых деревянных перилах.

– Выкидыш… Ты потеряла ребенка из-за переживаний? – Ответить нечего, поэтому Ева молчит. – Мне очень жаль, – медленно говорит Джексон. – Ты стала бы прекрасной матерью. Больше всего в жизни я хотел бы завести с тобой детей, но я не заслужил такого счастья. – Он делает глубокий вдох и сжимает ее ладонь. – А ты, Ева, ты заслужила. Прости меня, прости за все, что я натворил.

В голосе Джексона слышится дрожь, и Еву это трогает. Хочется обнять его, погладить по голове, утешить. Когда-то Джексон клал голову ей на живот, а Ева зарывалась пальцами в его волосы – они любили так лежать вместе.

Воспоминания о прекрасных моментах, проведенных с Джексоном, так тесно переплетаются с ложью, что их уже нельзя различить.

Глава 36

Сол отворачивается от окна: не хочет видеть Еву и Джексона вместе, тем более держащихся за руки. Он приседает на корточки у камина и наблюдает за пляшущими искрами пламени. Щеки и губы покалывает от жара. Каминная труба шумно вытягивает воздух и дым.

Позади открываются двери. Заходит Джексон, а вместе с ним в дом проникает прохладный сосновый аромат. Сол выжидающе смотрит.

– Как она?

Джексон усаживается на диван и, наклонившись вперед, сцепляет руки на затылке.

– Ева была беременна. – Сол молчит. – Даже не верится, у нас мог бы быть ребенок. Мы стали бы семьей.

– Каким же образом?

Сначала Джексона удивляет такой вопрос, но его лицо тут же омрачается.

– Не знаю.

Да, фантазия у брата богатая.

– Ты был с ней, когда случился выкидыш.

– Я и Кейли, – добавляет Сол.

– Ева сказала, ты устроил ее в хижине. Навещал каждый день, приносил поесть.

Сол кивает. Ей было очень плохо, она даже из комнаты не хотела выходить. Какими словами помочь в горе, которого никогда не испытывал? Сол не знал, поэтому просто рассказывал Еве, как прошел его день: каких рыб он видел на дне, над каким проектом работал в лаборатории, как нырял в бухте.

Ева по-прежнему на террасе. Так и не сняла свитер Сола, хотя рукава слишком длинные.

– Вы много времени проводили вместе. – Джексон, похоже, заметил его взгляд.

– Иногда.

– Я видел, как вы ныряли. – Спину обдает жаром, и Сол отходит от камина. – И на террасе вас видел. – Джексон говорит резко, и Сола это задевает.

– Значит, прятался тут, следил за ней?

– Хотел убедиться, что все хорошо.

– Как великодушно.

Усмехнувшись, Джексон спрашивает:

– Так, значит, вы двое?..

– Ева стала дорога мне.

Джексон шумно выдыхает, будто выталкивая из легких весь воздух. Он встает, идет в другой конец комнаты.

– Мне пришлось смотреть, как ты обнимаешь ее, целуешь. – Джексон замирает, шмыгает носом. – Она что, влюбилась в тебя?

– Я не знаю, что она чувствует. Не знаю.

Джексон смотрит на Еву сквозь стеклянную дверь.

– Она для меня – все. Я понимаю, что причинил ей боль, понимаю, что обидел, но, Сол, Ева – моя жена.

– Нет, – решительно говорит Сол. – Она была твоей женой. Она думала, что ты умер, а ты молчал.

Джексон резко оборачивается:

– У меня не было выбора!

– После пожара ты тоже этим оправдывался? Полный бред! Выбор есть всегда.

– Мстишь мне, да? – Джексон прищуривается. – За Жанетт? Я трахнул твою девушку, а ты хочешь трахнуть…

Сол бросается на брата и, схватив его за горло, прижимает к стене. Джексон бьется затылком о рамку с фотографией, их обоих осыпает мелкими осколками. Крошечные кусочки стекла впиваются Солу в руку, но он не разжимает хватку.

