ИЗБРАННОЕ

в двух томах

Том второй

Техническая страница

Том первый

романы

Отласы

Зодчий

Том второй

Роман

Припади к земле

Пьесы

Верую

Баня по-чёрному

Песня Сольвейг

повесть

Месяц комара

рассказ

Колодец

УДК 882-31 (571.12)

ББК 84(2Рос=Рус)6-444

Т 50

Тоболкин З.К. Избранное. Том второй. – Тюмень: ОАО «Тюменский издательский дом», 2009, 504 с.

ISBN 978-5-9288-0163-2

За долгие годы жизни в литературе Зотом Корниловичем Тоболкиным, известным сибирским, а точнее, русским писателем созданы и изданы многие произведения в жанрах прозы, драматургии, публицистики. Особенно дорог сердцу автора роман «Припади к земле», начатый им в студенческие годы, оконченный много позже. В романе заложены начала будущих его вещей: любовь к родной земле, к родному народу. Он глубинный патриот, не объявляющий громогласно об этом на каждом перекрёстке, не девальвирующий святое понятие.

В Московском издательстве «Искусство» издан его сборник «Пьесы, со спектаклем по пьесе Зота Тоболкина «Песня Сольвейг» театр «Кармен» гастролировал в Японии. Пьеса удостоена премии Ленинского комсомола. «Баня по-чёрному» отдельным изданием вышла в Москве, а пьесы «Верую» и «Сказанние об Анне» вошли в репертуар театров Москвы и некоторых стран СНГ.

© ОАО «Тюменский издательский дом», 2009

©З.К. Тоболкин, 1983,1984, 1985, 1994

© Р.Н. Сульженко, иллюстрации, 2009

ISВN 978-5-9288-0145-8

ISВN 978-5-9288-0163-2

Узорочье слов и судеб

Несмотря на кажущуюся несовместимость в реальной жизни событий, описываемых в произведениях Зота Корниловича Тоболкина, они автобиографичны – соединены единой мыслью, единым чувством с физическим существованием автора и с его духовным бытием. Соединены единым словом, пригожистым, непустоцветным, изобразительным; он находил его в говорах русских людей, прошедших по земле-матушке в разные годы, в разные десятилетия и столетия. На страницах его книг на равных живут генерал-губернаторы и босяки, женщины и дети, шумят берёзовые колки средней полосы Сибири и простираются снежные равнины тундры с клубящимися вьюгами. Празднуются весёлые свадьбы и поются скорбные песни на поминках. Жизнь во всех проявлениях. И он славит её.

«...Пенное облако, давно стывшее в жидком подсинённом небе, рассосалось... Разгорелось холодным сверкающим костром солнце. Заиграл, заискрился волнистый наст, порозовела только что голубоватая дорога. Синеватая крыша над головой приподнялась, и тихо-тихо, серебряно-серебряно тенькнул невидимой стрункой морозец. Звук этот, нарастая, разбудил взбалмошную сороку. Она недовольно закрутила хвостом, открыла один глаз, другой, негодующе восстрекотала. Мороз заиграл на всех струнах, заполнил звоном своим всю необъятную, только что дремавшую будто бы в ребячьем неведенье землю...

- Добро, – прислушиваясь к восходящим ввысь голосам, щурясь от грозного торжествующего света, заполоводившего всё вокруг, пробормотал Гордей. – Добро...

Совсем рядом пушечным снарядом взорвался косач, сбил крылом снег с веток, вспугнул векшу, выронившую ещё одну недогрызенную шишку, и, поднявшись над лесом, послал своим сородичам и всему миру утренний привет.

Заярье дымилось поздними дымами, скрипело, кашляло, материлось, чихало, пахло варевом и печёным хлебом.

Глухо трубили коровы. Весело пророчили петухи.

У колодцев звенели вёдра.

Рокотал под ногами блескучий снег.

Добро».

Он родился 3 января 1935 года в деревне Хорзово Заводоуковского района Тюменской области. Шёл обычной дорогой жизни обычного человека: школа, армия, рабочие университеты (слесарь, кочегар) и Уральский государственный университет, факультет журналистики. После окончания университета (1964 год) работа по специальности в региональной журналистике, между тем он активно печатается в различных журналах и газетах, театры ставят спектакли по его пьесам. Это подтолкнуло Зота Корниловича к дальнейшей учёбе, и он становится слушателем Высших режиссёрских курсов, оканчивает их в 1975 году и переходит на профессиональную творческую работу. До мозга костей русский человек, знаток быта и глубокий исследователь явлений истории, Зот Корнилович беззаветно любит свой народ и верит, что какие бы уродливые, жесточайшие явления не происходили на его родине, простой русский человек поймёт свои задачи, разовьёт свои богатые духовные силы и вынесет на своих плечах Россию к так долго ожидаемому светлому будущему.

Лауреат премии Ленинского комсомола.

Лауреат Губернаторской премии.

Лауреат премии имени И.М. Ермакова.

Награждён орденом «Знак Почёта».

Он родился в старообрядческой деревне, свято хранящей заветы и обеты прошлых поколений. Его фамилия происходит, по моему мнению, не от названия реки Тобол, на своём берегу приютившей деревеньку Хорзово, но от названия старообрядческой христианской просфирки – тоболка. Но, может быть, и от страннической сумы, называемой так же?

Анатолий Васильев

ПРИПАДИ К ЗЕМЛЕ

Глава 1

- Только вожжей не распускай, – надевая поверх борчатки дублёный тулуп, крепким звучным голосом наказывал Камчук. – Дорога, брат, такая, что чуть зазевался – и шею свернёшь...

«Вот прорвало! – нахмурился Науменко, уловив искоса недовольный взгляд жены, убиравшей со стола остатки позднего ужина. – Переливает из пустого в порожнее!»

- Колхоз, как новорождённый телок, на ноги становится, – чуть приглушив голос, продолжал Камчук. – Да теперь легче. И норова в людях поубавилось: уж не так бирючатся. Это и есть самое главное. Остальное приложится. – Камчук на мгновение примолк, дёрнул себя за хрящеватый, загнутый книзу нос, к которому от чёлки спускался приметный розовый шрам.

- Жалеешь? – набычившись, спросил Науменко. Был он бледен, твёрдоскул, сжат. Как будто ждал удара и весь изготовился к нему. Тяжёлый кольчатый чуб от этого провис при напряжённом наклоне головы, отделившись от чистого узкого лба.

- Жалею, – ещё не уловив мимолётной горькой иронии, согласно кивнул Камчук.

- А ты не отдавай вожжей, если жалеешь. Сам выводи колхоз в люди! Может, опять прогремишь...

- Гриша! – с упрёком сказала жена, нарочно уронив эмалированную чашку. – Подними...

Он поднял посудину и со звоном швырнул её на стол.

- Зачем так?

«И верно: зачем?» – отпустив досиня вспухшие желваки, расслабился Науменко.

- Не отдал бы, да велят, – по-прежнему звучно заговорил Камчук, и круглые холодные глаза с крохотными зрачками вцепились в собеседника. – Стало быть, им видней, – он указал левой, ещё не просунутой в рукав ладонью за окно и резко втиснулся в тулуп. – А отказываться я не приучен. Мы солдаты партии. Об этом помнить надо!

- А я и не забываю...

- Ты чего? Недоволен, что в председатели определили? – Камчук улыбнулся тугими лаково красными губами, чуть приоткрыв тесный ряд зубов.

То ли от губ, в улыбке раздвинутых, то ли от голоса, в котором проглянула нежданная оттепель, цепкость зрачков ослабла. Зато пальцы из рукава пятью змейками впились в плечо Науменко. Он поёжился, поднял голову.

- Брось, друже! – на него смотрели всё те же беспокойные, цепкие, но теперь весёлые глаза; в них плескалось столько доброго участия, что Науменко не устоял, сквозь хмурь усмехнулся и повёл плечом, с которого нехотя сползла чужая ладонь. – Знаю, что нелегко тебе придётся, – продолжал Камчук. – А кому легко? Кабы ты знал, сколько во мне страху! О-о! Да ведь если припечёт – партия не оставит, я так полагаю. И ты в добром слове не откажешь, а? Ну, говори, хлопче! Говори, а то калган отвинчу! – он шутливо схватил Науменко за голову и стал гнуть на себя.

- Район оседлал, теперь меня норовишь? – улыбнулся Науменко, выпрямляясь.

- Тебя оседлаешь! Напоследок одно скажу: груз ты взвалил немалый, а везти надо. Ноги загудят – подмоги проси. Это всего верней. Помнишь, как в атаки хаживали, – плечом к плечу? Вроде бы и страшно, а...

Дверь с грохотом растворилась, и через порог шагнул парень, румяный с мороза, в нагольном тулупе.

- Скоро вы тут распрощаетесь? – грубовато спросил он.

- Скоро кошки любятся, Ефим. Разве не знаешь? Прими-ка во здравие рабы божьей Марии, – предложил Камчук, подмигнув хозяйке. – А ну, Маша!

- Не пью, – отказался парень.

- Один раз можно. Мы вот тоже не пьём, а ради такого случая согрешили. Иль ты за мой отъезд с отцом выпил? Он, поди, рад, что Камчук уезжает, а?

- Об этом его спрашивай, – буркнул Ефим и, сдвинув на затылок шапку, из-под которой выскользнула бронзовая прядь, без лишних слов опрокинул посошок.

- Ну, с богом! Спасибо за хлеб за соль, хозяюшка, – дружески обнял хозяйку гость. – Повезло тебе, дьявол кудлатый! Такую жену отхватил. Вот если схвачу её и – в тайгу, а? Что скажешь?

- А райком на кого? – скрывая зевок, усмехнулась Мария.

- Григорий заменит, – подталкивая Ефима к порогу, рассмеялся Камчук.

Сняв с гвоздя под полатями кубанку, Науменко привычно кинул её на непослушные кудри и последовал за ними.

Землю подсинила ночь. На всё село один огонёк запоздалый, да и тот скоро Мария потушит. Трескучая, насупленная ночь! Такие бывают перед зимним Николой.

- Час поздний, ночевал бы, – не очень настойчиво предлагал Науменко. – Утром с народом простишься, уедешь по-людски.

- Прощаться не стану. Бузинка не на краю света. Поехали, Ефим! Да чтоб не цоб-цобе, а с ветерком!

Жеребец, ёкая селезёнкой, рванул с места.

«Вот и всё», – облегчённо вздохнул Камчук и оглянулся: куда- то за спину торопливо уплывали серыми утицами дома.

- Наддай! – давясь морозным воздухом, крикнул он. – Грра-бят! – Воронко, приученный к этому крику прежним хозяином, прянул в сторону, едва не выскочив из оглобель, и понёсся остервенелым чёрным ветром. Дома-утицы не отплывали теперь – испуганно шарахались. А деревня спала.

«Спячка одолела!» – усмехнулся Камчук.

Вспомнилось, как в двадцать девятом въехал сюда уверенный в себе, в своей правоте, чтобы сломить глухое молчание деревни, оживить её, очеловечить, вытряхнуть из неё дремучую окаменевшую душу и вдохнуть новую, раскрытую, доверчивую. Как влажное горящее зерно, перелопачивал человеческие судьбы. Перелопачено немало.

Колхоз сперва было пошатнул и его несокрушимое душевное здоровье, и незыблемую уверенность в себе, заставил многое пересмотреть. Пришлось одолевать не только заскорузлую косность мужика, но и свои сомнения.

«Теперь уж всё», – стараясь слушать гулкий дробящий топот коня, думал Камчук, дыша раскованней. Его утомил длинный разговор с Науменко, которому отныне придётся тянуть лямку председателя. По плечу ли она Григорию? Рубакой он был лихим. Камчук это помнит. Но пора кавалерийских набегов миновала. Уяснит ли это Науменко? Трудно сказать, однако время для внушений пока есть.

Едва успел шевельнуть мозгами, а Воронко уже полдеревни позади оставил. Вот и время так же. Оно не для тугодумов. Воронка остановить можно. Время не остановишь, дикое оно, необоримое: заглядишься – раздавит. До сих пор Камчук ладил со временем. Жизнь его была правильной, руки чистыми. А замараться несложно. Нужно лишь слегка уступить своим слабостям, и станешь притчей во языцех. Но он не уступал, не сдавался. В двадцать первом кулаки затянули на его шее петлю, другой конец, привязав к осёдланному жеребцу. Было страшно, но Камчук не кричал, не взывал к чёрной вражьей совести, кровавыми слезами плача в душе по уходящей молодой жизни. Солнце в морозном кольце ещё никогда не казалось таким привлекательным. И вдруг всё опрокинулось, завертелось, скрылось в цветном тумане: один из кулаков вскочил в седло и, пришпорив коня, на полном скаку поволок пленника по улице. Камчук не помнит, как между верёвкой и шеей оказалась правая рука...

- Стой! Стой, варнак! – спугнул его мысли чей-то громкий окрик, когда Воронко грохотал по мостику над яром. Кричали из конюховки.

- Спала бы ты, тётка Афанасея! – проворчал Ефим, с трудом удерживая жеребца. – Базлаешь среди ночи!

- Ты где вырос? – вырывая у него вожжи, низким грудным голосом заговорила женщина.

- Что случилось? – недовольно спросил Камчук, узнав в подошедшей конюха Афанасею Гилёву.

- Коня некованым запрягли, вот что! Ему это простительно, в деревне без году неделя, а тебе-то стыдно! – она ткнула Ефима в спину, приказав: «Заворачивай на конный!».

- Мы торопимся! – не очень твёрдо проговорил Камчук. Он побаивался этой мужиковатой дерзкой бабы.

- Перепрягу и поезжайте! Скатертью дорога! – ведя жеребца под уздцы, невозмутимо отвечала Афанасея. – Тебе кто дозволил брать Воронка?

- Кто, как не Пермин!

- Он токо это и умеет. Фатеев живо научил бы вас, как с животной обращаться. – Колхознички! Своё берегчи умели!.. У-у, глаза бы на вас не глядели!

- Да мне-то откуда знать, что он не кован? – оправдывался Ефим, заводя в оглобли другую лошадь.

- Про своё всё знаешь. Этот чужой.

Пока переругивались, Камчук вылез из кошёвки и прошёлся по знакомой ограде. Тускло отсвечивали окна на втором этаже. Внизу, в конюховке, двусмысленно мигал фонарь, словно намекал на что. Огонь этот был неприятен Камчуку своей развязностью.

И дом, и двор, и огонь, лижущий фонарное стекло, напоминали о Фатееве, бывшем хозяине этой усадьбы, и оттого было не по себе. Камчук не часто вспоминал Фатеева, но и совсем выкинуть его из памяти не мог. Слишком многое было связано с этим человеком. Даже воскресение из мёртвых.

С небольшой группой красноармейцев Фатеев отбил полуживого Камчука у кулаков и доставил его к своему знакомцу Лавру Печорину. В экстренных случаях ветеринар нередко пользовал людей, и удачно. Кости, аккуратно вправленные старым костоправом, срослись прочно. Остался лишь шрам. И Камчуку было лестно, когда на губернской конференции делегаты указывали на этот шрам и перешёптывались. К тому времени о Камчуке уже писали газеты.

С Фатеевым встретились в Заярье. По всем статьям он подлежал раскулачиванию. Увидав в списке знакомую фамилию, Камчук удивился:

- А этот как сюда попал?

- Самый злостный, – угрюмо выдохнул Сидор Пермин, руководивший группой активистов.

- Пришлите его ко мне! – велел Камчук.

Но Фатеев не пришёл. А утром его увезли в полузабытьи. Проезжая мимо Камчука, он поднял с коленей жены в скатавшихся волосах голову и, поведя побелевшими от боли глазами, глухо хрипнул:

- Ты? Выходит, зря я тогда верёвку-то... Зря... Вернусь! Не я буду.

Камчук, не любивший оставлять за другими последнее слово, смолчал и, зайдя в Совет, долго и незряче глядел на разрисованную стену напротив.

Накануне вечером он допоздна ждал, что Фатеев придёт, напомнит о прошлом. И Камчук попросит оставить его в колхозе под свою ответственность. Если будут противиться – настоит, переборет.

Когда за дверью кто-то кашлянул, потом нерешительно скребнул ногтём, Камчук встрепенулся, радуясь этому позднему появлению.

- Это я, Алёха, – гундосо произнёс чей-то голос, и в дверь бочком протиснулся хитроглазый мужик с перебитым носом. – Дугин я, значит.

- Из этих? – Камчук кивнул на список, лежавший на столе.

- Опять же как на ето дело поглядеть, Алёха...

- Я не Алёха, – нахмурился Камчук.

- Извиняюсь, гражданин-товарищ. Присказка у меня такая. Дак я и говорю, как ведь на ето дело посмотришь. С виду-то я кулак, не спорю. А ты мне в нутро заглядывал? То-то. Может, я самого Ситьки Пермина политичней. Тогда за какие такие грехи меня на выселки- то? Ты сперва тут спытай. Эдак вот и выйдет по правде. Я на всякий случай гумагу заготовил, Алёха. Самолично подаю в голхоз.

- Колхоз, гражданин, – поправил Камчук, остро вглядываясь в гундосого.

- Нонешние слова, Алёха, шибко трудные. Ежели примете в колхоз, может, и образуюсь, хоть и поздно в мои года переучиваться. Нас с малолетства чему учили? Хлебопашеству да молитвам. Тут я без передыху всё скажу, как по книге. С детства дак...

- Значит, в колхоз надумали? – царапая его своим пронзительным взглядом, спросил Камчук.

- Туда, – вздохнул Дугин. – В самое это... В гумаге чисто всё прописано.

- Я передам ваше заявление общему собранию. Если сочтут нужным – возражать не стану.

- Как, поди, не сочтут! – чуть заметно ухмыльнулся Дугин в огнистую бороду. – Всю живность обчеству отдаю... от сердца отрываю, – ухмылку сдуло, голос скрипнул неподдельной жалью...

- Айда! – позвал Ефим.

Камчук с поспешной готовностью перекинул ногу через бортик кошёвки и, кое-как усевшись, прикрыл глаза.

- Коня не запарь! – строго наказывала Афанасея. – Дорога неблизкая.

«Неблизкая!» – эхом отдалось в Камчуке, и, забивая этим словом все свои мысли, он попытался уснуть.

Любо в дороге, чудно! Если поверх борчатки к тому же ещё тулупище на тебе – едешь как на праздник. Всё вокруг движется. А ты с высоты человечьей взглядом создателя смотришь на земную коловерть. И сладко и счастливо тебе. Бесконечно ехал бы! Конь хорош, кучер недокучлив, молчалив. Лишь предстоящие заботы чуть-чуть напоминают о себе сбоями в сердце. И самая длинная дорога стремительно укорачивается от этого. Хочется остановить время, чтобы ехать ещё день, два, год.

Пусть мчится рысак, разрывая мохнатой грудью морозный воздух! Пусть шмыгают, пересекая тракт, шалопутные зайцы!

Чудно в дороге, чудно!

Спутник задумчив, так и не вымолвил ни слова. Вот-вот уж и Бузинка покажется.

- Ты чего молчишь? – мягко спрашивает Камчук. Голос из воротника глух, добр.

Ефим молча оглядывается и, шевельнув губами, цокает. Рыжко прибавляет рыси.

- Рассказал бы хоть что, – не успокаивается Камчук. – Всё веселей... С отцом-то как живёшь? – тыкаются в затылок неотвязные вопросы и застревают в откинутом воротнике.

- Живу помаленьку.

- Разговорчивый! – улыбнулся Камчук. – Я потому спросил, что ты-то комсомолец, а он без бога никуда, по старинке живёт.

- Руку ему не привяжешь, – буркнул Ефим.

- Понятно. Не бранит он тебя за комсомол?

- Ему дай волю, дак сам туда запросится. Да я не приму.

- Значит, нет между вами мира?

- Но, Рыжко! Заснул, что ли? Ишь ты!..

- Помню, он у меня в колхоз просился. Вот задачку задал! Я до утра гадал: брать или не брать.

- Хоть и до утра, а решил с ошибками...

- Как так? – придвинулся к нему Камчук.

- А вот так.

- Да ты поясни, любопытно. Выходит, ошибся, я?

- Выходит.

- У тебя язык-то прилип, что ли? Говори по-людски! – рассердился Камчук. Ему стало жарко. – Он что, против колхоза?

- Не против.

- Не-ет, раз уж начал, то давай напрямки! Я теперь с тобой как секретарь райкома говорю.

- А мне всё едино.

- Обиделся? Чудак ты, право чудак! – рассмеялся Камчук, поняв, что так из Ефима много не вытянешь. – Отец у тебя мужик толковый, дельный. Землю больше себя любит...

- Этого не отнимешь, – согласился Ефим. Помедлив, продолжал:

- Как-то захворал он и наказывает: «Ты, Симко, когда под образа меня положат, принеси горстку земли с верхней пашни. Помру с ей...». А землю ту он у Мити Прошихина чуть не задарма оттяпал.

- Ну-ну, продолжай!

- Что ну-ну?

- Дальше-то как было?

- Обыгался. Через месяц на ноги встал и сразу за соху. Это, говорит, мне земля помогла. Дух в ей здоровый такой...

- Так ведь это хорошо, что он так беззаветно в землю верит!

- А боле ни во что. Вот я и говорю, что задачку худо решил. Начнись смута какая – плюнет он на колхоз и опять в свою нору кротом уткнётся. А то и похуже...

- В том и фокус, парень, чтобы колхоз для крестьянина дорогим сделать. Знаю, что Михей Матвеевич сбоку пристроился. Вроде как охранник своей земли при колхозе. Думает, обманул Камчука и Советскую власть. Тут, брат, подумать надо: обманул или обманулся. Любит, говоришь? Ну и пусть любит! Ты ему не препятствуй. Земля-то колхозная! Стало быть, он против своей воли колхоз любит... – Камчук коротко хохотнул и опять уткнулся носом в воротник.

Ефим нахохлился, ушёл в себя. «Больно прытко рассудил!» – проворчал он. Камчук окликнул его, но ответа не дождался.

Скоро выдвинулась из-за поворота Бузинка.

Ночь была на исходе.

Глава 2

- Парнем бы родиться тебе! – вздыхала мать, разглядывая в бане тугое дочернино тело.

- Я и девкой нехудо вышла, – отшучивалась Афанасея. – Видно, тятя на совесть старался. Поди, за труды праведные в раю теперь...

- Бесстыдница! – Старуха сердито шлёпнула дочь по крутому заду, проворчала: – Хватит парить-то? Весь дух из меня выпаришь.

Вытянув на полке старые, немощные члены, положила под голову влажный берёзовый веник, слабо вздохнула:

- Шла бы ты замуж. Шибко охота деток твоих понянькать!

- Тебя-то кто нянькать будет? Мужики и дети ухода требуют, – устраиваясь рядом с ней, невесело усмехнулась Афанасея.

После смерти отца мать сразу занемогла. Ноги, которые за свой век столько исходили, вдруг отказались служить.

Ухаживать за ней пришлось недолго. Однажды под утро она позвала ясным тихим голосом:

- Спишь, Афанаска? Я помирать надумала. Подойди – благословлю...

Рука, крестившая Афанасею, была ещё в воздухе, а сердце остановилось.

Афанасея отдала покойнице поясной поклон, прикрыла остекленевшие глаза, поплакала и на четвёртый день схоронила её рядом с отцом.

Одиноко в избе, пусто, пустынно. А мыслям в голове тесно, натыкаются друг на друга, бабий сон гонят.

Четвёртый десяток разменяла, а замуж так и не вышла. Никто ещё не касался литых Афанасеиных полушарий со смуглыми сосками, никто не лежал на её круглой белой руке. Среди бобыльей ночи соскочит Афанасея с постели, закружит волчицей по горнице, трогая сильными руками упругое тело. Слышно, как томится оно, радости ждёт, тоскует. Не валяется по дорогам радость – подобрала бы, вымыла, вычистила и на божницу поставила бы. Сколько же маяться ещё, сколько ждать её? Может, пречистую деву спросить?

Падёт женщина на колени, лбом о пол ударится. Пока глаза к долу, о богородице со святостью думает. А как на икону, на руки Мариины неживые, с неживым младенцем глянет, зло заливает душу: «Разве поймёт она меня, сухота деревянная! Хоть лоб разбей! Сама-то с богом миловалась...».

Разогнётся – вроде бы легче, отпустило. Да надолго ли? Живая, чуткая плоть на всякую грешную мысль дрожью отзывается.

«Кликну первого встречного! Любой кинется, как собака на кость. Вон я какая!» – с яростным удивлением мнёт выпуклый твёрдый живот, которому по всем статьям только детей вынашивать.

Встречным оказался Федяня Дугин, девятнадцатилетний молокосос. Кабы лет десять назад, может, и приняла бы такого. А тут увидела юношеский пушок над верхней губой, хотимчики на подбородке – предвестники возмужания – и хрипло, через силу рассмеялась:

- Тоскливо мне, Федя. Посиди со мой, чайку попей... – И стала раздувать самовар.

Парень бледнел, краснел, рта раскрыть не смея. Встретив её сочувственно-насмешливый взгляд, неловко опрокинул стакан с кипятком и опрометью вылетел вон.

«Вот и почаевали...» – усмехнулась Афанасея, вехоткой смахивая с клеёнки коричневую лужицу.

Кабы не доля её горькая, жила бы не тужила. Знать, на роду написано матерью не быть, любви не ведать. Мужики как жеребцы! Отъяровали – и дальше. Мало ли их с речами сладкими подкатывалось! И когда девкой на выданье была, и после, когда постарше стала.

Ей бы такого, чтоб гордей гордого был. Каждое слово его ловила бы как манну небесную. Ноги бы мыла соколу.

Нету таких, нет.

Был Петруха Фатеев, да и тот достался не ей, а ведь Наталья- то – пустоцвет. Только тем и взяла, что сундуки от приданного ломились. На богачестве Петро женился. А ведь это наживное.

Перед их свадьбой встретила Афанасея счастливую невесту в переулке и, прижав её к плетню, зыркнула аспидными глазищами: «Отступись, Христом-богом молю!». А в голосе не мольба – угроза. Дрогнула Наталья, кожа на лице гусиными пупырьями взялась. Молча потупилась, боясь утонуть в бездонной черноте Афанасеиных глаз.

- Жить без него не могу! – исступленно шептала Афанасея. – Всю бы кровушку по капельке отдала! Отступись, ежели душа в тебе есть! Сердцем ты лёгкая, другого полюбишь. А мне на других-то за версту смотреть муторно! Добром прошу, Наталья! – встряхнула соперницу так, что из старого плетня труха посыпалась.

- Пусти, – оробело блеяла Наталья.

- Иди да помни, Наташка! Мой он, мой!

Ушла Наталья, стуча от страха зубами. Сердце токало редко, словно голос подать боялось. Афанасея долго ещё стояла у плетня, держась за колья.

- Огород караулишь? – выйдя на крыльцо, усмешливо спросил Евтропий Коркин. – Я тебя вроде не нанимал.

- Найми, а то проворонишь, – едва разжала отерпшие кровяные губы Афанасея и, оттолкнувшись от плетня, шагнула прочь.

«Как же ты, Петя? Променял орлицу на курицу...» – пошатываясь, брела по Заярью, припоминая, где и когда бывала вместе с другом сердечным, изменщиком проклятым.

Отсюда вот забирались в огуречник к Панфилу Тарасову, напугав его до полусмерти. Лежал старик промеж гряд, сторожа их от пакостливых ребятишек, и задремал. Вытащив из-под него ружьё, Петьша пальнул над самым ухом старика. С тех пор у Панфила шея подёргиваться стала.

Много чего вытворяли в молодости, всё не упомнишь. Но одно в память крепко врезалось.

Сидели они вечером на лавочке, прокричав перед тем на всю деревню: «Пожар! Пожар!». Мимо них, встревоженный криками, проковылял одноногий дед Семён, браня себя за недогляд; побежали и другие, кто с вёдрами, кто с баграми. Смеющаяся во всю глотку Афанасея не сразу поняла, что произошло... Губы Петрухины прильнули к её губам, смех задушив. Дурманом голову обдало, всё поплыло перед глазами. Руки сами взлетели к крутой шее парня.

То ли во сне это было, то ли наяву?

Где сейчас Петруха, окаянный мучитель? Жив ли, нет ли? Лучше бы сгинул. Выжечь его из памяти и пепел по ветру развеять! За все муки, которые перенесла из-за него, за ночи душные, бессонные, это самая лёгкая кара.

Нажаловалась на неё Наталья.

Фатеев ворвался ночью, стукнувшись о притолоку, выругался: пьяный. После смерти матери Афанасея подолгу засиживалась у лампы то с вязаньем, то с пряжей.

Увидев его, обомлела от радости, с лавки встать не смогла: ноги не держали. Так и сидела с прялкой в руках, прислонясь в сладком изнеможении к стене.

- Петенька! Жданный мой!.. Думала я, что ты впрямь жениться собрался на этой корчаге... Разве стоит она тебя? – начиная чувствовать под собой ноги, заговорила Афанасея. – Не пара вы... Чужой ты ей, и она чужая. А я на тебя ветру дунуть не дам, соринке упасть не дозволю. Залюблю, зацелую.

Подлетела птицей к нему, пересилив томление, как в ту ночь, руки на плечи кинула. Оказались рядом – оба вровень, сильные, красивые.

- Побаловались... и будет! – встряхиваясь, прохрипел Фатеев. – Теперь врозь...

- Ой, ли? – отступила Афанасея. – Не можно, Петя! Как врозь, ежели ты у меня к сердцу приболел? Да и меня не выплюнешь – не зуб выпавший.

- Ты Наталью не тронь, – вяло пробормотал Фатеев и коротко, боязливо ткнул её кулаком в грудь.

- Меня? – Афанасея удивлённо присела, схватилась за сердце. Оно колотилось раненой белкой. – За то, что души в тебе не чаяла, думами изводила себя день-деньской? О-ох! – кротко улыбнувшись, припала к его коленям, замолкла. Две тяжёлые слезины ртутными горошинами ударились о фатеевские сапоги. – Это ты не меня, любовь нашу ударил, Петенька... В самую душу. Изобидел ты её, а она и так горькая... Горше бабьей доли...

Фатеев осторожно переступил, разжал кулак, погладил Афанасею по волосам.

- Затмение у меня, Афанаска! – пробормотал он. – Всё перепуталось... В голове помутилось... Тошно!

- Иди домой, Петя. Остынешь – разберёшься. Может, и правда присох к Наталье, тогда мешать не стану.

- Пойду, – покорился он. У порога обернулся: – Ты-пожар-то помнишь?

- Иди! – с яростью выкрикнула Афанасея, разгибаясь, как ствол молодой, из рук выпущенный.

- Помнишь, – опустошённо кивнул Фатеев.

«Я-то помню,- прислушиваясь к звуку его шагов, думала Афанасея, – а вот ты запамятовал...»

...Нету Петра. И вестей от него нет. Хоть бы словечко написал: жив, мол. Только и осталось на помин, что кони да усадьба. Дом весь табачищем продымыли. Коней заездили. Один Воронко не тронут. И то потому, что Афанасея, как дитёнка, оберегает его. Сам Петруха не поверил бы, что коня секретарю райкома не дала, сказала: не кован. Кто ж на зиму жеребцов нековаными оставляет? Не ради Петра сделала это, прошлого ради. Этим и живёт.

...Нету Петра. Другим его не заменишь. А годы уходят. Светёлка по-прежнему тиха, чиста, пустынна. Поту бы в неё мужицкого, окурков, ругани...

Где, ты, Петро?

Глава 3

Дойка кончилась. Александра вытерла о подол фартука покрасневшие, распухшие от костолома руки, крикнув напарнице:

- Ты скоро, Катерина?

- Додаиваю, – отозвалась девушка, отирая одрябшее коровье вымя. – За тобой не угонишься.

- А ты не торопись, не на пожар. Хорошенько продаивай.

- Да я и так.

- Митьша где-то застрял. Надо на молоканку, а его нет. Вечно копается, копуша!

- Опять, поди, в карты режется! Я сбегаю за ним, – разминая отерпшие пальцы, сказала Катя.

- Вот он, лёгок на помине...

В пригон, прикрикивая на лошадь, медленно въезжал мелкорослый, щуплый мужичонка. Шапка ухом вперёд, над бровью нарост оладьей прилип.

Грузите! – приказал Митя, доставая из кармана кисет.

- А ты? – сердито спросила Катя. – Ну-ка, берись!

- Мне Науменко воспретил тяжёлое поднимать. Мы, говорит, тебе руководящую должность подыщем, так что береги себя, – прикуривая от кресала, говорил Митя.

- Полно языком-то чесать! Помогай!

- Да ну его, – отмахнулась Александра. – Сами составим.

Ухватившись за полную флягу, вскинула её в сани. Взялась за другую и, ойкнув, присела.

- Больно? Где? – подскочила к ней Катя.

- Тут, – Александра схватилась за низ живота, всё больше клонясь к земле.

- Сбрасывай фляги, недотёпа! – гневно закричала на сторожа Катя и, бережно уложив женщину в розвальни, повезла домой.

У Яминых, вытянувшись на нижнем голбце, старший сын Прокопий читал сестрёнке сказку про Никиту Кожемяку. Смешливая веснушчатая девчурка нетерпеливо спрашивала:

- Проня, а Кожемяка победит?

- Не-е, – слукавил Прокопий.

- Тогда не читай.

- Почто?

- Он с тятей схож. Надо, чтоб победил.

- Победит, победит... Слушай.

В горнице, наглухо затворившись, молился Гордей, ещё недавно усердно посещавший все двоеданские службы, происходившие в доме Дугина. Дети, да и сама Александра, рвением к богу не отличались. Гордей и не понуждал: как душа велит. А если в судный день за безверие детей отвечать придётся – примет Гордей на себя все их прегрешения, вольные и невольные. Грешник уж на этом свете жизнью самой подготовлен к мукам, которые примет на том. В последние месяцы Гордея стали раздирать сомнения. Чтобы не показать их единоверцам, начал молиться в одиночку.

Невнятной скороговоркой шепчет он слова молитвы, а на язык липнут иные слова: «Грешен, во многом грешен! Прости меня, господи, за мысли непотребные! А не погуби еси мене со беззаконии моими. А ныне, владыка, пресвятой боже, просвети очи сердца моего и отверзи устами поучатися словесием твоим и разумети заповеди твоя, творити волю твою и Пети мя во исповедании сердечном...».

- Не сердцем молюсь, разумом! – ударяя лестовкой по широкой, как заступ, ладони, рассеянно бормочет Гордей, но уж ничего с собой поделать не может. – Просвети мя, господи, и пути укажи...

Страшно в душе, взбаламученно. Не приходит успокоение. Наверно, молитва смутная уха божьего не достигла. Осеняя себя крестом двоеданским, падает Гордей на колени, в цветной подрушник поклоны бьёт. Много отбил, а конца им нет. Сколько ни молись – не слышит господь, суровится: молитва-то не от души. Оттого и просветления в мыслях нет.

Услышав шум, Гордей встаёт и, оставив на полу подрушник, выходит в избу.

- Сана! – голос стеклом о камень звенит. Этой вот боли, страсти и ярости недоставало его молитвам. – Бедная моя! – Осторожно берёт жену на свои узловатые руки, что-то невнятно наговаривает ей, укладывая в кровать за занавесями.

- Мученица моя! До больницы дотерпишь?

- Не впервой.

- Оттуда воротишься – будешь дома сидеть. Хватит уж! А пока лежи. К Пермину пойду за подводой.

- Не глумись над собой, Гордюша! Не даст он.

- Есть, поди, и в ем сердце, – с треском напяливая продымленный армяк, отвечал Гордей. Шапки и рукавиц в самую трескучую стынь не нашивал.

Шёл к бригадиру, как бык на бойню. Знал, что отказ получит, но беда гнала.

Жили с Перминым дружно. Вражда началась из-за ничего. Фатеев и Сидор оба за Натальей Тарасовой ухлёстывали. Сидор собрался уж сватов засылать, но Фатеев, не будь промах, из-под самого носа увёл невесту. Смертельно обиженный Сидор навалился с дружками своими на жениха. Гордей выручил Фатеева. Из-за того и ненависть возникла.

Фатеев не стал дожидаться, когда заживут следы кулачных побоев, подстерёг обидчика в тёмном переулке, сбил его и оставил чуть тёпленького. Сидор полгода кровью харкал, но всё-таки выкарабкался. Срослись перебитые кости, только левая рука сохнуть стала. Дорогую цену взял за эти увечья Пермин. Где-то на приисках мыкает своё горе Фатеев. А что довелось испытать Гордею, это он один знает.

С некоторых пор и Пермин затосковал, в глазах жёлтая грусть разлилась. Щурил их, от людей пряча. В иные вечера так подпирало, что хоть волком вой. И уж те, кого ненавидел, в другом свете казаться стали. Они, должно быть, тоже устали от ненависти и недоверия.

Пермин и рад бы помириться с ними, да не поверят. Наглухо заперты души мужиков; может, и есть где узкая щёлка, но попробуй отыщи её.

- Я с просьбой к тебе, Сидор, – остановил его у конного двора Ямин. Огладив кудрявую бороду, несмело шагнул ближе, словно боялся, что земля под ним проломится. Сидор против него птенец.

- Ну? – в голосе обычная властная хмурь, из души усмешка рвётся при виде Гордеевой робости. Природа не пожалела Ямину ни статности, ни силы. Накроет кузнец сверху корчажистым кулаком – мокрого места не останется. Зная о силе своей, Гордей остерегался применять её. В драках только мирил, и то с оглядкой. Как- то, неосторожно разнимая, кинул наземь Фильшу Лапина, оторвав его от дерущихся, едва-едва откачали мужика, чахнуть стал: видно, что-то оборвалось внутри.

- Лошадёнку бы мне, – нерешительно молвил Гордей.

- Ты уж сразу тройку проси, – дивясь своему упрямству, усмехнулся Пермин. Знал ведь, что Ямин зря не попросит, не тот человек.

- Я на тройках-то не привычен...

- Ну так и на своих двоих прогуляешься.

Гордей стукнул кулаком о кулак и, стиснув зубы, молчком зашагал домой.

Его ждали. Катя сидела рядом с постелью Саны, гладя её в сухих трещинках руку.

- На себе повезу, Сана, – виновато потупился Гордей.

- Дома-то я скорей оклемаюсь, – сама себе не веря, с трудом разлепила побелевшие губы Александра.

- Ты помоги ей собраться, Катя, я тем самым санки приспособлю.

- Вместе повезём, тятя, – тихо сказал Прокопий.

- А домовничать кто останется?

- Я подомовничаю, дядя Гордей, – предложила Катя.

- Невелика тяжесть, один управлюсь. Ты, Прокопий, за коровой гляди. Вот-вот отелится. Мотри, телёнка не приморозь!

Привязав к санкам пестерёк, бросил в него поверх сена кошку и осторожно усадил укутанную Александру.

- Тронемся со Христом! – крякнув, легонько дёрнул за бечёвку, перекинутую под мышки, и повёз дорогой свой груз, оглядываясь на раскатах.

Кабы можно было свернуть, пошёл бы огородами, но тракт, проторенный обозами и кандальниками, шёл из конца в конец по всему Заярью.

Встречая людей, нарочито бодрым голосом здоровался с ними. Они спешили пройти мимо. А Евтропий Коркин, за которым была сестра Гордея, увидав свояка, юркнул в переулок и, таясь за углом, переждал, когда минует его этот печальный возок.

Сидор одумался. Увидав Ямина, везущего санки, сам запряг лошадь и кинулся вдогон.

Медленно, понуро шагал Гордей. Александра изо всех сил крепилась, притворялась спящей, чтобы не бередить его своими стонами. Негромко поскрипывали узкие кованые полозья, оставляя чёткий розоватый от яркого солнца след. На слепящем снегу тёмная фигура Гордея казалась скорбной и потерянной. Будто заблудился в пути человек, отчаявшись выйти к человеческому жилью, на огонёк.

Пермин догонял ходко. Но в полуверсте остановил коня и, с минуту постояв, повернул обратно. Ехал шагом, опираясь на кнутовище. Стыд и горечь язвили душу, красили лихорадочным румянцем щёки.

Догнать бы! Но теперь Ямин сам откажется от запоздалых услуг. Сидор знал его непокорный тихий нрав.

Потому и вернулся.

Глава 4

Из Бузинки Гордей возвращался метельной ночью. Дорогу пересуметило. Ветер глумливо швырял взашей колючим снегом, задирая ветхую мужичью лопоть. Бусое небо тужилось бураном. Звёзды словно сдуло. А без них одиноко в такую погоду!

По времени где-то рядом должен быть Волчий буерак. Каждую зиму находят в нём обглоданные человечьи кости. Но сейчас и зверь едва ли отважится выйти на свет божий. На всю непогожую ночь, наверно, один Гордей в пути, и то нужда заставляет в предбуранье спешить домой: как бы коровёнка до срока не распросталась.

Александру положили на операцию. Доктор обозвал Гордея извергом. А за что? Выходит так, что мужик кругом виноват.

Не первый уж год мается женщина с грыжей, а выжить из себя не может. Едва подлечится – облепят гнусом бесчисленные бабьи хлопоты... Глаза на них не закроешь: дети пить-есть просят, дом обиходить надо. Первее ж всего нелёгкая крестьянская работушка.

Чуть ли не с первого дня в колхозе тянет Александра коровьи титьки, копенными навильниками ворочает сено вперемеж с соломой, гребёт пестерями скотские глызы. Нехитро для деревенской бабы носить подойники с молоком, греметь шестиведёрными флягами, а после больницы сказывается: чуть поднатужится – швы разойдутся. Не раз слыхивал Гордей, как напарница Александры, Катюнька Сундарёва, выговаривала ей: «Ты бы полегче, тётя Сана! За всё-то не берись, не сдюжаешь!». Да разве её уговоришь? Синью зайдётся от натуги, а может, от боли и обиды за немощь свою, но не попросит помощи. А чуть повзъёмистее поднимет – грыжа выкатывается.

Надо бы поклониться бригадиру – Сидору Пермину, чтоб куда полегче определил, но Александра не из тех, кто просит. В четвёртый раз отвёз её Гордей в больницу. Волок на бечеве свою сердечную поклажу все двадцать заснеженных вёрст, глотая с горькой слюной удушливую ненависть. Стылыми шариками висли на ресницах скупые впересол слёзы. Сиверок, бузуя, шевелил в душе тягучие чёрные мысли.

- И бог от меня отступился! – с хрипом выдохнул Гордей. – Ропщу, однако... А как не роптать! Дерево рубят – и то слезьми обливается... А тут – душа, живое мясо. Эх-х! – завязнув в сугробе, яростно дёрнул санки, свалил немудрёный скарб – мешок с двумя кирпичами казённого хлеба, купленного в районной лавке в гостинец. Подобрав поклажу, привязал её и медленно зашагал по убродистой дороге.

Из темноты высверкнули четыре зелёные точки. «Вот холеры! – сплюнул Гордей. – И в непогодь им не спится!» Волки крупно отмахивали навстречу, перескакивая сугробы, отчего глаза их метались блуждающими светляками: вверх-вниз, вверх-вниз.

Встречи не миновать. А раздумывать некогда. Пока свернёшь с дороги да взберёшься на дерево... С мешком не успеть. И оставить жалко.

А между тем звери уже остановились рядом и, разбрызгивая слюну, лязгали клыками. Гордей поднял санки и, закрывшись полозьями от себя, негромко сказал: «Только вас и не хватало!».

Звери метнулись вперёд. Гордей пнул одного, угодив ему под глотку и, загораживаясь санками от другого, закружил вокруг упавшего. Стоило лишь оступиться, как волк цепко прирос зубами чуть выше левого локтя. Бросив санки, Гордей упал на него, жамкнул звериную шею, сунул в смрадную клыкастую пасть рукавицу. Волчина хоркнул и обречённо вытянулся. Поднявшись с колен, Гордей пнул его по лобастой башке, потом стал пинать в брюхо, в пах, в грудь... Бил, пока не умаялся. Будто это был не зверь, а судьбина проклятая.

Опомнившись, снял опояску и накрепко привязал добычу. Идти стало вдвое тяжелей. Но теперь он почти не замечал этого и лишь крякал, минуя заносы.

Деревня притаилась в глухом бору за яром... Видать, отсюда и названье пошло – Заярье. На ближней стороне яра темнела кузница. Мельком взглянув на неё, Гордей перешёл мост, свернул влево и зашагал в тот переулок, который обрывался у пруда. Из переулка, чуя звериный дух, вылетела собачья свора. Впереди нёсся волкодав Пермина.

«Пропасти на вас нет! – проворчал Гордей, выворачивая кол из огорода Евтропия Коркина. Огрев наседавшего кобеля, прикрикнул на собак: «Цыть, падины!». Свора приумолкла и стала разбегаться, оставив на дороге подбитого пса, с визгом волочившего задние лапы.

«Жалко, что не хозяина!» – мстительно усмехнулся Гордей и, отдышавшись, произнёс вслух:

- И от бабушки ушёл, и от дедушки ушёл.

В доме Евтропия засветились окна. Встревоженный шумом, хозяин выскочил на крыльцо, на ходу заряжая ружье.

- В кого метишь, золовец? – окликнул Гордей: спросонья хватит, что с него возьмёшь. – Не узнал?

- Ты, что ли, Максимыч? Не разгляжу впотьмах. Шумишь больно. Всю деревню перепужал.

- Тебя испужаешь! – усмехнулся Гордей. – Не отзовись – хлопнул бы...

- Собачню-то чем всполошил?

- По дороге серых взял.

- Ишь ты! Ну, заходи, почаюем. Агнея уж всё одно не уснёт теперь.

- Домой надо. Да и руку крепко порвали...

- Тогда беги к Варваре. Проводить, может?

- Спи уж. Сам дойду.

Коркин покачал в темноте головой и выждал, пока Ямин не скрылся за углом. «Зверь и тот ополчился на мужика!» – сочувственно подумал, запираясь на засов.

- Что там? – полусонно спросила Агнея, крестя растянувшийся в зевке рот.

- Братан твой нашумел.

- Александра-то как?

- Не спрашивал. Руку ему волки порвали.

- Оюшки! – ахнула Агнея и засобиралась.

- Куда?

- Попроведать пойду. Может, худо ему...

- Терпит. К Варваре Тепляковой пошёл. Спи давай.

На голбце мурлыкала кошка. Изредка строчил в стене сверчок. Евтропий задул лампу и, тихонько щипнув взвизгнувшую Агнею, лёг с краю.

- Идол! – гулькнула она, подкладывая ему под голову пухлую, как подушка, руку. Потом вздохнула, заговорила о брате: – Почто же это беды на его без роздыху валятся, Тропушко?

- Такая уж планида, – задумчиво ответил Евтропий, глядя на посветлевшее за занавеской окно. – А он крепок, золовец-то!

