Эрнест Хорнунг

Раффлс, взломщик-любитель (сборник)

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

Антигерой номер один

Британский смог…

Именно из-за него один болезненный и слабый юноша, вдобавок страдавший астмой, был в 1884 году отправлен в Австралию, чей климат считался целебным для страдающих «судорожной одышкой» – так называли эту хворь в те времена. На Зеленом континенте молодой человек окреп, работая на овцеводческих фермах и преподавая в местных школах, а заодно проявил некоторые литературные способности и начал кое-что публиковать в сиднейских газетах. А спустя несколько лет, по возвращении в Англию, продолжил журналистскую деятельность – и не только ее…

О ком речь? Об Эрнесте Уильяме Хорнунге (1866–1921), одном из замечательных мастеров слова викторианской и эдвардианской эпох, до сих пор популярном в Англии, но практически не известном в Украине. О человеке, который первым в современной литературе создал образ обаятельного антигероя, привлекшего читательские симпатии по всему миру.

Вернувшись в Лондон, Эрнест Хорнунг, сын венгерского эмигранта и англичанки, умудрился жениться на сестре Артура Конан Дойла – Констанции Дойл. Создатель Шерлока Холмса стал не только крестным отцом первенца молодой пары, но и «литературным патроном» молодого журналиста, чья одаренность не вызывала сомнений. Семейство Хорнунгов переселилось в Мэрилебон – район Лондона, где в те времена обитали многие известные литераторы. Благодаря легкому характеру и превосходному чувству юмора Эрнест вскоре познакомился и близко сошелся с Джеромом К. Джеромом, Джеймсом Барри, Хилером Беллоком, Джорджем Гиссингом и Редьярдом Киплингом.

Такое окружение волей-неволей побуждало взяться за перо. Хорнунг испытал себя в драматургии – его первой публикацией стала комедия положений «A Bride from the Bush» (1890), за ней последовали романы «Under Two Skies» (1892), «Irralie’s Bushranger» (1896) и «Dead Men Tell No Tales» (1897). Судя по всему, Австралия и австралийцы оставили глубокий след в сердце писателя – и эти книги, и две трети из тех тридцати, которые ему довелось позднее опубликовать, так или иначе связаны с этой удивительной страной. Первые опусы принесли Хорнунгу одобрение литературных кругов и репутацию добротного, зоркого и насмешливого прозаика. Однако о настоящей славе не было и речи, тем более что она, по обыкновению, подстерегала своего избранника совсем не там, где он ее искал.

Эрнест был страстным любителем крикета, даже числился членом «Мэрилебонского крикетного клуба», хотя хрупкое здоровье не позволяло ему участвовать в серьезных состязаниях. Там-то он и познакомился с одним из самых талантливых крикетных игроков тех лет – Джорджем Ивзом, криминологом из Кембриджа, изысканным и чрезвычайно сдержанным джентльменом, окруженным ореолом некой загадочности. В действительности Ивз имел гомосексуальные наклонности, но тщательно скрывал это – викторианские нравы были суровы.

Вот этот джентльмен и стал прототипом взломщика-любителя по имени Раффлс – и первый же рассказ о нем, опубликованный в журнале «Cassell’s Magazine», принес писателю общенациональную известность. Все номера журнала были моментально раскуплены, а Хорнунг в буквальном смысле слова проснулся знаменитостью. Впоследствии рассказы о Раффлсе были собраны в несколько сборников – «Раффлс, взломщик-любитель» (1899), «Черная маска» (1901), «Вор в ночи» (1905), а за ними последовали роман «Мистер Справедливость» (1909) и пьеса «Раффлс, взломщик-любитель».

Казалось бы – бульварная литература, криминальное чтиво. Его в те времена было хоть пруд пруди в любой захолустной лавчонке. Однако литературные критики и коллеги-литераторы с редким единодушием очень высоко оценивали творчество Эрнеста Хорнунга, его превосходный стиль и редкостную изобретательность его сюжетов. Лишь один из них выразил недовольство – сам Артур Конан Дойл. Во-первых, он был убежден, что герой рассказов его родственника – это, в своем роде, «Шерлок Холмс навыворот», а во-вторых, считал аморальным превращать преступника в героя, вызывающего искреннюю симпатию и сочувствие.

Сходство с Шерлоком Холмсом, действительно, имело место – и создатель Раффлса этого не скрывал. Вот как звучит посвящение, которым открывается сборник «Взломщик-любитель»: «АКД – в качестве комплимента». Эти инициалы мог расшифровать любой англичанин – речь, несомненно, шла об Артуре Конан Дойле. Но истинные причины неслыханной популярности рассказов о преступнике-джентльмене на рубеже двух веков, вероятно, иные. Британское общество бесконечно устало от ханжества викторианской эпохи и ее гнетущей атмосферы. Поэтому антигерой, с изяществом попирающий замшелые устои и моральные догмы, и при этом не теряющий аристократических манер, был подобен глотку свежего воздуха.

Имя «Раффлс» со временем стало нарицательным, своеобразным символом конца целой эпохи. Но разразившаяся вскоре Первая мировая война обернулась трагедией и для его создателя. В 1915 году погиб единственный сын Хорнунга – Артур. Получив это известие, писатель отправился добровольцем на фронт, где и прослужил до конца войны в подразделении противовоздушной обороны. Война окончательно разрушила его здоровье, и в 1921 году Эрнест Уильям Хорнунг скончался во Франции из-за осложнений после перенесенного гриппа.

Начиная с 1915 года он, к сожалению, не опубликовал ни строчки художественной прозы – за исключением заметок о своем пребывании на Западном фронте.

А. Климов

Раффлс, взломщик-любитель

Посвящается АКД: в качестве комплимента

Мартовские иды[1]

I

Уже было полдвенадцатого, когда я в отчаянии вернулся в Олбани, потому что мне больше ничего не оставалось. Место, где разыгралась моя трагедия, выглядело почти так же, как и когда я уходил. Столы все еще были засыпаны фишками для баккара и уставлены пустыми бокалами и переполненными пепельницами. Окно, открытое, чтобы выпустить дым, теперь впускало туман. Сам Раффлс всего лишь сменил смокинг на один из своих бесчисленных спортивного кроя пиджаков. Тем не менее он приподнял бровь с таким видом, как будто я вытащил его из постели.

– Что-то забыл? – спросил он, увидев меня в дверях.

– Нет, – произнес я, бесцеремонно проталкиваясь мимо него и входя в его квартиру с непостижимой даже для меня самого наглостью.

– Может, тебя привело назад желание отомстить? Потому что, боюсь, в одиночку мне не под силу предоставить тебе сатисфакцию. Мне и самому было жаль, что другие…

Мы стояли лицом к лицу у камина, и я его оборвал.

– Раффлс, – произнес я, – возможно, тебя удивляет мое появление, да еще в столь поздний час. Я тебя почти не знаю. До сегодняшнего вечера я никогда у тебя не бывал. Но я выполнял твои поручения в школе, и ты сказал, что помнишь меня. Конечно, это не оправдание, но, возможно, ты согласишься выслушать меня? Это не займет больше двух минут.

От волнения мне поначалу лишь с большим трудом удавалось выдавливать из себя слова, но выражение его лица ободрило меня, я постепенно осмелел, и, как оказалось, не ошибся.

– Разумеется, дружище, – произнес он, – я уделю тебе столько минут, сколько тебе необходимо. Угощайся и присаживайся.

И он протянул мне свой серебряный портсигар.

– Нет, – ответил я, наконец справившись с волнением, и покачал головой. – Нет, я не буду курить, благодарю, и я не буду присаживаться. И ты не станешь приглашать меня делать ни первое, ни второе, когда услышишь то, с чем я пришел.

– В самом деле? – поинтересовался он, прикуривая свою собственную сигарету и не сводя с меня взгляда ясных голубых глаз. – Откуда ты знаешь?

– Потому что ты, вероятно, покажешь мне на дверь! – с горечью воскликнул я. – И будешь абсолютно прав! Но что толку ходить вокруг да около. Ты же знаешь, что я только что проиграл больше двух сотен?

Он кивнул.

– У меня не было при себе денег.

– Я помню.

– Но у меня была чековая книжка, и каждому из вас я выписал вот за тем письменным столом чек.

– И что же?

– А то, что ни один из них ничего не стоит, Раффлс. Я давно превысил кредитный лимит.

– Наверняка это временная проблема.

– Нет. Мой счет пуст.

– Но кто-то говорил мне, что ты при деньгах. Я слышал, тебе досталось наследство?

– Так и было. Три года назад. Это стало моим проклятьем. И я уже все промотал. Все до последнего пенса. Да, я был болваном. Свет еще не видел такого идиота, как я… Ты услышал недостаточно? Почему ты меня не выгоняешь?

Но он вместо этого с очень серьезным видом мерил комнату шагами.

– Твои родственники не могли бы тебе помочь? – наконец спросил он.

– Слава богу, что у меня нет родственников! – отозвался я. Я был единственным ребенком. Мне досталось все, чем располагала семья. Единственное, что меня утешало, так это то, что родители умерли и никогда об этом не узнают.

Я бросился в кресло и закрыл лицо ладонями. Раффлс продолжал расхаживать по дорогому ковру, который был под стать всей остальной обстановке комнаты. Его мягкие и спокойные шаги были ровными и ритмичными.

– А у тебя ведь был литературный дар, парень, – наконец заговорил он. – Ты, кажется, даже журнал издавал? Перед тем как уйти? Как бы то ни было, я помню, что ты писал за меня стихи, а сейчас всевозможная литература в моде. Любой дурак может на этом заработать себе на жизнь.

Я покачал головой.

– Любой дурак не спишет моих долгов, – ответил я.

– Значит, у тебя где-то есть квартира? – продолжал он.

– Да, на Маунт-стрит.

– Как насчет мебели?

Я громко и невесело рассмеялся.

– Объявления о продаже уже несколько месяцев расклеены на каждом углу.

Это заставило Раффлса замереть с поднятыми бровями. Он уставился на меня суровым взглядом, который удалось выдержать, потому что теперь ему было известно самое худшее. Затем он пожал плечами и снова принялся расхаживать по комнате. За несколько минут ни один из нас не произнес ни слова. Но на его привлекательном неподвижном лице я читал свой приговор. Смертный приговор. И я от глубины души проклял глупость и трусость, заставившие меня прийти к нему. В школе, когда он был капитаном команды, а я состоял у него на побегушках, он был добр ко мне. Только на этом основании я и надеялся теперь на его снисходительность. Потому что я был разорен, а он достаточно богат для того, чтобы все лето играть в крикет, а все остальное время вообще ничего не делать. Я по собственной глупости рассчитывал на его сострадание, его сочувствие, его помощь! Да, в глубине души я действительно на него полагался, несмотря на всю мою внешнюю робость и застенчивость. Так мне и надо! В этих раздувающихся ноздрях, в этом жестком подбородке, в этих холодных голубых глазах, которые смотрели куда угодно, только не на меня, не было ни жалости, ни сочувствия. Я схватил свою шляпу и, шатаясь, поднялся на ноги. Я ушел бы, не произнеся ни слова, но Раффлс встал между мной и дверью.

– Куда ты идешь? – спросил он.

– Это мое дело, – ответил я. – ТЕБЯ я больше не потревожу.

– Тогда как же я смогу тебе помочь?

– Я не просил тебя о помощи.

– В таком случае зачем ты пришел ко мне?

– И в самом деле, зачем? – эхом отозвался я. – Ты позволишь мне пройти?

– Не позволю, пока ты мне не скажешь, куда идешь и что собираешься делать.

– А тебе трудно догадаться?

На несколько долгих секунд мы замерли, глядя друг другу в глаза.

– У тебя хватит духу? – спросил он, нарушив молчание таким презрительным голосом, что у меня даже кровь вскипела.

– Вот увидишь, – заявил я, делая шаг назад и выхватывая пистолет из кармана пальто. – А теперь ты позволишь мне пройти или хочешь, чтобы я сделал это здесь?

Дуло коснулось моего виска, а палец нащупал спусковой крючок. Я так обезумел от волнения и осознания того, что я разорен и обесчещен, что твердо решил свести счеты со своей никчемной жизнью. Я и по сей день удивляюсь, что не сделал этого тотчас же, прямо у него на глазах. Меня охватило подлое ликование от того, что мне удастся покончить с собой в присутствии другого человека на потеху собственному эгоизму. Если бы на лице моего собеседника отразился ужас, то я вполне мог умереть, охваченный дьявольской радостью, ибо уносил с собой испуганное выражение его лица в качестве последнего утешения. Я до сих пор содрогаюсь, вспоминая этот момент. Но мою руку удержало то, что вопреки ожиданиям на его лице отразилось изумление, восхищение и даже какое-то радостное предвкушение. Скверно выругавшись, я вернул револьвер в карман.

– Ты дьявол! – воскликнул я. – Мне кажется, ты хотел, чтобы я это сделал!

– Не совсем, – последовал ответ. Раффлс переменился в лице и слегка покраснел. – Но если честно, то я действительно поверил в то, что ты говоришь серьезно. Еще никогда в жизни я не был так потрясен. Банни, я и не подозревал, что ты сделан из такого теста! Нет, теперь уж я точно тебя не отпущу. И лучше не затевай эту игру снова, потому что во второй раз я не собираюсь просто стоять и любоваться тобой. Мы должны найти выход из создавшегося положения. Я понятия не имел, что ты такой парень! Ну-ка, отдай пистолет мне.

Одну руку он ласково положил мне на плечо, а вторую сунул в карман пальто. Мне пришлось безропотно позволить ему разоружить меня. Это объяснялось не только тем, что Раффлс знал, как в любой момент стать неотразимым. Он достиг в этом искусстве таких высот, что мне его даже сравнить не с кем. Все же моя уступчивость объяснялась чем-то бо́льшим, чем подчинением более сильной личности. Слабая надежда, которая привела меня в Олбани, как по волшебству превратилась в ошеломляющее чувство безопасности. Раффлс все же решил помочь мне! А. Дж. Раффлс будет моим другом! Казалось, мир в одночасье развернулся, заняв мою сторону. И я не только не стал сопротивляться ему, но схватил его за руку и стиснул ее с горячностью, столь же неконтролируемой, как и предшествовавшее ей бешенство.

– Благослови тебя господь! – воскликнул я. – Прости меня за все. Я расскажу тебе правду. Я действительно думал, что ты поможешь мне в моем несчастье, хотя отлично понимал, что у тебя нет передо мной ни малейших обязательств. Все же… ради памяти о школе… ради доброго старого времени… я надеялся, что ты дашь мне еще один шанс. В противном случае я собирался пустить себе пулю в лоб. Впрочем, я все равно это сделаю, если ты передумаешь.

Честно говоря, я опасался, что он уже сожалеет о сказанном, и, не переставая говорить, с тревогой всматривался в его лицо, не вполне доверяя его доброжелательному тону и использованию в обращении ко мне моего старого школьного прозвища. Но когда он снова заговорил, я убедился в своей ошибке.

– Какие скоропалительные умозаключения! Банни, у меня есть свои пороки, но колебания и нерешительность к их числу не относятся. Присаживайся, дружище, и возьми сигарету, чтобы успокоить нервы. Я настаиваю. Виски? Нет, хуже для тебя и быть ничего не может. Вот кофе, который я как раз заваривал, когда ты вошел. А теперь выслушай меня. Ты говоришь о «еще одном шансе». Что ты имеешь в виду? Попытку отыграться в баккара? Вот уж дудки! Ты думаешь, что на этот раз тебе может повезти. Но что, если этого не произойдет? Мы только усугубим ситуацию. Нет уж, дружище, ты и так увяз по самые уши. Ты доверяешься мне или нет? Отлично, тогда тебе незачем влезать в долги еще глубже, а я не пойду в банк со своим чеком. К сожалению, есть и другие люди. Но еще хуже то, Банни, что в настоящий момент я на такой же мели, как и ты!

Наступила моя очередь пристально смотреть на Раффлса.

– Ты? – вскричал я. – Ты на мели? И ты думаешь, что я в это поверю?

– Разве я отказался поверить тебе? – улыбаясь, возразил он. – И разве ты сам не являешь пример того, что если у парня есть жилище и он является членом пары клубов и немного играет в крикет, то у него непременно имеется счет в банке? Повторяю, дружище, в настоящий момент я на такой мели, что хуже некуда. У меня нет ничего, кроме моих мозгов. Только на них вся надежда. Сегодня вечером для меня было так же важно выиграть хоть немного денег, как и для тебя. Мы с тобой в одной лодке, Банни. Так что нам лучше держаться друг друга.

– Держаться друг друга! – Услышав эти слова, я вскочил на ноги. – Ради тебя, Раффлс, я пойду на все, что угодно. Если ты и в самом деле не собираешься меня выдавать. Проси все, что хочешь, и я это сделаю! Мне нечего было терять, когда я сюда шел, и мне по-прежнему нечего терять. Мне все равно, что делать, лишь бы выпутаться из всего этого без огласки.

Я как будто воочию вижу, как он сидит откинувшись на спинку одного из своих роскошных кресел, которыми была обставлена эта комната. Я вижу его расслабленную позу, атлетическую фигуру, бледное, гладковыбритое лицо с выразительными чертами, его вьющиеся черные волосы, цинично изогнутые губы. И я снова ощущаю на себе его чудесный взгляд, холодный и лучистый, как свет звезды, освещающей мой рассудок, озаряющей все тайны моего сердца.

– Хотел бы я знать, насколько всерьез ты это говоришь! – наконец произнес он. – В своем нынешнем настроении ты вполне искренен, но, успокоившись, люди склонны отказываться от своих слов. Впрочем, когда такое звучит, есть надежда. Я припоминаю, что ты и в школе был отчаянным малым. Если не ошибаюсь, ты однажды оказал мне довольно серьезную услугу. Ты помнишь об этом, Банни? Что ж, погоди немного, и, возможно, я тоже смогу тебе помочь. Дай мне подумать.

Он встал, снова закурил и снова начал расхаживать по комнате, но уже более медленно и задумчиво. Ходил он гораздо дольше, чем прежде. Дважды он останавливался у моего кресла, как будто собираясь заговорить, но всякий раз возобновлял свое молчаливое хождение. Один раз он поднял окно, которое незадолго до этого закрыл, и несколько мгновений стоял, глядя в туман, заполняющий улицы Олбани. Тем временем часы на каминной полке пробили час, а затем и половину второго, и за все это время мы не обменялись ни единым словом.

Тем не менее я не просто терпеливо сидел в кресле. За эти полчаса я обрел необъяснимое хладнокровие. Я неосознанно сложил свое бремя на широкие плечи этого чудесного друга, и по мере того как шли минуты, мои мысли блуждали вместе с моим взглядом. Я находился в просторной квадратной комнате с мраморным камином и двустворчатыми дверями. Она обладала мрачноватым старомодным благородством, так присущим Олбани. Она была изящно обставлена, и ее отличало удачное сочетание небрежности и вкуса. Но что поразило меня больше всего, так это отсутствие обычных для жилища крикетиста регалий. Вместо привычных стеллажей с потертыми битами большую часть одной из стен занимал резной дубовый шкаф, все полки которого были завалены всякой всячиной. Вместо экипировки для крикета я видел репродукции таких полотен, как «Любовь и Смерть» и «Блаженная дева»[2] в пыльных рамах. Этот человек мог бы быть неизвестным поэтом, а не первоклассным атлетом. Но его сложной натуре всегда было присуще определенное эстетство. С некоторых из этих самых картин я лично смахивал пыль в его комнате в школе. Именно они навели меня на мысль о еще одной грани его характера… а также о небольшом происшествии, которое он только что упомянул.

Всем известно, насколько атмосфера привилегированной частной английской школы зависит от атмосферы в ее крикетной команде и, в частности, от характера ее капитана. И я никогда не слышал, чтобы кто-либо усомнился в том, что во времена, когда капитаном был А. Дж. Раффлс, эта атмосфера была хорошей и что он всегда поступал благородно, того же требуя от других. Все же в школе шептались, что у него есть обыкновение бродить по городу ночью с накладной бородой и в ярком клетчатом костюме. Но этим слухам никто не верил. Только я точно знал, что это правда. Потому что каждую ночь я втягивал в окно веревку, по которой он выбирался на улицу после того, как все засыпали, а затем не спал, ожидая сигнала снова опускать ее вниз. Впрочем, однажды ночью он повел себя чересчур самоуверенно и оказался на волосок от позорного исключения, будучи в зените своей славы. Невероятная отвага и необычайная выдержка с его стороны в сочетании, вне всякого сомнения, с проявленным мною присутствием духа позволили предотвратить этот несчастливый итог, и на этом мы положим конец воспоминаниям о том неприятном происшествии.

Но я не стану делать вид, что я о нем забыл, в отчаянии сдаваясь на милость этого человека. И когда Раффлс в очередной раз остановился у моего кресла, я задался вопросом, насколько его снисходительность объясняется тем фактом, что он тоже о нем помнит.

– Я размышлял о той ночи, когда нас чуть не застукали, – начал он. – Почему ты вздрогнул?

– Я тоже о ней думал.

Он улыбнулся, как будто прочитав мои мысли.

– Что ж, Банни, ты был тогда правильным парнишкой – не болтливым и не из пугливых. Ты не задавал вопросов и не разносил сплетен. Интересно, каков ты сейчас?

– Я не знаю, – удивленно ответил я. – Я так запутался, что и сам себе не доверяю, не говоря уже о том, чтобы претендовать на доверие других людей. Тем не менее еще ни разу в жизни я не подвел друга. Это я могу сказать с уверенностью. В противном случае я, возможно, и не попал бы в такую переделку, как сегодня.

– Вот именно, – пробормотал Раффлс и кивнул, как будто соглашаясь с каким-то неведомым мне ходом мыслей. – Именно таким я тебя и помню и готов побиться об заклад, что сейчас ты таков же, каким был и десять лет назад. Мы не меняемся, Банни, мы развиваемся. Я полагаю, что ни ты, ни я на самом деле не изменились с тех пор, как ты опускал вниз веревку, по которой я медленно взбирался наверх. Ты ведь готов на все ради друга, верно?

– На все на свете! – с готовностью вскричал я.

– Даже на преступление? – улыбаясь, поинтересовался Раффлс.

Я призадумался, потому что его тон изменился и у меня появилось ощущение, что он меня дразнит. Однако его взгляд оставался все таким же серьезным. Я, со своей стороны, был не склонен к полумерам.

– Да, даже на преступление, – заявил я. – Называй свое преступление, и я с тобой.

Он посмотрел на меня сначала с удивлением, а затем с сомнением, после чего покачал головой и издал характерный для него циничный смешок.

– Ты славный парень, Банни! Настоящий сорвиголова, верно? Только что ты хотел совершить самоубийство – и уже готов идти за мной на любое преступление! Хорошо, что в своем нынешнем состоянии ты обратился за поддержкой к приличному законопослушному гражданину. Тем не менее деньгами необходимо разжиться сегодня ночью, чего бы нам это ни стоило.

– Сегодня ночью, Раффлс?

– Чем скорее, тем лучше. Каждый час после десяти утра риск будет возрастать. Стоит хоть одному из тех чеков попасть в твой банк, и ты будешь обесчещен, а банк лишится репутации. Нет, мы должны раздобыть их этой ночью, чтобы утром первым делом пойти и снова открыть твой счет. И я, кажется, знаю, куда нам следует обратиться.

– В два часа ночи?

– Да.

– Но как… но где… в такое время?

– У моего друга с Бонд-стрит.

– Он должен быть очень близким другом!

– Близким – не то слово. Я имею доступ в его дом и собственный ключ от входной двери.

– Ты станешь будить его среди ночи?

– Если он уже лег.

– И я должен пойти с тобой?

– Да, это абсолютно необходимо.

– Раз должен, значит, должен. Но следует сказать, Раффлс, что мне это не нравится.

– Ты предпочитаешь альтернативу? – усмехнулся мой приятель. – Но нет, черт возьми, это несправедливо! – уже извиняющимся тоном продолжал он. – Я тебя отлично понимаю. Ситуация не из приятных. Но не смогу же я оставить тебя на улице. Перед тем как выйти отсюда, ты выпьешь виски… совсем чуть-чуть. Вон графин, а вот сифон с содовой. А пока ты будешь угощаться, я надену пальто.

Что ж, должен признаться, что я угостился, не особо церемонясь. Несмотря на то что деваться мне было некуда, привлекательности его плану это не добавляло. Впрочем, мой бокал не успел опустеть, как опасений у меня заметно поубавилось. Тем временем в комнату вернулся Раффлс, в наброшенном поверх пиджака пальто и в мягкой фетровой шляпе, небрежно сидящей на его кудрявой голове. Он улыбнулся и покачал головой, когда я протянул ему графин.

– Когда вернемся, – произнес он. – Сделал дело – гуляй смело. Ты видишь, какое сегодня число? – добавил он, отрывая листок с шекспировского календаря, пока я осушал бокал. – Пятнадцатое марта. «Берегись мартовских ид». Эх, Банни, мальчик мой. Ты тоже так будешь говорить, верно?

Он рассмеялся и подбросил угля в камин, прежде чем прикрутить газ, как и подобает рачительному домохозяину. Мы вместе покинули квартиру в тот самый момент, когда часы на каминной полке пробили два часа.

II

Пикадилли походила на канаву, заполненную сырым белым туманом, окаймленную размытыми пятнами уличных фонарей и устеленную тонкой пленкой липкой грязи. Мы были единственными путниками на ее пустынных каменных плитах, благодаря чему удостоились самого пристального взгляда патрульного констебля. Впрочем, узнав моего спутника, он почтительно коснулся пальцами шлема.

– Вот видишь, полиция меня знает, – рассмеялся Раффлс, когда мы разминулись с полисменом. – Бедняги, в такую ночь им приходится быть особенно бдительными! Туман может докучать нам с тобой, Банни, но для криминальных элементов это поистине дар небес, особенно с учетом того, что их сезон уже на излете. Однако же мы пришли… и похоже на то, что этот паршивец все-таки уже улегся спать!

Мы повернули на Бонд-стрит и остановились у правой обочины, не пройдя и нескольких ярдов. Раффлс поднял голову и посмотрел на какие-то окна на противоположной стороне улицы, едва различимые сквозь белесую дымку. Окна были черными, и в них не мерцало ни одного даже самого слабого огонька. Они располагались прямо над ювелирной лавкой, насколько я мог судить по глазку в двери магазина и яркому освещению внутри. Но весь верхний этаж, включая частную входную дверь рядом с магазином, был черным и мрачным, как мартовское небо.

– Лучше отказаться от этой затеи, – предложил я. – Наверняка утром нам хватит времени на все.

– А вот тут ты ошибаешься, – отозвался Раффлс. – У меня есть его ключ. Преподнесем ему сюрприз. Пошли.

Схватив меня за правую руку, он поволок меня через дорогу, отпер дверь ключом и уже в следующее мгновение быстро, но бесшумно затворил ее за нашими спинами. Мы вместе стояли в темноте, прислушиваясь к ритмичным шагам, приближающимся снаружи. Они доносились из тумана, еще когда мы переходили улицу. Теперь, когда они раздавались совсем близко, пальцы моего спутника крепко сжали мое предплечье.

– Возможно, это идет мой приятель, – прошептал он. – Тот еще любитель погулять по ночам. Ни звука, Банни! Мы перепугаем его насмерть. Ах!

Ритмичные шаги удалились, не останавливаясь. Раффлс протяжно выдохнул, и хватка на моей руке постепенно ослабла.

– Но все равно ни звука, – тем же еле слышным шепотом продолжал он. – Мы разозлим его, где бы он ни был! Снимай туфли и следуй за мной.

Вас, возможно, удивит, что я так и поступил, но вы наверняка не знакомы с А. Дж. Раффлсом. Половина его власти заключалась в том, что он был прирожденным лидером, не следовать за которым было просто невозможно. Вы могли бы сомневаться в благоразумности подобного поведения, но вначале все же шли за ним. Поэтому в тот момент, услышав, как он сбрасывает туфли, я сделал то же самое и начал подниматься вслед за ним по лестнице, с опозданием осознав, что просить у незнакомого человека денег, явившись к нему среди ночи, просто дико. Но, судя по всему, их с Раффлсом связывали чрезвычайно тесные дружеские отношения, и мне не оставалось ничего иного, кроме как предположить, что всевозможные розыгрыши для них – это обычное дело.

Мы ощупью пробирались наверх, поднимаясь так медленно, что за время, пока мы достигли площадки второго этажа, у меня накопилось предостаточно наблюдений. Ковровой дорожки на лестнице не было. Пальцы вытянутой правой руки ощупывали лишь сырую стену, а ладонь левой скользила по перилам, явственно ощущая покрывающую их пыль. Меня не покидало ощущение чего-то зловещего, которое охватило меня, едва мы вошли, и с каждой ступенькой лишь усиливалось. Что за затворника нам предстояло испугать в его келье?

Лестница закончилась. Перила уводили налево, а затем еще раз налево. Еще четыре ступеньки, и мы оказались на очередной, на этот раз более длинной, площадке. Внезапно кромешную тьму озарила вспыхнувшая спичка, едва не ослепив меня своим ярким пламенем. Когда мои глаза привыкли к свету, передо мной стоял Раффлс, держа спичку в одной руке и прикрывая ее ладонью другой. Я так и не услышал, когда он ею чиркнул. Под нашими ногами были голые доски, и нас окружали ободранные стены и открытые двери пустых комнат.

– Куда ты меня привел? – воскликнул я. – Этот дом пуст!

– Тсс! Погоди! – прошептал он и направился в одну из пустых комнат. Едва мы переступили порог, как спичка потухла и он зажег другую, снова совершенно беззвучно. Затем он замер, стоя ко мне спиной, и начал возиться с чем-то, чего я не видел. Но когда он отбросил в сторону вторую спичку, ее заменил какой-то иной источник света, и я уловил легкий запах масла. Я шагнул вперед, чтобы заглянуть ему через плечо, но не успел этого сделать, потому что он обернулся и посветил мне в лицо крошечным фонарем.

– Что это? – ахнул я. – Что за грязную шутку ты собираешься сыграть?

– Я ее уже сыграл, – еле слышно усмехнувшись, ответил он.

– Со мной?

– Боюсь, что да, Банни.

– Значит, в доме никого нет?

– Никого, кроме нас.

– Выходит, насчет друга на Бонд-стрит, который может дать нам эти деньги, – это просто пустой треп?

– Не совсем. Мы действительно друзья с Дэнби.

– Дэнби?

– С ювелиром, который держит лавку внизу.

– Что ты хочешь сказать? – прошептал я, дрожа как осиновый лист от осознания того, во что я ввязался. – Нам предстоит получить деньги у этого ювелира?

– Ну, не совсем.

– Что же тогда?

– Их эквивалент из его магазина.

Необходимость в дальнейших вопросах отпала. Я понял все, кроме собственной тупости. Он предоставил мне не меньше дюжины намеков, но я не услышал ни одного. И теперь я стоял посреди этой пустой комнаты, растерянно глядя на него. А он стоял передо мной со своим прикрытым фонарем и смеялся надо мной.

– Грабитель! – ахнул я. – Ты… ты!

– Я сказал, что зарабатываю на жизнь своими мозгами.

– Почему ты сразу не сказал мне, что собираешься сделать? Почему ты не захотел мне довериться? Зачем ты лгал? – воскликнул я, вне себя от возмущения, несмотря на охвативший меня ужас.

– Я хотел сказать тебе, – ответил он. – Я несколько раз чуть было не сказал тебе. Помнишь, как я проверял тебя насчет преступления, хотя ты, наверное, забыл, что ты сам мне заявил. Я так и подумал, что ты это не всерьез, но все же решил проверить тебя. Теперь я вижу, что не ошибался, и я не виню тебя. Я сам во всем виноват. Выбирайся из этого, мой дорогой мальчик, и как можно скорее. Предоставь все мне. Я знаю, что, как бы ты сейчас ни поступил, ты меня не выдашь!

О как же он умен! Как он дьявольски умен! Если бы он решил прибегнуть к угрозам, принуждению, насмешкам, все могло пойти иначе. Но он дал мне полную свободу действий, предлагая оставить его одного в довольно затруднительном положении. Он не собирался меня винить. Он даже не обязывал меня хранить тайну. Он мне доверял. Он знал мои слабости и мои сильные стороны и мастерски играл и на первом, и на втором.

– Не так быстро, – ответил я. – Это я навел тебя на эту идею или ты собирался это сделать в любом случае?

– Не в любом случае, – ответил Раффлс. – Верно то, что ключ у меня довольно давно, но когда я сегодня выиграл, я хотел было выбросить его. Дело в том, что в одиночку эту работу не сделать.

– В таком случае решено. Я с тобой.

– Ты серьезно?

– Да – на сегодня.

– Старина Банни, – прошептал он, на мгновение приблизив фонарь к моему лицу.

В следующую секунду он уже описывал свой план, а я кивал, как если бы мы всегда были взломщиками-сообщниками.

– Я знаю этот магазин, – шептал он, – потому что я в нем кое-что покупал. Эту верхнюю часть я тоже знаю. Вот уже месяц, как ее пытаются сдать, и я получил разрешение на просмотр. Прежде чем воспользоваться ключом, сделал слепок. Чего я не знаю, так это того, как из верхней части попасть в нижнюю. В настоящий момент прохода не существует. Мы можем попытаться проникнуть в магазин отсюда, хотя мне больше нравится вариант с подвалом. Если ты минуту подождешь, я точно скажу тебе, что мы будем делать.

Он поставил фонарь на пол, подкрался к заднему окну и почти бесшумно отворил его. Через секунду он вернулся, качая головой и при этом не забыв столь же тщательно затворить окно за собой.

– Это была наша единственная возможность, – пояснил он, – заднее окно над другим задним окном. Но снаружи так темно, что ничего не видно, а подсвечивать себе фонарем снаружи слишком рискованно. Придется спускаться в подвал. Иди за мной и не забывай – хотя вокруг никого нет, действовать нужно бесшумно. Вот… вот… слушай!

С улицы доносились все те же мерные шаги, которые мы уже слышали и раньше. Кто-то шел тяжело ступая по каменным плитам за стеной дома. Раффлс закрыл створки фонаря, и мы снова замерли, выжидая, пока шаги удалятся.

– Это или полисмен, – прошептал он, – или сторож, которого наняли все эти ювелиры вскладчину. Нам следует опасаться сторожа. Ему платят именно за то, чтобы ловить таких, как мы.

Мы осторожно спустились вниз, стараясь не скрипеть ступеньками, забрали в прихожей свои туфли и продолжили спуск по узкой каменной лестнице, у подножия которой Раффлс снова открыл фонарь и обулся, предложив сделать мне то же самое. Здесь он позволял себе говорить гораздо громче, чем наверху. Теперь мы находились значительно ниже уровня улицы, в маленьком помещении, в каждой стене которого было по двери. Три двери были приотворены, и за ними виднелись пустые подвальные помещения. Но четвертая была заперта на задвижку, отодвинув которую мы оказались на дне глубокого колодца, заполненного туманом. На противоположной стороне этого колодца находилась точно такая же дверь, и Раффлс вплотную поднес к ней фонарь, прикрывая его корпусом. Внезапно раздался короткий и резкий треск, заставивший мое сердце замереть. В следующее мгновение дверь распахнулась настежь и Раффлс шагнул внутрь, фомкой маня меня за собой.

– Дверь номер один, – прошептал он. – Один бог ведает, сколько их еще будет, но мне известно как минимум о двух. Впрочем, нам не придется особо шуметь, да и риск тут, внизу, гораздо меньше.

Мы стояли у подножия в точности такой же узкой каменной лестницы, как та, по которой мы только что спустились. Двор или колодец принадлежал одновременно к жилой части дома и магазину. Впрочем, этот лестничный марш не привел нас в открытое фойе, а уперся в дверь, изготовленную из красного дерева и необыкновенно прочную с виду.

– Так я и думал, – пробормотал Раффлс, подавая мне фонарь и извлекая из кармана связку отмычек, которую ему пришлось вернуть на место после нескольких минут безуспешной возни с замком. – На то, чтобы открыть эту дверь, у нас уйдет час! – вздохнул он.

– И что, к ней невозможно подобрать ключ?

– Нет. Я знаю эти замки. Тратить время на него просто бессмысленно. Его придется вырезать, и это займет час.

На замок у нас ушло сорок семь минут. Точнее, это время ушло у Раффлса. Еще никогда в жизни я не видел такой медленной и тщательной работы. Моя задача заключалась в том, что я просто стоял рядом с затемненным фонарем в одной руке и маленьким пузырьком минерального масла в другой.

Раффлс извлек из кармана хорошенький вышитый чехол, явно предназначенный для бритв, но вместо этого наполненный инструментами его тайного ремесла, включая минеральное масло. Из этого чехла он извлек буравчик, способный просверлить отверстие диаметром в один дюйм, и вставил его в маленький, но очень прочный стальной зажим. Затем он снял пальто и блейзер, аккуратно расстелил их на верхней ступеньке, встал на колени, закатал манжеты рубашки и начал работать буравчиком рядом со скважиной. Но вначале он смазал буравчик маслом, чтобы свести шум к минимуму, и повторял эту операцию перед тем, как приступить к каждому новому отверстию, а порой и прерывал работу ради дополнительной смазки. Чтобы вырезать замок, потребовалось пробурить тридцать два отверстия.

Я обратил внимание на то, что в первое круглое отверстие Раффлс вставил указательный палец. Затем, когда отверстие превратилось во все удлиняющийся овал, он вставил в него все пальцы, кроме большого, и тихо выругался себе под нос.

– Это то, чего я опасался!

– Что?

– Там есть еще одна железная дверь!

– Но как же мы сможем открыть ее? – встревожено спросил я.

– Отмычкой. Но там может оказаться два замка. В этом случае один будет наверху, а второй внизу. Это означает, что нам придется вырезать еще два отверстия, поскольку дверь открывается внутрь. В этом положении она не откроется ни на дюйм даже без замка.

Должен признаться, идея с отмычкой не вызвала у меня оптимизма, поскольку один замок отпираться уже отказался. Если подумать, то собственное разочарование и нетерпение должны были изумить меня. Дело в том, что я взялся за злодейство с таким жаром, даже не отдавая себе в этом отчета. Я был буквально очарован романтикой и опасностью всего происходящего. Мои морально-нравственные убеждения и мой страх оказались парализованы. Я стоял рядом с ним, светил ему и держал свой пузырек с более живым интересом, чем я когда-либо испытывал во время вполне честных занятий. А рядом на коленях стоял А. Дж. Раффлс со всклокоченными черными волосами и уверенной полуулыбкой на сосредоточенном лице, с которой он совершал бросок за броском в матче на первенство графства.

Наконец цепочка отверстий была завершена, замок извлечен из двери и великолепная обнаженная рука по самое плечо погрузилась в образовавшееся отверстие и сквозь прутья железной двери.

– Итак, – прошептал Раффлс, – если тут только один замок, он будет находиться посередине. Радуйся! Вот он! Его всего лишь необходимо открыть отмычкой – и путь наконец-то свободен.

Он извлек руку из двери, выбрал одну из отмычек на своей связке, после чего его рука снова погрузилась в дверь. Прислушиваясь к позвякиванию отмычки, я затаил дыхание, ощущая, как бешено колотится сердце, как тикают в кармане мои часы. Затем – наконец-то! – раздался единственный явственный щелчок. В следующую минуту настежь распахнутая дверь из красного дерева и железная калитка уже зияли позади нас, а Раффлс сидел на конторском столе, вытирая лицо.

Мы находились в пустом просторном вестибюле, расположенном позади магазина, но отделенном от него металлической шторой, один вид которой исполнил меня отчаяния. Впрочем, Раффлса ее наличие, похоже, нисколько не смутило. Повесив пальто и шляпу на какой-то крючок на стене вестибюля, он принялся изучать штору в свете фонаря.

– Это ерунда, – после минутного осмотра сообщил он. – Она нас даже не задержит. Но с другой стороны есть дверь, и вот с ней могут возникнуть затруднения.

– Еще одна дверь! – простонал я. – Но как ты собираешься открыть эту штуковину?

– Просто приложиться к ней фомкой. Слабое место этих железных штор – уязвимость перед рычагом, которым их можно приподнять. Но они поднимаются вверх с шумом, и вот тут, Банни, ты мне и пригодишься. Это то, что я никак не мог бы сделать без тебя. Ты должен будешь находиться наверху и стуком извещать меня, когда на улице никого не будет. Я поднимусь с тобой и все объясню.

Вы, вероятно, можете представить себе, как мало меня привлекала перспектива этого одинокого дежурства. Тем не менее меня вдохновляла сопряженная с ним жизненно важная ответственность. До сих пор я был пассивным зрителем. Теперь мне предстояло вступить в игру. Волнение сделало меня еще более бесчувственным к соображениям совести и безопасности, которые к этому моменту у меня окончательно умерли.

Поэтому я беспрекословно занял свой пост в комнате над магазином. К счастью, окна были оснащены жалюзи, которые к тому же были опущены. Не было ничего проще этой задачи – стоять, всматриваясь в темноту сквозь щели между рейками, и топать ногой два раза, когда кто-то приближался к дому, и один раз, когда все снова затихало. Звуки, доносившиеся до меня снизу, за исключением металлического треска в самом начале, были и в самом деле едва слышными, но они стихали совсем, стоило мне постучать ногой. За тот добрый час, что я провел у окна, передо мной не менее полудюжины раз прошел полисмен, а человек, судя по всему являвшийся сторожем ювелиров, появлялся и того чаще. Как-то сердце едва не выпрыгнуло у меня из груди. Но это случилось лишь единожды. Это произошло, когда сторож наклонился и сквозь глазок заглянул в освещенный магазин. Я ожидал услышать его свист. Я приготовился к виселице или тюрьме! Но человек внизу неукоснительно следовал моим сигналам, и сторож зашагал дальше в блаженном неведении.

Наконец я и сам услышал условленный сигнал и, чиркая спичками, спустился вначале по широкой лестнице, затем по узкой, пересек двор-колодец и поднялся в вестибюль, где меня ожидал Раффлс, при моем появлении протянувший мне руку.

– Отличная работа, мой мальчик! – заявил он. – На тебя по-прежнему можно положиться в трудную минуту, и ты получишь свою награду. Я разжился тысячей фунтов, и все они вот тут, в этом кармане. А вот кое-что еще, что я обнаружил в этом шкафчике, – очень приличный портвейн и сигары, предназначавшиеся для деловых партнеров бедняги Дэнби. Сделай глоток, а затем ты сможешь и закурить. Я также обнаружил туалет, где мы сможем почистить перышки, прежде чем выйти на улицу, потому что я чернее твоих ботинок.

Железная штора уже снова была опущена, но он настоял на том, чтобы ее поднять и показать мне стеклянную дверь по другую ее сторону и результаты своей работы в магазине за ней. Две электрические лампочки горели в нем всю ночь, и в их холодном белом свете я поначалу не мог разглядеть ничего необычного. Передо мной был чистый проход, пустая стеклянная витрина слева и застекленные шкафы с серебром справа. В конце прохода виднелась дверь, в которой тускло чернело отверстие глазка, озарявшего ночную улицу подобно яркой театральной луне. Витрину опустошил не Раффлс. Ее содержимое находилось в сейфе «Чабб», одного взгляда на который ему хватило, чтобы отказаться от попытки его вскрыть. Не стал он брать и серебро, не считая одного портсигара, который он прихватил для меня. Вместо этого он полностью сосредоточился на оконной витрине. Она представляла собой три разных отделения, закрытых на ночь панелями, запертыми на три разных замка. Раффлс снял эти панели на несколько часов раньше, чем это сделал бы владелец лавки, и электрическая лампочка озаряла лист гофрированного железа, голый, как ребра скелета. Все ценности исчезли из этого единственного, невидимого сквозь крошечное окошко в двери места. Все остальное оставалось в точности таким же, каким оставил его вечером ювелир. Не считая нескольких взломанных дверей позади металлической шторы, бутылки вина и коробки сигар, которыми мы позволили себе угоститься, довольно грязного полотенца в туалете, разбросанных горелых спичек и отпечатков пальцев на пыльных перилах, мы не оставили никаких следов своего пребывания.

– Ты спрашивал, давно ли я это задумал? – произнес Раффлс, когда мы уже брели по улице навстречу рассвету, в глазах всего мира представляя парочку приятелей, возвращающихся домой с гулянки. – Нет, Банни, мне это и в голову не приходило, пока где-то с месяц назад я не увидел этот пустующий верхний этаж и не купил несколько безделиц в магазине – просто чтобы присмотреться, что к чему. Кстати, я так за них и не заплатил. Богом клянусь, завтра я это обязательно сделаю. Не правда ли, в этом есть определенная поэтическая справедливость? Одного визита мне хватило, чтобы оценить возможности этого места, но, придя во второй раз, я убедился в том, что без помощника мне не справиться. Поэтому я практически выбросил эту идею из головы, но тут вдруг явился ты, в очень подходящую ночь и в очень подходящем для подобного мероприятия состоянии! Но вот мы и в Олбани, и я надеюсь, что камин еще неокончательно потух, потому что не знаю насчет тебя, Банни, но я продрог, как та сова из стихотворения Китса.

Он был способен думать о Китсе, возвращаясь с ограбления! Он мечтал о тепле камина, как обычный гражданин! Внутри меня распахнулись какие-то шлюзы, и меня окатило ледяным душем осознания того, чем на самом деле являлось наше приключение. Раффлс был грабителем. Я помог ему совершить ограбление, следовательно, я тоже теперь был грабителем. Все же я был способен стоять и греться у его камина, наблюдая за тем, как он опустошает свои карманы. Все это было так прозаично, как будто мы не сделали ничего чудесного или ужасного!

У меня кровь застыла в жилах. Меня затошнило, а голова пошла кругом от мысли о том, что этот злодей был мне глубоко симпатичен. Более того, я им восхищался. Теперь моя симпатия и восхищение превратятся в презрение и отвращение. Я ожидал этой перемены внутри себя. Я жаждал ощутить ее в своем сердце. Но я жаждал и ждал напрасно!

Когда он полностью опустошил карманы, стол засверкал нашей добычей. Десятки колец, браслеты, подвески, эгретки, ожерелья, жемчуг, рубины, аметисты, сапфиры и, конечно же, бриллианты, бриллианты во всех украшениях, переливающиеся вспышками света, дразнящие меня… слепящие меня… Я не верил своим глазам и знал, что запомню этот момент навсегда. Последним из кармана показался не драгоценный камень, но мой собственный револьвер. И это задело меня за живое. Кажется, я что-то сказал и невольно протянул к нему руку. Я как будто воочию вижу сейчас Раффлса – его высоко поднятые брови над ясными голубыми глазами. Я вижу, как он с едва заметной циничной улыбкой вынимает патроны, прежде чем вернуть мне револьвер.

– Ты не поверишь, Банни, – произнес он, – но я впервые взял с собой заряженный пистолет. В целом я считаю, что он добавляет уверенности. Все же, если что-то пойдет не так, может возникнуть очень неприятная ситуация. Можно невольно пустить его в ход, а это уже не игрушки. Хотя я часто задумывался над тем, что чувствует убийца, только что лишивший жизни человека. Наверное, это потрясающие ощущения, разумеется, пока ему не угрожает поимка. Да не смотри на меня с таким убитым видом, дружище. Мне ничего подобного испытывать не приходилось и вряд ли придется.

– Но все это ты уже делал и прежде? – хрипло спросил я.

– Прежде? Мой дорогой Банни, ты меня оскорбляешь! Это что, было похоже на первую попытку? Конечно, я делал это прежде.

– Часто?

– Ну… нет! В любом случае недостаточно часто, чтобы разрушить очарование, и вообще я это делаю только тогда, когда окончательно сажусь на мель. Ты когда-нибудь слышал о бриллиантах Тимблби? В общем, это был последний раз, но они оказались жалкой подделкой. Кроме того, было дело о плавучем доме Дормера – в прошлом году в Хенли. Это тоже было результатом моей деятельности, хотя толку с этого тоже было мало. Я еще ни разу не сорвал по-настоящему крупный куш. Когда мне это удастся, я подведу черту.

Да, я отлично помнил оба дела. Подумать только – именно он был их исполнителем! Это было настолько невероятно и дерзко, что не укладывалось у меня в голове. Но тут мой взгляд упал на стол, сверкающий и мерцающий сотнями огней, и мой скептицизм улетучился.

– Как это все началось? – спросил я, когда любопытство взяло верх над изумлением и восхищение его тайным занятием вплелось в мое восхищение этим человеком.

– Ах, это долгая история, – ответил Раффлс. – Она началась в колониях, где я играл в крикет. Она слишком длинная, так что я не стану ее тебе сейчас рассказывать, но я угодил почти в такой же тупик, как и ты сегодня, и это стало единственным выходом. Я расценивал это только так и не иначе. Но я попробовал кровь и пропал. Зачем мне работать, если я могу красть? Зачем мириться с унылым рутинным существованием, когда меня манила вполне приличная жизнь, к тому же полная романтики, волнения и опасностей? Разумеется, это очень дурно, но не всем же быть моралистами, да и как насчет изначально несправедливого распределения богатства? Кроме того, я же не занимаюсь этим постоянно. Мне уже и самому надоело постоянно цитировать строки Гилберта, но в них заключена глубокая истина. Мне только хотелось знать, понравится ли тебе такая жизнь так же сильно, как мне!

– Понравится ли она мне? – воскликнул я. – Нет, только не мне! Для меня это не жизнь. Одного раза с меня хватило!

– И ты мне больше не поможешь?

– Не проси меня, Раффлс. Бога ради, не проси меня!

– Но ты же сам сказал, что сделаешь для меня все, что угодно! Ты даже предложил назвать преступление! Но я сразу понял, что это несерьезно. Ты не бросил меня сегодня, и, видит Бог, я должен этим удовольствоваться. Полагаю, что я веду себя неблагоразумно и неблагодарно. Необходимо смириться с тем, что дальше я пойду один. Просто, Банни, ты для меня идеальный напарник. То что надо! Ты только вспомни, как мы сегодня все провернули. Без сучка без задоринки! Как видишь, в этом нет и никогда не будет ничего такого уж ужасного. Конечно, пока мы будем работать вместе.

Он стоял передо мной, положив ладони мне на плечи. Он улыбался так, как только он умел улыбаться. Я отвернулся и, опершись обоими локтями о каминную полку, сжал ладонями пылающую голову. В следующее мгновение еще более дружеская ладонь легла мне на спину.

– Ну хорошо, мой мальчик! Ты абсолютно прав, а я полностью ошибаюсь. Я больше никогда не буду просить тебя об этом. Уходи, если хочешь, и приходи около полудня за деньгами. Мы ни о чем не условливались, но, разумеется, я вытащу тебя из этой передряги – особенно после того, как ты меня сегодня поддержал.

Кровь у меня в жилах вскипела, и я резко развернулся к нему.

– Я сделаю это снова, – сквозь зубы процедил я.

Он покачал головой.

– Только не ты, – ответил он, добродушно улыбаясь при виде моего бешеного энтузиазма.

– Нет, сделаю! – выругавшись, снова крикнул я. – Я сделал это однажды. Я сделаю это еще раз. В любом случае я уже перешел на сторону дьявола. Возвращаться слишком поздно, да я этого и не хочу. Ничто не сможет сравниться с этими ощущениями. Когда я тебе понадоблюсь, можешь на меня рассчитывать!

Вот так мы с Раффлсом объединили наши преступные усилия в мартовские иды.

Костюмированная пьеса

Именно в то время в Лондоне только и разговоров было, что об одном человеке, от которого осталось лишь его имя. Рубен Розенталь сделал свое состояние на алмазных копях Южной Африки и приехал домой, чтобы насладиться им в соответствии со своими представлениями. О том, как он приступил к этому занятию, не забудет никто из читателей дешевых вечерних газет, которые взахлеб повествовали о его изначальной бедности и нынешнем мотовстве, разбавляя эти истории любопытными деталями необычайного жилища миллионера на Сент-Джонс-Вуд. Там он держал настоящую свиту из кафров[3], которые буквально являлись его рабами. Оттуда он выезжал, украшенный огромными бриллиантами на сорочке и на пальце в сопровождении боксера-профессионала с ужасающей репутацией. Впрочем, последний ни в коем случае не был самым мерзким элементом среди пестрой публики, окружающей Розенталя. Так утверждала молва, но также этот факт был в достаточной степени установлен полицией, которой как минимум один раз, но пришлось вмешаться в происходящее в этом доме. За упомянутым вмешательством последовали определенные судебные процедуры, с вполне объяснимым жаром и гигантскими заголовками освещенные в ранее упомянутых газетах.

Вот и все, что было известно о Рубене Розентале вплоть до того времени, когда старый Богемский клуб попал в полосу неудач и счел за лучшее организовать большой обед в честь такого богатого представителя ценностей, исповедуемых клубом. Сам я на этом банкете не был, но один из его членов провел туда Раффлса, который той же ночью все мне об этом рассказал.

– Самое необычайное представление из всех, на которых мне только приходилось бывать, – сообщил он мне. – Что касается самого парня… видишь ли, я был готов увидеть что-то абсурдное, но при виде этого типа у меня буквально дух захватило. Начать с того, что у него совершенно потрясающая внешность – больше шести футов росту, грудная клетка что тот бочонок, огромный крючковатый нос и самые рыжие усы и баки, которые только можно себе представить. Он вливал в себя, как пожарная машина, но напился только до того, чтобы произнести совершенно бесценную речь. Я бы и за десять фунтов не отказался от возможности ее услышать и сожалею лишь о том, мой дорогой друг Банни, что там не было тебя.

Я и сам уже начал жалеть себя, потому что никто не назвал бы Раффлса впечатлительным человеком, но я еще никогда не видел его настолько взволнованным. Или он последовал примеру Розенталя? Его появления в моем жилище в полночь лишь для того, чтобы рассказать мне об обеде, на котором он побывал, было достаточно, чтобы у меня зародилось подобное подозрение. Вот только оно шло полностью вразрез с тем, что я знал об А. Дж. Раффлсе.

– Что он сказал? – машинально спросил я, уже догадываясь о существовании более глубинного объяснения этого визита и ломая голову над тем, что бы это могло быть.

– Сказал? – воскликнул Раффлс. – Чего он не сказал! Он хвастал о своем взлете, распинался о своих богатствах, поносил общество за то, что оно принимает его только ради денег и отвергает его из чистой зависти к тому, что он имеет так много. Он с очаровательной небрежностью бросался именами и клялся, что он просто идеальный представитель Старого Света, что бы там ни думали старые богемцы. В доказательство он указал на огромный бриллиант у себя на манишке и мизинец, отягощенный еще одним в точности таким же камнем. Ну кто из наших заплывших жиром принцев способен похвастаться подобной парочкой? Честно говоря, с моей точки зрения, это совершенно изумительные камни с необычным фиолетовым отливом, который наверняка означает кучу денег. Но старый Розенталь божился, что не продал бы эту парочку даже за пятьдесят тысяч фунтов, и желал знать, кто еще разгуливает с двадцатью пятью тысячами фунтов на манишке и еще двадцатью пятью тысячами на мизинце. Такого человека попросту не существует. А если бы и существовал, то не осмелился бы носить подобные сокровища. Но он, Розенталь, смело это делает, и он нам расскажет почему. Никто не успел и глазом моргнуть, как он выхватил огромный револьвер!

– Как, за столом?!