– Это никакая не месть, черт возьми! – кричит Сол. – Я люблю ее!

Фоторамка скрипит под головой Джексона. Их лица так близко друг от друга, что Сол чувствует неприятное дыхание брата.

– Пошел ты на хрен! – Крик Джексона звучит сдавленно: Сол крепко держит его за горло, чувствует бешеный стук пульса.

– Ты разрушил ее жизнь! Меня не волнует, какие у тебя были причины и зачем ты вернулся, но ты ее не достоин.

– А ты, значит, достоин?

Сол сжимает свободную руку в кулак и держит у лица Джексона, вены на руках вздулись.

– Ну давай! – шипит Джексон сквозь зубы, его глаза горят от ярости. – Ударь меня!

Сейчас на Джексона давят все разочарования, все неверные решения. Он хочет, чтобы брат ударил его, хочет ощутить боль наказания, избавиться от чувства вины. С таким же взглядом отец берется за бутылку.

– Давай уже! – кричит Джексон. – Бей, ты ведь ненавидишь меня! Я виноват в пожаре, я разрушил нашу семью! Бей, черт возьми!

Исказившая лицо Джексона злость отступает. Откуда-то изнутри вырывается всхлип, и его голос срывается.

– Это я убил ее! Я убил маму!

Сол опускает кулак и крепко обнимает Джексона, в кожу впиваются осколки.

Ева стоит будто вкопанная.

Она прибежала на крики и увидела, как Сол схватил Джексона за горло. Ева смотрела и не могла сдвинуться с места.

А теперь они крепко обнялись. В комнате пахнет потом, виски, страхом. Братья так прижимаются друг к другу, словно земля уходит из-под ног, и им никак не удержаться.

Ева видела столько фотографий из их детства: как Сол и Джексон ныряют с утеса, как вместе держат за хвост поблескивающую рыбину, как ухмыляются, вставая на скейтборды.

За последние четыре года братья не обмолвились и словом, их разделяли молчание и злость, но Сол и Джексон не забыли то, что раньше их связывало.

Сол всегда будет любить брата.

«А я?» – думает Ева, глядя на полное тоски лицо Джексона.

Теперь, когда братья вместе, заметно их сходство: оба широко расставляют ноги, одинаково распрямляют крепкую спину, мгновенно меняются под действием эмоций.

Вот они, единственные мужчины, с которыми Ева ощущала настоящую любовь.

Но какое чувство было настоящим? Она влюбилась в Джексона, потому что он украл жизнь Сола, – или увлеклась Солом, потому что тот был связан с Джексоном?

За последние несколько месяцев стало ясно только одно: у их с Джексоном брака не было прочной основы. Он как фокусник отвлекал ее внимание от пробелов в своем прошлом и мановением палочки создавал настоящее, такое яркое и правдоподобное, что Ева не заметила подлога.

С Солом все было иначе, их отношения развивались осторожно. Ева познакомилась с ним в самый трудный момент своей жизни, и все же он увидел в ней что-то и полюбил ее. Сол – серьезный, разумный, честный, тогда как Джексон скорее страстный и спонтанный, совершенно непостижимый.

Но обязательно ли его постигать?

Сол и Джексон разрывают объятия – под ногами хрустят осколки – и вдруг замечают ее.

– Ева, – в один голос говорят братья.

Жар от печи накаляет комнату до предела. Оба брата выжидающе застыли, будто только у Евы есть ответ, а у нее в голове крутится лишь одна мысль: «И что дальше?»

Глава 37

Идет время. В огонь подбрасывают дрова, на кухне заваривают и пьют кофе. Часы на книжном шкафу бьют два, а затем и три часа ночи. На столе нераспечатанная пачка печенья.

Ева сидит в углу дивана, прижав голые колени к груди. Невероятное чувство усталости наполняет тело, веки закрываются, руки тяжелеют, дыхание неглубокое. Ночь словно поглотила их, окутав мраком тайны, известной только троим.