Как-то шутейно на Агнеиных именинах мужики решили звать друг друга золовцами, так с тех пор и нет другого имени: золовец да золовец.

Миновав второй переулок, Гордей стукнул в окошко Тепляковых. Здесь никогда не спрашивали, кто и зачем. Пришёл, значит, болен.

Отворила Варвара.

- Заходи, – не признавая состани, пригласила она. Логин тем временем вздул начищенную до блеска лампу.

- А, Гордей Максимыч! Редкий гость! – приветливо кивнула хозяйка. При свете странно блеснул в середине аспидно-чёрных волос приметный ремень седины.

- Редкий и не ко времю, – замялся Ямин.

- Боль не спрашивает, – сказала Варвара, проводя его в горницу, увешанную пучками трав. Логин, смущённо запахнув зипун[1], надетый поверх нательного белья, подвесил лампу к потолку.

- Угадывай, Лога! – велела Варвара, коротко взглянув на мужа.

- Рука, – отводя в сторону большие зелёные глазищи, сказал Логин.

В деревне их звали колдунами. Логина – за его уменье, не спрашивая, угадывать болезнь, Варвару – за то, что пользовала эту болезнь не по-больничному. И хоть колдовства этого некоторые побаивались, а всё же шли сюда.

- Батюшки светы! Кровишши-то сколь вытекло! – всплеснула руками Варвара, оглядывая рваную рану Гордея. – Где тебя так?

- Коло Волчьего буерака.

- Заговори кровь, голубь! – сказала знахарка мужу. – Да живей, живей! Чтоб не утекла... Крови человеческой цены нет...

Логин торопливым шёпотом читал заговор. Варвара хлопотала в избе. Обмыв рану тёплой водой, потёрла её первачом и, плеснув в стакан, поднесла Гордею. – Испей, полегчает!

- Душа не принимает.

- Всё одно выпить надо. Бог не осудит.

- У бога своих делов много, не до нас ему, – брезгливо морщась, сказал Гордей: он не употреблял.

Варвара уже готовила зелье, подливая в него из разных кринок, стоявших в углу под божницей. Оно пахло загадочно и пряно. Пропитав в снадобье кусок холстины, туго перевязала рану.

- Дюж ты, Христос с тобой! Не изурочить бы. – Щёки Гордея начали розоветь. – Не будет тебе износу вовеки. – И заторопилась, собирая на стол. – Теперь покушать надо. Кровушку потерянную обновить.

- Спасибо за лечение, Варвара Ивишна, полегчало вроде.

- На то и лечу, чтоб полегчало.

Логин молчал, нерешительно поглядывая на Ямина, что-то мучительно пытался сказать. Видя, что Гордей вышел из-за стола, заволновался, раздавил в тонких немужичьих пальцах коробок спичек. А перед уходом гостя, перемогая себя, всё-таки спросил:

- Ежели попрошу о чём, не рассердишься, Гордей Максимыч?

- Какой спрос! Говори давай!

- Опять руки свербят? – покачала головой Варвара.

- Разве я виноват, Варя?

- Да ты не робей, Лога, сказывай, что надо, – подбодрил Гордей.

- Рисовать тебя хочет, – пояснила Варвара. – Охота есть, а смелости бог не дал...

- Меня рисовать? – опешил Гордей и дёрнул себя за курчавую бороду. – Вроде иконы, что ли?

- Ага, – простодушно подтвердил Логин.

- А для чего? Всё одно на меня молиться не станут, – пошутил Гордей, но, тотчас посерьёзнев, сказал:

- Баловство это! Ты на иконах бога рисуй, а я грешный человек.

- Почто баловство? Душа требует – спасу нет, – расстроился Логин.

Ямин помолчал и, подумав, согласился.

- Ну, ежели спасу нет, тогда рисуй. Ишо раз бог спасёт, хозяева!

На улице теперь вился спокойный тёплый снежок. Медленная кроткая ночь неслышно плыла над землёй. Вокруг рассыпалась чистая, непуганая тишина. Шагая через пруд к своему одиноко стоявшему дому – отчего и прозвали Одиной, – Гордей растроганно думал о Тепляковых. В груди оттаивало. Забылась боль в руке.

На стук калитки из конуры выполз одноглазый Китай, пёс приблудный. Он никогда не лаял. Прокопий подобрал его на улице, привязав на цепь от собак. Пёс не возражал: когда стар – свободу ценишь меньше.

Бросив волчьи тушки в амбар, Гордей дёрнул за верёвочку от крюка, открыл дверь и неслышно вошёл в дом. Раздевшись, лёг в скрипучую деревянную кровать. Сокрушительная усталость смежила веки. Кровать качнулась маятником, рванулась вниз и стремительно завертелась. Спустился сон. Тревожный сон в декабре тридцать третьего года.

Глава 5

Хмурясь из-под дремучих бровей, Гордей искоса наблюдал, как дети уплетают казённый хлеб, запивая его молоком. Старший кусал крупно, по-мужицки; младшая, как мышонок, отщипывала кусочками.

Они были похожи друг на друга, только у брата лицо длиннее; у сестры – круглое, в веснушках.

- Тятя, а Проню трактористом посылают, – выпалила Фешка, бурля неистребимой детской радостью.

- Болтушка! – нахмурился брат. – Не спрашивают – не сплясывай!

- В кузнице разонравилось? – строго взглянул на сына Гордей.

- Науменко вызывал вечор... Давай, говорит, учись трактор водить. Весной, должно, получим.

- А я думал, меня в кузнице сменишь...

- Как велишь, так сделаю.

- К чему душа лежит, то и выбирай. Давно примечаю, нос воротишь от молота. Выбрал, стало быть.

- Да что ты, тятя! – покраснел парень. – Сёдня же откажусь!

- Посылают – иди. Дело стоящее. Я не против. Но чтоб без баловства у меня! Машина дорогая. Ей с умом руководить надо.

- Это тебе не мерином править, – назидательно подняла палец Фешка, но, не выдержав, прыснула смехом.

Гордей улыбнулся:

- А ты, хохотушка, в классы ходила?

- Не-е, – протянула девочка, – пимы у меня дыроватые.

- Починю. Эту зиму придётся поносить старые. Зато шубу тебе боярскую сработаем. Я пару волчишек споймал.

- Ну-у! – Фешка округлила глаза и набосо выскочила в ограду.

- Вот шалая! Простынет ишо! – и, будто вернуть сестрёнку, Прокопий вышел за ней следом.

- Ты где их изловил, тятя? – ведя сестру за толстую соломенную косу, не скоро вернулся он.

- У Волчьего буерака, – наваривая дратву, бросил Гордей. – Вечером освежуем. Шуба добрая выйдет.

- Как ты их, а?

- Так. Ты бы у коровы в стайке почистил. Накопил тут без меня, хозяин!

Починив дочери пимы, Гордей отправился в кузницу.

Рядом, стараясь попадать в ногу, шагал сын. Бросив школу, он давно уже помогал в кузнице. Пока Гордей выбирал заготовки, Прокопий смахнул с потолка куржак[2] и, вздув горно, подкачал мехами.

На приветливый огонёк горна тянулись выкурить по цигарке мужики... Раньше всех заглянул Панфило Тарасов, ширококостный сутулый старик с цыганистой бородой, прозванный Вороном.

- Бог в помощь! – истово перекрестился он; красная морщинистая щека при этом дёрнулась.

- Сами справимся! – сухо отозвался Гордей, не оборачиваясь. Сдвинув уголь, вынул раскалённую добела заготовку, казавшуюся в предрассветном сумраке маленьким метеором, кивнул сыну. Прокопий с радостной готовностью хватил кувалдой по зубилу и, следуя за поворачивающимся в клещах куском металла, стал нещадно его дубасить. Кузнец, где надо, поправлял сына, подстукивал молотком в лад. Вытянув заготовку в обод для тележного колеса, бросил её в горно: оставалось сварить концы.

Панфило прикрыл за собой поплотнее дверь и, заглядывая в лицо кузнеца снизу, заговорщически шепнул:

- Получил я, слышь, весточку от зятя. Поклон тебе шлёт.

- Ишь ведь какой памятливый! – усмехнулся Гордей и окликнул сына: – Заснул, что ли, Прокопий?

- Ишо пишет, скоро в гости наведается, – придерживая парня за руку, торопливо пришёптывал старик, шоркаясь о наковальню.

- Твой зять – твои заботы. Моё дело сторона.

- Это как, слышь, понять?

- А вот так, – сердито пристукнул молотком Гордей. – Ты меня в это дело не впутывай! Однеж у меня скирда сгорела, дак Петьша твой пуда хлеба взаймы не дал, а тут дружка вспомнил. Я вечор изловил двух таких дружков.

- Ты что, Гордей! – не поняв его, попятился старик. – Души в тебе нету, что ли?

Погоди, Прокопий! Ты вот что, старый ворон, остерегайся душу мою трогать. Изъязвлена она у меня! И так по вашей милости подкулачником ославлен, хоть за всю жизнь свою трёх штанов не износил.

Что-то бормоча под нос, старик не по годам шибко сиганул через порог.

Будто сговорившись, один за другим входили мужики. Первым – председатель сельского Совета Вар лам Сазонов. Из-за его спины выглядывала востроносая физиономия Мити Прошихина, хмурое, в сизых прорезях лба лицо Пермина, плутовато щурил выцветшие глаза Коркин.

- Здорово, кузнецы! Как куётся? – перекрывая певучий гул, зычно заговорил Сазонов.

- Что ни удар, то шишка, – проворчал Гордей.

- А вы не торопитесь. Торопитесь, вот и шишки, – приспустил веки Варлам.

- Торопиться ему некуда! – выдвинул сухое плечо Пермин. – Дружки торопились – теперь вон где! А этот ловок – уцелел!

- Ботало ты коровье, Сидор! Прилип репьём – и колешь, и колешь. Сам-то хоть знаешь за что? – с терпеливым недоумением спросил Ямин.

- Спроси иглу, зачем тычет, – разве она ответит? – хохотнул Евтропий. – Колет – стало быть, шьёт.

- Шить-то шьёт, да что выйдет, – чуть приподнял веки Сазонов.

- Что-нибудь необходимо выйдет... Может, как у той девки: шила милому кисет, вышла рукавица, – ввернул Прошихин, намусоливая цигарку.

- Что ни сошью, мне носить, – вспыхнул Пермин. – Ты бы, Митыпа, не встревал в этот разговор, не твоего ума...

- Не подтыкивай меня, Пермин! – Митя в сердцах смял цигарку, рассыпав табак. – Я не хуже тебя активист. В этом деле заслуги имею.

- А с тобой, Ямин, у нас разговор особый! – отодвигая его, хрипло сказал Пермин.

Хоть бы людей постеснялся, – привстал Евтропий. В глазах завечерело. – Совсем уж осатанел!

- Такому дай власть – враз к стенке поставит! – Митя озадаченно сдвинул на затылок шапчонку: не перегнул ли?

- Всему своё время! – пообещал Пермин и выскочил на улицу, оставив на закопчённой стене колеблющуюся тень пламени.

Мгновение все молчали, рассаживаясь по углам.

- Похоронили кого? – под навес, стуча посошком, проковылял Семён Саввич Сундарёв.

- Вроде того, – мотнул головой Прошихин. Шапчонка сдвинулась на лоб. – Где Пермин, там завсегда разлад...

Прокопий дёрнул за рычаг, соединённый с мехами цепкой. Вспорхнули искры.

- Дурное слово кобыле под хвост! – пристукнул костылём дед Семён, устраиваясь на скамеечку, которую кроме него никто не занимал.

- Ладно бы – одно слово, – прикуривая от уголька, задумчиво сказал Коркин. – От слова вред невелик...

- Это как сказать! – возразил Митя. – Слово, оно, конечно, не топор, однако рубануть может за милу душу...

- Наши-то слова дале кузницы не идут, – Евтропий с наслаждением затянулся и выпустил беловатый дым.

- А мне иначе нельзя: из активистов выпрут! – Митя вскинул голову, шапка налезла на самую шишку над бровью.

- Ку-ку! Ку-ку! – прокуковал дед Семён. – Таку птаху знаешь? Не родня тебе?

Митя расхохотался.

- Та хоть в чужие гнёзда не гадит.

Опять заговорила кувалда, вминаясь в железо. Оно ползло по наковальне, изворачивалось, норовя вырваться из щипцов, натужно жаловалось, стонало...

- Четыре раза грабили! – с хрипом опустил голову Ямин. – Напоследок – под метёлку. Ребятишки с голоду пухли... За что?

Сказал вроде бы не к месту, а никто этого не заметил.

- У всех брали... Время такое было, – будто тревожась о чём, беспокойно шевельнулся Сазонов.

Прокопий с силой давнул на рычаг, из горна вылетела тысяча золотых мух. На дальней закоптелой стене стало отчётливо видно деревянные тычки, на которых сохли смолёные тележные колёса, полки со старыми косилочными серпами, коробки с метизами на них.

- Шины тянете? – полюбопытствовал Сазонов.

- Кончил уж... Хочу вот золовцу топор изладить.

- Ловко у тебя выходит! – похвалил Митя вполголоса.

По-прежнему то тягуче, то обрывисто выводил металл.

- У них всё ещё из-за Натальи или другое что? – тихо спросил у Мити Сазонов.

- Из-за её, язви её в рот! Бабы эти – отрава одна! – сплюнул Митя, отвечая на вопрос. – Я вот теперь холостой, дак куда с добром.

- Шёл бы ты, Митрий, в конюховку! – посоветовал Евтропий. – Там тебя, небось, картёжники заждались...

- И то пойду. Я, брат, везде необходимо поспевать должон: народ веселю... Где я, туда все сбегаются. Сейчас вот прикидываю: не податься ли в артисты?

- Из-за шапки забракуют, – оглядев его, сказал Евтропий. – Артисты еких шапок не носят.

Ямин бросил топор в колоду. Вода по-гусиному зашипела, плюнув густым паром.

- Дедушкова память. – Митя поправил шапку и отправился в конюховку. – Ум в ей большой заложен, – уже из-за дверей разъяснил он секрет привязанности к своей шапке.

- Понял, золовец? А ты зиму и лето без шапки. Потому и без хлеба.

Ямин вынул из колоды топор, влажный, но уже остывший, и протянул Евтропию.

- Наточишь сам...

- Это сумею. Неподатливо железо, а всё ж так мнётся, как токо человеку надобно.

- Вот и вертится карусель, – хохотнул дед Семён. – Люди по железу колотят, оно – по им...

Всхлипывали со скрипом мехи, метался неровный огонёк в куче подсыпанного угля. Медленно грелась короткая болванка.

- Положи ровней! – приказывал Гордей сыну. – Не видишь, с одного боку греется!

- Скоро не только топоры, скоро людей ковать будут! – усмехнулся дед Семён. – Стук-стукоток – и человек выпрыгнул.

- Это смотря кто ковать возьмётся, – отозвался Евтропий. – Мастер так ладно. А другому доверь – уродцев накуёт...

Сазонов рассмеялся, показав полный рот белых зубов.

- Мудрёный вы человек, Евтропий Маркович! Ох, мудрёный!

- Кабы меня в кузнице ковали... А то ведь баба родила.

- Я вот думаю, – сказал дед Семён, все мы люди по образу и подобию божию, и все разные... Чудно! Двух человек, мало-мальски схожих, по всей матушке-России не сыскать. От разности своей и пыжимся...

- Потому и в колхоз не идёшь? – ухмыльнулся Евтропий. – Иди. Колхозы – божье дело. Ишо до Советской власти Вавилонскую башню колхозом строили, да бог испужался, что его председателем назначат. Колхоз развалил, разные языки людям дал... Крепко струхнул старичок! Где уж, говорит, мне, ежели помоложе меня и те боятся. С того вот и началось...

- Воронка перековать надо, Гордей Максимыч! – в дверях, заслонив собой бледное, малокровное утро, стояла Афанасея Гилёва.

- Веди, Прокопий подкуёт.

- В станке стоит.

- Сама-то всё ишо не кована ходишь, Афанаска? – выходя из узницы, спросил Евтропий.

Женщина не ответила. Прокопий, приподняв ногу фатеевского жеребца, провёл по копыту рашпилем. Иссиня-чёрный конь дрогнул крупом, провиснув на ремнях.

- Мясо не задень, – любовно оглаживая мерцающую шерсть, предупредила Афанасея.

- Советовать на конном дворе будешь, – огрызнулся Прокопий и сильней нажал на рашпиль. По длинному телу вороного волной прошла нервная дрожь.

- Иди-ко ты отсюда, мастер! – сердито оттолкнула его Афанасея. – Сила-то не здесь нужна...

- А где? – спросил Евтропий.

- Спроси у Агнеи, – обтачивая копыто, посоветовала Афанасея, а когда Евтропий отошёл, упрекнула Прокопия: – Истовый ты, парень!

- Докуль терпеть будешь, тятя? – не слушая её, спросил Прокопий.

- Кого терпеть? – не понял Гордей.

- Да хоть того же Сидора и всяких разных...

- Яйцо курицу учить?!

- Думаешь, у меня глаз нет?..

Гордей, не ответив, начал накладывать подковы.

Глава 6

Правление колхоза занимало второй этаж просторного фатеевского дома. Колхозники сюда поднимались редко, по-видимому, стесняясь хором, разрисованных деревенским живописцем Логином Тепляковым. Нарядный цветастый потолок напоминал узор церковного купола, только место Саваофа посередине занимала хозяйка дома, а с круглой голландской печки похотливо скалился чёрт, отдалённо напоминавший хозяина.

Зная до мельчайших подробностей грешную жизнь Наталии Фатеевой, люди, заходя сюда, насмешливо кривились. И лишь Ворон частенько забывался и впадал в конфуз, размашисто крестясь на собственную дочь. Изображение её и в самом деле было неожиданно: она и вроде бы не она. Эта Наталья отличалась от прототипа недеревенской одухотворённостью, тревожа мужиков не плотью своей, а неземным торжественным просветлением. Овал лица был тоньше, червонное золото волос, доставшихся от матери, – повоздушнее. А в чёрных глазах отцовских – вместо дерзости – благостная задумчивость. «Нездешняя!» – сказал про неё Евтропий, разглядывая Логиновы старания, и приглушил матерок, готовый сорваться с губ. Зато, спустившись вниз, в конюховку, свернул цигарку в самоварное колено и крыл до последней затяжки, отводя душу. Этой нездешности сторонились и другие, остерегаясь наверху «выражаться».

Конюховка, собственно, и была колхозным штабом. За грубым, рубленым столом, до блеска отшлифованным рукавами зипунов и шуб, толпились колхозники, спеша до наряда перекинуться в дурачка или раскинуть лото. Митя, главенствующий здесь, лихо заломив засаленную шапчонку ухом вперёд, остервенело хлопал измочаленными картами собственного производства, проклеенными для веса картошкой.

Иные грудились вокруг Евротопия, который с усмешечкой рассказывал где-то слышанную или по случаю сочинённую байку.

- ...Приехал в та пор к Вавиле Сёмка Святогоров, дикой силишши мужичина. Вавила поле своё пахал, ладил пашеницу сеять. Чует Вавила – земля из-под ног уходит. А это, братцы мои, Святогоров ту землю за колечко дёрнул и всю начисто повыдернул из-под мужика. «Хватит, – говорит, – мантулить, Вавила!.. Иди, паря, куда велю! А велю я тебе петь да скоморошить. Пашеница твоя сама родится». Пала Вавилина лошадь, заросла Вавилина пашня. Дети по свету разбрелись. А он всё песнями тешится. Токо песни те больше про пашню, которую не засеял, да про пшеницу, которую не вырастил... – невесело закончил Евтропий.

- Вавило-то у тебя из какой деревни? – держась за бока, захохотал Федяня Дугин. – Встречал я его где-то...

- На то и сказка, чтоб похожесть была.

- Вот кого рисовать-то надо, Лога, – кашлянул дед Семён. – А ты Наташку в пречистые девы возвёл.

- Таких токо и возводят.

- Катерина-царица всю Россию на перине профукала с кобелями, а от рисовальщиков у ей отбоя не было, – усмехнулся Евтропий.

Логин скромненько приткнулся в углу на перевёрнутой бадейке. Оказавшись в центре внимания, стал рассеянно пересыпать из кулака в кулак подсолнечные семечки. В густом прокуренном воздухе плыл неясный мерный гул. Подслеповато мигал фонарь, треща истлевшей тесьмой. Под хомутами возилась неуёмная ребятня. Логин отодвинулся подальше, куда не доставал свет фонаря.

- А ты не хоронись, – не отступал старик. – Всяку стервь рисуешь, а жисть нашу кто рисовать будет?

- Нарисуют ишо, – не признаете, – буркнул Логин и, поднявшись, вышел, сжавшись, как промёрзший воробушек.

Гул сразу стал гуще, напористей, точно его сдерживало присутствие Логина.

- Ушёл, нечиста сила! – перевёл дух Панфило и, дёрнув шеей, осенил лоб по-двоедански. Он побаивался больших внимательных глаз Логина.

- Неуж за колдуна примаешь? Сам-от больше на колдуна смахиваешь, – подбоченясь, сказал Федяня, всем своим видом показывая, что уж ему-то никакие колдуны не страшны.

Панфило, ещё раз перекрестившись, что-то прошептал в смолистую бороду и выскочил из конюховки.

- Ай да Федяня! – мотнул Прошихин выставленным вперёд ухом шапки. – Прямо под микитки поддел. Долго проздыхиваться будет!

- Жив ли, нет ли теперь Фатеев? – задумался калмыковатый Илья Бурлаков.

- Чёрта ль ему доспеется? – спускаясь из правления, кинул медвежковатый кривоногий Мартын Панкратов. – Таких палкой не убьешь...

- Хворым ведь увезли, – сдвинув шапку, почесал затылок Митя.

Он правду молвил. Фатеева увезли из этого дома недужным. Когда начали кроить колхоз, его хозяйство к той поре потощало, чуя опасные перемены, он давно обратил добро в деньги, деньги – в золото. Но в стойлах по-прежнему били копытами три жеребца, которых Фатеев самолично выкормил чуть что не с ложечки. Купил жеребятами, уплатив деньги немалые. Зато потом на этих великолепных зверей вся деревня любовалась. Перед выездом сам гривы расчёсывал, до блеска натирал блёстки на шлеях, а когда выезжал за ворота – сотни любопытных глаз глядели с восторгом и завистью. Закусив стальные удила, выгнув точеные лебединые шеи, кони рвали ременные вожжи, флагами вились по ветру гривы. Дюжина копыт едва касалась земли. И вот эти чёрные молнии достались колхозу. Двух из них пережгли и надсадили в тот же год. Не от этого ли предчувствия занемог тогда Фатеев?

Накануне раскулачивания вылетел он за околицу на разлюбезных сердцу вороных, не заметив, что из-под горы навстречу человек движется. Сбил – не оглянулся. Когда возвращался – человек всё ещё лежал на дороге. Хотел проехать мимо – духу не хватило. Оказалась Афанасея Гилёва. Отвёз её и до полуночи примачивал синяки и ссадины. Не помоги женщине в ту пору – кончилась бы: одна-одинёшенька жила. Пришла в себя – не упрекнула. Только спросила:

- Вышлют тебя?

- Тебе не легче, – хмуро отозвался Фатеев, сутуля широкий клин спины, остриём сходящий к поясу.

- Помнить буду, – вздохнула Афанасея. – Все забудут, одна я не забуду. Жизнь долгая... Мало ли что...

- Дура, – тускло сказал Фатеев.

Укрыв её цветным тряпичным одеялом, вышел и, тронув рысаков, тихим шагом проехал по деревне.

Дома, капая жиром на бороду, хлебал наваристые щи Панфило.

- Чего надо? – неприветливо взглянул на него зять. Всё простить не мог, как Ворон богатством своим кичился, больше года Наталью не отдавал. Правда, после пожара он стал сговорчивее. Были слухи, что «красного петуха» будущему тестю подпустил Фатеев же.

- Говорят, слышь, скоро раскулачивать начнут, – вытирая кусочком хлеба дно чашки, упредил Панфило.

- Далее что?

- Прибрал бы что можно пока.

- Пропади оно пропадом! – отмахнулась Наталья. – Всё одно сгниёт. А с собой много не возьмёшь. Да и не дадут активистики.

- Помалкивай, дочь! Что не надо, продать можно. Деньги не гниют.

- Бери, продавай. Мне не до продажи. Пусто здесь. Пусто! – хватаясь за грудь, вскрикнул Фатеев.

- Живы будем – обрастём! – спокойно сказала Наталья. – Из золота пока ишо нужники не ладят.

- Ты про добро-то всурьёз аль шутейно? – осторожно копнул Ворон. Он бы даже для дочери родной не расщедрился, не то что для зятя.

- Отшутился Петруха Фатеев! Сурьёзное время настало!

- Тогда я, слушай, возьму маленько?

- Отвяжись! – уронив голову на руки, бессильно лежавшие на столе, Фатеев забылся.

Открыв замок кованого сундука, Ворон стал жадно метать оттуда добротные суконные отрезы, нарядные рубахи, борчатки, бельё...

Нагрузив узел, взвалил на себя, сгинул в темноте.

Вернулся не скоро, весь в мыле, дыша тяжело, как загнанная лошадь.

- Ты, слышь, коней-то обезножь... Всё одно куманистам достанутся! – косясь на другой сундук, посоветовал.

- Молчи, старая мозоль! Я скорее тебя обезножу! – выкрикнув это, Фатеев странно скособочил рот и брякнулся об пол. На губах выступила красноватая пена. Лежал спокойно, нехорошо подогнув под себя ноги.

- Иди-ка ты домой, тятя! – бесцеремонно оторвав старика от тряпья, которое тот лапал, словно любушку, сурово приказала Наталья. – И без тебя тошно.

- Я бы ишо чуток взял? – просительно пробормотал старик: сундук завораживал. Но дочь так зыркнула на него, что он убрался без лишних слов.

Петруха очнулся к утру, чтоб увидеть позор свой.

Из пригона, держась за недоуздки, вахлак вахлаком выводил коней Сидор Пермин. В избе хозяйничали Илья Бурдаков, Фёкла и Митя Прошихины. Евтропий, угрюмо нахохлившись, сидел у порога. Услышав их голоса, увидав уросивших коней, Фатеев вскрикнул и упал как подкошенный.

- Кулак, а на расправу хлипок! – скривил губы Пермин, на которого всё это не произвело ни малейшего впечатления.

- И до тебя доведись, так взвоешь, – надевая на коренника хомут с чеканной шлеёй, сочувственно произнёс Евтропий. – Вон ведь какие звери! Все жилочки насквозь видно!

- Поездил – и будет. Теперь наш черёд, а он пущай пеший походит, – стрельнула скороговоркой Фёкла.

Надменная красавица Наталья сидела прямо, слезинки не проронив. С молчаливым презрением следила за тем, как новые хозяева перетряхивали старинные сундуки, открывавшиеся с удивительным звоном.

- Ну-к, свет мой, Наталья Панфиловна, подыми локоточки – ласково попросила Фёкла. – Скатерку-то я возьму. Вы ишо наживёте. Припрятали, поди, на чёрный день?

- А ты как думала? – усмехнулась Наталья. – Тебе оставить – всё одно с кобелями прошикуешь. И добром не помянешь.

- Не помяну, правда твоя. А многонько ли утаили от трудового народа?

- Сколько ни утаили – всё наше. Не для таких сук наживала.

- Это чо же еко, Пермин? – оскорбилась Фёкла, посинев бледным маленьким лицом. – Неуж дозволим кулачке власть нашу Советскую поносить? Привлечь её по всей строгости...

- Пущай отведёт душу! – равнодушно отмахнулся Пермин. – Ей токо это и осталось. – И немного погодя скомандовал: – Ну, выметайтесь отсюдова! Тряпки, какие нужны, с собой можете взять.

- Да уж ладно. Донашивайте. А мы как-нибудь заробим! – ответила Наталья и многозначительно добавила: – Носите, да помните: жгётся наша одёжка! Помоги, Евтропий Маркович, Петра вынести. Аль брезгуешь кулаком?

Уложив мужа в сани, пошла следом, спесивая, высокомерная, какой её и знали в Заярье. Эту спесь поддерживало ещё и золотишко, зарытое под елью недалеко от огорода. Его-то не отнимут. Тайга- матушка сбережёт до поры. А там вдруг послабление выйдет...

...Немало воды утекло, а Фатеев нет-нет и вспомнится. Как не вспомнить: хоромы-то его. Сразу от этого не отвыкнешь. Может, и не только потому неловко наверху, что рисунки там разные.

Сверху спустились в конюховку Сазонов и председатель колхоза Григорий Науменко.

- Афанасея! – крикнул Науменко. – Запряги Воронка! Мы – в район.

- Проспись сперва! – проворчала женщина. – Света белого не видишь...

- Помолчи! Ишь, волю взяла!

- Коня запаришь! Твой бы, дак не пожалела.

- Да вы не волнуйтесь! – успокоил Сазонов. – Мы не спеша поедем.

Они вышли на улицу. У тополя, перед окнами, нетерпеливо бил копытами Воронко. Афанасея неохотно впрягла его и передала вожжи Сазонову.

- У-УУ, язва! – воркнул Науменко. Воронко с места взял крупной рысью.

- Давайте на ферму заедем, – сворачивая в переулок, сказал Сазонов.

Ферма стояла на берегу пруда. Её хватило бы на пяток колхозов. Начали строить ещё при Камчуке. Но рёбра построек по сию пору торчали голыми, вызывающе бросаясь в глаза. Пруд зарос, потому что нужды в нём не было: рядом шелестело камышами озеро Пустынное. Но Камчук рассудил иначе. И пруд всё-таки вырыли. Перегнав в него часть воды из озера.

- Эх, если бы всё сначала начать! – оглядывая скелет полузаброшеного скотного двора, с сожалением сказал Сазонов.

- Уж такой мы народ! – усмехнулся Науменко. – Сперва сотворим, а потом охаем. Задним умом живём...

- А вы передним живите...

- Пробовал – не выходит. Чуть что – Камчук шикает: помалкивай. Тут хоть кто горькую запьёт...

- Тоже выход, – иронически кивнул Варлам. – Другого искать не пытались?

- Другого нет. Исполняю то, что велят сверху.

- Идёмте! – сердито потребовал Варлам и двинулся к покосившимся столбам, на которые так и не навесили ворота.

- И ты недалеко ушёл от него, – шагая следом, бормотал Науменко. – Пока молчишь, потом, знаю я вас, тоже указывать начнёшь...

Сазонов, не отвечая, стремительно обходил неприбранную, голую ферму.

- Нагляделся? – сочувственно усмехнулся Науменко.

- Плакать надо, а вы зубы моете.

- Москва и та слезам не верит.

В дальнем углу пригона, за кучей навоза, который складывал в пестерь Митя Прошихин, лежала дохлая корова, скаля тусклые съеденные зубы.

- Это что за памятник? – указал на неё Сазонов.

- Это? – вытягиваясь перед начальством, отвечал Митя. – Это корова, которая необходимо сдохла и вам долго жить наказала.

- Почему она здесь?

- Потому как дохлые коровы сами не ходят.

Из коровника, вытирая влажные красные руки, выглянула Катя Сундарёва.

- То ли ещё будет! – сердито заговорила она. – Кормов-то до полузимы не хватит...

- Тебе делать нечего? – накинулся на неё Митя. – Не встревай! Вишь, я начальству докладаю... со всем уполномочием...

- Хоть бы вывезли, – упрекнул Сазонов.

- Пущай председатель вывозит, – ответила Катя, указав на Науменко. – Он наруководил...

- Пошли, Григорий Иванович! – коротко кивнул Сазонов и шагнул прямо в навозную жижу, в которой лежала корова. – Наша вина, нам и отвечать...

Науменко с сожалением посмотрел на свои нарядные сапоги и резко пошёл к кошёвке. За всю дорогу, до самой Бузинки, он не проронил ни слова.

Воронко привычно повернул к изгрызанному телеграфному столбу, стоявшему напротив жёлто-кирпичного дома. С крыльца райкома сбежал упругий, как пружина, с тугой шеей, выпирающей из ворота гимнастёрки, Камчук.

- Привет, земляки! – заговорил он возбуждённо. – Уж и рад же я вам! Всё никак не отвыкну от Заярья!

- И оно от тебя... – сквозь зубы процедил Науменко. – Долгая память осталась...

- Охота побывать у вас, да не освоился ещё. Ну, рассказывайте, что хорошего!

- Без тебя не до хорошего! – угрюмо долбил Науменко, поглубже надвигая на лоб кубанку.

- У такого орла разве может быть что-нибудь плохое? – с лёгкой насмешкой развёл руками Камчук.

Они были ровесники. Но коренастый подтянутый Камчук выглядел много моложе. Смешная мальчишеская чёлка, спускаясь на лоб, перерезанный шрамом, молодила его. Оба служили в кавалерии. Оба в полной мере понюхали пороха. Но Григорий волею обстоятельств всегда оставался в тени. А слава Камчука опережала его. Живой легендой назвал его на губернском съезде комсомола секретарь губкома. Высоко взлетел Костя Камчук в глазах окружающих. Молодцеватый и жизнерадостный, он не чурался никаких дел. В коллективизацию сам напросился в деревню и стал первым председателем колхоза «Серп и молот». Теперь вот доверили район.

- Заходите, – пригласил Камчук. – Потолковать надо.

- Давно пора, – кивнул Сазонов.

Он с самого первого дня знакомства вызывал у Камчука неясную неприязнь, хотя причин для этого, казалось, не было. Родившись в Заярье, Сазонов с юношеских лет жил вдали от него. И лишь в начале этого года вернулся домой. В отличие от несдержанного на язык Науменко он ни разу не высказал Камчуку своего недоверия. И нередко даже похваливал его. Но со временем похвалы стали осторожней, зоркий взгляд – жёстче и внимательней. При всяком новом начинании Камчука Варлам отмалчивался, но с выводами не спешил, желая обстоятельно во всём разобраться. И это ему удалось довольно скоро. Последние месяцы, во всё вникая, он основательно готовился к большому разговору. Чувствуя это, Камчук пытался создать о нём мнение. До стычек пока не доходило. Но сегодня – оба поняли – стычка была неизбежна. Каждый в душе волновался, стараясь скрыть признаки волнения от другого.

- Науменко отпустим? – без предисловий спросил Камчук, опробуя кресло, словно проверял – выдержит ли.

- Как хотите.

- Зайди попозже, Григорий, – прочно усаживаясь, сказал Камчук. – А потом проинформируешь, как и что. Спрашивать буду с пристрастием, так что готовься.

- Спрашивать-то не с меня надо.

- А ты председатель или так – сбоку припёка?

- Затычка в дырке.

- Оно и видно.

Науменко вышел и, убивая время, часа два просидел в чайной. Здесь его и отыскал Сазонов, переговорив с Камчуком. О чём говорили, он не передал, но всю обратную дорогу что-то гневно шептал и со свистом сплёвывал.

Глава 7

Гоняясь за процентом обобществления, Камчук изводил колхозников собраниями. В свою очередь и его частенько вызывали то в район, то в область, где собрания и совещания были рангом повыше.

Он не упускал возможности показать товар лицом, ловко прикрывая прорехи.

В этот переломный момент Науменко и оказался в Заярье.

- Уедем, – звала его Мария, предупреждая: – Дождёшься беды!

- Не каркай! – вяло отмахивался он.

- Ослеп ты, что ли? Камчук тобой все свои прорехи прикрыл!

- Нельзя мне уезжать... Партбилет отнимут!

- Ну, гляди, потом на себя пеняй!

Науменко отмалчивался.

Камчук, который теперь отвечал за весь район, нередко вызывал его к себе и накачивал, не давая спуску. И, в общем-то, он по- другому поступить не мог, хотя чувствовал, что, ругая Науменко, ругает, прежде всего, себя. Но за большими заботами это чувство, сдерживающее его во многом, что касалось Заярья, постепенно притупилось. Разговоры стали резче, требования жёстче, категоричней. А колхоз по-прежнему хирел...

С некоторых пор Науменко, и без того хмурый и замкнутый, замкнулся ещё больше. Теперь и не удивлялись, встречая его пьяным. Однажды, как многим показалось, видевшим это, не из-за чего набросился на Михея Дугина, раскровянив ему ещё в малолетстве переломанный нос.

- Напрасно ты, Алёха, – вытирая кровь, бормотал Дугин. – Я единой душе не промолвился...

С тех пор, встречаясь с ним, Науменко опасливо озирался по сторонам. А Михей заговорщически подмигивал ему. Мария молчала, выжидая, что будет дальше.

А дальше шло хуже. Науменко запил всерьёз. Приходил домой расслабленный, измятый, с красными, воспалёнными глазами. Не раздеваясь, падал в постель, бился во сне, словно гонялся за кем или, наоборот, убегал от кого-то.

Лежать с ним рядом было неприятно. Но она лежала и в редкие минуты отдавалась ему, превозмогая в себе брезгливость.

Обычно щеголеватый, в отглаженной гимнастёрке, в до блеска начищенных сапогах, он подолгу сидел перед зеркалом, тщательно выскабливая бритвой густую коричневую щетину. Теперь брился кое-как и, заросший, выглядел намного старше своих лет.

- Ты бы хоть облик человеческий принял! – замечала Мария. – Совсем одичал уж...

- Для кого? – тускло взглядывал на неё Науменко. Глядел с похмелья нехотя, издалека. – Чужих баб не завлеку. А для тебя и такой хорош...

- Не просчитайся, – чуть слышно отвечала Мария.

- Опохмелиться бы...

Она нехотя доставала из подполья брагу, которую теперь постоянно настаивала для него.

- Завтракать будешь?

- Аппетита нет.

- Поел бы... Который день по-людски не ешь?

- Жизнь собачья... И сам собакой стал...

Налив браги, понюхал, содрогнулся.

- Додумался же паразит какой-то! Создал её на мою погибель... На куски изрубил бы его за это!

- Он-то при чём? Не хочешь – не пей.

- И рад бы... Душа требует. – Отпив из стакана, провёл шершавым, в белом налёте языком по пересохшим губам, оживился. – В меру-то хорошо, конечно, для веселья. Да русский человек ни в чём удержу не знает.

- Дрова кончились. Привёз бы, – напомнила Мария.

- Привезу, – опять наливая, кивнул Науменко. Выпив, задумался. – Как славно когда-то было! Ни о дровах, ни о хлебе не заботились... Есть – ладно, нет – так жили. Стареем, что ли?

- Мне в школу пора, – сухо сказала Мария.

- Иди.

Опохмелившись, Науменко оживал. Гуд и звон сменялись тяжестью. Опавшие щёки окрашивало тихим румянцем. После этого обычно и шёл в контору.

Собираясь, походя, заглянул в зеркало: «Харя-то! Как только люди от меня не шарахаются!».

Направив бритву, с треском соскрёб жёсткую щетину, из-под которой явственно проступали складки в углах рта.

«На фронте, бывало, шашкой брился... Теперь вот и бритва есть, а зарастаю...» – продолжая разглядывать себя, думал Науменко. Именная шашка – подарок Блюхера – висела против зеркала. Давно из ножен не вынимал. Поизносилась она, потемнела от дыма кострового, от ветров, от времени. И шашка затупилась. После войны вроде бы и не употреблял, а откуда-то взялись зазубрины на острие. Темляк всё тот же. Он, казалось, всё ещё хранил прикосновение рук Марииных. Тогда, у школы, вцепилась в темляк, а оказалось – в сердце. Больно сердцу, да не до него теперь.

Со щелком сунув шашку в ножны, швырнул её на кровать и, наскоро собравшись, пошёл в правление.

Наказав Пермину, как и куда распределять людей, запряг парой дровни и поехал за сырником.

К зиме во всяком дворе выше человеческого роста поленницы сотами желтеют. Лишь у Науменко да у деда Семёна пусто. Мария имела право пользоваться школьными дровами, но пока обходилась.

Первая берёза поддалась быстро. Упала с хрустом, с гулким стоном. Роняя вторую, Науменко сбросил полушубок. Взмокший чуб застыл, покрылся инеем. Гимнастёрка на лопатках потемнела от пота, парилась.

«Совсем раскис! – доставая кисет, усмехнулся Науменко. Над ним мерно затукал дятел. – Вот это дровосек!»

Тук-тук-тук-тук-тук-тук – неслось сверху.

- Перекури! – крикнул Науменко. Птица недоумённо уставилась на него. – Не узнала? Я Науменко, здешний председатель...

Дятел вспорхнул и, перелетев на другую берёзу, вновь принялся за работу.

- Устыдил! – рассмеялся Науменко, берясь за топор.

К полудню он возвращался в село, шагая позади тяжело гружёного воза.

- Добр сырничок! – встретив его у своих ворот, похвалил дед Семён. – Мне бы вот край съездить надо, да завязнуть боюсь...

- Открывай ворота! – велел Науменко, вдруг позабыв, что дома тоже нет дров.

- За каким лешим?

- В гости заверну.

- В гости можно, токо угощать нечем. – Заехав во двор, развязал верёвку и, столкнув с дровней берёзы, уложил их у предамбарья.

- Ты в своём уме, Григорий? – заволновался Семён Саввич. – Чем расплачиваться буду?

- Как-нибудь сочтёмся, – отдыхиваясь, сказал Науменко. Помедлив, усмешливо спросил: – В колхоз не надумал?

- Агитировать пришёл? Сырничком покупаешь?

- Была такая задумка.

- Грузи обратно! – разозлился старик. – Ишь ведь как подкатил! Шустёр, окаянный!

Дед Семён одним из первых вступил в колхоз, приведя свою единственную лошадёнку. То ли от старости, то ли от недогляда кобылка окочурилась, и Афанасея свезла её на конское кладбище, в тот же день огорошив старика этой вестью.

- Выписывай из колхоза! – взбеленился дед Семён. – Ноги моей больше тут не будет!

- Да у тебя её и так не было, – намекнул Пермин на деревяшку, подвязанную к левому колену старика.

- Выписывай, аспид!

До этого, несмотря на свои сто лет, он ещё сторожил на скотном дворе и дежурил на каланче, помогая Евтропию. Теперь, кровно обиженный колхозом, больше на дежурство не выходил. Его заменил Митя Прошихин.

Науменко не раз зазывал старика в колхоз, незлобиво посмеиваясь над его неостывающим гневом. Впрочем, Кате, внучке своей, Семён Саввич не воспрещал работать на ферме и втайне гордился, когда Пермин в праздничном докладе назвал её ударницей, оговорившись: «Она хоть и внучка единоличника, а иным-прочим стоило бы поучиться у Катюхи!».

Дед сидел в переднем ряду и, пряча довольную улыбку, бухтел Дугину:

- Ситько-то, сукин сын! Катюньку до небес превозносит. А кобылу мою всё одно уморил!..

- Да твоей кобыле давно срок вышел! – усмехнулся Дугин.

- Это тебе вышел, чичимора гундявая! Не колхоз бы, она ишо лет десять бегала у меня.

- Могло быть, могло быть, – уступчиво согласился Дугин, посмеиваясь в бороду. – А ты не держи обиды! Теперь, поди, Егорий-храбрый приспособил её для себя. Удостоилась соловая! Так что смири гордынюшку-то!

- Значит, не хочешь? – с усмешкой вспоминая всё это, спросил Науменко. – Ну, тогда хоть чаем угости.

- Это всегда пожалуйста. Чай у меня особый, с чагой да с шалфеем: ото всякой дури лечит. От пьянства тоже.

Науменко нахмурился и, спрятав лошадей, молча стал выезжать.

- Ты куда? – всполошился старик, любивший принимать гостей. – Ай обиделся? А я ведь от проста души, Григорий!

- Любишь ты без мыла в душу лезть!

- Эх, председатель! – упрекнул старик, привязывая коней к заплоту. – Со стариком-то можно бы и поочестливей. Я тебя раза в три постаре. Заходи давай!

Науменко, впервые оказавшись в доме Семёна Саввича, с любопытством оглядывал его жилище. Избёнка неказиста, но опрятна: и выбелена и выкрашена. Божница в цветах. Рядом с ней фотография. На подоконниках, меж раздвинутых задергушек, столетник и герани. Кровать устлана ручной вышивки покрывалом. На перовых подушках яркие цветастые наволочки. Стол под гарусной скатертью. Пол в тряпичных, собственного производства половиках. Нехитрый деревенский уют. А снаружи – развалюха.

- Глянется? – ласково усмехнулся старик, довольный тем, что сумел затащить в гости председателя. – Хоромы – ни в сказке сказать, ни пером описать...

- Хоромы – в самый раз, – ответил Науменко, дивясь опрятности, выделявшей Катю даже среди чистоплотных кержаков[3].

- У меня на загнётке завсегда чугунок с кипятком, – гремя заслонкой, говорил старик. – Да вот беда – из чугунка чай за чай не считаю.

Избаловался... Мне подавай из его благородия самовара. В самоварной воде дух ядрёней. Раз пивнёшь – неделю отпыхиваться будешь.

Семён Саввич снял с полки до сверка начищенный самовар, насыпал из загнётки углей. Вскоре самовар тоненько затянул свою заученную песню.

- Во машина! – удовлетворённо прислушался старик, поднял палец вверх. – Поёт не хуже дьякона!

- Не слыхал, не знаю! – всё ещё не отойдя, хмурился Науменко.

- Советую. Шибко завлекательно! Я хоть и беспоповец, а ежели случай подвалит – непреклонно заворачиваю в церкву. Единоверцы- то мои не знают о том, а то бы к молитве не допустили... Ты уж не сказывай им! – Дед с хитрецой прищурился, вытер стаканы, нарезал хлеб. – Я так усчитываю: богу всё едино, где ему молятся. Сам я никакой строгости не переношу. Строгость – она токо отпугивает. Курить не смей, с мирскими из одной посуды есть не моги. Вьюношем несмышлёным, под отцом ишо, блюл я эти заветы, потом отринул. Тятенька-то мой к самосожжению себя присудил. В солдаты не хотел идти. Заодно нас с маменькой подпалил. Они сгорели, а меня добры люди отстояли от огня. С тех пор я и не даю себе укороту. Хоть и баловства особо не допущаю. В Крымскую табачок покуривать начал. По-тамошнему тютюн зовётся. Ну, тютюн – он и есть тютюн. Нашему в крепости уступает...

Науменко краем уха вслушивался в надтреснутый говорок деда Семёна. Было ему и покойно, и ясно, словно беседовал после долгой разлуки со старым отцом своим.

- Нонешние-то по привычке лбами колотят, – приглушив распыхтевшийся самовар, говорил о единоверцах дед Семён. – Гордей вон уж на что лют был в вере, а и то откололся...

- Понял, что дурость это... От веку молятся, а бога никто не видывал.

- Я тоже не видал, врать не стану, – усмехнулся старик. – Может, не удостоился. Другим, сказывают, являлся.

- Брешут!