– За столом! Прямо посреди речи! Но это еще были пустяки по сравнению с тем, что он собирался сделать. Он хотел, чтобы мы позволили ему написать свое имя пулями на противоположной стене, чтобы показать нам, почему он не боится разгуливать в этих своих бриллиантах! Этому животному Первису, его боксеру, вышибале, которому он платит, пришлось вмешаться и убедить своего хозяина не делать этого. На несколько мгновений там началась настоящая паника. Один парень громко молился под столом, а официанты бросились врассыпную.

– Что за дикая сцена!

– Достаточно дикая, но я предпочел бы, чтобы они не стали ему мешать. Пусть бы начал палить. Ему так хотелось показать нам, как именно он способен позаботиться о своих фиолетовых бриллиантах. И знаешь, Банни, мне так же сильно хотелось на это посмотреть.

И Раффлс наклонился ко мне со своей ленивой лукавой усмешкой, наконец-то прояснившей для меня скрытый смысл его визита.

– Так значит, ты и сам уже положил глаз на его бриллианты?

Он пожал плечами.

– Я вынужден признать, что это ясно как божий день. Но да, я о них мечтаю! Откровенно говоря, они уже довольно давно не идут у меня из головы. Трудно столько слышать об этом человеке, о его телохранителе и его бриллиантах и не почувствовать, что ты просто обязан попытаться их заполучить. Когда же дело доходит до размахивания револьвером и практически бросания вызова всему миру, эта попытка становится практически неизбежной. Она мне буквально навязана. То, что я стал свидетелем этой сцены, Банни, – это судьба. И кто, как не я, должен принять этот вызов. Мне только жаль, что я не мог встать и объявить честно и откровенно.

– Что ж, – произнес я, – насколько я понимаю, в деньгах мы явно не нуждаемся, но, конечно же, ты можешь на меня рассчитывать.

Возможно, я произнес это без особого энтузиазма. Я честно старался, чтобы это прозвучало иначе. Но не прошло и месяца после нашей вылазки на Бонд-стрит, и мы уж точно могли еще довольно долго позволить себе хорошее поведение. Наши дела шли вполне неплохо. По его совету я нацарапал пару статей. Вдохновленный Раффлсом, я даже накропал рассказ о нашем ограблении. Так что новых приключений я совершенно не жаждал. Я считал, что денег у нас достаточно, и надеялся на то, что Раффлс это тоже понимает. Со своей стороны, я считал лишний риск совершенно неоправданным. Тем не менее я не хотел, чтобы он решил, что я отказываюсь от обязательств, принятых на себя около месяца назад. Но внимание Раффлса привлекло отнюдь не мое явное нежелание ввязываться в новую историю.

– Не нуждаемся, мой дорогой Банни? Неужели писатель пишет только тогда, когда под его дверью сидит волк? Или художник пишет картины лишь ради хлеба насущного? Неужели мы с тобой должны быть ВЫНУЖДЕНЫ совершать преступления подобно Тому из Бау и Дику из Уайтчепела? Мне больно это слышать, мой дорогой друг. И незачем смеяться, потому что это правда. Искусство ради искусства – это отвратительное новомодное выражение, но вынужден признаться, для меня оно наделено особой привлекательностью. В этом случае мои мотивы абсолютно чисты, потому что я сомневаюсь, что нам когда-нибудь удастся реализовать столь приметные камни. Но если я не попытаюсь их украсть – после сегодняшнего вечера, – мне будет стыдно перед самим собой.

В его глазах появились смешинки. Но в них также горела страсть.

– Нам необходимо тщательно выбирать работу, – заметил я.

– Неужели ты думаешь, что я этого не хочу? – воскликнул Раффлс. – Мой дорогой друг, я ограбил бы собор Святого Павла, если бы мог. Но я так же не способен ограбить кассу в магазине, как и украсть корзину яблок у старушки. Даже наше небольшое дельце в прошлом месяце было не вполне приличным, но у нас не было выбора, и я полагаю, что наша стратегия в какой-то степени служит нам оправданием. Нынешнее дело я затеваю скорее ради азарта, чем ради выгоды. Кто осмелится сунуться туда, где охрана начеку и только и ожидает появления грабителя? Возьмем, к примеру, Английский банк. Отличная мишень. Но для этого необходимы полдюжины человек и год подготовки. В то же время Рубен Розенталь – это достаточно высокая цель для нас двоих. Мы знаем, что он вооружен. Мы знаем, как умеет драться Билли Первис. Так что легкой эта задача не будет, смею тебя заверить. Ну и что с того, мой дорогой Банни? Ну и что с того? Надо ставить высокие цели, дорогой мальчик, иначе зачем существуют небеса?

– Я предпочел бы, чтобы наши цели не были настолько высокими, во всяком случае пока, – рассмеявшись, ответил я, невольно заражаясь его энтузиазмом, отчего его план начинал нравиться мне все больше, несмотря на все мои сомнения и опасения.

– Можешь на меня положиться, – последовал ответ. – Я обо всем позабочусь. В конце концов, я полагаю, что почти все трудности будут поверхностными и несерьезными. Эти ребята пьют совершенно безбожно, и это наверняка упростит нашу задачу. Но надо хорошенько подготовиться, поэтому торопиться не стоит. Вполне вероятно, выяснится, что существует дюжина разнообразных способов, чтобы провернуть это дело, и нам придется выбирать. В любом случае это означает необходимость не меньше недели наблюдать за домом. Это также может означать множество других действий, которые потребуют намного больше времени. Но дай мне неделю, и я тебе все подробно расскажу. То есть я хочу сказать, если ты действительно со мной.

– Конечно, я с тобой, – возмущенно ответил я. – Но почему я должен давать тебе неделю? Почему бы нам не начать наблюдать за домом вместе?

– Потому что два глаза увидят то же самое, что и четыре, но занимают меньше места. Без крайней необходимости охотиться в паре нельзя. И не смотри на меня с таким обиженным видом, Банни. У тебя тоже будет много работы, когда наступит время действовать, я тебе обещаю. Не бойся, свою долю веселья ты получишь. И собственный фиолетовый бриллиант в придачу. Если нам повезет.

Впрочем, в целом эта беседа меня почти не воодушевила, и я до сих пор помню депрессию, которая навалилась на меня после ухода Раффлса. Я отчетливо видел безумие затеи, в которую я ввязался. Она была шальной и совершенно бессмысленной. Когда я хладнокровно вспоминал парадоксы, которыми наслаждался Раффлс, и то, как небрежно и лишь отчасти искренне он жонглировал словами, я понимал, что они меня не убеждают. Хотя было очень трудно не попасть под влияние его личности и не поверить ему в тот момент, когда он все это произносил. Я восхищался тем, как отчаянно и бесстрашно он, казалось, готов рисковать своей свободой и даже жизнью, но по здравому размышлению я не находил подобное отношение заразительным. Тем не менее нечего было и думать о том, чтобы идти на попятную. Как раз напротив, мне не нравилась заявленная Раффлсом пауза, и, возможно, мое скрытое недовольство в значительной степени объяснялось именно его возмутительной решимостью обходиться без моей помощи до самого последнего момента.

Особенно раздражало то, что подобное отношение ко мне было для него весьма характерным. Вот уже целый месяц мы были самой успешной парочкой воров во всем Лондоне, и тем не менее наша близость была странным образом неполной. При всей его очаровательной открытости в Раффлсе ощущалась какая-то своенравная сдержанность. Я не мог ее не видеть, и это чрезвычайно раздражало меня. Ему была присуща инстинктивная замкнутость закоренелого преступника. Он окутывал таинственностью даже то, что касалось нас обоих. К примеру, я так и не узнал, как или где он реализовал драгоценности с Бонд-стрит, на доход с которых мы оба до сих пор вели жизнь, внешне ничем не отличающуюся от жизни сотен других молодых людей города. Он тщательно скрывал и это, и многие другие детали, хотя мне казалось, что я заслужил право быть в них посвященным. Я невольно вспоминал, на какую хитрость он пошел, чтобы втянуть меня в мое самое первое преступление, еще не зная, насколько он может мне доверять.

Обижаться на это было бессмысленно, но меня глубоко задевало то, что он не доверяет мне сейчас. Я промолчал, однако легче мне от этого не стало. И особенно остро эта обида ощущалась всю неделю, последовавшую за обедом с участием Розенталя. Когда я встречал Раффлса в клубе, он ничего мне не говорил. Когда я к нему приходил, его не было дома. Или же он просто не открывал мне.

Однажды он сказал, что дело продвигается, но медленно. Обстоятельства оказались гораздо более сложными, чем он ожидал. Но когда я начал задавать вопросы, он отказался на них отвечать. Это вызвало у меня настолько сильное раздражение, что я принял свое собственное решение. Поскольку он не пожелал рассказывать мне о результатах своего наблюдения, я решил затеять собственное расследование. В этот же вечер я отправился к воротам резиденции миллионера.

Дом, который он занимал, показался мне самым большим в районе Сент-Джонс-Вуд. Он расположен на углу двух широких, но малооживленных улиц, и я сомневаюсь, что в радиусе четырех миль найдется более тихое место. Огромный квадратный дом, окруженный садом с лужайками и декоративными кустарниками, также был очень тихим. Светильники были прикручены, и было очевидно, что сам миллионер и его друзья проводят вечер где-то в другом месте. Садовая стена составляла всего несколько футов в высоту. С одной стороны в ней имелась боковая дверь, ведущая в застекленный туннель. Кроме этой двери имелись две полукруглые подъездные дорожки, ведущие к двум запирающимся на засов воротам, которые в настоящий момент были распахнуты настежь. Везде царила такая тишина, что я едва не поддался соблазну войти на территорию особняка и осмотреть ее, ни от кого не таясь. Я уже собирался привести этот план в исполнение, как вдруг услышал чьи-то шаркающие шаги на тротуаре у себя за спиной. Быстро обернувшись, я увидел темное нахмуренное лицо и грязные сжатые кулаки какого-то оборванного бродяги.

– Ты идиот! – прошипел он. – Ты полный идиот!

– Раффлс!

– Вот именно, – свирепо прошептал он, – сообщи об этом всей округе, да погромче!

С этими словами он развернулся и побрел прочь, пожимая плечами и что-то бормоча себе под нос, как будто я отказал ему в подаянии. Несколько мгновений я стоял в полной растерянности, возмущенно глядя ему вслед. Затем я пошел за ним. Он волочил ноги, его колени подкашивались, а голова тряслась. Одним словом, это была походка восьмидесятилетнего старика. Наконец он остановился между двумя фонарными столбами, поджидая меня. Когда я подошел, он прикуривал короткую глиняную трубку, набив ее омерзительным табаком и чиркнув столь же зловонной спичкой, что позволило мне разглядеть тень улыбки.

– Ты должен простить мне мою несдержанность, Банни, но это действительно очень глупо с твоей стороны. Я тут пустил в ход все свои ухищрения: один вечер попрошайничаю, на следующий день прячусь в кустах – одним словом, делаю все от меня зависящее, лишь бы не стоять и не пялиться на этот дом, как это только что сделал ты. Это костюмированное представление, а ты взял и явился в своей обычной одежде. Ты понимаешь, что они начеку день и ночь. Это самый твердый орешек, который мне когда-либо приходилось раскалывать!

– Что ж, – ответил я, – если бы ты все это рассказал мне раньше, я бы не пришел. Но ты не сказал мне ничего.

Раффлс долго смотрел на меня из-под сломанных полей поношенного котелка.

– Ты прав, – после довольно продолжительной паузы произнес он. – Я был слишком скрытен. Для меня это стало второй натурой, особенно когда я готовлюсь к делу. Но в отношении тебя, Банни, этому положен конец. Сейчас я пойду домой, и я хочу, чтобы ты пошел за мной. Но бога ради, держись подальше и не разговаривай больше со мной, пока я сам с тобой не заговорю. А теперь дай мне от тебя оторваться.

И он снова зашагал прочь, бродяга в обносках, сунувший руки с оттопыренными локтями в карманы, одетый в потрепанное пальто с развевающимися полами.

Я дошел, следуя за ним, до Финчли-роуд. Там он сел в омнибус, и я расположился также наверху, позади него, оставив между нами несколько рядов. Впрочем, этого было недостаточно, чтобы избежать зловония его отвратительного табака. Меня поразило то, что он способен до самых мельчайших деталей следовать повадкам избранного образа. Он, который курил единственный сорт сигарет! Именно этот последний и, казалось бы, незначительный штрих окончательно покорил меня, бесследно стерев все остатки негодования. Я в очередной раз восхитился товарищем, способным внезапно ослепить, сверкнув свежей и неожиданной гранью своего характера.

Мы приблизились к Пикадилли, и мне было очень интересно, как он поступит. Не мог же он в таком виде явиться в Олбани. Но нет, он пересел в другой омнибус, идущий на Слоун-стрит, и я снова расположился за ним. На Слоун-стрит мы снова пересели и в конце концов очутились на Кингс-роуд. К этому времени мне уже не терпелось узнать, куда же мы все-таки едем, но в неведении я оставался недолго. Раффлс вышел. Я последовал за ним. Он перешел через дорогу и исчез, свернув в темный переулок. Я поспешил за ним и едва успел заметить взметнувшиеся полы пальто в тот самый момент, когда он уже снова скрывался в еще более темном, вымощенном каменными плитами закоулке справа. Он опять держался и шел как молодой мужчина. Каким-то неуловимым образом он теперь выглядел более респектабельно. Но кроме меня, его никто не видел, потому что закоулок был абсолютно пустынным и нас окружала кромешная тьма. Дойдя до конца ряда домов, он отпер входную дверь одного из них и шагнул в еще более темную прихожую за ней.

Я инстинктивно отпрянул и услышал, как он усмехнулся. Видеть друг друга мы уже не могли.

– Все нормально, Банни! На этот раз никаких проделок. Это студии, мой друг, и я на совершенно законных основаниях снимаю одну из них.

И в самом деле, спустя минуту мы уже находились в просторной комнате с застекленным потолком, мольбертами, платяным шкафом, подиумом и всеми остальными атрибутами профессии художника, за исключением признаков собственно работы. Первым, что я заметил, когда Раффлс зажег газ, были блики на шелковой шляпе, висевшей на крючке рядом со всей остальной его обычной одеждой.

– Высматриваешь произведения искусства? – продолжал Раффлс, закуривая сигарету и начиная стаскивать с себя лохмотья. – Боюсь, что ты их тут не найдешь, но зато тут есть холст, к которому я все время намереваюсь приступить. Я всем тут рассказываю, что повсюду ищу свою идеальную модель. Дважды в неделю лендлорд отапливает студию по моему требованию, а я заглядываю сюда, чтобы оставить свежую газету и аромат Салливана. Какие же они чудесные после этого мусора! Я исправно вношу арендную плату и являюсь хорошим во всех отношениях жильцом. И это очень полезное маленькое пристанище, которое в любую секунду может оказаться жизненно необходимым. Тем временем сюда входит оборванец, а выходит щеголь, и никто не обращает ни малейшего внимания ни на одного из них. Вполне вероятно, что в это время ночи во всем здании вообще нет никого, кроме нас с тобой.

– Ты никогда не говорил мне, что любишь маскироваться, – заметил я, наблюдая за тем, как он отмывает лицо и руки от грязи.

– Да, Банни, все это время я обращался с тобой очень скверно. Не было ни единой причины не показать тебе это место еще месяц назад. С другой стороны, не было никакого смысла это делать, и мне нетрудно представить себе обстоятельства, при которых для нас обоих было бы лучше, если бы ты совершенно искренне находился в полном неведении относительно моего местонахождения. В случае необходимости у меня есть место, где я могу переждать, и, конечно же, на Кингс-роуд меня зовут не Раффлс. Так что, как видишь, чем меньше знаешь, тем лучше спишь.

– А пока что ты используешь это место в качестве гримерки?

– Это мой личный павильон, – ответил Раффлс. – Что касается грима, то в некоторых случаях он является решающим фактором успеха. Кроме того, всегда приятно осознавать, что даже в самом худшем случае тебя будут судить под вымышленным именем. Кроме того, без него невозможно иметь дело со скупщиками. Все свои сделки я проворачиваю на языке улицы и в соответствующем одеянии. Если бы не эта предосторожность, я никогда не расплатился бы с шантажистами. Вот в этом шкафу полно всякой одежды. Женщине, которая убирает комнату, я говорю, что это для моих моделей, когда я их найду. Кстати, я очень надеюсь, что у меня найдется что-нибудь подходящее для тебя, потому что завтра вечером тебе тоже понадобится наряд.

– Завтра вечером? – воскликнул я. – Почему? Что ты собираешься делать?

– То самое, – ответил Раффлс. – Я собирался написать тебе сегодня, едва вернувшись к себе, и попросить тебя заглянуть ко мне завтра днем. После этого я намеревался изложить тебе план кампании и тут же бросить тебя в бой. Неуверенных в себе игроков необходимо пускать в дело первыми. Ожидание выбивает их из колеи. Это еще одна из причин моей скрытности. Ты должен попытаться простить меня. У меня не шло из головы то, как великолепно ты держался во время нашей прошлой вылазки, когда у тебя совершенно не было времени на раздумья и волнение. Все, чего я хочу, – это чтобы завтра вечером ты был таким же хладнокровным и толковым, как и тогда. Хотя, богом клянусь, нынешнее дело невозможно даже сравнивать с предыдущим.

– Я так и думал.

– Ты был прав. Я в этом убедился. Имей в виду, я не говорю, что это дело сложнее во всех отношениях. Внутрь мы, скорее всего, попадем без малейших затруднений. Проблематичнее будет оттуда выбираться. Хуже дома я еще не видел! – в порыве благородного негодования внезапно воскликнул Раффлс. – Уверяю тебя, Банни, в понедельник я всю ночь провел в соседских кустах, наблюдая за домом через забор. Ты не поверишь, но кто-то не ложился до самого утра. Я не говорю о кафрах. Эти бедняги, наверное, вообще никогда не спят. Нет, я говорю о самом Розентале и этом мордастом животном Первисе. Они вернулись домой около полуночи и пили без остановки, пока не рассвело и мне не пришлось уносить ноги. Но даже тогда они все еще были в состоянии скандалить. Кстати, они едва не подрались в саду в нескольких ярдах от меня, и я услышал кое-что, что может нам пригодиться, заставив Розенталя промахнуться в самый решающий момент. Ты знаешь, что такое НСБ?

– Незаконная скупка бриллиантов?

– Именно. Что ж, похоже, на то, что именно этим и занимался Розенталь. Должно быть, он с перепоя проговорился об этом Первису. Как бы то ни было, я услышал, как Первис его дразнит и даже угрожает разоблачением в Кейптауне. Это навело меня на мысль, что наших друзей связывает не только дружба, но и вражда. Однако вернемся к завтрашнему вечеру. В моем плане нет ничего особенного. Я просто собираюсь проникнуть туда, воспользовавшись отсутствием наших ребят, и залечь в ожидании их возвращения. Возможно, у нас получится подмешать в виски снотворное. Хотя это не совсем честно, зато многое бы упростило. Все же не стоит забывать о револьвере Розенталя. Мы же не хотим, чтобы он написал свое имя на НАС. Хотя с учетом всех этих кафров ставлю десять к одному на виски. И сто к одному против нас, если мы начнем его искать. Стычка с этими язычниками в самом лучшем случае расстроит все наши планы. А кроме того, есть еще дамы…

– О черт, этого еще не хватало!

– Да. Дамы с голосами, способными воскресить мертвого. Я боюсь, я очень боюсь их крика. Для нас это будет конец. Au contraire, если нам удастся незаметно прокрасться в дом и спрятаться, полдела будет сделано. Если Розенталь ляжет спать пьяным, каждый из нас получит по фиолетовому бриллианту. Если он всю ночь просидит трезвым, вместо бриллиантов мы рискуем получить по пуле. Но будем надеяться на лучшее, Банни, и на то, что вся эта стрельба не будет в одну сторону. Однако один бог ведает, что нас там ждет.

На этом мы и расстались, пожав друг другу руку на Пикадилли, и гораздо раньше, чем мне того хотелось бы. Раффлс не стал приглашать меня к себе в тот вечер. Он сказал, что взял за правило ложиться спать пораньше перед крикетом и… другими играми. Последние обращенные ко мне слова были посвящены тому же самому:

– Имей в виду, Банни, ты можешь выпить, но совсем чуть-чуть… если только ты ценишь свою жизнь… и мою тоже!

Я помню свое абсолютное повиновение и бесконечную бессонную ночь, которую я после этого провел, а также крыши домов напротив на фоне серо-голубого лондонского рассвета. Увижу ли я следующий рассвет, спрашивал я и клял себя на чем свет стоит за ту небольшую вылазку, которую мне взбрело в голову совершить.

Между восемью и девятью вечера мы наконец заняли позицию в саду, примыкающем к территории вокруг особняка Рубена Розенталя. Сам дом пустовал благодаря поселившемуся тут ужасающему распутнику, который разогнал всех соседей, тем самым значительно облегчив нашу задачу. Зная, что с этой стороны нам ничего не грозит, мы могли наблюдать за интересующим нас домом под прикрытием разделяющей оба участка стены и дополнительной защитой кустарников с обеих сторон. Подобное укрытие позволило нам целый час стоять всматриваясь в освещенные эркерные окна, за шторами которых то и дело мелькали смутные тени, и прислушиваясь к хлопанью пробок, звону бокалов и все нарастающему крещендо голосов изнутри. Похоже, удача от нас отвернулась, ибо обладатель фиолетовых бриллиантов обедал дома и, кажется, никуда не торопился. Я был уверен, что он устроил званый обед. Раффлс считал иначе. В конце концов прав оказался он. С подъездной дорожки до нас донесся скрип колес, и у лестницы остановился запряженный парой экипаж. В доме раздался топот, громкие голоса стихли, чтобы с новой силой зазвучать на крыльце.

Позвольте мне подробно описать нашу позицию. Мы находились за стеной сбоку от дома, но всего в нескольких футах от окон столовой. Справа от нас один угол здания по диагонали разрезал лужайку на две части. Слева второй угол едва позволял разглядеть выступ крыльца и ожидающий экипаж. Мы увидели Розенталя, хотя прежде него самого наше внимание привлекло сверкание его бриллиантов. Затем из дома вышел боксер и, наконец, дама с волосами, похожими на мочалку. Исход завершила еще одна дама, и теперь вся компания была в сборе.

Раффлс взволнованно улыбнулся и присел, увлекая меня за собой.

– Дамы уезжают с ними, – прошептал он. – Вот здорово!

– Это супер!

– В «Гардению»! – взревел миллионер.

– А вот это лучше всего, – произнес Раффлс и выпрямился, услышав, как хрустит гравий под копытами и колесами, и глядя вслед экипажу, который выехал за ворота и стремительно скрылся за поворотом.

– Что дальше? – прошептал я, дрожа от волнения.

– Слуги будут убирать со стола. – Да, вот и их тени. Окна гостиной выходят на лужайку. Банни, это психологический момент. Где маска?

Я извлек маску, безуспешно пытаясь унять дрожь в руках и бесконечно благодаря Раффлса, который не мог этого не заметить, но промолчал. Его собственные руки, которыми он натянул маску на меня, а затем и на себя, были прохладными и уверенными.

– Бог ты мой, – жизнерадостно прошептал он, – ты выглядишь самым закоренелым бандитом из всех, кого я только видел! Одни эти маски способны уложить негра, случись нам столкнуться с одним из них. Как хорошо, что я не забыл предупредить тебя, чтобы ты не брился. При самом худшем обороте событий ты сойдешь за Уайтчепела, если только не забудешь изъясняться соответствующим образом. Если ты в себе не уверен, лучше дуйся, как индюк, и оставь обмен мнениями мне. Но, о звезды, пусть в этом не будет необходимости. Итак, ты готов?

– Вполне.

– Кляп не забыл?

– Нет.

– А пушку?

– Нет.

– Тогда иди за мной.

В мгновение ока мы преодолели забор и оказались на лужайке за домом. Луны не было. Даже звезды решили нам помочь, скрывшись за облаками. Вслед за своим вожаком я подобрался к французским окнам, ведущим на небольшую веранду. Раффлс толкнул раму, и они поддались.

– Снова удача, – прошептал он. – Вот это ВЕЗЕНИЕ! Теперь нам нужен свет.

И свет вспыхнул!

Не менее двух десятков электрических лампочек долю секунды тлели красноватым свечением, а затем устремили безжалостные белые лучи прямо в наши ослепшие глаза. Когда к нам вернулось зрение, на нас были нацелены дула четырех револьверов, между двумя из которых тряслась с головы до ног от беззвучного смеха колоссальная фигура Рубена Розенталя.

– Добрый вечер, мальчики, – икнул он. – Рад, что мы наконец-то встретились. Эй ты, слева, только шевельни ногой или пальцем, и тебе конец. Да, ты, ты, бандит! – взревел он, глядя на Раффлса. – Я тебя знаю. Я тебя ждал. Я НАБЛЮДАЛ за тобой всю неделю! Ты воображал себя умником, верно? То попрошайничал, то прятался, а потом явился под видом одного из старых приятелей из Кимберли, которые почему-то никогда не приходят, когда я дома. Но ты оставлял каждый день одни и те же следы, мошенник! Да, каждый день и каждую ночь одни и те же следы вокруг моего дома.

– Ну ладно, начальник, – протянул Раффлс, – не надо так волноваться. Настоящий фараон, ни дать ни взять. Нам плевать, как ты нас вычислил. Только палить по нам не надо, потому что мы без пушек.

– Да ты грамотный, как я посмотрю, – пробормотал Розенталь, нащупывая спусковые крючки. – Только на этот раз ты нарвался на такого же грамотного.

– Ах да, мы в курсе. Вор кричит – держите вора, и все такое, ага.

Я оторвал взгляд от круглых черных дул, от проклятых бриллиантов, заманивших нас в эту ловушку, от крупного одутловатого лица перекормленного боксера и пылающих щек и крючковатого носа самого Розенталя. Я смотрел мимо всего этого на дверной проем, заполненный дрожащим шелком и бархатом, черными лицами со сверкающими белками, шерстяными макушками. Но внезапно воцарившееся молчание заставило меня снова обратить внимание на миллионера. И только его нос сохранил прежний цвет.

– Что ты хочешь сказать? – хрипло прошептал он. – Выкладывай, или, клянусь всеми святыми, я проделаю в тебе дырку.

– Сколько дашь? – хладнокровно протянул Раффлс.

– Что?

– Сколько стоит эта информация, старина НСБ?

– А это еще откуда ты взял? – поинтересовался Розенталь, клокоча тем местом своей толстой шеи, которое предназначается для веселья.

– И ты еще спрашиваешь, – ответствовал Раффлс. – Да там, откуда я родом, об этом каждая собака знает.

– Кто мог разнести эти сплетни?

– А мне откуда знать? – ответил Раффлс. – Спроси джентльмена слева от себя. Может, он знает.

Джентльмен слева побагровел, услышав это. Никогда еще шапка на воре не полыхала таким ярким огнем. Он на мгновение выпучил свои маленькие глазки, похожие на изюминки на куске жира, который напоминало его лицо. В следующую секунду он, подчиняясь инстинкту профессионала, спрятал пистолеты и бросился на нас с кулаками.

– Прочь с линии прицела, прочь с линии прицела! – отчаянно заорал Розенталь.

Слишком поздно. Не успело массивное тело боксера заслонить от него Раффлса, как мой друг одним прыжком оказался за пределами веранды. Поскольку я стоял совершенно неподвижно и ничего не делал, меня весьма профессионально уложили на пол.

Я оставался без сознания не больше нескольких секунд. Когда я пришел в себя, в саду был большой переполох, но гостиная была предоставлена в мое полное распоряжение. Я сел. Снаружи бегали Розенталь и Первис, проклиная кафров и осыпая упреками друг друга.

– Говорю тебе, вон за ТОЙ стеной!

– А я тебе говорю, что это была ЭТА стена. Ты что, не можешь позвать полицию?

– К черту полицию! Хватит с меня этой замечательной полиции!

– Тогда давай лучше вернемся и позаботимся о втором мерзавце.

– О, позаботься о своей шкуре. Я тебе это очень советую. Эй, Джала, черная свинья, если я увижу, что ты отлыниваешь от работы…

Я так и не дослушал угрозу. Я уже полз на четвереньках к двери, и передо мной болтался мой собственный револьвер, кольцо которого я сжимал в зубах.

На секунду мне показалось, что в прихожей тоже никого нет. То, что я ошибался, я понял, наткнувшись на кафра, тоже стоявшего на четвереньках. Мне его стало жаль, и я не смог его ударить. Вместо этого я самым жутким образом припугнул его своим револьвером и помчался по лестнице наверх, оставив его стучать белыми зубами в черной голове. Почему я отправился наверх столь решительно, как будто иного выхода у меня не было, я объяснить не могу. Но сад и весь первый этаж, казалось, кишели людьми, и все остальные варианты могли оказаться еще хуже.

Я свернул в первую же комнату, оказавшуюся на моем пути. Это была спальня – пустая, хотя и освещенная. Я никогда не забуду, как я испугался, переступив порог и увидев перед собой жуткого злодея – себя, отразившегося в высоком трюмо! Вооруженный, в маске и лохмотьях, я и в самом деле был отличным кандидатом на пулю или петлю, и я даже успел с этим смириться. Тем не менее я спрятался в платяном шкафу позади трюмо и замер там, дрожа и проклиная свою судьбу, свою глупость, а больше всего – Раффлса. Да, Раффлса прежде всего. Его я поносил, думаю, не менее получаса. Затем дверца шкафа резко распахнулась, и преследователи, которые совершенно беззвучно вошли в спальню, поволокли вниз своего жалкого пленника – меня.

Внизу меня ожидала очередная безобразная сцена. К месту происшествия явились дамы. При виде отчаянного головореза они хором завизжали. Должен признаться, я предоставил им для этого абсолютно все основания, хотя маску с меня уже сорвали и она не закрывала ничего, кроме моего левого уха. Розенталь ответил на их верещание ревом, потребовав тишины. Дама с мочалкой на голове пронзительно выбранилась в ответ, и вся комната превратилась в неописуемое вавилонское столпотворение. Помнится, я спрашивал себя только о том, когда же появится полиция. Первис и дамы требовали безотлагательно вызвать стражей порядка и сдать меня им. Розенталь и слышать об этом ничего не хотел. Он клялся, что пристрелит любого – будь то мужчина или женщина, – кто покинет его поле зрения. Он был по горло сыт полицией. Он не собирался позволять ей совать нос не в свое дело и лишать его удовольствия. Он собирался поступить со мной на свое личное усмотрение. С этими словами он вырвал меня из всех остальных рук, швырнул меня в сторону двери и выпустил пулю, пробившую дерево в дюйме от моего уха.

– Ты пьяный болван! Это будет убийство! – заорал Первис, уже во второй раз закрывая меня от револьвера Розенталя.

– А мне какое дело? Он вооружен, разве не так? Я застрелил его, обороняясь. Это послужит предостережением всем остальным. Отойди в сторону! Или ты тоже хочешь получить пулю?

– Ты пьян, – ответил Первис, продолжая стоять между нами. – С тех пор как мы вернулись, ты опрокинул уже большой стакан, и он ударил тебе в голову. Возьми себя в руки, старик. Не стоит делать то, о чем придется пожалеть.

– Тогда я не буду стрелять в него. Я буду стрелять вокруг этого мошенника. Ты совершенно прав, приятель. Я не буду его убивать. Это было бы большой ошибкой. Вокруг… и вокруг. Вот, смотри, вот так!

Из-за плеча Первиса высунулась его веснушчатая лапа, после чего я увидел алую вспышку и услышал визг женщин. Разумеется, после грохота выстрела. Мне в волосы вонзились несколько щепок.

В следующую секунду боксер его обезоружил, и я спасся от огня, но только для того, чтобы угодить в полымя. Среди нас уже находился полицейский. Он вошел в открытые на веранду двери гостиной. Это был молчаливый, но деловитый офицер, который не стал тратить слов попусту. В мгновение ока он защелкнул наручники на моих запястьях, одновременно слушая пояснения боксера и брань, которой в бессильной злобе осыпал полицию и его представителя хозяин дома. Это они так охраняют покой граждан и их имущество, являясь, когда уже все позади, после того как всех обитателей дома могли перестрелять во сне? Офицер соизволил обратить на него внимание, только уже выводя меня из дома.

– Нам все известно о ВАС, сэр, – презрительно обронил он и отказался принять предложенный Первисом соверен. – Мы с вами еще увидимся на Мэрилебон-роуд, сэр.

– Мне поехать прямо сейчас?

– Как пожелаете, сэр. Лично мне кажется, что другой джентльмен больше нуждается в вашем присутствии, и я не думаю, что этот молодой человек создаст мне проблемы.

– О, я вам полностью повинуюсь, – вставил я.

И я ушел.

Мы шли в молчании не меньше сотни ярдов. Уже, должно быть, наступила полночь. Мы не встретили ни души. Наконец я прошептал:

– Как, скажи бога ради, тебе это удалось?

– Чистое везение, – отозвался Раффлс. – Мне удалось сбежать благодаря тому, что я исследовал в этих стенах каждый кирпичик. Вторая удача заключалась в том, что в Челси у меня имелся вот этот наряд. Шлем – это часть моей коллекции еще со времен Оксфорда. Отправим его вот за эту стену. Мундир и ремень тоже лучше снять, пока мы не встретили настоящего полисмена. Я сшил его однажды для карнавального бала – по официальной версии. Я всегда думал, что он может понадобиться мне во второй раз. Моей главной проблемой сегодня ночью был наемный экипаж, который меня сюда доставил. Мне было необходимо отделаться от него под благовидным предлогом. Я отправил его в Скотленд-Ярд с пятью шиллингами и сообщение специально для доброго старого Маккензи. Примерно через полчаса у двери Розенталя будет весь сыскной отдел. Разумеется, я сделал ставку на ненависть нашего друга к полиции и очередное везение. Если бы ты улизнул, что ж, отлично. Если же нет… мне казалось, что он из тех, кто предпочитает как можно дольше поиграть со своей добычей. Да, Банни, костюмов оказалось неожиданно много, и наша пьеса закончилась довольно бесславно. Но богом клянусь, нам необыкновенно повезло, что она закончилась бескровно.

Джентльмены и игроки

Уж не знаю, был ли старина Раффлс неподражаемым преступником, но я готов поклясться, что игроком в крикет он был уникальным. Опасный отражающий, блестящий полевой игрок и, возможно, лучший подающий десятилетия, он тем не менее крайне мало интересовался игрой как таковой. Он никогда не показывался в «Лордсе»[4] без своей сумки с крикетными принадлежностями и не проявлял ни малейшего интереса к результатам матчей, в которых не участвовал сам. Однако это не было простым презрительным самодовольством. Он утверждал, что утратил всякий вкус к игре, и продолжал выходить на поле лишь из самых низменных соображений.

– Крикет, – говаривал Раффлс, – как и любой другой вид спорта, хорош лишь до тех пор, пока ты не найдешь что-нибудь получше. Существует множество куда более захватывающих вещей, Банни, и, когда ты невольно сравниваешь их, тебе становится скучно. Что за радость во взятии калитки противника[5], если тебе нужно его столовое серебро? И все же игровая практика позволяет оставаться пронырливым, а привычка высматривать слабые места – это как раз то, что нужно. Да, между этим определенно есть связь. Но я все равно бросил бы крикет хоть завтра, Банни, если бы он не был столь замечательным прикрытием для человека моих склонностей.

– Как так? – удивлялся я. – Я бы сказал, что это привлекает к тебе внимание публики. Небезопасно и неблагоразумно.

– Мой дорогой Банни, именно в этом-то и кроется твоя ошибка. Чтобы твои преступления оставались безнаказанными, ты просто ОБЯЗАН иметь параллельную, респектабельную профессию. И чем публичнее она, тем лучше. Это же очевидно. Мистер Пис[6], светлая ему память, избегал подозрений благодаря заработанной им репутации скрипача и дрессировщика животных. И я глубоко убежден, что Джек Потрошитель был весьма известным и публичным человеком, чьи речи, вполне вероятно, оказывались на страницах тех же самых газет, в которых сообщалось о его зверствах. Стань известным в каком-нибудь деле, и тебя никогда не заподозрят в том, что ты можешь заниматься чем-либо еще с той же ловкостью. Именно поэтому я и хочу, чтобы ты поднаторел в журналистике, мой мальчик, чтобы ты как можно больше писал. Это единственная причина, по которой я до сих пор не пустил свои биты на дрова для камина.

И тем не менее, когда он выходил на поле, нельзя было представить более искусного и преданного своей команде игрока. Я до сих пор помню, как он перед первым матчем сезона пришел на стадион с кошельком, полным соверенов, и стал класть их на столбцы вместо бейлов[7]. Воистину, это было незабываемое зрелище – видеть профессионалов, швыряющих мячи, будто демоны, из жажды наживы, ведь каждый раз, когда мяч попадал по столбцу, монета отправлялась к метнувшему его игроку, а ее место тут же занимала новая. Один из них, разнеся мячом всю калитку, умудрился выбить сразу 3 очка. Эта тренировка обошлась Раффлсу то ли в восемь, то ли в девять соверенов, однако лучшей игровой практики нельзя было и вообразить, поэтому, выйдя на следующий день на поле, он заработал 57 очков.

Сопровождать его на все его матчи, наблюдать за каждым мячом, который он бросал, отбивал или ловил, просто болтать с ним, сидя в павильоне, когда на поле выходили другие игроки, – все это было для меня удовольствием. Быть может, вы видели нас там, сидящих рядом друг с другом на протяжении большей части первой серии подач «Джентльменов» в победном матче против «Игроков»[8] во второй понедельник июля. Нас было видно, но не слышно, поскольку у Раффлса в тот день игра не ладилась и он был непривычно сердитым для игрока, который так мало интересуется игрой. И если со мной он вел себя просто молчаливо, то с членами команды, интересовавшимися, как такое могло произойти, или желавшими посочувствовать его невезению, Раффлс был откровенно груб. Он сидел надвинув на глаза соломенную шляпу и сжав сигарету губами, недовольно кривившимися при каждой подаче. Потому я был очень удивлен, когда между нами втиснулся какой-то молодой, щегольского вида парень, не вызвав подобной наглостью у Раффлса и тени недовольства. Я не знал паренька, а Раффлс нас друг другу не представил, однако из их разговора сразу стало очевидно, что они хорошо знакомы, и это, наряду с фамильярными манерами парнишки, меня озадачило. Предела же мое удивление достигло тогда, когда парень проинформировал Раффлса, что его отец хочет с ним увидеться, и тот немедленно согласился удовлетворить это желание.

– Он в дамском павильоне. Идешь?

– С удовольствием, – ответил Раффлс. – Придержи для меня местечко, Банни.

И они ушли.

– Молодой Кроули, – послышалось сзади, – выступал в основном составе за «Хэрроу»[9] в прошлом году.

– Я помню его. Самый мерзкий тип в команде.

– Но искусный игрок в крикет. Ждал до двадцати, чтобы получить цвета. Креатура губернатора. Порода, что и говорить. И притом превосходнейшая, сэр! Воистину превосходнейшая!

Мне стало скучно. Я пришел только для того, чтобы увидеть игру Раффлса, и вскоре уже с нетерпением ждал его возвращения. Наконец я заметил, как он машет мне из-за ограждения справа.

– Хочу представить тебя старому Амерстету, – прошептал он, когда я к нему присоединился. – В следующем месяце они всю неделю будут играть в крикет в честь совершеннолетия этого паренька, Кроули, и нам с тобой обоим нужно будет выйти на поле.

– Обоим! – отозвался я. – Но я не умею играть в крикет!

– Тихо, – сказал Раффлс. – Это моя забота. Я врал изо всех сил, – добавил он замогильным голосом, когда мы спустились по ступеням. – И я верю, что ты не испортишь спектакль.

Я заметил в его глазах блеск, который был мне хорошо знаком. Однако я не ожидал его увидеть в столь мирной обстановке. Я следовал за его полосатым блейзером сквозь цветник из шляпок, раскинувшийся под дамским навесом, и в моей голове роились вполне определенные догадки и опасения.

Лорд Амерстет, приятной внешности мужчина с короткими усами и двойным подбородком, принял меня с чопорной вежливостью, под маской которой, впрочем, несложно было заметить гораздо менее лестное отношение. Меня терпели как неизбежное дополнение к бесценному Раффлсу. Кланяясь, я испытывал в его отношении глубочайший гнев.

– Я взял на себя смелость, – начал лорд Амерстет, – просить одного из членов команды «Джентльмены» сыграть с нами в деревенский крикет в следующем месяце. Он любезно ответил мне, что сделал бы это с огромным удовольствием, однако уже связан обязательством отправиться на рыбалку с вами, мистер… мистер…

После небольшой заминки лорду Амерстету все же удалось вспомнить мое имя. Я, разумеется, впервые слышал об этой рыбалке, однако поспешил заверить его, что ее можно с легкостью отложить и что я обязательно так и поступлю. Прищуренные глаза Раффлса одобрительно сверкнули. Лорд Амерстет кивнул и пожал плечами.

– Вне всяких сомнений, это очень любезно с вашей стороны, – сказал он. – Но, как я понимаю, вы и сами играете в крикет?

– Играл в школе, – ответил Раффлс со своей печально известной легкостью.

– Ну, я не настоящий игрок, – запинаясь, добавил я.

– В основном составе? – спросил лорд Амерстет.

– Боюсь, что нет, – ответил я.

– Совсем недавно был, – провозгласил Раффлс, к моему вящему ужасу.

– Что ж, не всем же из нас играть за «Джентльменов», – сказал лукаво лорд Амерстет. – Мой сын Кроули только что сумел пробиться в основной состав «Хэрроу», так что придется играть ему. В случае чего я и сам могу выйти на поле, и, если вы боитесь показаться неуклюжим, я составлю вам в этом компанию. Так что буду очень рад, если вы к нам присоединитесь. А удочки вы сможете закинуть перед завтраком и после обеда, если захотите.

– Я был бы очень польщен… – начал я в качестве простой прелюдии к решительному отказу. Однако Раффлс взглянул на меня, высоко вздернув бровь, и я, слегка поколебавшись, смирился со своей участью.

– Значит, решено, – произнес лорд Амерстет, не имея ни малейшего подозрения о наших темных замыслах. – Неделька совершеннолетия моего сына обещает быть славной, знаете ли. Мы играем с «Вольными лесниками», «Дорсетширскими джентльменами» и, скорее всего, с кем-то из местных. Но мистер Раффлс вам все расскажет, а мой сын Кроули – напишет. Еще одна калитка! Во имя Юпитера, они их все выбили! Что ж, надеюсь на вас обоих.

Коротко кивнув, лорд Амерстет протиснулся в проход между рядами сидений. Раффлс хотел последовать за ним, но я поймал его за рукав блейзера.

– Ты что себе думаешь? – вне себя от ярости прошептал я. – Я и близко не был к попаданию в основной состав. Я никудышный игрок в крикет, и мне теперь нужно из этого выпутываться!

– Не тебе, – шепотом ответил он. – Нет никакой нужды играть, ты лишь должен явиться, друг мой. Если ты подождешь меня до половины шестого, я объясню тебе почему.

О причине я мог догадаться и сам, и, к стыду своему, я вынужден признать, что эта причина вызывала у меня куда как меньше отвращения, чем перспектива публично выставить себя дураком на крикетном поле. От самой мысли об этом мое горло сжималось так, как оно уже не сжималось от мысли о преступлении, поэтому, когда Раффлс скрылся в павильоне, я стал нервно расхаживать туда-сюда. И причиной тому было отнюдь не беззаботное расположение духа. Спокойствия не прибавила и сцена встречи между молодым Кроули и его отцом, который остановился, пожал плечами и, наклонившись, сообщил сыну что-то, от чего молодой человек слегка побледнел. Возможно, всему виной была моя мнительность, но я мог бы поклясться, что их неприятность заключалась в неспособности заполучить великого Раффлса без его ничтожного приятеля.

Ударили в колокол, и я поднялся на крышу павильона, чтобы увидеть подачу Раффлса. Крикет не лишен изящества, и если кто-то из подающих и был полон его в тот день, то это был А. Дж. Раффлс. Весь крикетный мир тому свидетель. Не нужно было быть игроком, чтобы оценить безупречность его бросков и попаданий, восхитительную легкость его движений, остававшуюся неизменной при любом темпе, его великолепные попадания в ножной столбец[10], его сокрушительные лобовые броски, – словом, изобретательность атак Раффлса на знала границ. Его игра была не просто демонстрацией атлетизма, она доставляла мне совершенно особое интеллектуальное наслаждение. Я видел взаимосвязь между его двумя профессиями, видел ее в той непрерывной послеполуденной битве с цветом профессионального крикета. Не то чтобы Раффлс выбил слишком много калиток за несколько бросков – он просто был слишком хорошим подающим, чтобы опасаться того, что в него попадет мяч. Времени было мало, а калитка была хороша. По-настоящему неизгладимое впечатление на меня произвело то сочетание находчивости и хитрости, терпения и точности, работы головой и работы руками, которое превращало его игру в искусство. И это в точности отражало сущность того, другого Раффлса, которого знал только я!

– Сегодня мне действительно хотелось поиграть, – говорил он мне позже, когда мы уже ехали в кэбе. – Если бы поле благоволило мне, я бы показал себя по-настоящему. Но в любом случае три к сорока одному при четырех упавших – это не так плохо для медленного подающего в игре против этих парней. Но я был просто в бешенстве! Ничто не злит меня так, как приглашение сыграть в крикет, словно бы я сам был профессионалом.

– Тогда зачем, во имя всего святого, было соглашаться?

– Чтобы проучить их! И потому что мы, Банни, можем оказаться на мели еще до окончания сезона!

– А! – сказал я. – Так я и думал.

– А ты еще сомневался?! Похоже, они запланировали для себя совершенно дьявольскую недельку: балы, званые ужины, ярмарки тщеславия, простые банкеты. И, конечно же, дом будет просто набит бриллиантами. Их будет там видимо-невидимо! В обычных обстоятельствах ничто не заставило бы меня злоупотребить положением гостя. Я никогда так не поступал, Банни. Но здесь нас пригласили как официантов или музыкантов, и, клянусь небесами, мы возьмем с них свою плату! Давай закажем столик в каком-нибудь тихом месте и обсудим это.

– Как по мне, так это довольно вульгарная кража, – не удержался я. И Раффлс немедленно согласился с этим моим единственным возражением.

– Вульгарная, – подтвердил он. – Но я просто не могу удержаться. Мы вновь оказались на мели самым вульгарным образом – и точка. Кроме того, они это заслужили и могут себе это позволить. Не отказываться же от дела, в котором все обещает пройти гладко. Нет ничего проще, чем схватить несколько безделушек. Единственная сложность – избегать любых подозрений, и об этом, конечно, мы должны позаботиться. Для всего остального нам может хватить даже простого плана помещений. Кто знает? В любом случае у нас с тобой несколько недель на размышление.

Я не стану утомлять вас описанием этих недель. Скажу лишь, что «размышления» велись исключительно Раффлсом, который не всегда даже считал нужным сообщить мне о своих мыслях. Однако его молчание больше меня не злило. Я стал принимать его как необходимое условие наших маленьких предприятий. А после нашего последнего приключения, точнее, после его провала моя вера в Раффлса была слишком сильна, чтобы ее могло пошатнуть недовольство тем, что он сам не до конца мне доверяет, что я и сейчас списываю на инстинкт преступника, а не на личное отношение.

Когда наступил понедельник 10 августа, мы, как и надлежало, прибыли в Милчестерское аббатство, расположенное в Дорсете; с начала месяца мы путешествовали по графству с самыми что ни на есть настоящими удочками. Идея заключалась в том, чтобы заработать среди местных репутацию достойных рыбаков, а также ознакомиться с окружающей местностью на тот случай, если неделя окажется неприбыльной и нам придется планировать дальнейшие операции более тщательно. Была и другая идея, которую Раффлс держал при себе до самого приезда. Затем, когда в один из дней мы шли по какому-то лугу, он сделал крикетный мяч и стал мне его бросать. Я ловил этот мяч в течение часа. После этого мы постоянно упражнялись на ближайшей лужайке; и хотя я не был игроком в крикет, к концу недели я набрался больше опыта, чем за все время до или после этого.

Все началось утром в понедельник. Мы выступили с небольшого безлюдного перекрестка в нескольких милях от Милчестерского аббатства, попали под дождь и укрылись в придорожном трактире. В зале сидел краснолицый, безвкусно одетый мужчина, и я был готов поклясться, что именно его вид заставил Раффлса отшатнуться еще до того, как он переступил порог, и настоять на том, чтобы мы вернулись на станцию под дождем. Однако Раффлс уверил меня, что виной всему был аромат прокисшего эля, который едва не сбил его с ног. Я мог лишь догадываться, что означали его неуверенный, опущенный взгляд и нахмуренные брови.

Милчестерское аббатство было серой четырехугольной громадиной, прочно угнездившейся среди буйной растительности и сверкавшей тремя рядами причудливых окон. Казалось, что в каждом из них уже горел свет, когда мы подъехали к аббатству, как раз к тому времени, чтобы переодеться к ужину. Наш экипаж катился под бесчисленными строящимися триумфальными арками, мимо тентов и флагштоков роскошного крикетного поля, на котором Раффлс решил закрепить свою репутацию. Однако по-настоящему атмосфера фестиваля ощущалась внутри – там, где собрались гости. Я никогда еще не встречал такого количества напыщенных, величавых и властных людей, собравшихся в одной комнате. Признаюсь, я чувствовал себя подавленным. Ожидавшее нас предприятие и мои собственные впечатления напрочь лишили меня манер, которыми я иногда любил похвастать, и мне до сих пор неприятно вспоминать, какое облегчение я почувствовал, когда наконец-то подали ужин. Но я и представить себе не мог, каким суровым испытанием окажется этот ужин.

Происхождение сидевшей рядом со мной юной леди оказалось гораздо менее значительным, чем я ожидал. И в самом деле, я уже начинал благодарить за это фортуну. Мисс Мелуиш была дочерью простого приходского священника, которую пригласили лишь для ровного числа. Она сообщила мне оба этих факта еще до того, как нам принесли суп, и весь наш последующий разговор отличался такой же чарующей искренностью с ее стороны. Ее желание делиться информацией граничило с манией. Мне нужно было всего лишь слушать, кивать и быть благодарным за то, что все сложилось именно так.

Когда я сообщил, что не знаю большинство из присутствующих даже в лицо, моя забавная собеседница стала рассказывать мне, кто есть кто, начав с человека, сидевшего слева от меня, и последовательно продвигаясь по кругу к тому, кто сидел справа от нее. Это заняло довольно много времени, на протяжении которого мне было по-настоящему интересно, но затем мой интерес стал пропадать, и, очевидно, чтобы привлечь внимание моей скромной персоны, мисс Мелуиш театральным шепотом спросила меня, умею ли я хранить секреты.

Я сказал ей, что умею, после чего тут же последовал следующий вопрос, произнесенный еще тише и театральнее:

– Вы боитесь воров?

Воров! Я наконец встрепенулся. Это слово поразило меня, словно удар ножа, и я с ужасом повторил его.

– Наконец-то я смогла найти что-то, что вас заинтересовало! – сказала мисс Мелуиш с наивным триумфом. – Да, воров! Но не говорите так громко. Это нужно держать в строжайшем секрете. Я вообще не должна вам об этом говорить!

– Но о чем тут говорить? – прошептал я с нетерпением, которое, как я думал, должно было ее удовлетворить.

– Вы обещаете не говорить об этом?

– Само собой!

– Что ж, у нас в округе завелись воры.

– Они уже кого-нибудь ограбили?

– Еще нет.

– Тогда откуда вы об этом узнали?

– Их видели. В окрестностях. Двух известных лондонских воров!

Двух! Я взглянул на Раффлса. Я уже делал это много раз за вечер, завидуя его жизнерадостности, железным нервам, ясному рассудку, непринужденности и самообладанию. Однако теперь я смотрел на него с жалостью; несмотря на весь мой ужас и оцепенение, мне было жаль его, пока он, ничего не подозревая, ел, пил, смеялся и болтал. На его красивом, чарующе отважном лице не было и тени страха или смущения. Я схватил бокал шампанского и опустошил его.

– Кто их видел? – спросил я спокойно.

– Детектив. Он проследил за ними от самого города несколько дней назад. Он считает, что они планируют ограбить аббатство!

– Но почему их не арестовали?

– Именно об этом я и спросила папа́, когда мы шли сюда вечером. Он сказал, что в данный момент на них не выписан ордер, так что все, что можно сделать, – это следить за их передвижениями.

– О! Так значит, за ними следят?

– Да, именно для этого и приехал детектив. И я слышала, как лорд Амерстет говорил папа́, что их видели сегодня во второй половине дня на перекрестке Уорбек!

Именно там мы с Раффлсом попали под дождь! Причина нашего побега из трактира была ясна; с другой стороны, теперь моему компаньону нечем будет меня удивить, что бы он мне ни сказал. Посмотрев мисс Мелуиш в лицо, я натянуто улыбнулся.

– Это и правда довольно захватывающе, мисс Мелуиш, – сказал я. – Могу я спросить, откуда вы так много знаете об этом?

– Это все папа́, – послышался уверенный ответ. – Лорд Амерстет проинформировал его, а он проинформировал меня. Но, ради всего святого, не растрезвоньте это! Даже не знаю, ЧТО заставило меня вам об этом рассказать!

– Можете на меня положиться, мисс Мелуиш. Но разве вы не испуганы?

Мисс Мелуиш хихикнула.

– Ничуть. Они вряд ли явятся в дом приходского священника. У нас нет ничего, что могло бы их заинтересовать. Зато взгляните на тех, кто сидит с нами за столом. Взгляните на бриллианты. Да хотя бы на одно только ожерелье леди Мелроуз!

Вдовствующая маркиза Мелроуз была одной из тех немногих, кого мне не нужно было специально представлять. Она сидела по правую руку от лорда Амерстета, водя своим слуховым рожком и опустошая бокалы шампанского один за другим, – самая рассеянная и добродушная дама, которую только знал мир. С каждым вдохом и выдохом на ее широкой шее поднималось и опускалось алмазно-сапфировое ожерелье.

– Говорят, оно стоит не меньше пяти тысяч фунтов, – продолжала моя собеседница. – Мне об этом сказала утром леди Маргарет (ах да, леди Маргарет сидит справа от вашего мистера Раффлса). Милая старушка надевает эти камни каждый вечер. Вот это была бы добыча, не правда ли? Так что нет, в доме приходского священника нам опасаться особо нечего.

Когда леди встали из-за стола, мисс Мелуиш вновь взяла с меня обет держать сказанное ею в секрете. Затем она удалилась, как я полагаю, с чувством сожаления о своем неблагоразумии, которое, однако, должно было затмить удовлетворение от того, какую важность сказанное могло придать ей в моих глазах. Вероятно, она кажется вам тщеславной, однако в действительности сама суть беседы лежит в общечеловеческом стремлении взволновать слушателя. Особенностью мисс Мелуиш было лишь то, что она хотела сделать это любой ценой. И взволновать меня у нее однозначно получилось. Не буду описывать мои чувства в последующие два часа. Я изо всех сил пытался поговорить с Раффлсом, но мне это никак не удавалось.