Комната залита мягким оранжевым светом ламп. Сол с задумчивым видом стоит у двери, сложив ладони у лица, будто в молитве, и то и дело поглядывает на Джексона – тот молча сидит на деревянном кресле-качалке и дергает за нитку из рвущихся брюк. Брат выплеснул все свое беспокойство и теперь кажется опустошенным.

Сколько раз Ева представляла возвращение Джексона: когда лежала одна в кровати и прислушивалась к тишине ночи, когда исследовала те уголки залива, где он бывал в детстве, когда особенно сильно наваливалась тоска…

Тело не нашли, и поэтому продолжала теплиться надежда: однажды Джексон вернется в ее жизнь.

«Я так хотела этого. И вот он здесь».

В тишине раздается вопрос Евы:

– Зачем ты приехал на Уотлбун – после всего, на что ты пошел ради исчезновения, после всего, что нам из-за этого пришлось пережить?

Джексон смотрит на нее одновременно с нежностью и сожалением, кладет руки на подлокотники кресла.

– Хотел убедиться, что ты в порядке, хотел быть рядом. Я и не думал выходить из тени, но сегодня услышал, как вы с Кейли говорили про поездку к Жанетт…

Ева напрягается: он что, был там, стоял в темноте и прислушивался? И часто он так делал? Ева столько раз думала, что сходит с ума, потому что ощущает то, чего быть не может.

– Давно ты в Тасмании? – спрашивает она, а мысли все крутятся в голове.

– Месяц.

– Ты заходил в хижину? – удивляется Ева.

Джексон смотрит на нее, затем опускает взгляд и кивает.

Значит, она это не выдумала, она действительно чувствовала его запах. Джексон бродил по хижине, касался ее вещей, заходил в спальню. Там увидел свою старую клетчатую рубашку, надел, чтобы ощутить кожей приятную и знакомую ткань и вспомнить, каково это – снова быть собой.

– Мне казалось, я схожу с ума. – Ева качает головой. – Я знала, что ты был там, чувствовала твой запах, но уверяла себя, что мне причудилось.

– Ева…

– И ты забрал нашу фотографию – ту, с джазового фестиваля?

– Прости.

Ева со вздохом закрывает глаза: это слово больше на нее не действует.

– Почему именно сегодня? – спрашивает Сол, не отходя от двери. Непонятно, собирается ли он уйти или, наоборот, не хочет выпускать брата. – Почему ты пришел сегодня?

– Я не собирался, просто услышал, как Ева плачет. – Джексон смотрит на нее. – Ты зашла в воду. Я волновался, все ли в порядке, и подошел ближе, а ты… увидела меня.

– Нет, – возражает Ева, – ты хотел, чтобы тебя увидели. Раз ты слышал наш с Кейли разговор, то узнал, что я уезжаю, и не удержался. Ты специально подошел близко – не оставил мне выбора.

– Все не так… – говорит Джексон, уже сам не веря своим словам. – Я не мог смотреть, как ты плачешь. Я хотел успокоить тебя, ведь я твой… – Он замолкает.

– Муж? – заканчивает Ева.

Она внимательно смотрит на Джексона. Где же тот мужчина, за которого она вышла замуж и которому доверила свое будущее?

Он уже не ее муж. И никогда им не был.

Сол оборачивается на стук: в окно бьется ночная бабочка, летит на свет.

– Так что дальше? – спрашивает он, засовывая руки в карманы. – Чего ты хочешь? Пойдешь в полицию, расскажешь Жанетт?

– Я… не знаю. – Джексон потирает лоб. – Не знаю, что делать дальше.

Джексон в своем репертуаре – поспешный, импульсивный, живет только настоящим моментом и не задумывается о последствиях.

– А отец? – спрашивает Сол.

Джексон пристально смотрит на брата.

– Как он?

– Нормально, – уже не так резко отвечает Сол. – Бросил пить.

– Правда? Отличная новость.

– Если только не сорвется.

– Я видел его здесь, вы вместе ужинали на террасе.