- Пей чаёк-от!

Науменко вяло дул в кружку с запашистым чаем. Дед Семён швыркал медленно, с протяжкой, получая от этого великое, неописуемое наслаждение.

- Добавить?

- Будет. И так весь влагой пропитался.

- Влага влаге рознь. От этой рассудка не теряют. Кто толк понимает, того за уши не оттянешь. Боярское питьё!

- Вода – она и есть вода.

- Не собирай никого-то! – обиделся старик его пренебрежительному тону. – Я воды сроду более стакану не пивал, а чаю полсамовара выдую – и хоть бы что.

- Убавь маленько!

- Давай кто кого перепьёт! – предложил старик.

- Давай, – опрометчиво согласился Науменко.

- Мотри, не оконфузься!

- а уж как-нибудь, – принимая чай, улыбнулся Науменко, предполагая, что сухонький дед Семён много не выпьет.

К пятому стакану Науменко расстегнул ворот гимнастёрки, отпустил на две дырки ремень. Сидел распаренный, тяжело дуя на опротивевший чай. А дед всё так же протяжно швыркал, не меняясь в лице, как будто это был его первый заход.

- В силах? – налив по шестому, с ехидцей спросил старик.

- Давай, – не желая сдаваться, с решимостью самоубийцы пододвинул свой стакан Науменко, чувствуя животом, что отпущенный ремень опять стал тесен. А со лба, со щёк, с подбородка катился густой пот.

После восьмого стакана Науменко затосковал, начал глотать мелко, для вида, одними губами. А дед Семён тем временем осилил девятый, десятый, одиннадцатый стаканы. Перевалил за дюжину. И лишь на шестнадцатом пожаловался:

- Старею. Потеть начал. В восемьдесят годов любого перепивал. Тебя-то моя старуха покойница пересилила бы.

- Ну, это как сказать! – сердито буркнул Науменко. От резкого движения у самой пряжки по гнилому шву лопнул ремень.

- Прелый был, – посочувствовал дед Семён, выцеживая из самовара последние капли. – Надо жилкой перешивать, да в два ряда. А эти токо для господ офицеров годятся. У них брюхи тонки. Помню, был у нас батареец один. Вот кого брюхом-то господь сподобил! Бывало, велит на спор по чреву прикладом лупить. Бьют, а он хоть бы что... Крепка утроба была! Мужичья!..

- Я тоже не из дворян, – сбрасывая ремень, заметил Науменко.

- Из мужиков-то самые лютые дворяне выпекаются. Враз от земли отвыкают. Про одного сказывали: в город уехал... Домой возвернулся и всё выспрашивает: это что, да это как называется. Чисто всё перезабыл! Ладно, на грабельные зубья наступил! Как черенком его в лоб хлобыстнуло, сразу в грабли-мать завернул. Воротилась память...

- Чудак ты!

- Без этого век долгим покажется. Шуткой от горя спасаюсь. Помню, оторвало мне ногу... Жутко, а я говорю ребятам: «Это, мол, ничего. На сапоги расходов меньше...».

Науменко перевёл взгляд со старика на портрет. Даже тёмная старая фотография не могла притушить зубастую, зажигательную улыбку человека, изображённого на ней.

- Твоя? – застёгиваясь, спросил Науменко.

- Сынова, – сник Семён Саввич. – В двадцать первом кончили. Тоже в активистах ходил. Мало пожил. А я вот чужой век ворую...

- Живи, Семён Саввич! – горячо обнял узкие плечи вековика Науменко. – Без тебя земля оскудеет.

- Ты за колхоз-то на меня не в обиде? – осторожно копнул старик.

- От тебя любую обиду стерплю.

- Неможется мне. Ежели к весне оклемаюсь – сам приду с заявлением. От хворого какой прок!

- Разладилось всё, расшаталось... Как думаешь, настроимся?

- Непреклонно! Ты сам выпрямляйся... Ишь, как скрутило тебя...

- Ничего, дед! Мы ещё повоюем!

- Со Христом! – ещё недавно подтрунивавший над верой старик истово перекрестил Науменко и легонько подтолкнул к порогу: давай, мол, не теряй понапрасну времени.

Глава 8

Одному тоскливо. И вдвоём тоскливо. Час от часу тоска всё больше, гуще, непроходимей. Всё чаще, уронив голову на руки, сидит Науменко за столом. И уж без напоминаний Мария ставит перед ним брагу или водку.

Сегодня не пьётся. После дедова чаепития к водке отвращение. Видно, не зря хвастал старик целебными свойствами своего чая.

Мария, разостлав постель, молча глядела на мужа, подойдя к нему, зарылась руками в волосы.

- А дров так и не привёз...

- Завтра привезу.

- Знаю, кому отдал.

Молчание.

- Ты сегодня какой-то непонятный.

- Трезвый.

- А я пьяная... от тебя.

- Горький хмель.

- Ты когда-то Марийкой звал... Отвык?

- Отвык.

- Знаю из-за кого.

До него не сразу дошло, что жена ревнует к кому-то. Но к кому?

Он ошалело поднял голову, недоумённо посмотрев на Марию.

- Ты о чём?

- Не притворяйся! Я всё знаю... И кому дрова привёз, и почему уезжать отсюда не хочешь... Замену мне подыскал? Всё равно я лучше её!

- Ты здорова?

- Не смей издеваться! Я всё тебе отдала, а ты...

- Возьми обратно, – Науменко закусил удила, заговорил с холодным бешенством.

- Как ты можешь! Как ты только можешь!

- Я всё могу...

- Теперь-то я знаю. Жалею, что раньше не знала! Я бы не стала скрывать от людей твои делишки...

- Какие делишки? – Науменко невольно понизил голос, резко откинулся к стене, стукнувшись головой.

- Перестань! Слыхала... Слыхала, как ты во сне своих выдавал...

- Молчи! Молчи, Мария! – Сам боясь своего шёпота, с присвистом выдохнул Науменко.

Прямо из горлышка выпив всю водку, начал торопливо одеваться.

- Не бойся, – презрительно усмехнулась Мария. – Никому не скажу...

- Я сам скажу! – бессвязно бормотал Науменко, не попадая в рукава полушубка. – Прямо сейчас поеду и всё расскажу. Не хочу прятаться! Надоело всё! Сколько можно...

- Опомнись! Куда ты среди ночи! – пыталась удержать Мария. – Себя погубишь – и только...

Он выскользнул из полушубка и, раздетый выскочил на улицу.

Минуя конюховку, через пригон забежал в конюшню.

Было тихо. Изредка всхрапывали жеребые кобылицы. Похрустывали овсом жеребцы. Накинув на Воронка недоуздок, Науменко вывел его из стойла.

- Куда собрался? – спускаясь с сеновала, угрюмо окрикнула Афанасея.

Науменко неясно промычал что-то и торкнулся плечом в ворота.

- Оглох, что ли? Коня зачем берёшь? Днём успеешь угробить.

- Пусти!

- Не держу, только Воронка оставь.

- В район поеду.

- В полночь? Ждут тебя там, – усмехнулась женщина и, обняв Науменко сзади, подтолкнула: – Иди, проспись!

Он обмяк, без сопротивления отдал повод.

- Опять куролесишь? – не двигаясь, с неожиданной мягкостью проговорила Афанасея. – Раздетый весь... Небось, от бабы убежал? Ну да, от кого ишо бегают в такое время. Ладно, хоть не в подштанниках. Шубёнку мою накинь!

Снимая шубу, нечаянно коснулась грудью его локтя, ожглась, закусила губы. Обнесло. Так после качелей бывает. Раскачают парни, потом крутанут за верёвки, и они веретеном кружатся. Земля колышется, в глазах пёстро, лица путаются, сливаются в одно.

- Чего застыл? Сказано: уходи! – раздвинула прикушенные губы Афанасея.

Когда заглохли его шаги, охнула и, обняв мерцающую в полусвете тёплую шею коня, уткнулась в неё, сотрясаясь мощным, тоскующим телом.

Науменко бесцельно брёл по сонной улице. Вот уж и кончилась она. А он всё шёл, шёл... Когда пообочь дороги удивлённо шумнул бор, повернул назад.

«Куда я теперь? – стучал изнутри двухголовый дятел. На каждый висок по клюву. Тук-тук-тук... Подумалось: – Как череп проклюнет, тут и конец. Э, сбывайся! Всё равно это не жизнь – пытка... Ух, как черно вокруг!»

В доме горел свет. Печальная тень Марии мелькала в окнах.

«Не жди! – с озлоблением подумал Науменко. – Не приду...»

Свернув к освещённому сельсовету, без стука вошёл.

Сазонов читал, напялив на нос тесные очки, которые при появлении Науменко поспешно сдёрнул и сунул в стол.

- Стихи вот читаю, – пробормотал он, прикрыв книгу. – Мыслей в них – прорва! Есть прямо мои мысли. Их, оказывается, за тысячи лет до нас высказывали:

Усталость – ложь. Я жить не устаю.

Всё в мире – жизнь. А жизнь – всегда дитя.

Оно ручонкой бьёт по хрусталю,

И чаша разбивается шутя...

- Удиви-ительная штука! Если с умом читать – на всё ответ сыщешь. Только неспокойно после этого. И обидно... Мы узнаём, а это ещё до нас знали... Забавно, а?

Науменко не ответил.

- Не спится?

- Поговорить надо.

- Приспичило?

- Дальше некуда. Ты вот очки носишь. Хоть бы раз через них присмотрелся. Что, мол, ты за человек, Науменко?

- Я и так вижу, – улыбнулся Сазонов. – В главном – наш человек. Конечно, не без вывихов... Так они у всякого есть.

- Смотря какие вывихи... Пью я... Знаешь от чего?

- Знаю. От несоответствия дел мыслям.

- Мудрёно говоришь.

- Что ж тут мудрёного? – пожал плечами Сазонов. – Думаете сделать так, а получается иначе. Вот и ломает вас совесть. Значит, чуткая она, отзывчивая...

- А тебя не ломает?

Сазонов, словно не слыша вопроса, открыл ящик стола и, достав из него дощечку с лобзиком, начал старательно выпиливать что-то.

- Боишься ты один на один говорить! – упрекнул Науменко.

- Вы сперва сами в себе разберитесь, – скрипя пилкой, отвечал Сазонов. – А потом поговорим. Когда в голове путаница – человек не знает, чего он хочет. И тут уж ничем не поможешь, сколько не старайся. А вы, как я понял, помощи хотите...

- Ничего я не хочу от тебя. И говорить больше не стану! Ты не только меня, ты себя боишься! Мешком из-за угла стукнутый...

Сазонов отложил лобзик, стряхнул с коленей пыль и опилки.

- Засиделись мы, – сухо сказал он. – Скоро утро...

Глава 9

Угрюм, ох угрюм Илья! И сколь себя помнит, весёлым не бывал. По пальцам можно пересчитать дни, в которые улыбался. А хотелось улыбаться, радоваться хотелось, если радость накатывала. Да полно, было ли такое! Может, от скуки чудак какой-нибудь, вроде Евтропия, про радость байку сочинил? Если и есть она на земле, радость, то ходит не по той дороге, которую топчут кривые ноги Ильи.

Большой рот его с двойным рядом зубов, заготовленных на двух едоков, приоткрыт в вечной страшновато-недоумённой гримасе. Над низким шишкастым лбом – грязно-седые космы. Калмыковатые глаза неподвижны и оживают лишь при виде доброго коня.

И ноги бубликом, и страсть к лошадям – отцово благословение... От матери-казашки досталась покорность судьбе и полурусское обличье. И ещё умение плодить детей.

Не сумев разродиться последним, жена, тихая, покорная бабочка, скончалась, оставив Илье трёх.

Надо бабу в дом принять, но кто пойдёт к многодетному! Фёклу пригласил – она переночевала, а утром высказалась: «По силе ты – вроде мужик, а запах козлиный. Хоть бы в бане его отпарил... Сам запаршивел и детей довёл...». Стукнуть бы её за это, но ведь и то верно, что детей запустил. Всё сам: шей, стирай и мой – а их трое. Тут ещё здоровье подшаливать стало.

Молодым был – коня себе присматривал. Приглядел у Мартына Панкратова жеребёнка, но попался. Смертным боем бил его Панкратов. Вот и сказываются теперь те побои.

Выплёвывая гнилую кровь, бессонницей бродит Илья то по ограде, то по избе. А на кровати, укутанный в лохмотья, льдинкой дотаивает мальчонка. Не успел родиться, сказали: «Не жилец». Но парнишка по сю пору живёт, только ножонками слаб. Летом кое- как ползает, а зимой и ползать не может. Испростыл, видно.

Тенью слоняется над умирающим ребёнком Илья. Седые космы почти касаются прозрачного детского лба.

Жалко! Много детишек похоронил и над каждым могильным холмиком отсиживал день, вечер, ночь. Светлыми червячками ползли по землистым щекам молчаливые, скорбные слёзы.

Когда схоронил первого, на кладбище пришёл Пермин, хотел силком домой увести.

- Не горюй, Илюха! Обратно не вернёшь...

- Уйди! – жутко проскрипел Илья. Голос нутряной, сиплый.

- Пойдём! – уговаривал Сидор. – За помин души выпьем...

- Уйди, – тем же леденящим душу голосом просил Илья.

- Ничего ведь не высидишь...

- У-ух, зануда! – выкрикнул Илья и швырнул в него могильным комком.

Отряхиваясь, сплёвывая землю, хмуро уходил Пермин, зажав в стиснутых зубах матерок. Скрытое молчаливое горе звероватого Ильи, с которым столько соли съедено вместе, смущало.

Бирюковат Илья, а на ласковое слово прилипчив. Для других таких слов у Пермина не было, а для Ильи находил.

Было время, когда за одно его слово пошёл бы Илья в огонь и в воду. Но Пермин туда не посылал. Услуги, которые оказывал Илья, были легче, выполнимее.

В молодости, бывало, друг без друга никуда. В драке плечом к плечу стояли. Оба жилистые, увёртливые, на кулачках опаснее их не было. Последний раз, помнится, на Фатеева насели. Скучно жить показалось тому в эти минуты... Ямин, подоспев, выручил. За это Пермин и обозначил Гордеево хозяйство кулацким. Но до выселения не дошло. Зато при хлебосдаче Пермин отыгрался.

- Ты картошку подмешивай! – сочувственно советовал Илья. Ямин, думая, что над ним издеваются, хмуро отмалчивался.

- Сказывай где остальное зерно спрятал! – приставал Пермин.

- Сказал же, все отдал! – начал яриться Гордей.

Когда в Заярье прибыл уполномоченный для завершения этой горячей кампании, Ямина вызвали в сельсовет.

- Много ли хлеба у тебя? – спрашивал уполномоченный.

- Сколь было – выгребли. Теперь хоть по миру иди...

- Врёшь, подкулачник! – наседал Пермин. – В земле тыща пудов зарыта.

- А хоть бы и две... – вспыхнул Ямин. – Ни пуда не дам!

- Дашь! Да ишо как дашь!

- И единого зёрнышка!

- Ну вот, – устало вздыхал Пермин. – Поговори с таким вражиной. Выселить его в двадцать четыре часа.

Двое суток, не давая глаз сомкнуть, держали Ямина в сельсовете. Уставшего Сидора сменил Илья, Илью – Митя Прошихин, Митю – уполномоченный...

- Отдай ты им! Пущай подавятся! – взмолилась Александра, принеся арестованному обед.

- А сам Христа ради просить?

- Перебьёмся как-нибудь! Ты тоже тут, куманёк? – приметив отступившего в сторонку Илью, спросила. Он беспокойно почёсывался, громко сопел.

Фешка Ямина и сын Ильи родились в один день.

- Пашутке крёстным буду! – напросился Гордей и сразу же после крестин сколотил для крестника зыбку.

- Напрасно хлопочешь, – благодарно отказывался Илья.

- Велики хлопоты! – вручая подарок, сердился Ямин. – Бери, может, крестник добром помянет...

И вот теперь кум охранял его в сельсоветском амбаре, стуча, как велено было, палкой по углам, чтобы Ямин не заснул.

В другой раз, когда Пермин опять собрался почистить яминские сусеки, Илья отказался идти с ним.

На его место нашлись другие.

Затаённая ярость встряхивала исполинские плечи Гордея. Митя опасливо жался сзади всех. Впереди были Фёкла и Сидор.

- Открывай! – велел Пермин.

Ямин молчал, нависнув скалой, которая в любую минуту может сорваться.

- Хватит вам, – входя во двор, пытался усовестить приятелей Бурдаков. – Не с голоду же ему помирать!

- Одним злодеем меньше будет! – бурлил кипятком Пермин.

Ямин сгрёб всех четверых в кучу и, выкинув за ограду, с такой силой хлопнул калиткой, что она сорвалась с крючьев.

- Ты мне заплатишь за это! – задыхаясь от бешенства и злобы, сулил Пермин. – Ты мне дорого заплатишь!

- Изомну! – хмуро пообещал Ямин, и Фёкла силком увела от беды Пермина. Она ещё ни разу не видела Гордея в таком лютом гневе. И не на шутку струхнула. До суда не дошло. Но около месяца Ямина продержали за буйство в бузинской чижовке.

- Здорово живёшь! – встретил его после возвращения Илья.

Ямин молчал, словно не расслышал. С этих пор он перестал замечать кума и ни разу не отвечал на его приветствия...

А раньше в гостях бывал, крестника проведывал: то рубашку ему подарит, то сахару комок принесёт.

Кончилась дружба.

И с Перминым раздружились.

Страшен, забит Илья каторжной долей своей. Моложе был – совладать думал. Теперь покорился. Крепко подмяла проклятущая – не выберешься.

Он поправляет на парнишке одеяло, разгибается. Разлетаются космы, оголяя на миг серо-землистый лоб.

Молчит Илья, слоняется по избе... Да что изба... Теперь на всей земле, думается ему, не сыскать места.

Всё чаще вспоминается жена.

Той ночью проснулся от её голоса. Приснилось, будто стоит она у порожка, руками тянется, голова назад откинута.

- За мной пришла, Феня? – спросил Илья.

- За тобой, – печально прошелестела жена.

- Я сейчас, – заторопился Илья.

- Пока не срок, – и она, словно смутившись его поспешности, исчезла.

В кровати метался Пашка, просил пить.

В первый раз о смерти подумалось.

Думал о ней спокойно, без страха, как о том, что надо подоить корову или истопить печь.

«Ребятишек подрастить бы!» – вздохнул Илья и отпрянул: жена опять стояла у самой кровати и тянулась к нему худыми руками.

- Скоро, Феня... Теперь уж скоро, – успокаивал Илья. Она молчала... – Мне бы токо хлебцем разжиться... Да где его взять, хлебца-то?

День и ночь думал Илья, где раздобыть хлеба. Продать кроме коровы нечего. С детворой без коровы хоть караул кричи.

Тяжело ступает по скрипящим половицам Илья, задумчиво скребёт закостенелыми ногтями космы, из которых в темноте с треском вылетают электрические искры.

- Прямо как золотые мухи! – перешагивая через порог, удивился Митя Прошихин, гость незваный. – Иду мимо и думаю, что бы это могло значить? А он из головы искры высекает! Вот фокус! Как так?

- Так, – безразлично отозвался Илья.

- Научи, – попросил Митя.

- Это от волоса зависит... Волос у меня как проволока. Один за другой задевает, и огонь получается.

- Ишь ты, – позавидовал Митя, – везёт же людям! А мой ровно куделя. Запали-ка свет, в карты сыграем!

- Неохота.

- Чудак! От карт люди необходимо умнеют. Тыщи на етим деле наживают.

- Мне не до тысяч. Хлеб кончился. Детишков нечем кормить.

- Ха! Нашёл о чём горевать! Тасуй давай! После научу. Со мной не пропадёшь...

Глава 10

- Не могу! – хрипло прошептал Илья, отбрасывая спички.- Вдруг весь сгорит?

- Не успеет, – успокоил Митя, шаря в темноте коробок. – Мешка по два нагребём, нам и хватит. Куда серянки забросил?

- Не надо, Митрий! Хлеб ведь... За его сколь здоровья положено.

- Чей он, хлеб-то? Колхозный, – стало быть, ничей! А у тебя дети голодные.

- Лучше уж по миру, – упрямо твердил Илья.

- Не шуми. Как бы Афанасея не услыхала! Да где они? Ага, тут!

- Не поджигай, Митрий.

- Для тебя же стараюсь, мазурик! Мне единого зёрнышка не надо, – обливая угол амбара керосином, бормотал Митя. – Надо, чтобы снизу горело... Сверху заметят скоро...

Огонь взялся сразу и разошёлся по керосиновому пятну.

- Лучше бы замок сломать.

- Услышат. Народишко почуткой! Давай отойдём подальше. А как стена падёт – и нагрузимся...

Крадучись, они спустились по яру к реке, от которой кто-то поднимался навстречу.

- Ложись! – велел Митя, оттягивая приятеля к тальнику.

- Митрий. Ты? – окликнул встречный, и они узнали по голосу Евтропия. Пробурчав под нос ругательства, Евтропий медленно зашагал дальше, поскрипывая коромыслом...

От складов пахнуло дымком. «Уж не горит ли?!» – увидав огонь, подбежал к амбару, выплеснул на него воду.

Но пламя уже охватило весь низ одной стены и через углы переметнулось на другую.

- Афанасея! – позвал Евтропий. – Запрягай пожарную! Горит!..

Выбежав на улицу, закричал: «Пожа-ааар!».

Тотчас засветились окна у деда Семёна.

А двумя минутами позже старик ковылял к каланче.

Евтропий поливал водой из пожарного рукава. Афанасея управлялась с насосом.

Горело только снаружи, но пламя плотно обступило всё строение. Кто-то длинный, нескладный вскочил с ломом на крышу и стал выворачивать зацветшие огнём доски. Расщеплённые, они падали вниз, плескали огненными брызгами.

- Наверх! Все наверх! – поставив в помощь Афанасее Ямина, гнал мужиков Евтропий. – Наверх, мать вашу... – подняв шланг, полоснул из него в толпу.

Тут же, среди снующих с вёдрами воды, орудующих баграми и ломами людей суетился Панфилов, подбегая то к одному, то к другому.

- Наказанье господне! – бубнил он, дымясь чёрной лопатой бороды. – Бог-то, он всё видит: и правых, и виноватых!

Без нужды высадив раму в конюховке (там не горело), незаметно подбросил огня, но тут же содрогнулся от ядрёного тумака Агнеи.

- Ишь, что вытворяет! Люди тушат, а он головёшки подбрасывает! Растерзать тебя мало, антихрист!

- Не губи, Агнюша! – взмолился старик. – Бес попутал. – На них сыпались искры. Тлел дублёный полушубок Панфила.

- Всё подсиживаешь! – прижав старика к стене, Агнея тыкала в его бороду головёшку.

- Не губи! Христом-богом молю! – всхлипывая, упрашивал Ворон, он знал, что если этот случай дойдёт до сельсовета, добра не видать. – Отпусти, касатка! Дай помереть спокойно!

- Уматывай! – поддав ему коленкой, велела Агнея. Времени на разговоры не было. Да и злости на жалкого не хватало.

Пламя на пристройках задавили. Амбар кое-где ещё рыжел огнём, который нещадно добивал Евтропий.

Скоро всё затихло.

- Как хоть загорелось-то? – оттирая закопчённое лицо, допытывалась Афанасея.

- Подожгли, вот и загорелось, – нервно вздрагивая, проворчал Евтропий. Ему казалось, что те, кого он встретил у яра, не случайно побежали от него. Одного – Митю – он опознал.

- А может, шальная искра попала? – предположил Дугин.

- Искры снизу разве падают?

- Всё могло быть, – с меньшей уверенностью проговорил Дугин. – Ты нынче баню топила, Агнея?

- Топила.

- Ну вот, от вас и загорелась, должно. Сам пожарник, а до того распалишь, что всю деревню готова сжечь... Попала одна искра, другая – и пошло чесать...

Над селом ещё гудел пожарный колокол, висевший на каланче.

- Разохотился дед Семён! – засмеялся Евтропий. Разговор о пожаре на том и кончился.

А колокол по-прежнему призывно звенел над Заярьем.

Для каждого случая у старика имелся особый звон.

В праздники весело наяривал «Камаринскую», рекрутам выводил «Соловья-пташечку», на пожар звал тревожно и торопливо: «Хватит дрыхнуть, хватит спать!», о похоронах возвещал скорбно и торжественно. И хоть нечасто говаривал колокол, а руку деда Семёна узнавали сразу.

- Потушили уж! – закричал Евтропий, влезая на каланчу по ветхим ступеням. – Отдыхай, хватит звонить!

- Не мешай! – отмахнулся старик, и снова звон поплыл по деревне.

Он падал на крыши домов, через окна проникал в задубевшие людские души, а люди гадали: отчего им не по себе?

Звуки тоньше мыслей, острее слов.

И хоть шли они не от мудреца, не от пророка, а от медного колпака, в котором яростно, неуёмно бесновался строптивый, непослушный язык, а достигали скорее, задевали больнее.

Вот, видно, за этот кощунственный вызвон и заслали в Тобольск, на каторгу, угличского его собрата...

И старик звонил без устали. Безжалостно разгоняя человечью сонливость. Шапчонка сбилась на затылок, седой пух на голове мотался гоголем, в щуплой старческой груди колоколом же стучало изношенное сердце.

- Будет тебе, Семён Саввич! Не тревожь людей! – отнимая у ослабевшего старика верёвку, укоризненно сказал Евтропий. – Они и так покой потеряли...

С крыши амбара чёрный, как головня, спустился Сазонов. Обожжённой до пузырей рукой хватанул горсть снегу и приник губами, окрашивая его кровью.

- Эк устарался! – сочувственно сказала Агнея. – Одни себя не жалеют, другие...

Она оглянулась: Ворон исчез.

- У тебя сало гусиное есть? Нет? Ну, айда ко мне, – оглядывая ожаленного огнём Сазонова, предложил Ямин.

- Всё обличье испортил, – отмачивая дома ставшее безбровым, всё в кровоподтёках и пузырях лицо председателя, говорил он. Привыкнув к послушанию огня, он поражался его непокорству. – Вон чего огонь сотворил с человеком! – вдоволь насмотревшись, усмехнулся. – Бабу тебе надо. Оказия вышла – и поухаживать некому.

- Где её взять?

- Где все берут.

- Про меня не запасено.

- Э-э, не прикидывайся телком безрогим! Все живые твари по паре. Приглядел кого?

- Нет ещё.

- Ну, приглядишь, – успокоил Гордей. – Девок много, а председателей раз, два – и обчёлся. Вызови в Совет, кулаком по столу двинь: такая, мол, сякая, не мазаная-сухая, жениться на тебе желаю. Протокол составь – и делу конец.

- Ловко у вас выходит!

- А кого ишо рассусоливать-то? Смелость города берёт!

Города и мне доводилось брать, а тут одной смелости мало...

- Может, заночуешь у меня? – пригласил Гордей, по себе зная, что тоскливо человеку одному. – Места хватит.

- В Совет надо.

- Моргуешь подкулачником?

- Умный вы человек, а как сморозите... Хоть стой, хоть падай.

- Тебе падать нельзя. Оставайся, – просил Гордей. – Я ужин соберу...

- Если не стесню – останусь. Отдохнуть бы сперва...

- Отдыхай, кровати не жалко.

- Поговорить мне хотелось, – слабо возражал Сазонов.

- После.

Сазонов лёг, закрыл глаза: то ли уснул, то ли притворяется...

Возвращаясь из Бузинки, вошёл Пермин.

Через порог шагнул властно, не здороваясь, как привык домой входить.

Гордей с сыном и Фешкой сидели за поздним ужином. Пригласить – муторно сидеть рядом; не пригласить – хоть и недруг, а порог перешагнул – гость. Пересиливая себя, Ямин отложил в сторону деревянную, в цветках, ложку, вежливо проговорил:

- Подсаживайся к угощению. Похлёбка жидковата, да крупа, сам знаешь, куда уплыла.

- Сдохну, а кулацкое хлебово есть не стану!

- Не пузырись, Пермин! Я в доме гостей не обижаю, – вздыбился над столом Ямин, огромный, разгневанный. – Но мотри, однако...

- Тятя! – потянул за рукав Прокопий: не останови – беда случится. – Опомнись, тятя!

- Ладно, – усмехнулся Гордей, – не хошь хлеба-соли отведать, сказывай, зачем пожаловал.

- Пришёл я сказать тебе: выметайся, пока не поздно! Нам тесно двоим в Заярье!

- У тебя гумага заготовлена аль опять самовольничаешь?

- Уезжай! Добром прошу! – с тихой угрозой произнёс Пермин. – Или ты, или я...

- Лучше уж ты. Мне не с руки. Здесь отец-мать похоронены. И мне велено помирать здесь же...

- Ишо неизвестно, где помрёшь...

- Всё сказал? Тогда вон тебе бог, а там – порог...

- Я твоего бога... – начал Пермин, но задохнулся от гнева. – Бойся меня, Ямин! Ох, как бойся! – хлопнув дверью, выбежал.

Через минуту заскрипели полозья его кошёвки, вспугнув нависшую пологом тишину.

Прокопий как заведённый ладил соломенные Фешкины завитки, не замечая, что пальцы его непроизвольно сжимаются в кулак.

- Вот так Проня! – сказал Гордей, косясь на твёрдый, как капустный кочан, сынов кулак. – Может, по дурости он? Позлится и перестанет, а?

- Такой перестанет! Знаю его, чёрта трясучего!

- Тогда пущай не обижается! Ямины себя не дадут в обиду! – проговорил Гордей, но тут же понял: хорохорится. Против власти не попрёшь, а Сидор – какая ни есть – власть.

Улицу затопила смутная безголосая темь, в которой плывёт полный неутолимой злобы Пермин. И чем он питает свою злобу? Вон сколько лет не убывает она. Или это только так кажется? Попробуй разберись: чужая душа – потёмки.

Тревожные ночи. Смутные ночи.

Многое передумается мужику до рассвета. Всё на свете переберёт он, беспокойно ёрзая на полатях. Порой до самого утра, не зажигая огня, лежит и думает, думает...

За свою жизнь столько не думал.

Раньше, бывало, подымется часа в четыре и топчется в непросторных своих притонах, обихаживая скотину. Верный давней привычке, он и теперь встаёт спозаранку, гадая, чем бы занять тоскующие пуки.

Всю жизнь будто кто через колено переломил.

И у Сидора, хозяина этой жизни, тоже не всё гладко.

Вернулся в свой крестовый дом – жилым не пахнет: один- одинёшенек.

Почти следом за ним пришёл Сазонов. Оглядел холостяцкую избу внимательными, всё понимающими глазами, поморщившись, сказал:

- Нехорошо тут у вас... Идёмте ко мне! Дело есть.

Он слышал разговор у Яминых и, едва Гордей улёгся, вышел, будто по нужде.

Взяв Пермина за плечо, повернул его к своему дому. Сидора трясло.

- Э-э, да у вас, наверно, лихорадка! А вы на ногах! – зажигая семилинейку[4], покачал головой Сазонов. – Сейчас чайку заварю. Раздевайтесь! – подталкивая гостя, построже пригласил он. Выйдя в другую комнату, приготовил чай и вернулся с двумя кружками. Пермин глотал чёрную огненную жидкость, выплясывая по краю посудины зубами.

Сазонов отвернулся, закурил.

- Странно живём, а? – задумчиво произнёс он, глядя на собеседника из-под всегда полуопущенных век. – Ведь одно дело делаем, а каждый сам по себе...

Сидор в последние месяцы и впрямь жил как-то странно. В его большом доме давно уже поселилась безликая, но глазастая и нахальная скука. Сидор бежал от неё к людям. Люди бежали от него.

Вокруг всё было неясно, настороженно. Даже разговоры велись с опаской. Нестерпимо хотелось сойтись поближе с односельчанами. Но, видимо, это сближение началось или слишком рано, или слишком поздно. Чем искреннее был он в своих стремлениях, тем недоверчивее и замкнутее становились они, обижая его подозрительностью. Их память стойко восставала против его тоски. Чтобы заглушить эту проклятую тоску, он готов был головою биться о стену, не умея отыскать лаза в темноте.

Вот и ныне заглянул он к Ямину не скандалить. А перешагнул порог – сорвался, наговорил того, о чём забыть хотел.

Так вот и с другими получается.

Не потому ли одиночество всё крепче сжимает его своими клещами, хоть он и не должен быть один, и ненавидит оставаться один. Но одиночество пришло, и Сидор бессилен против него.

Рядом жили люди, с которыми он мог сойтись и держать совет, но гордость не позволяла.

Кто он? Неграмотный, тёмный мужик, которого волной выхлестнуло на поверхность. Сазонова он недолюбливал за его деликатную иронию, Камчуку не доверял.

Были ещё Фёкла и Науменко. Но с кем из них можно посоветоваться, поделиться сокровенным?

Науменко пил, а Фёкле и самой несладко приходится. Тоже одна: недавно дитёнка схоронила.

Оставалось положиться на самого себя.

Не полагаться же во всех случаях на Сазонова. Ему что? Он человек временный.

- Каждый сам по себе, – повторил Сазонов. – А надо бы наоборот. – И рассмеялся, встряхнув светлыми прямыми волосами. Смеялся он редко, но завлекательно: как ребёнка слушать хотелось. – Спешим, под ноги взглянуть некогда. – Потому и с дороги часто сбиваемся.

Сидор допил чай, успокоился.

- Согрелись? Я же говорил: чай лечит от всех болезней! На себе проверил, – похвалился Сазонов и вдруг вспомнил: – Я что хотел спросить вас... Вы к Ямину-то зачем заходили?

- Да так, по пути завернул.

- А – а, это хорошо. Подружились, значит? А мне говорили, что вы в ссоре...

- Тебе-то что?

- Просто интересуюсь. Ямин по-своему человек замечательный. Сейчас он на перепутье. Любой неосторожный шаг отпугнуть его может. А терять такого человека нельзя. Колхозу нужен.

- Знаю, что нужен.

- Значит, вы к нему заходили с добрыми намерениями?

Сидор помолчал.

- Ну как, отогрелись?

- В жар бросило.

- Теперь полежать надо. Ложитесь на мою кровать. Я кое-куда схожу. Вернусь утром.

- Ты как знаешь, что к Ямину я заходил? – спросил Пермин.

- А я за дверью стоял, когда вы... беседовали, – выходя, ответил Сазонов.

Грохнув по столу кулаком, Пермин уткнулся в ладони и долго и неподвижно слушал, как трепещет на виске неспокойная жилка.

Глава 11

Недавно отелилась Чернуха. По нескольку раз в ночь Гордей выходил в пригон проведать её. Телёнка отсадили и держали в избе. Чернуха звала его протяжно и жалобно. Но стая была холодной.

Забот прибавилось. Стало веселее: дожили до нового молока. Но дойка была сущим мучением. Чернуха лягалась, бодалась, не стояла на месте. Да и соски её, тугие, короткие, выскальзывали из заскорузлых пальцев, более привычных к кувалде. Берясь за подойник, Гордей терялся и хмурил лоб. Вот и сейчас, выйдя во двор, он пожалел о том, что не послал вместо себя Прокопия.

Выбравшись из конуры, глухо уркнул Китай.

- Ты чего, потник старый? Кошку во сне увидел?

Привыкший к негромкому решительному голосу хозяина, пёс обиженно смолк: вот, мол. В кои-то веки собрался поворчать и то запрещают.

- Пода-аааайти страннице! – шаловливо пропел из-за плетня страшно родной, с лёгкой картавиной голос. Отшвырнув подойник, Гордей взвился через плетень.

- Сана! Ты одна?

- Тебе одной-то мало?

- Ну, удивила! Ну, порадовала! – он привлёк Александру, но, заметив, что жена морщится, хватился. – Сдуру-то всё позабыл! У тебя, поди, швы не срослись?

- Ну так что? Из-за их век не обниматься? – с притворной хмурью возразила женщина. Она была хороша той неброской красотою, которая не вянет от невзгод, не тускнеет от времени – красотою сердца. – Стосковался?

- Так стосковался, что слов нет...

- Плохо ищешь, а то бы нашёл.

- Слова-то, может, и найду, да язык не слушается. Тоже, одурел от радости...

- Бедный ты мой! Замаялся со мной!

- Мне какая маета! Тебе больно! Не хворала бы ты, лебёдушка моя! – осторожно подняв жену на руки, Гордей спрятал у неё на груди большое бородатое лицо. В этот миг он казался Александре слабым и беспомощным.

- Не буду! – как будто это от неё зависело, с серьёзной торжественностью обещала Александра. Услышав, что в сенках отворяются двери, торопливо попросила: – Пусти меня, медведушко!

- Где подойник? – спросил из сеней Прокопий. – Я бы Чернуху подоил.

- Да ты без меня не шибко горевал! Помощников полон дом.

- Мама! – вспыхнул радостью Прокопий, но тут же погасил её при отце, которого стеснялся. – Неуж пешком?

- Не пешком – на крыльях летела, сынок! Волки и те не угнались.

- Гнались? – в голос спросили отец и сын.

- Было дело. Ладно, Пермин отпугнул.

- Как же ты, мама? – упрекнул Прокопий.

- Пермин не подвёз? – насупился Гордей.

- Сама отказалась. Феша в школе?

- Там, – пряча восторженную улыбку: «Бедовая у меня мама!» – ответил Прокопий.

- Сходи за ей, Проня! Вся душа по вас выболела! – повернувшись к мужу, потребовала: – Давай подойник! У Чернухи молоко текёт...

Корова, скосив диковатый тёмно-синий глаз, замычала.

- Узнала, Чернушенька? Ах ты, кормилица моя! Продаивали её?

- Старались, – мысленно сравнивая свои потуги с лёгкими точными движениями рук жены, отвечал Гордей. Тугие розовые соски со свистом выпускали секущие иссиня-белые струи, гремевшие о стенки подойника.

- Ну вот, – поднялась Александра, – один горюет, семья воюет...

В школе шли уроки. Один Венька Бурдаков, выставленный за шалости, слонялся в коридоре. Прокопий заглянул в класс и, покраснев, тотчас спрятался за дверь. У доски что-то объясняла учительница, тайная присуха его.

- Заходи, Проня! – выглянув, пригласила она, Фешка чернильной пятернёй состроила брату нос.

- Сестрёнку мою не отпустите, Марья Михайловна? Мама просит.

- Ой, – взвизгнула Фешка. – Отпустите, а? Отпустите, а то убегу.

- Ну иди, – улыбнулась учительница и объявила перерыв.

Схватив холщовую на лямке сумку, девочка что есть духу припустила домой, едва не сбив с пути всегда углублённого в себя Ивана Евграфовича, второго учителя. Был он тощ, молчалив, в пёстром пиджаке с вечно оттопыренными карманами.

- Зайди ко мне, Проня! – пригласила учительница. – Что-нибудь почитать возьми. Давно не бывал. Сердишься или мужа боишься?

- Чёрта я боюсь! – грубовато пробасил Прокопий, зардевшись.

Учительница проводила его грустным, обескрыленным взглядом и негромко прозвонила в колокольчик начало урока.

А дома Фешка не отпускала тёплые материнские колени.

- Выросла-то как, мила дочь! И веснушек не стало!

- Есть маленько. Вот тут и тут. – Фешка указала чернильным пальчиком в сплошь усеянные золотистыми точками щёки.

- Весняночка ты моя!

- Я пойду, мама! – из горницы вышел с гармонью Прокопий. – Катюнька Сундарёва на именины звала.

- Звала – иди. Девкам то веселья, что твоя гармонь.

- Мама, сказать тебе, кто у него невеста? – лукаво блеснув глазёнышами, спросила Фешка.

- Уши оборву! – пригрозил брат, но девушка спряталась за мать. И, обнявшись, они прошли в горницу, где перед иконой троеручицы что-то быстро и невнятно вымаливал Гордей.

Гости уже собрались. Шура, племянница Дугина, колыхая высокой грудью, уставляла стол соленьями-вареньями. Именинницы не было.

- Проходи! – пригласил гармониста дед Семён и отвернулся к учителю, с которым вёл разговор.

- Кому это надо? – недовольно проворчал он, попадая в прежний тон. – Всех одинаково говорить не заставишь.

- Заставлю! – упорствовал Иван Евграфович. Он уже подвыпил и был оттого речист и упрям. – Русский человек восприимчив.

- Пущай так, – дед склонил голову набок, отчего ковыльно-мягкие волосёнки его взметнулись вверх. – Все мы русские. А на Волге так судят, на Оби – иначе. У всякого своё речение. Тем и отличишь сибиряка от волжанина... А ты всех на один манер стрижёшь... Нет, я на это несогласный! – дед пристукнул посошком.

- Детям легче будет учиться, – тихо убеждал учитель. – Как говорю, так пишу. Сейчас ведь что? – сплошная разноголосица! А надо: как говорю, так пишу.

- Опять за рыбу деньги! – топорщился старик. – Говорим-то по-разному!

- Будет вам, грамотеи! – прервала учёный спор Шура. – К столу подвигайтесь!

- Без именинницы-то неславно!

- Подождём чуток...

- Спела бы... Симушко! Заведи нашу старинную!

Ефим Дугин, тонкий, с шафрановым румянцем, встряхнул бронзовыми кудрями и запел бархатистым баритоном про Ермака. Прокопий чуть слышно подыгрывал ему.

Разрумяненная с мороза, вошла именинница, закончив управу на ферме.

- О-о! – обрадовалась она. – И Проня здесь?

- Если лишний – уйду, – чуть куражась, сказал Прокопий. Девчата его баловали.

- Да что ты! Я не в обиду.

Прокопий недовольно свёл к переносице брови, прибавил звуку. Катя присела на краешке скамьи и, перебирая отливавшую фосфором косу, подтянула Ефиму грудным голосом.

- Какие голоса, а? – прочувствованно сказал Иван Евграфович. – Какие прекрасные голоса!

- А ты как думал? Заярье на всю округу голосами славится! – выпятил грудёнку Семён Савич. – Вот возьму Ефима в дом и каждый день буду слушать. Пойдешь, Симушко?

- Как не пойти, – через силу улыбнулась Шура Зырянова. – На все сто пара получится.

- Мы запоём, а кто-то заплачет, – понимающе взглянула на неё Катя. – Нет, деда! Здесь не для Ефима гнездо свито. Да и Михей не согласится: хоть в колхозе, а богач.

- За себя сам решаю, – нахмурился Ефим.

- Как сказать! – со значением возразила Шура. – На словах-то все бойки!

- Рассаживайтесь, гостеньки дорогие! Пора племянницу с днём ангела поздравить, – разливая из отпотевшей бутылки самогон, пригласил дед Семён. Расставив рюмки, прижал голову Кати к себе, смахнул слезу и запророчил: – Жить тебе сто годов, цвести – не стареть, петь – не болеть... И чтобы счастья-талану полной мерой... Верно я говорю?

- Больно много насулил, – шутливо остановила Катя.

- Летела сорока, села на гвоздь, как хозяин, так и гость.

В самый разгар застолья, загодя чувствуя себя лишней, но, боясь обидеть Катю отказом, вошла Мария.

- За опоздание штраф! За то, что без мужа явилась, – вдвойне! – заегозил старик.

- Деда! – строго взглянула на него Катя.

- А я не в укор, Катюнька! Я от чистого сердца, по-стариковски. Без троицы дом не строится! – тяжелея языком, прокричал он.

А когда дед Семён заявил, что дом о четырёх углах, а конь о четырёх ногах, из-за стола, мигнув гармонисту, выскочила Катя и стала чеканить «Барыню».

- Огонь-девка! А ты – как говорю, так пишу... Такая поцелует – никакая писанина впрок не пойдёт.

- Я эту мысль одиннадцатый год вынашиваю! К весне учебник закончу, и тогда...

- Ой, да ну тебя к богу, чернила без чернил! Я ему про любовь, а он мне про морковь...

За окном грянул чей-то простуженный бас:

- Барыня, муж твой бел: то ли сахару поел?

В избу ввалился Федяня, загораживая широкой спиной своих дружков, вытащил из кармана распахнутого полушубка ядовито- зелёную бутыль.

- Мир честной компании! Нельзя ли присоединиться?

- Пришли – не выгоним, – сказала Катя.

- Спасибо за ласку, хозяюшка! А уж я спляшу за это! Ох как спляшу! Эй вы! Потолок держите! И-эээх! – сбросив на ходу полушубок, спружинил на сильных ногах, завертелся волчком в присядке, потом взмыл вверх и, выпрямившись, застрекотал каблуками.

- А ну давай, ежели не страшно! – заманивал он. Катя хмурилась, отворачивалась, но её неудержимо тянуло в круг. Ноги нетерпеливо переступали, как у необъезженной кобылицы, рвались в пляс.

- Боишься? У-моо-орю, не думай! Иии-эхма!

Катя не выдержала и яростно ввинтилась в круг. На мгновение парень опешил, растерянно заморгал глазами.

- Ну и ну!

- Испужался, хвастун! – съязвила Шура. – А ишо переплясать хотел! Где тебе, заморышу!

- Мне-то? Ах ты, шаньга морковная! – обиделся Федяня и снова зачастил сапогами, смазанными дёгтем.

Они долго носились, не уступая один другому, выказывая всё, на что были способны, пока Шура не остановила их, наполнив стопки.

- Ишь, допахались! Гармониста пожалейте!

- Гармонист не износится, а сапоги могут, – перевёл дух Федяня.

Ты пляши, ты пляши,

Ты, пляши, не дуйся!

Если жалко сапоги,

То поди разуйся!

- Оставила за собой последнее слово Катя.

- Ум-морила! – вытирая покрасневшие щёки вышитым дарёным платочком, выдохнул парень. – Ну, не будем ссориться! Нам добра не пережить! На-ко подарочек от меня! – Он выкинул из кармана всё того же полушубка кашемировый платок с кистями и ситцевый отрез.

- Мне бы экий-то! – искренне позавидовала Шура, сроду не носившая ничего, кроме посконного платьишка.

- Своего дарильщика заведи! – ударил усмешкой Федяня. – На даровщину-то много вас... А я один...

- Пришёл – будь гостем, Фёдор! – прикрикнул дед Семён. – Гостю у нас угол красный и чарка с краями.

- Не вижу! Ну вот, так-то лучше! – принимая стакан, проговорил Федяня. – Да дружков моих не обнесите! Проходи, ребята!

Когда пить стало нечего, он вывел Прокопия во двор и, обняв его, пьяно пожаловался:

- Катерина-то сторонится меня! А разве я других хуже? Нет? То-то. Девки знают толк... Мне отбою нету от их.

- Ты мне друг, Федьша? – внушительно спросил Прокопий. Он тоже был пьян.

- По гроб жизни!

- Тогда не обижай Катьку.

- Ух ты! Тоже втюрился! Ну и зазноба! Двоих присушила!

- Не тронь! Понял?