В обеденном зале он и Кроули зажгли сигареты от одной спички и не отходили друг от друга ни на минуту. В гостиной мне пришлось смиренно слушать, как он без остановки нес какую-то околесицу в слуховой рожок леди Мелроуз, своей городской знакомой. Наконец, в бильярдной он долго и с удовольствием играл в пул, пока я, пытаясь скрыть свою взволнованность под маской равнодушия, сидел в компании какого-то очень серьезного шотландца, который прибыл к обеду с опозданием и не говорил ни о чем, кроме последних достижений в области мгновенной фотографии. Он (по его собственным словам) прибыл не в качестве игрока, а для того, чтобы по просьбе лорда Амерстета сделать такую серию фотографий крикета, которую никто не делал прежде. Понять, был ли он любителем или же профессиональным фотографом, я так и не смог. Помню лишь, что я пытался отвлечься, время от времени делая попытки решительно сконцентрироваться на том, что говорил этот зануда. Наконец мое долгое и суровое испытание завершилось; бокалы были опустошены, гости пожелали друг другу доброй ночи, и я последовал за Раффлсом в его комнату.

– Все пропало! – выдохнул я, закрыв дверь после того, как он включил газ. – За нами следят. По нашим следам шли от самого города. Неподалеку дежурит детектив!

– А ТЫ-то откуда знаешь? – спросил Раффлс, довольно резко обернувшись ко мне, однако без тени страха на лице.

Я рассказал ему.

– Разумеется, – добавил я, – это был тот парень, которого мы видели в трактире после полудня.

– Детектив? – спросил Раффлс. – Хочешь сказать, что ты не сумеешь распознать детектива, когда увидишь его, Банни?

– Если не тот парень, то кто?

Раффлс покачал головой.

– Подумать только, ты проговорил с ним весь последний час в бильярдной и так и не сумел понять, что это был он!

– Шотландец-фотограф!

Я замолчал, не в силах произнести ни слова от охватившего меня ужаса.

– Он точно шотландец, – сказал Раффлс, – и, возможно, фотограф. А еще он – инспектор Маккензи из Скотленд-Ярда, тот самый человек, которому я отправил записку той ночью в прошлом апреле. И ты за целый час не сумел понять, кто он! Ох, Банни, Банни, ты точно не прирожденный преступник!

– Но, – сказал я, – если это был Маккензи, то кем же был тот парень, от которого ты дернул у Уорбека?

– Человеком, за которым он следит.

– Но он же следит за нами!

Раффлс сочувственно посмотрел на меня и вновь покачал головой, прежде чем передать мне свой открытый портсигар.

– Не знаю, запрещено ли курить в спальне, но тебе лучше взять сигарету. И крепись, потому что сейчас я скажу тебе кое-что обидное.

Я выдавил из себя смешок.

– Говори все, что хочешь, друг мой, если этот Маккензи и правда явился не по нашу с тобой душу.

– Что ж, не по нашу. Это было бы просто невозможно, и лишь тот, кого называют Банни[11], мог подумать иначе! Ты что, всерьез считаешь, что он сидел бы здесь и просто смотрел бы на то, как его цель играет в пул у него под носом? Что ж, может, и так. Он весьма хладнокровен, этот Маккензи, вот только дело в том, что Я не настолько хладнокровен, чтобы выигрывать в пул в подобной ситуации. Во всяком случае, я полагаю, что не смог бы, хотя проверить было бы интересно. Впрочем, ситуация действительно была несколько неловкой, пусть я и знал, что нас он не подозревает. Понимаешь, Кроули рассказал мне обо всем за ужином, а ранее я еще и сам увидел одного из этой парочки. Ты подумал, что я дал деру из трактира из-за детектива. Не знаю, почему я не сказал тебе об этом еще тогда, но все было совсем наоборот. Та шумная красномордая скотина – один из самых ловких воров Лондона, и однажды мне довелось пить с ним и нашим общим скупщиком краденого. Тогда я, конечно, разговаривал и выглядел как житель Ист-Энда, но, думаю, ты поймешь, что я не хотел подвергать себя ненужному риску быть узнанным каким-то хамьем.

– Я слышал, он не один.

– Ни в коем случае, с ним как минимум один подельник. И у них, предположительно, есть сообщник в доме.

– Тебе это рассказал лорд Кроули?

– Кроули и выпитое им шампанское. По секрету, разумеется, как и твоя новая подруга. Однако даже по секрету он не упомянул Маккензи. Сказал лишь, что неподалеку ошивается детектив, но не более того. То, что они пригласили его якобы в качестве гостя, очевидно, держится в большой тайне ото всех остальных гостей, поскольку это могло бы их оскорбить. Но в первую очередь это тайна от слуг, за которыми он и наблюдает. Так я понимаю сложившуюся ситуацию и надеюсь, что ты согласишься, что все поворачивается гораздо интереснее, чем мы могли бы вообразить.

– Но и гораздо, гораздо сложнее для нас с тобой, – сказал я со вздохом малодушного облегчения. – Наши руки будут связаны всю неделю и на всех мероприятиях.

– Необязательно, мой дорогой Банни, хоть я и признаю, что шансы не в нашу пользу. Правда, и в этом я не уверен. Треугольник, одной из вершин которого оказались мы с тобой, предоставляет множество возможностей. Если A будет следить за B, у него не останется времени наблюдать за C. Это вполне очевидная теория, и Маккензи обозначен в ней здоровенной буквой A. Не хотел бы я иметь при себе краденого, пока этот тип в доме. И все же чудесно было бы обобрать дом, пока A и B заняты друг другом, оставив с носом их обоих! Это дельце стоило бы риска, Банни, стоило бы рискнуть просто ради того, чтобы обставить такого старого лиса, как B, в его же собственной игре! Не правда ли, Банни? Это был бы самый настоящий матч. Во имя Юпитера, это же «Джентльмены» и «Игроки» у одной калитки!

Его глаза давно так не сверкали. Они сияли извращенным энтузиазмом, который вспыхивал в нем только тогда, когда он замышлял какую-то новую дерзость. Он сбросил туфли и стал расхаживать по комнате с бесшумной быстротой. Я не припомню, чтобы Раффлс вел себя столь взволнованно в моем присутствии со времен обеда в честь Рубена Розенталя в старом Богемском клубе. В тот момент я совершенно не сожалел, что мне пришлось вспомнить о фиаско, прелюдией к которому стал этот банкет.

– Мой дорогой Эй Джей[12], – сказал я, подражая его собственной манере, – ты слишком увлечен опасными играми. В конце концов твоей погибелью станет не что иное, как дух соревнования. Пускай же наш последний побег послужит тебе уроком. Не летай так высоко, если ты хоть чуть-чуть дорожишь нашими шкурами. Изучай дом столько, сколько тебе заблагорассудится, но не суй голову прямо в пасть Маккензи!

Моя цветистая метафора заставила его замереть с сигаретой, зажатой между пальцами, и улыбкой, озаренной сиянием глаз.

– Ты совершенно прав, Банни. Я не буду. Правда не буду. И все же ты видел ожерелье старой леди Мелроуз? Я годами мечтал о том, чтобы заполучить его! Но я не поступлю как дурак, клянусь честью, что не поступлю. И все же, во имя Юпитера, обставить и профессоров, и Маккензи! Это была бы великая игра, Банни, воистину великая!

– Ты не должен играть в нее на этой неделе.

– Нет, нет, не буду. Но мне интересно, как профессионалы планируют это провернуть. Любому было бы интересно. Правда ли, что у них есть сообщник в доме? О, как бы я хотел узнать, в какую игру они играют! Но не волнуйся, Банни, тебе не стоит опасаться. Все будет так, как ты захотел.

Получив эти заверения, я отправился к себе в комнату и лег спать с чрезвычайно легким сердцем. Я все еще был достаточно честным человеком для того, чтобы радоваться отсрочке наших преступлений, бояться их совершения и проклинать необходимость, заставлявшую нас идти на них. Впрочем, все это лишь способ другими словами выразить тот очевидный факт, что я был несравнимо более слабым человеком, чем Раффлс, но при этом столь же гнусным.

Однако у меня была одна действительно сильная сторона. Я обладал даром полностью изгонять из своей головы неприятные мысли, не связанные непосредственно с тем, что происходило здесь и сейчас. Благодаря этой способности я мог позволить себе продолжать жить фривольной жизнью городского повесы со все тем же постыдным удовольствием, что и за год до этого, и точно так же здесь, в Милчестере, я прекрасно проводил время на протяжении всей крикетной недели, которой до этого так боялся.

Хотя, по правде говоря, были и другие факторы, сыгравшие роль в этом приятном разочаровании. Во-первых, mirabile dictu[13], на крикетном поле аббатства оказалась пара еще более неуклюжих игроков, чем я сам. И действительно, в самом начале недели, в тот момент, когда я больше всего в этом нуждался, мне удалось заработать себе весьма недурственную репутацию благодаря тому, что я удачно поймал мяч. Я едва услышал его свист, однако он каким-то чудом оказался крепко сжат в моей руке, вследствие чего сам лорд Амерстет рассыпался в публичных поздравлениях. Этому счастливому стечению обстоятельств не могла противостоять даже моя собственная неопытность, и, поскольку успех тянется к успеху, а постоянные подбадривания со стороны одного из присутствующих на поле великих игроков сами по себе являлись огромным стимулом, я заработал пару очков на следующих же подачах. Тем вечером на большом балу в честь совершеннолетия виконта Кроули мисс Мелуиш просто рассыпалась в комплиментах в мой адрес. Она также уверяла меня, что именно этой ночью воры пойдут на дело, и без остановки дрожала, пока мы сидели в саду, хотя вся территория аббатства была освещена до самого утра. Тем временем молчаливый шотландец, сделав днем бесчисленное количество фотографий, всю ночь проявлял их в темной комнате, по чудесному стечению обстоятельств располагавшейся на той стороне дома, на которой жили слуги, и я был твердо убежден, что лишь двое других гостей знали, что мистер Клефейн из Данди – это на самом деле инспектор Маккензи из Скотленд-Ярда.

Неделя должна была завершиться показательным матчем в субботу, с которого двое или трое из нас планировали уехать пораньше, чтобы вернуться в город до наступления ночи. Впрочем, матчу не суждено было состояться. Ранним субботним утром в Милчестерском аббатстве разыгралась трагедия.

Позвольте мне изложить все так, как я это видел и слышал. Окна моей комнаты выходили в центральную галерею. Эта комната даже не была расположена на том же этаже, на котором жил Раффлс и, как я полагаю, все остальные мужчины. Фактически я жил в гардеробной одного из больших номеров, и моими ближайшими соседями были леди Мелроуз и хозяева. К пятнице основные торжества подошли к концу, и в первый раз за всю неделю я смог нормально заснуть около полуночи. Внезапно что-то словно подбросило меня. Я сел в кровати, и у меня перехватило дыхание. Что-то тяжело ударило в мою дверь, и теперь я слышал глухое топанье ног в мягкой обуви.

– Попался, – пробормотал голос. – Нет смысла бороться.

Это был шотландский детектив, и я вновь похолодел от ужаса. Ответа не было, однако тяжелое дыхание становилось все тяжелее, а топанье ног в мягкой обуви ускорялось. В приступе паники я вскочил с кровати и распахнул дверь. Коридор был освещен слабо, и в полутьме я сумел разглядеть Маккензи, сцепившегося в молчаливой борьбе с кем-то очень сильным.

– Держи его! – воскликнул он, завидев меня. – Держи мерзавца!

Но я стоял как дурак до тех пор, пока они не двинулись в мою сторону. Лишь тогда я сумел разглядеть лицо таинственного противника и, глубоко выдохнув, бросился на него. Это был один из лакеев, дежуривших у стола. Детектив не отпускал лакея до тех пор, пока я не повалил его на пол.

– Держи его! – крикнул он. – Внизу есть еще!

И он прыжками сбежал по лестнице. Открылись двери двух других комнат, и на пороге одновременно появились одетые в пижамы лорд Амерстет и его сын. При виде их мой пленник перестал бороться, но я продолжал держать его, пока Кроули не прибавил света в лампе.

– Что за чертовщина? – спросил лорд Амерстет, моргая. – Кто это пронесся по лестнице?

– Мак… Клефейн! – ответил я торопливо.

– Ага! – сказал он, поворачиваясь к лакею. – Значит, это ты тот негодяй, не так ли? Отлично! Просто отлично! Где его поймали?

Я понятия не имел.

– Дверь леди Мелроуз открыта, – сказал Кроули. – Леди Мелроуз! Леди Мелроуз!

– Ты забыл, что она глухая, – сказал лорд Амерстет. – А! Должно быть, это ее служанка.

Внутренняя дверь открылась; через мгновение послышался короткий вскрик, а на пороге появилась жестикулирующая белая фигура.

– Où donc est l’écrin de Madame la Marquise? La fenêtre est ouverte. Il a disparu![14]

– Окно открыто, а шкатулка исчезла, во имя Юпитера! – воскликнул лорд Амерстет. – Mais comment est Madame la Marquise? Est elle bien?[15]

– Oui, milord. Elle dort[16].

– Даже не проснулась, – сказал милорд. – Одна из всех!

– Что заставило Маккензи… Клефейна рвануть вниз? – спросил меня молодой Кроули.

– Сказал, что внизу есть еще.

– Так какого же дьявола ты не сказал нам об этом раньше?! – вскричал он и тоже бросился вниз по лестнице.

За ним последовали практически все игроки в крикет, которые в полном составе высыпали в коридор только затем, чтобы немедленно покинуть его, присоединившись к погоне. Раффлс был среди них, и я тоже с радостью влился бы в их ряды, если бы лакей не воспользовался этим моментом для того, чтобы сбросить меня и рвануть в противоположном толпе направлении. Лорд Амерстет настиг его в мгновение ока, но парень дрался отчаянно, и нам обоим пришлось тащить его вниз по лестнице в сопровождении хора перепуганных голосов, доносившихся из-за приоткрытых дверей. В конце концов мы передали его двум другим лакеям, появившимся в заправленных в брюки ночных рубашках, после чего хозяин любезно похвалил меня. Я последовал за ним, и мы вышли из дома.

– По-моему, я слышал выстрел, – добавил он. – А вы?

– По-моему, их было три.

И мы ринулись в темноту.

Я помню, как гравий впивался в мои ноги, а влажная трава успокаивала их, пока мы двигались на звук голосов, доносившихся со стороны дальней лужайки. Ночь была так темна, что мы не видели отблесков на пижамах игроков в крикет, пока сами не оказались среди них. А затем лорд Амерстет едва не наступил на Маккензи, распростершегося на покрытой росой траве.

– Кто это?! – воскликнул он. – Что, черт возьми, случилось?!

– Это Клефейн, – ответил мужчина, стоявший около него на коленях. – В него попала пуля.

– Он жив?

– Едва ли.

– Бог ты мой! Где Кроули?

– Здесь я, – послышался сдавленный голос. – Плохи наши дела, ребята, плохи. Нет ничего, что подсказало бы нам, куда они направились. Раффлс здесь, со мной, он тоже потерял их след.

Они оба встали, тяжело дыша.

– Что ж, в любом случае одного из них мы поймали, – пробормотал лорд Амерстет. – Теперь нужно отнести этого беднягу внутрь. Кто-нибудь, возьмите его за плечи. Теперь за туловище. Сцепите руки под ним. Все вместе, давайте, вот так. Бедняга! Бедняга! Его вообще зовут не Клефейном. Он детектив Скотленд-Ярда, приехавший именно для того, чтобы поймать этих злодеев!

Раффлс первым выразил удивление, но он же первым поднял раненого. И никто другой не держал его одновременно столь крепко и столь бережно, пока вся процессия медленно двигалась к дому.

Вскоре инспектор без чувств лежал на диване в библиотеке. Затем, когда к его ране приложили лед, а в горло влили бренди, глаза инспектора открылись, губы зашевелились.

Лорд Амерстет нагнулся, чтобы услышать его слова.

– Да, да, – ответил он, – мы взяли одного из них целым и невредимым. Скотину, которую вы сцапали наверху.

Он склонился еще ниже.

– Во имя Юпитера! Спустил шкатулку с драгоценностями из окна, не так ли? И они удрали с ней! Ну и шут с ними! Я лишь надеюсь, что мы сможем помочь этому малому. – И он опять потерял сознание.

Прошел час, вставало солнце.

Я обнаружил дюжину молодых парней, сидевших на диванах в бильярдной. Они пили виски с содовой и по-прежнему взволнованно болтали, так и не сняв пальто, надетые поверх пижам. Они передавали расписание из рук в руки. Врач до сих пор не выходил из библиотеки. Наконец дверь открылась и в комнату просунулась голова лорда Амерстета.

– Все не безнадежно, – произнес он, – но довольно скверно. Сегодня крикета не будет.

Еще через час большинство из нас уже направлялось на станцию, чтобы успеть на ранний поезд. Мы набились в купе так, что было не продохнуть, и болтали о ночном происшествии. Я был своего рода героем, поскольку не дал сбежать пойманному негодяю, и мое чувство удовлетворенности от этого было тонким и сильным одновременно. Раффлс поглядывал на меня из-под полуопущенных век. Мы не говорили друг другу ни слова, и так продолжалось до тех пор, пока мы не распрощались с остальными в Паддингтоне и не заскользили по улицам в кэбе с бесшумными шинами и звенящим колокольчиком.

– Что ж, Банни, – сказал Раффлс. – У профессионалов все вышло, не так ли?

– Да, – ответил я. – И я чертовски этому рад!

– Тому, что бедный Маккензи получил пулю в грудь?

– Тому, что ты и я хоть раз оказались на правильной стороне.

Он пожал плечами.

– Ты безнадежен, Банни, совершенно безнадежен! И все же, полагаю, ты бы не отказался от своей доли, если бы добыча досталась нам? Однако ты положительно рад тому, что пришел вторым в свою вторую же попытку! Признаюсь, впрочем, что методы профессионалов были мне чрезвычайно интересны. И полагаю, что в плане полученного опыта я выиграл столько же, сколько потерял в плане упущенной выгоды. Этот спуск шкатулки из окна был очень простым и эффективным ходом. Эта парочка просидела внизу несколько часов.

– А ты-то откуда знаешь? – спросил я.

– Я видел их из окна, располагавшегося прямо над окном милой старой леди. Когда я ложился спать прошлой ночью, то ожерелье все никак не шло у меня из головы, и мне вдруг захотелось выглянуть в окно. Честно говоря, я хотел узнать, не открыто ли окно этажом ниже и есть ли хотя бы малейший шанс чем-нибудь поживиться там, воспользовавшись припасенным на такой случай куском веревки. Разумеется, в качестве меры предосторожности я первым делом выключил свет. И мне повезло, что я сделал именно так. Я заметил профессионалов прямо внизу, а им меня видно не было. На мгновение я увидел маленький светящийся диск, а затем вновь, через несколько минут. Само собой, я понял, что это такое, ведь циферблат моих собственных часов покрыт флуоресцентной краской, – такие часы могут сойти за фонарь, если нет ничего получше. Но эти парни не использовали их в качестве фонаря. Они следили за временем. Все зависело от их сообщника внутри. Вор застукал вора. Через минуту я понял, как все складывается.

– И ты ничего не сделал! – воскликнул я.

– Напротив, я спустился вниз, прямо в комнату леди Мелроуз.

– Неужели?

– Ни минуты не колеблясь. Чтобы спасти ее драгоценности. И я был готов закричать в ее слуховой рожок так, чтобы весь дом услышал. Но милая старая леди слишком глуха и слишком любит поесть перед сном, чтобы ее можно было легко разбудить.

– Ну и?

– Она даже не шевельнулась.

– И ты, несмотря на это, позволил, как ты их называешь, профессионалам украсть ее драгоценности вместе со шкатулкой!

– Все, кроме этой, – сказал Раффлс, положив сжатый кулак мне на колени. – Я бы показал его тебе раньше, но, черт возьми, старик, то выражение лица, которое было у тебя весь этот день, дорогого стоило.

Он разжал кулак, в следующее же мгновение сжав его снова, однако я успел заметить пригоршню бриллиантов и сапфиров, которые в прошлый раз видел на шее леди Мелроуз.

Le premier pas[17]

В ту ночь он рассказал мне историю своего первого преступления. С самого судьбоносного утра мартовских ид, когда он упомянул загадочный инцидент, произошедший во время некоего крикетного тура, я безуспешно пытался добиться от него подробностей. И делал я это отнюдь не из присущего человеку упрямства, однако он все так же качал головой, задумчиво вглядываясь в дым своей сигареты. Выражение его глаз было загадочным – полуциничным, полупечальным и словно бы полным тоски по давно минувшей честной жизни. Свежую гнусность Раффлс планировал с тем же не знающим предела энтузиазмом художника, с которым планировал бы невиданный доселе подвиг. Нельзя было и представить, что под его заразным эгоизмом могут скрываться угрызения совести. И все же казалось, что призрак умершего раскаяния за его первое преступление по-прежнему посещал Раффлса, когда тот погружался в воспоминания, так что я отказался от расспросов задолго до ночи нашего возвращения из Милчестера. Дух крикета, однако, так и витал в воздухе, а его кожаная сумка с принадлежностями для игры лежала у каминной решетки, где он часто оставлял ее. На сумке по-прежнему были видны остатки наклейки «Ориент»[18]. Наверное, я смотрел на эту наклейку достаточно долго, чтобы Раффлс это заметил, поскольку внезапно он спросил меня, хочу ли я по-прежнему услышать его рассказ.

– Не нужно, – ответил я. – Ты все равно этого не сделаешь. Мне остается лишь строить догадки.

– И как бы у тебя это получилось?

– О, я начинаю понимать твои методы.

– То есть я пошел на дело осознанно, да?

– Иного я не могу и вообразить.

– Мой дорогой Банни, это был самый непреднамеренный поступок из всех, что я совершал в своей жизни!

Он подскочил с такой неожиданной энергией, что его кресло на колесиках откатилось к стеллажам. Его глаза были полны весьма негодующего блеска.

– Поверить не могу, – сказал я хитро. – Я никогда не осмелился бы оскорбить тебя подобным предположением!

– Значит, ты дурак…

Он осекся, взглянул на меня и уже через мгновение смеялся над собой.

– Или намного более ловкий плут, чем я думал, Банни. Что за плут, во имя Юпитера! Что ж, полагаю, ты меня раскусил. Как говорится, я выдам тебе всю подноготную. Да и в любом случае я собирался это сделать: случившийся прошлой ночью кавардак кое в чем напомнил мне о тех событиях. И вот что я тебе скажу: как бы там ни было, это повод и я отмечу его тем, что нарушу одно из своих жизненных правил. Я выпью еще один бокал!

Виски заструился, сифон зашипел, лед упал в стакан. Сидя в пижаме, со своей неизменной сигаретой, Раффлс поведал мне историю, которую я уже и не чаял услышать. Окна были широко распахнуты, так что сперва в комнату проникали звуки Пикадилли. Однако еще задолго до конца его рассказа стих грохот колес последнего экипажа, полицейские успели увести последнего забияку, и лишь наши голоса нарушали тишину летней ночи.

***

«… Нет, правда, они обслужат тебя по первому разряду. Ты, так сказать, не платишь ни за что, кроме напитков, но, боюсь, моя ситуация была вполне ясна. Поначалу я был в полнейшей яме, так что мне пришлось отклонить приглашение, а затем мы отправились на Кубок Мельбурна, где я проиграл в абсолютно выигрышной ситуации. И это далеко не единственный способ, которым в Мельбурне можно выставить себя дураком. Тогда я не был таким тертым калачом, как сейчас, Банни. Сам этот анализ тому свидетельство. Однако другие не знали, как я влип, и я поклялся, что они об этом не узнают. Я попытался взять заем, но ростовщик в тех краях – редкая птица. Затем мне пришла в голову мысль о, так скажем, родственнике, троюродном брате моего отца, о котором никто из нас не знал ничего, кроме того, что он якобы жил в одной из колоний. Если бы он был богат и обладал добрым нравом, я мог бы на него поработать, если нет – попытка не пытка. Я попытался найти его, и мои поиски неожиданно увенчались, как мне тогда казалось, успехом, причем в тот самый момент, когда я был в полном одиночестве. Незадолго до Рождества я серьезно поранил руку и не смог бы подавать мячи, даже если бы они сами прыгали мне в ладонь.

Подлатавший меня хирург поинтересовался, не родственник ли я Раффлса из Национального банка. От такой удачи у меня почти перехватило дыхание. Иметь родственника на высоком посту в одном из банков, который сможет оплачивать мои счета просто благодаря моей фамилии, – что может быть лучше? Я был твердо убежден, что именно этого Раффлса я и ищу, и был просто опустошен, когда в следующее же мгновение узнал, что никакой он не банкир. Да и сам доктор не был с ним знаком, он лишь читал о нем в заметке о местечковой сенсации, произошедшей в пригородном отделении банка, которым и руководил мой однофамилец. Этот Раффлс сумел храбро отразить нападение вооруженного грабителя, ранив его выстрелом. Подобные случаи происходят в тех краях настолько часто, что до того момента никто даже не считал нужным упомянуть об этом в разговоре со мной! Пригородное отделение. Мой финансист на поверку оказался обычным славным парнем, работавшим на других за скромную плату. Однако заведующий банком – всегда заведующий банком, и я сказал доктору, что попытаюсь узнать, был ли он родственником, которого я искал, если тот даст мне адрес отделения.

– Я сделаю для вас даже больше, – ответил он. – Я дам вам адрес отделения, в которое его перевели в рамках повышения. Как я слышал, его уже повысили.

И на следующий же день он назвал мне поселок Йей, расположенный в пятидесяти милях к северу от Мельбурна. Но вся его информация была довольно расплывчатой, и он не мог с уверенностью сказать, найду ли я там своего родственника.

– Он холост, и его инициалы – У. Ф., – сказал доктор, который чувствовал себя весьма уверенно, когда дело касалось незначительных подробностей. – Он покинул свое предыдущее место работы несколько дней назад, но на новом он, по всей вероятности, не появится до Нового года. Однако нет сомнений, что он отправится туда раньше, дабы принять дела и обустроиться. Может, вы найдете его там, а может, и нет. На вашем месте я бы ему написал.

– Так я потеряю два дня, – сказал я. – Или еще больше, если его там нет.

Меня весьма заинтересовал этот сельский заведующий, и я считал, что если я повстречаю его во время праздников, то совместное веселье сможет нас очень сблизить.

– Что ж, – сказал доктор, – тогда я бы посоветовал вам найти спокойную лошадку и отправляться в путь. Рука вам для этого не понадобится.

– А на поезде никак нельзя?

– И да, и нет. Даже если вы сядете на поезд, потом вам все равно придется ехать на лошади. Полагаю, вы умеете ездить верхом?

– Умею.

– Тогда вам точно нужно скакать всю дорогу. Это очень приятный путь, пролегающий через Уиттлси и Хребет Изобилия. Так вы сможете получить представление о том, что такое буш, мистер Раффлс, и к тому же увидите, откуда этот город берет воду, сэр. Вы увидите, откуда приходит каждая ее капля, из чистейшего Ян-Йена[19]! Как бы я хотел, чтобы у меня было время проехаться вместе с вами.

– Но где мне найти лошадь?

Доктор на мгновение задумался.

– У меня есть разжиревшая от безделья кобыла, – сказал он. – Я был бы весьма признателен вам, если бы вы заставили ее проскакать сотню миль, однако я должен знать, что вы не станете пользоваться раненой рукой.

– Вы слишком добры! – запротестовал я.

– А вы – Эй Джей Раффлс, – ответил он».

***

– Если на этом свете кто-нибудь когда-то и делал кому-либо более приятный комплимент или встречал его с бо́льшим колониальным гостеприимством, то я лишь скажу тебе, Банни, что мне об этом неизвестно.

Он сделал небольшой глоток виски, выбросил окурок сигареты и зажег новую, прежде чем продолжить свой рассказ.

***

«Что ж, я сумел написать пару строк У. Ф. своей собственной рукой, которая, как ты понял, не была так уж сильно ранена: я всего лишь рассек безымянный палец, и на нем теперь была шина. Доктор усадил меня на огромную неуклюжую лошадь, на которой он ездил на срочные вызовы. Половина команды пришла посмотреть на мой отъезд, остальные ненавидели меня за то, что я не остался до конца матча, словно бы это могло им помочь одержать победу. Вряд ли они знали о том, в какую игру я ввязался, но о том, как эта игра в итоге повернется, я сам знал еще меньше.

Поездка была довольно интересной, в особенности после того, как я проехал место под названием Уиттлси, по-настоящему дикое поселение на склоне гор, где, как помнится, я через силу пообедал горячей бараниной и чаем при температуре, достигавшей на градуснике трехзначных цифр в тени[20]. Первые три десятка миль это была хорошая мощеная дорога, по которой можно было бы проехать полмира, но после Уиттлси она превратилась в обыкновенную горную тропу, которую я зачастую просто не видел, и я полагался лишь на свою кобылу. Тропа спускалась в овраг и пересекала ручей. Буйство местных красок поражало. Повсюду росли эвкалипты, а попугаи пестрели всеми цветами радуги. В одном месте целый лес эвкалиптов был окольцован. Он выглядел так, словно деревья кто-то покрасил белой краской. На мили вокруг не было ни листочка и ни единого живого существа. А когда я наконец встретил это существо, у меня по спине забегали мурашки. Это был оседланный конь без всадника, который, звеня стременами, несся через буш во весь опор. Не задумываясь, я направил кобылу доктора ему навстречу, не пропуская его столько времени, сколько потребовалось несшемуся за ним галопом мужчине, чтобы сделать остальное.

– Спасибо, мистер! – проревел мужчина, здоровяк в красной клетчатой рубашке и с бородой как у У. Г. Грейса[21], но с выражением лица как у дьявола.

– Несчастный случай? – спросил я, осаживая лошадь.

– Да, – ответил мужчина, хмурясь так, словно бы он советовал мне воздержаться от дальнейших расспросов.

– И неприятный, – сказал я. – Не кровь ли это на седле?

Что ж, Банни, я, конечно, и сам негодяй, но я никогда ни на кого не смотрел так, как тот парень смотрел на меня. Однако я не отвел взгляда и заставил его признаться, что на седле действительно была кровь, после чего он заметно присмирел. Он честно рассказал мне о том, что случилось. Его приятель врезался в ветку и разбил себе нос – всего-то; он сидел тихо, пока не упал в обморок от потери крови, и еще один приятель был вместе с ним в буше.

Как я уже говорил, Банни, тогда я не был таким тертым калачом, как сейчас, так что мы расстались друзьями. Он спросил меня, куда я направляюсь, и, когда я ответил, сказал, что я смогу срезать семь миль и добраться до Йея на целый час раньше, съехав с дороги и двинувшись в сторону пика, видневшегося за деревьями, а оттуда следуя вдоль ручья, который я смогу увидеть, взобравшись на этот пик. Не смейся, Банни! Я ведь сразу сказал, что в те дни я был чистейшим ребенком. Разумеется, путь напрямик в действительности являлся окольным, уже почти стемнело, когда мы с несчастной кобылой добрались до Йея.

Я как раз искал банк, когда с веранды какого-то здания сбежал мужчина в белом костюме.

– Мистер Раффлс? – спросил он.

– Мистер Раффлс, – сказал я, со смехом пожимая ему руку.

– Вы опоздали.

– Мне указали неверное направление.

– И всего-то? Какое облегчение, – сказал он. – Вы слышали, о чем говорят люди? На дороге между Уиттлси и нами снова появились бушрейнджеры[22] – вторая банда Келли[23]! Но вы бы оказались для них слишком крепким орешком, да?

– Как и вы, – ответил я, и мое tu quoque[24] заставило его замолчать в удивлении. Впрочем, в моих словах было гораздо больше логики, чем в его комплименте в мой адрес, в котором не было совершенно никакого смысла.

– Боюсь, вы скоро поймете, что жить здесь непросто, – продолжил он, отстегнув мой чемодан и передав поводья лошади своему помощнику. – Это большая удача, что вы холостяк, как и я.

Смысла этого замечания я тоже не понял, поскольку, даже будь я женат, я вряд ли с легкостью заставил бы его содержать мою жену. Я пробормотал какую-то банальность, на которую он ответил, что все это я увижу сам сразу же, как только обустроюсь, – так, словно бы я собирался сидеть у него на шее неделями! “Что ж, – подумал я, – эти колонисты действительно чертовски гостеприимны!” Я продолжал изумляться, пока он вел меня во внутренние помещения банка.

– Ужин будет готов через четверть часа, – сказал он, когда мы вошли. – Я подумал, что для начала вы могли бы принять ванну. Вы найдете все необходимое в комнате в конце коридора. Позовите, если вам что-то будет нужно. Ваш багаж, кстати, еще не прибыл, однако утром пришло вот это письмо.

– Уж не мне ли оно адресовано?

– Вам. Вы его не ждали?

– Никоим образом!

– Что ж, держите.

Пока он вел меня в мою комнату, я успел прочесть на конверте адрес, написанный на днях моей собственной рукой, – письмо было адресовано У. Ф. Раффлсу!

Полагаю, Банни, у тебя перехватывало дыхание во время игры в футбол. Знаешь, каково это? Скажу лишь, что в моральном плане мое дыхание перехватило так, как, я надеюсь, у тебя никогда его не перехватывало от моих выходок. Я не мог сказать ни слова. Я мог лишь стоять со своим собственным письмом в руках, пока у моего нового знакомого не хватило такта оставить меня в одиночестве.

У. Ф. Раффлс! Мы приняли ДРУГ ДРУГА за У. Ф. Раффлса – за нового заведующего, который еще не прибыл! Неудивительно, что во время нашего разговора ни один не понимал смысла слов собеседника. Единственным поводом удивляться было то, что мы оба так и не догадались о своей ошибке. Вот бы настоящий У. Ф. Раффлс над нами посмеялся! Но что до меня, то я смеяться не мог. Во имя Юпитера, для меня в этой ситуации не было ровным счетом ничего смешного! В мгновение ока перед моими глазами пронеслась вся эта ситуация. Я размышлял о ней без дрожи, однако в моих глазах все выглядело довольно мрачно. Возможно, ты сочтешь это замечание бессердечным, Банни, но я ощущал себя оказавшимся в такой же яме, в которой позже оказался ты, и рассчитывал на У. Ф. Раффлса так же, как ты рассчитывал на А. Дж. Я думал о мужчине с бородой как у У. Г., коне без всадника, окровавленном седле и намеренно указанном мне неверном направлении, которое увело меня с дороги и с их пути. А теперь еще и куда-то запропастившийся заведующий и сообщения о бушрейнджерах в этих краях. Но я и не притворяюсь, что ощущал какое-то личное сочувствие в отношении человека, которого ни разу даже не видел. Подобное сочувствие обычно лицемерно, к тому же мое сочувствие тогда требовалось мне самому.

Получить бы деньги – но как? Как? Смогу ли я убедить своего нового знакомого, если скажу ему правду? Нет, это просто приведет к тому, что мы будем всю ночь рыскать по окрестностям. С чего мне говорить ему? Допустим, я позволю ему самому догадаться о своей ошибке… Какая польза мне будет от этого? Клянусь тебе, Банни, когда я шел ужинать, у меня в голове не было никаких конкретных планов, а на языке не вертелось ни одной убедительной лжи. Я мог бы поступить правильно и объяснить все, не теряя времени; с другой стороны, я никуда не спешил. Я не открывал письмо и всегда мог притвориться, что не заметил инициалы, а тем временем что-нибудь могло проясниться. Я мог просто немного подождать и посмотреть, как повернется ситуация. Я уже ощущал соблазн, однако он был неопределенным, и именно эта неопределенность заставляла меня дрожать.

– Плохие новости? – спросил заведующий, когда я наконец сел за стол.

– Да так, мелкие неприятности, – ответил я.

Уверяю, что причиной этих слов была лишь напряженность момента. Однако моя ложь была произнесена, я вошел в роль, и отступать было больше некуда. В силу самих обстоятельств, даже не осознавая того, что делаю, я уже объявил себя У. Ф. Раффлсом. В этом банке мне придется оставаться У. Ф. Раффлсом на протяжении всей ночи. И пусть дьявол подскажет, как мне воспользоваться своей ложью!»

***

Он вновь поднес бокал к своим губам, в то время как я забыл о существовании своего. Он протянул мне портсигар, на котором играли отсветы огня газового светильника. Я качнул головой, не отрывая взгляда от его глаз.

***

«И дьявол подсказал, – продолжил Раффлс со смешком. – Я решил, что мне делать, еще до того, как прикоснулся к супу. Я решил ограбить банк, вместо того чтобы ложиться спать и вернуться в Мельбурн уже к завтраку, если кобыла доктора будет на это способна. Я собирался сказать старику, что сбился с пути и блуждал в буше часами, что было бы вполне правдоподобно, и так никогда и не добрался бы до Йея. В то время как в самом Йее перевоплощение и грабеж однозначно были бы приписаны одному из членов банды, которая подстерегла и убила нового заведующего именно с этой целью. У тебя уже есть некоторый опыт в таких делах, Банни. Потому я спрошу тебя: был ли у меня лучший выход? Прошлая ночь была чем-то похожа на эту ситуацию, хотя вчера у меня не было такой уверенности в успехе. Я все спланировал с самого начала и знал, как все закончится, еще до того, как доел свой суп.

Моим дополнительным козырем было то, что кассир, который тоже жил в здании банка, уехал на праздники: он отправился в Мельбурн, чтобы увидеть нашу игру. Человек, который увел мою лошадь, тоже присутствовал в столовой. Оказалось, что он и его жена лишь слуги и ночью они уходят спать в другое здание. Не сомневайся, что я разузнал это еще до окончания ужина. Я и правда задавал слишком много вопросов (самым окольным и деликатным из которых был тот, что позволил мне узнать имя заведующего, Юбэнка) и не слишком заботился о том, чтобы скрыть, куда я клоню.

– Знаете, – сказал этот самый Юбэнк, который был довольно прямолинеен, – если бы я не знал, кто вы такой, я бы подумал, что вы просто боитесь грабителей. У вас что, сдали нервы?

– Надеюсь, что нет, – ответил я, хотя от его слов, скажу я тебе, меня бросило в жар, но… Что ж, пустить в человека пулю навылет – это не самая приятная вещь на свете.

– Нет? – спросил он холодно. – А вот я бы ничего лучшего не мог и пожелать, а ваша к тому же еще и застряла.

– Вот ведь незадача! – весьма предусмотрительно вскричал я.

– Аминь!

И я опустошил свой бокал. В действительности я даже не знал, был ли мой грабитель арестован, убит или же ему удалось сбежать!

Разговор начинал меня нервировать, однако Юбэнк наконец-то решил вернуться к его основной теме. Он признался, что сотрудников у них мало, однако он сам всегда держит заряженный револьвер под подушкой ночью и под стойкой кассы днем, с нетерпением ожидая повода пустить его в ход.

– Под стойкой, говорите? – как полный осел, спросил я.

– Да. Как и вы!

Он смотрел на меня с удивлением, и что-то словно подсказало мне, что произнести фразу “Само собой, я просто забыл!” будет практически равноценно самоубийству в свете того, что я якобы сделал. Так что я высокомерно улыбнулся и покачал головой.

– Но газеты писали, что именно так все и было!

– Не под стойкой, – ответил я.

– Но таковы правила!

На какое-то мгновение, Банни, я ощутил себя в тупике. Впрочем, полагаю, это заставило меня взглянуть на него с выражением еще большего превосходства, чем до этого, и, как мне кажется, последовавший за этим ответ оправдал этот взгляд.

– Правила! – сказал наконец я самым презрительным тоном, на который только был способен. – Да уж, правила точно свели бы нас всех в могилу! Мой дорогой сэр, вы что, и вправду ожидаете, что грабитель позволит вам вытащить оружие из того места, в котором, как ему известно, оно точно лежит? – Мое лежало у меня в кармане, и я улучил момент тогда, когда стал отходить от стойки, изображая нежелание это делать.

Юбэнк смотрел на меня вытаращенными глазами, его брови были вздернуты так высоко, что на лбу выступили глубокие морщины.

– Боже! Как хитро! И все же, – добавил он тоном человека, не желающего признавать свою неправоту, – газеты говорили другое, знаете ли.

– Само собой, – ответил я. – Потому что они говорят то, что я им сказал. Вы ведь не рассчитывали, что я признаюсь им в том, что пренебрег правилами банка, не правда ли?

Буря миновала. И, уходя, она пролилась дождем из золота. Не серебра – настоящего австралийского золота. До этого старина Юбэнк не был обо мне слишком высокого мнения; будучи крепким орешком и человеком гораздо старше меня, он считал, что я слишком молод, чтобы занимать такую должность, а мой подвиг воспринимал как простую удачу. Однако я никогда до этого не видел человека, который бы изменил свое мнение столь открыто. Он принес свой лучший бренди, заставил меня выбросить сигару, которую я курил, и открыл свежую упаковку. Он казался весьма компанейским типом с рыжими усами и забавной физиономией (которая чем-то напоминала физиономию Тома Эмметта[25]), так что я решил зайти именно с этого фланга. Но он не был Розенталем, Банни, это был двужильный тип, который мог бы перепить меня раз десять. “Ладно, – подумал я, – возможно, ты и отправишься в постель трезвым, но спать ты будешь как убитый”. И, пока он не видел, я выплеснул половину бокала в окно.

Но он был хорошим парнем, этот Юбэнк, так что не считай его каким-нибудь пьянчугой. Я назвал его компанейским – и хотел бы, чтобы он был кем-то бо́льшим. Вечерело, и он становился все более и более дружелюбным, так что для меня не составило особого труда уговорить его показать мне банк в самое неподходящее для этого время. Перед тем как отправиться на боковую, он сходил за револьвером. Я не давал ему уснуть еще минут двадцать, и к тому моменту, когда мы с Юбэнком пожали друг другу руки в моей комнате, мне уже был знаком каждый дюйм здания, в котором располагался банк.

Ты никогда не догадаешься, чем я занимался в последовавший за этим час. Я разделся и лег в кровать. Постоянное напряжение, которое имеет место даже в случае идеально спланированного перевоплощения, – это одна из самых изматывающих вещей на свете. А представь, каково перевоплощаться без подготовки! Подсказки ждать неоткуда, одно неверное слово – и ты выбыл из игры. Это как играть отражающим в потемках. Я не рассказал тебе и о половине тех моментов, когда я был на грани провала за время многочасового разговора, ставшего под конец опасно доверительным. Ты и сам можешь их представить, а теперь представь меня, растянувшегося на кровати и пытающегося собраться с силами для воплощения своих ночных планов в жизнь.

Я понял, что мне еще раз повезло, когда уже вскоре услышал, что мой дорогой Юбэнк храпит подобно фисгармонии. Это музицирование не прекращалось ни на мгновение, в особенности громким оно стало, когда я выскользнул из своей комнаты и закрыл за собой дверь. Убедившись в непрерывности этого аккомпанемента, я перестал к нему прислушиваться. Впрочем, самый главный концерт мне еще только предстояло услышать. Этот малый продолжал храпеть, когда я выходил из банка, и все так же храпел, когда я остановился под его открытым окном.

Зачем я сначала вышел из банка? Чтобы поймать кобылу, оседлать ее и привязать к одному из деревьев неподалеку. Я хотел, чтобы все было готово к побегу еще до того, как я возьмусь за дело. Я потом еще долго удивлялся инстинктивной предусмотрительности этого шага. Я бессознательно совершил то, что впоследствии станет одним из моих главных принципов. Для этого требовалось немало терпения: нужно было взять свое седло так, чтобы не разбудить Юбэнка, а я вдобавок еще и не умел ловить лошадей в загоне. Затем в приступе недоверия к несчастной кобыле я вернулся в конюшню, набрал в шляпу овса и оставил его у тех деревьев, к которым я ее привязал, вместе со шляпой. Также не следовало забывать о псе (наши худшие враги, Банни), с которым я за время ужина успел подружиться. Он вилял хвостом не только тогда, когда я спустился по лестнице, но и когда я вновь появился у черного хода.

Как самозваный новый заведующий, я сумел, не вызвав и малейших подозрений, выведать у бедняги Юбэнка каждую мелочь, связанную с работой банка. Особенно много я узнал в те бесценные последние двадцать минут, когда с каменным лицом расспросил его о том, где он хранил ключи и где бы посоветовал хранить их мне. Само собой, я думал, что он заберет их в свою комнату, но нет, он прятал ключи гораздо более надежно, пользуясь специальной уловкой. Не важно, что это была за уловка, достаточно сказать, что чужой человек ни за что не нашел бы их и за полгода.

Я, разумеется, достал их за несколько секунд, а еще через несколько мгновений уже был в хранилище. Забыл упомянуть, что встала луна, весьма неплохо освещавшая банк, однако я прихватил из своей комнаты небольшую свечу. Оказавшись в хранилище, в которое вела расположенная за стойкой кассы узкая лестница, я, ни минуты не колеблясь, зажег ее. Там было окно, и хотя я больше не мог слышать храп старого Юбэнка, неприятностей с этой стороны можно было не опасаться. Я подумывал о том, чтобы запереться на время работы, но, хвала небесам, у железной двери не было замочной скважины с внутренней стороны.

Что ж, в сейфе были целые груды золота, однако я взял только то, в чем нуждался, и лишь столько, сколько мог легко унести. Это было не больше пары сотен. К ассигнациям я не прикасался, а моя естественная осторожность подсказала мне рассовать соверены по карманам, уложив их так, чтобы я не звенел, как старуха у Банбери-Кросс. Если ты считаешь, что я сегодня слишком осторожен, то тогда моя осторожность доходила до сумасшествия. И в тот самый момент, когда я собирался уходить (хотя на самом деле я мог уйти еще за десять минут до этого), кто-то начал с силой колотить во внешнюю дверь.

Колотили во внешнюю дверь кассы, Банни! Мою свечу, должно быть, заметили! Там я и стоял со стекавшим по пальцам свечным салом, оказавшись в ловушке в этом кирпичном склепе, каким мне теперь казалось хранилище!

Оставался только один выход. Я должен был положиться на здоровый сон Юбэнка, открыть дверь, сбить незваного гостя с ног или застрелить его из револьвера, который мне хватило рассудительности купить перед отъездом из Мельбурна, и рвануть к деревьям, к одному из которых я привязал кобылу доктора. Решение я принял мгновенно и уже успел подняться по лестнице хранилища под непрекращающийся аккомпанемент ударов в дверь, когда в коридоре послышался новый звук, заставивший меня вернуться обратно, – топот босых ног.

Узкая лестница была каменной, так что я промчался по ней практически бесшумно. Ключи я оставил в сейфе, и мне оставалось лишь просто толкнуть железную дверь. Не успел я это сделать, как услышал звук поворачивающейся дверной ручки, возблагодарив своих богов за то, что закрыл все остальные двери. Видишь, старик? Предосторожность никогда не повредит!

– Кто там стучит? – послышался сверху голос Юбэнка.

Я не сумел разобрать ответ, но он мне показался бессмысленными мольбами какого-то доходяги. Единственное, что я сумел разобрать, – это звук взвода курка револьвера, за которым последовал звук открывавшихся задвижек. Затем послышались нетвердые шаги, прерывистое дыхание и полный ужаса голос Юбэнка:

– Боже! О господи! Что с вами случилось? У вас хлещет кровь!

– Уже нет, – прозвучал ответ, за которым последовал вздох облегчения.

– Но ведь вы весь в крови! Что произошло?

– Бушрейнджеры.

– На дороге?

– На полпути от Уиттлси… привязали к дереву… стреляли ради забавы… оставили… истекать кровью…

Слабый голос отказался повиноваться своему хозяину. Послышался звук удаляющихся шагов босых ног. Если бедолага потерял сознание, то мне нужно было спешить. Однако я не мог быть в этом уверен и потому притаился в темноте у приоткрытой железной двери. И дело было не только в том, что я боялся выйти, – я был словно зачарован. Впрочем, меня это спасло, поскольку Юбэнк вернулся меньше чем через минуту.

– Выпейте это, – послышались его слова, и, когда раненый заговорил вновь, его голос стал сильнее:

– Я начинаю чувствовать себя снова живым…

– Не разговаривайте!

– Мне от этого становится лучше. Вы и представить себе не можете, каково мне было идти все эти мили в одиночестве, там, по одной в час! Не думал, что дойду. Я должен рассказать вам – на случай, если не выкарабкаюсь!

– Что ж, сделайте еще глоток.

– Спасибо… Я сказал “бушрейнджеры”. Разумеется, в наши дни их уже не осталось.

– Тогда кто же они были?

– Грабители банков. Тот, что стрелял по мне, был той самой скотиной, которая сбежала, получив от меня пулю при попытке ограбить банк в Кобурге».

***

– Я знал!

– Конечно знал, Банни. Как и я тогда, сидя в хранилище.

***

«Но старый Юбэнк этого не знал, и я думал, что снова он не заговорит.

– Вы бредите, – сказал Юбэнк наконец. – Кем вы себя, черт возьми, считаете?

– Я – новый заведующий.

– Новый заведующий спит в своей постели наверху.

– Когда он прибыл?

– Этим вечером.

– Назвался Раффлсом?

– Да.

– Вот ведь проклятье, – прошептал настоящий У. Ф. Раффлс. – Я думал, это было простой местью, но теперь я все понимаю. Мой дорогой сэр, человек наверху – самозванец. Если он все еще наверху! Он должен быть одним из бандитов. Он ограбит банк – если уже не ограбил!

– Если уже не ограбил, – пробормотал Юбэнк вслед за ним. – И если он все еще наверху! Клянусь богом, если он все еще там, ему несдобровать!

Его тон был довольно спокойным, однако мне едва ли доводилось слышать в жизни слова, которые звучали бы столь угрожающе. Говорю тебе, Банни, я был рад, что прихватил с собой револьвер. Дело шло к перестрелке.

– Для начала лучше осмотреться здесь, – сказал новый заведующий.

– И дать ему выскочить в окно? Нет, здесь его нет.

– Найти его здесь будет просто.

Банни, если ты спросишь меня, что было самым ужасающим моментом в моей преступной карьере, я отвечу, что им был именно этот момент. Я стоял там, в конце узкой каменной лестницы, в хранилище, дверь которого была открыта на добрый фут, и не знал, скрипнет ли она, если я попытаюсь ее закрыть. Свет приближался – а я этого не знал! Оставалось только рискнуть. И она не заскрипела, она была слишком прочной и хорошо подогнанной, и я не смог бы хлопнуть ею, даже если бы захотел: дверь была слишком тяжелой. И закрывалась она так плотно, что в лицо мне ударил поток воздуха. В хранилище больше не проникало ни лучика, не считая полоски света внизу. И она стала ярче. Ты и представить себе не можешь, как горячо я благодарил эту дверь!

– Нет, ВНИЗУ его нет, – услышал я голос, звучавший так, словно кто-то говорил сквозь вату. Полоса света померкла, и через несколько секунд я решился открыть дверь вновь, услышав, как они крадутся в мою комнату.

Нельзя было терять ни мгновения, однако я с гордостью скажу, что поднялся по той лестнице, опираясь на кончики пальцев рук и ног, и выскользнул из банка (они оставили дверь открытой), соблюдая все меры предосторожности так, словно я никуда не торопился. Я даже не забыл надеть шляпу, из которой кобыла доктора ела овес, поскольку оставлять ее было слишком рискованно. И я даже не пустил кобылу вскачь – я ехал спокойной трусцой по пыльной обочине (хотя, признаюсь, мое сердце готово было выскочить из груди) и благодарил звезды за то, что банк располагался на самой окраине поселка, в котором я так толком и не побывал. Последним, что я слышал, были голоса двух заведующих, будивших Кейна и кучера. А теперь, Банни…»

Он встал и потянулся с улыбкой, которая перешла в зевок. Тьма за окнами начинала переливаться всеми оттенками индиго, окна дома напротив казались застывшими и мертвенно-бледными в первых лучах рассвета, газовые светильники уже давно погасли.

– И это все? – вскричал я.

– Увы, – сказал Раффлс извиняющимся тоном. – Такая история, несомненно, должна была закончиться захватывающей погоней, но по какой-то причине погони не было. Полагаю, они решили, что я ушел с пустыми руками. К тому же они считали, что я был членом банды, действовавшей всего в нескольких милях оттуда, да и в довершение всего один из них уже порядком пострадал от бандитов. Впрочем, с уверенностью я ничего утверждать не могу и должен признаться, что у меня и без этого хватало поводов для веселья. Мой бог, каких же трудов мне стоило заставить эту несчастную животину двигаться, когда мы оказались среди деревьев! До Мельбурна было всего миль пятьдесят, однако мы ехали черепашьим шагом. Вдобавок краденый овес привел старушку в такое возбуждение, что она так и рвалась отправиться на юг. Во имя Юпитера, это тебе не шутки – трястись на лошади среди этих деревьев, зарываясь головой в лошадиную гриву, когда нужно было пригибаться из-за низких веток. Я упоминал мертвый эвкалиптовый лес? В лунном свете он выглядел весьма зловеще. Он был все таким же тихим – настолько тихим, что именно там я решил сделать свой первый привал. Я лег ухом на землю и прислушивался в течение двух или трех минут. Но я не слышал ничего, кроме ржания кобылы и биения своего собственного сердца. Так что я прошу прощения, Банни, однако если ты когда-нибудь захочешь написать книгу моих воспоминаний, тебе не составит труда придумать погоню по твоему вкусу. Сыграй на мрачной живописности мертвого леса, заполнив его целым градом пуль. Я, обернувшись в седле, увижу Юбэнка, скачущего за мной во весь опор в своем белом костюме, и по законам жанра окроплю этот костюм красным. Для поддержания интриги пиши в третьем лице.

– Но ведь я еще не знаю окончания истории, – пожаловался я. – Кобыла довезла тебя прямо до Мельбурна?

– Прямехонько! Я велел хорошенько ее накормить в конюшне при гостинице и вернул ее доктору тем же вечером. Он был в полном восторге от моей истории о том, как я заплутал в буше, и на следующее утро принес мне газету, чтобы наглядно показать, чего мне удалось избежать в Йее!

– Так ничего и не заподозрив?

– А! – ответил Раффлс, выключая газ. – Насчет этого я до сих пор не уверен. Цвет кобылы можно было списать на совпадение – к счастью, она была обыкновенной гнедой, хотя ее раскормленность не могла не вызвать подозрений. Манеры доктора однозначно изменились. Я склонен считать, что он что-то заподозрил, хотя вряд ли сумел сделать верный вывод. Я не ждал его прихода, и, боюсь, мой внешний вид лишь усилил его подозрения.

Я спросил его почему.

– У меня были довольно густые усы, – ответил Раффлс. – Однако я лишился их в тот же день, в который лишился своей невинности.

Преднамеренное убийство

Из множества грабежей, в которых мы оба были замешаны, я могу назвать лишь несколько таких, что были бы достойны хоть сколько-нибудь подробного описания. И дело не в том, что в подробности некоторых из них вряд ли рискнул бы вдаваться даже я; скорее дело в полном отсутствии в них неудачного стечения обстоятельств, из-за которого они никак не могут послужить моей нынешней цели. На самом деле наши преступления настолько искусно планировались (Раффлсом, разумеется), что к тому моменту, когда мы шли на дело, шанс возникновения неприятных неожиданностей неизменно сводился к минимуму. Мы могли оказаться разочарованными стоимостью награбленного, однако с непредвиденными препятствиями либо по-настоящему драматичными дилеммами мы сталкивались исключительно редко. Даже наша добыча всегда была примерно одинаковой. Разумеется, причиной этому было то, что лишь наиболее ценные камни стоили проблем и риска, связанных с их кражей. Говоря коротко, наиболее успешные из наших выходок выглядели бы на страницах книги непередаваемо скучно и ни одна из них не была скучна настолько, как кража изумрудов в Арде[26], произошедшая через восемь или девять недель после милчестерского крикета. Однако у нее было продолжение, которое я хотел бы забыть сильнее, чем все наши остальные кражи, вместе взятые.