Ева с удивлением смотрит на Джексона. Ну конечно, в тот вечер она вдруг выскочила из-за стола, вся бледная, и бросилась в сад. Почувствовала его на расстоянии?

– У отца вид не особо, – говорит Джексон. – Болеет, да?

– Панкреатит, как и раньше.

– Все серьезно? – Сол кивает. – Думаешь, он больше не станет пить?

– Говорит, будет держаться, но кто его знает. Если сорвется, выпивка его прикончит.

Джексон молчит, затем добавляет:

– Он… он вынесет все это?

Сол задавал себе тот же вопрос. Дирку придется осознать не только то, что Джексон жив, но и правду о пожаре, которая вновь вскроет рану, оставшуюся в сердце после смерти жены. Если отец узнает, то сразу же схватится за бутылку – он сейчас слишком уязвим.

Наконец Сол отвечает:

– Вряд ли.

Джексон осознает значение слов брата и нервно сглатывает. Глядя на Джексона, Сол наконец принимает решение. На лбу выступает пот.

– Я не хочу врать отцу и жить двойной жизнью – знаясь с тобой, но скрывая это от папы. Так не пойдет. – Джексон молчит. – Пожар в лесу – это несчастный случай, ты тогда был ребенком и совершил ошибку. Жаль, ты не доверился мне, не рассказал правду, однако былого не вернешь. – Сол замолкает и смотрит на брата. – Я прощаю тебя.

Джексона переполняют эмоции, на глаза накатывают слезы.

Сол не закончил; не отрывая взгляда, он продолжает:

– Только и ты меня прости, Джексон. Ты мой брат, и я люблю тебя, но тебе нельзя возвращаться в мою жизнь. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

– Я понимаю. – Лицо Джексона искажает боль.

Затем он поднимается, подходит к Солу и протягивает ему руку.

Немного помедлив, Сол пожимает ее.

Они не обнимаются, а жмут друг другу руки: в знак согласия, примирения и прощания.

Сол выходит на террасу, закрывает за собой раздвижные двери. В комнату врывается поток свежего морского воздуха, но его тут же поглощает духота от печи. Такое чувство, что Ева заперта в этом доме вместе с Джексоном.

Он с болью смотрит, как уходит брат.

– Боже, Джексон, – вздыхает Ева – она измучена, сил нет. Получится ли тоже уйти от него, бросить мужчину, которого любила? – Чего ты хочешь?

Джексон смотрит Еве в глаза: в его взгляде столько печали, что сжимается сердце.

– Вернуться.

Ева закрывает глаза.

– Не выйдет.

– Я пойду в полицию, во всем им сознаюсь.

– А потом что, в тюрьму? Хочешь убить этим отца? Ты всем врал, Джексон.

На поминальную службу пришло столько людей, и все говорили, каким замечательным человеком был Джексон. Но теперь ему не к кому обратиться.

– Или поедем куда-нибудь, только ты и я, начнем все сначала.

В его словах нет искренности, Джексон и сам им не верит.

Ева подходит к книжному шкафу Сола, просматривает корешки. Вот она, «Море вокруг нас» – Джексон говорил, что именно из-за этой книги решил стать морским биологом. Очередная ложь, одна из множества.

– Ты говорил, осенью мы поедем в Тасманию, – говорит ему Ева.

Глаза Джексона загораются.

– Я всегда хотел привезти тебя сюда.

– Но не мог. – Внутри все сжимается от гнева. – Пришлось бы придумывать отговорку, Джексон. Ну, и почему бы мы не смогли поехать?

– Я… я не…

– Папа заболел бы или билеты слишком дорогие? Не отпустили бы на работе?

Мысли занимает все то, о чем врал Джексон: поддельные письма от Дирка, рассказы о путешествиях, выдуманная карьера морского биолога, прежняя семья, приезд Жанетт в Лондон, последние моменты перед падением со скал.

– Боже, я так тебе верила! Наверное, врать было легко.