- Не трону, но имей в виду я от её просто так не откажусь. Ишо поглядим, чей верх окажется!

- Дурило ты! – рассердился Прокопий и, сбросив с себя его руку, ушёл в избу.

- А, ты так? Ну, я те сделаю!..

В горнице – дым коромыслом. Бешено крутилась цветная карусель пляшущих. Стонал, прогибаясь ходивший ходуном пол. Подслеповато мигала лампа, в тусклом свете которой корчились чёрные лики святых, с завистью глазевших с божницы. Кровать подпрыгивала на скрюченных рахитичных ножках, пока на неё не уселась Мария, спрятавшись за занавеской. Кто-то, уткнувшись в помойное ведро, выворачивал нутро, Шура поливала ему на голову. С шестка тоненько сыпалась зола.

- Эт-то грррандиозно! – тонким голосом выкрикивал Иван Евграфович. – Только через сто лет поймут моё значение! Ясно?! Не раньше!

- А меня не будет! – почему-то радуясь, что не доживёт до этого часа, торжествующе прокричал в жёлтое волосатое ухо учителя дед Семён. – Не будет, и всё! Живите, как хотите! Я, брат, на том свете хохотать буду.

- Как говорю, так пишу! Понял? Всякому по зубам... Это великий, величайший поворот ума и совести... Потомки благодарить будут... И назовёт меня всяк сущий в ней язы-ы-ык...

- И верно, что сучий! – хихикнул старик.

- Шире, грязь! – дико выкатил длинные карие глаза Федяня, расталкивая окружающих. – Я... я плясать буду... И всех вас... это... через колено!

- Не сразу! – Прокопий отставил гармонь, насмешливо повёл вокруг глазами, начиная загораться драчливым азартом. Неуёмная молодая сила рвалась наружу.- Поостынь малость!

- Вот я вас, курчата бесклювые! – рассердился дед Семён и замахнулся посошком. Перехватив его, Федяня хрястнул о колено и кинул обломки на стол.

- Фёдор! – изумился старик неслыханному глумлению над собой. – Ты что это сотворил, окаянный?

- Я вас всех... сквозь сито! – рявкнул Федяня и начал расшвыривать тех, кто попадал под руку.

- Во! – бормотал учитель. – Как говорю, так...

- Ты над кем галишься? – тучей потемнел Прокопий, шагнув к драчуну. – Ты надо мной попробуй!

Его удерживали девчата, Ефим; Федяня схватил пустую бутыль, через головы обрушил её на Прокопия. Из-под неё чиркнули две кровяные ниточки.

- Уходи, сволочь! – бледный, с ножом в трясущейся руке подступил к брату Ефим. – Решу!

- Симко! – опешил Федяня. – На родного брата?

Ефим замахнулся.

- Симка! Симушко! – пронзительно завизжала Шура, повиснув на его руке. – Одумайся!

- Вон! – заслонив собою Прокопия, откинувшегося без чувств, выкрикнула Катя. – Вон отсюда. Поселенец!

- Так! – нехорошо скривил губы Федяня. – Я, ка-ааанечно, уйду, раз просишь, но знай: будут у тебя ворота смолёны, а окна биты! Брысь, курвы! – рявкнул он на девок, и вся ватага вывалила на улицу.

- Где ты, силушка моя? – сокрушённо качал седым пухом Семён Саввич, подбирая обломки костыля.

- Убью! – ревел Ефим, пытаясь освободиться от оцепивших его рук.

Смертельно обиженный старик кое-как добрался до голбчика. За окном, снимая с пяты большие ворота, улюлюкали парни.

- Пойду я, – озираясь по сторонам и ничего не понимая в происходящем, сказал учитель, его никто не удерживал.

- Пронечка! – трясла гармониста Мария. – Очнись! Очнись, милый!

- Пусти! Пустите! – оттеснив её, Катя приподняла окровавленную голову парня, влила в рот брусничного сока. Он медленно открыл глаза, пошарил руками. Ничего не обнаружив, вскочил:

- Гармошка где?

- Цела твоя гармонь! Цела, не беспокойся! – снимая с кровати гармонь, сказал Ефим. – А за удар он ответит. Не я буду.

- Голова-то как? – спросила Шура.

- Вся в шумах. Нескладно вышло у нас... Пойду я.

- Куда ты? Спьяна убить могут! – загородила дорогу Катя.

- Это ты зря, – возразил Ефим. – И пальцем не тронут. Сам пойду провожать.

- Раньше смелость-то надо было показывать! После драки кулаками не машут.

- Сказал: за удар ответит...

- Выговор по комсомолу запишешь? А ему наплевать!

- Пустое говоришь, Катерина! Мы сами разберёмся! – осадил Прокопий.

- Тогда пошли, Пронь, – обрадовался Ефим, видя, что друг не сердится на него за Федяню.

- Ему бы лучше остаться, – подавив вздох, сказала Мария и стала поспешно одеваться.

- Ну, что ж, – с упрёком взглянув на неё, круто переменил своё решение Прокопий. – Останусь... Мутит меня... – и, не дожидаясь, когда разойдутся гости, пал на кровать.

На голбце чуть слышно всхлипывал дед Семён. Душно чадила лампа. Трещала тесьма, высасывая последние капли керосина. Катя убрала со стола и, присев на краешек кровати, склонилась над парнем. Он почувствовал на губах солёное.

- Ну, что ты? Ну, что? – не понимая, отчего она плачет, шептал Прокопий.

Семилинейка потухла, злобно прошипев что-то. Слёзы утихли.

...Идя в кузницу, Гордей встретился на мосту с Дугиным. Перебросились несколькими словами. Отводя в сторону неправедные глаза, Михей попросил:

- Ты за Федьку-то не держи на меня зла! Выдрал бы его, да не осилю.

- Помогу, – хмуро кивнул Гордей. – Проучить не мешает.

И они завернули в конюховку.

- Вы на дверях постойте, – велел он Михею и Коркину; сняв зипун, взял вожжи и пригласил: – Иди ко мне, Фёдор!

- Бить хошь? Смотри, как бы без бороды не остался!

- Ты ишо грозишь? – свернув парня жгутом, сдёрнул с него штаны и стал драть за всё позорище, приговаривая: – За голову, за костыль. За ворота... За голову, за костыль, за ворота.

Федяня дико взвыл от стыда и унижения, рванулся, но погас в могучих руках кузнеца.

- Довольно? – спросил Ямин. – Ну, гуляй, да мотри, без фокусов.

Провожаемый хохотом мужиков, парень ринулся на улицу, схватив по пути по подзатыльнику от отца и от Коркина.

Он не появлялся в селе до весны.

Сазонов вызвал в сельсовет Дугина, велел ему сменить у старика ворота и восстановить вывороченный частокол. Отцу помогал Ефим. Долгое время они не знали, куда девался Федяня.

Глава 12

По утрам в Совете было пусто. Сазонов любил эти часы тихого уединения. Надев на нос очки в круглой металлической оправе, он доставал книжку и, забыв обо всём на свете, читал, пока высокое шаткое крыльцо не скрипело под тяжестью чьих-либо ног. Первою обычно приходила Варвара Теплякова. Заслышав её шаги, Сазонов поспешно прятал очки, скрывая близорукость, появившуюся от неумеренного чтения. Варвара давно приметила в председателевом столе тёмный кожаный футляр, но, зная, что он стыдится при посторонних носить очки, не подавала вида.

Кроме книг у Варлама была ещё одна слабость. Она особенно привлекала Варвару, видевшую в этом отдалённое сходство с Логином. Отдыхая, Сазонов брал в руки нож или пилку и резал что-нибудь из дерева. Варвара часто любовалась его изделиями, но для порядка ворчала, убирая стружки, хотя и испытывала при этом удовольствие не меньшее, чем при стирке пропитанных красками рубах мужа.

Сазонов и на этот раз достал из-под лавки обожжённую палку, которую сделал для деда Семёна, и принялся полировать её фетровым лоскутком. Палка напоминала по форме ружье, ствол которого упирался в землю. У приклада тщился выстрелить маленький бородатый человечек, и хоть ружье было великовато, он не унывал и тянулся к спусковому крючку.

- Опять мастерскую открыл? – с притворным недовольством потянула носом Варвара: пахло лаком. – Ни дома, ни на работе покою от вас нет.

- Доделываю, – виновато сказал Сазонов. – Мне бы Дугина вызвать...

Варвара с неохотой вышла. Ей хотелось присутствовать при завершении председателева художества. Это всегда самый желанный момент. Но, привыкнув к повиновению, она вздохнула и направилась к крестовому под железной крышей дому Дугина.

- Жёнка-то хворает? – открыв калитку и медленно переступая по тугому дворовому настилу, спросила Варвара.

- Хворает, боль моя! Чем токо не лечил – всё без толку...

- Видно, так лечил...

- Дак как же – и к дохтуру возил, и прогревания делал – один ляд...

- Приведи ко мне, живо на ноги поставлю.

- Комсомолец мой не велит. Ослушаться боюсь: как бы власти не придрались. Враз должности лишат.

- Пужлив больно! Уж не подсмотрел ли кого?

- Я бы не прочь, да ведь мужик у тебя... а то хоть сегодня...

- Не про тебя, – нахмурилась Варвара и перевела разговор. – В Совет иди. Председатель зовёт.

- Ты, бывает, не знаешь зачем? – он побаивался, когда его вызывали в Совет.

- Мне не докладывали.

- Приду. Из района, случаем, никого нет?

- Кажись, никого.

Ефим сидел у изголовья матери, третий год не поднимавшейся с постели. В лютый мороз Михей послал её за сырником к Волчьему буераку. Лошадёнка попалась норовистая, необъезженная. На обратном пути, выбившись из сил, стала, и Клавдия промаялась с ней допоздна.

Кое-как добравшись до дому, слегла и больше не вставала: ноги отнялись. И без того нелёгкое житьё женщины стало невыносимым. «Натрескается и лежит день-деньской!» – попрекал её Дугин. Вставал он, как правило, с левой ноги. Долго и неотвязно костерил сыновей. Ефим затравленно огрызался, мотая головой под увесистыми тычками отца. Федяня в такие минуты исчезал. С возрастом сила у сыновей прибывала, убывало терпение, оставалась неприязнь, которая грозила перейти в ненависть. Федяня уже не один раз давал отцу сдачи. Ефим на это не решался. Зато на словах был резок и нередко пугал отца своими высказываниями.

- Кулачина ты скрытый! – распаляясь, кричал он. – Дождешься, что заявлю на тебя!

- А про что? – щурил длинные глаза Дугин. – Факты у тебя какие?

- А кто хлеб в яме гноил? С белыми по лесам кто скрывался?

- А кто не гноил? – спокойно возражал Дугин. – Да и с белыми полдеревни связаны были. Совецка власть всех простила, Алёха!

- Про всех не знаю, а тебя зря простила! Ты всё такой же кулак.

- Ну, это ты врёшь, Алёха! Я честный колхозник! А сын у меня комсомолец. Не зря же мне ключи от всего колхозу доверили! – убеждая то ли себя, то ли Ефима, раздумчиво почёсывал сломанную переносицу Дугин.

- Разберутся – отнимут! – парень выходил из себя. Но чем больше он кипятился, тем спокойнее делалась усмешка отца. – Стоит какой-нибудь заварухе начаться – опять встрянешь...

- А что, ожидается? – играя, спрашивал Дугин.

- Не надейся! Кончились те времена!

- Мне ведь и теперь нехудо живётся. Работа не пыльная: ходи да ключами позванивай. А раньше кто боле меня на своём поле гнулся? Землю взяли – пущай берут! Лошадей отобрали? И по им убиваться не стану. Все колхозные – мои. Кому не дадут, а Михей Матвеичу в первую голову. А насчёт встрянуть... Ты в моё нутро заглядывал, сморчок? То-то. Оно под шкурой. А шкура мужицкая в семь кнутов драная. Сразу-то не разглядишь, что под ей деется...

Под конец Дугин говорил совсем тихо, словно возражал не Ефиму, а себе. В общем-то, эти споры ни к чему не приводили. Каждый оставался при своём мнении. Сын постепенно отдалялся от отца. А отец всё больше испытывал желание поговорить с ним. И после таких разговоров он становился и добрей и покладистей.

Как это часто бывает, прожив в деревне полвека, Дугин слыл тихим и богобоязненным человеком, который и мухи зря не обидит. Домашние сор из избы не выносили. Варвара едва ли не первой увидала его в гневе.

- Опять грозен? – хлопая мокрыми крыльями ресниц, виновато потупилась Клавдия. Её грустные дымчато-серые глаза передались сыну. Волосом огнист, чернобров, был он красив не в отца.

- Ему не привыкать!

- Разве можно так про отца-то?

- Не отец он мне! Чужие и те родней... А этот... умрёт – не пожалею.

- Что хоть говоришь-то!

- Что думаю, то и говорю. Зверь он! Чуть что – и в зубы!

- Бог терпел и нам велел, дитятко...

- А я не желаю! Лопнуло моё терпение! Уйду из дому и тебя заберу!

- Что ты, что ты, миленький! Из родного-то дома?

- Не родной он мне, этот дом! Уйдём...

- Кому мы нужны?

- К Тепляковым попрошусь. У их хоромы великие.

- Эко задумал! – испуганно косилась на дверь Клавдия. Ей и самой было невтерпёж повседневно слушать гундявый голос мужа. Но что делать, если такова судьба.

- Заходите! – пригласил Сазонов, откладывая в сторону палку. – Разговор есть.

Дугин, увидев, что председатель один, облегчённо вздохнул и присел на краешек скамьи.

- Сын где?

- Дома. Где ему быть?

- Про Фёдора спрашиваю.

- Так и говори. Того где-то чёрт носит. На станции, говорят, сцепщиком устроился.

- Не скроется. Всё равно судить будем.

- А мне что! Судите. Совсем от рук отбился.

- Теперь другой вопрос... Шура Зырянова у вас в качестве кого? Батрачка, что ли?

- Все бы так батрачили! – обиделся Дугин. – Раз в день печь по- свойски истопит, дак что? Сам знаешь, баба у меня что сноп...

- Платите ей?

- А как же.

- Крыша у них совсем прохудилась. Перекрыли бы...

- Это обязательно, Алёха! Ближе к лету перекрою. Сейчас тёса нет.

- Заодно и школу подремонтируйте – протекает.

- Это всегда пожалуйста.

- Ещё одна просьба. Сын ваш старика Сундарёва обидел... Золотой старик! Таких людей беречь надо, чтоб по двести лет жили. А мы им жизнь укорачиваем...

- Чем он тебе приглянулся? В колхоз и то не вписался...

- Доживёте до ста лет, погляжу, какой из вас колхозник будет.

- На печке-то лежать не изробился...

- Зато внучка за двоих трудится, – нахмурился Сазонов.

- Это – работница! Тут уж ничего не скажешь. Федька мой давно облизывается, как кот на сметану... Кабы поумней – снохой стать могла...

- Не в коня корм... Вы вот что, Михей Матвеич, – вдруг смутился Сазонов, оттого что приходится учить старшего. – Идите к Семёну Саввичу и повинитесь: мол, Фёдор не со зла скандалил, пьяный был...

- Я уж винился.

- Лишний раз скажете, язык не отсохнет. Да и вам наука: держите сыновей в узде.

- Их удержишь!

- Передайте ему вот это, – Сазонов вручил Дугину трость. – От Фёдора, мол...

- Нет, Алёха! не могу... Трость вон какая дорогая! Её бы при царском режиме князья либо графья носили... А ты за так отдаёшь...

- Не вам ведь, старику. А он мне подороже, чем графья или князья.

- Ну, Сазонов! – удивлялся Дугин. Выходя из сельсовета. – Вот отчебучил! «Подороже, чем графья и князья...» Ну-ну! Знаем мы вас. Небось под Катьку полозья подкатывает! Неспроста же...

Подле Сундарёвых, прислонившись к тыну, заглядывал в окна Митя Прошихин. Дугин подождал, что он будет делать, но Митя, как лягавая, сделал стойку и замер. Кто знает, сколько он ещё простоит вот так. Михей ткнул его тростью.

- Тут без меня не выгорит, Алёха! Шибко много охотников!

- Не поддаётся она, – пожаловался Митя. – А мне бабу в дом надо.

- Я тебе то же толкую: сразу не выйдет.

- А когда? – с нетерпеливым отчаянием спрашивал Митя. – Ты скажи, когда?

- Ишо одно дело сделай – помогу.

- Не омманешь?

- Моё слово – олово.

- Ну, сказывай.

- Об этом на улице не договариваются. Придёшь ко мне в сумерки – скажу.

- Приду... Необходимо приду.

- Из сеней – слышно было – вышла Катя. Дугин открыл калитку.

- Это Сазонов велел передать, – сунул девушке трость и, не попрощавшись, вышел.

- Эй, – догнал его Митя.

- Чего тебе?

- Про амбары-то никто не знает?

- Пшёл! – отпихнул его Дугин.

- А трость зачем подарил?

- Сазонова спроси.

Дома управлялась Шура. Она жила с матерью через два двора. Из всей живности была у них тощая, крикливая свинья, которая визжала целыми днями.

- Чего она орёт у вас? – как-то полюбопытствовал Михей.

- Голодная, вот и орёт, – заохала мать Шуры, нестарая ещё, слепая женщина.

- Заколите. К чему животную мучить?

- Дак ведь сальца дождаться охота.

- Пущай Шурёна прибежит, картошки дам, – минуту подумав, решил он.

Чтобы не бесплатно, подрядил племянницу полы мыть и еду готовить. И сразу донеслось до Сазонова. «Чёрт длинноухий! – ворчал про себя Дугин. – Всё-то он разнюхает!» – и вдруг подавился тревожной догадкой: «Вдруг и обо мне что узнал?!». Но, поразмыслив, решил, что ничего такого Сазонов узнать не мог. «А сам-то чист? – сердился Дугин. – Копну вот – и тоже под тебя подкопаюсь!»

Ему жилось спокойней и легче, когда он знал о других больше, чем они о нём. Так любому язык прищемить можно. Но Сазонова взять не так-то легко. А он может, и очень даже просто... Вдруг прослышит, как Михей братана своего, Шуриного отца, кончил – пиши пропало. Хоть, если разобраться: кто тут виноват? Война... Не кончи братана, братан его кончил бы... Брат на брата восстал, сын на отца... Глядя на Шуру, Дугин вздыхал украдкой: осиротил девку. А вины не чувствовал: кто кого. Пуля не выбирает. Могла и в него попасть. Ладно, не сплошал.

Шура тоже была не проста. Ходила к дяде не ради заработка, хоть куль картошки или пуд муки в доме не лишни. Тая до поры свои рисковые планы, думала: «Обойду! Он хитёр, а я – что? Ишо поглядим, кто проворней!». Но не ей водить за нос Дугина. Слишком велико было молодое нетерпение: сердце девичье присохло к Ефиму. Заметив это, Дугин всполошился.

- Ты, случаем, не ушиблась? Родня ведь мы!

- Отдай! Жить без него не могу!

- Ишо чего! И верно, что бабы власть почуяли...

Из горенки, от матери, весь в красных пятнах вышел Ефим: он слышал их разговор. Ноздри от гнева дергались. Глаза сузились в щёлки.

- Чтоб духом твоим не пахло! Уматывай!

- А ты не ори! – осадил Дугин. – Пока я в доме хозяин. И будет по-моему. Сядь, Шурёна, поговорим.

Ефим выбежал. О чём они говорили, он не знал, но с тех пор, встречая двоюродную сестру на улице, переходил на другую сторону.

Она по-прежнему управлялась у них по хозяйству. Но чем ближе старалась быть к Ефиму, тем дальше он отходил.

- Будет мокро-то разводить! – урезонивал Дугин. – Терпи. Тут нахрапом не возьмёшь.

- Я бы терпела, знать бы только...

- Один господь всё знает. Но ежели меня не ослушаешься – будет по-нашему, оплетём дурачка.

Глава 13

С некоторых пор Иван Евграфович зачастил в сельсовет. Зашёл однажды к Сазонову с какой-то просьбой и загляделся, как ловко орудует Варлам перочинным ножичком, вырезая по дереву. Оба понравились друг другу и многие часы теперь просиживали вместе, говоря о самом разном. Сазонов увидел вдруг этого молчаливого, рассеянного чудака совершенно иным и удивился ему. Учитель был из той породы людей, которые мягки в общении, незлобливы и неприметны, но в деле жизни своей – неуступчивы и тверды.

Не сразу признался Иван Евграфович, что несильною рукой своей замахнулся на русский язык. Многое в этой реформе было непонятно, но сам по себе замах был настолько неожиданным и дерзким, что уж одно это вызвало у Сазонова и зависть, и уважение.

- Я в вашей области мало смыслю, – боясь быть смешным, деликатно уклонялся он от обсуждения реформы.

- У Семёна Саввича какое образование? – пробуя на ощупь Варламову резьбу, спросил учитель.

- Образование? Да он расписываться не умеет.

- И, тем не менее, у него есть своё мнение...

- Ну, мнение он вам по любому вопросу выскажет. Тут уж его хлебом не корми, только дай поговорить...

- Вы неправы. Он спорил со мной умно, как знаток.

- Ум у него ясный, – задумчиво кивнул Сазонов. – Родись он в других условиях – нам бы до него рукой не достать...

- И мыслит как! Философ... А ведь безграмотный.

- Сибирской выделки, – со скрытой гордостью сказал Сазонов. – Крепкие у нас люди, ядрёные...

- Всякие встречаются.

Сазонов отложил своё художество в сторону, хотел что-то возразить, но в это время раздался выстрел, затем другой, третий...

- Стреляют. Где это?

- Идёмте!

Над Заярьем всплыл набат, ударившись в стылые окна, расшевелил людей. Все бежали на выстрелы. Они доносились с фермы.

На крыше кошары[5] без шапки метался Прошихин, распугивая выстрелами блеющих овец.

- На овец охотишься? – спросил Пермин.

- С волками сражаюсь. Двадцать, а может, тридцать штук налетело... С десяток я перестрелял, остальные поубегали...

- Кончай войну! Боле ни одного волка нет! – хмуро проронил Евтропий.

- Кроме волков есть в кого палить...

- Слезайте! – приказал Сазонов и потянул за ствол Митиного ружья.

- Не тронь! А то и на тебя патрон найдётся...

- Вы это всерьёз?

- А ты что думал? Митя ишо покажет себя.

- Ну что ж, покажите! – Сазонов отпустил ружьё.

Митя чакнул затвором, вбил патрон и, слова не говоря, нажал на спусковой крючок. Подскочивший Евтропий успел отбить ствол в сторону. Грохнул выстрел. Сазонову обожгло щеку.

- Убить мог, дурак! – сказал Евтропий, сбрасывая ружье.

- Необходимо, – спокойно сказал Митя, – на то и война...

- Видел я твою войну! Половину овец перестрелял...

Сазонов молчком спустился вниз и вместе с Перминым прошёл в пригон. Он казался спокойным. Лишь кожа на щеках стала меловой.

- Овцы-то почему в пригоне? – спросил он, делая вид, будто ничего не произошло.

- Загнать не успели, – следуя за ним, ответил Прошихин. – Один раз не загнали и, как назло, – волки. Сразу целая стая. Ладно, что ружьишко при мне было.

Овцы теснились по краям пригона. А в середине лежало два убитых волка и с десяток мёртвых овец, из которых четырёх, как выяснилось, застрелил Митя.

Посчитали – не хватало ещё десяти.

- Остальные где? – спросил Пермин.

- Должно, волки уташшили, – разыскивая шапку, отвечал Митя. – Зверьё, оно эть не шшитается: колхозное – не колхозное... Ему жрать надо...

- Отойдёмте, Дмитрий! – сказал Сазонов.

- А что не отойти-то? Можно...

- Вы зачем стреляли в меня?

- А ты зачем лезешь, куда не надо?

- Куда именно?

- Сам соображай... Под шапкой-то, поди, мозги имеются...

- Это что – предупреждение?

- Да ну тя! – дурашливо улыбнулся Митя и стал искать шапку.

«Вот так! – подумал Сазонов. Ещё одно открытие!»

С крыши спустился Евтропий, глядевший до этого в сторону Пустынного.

- Не пойму, я, Митрий, – сузив выцветшие глаза, заговорил он – то ли волки овец уволокли, то ли овцы волков...

- Хто их знает, – продолжая искать шапку, бормотал Митя. – Вот она!

- Шапка-то почто посередь пригона? В волков бросал?

- Как я сражаться начал, она и свалилась...

- Не шапка, а мячик! Вон докуль докатилась, – усмехнулся Евтропий. Заметив, что к их разговору прислушивается Сазонов, вышел из пригона и направился в сторону Пустынного.

Перед утром выпал снежок. Прямо посвежу к озеру вели овечьи следки. Их перечёркивали чьи-то подшитые кожей валенки.

«Хоть бы следы заметать научился». Следы привели прямо к огороду Панфила Тарасова.

За завтраком Евтропий нетерпеливо поглядывал в окно, ожидая, когда в соседней ограде покажется Ворон, с которым давно уже не было мира.

- Ты чего озираешься? Ждёшь кого? – наблюдая за ним, посмеивалась Агнея.

- Жду. – Он и в самом деле ждал.

Скоро из избы вышел Панфило, неся в ведре пойло для овец. Евтропий, не одеваясь, выскочил на крыльцо.

- Скотину поить? – вкрадчиво спросил.

- Обзавёлся на свою голову, теперь знай разворачивайся...

- То, я слышу, овцы кричат... купил, что ли?

- Давно уж. Ты разве не знал?

- Я в чужих притонах не шарюсь. Хороши овцы-то?

- Чего там? Мелкота.

- Покажи-ка. Может, и я штук пяток куплю. Сейчас корму нет.

- Погляди, погляди.

- Они, – заглянув в закут, узнал Евтропий. – Ну вот что, сосед. Гони обратно! Овцы-то колхозные...

- Ты в своём уме? – замахал руками старик. – С какой, слышь, стати чужие овцы в моём пригоне окажутся? Мои это, бог свят, мои.

- Бога ты не боишься...

- Я перед ним не грешен.

- Видать не слышит твой бог, как ты в глаза мне врёшь. Может, сельсовет скорей услышит... Да что я тебе ишо хотел сказать? Ага... Вдругорядь красть будешь – следов не оставляй. А то прямо к дому ведут.

Старик понял, что запираться бессмысленно, и миролюбиво предложил:

- Давай, слышь, делиться! Но чтоб по-божески: две тебе, три мне.

- Я ведь сказал: овцы колхозные...

- Не шебарши, Тропушко! К рукам льнёт – бери. А колхоз от этого не обедняет.

- Выгоняй!

- А ты не ори, слышь! Теперь кто докажет, что мы не в сговоре! Евтропий коротко тюкнул старика по длинному носу, дёрнул другой рукой за полушубок, с которого посыпались пуговицы.

Ворон рванулся и, не дожидаясь, что будет дальше, пустился наутёк. За ним оставался кровяной следок и надрывной вопль: «Уби-ва-аают!».

Из конуры выскочила ростиком в рукавичку собачка и цапнула Евтропия за штанину.

Открыв ворота, Евтропий выпустил овец и собрался было пойти в Совет, чтобы признаться в содеянном, но передумал.

Глава 14

Вторую неделю Гордей работал один: Прокопий был на курсах. В углу, на скамеечке, прикорнул старик Сундарёв. Он лукаво жмурился, поглядывая на задумавшегося кузнеца.

Уголь, трепыхая синими язычками, не разгорался. В руках, словно после изнурительной болезни, затаилась неуверенность. По привычке раскачивая мехи, кузнец, не мигая, глядел в горно и даже не заметил, когда Логин раскинул на порожке свою холстинку. Ему отчаянно моргал из угла посмеивающийся дед Семён.

- Пасмурь тебя одолевает, – заметил он, отвлекая внимание кузнеца. – А ты ей не поддавайся. Смехом разгоняй.

- И рад бы, да не выходит, – пробормотал Гордей, вынимая из огня поковку[6]. Ощутив в руках привычную тяжесть металла, ожил. Мышцы развеселились. В два голоса заговорили кувалда и наковальня. Между ними рождалось новое творение рук человеческих.

Логин лихорадочно спешил. Быстрые бледные руки метались по холсту, оставляя на нём оскольчатые мазки, спешили угнаться за кузнецом.

Эти руки тоже ликовали.

Отлетевшая окалина попала в Логина. Сермяга задымилась. Гордей учуял запах, остановился...

- Ныряй в бочку! – посоветовал дед Семён.

- Вот язви его! – изумлённо перевёл дух кузнец. – Хоть бы упредил, что малевать будешь! Я бы приоделся. В грязном-то неславно...

- Самое это! Ты не гляди на меня! У тебя своё дело, у меня – своё. Друг дружке мешать не станем.

- А меня рисовать не хочешь, – попенял дед Семён.

- Тебя рисовать непросто, – сказал Гордей, шевеля угли. – Старое дерево огню и то не под силу. Верно, Логин?

Логин не слышал.

Тихий, со странностями, он так ловко и незаметно подкрадывался, что кузнец часто и не догадывался о его присутствии. Сперва сердился, потом привык, смирился: «Пущай мажет. Что с него взять!» – думал он, искоса поглядывая на увлёкшегося Логина.

Очень уж хорош бывал в такие минуты рисовальщик. На диво большие зелёные глаза светились мягко и вдохновенно. На лице пламенели оранжевые блики. Серебряной мушкой летала по холсту кисточка. Шёлковые волосы, тщательно расчёсанные Варварой, лёгким облачком клубились при каждом движении.

Логина самого хотелось рисовать. Но кузнец владел только железом...

Его искренне трогала привязанность этого бесхитростного, кроткого существа, сторонившегося людей. И люди поначалу сторонились Логина... «Обличье в ем сатанинское!» – суеверно крестился Тарасов, боясь его больших завораживающих глаз. Логин не обращал внимания на шепотки и насмешки. И скоро к нему привыкли. В этой привычке проглядывало теперь и скрытое уважение.

Взгляд Логина был настолько отрешён и светел, что кузнец невольно отвернулся, будто подсмотрел нечто запретное.

Уловив смену настроений, Логин спросил:

- Сердишься, что ли? Сам же дозволил...

- Да уж рисуй!

- Теперь не получится, – виновато развёл руками Логин. – Смущение в тебе... Нутра не распознают...

- Будто и на тряпице можно человеческое нутро показать?

- А как же! – раздался с порога голос Сазонова. – На то он и живописец, чтобы видеть всё тайное и явное в человеке.

- Можно, – потянув к себе холст, который внимательно рассматривал Сазонов, отвечал Логин. – Ты только привыкни ко мне...

- Ещё минутку, – попросил Сазонов, вглядываясь в портрет. – Он у вас сомневается в чём-то... Глаза спрашивают...

- Стало быть, неясности имеются, – бросил из угла старик. Сазонов поморщился точно от зубной боли, молча передал холст художнику.

- Учиться вам надо!

- Я и так учусь.

- Где?

- В лесу, в поле – везде...

- Природа – мудрый учитель, не спорю. Но и у опытного мастера поучиться не лишне.

- Я ему то же толкую, – поддержал дед Семён.

Логин спрятал кисть в прогоревший рукав, свернул холст трубкой.

- Опять сермягу спалил! Задаст тебе Варвара!

- Не задаст, – рассмеялся Логин. – Она добрая.

- К доброму – добрая, ко злому – зла...

- Это уж точно, притворяться не умеет. Всякому в глаза выскажет.

- А со мной тиха...

- Стало быть, в страхе держишь, – посмеивался старик. Сазонов вторил ему.

Горка поковок – боронных зубьев – росла.

- Рано о посевной думаете, – указал на поковки Сазонов.

- Готовь сани летом... – отвечал за кузнеца старик.

И снова установилось молчание. Каждый думал о своём. Думалось в кузнице хорошо, свободно, потаённо. Одна кувалда не таила своих мыслей, доверительно выстукивая о житье-бытье. Негромко и коротко: дук-дук-дук... Громче и длиннее: дам-дам-дам. Дук-дам, дук-дам...

К Сазонову привыкли в Заярье. Он легко сходился с людьми. Может быть, оттого, что крылось в нём неброское мудрое спокойствие и необидная, доброжелательная насмешливость. Они и примагничивали колхозников, приотворяя скрипящие створки их духу. Варлам чуждался прилипчивости, не навязывался с разговорами. А люди шли к нему не боясь редкого в этих местах интеллигентного «вы». При нём говорили все, считая своим.

Бывший председатель Камчук каждого звал на «ты» и при встрече первый тянул руку, но это ничуть не приближало его к людям. На «здорово», сказанное не от души, они не клевали, потому что были не столь просты, как могло показаться человеку наивному. Им было безразлично, как их называют (хоть горшком назови, только в печь не ставь). Гораздо важнее – как понимают. Сазонов понимал...

- Не тесно вам здесь, Гордей Максимыч? – спросил он, когда кузнец, зачерпнув из бочонка ледяной воды, стал пить.

- Дед ковал – не было тесно. Отец – тот прямо в кузнице помер. Чем я лучше? – выплёскивая из ковша остатки воды, пожал плечами Гордей.

- Дед о паровике не слыхивал, отец на ем в Омск на ярмарку ездил, – возразил дед Семён. Да и ты пашенку на лошадке пахал, а сын на тракторе метит...

- Жизнь на месте не топчется, – кивнув стихийному диалектику, продолжал Сазонов. – И вам пора сдвинуться...

- Пермин давно двигает, да не по зубам. Корни здесь пущены.

- Одной обидой жить невозможно. И не в вашем это характере.

- К чему ведёшь, Варлам Семёнович? – насторожился кузнец.

- В конечном счёте к хорошей жизни.

- По гвоздям ведёшь. Ноги в сукровице.

- Не надо всех по Пермину мерить. Из него ещё куётся коммунист, как вот из этого куска зуб...

- Неготовый зуб в борону не ставят...

- А если их мало, зубьев-то? – Проём двери закрыла чья-то тень. Сазонов недовольно обернулся.

- Тебя ищу, – заглядывая внутрь, проворчал Пермин. – Всю деревню обегал. Пошли в Совет, дело есть.

- Здесь свои – говорите.

- Какие уж свои... – возразил Ямин. – Один единоличник, другой того хуже – подкулачник.

- Ты бы не лез на рога-то, – встал против него Пермин, маленький, ершистый, выставив вперёд сухое плечо. – Боднуть могу.

- Береги рог-то. Без его ни одна баба не подпустит, – съязвил дед Семён.

- Что там у вас? – нетерпеливо спросил Сазонов.

- Насчёт овец... Всё ишо не нашлись...

- Ну так ищите. Это ваша забота.

- Я, что ли, за всех отдуваться должен? – огрызнулся Пермин.

- Ну, если толку нет, – с ними вот советуйтесь.

- Путное что-нибудь скажи! – насупился Пермин.

Сазонов, будто это и впрямь его не касалось, закурил и весь ушёл в это занятие.

- Гепеу с собаками затребуй! – донимал старик. Ямин снова стучал кувалдой, мешая разговору, который от этого казался зряшным, несерьёзным.

- Вы с Евтропием не беседовали? – спросил Сазонов. – Поговорите. Он, кажется, что-то знает...

- Дак ведь он родня подкулачника...

- А идите вы!.. – вспыхнул Пермин, но сердиться почему-то раздумал. – Всё хиханьки да хаханьки! А мне что – каждого за горло хватать?

- Можно за горло, а можно и – в холодную... Дело привычное, – намекнул Ямин.

- Во-во, – поддержал дед Семён. – Одно худо: я сухарей не насушил.

- Без сухарей нынче нельзя... У меня всегда наготове, – горько усмехнулся Ямин.

- Это куда же годится? – делая усилие, чтобы не взорваться, говорил Пермин. – Колхозники воруют, председатель пьёт, – отчаянно говорил он.

- Беда! – посочувствовал старик. – Один выход: колхоз распустить.

- Ты, старый хрен, не подковыривай! Иные, может, этого и ждут не дождутся!

- Соберите правление – всё обсудим, – сказал Сазонов. – И... председателю поможем.

- Ему одна помощь – гнать! Сколь будем нянчиться?

- Пока на ноги не поставим.

- Опять загулял... потерялся где-то.

- Это мы его потеряли! Прохлопали ушами. Давайте исправлять положение. Может, есть смысл дать ему помощника покрепче?

- Грехи прикрыть?

- У вас одна песня, – отмахнулся Сазонов и, оглядев кузницу, снова сказал: – Тесновато у вас, Гордей Максимыч, тесновато! Вам бы попросторнее куда! – и вышел. Вышел и Пермин.

Гордея разбудил скрип половиц. Кто-то ходил по избе. Когда сам был дома, дом не запирался. Если и запирался, то не от воров, а чтобы сон не тревожили. Дом старый, щелястый, скрипучий. Надо бы перебрать, но руки не доходят. Перебирать – значит, покупать и брёвна, и тёс, а купило-то притупило. Посоветовавшись с женой,

Гордей решил обождать год-два, потом призанять деньжонок да переставить заново.

- Ты, что ли, Евтропий? – спросил он, зная, что свояк любит вставать до свету и, тихонько войдя, погалиться над сонными.

- Здорово ночевали! – с напряжённой хрипотцой проговорил кто-то из темноты.

Ямин поднялся, зажёг лампу. Разглядев вошедшего, неприязненно протянул:

- Вон тут кто!

Стараясь не замечать неприветливых лиц хозяев, Пермин совестливо хмыкнул:

- Не ждали?

- И наперёд ждать не будем, – хмуро отозвалась Александра и отвернулась к стене.

- Зачем пожаловал?

- Давай мириться, Гордей! Дружками ведь были когда-то!

- Вот она где, твоя дружба! – Ямин ударил себя ребром ладони по шее. – Зачем пришёл?

- Значит, всё ишо злишься? – Сидор без приглашения сел на скамью: видать, заглянул не на минутку. – По всем правилам ты и должен злиться. Хоть говорят, тело заплывчиво, а дело забывчиво...

- Прикрой свои бесстыжие! – потребовала Александра. – Встать хочу.

Отворотясь, Пермин продолжал:

- Кабы в обратную сторону жить можно было, той дурости не допустил бы. Теперь локти кусаю...

- Каяться пришёл?

- Хватилась кума, когда ночь пришла, – проходя мимо гостя, плеснула ненавистью Александра. Сидор взглянул на неё: в глазах – стынь, тронь – заморозит.

- Сколько лютости живёт в людях! – удивлённо произнёс он, забыв, что сам и был причиной этой лютости. – Облепило нас распаршивое старьё лишаями своими!

- Не умствуй, Пермин! – повысил голос Ямин. – Ты всё одно не агитатор, а выгребало.

Меж пальцев Пермина из козьей ноги сыпалась махра.

- Этого не вычеркнешь, – прикурив и глубоко затянувшись, согласился он. – Тёмный был... Ежели сказать по совести, я и в партию с нечистым сердцем вступил. Власти хотел. Думал, подомну всех, кто супротив меня... Не подмял, один остался... Тоскливо! Ты пойми это... Ямин! Не тот уж я! Совсем не тот!..

Александра гремела поленьями, забрасывая их на деревянной лопате в печь. На полатях спокойно посапывала Фешка. Слышно было, как около неё мурлыкал пригревшийся кот.

- Ты перед властями исповедуйся! – непримиримо твердил Ямин. – Мне твоя исповедь без дела...

- Власти до времени туманить можно. Себя не затуманишь, – жалко улыбнулся Пермин. – И людей тоже... Люди всё видят.

- А ты хотел, чтобы на твои пакости глаза закрыли?

- Поди, хватит уж? А? Ты помог изувечить меня, я тебе насолил по неразвитости... А ведь богаче мы не стали...

Он помолчал, щепотью сохнущей руки сжал до хруста окурок и сунул его в карман. Бледная, досиза выбритая щека задёргалась. Над ней бессильно и сиротливо висла жидкая взмокшая прядь. Колени отбивали частую дробь. Отставив лопату, Александра поднесла ему воды. Пермин благодарно кивнул, беря кружку. Вода текла по острому кадыку за ворот.

- Не бойся, Сана! Не припадошный я. Нервы от переживания зашлись и царапаются друг о дружку. Да пустяковина всё это! Ты, Гордей, можешь до самой смерти гневаться. А я выдохся... И приходил я не каяться... Служба привела: велено звать тебя на правление.

- Это меня не касаемо.

- Как раз тебя и касаемо. Так что будь всеобязательно! А ты, Сана... Да ты погоди ухватами греметь! Слово сказать хочу. Из-за тебя я много передумал. Так много, что больше уж некуда. Кабы не муки твои, я бы, может, ишо год-два вызверялся на Гордея. А теперь всё... Ну вот... с тем и до свиданьица!

- Неуж только за этим и приходил? – смущённая необычным разговором Пермина, спрашивала Александра. На всякий случай упредила мужа: – Ты остерегайся! От этого всего можно ждать...

Гордей отмалчивался.

Накинув зипун, отправился в кузницу.

Весь день был какой-то шальной.

Не успел дойти до моста – нос к носу столкнулся с Бурдаковым.

- Здорово живёшь, кум! – прохрипел Илья.

- Доброго здоровья! – рассеянно кивнул Гордей, немало удивив Бурдакова. И прошёл мимо, сам не заметив, что нарушил обет молчания.

Глава 15

В конюховке хоть топор вешай. Над столом склонились человек шесть заядлых игроков, двигавших по лотошным клеткам семечки, обрывки бумажек, пуговицы. Митя, рогатясь ухом шапки, остервенело грохотал фишками.

- Девяносто лет – старый дед... У вдовы одиннадцать детишек... Тридцать три дыры в кармане... А-а, Ямин! Идёт слух, будто воздвигают тебя?

- Теперь, слышь, токо бока подставляй! – вздохнул Ворон. – Заместо коренника потянешь...

- Вы о чём?

- Не знаешь? Ха, душа на костылях! Говорю – воздвигли! – пояснил Митя. – На самые верхи попёр! А меня вот – не пущают...

- Отвяжись ты!

Из правления выглянул Пермин.

- Поднимайся! Все в сборе.

- Во! – ухмыльнулся Митя. – Вознесись, человече! Хватит в нижних-то прозябать!

- Балаболка!

Идя по ступеням, Гордей сдерживал шаг, словно всходил на лобное место.

- Судьба играет с человеком, – услышал он дребезжащий тенорок Мити, вытащившего опять ту же фишку – Тридцать три...

Не было одного Науменко.

- Без хозяина вроде и начинать неловко, – сказал Европий.

- Семеро одного не ждут.

- Хозяину-то опять вожжа под хвост попала, – поманив Сидора пальцем, сказала Фёкла.

По улице расслабленной иноходью трусил Воронко. Подвернув к конторе, остановился, отряхивая с себя стылую пену. В кошёвке спал Науменко.

Всю неделю он не подавал о себе вестей. То его видели в районе, то в соседних деревнях. И везде пьяным.

А Воронко или целыми днями простаивал в оглоблях, или мчался, куда его направляла нетвёрдая рука председателя.

- Вон ишо один из верхних! – Митя сгрёб в мешок фишки, вышел в ограду.

Сверху спустились Гордей и Пермин.

- Какого коня угробил! – проведя по впалым, влажным бокам жеребца, вздохнул Панфило.

- Одно слово – совецки бояре! – в тон ему отозвался Митя.

- Это они с виду совецки! – осторожно кашлянул Дугин. – Поглубже копнись – те же... Один одного лучше! Тропушко вон заседает, а сам помаленьку тащит...

- Иди ты! – не поверил Митя.

- Овечьи-то следы от фермы к его дому вели... Ты разве не видел, Панфило Осипович?

- Как, слышь, не видать? Видал, – пробормотал Ворон, всё ближе припадая к запотелому боку коня.

- Вот и мерекай, – кивнул Дугин, увидав Пермина, придумал заделье: – Стою с вами, а склады-то растворены! Может, иные того и ждут...

Гремя полупудовыми старинными замками, ухмылялся: «Вот так всех помаленьку... Чтоб не я один вымазан был... Потом разбирайся, кто чище...»

Из конного вышла Афанасея. В руках у неё – окованный жестью пристяжной валек.

- Пусти! – плечом отшвырнула Митю, размахнулась, но руку её перехватил Ямин.

- Охолонь, дура! Из-за коня человека убьёшь!

- Мне этот конь всех человеков дороже, – всхлипнула Афанасея, выпуская валек.

- Не причитай! Может, отводимся...

- Кончится, – она вытряхнула из кошёвки что-то бормотавшего Науменко, сунула его лицом в снег. – Раскрой гляделки, тать!

- Пусти! – приходя в сознание, потребовал Науменко. - Чего, как в мужа, вцепилась?

У ворот его вырвало.

- Правление собралось, что ли? – спросил, вытирая серые, потрескавшиеся губы.

Пересиливая отвращение, Ямин кивнул.

- Стыдишься меня, Гордей?

- Ты бы не ходил туда... К чему людей потешать?

- Скрывала баба грех, а он пузырём вверх, – чувствительно клюнул Ворон.

Науменко оглянулся, хотел что-то сказать, но, дёрнув себя за свалявшийся клок, свесившийся из-под кубанки, надсадно затопал сапогами по вышарканным ступеням.

- Ну, вот и я, – с развязностью человека, которому нечего терять, сказал он, в жалкой улыбке растягивая рот.

- Неужто? – усмехнулся Пермин. – А мы хотели в пим нас... да за тобой послать... Погоди, за стол-то не мостись! Ишо не решено: сидеть ли тебе за им.

- Пока не решено – сидеть.

- Сказано: не мостись!

- Оставьте! – приподняв опущенные веки, приглушённо сказал Сазонов.

- Что с им делать будем? – испытывая неловкую жалость, спросил Пермин.

- Пущай за жеребца расплачивается, – хмуро сказа Евтропий.

- Это само собой, – не зная, с чего начать разговор, играл желваками Пермин. – Да разве в этом закорюка? Он же, сукин сын, на всё правление пятно посадил!

- Остатнюю совесть вином залил, – вставила Фёкла.

Сазонов выстукивал козонками пальцев по краешку стола какой-то марш. Веки медленно шевелились вверх-вниз, вверх-вниз.

- Твоё мнение какое, Гордей? – спросил Пермин.

- Нет у меня мнения. Я не правленец...

- Тебя по-людски спрашивают, дак мирошкой не прикидывайся!

- Довольно! – поднялся Сазонов. В нужные минуты голос его твердел. Пройдясь из угла в угол, остановился против Науменко.

- Как же это вы, Григорий Иванович?

- Тяжко! – Науменко зажал в ладонях опухшее, страшное лицо. – Тяжко!

- У каждого из нас свои заботы, свои печали... – тихо говорил Сазонов. – Что ж теперь – всем запивать? Коммунисты мы... Нельзя нам раскисать! Никак нельзя!