Все началось вечером того дня, в который мы вернулись из Ирландии, когда я ждал в своей квартире возвращения Раффлса, как обычно отправившегося продать нашу добычу. У Раффлса были свои методы ведения дел в этом столь важном для нашей профессии вопросе, и я был счастлив полностью предоставить ведение этих дел ему. Полагаю, что он сбывал награбленное в не слишком сложном, но изящно созданном образе колоритного пройдохи, неизменно говорившего на кокни – диалекте, которым Раффлс овладел в совершенстве. Более того, он неизменно пользовался услугами одного и того же скупщика краденого, который притворялся мелким (однако известным в определенных кругах) ростовщиком, в реальности являясь не меньшим проходимцем, чем сам Раффлс. Мне и самому недавно довелось побывать у него – под своим настоящим именем, разумеется. Нам нужны были деньги, для того чтобы организовать кражу этих самых изумрудов, и я сумел получить от него сто фунтов на условиях, которых следовало ожидать от приятного седобородого старика с заискивающей улыбкой, без остановки кланявшегося и смотревшего сквозь очки самыми лукавыми глазами, какие только можно было вообразить. Так что и деньги на совершение кражи, и выручка от сбыта награбленных трофеев происходили из одного и того же источника – и это обстоятельство полностью устраивало обе стороны.

Однако свою долю этой выручки я пока что не получил. Я все ждал и ждал, и мое нетерпение росло по мере того, как мрак вокруг сгущался. Так я и сидел у открытого окна, вглядываясь в лица прохожих, пока темнота не сделала их неразличимыми. В моей голове роились догадки, одна ужаснее другой. Когда снаружи послышался лязг открывающейся двери лифта, мой ужас перерос в панику. Дыхание перехватило, и я не мог вдохнуть до тех пор, пока не раздался знакомый стук в дверь моей квартиры.

– Ты сидишь в темноте! – сказал Раффлс, когда я втащил его внутрь. – Почему, Банни? Что стряслось?

– Ничего, раз ты пришел, – ответил я, захлопывая дверь. Меня переполняло чувство облегчения и тревоги одновременно. – Ну? Ну? Сколько ты за них выручил?

– Пять сотен.

– Где?

– У меня в кошельке.

– Молодчина! – вскричал я. – Ты и представить себе не можешь, что мне пришлось пережить. Сейчас я включу свет. Весь последний час я не мог думать ни о чем, кроме как о тебе. Я… Я, как полный осел, думал, что что-то пошло не так.

Когда белый свет залил комнату, я увидел, что Раффлс улыбается, однако не сразу понял значение его улыбки. Меня глупейшим образом переполняли мои собственные недавние переживания и чувство облегчения от того, что они оказались напрасными. Моим первым идиотским поступком было налить виски, чтобы отметить удачное завершение дела, забрызгав содовой все вокруг.

– Значит, ты думал, что что-то случилось? – сказал Раффлс, откидываясь в моем кресле и зажигая сигарету. Казалось, ему было весело. – А что, если и так? Присядь-ка, дружище! У случившегося не будет ровным счетом никаких последствий, да и все к тому же уже закончилось. Погоня была напряженной и долгой, Банни, но думаю, что в этот раз я хорошо сбил их со следа.

И внезапно я заметил, что его воротник был разодран, волосы спутаны, а сапоги покрывал толстый слой пыли.

– Полиция? – прошептал я в ужасе.

– О нет, мой дорогой, нет. Всего лишь старый Бэрд.

– Бэрд! Но разве не Бэрду ты сбыл изумруды?

– Ему.

– Тогда с чего он за тобой погнался?

– Мой дорогой друг, я расскажу тебе об этом, если ты мне дашь такую возможность. На самом деле нет совершенно никакого повода для беспокойства. Старый Бэрд наконец-то заметил, что я не простой взломщик, каким он считал меня все это время. Так что он изо всех сил пытался проследить за мной до моей норы.

– А ты говоришь, что нет никакого повода для беспокойства!

– Был бы, если бы ему это удалось. Однако он все еще ее ищет. Тем не менее признаю, что на некоторое время он меня заинтересовал. Вечно так, когда работаешь вдали от дома. Старая скотина прочла обо всем в утренней газете. Он ЗНАЛ, что кражу должен был совершить парень, способный выдать себя за джентльмена, и я заметил, как его брови взлетели вверх после моих слов, что именно я был тем человеком. Казалось, кто-то перерезал натянутую струну ножом для бумаги. Я старался выкрутиться изо всех сил – поклялся, что у меня есть богатый приятель, – но четко видел, что выдал себя. Он прекратил торговаться. Дал мне мою цену так, словно она его устраивала. Но на обратном пути я ПОЧУВСТВОВАЛ, что он следует за мной, хотя, разумеется, я не оглядывался, чтобы в этом убедиться.

– Почему?

– Мой дорогой Банни, это самая худшая вещь, которую ты только можешь сделать. Пока ты выглядишь как человек, который ничего не подозревает, они будут держать дистанцию, а пока они держат дистанцию – у тебя есть шанс. Покажи им, что знаешь, что за тобой следят, – и тебе останется либо бежать, либо драться. Так что я ни разу даже не оглянулся. Запомни это и тоже никогда так не делай, если окажешься в подобной ситуации. Я лишь поспешил к Блэкфрайерс[27], где громко заказал билет до «Хай-стрит Кенсингтон»[28]. Когда поезд покидал Слоун-сквер, я выскочил из него, взлетел вверх по лестнице подобно фонарщику и пробрался по закоулкам в свою студию. Решив перестраховаться, я просидел там всю вторую половину дня, не слыша ровным счетом ничего подозрительного и жалея, что у меня не было окна, но лишь этот треклятый световой люк. Никаких признаков угрозы, однако, не было, да и само преследование с его стороны было лишь моей догадкой. Ничто не указывало на то, что он так поступил. Когда же я наконец вышел из студии в своем истинном обличье, то почти прямехонько попал в лапы к старому Бэрду!

– И что же ты сделал?

– Прошел мимо него так, словно я никогда в жизни его в глаза не видел, да и тогда не заметил. Потом поймал кэб на Кингс-роуд и помчался очертя голову на узловую станцию в Клэпхэме, рванул на ближайшую платформу без билета, вскочил в первый попавшийся поезд, вышел в Туикенеме[29], пешком вернулся в Ричмонд, сел на линию «Дистрикт»[30], доехал до «Чаринг-Кросс» – и вот он я! Готовый принять ванну, переодеться и съесть лучший ужин, который клуб сможет нам предложить. Но сначала я зашел к тебе, потому что решил, что ты мог тревожиться. Пойдем со мной, это не займет много времени.

– Ты уверен, что сумел от него ускользнуть? – спросил я, когда мы надевали шляпы.

– Вполне. Однако мы можем в этом удостовериться еще раз, – сказал Раффлс и подошел к моему окну, где постоял какое-то мгновение, осматривая улицу.

– Порядок? – спросил я его.

– Порядок, – ответил он.

И мы немедленно спустились вниз. Встав плечом к плечу, мы зашагали в сторону Олбани.

Но по дороге мы были довольно молчаливы. Со своей стороны, я размышлял, что Раффлс станет делать со студией в Челси, до которой за ним, как бы там ни было, проследили. Мне это казалось делом первоочередной важности, однако когда я заговорил об этом, он ответил, что у него есть достаточно времени, чтобы подумать, как поступить. Во второй раз он заговорил на Бонд-стрит, кивнув юноше, с которым мы недавно познакомились и который уже начинал зарабатывать себе дурную славу.

– Бедный Джек Раттер! – произнес Раффлс, вздохнув. – Нет ничего печальнее, чем видеть парня, стыдящегося собственных преступлений. Бедолага скоро сойдет с ума от своего пьянства и долгов! Ты видел его глаза? Кстати, странно, что нам довелось встретить его этим вечером, ведь именно старый Бэрд, по его собственным словам, обобрал его до нитки. Боже, как бы я хотел обобрать самого старого Бэрда!

Внезапно его речь стала тише, что было особенно заметно в свете другой долгой паузы, продолжавшейся на протяжении всего первоклассного ужина в клубе и еще некоторое время после того, как мы уселись в тихом уголке курительной комнаты с кофе и сигарами. Лишь тогда я наконец заметил, что Раффлс смотрит на меня со своей ленивой улыбкой, означавшей, что его приступ молчаливости подошел к концу.

– Рискну предположить, что тебе хочется узнать, о чем я думал все это время, – сказал он. – Я думал о том, какая это все-таки мерзость – не доводить дело до конца.

– Ну, – сказал я, улыбаясь в ответ, – тебе не хочется держать это в себе, не правда ли?

– Я не уверен, – сказал Раффлс, задумчиво дымя сигарой. – На самом деле я больше думал не о себе, а об этом бедолаге Джеке Раттере. Вот тебе пример парня, не доводящего дела до конца. Он стыдится собственных преступлений – и взгляни на разницу между ним и нами! Он в когтях у злобного ростовщика, мы – платежеспособные граждане. Он спивается, а мы настолько же трезвы, насколько платежеспособны. Он начинает терять друзей, наша главная проблема – удержать друзей, слишком настырно напрашивающихся в гости. Enfin[31], он выпрашивает деньги или берет их в долг, мы же их крадем – и тут же забываем об этом. Несомненно, наш путь честнее. И тем не менее, Банни, мне начинает казаться, что мы сами не доводим дела до конца.

– Почему? Что еще мы могли сделать? – воскликнул я с легкой насмешкой, оглядываясь, однако, чтобы нас никто не подслушал.

– Что еще? – спросил Раффлс. – Ну, например, убить.

– Мерзость!

– Зависит от того, с какой стороны смотреть, мой дорогой Банни. Однако я не имел в виду мерзкие убийства. Я уже говорил тебе, что величайший человек из живущих – это тот, кто совершил убийство и не был пойман. Он мог бы собой гордиться, если бы души подобных людей были на такое способны. Только подумай! Подумай о том, как ты приходишь сюда и разговариваешь с людьми, – весьма вероятно, о самом убийстве. Зная, что это ты его совершил, и размышляя о том, КАК бы они выглядели, если бы знали об этом! О, это было бы великолепно, просто великолепно! Да и к тому же при поимке твой конец был бы милосердным и драматичным. Ты просидишь в тюрьме всего несколько недель, а затем отправишься на тот свет вместе со сливками криминального мира, тебе не придется гнить за решеткой семь или четырнадцать лет.

– Старый добрый Раффлс! – фыркнул я. – Я уже почти готов простить тебе то, что ты был в плохой форме на протяжении всего ужина.

– Да я в жизни не говорил с большей искренностью.

– Да ладно!

– Я серьезно.

– Тебе прекрасно известно, что ты бы не смог совершить убийство. Что угодно – но не это.

– Мне прекрасно известно, что я собираюсь совершить его сегодня ночью!

Он сидел откинувшись в кресле и смотрел на меня своими зоркими глазами из-под полуприкрытых век. Затем он наклонился вперед, и эти глаза метнулись к моим, словно клинок, выхваченный из ножен. Наконец я все понял, выражение этого взгляда было однозначным. Зная Раффлса, я мог безошибочно прочесть убийство в его сжатых кулаках, прочесть убийство в его стиснутых губах и прочесть тысячу убийств в этом твердом взгляде голубых глаз.

– Бэрд? – ужаснулся я, облизывая пересохшие губы.

– Разумеется.

– Но ты ведь сказал, что комната в Челси не важна.

– Я солгал.

– Но ты ведь в любом случае от него ускользнул!

– И это тоже была ложь. Мне не удалось это сделать. Я думал, что у меня все получилось, когда пришел к тебе этим вечером. Но помнишь, когда я выглянул из твоего окна, чтобы удостовериться еще раз? Он стоял на улице через дорогу.

– И ты еще об этом молчал!

– Я не хотел испортить тебе ужин, Банни, и не хотел позволить тебе испортить его мне. Однако он был там и, разумеется, проследил за нами до Олбани. Его любимая игра, столь подходящая его старому черному сердцу, – либо шантажом получить деньги от меня, либо – в качестве взятки – от полиции, так или иначе, но он не остался бы внакладе. Однако со мной этот номер не пройдет, он не переживет эту ночь, а в мире станет одним вымогателем меньше. Официант! Два шотландских виски с содовой. Я уйду в одиннадцать, Банни, больше мне ничего не остается.

– То есть ты знаешь, где он живет?

– Да, на Уиллесденской дороге. Причем живет он один, ко всему прочему он еще и скряга. Я все о нем выведал давным-давно.

Я вновь оглядел помещение. Это был клуб молодых джентльменов, и повсюду были молодые джентльмены, смеявшиеся, болтавшие, курившие и пившие. Сквозь дым сигар я заметил, как один из них кивнул мне. Я машинально кивнул ему в ответ и, тяжело вздохнув, повернулся к Раффлсу.

– И, разумеется, ты дашь ему шанс! – воззвал я. – Сам вид твоего пистолета заставит его одуматься.

– Он не сдержит свое слово.

– Но ты мог бы хотя бы попытаться.

– Возможно, я так и сделаю. Вот твой бокал, Банни. Пожелай мне удачи.

– Я тоже пойду.

– Ты мне не нужен.

– Я должен!

Холодные голубые глаза недобро блеснули.

– Чтобы помешать мне? – спросил Раффлс.

– Нет.

– Даешь слово?

– Даю.

– Банни, если ты его нарушишь…

– Можешь и меня пристрелить!

– Так бы мне, наверное, и следовало сделать, – торжественно произнес Раффлс. – Что ж, ты идешь на свой страх и риск, мой дорогой друг, но если ты все же решил это сделать, не мешкай: я должен еще заскочить к себе.

Через пять минут я ждал его у расположенного со стороны Пикадилли входа в Олбани. У меня были причины для того, чтобы оставаться снаружи. Я чувствовал, надеясь и страшась одновременно, что Ангус Бэрд все еще мог идти по нашим следам и что в случае, если я вдруг встречу этого ростовщика первым, развязка могла наступить быстрее и без хладнокровного убийства. Я бы не стал предупреждать его о нависшей над ним угрозе, однако предотвратил бы трагедию любой ценой. Даже когда эта встреча так и не произошла и мы с Раффлсом двинулись к Уиллесденской узловой, полагаю, что помешать убийству все еще было моим твердым намерением. Я бы не нарушил данное мною слово ни при каких обстоятельствах, и все же было утешением осознавать, что я мог бы это сделать, если бы захотел, даже понимая, чем мне это грозит. Увы! Боюсь, что мои благие намерения начали вытесняться всепоглощающим любопытством и затмеваться восторгом, шедшим рука об руку со страхом.

Я вспоминаю тот час, который потребовался нам, чтобы добраться до дома ростовщика, с почти болезненной четкостью. Мы пересекли Сент-Джеймсский парк (я до сих пор вижу яркие огни на мосту и их размытое отражение) и несколько минут ждали последний поезд в Уиллесден. Помню, что поезд отправился в 11:21 и Раффлс был весьма разочарован тем, что он не доходил до Кензел-Райс[32]. Нам пришлось выйти на Уиллесденской узловой и двигаться пешком в сторону довольно слабо застроенного района, в котором я никогда раньше не бывал. Однако я помню, что мы шагали по темной, окруженной деревьями тропинке, когда часы пробили полночь.

– Разумеется, – сказал я, – мы найдем его спящим в своей кровати.

– Надеюсь, – произнес Раффлс мрачно.

– Значит, ты собираешься взломать его дверь.

– А у тебя есть еще какие-то идеи?

Идей у меня не было никаких, чудовищнейшее из всех возможных преступлений полностью заполонило мои мысли. В сравнении с ним взлом был пустяком, однако все же преступным пустяком. Возражения были очевидны: ростовщик был au fait[33] со взломщиками и их методами, к тому же у него однозначно имелось огнестрельное оружие и он мог пустить его в ход первым.

– Я многое бы за это отдал, – сказал Раффлс. – Это была бы схватка один на один – и пусть дьявол нас рассудит. Полагаю, ты не считаешь, что я предпочитаю грязную игру честной? Но смерти, так или иначе, должен быть предан он, в противном случае мы с тобой сядем надолго.

– Лучше так, чем это!

– Тогда стой, где стоишь, мой дорогой друг. Я тебе говорил, что ты мне не нужен. А вот и дом. Что ж, спокойной ночи.

Я вообще не мог разглядеть дом – лишь угол стены, одиноко возвышавшейся в ночи. Звезды блестели в усеивавших ее зубцах из битого стекла. В стене были большие зеленые ворота, ощетинившиеся шипами и выглядевшие в лучах освещавшего свежевымощенную дорожку далекого фонаря так, словно могли выдержать удары стенобитного орудия. Казалось, что вдоль дороги располагались сплошные стройки и лишь этот дом был полностью завершен. Впрочем, ночь была слишком темна, чтобы судить об этом с определенностью.

Раффлс, однако, раньше видел это место в дневном свете и пришел готовым ко всем препятствиям. Он уже насаживал пробки из-под шампанского на шипы; еще одно мгновение – и он набросил на них свое пальто. Я отступил, чтобы не мешать ему подтягиваться, и увидел небольшую черепичную пирамидку над воротами. Как только он перелез на другую сторону, я ринулся вперед и в свою очередь тоже перевалился через обезвреженные пробками шипы и покрывавшее их пальто, которое затем стянул за собой.

– Решился все-таки?

– Вроде того!

– Тогда будь осторожен: здесь полно колокольчиков и пружин, призванных сообщить о незваных гостях. Это тебе не шутки! Стой на месте, пока я не сниму пробки.

Сад был очень маленьким и новым: полосы дерна все еще не были соединены в газон, однако видневшееся между ними основание из сырой глины было усеяно торчавшими из него лавровыми листьями.

– Тоже своего рода колокольчики, – прошептал Раффлс. – Ничто не шелестит сильнее. Хитрая старая тварь!

Мы аккуратно прокрались мимо них по траве.

– Он лег спать!

– Не думаю, Банни. Полагаю, он нас заметил.

– Почему?

– Я видел свет.

– Где?

– Внизу. В тот миг, когда я…

Его шепот оборвался, он увидел свет вновь – как и я.

Вспыхнув золотой полоской под входной дверью, он исчез. Затем опять блеснул золотой нитью под притолокой, после чего больше уже не появлялся. Послышался скрип ступеней, который, впрочем, тоже вскоре прекратился. Больше мы ничего не видели и не слышали, однако стояли на траве до тех пор, пока наши ноги не промокли от росы.

– Я иду внутрь, – сказал наконец Раффлс. – Не думаю, что он вообще нас видел. Хотя хотелось бы мне, чтобы это было так. Сюда.

Мы осторожно ступали, однако прилипший к нашим промокшим подошвам гравий ужасно шуршал, соприкасаясь с полом небольшой, крытой черепицей веранды со стеклянной дверью, которая вела внутрь. Именно через ее стекло Раффлс заметил свет в первый раз, и именно это стекло Раффлс сейчас и вырезал, вооружившись алмазом, горшочком патоки и листком оберточной бумаги, которые практически всегда носил с собой. Не то чтобы он обходился без моей помощи – он просто принимал ее так же инстинктивно, как она была предложена. Как бы там ни было, я своими руками помог ему распределить патоку по оберточной бумаге и прижимал ее к стеклу до тех пор, пока алмаз не описал ее контур и стекло аккуратно не упало нам в руки.

Раффлс просунул в образовавшееся отверстие руку, повернул ключ в замке и, протолкнув руку по самое плечо, сумел отпереть задвижку внизу двери. Оказалось, что задвижка была одна, и дверь открылась, пусть и не очень широко.

– Что это? – спросил Раффлс, когда что-то треснуло у него под ногами на самом пороге.

– Очки, – ответил я, подбирая их.

Я все еще ощупывал треснувшие линзы и искореженную оправу, когда Раффлс споткнулся и едва не упал с тихим криком, который он даже не пытался подавить.

– Тише, приятель, тише! – выдохнул я. – Он тебя услышит!

Ответом был стук его – ЕГО – зубов, и я услышал, как он возится со своими спичками.

– Нет, Банни, он нас не услышит, – прошептал через мгновение Раффлс. Когда спичка догорела, он поднялся с колен и зажег газовую лампу.

Ангус Бэрд лежал на полу своего дома; он был мертв, и его седая борода слиплась от его собственной крови. Рядом с ним лежала кочерга, и ее черный наконечник блестел в свете лампы. В углу стоял разворошенный письменный стол, в котором явно кто-то рылся, над камином шумно тикали часы. Больше, в течение, наверное, пары минут, никакой другой звук не нарушал тишину.

Раффлс стоял совершенно неподвижно, уставившись на мертвеца взглядом человека, смотрящего в бездну, падения в которую он только что чудом избежал. Он с шумом дышал через нос. Никаких других звуков, впрочем, Раффлс не издавал, и его губы были плотно сжаты.

– Этот свет! – произнес я хрипло. – Свет, который мы видели под дверью!

Вздрогнув, он повернулся ко мне.

– Верно! Я и забыл. Это именно то место, в котором я увидел его в первый раз!

– Он все еще должен быть внизу!

– Если он там, мы его отыщем. Вперед!

Однако я положил руку на его предплечье, беззвучно уговаривая задуматься: Бэрд был мертв и нас однозначно должны были заподозрить в причастности к смерти хозяина; убираться нужно было сейчас или никогда. Однако Раффлс стряхнул ее во внезапном порыве нетерпения, в его глазах читалось безрассудное презрение. Посоветовав мне спасать свою шкуру, раз уж мне так этого хотелось, он вновь повернулся ко мне спиной. Соблазн последовать его совету был велик. Разве он забыл, зачем мы сюда пришли? Он что, действительно вознамерился сделать все, чтобы эта ночь окончилась полной катастрофой? Пока я задавал себе эти вопросы, Раффлс зажег спичку в холле. Через мгновение под его ногами уже скрипели ступени – точно так же, как они до этого скрипели под ногами убийцы. Человеческий инстинкт, заставивший его презреть опасность, понемногу начинал овладевать и мной. Можем ли мы позволить убийце уйти? Вместо ответа я ринулся вверх по скрипучей лестнице, обогнав Раффлса в коридоре второго этажа.

Однако перед нами предстали три двери: первая вела в спальню с перевернутой, но по-прежнему целой кроватью, другая комната была пуста во всех смыслах этого слова, третья же дверь была заперта.

Раффлс зажег коридорный светильник.

– Он там, – сказал он, взводя револьвер. – Помнишь, как мы вламывались в классы в школе? Давай!

Его плоская подошва врезалась в замочную скважину, замок поддался, дверь распахнулась, и от внезапной тяги огонь газового светильника колыхнулся, как кобль[34] от шквального ветра. Когда пламя выровнялось, я увидел привинченную к полу ванну, два связанных между собой банных полотенца, открытое окно, сжавшуюся фигуру и Раффлса, в страхе замершего на пороге.

– ДЖЕК РАТТЕР?

От ужаса он произнес эти слова медленно и хрипло, а я с не меньшим ужасом их повторил. Сжавшаяся у окна ванной фигура медленно поднялась.

– Это вы! – воскликнул он, ошеломленный не меньше, чем мы. – Вы двое! Что это значит, Раффлс? Я видел, как вы перелезли через ворота – зазвонил один из колокольчиков, которых здесь полно. Потом вы вломились в дом. Что все это значит?

– Возможно, мы тебе об этом расскажем – после того, как ты скажешь нам, что, во имя господа, ты наделал, Раттер!

– Наделал? Что я наделал? – Несчастный ублюдок вышел на свет, моргая налитыми кровью глазами, его рубашка была залита кровью. – Полагаю, вы и сами все видели, но, если хотите, я вам расскажу. Я убил грабителя – вот и все. Я убил грабителя, ростовщика, шакала и шантажиста. Самого пронырливого и жестокого преступника из тех, что все еще не болтаются на виселице. И я готов к тому, чтобы меня самого за это повесили. Я бы убил его еще раз!

Он с яростью взглянул нам прямо в лицо, что, вероятно, выглядело актом бесстрашия в его пьяных глазах. Его грудь тяжело вздымалась, а челюсть словно окаменела.

– Сказать вам, что произошло? – продолжил он со страстью. – За прошедшие недели и месяцы он превратил мою жизнь в ад. Думаю, вам об этом известно. В настоящий ад! Что ж, этой ночью я повстречал его на Бонд-стрит. Помните, когда я встретил вас, парни? Он шел меньше чем в двадцати ярдах за вами, шел по вашим следам, Раффлс. Он увидел, как я вам кивнул, и остановил меня, чтобы узнать, кто вы такие. Он хотел узнать это столь отчаянно, что я, хоть и не понимал причины – да и не хотел понимать, – решил использовать свой шанс. Я сказал, что расскажу ему о вас все, если мы встретимся в каком-нибудь уединенном месте. Он отказался. Схватив его за пальто, я сказал, что ему придется это сделать. Когда я отпустил его, вы уже скрылись из виду, так что я остался там, где стоял, пока он не вернулся в отчаянии. К тому моменту он уже был у меня в руках. Я мог потребовать от него встретиться со мной в любом месте, так что я заставил его привести меня к себе домой, заверяя, что там расскажу ему о вас все. Что ж, когда мы оказались здесь, я заставил его принести мне еды, все время оттягивая разговор. Около десяти вечера я услышал, как ворота закрываются. Подождав еще немного, я спросил его, живет ли он один. «Ни в коем случае, – ответил он. – Разве ты не видел служанку?»

Я ответил, что видел, но подумал, что она уходила. Если я ошибался, она бы однозначно пришла, услышав, что ее зовут, поэтому я позвал ее трижды во весь голос. Разумеется, никакой служанки, которая могла бы прийти, не было. Я знал это, потому что приходил к нему поговорить на прошлой неделе и он общался со мной через ворота, не открывая их. Что ж, закончив звать служанку и убедившись, что вокруг нет ни души, я увидел, что он стал белым как мел. Тогда я сказал, что мы наконец можем поговорить.

Вытащив из каминной решетки кочергу, я напомнил ему, как он меня ограбил, и поклялся богом, что больше этому не бывать. Я дал ему три минуты на то, чтобы написать и удостоверить отказ от всех его несправедливых требований в отношении меня или приготовиться к тому, что его ковер будет разукрашен его же собственными вышибленными мозгами. Он подумал минуту и пошел к письменному столу за ручкой и бумагой. Там он с молниеносной скоростью за две секунды выхватил револьвер, а я бросился на него с голыми руками. Он выстрелил дважды или трижды, промахнувшись, – если хотите, можете поискать отверстия. Каждый же из моих ударов достигал цели. Боже! Я бил его, как дикарь, пока все не было кончено. А потом мне стало все равно. Я перерыл его стол в поисках своих долговых расписок и уже собирался уходить, когда появились вы. Я сказал, что мне все равно, и это правда. Я собирался сдаться этой же ночью и все еще планирую это сделать, так что, как вы, ребята, уже поняли, я не доставлю вам особых хлопот!

Его песенка была спета, а мы так и стояли в коридоре одинокого дома, и его тихий, хриплый, полный страсти голос продолжал звенеть в наших ушах. Я знал, на кого был рассчитан его отказ от раскаяния, и не ошибся.

– Вздор, – сказал Раффлс, помолчав немного. – Мы не позволим тебе сдаться.

– Вам меня не остановить! Какой смысл? Женщина видела меня, теперь это лишь вопрос времени, и я не хочу ждать, пока меня схватят. Только подумай: ждать, когда их рука ляжет тебе на плечо! Нет, нет и еще раз нет! Я сдамся и покончу с этим.

Его речь изменилась, он запнулся, сбился. Казалось, более четкое понимание его положения пришло с самой мыслью о том, что из него можно выбраться.

– Послушай, – увещевал его Раффлс. – Мы и сами рискуем. Мы вломились сюда, как воры, желая заставить его заплатить нам за неудобства, очень похожие на твои. Разве ты сам этого не видишь? Мы вырезали стекло, как обычные воры. На обычных воров спишут и все остальное!

– Ты имеешь в виду, что меня не заподозрят?

– Да.

– Но я не хочу уйти безнаказанным. Я убил его. И я об этом знаю. Однако это было самообороной, непреднамеренным убийством. Я должен принять свой поступок и его последствия. Я сойду с ума, если не сделаю этого!

Его руки судорожно дергались, губы дрожали, а глаза были полны слез. Раффлс резко схватил его за плечо.

– Смотри на меня, дурак! Знаешь, какие будут последствия, если нас троих здесь поймают? Через полтора месяца мы будем рядочком качаться на ветру в Ньюгейте[35]! Ты говоришь так, словно мы сидим в клубе! Ты не в курсе, что на дворе час ночи, везде горят фонари, а внизу лежит мертвец? Ради бога, соберись и делай то, что я тебе говорю, иначе ты сам станешь мертвецом.

– Лучше бы я и правда был им! – всхлипнул Раттер. – Лучше бы он вышиб мне мозги из своего револьвера. Он лежит под ним. О боже!

Его колени ударились друг о друга, он едва себя контролировал. Нам пришлось тащить его вниз, схватив с двух сторон, – так мы и вывели его через переднюю дверь на свежий воздух.

Снаружи все было тихо, не считая сдавленных всхлипываний доходяги, безвольно повисшего у нас на руках. На мгновение Раффлс вернулся в дом – вокруг стало еще и темно. Мы открыли ворота изнутри и аккуратно закрыли их за собой, и теперь лишь звездный свет блестел на битом стекле и полированных шипах, вновь выглядевших так, как они выглядели до нашего прихода.

Мы сбежали, и нет никакого смысла описывать наш побег подробно. Наш убийца, похоже, твердо вознамерился попасть на эшафот – он был настолько опьянен своим деянием, что бед от него было больше, чем от шестерых, пьяных от вина. Вновь и вновь мы грозились оставить его на произвол судьбы, умыв руки. Однако невероятная и незаслуженная удача была на нашей стороне. По пути к Уиллесдену мы не встретили ни души. Что до тех, кто видел нас позже, то кому бы пришло в голову связать двух молодых людей со съехавшими белыми галстуками, поддерживающих третьего, который находился, казалось бы, во вполне очевидном состоянии, с ужасной трагедией в Кензел-Райс, о которой городу только что сообщили вечерние газеты?

Мы дошли до Мейда-Вейла[36], а оттуда направились прямиком к моей квартире. Но наверх поднялся лишь я один, остальные двое продолжили свой путь в Олбани, после чего я не видел Раффлса сорок восемь часов. Когда я заглянул к нему утром, дома его не было, записку он тоже не оставил. Когда он появился вновь, газеты пестрели заголовками об убийстве, а человек, совершивший его, был уже посреди Атлантики, направляясь из Ливерпуля в Нью-Йорк.

– Спорить с ним не пришлось, – сказал мне Раффлс. – Чистосердечное признание либо побег из страны. Так что я принарядил его в студии, и мы сели на первый поезд в Ливерпуль. Ничто бы не заставило его сидеть тихо и наслаждаться ситуацией, как на его месте поступил бы я. И это к лучшему! Я пошел в его берлогу, чтобы уничтожить кое-какие бумаги, и угадай, на что я наткнулся! Полиция наложила на них лапу, на него уже выписан ордер! Идиоты подумали, что окно было трюком, и выписали его. Не моя вина, если они когда-нибудь до него все-таки доберутся!

После всех этих лет я тоже не стал бы себя в этом винить.

Девять граней закона

– Ну? – спросил Раффлс. – Как тебе?

Прежде чем ответить, я прочел объявление еще раз. Оно было размещено в последней колонке «Дейли телеграф» и гласило:

«НАГРАДА В ДВЕ ТЫСЯЧИ ФУНТОВ!

Вышеуказанная сумма может быть получена любым лицом, готовым выполнить деликатное поручение и пойти на определенный риск. Заявки отправлять телеграммой. Служба безопасности, Лондон».

– Думаю, – сказал я, – что это самое необычное объявление из всех, что когда-либо попадали в печать!

Раффлс улыбнулся.

– Отнюдь, Банни. Однако оно и правда довольно необычно.

– Взгляни на цифру!

– Она действительно велика.

– А на задание и на риск!

– Да, комбинация, мягко говоря, необычная. Однако по-настоящему оригинальный подход – это связь через телеграф с отправкой на телеграфный адрес! В парне, затеявшем такое, что-то есть – как и в игре, в которую он играет. Одним словом, он отсеял миллион желающих, отвечающих на объявления каждый день, еще до того, как получил их письма. Мой ответ стоил мне пять шиллингов, а потом я заранее оплачу еще одну телеграмму.

– Ты ведь не имеешь в виду, что уже ответил на это объявление?

– Ответил, – сказал Раффлс. – Две тысячи фунтов нужны мне так же, как и любому другому.

– Под своим собственным именем?

– Ну… нет, Банни, не под своим. Я действительно заподозрил что-то интересное и нелегальное, а ты знаешь, насколько я осторожный тип. Я подписался как Гласспул, предупредив, чтобы отправляли ответ на имя Хикки, Кондуит-стрит, 38; это мой портной, к которому я заглянул сразу после отправки телеграммы и сказал, чего ожидать. Он пообещал переслать мне ответ сразу, как только он придет. И я не удивлюсь, если это именно он!

И он вышел еще до того, как во внешнюю дверь дважды постучали, и вернулся через минуту с распечатанной телеграммой и полным новостей.

– Ну и как тебе это? – спросил он. – Этот Эдденбрук действительно из Службы безопасности. Он юрист, защищающий интересы полиции в суде. И он желает видеть меня БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНО!

– Значит, ты его знаешь?

– Только понаслышке. Я лишь надеюсь, что он не знает меня. Он тот самый тип, который получил полтора месяца за то, что перешел черту в деле Саттона-Уилмера. Все еще удивлялись, почему его не выгнали. Вместо этого он получил первоклассную практику по другую сторону, а каждый подонок с минимально запутанным делом шел с ним к Беннетту Эдденбруку. Неудивительно, что наглости разместить подобное объявление хватило именно у него, и при этом он же – единственный человек, который мог сделать это, не вызывая подозрений. Это просто-напросто в его стиле, но не сомневайся, что дело темное. Странно, что я сам давно решил обратиться к Эдденбруку, если попаду в неприятности.

– Ты пойдешь к нему прямо сейчас?

– Сию же минуту, – сказал Раффлс, чистя шляпу. – Как и ты.

– Но я собирался вытащить тебя на обед.

– Мы с тобой пообедаем после того, как увидимся с этим парнем. Давай, Банни, мы придумаем тебе имя по дороге. Мое – Гласспул. Не забудь об этом.

Мистер Беннетт Эдденбрук занимал просторную контору на Веллингтон-стрит неподалеку от Стрэнда. Когда мы пришли, его не было, однако нам сказали, что он «просто вышел в суд через дорогу». Через пять минут перед нами предстал оживленный, свежий, решительного вида мужчина, создававший впечатление очень уверенного в себе и в то же время веселого человека, чьи черные глаза широко распахнулись при виде Раффлса.

– Мистер Гласспул? – воскликнул юрист.

– Так меня зовут, – сухо и со сдержанным нахальством сказал Раффлс.

– Однако не в «Лордсе»! – хитро ответил его собеседник. – Мой дорогой сэр, вы взяли слишком много калиток, чтобы вас можно было с кем-то спутать!

Какое-то мгновение Раффлс выглядел раздраженным, затем он пожал плечами и улыбнулся улыбкой, которая переросла в циничный смешок.

– Значит, теперь вы меня переиграли? – сказал он. – Что ж, полагаю, здесь нечего объяснять. Я нуждаюсь в деньгах больше, чем готов в этом признаться под своим собственным именем, – вот и все. Мне нужна эта награда в тысячу фунтов.

– В две тысячи, – поправил его адвокат. – И человек, который не прочь действовать под псевдонимом, – это как раз тот, кто мне нужен, так что не беспокойтесь из-за этого, мой дорогой сэр. Однако речь о деле исключительно частного и конфиденциального характера.

И он чрезвычайно строго посмотрел на меня.

– Вполне очевидно, – сказал Раффлс. – Но вы писали что-то о риске?

– Определенный риск имеет место быть.

– В таком случае две головы хорошо, а три – лучше. Я сказал, что мне нужна тысяча фунтов; другая тысяча нужна моему другу. Мы оба чертовски нуждаемся в деньгах, так что либо мы займемся этим делом вместе, либо им не займется ни один из нас. Его имя вам тоже нужно?

Мне пришлось назвать ему свое настоящее, Банни.

Мистер Эдденбрук, приподняв бровь, прочел протянутую мной визитную карточку, затем постучал по ней ногтем и недоуменно улыбнулся, что выдало его замешательство.

– Дело в том, что я оказался в сложном положении, – признался он наконец. – Ваш ответ – первый из тех, что я получил. Люди, которые могут позволить себе отправлять длинные телеграммы, не слишком склонны читать объявления в «Дейли телеграф», но, с другой стороны, я не был готов к тому, что на меня выйдет кто-то вроде вас. По зрелому размышлению я не уверен, что вы люди того типа, который мне подходит. Вы завсегдатаи приличных клубов! Я скорее ожидал людей… хм… авантюрного склада.

– Мы – авантюристы, – сказал Раффлс с выражением.

– Но вы уважаете закон?

Черные глаза проницательно блеснули.

– Мы не профессиональные плуты, если вы это имели в виду, – ответил Раффлс с улыбкой. – Но в безвыходном положении мы ими становимся. Мы много чего сделаем за тысячу фунтов на каждого, не так ли, Банни?

– Что угодно, – прошелестел я.

Адвокат хлопнул по столу.

– Я скажу вам, что мне от вас нужно. Я не приму отказа. Это незаконно, но закон нарушается в благих целях; это рискованно, и мой клиент готов заплатить за этот риск. Он заплатит за попытку в случае провала. Деньги ваши, как только вы согласитесь взять на себя этот риск. Мой клиент – сэр Роберт Дебенхем из Брум-Холла, Эшер.

– Я знаю его сына, – заметил я.

Раффлс тоже его знал, но не сказал ни слова, лишь взглянул на меня с неодобрением. Беннетт Эдденбрук повернулся ко мне.

– В таком случае, – сказал он, – вы имеете честь быть знакомым с одним из самых отпетых юных мерзавцев, а также fons et origo[37] всех бед. Раз вы знаете сына, то, возможно, знаете и отца или, во всяком случае, наслышаны о его репутации. Если так, то мне не нужно говорить, что он очень необычный человек. Он живет на груде сокровищ, взглянуть на которые не смеет никто, кроме него самого. Говорят, у него лучшая коллекция картин на юге Англии, хотя, разумеется, оценить их некому. Картины, скрипки, мебель – все это его хобби, и он, вне всяких сомнений, чрезвычайно эксцентричен. И никто не сможет отрицать, что он весьма эксцентрично обращается с сыном. Годами сэр Бернард оплачивал его долги, однако на днях он без малейшего предупреждения отказался это делать, да не просто отказался, а полностью прекратил выдавать сыну содержание. Что ж, я рассказал вам, что случилось. Однако прежде всего вы должны знать – если, конечно, помните, – что пару лет назад я помог юному Дебенхему выпутаться из небольшой неприятности, в которую он влип. Я вытащил его из этой неприятности, за что сэр Бернард немедленно выплатил мне кругленькую сумму. Больше я не слышал и не видел ни одного из них вплоть до прошлой недели.

Юрист подвинул свой стул поближе к нашим и наклонился вперед, уперев руку в колено.

– В прошлый вторник мне пришла телеграмма от сэра Бернарда: мне следовало явиться к нему немедленно. Когда я добрался до него, он уже ждал меня на подъездной дороге. Не говоря ни слова, он повел меня в свою картинную галерею, которая была заперта и погружена в полную темноту. Там он поднял штору и указал на пустую раму от картины. Прошло довольно много времени, прежде чем я сумел выудить из него хотя бы слово. Наконец он сказал мне, что в раме была одна из редчайших и самых ценных картин в Англии – да и во всем мире – оригинал Веласкеса. Я это проверил, – сказал юрист, – и похоже, что его слова – чистая правда. Речь идет о портрете инфанты Марии Терезы, который считается одной из самых ценных работ художника и который превосходит лишь портрет одного из Римских Пап. Так мне сказали в Национальной галерее, где историю этой картины знают наизусть. Они говорят, что картина практически бесценна. А юный Дебенхем продал ее за пять тысяч фунтов!

– Вот болван, – заметил Раффлс.

Я поинтересовался, кто ее купил.

– Квинслендский законодатель по фамилии Крэггс – достопочтенный Джон Монтегю Крэггс, Ч. З. С.[38], так звучит его полный титул. Не то чтобы мы знали о нем что-нибудь в прошлый вторник, мы даже не были уверены, что юный Дебенхем похитил картину. Однако вечером в понедельник он приходил за деньгами, получил отказ, и было вполне очевидно, что он помог себе подобным образом. Он угрожал отомстить, и такова была его месть. И правда, когда я выследил его в городе во вторник вечером, он во всем признался самым наглым образом, какой только можно было вообразить. Однако он не собирался называть мне покупателя, так что на то, чтобы выяснить все остальное, у меня ушла неделя. Но я все же это выяснил, и с тех пор нет мне покоя! Я ношусь туда-сюда между Эшером и «Метрополем», в котором остановился квинслендец, иногда дважды на дню. Угрозы, предложения, мольбы, увещевания – и все без толку!

– Но, – сказал Раффлс, – все ведь и так ясно. Продажа была незаконной, вы можете вернуть ему деньги и заставить отдать картину.

– Безусловно, но это потребует принятия мер юридического характера и спровоцирует публичный скандал, на что мой клиент категорически не согласен. Он готов потерять даже эту картину, лишь бы история не попала в газеты. Он отказался от сына, но он не опозорит его. Однако эту картину он должен заполучить любыми средствами, и в этом-то и заключается проблема! Я должен вернуть ее чистыми или грязными методами. В этом вопросе он дал мне карт-бланш, и я вполне уверен, что при необходимости он выпишет незаполненный чек[39]. Он уже предлагал такой чек квинслендцу, но Крэггс просто разорвал его пополам. Оба они – старики крайне упрямые, а между ними оказался и я, отчего уже потихоньку начинаю сходить с ума.

– И вы поместили объявление в газете? – спросил Раффлс все тем же сухим тоном.

– Как последнее средство. Я поместил его.

– Значит, вы хотите ВЫКРАСТЬ эту картину?

Это прозвучало великолепно, юрист залился краской.

– Я знал, что вы мне не подойдете! – прорычал он. – Я и не рассчитывал на людей вашего пошиба! Но это не кража! – воскликнул он с горячностью. – Это возвращение украденной собственности. Кроме того, сэр Бернард заплатит ему его пять тысяч в тот же момент, как только получит картину. И знаете что? Старый Крэггс не желает огласки в той же степени, в которой ее не желает сам сэр Бернард. Нет, нет, это предприятие – авантюра, если хотите, но не кража.

– Вы сами заговорили о законе, – прошелестел Раффлс.

– И о риске, – добавил я.

– Мы его покроем, – сказал он еще раз.

– Но в недостаточном объеме, – заметил Раффлс, качая головой. – Мой дорогой сэр, задумайтесь о том, что это означает для нас. Вы говорили о клубах. Нас не просто могут вышвырнуть из них – мы можем попасть в тюрьму как обыкновенные воры! Мы и правда в сложном финансовом положении, однако это не сумма, за которую стоит идти на такой риск. Удвойте ставки, и я – однозначно ваш человек.

Эдденбрук колебался.

– Вы действительно думаете, что у вас это получится?

– Мы могли бы попробовать.

– Но у вас нет…

– Опыта? Вот уж вряд ли!

– И вы в самом деле пошли бы на такой риск за четыре тысячи фунтов?

Раффлс взглянул на меня. Я кивнул.

– Пошли бы, – сказал он, – и к черту шансы!

– Это больше, чем я могу попросить моего клиента заплатить, – сказал Эдденбрук, его голос стал тверже.

– Тогда это больший риск, чем тот, готовности пойти на который вы можете ожидать от нас.

– Вы говорите серьезно?

– Бог тому свидетель!

– Тогда три тысячи, если вы преуспеете!

– Наша цифра – четыре, мистер Эдденбрук.

– В таком случае при провале вы не получите ничего.

– Удвоение или ничего?! – вскричал Раффлс. – Вот это по мне. По рукам!

Эдденбрук раскрыл рот, привстал, но затем вновь откинулся на своем стуле, окинув Раффлса долгим проницательным взглядом. В мою сторону он даже не смотрел.

– Я знаю ваш стиль игры в крикет, – произнес он задумчиво. – Я иду в «Лордс» каждый раз, когда хочу по-настоящему отдохнуть, и смотрю, как вы играете, вновь и вновь. Да уж, вы берете калитки при бросках на выбивание лучше, чем кто бы то ни был в Англии. Никогда не забуду последних «Джентльменов» и «Игроков». Я был там. Вы готовы на любой трюк – на любой… Я начинаю думать, что, если кто-то и смог бы выбить этого старого австралийца… Проклятье, я считаю, что это именно вы!

Сделка была заключена в кафе «Ройял», куда не желавший слушать никаких возражений Беннетт Эдденбрук пригласил нас на весьма необычный обед. Я помню, как он все время пил шампанское с нарочитой раскованностью человека, находящегося в большом нервном напряжении, а я, вне всяких сомнений, от него не отставал. Однако и без того сдержанный в таких вещах Раффлс был еще более сдержан, чем обычно, представляя собой весьма никудышную компанию. Я до сих пор вижу его, уставившегося в тарелку и без остановки о чем-то размышлявшего. Я помню адвоката, опасливо посматривавшего то на него, то на меня, помню, как я пытался изо всех сил успокоить его ободряющими взглядами. Наконец Раффлс извинился за свою задумчивость, попросил принести ему алфавитное расписание поездов и объявил, что собирается сесть на поезд, отправляющийся в 15:02 до Эшера.

– Вы должны простить меня, мистер Эдденбрук, – сказал он, – однако у меня появилась идея, которую я в данный момент очень хотел бы оставить при себе. Она может закончиться провалом, так что пока я не хотел бы говорить о ней ни с одним из вас. Но с сэром Бернардом поговорить я должен, так что не напи́шете ли вы ему несколько слов на своей визитной карточке? Разумеется, если вы этого хотите, вам следует поехать к нему со мной и услышать мои слова, хотя, правда, я не вижу в этом особого смысла.

Как обычно, Раффлс добился своего, однако после его ухода Беннетт Эдденбрук даже не стал скрывать своего недовольства, и я в значительной мере разделял это чувство. Я лишь мог сказать ему, что упрямство и скрытность – это часть натуры Раффлса, что, однако, никто из тех, кого я знал, не обладает и половиной его смелости и решительности и что лично я всецело доверился бы ему и не мешал следовать своим путем. Большего сказать я не решился даже для того, чтобы развеять мрачные предчувствия, которыми, несомненно, был охвачен юрист, когда мы с ним прощались.

В тот день я больше не видел Раффлса, но, когда я собирался садиться ужинать, мне пришла телеграмма: «Будь у себя в квартире завтра с полудня и не планируй ничего на оставшуюся часть дня. Раффлс».

Телеграмма была отправлена из Ватерлоо в 6:42.

Это означало, что Раффлс вернулся в город. Раньше я бы старался разыскать его изо всех сил, но теперь я знал его лучше. Такая телеграмма означала, что он не нуждается в моем обществе ни этой ночью, ни в первой половине следующего дня, – в тот момент, когда я ему понадоблюсь, он сам быстро меня разыщет.

Он и правда пришел к часу следующего дня. Я видел из окна своей квартиры на Маунт-стрит, как он яростно выскочил из кэба, не сказав извозчику ни слова. Через минуту я встретил его у дверей лифта и он буквально втолкнул меня обратно в квартиру.

– Пять минут, Банни! – вскричал он. – Ни мгновением больше.

Сорвав с себя пальто, он рухнул на ближайший стул.

– Я действительно очень спешу, – сказал он, отдуваясь. – Мчусь наперегонки со временем! Ни слова, пока я не расскажу тебе обо всем, что я сделал. Я выработал план действий вчера за обедом. Прежде всего нужно подобраться к этому Крэггсу. Вломиться в место вроде «Метрополя» не получится, придется действовать снаружи. Проблема номер один: как добраться до этого парня. Тут подойдет лишь один предлог – связанный с нашей драгоценной картиной. Я должен понять, где он ее хранит, а также все, что с этим связано. Что ж, я не могу ни прийти к нему и попросить мне ее показать просто из любопытства, ни явиться в качестве еще одного представителя того, другого старика. Именно из-за мыслей об этом я был таким грубияном за обедом. Однако я нашел решение еще до того, как мы встали из-за стола. Если бы я только получил копию картины, я мог бы попросить позволить мне сравнить ее с оригиналом. Так что я отправился в Эшер поинтересоваться, существует ли такая копия, и провел в Брум-Холле вчера во второй половине дня полтора часа. Копий не было, однако они должны существовать, поскольку сэр Бернард (чья «копия» ТОЖЕ находится там) сам позволил сделать парочку за то время, что картина находилась в его владении. Он разыскал адреса художников, так что оставшуюся часть вечера я провел разыскивая их самих. Однако они работали под заказ, одна из копий покинула страну, и я все еще иду по следам второй.

– Значит, ты все еще не видел Крэггса?

– Видел и подружился с ним, и, если такое вообще возможно, он более забавный из этих двух старых зануд. Но они оба действительно стоят того, чтобы их изучить. Этим утром я взял быка за рога, пошел к нему и стал врать самым бесстыдным образом, и счастье, что я это сделал: старый негодяй отплывает в Австралию уже завтра. Я сказал ему, что один человек хотел продать мне копию знаменитой «Инфанты Марии Терезы» Веласкеса и что я приехал к нему лишь для того, чтобы узнать, что он продал ее ему. Видел бы ты его лицо, когда я ему это сказал! Вся его подлая старая физиономия превратилась в один сплошной оскал. «Неужели СТАРЫЙ Дебенхем признал факт продажи?» – спросил он. И когда я сказал, что признал, он хихикал минут пять. Он был так доволен, что сделал именно то, на что я и рассчитывал: показал мне эту великолепную картину – к счастью, она действительно невелика, – а также футляр, в который он ее положил. Это железный футляр для хранения карт, в котором он привез план своих владений в Брисбене; он поинтересовался, кому придет в голову, что теперь там лежит еще и одна из работ старого мастера. Однако он навесил на этот футляр новый замок фирмы «Чабб»[40]. Впрочем, я сумел осмотреть ключ, пока он восхищался полотном. В ладони у меня был зажат кусочек воска, так что я сделаю дубликат уже сегодня днем.

Раффлс посмотрел на часы и вскочил, заявив, что потратил лишнюю минуту.

– Кстати, – сказал он, – ты должен будешь отужинать с ним в «Метрополе» этим вечером.

– Я?

– Да, и не нужно так пугаться. Нас обоих пригласили, и я поклялся, что ты отужинаешь со мной. Я принял приглашение за нас обоих, но меня там не будет.

Его ясные глаза смотрели на меня, сияя скрытым смыслом и озорством.

Я взмолился, чтобы он поведал мне этот скрытый смысл.

– Ты отужинаешь с ним в его частной гостиной, – сказал Раффлс. – Она соединяется со спальней. Ты должен удерживать его там настолько долго, насколько это возможно, и все время разговаривать!

В следующее мгновение я увидел его план с кристальной ясностью.

– Ты пойдешь за картиной, пока мы будем ужинать?

– Пойду.

– А если он тебя услышит?

– Не услышит.

– Но вдруг?

Я содрогнулся от самой мысли об этом.

– Если услышит, – сказал Раффлс, – будет стычка, вот и все. Револьвер в «Метрополе» будет неуместен, но я обязательно возьму с собой короткую дубинку.

– Но это жутко! – воскликнул я. – Сидеть и разговаривать с совершенно незнакомым человеком, зная, что ты работаешь в соседней комнате!

– Две тысячи на человека, – спокойно произнес Раффлс.

– Честно говоря, у меня такое ощущение, что мне стоит от них отказаться!

– Не тебе, Банни. Я знаю тебя лучше, чем ты сам.

Он надел пальто и шляпу.

– Когда мне нужно там быть? – простонал я.

– Без четверти восемь. От меня придет телеграмма, в которой будет сказано, что я не смогу присутствовать. Он ужасный собеседник, так что у тебя не будет проблем с тем, чтобы самому задавать тему разговора. Но ни в коем случае не позволяй ему говорить о его картине. Если он предложит тебе на нее взглянуть, скажи, что тебе нужно идти. Он хитро запер футляр сегодня днем, и у него нет никакой причины открывать его снова в этом полушарии.

– Где мне найти тебя, когда я выберусь оттуда?

– Я буду в Эшере. Надеюсь успеть на поезд, отправляющийся в 9:55.

– Но, разумеется, я увижу тебя этим днем еще раз? – вскричал я в волнении, поскольку его рука уже легла на дверную ручку. – Я еще не услышал и половины того, что мне нужно знать! Я знаю, что вляпаюсь!

– Не ты, – сказал он вновь. – Вляпаюсь Я, если потрачу еще хотя бы одно лишнее мгновение. Мне еще чертовски много куда нужно успеть. В моей квартире ты меня не найдешь. Почему бы тебе самому не приехать в Эшер последним поездом? Решено – ты приедешь туда с последними вестями! Я скажу старому Дебенхему, чтобы он тебя ждал: он приготовит спальни для нас обоих. Клянусь Юпитером! Он ничего для нас не пожалеет, если получит эту картину.

– Если! – простонал я, когда он кивнул мне на прощание. От дурного предчувствия у меня подкашивались ноги, меня тошнило – словом, я пребывал в том совершенно жалком состоянии, которое испытывает актер, охваченный чувством чистой боязни сцены.

Ведь в действительности, как бы там ни было, мне всего лишь нужно было сыграть свою роль. Если Раффлс не потерпит фиаско там, где он никогда его не терпел, если этот аккуратный и бесшумный Раффлс вдруг не станет неуклюжим неумехой, то от меня потребуется лишь «улыбаться, улыбаться и быть злодеем». Умение улыбаться я тренировал несколько часов. Я оттачивал свои ответы на возможные повороты гипотетического разговора. Я придумывал истории. Я изучал книгу о Квинсленде в клубе. Наконец, когда на часах было 7:45, я уже кланялся какому-то пожилому мужчине с маленькой лысой головой и жидкими бровями.

– Значит, вы друг мистера Раффлса? – довольно грубо сказал он, окидывая меня взглядом своих маленьких светлых глазок. – Вы его не видели? Я ждал, что он придет раньше вас и кое-что покажет мне, но он так и не появился.

Телеграммы от него, как оказалось, тоже не было, так что и мои проблемы начались раньше, чем ожидалось. Я сказал, что не видел Раффлса с часу дня, и в дальнейшем тоже старался переплетать ложь с правдой там, где это было возможно. Вскоре наш разговор был прерван стуком в дверь – наконец-то пришла телеграмма, которую, прочитав, квинслендец передал мне.

– Вызвали за город! – проворчал он. – Внезапная болезнь близкого родственника! Что у него за близкие родственники?

Я их не знал и на какое-то мгновение струсил перед лицом необходимости придумать таковых; затем я ответил, что никогда не встречал никого из его родни, почувствовав себя увереннее от осознания собственной честности.

– Думал, вы закадычные друзья, – произнес он, как мне показалось, с тенью подозрения в маленьких хитрых глазках.

– Только в городе, – ответил я. – Я никогда не был в его загородном доме.