– Я не хотел тебя обманывать! – кричит Джексон – лицо покраснело, в глазах застыли слезы. – Это убивало меня, я мечтал, чтобы все было по-настоящему!

Если это правда, то невозможно представить, в каком напряжении жил Джексон, пытаясь поддерживать свою ложь. Сплошные нервы, ведь надо помнить каждую ниточку, из которых он сплел обман.

В то утро Джексон укрывался в лодке под брезентом, тело трясло от холода и ужаса, а думать он, наверное, мог лишь о том, как спастись. Разумеется: Джексон так устал от жизни во лжи, что хотел начать все сначала, однако в тупике он оказался не только из-за приезда Жанетт в Британию. Обман уже давно загнал его в угол.

– Ты был готов бежать, – наконец понимает Ева. – Поэтому молчал, хотя ложь нарастала снежным комом. Просто ты знал, что однажды уйдешь.

Пусть Джексон возразит, пусть скажет, что ясно представлял их совместное будущее.

Он лишь едва заметно кивает. Внутри у Евы что-то надрывается.

– Боже, – шепчет она, закрывает рот рукой. – Ты понимал, что когда-нибудь ложь настигнет тебя, и откладывал деньги. Верно? – Джексон смотрит на Еву, по щекам текут слезы. – Ты всегда знал, что придется бежать, – повторяет Ева. Так вот какова истина. – Ты ведь уже так делал – бежал от пожара, от Жанетт с Кайлом, а потом и от меня. – Так больно – и за себя, и за Джексона. – Ты и сейчас бежишь.

Сол сидит на террасе и наблюдает за сероватым перламутром рассветных лучей. Он вымотан; думать о том, что происходит сейчас в его доме, невозможно; он вглядывается в залив.

На улицу выходит Ева. Вспыхивает прожектор, но она отключает его, и терраса вновь погружается в сумрак. Ева ставит стул рядом и тоже любуется бухтой. Они молча слушают шепот воды и утреннее пение птиц.

Несмотря на все, что случилось за последние сутки, рядом с Евой Солу почти спокойно. С ее приездом на Уотлбун открылся целый новый мир, и теперь тяжело представить себе жизнь без Евы.

– Кейли сказала, ты завтра уезжаешь.

– Да.

– Ты шла, чтобы сказать мне?

Ева кивает.

Он двигает свой стул и садится прямо напротив. На Еве по-прежнему его свитер, рукава закатаны. Волосы высохли и легли вокруг лица мягкими волнами: вид у нее юный, уставший. Сол берет Еву за руки – ладони теплые и изящные.

– Ева, мне правда жаль, что тебе через столько пришлось пройти. – Хочется сказать, какая она сильная и храбрая, как она справится со всем независимо от принятых решений – он не будет давить, – но вместо этого Сол говорит: – Джексон сказал, что я никогда ни за что не боролся, и это правда, поэтому я буду бороться сейчас. Не уезжай, Ева. – Сол крепче сжимает ее руки. – Как только ты приехала, остров ожил. Теперь это мой дом – не только потому, что место связано с моим прошлым, но и потому, что здесь я вижу свое будущее. Не случись ничего этого – если бы ты не вышла замуж за моего брата, если бы Джексон не решил исчезнуть, если бы он не сидел сейчас у меня дома, – ты была бы просто девушкой из Англии, которая приехала в Тасманию. И если отбросить лишнее, все станет просто: я люблю тебя.

Ева провела на острове немало времени, однако Солу вспоминаются только приятные моменты. Как Ева смеялась, когда кальмар обрызгал чернилами Кейли, как они вместе любовались под водой морским драконом, как солнце янтарем отсвечивало в ее глазах. Эти мгновения существуют благодаря им двоим, а раз Сол и Ева сумели найти счастье даже в беспокойные времена, то они обязательно отыщут его снова.

Глаза наполняются слезами, Ева сжимает губы и молчит.

– Я не могу сказать, что будет дальше, – говорит Сол, – или какими будут наши отношения. Знаю лишь одно: я пойду на все, лишь бы ты всегда была счастлива. Поэтому прошу, Ева, не уезжай.