- Судите! Один конец! – выдавил Науменко. Если бы он способен был примечать, то увидел бы на холодном, строгом лице Сазонова неожиданное сочувствие.

- Вон сколь горя Афанаске доставил! Как над дитёнком скорбит! – указал за окно Евтропий.

Правленцы подошли к окну. Афанасея что-то наговаривала коню. Он печально моргал затёкшими кровью глазами, осев на передок. Его выпрягли поддерживая с боков, повели к конюшне.

- Гляди и казнись, Григорий! – сурово сказал Пермин. В эту минут он ощутил вдруг, что слова его стали весомее и что говорит он не своё личное, как делал до сих пор, а нечто более значительное, и ему стало и страшно, и хорошо. Пожалев Науменко, он решил в уме, что жалость тут неуместна и что, как сказал Сазонов, председателю надо помочь. Он ещё не знал, как и чем поможет, но верил, что сумеет это сделать. – Теперь ты знаешь себе цену... Гляди и казнись, – повторил он.

Гирями придавливали взгляды правленцев. Науменко навис над полом изломанным треугольником спины, лишь чудом держась на краешке табурета.

- Выйдите пока, – давая ему передышку, сказал Сазонов. – Понадобитесь, вызовем.

Постаревший, жалкий, с испитым, серым лицом, Науменко медленно вышел, едва волоча ноги в потускневших хромовых сапогах.

- Не круто? – спросил Евтропий. – Сломаться может...

- Не кисейная барышня...

За дверью загремело.

Науменко изменили силы. Неосторожно ступив, он покатился вниз, стучась головой о ступени.

- Ой, батюшки! – вскрикнула Агнея, пропихиваясь в правление. – Убился!

Около разбившегося в кровь Науменко хлопотали колхозники.

- Снесите наверх! – велел Пермин. – Воды, Агнея!

Правление не состоялось.

Ямин запряг лошадь, чтобы отвезти председателя домой.

- Мне туда путь заказан, – замотал головой Науменко.

«Час от часу не легче», – вздохнул Гордей и повёз его к себе.

Затемно расходились правленцы.

С озера Пустынного, из-за Одины, наскакивал ветер, словно брал разбег, чтобы сдвинуть круглую ковригу луны. Она насмешливо поглядывала вниз на суету сует, желтея тугим зобастым ликом. Изредка падали звёзды.

- Шалит боженька, блох за воротник кладёт, – сказал Евтропий. Ему было с Сазоновым по пути. – А блохи-то золотые... Люди увидят – подберут. Ему и потеха...

- Вы верите в бога? – спросил Сазонов.

- Без штанов бегал – верил. А теперь и без него много путаницы.

- А я и в детстве не верил... Зато мать молитв не жалела... Ну и вымолила себе милость – помереть под забором... За одно это я бы трижды его распнул...

- В кого же теперь верить?

- В человека. Это всего верней...

- Человеки-то разные бывают... Добрые и злые.

- Верх возьмут добрые... Это неизбежно!

- Тяжёлая она, доброта-то! Наверху её не удержишь... Выпустишь – опять зло останется.

- Держать крепче надо.

- Легко сказать...

- Боитесь?

- Не то чтобы боюсь, а сомневаюсь.

- Я и сам не всё на слово принимаю... Но путь наш верный, Евтропий Маркович! Да и другого ещё никто не указал.

«Проговорился! – удивился про себя Евтропий. – Устал, видно». У него защемило внутри от жалости к этому светлому, непристроенному человеку. Уживчивый, лёгкий на слово, но скрытный, он вдруг приоткрыл краешек своей души, в которой затаилась бесслёзная, сухая до хруста на зубах грусть. Душа его, как и узкий прищур глаз, распахивалась редко...

- Мудришь ты шибко, Варлам Семёнович! Живи, как все!

- А все мудрят... Никто просто не живёт. Одни только подлецы всё упрощают...

- Ну, не знаю.

Снег холодно и резко скрипел.

Мороз рвал за уши, щипал за щёки.

Луна медленно взбиралась наверх.

Глава 16

Вот уж который вечер Пермин сидит у Бурдакова, убеждая его подойти к Ямину и помириться.

- Не пойду! – бухает Илья и трясёт косматущей головой. – Хоть режь – не пойду.

- А по другим делам хаживал! – сердится Сидор и ядовито улыбается. – Помнишь, как в амбарах шарились?

- Ты хоть золу-то не вороши!

- Как скирду поджигал, помнишь? – глубже впивает жало Пермин.

- Злыдень ты, право, злыдень! – гневно вздыхает Илья, но и гнев в нём глух, придавлен.

- Ежели по совести говорить, я тоже причастен. Но я повинился. Теперь твой черёд.

- Я перед им от стыда сгорю! Да и ни к чему это. Мне уж недолго осталось. Давно бы загнулся, кабы не детишки.

- Дело это политическое, – не отступал Сидор. – Ради такого дела приходится ломать себя, хоть и больно... Ну, дали мы с тобой промашку, боле не дадим – учёные... Верно говорю? Иначе нельзя. Правду надо выволакивать из грязи, Илюха! Правда должна быть чистой.

- Дай ты мне умереть спокойно! Ямин и без этого покаяния проживёт.

- Проживёт, конечно. А тебе самому разве ловко с таким камнем на сердце?

- Отцепись!

- Сходи, Илья! А то совесть замучит... По себе знаю...

Только теперь Сидор понял, как трудна его должность. К каждому лазейка нужна. Но где её отыскать? К одному Евтропию и то ключик не подберёшь: с загадом замочек! А сколько их, таких замочков-то!..

И всё-таки разговор с Евтропием был необходим. Но Пермин откладывал его: трусил ли, стыдился ли...

С другими проще: где прикрикнешь, где шуткой достанешь... Здесь такая тактика не годилась. Евтропий мужик тонкий. Хитрить с ним бесполезно: сразу подкусит. А правду сказать – вдруг она обернётся неправдой?

Это и смущало.

- Кобелька-то купил Ворону? – издалека начал Сидор.

- Продаёшь, что ли? – усмехнулся Евтропий.

- К слову пришлось, – насупился Пермин и, отбросив прочь дипломатию, привычно рубанул:

- Давай в открытую! Люди судачат, будто ты на колхозное позарился... Верно – нет?

- Кто говорит, тот знает, – Евтропий до хруста сжал зубы, чуть заметно побледнел.

- А зачем брал?

- Зачем другие берут?

- Другие не члены правления... Ты и до колхоза к чужому охоч был?

- Грешен. Бабка у меня прижимистая была... А я мёд любил... Бывало, подкрадусь к горшку, да ложкой, да ложкой...

- Ну а после?

- И после так же, – всё ещё не теряя терпения, отвечал Коркин. – Раз колхозных коней цыганам сбыл, а другой Мите Проши- хину шесть десятин лесу в карты проиграл...

- А овечек... овечек почём сбыл? – задыхаясь, спрашивал Пермин.

В иное время он бы вскочил, встряхнул Евтропия за грудки от имени власти, но сейчас пытал спокойно, лишь нога подрагивала да из прикуса на губе – капелька крови.

- Пустое дело! – беспечно отмахнулся Евтропий. – Хотел бабу одеть... Да её разве оденешь! На одну ляжку мануфактуры хватило... На две – хоть весь колхоз распродавай... А ты к чему интересуешься? Я в долю не беру...

- Измываться?

- У тебя плечо-то болит? – полюбопытствовал Евтропий.

Пермин недоумённо наморщил лоб: к чему это?

- А к тому, – пояснил Коркин, – ежели с крыльца загремишь – не ушибёшься?

- Тебе какая забота? – совсем уж нелепо спросил Пермин.

- А кому заботиться о тебе?! Бабы нет, друзей не нажил...

- Верно говоришь, – кивнул Пермин и невольно улыбнулся: ясно, что Коркин не виноват. Жулики так не разговаривают. Да и сроду это не водилось за ним. – Ты не обиделся, Евтропий? Не обидься, я сгоряча...

- Агнея, собери-ка на стол! – велел Коркин. – Гость ведь...

- Этот гость как ржавый гвоздь, токо выбросить некому. За наш хлеб нас же отлает... Не будет ему привета...

- Кто тебе сказывал-то?

- Слышал я, как Дугин Мите шептал...

- А-а, эти сами не промахнутся.

- Нашёл кому верить! – вставила Агнея.

Евтропию надоело слушать воркотню жены.

- Помолчи, Агнея, – говорил Пермин. – Колхоз по крохам собирали, растаскивают – возами. Разве не обидно?

- А вы ушами хлопаете...

- Может, и хорошо, что один живёшь, – с хитрецой задумался Евтропий. – С бабой, как с норовливой кобылой: ни вожжами её, ни плетью не уймёшь.

- Я тебе такую плеть покажу!

- Ну вот, – призывая Сидора в свидетели, коротко вздохнул Евтропий, – видишь, как маюсь? Вдовому-то куда легче! Ох-ох! – застонал он от ядрёного подзатыльника жены. – Оконфузила!

- Ты скорей оконфузишь.

- Видал? Слова молвить не даёт, – страдальчески сморщился Евтропий и ободрил гостя: – Ты жуй, не сумлевайся: не колхозное ешь.

Сидор поперхнулся.

- Одно непонятно: какой резон Дугину напраслину возводить?

- Стало быть, есть резон. Непростой он человек, сразу не разгадаешь...

- Но кто всё-таки?

- У сторожа спрашивай... Он куда смотрел?

- Я так думаю, что Митя сам приложился, но ведь не один же он угнал столько...

- Без помощников не обошлось.

- Вот я и хочу знать, кто они?

- Спроси что полегче, – Евтропий упорно умалчивал о своём соседе.

- Благодарствую, – отодвинул чашку Пермин. – Сытно кормите.

- Дёшево достаётся, – кольнула Агнея.

Накинув полушубок, Сидор сбежал с крыльца и направился к озеру, на берегу которого приютился аккуратный когда-то, теперь жалкий и ободранный домишко Прошихина. Прямо через сорванную крышу амбарушки смётаны копны две сена. Забор истоплен на дрова. Крыльцо иструхло, скособочилось. Из трёх ступенек две сорваны.

Митя готовился к вечеру, проклеивая картошкой свежую колоду карт, разрисованных Логином.

- Обновим? – предложил он и лишь после этого ответил на приветствие: – Здорово будешь.

Распушив карты, Пермин без обиняков спросил:

- Сколь овечек угнал?

Митя, если его уличали, не запирался.

- Четыре, нет... однако, пять.

- Раз, раз, раз, – до пяти со свистом начал охаживать его по щекам Пермин. Карты рассыпались.

- Больно же! – Митя пятился к порогу, в глазах недоумение: из-за чего?

Он не считал воровство пороком и ни от кого не скрывал, что ворует. Для него это было не средством к существованию, а скорее – искусством. Правда, художником он был посредственным, зато не знающим устали. Случалось, встретив на улице жертву своего набега, Митя предупреждал:

- Я, понимаешь, дюжину гнёзд у тебя подкопал... Добра картошечка! Необходимо ишо разок наведаюсь! – и наведывался.

Его не раз бивали за это.

Если у кого-то что-то терялось – шли к Мите. И находили у него. Он без смущения возвращал и похваливал взятое, воровал, точно напрокат брал.

Фёкла, живя с ним, пыталась держать его в узде. Но отчаялась и ушла, так и не поняв: глупость это или хитрость.

- Вот и обновили! – расстроился Митя, собирая карты.

Он-то воображал, что всё будет обставлено торжественно: придёт в конюховку, важно достанет колоду и небрежно предложит сыграть в очко. В такие карты хоть кто не откажется. Самоделки, а рисовал сам Логин.

Было у них и ещё одно, но скрытое достоинство: все мечены.

- Корм у тебя две копёшки... Кормить нечем, стало быть, и гнал зря, – говорил Пермин.

- Люди овец держат, и мне охота.

- А кто остальных угнал?

- Не ведаю. Я две ночи хворал, на дежурство не выходил... Не сплошал кто-то...

- Найдём. А ты немедля гони обратно!

- А я их продал...

- Кому? За сколько?

- Двух Афанасее за козлуху, трёх Ворону за кросна...

Пермин совсем отошёл и негромко смеялся над простодушием Прошихина.

- Ну, козу, ту доить можно... А кросна – зачем?

- Женюсь – баба половики ткать будет. Как же без кросен?

- Да кто за тебя пойдёт? Сам подумай: ляжет с тобой жена одетая, а проснётся голяком...

- У жены воровать не стану.

- Не зарекайся! Душа не вытерпит.

- Да я знаешь какой карахтерный? У невесты и дом растворён, и погреб без замка. А я что есть соринки не взял...

- У кого это?

- У Екатерины Сундарёвой.

- А ты это... в себе?

- Не пара, что ли?

- Пара хоть куда! Она согласна?

- Ишо не сватал...

- Ну, сватай, не откладывай. А пока иди за овцами и чтоб через час были на ферме.

Вечером Пермин опять заглянул к Бурдакову.

- Тише! – просипел Илья. – Ребёнок кончается.

Пермина словно ледяной водой окатили. Этот негромкий, со всем примирившийся голос кидал в дрожь.

Девятилетний сынишка Бурдакова давно и незаметно угасал. Все свыклись с мыслью, что Пашка не жилец. И сам мальчик знал об этом и готов был умереть. Изредка он чуть слышно, тоненьким, слабым голоском просил то воды, то хлебный мякиш; корку жевать не мог.

- Может, выживет? – прошептал Пермин. – Не первый раз...

Ближе к ночи Пашка затих.

- Помер, – вздохнул Илья.

Но мальчик спал.

- Не я ли говорил, – прислушиваясь к слабому дыханию ребёнка, ликовал Пермин. – Парень нас с тобой переживёт...

- Шёл бы ты домой, – сквозь дрёму советовал Илья.

Он смертельно устал.

- А мне поболтать охота, молодость вспомнить... – некстати разговорился Пермин. – Много мы с тобой в молодости выкомаривали!.. Сколь голов испробито, сколь скирд спалено.

- Изводить пришёл? – Илья поднялся сперва на карачки, с карачек во всю вышину и, прижав подбородок к груди, страшный, измотанный разбуженным шатуном, двинулся на Пермина. – Сам же подбил меня!

- Что ты, что ты, Илюха! – отступал Сидор. Страха не было. Но было стыдно за себя и жалко этого изнемогшего, на всё готового человека. – Я насчёт Ямина приходил...

- Пить! – пискнул с кровати парнишка.

- У-ух, – выдохнул Илья и сразу стал плоским, словно только этим зарядом воздуха и держался.

Пермин опрометью кинулся на улицу.

В кладовке у него стоял распочатый мешок ржаной муки. Отсыпав из него в ведро, вернулся к Илье.

Бурдаков, видно, не ждал его и припёр ворота стежком.

Пермин постучал – не отзывались. Он снова заторкал в ворота, чуя, что за ними стоит Илья.

- Открой! Муки принёс...

- От тебя не возьму, – Илья покрепче припёр ворота и скал: – Больше не приходи.

Глава 17

Однажды Прокопий привёз на конный двор сено. Ворота открыл Дугин.

- Тебе помочь?

- Сам справлюсь.

- Сам-от из тебя хреновый, Алёха: Катюньку вот проворонил.

Молчком ссадив воз, Прокопий выпряг лошадь.

Дугин поджидал его подле конюховки.

- На свадьбу тебя не приглашали? – вкрадчиво спросил он.

- К кому?

- Говорят, Катюнька за Варлама выходит. Может, и врут. Кто их поймёт, нонешних-то? И замужем не бывала, а девкой не назовёшь. Вечор я их в самую пору в Совете застукал. Председатель своё не упущает.

Прокопий, ничего не ответив, выскочил из ограды.

- Сомневаешься – покарауль возле ворот! – крикнул вдогон Дугин.

И верилось, и не верилось.

Не могла Катерина обмануть.

С другой стороны, Дугину-то какой резон напраслину возводить.

Взяв ружьё, Прокопий допоздна метался в бору. Мимо него петляли зайцы, протопал сохатый – ружьё молчало.

Под вечер ноги сами привели к дому деда Семёна.

В пригоне рыпнули воротца: должно быть, Катя вышла управляться.

- Здравствуйте! – услышал Прокопий ненавистно-вежливый голос. – Семён Саввич дома?

- Дома.

- Если зайду в гости – не поздно?

- Заходите. Гостям всегда рады.

Но едва Сазонов перешагнул подворотню, что-то тупо ударило в затылок. Стало темно.

Девушка выбежала на шум.

- За что ты его? – с брезгливой жалостью спросила.

Поняв, оскорбилась:

- Ты и меня за одно стукни...

- Рук марать не хочу! – хрипло сказал Прокопий и зашагал прочь. Надсадно опираясь на ружьё...

С той стороны, куда он ушёл, раздался выстрел. Катя бросилась на звук, но не нашла ни живого, ни мёртвого.

Она ещё долго бегала и звала. Никто не откликался.

Возле подворотни лежал Сазонов.

Заведя его в дом, опять побежала на поиски. Деревня глухо, затаённо молчала. Лишь окна учительницы светились ярко и вызывающе.

Заглянув к ней, девушка увидела Прокопия, разбивающего прикладом стул. Когда стул разлетелся, учительница, смеясь, подставила другой, затем третий.

- Отошло? – спросила. – Присядь.

Сама расстегнула на нём полушубок. Перехватив её руки, Прокопий слепо ткнулся в них разгорячённым лбом, затряс головой.

- Это пройдёт, Проня! Не расстраивайся, пройдёт!

- Вы же ничего не знаете! – буркнул он. Уклоняясь от её поглаживаний, как повзрослевший ребёнок, которому и стыдно и приятно, что мать целует его при всех.

- Знаю, Проня... Догадаться нехитро: любишь...

- Вас... вас люблю! – крикнул он, разводя в стороны её руки.

Они безвольно опустились, потом вспорхнули и легли на его плечи.

Катя отпрянула от окна.

...Из переулка поднимались на пригорок перевязанный Сазонов и Иван Евграфович. Спрятавшись за угол, Прокопий переждал, когда они пройдут, и рысцой пустился вниз.

«Знает или не знает? – думал про Сазонова. – Наверно, не сказала. А если и сказала – отсижу, сколько дадут. Мария дождётся...»

- Нагулялся, дак ешь садись, – хмуро велела Александра, но ни о чём не спросила.

- Тятя где?

- В кузнице. Где ему быть.

Стыдясь матери, Прокопий торопливо проглотил завтрак и отправился в Бузинку.

Глава 18

Не первый раз Прокопий тайком приходит в Заярье и, не показываясь родным, возвращается в Бузинку, где учится на курсах трактористов.

- Чудо моё! – лепечет женщина, не зная как и куда усадить его. Незадолго перед этим она разглядывала себя в зеркале. В пепле волос – серебряные нити, страшные вестницы быстротекущего времени. Тем бесценней каждый миг теперь.

- Чудо! – плавясь в жарких объятиях парня, Мария чуть слышно шепчет ему самое заветное...

Всё на свете забыто. Зеркало задёрнуто занавеской.

Это – кратковременный сон, блаженное опьянение.

Это – сладкая, томительная мука.

- Люблю! Люблю! Люблю! – кричит женщина.

- Ты с кем, Мария? – вдруг раздаётся из темноты знакомый, почти забытый голос. Дверь второпях забыли закрыть – Я за бельём пришёл.

Науменко привычно находит лампу, чиркает спичкой. Лучше бы он не делал этого!

- А-а, – осветив лежащих, спокойно говорит он. – Скоро утешилась.

Мария стыдливо прячется под одеяло.

Прокопий хмуро сжимает кулаки. Но он бессилен, прикован к кровати: его держат горячие, взволнованные руки.

«Вот плесну в них керосином...» – на мгновение проносится в голове Науменко.

Спичка, догорая, жжёт ему пальцы. Он не чувствует.

- Я люблю его, – наконец опомнившись, говорит Мария. В ней борются страсть и жалость.

- Ты и мне это говорила, – презрительно кривит рот Науменко. – И третьему скажешь, и четвёртому.

- Третьего не будет.

- Дай встать, Григорий Иванович, – дрожа от ярости и унижения, просит Прокопий.

- Лежи, – равнодушно произносит Науменко и шарит в сундуке, на дне которого сложено его бельё.

Свернув тряпьё в комок, осторожно прикрыл крышку, будто боялся потревожить обитателей бывшего своего дома.

- Обокрал ты меня, Проня. Убить бы тебя. Но сперва её... – Он наотмашь ударил узлом жену. Одолев стыд, Прокопий вскочил и, прикрывшись одеялом, бросился к нему.

- Лежи, а то постель остынет, – толкнул его Науменко и вышел.

Ему было больно. Хотелось скрыться – умереть ли, заново ли родиться, чтобы не видеть, как эти двое бесстыдно, нетерпеливо тянутся друг к другу.

А они словно потеряли что-то.

Мария тихо плакала, стоя в углу. Прокопий медленно одевался. Он не понимал, отчего вдруг стало больно внутри, в недобром предчувствии заныло сердце.

- Не уходи, – попросила Мария.

- Скоро рассветает.

- Не уходи.

- Я вечером опять приду.

- Совсем?

- Ты испужалась... за меня испужалась... Зачем держала? Я бы мог...

- Его нельзя бить. Он и так битый.

- Как я теперь ему в глаза посмотрю?

- Так же, как и мне. Ты ни в чём не виноват. Это я...

- Он видел меня голым.

- Давай уедем отсюда!

- Мне осенью в армию.

- Я пошутила, – улыбнулась Мария. В глазах осенняя тоска, прежняя боль, которая на время затихла, забылась.

- Вечером увидимся, – снова пообещал Прокопий.

Неловко, торопливо обняв её, вышел.

Она знала, что в этот вечер он не вернётся.

Он шёл, стараясь не думать о случившемся. Но не думать не мог.

Было холодно. Он не замечал мороза и бежал, точно кто гнался за ним. И вдруг он понял, что вечером не придёт в Заярье.

Собственно, ничего не произошло. Так или иначе, Науменко должен был узнать об их связи. Это могло произойти раньше или позже. Произошло сегодня. И Науменко довольно спокойно отнёсся ко всему.

О чём же тогда переживать? Всё остаётся по-прежнему. И даже лучше: всё стало на свои места.

И всё же почему-то расхотелось возвращаться.

Прокопий знал, что Мария будет втихомолку плакать, как умеет только она одна. Сердце при этой мысли нехорошо кольнуло. Знал, но решил: «Сегодня не приду! Может, завтра...»

Давно уж Бузинка не казалась ему такой приветливой. Что в ней изменилось?

Он присматривался к знакомым домам, к деревьям... Те же. Только и в них появилось что-то новое. Но что?

Тут словами не скажешь.

Глава 19

Не спится.

Думы комарами звенят.

Разные разности на ум приходят.

Ночь-то зимняя, как дорога лесная: неизвестно, из-за которого поворота рассвет проглянет. Вот и думается без конца. Вроде бы и успокоиться пора: моё дело маленькое – колхозом живём.

Но покоя нет.

Сверчки и те бессонницей страдают: днём помалкивают, а ночью примутся в разноголосицу трещать. Тут и начинает головушка пухнуть. Чуть закроешь глаза – зашевелятся на ладони крохотные пупырышки зёрен. Смахнёшь дремоту – пусто в ладони. Обманул, проклятый сон!

Тело болит.

В висках ломота.

О безделье вроде бы и поминать неловко: кузнечный молот не балалайка. К тому же и на мельнице пора приспела, самый ветродуй начался. Из всех окрестных деревень на помол едут. По всему району славится заярская крупчатка, пушистая, рассыпчатая. Но не приходит радостная усталость, которую ощущал на клочке своей земли. Никак не может Гордей привыкнуть к колхозу. Добро бы о хозяйстве своём печаловал, а то ведь – нет. Не о чем жалеть. Умом сознаёт: если всё по-доброму поставить – безбедно заживут мужики.

А кто ставить будет? Тут радетель, хозяин нужен.

Науменко пробовал – хребет сломал. Теперь бессилье в вине топит. Пермин сам к колхозному не приучен. Да и самолюб он. О себе радеет. Общество ему нипочём. Иль, может, как знать, и он переменился? Время всех коробит, ломает, хоть и не покоряешься ему для вида. Лютует оно, и нет ему удержу.

Колхозники ровно обезумели. Попробуй втемяшь им, что общее – твоё, а твоё – общее. Общее-то, скажут, пускай моим будет, но чтоб моё стало общим – дурней себя поищи.

Ждали от колхоза добра, богатства, как обещано было, ждали. Где оно, то богатство? Пустой звук! Вот и амбар подожгли, овечек разворовали... Слыхано ли дело? По всей деревне один Прошихин этим промышлял. А тут, видно, и других повело. Страх заговорил в людях. Раз колхоз богатства не дал, надо самим о себе позаботиться. Кто смел, тот и съел. День-деньской шляются теперь по базарам. Какая толика заведётся – туда. Зима долгая – кормиться надо. На что Дугин крепок был, а и то забеспокоился: возами картошку продаёт. И Александра на Чернухе по субботам не раз выезжала. Корова сердится, молоко теряет. Дугина в бок пырнула – перед рогами зазевался.

Не сладив с бессонницей, Гордей встаёт среди ночи: ветер.

- Пойду на мельницу, – решает.

Ночь лунная, светлая. Снежок вприпорох выпал. Шагая на мельницу, прикидывает, кому приняться вперёд молоть.

Вдруг замер: к мельнице посвежу вели чьи-то следы. Добрый человек без мельника туда не пойдёт.

«Ну ежели застукаю...» – гневно думает Гордей и ускоряет шаг. Второпях зацепился за грабельный зуб, воткнутый в зауголье. Распрягая лошадь, вешал на него сбрую. Вынув зуб, всадил в петли притвора. За дверью кто-то завозился, робко стукнул.

Знакомый голос заюлил:

- Выпусти, Гордей Максимыч, не балуй!

- Ты, что ли, Митрий?

- Необходимо я. Выпусти!

- Другой-то кто?

- Илья Бурдаков.

- Вон как! Снова к чужим сусекам потянуло? – рывком толкнул дверь, сильно стукнув по голове приникшего к ней Прошихина. Митя немо и податливо опрокинулся на мешки, прижатые к ларю, съехал на пол. Бурдаков, понурив голову, молчал.

- Воды в рот набрал? – Ямин поднёс фонарь к его широкому татарскому лицу, высветил седые космы, спускавшиеся к бровям. – Дай погляжу на рыло твоё бесстыжее!

Илья не отвернулся.

- Совесть-то где растерял?

- Не до совести мне. Пашка, крестник твой, помирает. Молит: «Хлебушка дай!» А где я возьму?

- Ты бы опять у меня подмёл – не привыкать... а тут – колхозное.

- Теперь уж всё одно! – безнадёжно мотнул головой Илья. – Веди в Совет.

Ямин провёл ладонью перед глазами, сглотнул комок в горле, неловко выругался.

- Уматывай!

Илья с молчаливой благодарностью взглянул на него, вышел.

- Дружка-то забери! Мне и без его не скучно.

Бурдаков вернулся, подхватил под мышки приятеля и поволок на улицу.

- Утре зайди! Для крестника наскребу у себя пудик! – донеслось из мельницы.

Бросив в сугроб нечаянную ношу, Илья опять взбежал на приступок.

- Ты это нарочно? – ударив шапкой о пол, спросил он. – Испытываешь меня?

В корявых, оспенных щеках завязли мутные мучительные слёзы. Заглядывая Ямину в лицо, напряжённо ждал ответа. Доброта Гордея казалась невероятной и была тяжела, тяжелей пудовых яминских кулаков.

- Иди, иди... Зла на тебя не держу. Все мы люди, все человеки.

- А скирду у тебя... кто... подпалил, знаешь? Не знаешь? То-то.

Ямин подался назад. На лице его мелькнуло недоверие, потом недоумение, сменившееся крайней гадливостью. Сжав свой громадный кулак, замахнулся.

- Бей! – обрадованно закричал Илья. – Чтоб сразу насмерть... Один конец!

В тот страшный год Ямины были на грани нищеты. Всё распродав, Гордей собрался ехать на Алдан добывать золото. Умер второй парнишечка, годом старше Фешки. Ладно, Евтропий поддержал в лихую годину.

- Уйди с глаз моих, погань! – хрипло выдавил и рванул ворот давившей рубахи. Дышал гулко, часто, загнанно.

Утром, привезя на мельницу рожь, Дугин заглянул внутрь и ударился лбом о чьи-то холодные ноги. На перекладине висел Илья.

Он был разут и раздет. Тряпьё, вываленное в муке, лежало вокруг в беспорядке.

К неприятностям, которых и без того хватало, добавилась ещё и эта нелепая кончина.

Ямина забрали.

Глава 20

Его допрашивал весёлый пухлый следователь с черепом, выбритым до глянца. Лицо этого человека поражало странным несоответствием: внизу – улыбка, добрая, располагающая, быстрые, подвижные, неспокойные желваки, вверху ледяная неподвижность лба, нависшего над выпуклыми влажными глазами. Нос с задранным кончиком оттянут книзу, уши торчком. Улыбка утверждала, что он добр и верит людям. Но глаза были холодны, и где-то в глубине их прятались два острых жала.

Всё дело запутал Прошихин. По его словам, выходило, что был он лишь случайным свидетелем скандала. Ямин ударил Илью и, по- видимому, убил. Дугин подтвердил, что видел на мельнице следы борьбы: пятна крови, разбросанную одежду, рассыпанную муку. Но Ямин упорно отрицал свою вину, и весёлый следователь начинал скучать.

- Ну? – Всё ещё улыбался он. – Я жду.

- Жди. Время у тебя, вижу, есть. – Ямин не верил этой улыбке, неприязненно взбуривал на него.

- Не груби! Я всё записываю.

- Гумага стерпит.

- Ты зря упорствуешь! Тут и дураку ясно.

- Дураку ясно, а тебе – нет. Стало быть, не своё место занимаешь.

- Ты язык-то не распускай – прищемлю...

- Не пужай, пострашней видывал.

- А я ведь тебя засадить могу.

- Сади, ежели тебе за это деньги платят.

- Не только за это. Ну, пожалуй, хватит на сегодня. Писать умеешь?

- Не учён, – слукавил Гордей. Ему было неприятно прикасаться к бумаге, которую держал в руках этот опасный человек.

- Крест поставь, что с написанным согласен.

- Время придёт – добрые люди поставят. Пока не пришло.

- Не поставишь – не отпущу.

- Я и здесь посижу.

Гордей прислонился виском к холодной решётке. Мысленно перенёсся в Заярье.

- Как они там? Поди, всю ночь глаз не сомкнули... Эх, Сана, Сана!

- Встать! – приказал следователь.

- Ну вот, мурыжил ты меня ни за что, – поднявшись, сказал Гордей, – а ведь партейный, поди, и за правду стоишь... на словах-то.

- Партийный. И за правду стою.

- Выходит, верно говорят: правда-то у Петра и Павла...

- Уведите его, – устало склонился над столом следователь. Ночь была на исходе.

Ямин вернулся в камеру засветло. Там сидело шестеро. Трое – беспризорники, прихваченные с чужим чемоданом на крыше вагона. Они глядели на Ямина с почтительным удивлением: как же, с мокрым делом проходит.

Пока его допрашивали, эта братия успела вытряхнуть из одежды длинного, с коломенскую версту, кассира с кирпичного завода, потерявшего полумесячную зарплату рабочих. Все трое выглядели презабавно. Старший, по-видимому, атаман, поверх драной вязаной кофты натянул кассирский жилет, на ноги сапоги, упиравшиеся в промежность. Широкое скуластое лицо с пуговичным носом светилось довольством. Другой – ростом пониже, вёрткий, как юла, стреляя отчаянными глазами, запахнул на себе пёстрый пиджак с чужого плеча. Третий, высокий худышка, подвязал на груди кассирские штаны его же мохнатым шарфом. Сооружение, весьма отдалённо напоминающее шапку, съехало на тонкие взъерошенные брови.

Кассир дрожал, кутаясь в подброшенное ему тряпьё.

Двое цыган, продавших кому-то исполкомовскую кобылу, беспечно болтали на своём языке, дымя из калёных трубок. Они выторговали у беспризорников за табак карманные часы кассира. И тот, что постарше, с бородой, каждую минуту вынимал их и слушал, как они тикают. Второй, белозубый красавец с косой отметиной на виске, подмигивал подавленному кассиру и беззаботно напевал.

- Раскололся? – вежливо спросил атаман. Не дождавшись ответа, предложил:

- Подыми! Ох и отрава! С ног валит.

- Не курю! Ты где разоделся?

Довольный его вниманием, парнишка заулыбался, сдёрнул жилет, в щепотки грязных пальцев растёр саржевый подклад.

- В порядке?

- В самый раз.

- Бери. Я цыган оголю.

- Обноски не ношу. И тебе не советую. Верни.

В том, что сказал, не было приказа, но парнишка мигом разболок соратников и всё возвратил кассиру.

- А баки у них, – указал он на цыган.

- Отдайте, ребята.

Бородатый с сожалением цокнул языком, чётко деля слова, сказал:

- Нельзя отдавать, друг. Купил за табак. Табак они выкурили. – Великое дело – табак.

Молодой насмешливо сморщил лицо, покачав головой.

- Давай, что ли? Часы-то чужие.

Цыгане залопотали по-своему. Молодой взял часы и, сунув их в карман, выжидательно замер.

- Ну! – нетерпеливо настаивал Гордей.

- Если я скажу: отдай рубаху – ты отдашь? – спросил цыган. – Часы мои. Табак их. Я не хочу отдавать моё.

Ямин протянул руку, но молодой, спружинив, ударил его головою в тугой живот. Схватив цыгана, Гордей молчком отнял часы, предупредив:

- Ты не доводи меня! А то так отделаю, что фершала не отводятся. Сообразил?

- Сообразил, – морщась от боли, сказал цыган и затряс рукой.

Он что-то сказал бородатому, и оба рассмеялись и стали похлопывать Ямина по плечам.

Через день его снова вызвали. Допрос вёл всё тот же гололобый толстяк. Но теперь он чем-то разнился от прежнего.

- Ты, говорят, опять буянил? – дружелюбно усмехнулся он. – Это, брат, никуда не годится. Всех подследственных у меня перекалечишь.

- Невелика утрата.

- Ну-ну, я где-то должен себе на хлеб зарабатывать?

- Хлеб зарабатывают на поле.

- Верно. А кто хлеборобу покой обеспечивает?

- Мне твоего покоя не надо. Как-нибудь со своим беспокойством проживу.

- Крепко обозлился! Ну, а если бы ты и впрямь оказался преступником – тогда как? Понимать надо! У меня работа такая, что должен сомневаться.

- Можно до того досомневаться, что сам себе верить перестанешь.

- Это ты перегнул, – сказал следователь и перестал улыбаться. – Прошихина сильно стукнул?

- Вроде бы нет.

- Да как же не сильно, если он без сознания лежал!

- Так вышло.

- Надо осторожнее. Видишь, обиделся мужик и наговорил лишнего.

- Уж не за то ли, что я его отпустил?

- Может, и за то. Подпиши протокол.

Гордей подписал и лишь после этого вспомнил, что накануне сказался неграмотным.

- Быстро писать выучился! – рассмеялся следователь. – Собирайся!

- Куда? – встревожился Ямин. Ему показалось, что уж теперь- то всё потеряно.

- В твои края поедем.

- Вдруг убегу? Не боишься?

- Далеко ли?

Верно, дальше Заярья Ямин не убежит. Опутало оно своими корнями на веки вечные.

Уселись в пестерь, набитый соломой. Следователь неумело, по- бабьи, держал вожжи. Буланая лошадёнка трусила неспешно.

- Ишь ты! Вот я её! – следователь, должно быть, подслушал это у проезжего колхозника: видно, что править лошадьми ему не приходилось.

Ехали долго.

Но теперь и ехалось и говорилось легко и свободно: на воле. Ямин оттаял и выкладывал всё, что у него накопилось в душе. А накопилось немало. Хватило на все двадцать километров.

Распломбировав дверь, следователь усмешливо предложил:

- Ну, давай, оправдывайся!

- Это ты передо мной оправдывайся! Моя совесть чиста...

- Ты на совесть не дави! Когда речь идёт о совершённом преступлении, я не имею права поддаваться чувствам.

- Чего жилы тянешь? Знаешь ведь – не виноват я... Да ежели я и убил бы Илюху, дак он того заслужил...

- Но ведь ты не убивал? – неуверенно улыбнулся следователь.

- Он мне столь напакостил, что можно и убить...

- Но всё-таки не убивал?

- Сам он от стыда повесился, я так считаю. Бабёнка померла. Остался он один и семеро по лавкам. Я ему в ту ночь хлеба посулил. А он у меня в голодный год скирду сжёг. И после охальничал. Ну, видать, совесть-то и заговорила... Вот и кончился Илюха... Жизнь-то не всякому под силу. Ты с годок побудь в нашей шкуре – не возрадуешься. А наш год – вся жизнь. Ждём, когда послабление выйдет... Выйдет, как думаешь?

- Непременно. Ну, пора за дело! Тут вот кровь... Чья она?

- Митьшина, должно. Илью-то я не трогал.

- Ясно. А где Прошихин лежал, не помнишь?

- Не до того было.

Следователь посвистел и вышел на улицу. Вмятины от упавшего тела отыскать нетрудно. Снег в эти дни не шёл.

- Везёт тебе! – срезая лопаточкой окровавленный снег, позавидовал он.

- Как утопленнику. А скажи: меня засудить могли?

- Какая ерунда! – возмутился следователь. – Суд наш справедлив...

- Суд справедлив, да судьи всякие попадаются...

- Ступай домой! Будешь в районе – спрашивай Раева. – Аккуратно сложив в картонную коробку вещественные доказательства, он попрощался.

- Спасибо, добрый человек!

- Но! Ишь ты! Вот я её! – держа в обеих руках вожжи, покрикивал Раев.

- Как звать тебя? В молитвах кого поминать? – Вдогонку спросил Ямин.

- Советскую власть. Только поосторожней! Она с богом не в ладах. А меня зовут Антон Ильич.

Меринок не спеша перебирал мохнатыми щётками. Долго ещё слышалось Гордею раевское: «Но! Ишь ты!». А когда меринок скрылся за поворотом, Ямин приложил к пылающему лбу горсть снега.

«Вчера был виноват, сегодня прав... Вот она жизнь-то!» – смахнув со лба влагу, огородами пошёл домой.

Глава 21

Протопив печь, Александра пошла на ферму. Было тихо, безветренно. Над Заярьем вились первые утренние дымки. Кто-то, видимо, в сапогах шёл навстречу. Снег пронзительно скрипел.

«Либо Федька, либо Науменко», – определила Александра.

- На дойку? – Это был Науменко. – Не рано?

- Ты встал, а мне – рано?

- Я не о том. Отдыхай пока. После найдём что полегче.

- Чтобы твои правленцы глаза мне кололи? Та же Фёкла проходу не даст.

- Пока я председатель, а не Фёкла. Вот что: принимай ясли. А сейчас – домой.

- Надо коровушек попроведать.

- Ну, проведай, а за дойку не берись.

И он зашагал прочь.

Только тёмно-русый завиток из-под кубанки успевал за ним и трепыхал крылышком.

«Картинка мужик! Кабы пил помене! – подумала Александра, мысленно сравнив его с своим рыжим медлительным Гордеем. Тот не идёт – ломится, и земля под ним стонет. Мой надёжней! Не своротишь!»

В сторожке кто-то зашевелился, сполз с нар.

- Кто тут?

- Я, Венька. Не узнала, тетя Сана?

- Чего явился ни свет ни заря?

- Мне работу надо. Я старший теперь. Возьми сторожем к себе.

- Христовый ты мой! Сможешь ли сторожем-то?

- Смогу. Я большой.

- Да ясно, сможешь! Ворья у нас нет, а зверь и у Мити вон сколь овец перетаскал.

- Ты председателя уговори. Вон он идёт.

- Григорий Иваныч! Дело есть. Дозволь Веньку в сторожа взять. Совсем одни ребятишки остались. Кормиться-то чем-то надо?

- Скажи Катерине, чтобы выделяла им молока.

- На правлении не решали – зашумят.

- У кого язык повернётся? А ежели зашумят, расходы возьму на себя.

- С Венькой-то как?

- Пускай сторожит.

«Какой из его сторож! Самый отёл сейчас. Да уж как-нибудь уследим», – забыв, что её назначили заведовать детскими яслями, прикидывала Александра.

- Вот хорошо-то! – радовался парнишка. – Колхозником стал!

- Это ты ночью колхозник. Днём – школьник. Школу бросишь – из сторожей выгоним.

- Ну вас, – разочарованно протянул мальчуган. – Разве колхозники в школу ходят?

- Ходили бы, да больших не пускают.

Александра прошла в коровник.

На её половине хлопотала Катя, растаскивая порожние фляги.

- Командуешь, девонька? Потеснись-ка, помогу напоследок!

- Почто напоследок?

- Науменко детишков нянькать велит.

- По твоему здоровью в самый раз.

- Была когда-то и я здоровой... Ворочала, сил не жалела.

- Разве я не знаю, тётя Сана? Мне без тебя тоскливо будет.

- Тоска-то не старость, пройдёт. Тут вот помощничек у нас объявился.

Из-за загородки на них посматривал Венька.

- Сиротинка, – вздохнула девушка и, налив молока, поднесла: – Пей!

Сама выросшая без родителей, была она добра и жалостлива. В её памяти всё ещё отчётливо жили воспоминания о матери, потерявшей рассудок. На глазах матери кулаки вспороли отцу живот и, набив зерном, выставили на улицу с табличкой «Вот тебе развёрстка!». С тех пор мать помутилась рассудком и до самой смерти ходила, выкрикивая: «Хлебушко! Горячий хлебушко! Ой, жгётся!».

Давно это было. Но и спустя многие годы Катя боялась смотреть на зерно: ей казалось, что куча зерна растёт, шевелится, плывёт в кровавом ручье...

- Сколько отелилось? – обойдя ферму, спросил Науменко.

- Две. Третью жду.

- Телята где?

- Ой, не покажу! Вдруг сглазишь...

- Ну ладно. В телятнике-то не студёно?

- Беспокоится, – провожая его взглядом, сказала Александра. – С умом хозяин, да вот баловство это сгубило...

- И жена попалась – добра сука! Видит, что худо ему, и ещё добавляет.

Александра помолчала, сочувственно погладив девушку по плечу.

В сумерках Науменко подъехал к своему дому и нагрёб в амбаре два мешка зерна, но вынести не успел: вошла Мария.

- На мельницу? – спросила.

- Туда, – хотел солгать Науменко, но язык не подчинился. – Тебе что?

- Хлеб-то общий.

- Уйди... лучше уйди! – отворачиваясь, чтобы не видеть счастливого блёска в её глазах, хрипло сказал он.

- Это почему же? Впрочем, вези куда хочешь. Можешь не таиться, я всё знаю.

Она была убеждена, что эти мешки он повезёт к Сундарёвым, а не к ребятишкам, оставшимся сиротами, и что с Катей у него давнишняя связь. Но теперь ей это было безразлично.

Неторопливо набрав в лукошко муки, Мария вышла, покачивая упругими бёдрами. Её понимающая насмешливая улыбка взбесила Науменко. Это была не та прежняя, подавленная, а незнакомая ему, сильная и уверенная в себе женщина, которой он удивился и позавидовал. Ему хотелось сокрушить эту силу, сбить с губ улыбку. Спрыгнув с предамбарья, задыхаясь, как пёс на цепи, крикнул:

- Стой! Тебе говорят, стой!

Презрительно пожав плечами, она остановилась.

- Не кричи. Я слышу.

- Не-ет, ты не слышишь! Ты давно меня не слышишь! – Выпнув лукошко, он сильно толкнул жену в грудь. Мария качнулась, но устояла. Мука запорошила её лицо, на котором горько и удивлённо темнели одни глаза. И это был миг, когда Науменко мог сдаться, мог упасть перед ней, скажи она лишь одно слово: «Гриша!». Она молчала. Пересиливая противную слабость в себе, испытывая отвращение, он ударил Марию, потом стал слепо, безжалостно избивать её. Она молчала. И даже не закрывалась от ударов.

- Да вы что! – изумлённо вскричал Сазонов, заходя во двор. – Остановитесь! За что?!

- За всё, – тихо сказал Науменко и, судорожно хлебнув воздух, зарыдал.

Занеся Марию в дом, Сазонов плеснул на неё водой, неловко раздел и обмыл кровь: «Какая славная!». Ему было непонятно, отчего это вдруг недрачливый, сдержанный Науменко избил лёгкую, нежную, как метлячок, жену. «Правда, что в тихом омуте черти водятся!» – ничего не придумав в объяснение, заключил он.

Она застонала, открыла жалкие, заплывшие глаза.

- Ожили? – запоздало кутая её небольшую, в лиловых кровоподтеках грудь, Сазонов отвёл взгляд. Чтобы не молчать, утешил:

- Вы не унывайте. Всё зарастёт. Я сейчас фельдшера позову.

- Не надо. Пригласите Варвару.

- А Григорий без меня не зайдёт?

- Он совсем ушёл...

- Как это – совсем?

- Мы не живём с ним. Давно уже...

- Вот оно что! – Сазонов, который знал почти всё, что происходит в деревне, как-то упустил это из виду. Услышав новость, он испытал чувство, похожее на удовлетворение.

- Лежите. Я скоро вернусь.

Он вернулся вместе с Варварой и всю ночь дежурил около Марии.

Усталость почувствовал, когда заголосили петухи, прогоняя мрак.

Забрезжило утро. Сперва робко, потом смелей, смелей и скоро заполнило собой всё, заорало, раскрыв беззубый румяный рот.

«Коротка ноченька, – подумал Сазонов. Мысли его были грустны. Но эта грусть легка и неглубока. – Утром и воздух чище, и заря вон какая арбузная... А я ночь пожалел!»

- Вот и утро, слава богу! – сбросив дремоту, проговорила Варвара, прикорнувшая на лавке. – Легче тебе, Маня?

- Легче.

- Вашего мужа мы так пропесочим, что до последнего дня блестеть будет. Совсем одичал человек!

- Не троньте его! Не надо.

- Ну, как знаете. Вы проследите за ней, Варвара.

- Да уж не брошу.

- Выздоравливайте. – Уходить ему не хотелось, но причины задержаться ещё на часок он не придумал.

В лицо пахнуло сладким, как берёзовый сок, воздухом. На завалинке темнела забытая со вчерашнего дня книга. Сазонов прошёл мимо.

У палисадника была протоптана тропинка, но он затопал посередине улицы, широко расставив локти и запрокинув голову.

«Эх, кабы сбылось!» – улыбаясь загаду, который самому себе не смел высказать вслух, думал Варлам.