– Что ж, – проворчал он снова, – полагаю, с этим ничего не поделаешь. Не понимаю, почему нельзя было сначала прийти и поужинать. Представить себе не могу, как можно отправляться к чьему-то смертному одру, предварительно не отужинав. В такие места нельзя ехать на голодный желудок, это же само собой разумеется, как по мне. Ну да ладно, поужинаем без него, а он пускай довольствуется тем, что сможет себе раздобыть, в конце-то концов. Не позвоните в колокольчик? Вам, наверное, известно, зачем он собирался со мной увидеться? Жаль, но я не смогу увидеть его вновь – по его же собственной вине. Мне понравился Раффлс, я сразу почувствовал родственную душу. Он циник. А мне нравятся циники. Я сам таков. Скажи какую-нибудь гадость о его мамаше или тетушке – он и бровью не поведет.

Я старался связать его фразы воедино, хотя они, несомненно, выглядели совершенно не относящимися друг к другу, и вставлял замечания то тут, то там. Они заполняли пустоту до того момента, пока не был подан ужин, что позволило мне составить об этом типе впечатление, в котором я лишь укреплялся с каждым последующим его высказыванием. Впечатление, избавившее меня ото всех угрызений совести касательно своего вероломства, с которыми я сел за его стол. Он принадлежал к тому ужасающему типу людей, которых называют Недалекими Циниками; его единственной целью были едкие комментарии обо всем и вся, а единственными достижениями – вульгарная непочтительность и неумная язвительность. Невоспитанный и невежественный, он (по его собственному выражению) нагрел руки на росте стоимости его владений. Однако же ему нельзя было отказать в хитрости – равно как и в злобе, с которой он взахлеб смеялся над неудачами менее ловких спекулянтов в той же сфере. Даже сейчас я не чувствую особого сожаления по поводу своего поведения в отношении достопочтенного Дж. М. Крэггса, Ч. З. С.

Но мне никогда не забыть тех минут агонии, которые я переживал, одним ухом слушая хозяина, а другим – прислушиваясь, не шумит ли за стеной Раффлс! Один раз я его услышал; я готов в этом поклясться, даже несмотря на то, что комнаты были разделены не старомодной складной, а полноценной дверью, которая была не только заперта, но и как следует занавешена шторой. Мне пришлось пролить вино и смеяться над своей неловкостью, выслушивая очередную грубую колкость Крэггса. После этого я вслушивался уже изо всех сил, однако больше так ничего и не услышал. Но затем, когда официант удалился, Крэггс, к моему ужасу, вскочил со своего места и без предупреждения направился к спальне. Словно окаменевший, я сидел до самого его возвращения.

– Мне показалось, что я слышал звук открывающейся двери, – сказал он. – Ошибся, наверное… Игра воображения… Ну и нагнало же оно на меня страху! Раффлс рассказывал вам, какое бесценное сокровище у меня здесь хранится?

Разговор наконец перешел на картину. До этого момента мне удавалось засыпать его вопросами о Квинсленде и о том, как он сколотил свое состояние. Я пытался снова вернуться к этой теме, однако все было без толку. Он вспомнил о своей ненаглядной, добытой бесчестным путем драгоценности. С доверительной болтливостью объевшегося он с головой погрузился в обсуждение того, что волновало его в наибольшей мере, и мне оставалось лишь поглядывать на часы, висевшие на стене у него за спиной. Было лишь без четверти десять.

Уйти, сохранив лицо, я все еще не мог. Так я и сидел, попивая с хозяином портвейн и слушая историю о том, что же стало причиной возникновения у него желания завладеть тем, что он радостно называл «настоящим, неподдельным, стопроцентным, непотопляемым, несокрушимым старым мастером». Это было «на голову выше», чем у некого другого законодателя с тягой к живописи, принадлежащего к конкурирующей партии. Даже краткое изложение его монолога могло бы утомить до смерти, поэтому достаточно будет сказать, что закончился данный монолог приглашением, которого я так боялся весь вечер.

– Но вы должны увидеть ее. В соседней комнате. Идемте.

– Разве она не запакована? – спросил я поспешно.

– Замок и ключ. Вот и все.

– Прошу вас, не стоит беспокоиться, – убеждал я.

– К черту беспокойство! – отрезал он. – Пошли.

И внезапно я понял, что отказываться дальше нельзя, ибо этим я навлеку на себя подозрения в тот же миг, когда пропажа обнаружится. Так что я последовал за ним в спальню без дальнейших протестов и позволил ему для начала показать мне стоявший в углу железный футляр для карт, хотя сердце мое при этом сжималось. Само вместилище картины уже было поводом его бесконечной гордости, и, казалось, он никогда не прекратит разливаться соловьем о его ничем не примечательном внешнем виде и замке фирмы «Чабб». У меня было такое ощущение, будто прошла целая вечность, прежде чем ключ наконец оказался в этом замке. Раздался щелчок, и у меня кровь застыла в жилах.

– Во имя Юпитера! – вскричал я в следующее мгновение.

Полотно было на месте, спрятанное среди карт.

– Так и думал, что она вас поразит, – сказал Крэггс, вытаскивая и разворачивая картину, чтобы показать мне ее во всей красе. – Великолепная вещь, не правда ли? И не подумаешь, что ее написали двести тридцать лет назад, да? Однако так и есть, я даю вам слово! Представляю лицо старого Джонсона, когда он ее увидит. Больше он не будет хвастаться СВОИМИ картинами. Да уж, эта картина стоит всех, хранящихся на территории колонии Квинсленд, вместе взятых. Стоит пятидесяти тысяч фунтов, мой мальчик, а я заполучил ее за пять!

Он взял меня за плечо, настроенный, похоже, на дальнейшие откровения. Однако мой внешний вид остановил его, и он потер руки.

– Заполучи ее вот так, – хихикнул он, – и что прикажешь делать старому Джонсону? Надеюсь, он пойдет и повесится на одной из штанг для картин!

Лишь небесам известно, что я наконец сумел ему ответить. Поначалу я онемел от облегчения, но затем продолжал стоять молча по совсем иной причине. Новый клубок эмоций не давал мне пошевелить языком. Раффлс потерпел неудачу – РАФФЛС потерпел неудачу! Неужели у меня нет ни шанса? Было ли уже слишком поздно? Был ли другой способ?

– До свидания, – сказал он, окидывая прощальным взглядом полотно, прежде чем свернуть его. – До свидания – и до встречи в Брисбене.

Представьте волнение, которое я испытывал, пока он закрывал футляр!

– В последний раз, – продолжил он, когда ключи со звоном отправились в его карман. – Она отправится прямо в хранилище на борту.

В последний раз! Если бы я мог отправить его в Австралию лишь с законным содержимым его драгоценного футляра для карт! Если бы только я мог преуспеть там, где Раффлс потерпел неудачу!

Мы вернулись в соседнюю комнату. Не знаю, как долго и о чем он говорил. Теперь он заказал виски с содовой. Я едва прикоснулся к бокалу, а он пил без остановки, так что, когда я покинул его в одиннадцатом часу, он еле ворочал языком. Последний поезд на Эшер отправлялся в 11:50 из Ватерлоо.

До своей квартиры я доехал в кэбе. На то, чтобы вернуться в отель, у меня ушло тринадцать минут. Я поднялся наверх. Коридор был пуст. Какое-то мгновение я постоял на пороге гостиной, прислушиваясь к доносившемуся из нее храпу, а затем вошел, по-джентльменски воспользовавшись ключом, который, как оказалось, было очень просто унести с собой.

Крэггс даже не шевельнулся. Растянувшись на диване, он крепко спал, но, на мой взгляд, недостаточно крепко. Я намочил носовой платок специально захваченным для этих целей хлороформом и аккуратно положил ему на лицо. Два или три тяжелых вдоха – и он превратился в бревно.

Я убрал носовой платок, после чего извлек ключи из его кармана. Меньше чем через пять минут я вернул их на место. Картина к тому моменту уже была спрятана под моим пальто. Прежде чем уйти, я угостился виски с содовой.

Успеть на поезд оказалось очень легко – так легко, что я минут десять трясся в своем вагоне первого класса для курящих, замирая от страха каждый раз, когда на платформе слышались шаги. Этот иррациональный страх не отпускал меня до самого отправления. Когда поезд наконец тронулся, я закурил сигарету, наблюдая, как огни Ватерлоо остаются позади.

Мужчины, ехавшие в том же вагоне, что и я, возвращались из театра. Я могу вспомнить их разговор даже сейчас. Они были разочарованы спектаклем, который смотрели. Это была одна из поздних савойских опер[41], и они с тоской вспоминали о днях «Пинафора» и «Пейшенс»[42]. Один из них стал напевать мелодию, после чего они заспорили о том, была ли это ария из «Пейшенс» или же из «Микадо». Все они вышли в Сербитоне, и я остался наедине со своим триумфом, в течение некоторого времени совершенно меня опьянявшим. Подумать только, я преуспел там, где Раффлс потерпел фиаско!

Из всех наших приключений это было первым, в котором я сыграл решающую роль, и оно было несравнимо менее позорным, чем любое другое из их числа. После него я не испытывал ни малейших угрызений совести, ведь в конечном счете я всего лишь обокрал вора. И я сделал это сам, без посторонней помощи – ipse egomet[43]!

Я представлял себе Раффлса, его удивление, его восторг. В будущем это заставит его больше уважать меня. И это будущее – оно будет другим. У нас было две тысячи фунтов на человека – вне всяких сомнений, достаточная сумма для того, чтобы начать новую, честную жизнь. И все это – благодаря мне!

В горячке я выскочил из вагона в Эшере и сел в поздний кэб, ждавший под мостом. Словно охваченный лихорадкой, всматривался я в освещенный нижний этаж Брум-Холла. Когда я мчался вверх по лестнице, то заметил, что дверь открылась.

– Так и думал, что это ты, – сказал Раффлс жизнерадостно. – Все в порядке. Для тебя уже готова постель. Сэр Бернард так и не ложился, он хочет пожать тебе руку.

Его хорошее настроение разочаровало меня. Но я знал Раффлса: он был одним из тех, кто улыбается самой лучезарной из улыбок в самый мрачный час. Я уже знал его слишком хорошо, чтобы такая улыбка могла меня обмануть.

– Она у меня! – крикнул я ему в ухо. – Она у меня!

– Что́ у тебя? – спросил он, отступая на шаг.

– Картина!

– ЧТО?

– Картина. Он мне ее показал. Тебе пришлось уйти без нее, я видел. Так что я решил забрать ее. Вот она.

– Давай взглянем, – мрачно сказал Раффлс.

Я сбросил пальто и развернул полотно, прижав его к себе. Пока я это делал, в комнате появился всклокоченный старый джентльмен, который уставился на меня, высоко подняв брови.

– Выглядит довольно свежо для старого мастера, не правда ли? – спросил Раффлс.

Его голос звучал странно. Я лишь мог предположить, что он завидовал моему успеху.

– Так сказал Крэггс. У меня не было времени ее рассмотреть.

– Что ж, присмотрись к ней теперь. Присмотрись внимательно. Во имя Юпитера, должно быть, я поработал над ней лучше, чем думал!

– Это копия! – воскликнул я.

– Это ТА САМАЯ копия, – ответил он. – Копия, за которой я гонялся по всей стране. Копия, над которой я поработал со всех сторон и которая, как ты только что подтвердил, могла позволить обмануть Крэггса и сделать его счастливым на всю жизнь. А ты украл ее у него!

Я не мог вымолвить ни слова.

– Как вам это удалось? – поинтересовался сэр Бернард Дебенхем.

– Ты убил его? – осведомился Раффлс сардонически.

Я даже не взглянул на него. Я повернулся к сэру Бернарду Дебенхему и поведал ему свою историю; я говорил хрипло, возбужденно – иначе у меня бы просто произошел нервный срыв. Однако по мере своего повествования я становился спокойнее и закончил его лишь горьким замечанием, что в следующий раз Раффлс мог бы сообщить мне о своих планах.

– В следующий раз! – тут же вскричал Раффлс. – Мой дорогой Банни, ты говоришь так, словно мы собираемся стать профессиональными ворами!

– Я верю, что вы ими не станете, – сказал сэр Бернард, улыбаясь. – Поскольку вы, несомненно, два очень смелых молодых человека. Понадеемся же, что наш друг из Квинсленда поступит так, как сказал, и не откроет свой футляр для карт до возвращения домой. Там его будет ждать мой чек, и я очень удивлюсь, если он побеспокоит кого-либо из нас вновь.

С Раффлсом мы не говорили до тех пор, пока не оказались в приготовленной для меня комнате. Да и там мне не слишком хотелось с ним разговаривать. Однако он зашел вслед за мной и взял меня за руку.

– Банни, – сказал он, – не злись! Я безумно спешил, да к тому же до последнего момента не был уверен, что смогу получить то, что мне нужно. Это факт. Но поделом мне, что ты пошел и разрушил одно из величайших моих творений. Что до ТВОЕЙ работы, старина, то, думаю, ты не обидишься, если я скажу, что никогда не думал, что в тебе есть эта жилка. В будущем…

– Не говори со мной о будущем! – воскликнул я. – Ненавижу все это! Я брошу воровать!

– Как и я, – сказал Раффлс. – Когда награблю достаточно.

Ответный матч

Я свернул на Пикадилли. Был туманный ноябрьский вечер. Внезапно кто-то схватил меня за руку, и мое переполняемое виной сердце остановилось. Как и всегда в таких ситуациях, я подумал, что настал час расплаты. Однако это был всего лишь Раффлс, улыбавшийся мне сквозь туман.

– Рад встрече! – сказал он. – Я искал тебя в клубе.

– Я как раз туда шел, – отозвался я, пытаясь унять дрожь. Моя попытка не удалась; я сразу это понял по его ставшей еще шире улыбке и снисходительному покачиванию головой.

– Пойдем лучше ко мне, – предложил он. – Я расскажу тебе кое-что любопытное.

Я попытался отказаться, поскольку из его тона было вполне понятно, о любопытной вещи какого рода идет речь, – одной из тех, которых я успешно избегал уже несколько месяцев. Впрочем, я уже упоминал ранее и могу лишь повторить, что как по мне, то в мире не было никого и ничего неотразимее Раффлса, твердо вознамерившегося чего-то добиться. Очевидной причиной самого длительного на тот момент периода честной жизни за все время нашего близкого знакомства было то, что после оказания небольшой услуги сэру Бернарду Дебенхему мы не нуждались в преступных доходах и в течение многих дней у изобретательного ума Раффлса не было повода начинать строить подобные планы. И будьте уверены, что я отказался бы, если бы мог. Сама история, которую я собираюсь вам поведать, сделала бы такую похвальбу неправдоподобной. Как бы там ни было, я, как и сказал, попытался.

Но его рука проскользнула под мою, и Раффлс засмеялся с беспечностью мастера. Я спорил, но мы уже поднимались по лестнице в его квартиру в Олбани.

Огонь в камине начинал затухать. Раффлс включил газовый светильник, пошевелил угли кочергой и добавил дров. А я все так и стоял с угрюмым видом в своем пальто, пока он не стащил его с меня.

– Ну что ты за человек! – сказал весело Раффлс. – Можно подумать, что в эту чудесную ночь я предложил тебе еще кого-нибудь ограбить! Что ж, Банни, это не так, а потому садись в кресло, закури и слушай меня внимательно.

Я прикурил от протянутой им зажженной спички, и он принес мне виски с содовой. Затем Раффлс вышел в коридор, и, когда я уже начинал чувствовать себя счастливым, оттуда послышался звук закрывающейся задвижки. Мне стоило усилий остаться сидеть в своем кресле, и через мгновение Раффлс, удобно усевшись в кресле напротив и сложив руки на груди, уже радовался крушению моих надежд.

– Ты помнишь Милчестер, старина?

Его тон был столь же мягок, сколь мой был мрачен, когда я ответил ему, что помню.

– Там у нас произошел небольшой незапланированный матч. «Джентльмены» против «Игроков», помнишь?

– Такое не забудешь.

– В свете того, что тебе, так сказать, не удалось сыграть подачу, я подумал, что ты мог бы это сделать. Что ж, «Джентльмены» провели игру довольно свободно, а вот «Игроков» переловили.

– Бедолаги!

– Не будь так в этом уверен. Помнишь того парня, которого мы видели в трактире? Краснолицего разодетого типа, о котором я тебе сказал, что он – самый ловкий вор в городе?

– Я его помню. Оказалось, его фамилия – Кроушей.

– Что ж, его однозначно осудили под этой фамилией, так что пускай будет Кроушей. И ЕГО уж точно не нужно жалеть, старина: он сбежал из Дартмура[44] вчера во второй половине дня.

– Отлично сработано!

Раффлс улыбнулся, однако при этом высоко поднял брови и пожал плечами.

– Ты совершенно прав, сработано было действительно отлично. Странно, что ты не прочел об этом в газетах. Вчера во второй половине дня под покровом густого тумана болот старый добрый Кроушей вырвался на свободу и ушел без единой царапины, несмотря на плотный обстрел. Что, не спорю, делает ему большую честь. Столь отважный парень заслуживает свободы. Однако подвиги Кроушея на этом не закончились. Они охотились на него всю ночь – и все без толку, об этом и говорили утренние газеты.

Он раскрыл «Пэлл-Мэлл», которую принес с собой.

– Но послушай-ка вот это. Отчет о его побеге – с небольшим примечанием, которое делает его еще более впечатляющим. «Беглеца преследовали до Тотнеса[45], где он рано утром совершил особо дерзкую выходку. Сообщается, что он ворвался в жилище преподобного А. Х. Эллингуорта, местного викария, который, проснувшись в привычное для себя время, не обнаружил своей одежды. Позже тем же утром была найдена аккуратно сложенной в нижнем ящике комода одежда преступника. Тем временем Кроушей скрылся окончательно, однако предполагается, что столь заметный костюм позволит вновь поймать его уже к концу этого дня». Что думаешь, Банни?

– Он, несомненно, спортсмен, – сказал я, потянувшись за газетой.

– И даже больше, – сказал Раффлс. – Он художник. И я ему завидую. Выбрать викария! Восхитительно, просто восхитительно! Но и это не все. Буквально только что я прочел на информационной доске клуба заметку еще об одной его выходке на железной дороге неподалеку от Доулиша. На междупутье был найден без сознания приходской священник. Опять наш приятель! В заметке, разумеется, ни о чем подобном не говорится, но это же очевидно. Он просто вырубил еще одного малого, опять переоделся и в хорошем настроении направился в город. Разве не чудесно? Я считаю, что это одна из лучших выходок в своем роде за все время!

– Но зачем ему направляться в город?

В мгновение ока весь энтузиазм на лице Раффлса испарился, было видно, что я напомнил ему о чем-то очень неприятном, забытом им в приливе восхищения подвигом собрата-преступника. Прежде чем ответить, он взглянул через плечо в коридор.

– Я думаю, – сказал он, – что этот голодранец явится за МНОЙ!

Произнося это, он вновь стал самим собой, спокойно увлеченным и цинично невозмутимым, привычно наслаждающимся ситуацией и моим удивлением.

– Но послушай, что это вообще значит? – спросил я. – Что Кроушею о тебе известно?

– Немного, но он подозревает.

– С чего вдруг?

– Потому что он, хоть и по-своему, практически ни в чем мне не уступает. Потому что, мой дорогой Банни, с такими глазами и с такой головой, как у него, человек не может не подозревать. Он видел меня однажды у старого Бэрда. Вероятно, он меня заметил и в том кабаке на пути в Милчестер, а потом еще и на крикетном поле. На самом деле я это точно знаю, потому что он сам написал мне об этом перед судом.

– Он написал тебе! А ты ничего мне не сказал!

Последовало привычное пожимание плечами в ответ на привычное недовольство.

– А смысл, мой дорогой друг? Это лишь заставило бы тебя волноваться.

– Ладно, что он сказал?

– Что ему жаль, что он попался до того, как ему удалось вернуться в город, поскольку он собирался почтить себя визитом ко мне. Однако он считал, что это лишь временная отсрочка, и умолял меня не попасть на каторгу до того, как он выйдет. Разумеется, ему было известно, что ожерелье Мелроуз исчезло, хотя оно досталось и не ему. Также он сказал, что человек, который мог взять его, оставив все остальное, чрезвычайно близок ему духом. И так далее плюс определенное предложение относительно ближайшего будущего, которое, я боюсь, наступит действительно очень скоро! Меня удивляет лишь то, что он до сих пор не объявился.

Он вновь бросил взгляд на коридор, в котором не зажигал свет, закрыв внутреннюю дверь так же тщательно, как и внешнюю. Я спросил у него, что он собирается делать.

– Дождусь, когда он постучит, если он и правда сюда доберется. Швейцар скажет, что меня нет в городе, и через час это тоже будет правдой.

– Ты уезжаешь сегодня вечером?

– В 7:15 с Ливерпуль-стрит. Я редко рассказываю о своей родне, Банни, но у меня есть самая лучшая сестра, которую только можно представить. Она замужем за приходским священником в одном из графств на востоке страны. Они всегда рады меня видеть и почитать мне проповеди о том, что я должен ходить в церковь. Прости меня, Банни, но в воскресенье мы с тобой не увидимся. В том приходе я спланировал одну из лучших своих затей, и я знаю, что о лучшей гавани, где можно переждать бурю, нельзя и мечтать. Но я должен собираться. Я просто хотел сказать тебе, куда я направляюсь, на случай, если ты захочешь последовать моему примеру.

Он бросил окурок в огонь, потянулся, вставая, и застыл в такой неуклюжей позе, что я немедленно взглянул ему в лицо. Через мгновение я уже смотрел туда, куда был направлен его взгляд, и тоже вскочил на ноги. На пороге двери между спальней и гостиной стоял крепкий мужчина в плохо сидящем суконном одеянии, продемонстрировавший нам в поклоне круглую, коротко стриженную рыжеволосую голову. Мое изумление этим невероятным визитом было недолгим, однако Раффлс за это время уже успел вернуть самообладание. Когда я перевел взгляд на него, он улыбался, сунув руки в карманы.

– Позволь представить тебя, Банни, – сказал он, – нашему выдающемуся коллеге, мистеру Реджинальду Кроушею.

Круглая голова поднялась, обнаружив морщинистый лоб над грубым выбритым лицом, которое, как я теперь припоминаю, было таким же багровым, как и воротник, который был ему на несколько размеров меньше. Впрочем, в тот момент ничего подобного осознавать я не мог. В мгновение ока я понял то, что заставило меня вновь повернуться к Раффлсу, браня его на чем свет стоит.

– Это трюк! – кричал я. – Еще один твой проклятый трюк! Ты привел сначала его, а затем меня. Полагаю, вы хотите, чтобы я к вам присоединился? Так катитесь к дьяволу!

Ответом на эту вспышку гнева был взгляд столь холодный, что мне стало стыдно за мои слова еще до того, как я закончил их произносить.

– И правда, Банни! – сказал Раффлс, отворачиваясь и пожимая плечами.

– Ну тя к богу! – воскликнул Кроушей. – Ниче-то он не знает. Он меня не ждал. Лан. А ты еще та крыса, да уж, – повернулся он к Раффлсу. – Знаю, что эт’ ты скрысятничал, но горжусь тобой. Ты из моего теста!

И он протянул косматую руку.

– Что мне, – сказал Раффлс, пожимая ее, – остается сказать после этого? Однако вы должны услышать мое мнение о вас. Я горд тем, что имею возможность с вами познакомиться. Как, ко всем чертям, вы попались?

– Да ну его, – ответил Кроушей, расстегивая воротник. – Поговорим о том, как мне из всего это выбраться. Ну тя к богу, так-то лучше!

Его бычью шею опоясывал синий кровоподтек, который он осторожно массировал.

– Не знаю, сколько еще я смог бы косить под франта, – объяснил он. – И не знал, кого ты приведешь.

– Виски с содовой? – предложил Раффлс, когда беглец уселся в кресло, с которого вскочил я.

– Нет, я пью его чистым, – ответил Кроушей. – Но сперва о деле. Тебе так просто от меня не отделаться, ну тя к богу!

– Что ж, в таком случае что я могу для вас сделать?

– Сам знаешь.

– И все-таки скажите.

– Залечь на дно – вот что мне нужно. Решать тебе. Мы братья по оружию, хоть я и не вооружен. Это необязательно. Ты слишком осторожный. Но братья, а брата видно насквозь. Так скажем. Ты видишь меня насквозь, на свой лад. Решать тебе.

Его тон был примирительным и уступчивым. Он наклонился и сбросил дорогие ботинки, протянув босые ноги к огню и с трудом разминая пальцы.

– Надеюсь, у тебя есть ботинки большего размера, – сказал он. – Я бы взглянул, если позволишь. Не думаю, что я выше тебя ростом.

– Точно не расскажете, как вы попались?

– А в чем смысл-то? ТЕБЯ-ТО мне учить нечему. Кроме того, я хочу смыться. Хочу смыться из Лондона, из Англии, из этой треклятой Европы. Вот и все, что мне от тебя нужно, мистер. Я не выпытываю, как ТЫ обделываешь делишки. Ты знаешь, откедова я, – слыхал, как ты об этом говорил. Ты знаешь, куды мне надо, – сам те только что сказал. Как именно – твое дело.

– Что ж, – сказал Раффлс, – нужно подумать, что можно сделать.

– Нужно, – сказал мистер Кроушей и, удобно откинувшись назад, стал разминать свои толстые пальцы на ногах.

Раффлс повернулся ко мне, подмигнув, однако его лоб прочертили задумчивые морщины, а выражение губ свидетельствовало о смеси решимости и смирения. Он заговорил так, словно в комнате находились лишь мы двое.

– Смекаешь ситуацию, Банни? Если нашего друга, говоря его языком, сцапают, он «запоет» о нас с тобой. Он достаточно разумен, чтобы не сказать об этом прямо, однако это очевидно и естественно в таком деле. На его месте я поступил бы так же. До этого козырь был у нас, теперь он у него – так что все честно. Мы должны взяться за это дело, мы не в том положении, чтобы отказываться. Да и если бы были, я все равно бы за него взялся! Наш друг – великий спортсмен, он сбежал из Дартмура. Было бы настоящей трагедией позволить ему туда вернуться. И такого с ним не случится ни при каких обстоятельствах, если я смогу придумать способ отправить его за рубеж.

– Любым удобным для вас способом, – прошелестел Кроушей, не открывая глаз. – Сами кумекайте.

– Однако вам придется проснуться и рассказать нам кое-что.

– Ладно, мистер, но я просто с ног валюсь.

И он встал, моргая.

– Думаете, за вами проследили до города?

– Наверняка.

– А здесь?

– Не в такой туман – ни за что на свете.

Раффлс вышел в спальню, включил там газ и через минуту вернулся.

– Значит, вы забрались сюда через окно?

– Вроде того.

– Вы дьявольски проницательны, раз поняли, какое окно вам нужно. Меня просто поражает, что вам это удалось при дневном свете, даже в тумане! Ну да ладно. Вы ведь не думаете, что вас заметили?

– Не думаю, сэр.

– Что ж, будем надеяться, что вы правы. Я все разведаю и скоро это выясню. Тебе тоже лучше пойти со мной, Банни. Мы поедим чего-нибудь и все обсудим.

Раффлс взглянул на меня, а я – на Кроушея. Мы ждали возражений, которые можно было прочесть на его сердитом выбритом лице, в блеске встревоженных глаз, во внезапно сжавшихся кулаках.

– А че со мной-то? – воскликнул он, выругавшись.

– Вы подождете здесь.

– Нет, не выйдет, – рыкнул он и одним прыжком оказался у двери, прижавшись к ней спиной. – Вам так легко от меня не отделаться, дурачье!

Раффлс, передернув плечами, повернулся ко мне.

– Это самое худшее в профессионалах, – сказал он. – Они не умеют пользоваться головой, всегда бросаются напролом. Это все, что они знают и умеют. И думают, что мы такие же. Неудивительно, что в тот раз мы утерли им нос!

– Не говори обиняками, – прорычал беглец. – Скажи прямо, чтоб тебя!

– Хорошо, – сказал Раффлс. – Я буду говорить так прямо, как вы пожелаете. Вы говорите, что вверяете себя в мои руки, что решать мне, – и при этом не доверяете мне ни на йоту! Я знаю, что произойдет, если я потерплю неудачу. Я принимаю этот риск. Я берусь за это дело. И при всем при этом вы думаете, что я сразу пойду и сдам вас, чтобы вы потом в свою очередь сдали меня. Вы дурак, мистер Кроушей, хоть и сбежали из Дартмура. Вам нужно слушать того, кто лучше вас, и делать то, что он говорит. Либо я вытащу вас из этой передряги по-своему, либо вообще не стану этого делать. Я буду приходить и уходить, когда захочу и с кем захочу, без вашего вмешательства. Вы же будете сидеть здесь так тихо, как только сумеете, будете благоразумны не только на словах, но и на деле и не станете мешать мне делать свое дело. Если нет, если вы такой дурак, что не доверяете мне, – дверь вон там. Катитесь к чертям и рассказывайте что хотите!

Кроушей хлопнул себя по бедру.

– Вот это другой разговор! – сказал он. – Ну тя к богу, теперь мне ясно, на каком я свете. Я те доверяю. Я знаю, когда человек говорит серьезно, как ты сейчас. Ты не промах. Не могу сказать ничего определенного про этого второго франта, хотя я видел его с тобой на деле тогда в провинции, но если он твой приятель, мистер Раффлс, то он тоже не промах. Надеюсь только, что у таких франтов найдется немного лишних деньжат.

И он с печальным видом коснулся своих карманов.

– Я взял только их тряпье, – продолжил он. – Никогда бы не подумал, что можно быть настолько на мели, как эти два малых.

– Все в порядке, – сказал Раффлс. – Мы об этом позаботимся. Не беспокойтесь и сидите тихо.

– Заметано! – воскликнул Кроушей. – Я посплю, пока вас не будет. Но никакой выпивки – нет уж, спасибочки. Не время еще! Я как дорвусь до бутылки – до бровей набираюсь, ну тя к богу!

Раффлс надел пальто. Это было длинное светлое дорожное пальто, и я помню, что к тому моменту, когда он закончил его надевать, наш беглец уже дремал в кресле. Так мы и оставили его, бормочущего что-то невнятное себе под нос при включенном свете, пока жар от камина грел ему ноги.

– Не такой уж он и плохой, этот профессионал, – сказал Раффлс на лестнице. – К тому же настоящий гений своего дела, хотя его методы и кажутся мне несколько элементарными. Но техника – это еще не все, сбежать из Дартмура и добраться до Олбани за двадцать четыре часа – такое дорогого стоит. Боже!

Идя через окутанный туманом внутренний двор, мы прошли мимо какого-то человека. Раффлс ущипнул меня за руку.

– Кто это был?

– Последний человек, которого бы нам хотелось здесь видеть! Только бы он меня не услышал!

– Но кто он, Раффлс?

– Наш старый друг Маккензи из Ярда!

Я замер от ужаса.

– Думаешь, он идет по следу Кроушея?

– Не знаю. Но я это выясню.

И прежде чем я успел возразить, он уже повернул назад. Когда ко мне вернулся дар речи, он лишь рассмеялся и прошептал, что смелые решения всегда оказываются самыми безопасными.

– Но это безумие…

– Не это. Замолчи! Это ВЫ, мистер Маккензи?

Детектив обернулся и окинул нас пристальным взглядом; в свете газового фонаря я заметил, что волосы на его висках поседели, а лицо все еще было мертвенно-бледным из-за раны, которая едва не стала смертельной.

– Вы застали меня врасплох, господа, – произнес он.

– Надеюсь, вы вновь в добром здравии, – сказал мой спутник. – Меня зовут Раффлс. Мы встречались в Милчестере в прошлом году.

– Неужели? – заметно вздрогнув, воскликнул шотландец. – Да, теперь я вспоминаю ваше лицо. И ваше тоже, сэр. Ай, скверное дельце было там, но все закончилось очень хорошо, а это главное.

К нему вернулась его природная осторожность. Раффлс ущипнул меня за руку.

– Да, все закончилось блестяще, если не считать того, что случилось с вами, – сказал он. – Но что насчет побега главаря банды, этого парня по имени Кроушей? Что думаете, а?

– Я не вдавался в подробности, – ответил шотландец.

– Отлично! – воскликнул Раффлс. – Я просто боялся, что вы снова можете идти по его следу.

Маккензи покачал головой и с сухой улыбкой пожелал нам доброй ночи. В тот же момент раздался звук выбиваемого окна и сквозь туман послышался негромкий звук свистка.

– Мы должны на это взглянуть, – прошептал Раффлс. – Ничто не будет выглядеть настолько правдоподобно, как небольшое любопытство с нашей стороны. За ним, быстро!

И мы последовали за детективом к другому входу, расположенному на той же стороне, что и тот, из которого мы вышли и который, если двигаться в сторону Пикадилли, останется по левую руку. Мы шли за Маккензи довольно открыто. У лестницы мы встретили одного из местных швейцаров. Раффлс спросил его, что случилось.

– Ничего, сэр, – бойко ответил парень.

– Чушь! – сказал Раффлс. – Это был Маккензи, детектив. Я только что с ним говорил. Зачем он здесь? Давай же, мой дорогой друг, мы тебя не сдадим, если тебя вдруг предупредили чего-то не говорить.

Швейцар выглядел странно задумчивым, соблазн поделиться секретом был явно велик. Тут наверху хлопнула дверь, и он сдался.

– Значит, дело было так, – начал он шепотом. – Приходит этим утром какой-то джентльмен снять квартиру, я отправляю его в контору, один из клерков идет с ним, чтоб показать ему пустующие. Джентльмену особо нравится квартира, в которой сейчас легавые. Так что он посылает клерка за управляющим, чтоб обсудить с ним пару вещей, а когда они возвратились, то – провалиться мне на этом месте – джентльмен исчез! Прошу пардону, сэр, но он вчистую исчез посреди помещения!

Швейцар взглянул на нас, его глаза сияли.

– И? – сказал Раффлс.

– И они, сэр, все вокруг обыскали, потом еще раз. Наконец они поняли, что все без толку, и решили, что он передумал и не захотел давать клерку чаевые. Поэтому они закрыли квартиру и ушли. Вот и все, пока примерно полчаса назад я не принес управляющему его разлюбезную «Стар»[46]. Примерно через десять минут он выбежал с запиской и отправил меня с ней в кэбе в Скотленд-Ярд. И это все, что я знаю, сэр, честно.

Легавые сейчас наверху, и ищейка, и управляющий. Они думают, что тот франт все еще где-то здесь. Во всяком случае, я так понял. Но кто он или что им от него надо, не знаю.

– Весьма интересно! – сказал Раффлс. – Я пойду и все выясню. Давай, Банни, это должно быть весело.

– Прошу пардону, мистер Раффлс, но вы ничего обо мне не скажете?

– Только не я, ты хороший парень. Я не забуду этого, если в деле будет спортивный интерес. Спортивный! – прошептал он, когда мы достигли лестничной площадки. – Похоже, нам с тобой придется вести себя совершенно неспортивно, Банни!

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю. Но времени думать нет. Начну с этого.

И он стал колотить в закрытую дверь. Нам открыл полицейский. Раффлс прошел мимо него с видом комиссара, а я поспешил за Раффлсом, пока полицейский не пришел в себя от изумления. Под ногами у нас скрипели истертые половицы; в спальне мы обнаружили группу полицейских, свесившихся над карнизом с фонарем. Первым выпрямился Маккензи, направивший его на нас.

– Могу я спросить, чего вы, джентльмены, хотите? – поинтересовался он.

– Мы хотим протянуть вам руку помощи, – ответил Раффлс оживленно. – Мы уже протягивали вам ее раньше. Именно мой друг держал отбившегося от остальных злоумышленников парня, которого вы ему перепоручили. Разве это не дает ему права взглянуть на происходящее веселье? Что до меня, то я действительно лишь помог отнести вас в дом, однако надеюсь, что по старой дружбе вы, мой дорогой Маккензи, разрешите нам удовлетворить свой спортивный интерес. К тому же я и сам могу задержаться лишь на несколько минут.

– Да тут не на что особо смотреть, – проворчал детектив. – Его здесь нет. Констебль, идите и постойте внизу лестницы, не давайте больше ни одной живой душе подниматься сюда, каковы бы ни были причины. Ну а эти джентльмены могут нам помочь.

– Это так мило с вашей стороны, Маккензи! – вскричал сердечно Раффлс. – Но что вообще случилось-то? Я спрашивал швейцара по пути сюда, но так и не сумел ничего из него выудить, он только сказал, что кто-то поднялся в эту квартиру и больше его не видели.

– Он тот, кто нам нужен, – сказал Маккензи. – Он скрывается где-то в здании, если я хоть что-то в этом смыслю. Вы ведь живете в Олбани, мистер Раффлс?

– Живу.

– А ваша квартира случайно расположена не по соседству?

– Через один подъезд.

– Вы только что оттуда?

– Только что.

– И, наверное, вы были там всю вторую половину дня?

– Не всю.

– Тогда мне может понадобиться осмотреть вашу квартиру, сэр. Я готов обыскать каждую комнату в Олбани! Похоже, этот тип ушел по трубам, но, если он не оставил снаружи больше следов, чем внутри, и мы не найдем его здесь, мне придется перевернуть вверх дном все здание.

– Я оставлю вам свой ключ, – немедленно ответил Раффлс. – Я ужинаю в городе, но я оставлю его офицеру внизу.

Я задохнулся в немом изумлении. В чем был смысл этого безрассудного обещания? Оно было преднамеренным, беспричинным самоубийством. В ужасе и неверии я схватил его за рукав, однако Маккензи, поблагодарив нас, вернулся к подоконнику, и мы незаметно выскользнули в соседнюю комнату. Из ее открытого окна был виден внутренний двор, который мы и стали разглядывать, всем своим видом изображая праздность. Раффлс успокоил меня:

– Все в порядке, Банни, делай то, что я тебе скажу, а все остальное – моя забота. Нас загнали в угол, однако я не отчаиваюсь. Тебе нужно лишь оставаться с этими ребятами, в особенности если они станут обыскивать мою квартиру. Они не должны слишком там рыскать, и они не станут этого делать, если ты будешь рядом.

– Но где будешь ты? Ты же не сбежишь, если они меня сцапают?

– Если и сбегу, то только для того, чтобы вызволить тебя в подходящий момент. Кроме того, в мире есть такая вещь, как окна, а Кроушей – человек, который готов рисковать. Ты должен доверять мне, Банни, ведь ты давно меня знаешь.

– Ты уже уходишь?

– Мы не можем позволить себе терять время. Держись к ним поближе, старина, и ни за что не давай им повода СЕБЯ заподозрить.

На какое-то мгновение он положил руку мне на плечо, затем, оставив меня у окна, вновь пересек комнату.

– Мне уже нужно идти, – услышал я его голос. – Но мой друг останется, чтобы помочь вам. Я не стану выключать в своей квартире газ, а мой ключ будет у констебля внизу. Удачи, Маккензи, жаль, что я не могу остаться.

– До свидания, сэр, – прозвучал озабоченный ответ. – И большое спасибо.

Маккензи все еще стоял у своего окна, а я оставался у своего, охваченный смесью ужаса и гнева, даже несмотря на знание того, сколь бесконечно изобретателен был Раффлс. В этот раз я более или менее понимал, что он будет делать, если события примут тот или иной нежелательный оборот. По крайней мере, я мог определить, в каком направлении Раффлса толкнут его не уступающие друг другу хитрость и смелость. Он вернется к себе в квартиру, предупредит Кроушея об опасности и… спрячет его понадежнее? Нет, в мире была такая вещь, как окна. Нет, иначе зачем Раффлсу было бы уходить? Я перебрал в голове множество вариантов, пока наконец мне не пришла в голову мысль о кэбе. Окна спальни выходили в узкий переулок, они не были расположены слишком высоко, так что человек мог спрыгнуть на крышу кэба – даже движущегося – и скрыться прямо под носом у полиции! Я представил, как Раффлс правит кэбом, не узнанный в туманной ночи. Видение посетило меня как раз в тот момент, когда он, подняв воротник своего просторного дорожного пальто, прошел под окном, направляясь к себе в квартиру. Я был все так же поглощен этим видением, когда вернулся и, остановившись, отдал констеблю ключ.

– Мы сели ему на хвост, – послышалось сзади. – Уверен, что он поднялся по трубам, хотя как ему удалось это сделать, выбравшись из того окна, для меня загадка. Мы закроем тут все и осмотримся на чердаке. Так что вам лучше пойти с нами, если вы благоразумны.

Как и везде, в Олбани верхний этаж предназначен для слуг – скопление кухонек и каморок, использующихся многими в качестве кладовок для всякой всячины. Раффлс тоже входил в число этих многих. В нашем случае каморка, как и квартира внизу, пустовала, и это было большой удачей, поскольку с присоединившимися к нам управляющим и еще одним жильцом, которого тот привел с собой к неприкрытому возмущению Маккензи, мы набились в нее так, что едва можно было вздохнуть.

– Еще бы всю Пикадилли сюда привели, – сказал он. – Друг мой, выйдите на крышу, чтобы освободить немного места, и держите дубинку наготове.

Мы сгрудились у небольшого окна, в которое высунулся Маккензи; в течение минуты не было слышно ни звука, кроме скрипа и скольжения ботинок констебля по грязной черепице. Затем послышался возглас.

– Что еще? – прокричал Маккензи в ответ.

– Веревка! – услышали мы. – Свисающая на крюке с водосточной трубы!

– Господа! – проурчал Маккензи. – Эвон как он забрался наверх! Он мог сделать это с помощью одной из тех телескопических дубинок, а я об этом и не подумал! Какой длины веревка, парень?

– Довольно короткая! Я ухватился за нее!

– Она тянулась из окна? Спросите его! – крикнул управляющий. – Он может увидеть это, свесившись за парапет.

Маккензи повторил вопрос. Последовала пауза, после которой вновь послышался крик:

– Да!

– Спросите его, через сколько окон от нас! – крикнул управляющий в крайнем возбуждении.

– Говорит, что через шесть, – сообщил Маккензи через минуту, втянув голову и плечи обратно в комнату. – Мне бы очень хотелось увидеть эту квартиру через шесть окон отсюда.

– Мистер Раффлс, – объявил управляющий, прикинув в уме.

– Неужели? – вскричал Маккензи. – Тогда у нас вообще не возникнет проблем. Он оставил мне ключ внизу.

Его слова были полны сухого намека, так что даже мне не понравилось то, как они звучали. Казалось, что это совпадение уже начинало вызывать у шотландца подозрения.

– Где мистер Раффлс? – спросил управляющий, когда мы начали друг за другом спускаться вниз.

– Он вышел в город пообедать, – ответил Маккензи.

– Вы уверены?

– Я видел его, – сказал я.

Мое сердце билось как сумасшедшее. Больше я не рискнул произнести ни слова. Однако я проскользнул в начало нашей маленькой процессии и оказался вторым человеком, пересекшим порог, ставший моим личным Рубиконом. Сделав это, я сразу же вскрикнул от боли, потому что шагнувший назад Маккензи сильно наступил мне на ногу. Через секунду я увидел, что заставило его это сделать, и закричал еще громче.

У камина, растянувшись на спине во весь рост, лежал человек; на его лбу была небольшая рана, из которой сочилась кровь, заливавшая ему глаза. И этим человеком был не кто иной, как Раффлс!

– Суицид, – произнес Маккензи спокойно. – Нет… Здесь кочерга… Больше похоже на убийство.

Он опустился на колени и довольно жизнерадостно покачал головой.

– Нет, это даже не убийство, – продолжил он с тенью разочарования в своем будничном тоне. – Простая поверхностная рана. Сомневаюсь, чтобы она могла свалить его с ног, но, господа, от него так и разит хлороформом!

Он встал и вперил в меня свои проницательные серые глаза. Мои были полны слез, однако я смело встретил его взгляд.

– Как я понимаю, вы говорили, что видели, как он выходил? – спросил он сурово.

– Я видел длинное дорожное пальто и, разумеется, подумал, что это он.

– А я готов поклясться, что именно этот франт отдал мне ключ!

Это был несчастный голос констебля, стоявшего за нами. На него и накинулся побелевший от злости Маккензи.

– Я не спрашивал мнения проклятых полицейских вроде тебя! – заявил он. – Какой твой номер, подлец? П 34? Так слушай меня, мистер П 34! Если бы этот джентльмен был мертв, а не приходил в себя, пока я говорю, знаешь, кем бы ты был? Виновным в непредумышленном убийстве, ты, свинья с пуговицами! Ты знаешь, кого ты упустил, растяпа? Самого Кроушея – типа, который вчера сбежал из Дартмура! Клянусь Богом, тебя сотворившим, П 34, что, если я упущу его, тебя выпрут из полиции!

Дергающееся лицо, трясущийся кулак – таков человек в бешенстве. Это была новая сторона Маккензи, которую еще только предстояло осмыслить. Через мгновение он ринулся прочь.

– Не так-то просто разбить свою собственную голову, – говорил Раффлс позже. – В тысячу раз легче перерезать себе горло. Хлороформ – другое дело. Если тебе приходилось использовать его на других, ты знаешь дозу до капли. Значит, ты подумал, что я и вправду умер? Бедный старина Банни! Но, надеюсь, Маккензи видел твое лицо?

– Видел, – отвечал я.

Впрочем, я никогда бы не рассказал ему обо всем, что видел Маккензи.

– Тогда все хорошо. Я очень не хотел, чтобы он это пропустил. Но не нужно считать меня скотиной, старина, – я боюсь этого типа. И знай, что мы либо вместе пойдем ко дну, либо вместе же выплывем.

– А теперь мы пойдем ко дну или выплывем вместе с Кроушеем, – сказал я страдальчески.

– Не мы! – ответил Раффлс с убежденностью в голосе. – Старина Кроушей – настоящий спортсмен, и он поступит с нами так же, как мы поступили с ним. Кроме того, теперь мы квиты, так что я не думаю, Банни, что мы возьмем профессионалов на борт вновь!

Дар императора

I

Когда король Каннибаловых островов[47] скорчил гримасу королеве Виктории, а один из европейских монархов поднял шумиху в прессе, похвалив его за эту выходку, возмущение англичан было не меньшим, чем удивление, поскольку подобные вещи в те времена не были столь распространены, как сейчас. Однако когда выяснилось, что похвала была подкреплена даром исключительной ценности, публика пришла к выводу, что и белый, и черный правители просто утратили на какое-то мгновение чувство такта. Ведь даром была бесценная жемчужина, найденная когда-то британскими моряками в Полинезии и преподнесенная британской короной суверену, решившему воспользоваться этой ситуацией для того, чтобы вернуть ее изначальным владельцам.

Через несколько недель этот инцидент стал для прессы настоящим даром небес. Даже в июне она пестрела передовицами, шрифтами, крупными заголовками, интерлиньяжами, а «Дейли кроникл»[48] посвятила половину своей литературной страницы чарующему описанию столицы острова, которую «Пэлл-Мэлл» на озаглавленной каламбуром передовице своего свежего выпуска посоветовала правительству разнести ко всем чертям. Я и сам тогда с переменным успехом пробовал себя на литературной стезе, так что эта животрепещущая тема подвигла меня на написание сатирического стихотворения, удостоившегося больших похвал, чем что-либо, написанное мной до этого. Я оставил свою городскую квартиру и снял недорогое жилье в Темз-Диттоне[49] под предлогом искренней увлеченности речными пейзажами.

– Первый сорт, старина! – объявил Раффлс (которому приходилось ездить туда, если он хотел меня увидеть), лежа в лодке, в которой я был и гребцом, и рулевым. – Полагаю, они неплохо тебе за это платят, а?

– Ни пенни.

– Вздор, Банни! Я-то думал, что они платят тебе более чем щедро. Дай им время, и ты получишь свой чек.

– О нет, не получу, – сказал я мрачно. – Я должен довольствоваться честью быть принятым в их ряды. Редактор так мне и написал, хотя и более многословно.

Добавив это, я назвал имя этого хорошо всем известного джентльмена.

– Ты ведь не хочешь сказать, что уже просил его об оплате?

Я не хотел, это было последним, что мне хотелось бы признать. Но я это сделал. Преступление было раскрыто, не было смысла и дальше его утаивать. Я попросил об оплате, потому что она действительно была мне нужна. Если ему так хотелось это знать, я испытывал острейшую нужду. Раффлс кивнул так, словно ему это уже было известно. Рассказ о моих злоключениях полностью поглотил меня. Не так-то просто было сводить концы с концами, работая вольнонаемным журналистом, к тому же я опасался, что пишу недостаточно хорошо и в то же время недостаточно плохо для успеха. После написания каждой статьи я чувствовал себя бесполезным. Стихи я писать мог – но они денег не приносили. А унижать себя, становясь обыкновенным борзописцем, я не мог и не хотел.

Раффлс кивнул вновь, на сей раз с улыбкой, оставшейся в его глазах и после того, как он откинулся назад, разглядывая меня. Я знал, что он думает о других вещах, до которых я уже унизился, и полагал, что знаю, что он собирался сказать. Он говорил это много раз, и я был уверен, что он скажет это вновь. Мой ответ уже был готов, но, очевидно, ему надоело задавать один и тот же вопрос. Его веки закрылись, он поднял оброненный им лист бумаги, и лодка успела проплыть всю длину старой красной стены Хэмптон-Корта[50], прежде чем он заговорил вновь.

– И они ничего тебе за это не заплатили! Мой дорогой Банни, да это же настоящее сокровище, причем не только с точки зрения поэзии, но и с точки зрения придания формы содержанию. Ты, несомненно, позволил МНЕ узнать об этом больше, чем я знал до этого. Но неужели одна жемчужина действительно может стоить пятьдесят тысяч фунтов?

– Сто, полагаю, но это приблизительная оценка.

– Сто тысяч фунтов! – произнес Раффлс, не открывая глаз.

Я вновь подумал, что знаю, что он скажет в следующее мгновение, и вновь ошибся.

– Если она действительно столько стоит, – воскликнул он наконец, – то ее просто не получилось бы сбыть! Это не бриллиант, который можно было бы разделить на несколько менее крупных. Но прошу прощения, Банни. Я забылся!

Больше мы о даре императора не говорили. Гордость рождается в пустом кошельке, так что никакая нужда не заставила бы меня принять предложение, которое я ожидал услышать от Раффлса. Мое ожидание, впрочем, шло рука об руку с надеждой, хоть я тогда этого и не осознавал. Не говорили мы и о том, что Раффлс, по его собственным словам, уже забыл, – о моем «отступничестве», моем «добродетелепадении», как он его радостно именовал. Мы оба были довольно молчаливы и слегка смущены, каждый думал о чем-то своем. В последний раз мы встречались несколько месяцев назад, так что, когда я провожал его в одиннадцать часов того воскресного вечера, я думал, что мы прощаемся еще на неопределенное время.

Но пока мы ждали поезда, я видел его ясные глаза, всматривавшиеся в меня в свете фонарей железнодорожной платформы, и, когда я встретился с ним взглядом, Раффлс покачал головой.

– Тебе это не пошло на пользу, Банни, – сказал он. – Меня никогда не привлекала эта Долина Темзы. Тебе нужно сменить обстановку.

Хотелось бы мне иметь возможность себе это позволить.

– Что тебе и вправду нужно, так это морской круиз.

– А еще зима в Санкт-Морице. А может, ты посоветовал бы Канны или Каир? Это все очень хорошо, Эй Джей, однако ты забываешь то, что я тебе говорил о своих финансах.

– Я ничего не забываю. Я просто не хочу ранить твои чувства. Но послушай, ты действительно отправишься в морской круиз. Я сам хочу сменить обстановку, и ты составишь мне компанию в качестве гостя. Мы проведем июль на Средиземноморье.

– Но ты ведь играешь в крикет…

– К чертям крикет!

– Ну, если ты серьезно…

– Разумеется, серьезно. Ты едешь?

– Еще бы… если поедешь ты.

Я пожал ему руку и помахал на прощание с совершенно не портившей мне настроение убежденностью, что больше я об этом не услышу. И была лишь мимолетная идея – не более и не менее. Вскоре мне захотелось, чтобы она была чем-то бо́льшим: в ту неделю я вообще желал убраться из Англии раз и навсегда. Я вообще ничего не зарабатывал. Я мог кормиться лишь за счет разницы между платой за квартиру и той суммой, за которую я сдавал ее вместе с мебелью в поднаем на сезон. И сезон уже практически подошел к концу, а в городе меня ждали кредиторы. Возможно ли быть в полной мере честным? Когда в моем кошельке водились деньги, я вообще не задумывался о счетах, так что все более откровенная бесчестность казалась мне все менее постыдной.

От Раффлса, разумеется, ничего слышно не было, хотя прошла неделя и уже наступила середина следующей. Однако, придя домой поздним вечером среды, я обнаружил у себя его телеграмму, пришедшую как раз после того, как я обыскал весь город в бесплодных попытках найти его и в отчаянии поужинал в безлюдном клубе, к которому все еще принадлежал.

«Будь готов отправиться из Ватерлоо фирменным рейсом “Северогерманского Ллойда”[51], – телеграфировал он. – В следующий понедельник, в 9:25, встречу тебя в Саутгемптоне на борту “Улана” с билетами, о которых напишу позднее».

И он написал. Письмо его было довольно беззаботным, однако полным искреннего беспокойства обо мне, моем здоровье и моих перспективах; это письмо было почти трогательным в свете наших прошлых отношений и сумраке их полного разрыва. Он говорил, что зарезервировал две каюты до Неаполя и что мы отправимся на Капри, который для нас однозначно должен был стать островом лотофагов[52], где мы будем греться на солнышке и «предаваться забвению». Это было чудесное письмо. Я никогда раньше не видел Италию, так что именно ему предстояло меня с ней познакомить. Наибольшая ошибка – считать итальянское лето невыносимым. Ни в какой другой сезон Неаполитанский залив не бывает столь чарующим. Раффлс называл его «покинутыми землями фей», словно поэзия сама выскакивала из-под его пера. Возвращаясь к земной прозе, я мог бы счесть выбор германского корабля непатриотичным, однако ни на каких других линиях нельзя было и мечтать о таком же уровне комфорта и внимания со стороны экипажа за те же деньги. Впрочем, Раффлс намекнул и на иную причину. Согласно его телеграмме, он писал из Бремена, где, как я понял, у него были связи во власти, позволившие снизить стоимость билетов.

Представьте себе мою радость и восторг! Я сумел выплатить все свои долги в Темз-Диттоне и получить от скромного редактора скромный чек, а от своего портного – новый фланелевый костюм. Помню, что я разменял свой последний соверен, чтобы купить Раффлсу пачку салливановских сигарет. Но утром в понедельник мое сердце было таким же легким, как и мой кошелек; именно в это ясное утро туманного лета я отправился на борту фирменного рейса к залитой солнцем глади открытого моря.

В Саутгемптоне нас уже ждал тендер. Раффлса на борту не было. Впрочем, я его особо и не искал до того момента, когда мы подошли к борту лайнера. Но и тогда его нигде не оказалось. Его лица не было среди лиц людей, выстроившихся у перил; его рука не виднелась среди рук тех, кто махал своим друзьям. С внезапно потяжелевшим сердцем я поднялся на борт. У меня не было ни билета, ни денег, чтобы его оплатить. Я даже не знал номера своей каюты. Мое сердце едва не выскакивало из груди, когда я остановил стюарда, чтобы спросить его, был ли на борту мистер Раффлс. Он был там. Слава небесам! Но где? Стюард этого не знал – он просто шел по какому-то поручению. Значит, на поиски. Однако ни на верхней палубе, ни на палубе первого класса я его не обнаружил; курительная комната тоже была пуста, не считая маленького немца с рыжими усами, закрученными до такой степени, что они едва не касались его глаз. В его собственной каюте, путь до которой я спрашивал, уже пребывая в полном отчаянии, Раффлса тоже не оказалось, однако вид его имени на багаже вселял надежду. Однако зачем ему самому было прятаться, я понять не мог, и в голову лезли лишь мрачные объяснения.