Глава 38

Ева выходит из дома вместе с ним, они идут в ногу. На улице уже не так темно, пробивающийся рассвет окрасился бледно-розовым, скоро взойдет солнце. Они проговорили всю ночь, и теперь не осталось ни слов, ни сил, но, как ни странно, ей больше не страшно.

Напротив, чувствуется непривычное спокойствие, как в долгие ночные смены в родильном отделении: чем напряженнее ситуация, тем яснее мысли.

Среди влажного от росы сада их хором встречают птицы. Солнце вскоре поднимется над заливом, и наступит новый день.

Они босиком спускаются к пляжу по прохладным каменным ступеням. Словно во сне молча бредут по пустынному пляжу, бесшумно ступая по песку, а накатывающие волны настраиваются под ритм дыхания.

На берегу какие-то темные очертания… Водоросли? Нет, это гидрокостюм, который Ева бросила здесь прошлой ночью. Такое чувство, что это было целую вечность назад.

Поверхность воды ровная и спокойная, слегка розоватая. Ева молча снимает одежду и чувствует на себе взгляд Джексона, но не стесняется. Дрожа, натягивает гидрокостюм, слегка влажный от росы. Берет Джексона за руку, и он сжимает ее ладонь.

– Что теперь?

Джексон уверенно улыбается.

– Отправлюсь куда-нибудь еще, начну все заново.

Конечно, начнет. У Джексона получится устроить новую жизнь – и хорошую. Надо верить в это.

Его поступки не вызывают ненависти: все началось с детской лжи, породившей обман, из которого не выпутаться. Ева крепко держит Джексона за руку и произносит лишь одно слово, которое, как они оба понимают, сейчас уместно:

– Прощай.

И отпускает его.

Ева заходит в воду – по лодыжки, по колени, затем по пояс. Надевает маску и ласты, падает вперед, и ее подхватывает волна. Ева плывет уверенно и изящно, добирается до середины бухты.

Расставив руки в стороны, она держится на поверхности и смотрит вниз. Щеки немного замерзают, на губах вкус соли. Дыхание выравнивается, пульс стал медленнее. Ева делает глубокий вдох, наполняя легкие прохладным воздухом, и ныряет, отрываясь от внешнего мира и будто растворяясь в море. Держа руки по бокам и отталкиваясь ногами, будто плавником, она опускается ниже.

На глубине скрыто столько всего, чего Ева раньше не замечала: крошечный планктон, кружащийся на свету, причудливой формы водоросли, само море, полное мерцающих пузырьков воздуха.

Когда легким становится отчаянно нужен воздух, она замирает и на мгновение чувствует себя совершенно невесомой. Мысли становятся ясными, свободными, а воспоминания яркими и невероятно четкими.

Стольким детям Ева помогла появиться на свет в воде, где они чувствуют себя спокойно еще до того, как сделают первый вдох, после чего вся жизнь меняется.

Когда Ева впервые ныряла с Солом, ей пришлось перебороть силу воды, но благодаря этому она кое-что узнала и о себе, и об океане.

Как много может изменить один лишь вдох.

Надо немедленно на воздух, но Ева все держится на дне. Через несколько часов она будет сидеть в самолете рядом с Кейли и наблюдать в иллюминатор, как исчезает контур острова Тасмания, пока от него не останется лишь отпечаток в сердце.

Теперь Ева знает, чего на самом деле хочет.

Она поднимается к серебристой поверхности моря, над которым встает искрящийся красный шар солнца. Скоро пробьются первые лучи и зальют море своим светом, а на пляже будет пусто, потому что Джексон уже уйдет. Остается лишь надеяться, что Сол будет ждать ее на террасе, греясь в лучах нового дня.