За три с половиной десятка лет он ещё не целовал женщин. Схоронив отца, десяти лет пошёл батрачить. Мать нищенствовала. Она так и умерла у чужих ворот, положив под голову тощую котомку. Чуть оперяясь, Сазонов попробовал вести хозяйство, но душа к нему не лежала. Заколотив стылую избёнку, уехал в город. В Заярье прибыл по направлению партии.

Не то чтобы он не помышлял о женщинах. Они, конечно, влекли его. Но ему как-то удавалось избежать всех тягот, связанных с любовью. Впрочем, ещё зелёным юнцом его затянула на сенник Наталья Фатеева и, прижав полыхающим бедром к сену, потребовала: «Полюби!». Варлам беспомощно отбивался. К несчастью, а может, и наоборот, подоспел хозяин. Он издалека чуял, когда покушаются на его добро.

- Ну, – расхохотался он. Хохот отдавал жестью. – Не смеешь? Эх, тюря!

Дав ему пинка, задрал на жене юбку и, вручив работнику супонь, приказал: «Пори!». С этим Сазонов справился успешно. С неделю Наталья не могла ни сесть, ни лечь.

«Чистый губошлёп», – беззлобно бранил себя Варлам, а голову кружило от весёлого звона. Заслушавшись им, едва увернулся от председательского жеребца, которого, матерясь, драл плетью Науменко. Рядом с ним, опустив голову, сидела Афанасея.

- Я ва-ас! – пролетая мимо, кричал он.

«Опять загонит коня! – потирая ушибленное плечо, вздохнул Сазонов, но, испугавшись за Марию, тут же забыл об этом. – Уж не домой ли?»

Рыжко промчался дальше, обрушив на просыпающуюся деревню ошлёпки снега.

- Веселится парень! – выйдя из ворот, ухмыльнулся Ворон. Кому колхоз, кому – вотчина...

Глава 22

- Проходи, Алёха! – цыкнув на собаку, пригласил Дугин. – Я, признаться сказать, сам к тебе собирался.

- Стало быть, в аккурат угадал? – усмехнулся Сазонов.

- Тютелька в тютельку, ровно в воду глядел, – пропуская его в ограду, кивнул Дугин. – Подмога твоя нужна.

Он держался с тем внушительным спокойствием, которое вызывало невольное уважение, как бы подчёркивая, что у этого человека ясная, ничем не запятнанная душа. Но и в душе Дугина клокотало беспокойство. Оно заставляло щупать каждого: с чем пришёл? – и искать защиту от тех, кто мог потревожить прошлое. Приветливо встречая Сазонова, он и не думал просить ни о какой подмоге и, уж произнеся это слово, ещё не знал, что скажет дальше.

- Тут у нас разгром, – указал на корчаги, стоящие на лавке, из которых поточилось сусло. Никакого разгрома не было. Наоборот, всё было вычищено и выскоблено до блеска. Самовар под трубой сиял – хоть глядись. Подполье было открыто. Там кто-то возился.

- Ты присядь, Алёха! Я на минутку отлучусь, горенку приберу. Уйдя в горенку, где раньше лежала Клавдия, плотно прикрыл дверь, почесал переносицу. Лежанка пустовала. На ней громоздились теперь кожаные фолианты с медными застёжками. Перед иконами на тонкой серебряной цепке повисла лампадка.

Присев на одну из книг, Дугин на мгновение задумался.

Встал. В движеньях появилась упругая мягкость кота, крадущегося к голубятне.

- Один как перст остался! – посетовал он, появляясь в избе. Сидидомица-то моя взбрындила.

Из подполья с ведром картошки вылезла разрумянившаяся Шура.

- Кабы вот не племянница, дак хоть караул кричи!

Сазонов невольно залюбовался ладной фигурой девушки.

В её волосах завязла паутинка. На полной шее пристало пятнышко пыли. Из расстёгнутого ворота кофтёнки выглядела глубокая белая ложбинка.

- Съехала, сколь ни упрашивал, – сгорбился Дугин, сквозь неплотно сжатые пальцы приглядывая за Сазоновым.

- Как это – съехала?

- Совсем, – смахнул невидимую слезу Дугин. – Симко подбил. Не по нраву ему, вишь, что я в бога верую. Я-де комсомол, мне с твоим богом под одной крышей – не житьё...

Сазонов разглядывал стены, вдоль них – полки за занавесами, полати и верхний голбец – тоже скрыты занавесками, как и тёмная душа хозяина; разглядывая, он не спешил высказывать своё отношение к беде Дугина.

Он знал, что Ефим с матерью ушли из дома.

- Ну и времена настали! – гудел Дугин. – Сын супротив отца восстал, за веру осудил...

Шура вывалила картошку в ушат с водой и стала перемешивать мутовкой. По деревянному жёлобу тонко щурилось сусло.

- Старший тоже волю взял! Набедокурил и дал стрекача! Вот они какие нонешние-то! В наши времена родителей почитали. – Дугин всё пробовал определить, какое это производит впечатление.

Сазонов невозмутимо помалкивал. Трудно было понять: осуждает или сочувствует.

«Онемел, что ли?» – тревожился Михей. Его начинало пугать затянувшееся молчание председателя сельсовета.

- В мои ли годы вдовцом-то жить? – он достал из-под лавки бидон с брагой, приказал Шуре: – Сбегай за капустой!

- Не хлопочите! Чаевать не буду, – отказался Сазонов. – С сыновьями как-нибудь сами улаживайте. Не хотят под вашим крылом жить – силком не заставишь.

- Где она застряла? – засуетился Дугин и вышел на улицу.

Шура, уткнувшись в колени, плакала в погребе.

- Чего разнюнилась? Радоваться надо. Сазонов-то, видать, свататься пришёл. При ем остерегись в разговорах! И физию свою пригладь. А насчёт Симка-то... всё будет как задумали...

Он боялся, чтобы племянница не сболтнула чего: «Бабье сословье! Язык на привязи держать не умеют... А для такого чёрта любое слово – граната. Кинет – и расползутся мои кисельные берега».

Говоря о сватовстве Варлама, Дугин заведомо врал, как врал все и обо всех. Но иначе он не умел.

Зайдя в избу, неприметно ухмыльнулся и опять заговорил о своих горестях. В сущности, жизнь его была действительно горькой, и он не раз задумывался о том, что так жить вроде бы и ни к чему, но мысли эти были столь новы, столь неожиданны для человека, у которого во всём достаток, что он не принимал их всерьёз. «Живут и хуже», – успокаивал себя Дугин.

- Может, потолкуешь с им? Разве грех богу молиться? Закон не претит.

- Об этом потом, – осторожно сказал Сазонов, почему-то чувствуя себя одураченным. Он не понимал, откуда взялось это чувство, и после повторного приглашения сесть за стол согласился. Шура сняла с самовара конфорку, поставила чайник с заваркой.

- Расторопная хозяйка! – похвалил Сазонов, швыркая чай вприкуску.

- Я не хозяйка.

- Значит, работница? А много ли вам за работу платят?

- Она сама золото, – определил Дугин.

- Что верно, то верно. Куда только парни смотрят?

- Сватай, сколь в холостяках-то ходить?

- Ей надо помоложе.

- Есть один на примете, – подмигнул племяннице Дугин. – На осень выдам.

Шура пунцово зарделась, прикрыв толстой косой благодарную улыбку. Дугин ласково шлёпнул её по спине, потянулся к бидону.

- Это лишнее, – остановил Варлам и по-казахски перевернул стакан вверх дном. Он злился на себя за напрасно потерянное время, за то, что битый час переливал из пустого в порожнее и нисколько не понял этого скользкого, как рыбина, человека. Зато Дугин понял, что визит был не случайным.

- Чего приходил? – спросил он с откровенной усмешкой. – Проверять, не затуркал ли племянницу? Спроси её. Пообидится – глаз выколи.

- Хотел о школе напомнить. Уговор не забыли?

- Как же, помню.

Он проводил Сазонова за ворота и подлиннее отпустил пса, задыхавшегося на цепи в злобном сиплом лае.

- Ну, мила моя, отчудила. Табажору самолучшую посуду выставила. Которым местом думаешь? Чтоб на три раза всё выварила и вычистила!

- Ты про замужество-то обмолвился или всурьёз? – не слушая его воркотню, спросила Шура.

- Будь надёжна, осенью выдам.

- Надёжна, а сам жаловался Сазонову, что Ефим из подчинения вышел.

- Сазонов для того и поставлен, чтобы жалобны выслушивать. Без их какая работа! Пивни-ка! – налив до краёв чайный стакан, подал Шуре. Она трясла головой, кашляла, но пила.

- Зелье девка! – похвалил Дугин, снова наполняя стакан. – Вся в нашу породу. Ну-ка, ишо разок!

- Больше не буду! – отказалась Шура, приметив змеиный, завораживающий взгляд Дугина.

«Экая дура!» – подумал Дугин, целуя племянницу в щёку. Поцелуй был не родственный, алчный, пахнущий брагой и ладаном.

- В твои ли годы? – усмехнулась Шура и, оттолкнув его, выбежала.

«Право, дура!» – снова повторил про себя Дугин.

Войдя в горенку, сердито грохнул дверью и сел на лежанку.

Глухо звенькнула висячая лампадка, стукнув в чело скорбящую богоматерь.

Глава 23

«Очень уж прав он, – шагая в конюховку, думал Варлам про Дугина. – Слишком прав...»

Сам не зная почему, он не верил этому во всём правому человеку. А в чём-либо обвинить его не имел основания.

«Людей-то я, выходит, не знаю», – подытожил свои сомнения Варлам.

В конюховке, как и обычно, резались в карты и лото, хотя главный картёжник Митя Прошихин был на отсидке и пока ещё не подавал о себе вестей.

- Тускло тут у вас.

- Закури – приглядишься... – засмеялся кто-то.

- Подсаживайтесь ближе. Совещаться будем.

- Всех касается аль одних активистов? – переставая греметь фишками, спросил Панкратов, широкий большеротый мужик.

- Всех, кому картёжничать надоело... Отдохните! Готовы всё Заярье проиграть...

- Его даром никто не возьмёт.

Поджидая, пока стихнет гул, Сазонов курил, выпуская синеватые кольца дыма, и ворошил колоду потрёпанных карт, кому-то оставшихся в наследство от Прошихина.

Тишина установилась скоро.

Совещание в конюховке – событие чрезвычайное.

Все ждали с молчаливым любопытством...

- Не томи! Терпежу нету, – торопил пегобородый рябой мужик. – Речь давай!

- Речи не будет, Исай Григорьевич. Я советоваться пришёл. Ну, а кому не терпится, играйте.

- И так уж доигрались... Хоть караул кричи, – невесело усмехнулся Евтропий.

- Не надоело в конюховке? – спросил Сазонов.

- Давай денег на клуб, туда перейдём, – подхватил Ефим. Сазонову это и было нужно.

- Были бы – дал. Да ведь я не купец.

- Тогда не толки воду в ступе.

- Давайте вместе помозгуем... Я прикидывал, клуб есть из чего строить... Если вы поддержите...

- А нам всё едино! – безразлично мотнул пегой бородой Исай. – Повесь на конюховку табличку – вот те и клуб будет... Что там, что здесь – одно паскудство и сквернословие... Ни креста, ни молитвы не знают...

- Ну, за молитвой ты к Дугину ходи, – нахмурился Евтропий. – А здесь твоему богу не место. Дак из чего строить надумал, Варлам? Или, может, и правда табличку на конюховку прибить?

- Это уж как вы решите. Но можно и без таблички обойтись... В сельсовете пристрой пустует – раз, фатеевская баня – два, свой амбар отдам – три... Вот и наберётся. Кирпич и стекло купим. Дадите денег, правление?

- Мне не жалко. Как и другие.

- Я и с другими говорил.

- Втихомолку решил за всех, а теперь советоваться пришёл, – рассмеялся Евтропий, но, заметив, что председатель нахмурился, посерьёзнел. – Мысли твои верные. Давно пора. Да токо не в клубе дело.

- Не сразу Москва строилась...

- Ну ладно, строить есть из чего. А кто плотничать будет? Со стороны помалу не берут...

- А мы разве не мужики?

- Управимся.

Молодёжь, на которую рассчитывал Сазонов, помалкивала. Видно, не проняло.

- Что приуныли? Если затея не по нутру – говорите.

- Затея-то по нутру, да ведь ко клубу надо и читальню, и игры всякие... – задумчиво проговорил Ефим.

- В читальню пока свои книги отдам, а на игры наскребём.

- Книг-то много ли у тебя?

- Сот шесть-семь наберётся.

- Хоть бы нам почитал какую...

Сазонов вытащил из-за пазухи аккуратно склеенную книгу.

Вокруг захохотали.

Его привычка постоянно носить с собой книги была известна всем. Сазонов слегка смутился, но книгу не захлопнул.

Держась кто за шапку, кто за бока, мужики придвинулись ближе.

- Я не с начала, – вынимая закладку, предупредил Варлам. – Но всё равно всё понятно. – И весь отдался чтению.

Читал он складно, умело. Мужики слушали его, раскрыв рты, в полном молчании.

«Пятая рота стояла подле самого леса. Огромный костёр горел ярко, освещая отягчённые инеем ветви деревьев. В середине ночи солдаты пятой роты услыхали в лесу шаги и хряск сучьев.

- Ребята, ведьмедь, – сказал один солдат. Все подняли головы, прислушались, и из леса на свет костра выступили две державшиеся друг за друга человеческие странно одетые фигуры.

Это были два прятавшихся в лесу француза. Хрипло говоря что- то на непонятном солдатам языке, они подошли к костру. Один был повыше ростом, в офицерской шляпе и казался ослабевшим. Пройдя к костру, он хотел сесть, но упал на землю. Другой, маленький, коренастый, обвязанный платком по щекам, солдат был сильнее...».

- Верно, – перебил Исай, громко высморкавшись. – Солдат он, конечное дело, поужилистей офицера. Я в двадцатом с одним в разведке схлестнулся, да не рассчитал... Давнул...

- Не перебивай! – строго взглянул на него Евтропий. – Читай, Сазонов.

«...Он поднял своего товарища и, указывая на свой рот, говорил что-то...»

- И тогда, слышь, товарищи были! – теребя чёрную бороду, удивился Панфило.

- Товарищи всегда были, – отодвигая его, сказал Европий. – Сказано: не перебивать.

«Солдаты окружили французов, подстелили больному шинель и обоим принесли каши и водки...»

- Во! – шепнул Коркин. – А у тебя зимой снегу не выпросишь...

Панфило съёжился, протиснулся назад, подальше от света.

Толпа колхозников вокруг чтеца стала редеть.

Панкратов снова загремел фишками.

- Поговорить надо, – сдерживая обиду за неудавшееся чтение, тихо сказал Ефиму Сазонов.

- Пермин ругает, что не учимся, – говорил Ефим, когда они вышли из конюховки. – Не всякому учиться-то сподручно! За больших работали...

- И вам несподручно?

- И мне. Отец каждым куском хлеба попрекал.

- Присесть бы где. Если у меня – печь не топлена.

- Пошли к нам, – пригласил Ефим, поворачивая от своего дома в противоположную сторону.

Сазонов миновал с ним два проулка и лишь потом удивился.

- Куда это мы?

- Я от отца ушёл... У Тепляковых квартирую...

- И чего вас мир не берёт? Дом – полная чаша. Одной живой воды нет...

- Без живой воды – не жизнь, – голос Ефима стал суше.

- Папаша у вас нелёгкий. Всех разогнал. Одна Шура Зырянова ладит с ним...

Сазонов нарочно заговорил о Шуре, догадываясь, что как раз это и есть Ефимова болячка. Но там, где имеется интерес, болячки не щадят.

- Шурёну не поминай! Ненавижу её.

- За что? По-моему, славная девушка!

- Ходит, перед отцом расстилается!

- Вам-то что? Пусть расстилается, – ковырнул поглубже Варлам.

- А то, что я её сильно... уважаю, – не сумев выговорить «люблю», тихо признался Ефим. – Меня не спросясь, сватать пришла. Не парень я, что ли?

- Дурачок! Сколько вам лет?

- Скоро девятнадцать.

- Молод, но жениться можно. Ведите Шуру к себе. Пока свободен дом Прошихина, можете занять. Потом своим обзаведётесь.

- За дом спасибо. А жениться – не выйдет...

- Разве кто мешает?

- Эх, дядя Варлам! – с болью сказал парень, открывая калитку. – Чего отцовы руки коснулись, от того другим мало достаётся... Не запнись, тут подворотня...

У окна, возле холста с изображением Ямина, сидели Семён Саввич и Логин.

Поздоровавшись, Сазонов подсел к мужикам.

- Говорю тебе, он не такой! – кивнув председателю, указал на портрет старик. – Я не только его – отца и деда знавал... так что не успоряй.

- Какой есть, такого и нарисовал, – негромко возражал Логин.

- А ты на одного себя не полагайся! С людьми советуйся!

- Рисую-то я, а не люди. Если они возьмутся за кисть, я с советами не полезу.

- Ишь, какой самолюб! Тебе токо волю дай – живо всё по-своему обрисуешь! Нет, брат, вас палкой вразумлять надо... Как зарвался, так драть нещадно!

- Под палкой много не нарисуешь, – насупился Логин. – Разве что палку...

- Вот оно самое, – удовлетворённо кивнул дед Семён. – Мотай на ус, Варлам! Пригодится, когда в большие выйдешь. Больших шибко охотно рисуют...

- Я и так в сажень выдурил, – простовато улыбнулся Сазонов. – Куда больше-то?

Негодующе посмотрев на него, старик отвернулся.

- Ты, едрёна-корень, – снова насел он на Логина, – толком объясни: почто живой Гордей мужик как мужик, а на этого смотрю – в три погибели матерок просится?

- Ну, изогните, – усмешливо посоветовал Сазонов.

Логин, нахохлившись, не отвечал.

- Не у вас учён, – ухмыльнулся старик, с торжеством поглядывая на Сазонова: что, мол, скушал?

- Не будем ссориться, Семён Саввич, – миролюбиво предложил Сазонов. – Ссоры – пережиток прошлого. Вы бы о жизни что-нибудь рассказали, нас уму-разуму поучили...

- Это вы должны учить. Для того у власти поставлены. А я одной ногой в могиле, другую, как Митя овечек, на деревяшку променял. Умереть никогда не поздно. А вот посоветовать можно опоздать.

- Слушай, ежели охота есть. Один шшенок без суки остался. Захотел лаять выучиться. Обратился к лисе. Та его в лес увела. Поступил на курсы, всё честь честью. Учили его жаба, ворон, осёл да петух. Срок вышел, начал шшенок квакать, каркать, кукарекать да кричать по-ослиному. А пришёл к собакам с образованием своим, – те его высмеяли. С тех пор, как учителей увидит, так примется на них лаять или, того хуже, за хвост драть, – скороговоркой закончил старик и, стуча костылём, увёл с собой Логина.

- Везде подковырка. Слова зря не скажет, – засмеялся Сазонов: посерьёзнев, спросил Ефима: – Вы с Прокопием Яминым друзья?

- Водой не разольёшь.

- Завидую. А вот у меня нет друзей.

- Он меня на трактор зовёт. Кабы Науменко не воспретил.

- Науменко уговорим. А вы своему дружку посоветуйте, чтобы он... к Марии... ну, то есть к учительнице, не ходил. Не пара она ему.

- А он меня не пошлёт туда, где сидеть неловко? – усмехнулся Ефим и, смекнув, добавил: – Ты председатель, тебе сподручней вызвать и поговорить...

- Несподручно, – внимательно разглядывая стены в щелях, возразил Сазонов. – Тут власть не поможет. А об учительнице сарафанное радио сплетни разносит. Вы подскажите ему. Может, поймёт.

Глава 24

После очередной выволочки в райкоме Науменко подвернул к чайной.

За угловым столиком сидели дед Семён и Лавр Печорин.

- Кирпичи-то в общей куче лежат, – разглядывая потресканные стены чайной, говорил дед Семён. – Каменщик с хитринкой клал. Которые повидней, те с лица положил, треснутые внутря сунул... Я бы его за такой расклад носом натыкал! Обмишулил хозяина, мазурик!

- Вот посельщик твой, – увидев Науменко, сказал Печорин. – Приглашай к столу.

- Хмур больно. Пусть перемается. По всему видать, нагоняй получил. Давно ли Камчук на его месте толокся? Но не рукой не достать, на виду у всех, как кирпич лицевой...

- Я лонись тоже впросак попал, – расхрустывая огурец столетними жёлтыми клыками, прищурился Лавр. – Взялся один варнак печку ладить. Когда клал – всё к месту было. Затопили – дымом заволокло. Разные они, этих каменных дел мастера!

...Было далеко за полночь, когда дежурившая в конюховке Афанасея услышала скрип полозьев. Все кони, кроме председательского, были на месте.

«Приехал!» – с неприязнью подумала женщина, нехотя поднимаясь. Выйдя, ахнула: в сенях обмороженный, вполужива, что-то мычал Науменко.

Сев на облучок, Афанасея повезла председателя к себе, осторожно оглядываясь по сторонам: деревня спит одним глазком. Как-то поехали с ним же от конюховки до дома – разговоры по сей день не умолкают.

Натерев Науменко первачом, уложила в постель и накрыла поверх одеяла тулупом.

- Выпить есть? – размыкая осоловевшие глаза, спросил он.

- Не насытился?

- Нутро горит.

Поднеся самогона, Афанасея постлала себе на полу, разделась.

- Чего перекатываешься с боку на бок? Спи.

- Душу рвёт, – сипло сказал Науменко.

- Ещё налить? – тронув ладонью его горячий лоб, спросила Афанасея.

- Сделай милость, – он опять открыл глаза и удивлённо разглядывал тугую грудь женщины, литое, без единой жиринки тело, протянув руку, тронул твёрдый сбитень живота.

- Не лапай! – она отбросила его слабую, неверную руку. – На человека не похож, а туда же. Пей! – с яростным отвращением поднесла второй стакан. Науменко заметил это, но не оскорбился. Слишком сильно ныло обмороженное тело. Хотелось сна и покоя.

Не гася лампу, Афанасея прилегла на пол и долго недвижно лежала, уставясь сухими тоскующими глазами в потолок, на который легли неясные тени.

Не спалось.

- Я на дежурство пойду. Утре до свету скройся, чтоб единая душа не узнала!

Придя на конный, упала на кучу сена в проходе между стойлами. Попыталась уснуть.

Сено приятно холодило щёки, пахло свежо и пряно.

О чём-то гулко вздыхали кони, изредка переступая копытами.

В дальнем углу хрупала овёс жеребая каурой масти кобылица. Была она неутомима и в работе и в любви. Невелика росточком, а на рысь лиха. В оглоблях вожжи рвёт. Статью не взяла, и красотой природа обделила, а жеребцы грызлись из-за неё до крови.

О чём вздыхают кони?

Каурая кобылёнка млеет от материнских предчувствий, слушая, как бьётся в утробе жеребёнок.

Рыжко, неутолимая боль Панкратова, грустит о приволье. Как и хозяин его, он своеволен и зол. Кроме Науменко и Афанасеи, никого к себе не допускает. И волки его боятся. Конюхи в ночном, выпустив жеребца, спокойны: зверью не поддастся и табун в обиду не даст. В минуты ярости он слепо страшен. Огнистая, волнами бьющая на упругой шее грива мечется по ветру. Огромные копыта несут гибель. Он не летит над землёй, как вороные Фатеева, он раскалывает землю своими мощными ногами, врезаясь в её проломы. Если рядом стоит молодая кобылёнка, Рыжко вдребезги разносит перегородки. Щедр на любовь Рыжко и добр в своей большой любви. Афанасея не раз примечала, когда неукротимый пламенный конь, зверовато скалясь, гнал от озера лошадей, пока не напивалась каурая кобыла.

«Надёжный конёк!» – улыбалась Афанасея. Ей по-прежнему не спалось. Выкрутив фитиль, поднялась и подошла к стойлу. Рыжко оторвался от кормушки, скосил большие жаркие глаза.

- Тоскливо, Рыжко?

Жеребец развернулся в узком стойле, потёрся мордой о её плечо.

- Ох он, рыженький мой! – растроганно бормотала женщина, поглаживая бугристую шею коня. – Умница моя! На волю охота? Потерпи! Теперь уж скоро...

Открылась дверь. Огонь в фонаре скакнул вверх, лизнул прокопчённое стекло.

Рыжко смутился, отвернулся от света.

- Чего надо? – недовольно спросила Афанасея. – Тебе спать велено было!

- Не могу, – просипел Науменко.

Он простыл. В теле был жар. Губы осыпало...

- Ты изобиделась на меня, Афанасея? А я... это... Ну, словом, прости! Я тоже человек. Понимаю. Пьяный был...

- Выметайся! – яростно выкрикнула Афанасея.

Она сперва не хотела сердиться, дивясь нежданному проявлению его искренности. Гнев вспыхнул исподволь и теперь заполнял её всю.

- Не сердись. Боле не потревожу. Так уж вышло. – Он виновато просил прощения, и гнев Афанасеи, неожиданно вспыхнув, неожиданно и погас. Против воли её потянуло к этому человеку. Боясь этого жуткого и сладкого влечения, она попыталась заглушить его сердитыми словами. Но голос стал слаб и жалко намокал обидой за свою уступчивость.

- Ты что это? Один раз проехал со мной, дак уж решил, что всё можно? А я не тебя ради... Я коня берегла...

- Дура! – начиная сердиться, поверил её лжи Науменко. – Я с открытой душой, а ты...

Он удивительно хорошо, мило сердился. И дурой обозвал как-то по-особому, необидно. Так лишь один Фатеев умел. Афанасея думала, что это никогда не повторится.

Сглотнув слюну, сказала:

- Ты приходи ко мне... после, когда стемнеет. – И оттолкнула его.

У амбаров гремел засовами Дугин, невидный в тени навесов. Проходя мимо него, Науменко остановился.

- Раненько, Алёха! – раздалось из темноты. – В твои года об эту пору токо с бабочкой нежиться...

- Зайди ко мне!

Печь в конторе ещё хранила вчерашнее тепло. Повесив на крючок шубу, Науменко снял гимнастёрку и, прижавшись к печке, расстегнул ворот рубахи.

Лестница заскрипела.

Шёл Дугин.

- Ну и темень у тебя, Алёха! – он занёс уличный холод.

- Сейчас зажгу.

Засветив лампу, вывернул тесьму, скинул рубаху, пошёл на Дугина.

- Помнишь?! – показывая багровые рубцы на спине со следами ожогов, спрашивал он.

- Тише, Алёха! Вдруг кто заглянет?

- Боишься? Кулакам служить не боялся?

- Не шуми. Разве мыслимо говорить такое по нонешним временам? Всё ты напутал с похмелья. Говори, зачем вызывал, – уже совсем спокойно потребовал Дугин. – Не красоту же свою показывать.

«И верно: чего это я распинаюсь перед ним?» Науменко оделся, заговорил вяло, чуть слышно. Не хватало ни злости, ни сил, чтобы довести начатый разговор, как задумал. Лишь память не утихала, вминая в прошлое.

...Отпросившись у эскадронного, Науменко поскакал к Марии. Познакомился он с ней месяц назад, когда часть стояла в Бузинке. Проходя мимо школы, попросил у учительницы воды напиться и утонул в озёрных её глазах. Уезжал – покачивало в седле. То и дело хотелось обернуться. Но за спиной усмешливо перемигивались конники. А на тёсовом крылечке трепетал кружевной платочек в девичьей руке. Не в силах противиться его зову, Науменко обернулся и, пришпорив коня, подлетел к крыльцу.

- Гриша! – путаясь в заплечных ремнях, припала к нему Мария. Дрожащие пальцы намертво впились в тепляк шашки. – Не уходи!

- Война ведь, – тихо напомнил он. – Скоро вернусь...

- Правда? – пальцы ослабли, переметнулись на плечи.

- Мне без тебя жизни нет, Марийка! – и, поцеловав учительницу, вскочил в седло. Но, не удержавшись, склонился к ней снова, навстречу к влажным зовущим губам.

- И месяца не пройдёт – вернусь... – бормотал он, силясь освободиться от цепких её рук.

Месяц прошёл...

Науменко бешено гнал коня к школе. Там была засада. Его скрутили и стали спрашивать о чём-то. Он молчал, думая о том, как глупо попался.

Его пытали, били, обкатывали водой, снова били. Но побои, которые в иное время и в ином месте показались бы и страшными и мучительными, терзали меньше, чем стыд, полыхавший в душе. Потом, ослабевшему, поднесли стакан спирта. Очнулся он в завозне.

Спину саднило. Тронул – под гимнастёркой сплошной волдырь. Пытался вспомнить, что было. Допрос. Побои, пытка... спирт. «Почему спирт? Не выболтал ли чего пьяный?»

- Воды, – попросил чуть слышно, уткнувшись разбитым лицом в исчервлённый порог. – Глоток воды!

- Щас, Алёха! Щас, сообразим! – прогундосил кто-то за дверью. Вскоре порог перешагнул солдат с перебитым носом. Науменко видел этого солдата перед пыткой. – Прогнали бунтовщиков-то, – сообщил он, подавая воду. – Там какая-то часть подошла. Наш, деревенский, Петруха Фатеев за командира.

- Дел-то много натворил? – хмуро спросил Науменко.

- Я человек подневольный. Мобилизовали – пошёл. Жить-то охота, – признался Дугин и, склоняясь над Науменко, зашептал: – А про тебя... что на допросе пьяный сознался... не узнают. Узнают, дак не помилуют.

- Врёшь ты всё! – вскрикнул Науменко, а сердце предательски сжалось: «Мог, мог во хмелю выболтать!»

- Может, и вру Алёха. Только после допроса парня вашего схватили, который с тобой ехал... били его смертным боем... и часть твою наполовину выкосили... Может, и вру.

И снова – боль, дурнота, цветные круги перед глазами.

- Помоги встать, – придя в себя, хрипло сказал Науменко. – Да помни, если слово пикнешь кому – язык вырву.

- Я сам себе не враг, – миролюбиво отозвался Дугин.

И он молчал все эти годы.

- На моей памяти было два случая: пожар и воровство, – выдержав долгую паузу, сказал Науменко. – Тут без тебя не обошлось. Молчи, знаю!

- Беда с тобой, Алёха! Несёшь какую-то чертовщину...

- Не юли! Вижу, что всех запутать хочешь. Ума у тебя не хватит. Скорей сам запутаешься. Хочу упредить: если опять что случится – замешан ты или нет, – жив не будешь. Сам учти и другим накажи. Мне терять нечего...

- Не того пужаешь, – отмахнулся Дугин, но ему стало не по себе: «Конченый! Такой хоть на что решится...» – подумал, по коже поползли мурашки.

- Заявлять на тебя не стану, – продолжал Науменко. – Поздно. Когда понадобится – своей властью управлюсь. Живи пока, хоть и незаконно это. Сволочи не должны топтать землю.

- Топчут! Куда их денешь?

- И ты до поры топчи. Оступишься – не подымешься...

Науменко уставился в фиолетовое окно и долго молчал. Его молчаливое отчаяние что-то шевельнуло в душе Дугина. Дугин смущённо кашлянул, не зная, уходить ему или остаться.

- Ты робь, Дугин! Изо всех сил радей для колхозу! – переходя на шёпот, просительно заговорил Науменко. – Подымать его надо. Это и будет для тебя высшей мерой. Заслужишь – всё забуду. Хоть и заждалась тебя пуля... Сгинь теперь!

- Ишь какой ушлый! – шагая домой, думал Дугин. – Я буду радеть, а ты меня за чужие провинности кончишь...

Он не считал себя виноватым в том, что по его наущению Митя поджёг колхозные амбары и угнал из пригона овец.

«Я-то своих рук не прикладывал!»

А сам подстерегал случай.

Случай с Сазоновым помог ему впутать Прокопия.

Случай с Бурдаковым помог оклеветать Гордея.

«Случай не подведёт!» – думал Дугин, хотя для себя лично он немного извлёк из того, что Сазонова ударили по голове, а Гордей несколько дней отсидел под следствием.

Дома, усевшись за стол, он старательно выводил на бумаге слова доноса, меняя наклон букв в левую сторону.

Строчки выписывались неровно, как жизнь человеческая, клонясь то влево, то вправо, а то убегали вниз или поднимались вверх.

«...Означенный гражданин Науменко был не раз замечен мною в сношениях с белыми. По его упреждению в руки врагов попал знаменитый герой наш товарищ Камчук, которого при том терзали и с верёвкой на шее волокли за конём. Кабы я не страшился за свою жизнь, поставил бы полную подпись. Боюсь, и потому подписуюсь Верным человеком».

Дописав последнее слово, Дугин перечитал творение рук своих и недовольно покачал головой.

«Надо будет переписать. А то буквы, как зайцы от охотника, во все стороны припустились».

Сунув послание за божницу, зашептал молитву.

«...Да воскреснет бог и разыдутся врази его. И да бегут от лица его ненавидящие его. Яко исчезает дым – да исчезнут. Яко тает воск от лица огня. Тако погибнут беси...»

Глава 25

Перед окончанием курсов Прокопий на несколько дней отпросился домой. Едва успев поздороваться с родными, ушёл к Марии.

Он много недопонимал в их непростых отношениях и тревожился за любовь, в которую вкралось нечто холодное, непонятное.

Мария была добра и чутка: ласкала даже тогда, когда на душе у неё, как и сегодня, кошки скребли, – и он замечал это. От этого было печально и неспокойно. На всём лежала пелена грусти и недоговорённости. А снять её Прокопий никак не умел. Возможно, здесь сказывалась разница в годах, над которой Мария не сумела одержать верх.

Она тайком выщипывала у себя седые волосы, но седина, словно в насмешку, всё гуще усеивала голову. Тонкая, стройная, с бледным чистым лицом, она казалась моложавой, молодой почти девушкой. Лишь в глазах плескалась постоянная бабья тревога. От неё по лицу, у губ и под глазами расходилась лёгкая, едва заметная морщь. Прокопий любил целовать эти тонкие нежные морщинки...

Утром молча оделся и грустно побрёл по сонной деревне.

У печки, как всегда по утрам, возилась Александра. Отец покачивал на ноге улыбающуюся Фешку.

- Явился, полуночник! – нахмурилась мать.

- Пройди в горницу, – велел отец, снимая с ноги Фешку.

Раздвинув на окнах занавески, сел на табурет у зеркала и негромко спросил:

- Как жить думаешь, сын?

- Как жил, так и буду.

- В твои года за слова отвечать пора, – недовольно покосился отец. Это Феше простительно. Она дитёнок.

- Я правду говорю, тятя. По-старому жить буду.

- По-старому не выйдет. День на день не приходится. Я вот уж не смогу жить, как ты. А ты не сможешь, как Феша.

- Тогда не знаю, – потупился парень.

- Я, не обдумав шагу, не шагну. А ты как-то очень уж легко живёшь. Вокруг тебя – люди. Хоть бы об их подумал...

- Пускай сами о себе думают.

- А ежели ты им дорогу перекрыл? В твоей жизни замешаны многие: учительница, Науменко, мать, Катерина... И всем больно. Вот я и спрашиваю: как быть?

- Не знаю.

- А надо знать! – повысил голос Гордей. – Вдруг чью судьбу сломаешь! Может, сломал уж... С Григорьем-то они не из-за тебя разошлись?

- До меня ещё...

- Один грех долой, – облегчённо вздохнул Гордей – И как вы решили?

- А что решать? Мне в армию идти.

- Стало быть, сам за всех обдумал? Отец с матерью тебе ни к чему?

- За меня военкомат думает. И за вас тоже. Тут хоть что делай, а будет так, как будет.

- Легко рассудил. Вдруг с дитём оставишь её?

- Нет... как будто нет.

- Тогда погоди, не женись до армии. Себя проверь и ей дай время. Она женщина серьёзная. Сомнёшь – век себе не простишь.

- Я ведь всё понимаю, тятя.

- Понимаешь, и ладно, – сухо сказал отец и медленно вышел.

- О чём он с тобой? – проводив Фешку в школу, спросила Александра.

- О разном, – нехотя ответил сын. – Ты разве не подслушивала?

- Досуг мне... – проворчала Александра.

Она пробовала подслушивать, но дверь скрипнула, и её пришлось прикрыть.

- С Катериной-то как будешь?

- О ней пущай Сазонов пекётся.

- Ты почто девку оговариваешь? Она и так вся извелась из-за тебя.

- Не из-за меня, мама.

- А я говорю: из-за тебя! Ты испортил её! До тебя кровь с молоком была! А теперь тоньше былинки стала.

- Я за всех не ответчик, – буркнул Прокопий.

- Ты как говоришь со мной? Ты с кем говоришь? – Александра сняла с вешалки Гордеев сыромятный ремень и огрела сына. Он схватил мать за руки и отнял ремень.

- На мать?! На родную мать руку поднял? – Александра села на лавку и разревелась.

- Не надо, мама. Я ведь не тронул тебя... Я ведь только ремень взял...

- Взял, дак бей! Стерплю и это. Отец крикнуть не смеет, а сын ударить готов...

- Прости меня. Ну, ей-богу, нечаянно. Я не хотел, ты не сердись!

- Драть тебя надо. Шкуру спустить за Катю, за всех нас...

- Дери, мам, только не сердись...

- Хоть бы уж в армию скорей призвали! Всех растравил, растревожил!..

- Скоро, мама! Теперь уж скоро!.. Потерпи немного.

- Я привыкла терпеть. Уйдёшь – тоже немногим легче. Вдруг – война?

- Войны не будет! – улыбнулся Прокопий обнимая мать, скоро забывающую свои обиды. – Войны сто лет не будет.

- Токо на моём веку три отгремело. А сто лет разве люди утерпят?

- Не будет, ей-богу, не будет!

- Бога-то за всё не тереби! – рассердилась Александра, шлёпнув сына.

- Отец уходит от бога, а ты назад тянешься.

- Кому-то надо ваши грехи отмаливать.

- Сами за грехи расплатимся. Ты не отмаливай, мама! За всё сочтёмся сами...

Глава 26

Как-то встретив Прокопия, Сазонов зазвал его в сельсовет.

- Давненько не виделись, – обдумывая начало разговора, он осторожно пересыпал в ладони искусно вырезанных деревянных идолов. – Как думаете, клуб не пора строить?

- А мне что? Велишь строить – начнут...

- А вы? – с готовностью уцепившись за эту совсем случайную тему, поднял глаза Сазонов. – Вам разве клуб не нужен? Потолкуйте с ребятами насчёт строительства...

- Я на курсах. Да и дело это не моё, Ефимово. Он комсомольская голова.

- Да, да, я совсем забыл, – смутился Сазонов.

Прокопий с интересом глядел на фигурки: видно, что сделаны мастером.

- Нравятся? – уловив его взгляд, спросил Сазонов. – Берите.

- Куда их мне!

- Отказом обидите. Учитесь у своего отца не обижать людей.

- Ему у подворотни не попадаются... – выдавая себя, намекнул Прокопий и заторопился. – Ежели всё, дак я пойду.

- Идите. Я только посоветоваться хотел. – Сазонов потёр вмятину, оставшуюся на память от его удара, веря и не веря, что оставил её этот незлобивый парень.

А Прокопий мялся, жалея о скором и некстати вырвавшемся признании, и тискал в кулаке ненужный подарок.

- Чуть не забыл, – вспомнил Сазонов как бы между прочим.

«Начинается! – ужаснулся Прокопий. – Не успел!»

Он уже стоял у порога, спиной к председателю, держась за дверную скобу.

- Вы в школу зачастили... Люди всякое могут подумать... А она женщина уважаемая. Поберегите её от пересудов!

Прокопий круто обернулся, шагнул обратно.

Теперь он чувствовал себя сильнее Сазонова, хотя минуту назад у него немел язык при одной мысли о том, что этот хитрущий дьявол зазвал его не для простого разговора.

Приблизясь к нему, с злобной ухмылкой спросил:

- Последыши мои подбираешь? Остерегись. Станешь на дороге – опять голову проломлю! Ты нашу породу знаешь...

Швырнув фигурки на пол, стремительно выскочил из сельсовета и загрохотал по ступеням. От его шагов задребезжали стёкла.

«Сердитый паренёк! – растерянно постукивал пальцами по столу Сазонов. – За что он меня? Неужели к Кате приревновал? Разве мы ровня? Если бы ещё к Марии...». Но коснувшись этой запретной темы, прикрикнул на себя: «Ерунда всё это! Выкинь из головы!».

И всё же он стал чаще бывать в школе, выдумывая для этого самые невинные предлоги: то привозил дров или тёсу, то в минуты хандры захаживал за книжкой.

- Когда вы успеваете столько прочитывать? – недоумевала Мария.

- Сам не знаю. Начну читать – нет сил оторваться. Последнюю страницу перелистну – жалко станет, что дальше листов нет.

- У книг, как и у людей, свои пределы...

- А жаль! Так можно все книги перечитать... особенно в вашей библиотеке. Мало здесь книжек!

- Эти-то кое-как собрали! Да и они не для детей. Детям что полегче надо, а здесь «Война и мир», «Идиот», «Мёртвые души»...

- Хорошие книги! Только мало. Давайте как-нибудь вместе съездим, подберём...

- Поезжайте с Иваном Евграфовичем. Я холостых мужчин избегаю, – отшутилась учительница.

- Всех? – ляпнул Варлам и тотчас прикусил язык.

- Извините, мне на урок.

Ей не понравился нескромный вопрос Сазонова. И вспомнилось кстати, что Прокопий сердился из-за этих посещений. Но не выгонять же Сазонова, тем более что приходит только по делу, и чаще всего к Ивану Евграфовичу. Он неназойлив, и разговаривать с ним приятно и легко. Но Прокопий рассуждал иначе и запрещал ей видеться с Сазоновым. А она хотела. Ей нравилось злить Прокопия, разжигая его ревность. Хоть в этом она чувствовала себя сильнее его. И ревностью, одной лишь ревностью пыталась расшевелить в нём умирающее чувство.

Её мучило непобедимо-грозное предчувствие, что счастью любви, вспыхнувшей так внезапно, скоро придёт конец. И удержать при себе Прокопия немыслимо – как немыслимо вернуть молодость.

Она спешила, впивала в себя всё, чтобы насытиться уходящим. Страх перед этой невосполнимой потерей был так велик, что порой задавливал самое чувство, хоть и сильное, но не смеющее быть решительным.

Этому мешали десять лет разницы в годах.

Глава 27

Семён Саввич и Логин перешли мост и свернули к Белому Яру, за которым сахарной глыбой высился древний курган. Курган был скользкий, укатанный ребятишками; именно поэтому взрослые остерегались взбираться на него. Однако немного погодя Науменко, выглянувший из окна конторы, увидел приятелей на самой вершине: «Ишь верхолазы! Носит их нелёгкая!».

Они стояли на кургане и о чём-то судачили. Точнее, говорил один Семён Саввич. Логин, раскинув подрамник, рисовал выступающее на белоснежье село.

Подписав ведомости, Науменко опять подошёл к окну. Маленькие спокойные фигурки приковывали к себе его взгляд. Захотелось уйти из этого дома, от дел, которые никогда не переделать, от косоглазого счетовода, надоедливо постреливающего на счётах.

- Шёл бы ты обедать, Никифор! – хмуро кивнул он счетоводу.

- А я не обедаю, Григорий Иванович. Настасья, супружница моя, худеть велит. – Счетовод вытащил из стола морковку и захрумкал.

- Худеть, а сам ровно кролик, хрум да хрум!

- Единственно лишь для умственного поддержания. Телом я и так широк, о теле заботы нету. Морковку ем, чтобы ум не заузился. И тебе советую. Ужасно полезная овощь!

Выйдя из конторы, Науменко повернул к кургану, на котором всё ещё маячили Логин и Семён Саввич.

«Как они забрались туда!» – скользя и падая, недоумевал Науменко. Он злился оттого, что не может подняться наверх, а колченогий старик и тщедушный Логин легко сделали это. Сапоги оставляли за собой следок с царапинами подковок, скреготали, разъезжались как лыжи. Науменко нелепо взмахивал больной рукой, пальцами здоровой пытаясь вцепиться в твёрдый, как пряник, снег.

Было стыдно своего бессилия, неумения совершить такое простое восхождение к людям, чьи голоса он слышал то совсем близко от себя, то чуть подальше.

Вдавливая в курганий лоб каблуки, он наконец одолел две трети подъёма, ухватился за серый кустик полынки. «Не пахнет, – приникнув к растеньицу, пожалел Науменко. – А мята и зимой духовита». Неосторожно разогнувшись, выдрал полынь с корнем и, поминая всех святых, перекувыркиваясь с боку на бок, покатился вниз. Он чувствовал, что это смешно со стороны, но не мог развернуться на укатанном склоне. Сверху на него глядел Семён Саввич. Науменко катился и видел то его и Логина, то контору с тополями перед ней. Оттуда за ним наверняка следит Никифор. Уж он-то распишет, как председатель с горы кувыркался!

У самого подножия Науменко всё-таки сумел развернуться. С достоинством съехал сидя и, вставая на ноги, рассмеялся.

- Ты к нам, Григорий? – весёлым хохотунчиком слетел вниз стариковский голос. – Вон там ступени продолблены. Разве не знал?

- Я ишо многого не знаю, – обходя курган, ответил Науменко.

Вот-вот, – довольно кивнул старик. – А что к земле припал, дак это хоть кому на пользу. Голос-то её слышал?

- Может, и слышал, да не различил, – легко взбираясь по ступеням, улыбался Науменко. – Не до того было...

- А ты почаще припадай – различать станешь... Услышишь скорбь человеческую. Сколь скорби этой впитаешь – столь силы в тебе прибавится. Это не я сказал, Гриньша, это народ бает. А народ мудр. Так ли, Лога?

- Воистину так, Семён Саввич. Кто о земле скорбит, тот добр, злу препона. Погибнет зло – промеж людей одна радость поселится...

- Ишь он как повернул! Люди-то не одинаки... Выговор, карахтер – всё разно. А всего пушше богачество рознит. Нам вот с тобой богачество ни к чему – другим токо то и дай.

- Не богачеством надо оделять человека – а правдой-истиной...

- Точно, Логин, – поддержал Науменко. – А истина у нас одна: коммунизм... Это не я у тебя на вершину-то лезу?

На полотне вырисовывался курган с еле приметными домиками под ними. Был он огромен, высок, недоступен. Несмотря на это, упрямо и дерзко одолевал головоломную высоту маленький человечек.

- Не ты один, Гриньша, все помаленьку лезут, – сизыми, негнущимися пальцами Семён Саввич свернул козью ногу и свил губами затейливую паутинку дыма.

Шумнул ветерок, обежал вокруг кургана, обнюхал и, присвистнув, поскакал по полю, сдувая с него снег. Чёрными мозолями проглядывала земля.

- Снег задерживать пора. Сдувает снег, – сказал Науменко и, оставив приятелей, уже не боясь пересудов, съехал вниз.