– Вот ты где! Я искал тебя по всему кораблю!

Несмотря на недвусмысленный запрет, в качестве последнего средства я поднялся на мостик. Именно там я и нашел А. Дж. Раффлса сидящим на застекленной крыше. Он склонился над одним из просторных офицерских шезлонгов, в котором полулежала девица, одетая в белый спортивный жакет и юбку. То была худенькая девушка с бледной кожей, темными волосами и довольно необычными глазами. Вот и все, что я успел разглядеть, пока Раффлс вставал и оборачивался. После этого я не мог уже думать ни о чем, кроме мимолетной гримасы, которая предшествовала приступу хорошо разыгранного изумления.

– Почему… БАННИ? – вскричал Раффлс. – А ТЫ-ТО как здесь очутился?

Я начал что-то невнятно бормотать, но он ущипнул меня за руку.

– Ты тоже плывешь на этом корабле? И тоже в Неаполь? Невероятно! Мисс Вернер, могу я вам его представить?

Раффлс врал, не краснея. Он представил меня старым однокашником, с которым он не виделся много месяцев, наполняя свой рассказ такими подробностями и ненужными деталями, что у меня возникло замешательство, подозрение и отвращение одновременно. Я краснел за нас обоих, и мне было совершенно все равно. Я забыл свой собственный адрес и не прикладывал никаких усилий для того, чтобы вспомнить его для придания рассказу Раффлса большей правдоподобности. Все, что я мог, – это бормотать слова, которые Раффлс почти что буквально вкладывал в мои уста, причем делал это, вне всяких сомнений, с чрезвычайной неохотой.

– Значит, ты увидел мое имя в списке пассажиров и пошел искать меня? Старый добрый Банни! Впрочем, я хотел бы, чтобы мы могли жить в одной каюте. Мне посчастливилось заполучить каюту на верхней палубе, однако они не обещали, что я буду ее единственным обитателем. Мы должны что-то сделать, прежде чем они впихнут туда какого-нибудь чужака. В любом случае нам нужно отсюда выбираться.

В рулевую рубку вошел квартирмейстер, а на мостике за время нашего разговора уже успел появиться лоцман; пока мы спускались, тендер отчалил, унося с собой взмахи платков и прощальные возгласы. В момент расставания с мисс Вернер на верхней палубе наши ноги ощутили глубокую, медленную вибрацию. Круиз начался.

И для нас с Раффлсом он начался не самым приятным образом. На палубе он пытался оттенить мое глухое замешательство искусственной, но убедительной веселостью, в каюте же перчатки были сняты.

– Ты идиот, – прорычал он. – Ты выдал меня опять!

– Как я мог тебя выдать?

Я проигнорировал оскорбление, прозвучавшее в последнем слове.

– Как? Я думал, любому дураку будет понятно, что я хотел сделать так, чтобы наша встреча выглядела случайной!

– Взяв с собой оба билета?

– На борту об этом никто ничего не знал. Кроме того, я еще ничего не решил, когда брал билеты.

– Значит, нужно было дать мне знать, когда ты это решил. Ты строишь планы, не говоришь о них ни слова – и ожидаешь, что я их угадаю так, словно это само собой разумеется. Откуда мне было знать, что ты вообще что-то задумал?

Роли поменялись. Раффлс почти что повесил нос.

– Дело в том, Банни, что я не собирался тебе говорить. Ты… Ты с возрастом стал таким ханжеским старым кроликом!

Голос, каким он произнес мое прозвище, заставил меня смягчиться, однако мне еще многое предстояло ему простить.

– Если ты боялся писать об этом в письме, – настаивал я, – то ты должен был намекнуть мне, как только я поднялся на борт. Я бы нормально к этому отнесся. Я не такой уж и ханжа.

Было ли дело в игре моего воображения, или Раффлс действительно выглядел немного пристыженным? Если и так, то это было в первый и последний раз за все годы, что я его знал; впрочем, я и сейчас не могу в этом поклясться.

– Именно это, – сказал Раффлс, – я и собирался сделать: лечь у себя в каюте и ждать тебя, а затем рассказать обо всем. Но…

– У тебя были дела поинтереснее?

– Можно было бы выразиться и по-другому.

– Очаровательная мисс Вернер?

– Она и правда весьма очаровательна.

– Как и большинство австралийских девушек, – заметил я.

– Как ты узнал, что она австралийка?! – вскричал он.

– Я слышал ее речь.

– Вот скотина! – сказал Раффлс, смеясь. – Она говорит в нос ничуть не больше, чем ты. Она из немцев. Училась в школе в Дрездене, а теперь путешествует в одиночестве.

– Деньги? – поинтересовался я.

– Ты все не так понял! – ответил он, и, несмотря на его смех, я подумал, что пришло время сменить тему.

– Что ж, – сказал я, – значит, ты притворился не перед мисс Вернер, не так ли? Ведешь более серьезную игру, а?

– Полагаю, что так.

– Тогда не лучше ли тебе рассказать мне, в чем ее суть?

Раффлс посмотрел на меня своим пристальным, изучающим взглядом, который был так хорошо мне известен. После всех этих месяцев разлуки он вызвал у меня улыбку, которая, вероятно, успокоила Раффлса. Я, пусть и смутно, уже понимал его планы.

– Ты ведь не сбежишь на лоцманском боте, Банни?

– Даже и не думал.

– Тогда… Помнишь жемчужину, о которой ты написал сти…

Я не дал ему закончить фразу.

– Она у тебя! – вскричал я.

Я увидел свое лицо в зеркале каюты: оно пылало. Раффлс, казалось, был ошарашен.

– Еще нет, – сказал он. – Но я планирую заполучить ее еще до того, как мы окажемся в Неаполе.

– Она на борту?

– Да.

– Но как… Где… У кого она?

– У маленького немецкого офицера, молокососа с перпендикулярными усами.

– Я видел его в курительной комнате.

– Да, это он. Он всегда там сидит. Герр капитан Вильгельм фон Хойман, если верить списку пассажиров. Что ж, он – специальный посланник императора, и он везет жемчужину с собой.

– Ты узнал это в Бремене?

– Нет, в Берлине, от знакомого газетчика. Стыдно признаться, Банни, но я здесь по делу!

Я расхохотался.

– Тут нечего стыдиться. Ты занимаешься тем, чем, как я надеялся в тот день на реке, ты предложишь мне заняться вместе с тобой.

– Ты НАДЕЯЛСЯ на это? – произнес Раффлс, широко распахнув глаза.

Теперь была его очередь удивляться, а моя – изображать гораздо больший стыд, чем я на самом деле чувствовал.

– Да, – ответил я. – Мне эта идея понравилась, хоть я и не собирался тебе об этом говорить.

– Но ты бы выслушал меня в тот день?

Я бы выслушал, о чем и сказал ему без тени смущения. Мой тон не был наглым, как вы понимаете, в нем не было вкуса, присущего человеку, который ввязывается в подобные авантюры просто из любви к ним. Это был уклончивый и в то же время вызывающий тон человека, сквозь зубы признающего, что его попытки жить честной жизнью провалились. Впрочем, я сказал ему гораздо больше. С вдохновением расписывал я ему свою безнадежную борьбу и неизбежное поражение, которые и не могли быть иными для человека с моим прошлым, пусть об этом прошлом и знал лишь только я сам. Это была старая как мир история о воре, пытавшемся стать честным человеком. Вор пошел против своей собственной природы, и результат его попыток был предопределен.

Раффлс был совершенно со мной не согласен. Он лишь качал головой по поводу моих обывательских взглядов. Человеческая жизнь была как шахматная доска, так почему было не примириться с самим собой и не стать черно-белым? Откуда это желание быть чем-то одним, подобно нашим предкам на сцене или в старомодной литературе? Сам он наслаждался бытием на всех клетках доски, одинаково любя и свет, и тень. Мои выводы казались ему абсурдными.

– Но в своем заблуждении ты оказался в хорошей компании, Банни. Ты не единственный дешевый моралист, выступающий с пустыми проповедями. Первым и худшим из всех был старик Вергилий. Я же выбираюсь из Авернуса[53], когда захочу, и рано или поздно выберусь из него навсегда. Думаю, из меня не выйдет хорошей компании с ограниченной ответственностью. Однако я смогу уйти на покой и жить совершенно честной жизнью до конца своих дней. Возможно, для этого хватит даже одной-единственной жемчужины!

– Значит, ты уже не думаешь, что она слишком заметна для продажи?

– Мы могли бы наворовать чего-то помельче и продать ее вместе с ним. Можно сделать так, чтобы все выглядело, словно мы продаем последнее. Во имя Юпитера, об этом будет говорить весь Тихоокеанский регион!

– Что ж, сначала нам нужно ее достать. Этот фон Как-там-его – крепкий орешек?

– Крепче, чем выглядит, и он дьявольски в себе уверен!

Пока он говорил, мимо открытой двери каюты проплыла белая спортивная юбка, за ней промелькнули рыжие, закрученные вверх усы.

– Но действительно ли наша цель – он? Разве жемчужина не у казначея?

Раффлс стоял в двери, хмуро всматриваясь в воды Те-Солента[54]. На мгновение он, фыркнув, повернулся ко мне.

– Мой дорогой друг, неужели ты всерьез думаешь, что пароходству известно о том, что на борту находится такой камень? Ты сказал, что она стоит сто тысяч фунтов. В Берлине ее называют бесценной. Думаю, даже шкипер не знает, что она у фон Хоймана при себе.

– А она у него при себе?

– Должна быть.

– Так нам нужно разобраться лишь с ним?

Он ответил мне, не произнеся ни единого слова. Мимо каюты вновь проплыло что-то белое, и Раффлс покинул ее, присоединившись к мисс Вернер и фон Хойману на верхней палубе.

II

Нельзя было и мечтать о том, чтобы оказаться на борту лучшего парохода, чем «Улан» «Северогерманского Ллойда» и встретить более добросердечного джентльмена, чем его капитан, или более славных парней, чем его офицеры. У меня еще остались манеры для того, чтобы признать хотя бы это. Я возненавидел этот круиз. Однако это не было виной кого-либо, связанного с кораблем; погода здесь тоже была ни при чем – она была монотонно идеальной. Причину я не мог найти даже в своем сердце. Я наконец-то расстался с совестью – раз и навсегда. С угрызениями совести исчез и страх, и я был готов наслаждаться яркими небесами и сверкающим морем с беспечной отстраненностью самого Раффлса. Мешал же мне в этом Раффлс, впрочем, не он один. Вместе с Раффлсом это делала колониальная кокетка, возвращавшаяся домой с учебы.

Что он в ней нашел – вот это был вопрос. Само собой, он находил в ней не больше моего, однако, чтобы позлить или наказать меня за мое долгое отступничество, он решил повернуться ко мне спиной и посвящать себя этой девчушке на протяжении всего пути из Саутгемптона в Средиземноморье. Они были неразлучны, и это выглядело просто абсурдно. Они начинали после завтрака и не заканчивали до одиннадцати вечера или даже полуночи; не было и часа, в который не было бы слышно, как она смеется в нос или как он тихим голосом говорит ей на ухо нежную бессмыслицу. Разумеется, это была бессмыслица! Спрашивается, можно ли представить, чтобы мужчина вроде Раффлса, со всем тем, что он знал о мире, и с его опытом в отношениях с женщинами (сторона его характера, которой я намеренно до сих пор не касался, поскольку она заслуживает отдельной книги), мог день за днем беседовать с легкомысленной школьницей о чем-то, что не было бы бессмыслицей? Я не стал бы вводить мир в заблуждение, утверждая обратное.

Полагаю, я уже говорил, что у юной особы были свои достоинства. Думаю, у нее и вправду были красивые глаза, а черты ее загорелого лица были действительно чарующими – если форма способна очаровывать сама по себе.

Также я вынужден признать, что она была гораздо более нахальной, чем хотелось бы; ее здоровью, темпераменту и жизнерадостности можно было только позавидовать. Возможно, мне так и не представится шанс передать здесь одну из речей этой юной леди (они были для этого слишком невыносимыми), потому я стараюсь описать ее максимально справедливо. Впрочем, я признаю, что могу быть немного предвзятым. Я завидовал ее успеху у Раффлса, которого в результате я видел все реже. Признавать такое неприятно, однако меня терзало нечто, похожее на ревность.

Настоящая ревность, впрочем, бушевала по соседству – жестокая, безудержная, недостойная ревность. Капитан фон Хойман закручивал свои усы так, что они напоминали языки пламени, застегивал белоснежные манжеты запонками и с вызовом смотрел на меня сквозь свое пенсне – так мы и утешали друг друга, за все время не произнеся ни слова. У капитана был уродливый шрам на щеке, доставшийся ему в Гейдельберге[55], и я полагал, что он бы с радостью наградил Раффлса таким же. Не то чтобы фон Хойман не пытался изменить сложившуюся ситуацию – Раффлс специально давал ему возможность делать такие попытки ради жестокого удовольствия, которое он получал, руша все планы фон Хоймана в тот самый момент, когда капитан «распушивал хвост», – таковы были слова самого Раффлса, когда я попытался намекнуть ему, что нехорошо издеваться над немцем на немецком корабле.

– Ты зарабатываешь себе дурную славу на корабле!

– Лишь в глазах фон Хоймана.

– Но разумно ли поступать так с человеком, которого мы хотим облапошить?

– Разумнейший поступок из всех, что я когда-либо совершал. Пытаться с ним подружиться было бы роковой ошибкой – это самая распространенная уловка.

Слова Раффлса успокоили и ободрили меня. Я чувствовал себя почти что довольным. Я боялся, что Раффлс забыл о нашем деле, и немедленно сообщил ему об этом. Мы уже дошли до Гибралтара, а он не вспоминал о нем с самого Те-Солента. Однако Раффлс с улыбкой покачал головой.

– Уйма времени, Банни, уйма времени. Мы ничего не сможем предпринять до тех пор, пока не окажемся в Генуе, а это произойдет только в воскресенье вечером. Круиз еще только начинается – как и наша с тобой жизнь, так давай же наслаждаться ею, пока можем.

В этот послеобеденный час мы беседовали на верхней палубе. Не переставая говорить, Раффлс внимательно огляделся, после чего оставил меня в одиночестве, направившись куда-то решительным шагом. Я удалился в курительную комнату, где курил и читал, сидя в углу и наблюдая за фон Хойманом, который пришел пить пиво и дулся в другом углу.

Мало кто рискует путешествовать по Красному морю в середине лета. «Улан» был практически пуст. На верхней палубе, однако, кают было мало, что я и использовал в качестве предлога для совместного проживания с Раффлсом. Я мог бы занять отдельную каюту палубой ниже, но хотел быть наверху. На таком объяснении настаивал сам Раффлс. Так мы могли жить вместе, не вызывая никаких подозрений. Понимания нашей конечной цели у меня, впрочем, тоже не было никакого.

Во второй половине дня воскресенья я спал на нижней койке, когда отделявшую ее от остальной каюты занавеску начал трясти Раффлс. Сняв пиджак, он сидел на диване.

– Ахилл дуется?

– А что еще делать-то? – спросил я его, потянувшись и зевнув.

Его тон, однако, был веселым, и я постарался ему соответствовать.

– Есть одна мысль, Банни.

– Еще бы!

– Ты не понял. Сегодня попытки молокососа наконец-то увенчаются успехом. Я наметил себе рыбешку покрупнее.

Свесив ноги, я сел в кровати и приготовился внимательно слушать. Внутренняя решетчатая дверь была закрыта на задвижку и занавешена так же, как и открытый иллюминатор.

– Мы будем в Генуе еще до заката, – продолжил Раффлс. – Именно там нам и предстоит заняться делом.

– Значит, ты все еще собираешься сделать это?

– Я хоть раз говорил об обратном?

– Ты вообще мало что говорил.

– И не зря, мой дорогой Банни. Зачем портить круиз ненужными разговорами о делах? Но теперь время пришло. Либо мы сделаем это в Генуе, либо вообще не сделаем.

– На суше?

– Нет, на борту, завтрашней ночью. Можно было бы и сегодня, но завтра будет лучше, на случай если что-то пойдет не так. Если бы нам пришлось прибегнуть к насилию, мы смогли бы убраться первым же поездом и ничего так и не вскрылось бы до самого выхода корабля в море и обнаружения фон Хоймана мертвым или опоенным…

– Только не мертвым! – воскликнул я.

– Разумеется, нет, – согласился Раффлс, – иначе нам незачем было бы бежать. Однако бежать нам, по всей видимости, придется: во вторник утром, когда этот корабль отчалит, нас на нем уже быть не должно ни при каких обстоятельствах. Но я в любом случае не предвижу никакого насилия. Насилие равноценно признанию своей полнейшей некомпетентности. Сколько раз я наносил удар за все эти годы? Полагаю, что ни одного. Но я всегда готов убить того, кого обкрадываю, если дело примет дурной оборот.

Я поинтересовался, как он собирается войти в каюту фон Хоймана незамеченным, и увидел, как просияло его лицо, хотя между нами была разделявшая нас занавеска.

– Забирайся ко мне на койку, Банни, и увидишь.

Я сделал так, как он сказал, но ничего не увидел. Тогда Раффлс потянулся мимо меня и нажал рукой на дверцу воздуховода – люка в стене, располагавшегося над его кроватью и составлявшего около восемнадцати дюймов в длину и вдвое меньше в высоту. Он открывался прямо в вентиляцию.

– Это, – сказал Раффлс, – наш путь к удаче. Открой его, если хочешь. Многого ты не увидишь, поскольку он открывается не полностью, но ослабь пару винтов – и все будет как надо. Как ты мог заметить, вентиляция охватывает практически весь корабль. Ты проходишь под ней каждый раз, направляясь к себе в ванную, а заканчивается она у застекленной крыши мостика. Вот почему нам нужно сделать все в Генуе: в порту за мостиком никто не следит. Напротив нашего люка расположен люк фон Хоймана. Там нам тоже нужно будет лишь ослабить пару винтов. К тому же там есть балка, на которую можно будет встать во время работы.

– Но если кто-нибудь увидит нас снизу?

– Крайне маловероятно, что внизу хоть кто-нибудь не будет спать, настолько маловероятно, что мы можем позволить себе рискнуть. Нет, нельзя, чтобы ты стоял внизу и следил за этим. Вся суть в том, что ни одного из нас не должны видеть после того, как мы отправимся на боковую. Пара ребят из команды дежурит на палубах, и они должны быть нашими свидетелями. Клянусь Юпитером, это будет величайшая тайна в истории!

– Если фон Хойман не станет сопротивляться.

– Сопротивляться! У него не будет и шанса. Он пьет слишком много пива, чтобы его сон был легким, а в мире нет ничего более простого, чтобы усыпить хлороформом человека, и так спящего крепким сном. Ты и сам это делал в обстоятельствах, напоминать о которых, полагаю, будет дурным тоном. Фон Хойман лишится чувств почти сразу же после того, как я высуну руку из его воздуховода. Я переползу через него, Банни, мой мальчик!

– А я?

– Ты будешь подавать то, что мне будет нужно, стоять на стреме на случай чего-нибудь непредвиденного и в целом оказывать мне моральную поддержку, в которой я стал нуждаться за время знакомства с тобой. Это роскошь, Банни, но мне стало дьявольски сложно без нее обходиться после того, как ты стал святошей!

Он сказал, что фон Хойман, несомненно, будет спать с закрытой на задвижку дверью, которую он, разумеется, откроет, упомянув и другие ложные улики, которые он оставит, обкрадывая каюту. Впрочем, Раффлс не планировал долгих поисков. Жемчужина должна находиться рядом с самим фон Хойманом. На самом деле Раффлс в точности знал, где и в чем он ее держит. Разумеется, я спросил, как ему удалось это узнать, и прозвучавший ответ был неприятным.

– Эта история стара как мир, Банни. Я даже не помню, в какой из Книг она описывается. Помню лишь, что это один из Заветов. Невезучим героем в ней был Самсон, а героиней – Далила[56].

Он прекрасно знал, что я сразу пойму, что он имеет в виду.

– Значит, австралийка играла роль Далилы? – сказал я.

– Совершенно безобидным, невинным образом.

– Она выведала, с каким поручением он путешествует?

– Да. Я заставил его играть на всем, на чем он только мог, и это стало его лебединой песней, как я и надеялся. Он даже показал Эми жемчужину.

– Эми, значит! И она немедленно сообщила об этом тебе?

– Ничего подобного. Что заставляет тебя так думать? Мне стоило немалых трудов выудить это из нее.

Сам его тон должен был стать для меня весомым предупреждением. Однако я не обладал достаточным тактом, чтобы воспринять его подобным образом. Наконец-то я понял причину его неистового флирта. Я стоял качая головой, грозя ему пальцем и не замечая в своем озарении его нахмуренных бровей.

– Ах ты скользкий червь! – воскликнул я. – Теперь мне все ясно. Каким же глупцом я был!

– Уверен, что ты до сих пор им не являешься?

– Не являюсь. Теперь понятно, что не давало мне покоя всю неделю. Я просто не мог сообразить, что ты нашел в этой девчушке. Никогда бы не подумал, что она была частью игры.

– Значит, ты считаешь, что все дело в этом и ни в чем больше?

– Разумеется, хитрый ты старый пес!

– А ты знал, что она – дочь богатого скотовода?

– Есть дюжины богатых женщин, готовых выйти за тебя хоть завтра.

– А тебе не приходило в голову, что мне могло захотеться выйти из игры, начать все заново и жить счастливой жизнью в глуши до конца своих дней?

– Когда ты говоришь об этом таким тоном? Ни за что на свете!

– Банни! – вскричал он столь яростно, что я мгновенно пришел в себя.

Однако больше он ничего не сказал.

– Ты и вправду думаешь, что жил бы счастливо? – рискнул спросить я.

– Одному лишь Богу известно! – ответил Раффлс.

И с этими словами он оставил меня удивляться его виду и тону и в гораздо большей мере тому, сколь тривиальной причиной они были вызваны.

III

Среди всех подвигов Раффлса на воровском поприще, которым мне довелось стать свидетелем, самым сложным и деликатным был тот, который он совершал с часу до двух ночи во вторник на борту парохода «Улан» «Северогерманского Ллойда», стоявшего на якоре в генуэзской гавани.

Все прошло гладко. Раффлс предвидел каждый возможный вариант развития событий, и, как он меня заверил, все случилось так, как и должно было случиться. Внизу не было никого – лишь двое ребят из команды на палубе; мостик также был пуст. Было двадцать пять минут второго, когда Раффлс, полностью раздетый, однако с заткнутым ватой флаконом в зубах и маленькой отверткой за ухом, пролез, извиваясь как змея, в вентиляцию ногами вперед, и всего без девятнадцати два, когда он вернулся головой вперед с флаконом, все так же зажатым в зубах и все так же заткнутым ватой, которая не давала греметь чему-то, лежавшему внутри этого флакона и выглядевшему как огромная серая горошина. Он извлек винты, а затем вставил их вновь; он отвинтил люк воздуховода в каюте фон Хоймана, а затем снова завинтил, оставив его в том же виде, в котором он и был, после чего немедленно сделал то же самое и с нашим люком. Что касается самого фон Хоймана, то было достаточно лишь положить пропитанную хлороформом вату ему на усы, а затем подержать ее над его приоткрытым ртом, чтобы незваный гость мог спокойно карабкаться в обе стороны прямо через него, не вызывая даже стона.

Мы получили свой долгожданный приз – жемчужину размером с лесной орех с розоватым оттенком, как у женского ноготка, этот трофей эпохи флибустьеров, этот дар европейского императора вождю из южных морей. Когда следы были заметены, мы начали праздновать. В ночной тьме мы поднимали за жемчужину бокалы, омывая ее в виски с содовой. Однако момент был еще более величественным и триумфальным, чем в самых смелых из наших мечтаний. Теперь нам нужно было лишь спрятать драгоценный камень (который Раффлс успел вставить в другую оправу) так, чтобы мы могли пройти самый внимательный обыск и забрать ее с собой, сойдя на берег в Неаполе. Именно этим Раффлс и занимался, когда я засыпа́л. Сам бы я предпочел сойти на берег в Генуе той же ночью и скрыться с нашим трофеем, однако Раффлс не хотел об этом и слышать по дюжине вполне очевидных причин.

Я не думал, что хоть что-то было обнаружено и что возникли хоть какие-то подозрения до того, как мы подняли якорь, но полностью уверенным в этом я быть не мог. Трудно поверить, что человек, получив дозу хлороформа во сне, на следующее утро не испытывал никаких остаточных эффектов и даже не заметил подозрительного запаха. И тем не менее фон Хойман выглядел так, словно ничего не случилось, в своей надвинутой на глаза егерской шляпе и с усами, едва не касавшимися ее полей. К десяти часам мы уже вышли из Генуи. Последний чиновник, худощавый, выбритый до синевы, покинул палубу; последний торговец фруктами был отогнан от борта выплеснутыми на него ведрами воды и кричал нам вслед проклятия из своей лодки; последний пассажир успел подняться на борт в последний момент – суетливый старикашка, заставивший весь корабль ждать, пока он препирался с лодочником из-за полтинника. Наконец мы отчалили, попрощались с буксиром и прошли маяк. Мы с Раффлсом стояли на палубе, перегнувшись через перила и наблюдая за своими тенями в бледно-зеленом с прожилками мраморе водной глади, вновь омывавшей борт корабля.

Фон Хойман в очередной раз решил попытать счастья с мисс Вернер. Частью плана Раффлса было удерживать его на палубе весь день, дабы отсрочить тот неизбежный час, когда пропажа будет обнаружена. И хотя девушке явно было скучно и она все время поглядывала в нашу сторону, это, похоже, лишь раззадоривало фон Хоймана. Однако Раффлс был угрюм и обеспокоен. Он не производил впечатления человека, только что добившегося огромного успеха. Я мог лишь предположить, что у него было тяжело на душе из-за неизбежного расставания в Неаполе.

Раффлс не хотел поддерживать разговор, но и не хотел, чтобы я уходил.

– Стой, где стоишь, Банни. Мне нужно тебе кое-что сказать. Ты умеешь плавать?

– Немного.

– Десять миль?

– Десять? – Я расхохотался. – Я и одной не проплыву! Почему ты спрашиваешь?

– Большую часть дня мы будем в десяти милях от берега.

– Да куда ты вообще клонишь?

– Никуда. Если случится худшее, плыть придется только мне. Полагаю, под водой плавать ты вообще не умеешь?

Я не ответил на этот вопрос. Я едва слышал его: меня прошиб холодный пот.

– Почему должно случиться худшее? – прошептал я. – Нас же не вычислили, нет?

– Нет.

– Тогда зачем говорить так, словно это произошло?

– Это может произойти. На борту наш старый враг.

– Старый враг?

– Маккензи.

– Быть не может!

– Человек, поднявшийся на борт последним.

– Ты уверен?

– Уверен! Мне только жаль, что ты тоже его не узнал.

Я приложил к лицу платок. Теперь мне казалось, что в походке старика действительно было что-то знакомое, да и в нем самом было что-то слишком молодцеватое для такого возраста. Даже его борода выглядела неубедительно в свете этого ужасного открытия. Я окинул взглядом всю палубу, однако старика нигде не было видно.

– Это и есть самое худшее, – сказал Раффлс. – Я видел, как он зашел в каюту капитана двадцать минут назад.

– Но что могло привести его сюда? – воскликнул я в отчаянии. – Может ли это быть совпадением? Может ли оказаться, что он ищет кого-то другого?

Раффлс покачал головой.

– В этот раз – вряд ли.

– Значит, ты думаешь, что он идет по твоему следу?

– Я опасаюсь этого уже несколько недель.

– И, несмотря на это, ты все еще на корабле!

– А что я, по-твоему, должен делать? Я не собираюсь удирать вплавь, пока это действительно не понадобится. Я начинаю жалеть, что не послушал твоего совета, Банни, и не сошел в Генуе. Однако у меня нет ни малейших сомнений, что Мак следил и за кораблем, и за портом до самого последнего момента. Вот почему у него все вышло так гладко.

Он достал сигарету и протянул мне пачку, но я нетерпеливо покачал головой.

– Я все еще не понимаю, – сказал я. – Зачем ему следить за тобой? Он не мог забраться так далеко из-за драгоценности, которая, по его информации, должна была быть в полной безопасности. В чем твоя теория?

– Просто-напросто в том, что он уже некоторое время идет по моему следу, вероятно, с того самого времени, когда наш друг Кроушей выскользнул у него из рук в прошлом ноябре. Были и другие признаки. Так что я вполне готов к происходящему. Однако ничего, кроме простых подозрений, у него быть не может. Пусть попробует что-то доказать и найти жемчужину! Теория, мой дорогой Банни? Я знаю, что этот шотландец добрался сюда, так же хорошо, как если бы я был в его собственной шкуре, и знаю его следующий шаг. Ему стало известно, что я отправился за рубеж, и он принялся искать мотив. Он узнал о фон Хоймане и его поручении, и мотив стал ему очевиден. Великолепный шанс – схватить меня прямо за работой. Но ему это не удастся, Банни, попомни мои слова. Когда о пропаже станет известно, он обыщет корабль и всех нас, но все поиски будут тщетными. А вот и шкипер зовет молокососа к себе в каюту: то-то крику будет через пять минут!

Однако ни переполоха, ни суеты, ни обыска пассажиров, ни даже перешептываний о том, что случилось, не последовало. Вместо суматохи все погрузилось в спокойствие, не предвещавшее ничего хорошего, и было очевидно, что Раффлс всерьез взволнован тем, что его предсказание не сбылось. В тишине, казалось, повисло нечто зловещее, и эта тишина стояла несколько часов, на протяжении которых Маккензи даже не появлялся. Но в обеденный час он был на борту – в нашей собственной каюте! Я оставил свою книгу на койке Раффлса и, решив почитать после обеда, коснулся пледа. Он был теплым оттого, что на нем совсем недавно кто-то лежал. Инстинктивно я ринулся к воздуховоду; открыв его люк, я услышал, как кто-то хлопает таким же люком на противоположной стороне. Я разыскал Раффлса.

– Чудесно! Пусть попробует найти эту жемчужину.

– Ты выбросил ее за борт?

– Я даже не снизойду до ответа на такой вопрос.

Он повернулся на каблуках, и оставшуюся часть дня я видел его в компании неизменной мисс Вернер. Она выглядела одновременно дерзко и изящно в довольно простом костюме из коричневого полотна, прекрасно подходившем к ее коже и элегантно украшенном алыми деталями. Я и правда любовался ею в тот день – у нее действительно были очень красивые глаза и зубы. Впрочем, я бы никогда не позволил себе восхищаться ею более открыто. Так что я проходил мимо них вновь и вновь, чтобы сказать Раффлсу пару слов и напомнить ему об опасности, однако, казалось, его это не слишком волновало. Наконец я сдался. В следующий раз я увидел его уже в каюте капитана.

Его вызвали первым. Он улыбался, входя туда, и, когда они вызвали меня, на его лице была все та же улыбка. Каюта была просторной, какой и положено быть каюте командира корабля. Маккензи сидел на диване, положив бороду на полированный стол, но перед капитаном лежал револьвер, и, когда я вошел, вызвавший меня главный офицер закрыл дверь и оперся на нее спиной. Также в каюте присутствовал фон Хойман, нервно теребивший свои усы.

Раффлс поприветствовал меня.

– Это просто какая-то шутка! – воскликнул он. – Помнишь жемчужину, о которой ты написал замечательное стихотворение, Банни? Жемчужину императора, которую нельзя купить ни за какие деньги? Похоже, ее вверили нашему присутствующему здесь маленькому другу, чтобы он отвез ее папуасскому королю, а бедолага возьми да потеряй ее, и, само собой, раз мы британцы, они думают, что ее взяли именно мы!

– Я знаю, что это вы, – вставил Маккензи, кивая себе в бороду.

– Вот он, знакомый голос патриота, – сказал Раффлс. – Братец, да эт’ ж наш стародавний знакомец Маккензи из Скотленд-Ярду да с самой Шотландии!

– Это есть достаточно! – вскричал капитан. – Вы проходить обыск добровольно или я заставлять вас?

– Как хотите, – сказал Раффлс. – Однако вам не будет вреда, если вы сначала дадите нам хотя бы высказаться. Вы обвиняете нас в том, что этой ночью мы вломились в каюту капитана фон Хоймана и похитили оттуда эту проклятую жемчужину. Что ж, я могу доказать, что был у себя в комнате всю ночь, и я не сомневаюсь, что мой друг сможет доказать то же самое.

– Разумеется, смогу, – возмущенно произнес я. – Ребята из команды будут тому свидетелями.

Маккензи рассмеялся и покачал головой своему отражению в столе красного дерева.

– Это было очень умно́, – сказал он, – и сработало бы, если б я не появился на борту. Но я только что взглянул на их воздуховоды, и я думаю, что знаю, как они сработали. Как бы там ни было, капитан, это не важно. Я просто защелкну браслеты на этих молодых щеголях, и тогда…

– По какому праву?! – взревел Раффлс. Его голос звенел, и я никогда не видел, чтобы его лицо так пылало. – Обыщите нас, если хотите. Обыщите каждую складку и каждый шов нашей одежды, но не смейте и пальцем к нам прикасаться без ордера!

– Я не посмею, – сказал Маккензи, шаря в своем нагрудном кармане.

Раффлс полез в свой.

– Держите его! – заорал шотландец.

Огромный кольт, бывший нашим неизменным спутником столько ночей, однако ни разу не стрелявший в моем присутствии, с лязгом лег на стол, и капитан убрал его в ящик.

– Ладно, – сказал Раффлс, яростно глядя на первого помощника. – Вы можете успокоиться. При мне больше нет оружия. Теперь, Маккензи, взглянем на ваш ордер!

– А вы с ним ничего не сделаете?

– А какой смысл? Дайте взглянуть, – сказал Раффлс властно, и детектив повиновался.

Читая документ, Раффлс приподнял брови, его губы сжались, но внезапно расслабились. Когда он, пожав плечами, вернул бумагу, на его лице уже была улыбка.

– Сойдет? – поинтересовался Маккензи.

– Возможно. Поздравляю, Маккензи. Как бы там ни было, это сильный козырь. Две кражи со взломом и ожерелье Мелроуз, Банни!

И он повернулся ко мне с печальной улыбкой.

– И все легко доказать, – сказал Маккензи, убирая ордер. – У меня и для вас есть, – добавил он, кивая мне. – Просто не такой длинный.

– Подумать только, – произнес капитан с укором, – мой корабль превратиться в воровской притон! Это быть очень неприятно, я есть обязан заковывать вас в кандалы, пока мы не прибывать в Неаполь.

– Ни в коем случае! – воскликнул Раффлс. – Маккензи, замолвите за нас словечко. Не сдавайте своих соотечественников раньше времени! Капитан, нам некуда бежать. Вы ведь можете не поднимать шум до вечера? Взгляните, вот все, что лежит в моих карманах. И ты свои выверни, Банни. Они могут нас хоть догола раздеть, если считают, что мы прячем оружие в рукавах. Все, о чем я прошу, – это не надевать на нас кандалы.

– Возможно, у вас не быть оружие, – сказал капитан. – Но что насчет жемчужина, который вы красть?

– Вы получите ее! – вскричал Раффлс. – Вы получите ее сию же минуту, если вы гарантируете, что избавите нас от публичного унижения на борту!

– Я согласен, – сказал Маккензи. – Если вы не будете делать глупостей. Так где же она?

– На столе, прямо у вас перед носом.

Я взглянул туда вместе со всеми остальными, однако никакой жемчужины на столе не было. Рядом с уже упомянутыми револьверами на его полированной поверхности лежало лишь содержимое наших карманов: часы, записные книжки, карандаши, перочинные ножи и пачки сигарет.

– Вы надули нас, – произнес Маккензи. – В чем смысл?

– Ничего подобного, – рассмеялся Раффлс. – Просто хотел посмотреть на вашу реакцию. В этом есть что-то дурное?

– Шутки в сторону. Она здесь?

– На столе, клянусь всеми своими богами.

Маккензи открыл сигаретные пачки и потряс каждую лежавшую в них сигарету. Раффлс взмолился, чтобы ему дали закурить, и, когда его мольбы были услышаны, заметил, что жемчужина находилась на столе гораздо дольше, чем сигареты. Маккензи немедленно схватил кольт и заглянул в его барабан.

– Не там, не там, – сказал Раффлс. – Но уже горячо. Проверьте патроны.

Маккензи высыпал патроны себе в ладонь и потряс каждый из них, поднеся его к уху. Безрезультатно.

– Ох, дайте сюда!

Раффлс нашел нужный патрон мгновенно, зубами вытащил из него пулю и торжественно положил императорскую жемчужину в центре стола.

– Теперь, надеюсь, вы проявите немного понимания, ведь это полностью в ваших силах. Капитан, как видите, меня можно назвать злодеем, потому я готов провести всю ночь в кандалах, если вы считаете, что это необходимо для безопасности корабля. Прошу лишь оказать мне сначала одну небольшую услугу.

– Это зависеть от того, о какой услуга идти речь.

– Капитан, я совершил на борту вашего корабля гораздо худшую вещь, чем известно любому из вас. Я заключил помолвку и теперь хочу попрощаться!

Полагаю, мы все были в равной степени ошеломлены, однако единственным, кто выразил свое удивление вслух, был фон Хойман, чье утробное немецкое ругательство стало его едва ли не первой репликой за все следствие. Сразу после этого он стал бурно протестовать против подобного прощания, но его протесты были отклонены, и ловкий узник добился своего. У него должно было быть пять минут на разговор с девушкой, в то время как капитан и Маккензи должны были стоять поблизости (однако не в пределах слышимости) с револьверами за спиной. Когда мы выходили из каюты, он остановился и взял меня за руку.

– Что ж, в конце концов я все-таки довел тебя до тюрьмы, Банни, после всего, что было! Если бы ты знал, как мне жаль… Но много тебе не дадут – я вообще не уверен, за что тебе можно дать хоть какой-то срок. Ты сможешь простить меня? Быть может, мы расстаемся на годы, а быть может, и навсегда, знаешь ли! Ты всегда был хорошим другом, когда становилось туго. Думаю, настанет день, когда тебе не стыдно будет вспомнить, что ты оставался им до конца!

В его глазах был намек, и этот намек был мною понят. Мои зубы сжались, нервы напряглись, и в последний раз в жизни я крепко пожал эту сильную ловкую руку.

Эта сцена до сих пор стоит у меня перед глазами и воистину будет стоять перед ними до конца моих дней! Я вижу каждую деталь, каждую тень на залитой солнцем палубе! Мы проходили мимо островов, которыми усеян весь путь от Генуи до Неаполя, и фиолетовым клочком земли, за который садилось солнце справа по борту, была Эльба. Каюта капитана тоже выходила на правый борт, и его омытая солнечным светом верхняя палуба, которую уже начинали окутывать тени, была пустынна, если не считать той группы, частью которой был я сам, да бледной, стройной фигурки в коричневом, стоявшей на корме вместе с Раффлсом. Помолвка? Я не мог в это поверить и до сих пор не могу. И все же они стояли вместе в лучах заката, а искрящаяся водная гладь тянулась от Эльбы до самой обшивки «Улана»; их тени удлинились настолько, что почти достигали наших ног.

Мгновение – и дело было сделано. Я до сих пор не знаю, восхищаться этим поступком или презирать Раффлса за него. Он схватил ее, поцеловав так, чтобы мы все это видели, а затем отшвырнул с такой силой, что она почти упала. Следующий его шаг был ясен. Первый помощник ринулся за ним, а я – за первым помощником.

Раффлс уже успел вскочить на перила.

– Держи его, Банни! – крикнул он. – Держи крепко!

И я, вложив всю свою силу в то, чтобы выполнить это последнее повеление, и даже не задумываясь о том, что делаю, но лишь помня, что сделать это приказал мне он, смотрел, как его руки взметнулись вверх, голова качнулась вперед, а гибкая худощавая фигура прорезала закат с такой легкостью и точностью, словно он совершал увеселительный прыжок с трамплина.

***

То, что произошло на палубе после этого, я описать не смогу, поскольку меня там не было. От того, что я опишу наказание, которое получил в итоге, свое долгое заключение, свое вечное бесчестье, вам будет мало толку – вы разве что сможете удовлетворить свое праздное любопытство и, слушая этот рассказ, узнать, что я получил по заслугам. Но прежде чем закончить свое повествование, я должен упомянуть еще одну вещь, и ваше дело – верить мне или нет.

Меня немедленно заковали в кандалы и отправили в одну из кают второго класса, расположенных с правой стороны судна, заперев ее столь тщательно, словно я был еще одним Раффлсом. На воду спустили шлюпку, долго рыскавшую вокруг корабля, но поиски оказались столь же безрезультатными, как и все предпринятые впоследствии. Однако либо закатное солнце, заставлявшее волны искриться, ослепило глаза всех находившихся на борту, либо мои собственные глаза пали жертвой странной иллюзии.

Шлюпка вернулась, винт корабля завертелся – а узник все так же смотрел сквозь иллюминатор на залитые солнцем воды, которые, как он думал, навсегда сомкнулись над головой его товарища. Внезапно солнце зашло за остров Эльба. Солнечная дорожка немедля погасла, бесследно сгинув в пустоте. И уж либо мое зрение меня обмануло, либо в тот самый момент во многих милях за кормой посреди серой водной глади вынырнуло черное пятнышко. Звук горна созвал всех к ужину. Было похоже на то, что я остался единственным, кто все еще всматривался в морскую пучину. Вот я потерял из виду это пятнышко, вот оно вынырнуло вновь, вот опять скрылось среди волн. Я бросил это бесполезное занятие, и в тот самый момент пятнышко вынырнуло в серой дали еще раз и, покачиваясь на волнах, направилось к фиолетовому острову под блекнувшим закатным небом, отливавшим золотым и вишневым. Ночь спустилась прежде, чем я успел разглядеть, была ли это голова человека.

Из сборника «Вор в ночи»

Сундук серебра

Как и все то племя, вождем которого я его считал, Раффлс испытывал живейшее отвращение к топорному грабежу любого рода; будь то посеребренная медь, чистое серебро или даже золото, он никогда не взял бы вещь, которую нельзя было спрятать на себе. Однако в этом, как и в любом другом вопросе, Раффлс отличался от всех нас тем, что нередко позволял собирательскому духу простого коллекционера возобладать над профессиональной осторожностью. Старый дубовый сундук и даже ведерко для льда из красного дерева, вне всяких сомнений купленные им вполне честным путем, нельзя было даже сдвинуть с места из-за наполнявшего его гербового серебра, поскольку у него не хватало ни наглости, чтобы его использовать, ни дерзости, чтобы его переплавить или продать. Он, как я ему говорил, мог лишь любоваться им за закрытыми дверьми.

Наконец в один прекрасный день я действительно застукал его за этим занятием. Это было на следующий год после моего безмятежного ученичества в Олбани, когда Раффлс вламывался в каждый дом, а я все время играл вторую скрипку. Я заглянул к нему после того, как получил телеграмму, в которой он говорил, что уезжает из города и хочет увидеться со мной перед отъездом. Видимо, он хотел увидеться еще и с покрытыми бронзой подносами и потускневшими чайниками, в окружении которых я его и застал. Другого объяснения его поведению я найти не мог до тех пор, пока не заметил огромный сундук с серебром, в который он укладывал их один за другим.

– Дай-ка мне, Банни! Я позволю себе закрыть за тобой обе двери и положить ключ себе в карман, – произнес он, впустив меня. – Не то чтобы я хотел пленить тебя, мой дорогой друг, просто есть люди, умеющие поворачивать ключи снаружи, хоть мне это никогда и не удавалось.

– Неужели опять Кроушей? – вскричал я, все еще стоя в шляпе, которую забыл снять.

Раффлс окинул меня взглядом и улыбнулся своей загадочной улыбкой, которая могла ровным счетом ничего не значить, однако часто означала очень многое. Через мгновение я уже был убежден, что ему вновь нанес визит самый завистливый из наших врагов и самый опасный из наших противников, дуайен среди воров старой школы.

– Увидим, – прозвучал лаконичный ответ. – Пока могу сказать, что на глаза он мне не попадался с тех самых пор, как я выпроводил его через окно, притворившись мертвым на этом самом месте. Честно говоря, я думал, что он вернулся в свою уютную камеру.

– Только не старина Кроушей! – возразил я. – Он слишком хорош для того, чтобы попасться дважды. Я бы назвал его самым что ни на есть принцем профессиональных взломщиков.

– Неужели? – спросил Раффлс холодно. Он посмотрел мне прямо в глаза, и его взгляд был столь же холодным. – Тогда приготовься отгонять принцев после моего отъезда.

– Отъезда куда? – спросил я, найдя наконец угол, в котором я смог оставить свои шляпу и пальто, воспользовавшись старинным комодом, который когда-то был величайшим сокровищем одного нашего друга. – Куда ты направляешься и зачем берешь это стадо белых слонов с собой?

Услышав, как я назвал его разношерстное серебро, Раффлс улыбнулся своей фирменной улыбкой. Мы закурили его любимые сигареты. В его графине отражались две фигуры: более высокая – его, более низкая – моя. Раффлс покачал головой.

– Один вопрос за раз, Банни, – произнес он. – Во-первых, я планирую перекрасить в этой квартире стены, а также провести в нее электричество и телефон, по поводу которого ты уже так долго меня достаешь.

– Отлично! – воскликнул я. – Теперь мы сможем говорить друг с другом в любое время дня и ночи.

– И быть подслушанными себе на погибель? Лучше я просто дождусь, когда тебя заметут, – жестко сказал Раффлс. – Однако все остальное – необходимость: не то чтобы я любил свежевыкрашенные стены или жаждал электрического освещения, просто у меня есть причины, о которых я готов сказать лишь тебе на ухо. Ты не должен принимать их слишком близко к сердцу, Банни. Просто дело в том, что в этой дыре под названием Олбани обо мне начинают идти слухи. Должно быть, их пустил этот старый полицейский попугай Маккензи. Пока что ничего слишком неприятного, однако они уже достигли моих ушей. Что ж, у меня был выбор либо совсем отсюда убраться, тем самым подтвердив все, что обо мне болтают, либо на время съехать по какому-нибудь делу, чтобы дать властям повод осмотреть каждый дюйм моей квартиры. Что бы ты сделал, Банни?

– Убрался бы, пока могу! – воскликнул я самозабвенно.

– Так я и думал, – отозвался Раффлс. – Однако преимущества моего плана очевидны. В моем доме не будет заперт ни один замок.

– Кроме замка вот на этом, – сказал я, пихнув ногой огромный, окованный железом дубовый сундук. Сукна, которым он был обит изнутри, практически не было видно из-за тяжелых урн и канделябров.

– Он, – сказал Раффлс, – со мной не поедет, однако и здесь тоже не останется.

– Тогда что ты предлагаешь с ним сделать?

– У тебя есть счет в банке, и ты знаешь своего банкира, – продолжил он.

Это было чистой правдой, хотя открытым этот счет держал сам Раффлс и он же улаживал все вопросы с банкиром, если у меня с ним возникали какие-то проблемы.

– И?

– И ты должен будешь сегодня заплатить эту пригоршню кредитных билетов, сказав, что провел чудесную неделю в Ливерпуле и Линкольне[57]. Затем тебе нужно будет спросить, смогут ли они присмотреть за твоим серебром, пока ты будешь праздновать Пасху в Париже. Я бы посоветовал тебе упомянуть, что сундук довольно тяжелый, – куча семейных реликвий, которые ты хотел бы подержать у них, пока не женишься и не остепенишься.

Мысль об этом заставила меня вздрогнуть, однако со всем остальным я, немного подумав, согласился. В конце концов, причин, по которым такая история выглядела бы правдоподобной, было больше, чем заслуживало упоминания. Сам Раффлс к тому же услугами банков не пользовался. Было бы практически невозможно объяснить кассиру происхождение таких сумм наличности, как те, что периодически попадали в его руки, поэтому вполне вероятно, что он поддерживал мой небольшой счет как раз на случай подобных затруднений. В любом случае я не мог ему отказать, и я до сих пор с гордостью вспоминаю, что дал тогда свое согласие с охотой.

– Но когда сундук будет готов для того, чтобы я его забрал? – просто спросил я, кладя кредитные билеты в свой портсигар. – И как мы сможем вывезти его отсюда в часы работы банка, не привлекая внимания?

Раффлс одобрительно кивнул.

– Я рад, что ты так быстро увидел загвоздку, Банни. Сперва я подумал, что ты мог бы сначала отвезти его к себе под покровом ночи, но заметили бы нас даже в этом случае, так что при дневном свете все будет выглядеть гораздо менее подозрительно. У тебя уйдет двенадцать-пятнадцать минут на то, чтобы довезти его до банка в экипаже, поэтому, если ты будешь здесь завтра без четверти десять, ты отлично уложишься. Однако тебе придется взять кэб прямо сейчас, если ты планируешь успеть оплатить все сегодня!

В те дни Раффлс любил закончить разговор внезапно и немедленно распрощаться со мной неожиданным кивком и коротким рукопожатием. Вот и сейчас он уже протягивал руку. Я бы предпочел, чтобы вместо нее он протянул мне сигарету, поскольку была пара вопросов, по которым он совершенно забыл меня просветить. Я по-прежнему не имел ни малейшего представления о том, куда он направляется, и мне оставалось лишь ждать, пока он, застегивая пальто и перчатки, не заговорит об этом сам.

– Шотландия, – снизошел он наконец.

– Пасха, – заметил я.

– Чтобы подучить язык, – пояснил он. – Видишь ли, я не знаю ни одного языка, кроме моего собственного, но я стараюсь компенсировать это знанием всех его наречий. Некоторые из них пригодились даже на твоей памяти, Банни. Помнишь, сколь бесценным оказалось знание кокни в ту ночь в Сент-Джонс-Вуде? Я могу изъясняться на идеальном ирландском, настоящем девонширском, очень хорошем норфолкском и трех разных йоркширских диалектах. Однако мой хороший галлоуэйский[58] шотландский мог бы быть еще лучше, и я планирую сделать его таковым.

– Ты все еще не сказал мне, куда тебе писать.

– Я сам напишу тебе, Банни.

– Позволь мне хотя бы проводить тебя, – воззвал я, стоя в двери. – Я обещаю не заглядывать к тебе в билет, если ты назовешь мне поезд!

– В одиннадцать пятьдесят с Юстона[59].

– Тогда я встречу тебя без четверти десять.

Заметив нетерпение на его лице, я ушел, не сказав больше ни слова. Честно говоря, все было ясно и без более обстоятельного обсуждения, которое так любил я и так ненавидел Раффлс. И все же я полагал, что мы могли бы, по крайней мере, вместе поужинать, потому, находясь в кэбе, я чувствовал себя немного обиженным, пока мне не пришло в голову пересчитать кредитные билеты, лежавшие у меня в портсигаре. После этого злиться стало совершенно невозможно. Сумма была уверенно трехзначной. Раффлс явно хотел, чтобы я хорошо провел время в его отсутствие. Так что я елейным голосом повторил его ложь в банке и условился привезти сундук следующим утром. Затем я отправился в наш клуб, надеясь, что он туда заглянет и что мы все-таки сумеем вместе поужинать. Однако моим надеждам не суждено было оправдаться. Впрочем, это разочарование было пустяком в сравнении с тем, которое ждало меня в Олбани, когда я прибыл туда в четырехколесном кэбе в назначенный час на следующее утро.

– Мистер Раффлс уехал, сэр, – произнес швейцар с ноткой укора своим тихим, доверительным тоном.

Раффлс относился к нему очень благосклонно, пользуясь его услугами весьма тактично и платя ему весьма щедрые чаевые, да и меня швейцар знал довольно неплохо.

– Уехал! – повторил я в ужасе. – Но куда, черт возьми?

– В Шотландию, сэр.

– Уже?

– В одиннадцать пятьдесят прошлым вечером.

– Прошлым вечером! Я думал, он имел в виду одиннадцать пятьдесят этим утром!

– Он понял, что вы так и подумали, после того, как вы не появились, и сказал мне передать вам, что такого поезда нет.

Я места себе не мог найти от обиды и злости на себя и Раффлса. Мы оба были виноваты в одинаковой степени. Однако то, с какой недостойной спешкой он стремился избавиться от меня, равно как и характерная отрывистость его речи в конце разговора, четко давали понять, что ни о каком недопонимании или ошибке с его стороны и речи идти не могло.

– Он просил еще что-нибудь передать? – угрюмо поинтересовался я.

– Только насчет сундука, сэр. Мистер Раффлс сказал, что вы-де позаботитесь о нем, пока он сам в отъезде, поэтому я уже сказал дружку, чтоб он помог погрузить его в кэб. Он достаточно тяжелый, но мы с мистером Раффлсом смогли вдвоем его поднять, так что и мы с дружком, значится, должны суметь.

Со своей стороны, должен признаться, что вес дьявольского сундука беспокоил меня гораздо меньше, чем его размеры: я ехал с ним мимо клуба и парка в десять утра. Я сидел в своем четырехколесном кэбе, откинувшись как можно дальше, и все же не мог ни спрятаться сам, ни скрыть своей связи с обитой железом громадиной на его крыше. В моем воспаленном воображении древесина сундука была стеклом, через которое весь мир мог видеть его незаконное содержимое. Один раз настырный констебль остановил движение при нашем приближении, и на мгновение эта простая церемония вызвала в моем мозгу леденящую кровь картину. Детвора кричала нам что-то вслед – хотя, возможно, мне просто казалось, что нам, – и в ее криках мне послышались слова «Держи вора!». В общем, это была одна из самых неприятных поездок в кэбе в моей жизни. Horresco referens[60].

В банке, однако, благодаря предусмотрительности и щедрости Раффлса все прошло гладко. Я тоже щедро заплатил кэбмену, дал флорин парню в ливрее, который занес вместе с ним сундук, и не пожалел золота радушному клерку, по-джентльменски смеявшемуся над моими шутками о победителях из Ливерпуля и том, что мне, вероятно, скоро придется поставить на кон семейное серебро. Смутило меня лишь то, что, как он мне сообщил, банк не выдает расписок на вклады подобного рода. Теперь-то я знаю, что мало какие лондонские банки их выдают. Но мне приятно считать, что в тот момент я, как мне казалось, выглядел так, словно рисковал потерять самую дорогую вещь на свете.

Остаток дня можно было бы назвать довольно приятным – у меня просто гора свалилась с плеч, – если бы не записка, необычная, чрезвычайно тревожного содержания, которую я получил от Раффлса поздно вечером. Он был человеком, который часто отправлял телеграммы, но редко писал письма. Иногда, однако, он мог черкнуть несколько строк, отправив их со специальным посыльным. И прошлой ночью, очевидно находясь еще в поезде, он нацарапал эту записку, бросив ее в почтовый ящик на станции в Кру[61]:

Берегись принца профессоров! Он был на взморье, когда я уезжал. Если хоть что-то тебя встревожит насчет банка – сразу же забирай и держи в своей квартире.

Твой добрый друг,

А. Дж. Р.

P. S. Есть и другие причины, о которых ты услышишь.

Какое чудесное пожелание доброй ночи для и без того озадаченного разума! В кошельке у меня тяжело, на душе – легко, и я уже собирался провести отличный вечер, но это таинственное предупреждение испортило весь его остаток. Оно пришло с поздним почтальоном, так что я пожалел, что не оставил его в ящике на всю ночь. Что вообще оно означало? И что именно я должен делать? Утром эти вопросы поглотили мои мысли с новой силой.