От автора

Остров Бруни, лежащий к юго-востоку от Тасмании, стал прототипом вымышленного Уотлбуна. За два лета, проведенных в Тасмании, с помощью друзей я открыла для себя дикую природу и морские пейзажи Бруни. Мы гуляли, ходили в походы, ловили рыбу и ныряли, и остров настолько покорил меня, что я решила: действие моего следующего романа будет происходить на Бруни. Я переосмыслила обстановку острова и воссоздала ее с изменениями, в соответствии с реальностью романа «Единственный вдох».

Выражение признательности

Эта книга зародилась из небольшой идеи. Идея постепенно сложилась в историю, вылилась на страницы и наконец превратилась в книгу, которую вы сейчас держите. За это многих надо поблагодарить.

Во-первых, огромное спасибо Беки и Хьюго Джонс, замечательным друзьям и любителям приключений, которые познакомили меня с суровой красотой Тасмании, научили ловить кальмаров, доставать устриц из раковины и готовить камбалу. Готовьтесь: мы с Джеймсом вернемся!

Во-вторых, я хочу поблагодарить моего прекрасного агента Джудит Мюррей за ее мудрые советы и постоянную поддержку. (Зная, что могу рассчитывать на твою помощь, я сплю крепче!) Также я работаю с невероятной командой энтузиастов в издательстве «Харпер-Коллинз», а за океаном – с «Тачстоун/Саймон энд Шустер». Отдельное спасибо моим проницательным редакторам Кимберли Янг и Салли Ким.

Многие помогали мне с поиском информации для этой книги, в том числе доктор Гретта Пекл с ее обширными знаниями о моллюсках. Доктор Оливер Аткинсон отвечал на мои вопросы, связанные с медициной, Ханна Стоун рассказывала о том, каково это – быть акушеркой, а Эмма и Джейн Рид-Уилсон делились опытом о работе на телевидении.

Я ОЧЕНЬ благодарна своим друзьям, которые любезно прочитали первые наброски – и не побоялись поделиться соображениями. Благодаря вам книга обрела свой облик.

Спасибо моим родителям и родителям мужа – вы моя группа поддержки и команда редакторов. Огромное спасибо маме: она всегда первой читает мои книги и каким-то образом чувствует, когда я захожу в тупик, – ее сообщения на автоответчике меня подбадривают.

И наконец, спасибо моему мужу Джеймсу. Эту книгу я посвящаю ему, ведь это Джеймсу я жалуюсь на проблемы с сюжетом и непослушных персонажей, это он таскается со мной по всему миру в поисках вдохновения и новых мест действия для романов, это он рассказывает мне об увиденном во время фридайвинга. Он обнимает, когда мне трудно, смеется со мной, когда я радуюсь, спасает, когда меня уносит течением. Он – единственный.

Примечания

1

Хобарт – столица и главный порт штата Тасмания. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Саламанка – район города Хобарт на берегу бухты.

3

День Австралии – официальный национальный праздник Австралии, отмечается ежегодно 26 января.

4

Мачу-Пикчу – древний город инков, расположенный на вершине горного хребта на территории современного Перу.

5

Дилатация и кюретаж – процедура расширения и выскабливания.

6

Кузовок-кубик – рыба, распространенная в Тихом и Индийском океанах; названа так из-за кубообразной формы тела.

7

Жак Майоль (1927–2001) – французский ныряльщик и чемпион по фридайвингу, известный особым мировоззрением касательно взаимоотношений океана и человека. Вероятно, Ева читает его произведение под названием «Homo Delphinus. Дельфин внутри человека».

8

Атакама – пустыня в Чили, самое сухое место на земле.

9

Котсуолд-Хиллс – холмистая местность на юго-западе Англии в графстве Глостершир.

10

Парксайд – современный жилой комплекс в зеленой зоне неподалеку от делового центра Мельбурна.

11

Диджериду – духовой музыкальный инструмент аборигенов Австралии, имеет форму вытянутой деревянной трубки.

12

Хуанская сосна – считается одним из наиболее древних деревьев на земле; ее древесина легко поддается обработке и высоко ценится.

Content

Люси Кларк
Единственный вдох

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

От автора

Выражение признательности

Примечания