- Общее собрание созывать надо, – непривычно трезвым зайдя к Сазонову, сказал Науменко.

- Надо – созывайте.

- Когда назначим?

- Да хоть сейчас.

- Смеёшься? Людей не оповестили...

- Велико дело: пока до конторы идём – все соберутся.

- И получится не собрание, а вечёрка...

- Называйте как угодно. Главное, чтобы на этой вечерке люди думали... Им незачем доклады готовить. Всё, что могут сказать, у них в голове.

- Это-то верно, да ведь есть распорядок!..

- А что он нам – распорядок? Давайте попроще, так искреннее получится...

Они вышли из сельсовета под самый закат.

День удлинился.

Потеплело.

Снег, ещё перед Крещением лежавший пышными сугробами, осел, состарился и тоненько пропускал через себя первые запахи весны. Возмужавший день, тихо золотистый закат, да и сама необычность решения Сазонова – всё это прямило Науменко, согнувшегося за зиму. Возбуждённо блестя озорноватыми глазами, он приветливо поглядывал на встречных, перебрасывался с ними шутками, приглашал с собой, слышнее припечатывая шаг по затвердевшей дороге.

- Когда зерно травить будем? – дивясь непривычному, забытому блеску в глазах председателя, встретившись, первым спросил Дугин.

- Пошли в правление. Там поговорим.

Дугин быстро и опасливо покосился на него, на Сазонова. Сазонов привычно щурил припухлые спокойные веки и шагал, уставясь себе под ноги.

- Ровно свататься собрались? – допытывался дед Семён, направлявшийся к Логину. – Да вот кто жених – не пойму...

- Тебя наметили, – усмехнулся успокоившийся Дугин. – Ты не против?

- Я что? Я всегда с дорогой душой. Токо в моём дому крыша до свадьбы не выдюжит. Небо наскрозь видно. Тёсу не дашь, председатель?

- Единоличнику-то? – начал было Дугин.

- Можно, – сурово оборвал его Науменко. – Для порядка пошли, с людьми посоветуемся.

- Опять, слышь, кого-то раскулачивать собрались, – заметив идущих, вздохнул Ворон.

- Кроме тебя некого, – отозвалась через забор Агнея.

- С меня взятки гладки. Что было – взяли. Чего нет – пущай берут.

Проходя мимо кузницы, в которой копошился Ямин, закричали:

- Глуши фабрику, Гордей! Заседать пойдём!

- Чего горланите? – выглянул из кузницы Ямин.

- Пойдём, Гордей Максимыч, о жизни потолкуем.

- Заходите ко мне и толкуйте.

- Для таких разговоров мала твоя кузница, – построже сказал Науменко. – Глуши!

Видя большое скопление народа, к правлению спешили бабы и ребятишки, окружённый девчатами, шёл с гармонью Прокопий.

- Веня, – остановив старшего из Бурдаковых, попросил Науменко, – ты сядь верхом да кликни тех, кто дома засиделся...

- Не надо, – остановил Сазонов. – Не надо, сами придут.

В конюховке было людно. Степенно переговаривались между собой старики, опираясь на костыли. В углах, повзвизгивая, возилась ребятня. На лестнице, наигрывая плясовую, устроился Прокопий. В тесном углу носилась Шура Зырянова, вызывая на пляс Евтропия.

- Уйди, шалопутная! – отбивался он. – Прилипла как банный лист!

- Дробани, чего там! – подтолкнул его Науменко. – Пусть знают наших!

- Сам-от не смеешь?

- Не приглашают.

Шура, пройдясь по кругу, рассыпала дробь перед председателем. Он отступил, примерился, резко выкинув ногу, часто и молодо застрекотал ладными хромовыми сапогами.

- О-от режет, бес! – восхищённо протянул дед Семён. – Мастак, едри его в голяшку!

- Это, слышь, не колхозом управлять! – отозвался Панфило. – Тут мозгами шевелить не надо.

Отпыхиваясь, Науменко остановился напротив деда Семёна.

- Спасибо, Проня! – поблагодарил он гармониста, будто между ними ничего не было, и обратился к старику: – Видал, как в колхозе пляшут?! Вступай, пока жив. На том свете гармошек нет.

- Колхозов тоже нет, – огрызнулся старик и отвернулся к Логину.

В круг впорхнула Катя. Она давно не плясала и, сторонясь людей, молча носила в себе свою беду.

Милый мой, к чему, к чему

Лишние, страдания?

Разлюбил – скажи, пойму.

И навек расстанемся, –

пропела она с адресом.

Прокопий с шумом сдавил мехи, застегнул гармонь.

- Ещё поиграй! – попросил Ефим, положив руку на ремень гармошки. Оттолкнув его, Прокопий молчком прошёл к скамейкам, на которых кучно сидели парни. Катя, обидчиво закусив слинявшие, изогнутые сердечком губы и едва удерживая слёзы, спряталась в угол.

- Заходить велено! – крикнула курившим на улице Афанасея.

- Второй месяц живём в тридцать четвёртом году, – переждав, когда смолкнет гул, начал Науменко. – Весна в гости метит, а мы и не думаем о том.

- Думайте, – скрежетнул Ворон. – Помене пейте, поболе думайте!

- А ты разве не обязан думать?

- Моё дело тельячье: поел – и в угол.

- Ну да, ты, конечно, ни при чём, – спокойно кивнул Науменко. – Вот если бы начали колхоз делить...

У стены под сбруей неприметно устроились Сазонов и Ямин. Они тихонько переговаривались о своём, будто собрание их не касалось. У противоположной стены сидели учитель и Пермин. Пермин что-то говорил, Иван Евграфович согласно кивал головой, отчего длинные жирные волосы его метались по лбу пучками.

- Здесь базар или собрание? – прикрикнул Науменко. – Эй, там, галёрка, потише! Кто говорить будет?

- Из пустого в порожнее переливать...

- Тоже занятие, – густым, рокочущим басом сказал цыганистый, стриженный под горшок Панкратов. – Больше говорим – меньше о брюхе думаем.

- Ну вам-то, Мартын, о брюхе не следует волноваться, – заходя сзади, негромко сказал Сазонов. – Осенью разжились на току...

- Ты видал?

- Он не видал, дак я примечал, – поднялся Коркин.

- Постыдился бы! Сам-то давно ли из-за колхозных овец с соседом дрался?

- Может, указать, где закопано?

- Не конфузьте его, Евтропий Маркович! – остановил Сазонов. – Он и сам понимает, что лишнего наговорил. Завелось два-три жулика и кладут пятно на всё Заярье. – Он явно приуменьшил, чтобы колхозники перестали нервничать. – Один отсиживает, другой, по старости лет, на свободе, а третьего не сразу распознали... Вы не убегайте, Панфило Осипович! Дело прошлое. Люди вам простили, а бог, поскольку его нет, не заметит.

- Я до ветру, – буркнул Ворон и под смех колхозников скрылся за дверью.

- У тебя всё, Варлам? – недовольный тем, что собрание отклонись от повестки, спросил Науменко. И, когда тот кивнул, продолжал:

- Ежели кого из воров обошли, не обессудьте. В другой раз пёрышки пощиплем. Но уж зато так ощиплем, что вся срамота на виду окажется...

- Бурдакова почто не помянул? – спросила Фёкла.

- С мёртвых не спросишь. А дети не виноваты. Я как раз хотел просить собрание выделить ребятишкам пудов с пяток хлеба.

- Тут возражений не должно быть, – поддержал Пермин. – А то Науменко этим иждивенцам всю муку у себя выгреб. Марья из-за этого домой не пущает.

- Это моя тревога, – сурово оборвал Науменко. – С воровством пора кончать, товарищи! Стыд-позор! Никогда не водилось, такого, и вдруг...

- А жить как?

- На трудодень не разбежишься…

- Не напрасно прозвали его – трудный день...

- Кабы один день, а то весь год...

- Ну что ж, давайте разделим колхоз, – не дожидаясь, когда смолкнет шум, предложил Науменко. – Вернёмся к старому... Райское житьё! Ребятне пример показали. Все гужи у хомутов обкарнили. Афанасея, выдь, доложи собранию...

- А что докладывать? Вон она, сбруя-то, на виду, – неохотно поднялась женщина. – Григорий... Григорий Иванович верно говорит. Испакостили сбрую. У меня не сто глаз – следить за каждым.

- Панкратов-меньшой плетёную шлею сволок!

- Этот не промахнётся! Весь в отца!

- А твой Яшка? У меня на глазах гуж отпластнул...

- Тише! Тише! – поднял руку Сазонов, как бы зажимая в своём кулаке все выкрики. – Давайте по существу!

- Ну тогда я начну о весне? – предложил Науменко. Ему никто не возражал. – В эту весну пустошь у Ракитов поднимать придётся. Такая установка из района. Да и земля зря простаивает. А хлеба каждый год до нового урожая не хватает. Думаю, установка правильная. Какое ваше мнение?

- Моё мнение другое, – возразил Ямин.

На него заоглядывались, зашептались: Ямин на собрании говорит – такого ещё не бывало.

- Скажу, как сумею. Гнём мы спину от зари до зари, а хлебушка досыта не едали. Жили же единолично, с голоду не помирали. Неужто в колхозе ноги протянем? Быть того не может!

- Не тяни, сказывай свои планты!

- Речистый стал!

- Видно, замок на губах испортился – не иначе...

- На то и заместителем задвинули, чтоб речи произносил...

- Речи пущай другие произносят, а я говорить буду. Вот вы зубы моете: дескать, заместитель, а я разницы не вижу... все мы колхозники!

- Есть разница! – крикнул Панкратов. – Ты на моём Рыжке ездишь, а я пешком хожу...

- Завидно? Занимай эту должность и езди на своём Рыжке. А я и пешком не пристану...

- Если ему народ доверит – займёт, – вставил Сазонов. – Пока не доверили. И нечего попрекать за то, что Ямин в кошёвке ездит. Всё хозяйство пехом не обойдёшь...

- Дайте сказать человеку. В кои-то веки разговорился...

- Скажу, – кивнул Гордей. – Ежели неправильно – поправляйте. Думается мне, пустошь у Ракитов поднимать необязательно! Наоборот, посевную площадь сокращать надо...

- А Камчук-то? Он тебе...

- Вот отмочил!

- Мы разве не сами себе хозяева?!

- Когда хлеб ростим – хозяева, вырастим – другие находятся...

- Поля забросим, а кормиться чем?

- А ему что? Уголёк продаст, – сказал Панкратов.

- Ты, Мартын, мне глаза не коли! К моим рукам чужое не льнёт. А поля забрасывать не надо. Токо – посевы сократить. Пока на одном поле хлеб растёт, другое пусть отдыхает, потому, как все сразу нам не осилить. Мы теперь и сеем не вовремя, и убираем как бог на душу положит. А хлеб под снегом остаётся. Для кого сеем? Для птицы? Она и без нас найдёт, чем кормиться. Лучше уж так: поменьше обиходить, да поусевистей. С этой земли после вместо сорока пудиков полтораста, а то и все двести возьмём.

- Красиво пишешь! – проворчал Панкратов. – Как на деле выйдет?

- Пиши по-другому! Я не один в колхозе. Вон сколь хозяев сидит. Не согласны – не надо. А токо к тому идём. Это насчёт хлеба. Вторая сторона...

- Постой, Гордей! – взмолился Науменко. – Давай не будем горячку пороть. Подумать надо.

- Думай не думай – сто рублей не деньги! – выкрикнула Агнея. Она поддерживала брата: Гордей не может ошибиться. Прежде чем казать, год думает.

- У тебя их сроду не бывало, ста-то рублей, потому и не деньги. Такие вопросы с наскоку не решаются. Я хоть и кавалеристом был, а подумать люблю.

Дугин бочком пробрался к столу и, не спрашивая разрешения, заговорил:

- Я тоже к тому склоняюсь... Разве не правда, что половину хлеба и картошки под снегом оставляем? Сколь в прошлом году заморозили? Я точно скажу. У Пустынного семь гектар да восемь у Земляного. Ежели бы всё это собрать – каждый из нас получить мог дополнительно немалую толику. А Науменко по Камчуку думать будет, сколь бросовых полей засеять. Кому она нужна, такая наша работа? Ежели получше удобрить эти – хлебом завалимся. А удобрять не шибко хитро. Назём из пригонов в яр валим. Разве тяжело – на версту или две дальше провезти, на поле высыпать? Земля за доброту нашу стократ отплатит...

Теперь другая сторона, – недоверчиво покосился на него Гордей. – Колхозный скот падает. А на своих сеновалах сенцо с запасом. Давайте, мужики, поддержим колхоз! С каждого двора по полвоза – не разоримся... Я воз выделяю... – Переждав крики, которые раздавались потому, что кричать привыкли по всякому поводу, Гордей продолжал: – Это токо предложение. Не глянется – откажитесь. А всё ж таки стыдно будет, ежели скот уморим. Коровёнки хоть и никуда не годные, а всё же молоко дают. Мало, но сколь уж есть... Будь моя воля, я бы давно их на мясо пустил...

- Вот дак пожалел! – рассмеялся Пермин. – Как волк кобылу...

- На мясо! – твёрдо повторил Гордей. – А взамен – путных коров приобрёл бы... Ну-ка скажи, Катерина, сколь с одного вымени надаиваешь?

- Шесть-семь литров.

- Ну вот. А моя корова худо-бедно даёт по восемнадцати литров. Дак что выгодней? То ли кормить сотню худых, то ли полусотню добрых?

- Районное начальство за расширение фермы, за увеличение поголовья... А ты за сокращение голосуешь, – поёжился Науменко.

- У нас свои головы на плечах...

- Как бы их за самоуправство не сняли...

- Если это делается в интересах колхоза – не снимут, – успокоил Сазонов.

- Кабы мы сами себе хозяева были...

- А вы и есть сами себе хозяева.

- Ты это Камчуку скажи.

- Скажу, когда понадобится. Продолжайте, Гордей Максимыч! – Сазонов давно и заинтересованно слушал Ямина.

- Есть и третья сторона. Лето, судя по снегу, должно быть тёплым, с дождичками... Значит, всякая овощь уродится. Может, около Ярки парники раскинуть? Там земля такая, что без нашей помощи вырастит. Нам останется токо на базар увезти. Лишняя копейка в кармане не помешает. Всё у меня. Ежели что не так, извиняйте. Говорю, как умею.

- Замечательно говорите! – похвалил Сазонов. Ему было приятно слушать этого большого, сдержанного человека. Если он заговорил, то, видимо, основательно обдумал сказанное.

- Мысли твои наскрозь верные! – сказал Пермин.

- Ты гляди, – удивился Евтропий. – Пермин подкулачника хвалит!

- Стало быть, есть за что. Умно говорил, токо бы всё по-твоему вышло!

- Тут уж пущай всяк своё слово скажет. А то после, если что не так, всё на меня валить будете...

- Это ты зря. Мы тоже не посторонние.

- Давайте всё по порядку, – остановил Науменко.

Когда проголосовали за предложение Ямина, спросил:

- С фермой как будем?

- А как лучше? – он взглянул на Сазонова.

- Народ скажет. Голосуйте.

- Будь по-вашему, – вздохнул Науменко. – Ох, и нагорит мне за это!

- Ну, коли начали, давайте доводить до конца.

Проголосовали и за это.

- От Александры Яминой заявление поступило. Просит от яслей освободить. Правление не возражает. Я предлагаю назначить её заведовать фермой. Как смотрите?

- Куда иголка, туда и нитка! – усмехнулась Фёкла.

- Голосуй! Петухи поют, а мы всё ещё штаны протираем.

Глава 28

В Заярье пришла весна, горластая, беззаботная, как цыганка. Ёлочными игрушками свесились с крыш сосульки, загомонили ручьи, над которыми кагали гуси, поглядывая на мутную водицу красными удивлёнными глазами, заплясало по лужам косматое, холодное пока ещё солнце.

Стосковавшись по родным местам, по смуглым весенним проталинам, вернулся Федяня. Своё возвращение отмечал шумными гулянками, сыпля в оттаивающие окна домов забористые частушки.

Весна будоражила не одного Федяню. С утра по деревне размашисто вышагивал Евтропий Коркин; лапая мослаковатой, загребистой горстью плакучие сосульки, крошил на репчатых зубах.

«Заневестилась, стерва!» – восхищённо рычал он и, сплёвывая леденистую слюну, огромным коричневым сапогом расплёскивал подстывшие за ночь лужи. Было ему необъяснимо хорошо, но запел он почему-то грустную каторжанскую песню.

Звенел звонок нащёт поверки,

Ланцов задумал убежать...

У моста Коркин затоптался в нерешительности, пока не поскользнулся в лыве, упав пластью. Поднявшись, шагнул на мост, который сегодня странно выгибал бревенчатую хребтину. «Чудеса!» – бормотал Евтропий, балансируя на брёвнах, как на канате.

На противоположном берегу, опираясь локтём на перила, дыбился Федяня; Европий пошёл на сближение.

- Айда ко мне! – добродушно зевнув, пригласил. – Агнея парня родила....

- А я при чём? – отмахнулся Федяня.

- Выпьем! Агнея-то в больнице.

Это воодушевило Федяню. Загромоздив улицу, гуляки двинулись к Евтропию, горланя о Ланцове, которому так и не удалось на этот раз убежать.

Возле медпункта Евтропий приложил к губам палец, замолк. Федяня зачарованно повторял все его движения, то грозя кому пальцем, то старательно вышагивая следом на цыпочках.

Из сельсовета за ними следили Пермин и Сазонов.

- Что это они?

- От Агнеи прячутся.

- Зря стараются. Даю слово, сейчас выбежит.

- Пожалуй что. Фельдшерица жалуется на неё: едва успела родить – домой засобиралась.

- Наши бабы не приучены по больницам рожать...

Из медпункта, легка на помине, вышла с ребёнком на руках похудевшая Агнея.

- Уже накачался! – голос не предвещал ничего доброго. – Жена рожает, муж пьянствует. Ты хоть умри – ему дела нет...

Вобрав голову в плечи, Евтропий припустил от жены мелкой рысцой.

- Ты, Федьша, не сомущай моего мужика! Ты холостой, а у него семья... Евтропий!

Коркин обернулся на окрик и, не сбавляя скорости, зарысил назад.

- Сына-то прими! Твой ведь... – мягко укорила Агнея.

Коркин послушно принял крохотный свёрток и, раскачиваясь из стороны в сторону, гордо понёс его по земле. Был он пьян, вина пьянее, но сейчас его не уронила бы никакая сила.

- На кого похож? – заглядывая в щёлку в одельяце, спрашивал он.

- На тебя, на тебя, чудышко! – счастливо проворковала Агнея, подталкивая его в спину.

Федяня, растерянно постояв на дороге, пошёл в сельпо.

- Не буянит? – спросил Сазонов, наблюдая за ним.

- Пока нет. Пить пьёт.

Заверещал старенький телефон. Пермин снял трубку.

- Здорово, Константин Сергеевич! Что вдруг вспомнил о нас? Это верно: старый друг лучше новых двух. Да не заглядывают к нам старые друзья-то. Какие там намёки! Мы люди простые. Что на уме, то и на языке. Сазонов? Тут. А со мной поговорить не хошь? Я тоже ко всему причастен. Всё-таки Сазонова? Ну ладно. Передаю трубку.

Сазонов нехотя взял трубку, морщась при первых звуках зычного камчуковского голоса. В голосе этом он уловил плохо скрытые ликующие нотки. «Чему радуется?» – устало подумал. А Камчук говорил с ним длинно и весело и как бы между прочим поинтересовался собранием:

- Как прошло?

- Обыкновенно.

- Так уж и обыкновенно? – в голосе прибавилось неудержимого торжества, и Сазонов понял, что о решениях этого собрания ему ещё не раз напомнят.

- Может, переиграть? – чтобы проверить свои догадки, с неискренней уступчивостью спросил он.

- Поздно. Собрание проголосовало «за»...

- Ну, как знаете.

- Да я как раз ничего не знаю, это твои идеи...

- Это идеи колхозников.

- Колхозников можно подправить, если они ошибаются...

- А вы уверены, что мы ошиблись?

- Заключений пока не делаю, но если из области заинтересуются, я должен быть в курсе.

- Вы можете опередить их.

- Это ты напрасно, – обиженно сказал Камчук и сразу же, по окончании разговора с ним, заказал обком.

- Началось, – тревожно вздохнул Пермин. – Зря ты в эту бучу полез. Ежели что, ссылайся на нас.

- В лес бы сейчас, – перебивая его, мечтательно произнёс Сазонов. – К природе потянуло...

- За чем дело стало? Я мигом ружья достану...

При выходе столкнулся с Варварой. Она была встревожена.

- Логин потерялся! Вечор ушёл и всё ишо не воротился. Может, уж сгинул где?..

- С кем ушёл?

- Один.

- С собой брал что-нибудь?

- Карандаш да бересту.

- Значит, в лесу заночевал.

- Да ведь он в одном зипунишке! – всполошилась Варвара. – Испростынет весь или, упаси бог, на зверя напорется. С им уж было...

Как-то, собирая бруснику, Логин и Варвара припозднились и устроились на ночёвку в бору, в немудрящей землянке, должно быть, сооружённой охотниками. Усталая Варвара тотчас уснула. Логин долго ещё возился с птенцом, подобранным в разорённом гнезде синицы, и что-то наговаривал ему.

Внезапно кто-то загородил тёмно-синий овал входа.

- Цыля, мишка! – Логин шлёпнул незваного гостя по мохнатой холке. – Цыля! Тут мы ночуем...

Медведь, всхрипнув, стриганул прочь.

Утром, выйдя из землянки, саженях в пятнадцати Варвара обнаружила издохшего медведя.

- Это – берлога? – ежась от запоздалого страха, спросила она.

- Угу,- сонно отвечал Логин, поворачиваясь на другой бок. На жёрдочке, безмятежно щуря крошечные бисеринки глаз, сидел птенец...

Взяв с собою хлеб, водку и полушубок, они направились в лес.

- Почему вы решили, что он в лесу? – спросил Сазонов.

- Лес ему вроде академии... Пойдёшь с им, дак не надивишься. Станет статуем у какой-нибудь кочки и стоит, пока не сдвинешь.

- Счастливый человек! – вздохнул Сазонов. – Много ему дано! А я вот ничего не умею.

- Нашёл чему завидовать! По холсту мазилкой водить – большого ума не надо! Жизнь строить – посерьёзней! Её кистью не нарисуешь.

Они брели по серому пластинчатому снегу, обходя мощные стволы деревьев в янтарных наплывах смолы. Чуть слышно шелестели осыпающиеся иглы. Где-то неподалёку выстукивал дятел, невидимый в густых кронах. В вереске прыгала сорока, оставляя за собой крестики следов.

- Неуж в самую глухомань забрался? – сворачивая вправо, гадал Пермин.

Лес становился гуще, суровее, таинственнее. Всё больше ощущалось его необозримое вековое могущество. Всё меньше проступало между соснами и теперь уже встречающимися елями небо. Верхушки деревьев терялись высоко над головами людей, маленьких, самонадеянных, запросто и без страха бредущих в таинственные глуби леса. В этом бесстрашии были то ли властное спокойствие уверенных в себе владык, то ли кощунственная неосторожность безумцев.

- Где он может быть? – прислушиваясь к лесным шорохам, спросил Пермин.

Сазонов молча продирался сквозь кусты вереска, жадно вдыхая тонкие и многообразные запахи леса. Казалось, он уж забыл, что идёт на поиски заблудившегося человека, и шёл, чтобы идти и не останавливаться... только не останавливаться! Потому что остановка – это сомнение, это боль и горечь от пережитого, стыд за ошибки, промахи.

На Логина наткнулись неожиданно.

Он скрючился под ёлкой, дуя на посиневшие руки. Рядом, натянутые на рамки, лежали куски бересты и фанера с набросками углём.

- Жив? Чего домой не идёшь?

- Заблудился, – отвечал Логин. Но было похоже, что он и не пытался искать дорогу. Место вокруг было притоптано, а под елью тщательно очищено от снега.

Пока Пермин отпаивал его водкой, кутая в полушубок, Сазонов перебирал рисунки.

На одном – могучая сосна, навалившаяся на толпу маленьких сосёнок. Она не упала, а легла, по-барски развалясь на невзрачных деревцах. Толстый хобот её корня, распухая, алчно сосал земные соки.

Второй набросок был таким же, только близ сосны лежал раненый лось. К нему приближалась огромная тень охотника. Самого охотника не был видно. Да и нужен ли он, если видна тень?

Третьим был фанерный квадрат, крест-накрест изрешечённый углём. Лишь кое-где сквозь угольные решётки проступали кроваво- красные карандашные капли.

- Сохатого выдумал? – просил Пермин.

- Вон там лежит. При мне кончился, – чакая зубами, отвечал Логин. Он так основательно продрог, что ни шуба, ни водка не могли его отогреть.

- Здоров чёртушка, – увидев лося, восхищённо цокнул языком Сазонов. – И у кого на такое диво рука поднялась?

- Поднялась! – с болью вскрикнул Логин и зашёлся в простудном кашле. – Звери! Как есть звери!

У него выступили на глазах слёзы.

- Ты о ком? – оглядываясь по сторонам, спрашивал Пермин.

- Там, – неопределённо махнул рукой Логин и закашлялся ещё больше.

- Идёмте! – заторопил Сазонов. – Так можно воспаление лёгких схватить.

- Сперва схороним, – запротестовал Логин.

- Зачем? – возразил Пермин. – Не падаль – на мясо пойдёт.

- Конечно, люди съедят.

- Ну, ешьте! – вдруг закричал Логин. – Ешьте! Готовы сами себя съесть!..

- Успокойтесь! – сказал Сазонов, запахивая на нём полушубок. – Если хотите, можно и похоронить.

- Не надо. Ешьте. В брюхе – не в сердце, переварится...

Сохатый, по-видимому, умирал спокойно. Окровавленный снег под ним не был разбросан, а только примят боками. И мёртвым он был могуч и прекрасен. Склонённая к неживой мускулистой ноге голова придавала ему наивную, умиляющую в огромном животном кротость. Из-под лопатки свесилась застывшая струйка крови.

- Вот она – кровь-то, – указал Логин.

- Ему теперь не больно. Ему всё равно...

- Зато мне больно! Мне не всё равно!

- Идёмте! – резко сказал Сазонов и, отвернувшись, зашагал по направлению к деревне.

Навстречу им ехал Науменко. Рядом, бледная, без кровинки в лице, сидела Катя.

- Куда?

- В больницу. До точки дошла, а чем больна – не говорит. Старик тревожится...

Катя безразлично отвернулась, тронула вожжу. Рыжко с места взял намётом и скоро скрылся из вида.

Их встречали Ефим и Варвара.

- Нашёл? А я всё утро с собакой бегал, даже след не взяла...

- Не выйдет из тебя разведчика, – улыбнулся Пермин.

- Заходите, – пригласила Варвара.

- Как-нибудь в другой раз, – отказался Сазонов. Он был явно не в себе. И не мог скрыть этого.

- Давит тебя, – сочувственно сказала Варвара, – видать, присушил кто-то...

- Кому я нужен? – Они пошли в Совет.

- Я тоже это заметил, – сказал Пермин. – Смурной ты...

- Не обращайте внимания, – принуждённо улыбнулся Сазонов. – Сам не знаю, что на меня накатило...

- Сердце в тебе шибко кровянистое! Щади его.

Ефим некоторое время шёл за ними, потом свернул к отцовскому дому. Он решил наконец поговорить с Шурой, но, увидев в ограде рядом с ней отца, незаметно пригнулся, крадучись пошёл прочь.

Вокруг призывно трубила весна.

Рыжее, непобедимое, буйное солнце дерзко ломало землю, тискало, грохотало, испуская её стареющее лоно золотистых зайчиков.

Всё таяло.

Только чистая душа Ефима, чувствительно оцарапанная жизнью, стыла первым ледком.

Глава 29

После очередного разговора с Камчуком Науменко запил и пил всю неделю, не сознавая, где и с кем пьёт. Не в глазах, а в мутном сознании хмельном мелькали лица Дугина, Марии, Ворона, Федяни и других знакомых и незнакомых людей. С кем-то чокался, кого-то бил, затем били его. Он не сопротивлялся, лишь по привычке протягивал пустой стакан.

- Совесть не выжжешь! – показывая на спину, истерически хохотала Мария.

- Хотел быть лучше меня? Кишка тонка, – кричал Федяня и бил его по голове. Удары отдавались в позвоночнике и почему-то в пятках.

- Нуль! – с презрением, которое не трогало, говорил кто-то, похожий голосом на Камчука. – Винтик! Куда надо, туда вверну!

- Бог всё видит! – грозя пальцем, таинственно шептал Ворон.

Когда наступило просветление, услышал ласковый грудной голос Афанасеи:

- Ожил? Я думала – сгоришь... На-ко, переоденься! Всё бельишко пропотил. Не можешь? Эх ты! До чего себя довёл! Подымись – переодену!

- Сам, – натягивая лоскутное одеяло, слабо сопротивлялся Науменко.

Афанасея усмехнулась. Она не умела смеяться. И потому её усмешка казалась мрачной, грозовой.

- Не стыдись! Я, баба, и то стыд одолела. Да и видела я тебя во всех видах... – вытряхнула из белья, переодела. Ей нравилось это, в общем-то, малоприятное занятие. Она разговорилась и отошла.

- Я на работу. Без меня не подымайся! Подымешься – побью.

Но едва ушла, Науменко встал и кое-как оделся.

Утро уже наступало, хотя ещё не рассвело. Глухая темь плыла над селом, оплёскивая тёмно-сизым бор за рекой.

Ноги сами привели к реке.

«Упасть туда, и всё будет просто и ясно», – подумал Науменко, но тут же пожалел о том, что, покончив счёты с жизнью, больше никогда не увидит, как весело плещется болтливая чёрная вода, игриво толкающая упругой волной сонный берег...

- Христос воскрес! – раздался за спиной весёлый резкий голос.

Науменко не пошевелился.

- Думаешь? – присел рядом Пермин. – Под утро славно думается!

Науменко уж ни о чём не думал. Ему хотелось теперь уснуть, уснуть спокойно и чисто, и если проснуться, то ребёнком, чтобы начать всё сначала и по-другому.

- Пасха ведь сегодня! – напомнил Пермин. – Верующие яйца красят, куличи святят. А мы здесь кукуем, безбожники! Тяжело тебе?

Науменко не ответил и долго молчал, пока его не захватило неудержимое желание высказать, выплеснуть из себя всё. Оно шло от земли, снизу подплывая к сердцу, к губам, выше, наконец, заполнило всего.

Не говорить стало невозможно, и он стал рассказывать о страшных ночах пыток, о Марии, которую всё ещё любил, об одиночестве и страшной чёрной тоске; о колхозе, которому отдавал всё, потому что не умел что-либо делать вполсердца. Он высыпал в протянутые ждущие руки Пермина всё, что было главным и важным.

Чувствуя, что нервы его напряжены до предела и вот-вот могут порваться, Пермин легонько нажал на опавшее плечо товарища, остановил:

- Полно, Гриша! Полно! Бывает... Остальное потом доскажешь. Спасибо за науку, друг! Я всё понял. Всё!..

Упав в едва проклюнувшуюся траву, Наумено зарыдал.

- Стрелять бы нас надо! – расстёгивая ворот душившей его рубахи, тихо сказал Пермин. – Стрелять за то, что товарища в беде оставляем! Может, и будут ещё казнить за это... Не научились мы доброте. А без её жить никак невозможно! Вставай, друг! Пойдём, за весну выпьем. Добрая нынче весна, дружная... Урожай сулит...

- Пить больше не буду, – сказал Науменко. – Никогда не буду!

- Ну, всё равно. К людям пойдём.

Глава 30

Деревня пробуждалась.

Стуча дугинской калиткой, с двоеданской всенощной выходили старики и старухи, осторожно неся на вытянутых руках освещённые пасхи.

О чём-то упорно думал Ямин, шагая рядом с фургоном, нагруженным сырником. Это была первая всенощная, которую он пропустил, первое свободное утро, которое он решил посвятить домашним делам.

- В отступники, слышь, записался? – задрав чёрную лопату бороды, прокричал из дугинской ограды Ворон. – За сколь сребренников Христа продал?

Накинув вожжи на нечисто срубленный сучок на хлысте, Ямин шагнул к заплоту. Старик юркнул в сенки и уж оттуда вякнул:

- На том свете за всё ответишь! А может, и на этом ишо...

Гордей задумчиво постоял, встряхнул головой и, догнав воз с дровами, взял вожжи. На поляне, у Пустынного, парни устанавливали колоду для игры в шаровки.

- Поставь для пробы! – сказал Прокопий, выбирая биту потяжелей.

- Попадёшь? – усмешливо сказал Ефим, взвешивая на руке берёзовый шарик из корневища.

- Ставь – увидишь. – Нацелясь, поддел концом шаровки, и маленький шарик полетел в поднебесье.

- Эдак все шарики у меня размечешь, – следя за уменьшающейся крохотной точкой, проворчал Ефим.

- Кури, упадёт не скоро, – посоветовал появившийся Федяня, а сам побежал к бурьяну, над которым со свистом, становясь всё больше, опускался шарик.

- Панфило с куличами идёт! – увидел Ефим.

Дуя на руки, отбитые шариком, Федяня окликнул старика:

- Подойди к нам, дедо.

- Некогда, слышь.

- К Фёкле торопишься? Давай, давай... как раз освятился... Парни рассмеялись и стали делиться на команды... Федяне выпало галить. Раз-другой упустив шарик, он заскучал и начал озираться по сторонам.

Прямо над яром разгоралось светило, посылая на землю животворные лучи тепла и радости. Над озером семечками из горсти профырчали скворцы. На воде ещё колыхались бледные листья льдинок. Они достигали запруды и, переплёскиваясь, крошились на осколки в овраге. С увала громко торопились вниз запоздалые ручьи.

На мосту, задрав чисто выбритые ради праздника подбородки, поочерёдно прикладывались к «косорыловке» Панкратов и Евтропий. Поставив вместо себя какого-то мальца, Федяня поспешил к ним.

...Приятели втроём загремели по деревне, пугая зычными голосами чирикающих на деревьях воробьёв.

О чём, дева, плачешь?

О чём, дева, плачешь?

О чём, дева, плачешь?

О чём слёзы льёшь?

Их голоса вдруг заглушил рёв воды, хлынувшей в расползшуюся по сторонам запруду.

- Пруд прорвало!

Вода раздвинула землю, удерживающую её, и рванулась к мосту.

Услышав бунт ревущего потока, к мосту бежали люди. Вода хлестала в мост, не успевая стечь между брёвен, разливалась по краям и с грохотом низвергалась в яр, образуя в снегу чёрную круглую промоину.

- Лютая! – восхищённо бормотал Логин, вплотную подойдя к потоку. Серые брызги секли лицо. Он не замечал их, любуясь горбящейся у ног волной и пенящимся в яру водоворотом.

Пруд разорвало ещё больше, и вода хлынула с новой силой, неся к мосту стоявшие на её пути сани и телеги.

- Берегись! – хватая Логина за ворот, крикнул Гордей. Рука соскользнула. Логина понесло. Ноги его свесились в яр, но в это мгновение Ямин успел перехватиться.

«Глубоко!» – только успел подумать Логин, увидев в старом волглом снегу зловещую пасть впадины.

- Пусти! – попросил он, тронув посиневшую от напряжения руку Гордея. – Я сам...

- Теперь – сам, – икая то ли от смеха, то ли от страха, который пережил за друга, проговорил дед Семён. – С косой стервой повидался?

- Нне-ет, не успел...

- Вот блаженный!

- Иди домой – простынешь, – сказал Гордей.

- Ага, пойдём-ка! – подтолкнул его дед Семён.

- Вот и опять работа! – сказа Ямин.

- Прудить, что ли? – отозвался Евтропий. – На наш век воды хватит.

- Рыба уйдёт.

- Ты бы хоть в праздники о работе не думал, – сказал Панкратов. – Выпил бы да повеселился.

А Заярье гудело.

Везде толпились колхозники. Многие были навеселе и поминали бога наравне с чёртом.

На завалинке, подле Тепляковых, грелись на солнышке старики. Дед Семён, уложив Логина в постель, вышел к разговору и надтрестнутым тенорком плёл побывалыцинки, хитровато щурясь блёклыми льдинками глаз.

«...Дураку говорят: Ваня, белые мухи летят!». А он ножкой дрыгает: «Не врали бы!.. Я с богом беседовал насчёт того, чтобы покров отсрочить...». Выглянул на улку – зима супонит. А у его ни дров полена, ни сена навильника...»

- Ты про кого? – почесал переносицу Дугин. – Растолмачь.

- То-то и оно, что каждому толмачить надо. В колхоз влился, а всё ждёшь, когда коленом под зад пихнут. Хозяином был – не ждал небось?

- Тебе печаль? – озадаченно спросил Ворон. – Может, его душе кумыния не угодна?

- Ты за меня не расписывайся! – осадил его Дугин и оглянулся: кто слышал? – Я сам за кого угодно распишусь. – Забыл, когда мамкину тить сосал...

- Тить забыл, а богачество не забудешь.

- Ну-ну! Ты не очень! Я и теперь не худо живу. Ишо подумать надо – теперь богаче или тогда...

- Чистое светопреставление! – дивился Ворон. – То пуще всех на голкоз косился, то за его же распинается! Хитришь ведь! Не куманисты ли у тя жену с сыном сманули? А? Нечем крыть? Всех перессорила Совецка власть. Брат на брата восстал. Сын на отца. Потому и пятится от неё...

- Кто пятится? – пряча мимолётную тревогу, поинтересовался Дугин.

- Да хоть Семёна Саввича взять... Его в голкоз тянут, а он лежит на печи, как тот Ваня, и в ус не дует. И ты, Матвеич... Разве ты о голкозе думал, когда вступал? О себе, о себе, милуша! Наверно, прикидывал, слышь, в миру легче поживиться. Грешишь ведь?

- Теперь нет. Раньше бывало, – скрывая большие грехи, Дугин не боялся признаться в малых.

- Слыхано ли дело: Дугин вор? А почто воровал?

- Все воровали.

- Отстать не хотел! Вот по этому самому и не жилец на белом свете их голкоз! Вор на воре...

- Ну и зануда ты, Панфилко! – рассердился дед Семён. – Весь в отца! Всё из-за угла достать норовишь... Тот хоть тем лучше, что и в открытую бить не стеснялся. Однеж меня по уху съездил... – Дед Семён заливисто рассмеялся. – Я его за это опосля в балагане подпалил. Ох, и повизжал он! Чисто боров под ножом...

- Всё ведь припомнится, Семён Саввич, – коротко вздохнул Ворон. – На одной чашке праведные дела, на другой – неправедные...

- Припомнится, это верно. Давно уж поди, праведник твой в смоле кипит... Липкоглаз был! Сеструху мою в полюбовницы приглядел... На гумне завозжал её. Ладно, Максим Ямин погодился! Едва откачали твоего батюшку! И ты весь в его выдался, Панфилко! Блудень, скупердяй!..

- Сам-то лучше? Не у тебя ли зимусь кросен допроситься не мог?

- А ты свои почто Митьше Прошихину за овечек променял?..

- Здорово, старички! – с краюшку подсел Сазонов. – О чём беседуем?

- О разном. Больше насчёт политики, – поддел дед Семён. – А ещё планты разрабатываем, как тебя оженить...

- Ну и как?

- Как ни кинь, всё на Афанаску выпадает...

- Солнышко-то, а? Глядите, какое весёлое! Эх, кабы такая погодка на всю посевную! – перевёл разговор Сазонов.

- Будет. Будет погодка! Стало быть, и урожай будет...

- Не ошибись, слышь! – предостерёг Ворон. – Об урожае судят, когда он в амбаре...

- А я говорю: будет! – повторил дед Семён.

- Твои бы речи да богу в уши...

- Молодой ты, Варлаха, а всё к старикам мостишься. Шёл бы к девкам на посиделки! Глянь, вон они, как цветки полевые! – показал Дугин, которому захотелось отослать отсюда Сазонова.

На лавочке, возле Коркиных, пестрели цветастые платья девчат, меж ними топорщились пронафталиненными поддёвками парни; цвели на солнце малиновые мехи двухрядки, обрушивая на пляшущих лавину звуков.

- Крой, Шурёна! – кричал Евтропий. – Ох ты, боже мой! Лихо!

Втеревшись в круг, оттёр плясавшего с Шурой рослого парня.

- Ну-ка, посторонись!

- Давай, дядя! Тряхни потрохами!

- Эх, сыпь, полька, сыпь, полевая!

- Присушила ты меня, шмара дорогая! – неизвестно кому признался Евтропий. Ему незамедлительно озорной припевкой ответила Шура.

Мил-то мой, мил

Завалился в овин,

Я потопала, похлопала –

Полезла за ним.

Им не верили: не Шура присушила Евтропия. И не Евтропий мил Шуре. Но так уж принято: поёт человек – значит, радуется. Грустит – тоже поёт. Но грусть нетороплива. А радость бьёт через край, пока вся не выплеснется.

Праздник шагнул за вторую половину.

Близились будни, похожие на вчера, на завтра.

Будни, среди которых не так уж част праздник.

Тем дороже его приход.

Глава 31

С гулким отчаянным стоном с вышки сорвался колокол и от уха до устья разошёлся трещиной. Ощупывая его потресканное тело, дед Семён удручённо покачивал головой, гадая в недоумении: то ли сам упал, то ли недобрый человек свалил.

- Это дело! Сколь годов безотказно служил, покой людской оберегал!.. Видно, срок вышел, – решил он, потому что лихому человеку и ронять-то этого, столь же ветхого как и сам звонарь, старика не было никакого резону. – Беспременно к лихолетью! Без причин и комар не помрёт...

- Прокараулил, караульщик! – желтозубо оскалился Панкратов, пиная колокол. – Помене спать надо...

- Чо зубы-то скалишь, будто радость тебе?

- А мне завсегда радость. Горю не поддаюсь. И жаль в себе до самого корня высушил.

- Глупые твои слова! И сам ты, должно, невеликого ума! Зверь неразумный и тот человека в беде жалеет...

- На то он и неразумный! А я иначе смекаю. Людишки сами зверьём стали. За что ж их жалеть?

Много я прожил, а вот экого псовства не знавал. Как обозвать злобу твою лютую – ума не приложу! Дикая она, чёрная... Тьфу! – сплюнул старик и, расстроившись окончательно, пошёл к Логину.

Там сидел Гордей.

- Мотри не подымайся! – уговаривал он, понимая всю бессмысленность своих уговоров. – Хоть бы ты на его повлиял, Семён Саввич! Хворый, а вон чо вытворяет! Лежи давай!

- Умру – належусь. Недолго уж осталось, – улыбаясь, отвечал Логин.

- Приспичило на тот свет?

- Чахотка у меня. Года не протяну.

- Это ты брось! Телом выправишься. В бору почаще бывай. Там все болячки зарубцуются. Да и Варвара, поди, знает какое средствие.

- Тут и она бессильна.

- Ну-уу!

Логин расположился рисовать.

Его лихорадило.

Маковым цветом пылали щёки.

Дрожали ослабевшие руки.

Но мазки – это были самые трудные, последние, – ложились уверенно.

- Загляделся? – заметив, что дед Семён разглядывает одну из его картин, спросил Логин. – По сердцу?

- В самое туда проникает, – признался старик. – Аж внутрях скоблит! Великая сила в твоей кисти!

- Не в кисти сила, в тех, кого рисую: в тебе, в Гордее Максимыче, в мужике том, который пашет...

- Земля-то у тебя почто бунтует?

- Земля, она сродни человеку. А в человеке, ежели что не так, завсегда бунт полыхает.

- Мудрёно-то как, – качнул головой Ямин. – Всю жизнь пашу – не примечал.

- Ты под ноги смотрел, – пояснил дед Семён. – А надо вокруг оглядываться...

- Широкий у тебя глаз, Логин!

- Что вижу, то рисую. Потом сравню: то и не то. Почто эдак – сам не знаю.

- Дал же бог таланту! – позавидовал Гордей, зачарованно глядя на картину. Ничего в ней особенного не было: вздыбившаяся чёрной волною земля и человек с плугом, готовый погрузиться в эту волну.

- Рисуешь ты меня больно долго...

- Не выходит. Меняешься ты скоро!

- Ишь ты! Стало быть, кисть-то тебе не всегда подвластна? – раздумчиво говорил Гордей, разглядывая себя на полотне.

...Было в нём что-то от Никиты Кожемяки, перепахивающего море, но в глазах затаилась робость, хотя могучие руки тяжело и прочно легли на поручни плуга.

Из-под крошечного плуга вился огромный пласт.

Распахнув настежь двери, взволнованно вбежала Варвара. Из-под платка – спутанные волосы, в которых в беспорядке сбился обычно ровный ремень седины. Подойдя к мужу, заглянула ему в глаза, отняла кисть.

- Живой, боль моя? Почто же она тебя на кажном шагу стережёт? Не поддавайся ей, подлой! Не отдам! Не отдам! – она всхлипывала.

- Не мешай! – тихо отряхнулся от рук жены Логин.

- Да ты хоть погляди на меня! Жена твоя, не пустое место!

- После, Варя! Теперь недосуг, – невнятной скороговоркой, досадуя, отгонял её Логин.

Волоча по полу платок, как птица подбитые крылья, она прошла к лавке, на которой дремала или притворялась, что дремала, Клавдия. С прикушенных губ сорвался стон, но очень уж крепко они были закушены.

Одна боль не пускала другую.

Не открывая глаз, Клавдия понимающе погладила её руку, чуть слышно шепнула:

- Не изводи себя, Варя! Может, обманул дохтур... В смерти один бог властен. Токо ему известно, кому сколь отпущено. Они, дохтура-то эти, вон сколь меня мурыжили, а ты вот взяла и в кою пору на ноги поставила...

- Не обманул, Клаша! Я потому и позвала дохтура, что сама вижу: Логин не жилец...

- Не надо ек говорить! Нехорошо! – кротко упрашивала Клавдия. – Вдруг услышит! Испужаешь его... Испуг веку убавляет...

«Может, он уж сам догадывается?» – встречаясь с рассеянным, устремлённым на себя взглядом мужа, думала Варвара. Логин молчал.

- Попробуй встать, Клаша, – предложила она. – Полежала, и будет.

- Рада бы... Сил нет. Шаг шагну – полдня отздыхиваюсь. Ноги не покоряются!

- Покорятся, дай срок! Встань-ко! Вот-вот... За стенку держись. Постой маленько! Не бойся, доверяй ногам-то. Не враги ведь. Вот так ладно. Теперь ложись, а после опять походи. Так и выправишься...

- Скорей бы! Всем в тягость стала.

- Мели Емеля! Кому в тягость-то? Лежанке, на которой лежишь? Или мне? Сын, поди, тоже куском хлеба не попрекал...