Новости о Кроушее меня не удивили. Было вполне очевидно, что Раффлс имел причину, чтобы ожидать его появления еще перед своим отъездом, до того, как он опять увидел мерзавца вживую. Возможно, мерзавец и отъезд были связаны в гораздо большей степени, чем я полагал до этого. Раффлс никогда не говорил мне всего, что знал. Впрочем, фактом было то, что я надежно спрятал награбленное Раффлсом в своем банке. И это успокаивало, поскольку Кроушей не мог проследить за сундуком до банка. Я был уверен, что он не ехал за моим кэбом: поездка была настолько нервной, что я кожей бы почувствовал, что он меня преследует. Мне пришел на ум приятель швейцара, помогавший с сундуком. Нет, я помнил его, как помнил и Кроушея, и они были слишком разными.

О том, чтобы увезти сундук из банка на крыше еще одного кэба без более серьезного предлога и дальнейших инструкций, на тот момент не могло быть и речи. Однако я часами не мог выбросить из головы мысль об этом. Я всегда стремился сделать для Раффлса все, что было в моих силах, ведь он делал для меня еще больше, причем не один и не два раза, не сегодня или вчера, а вновь и вновь, причем с самого начала. То, какие очевидные неудобства доставляла мне необходимость лично хранить его треклятый сундук, не нуждается в отдельном описании. И все же он рисковал ради меня гораздо больше, и мне хотелось показать ему, что он может положиться на преданность, которая была ничуть не меньше его собственной.

Столкнувшись с этой дилеммой, я поступил так, как часто поступал в отсутствие ясного решения. Мне вряд ли полез бы кусок в горло, потому я направился в расположенные на Нортумберлендской авеню турецкие бани. Ничто так не очищало тело и разум, и ничто так не обостряло мышление. Даже Раффлс, человек без унций жира и обладатель железных нервов, находил таким образом умиротворение тогда, когда не мог найти его другими путями. Для меня же удовольствие начиналось еще до того, как я снимал обувь: приглушенные шаги, тихий шум фонтана, даже бесформенные фигуры на диванах, закутавшиеся в простыни, – сама эта чистая, теплая, праздная атмосфера была утешением для моей довольно бесхитростной души. Полчаса в парной давали моему телу благословенную вялость, а разуму позволяли воспарить ввысь. И все же… И все же именно в самой жаркой из парных, где температура достигала 270 градусов по Фаренгейту[62], меня стрелой поразила статья в «Пэлл-Мэлл газетт», купленной мною по дороге в бани.

Я переворачивал горячие шуршащие страницы, положительно наслаждаясь тем огненным горнилом, в котором очутился, когда мой взгляд упал на передовицу, от которой вместе с озаглавленной статьей у меня просто перехватило дыхание:

«ГРАБИТЕЛИ БАНКОВ В ВЕСТ-ЭНДЕ:

ДЕРЗКОЕ И ТАИНСТВЕННОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Смелая кража и трусливое нападение были совершены в здании Городского и пригородного банка на Слоун-стрит, Вест-Энд. Согласно доступной на данный момент информации, ограбление, по всей вероятности, было тщательно спланировано и ловко исполнено сегодня ночью. Ночной сторож по фамилии Фосетт утверждает, что между часом и двумя часами ночи он услышал какой-то шум, доносившийся из нижнего хранилища, использующегося для хранения серебра и прочего имущества клиентов банка. Спускаясь вниз с целью проверить, что это был за шум, он был внезапно атакован огромным бандитом, сумевшим повалить его на землю до того, как сторож успел поднять тревогу.

Фосетт не сумел дать описания нападавшего или нападавших, однако он полагает, что преступников было несколько. Когда несчастный пришел в себя, от воров уже не осталось и следа, не считая зажженной свечи, стоявшей на полу коридора. Хранилище, однако, было открыто, и есть опасения, что похищено могло быть содержимое многих сундуков с серебром, а также прочие ценности, оказавшиеся там в преддверии пасхального исхода, с расчетом на который воры, очевидно, и действовали. В обычные банковские ячейки они даже не заглядывали. Предполагается, что воры проникли в банк и скрылись из него через угольный подвал, также расположенный в подвальном этаже. На данный момент полиция все еще никого не арестовала».

Я сидел практически парализованный этой ужасной новостью, и, клянусь, даже в сильнейшем жаре парной я весь покрылся холодным потом. Кроушей! Разумеется, Кроушей! Кроушей вновь шел по следу Раффлса и его награбленного добра! И вновь я винил в этом самого Раффлса: его предупреждение пришло слишком поздно; он сразу должен был отправить мне телеграмму, чтобы я вообще не вез сундук в банк. Надо было быть безумцем, чтобы хранить сокровища столь неудобным и очевидным способом. Поделом будет Раффлсу, если именно этот сундук и был похищен ворами.

Но когда я задумался о характере его сокровища, то просто содрогнулся. Это была куча ценностей, добытых преступным путем. Предположим, что его сундук действительно опустошили, забыв в нем всего одну серебряную вещичку. Одной этой вещички, попадись она кому-нибудь на глаза, будет достаточно, чтобы отправить Раффлса в дальние края прозябать во мраке каторги! Кроушей был вполне способен на это – коварно спланировать месть и осуществить ее без угрызений совести и сожаления.

У меня был всего один путь. Я должен был следовать инструкциям до последней буквы и либо вернуть сундук, невзирая на опасность, либо быть схваченным при попытке. Если бы только Раффлс оставил мне адрес, на который я мог бы отправить телеграмму с предупреждением! Однако смысла размышлять об этом не было. Что бы ни случилось, до четырех часов оставалось достаточно времени – еще не было даже трех. Я пребывал в решимости закончить свое купание, получив от него все возможное удовольствие. Кто знает, возможно, оно было для меня последним на долгие годы?

Впрочем, я уже утратил способность наслаждаться даже турецкой баней. Я пребывал в слишком сильном нетерпении, чтобы полноценно вымыться шампунем, и был слишком не в духе для ныряния в бассейн. Я машинально встал на весы, поскольку всегда так делал, однако я забыл дать служителю шестипенсовик и пришел в себя только после того, как услышал нотки укора в его прощании. И мой диван в комнате отдыха – мой любимый диван в любимом уголке, который я в предвкушении удовольствия от отдохновения на нем зарезервировал сразу же, как только вошел в баню, – превратился в терновое ложе, где меня преследовали видения нар, на которых я вскоре мог очутиться!

Следует добавить, что я услышал, как кражу обсуждали купальщики, сидевшие на соседних диванах; я прислушивался к их разговорам до самого своего ухода, но вновь был разочарован, поскольку лишь зря затаил дыхание. Таким был этот ужасный час, который, впрочем, больше ничего не усугубляло. И лишь когда я уже ехал на Слоун-стрит, читая пестревшие повсюду объявления, в одном из них я заметил намек на то, что роковой час, который я с мрачной решимостью готов был встретить, наконец настал.

Ситуация в расположенном на Слоун-стрит отделении Городского и пригородного банка уже начинала напоминать паническое бегство. Подъезжая, я заметил, как от банка отъезжал другой кэб с увесистым сундуком, а внутри самого банка какая-то леди устроила душераздирающую сцену. Радушному клерку, хохотавшему над моими шутками за день до этого, теперь было положительно не до этого. Напротив, он встретил меня довольно грубо.

– Я ждал вас весь день, – сказал он. – Не нужно выглядеть таким бледным.

– Он в безопасности?

– Этот ваш Ноев ковчег? Да, как я слышал, их прервали как раз в тот момент, когда они до него добрались, и больше они не возвращались.

– То есть его даже не открывали?

– Только собирались, полагаю.

– Слава богу!

– Возможно, вам есть за что Его благодарить, но не нам, – проворчал клерк. – Заведующий говорит, что именно ваш сундук мог стать причиной всего этого.

– Как такое могло случиться? – спросил я нервно.

– Его могли заметить на крыше кэба примерно за милю до банка и проследить за ним, – пояснил клерк.

– Заведующий хочет меня видеть? – спросил я смело.

– Только если вы сами этого хотите, – последовал резкий ответ. – Он возился с остальными весь день, и никто из них не отделался так легко, как вы.

– Тогда мое серебро больше не создаст вам проблем, – произнес я милостиво. – Я собирался оставить его, раз уж с ним все в порядке, однако после ваших слов я ни в коем случае так не поступлю. Не соизволит ли кто-нибудь из ваших людей принести его немедля? Рискну предположить, что они тоже «возились с остальными весь день», но я хорошо им заплачу́.

Теперь поездка с сундуком по улицам совершенно меня не смущала. Не могу даже описать свое облегчение после всех тех мук и ужаса, которые я испытывал в ожидании ближайшего будущего. Никогда летнее солнце не сияло ярче, чем то блеклое апрельское. Деревья в парке, мимо которого мы проезжали, были окутаны зелено-золотой дымкой из почек и побегов, и в моем сердце тоже что-то словно расцветало. В направлении выезда из города двигались четырехколесные кэбы со школьниками, которые ехали на пасхальные каникулы, с велосипедами и детскими колясками, закрепленными на крышах. Однако ни один из их пассажиров не был и вполовину так счастлив, как я: груз моего кэба был тяжел, но на сердце у меня было необычайно легко.

На Маунт-стрит сундук отлично вошел в лифт, что было чистейшим везением; вдвоем с лифтером мы занесли его ко мне в квартиру. Теперь сундук казался мне легким как перышко. В этот чудесный час я чувствовал себя Самсоном. Я даже не вспомню, что сделал в тот миг, когда оказался в комнате наедине с моим белым слоном, стоявшим в ее центре. Достаточно сказать, что я даже не перекрыл сифон, когда бокал выскользнул из моих пальцев, упав на пол.

– Банни!

Это был Раффлс. Однако какое-то мгновение я безрезультатно искал его глазами. У окна его не было, в открытой двери – тоже. И все же никаких сомнений в том, что это был Раффлс, быть не могло. По крайней мере, его голос был здесь и он просто заливался довольным смехом, где бы ни находилось его тело. Наконец я взглянул вниз. Из-под крышки сундука выглядывало живое лицо, оно смотрело на меня точно так же, как и резное лицо святого на самом сундуке.

Однако, в отличие от святого, Раффлс был живым, и он хохотал так, словно его голосовые связки готовы были вот-вот лопнуть. Его появление не было ни трагичным, ни иллюзорным. Как чертик из коробочки размером с живого человека, он высунул голову из-под небольшой крышки, вделанной им в крышку самого сундука между двух железных полос, охватывавших сундук подобно ремням, которые охватывают объемистую сумку. Должно быть, именно к этому трюку он и готовился, когда я нашел его изображающим сборы в дорогу, а возможно, он провел за приготовлениями к нему всю ночь, поскольку все было сработано просто великолепно. Так я и стоял, уставившись на него и не в состоянии вымолвить ни слова, пока он, смеясь мне в лицо, медленно высовывал из сундука руку с ключами. С их помощью он поочередно открыл два огромных висячих замка, полностью откинул крышку и вылез наружу подобно фокуснику, которым и являлся.

– Значит, это ты был тем вором! – воскликнул я наконец. – Что ж, рад, что я об этом не знал.

От неожиданности Раффлс едва не сломал мне руку, протянутую для рукопожатия.

– Дорогой ты мой молоток! – вскричал он. – Как давно я хотел от тебя это услышать! Разве мог бы ты вести себя так, как вел, если бы обо всем знал? Разве способен на это хоть кто-нибудь из живущих? Разве сумел бы ты все это провернуть, не направляй тебя путеводная звезда неведения? Не забывай, что мне многое было слышно, – да и видно тоже. Банни, я даже не знаю, где ты был более великолепен: в Олбани, здесь или в банке!

– Не знаю, где я чувствовал себя более несчастным, – ответил я, начиная видеть ситуацию в менее радужном свете. – Мне известно, что ты не считаешь меня слишком искусным, однако, будучи посвященным в твой тайный замысел, я мог бы сделать все ничуть не хуже. Единственной разницей было бы мое душевное спокойствие, которое, разумеется, не значит ровным счетом ничего.

В ответ Раффлс одарил меня самой очаровательной и обезоруживающей из своих улыбок. Он был одет в старую рваную одежду, а его лицо и руки были довольно грязными – впрочем, в гораздо меньшей степени, чем следовало бы ожидать после такого приключения. И, как я и сказал, его улыбка была улыбкой того Раффлса, которого я знал и любил.

– Ты бы сделал все, что было бы в твоих силах, Банни! Нет предела твоему героизму. Однако ты забываешь, что даже самые отважные остаются людьми. А я не мог позволить себе об этом забыть, я не мог позволить себе ни малейшей оплошности. Не говори так, словно я тебе не доверял! Я доверил свою собственную жизнь твоей преданности и упорству. Как думаешь, что бы со мной произошло, если бы ты бросил меня в том хранилище? Думаешь, я бы вылез и сдался? Хотя когда-нибудь мне, возможно, и придется это сделать. Вся прелесть законов в том, что их можно нарушать, – даже те, которые мы устанавливаем для себя.

Я протянул ему сигарету, и уже через минуту он лежал, развалившись на моем диване, с бесконечным наслаждением потягивая затекшие руки и ноги. Сигарета была зажата у него между пальцами одной руки, в то время как вторая, сжимая наполненный до краев бокал, лежала на сундуке, ставшем орудием его триумфа и моих невзгод.

– Не стоит гадать, когда это пришло мне в голову, Банни. На самом деле это произошло намедни, когда я и правда собирался уехать по причине, которую тебе сообщил ранее. Честно говоря, я сейчас могу уже и не вспомнить всего, что говорил тебе тогда, однако чем бы они ни были, эти причины настоящие. И я действительно хотел провести телефон и электричество.

– Но куда же ты убрал серебро перед отъездом?

– Никуда, оно было у меня в багаже – в дорожной сумке, сумке для крикетных принадлежностей, чемодане – они были практически полностью им забиты. К тому же многое я оставил в Юстоне, так что одному из нас нужно будет забрать его сегодня же вечером.

– Я могу это сделать, – сказал я. – Но неужели ты и правда доехал до самого Кру?

– А ты разве не получил мою записку? Я доехал до самого Кру, чтобы отправить тебе по почте те несколько строк, мой дорогой Банни! Нет смысла браться за что-то, если ты не готов взяться за это по-настоящему. Я хотел, чтобы и в банке, и во всех прочих местах ты вел себя правдоподобно, и теперь я знаю, что так и было. К тому же поезд в обратном направлении отбывал оттуда через несколько минут после прибытия моего. Я просто отправил письмо со станции Кру и пересел с одного поезда на другой.

– В два часа ночи!

– Ближе к трем, Банни. И было уже семь, когда я запрыгнул внутрь с «Дейли мейл». Было очень тесно. Но даже так я провел два замечательных часа в ожидании твоего прибытия.

– Только подумать, – пробормотал я, – как ты меня одурачил!

– С твоей собственной помощью, – заметил Раффлс, смеясь. – Если бы ты заглянул в расписание, то увидел бы, что утром такого поезда нет, и я, между прочим, никогда не утверждал обратного. Но я и правда хотел тебя обмануть, Банни, и не сказал бы, что у меня это не получилось. Однако все это было ради дела! Что ж, те полчаса, в которые ты вез меня со столь похвальной поспешностью, были не слишком приятными, но это было единственным неудобством. У меня были свеча, спичка и много интересного чтения. В общем, в хранилище было весьма неплохо, пока не случился один пренеприятнейший инцидент.

– Говори же, мой дорогой друг!

– Мне понадобится еще одна сигарета – спасибо – и спичка. Инцидент заключался в шагах снаружи и ключе в замке! В тот момент я как раз лежал на крышке сундука. Я едва успел потушить свечу и спрятаться внутрь. К счастью, это всего лишь принесли очередной сундучок – шкатулку с драгоценностями, если быть более точным. Сейчас я покажу тебе ее содержимое. Пасхальный исход принес мне еще больший улов, чем в самых смелых моих мечтах.

Его слова напомнили мне о «Пэлл-Мэлл газетт», с которой я пришел в турецкие бани. Я вытащил газету из кармана, помятую и раздувшуюся от температуры в самой жаркой из парных, и протянул ее Раффлсу, держа большой палец на передовице.

– Восхитительно! – сказал он, прочитав статью. – Несколько воров и угольный подвал из всех путей проникновения! Я действительно постарался сделать так, чтобы все выглядело подобным образом. Я пролил достаточно свечного сала, дабы угли хорошо тлели. Однако подвал выходил в глухой задний дворик, Банни, а в его окно не протиснулся бы даже восьмилетний мальчишка. Так пускай же Скотленд-Ярд подольше носится с этой теорией!

– Но что с тем парнем, которого ты отправил в нокаут? – спросил я. – Это было на тебя не похоже, Раффлс.

Лежа на моем диване, Раффлс задумчиво пускал колечки дыма. Его черные волосы разметались по подушке, а бледный профиль выглядел на свету столь четким и острым, словно был вырезан ножницами.

– Не похоже, Банни, – произнес он с сожалением. – Но поэт скажет тебе, что подобные вещи воистину неотделимы от побед, подобных моей. У меня ушла пара часов на то, чтобы выбраться из того хранилища. Третий час я потратил на безобидную инсценировку взлома, именно тогда я услышал тихие шаги этого парня. Некоторые бы его попросту убили, другие загнали бы себя в еще худшую ловушку, чем та, в которой они уже были. Я же оставил свою свечу там, где ее и нашли, подкрался к бедолаге, прижался к стене и врезал ему, когда он проходил мимо. Я признаю, что это был грязный удар, однако доказательство того, что я бил милосердно, перед тобой. Жертва сама поведала свою историю.

Заметив, что он опустошил бокал, я предложил наполнить его вновь, но Раффлс покачал головой. Он показал мне фляжку, которую носил в кармане: она до сих пор была почти полной, и я заметил, что у ее владельца при себе было все необходимое. Будь то Пасха или же неприсутственный день, в случае если бы я его подвел, Раффлс явно намеревался сделать все для того, чтобы сбежать. Однако риск был бы огромным, так что я сиял от гордости, осознавая, что он положился на меня не зря.

Что до драгоценностей из шкатулок, проводивших пасхальные каникулы в хранилище моего банка, то я не стану петь им дифирамбы или даже вдаваться в детали; скажу лишь, что моей доли было достаточно для того, чтобы присоединиться к Раффлсу в его отложенной поездке в Шотландию. Сам же Раффлс, в свою очередь, летом смог играть за «Мидлсекс»[63] так часто, как не играл уже несколько лет. In fine[64] я пришел к выводу, что его решение было полностью оправданным, невзирая на чрезмерную (и неизменную) конспирацию. Из-за этой конспирации я часто чувствовал обиду, однако в тот раз я ее практически не ощущал. Единственный мягкий упрек в адрес Раффлса с моей стороны касался вымышленного Кроушея.

– Ты заставил меня думать, что он снова объявился в городе, – сказал я. – Не удивлюсь, если выяснится, что ты не слышал о нем с того самого дня, когда он сбежал через твое окно.

– Я даже не вспоминал о нем, Банни, пока ты не заглянул ко мне позавчера, сразу же заведя о нем разговор. Вся суть была в том, чтобы заставить тебя искренне беспокоиться о серебре и ходить с соответствующим видом. Что и произошло.

– Разумеется, я понимаю, в чем была суть, – отозвался я. – Но суть моих слов заключается в том, что ты все это придумал. Не нужно было писать мне о нем откровенную ложь.

– Я этого и не делал, Банни.

– А как насчет «принца профессоров», находившегося «на взморье» в момент твоего отъезда?

– Но он и правда был там, мой дорогой Банни! – воскликнул Раффлс. – Раньше я был чистой воды любителем. Однако после всего этого я по праву могу называть себя профессором среди профессоров. И хотел бы я увидеть того, кто сумел бы командовать их кораблем столь же искусно!

Клуб криминалистов

– Но кто они, Раффлс, и где расположены? В списке «Уайтэкера»[65] такого клуба нет.

– Криминалисты, мой дорогой Банни, слишком малочисленны для того, чтобы иметь постоянную резиденцию, и слишком элитарны, чтобы сообщать о своем существовании обывателям. Это весьма серьезные ученые, посвятившие себя исследованию современной преступности, которые периодически встречаются в клубах или ужинают друг у друга дома.

– Но зачем им вообще просить нас поужинать с ними?

И я потряс приглашением, заставившим меня со всех ног броситься в Олбани, ведь это было приглашение от достопочтенного графа Торнэби, Р. П.[66]. В приглашении содержалась обращенная ко мне просьба оказать Клубу криминалистов честь своим присутствием на ужине в Торнэби-Хаус, Парк-лейн. Такое приглашение само по себе уже было сомнительным комплиментом, так что можете представить себе мое смятение, когда я узнал, что Раффлс тоже был приглашен!

– Они вбили себе в головы, – сказал Раффлс, – что элемент гладиаторских боев является проклятьем большинства современных видов спорта. И в особенности они опасаются за профессиональных гладиаторов. Так что им хочется узнать, соответствует ли мой опыт их теории.

– Так они и пишут!

– Они ссылаются на случай игрока из лиги, sus. per coll.[67], а также некоторое число самоубийств. Так что все и правда касается той стороны моей личности, которая известна общественности.

– Твоей – возможно, но не моей, – сказал я. – Нет, Раффлс, они положили глаз на нас обоих и собираются засунуть нас под микроскоп, иначе вообще не стали бы меня приглашать.

Заметив мое смятение, Раффлс улыбнулся.

– Мне почти что хочется, чтобы ты был прав, Банни! Тогда веселье было бы еще большим, чем то, которое я планирую устроить. Однако, возможно, тебя утешит то, что именно я дал им твое имя. Я сказал им, что ты гораздо более талантливый криминалист, чем я сам. И я рад услышать, что они последовали моему совету и мы предстанем перед их жутковатой коллегией вместе.

– Если я приму их приглашение, – сказал я с суровостью, которую он заслужил.

– Если не примешь, – ответил Раффлс, – то пропустишь развлечение, которое по сердцу нам обоим. Только подумай, Банни! Эти ребята встречаются, чтобы насладиться подробностями всех самых последних преступлений, и мы насладимся ими так, словно знаем об этих преступлениях больше, чем они сами. Быть может, это не так, поскольку редкого криминалиста интересует что-то, кроме убийств, и потому я ожидаю, что привилегия перевести дискуссию в плоскость нашей с тобой епархии достанется именно мне. Их воспаленные умы должно всецело занять высокое искусство краж со взломом, хотя бы просто для разнообразия. И раз уж мы с тобой взломщики, Банни, мы можем воспользоваться этим случаем для того, чтобы узнать их мнение о наших собственных благородных персонах. Как два соавтора, мы будем сидеть рядом с самым цветом критиков и узнавать, каков наш уровень в глазах знатоков. Это будет воистину пикантный, а то и бесценный опыт. Если мы начнем плыть против ветра, то, несомненно, об этом услышим и сможем выправить курс. Кроме того, по условиям сделки нас ожидает первоклассный ужин или же наш хозяин всерьез подмочит свою репутацию, снискавшую ему славу по всей Европе.

– Ты его знаешь? – спросил я.

– Иногда вижу его на крикете, когда у милорда есть время, – ответил Раффлс с довольным смехом. – Но я знаю о нем все. В один год он был председателем МКК[68], лучшим в истории. Он хорошо знает игру, хотя, полагаю, сам не играл в нее никогда в жизни. Впрочем, он знает много вещей, которых сам не делал никогда в жизни. Он даже никогда не женился и не открывал рта в палате лордов. Однако говорят, что в августейшей ассамблее не найти более острого ума и что он, несомненно, произнес замечательную речь во время последнего визита австралийцев. Он прочел все, что только можно, и (что делает ему честь в наши дни) сам не написал ни строчки. В общем, он кит в теоретических аспектах, становящийся килькой, когда дело доходит до практики. Однако в том, что касается преступности, он весьма хорош и в одном, и в другом.

Теперь мне и вправду захотелось увидеть этого выдающегося пэра во плоти, особенно мое любопытство подогревал тот факт, что он никогда не публиковал свою фотографию в газетах на потребу толпе. Я сказал Раффлсу, что отужинаю с ним у лорда Торнэби, и он кивнул так, словно я не колебался ни минуты. Теперь я могу оценить то, как ловко он сумел справиться с моим нежеланием идти туда. Нет сомнений, что он все продумал заранее. И, выходя из-под моего пера, его речи, записанные по памяти, на которую я никогда не жаловался, выглядят хорошо спланированными. Однако следует учитывать, что в жизни Раффлс говорил не совсем так, как на страницах моих рассказов. Его слова были именно такими, однако он не произносил их в виде столь длинных тирад на одном дыхании. Периодически он останавливался, затягиваясь дымом своей неизменной сигареты, а то и вовсе прерывал свою речь, чтобы в задумчивом молчании пройтись по комнате. И никогда его слова не были столь продуманными, как в те моменты, когда они казались самыми что ни на есть небрежными и спонтанными. Я понял это лишь гораздо позже. Однако тогда, в самом начале нашей дружбы, они и вправду казались мне таковыми, хотя я и не надеюсь, что смогу передать это чувство другому человеку.

Тогда я виделся с Раффлсом часто. По правде говоря, в те дни он заглядывал ко мне чаще, чем я к нему. Разумеется, он приходил в удобное для себя, но весьма непривычное время, когда ты, к примеру, мог собираться пойти поужинать. А однажды я, вернувшись, застал его у себя в квартире, от которой давно дал ему ключи. В ту суровую февральскую пору мы провели немало чудесных вечеров, обсуждая что угодно, кроме наших собственных злодеяний; да тогда, честно говоря, и не было что обсуждать. Наоборот, Раффлс всячески старался проявить себя в высшем обществе, так что и я, по его совету, посещал клуб чаще, чем когда бы то ни было.

– В это время года все равно заняться особо нечем, – говорил он. – Летом я для того, чтобы показать людям, что у меня есть в жизни достойное занятие, играю в крикет. Будь у всех на виду с утра до вечера, и они никогда не станут думать о тебе во мраке ночи.

И действительно, наше поведение так долго было безупречным, что утром того дня, в который криминалисты и все прочие гости должны были собраться за ужином у лорда Торнэби, я проснулся без всяких дурных предчувствий. Я лишь хотел прибыть на этот ужин под эгидой своего блестящего друга и уговаривал его заехать за мной по дороге. Однако за пять минут до наступления назначенного часа все еще не было ни следа Раффлса или его кэба, хотя мы условились, что он заберет меня без четверти, чтобы быть на месте ровно в восемь. В итоге мне пришлось поспешно отправиться на ужин в одиночестве.

К счастью, Торнэби-Хаус располагался в конце улицы, на которой я тогда жил. Еще одним удачным стечением обстоятельств оказалось то, что дом стоял, как и стоит сейчас, в конце своего собственного двора, напоминавшего двор королевского замка. Я уже собирался постучать в дверь, когда сзади подлетел кэб, и мне пришлось отступить в надежде, что это приехал припозднившийся Раффлс. Однако это был не он, что я и заметил как раз вовремя, чтобы спуститься с крыльца и подождать еще минуту в тени, коль уж я оказался не единственным опоздавшим. Из кэба выскочили беседовавшие театральным шепотом двое джентльменов, которые не прекращали говорить, даже расплачиваясь с извозчиком.

– Торнэби заключил об этом пари с Фредди Веркером, который, как я слышал, не сможет приехать. Разумеется, этой ночью ни один из них не выиграет, как, впрочем, и не проиграет. Но этот милый человек думает, что его пригласили как игрока в крикет!

– А я и не думаю, что он кто-то еще, – отозвался голос настолько же резкий, насколько первый был мягким. – Полагаю, это все вздор. Хотел бы я, чтобы все это было иначе, но я и правда так считаю!

– Думаю, вы увидите, что за этим скрывается нечто большее, – возразил ему первый, после чего оба вошли в открывшуюся дверь.

С неуклюжей яростью я ударил по воздуху. Было очевидно, что Раффлс интересовал людей, метко названных им «жутковатой коллегией», не как игрок в крикет, а как подозреваемый в преступлениях! Он был неправ все это время, а мое дурное предчувствие с самого начала было верным! И его по-прежнему не было видно, так что я не мог его предупредить, а часы уже начинали бить восемь!

Описывать мое психологическое состояние в тот момент нет смысла – как мне кажется, звук боя часов лишил меня тогда всех мыслей и чувств, и в этом благословенном сне разума я сумел сыграть свою жалкую роль лучше. С другой стороны, ни в одно мгновение моей жизни мои чисто объективные впечатления не были столь живыми, как в тот час, и от воспоминаний о них меня по сей день бросает в дрожь. Я до сих пор слышу свой бешеный стук в двойные двери. Они широко распахиваются, и все начинает походить на какой-то претенциозно-торжественный ритуал. По обе стороны от них стоят долговязые лакеи в шелковых чулках; похожий на прелата дворецкий величественно кланяется мне с лестницы, напоминающей ступени храма. Я достигаю библиотеки с заполненными книгами стеллажами вдоль каждой стены, где на персидском ковре у камина собрались всего несколько человек, и мне становится легче дышать. Один из них – Раффлс, беседующий с крупным мужчиной с челом полубога, но глазами и челюстью бульдога-дегенерата. Это и был наш благородный хозяин.

Пока мы жали друг другу руки, лорд Торнэби смотрел на меня с совершенно непроницаемым выражением, после чего препоручил меня нескладному человеку, которого он называл Эрнестом и фамилии которого я так никогда и не узнал. Эрнест, в свою очередь, с застенчивой и неуклюжей вежливостью представил меня остальным двум гостям. Они были той самой парой, которая приехала в кэбе; один из них оказался Кингсмиллом, К. А.[69], второго я узнал сразу же, поскольку видел его на фотографиях: это был Пэррингтон, провинциальный писатель. Вместе они представляли любопытный контраст: юрист был толстеньким, щеголеватым и лицом напоминал Наполеона, а литератор выглядел как кудлатый пес в вечернем костюме. Ни одного из них я особо не заинтересовал, но, обменявшись с ними парой слов, я заметил, что они не отрывали взглядов от Раффлса. Впрочем, к ужину нас пригласили немедля, и все шестеро вскоре уже сидели за блестящим маленьким столом, который посреди огромной темной комнаты выглядел подобно кораблю, севшему на мель.

Я не был готов к тому, что гостей будет так мало, и поначалу почувствовал облегчение. У меня промелькнула довольно глупая мысль, что, если дело примет наихудший оборот, их будет всего двое на каждого из нас. Однако вскоре я уже жалел об отсутствии того ощущения безопасности, которое часто испытываешь, когда находишься в большой группе людей. Нас было слишком мало для конфиденциального диалога с соседом, который, по крайней мере, мог бы мне позволить избежать опасностей, сопряженных с обсуждением основной темы нашего разговора. И этот разговор очень быстро перерос в атаку, столь тонко спланированную и столь искусно проводимую, что я даже не мог представить себе, как Раффлс сумеет распознать ее и тем более понять, что она направлена против него, и как мне предупредить его об опасности. Что касается меня, то я до сих пор не могу с уверенностью сказать, почтил ли клуб меня тогда своими подозрениями; возможно, это было так, а возможно, они не обратили на меня внимания из-за более крупной добычи.

Первый выстрел произвел сам лорд Торнэби, попивая херес. Раффлс сидел от него по правую руку, а писатель-провинциал – по левую. Справа от самого Раффлса расположился юрист, а я сидел между Пэррингтоном и Эрнестом, занявшим место в конце стола и казавшимся своего рода вассалом благородного дома. Такова была наша разношерстная компания, к которой обращался лорд Торнэби, откинувшись в кресле и моргая своими мешковатыми глазами.

– Мистер Раффлс, – произнес он, – рассказывал мне о том бедняге, который получил высшую меру в прошлом марте. Достойный конец, джентльмены, достойный конец! Это правда, что ему просто не повезло попасть в яремную вену, однако его собственный конец стал достойным примером наиболее славных висельных традиций. Расскажите им, мистер Раффлс, это будет такой же новостью для моих друзей, какой оно было для меня.

– Я расскажу эту историю такой, какой я ее услышал, когда в последний раз играл в «Трент-Бридже»[70]. Думаю, что это так никогда и не попало в газеты, – сказал Раффлс серьезно. – Полагаю, вы помните ужасающую шумиху вокруг выездных тестовых матчей[71], проводившихся в то время в Австралии: похоже, что решающая игра пришлась на последний день приговоренного на этом свете и он не мог уйти в мир иной, не узнав ее результата. Если помните, мы ее выиграли, и он сказал, что после этого ему будет веселее болтаться на ветру.

– Расскажите им, что он еще сказал! – воскликнул лорд Торнэби, потирая свои пухлые руки.

– Капеллан упрекнул его за увлеченность игрой в такой час, на что осужденный, как говорят, ответил: «А что такого? Это первое, о чем меня спросят на том свете».

Эта история была в новинку даже для меня, однако у меня не было времени, дабы оценить ее. Меня интересовало то, какой эффект она произвела на остальных собравшихся. Сидевший слева от меня Эрнест расхохотался и трясся от смеха несколько минут. Мой второй сосед, обладавший более впечатлительной натурой, сначала содрогнулся, но затем загорелся энтузиазмом и начал что-то яростно записывать плотницким карандашом у себя на манжете. Кингсмилл, К. А., спокойно улыбался Раффлсу, он казался наименее впечатленным до тех пор, пока не заговорил.

– Я рад это слышать, – произнес он своим высоким мягким голосом. – Я думал, что он даже умрет, играя.

– Значит, вы его знали? – поинтересовался лорд Торнэби.

– Я представлял в этом деле корону, – ответил юрист, подмигнув. – В какой-то мере, можно сказать, я лично снял мерку с шеи этого бедняги.

Полагаю, эта фраза вырвалась у него случайно, однако эффект от этого она произвела ничуть не меньший. Лорд Торнэби осуждающе взглянул на бессердечного жреца Фемиды. Прошло еще некоторое время, пока Эрнест снова не захихикал, а Пэррингтон опять не полез за своим карандашом. За это время я успел попробовать рейнвейн, оказавшийся йоганнисбергером[72]. Что касается Раффлса, то нужно было видеть, какой ужас он испытал, оказавшись застигнутым врасплох.

– Как я слышал, это было не слишком приятное дело? – спросил он, нарушив воцарившуюся тишину.

– Ни в коей мере.

– Тогда это должно было стать для вас утешением, – сухо сказал Раффлс.

– Для меня – однозначно, – поклялся наш писатель, в то время как юрист просто улыбнулся. – Я должен чувствовать вину за то, что давеча приложил свою руку к повешению Пэкхэма и Соломонса.

– Почему Пэкхэма и Соломонса? – поинтересовался милорд.

– Они не собирались убивать ту старую леди.

– Но они ведь удавили ее в собственной постели ее же наволочкой!

– Мне все равно, – сказал чудаковатый литератор. – Они вломились туда не для этого. Они не собирались душить ее. Глупая старуха могла поднять шум, и один из них просто слишком крепко ее связал. Как по мне, то им просто чертовски не повезло.

– Тихим, безобидным, добропорядочным ворам, – добавил лорд Торнэби. – Смиренно занимавшимся своим скромным ремеслом.

И когда он повернулся к Раффлсу с улыбкой на своем одутловатом лице, я понял, что началась отрепетированная часть программы: она была рассчитана так, чтобы начаться как раз в тот момент, когда подадут шампанское, – и я честно признаю, что оценил этот небольшой жест сострадания. Однако Раффлс с такой готовностью рассмеялся шутке его светлости и при этом смеялся с такой естественной сдержанностью, что не осталось никаких сомнений в том, что он оказался в том положении, в котором когда-то был я, и, уже в свою очередь, столь неподражаемо изображал невинность, потому что действительно был невиновен. Это было воистину поэтическим воздаянием старине Раффлсу, и, порадовавшись какое-то мгновение новой ситуации, я сумел насладиться некоторыми первоклассными блюдами, которые подавали к столу этого богача. Седло барашка было в меню более чем уместным, однако оно не испортило мне удовольствие от фазаньего крылышка, и я уже настроился съесть десерт, когда замечание литературного светила вернуло меня от стоявших на столе блюд к разговору, который за ним шел.

– Но, полагаю, – сказал он Кингсмиллу, – что вы помогли многим ворам вновь предстать перед глазами их друзей и родственников?

– Я бы предпочел говорить о множестве бедолаг, обвиненных в воровстве, – ответил жизнерадостный К. А. – Это, знаете ли, не одно и то же, да и «многие» – слишком громкое слово. Я никогда не брался за уголовные дела в городе.

– А меня интересуют только они, – ответил писатель, поедая желе ложкой.

– Полностью с вами согласен, – вмешался в разговор наш хозяин. – И уж если бы мне довелось слушать речь преступника, произносимую им в свою защиту, я бы предпочел, чтобы это была речь ловкого вора.

– Должно быть, это самая интересная сторона подобных дел, – заметил Раффлс, в то время как я и вздохнуть не смел.

Однако его речь была легкой как пушинка, а его бесхитростная манера держаться стала апофеозом его и без того большого артистизма. Я заметил, что он отказывался от шампанского, в то время как я сам успел выпить два бокала. Впрочем, опасность для нас не была одинаковой. У Раффлса не было причин бояться такого поворота в беседе, посвященной криминалистике; должно быть, ему все казалось настолько же неизбежным, насколько мне оно казалось зловещим в свете возникших подозрений. А в поведении его соперников, державшихся почти столь же непринужденно, как и он сам, мало что могло насторожить его.

– Мне не очень-то нравится мистер Сайкс, – объявил юрист тоном человека, понявшего намек.

– Но это же когда было, – возразил милорд. – Много крови пролилось со времен милейшего Уильяма.

– Верно. Установился мир, – сказал Пэррингтон и пустился в описание столь ярких подробностей последних минут жизни этого преступника, что я уже начал надеяться, что разговор больше не вернется к предыдущей теме.

Однако лорд Торнэби привык стоять на своем.

– И Уильям, и Чарльз – умершие монархи, – сказал он. – Теперь в их землях правит тип, обчистивший дом бедняги Дэнби на Бонд-стрит.

Трое заговорщиков виновато замолчали – я уже давно решил, что Эрнест не был посвящен в их секрет, – а затем у меня кровь застыла в жилах.

– Я хорошо его знаю, – сказал Раффлс, взглянув на них.

Лорд Торнэби в ужасе уставился на него. Впервые за вечер улыбка на наполеоновском лице юриста стала выглядеть вымученной и застывшей. Наш писатель, задумчиво евший сыр с ножа, порезался, и на его бороду упала капля крови. Пустоголовый Эрнест вновь затрясся от смеха.

– Что?! – вскричал милорд. – Вы знаете вора?!

– Если бы! – ответил Раффлс, хохотнув. – Нет, лорд Торнэби, я говорил лишь о ювелире, Дэнби. Я иду к нему, когда хочу купить свадебный подарок.

Я услышал три облегченных вздоха, прежде чем вздохнул сам.

– Довольно необычное совпадение, – сухо заметил наш хозяин. – Как я понимаю, вы также знаете людей из Милчестера, где у леди Мелроуз украли ожерелье несколько месяцев спустя.

– Да, я был там тогда, – охотно ответил Раффлс.

Сложно представить себе сноба, который бы похвастался присутствием в обществе сильных мира сего с большей готовностью.

– Мы считаем, что это был один и тот же человек, – сказал лорд Торнэби, очевидно имея в виду Клуб криминалистов. При этом его тон стал гораздо менее строгим.

– Хотел бы я до него добраться, – продолжил Раффлс с жаром. – Как по мне, то он в гораздо большей мере преступник, чем ваши убийцы, сквернословящие на эшафоте и обсуждающие крикет в камере смертников!

– Возможно, он сейчас здесь, – сказал лорд Торнэби, глядя Раффлсу в лицо.

Однако его поведение уже напоминало поведение актера, осознающего, что он играет неубедительно, но полного решимости доиграть свою роль до горького финала. В нем появилась ожесточенность, которую при проигрыше пари ощущает даже богач.

– Вот смеху то было бы! – воскликнул менестрель Дикого Запада.

– Absit omen![73] – пробормотал Раффлс, обладавший лучшим чувством вкуса.

– И все же, думаю, вы понимаете, что это очень благоприятное время, – заявил Кингсмилл, К. А. – И это было бы вполне в духе этого типа, судя по тому, что о нем известно: нанести небольшой визит председателю Клуба криминалистов, выбрав для этого вечер, в который он будет развлекать других членов этого клуба.

В его реплике было гораздо больше убежденности, чем в словах нашего благородного хозяина, но я списал это на отточенный за годы практики адвокатский блеф. Лорд Торнэби, однако, был явно недоволен подобным развитием собственной идеи, и, когда он обратился к дворецкому, торжественно наблюдавшему за тем, как со стола убирали скатерть, в его голосе слышались резковатые нотки:

– Леггетт! Просто пошли людей наверх, чтобы увидеть, все ли двери открыты и во всех ли комнатах порядок. Ваша – или моя – идея, Кингсмилл, просто ужасна! – добавил милорд, с заметным усилием заставляя себя вновь говорить вежливо. – Наверное, мы выглядим дураками. Не знаю даже, кстати, кто из нас соблазнил остальных покинуть бурную реку кровопролития и отправиться в эту воровскую заводь. Вы знакомы с «Убийством как одним из изящных искусств», этим шедевром де Квинси, мистер Раффлс?

– Полагаю, читал однажды, – с сомнением ответил Раффлс.

– Значит, вы должны прочесть его еще раз, – продолжал граф. – Это последнее слово в сем интереснейшем вопросе. Мы можем лишь надеяться добавить мрачную иллюстрацию или запятнанное кровью примечание, которые будут достойны текста де Квинси. Ну так что, Леггетт?

Почтенный дворецкий стоял прикрыв рот локтем и тяжело дыша. До того момента я не замечал, что он был астматиком.

– Прошу прощения у вашей светлости, но я думаю, что ваша светлость забыла.

Его голос сопровождало тяжелое дыхание, однако сложно было представить более деликатный упрек.

– Забыла, Леггетт! Могу я спросить, что же моя светлость забыла?

– Закрыть дверь гардеробной вашей светлости за вашей светлостью, милорд, – запинался несчастный Леггетт, с усилием произнося всего по несколько слогов за раз из-за одышки. – Я сам поднимался наверх, милорд. Дверь спальни… дверь гардеробной… обе закрыты изнутри!

К этому моменту благородный хозяин выглядел хуже своего слуги. На его красивом лбу вздулись синевато-багровые сосуды, его мешковатая челюсть надулась, словно шар. В следующее же мгновение он вскочил из-за стола, выбежал из комнаты и, совершенно позабыв о нас, своих гостях, очертя голову помчался наверх.

Раффлс был не менее взволнован, чем все остальные, и обогнал нас всех. Розовощекий адвокат и я неслись наперегонки, сражаясь за предпоследнее место в гонке, в которой в итоге победил я. Тяжело дышавший дворецкий и его спутники не спеша шли за нами. Однако первым свои помощь и совет предложил наш необычный писатель.

– Нет смысла бросаться на дверь, Торнэби! – крикнул он. – С клином и буравчиком ее можно было бы сломать, но так вы эту дверь никогда не вышибете. Здесь есть лестница?

– Полагаю, где-то лежит веревочная, на случай пожара, – неопределенно сказал милорд, критически разглядывая нас. – Где она, Леггетт?

– Уильям принесет ее, милорд.

Пара почтенных ног зашагала наверх.

– Какой смысл нести ее вниз? – крикнул Пэррингтон, пребывавший в состоянии дикого возбуждения. – Пусть он свесит ее из окна этажом выше, а я спущусь по ней и сделаю все остальное! Я открою эти двери в два счета!

Запертые двери располагались с правой стороны площадки, на которой мы столпились. Лорд Торнэби, мрачно улыбнувшись нам, кивнул и спустил писателя, как гончую, с поводка.

– Хорошо, что мы кое-что узнали о нашем друге Пэррингтоне, – сказал милорд. – В отличие от меня ему все это, похоже, в радость.

– Это его хлеб насущный, – снисходительно произнес Раффлс.

– Именно! Думаю, все это окажется в его следующей книге.

– Надеюсь, сначала оно окажется в Олд-Бейли[74], – заметил Кингсмилл, К. А.

– Любопытно видеть столь деятельного литератора!

Из уст Раффлса это замечание звучало довольно банально, однако в его тоне было что-то, что привлекло мое внимание. И внезапно я понял: не будучи сама по себе подозрительной, назойливость Пэррингтона была великолепно рассчитанным ходом, позволившим полностью отвести подозрения от того, на кого они были направлены до этого, и давшим ему возможность отступить в благодатную тень. Авантюрный литератор вытолкнул Раффлса со сцены, и то, что я расслышал в голосе Раффлса, было благодарностью за эту услугу. Не стоит и говорить, какую благодарность чувствовал я. Однако моя благодарность была окрашена необычной догадкой. Пэррингтон был одним из подозревавших Раффлса или, во всяком случае, был посвящен в эти подозрения. Что, если он воспользовался присутствием подозреваемого в доме? Что, если он сам был тайным злодеем, являвшимся злодеем и в нашей маленькой пьесе? Не успел я определиться со своим к нему отношением, как мы услышали его возню в гардеробной, откуда он поприветствовал нас грубоватым окриком. Через несколько мгновений дверь открылась и мы увидели раскрасневшегося и всклокоченного Пэррингтона с буравчиком в одной руке и клином в другой.

Внутри царил живописный беспорядок. Ящики стояли вертикально, а их содержимое было высыпано на пол. Двери гардероба были распахнуты, пол был усыпан футлярами для запонок, обмотанные полотенцем часы были брошены в кресло в последний момент. Однако из стоявшего в углу шкафа выглядывала длинная оловянная крышка. И одного лишь перекошенного лица лорда Торнэби было достаточно для того, чтобы понять, что эта крышка принадлежала оловянному сундуку, в котором кто-то основательно порылся.

– Да уж, славная добыча! – сказал хозяин, мрачно улыбнувшись уголками своего бульдожьего рта. – Мое пэрское одеяние вместе с пэрской короной!

Мы стояли вокруг него в почтительном молчании. Я думал, что наш писец что-нибудь скажет. Но даже он был шокирован или, по крайней мере, выглядел таковым.

– Наверное, это место кажется вам странным для хранения подобных вещей, – продолжил лорд Торнэби. – Но где бы вы, джентльмены, стали держать своих белых слонов? А мои слоны были белее снега. Во имя Юпитера, в будущем мне придется брать их внаем!

Несмотря на свою потерю, он выглядел веселее, чем любой из нас мог вообразить еще минуту назад, однако причина этого стала мне ясна немного позже, когда мы все спускались, оставив место преступления прибывшей полиции. Он шел с Раффлсом под руку, и его шаг был легче, а веселость больше не была сардонической; он теперь даже выглядел лучше. И я понял, какой груз свалился с гостеприимного сердца нашего хозяина.

– Я лишь хотел бы, – сказал он, – чтобы это помогло нам стать на шаг ближе к разгадке личности джентльмена, которого мы обсуждали за ужином, хотя, разумеется, мы можем лишь предполагать, что это был он.

– Кто знает! – сказал старина Раффлс, бесстрашно подмигнув мне.

– Но я уверен в этом, мой дорогой сэр! – воскликнул милорд. – На такую дерзость способен лишь он. Достаточно того факта, что он почтил меня своим визитом в ту самую ночь, когда я развлекал своих братьев-криминалистов. Это не совпадение, сэр, но намеренная ирония, которая не пришла бы в голову больше ни одному преступнику во всей Англии.

– Возможно, вы правы. – Раффлсу хватило осторожности ответить в этот раз, и я польстил себе предположением, что это выражение моего лица заставило его поступить подобным образом.

– В чем я убежден еще больше, – продолжал наш хозяин, – так это в том, что ни один преступник в мире не сумел бы осуществить столь великолепный замысел с такой безупречностью. Уверен, что инспектор согласится с нами.

Главный полицейский постучал, и его впустили в библиотеку как раз в тот момент, когда лорд Торнэби произносил эти слова.

– Я не слышал, что вы сказали, милорд.

– Лишь то, что человек, совершивший эту занимательнейшую выходку, – это тот самый щеголеватый ворюга, который избавил леди Мелроуз от ее ожерелья, а беднягу Дэнби – от половины его товара год или два назад.

– Полагаю, ваша светлость попала в точку.

– Человек, стащивший бриллианты Тимблби и вернувший их лорду Тимблби, знаете ли.

– Возможно, он поступит и с вашей светлостью так же.

– Только не он! И я не собираюсь рыдать над пролитым молоком. Я лишь желаю парню сполна насладиться всем, что он взял. Какие-нибудь новости?

– Да, милорд. Ограбление было совершено между четвертью и половиной девятого.

– Как вообще вы это узнали?

– Часы, замотанные в полотенце, остановились в двадцать минут девятого.

– Вы допросили моего человека?

– Допросил, милорд. Он был в комнате вашей светлости примерно до без четверти восемь, и, когда он уходил, все было в порядке.

– Значит, как я понимаю, вы считаете, что вор прячется в доме?

– Это невозможно, милорд. В доме его сейчас нет, поскольку он мог бы находиться лишь в спальне или гардеробной вашей светлости, а мы обыскали каждый дюйм в обеих.

Когда инспектор удалился, поглаживая свою фуражку, лорд Торнэби повернулся к нам.

– Я сказал ему выяснить это в первую очередь, – объяснил он, кивая в сторону двери. – У меня были причины думать, что мой человек пренебрег своими обязанностями. Рад, что я ошибался.

Я тоже был рад оказаться неправым. Свои подозрения в отношении нашего назойливого автора оказались такими же дикими, как и он сам. Мне не за что было на него злиться, и все же где-то в глубине своей человеческой души я ощущал смутное разочарование. Моя теория начала обретать цвет ввиду его поведения с того самого момента, когда он впустил нас в гардеробную. Фамильярность в одно мгновение уступила место замкнутости, и лишь тогда я осознал, что лорд Торнэби, терпевший эту фамильярность, пока Пэррингтон оказывал ему услугу, немедленно и безжалостно осадил его, когда услуга была добросовестно и полностью оказана.

И точно так же, как Пэррингтон был мысленно оправдан мною, Раффлс восстановил свое доброе имя в глазах тех, чьи подозрения были гораздо серьезнее и опаснее. Это было истинным благоволением удачи, совпадением из совпадений – то, что Раффлс был обелен в их глазах в то самое мгновение, когда их наметанные взоры собирались подвергнуть его скрупулезнейшему анализу. Однако чудо произошло, и его результат был виден на каждом лице и слышен в каждом слове. Не считая Эрнеста, который никогда не был посвящен в секрет. Более того, этот смешливый криминалист был явно потрясен своим первым столкновением с преступным миром. Однако остальные трое наперебой старались исправить допущенную ими несправедливость. Я слышал, как Кингсмилл, К. А., назвал Раффлсу лучшее время, чтобы застать его в коллегии, и пообещал ему место на любом процессе, который тот мог бы захотеть послушать. Пэррингтон заговорил о подарке в виде собрания своих сочинений, чем заслужил прощение в глазах нашего хозяина. Что касается лорда Торнэби, то я услышал название клуба «Атеней»[75], упоминание его друзей в комитете и шепот, в котором мне почудились слова о правиле II.

Полиция все еще оставалась в доме, когда мы начали расходиться. Мне пришлось буквально силком тянуть Раффлса к себе, хотя, как я уже говорил, мой дом был расположен прямо за углом. Наконец он согласился, посчитав это меньшим злом, чем обсуждение кражи посреди улицы. Когда мы вошли в мою квартиру, я рассказал ему о подстерегавшей его опасности и о своей дилемме, о словах, которые я подслушал в самом начале, о том тонком льде, на котором он выписывал сложнейшие фигуры, не оставив ни трещинки. Ему-то было хорошо: он даже не осознавал опасности. Не то что мне, слушавшему, наблюдавшему и при этом не имевшему возможности и пальцем пошевелить или предупредить его хотя бы словом.

Раффлс дослушал меня до конца, однако последнее аккуратное колечко дыма, пущенное им из сигареты, окурок которой он бросил в камин, сопровождалось тяжелым вздохом.

– Нет, я больше не буду, спасибо. Нам нужно поговорить, Банни. Ты что, всерьез считаешь, что я не видел этих умников насквозь с самого начала?

Я отказался верить, что это было правдой. Почему он в таком случае не сказал об этом мне? Мне-то ни о чем подобном не было известно, и я тут же с возмущением напомнил об этом Раффлсу. Он что, полагал, что я сочту его человеком, готовым сунуть голову в пасть льву ради развлечения? И если так, то зачем он затащил туда меня? Чтобы посмотреть представление?

– Ты мог мне понадобиться, Банни. И это почти что произошло.

– Из-за моего выражения лица?

– Оно всегда приносило мне удачу, Банни. А еще оно придавало мне намного больше уверенности, чем ты готов поверить. Ты служишь для меня гораздо большим стимулом, чем можешь представить.

– Твоя личная галерея и будка суфлера – и все в одном человеке?

– В точку, Банни! Однако эта ситуация и для меня не была смешной ни в коей мере, мой дорогой друг. Риск был велик. Я мог позвать тебя в любую минуту, и для меня было важно знать, что мой призыв не будет напрасным.

– Но позвать для чего, Раффлс?

– Для того чтобы с боем пробиться к выходу и сбежать! – ответил он с серьезным выражением лица и веселым блеском в глазах.

Я вскочил с кресла.

– Ты ведь не хочешь сказать, что и ты приложил руку к этому делу?

– Моя рука была в нем единственной, мой дорогой Банни.

– Нонсенс! Ты в тот момент сидел за столом. Нет, ты мог сговориться еще с кем-нибудь. Я всегда думал, что ты так и поступишь!

– Одного было вполне достаточно, Банни, – сухо сказал Раффлс.

Он откинулся в кресле и взял новую сигарету. Я тоже взял одну из предложенного им портсигара: смысла злиться на Раффлса не было в принципе. К тому же мои мысли полностью захватило его невероятное признание.

– Конечно, – продолжил я, – если ты провернул все это в одиночку, то уж точно не мне критиковать твои методы. Ты не просто одержал верх над многократно превосходившей тебя силой, намеревавшейся одержать верх над тобой, но и вынудил их составить о тебе ложное впечатление, в результате чего они будут есть у тебя с рук до конца своих дней. Но не проси меня поверить, что ты все это сделал в одиночку! Во имя святого Георгия, – вскричал я, охваченный внезапной вспышкой энтузиазма, – мне совершенно все равно, как ты это сделал или кто тебе помогал! Это величайшее дело в твоей жизни!

Вне всяких сомнений, я никогда не видел Раффлса более сияющим или более довольным окружающим миром и самим собой; он был близок к тому состоянию восторга, который из нас двоих обычно испытывал только я.

– Тогда ты услышишь, как я провернул это, Банни, если сделаешь так, как я тебе скажу.

– Проси, старина, и можешь считать, что дело уже сделано.

– Выключи электрическое освещение.

– Все?

– Полагаю, что да.

– Готово.

– Теперь вернись к окну и отодвинь штору.

– И?

– Сейчас я к тебе подойду. Замечательно! Никогда не смотрел на него в столь поздний час. В доме горит всего одно окно!

Прижавшись щекой к оконному стеклу, он указывал слегка вниз и сильно наискось, мимо сидевших в ряд чаек, на маленький освещенный квадрат, напоминавший кусочек желтого изразца. Однако мне пришлось открыть окно, прежде чем я увидел все сам.

– Ты ведь не хочешь сказать, что это Торнэби-Хаус?

Я не был знаком с видом из своих задних окон.

– Конечно же, хочу, ты, кролик! Посмотри же в свой бинокль. Он-то и оказался полезнее всего.

Однако еще до того как я успел сфокусировать линзы бинокля, с моих глаз упала пелена совсем иного рода. Теперь я понимал, почему так часто видел Раффлса в последние пару недель и почему он всегда приходил между семью и восемью часами вечера, ожидая меня у этого самого окна и с этим самым биноклем. Теперь я все видел очень четко. Освещенное окно, на которое указывал Раффлс, полностью завладело моим вниманием. Из-за задвинутой шторы я не мог видеть, что происходило в комнате, однако силуэты находившихся внутри людей я различал весьма отчетливо. Мне даже показалось, что прямоугольник света пересекала, покачиваясь, тонкая черная полоса. Должно быть, это было то самое окно, в которое бесстрашный Пэррингтон спустился из расположенного этажом выше.

– Так и есть! – ответил Раффлс на мое восклицание. – Именно за этим окном я следил все эти недели. При дневном свете с этой стороны дома можно разглядеть многое выше первого этажа, и, к счастью, как раз в одной из этих комнат хозяин дома облачается в свой ночной наряд. Это легко заметить, если смотреть в нужное время. В одно утро, еще до того, как ты проснулся, я видел, как он бреется! Вечером там остается за всем присматривать камердинер, и в этом-то и была загвоздка. В итоге мне пришлось кое-что выяснить об этом типе и послать ему телеграмму от имени его девушки, чтобы он встретился с ней вне дома в восемь. Разумеется, он утверждает, что был тогда на своем посту. Впрочем, я и это предвидел, сделав работу бедолаги вместо него до того, как взяться за свою. Я сложил и убрал каждый предмет одежды, прежде чем перевернуть комнату вверх дном.

– Даже не представляю, как ты успел!

– У меня на это ушла всего одна лишняя минута, а часы встали ровно в пятнадцать. Впрочем, к их остановке приложил руку я сам. Это старая уловка: остановить часы и перевести стрелки, однако ты должен признать, что все выглядело так, словно кто-то обернул часы, чтобы и их унести. Таким образом, в комнате обнаружилась целая куча доказательств того, что ограбление было совершено, когда мы все сидели за столом. Хотя на самом деле камердинер вышел из нее через минуту после лорда Торнэби, а я вошел туда еще через минуту.

– Через окно?

– Чтобы быть уверенным. Я ждал внизу, в саду. Содержание собственного сада в городе обходится дорого во многих смыслах этого слова. Ты, конечно же, заметил старую заднюю дверь? Замок на ней просто смехотворный.

– Но что насчет окна? Оно на втором этаже, разве нет?

Раффлс взял трость, которую положил рядом со своим пальто. Это был толстая бамбуковая трость с полированной рукоятью. Он отвинтил рукоять и вытряхнул из трости несколько тростей меньшего размера, напоминавших детскую удочку, которой, как я потом понял, они раньше и были. Затем он достал и быстро прикрепил к наконечнику трости изготовленный из стали двойной крюк; после этого Раффлс расстегнул три пуговицы жилета, и я увидел, что вокруг его талии была обмотана великолепнейшая веревка из манильской пеньки с аккуратными петлями для ног, располагавшимися через равные отрезки.

– Нужны дальнейшие объяснения? – спросил Раффлс, размотав веревку. – Этим концом она крепко привязывается к вот этому концу крюка, другая половина крюка цепляется за все, что попадется ей на пути, – и ты оставляешь трость болтаться, пока сам взбираешься наверх. Разумеется, ты должен знать, за что цепляться, однако хозяин дома любезно привинтил керамическую ванну к полу своей гардеробной. Все трубы были снаружи и крепились к стене как раз в нужном месте. Видишь ли, я проводил разведку не только ночью, но и днем: было бы неразумно конструировать лестницу, полагаясь на случай.

– Ты ее сделал специально для этого!

– Мой дорогой Банни, – сказал Раффлс, вновь подпоясываясь пенькой, – я никогда не собирался учиться изготовлению лестниц, но я всегда говорил, что, если мне когда-нибудь придется воспользоваться одной из них, это будет лучшая лестница из всех когда-либо изобретенных человечеством. К тому же когда-нибудь она может пригодиться еще раз.

– Но сколько времени у тебя ушло на все про все?

– От матушки-земли до матушки-земли? Этой ночью я управился примерно за пять минут, и одна из них ушла на то, чтобы выполнить работу другого человека.

– Что?! – вскричал я. – Ты хочешь сказать, что вскарабкался наверх, спустился вниз, залез в окно, вылез из него, взломал шкаф, затем тот здоровенный оловянный сундук, заклинил дверь и скрылся с пэрским одеянием и всем остальным за пять минут?

– Разумеется, нет. Нет и нет.

– Тогда что ты имеешь в виду? Что конкретно ты там делал?

– Съел кушанье в два присеста, Банни! Вчерашней ночью у меня была генеральная репетиция, и именно тогда я забрал всю добычу. Наш благородный друг храпел в соседней комнате все это время, однако приложенные мной усилия все равно заслуживают того, чтобы занять достойное место среди моих скромных подвигов, поскольку я не только взял все, что хотел, но и оставил комнату точно в том виде, в котором она была до моего прихода, все за собой закрыв, как и положено хорошему мальчику. Тогда это заняло гораздо больше времени; сегодня же мне просто нужно было устроить в комнате небольшой беспорядок, стащить несколько запонок и оставить улики, явно указывающие на то, что чертово одеяние стащили сегодняшней ночью. Если подумать, то это было именно тем, что ваша пишущая братия называет Q.E.F.[76]. Я не только показал нашим разлюбезным криминалистам, что никак не мог бы провернуть этот трюк, но и заставил их думать, что его провернул кто-то другой, за которого они, как полные ослы, приняли меня.

Вы, наверное, полагаете, что в ту минуту я смотрел на Раффлса в немом и восхищенном изумлении. Но к тому моменту я уже знал его слишком хорошо. Если бы он сказал мне, что вломился в Английский банк или Тауэр, я бы не усомнился в его словах ни на секунду. Я приготовился отправиться с ним в Олбани и взглянуть на регалии, спрятанные у него под кроватью. Заметив, что он надевает пальто, я достал свое. Однако Раффлс и слышать ничего не хотел о том, чтобы я сопровождал его в тот вечер.

– Нет, мой дорогой Банни, я с ног валюсь от усталости и нервотрепки. Возможно, ты мне не веришь, считая меня двужильным, но те пять минут, о которых ты теперь знаешь, были слишком напряженными даже на мой вкус. По задумке ужин должен был начаться без четверти восемь, поэтому, не буду скрывать, я рассчитывал, что времени у меня будет в два раза больше. Однако без двадцати все еще никого не было, и наш благородный хозяин не торопился. А я не хотел оказаться последним прибывшим, так что был в гостиной без пяти. В результате действовать пришлось быстрее, чем мне бы хотелось.

Точку в этой истории Раффлс поставил уже после того, как мы с ним распрощались, и сделал это так, как это бы сделал я сам. О судьбе пэрских одеяния и короны достопочтенного графа Торнэби, Р. П., стало известно не только криминалистам, не говоря уже о членах Клуба криминалистов. Он поступил с ними в точности так, как того и ожидали джентльмены, с которыми он провел вечер. И сделал это Раффлс в столь свойственной ему манере, что эти джентльмены раз и навсегда выбросили из головы мысль о том, что он мог быть самим собой. О том, чтобы воспользоваться услугами «Картера Патерсона»[77], не могло быть и речи, почтовых отправлений также следовало избегать по очевидным причинам. Потому Раффлс поместил белого слона в камеру хранения на Чаринг-Кросс и отправил лорду Торнэби квитанцию.

Ловушка для взломщика

Я как раз выключал свет, когда в соседней комнате начал яростно звонить телефон. Сонный, я вскочил с кровати; еще минута – и меня бы не разбудил никакой звонок на свете. Был час ночи, и вечером предыдущего дня я ужинал со Свиггером Моррисоном у него в клубе.

– Алло!

– Это ты, Банни?

– Да… Это ты, Раффлс?

– То, что от меня осталось! Банни, ты мне нужен… срочно.

Даже по телефону его голос был полон тревоги и страха.

– Что вообще случилось?

– Не спрашивай! Ты не поверишь…

– Сейчас буду. Ты там, Раффлс?

– Не слышу.

– Ты там, приятель?

– Д-да-а…

– В Олбани?

– Нет, нет, у Магуайра.

– Ты не говорил. А где Магуайр?

– На Хаф-Мун-стрит[78].

– Я знаю, где это. Он сейчас там?

– Нет… Еще не пришел… А я попался…

– Попался!

– В ту самую ловушку, которой он хвастался. Поделом мне. Я ему не поверил. Но в итоге я попался… Попался… в итоге!

– После того как он сказал нам, что ставит ее каждую ночь! Ох, Раффлс, что же это за ловушка? Что мне делать? Что принести?

Однако его голос становился тише и слабее с каждым ответом, а в этот раз ответа и вовсе не последовало. Вновь и вновь я спрашивал Раффлса, там ли он, однако ответом был лишь гул в телефонной трубке. Так я и сидел, отрешенно глядя на окружавшие меня четыре надежных стены, с трубкой, все еще прижатой к моему уху. Из оцепенения меня вывел короткий стон, за которым последовал глухой и жуткий звук падения обмякшего человеческого тела.

В совершеннейшей панике я рванулся обратно в спальню и в спешке влез в помятую рубашку и вечерний костюм, лежавшие там, где я их бросил.

Я осознавал, что делаю, не больше, чем понимал, что мне делать дальше, однако позже я заметил, что взял свежий галстук и завязал его даже лучше, чем обычно. Но думать я не мог ни о чем, кроме Раффлса, попавшего в какую-то дьявольскую ловушку, и оскаленного монстра, подкрадывающегося к нему, лежащему без сознания, чтобы убить одним смертельным ударом. Должно быть, я привел себя в порядок, глядя на свое отражение в какой-то стеклянной поверхности. По-настоящему я мог видеть только картины в своем воображении, и они были наполнены ужасающими видениями известного боксера, заработавшего себе как добрую, так и дурную славу под именем Барни Магуайр.

Это было всего через неделю после того, как Раффлс и я познакомились с ним в Имперском боксерском клубе. Чемпион Соединенных Штатов в тяжелом весе, он был все еще опьянен своими кровавыми триумфами по ту сторону Атлантики и трубил на каждом углу, что собирается продолжить свои завоевания. Однако репутация Магуайра пересекла океан раньше него самого, поэтому шикарные отели захлопнули перед ним свои двери и он уже успел снять и роскошно обставить дом на Хаф-Мун-стрит, в котором так до сих пор и не появилось новых арендаторов. Раффлс подружился с этой очаровательной скотиной, в то время как я пребывал в замешательстве от его алмазных запонок, украшенной драгоценными камнями цепочки для карманных часов, восемнадцатикаратного браслета и шестидюймовой нижней челюсти. Я содрогнулся, заметив, что Раффлс с видом невозмутимого знатока тоже любовался его безделушками в своей привычно наглой манере, которая для меня имела двойное значение. Со своей стороны, я бы лучше предпочел заглянуть тигру в пасть. Когда мы пошли к Магуайру домой, чтобы взглянуть на другие его трофеи, мне и впрямь казалось, что мы идем в логово тигра. И это действительно было великолепное логово с ремонтом от одной очень известной фирмы, обставленное просто фантастической мебелью.

Но трофеи удивили меня еще больше. Они открыли мне глаза на менее жестокий аспект благородного искусства, чем те, по которым оно на данный момент известно по правую сторону Атлантики. Помимо всего прочего, нам было позволено подержать инкрустированный драгоценными камнями пояс, которым награждают боксеров в штате Невада, золотой слиток от жителей Сакраменто и сделанную из чистого серебра статуэтку самого хозяина от клуба кулачных боев в Нью-Йорке. Я до сих пор вспоминаю, как, затаив дыхание, ждал, когда Раффлс спросит Магуайра, не боится ли тот воров, на что Магуайр ответил, что у него есть ловушка, способная поймать даже самого хитрого взломщика живьем, однако категорически отказался сообщить нам, что это за ловушка. Что касается меня, то я в тот момент не мог представить более ужасной ловушки, чем сам тяжеловес, спрятавшийся за занавеской. Однако Раффлс воспринял похвальбу этого хвастуна как вызов. Позднее он и не отрицал этого, слушая, как я корил его за его безумную решимость; он просто отказался взять меня с собой на дело. Так что я не буду отрицать, что в какой-то мере чувствовал жестокое удовлетворение от осознания того, что в итоге Раффлсу пришлось обратиться ко мне за помощью. Если бы не жуткий звук падения, который я услышал по телефону, я бы искренне позлорадствовал тому, с каким безупречным вкусом он сам выбрал свою погибель.

Меньше суток назад Барни Магуайр провел свой первый бой на британской земле. Разумеется, после боя он уже не был тем человеком, которым был во время предшествовавших ему изнурительных тренировок. Насколько я понимал, подобные ему мерзавцы никогда не бывают более рассеянными или менее способными защитить себя и свое добро, чем в полные пьяного разгула первые часы после боя, на которые и рассчитывал неизменно предусмотрительный Раффлс. И этот ужасный Барни точно не вел бы себя сдержанно после победы, которая отнюдь не была бескровной. Тогда что же мог означать этот зловещий, тошнотворный стук? Мог ли он быть решающим ударом, нанесенным самому чемпиону одним из его кубков? Раффлс был на такое более чем способен, однако, судя по его речи во время телефонного разговора, просто не был в состоянии это сделать.

И все же… Что еще могло произойти? Я вновь и вновь возвращался к этому вопросу, пока одевался и ехал в кэбе на Хаф-Мун-стрит. Ни о чем другом я думать не мог. Человек должен понимать, с чем ему предстоит столкнуться, прежде чем искать решение. Я до сих пор иногда содрогаюсь от мысли о том, сколь безрассудно прямым способом я решил получить эту информацию. Я доехал до самой двери дома боксера. Как вы, наверное, помните, вечером я ужинал со Свиггером Моррисоном в его клубе.

Наконец я примерно понял, что мне нужно будет говорить, когда дверь откроют. Казалось вполне вероятным, что причиной трагического окончания нашего телефонного разговора стали внезапный приход Барни Магуайра и неожиданное насилие с его стороны. В этом случае я был готов сказать, что мы с Раффлсом заключили пари насчет ловушки для взломщиков и я пришел, чтобы увидеть, кто из нас победил. В тот момент я еще не решил, говорить ли мне, что Раффлс разбудил меня телефонным звонком. В случае же, если я был неправ насчет Магуайра и он вообще не приходил домой, мои действия будут зависеть от того, что за слуга откроет дверь в ответ на мой нетерпеливый звонок. Однако Раффлса я должен был спасти так или иначе.

У меня оказалось больше времени на принятие решения, поскольку в дверь я звонил без толку. И действительно, коридор был погружен во тьму, однако, заглянув в щель почтового ящика, я заметил слабый лучик света, тянувшийся из дальней комнаты. Именно в этой комнате Магуайр держал свои трофеи, и именно в ней он установил ловушку. В доме все было тихо. Могли ли они оттащить нарушителя на Вайн-стрит[79] за те короткие двадцать минут, которые ушли у меня на то, чтобы одеться и приехать сюда? От этой мысли меня охватила паника. Но когда я в отчаянной надежде позвонил в дверь еще раз, все сомнения и неопределенность были развеяны самым неожиданным образом.

Со стороны Пикадилли тихо подъехала карета. К моему ужасу, она остановилась прямо за моей спиной как раз в тот момент, когда я смотрел в щель почтового ящика, и из нее выскочил всклокоченный боксер с двумя спутниками. Теперь попался уже я. Прямо напротив двери стоял фонарь, и я до сих пор вижу, как эта троица рассматривала меня, стоящего в его свете. Перед боем боксер хотя бы выглядел прилично, насколько это было возможно для такого задиры и хвастуна, но теперь у него под глазом был фингал, губа была раздута, а шляпа съехала набекрень. Его спутниками были болезненного вида маленький секретарь-янки, чье имя я и правда забыл, но которого встречал вместе с Магуайром в боксерском клубе, и чрезвычайно светского вида особа, явно знавшая толк в платьях, мерцавших блестками.

Я не смогу ни забыть, ни передать те выражения, в которых Барни Магуайр поинтересовался у меня, кто я такой и что я здесь делаю. Однако благодаря гостеприимству Свиггера Моррисона я быстро напомнил ему о нашей недавней встрече и еще о чем-то, чего потом уже не мог вспомнить.

– Вы должны помнить Раффлса, – сказал я, – если не помните меня. Давеча вы показывали нам свои трофеи и приглашали нас заглянуть к вам после боя в любое время дня и ночи.

Я собирался добавить, что ожидал, что Раффлс прибудет сюда раньше меня, чтобы мы смогли разрешить наше пари насчет ловушки. Однако неловкое молчание было прервано самим Магуайром, чей грозный кулак превратился в руку, пожимавшую мою с простецкой сердечностью, в то время как вторая с силой хлопала меня по спине.

– Так вот оно что! – воскликнул он. – А я-то принял тебя за какого-то треклятого проходимца. Теперь-то я тебя точно вспомнил. Не заговори ты сразу, я б тебе лицо расквасил, сынок. Точно говорю! Входи же, и выпьем за… всю эту чертовщину!

Секретарь повернул ключ в замке – но лишь для того, чтобы Магуайр тут же оттащил его за воротник, увидев, что из дальней комнаты на перила узкой лестницы падает свет.

– Свет в моей берлоге, – произнес Магуайр грозным шепотом. – А чертова дверь открыта, хотя ключ у меня в кармане и мы оставили ее запертой! Вот где проходимцы. Черт возьми, как же мне хочется, чтобы мы взяли одного живым! Леди и джентльмены, ждите здесь, а я схожу посмотрю.

Подобно цирковому слону, громадная фигура двинулась на цыпочках, дойдя до самой открытой двери, у которой мы на секунду увидели, как ее левая рука завращалась подобно пистону, а голова отклонилась назад, словно в боевой стойке. Но уже в следующее мгновение кулаки Магуайра разжались, и он стал потирать их, трясясь от смеха в свете дверного проема.

– Идите сюда! – крикнул он, подзывая нас кивком. – Идите сюда и взгляните на одного из их чертовых британских проходимцев, лежащего на полу как ковер и прибитого к нему так же крепко!

Можете себе представить, что я чувствовал, стоя в прихожей! Болезненного вида секретарь пошел первым, за ним сразу же проследовала особа в блестках, и, вынужден признать, в тот момент я был на грани того, чтобы ринуться прочь из дома через открытую дверь. Ее забыли закрыть, так что мне в итоге пришлось сделать это самому. Мне хватило мужества остаться по ту же сторону двери, что и Раффлс.

– Настоящий, доморощенный, поганый, немытый уайтчепелец! – услышал я замечание Магуайра. – Черт меня дери, если парни из нашего Бауэри[80] не смотрятся хреновыми ангелами на фоне подлеца вроде этого! Ах ты тварь! Я не стану марать кулаки о твою поганую рожу, но если бы на мне были ботинки потяжелее, я бы весь дух из тебя вышиб, как пить дать!

После этого мне уже не требовалось столько смелости для того, чтобы присоединиться к остальным в дальней комнате. Некоторое время я даже не мог определить, кем или чем был тот поистине омерзительный предмет, вокруг которого они сгрудились. На его лице не было накладной бороды, однако само оно было черным, как у трубочиста. Одежда тем не менее казалась мне довольно новой, хотя все равно более поношенной и грязной, чем та, которую Раффлс надевал, идя на дело. Как я и сказал, поначалу я вообще не был уверен, на самом ли деле это Раффлс, однако я вспомнил звук падения, прервавший наш телефонный разговор, а эта безжизненная куча тряпья лежала как раз под настенным аппаратом, трубка которого болталась над ней.

– Думаете, вы его знаете? – спросил секретарь, заметивший, что я с ушедшей в пятки душой склонился над телом и рассматриваю его.

– Господи, нет! Я просто хотел посмотреть, жив ли он, – пояснил я, придя к заключению, что это действительно был Раффлс и что он находился без сознания. – Но что произошло? – спросил я в свою очередь.

– Я тоже хочу это узнать, – капризным тоном произнесла особа в блестках, издав несколько бессмысленных восклицаний, после которых скрылась за дорогим безвкусным веером.

– Полагаю, – заметил секретарь, – что мистеру Магуайру решать, рассказывать об этом или нет. Это, черт возьми, его дело.

Однако прославленный Барни стоял на персидском ковре, улыбаясь нам лучезарной улыбкой триумфа, слишком сладкого для того, чтобы его можно было немедля облечь в слова. Комната была меблирована как кабинет, причем с большим художественным вкусом, – если, конечно, диковинные формы из мореного дуба можно считать художественными. У Барни Магуайра не было ничего общего с обычными профессиональными бойцами, не считая его лексикона и нижней челюсти. Мне уже доводилось видеть его дом, и он был обставлен и декорирован фирмой, создающей самые изысканные интерьеры и использующей в своей рекламе как раз такую комнату, как та, в которой разыгралась наша маленькая трагедия. Особа в блестках, сверкая подобно выброшенному на берег лососю, возлежала в причудливом кресле с прибитой огромными гвоздями обивкой. Секретарь оперся на секретер с огромными петлями из раскованного металла. Сам боксер стоял на фоне замысловатого сочетания дуба и плитки, а также камина и сделанной под заказ зеленой мебели и китайского шкафа с обитыми свинцом углами, который выглядывал из-за его круглой головы. Его налитые кровью глаза с неподдельным удовольствием смотрели то на графин и бокалы, то на восьмиугольный стол, то на еще один графин, стоявший на самом причудливом и изысканном из вращающихся столов.

– Разве это не прекрасно? – спросил боксер, улыбаясь каждому из нас по очереди своими разбитыми губами. – Подумать только, стоило мне изобрести ловушку для проходимца – и чертов проходимец сразу же в нее попал! Вы, мистер Человек, – он качнул в мою сторону своей огромной головой. – Помните, я сказал вам, что установил ее, когда вы пришли в тот вечер вместе с другим спортсменом? Жаль, что его сейчас здесь нет, скажу я вам. Он хороший парень, и он очень понравился мне, но он хотел знать слишком много, хоть я и не виню его за это. Как бы там ни было, теперь я обязан вам обо всем рассказать. К черту тайны. Видите ту бутылку на столе?

– Я как раз смотрела на нее, – произнесла особа в блестках. – Вы не представляете, как я перепугалась, иначе предложили бы мне что-нибудь.

– Вы получите что-нибудь через минуту, – ответил Магуайр. – Но если вы сделаете хоть глоток этого самого чего-нибудь из той бутылки, вы рухнете на пол, прямо как наш друг.

– Ничего себе! – воскликнул я с невольным возмущением тем, что его схема оказалась настолько простой.

– Да, сэр! – сказал Магуайр, глядя на меня своими налитыми кровью глазами. – Моя ловушка для проходимцев и взломщиков – это бутылка виски с сюрпризом, и полагаю, что именно она стоит на столе с серебристой этикеткой на горлышке. Теперь взгляните на эту бутылку вообще без всяких этикеток. И все же, не считая этикеток, они – точные копии друг друга. Я поставлю их рядом, чтобы вы смогли это увидеть. Не только бутылки – даже напитки в них выглядят одинаково. Их вкус действительно неразличим, так что вы не поймете разницу до того момента, когда придете в себя на том же месте, где упали. Я достал этот яд у одного чертова индейца на западе, так что это довольно сильная штуковина. Поэтому я клею этикетку на бутылку-ловушку и выставляю ее только по ночам. В общем, смысл такой. Больше мне сказать нечего, – добавил Магуайр, возвращая бутылку с этикеткой обратно на полку. Впрочем, как я понимаю, этого достаточно для девяноста девяти проходимцев из ста и девятнадцати из двадцати: они просто не берутся за работу без глотка спиртного.

– Я бы не рискнул на это поставить, – заметил секретарь, взглянув вниз так, словно он смотрел на распростершегося Раффлса. – Вы проверяли, все ли трофеи в безопасности?

– Еще нет, – сказал Магуайр, бросив взгляд на декорированный под старину кабинет, в котором он их держал.

– Тогда не утруждайте себя, – ответил секретарь, ныряя под восьмиугольный стол и доставая оттуда маленькую черную сумку, которую я узнал с первого же взгляда. Это была сумка, которую Раффлс использовал всегда, когда улов оказывался слишком большим.

Теперь сумка была настолько тяжелой, что секретарю пришлось взять ее обеими руками, чтобы поставить на стол. Через мгновение он извлек из нее инкрустированный драгоценными камнями пояс, презентованный Магуайру штатом Невада, сделанную из чистого серебра статуэтку его самого и золотой слиток от жителей Сакраменто.

Был ли тому причиной вид его едва не утраченных сокровищ или же просто осознание того, что вор посмел к ним прикоснуться, однако Магуайр внезапно пришел в такую ярость, что отвесил безжизненной груде, которая была Раффлсом, пару жестоких пинков, прежде чем мы с секретарем смогли вмешаться.

– Полегче, Магуайр! – крикнул секретарь. – Этот тип все еще под действием яда, да к тому же лежит на полу.

– Ему повезет, если он вообще очнется, черт его раздери!

– Полагаю, сейчас как раз время позвонить в полицию.

– Не раньше чем я с ним закончу. Подождем, пока он не придет в себя! Думаю, я расквашу его физиономию так, что она будет похожа на пудинг с джемом! Он все зубы вместе с кровью повыплевывает, прежде чем легавые заберут то, что от него останется!

– Мне становится дурно от одних ваших разговоров, – пожаловалась светского вида особа из своего кресла. – Я бы хотела, чтобы вы мне чего-нибудь налили и не были таким вульгарным.

– Сами себе налейте, – последовал не слишком галантный ответ. – И не несите чепухи. Так в чем там дело с телефоном?

Секретарь взял в руки болтавшуюся трубку.

– Похоже на то, – сказал он, – что проходимец позвонил кому-то, прежде чем потерять сознание.

Я отвернулся и налил светского вида леди напитка, которым она так хотела освежиться.

– Как пить дать! – прогремел Магуайр. – Но кому, черт возьми, он мог звонить?

– Мы это выясним, – ответил секретарь. – Нам это скажут на телефонной станции, и на выяснение этого не уйдет много времени.

– Сейчас это не важно, – сказал Магуайр. – Давайте выпьем, а потом поднимем этого малого.

Я весь трясся от страха, вполне ясно понимая, что это означало. Даже если бы мне удалось вызволить Раффлса, полиция быстро выяснила бы, что вор звонил именно мне, и тот факт, что я не сказал об этом ни слова, создал бы мне кучу неприятностей, а то и вовсе отправил бы меня под суд вместе с ним. Надежда на то, что мы сможем пройти между Сциллой угрозы, нависавшей над нами в данный момент, и Харибдой косвенных доказательств, была очень слабой. Однако она бы и вовсе улетучилась, если бы я промолчал еще хотя бы минуту. Потому, пребывая в отчаянии, я заговорил с безрассудной решимостью, которой не проявлял с самого звонка Раффлса. Впрочем, даже овца стала бы решительной и безрассудной после ужина со Свиггером Моррисоном.

– А не мне ли он звонил? – воскликнул я так, словно меня внезапно осенило.

– Тебе, сынок? – отозвался Магуайр, держа бутылку в руке. – Что, черт побери, он вообще мог узнать о тебе?

– Или вы – о нем? – добавил секретарь, сверля меня взглядом.

– Ничего, – признал я, всем сердцем сожалея о своем безрассудстве. – Однако кто-то звонил мне около часа назад. Я подумал, что это был Раффлс. Если помните, я говорил вам, что ожидал встретить его здесь.

– Я так и не понял, какое отношение все это имеет к проходимцу, – продолжил секретарь, желавший, видимо, просверлить меня глазами насквозь.

– Как и я, – жалко ответил я.

Однако мне показалось, что его слова прозвучали успокаивающе, а количество спиртного, налитого Магуайром себе в бокал, было весьма многообещающим.

– А ваш разговор, случайно, не оборвался внезапно? – спросил секретарь, потянувшись за бутылкой, стоявшей на восьмиугольном столе, за которым мы втроем сидели.

– Совершенно внезапно! – ответил я. – Я даже не успел понять, кто мне звонит. Нет, спасибо. Мне наливать не нужно.

– Что?! – вскричал Магуайр, неожиданно подняв сонную голову. – Вы не выпьете в моем доме? Давайте же, молодой человек. Будьте хорошим мальчиком.

– Но я уже ужинал, – убеждал его я. – И уже хлопнул своего. Правда.

Барни Магуайр с силой грохнул по столу.

– Ты и правда мне нравишься, сынок, – сказал он. – Но ты перестанешь мне нравиться, если не будешь хорошим мальчиком!

– Ладно, ладно, – согласился я поспешно. – Но только на один палец, раз уж на то пошло.

Секретарь налил мне примерно на два.

– Почему это должен был быть ваш друг Раффлс? – без тени смущения возвращаясь к обвинительному тону, спросил он после того, как Магуайр, проревев «Пей!», вновь начал клевать носом.

– Я тогда еще толком не проснулся, – ответил я. – Так что он был первым человеком, пришедшим мне на ум. У нас обоих есть телефон. И мы заключили пари…

Я уже прикоснулся к бокалу губами, однако сумел поставить его на стол, не выпив ни капли. Магуайр сидел склонив голову и приоткрыв рот, его огромная нижняя челюсть прижалась к расстегнутому воротнику. Особа в блестках крепко спала в причудливом кресле.

– Пари о чем? – послышался дрогнувший от неожиданности голос.

Секретарь моргнул, допивая содержимое своего бокала.

– Как раз о том, что вы только что нам объяснили, – сказал я, пристально глядя на собеседника. – Я был уверен, что это ловушка, однако Раффлс полагал, что речь о чем-то другом. Мы чуть не поскандалили, споря об этом. Раффлс настаивал, что это не ловушка. В итоге мы заключили пари. Я поставил деньги на то, что это ловушка. Раффлс поставил их на то, что это что-то другое. И Раффлс оказался прав: это не была ловушка в привычном смысле слова. Но она оказалась ничуть не хуже. Ничуть. И в нее попались все до единого, исключая меня!

Последнюю фразу я произнес, понизив голос, хотя с тем же успехом я мог бы ее и прокричать. Я повторял ее вновь и вновь, чтобы увидеть, заставит ли секретаря открыть глаза эта намеренная тавтология. Было похоже, что она возымела обратный эффект. Его голова упала на стол, а он даже не вздрогнул от удара. Не дернулся он и тогда, когда я уложил его голову на его же собственные раскинутые руки. Магуайр сидел прямо, однако его челюсть по-прежнему была прижата к воротнику. Особа в блестках, полулежа в причудливом кресле, мерцала каждый раз, когда ее пышные формы вздымались при вздохе. Все трое спали здоровым сном. Я не знал, была ли тому причиной случайность или же чей-то умысел, однако не стал тратить время на выяснение этого – сомнений в том, что они заснули, быть не могло.

Наконец я мог обратить свое внимание на Раффлса. В этом заключалась оборотная сторона медали. Раффлс по-прежнему спал столь же крепко, как и наши враги, во всяком случае, именно этого я поначалу и опасался, когда, начав его осторожно тормошить, не получил никакой реакции. Я стал трясти его сильнее. В ответ он что-то невнятно пробормотал. Тогда я схватил его за запястье и с силой сжал. Раффлс болезненно вскрикнул. Однако прошло еще немало полного напряженного ожидания времени, прежде чем его моргавшие глаза сумели узнать мои.

– Банни! – сказал он, зевнув. Больше Раффлс не произнес ни слова, пока не вспомнил, где он находится. – Значит, ты пришел за мной, – продолжил он тоном, поразившим меня своей теплотой и благодарностью. – Я в тебе не сомневался! Они уже здесь? Значит, могут прийти в любой миг, но ты это и сам знаешь. Нельзя терять ни минуты.

– Не придут, старина! – прошептал я.

Раффлс сел на полу и увидел неподвижную троицу собственными глазами.

Похоже, увиденное удивило его меньше, чем меня, озадаченного свидетеля процесса. И я никогда не видел ничего столь торжествующего, как улыбка, озарившая его черное от сажи лицо. Похоже, для Раффлса произошедшее не было ни неожиданностью, ни поводом для замешательства.

– Сколько они выпили, Банни? – наконец шепотом спросил он.

– Магуайр налил себе на добрых три пальца, а остальные – минимум на два.

– Тогда нам не нужно ни говорить шепотом, ни ходить на цыпочках. Ох! Мне снилось, что кто-то пинал меня под ребра, и полагаю, что это было наяву.

Он встал, держась за бок и морща от боли свое лицо трубочиста.

– Думаю, ты и так догадался, кто из них тебя пинал, – сказал я. – И эта тварь получила по заслугам!

Я потряс кулаком перед неподвижным лицом самого жестокого громилы своего времени.

– Он не опасен до рассвета, если ему кто-нибудь вдруг не вызовет врача, – сказал Раффлс. – Не думаю, что нам бы удалось его поднять, даже если бы мы попытались. Как думаешь, сколько я выпил этой дряни? Около столовой ложки! Я предполагал, чем она является, но не смог устоять перед соблазном проверить это. В ту минуту, когда я в этом убедился, я переклеил этикетку и поменял бутылки местами. Остаться и посмотреть представление в мои планы не входило, однако уже через минуту я едва мог открыть глаза. Я понял, что на полном серьезе отравился каким-то очень хитрым препаратом. Если бы я рискнул покинуть дом в таком состоянии, мне пришлось бы либо бросить трофеи, либо быть найденным в канаве, спящим прямо на награбленном. Так или иначе, но меня схватили бы, и кто знает, чем бы все тогда закончилось.

– И ты позвонил мне!

– Это было моим последним блестящим озарением – нечто вроде вспышки в мозгу перед наступлением темноты. Впрочем, я вспоминаю все довольно туманно. Я тогда был словно во сне.

– Теперь я понимаю, почему у тебя, Раффлс, был такой голос.

– Я даже не вспомню, что я тебе тогда говорил или что было в конце, Банни.

– Ты рухнул, так и не договорив.

– Только не говори, что ты услышал это по телефону.

– Я слышал все так, словно мы находились в одной комнате, но я подумал, что это Магуайр застал тебя врасплох и отправил в нокаут.

Я никогда не видел Раффлса более заинтересованным и впечатленным, однако в тот момент его улыбка стала другой, взгляд смягчился, и я обнаружил, что он взял меня за руку.

– Ты так подумал и при этом пулей ринулся сюда, чтобы сразиться с Барни Магуайром за мое тело! Самому Давиду было бы до тебя далеко, Банни!

– В этом не было моей заслуги. Дело в другом, – ответил я, вспомнив свое безрассудство и свою удачу и признавшись и в том, и в другом. – Ты помнишь старину Свиггера Моррисона? – спросил я, заканчивая свое объяснение. – Я ужинал с ним у него в клубе!

– Мне все равно, – сказал Раффлс. – Хорошо же ты поужинал! In vino veritas[81], Банни, а твоя отвага не нуждается и в нем! Впрочем, в ней я не сомневался и никогда не усомнюсь. И я полагаюсь лишь на нее, если мы хотим выбраться из этой передряги.

При этих словах я, должно быть, изменился в лице, потому что моя душа ушла в пятки. Я-то думал, что из передряги мы уже выбрались и что нам оставалось лишь незаметно выбраться из дома. Что могло бы быть проще? Однако теперь, стоя на пороге комнаты, в которой лежали трое спящих, и глядя на Раффлса, смотревшего на меня, я осознал весь масштаб вставшей перед нами настоящей проблемы. Она была двойной, и самое забавное, что я и сам видел обе стороны этой дилеммы еще до того, как Раффлс пришел в себя. Просто после того, как он полностью очнулся, я перестал задумываться об этом сам, будучи не в силах больше нести груз, свалившийся на плечи нам обоим. Это был бессознательный отказ от ответственности, инстинктивная дань уважения лидеру, и, стоя там и видя эту проблему в его глазах точно так же, как он видел ее в моих, я почувствовал стыд.

– Если бы мы просто смылись, – продолжил Раффлс, – тебя бы обвинили как моего сообщника и, схватив тебя, сразу же нащупали бы ниточку, тянущуюся прямо ко мне. Они не должны схватить ни одного из нас, Банни, или они схватят обоих. То же самое касается и меня!

Я возразил, сказав, что он просто хочет меня ободрить.

– Для меня все довольно просто, – продолжал он. – Я – обычный взломщик, и я сбежал. Моего лица они не видели. Но им известно, кто ты такой. Как же ты позволил мне сбежать? Что с тобой произошло, Банни? В этом вся загвоздка. Что могло случиться после того, как они все заснули?

Примерно с минуту Раффлс то хмурился, то улыбался подобно автору бульварного детектива, выдумывающему сюжетную интригу. Затем внезапно на него снизошло озарение и он словно преобразился.

– Я понял, Банни! – воскликнул он. – Ты сам выпил этой дряни, хотя, разумеется, не так много, как они.

– Блестяще! – вскричал я. – Они и правда настаивали в конце на том, чтобы я выпил с ними, и я ответил, что выпью только самую каплю.

– Ты, в свою очередь, тоже заснул, однако, разумеется, пришел в себя первым. Я сбежал, а со мной – золотой слиток, пояс с драгоценными камнями и серебряная статуэтка. Ты пытался разбудить остальных. Но у тебя ничего не получилось – не получилось бы, даже если бы ты и вправду попытался. Так что же ты сделал? Какую единственную невинную вещь ты мог сделать в таких обстоятельствах?

– Пойти за полицией, – предположил я с сомнением, не слишком радуясь подобной перспективе.

– Для этого здесь есть телефон, – сказал Раффлс. – Я бы на твоем месте позвонил ей. Не бойся так, Банни. Они едва ли не самые чудесные ребята на свете, и твоя ложь будет просто микробом на фоне тех верблюдов, которых я им скармливал без соли. Это действительно одна из самых убедительных историй, которые только можно вообразить, но, к сожалению, есть еще один момент, который также потребует объяснений.

Я кивнул, заметив, что Раффлс выглядит очень серьезным.

– Ты имеешь в виду, что они выяснят, что это ты разбудил меня своим звонком?

– Возможно, – сказал Раффлс. – Вижу, что мне удалось повесить трубку. И все же они могут это сделать.

– Боюсь, что так и будет, – сказал я, и мне стало неуютно от моих собственных слов. – Я очень боюсь, что выдал что-то, что может натолкнуть их на эту мысль. Дело в том, что ты не повесил трубку, она болталась прямо над тобой. И именно этот вопрос и всплыл. Скоты, похоже, стали очень быстро догадываться, что это могло значить, потому я подумал, что лучше взять быка за рога и признать, что меня разбудил чей-то телефонный звонок. Если быть совсем честным, я даже сказал, что принял звонившего за Раффлса.

– Только не это, Банни!

– А что еще я мог сказать? Я должен был задуматься о том, кто это мог быть, и я видел, что они тебя не узнали. Так что я выдумал историю о том, что мы с тобой заключили пари как раз насчет ловушки Магуайра. Видишь ли, Раффлс, я все еще не рассказал тебе о том, как попал внутрь, а сейчас на это нет времени. В общем, моей первой фразой были слова о том, что я почти что ожидал найти тебя здесь пришедшим раньше меня. Это было на случай, если они сразу тебя узнают. И это же заставило историю о телефоне выглядеть довольно правдоподобно.

– Полагаю, что так, Банни, – прошелестел Раффлс тоном, в котором вновь зазвучала похвала. – Я бы и сам не смог лучше, так что прости меня за мои слова о том, что ты ни разу в жизни не был и вполовину так хорош, как я. Сегодня ты преподал мне хороший урок! Эта ночь показала, что ты в сто раз лучше меня. Но проблема в том, что нам все еще многое нужно успеть сделать, а времени на обдумывание нашего плана и его осуществление в обрез.

Я достал свои часы и молча показал их Раффлсу. Было три часа ночи, и на дворе стоял конец марта. Меньше чем через час на улице будет уже довольно светло. Раффлс вырвался из своей задумчивости с внезапной решимостью.

– Остается только одно, Банни, – сказал он. – Мы должны довериться друг другу и разделить обязанности. Позвони в полицию – а остальное предоставь мне.

– Ты все еще не придумал причины, по которой грабитель вроде того, каким они тебя считают, позвонил бы человеку вроде меня.

– Еще нет, Банни, но я придумаю. Ее не станут выяснять еще около суток. К тому же давать объяснения – не твоя забота. Было бы весьма подозрительно, если бы ты это сделал.

– Было бы, – согласился я.

– Тогда поверь мне, что я придумаю такую причину, возможно, даже до наступления утра. В любом случае к тому моменту, когда эта причина потребуется, она у тебя будет. Я не подведу тебя, Банни. Ты должен понять, что я никогда, никогда не подведу тебя после этой ночи!

На том и порешили. Не говоря больше ни слова, я пожал ему руку и отправился сторожить троих спящих, а сам Раффлс прокрался наверх. Уже позже я узнал, что на верхнем этаже дома были слуги, а в погребе находился человек, который частично слышал происходившее! К счастью, он слишком привык к ночным оргиям, причем гораздо более шумным, чем происходившая той ночью, чтобы появиться наверху, не будучи призванным. Думаю, он слышал, как Раффлс уходил. Однако Раффлс и не делал секрета из своего ухода: он вышел, рассказав мне впоследствии, что первым человеком, которого он встретил, был совершавший обход констебль. Раффлс пожелал ему доброго утра. И в этом не было ничего удивительного: он поднимался на второй этаж как раз для того, чтобы вымыть лицо и руки, а в роскошной шляпе и меховом пальто боксера он и вовсе мог спокойно пройти мимо Скотленд-Ярда вместе с золотым слитком из Сакраменто в одном кармане, серебряной статуэткой Магуайра в другом и инкрустированным драгоценными камнями поясом, врученным герою штатом Невада, вокруг талии.

Моя непосредственная задача была не слишком сложной после всех треволнений той ночи. Скажу лишь, что мы решили, что разумнее всего для меня будет полежать с полчаса бревном среди остальных, а затем, шатаясь, встать, поднять на ноги весь дом и вызвать полицию. За эти полчаса Барни Магуайр умудрился с грохотом свалиться на пол, при этом даже не проснувшись и не разбудив остальных, однако едва не заставив мое и без того бешено колотившееся сердце выскочить из груди.

Уже начинало светать, когда я поднял тревогу, позвонив в колокольчик и по телефону. Через несколько минут дом наполнился взъерошенными слугами, раздражительными врачами и деспотичными блюстителями закона. Я повторил свою историю дюжину раз, и все на голодный желудок. Однако это, несомненно, была убедительная и последовательная история даже при отсутствии ее подтверждения со стороны остальных жертв, которые еще недостаточно пришли в себя для того, чтобы говорить членораздельно. В конце концов мне позволили удалиться, пока я не понадоблюсь для дачи дальнейших показаний или опознания подозреваемого, которого полиция искренне надеялась схватить еще до конца дня.

Я поехал прямо к себе на квартиру. Швейцар выскочил на улицу и помог мне выйти из кэба. Его лицо встревожило меня больше, чем лицо любого из оставшихся на Хаф-Мун-стрит. Уже само по себе оно могло быть предвестником моего краха.

– В вашу квартиру ночью вломились, сэр! – вскричал он. – Воры взяли все, что могли унести!

– Воры в моей квартире! – выдохнул я в ужасе.

В ней, как и в Олбани, было несколько вещей, которые могли стать уликами.

– Дверь взломали фомкой, – сказал швейцар. – Первым это заметил молочник. Сейчас там констебль.

Констебль шарит у меня в квартире! Я ринулся наверх, не дождавшись лифта. Незваный гость усердно что-то записывал в толстый блокнот. Он так и остался стоять у взломанной двери. В горячке я пронесся мимо него. Свои трофеи я держал в выдвижном ящике гардероба со специально врезанным в него замком Брамы[82]. Замок был взломан, а ящик – пуст.

– Что-нибудь ценное, сэр? – спросил настырный констебль, поспешивший за мной.

– Да, семейное серебро, – ответил я.

Это было чистой правдой, хотя речь шла и не о моей семье.

И лишь тогда в моем разуме вспыхнула догадка. Никакие других ценности украдены не были. Однако все комнаты пребывали в полнейшем беспорядке. Я повернулся к швейцару, не отстававшему от меня с самой улицы: именно его жена убиралась в квартире.

– Избавьтесь от этого идиота так быстро, как только сможете, – прошептал я ему. – Я сам отправлюсь прямо в Скотленд-Ярд. Пусть ваша жена приберется здесь, пока меня не будет, а замок пусть починят до ее ухода. Я уезжаю немедля!

И я уехал на первом попавшемся кэбе, но отправился не прямо в Скотленд-Ярд. По дороге туда я остановился на Пикадилли.

Старина Раффлс открыл мне дверь. Не помню, чтобы я когда-нибудь видел его более свежим, чистым и благообразным. Если бы я писал его портрет, то изобразил бы Раффлса таким, каким увидел в то ясное мартовское утро, когда он стоял в двери своей квартиры в Олбани: гладко выбритым, подтянутым в своем светло-сером костюме, невозмутимым и жизнерадостным, как сама весна.

– Зачем ты вообще это сделал? – спросил я, войдя внутрь.

– Это было единственным решением, – ответил он, протягивая мне сигареты. – Я понял это сразу же, как только вышел на улицу.

– А я все еще не понимаю.

– Зачем бы вору выманивать добропорядочного джентльмена из дому телефонным звонком?

– Этому мы так и не смогли придумать объяснение.

– Я ведь сказал тебе, что придумал его прямо перед своим уходом. Разумеется, он выманил тебя, чтобы ограбить и твою квартиру!

Раффлс стоял улыбаясь мне своей несравненной улыбкой, полной лучезарной смелости.

– Но почему мою? – спросил я. – Зачем ему вообще меня грабить?

– Мой дорогой Банни, кое о чем догадки должна строить полиция, а не мы. Впрочем, когда придет время, мы подбросим им пару фактов. В первый раз Магуайр привел нас к себе домой глубокой ночью, а познакомились мы с ним в Имперском боксерском клубе. И там же ты заметил какого-то подозрительного типа. Возможно, ты помнишь, как Магуайр позвонил своему повару, чтобы тот приготовил для нас ужин, когда вы обсуждали телефоны и драгоценности, шагая по ночным улицам. Он однозначно хвастался своими трофеями, и ты признаешь, что, вероятно, в ответ начал хвастаться своими. Так что же произошло? А то, что вас просто подслушали и проследили за вами. Тебя, как и Магуайра, взяли в оборот и ограбили в ту же ночь, что и его.

– Ты правда думаешь, что это состыкуется с произошедшим?

– Я весьма в этом уверен, Банни, если в наших с тобой головах вообще хоть что-то состыкуется.

– Тогда дай мне еще одну сигарету, мой дорогой друг, ибо мне пора отправляться в Скотленд-Ярд.

Раффлс воздел руки в благоговейном ужасе.

– Скотленд-Ярд!

– Чтобы дать ложное описание того, что ты взял у меня из гардероба.

– Ложное описание! Банни, тебе больше нечему у меня учиться. А ведь были времена, когда я бы не отпустил тебя туда одного, даже чтобы забрать потерянный зонтик, не говоря уже о таком!

Спускаясь по лестнице, я в кои-то веки не обиделся на шпильку, отпущенную стоявшим в двери своей квартиры и весело махавшим мне вслед Раффлсом.

Примечания

1

Иды – в римском календаре так назывался день в середине месяца. На 15-е число иды приходятся в марте, мае, июле и октябре; на 13-е – в остальных восьми месяцах. В мартовские иды 44 г. до н. э. заговорщиками был убит Юлий Цезарь. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Картина английского художника Данте Габриэля Россетти.

3

Представители любого негритянского племени на территории Южной Африки.

4

«Лордс Крикет Граунд» – крикетный стадион в районе Сент-Джонс-Вуд в Лондоне.

5

Ситуация в крикете, при которой игрок отражающей команды выбывает.

6

Чарльз Фредерик Пис, взломщик и убийца, действовавший в середине XIX века в Манчестере, своем родном Шеффилде и Лондоне.

7

Деревянная перемычка между столбцами калитки, которую в крикете должен выбить подающий.

8

Традиционный крикетный матч, проводившийся два или больше раз в год с 1806 по 1962 год между командами профессионалов («Джентльмены») и любителей («Игроки»).

9

Юниорская крикетная команда школы-интерната Хэрроу, расположенной в одноименном лондонском пригороде.

10

Столбец крикетной калитки, расположенный ближе всего к позиции, на которой стоит отражающий.

11

Здесь следует отметить, что «bunny» – это принятое в английском языке шутливое обозначение кролика либо зайца, зверьков, известных своей трусостью.

12

Принятое в английском языке разговорное обращение к людям, чьи имена образуют инициалы А. Дж.

13

О чудо! (лат.) – устоявшееся в английском языке латинское выражение, являющееся грамматически не совсем корректной формой приписываемых Юлию Цезарю слов «mirabilis dictu» (букв. «чуда веленьем»).

14

Где же шкатулка мадам маркизы? Окно открыто. Она исчезла! (фр.)

15

Но как мадам маркиза? С ней все в порядке? (фр.)

16

Да, милорд. Она спит (фр.).

17

Первый шаг (фр.).

18

Вероятно, речь идет о пароходстве «Ориент», существовавшем с конца XVIII и до середины ХХ века.

19

Водохранилище, расположенное в 30 км от Мельбурна, рядом с одноименной деревней.

20

Имеется в виду шкала Фаренгейта.

21

Уильям Гилберт Грейс, крикетист, считающийся одним из величайших игроков в истории; носил длинную окладистую бороду.

22

Грабители, имевшие навыки выживания в буше и устраивавшие в нем засады. Изначально являлись беглыми каторжниками, затем свободными людьми, целенаправленно преступавшими закон.

23

Эдвард (Нед) Келли – действовавший во второй половине XIX века австралийский грабитель, считающийся самым известным из бушрейнджеров.

24

Дословно (лат.) – «ты тоже», выражение, обозначающее ответную любезность или ответный упрек.

25

Английский игрок в крикет, чья карьера пришлась на вторую половину XIX века.

26

Регион в Ирландии.

27

Железнодорожная станция в лондонском Сити, соединенная с подземкой.

28

Станция лондонской подземки, расположенная под одноименной улицей в районе Кенсингтон.

29

Один из лондонских пригородов.

30

Зеленая ветка лондонского метрополитена.

31

Наконец (фр.).

32

Железнодорожная станция на северо-западе Лондона.

33

Знаком (фр.).

34

Шестивесельный рыболовный бот с парусом.

35

Ньюгейтская тюрьма, построенная в Лондоне в 1188-м и снесенная в 1904 году.

36

Район на западе Лондона.

37

Корень (лат.); букв. «источник и начало».

38

Член законодательного совета (австрал.).

39

Чек без указания суммы, позволяющий предъявителю, на чье имя он был выписан, снять со счета любую сумму.

40

Английская фирма, специализирующаяся на производстве сложных замков, ныне принадлежащая шведской компании «Асса Аблой».

41

Вид английской комедийной оперы, получивший свое название по лондонскому театру Савой, в котором он зародился.

42

Савойские оперы британского композитора Артура Салливана.

43

Я сам (лат.); дословно «тот самый я».

44

Дартмурская тюрьма, расположенная у деревни Принстаун в местности Дартмур, графство Девон.

45

Рыночный город в Девоне.

46

Лондонская газета, издававшаяся с 1788 по 1960 год.

47

Старинное название Фиджи.

48

Лондонская газета, выходившая с 1872 по 1930 год.

49

Деревня в графстве Суррей, стоящая на Темзе, от которой и получила первую часть своего названия.

50

Дворцово-парковый ансамбль в Лондоне, расположенный на левом берегу Темзы.

51

Германское пароходство, существовавшее с 1847 по 1970 год, которое слилось с пароходством «Гамбург – Америка лайн», сформировав компанию «Хапаг-Ллойд».

52

Лотофаги – в древнегреческой мифологии народ, живший на острове в Северной Африке и находившийся под властью лотоса; упоминается в «Одиссее» Гомера; в переносном значении «лотофагами» называют людей, ищущих забвения.

53

Вулканический кратер в районе древнеримского города Кумы, который считался входом в потусторонний мир; упоминается в «Энеиде» Вергилия.

54

Пролив в северной части Ла-Манша.

55

Город в Германии.

56

В Ветхом Завете женщина, предавшая Самсона; вместе с Самсоном фигурирует в Книге Судей Израилевых 16:4 – 22.

57

Город на востоке Англии, административный центр графства Линкольншир.

58

Галлоуэй – область на юго-западе Шотландии.

59

Железнодорожный вокзал на северо-западе Лондона.

60

Страшно вспомнить (лат.) – боюсь, вспоминая.

61

Небольшой город, возникший в XIX веке вокруг одноименной железнодорожной станции в графстве Чешир.

62

132 градуса по Цельсию.

63

Крикетный клуб, основанный в 1864 году в одноименном историческом графстве, являющемся сегодня частью Лондона.

64

В конечном счете (лат.).

65

Английский справочник, впервые выпущенный Джозефом Уайтэкером в 1868 году; сегодня публикуется издательским домом «Блумсбери».

66

Рыцарь Подвязки.

67

Сокр. от suspendatur per collum (лат.) – приговоренный к смерти (букв. «пусть будет повешен за шею»); термин в английском праве.

68

Мэрилебонский крикетный клуб, расположенный в районе Мэрилебон в центре Лондона.

69

Королевский адвокат.

70

Крикетный стадион в городе Уэст-Бриджфорд, административном центре графства Ноттингемшир.

71

Один из трех основных форматов проведения крикетных матчей, при котором продолжительность матча ограничена по времени.

72

Вид белого вина, производимого из винограда сорта рислинг.

73

Чур меня (лат.); букв. «ушло бы (дурное) знамение».

74

Здание Центрального уголовного суда Англии и Уэльса, расположенное в центре Лондона, на месте, где до этого стояла Ньюгейтская тюрьма.

75

Элитный лондонский клуб по интеллектуальным интересам, расположенный на углу улицы Пэлл-Мэлл и площади Ватерлоо.

76

Аббревиатура от quod erat faciendum (лат.) – «что и следовало сделать».

77

Английская фирма, работавшая в сфере грузоперевозок; была основана в 1860 году и национализирована в 1934-м.

78

Улица в Вестминстере, Лондон.

79

Улица в Вестминстере, на которой до 1940 года располагалось одно из главных отделений полиции в центральном Лондоне.

80

Район Нью-Йорка, бывший с середины XIX и до конца 70-х годов ХХ века одним из самых злачных в городе.

81

Истина в вине (лат.).

82

Тип замка, созданный в 1784 году английским изобретателем и замочным мастером Джозефом Брамой; считается первым в истории замком с защитой от взлома.

Content

Эрнест Хорнунг
Раффлс, взломщик-любитель (сборник)

Антигерой номер один

Раффлс, взломщик-любитель

Мартовские иды

Костюмированная пьеса

Джентльмены и игроки

Le premier pas

Преднамеренное убийство

Девять граней закона

Ответный матч

Дар императора

Из сборника «Вор в ночи»

Сундук серебра

Клуб криминалистов

Ловушка для взломщика

Примечания