- Ой, что ты, золотко моё! Симушко у меня ангел! Кабы не он, сжил бы меня муженёк со свету!

- Хватила ты с им горюшка.

- Удостоилась. Не всем Логины попадаются. Кому-то надо и с Михеями жить.

- Я бы всех Михеев в зыбке грудными удушила...

- А землю кто пахать будет? Род человеческий кому продолжать?

- Добрые-то останутся, – возразила Варвара. – Вот и пущай живут одни добрые.

- Добрые могут стать злыми. Я на первых порах Михеем нарадоваться не могла. Это он от жизни осатанел. Может, и кусает теперь локоть...

- Кому? Себе или Фёкле Прошихиной? – зло усмехнулась Варвара. – Не раз примечала, как они занавески задёргивают...

- Мыслимо ли дело в его-то годы? Да и грех...

- Грех не про всех. Ой да ладно! Вот и в слёзы опять... Не серчай, товарка! Это я от злобы наплела. Поспи, сон лучше всяких лекарств.

- День сплю, ночь сплю...

- Вот и спи на здоровье. Спи... спи... спи... – внушала Варвара. Когда уснула Клавдия, она пошла к мужчинам.

- Скоро отмаешься, – думая, что Ямину надоело позировать, говорил Логин. – Самую малость осталось. Очень уж трудно рисовать тебя!

- А ты не спеши, делай как надо, – успокоил Гордей. – Это не молотком помахивать. Я, грешным делом, думал сперва – баловство, а получилось – радость. Вот и рисуй, чтоб всегда так было.

Проводив гостей, Варвара припала к кровати, на которую лёг муж, и беззвучно заплакала.

- Ты не плачь, Варя! – худой, прозрачной рукой Логин гладил её спутанные волосы. – Не плачь. Я всё знаю. Может, и к лучшему это. Какой из меня муж! Умру – за другого выходи. Дитё заведи. С дитём легче станет. Душой отойдёшь...

- Жаль ты моя! Льдинка растаянная! – жалко и осторожно ласкала его Варвара.

Ей чудился дребезгливый звон упавшего колокола.

Глава 32

- Дед Семён и то не выдержал! – видя шагавшего краем поля старика, говорил Пермин. – Зовёт земля!..

Взяв сизо-чёрный комок жирной земли, растёр его в ладони, приложил к щеке и с грустной проникновенностью, удивившей Сазонова, сказал:

И чем она привораживает к себе? Как черви, всю жизнь в земле копаемся. И после смерти в ей тоже. Вот ведь всяко материмся: и в бога, и в креста, а её, матушку, и разу худо не помянули... Почто ек, ну-ка, скажи, грамотей?

- Сами же говорите: матушка. Вот вам и ответ...

- Ишь ты! На слове поймал...

- Здорово были! – приветствовал их дед Семён.

- Доброго здоровья, Семён Саввич. В колхоз надумал?

- Примешь?

- Пиши заявление: дескать, опостылело в единоличии до невозможности.

- Ты уж сам заявляй. А я за сошкой лежалые кости разомну.

- Это заслужить надо. Соха-то колхозная.

- Вот моя заслуга, – старик поднял костыль. – Россией дадена.

- Это, конечно, так. Однако у нас тут дисциплина, а ты разнобой вносишь.

- Ну, будет, будет! – начиная сердиться, прикрикнул старик. – Язык-то без нужды не впрягай – износится...

- Ладно, ладно, – сдался Пермин. – Паши, да смотри в борозде не рассыпься!

- Тропушко, дай-ка я за тебя кружок обведу, – отмахиваясь от Пермина, попросил старик.

- Земля вязкая – не прильнёшь? – отирая потный лоб, улыбнулся Коркин.

- В мои лета и в меду не вязнут, а завязну – ветер выручит.

Взявшись за поручни, будто за каравай, который с почётом подносят гостям, Семён Саввич цыкнул на коней и заковылял бороздой.

- Покури, Евтропий! – провожая старика потеплевшим взглядом, предложил Пермин. – Ишь как умаялся!

- Есть маленько. Ну, давай, чем твой табачок завернуть, а то я спички дома оставил, – зацепив из кисета полгорсти табаку, скрутил цигарку и с наслаждением затянулся.

Останавливались и другие пахари, пахавшие кто на быках и коровах, кто на лошадях. Лишь Науменко и Гордей, докончив свои кулиги, начали новые борозды.

- Этим всегда больше всех надо! – сказал Панкратов. – Нам, грешным, доказывают: дескать, для колхозу, не то что для себя, – коровы не жалко...

- А тебе жалко?

- Да уж зазря животную гробить не стану.

- Потребуется – станешь.

- Гляди-ка ты! Строгая нынче власть! Раньше как было: хочу – пашу, не хочу – дома сижу.

- Я вот всё думаю: чего это мы твоё глумленье над собой терпим? Может, лучше дёрнуть тебя, как осот, с корнем, и поле чище станет? Тогда сразу поймёшь, что к чему!

- До смерти испужал! Фатеева выпололи, а он на приисках вроде тебя, в начальниках. Дурак, говорит, был, что за землю держался.

- Никто тебя не пужает... Токо помни, что у нас нервы не из бычьих жил...

- Ты бы не сучил ногами-то, Мартын! – вступился Евтропий. – Охота к Фатееву – скатертью дорога. Взамен тебя ишо сотню таких найдём.

Уронив в борозду руки, к разговору молча прислушивался Сазонов.

«Чужой человек! Но ведь и у него есть своя правда. Мы её топчем – вот он и бесится», – думал он, глядя в злое, перекошенное лицо Панкратова.

- У крестьян одна правда – земля, – сказал он. – И я знаю, отчего вы злобствуете, Мартын! Обезземелили вас. Но ведь земли-то в колхозе больше! И вся она ваша... Вам только это нужно понять, Мартын! Семён Саввич и тот раньше вас понял...

- То-то и не можете его в колхоз затянуть...

Меж тем, сделав круг, подъехал дед Семён.

- Как пахнет-то! Ой, как пахнет! – очищая лемех, возбуждённо говорил он.

- Ну что ж, Семён Саввич, пора и вам в колхоз вступать...

- А я разве против? Ежели загвоздка в заявлении, дак внучка хоть сёдни напишет. Да ведь колхозником-то не по заявлению считают...

- А вы как думаете, Мартын?

- Разно, – буркнул Панкратов. – Нечего рассиживать, робить надо.

На поскотине посвистывали суслики, которых зорили ребятишки. Один зверёк, рассвирепев от того, что его выкурили из норы, бросился на Веньку Бурдакова. Парнишка ткнул его суковатой палкой. Сверкнув острыми шильцами зубов, суслик закусил палку, но, придавленный к земле, покорился силе и, задрав лапки, злобно щерился на своих гонителей.

- Проглядели паразита! – сказал про Панкратова Сидор. – А ведь по ему давно Колыма плачет!

- Раз проглядели – будем в свою веру обращать...

- Мы его словами, а он нас из обреза в спину...

- В том и хитрость, чтобы не дошло до обреза. А дойдёт – что ж, мы тоже стрелять умеем... Ну, я в школу. Погляжу, как там ремонт...

- Уж не к Марии ли салазки подкатываешь?

- Не болтайте глупостей!

Была большая перемена.

Ребятишки носились вокруг школы, играли в лапту.

В коридоре стояла покойная сумрачная тишь.

Сазонов постучал в учительскую.

- Войдите! – ответила Мария.

- Я опять за книгами...

- Давайте честно поговорим, Варлам Семёнович!

- Говорите.

- Вы слишком часто приходите сюда. Не подумайте, что это мне неприятно, – наоборот. Но, видите, я... – она смутилась и недоговорила. Сазонов понял: беременна. – А люди разное думают. И Проня сердится. Вы же знаете, как он мне дорог.

- Бросит он вас!

- Ну и пусть! И пусть! Мне хватит того, что было... А вы не каркайте! И больше не приходите сюда! – она разгневалась, хотя обидного в том, что сказал Сазонов, ничего не было.

Она и сама знала, что всё будет именно так, и всё-таки говорила, почти кричала:

- Больше не приходите! Слышите!

- Выходите за меня замуж! – бухнул Сазонов и после этого разговорился: – Беречь буду! На руках носить буду!

- У меня будет ребёнок. Это его ребёнок.

- Вместе растить будем.

- Нет. Я ЕГО люблю...

- Это пройдёт, забудется! Ведь Григория вы тоже любили. И меня полюбите. Я добьюсь, вот увидите! Вам муж нужен, семья. Женщина не должна, не может быть одна!

- Нет, нет! Уходите! Мне от вас ничего не нужно... Уходите!

- Мне теперь некуда. Без вас весь свет тесен, – с бессильным отчаянием сказал Сазонов. – Первый раз у меня так...

- Уходите. Перемена кончается, – сказала Мария и взялась за колокольчик.

- Не звоните! Дайте слово сказать! Вы будущего боитесь... Я знаю. А со мной вам станет спокойно. Оставьте его! Он моложе. Да и девчонка из-за него сохнет. Славная девчонка! Пожалейте её! Отпустите парня, и мы будем счастливы. Ни за что не упрекну! Хоть сейчас, если хотите...

Мария позвонила. Сперва неуверенно, потом крепче, звончее.

- Я не уйду! – упрямился Сазонов. – Столько ждал – и вдруг потерять... Не могу! И ты пожалеешь, если прогонишь!

Но он знал, что уйдёт и что всё уже кончилось. Она просто терпела его и потому слушала.

Мария вышла, оставив Сазонова одного. В классы стайками сбегались дети. Последним вошёл Иван Евграфович.

- Они ничего не поняли! – накинулся он на Сазонова. – Это же очень просто: как говорю, так пишу... – он ездил со своим проектом усовершенствования русского языка в район, и там его основательно высекли за то, что он вносит путаницу в установившийся порядок.

- Э-э, я тоже ничего не понимаю! – тоскливо сказал Сазонов.

- Как говорю, так пишу! Предположим, слово «сенокос»... Говорим «сенакос». Так и пишем через «а». Прислушайтесь: именно «а» в середине. Как говорим, так и пишем. Понятно?

- В том-то и собака зарыта, что говорим не так, как пишем.

- Все спешат куда-то! А кто детей учить будет? – грустно сказал учитель.

- Мы, – ответила Мария.

Глава 33

Сазонов уныло плёлся по улице, не зная, куда приткнуться. Не хотелось ни читать, ни думать, ни даже работать.

Свернув в переулок, пошёл к ферме.

Логин выгонял из пригона колхозных коров. Они разбрелись по поскотине, оставляя позади себя примятую жухлую траву и дымящиеся лепёшки. Логин шёл стороной, точно животные были сами по себе, а он – сам по себе; шёл и часто то оглядывался по сторонам, то склонялся над жёлтыми кустиками прошлогодней травы. Может, в мозгу его зарождались призраки новой картины?

- Не плачь, жалкая моя! – услышал Сазонов. Голоса раздавались из дежурки. – Знаю, что болит, да ведь сердце с сердцем ремнём не свяжешь...

- Оговорили меня, а он поверил... – всхлипывала Катя.

- От злости пыхтят! А ты помни, девонька, что свет не без добрых людей!

- Не нужны мне ни добрые, ни злые! Всех бы на одного променяла!

- Говорила я с им, – вздохнула Александра. – Крепко присушила учителка!

- Воровка она! Старая и бессовестная! Как он живёт с ей, со старой-то, мужем брошенной?

- Она не старая, она красивая. Красивые не старятся. Они завсегда берут самое лучшее.

- А я некрасивая?

- Ты тоже красивая, да невезучая. Упустила своё... Ну, не убивайся! Может, одумается он. В армию сходит, перебесится...

- Ой, не верю! Там другую встретит.

- Не бабник он! Запутался, это правда. Пока разберётся, что к чему, – немало воды утечёт...

- Иссохну я, силушек нет более...

- Выправишься, молодая. Погуляй с кем для виду, хоть с тем же Фёдором. Давно ластится к тебе. Вот и погуляй. Токо без баловства. Увидит Прокопий – сам прибежит. Мужикам это – нож в сердце...

- Все постылы! Никого не надо.

- А ты распрямись! Наплакаться в бабах успеешь! В девках веселиться надо. Иди умойся, уревелась вся!

Уткнувшись в тёплые колени женщины, Катя истошно завыла.

«Откуда у них эти слёзы берутся? – прислушиваясь, думал Варлам. – Мне бы хоть раз выреветься...»

Он ещё долго топтался подле избушки, слушая горестные причитания Кати, должно быть, перенятые ею у старух, а ими привнесённые из древней лучинистой старины.

- И куда теперь я кинусь, горькая сирота? – причитала Катя. – И куда же, горемычная, подеваюся?

Александра долго укачивала её, потом расчувствовалась и сама начала подтягивать.

Выплакавшись, они успокоились и разошлись.

С пашни возвращался дед Семён, усталый, довольный, раскрасневшийся.

- Кулига в угол, Катерина! И не гляди, что старый! Молодым единого круга не уступил. Стало быть, ишо годок-два протяну. На меньшее не согласен!

- Не умирай, деда! Я без тебя совсем одна останусь!

- Голубка моя! – Старик прижал её голову к щуплой груди. – Рано с горюшком стакнулась! В твои-то лета токо соловушкой заливаться...

- Эх, деда! – Девушка вырвалась и, зажав руками лицо, убежала.

- Вот так, Семён Саввич! – грустно сказал Сазонов.

- И ты попался? То, вижу, всё к старикам льнёшь! Пронька-то крепко крылышки вам подрубил! Неровные нонче люди пошли! Гордей вон какой дуб-корень! А этот... Да что говорить! – Старик махнул рукой и поковылял за внучкой.

Постояв в раздумье, Сазонов отправился к Ефиму, который оставался вместо него председателем сельсовета.

- Не боязно? – спросил он парня.

- Скажу: боязно – осудишь. Промолчу – за хвастуна примешь... Словом, страшновато. Тебе тоже теперь потрудней будет, районище-то вон какой!

- Рассуждение верное! Я побаиваюсь. Но ведь и государством люди управляют...

- А ты бы на это решился?

- Не знаю. Едва ли...

- Да ну? Разве не лестно?

- Лесть и слава слабым головы кружат. А править целой страной – зрелость нужна...

- У тебя её хватает. И ума не занимать.

- Вот уж и льстишь...

- Разве не так? Дурачку всю власть в районе не доверят.

- В этом ты прав.

- Хоть и доверили, а я не завидую.

- Что ж так?

- Шкура у тебя тонкая. Проколоть легко.

- Ну, а если не дамся?

- Тогда большим человеком станешь. Но там и бьют больней...

- Я и сам с усам.

- Шутишь? Шути – так веселее.

- Нравитесь вы мне, Ефим! Только вот с Шурой у вас...

- Теперь не до неё. Дел много.

- Вот и зря. Ради этого все дела отложите! Потом будет поздно. Слышите? По себе знаю...

Глава 34

- Здесь пашня моя была, – показал Гордей. Он и Науменко осматривали лесные деляны. – Помню, в парнях ходил, берёзы тут в два обхвата стояли. Все повырубили, а насадить не догадались...

- Как-то не до того было, – принял упрёк на себя Науменко.

- Не ты один виноват. Все хозяева, и все лес зорим. Лучшие деревья жгём, а дома – смотреть совестно! – развалюхи...

- Только начинаем. Придёт срок – и за дома возьмёмся. Сперва ферму да клуб надо достроить.

- Нет, Григорий Иванович, это нельзя откладывать. У Зыряновых крыша провалилась. То же и у Семёна Саввича...

- И твой не лучше.

- Мой терпит. Давай сперва о людях позаботимся, потом о себе...

- Ты не знаешь меры, Гордей! Ни к чему во всём себя ущемлять. Всё людям, всё людям, а себе когда? Весной вот корову чуть не угробил, а ведь никому не доказал...

- С коровой нескладно вышло. Александра сердится... А доказывать я и не собирался. Раз люди на коровах пахали, чем я их лучше?

Он привязал Рыжка к берёзе, бросил ему охапку сена.

- Саранками пахнет! – потянул воздух носом и стал шарить руками в старой жухлой траве. – Вот она! Сейчас мы её добудем, голубушку.

Очистив клубень от земли, разломил пополам, протянул Науменко.

- Попробуй! Поди, не едал?

- Не доводилось, – разгрызая сочные хрустящие дольки саранки, сказал Науменко.

- В земле много чего есть. А мы топчемся и не видим.

- На земле-то ещё не научились брать. В земле и подавно.

- Научимся.

- Жаловался ты: лес худой. А куда ни погляжу – везде берёзы-вековухи.

- Стучат! – прислушался Ямин. – И как не устаёт человек! От посевной не разогнулись, тут уж дроворуб настал, потом сенокос, уборка – так без конца. Где силам предел?

- Нету его, предела, – ответил Науменко. Крылья его тонкого носа раздувались, глаза возбуждённо блестели: пьянил дух лесной. – А будет – ты достигнешь и остановишься. Другие дальше пойдут – тебе завидно станет.

- Выходит, зависть двигает человеком?

- Как хошь называй. А только человеку всегда больше надо, чем он имеет. Потому и предела нет...

Они приближались к делянам. Всё громче стучали топоры, визжали пилы. С краю, у поля, немощными руками дёргали пилу Фёкла и Ворон. Берёза поддавалась медленно.

- Снюхались! – усмехнулся Науменко. – Пара: гусь да гагара...

- Пущай! Люди же... – увидев Евтропия, Ямин закричал издали: – Бог в помощь, золовец!

- К нам на помощь. Сделайте почин!

- Разомнёмся, Григорий Иванович?

- Давай.

Теперь отовсюду доносились визготня пил, стук топоров, шум падающих деревьев. Падая, они приникали к земле ветками. Сучкорубы тут же очищали их, стаскивали в костры. Берёзы лежали обнажённые, скорбно-прекрасные даже в своей неживой наготе. Их одежды дымились в огне.

- Шевелись! – подгонял Ямин. Его лихорадило работой. Кривой полумесяц ручки плотно прирос к ладони, рука набухла узлами вен, которые по-весеннему буйно раздувало кровью.

Вот и ещё одну берёзу с зловещим визгом куснули стальные зубы, прошлись по её телу, оставив рваный след.

Всё гуще сыпались опилки, омоченные сладкими слезами – берёзовкой.

Всё меньше становилось перерезанных жил.

Вот порвалась последняя.

Мгновение постояв, берёза рухнула, издав отчаянный стон.

А Венька Бурдаков уже прицеливался к сучкам топором, сёк крылья-ветки.

А Агнея с Александрой уже распиливали её на части.

А Евтропий раскалывал куцые, в коричневых обводьях чурки.

Фешка оттаскивала их к поленнице.

Постоит, повянет на ветру поленница – на осень привезут её, сложат у тына. Принесёт хозяйка беремя дров, бросит поленья в печь. Весело запотресивают они, ласково. Даже и мёртвая берёзонька щедра и неунывна.

- Ты полегче, Гордей! – усмешливо советовал Евтропий. – Загонишь председателя.

Науменко разогнулся. Жестоко ныла спина, мозжали руки. Болел от напряжения затылок. Пропала силушка: вино подточило. А Гордей глыбился рядом, искоса взбуривал из-под рыжих бровей: прятал в огнистой бороде усмешку. Такой хоть кого упарит!

«А вот не поддамся!» – Науменко сбросил гимнастёрку, рванул пилу. Гордей отпустил и, опережая его, потянул на себя: замается, непривычен.

- Угостись, тятя! – Фешка поднесла берёзовки.

- Будто знала, что пить хочу.

Науменко завистливо поглядывал на девчушку, тосковал глазами. Она уловила просящий взгляд.

- Теперь ты, дядя Гриша!

- Спасибо, умница моя! – принимая берестяную посудинку, погладил веснушчатую щеку-подушечку. – Ох, вкусна!

- Пей всю. Я ишо напоточу.

- Напился, доченька, – а сам подумал: «Доченька, да не твоя! – Другим оставь!».

И снова вгрызлась пила в пенно-белое тело берёзы; прирастала треугольными зубами; рвала, неистовствовала от злости и жадного нетерпения.

Евтропий и тот упарился. А Науменко молчал.

Уж высились рядом две полуторасаженные поленницы: точь-в-точь близнецы.

- Обед! – объявил Евтропий.

Агнея достала снедь.

Из кустов показались Пермин и дед Семён.

- Вот и гонись за вами! – всплеснул руками старик. – Три сажени набухали! А у меня – не у шубы рукав...

- Спи доле!

- В мои-то годы какой сон! С боку на бок перекатываюсь...

- Не оправдывайся! Мы своё возьмём. В лес опоздали – из лесу пораньше уйдём. То на то и выйдет, – посмеивался Пермин.

Семён Саввич прямиком прошёл к своей деляне, и скоро оттуда донёсся неуверенный стук топора.

- Какой из его дровосек! – покачал головой Евтропий, разрезая хлеб на крупные ломти.

- Вы бы взяли да помогли, – резко сказала Александра. – Колхозники, а всяк в свою дуду дует...

- Промашка вышла, – кивнул Евтропий. – Исправлять придётся. А, Гордей Максимыч?

- Правильное замечание. Миром-то всем запросто нарубим...

Александра с лёгкой готовностью поднялась и скоро привела с собою деда Семёна.

Он благодарно поглядывал на Гордея, которому приписывал всё доброе, что делалось в колхозе.

- Вот угодил ты мне, Гордей, спаси тебя бог, – говорил он, – всем, хоть лоб разбей, не угодишь. Всё одно вызверяться будут...

- Тут не я угождаю, Семён Саввич. Тут – колхоз. А кто на его вызверяется, тот и на себя волком смотрит.

- Может, поймут со временем, – отозвалась Агнея. – Кто сам себе враг?

- Кабы все люди доброе слово понимали – войн не было бы! – вздохнул старик. – Токо на их и гнёмся. Взять хоть германскую... Сколь миру полегло!

- Подь на два слова, Григорий, – позвал Пермин.

- Про Святогора слыхал, золовец? – спросил Евтропий. – Не знал он, куда силу свою подевать. Что ни возьмёт в руки, то рушится. Но и он наткнулся однёж. Видит, кольцо в земле. Дай, думает, вытащу. Потянул – не может. Сам увяз. Так и сорвал с пупа, а кольцо не выдернул. Не по силам взял, на том кольце вся земля держалась. И ты сорвать можешь. В одиночку мир от назьма не очистишь...

- Почто в одиночку, Тропушко? – возразил старик. – А ты разве не поможешь? За вами и другие увяжутся.

- Выпей молока, сказочник! – пододвинула кружку Агнея. – Робить допоздна будем.

- Поробим, ясно море! Эдак и жить веселей!

- Те-то куда девались? – спросила Агнея о Пермине и Науменко. – Кроме них, все обедали.

«Те» негромко переговаривались в логу.

- Тут уж так, – говорил Науменко, – либо партия, либо бог.

- Мы да от бога не отвадим?

- Сперва отвадь, потом и разговор веди. Сейчас рано.

- Я всё же прощупаю, как он...

- Против этого не возражаю.

Подложив под голову руки, Ямин с наслаждением растянулся на телеге. На груди у него щебетала Фешка.

Все отдыхали. Лишь на деляне Фёклы надоедливо жужжала пила.

- Без устали пластают! – прислушался Евтропий. – Так бы на колхоз робили.

- Своя рубаха ближе к телу.

- Колхоз-то разве чужая?

- Поговорить надо, – сказал Пермин. – Я к тебе от всех коммунистов секретный вопрос имею...

- Не люблю я эту секретность. От кого скрываться-то. Не бандиты здесь – колхозники... – недовольно сказал Ямин, но всё же отошёл в сторону.

- Ты с богом-то всё ишо в ладах?

- Не шибко же. Но и большой ссоры не было.

- Мы тебе советуем произвести полный расчёт с небесной канцелярией да помаленьку к нашему берегу прибиваться.

- Я как будто не у чужого.

- Я говорю о партии.

- Об этом я не думал.

- Думай, но не долго. Время не ждёт.

- Ты вот партейный, Сидор. А чем ты лучше меня, беспартейного?

- Тем и лучше, что партейный. Ты в одиночку, а я с партией. Она меня, как стригунка, на поводе ведёт. Ежели я забузую, собьюсь с дороги – она направит... Помнишь, каким я был?

- Торопиться не стану. Погляжу на тебя, на прочих. Потом решу.

Ямин сказал это негромко, но с той непреклонной убеждённостью, которой трудно, почти невозможно было возражать.

- Не так это просто, Сидор, – сказал Науменко. – Иной раз кажется: всё ясно, сказал – и сделал. Скажешь, а сделать не можешь... факты нужны. Слов мало.

К вечеру Евтропию поставили ещё четыре поленницы.

- Теперь твой черёд Семён Саввич, – сказал Гордей. – Потом Григорию.

- Мне не надо, – отказался Науменко. – Ни к чему...

Ямин хотел возразить, но, вспомнив о Марии и о сыне, промолчал.

Наутро всё Заярье собралось на делянах деда Семёна, Логина и Шуры Зыряновой. Старик ходил меж громко и весело гомонящих колхозников и постукивал посошком. Может, в последний раз соком берёзовым бродила в старческом теле стынущая кровь.

Домашнее дело – рубка леса – стало вдруг колхозным.

Ни сплетен, ни злоречья.

Точно братья и сёстры собрались на милом своём угодье. И нечего им делить. Одни только шутки, да смех, да искорки в глазах.

- Логин! Логин! – звала Варвара. Он только что стаскивал в костёр сучья и вот уже исчез куда-то. Бросив пилу, пошла разыскивать мужа.

Он стоял на коленях перед раскрывавшейся медуницей и разглядывал её, точно это была Василиса Прекрасная.

- Отвлекись ты! – тихонько окликнула Варвара, стыдясь того, что подсмотрела невольно и потревожила мужа. – Съезди, батюшка мой, за бражкой. Пущай мужики с устатку примут.

Логин тронул цветок, словно просил у него прощения, и молча отправился исполнять просьбу жены.

- Варя! – позвал Панкратов. Он крался следом за ней, поджидая, когда уйдёт Логин. – Давай посидим!

- Отцепись, нечиста сила! Ишо раз подойдёшь – в Совет пожалуюсь.

- Тянет меня к тебе!

- Уйди!

- Когда умрёт – будешь со мной жить?

- Ты сам раньше его сдохнешь...

- Гляди, Варвара, скручу вязы!

- Люди! – дико и внезапно закричала Варвара. Страшно матерясь, Панкратов бросился в кусты, по-волчьи поскакал прочь.

- Люди! – ещё раз услышал он.

- Кто тут! – прибежал на крики Сазонов. – Кого зовёте?

- Людей.

- Зачем они вам?

- Чтоб видели, как хорошо мне.

- Что это на вас накатило?

- Стих. Сейчас колдовать начну, – сказала Варвара и зашептала страстно и громко: – Сгинь от нас, сила нечистая! В огне сгори, с дымом улети, обелись корой берёзовой, возродись из пепла радостью, в небо вспорхни птицей-певуньей...

- Давит на вас весна!

- Ох, давит! Так бы и пала на землю и миловалась до потери сознания.

- Я вот вам помилуюсь!

- А ежели с тобой? – Варвара подошла к нему, взяв горячими ладонями за щёки, поцеловала в губы. Сазонов побледнел, растерялся.

- Этим не шутят, Варвара...

- Я дитё хочу...

- Ну и рожайте. У вас есть муж.

- Сила у него подорвана. А мне дитё надо! Чтоб я за им, как за Логином...

- Перестаньте!

- Мямля! Ты и Марью так же упустил... Только и нужно-то от тебя... Эх!

- Варвара! Я могу... Я и в самом деле могу...

- Не нужен ты мне. Уходи. Да поскорей, а то ишо подумают, что шашни у нас. О, господи! – она упала на землю и зарыдала.

- Ох ты сука! – это опять подкрался Панкратов.

Варвара повернулась к нему, жарко и ненавидяще посмотрела в глаза, но не встала.

Ещё один день подходил к концу, а люди не заметили: так быстро пролетело время.

- Ты, Алёха, шагу не шагнёшь, чтобы людей не стабунить, – щуря длинные глаза, говорил Дугин. Он взмок, на рубахе соль выступила. – Ишь как гудят! Пчёлы, чисто пчёлы!

- Где пчёлы, там и трутни, – поводя плечами, усмехнулся Евтропий.

У него стягивало крыльца[7] от усталости. Часто тукало сердце.

Одновременно на весь лес спустилась ясная тишина. Все подивились ей в душе. Примолкли. Вдруг издалека донёсся слабый стук топора: Панфилушко.

- Оженить бы их! – сказал Евтропий, кивая в сторону Панфила и Фёклы. – Самая что ни на есть пара.

- Пара на все сто! Давайте тряхнём старика!

- Подъехал Логин. На телеге стоял пузатый лагунок с брагой и ведро квашеной капусты.

- Ого! Вовремя подоспел!

- К самой свадьбе...

- Пошли, что ли?

Вывернув подкладками наружу армяки, Федяня и Афанасея выступали сватами.

- Сватать тебя пришли, Панфило Осипович! – грозя бровями, улыбалась Афанасея. – Для баб гож?

- Об этом, слышь, токо тебе одной вечерком скажу. Заходи после... А пока не лезь. У меня вон кака урочина!

- Возьмёшь Фёклу – мы твою урочину за полчаса выполним!

- Соглашайся, Алёха! Чего там! Два горошка на ложку. Да и тебе, Фёкла Николаевна, хватит в девках вянуть, – посмеивался Дугин.

- А я что? Я за милу душу, – приняла их шутку Фёкла.

- Ну, раз так – за дело! А потом и за свадебку...

И ещё дюжине кудрявых берёз снесли буйные весёлые головы.

Панфило и удивиться не успел, а Дугин уже доводил последнюю поленницу.

- Вот, слышь, молодцы дак молодцы! Нам бы до троицы не управиться.

- Молодожёны, в круг! – раскрывая бочонок, сказал Евтропий. Разлив брагу по туескам и кружкам, провозгласил: «Горько!».

Бабы, смеясь, подтолкнули Фёклу к старику и заставили целоваться.

- Горько! Горько! – кричали они.

Но скоро шутка наскучила, да и брага кончилась. Все, кроме «молодожёнов», отправились по домам.

- А нам как быть? – спросил Панфило.

- Пойдём и мы.

- Ко мне, что ль?

- А хоть и к тебе. Не боишься?

- Один я, слышь, совсем запарился. Баба позарез нужна. Ежели не против – пойдём.

- А ты это... дюж? – хохотнула Фёкла. – Я на любовь шибко лютая! Ежели что – вытурю...

- Батюшка, покойна головушка, меня в шестьдесят годов на свет произвёл. Кровь-то одна...

Подступал вечер. Усталый. Терпкий.

Оголённая берёзовая роща неровно окутывалась тьмой.

Над нею выгнулся тонкий серпик молодого месяца.

Пахло летом.

Глава 35

- Вы огорчены? – намекая на своё повышение, спросил Сазонов.

- Мешать ты мне будешь, – признался Камчук.

- Но ваше место осталось за вами... Так что нет худа без добра.

- Это верно. Да и ты всегда под рукой. К тому же я не теряю надежды, что найдём общий язык. Найдём?

- Не знаю. Мне трудно говорить с людьми, которые неискренни. Ведь куда проще сказать в глаза и плохое, и хорошее. Кстати, вы не задумывались над тем, сколько энергии люди тратят на обман? Если бы половину того они тратили на правду, жить стало бы намного легче...

- Лёгкая жизнь не для нас, – шутливо сказал Камчук. – Но и осложнять её не следует. Нам с тобой не к лицу играть в «любишь – не любишь», – он протянул руку, которую Сазонов без колебаний пожал.

Камчук казался усталым. И у Сазонова душа была неспокойна.

«Что значит этот жест? – думал он. – Скорее всего благодушие медведя, который только что пообедал. Он наверняка здесь время зря не терял...» Таким образом, решил он, повышение поставило его в ещё более сложные условия. Но это была лишь одна из причин, вызывавших его смятение. Здесь придётся ходить по струнке и быть всегда начеку. Неизвестно, где и когда Камчук даст подножку. В том, что это непременно случится, Сазонов ни на йоту не сомневался. И от этой невесёлой уверенности тоска по людям, которых оставил в Заярье и которые стали ему дороги, сделалась ещё больше. С ними он чувствовал себя просто и уверенно и получал от этого общения много радости.

Камчук тоже тревожился, понимая, какого сильного, непреклонного, потому особенно опасного союзника приобрёл он в лице нового председателя райисполкома. Где-то в глубине души он уважал тонкую прямоту Варлама, его умение при любых обстоятельствах оставаться самим собой. Но знал и другое, что для него это не подходит. Был он гибок, оставаясь внешне грубовато-прямолинейным, и отлично ориентировался и владел словом, которое говорится к месту. Можно ли было сказать о нём: служил людям? Пожалуй. Поскольку в конечном счёте к этому сводилась вся политика. Холодный, расчётливый эгоист, он руководствовался тем, что диктовали обстоятельства и, калеча свою сущность, учился не обращать внимания на уколы совести. Он отождествлял свою будущность с будущим государства. Одно без другого ему казалось нелепым и бессмысленным. «Так нужно! – думал он. – Кому?»

- Ну, а если не поладим... драться будем! Я и к этому готов, – резко выдернув свою короткопалую руку, сказал он.

Сазонов молча пожал плечами.

На абажуре, висящем над столом, дремала большая чёрная муха. Проворный паук выткал над ней тончайшую паутину. Проснувшись, муха попыталась взлететь, но застряла в узорчатой сетке и натужно звенела крылом. «Кто кого?» – думал Сазонов, наблюдая за её усилиями.

- Чего молчишь? – мягко спросил Камчук. – Рад, наверно, а?

- Ещё не разобрался.

- Разбирайся. До побачения. Меня люди ждут.

В приёмной бойко стучала на машинке молоденькая белокурая секретарша. Бывая здесь по делам службы, Сазонов не раз любовался её точёной тонкой шейкой, на которую из-под короны тяжёлых кос, обвитых вокруг головы, опускались пушистые невесомые волосинки. Иногда он испытывал желание дунуть на них, как на одуванчик, и от этого улыбался за её спиной. Но, встретив мягкий светящийся взгляд её огромных доверчиво-серых глаз, отворачивался. «Одуванчик...».

- Видел, какая у тебя секретарша? – уже на улице спросил Камчук.

- Это не для меня.

- Э-э, брось! Ты на трибуне...

Вернувшись к себе, Сазонов уселся на широкий подоконник, долго думал о чём-то. Над большим лбом нависли светлые пряди волос. Ниже их обозначились три тонкие неглубокие бороздки. Они появились совсем недавно. Видимо, брал своё возраст, хотя, в общем-то стареть ещё рано.

Соскользнув с подоконника, свернул старую «Правду» и смахнул паутину, а вместе с ней и ленивую муху, и проворного паука.

- Начнём хотя бы с этого... – оценивающе осмотрев свой кабинет, подхватил огромное кожаное кресло и вынес его в приёмную. – Это для посетителей... – пояснил он удивлённой секретарше.

Вошёл Пермин. Здороваясь, сочувственно заглянул в лицо: вроде бы ничего.

- Чудак ты! – мелкими частыми шагами меряя кабинет, говорил он. – Сиденье выбросил... Кому оно мешает? Оно безвредное... Вот с Камчуком будешь работать... Это, по-твоему, верно?

- Думаю, что верно. Он крепко вырос за последнее время.

- Значит, больнее бить будет.

- Если заслуженно – не обижусь; незаслуженно – сдачи дам.

- И выйдет – не работа, а мордобитие.

- Это спасает от ожирения.

- Тут что-то не то... не то.

- Где есть большое то, там всегда найдётся маленькое не то. К этому пора привыкнуть и принимать как должное.

- Непонятно мне многое. Ну, хотя Камчука возьми... Мужик боевой, говорливый, этого не отнимешь. Но ведь он токо пенки снимает...

- Вы ему своё мнение высказывали?

- Не пришлось как-то.

- Побаивались?

- Не то что побаивался, а воздерживался. От слова он не умрёт, зато при случае вспомнит.

- Вот, вот, – усмешливо погрозил пальцем Сазонов. – Между прочим, партбилет обязывает говорить правду всем без исключения.

- Это ты, брат, кому другому скажи! А я учён: не раз битым ходил. Теперь до того как сказать, думаю, стоит ли говорить.

- Я всегда говорил и буду говорить то, что считаю нужным.

- Всё до поры. Иной раз и помолчать можно.

- Ерунда! Говорить правду не просто, вы правы, но ведь без этого невозможно жить...

Пермин зябко поёжился, отодвинулся в угол, куда не доставало солнце, ярко слепившее глаза.

- Вы Науменко поддержите, – Сазонов переменил тему разговора. – Он как раз разгибается...

- Да уж не бросим.

- Я всегда жалею, что нам вечно некогда...

- Этим и спасаемся. Днём накрутишься – ночью спишь без задних ног.

- Я не о том. Второпях о друзьях забываем. Вы не задумывались, отчего он пьёт?

- Пристрастился, вот и пьёт. Что вино, что баба – одна сатана. Раз попробуешь – всю жизнь охота. – Пермин простовато хохотнул, решив про себя не рассказывать того, что ему доверил Науменко.

- Не кривляйтесь. Вам не пристало ваньку валять. Я ведь понимаю, что всё не так просто.

«Неужто и об этом знает, чёрт долгий?» – подумал Пермин, сказав вслух:

- Да ну тебя! Умничаешь много! Умничать поменьше надо!

- Не надо. Нет, нет, я не осуждаю. Но умничать всё же надо. На то и головы на плечах носим.

- Умникам их в первую очередь остригают... Бывает, что и до шеи.

- С таким клеймом и умереть не страшно.

- Иди ты к бесу! – Пермин хотел что-то сказать ещё, но махнул рукой, неожиданно сорвался и выбежал из кабинета.

- Чай готов! – заглянула секретарша. – Будете пить, Варлам Семёнович?

- Не беспокойтесь, Нина, – он прикрыл глаза и прислушался, как нежно звенит в нём это имя. – Чаю мне больше не носите. Я буду ходить в столовую.

- А Василий Романович пил в кабинете, – сказала девушка о его предшественнике.

- У каждого свои причуды.

- Вы меня не уволите?

- Ну что вы! Мне, наоборот, приятно с вами работать.

- Спасибо. Я очень хочу остаться. У меня мама на иждивении.

- А у меня вот нет матери. И никого нет... – Нина впервые за весь разговор увидела широко раскрытыми глядящие на неё глаза Сазонова. В них плескалось нечто необыкновенное, грустно-синее.

- Вы такой молодой. И такой печальный...

- С чего вы взяли?

Девушка покраснела и потупилась. Она немало знала о Сазонове, хотя за время его работы председателем сельсовета едва ли более двух раз говорила с ним.

- Идите отдыхайте. Я тут займусь кое-чем...

- Я помогу вам. Можно?

- Нет! – сухо сказал Сазонов, и глаза его прикрылись, спрятав дорогую синеву.

Его вдруг потянуло к этой девушке, доброй и милой, которую он звал про себя Одуванчик, и, боясь, что Нина заметит эту минутную слабость, он хмурился, по привычке опуская веки. Они плохо слушались. Нина огорчилась, но послушно вышла.

Сазонов достал из стола документы и сидел над ними, не отрываясь, до глубокой ночи. Все эти цифры, скупые, неуклюжие фразы обрели в его воображении материальность, превратись в гордеев, мартынов, евтропиев. За это он и любил деловой язык отчётов и докладов и порой, забываясь, разговаривал с ними вслух. Они загадочно помалкивали и мелко разбегались по бумаге. Сазонов прекрасно понимал, о чём они молчали.

В полночь он услышал в приёмной чьи-то осторожные шаги. Это была Нина.

Глава 36

- Живой? – освобождая рядом с собой место, спросил Панкратов. – А тут слух пустили, будто Фёкла тебя заездила.

Панфило горделиво распушил бороду и уселся на бревно перед конюховкой.

- Его заездишь! – хмыкнул Федяня. – Бедная баба дозваться не может. Как женился, так между гряд прячется...

Панфило ухом не вёл, невозмутимо покашливая, свысока посматривал на насмешников.

- Говорят, в Совет жаловаться ходила, – подхватил Евтропий. – Дескать, или другого мужика давайте, или этого из огурешника вытащите. Ефим сулился меры принять.

Евтропий давно помирился со своим соседом. Кобель, которого он купил для Тарасова, оказался выхолощенным и совсем не лаял. Был он добродушен, толст и перед каждым вилял хвостом. Панфило гневался на это и даже пытался утопить. Но у самой реки его догнал Евтропий.

- Купать повёл? – поинтересовался он, косясь на камень с верёвкой, которые старик держал в руках. – Надо, надо... Пёс благородных кровей. Не то что пустолайки твои. Он у прежнего хозяина каждую субботу в баню ходил.

Сердито шипя в бороду, Панфило спустился к реке и старательно вымыл пса, выслушав все те полезные советы, которые щедро рассыпал перед ним Евтропий.

- Не оступись, тут склизко. Сам утонешь и пса утопишь. А он в сельсоветском поминальнике записан. После греха не оберёшься, затаскают. Ефим страсть как собак любит. Так что корми, пока не околеет.

Но выхолостень и не собирался помирать. Жилось ему не хуже, чем богатому барину; отъелся до того, что едва в конуру влезал. Панфило не привязывал его, думая, что пёс убежит на улицу и там его загрызут собаки. Но пёс был домосед. А ещё был он ласков, глаза умные; всё понимают, только сказать не могут. Увидит хозяина в добром расположении духа, подойдёт, встанет на задние лапы, а передние на грудь положит. Старик сперва злился на это, потом привык. А Фёкла души не чаяла в собаке.

В огороде переругивались между собой соседки.

- Всю рассаду измяла! Ишо зайдёт – ноги переломаю! – грозилась Фёкла.

- У своей ломай! – добродушно отбрехивалась Агнея.

- Моя по огородам не шныряет.

- Рассады пожалела! Да зайди ко мне – дам, сколь в подоле унесёшь.

«Видно, опять ихняя свинья набедокурила! – догадался старик. – Ну, погоди, сосед! Теперь мой черёд шутить...» Взяв пешню, спрятался за рассадником и стал поджидать хавронью. Ждать долго не пришлось. Подкравшись тихонько, со всего маху ударил свинью по задним ногам и столкнул её в яр.

«Уж бил бы насмерть, старый козёл!» – ворчал Евтропий, вытаскивая из яра свою живность.

- Аспид! – голосила Агнея. – Я тебе всё припомню! Так и знай, что опять головёшек в бороду натычу!

Евтропий посмеивался.

- Не я ли говорил, что свинья не ко двору?

- Другие мужья в драку лезут, а у его полон рот смеху.

- Да из-за чего драться-то? Она без ног-то лучше. Больше сала належит.

- Вот сдохнет, тогда и тебе худо будет!

- Выходим. К дяде Лавру свезу.

Завалив свинью на телегу, привязал её и поехал в Бузинку. Можно было бы дорезать, но летом мясо скоро портится, да и появился предлог навестить дядю, с которым Евтропий жил душа- в- душу.

- За кролами поглядывай! – наказывал он жене. Кролы – дядин подарок – дали второй приплод.

Евтропий ехал не спеша, зная, что Лавр по старости лет редко отлучается из дому, чаще сидит за самоваром, поджидая нечаянных гостей. На божнице у него, за иконой, всегда припрятана одна, а то и две нераспочатых бутылки.

Схоронив последнюю жену, он принял на квартиру старую деву из монашек, плоскую и зубастую, как пила. Была она сварлива и привередлива. Несколько недель старик терпеливо сносил её руготню, но, после того как она обнаружила его тайник и выбросила оттуда бутылки, не сдержался и прямо в сморщенный нос квартирантки сунул по всем правилам сложенный кукиш. Хоть и по правилам, а не угодил. Горюха удивилась и с того дня занемогла. Лавр свёз её в больницу и теперь по четвергам носил передачи, радуясь своему одиночеству.

- Хлеб-соль, дядя! – поздоровался Евтропий.

- Садись, – пригласил ветеринар, веселея: ожидание не было напрасным.

- Я к тебе по делу, – для приличия отказался Евтропий, блудя глазами.

- Сядь рядком, потолкуем ладком.

Призывно забулькала водка; быстро потекло за разговорами время. Евтропий не скоро вспомнил, что на телеге привязана свинья.

- Какими судьбами? – доставая другую бутылку, спросил хозяин.

- Попутье было, – не желая отвлекаться от столь важного дела, уклончиво сказал Евтропий. Ветеринару и это пришлось по душе. Переговорив обо всём, что допустимо за столом, они запели.

Песни перемежались разговорами, которые были сперва неторопливы, а потом и невнятны.

- А кк-кролы... кролы мои... как? – костенея языком, спрашивал старик.

- Плодятся! – Евтропий ещё не заикался.

- Вооо... Наследство доброе до... досталось.

- В самый раз. Ох язви те! Я ведь к тебе с задельем! – спохватился Евтропий.

- Не егози. Сиди, пока сидится.

Эх, пить будем

И гулять будем!

А смерть придёт –

Помирать будем!

- Свинья-то уж околела, поди?

- Какая свинья?

- Моя. Ноги у ей повело. Лечить привёз.

- Ты её кальцием.

- Кальцией! Эт-та можно!! – гаркнул Евтропий. – Звенел звонок нащееет поверкиии...

- Ланцов заддумал убеежааать! – подхватил старик.

К ночи они притомились и уснули прямо за столом, как засыпали все, кто приезжал к ветеринару в гости.

Когда рассвело, Евтропий поднял голову, слил в стакан остатки водки и тряхнул дядю.

- Чем, говоришь, свинью-то пользовать?

- Кальцием, – пробормотал ветеринар и снова запосвистывал носом.

- Кальцией, – повторил Евтропий, чтоб не забыть это мудрёное слово.

Свинья давно примирилась со своей долей.

- Тоскливо тебе, свинка?

Хавронья грустно повела пятачком: хоть бы покормил, но хозяин решил насыщать её пищей духовной.

- Ты не расстраивайся. Сейчас домой поедем. Петь будем!

Он был верен своему слову и пел всю дорогу, делая передышку лишь для того, чтобы уговорить свою печальную спутницу подтягивать ему. Она упрямилась.

- Не хошь? Так и петь сроду не научишься! Без песен какая жизнь, сама подумай?

Но свинье было не до песен. Перебитые ноги распухли, краснота поднималась к брюху.

- А я ишо ка...альцию тебе выхлопотал, – обиделся Евтропий. – Вот не куплю – и пропадёшь. Пропадёшь ведь?

Свинья обречённо хрюкнула: с тобой всё возможно.

- То-то, – удовлетворительно кивнул он. – Ладно, жив буду – куплю...

Ближе к Заярью он замолк, заскучал.

За околицей ждала Агнея. Будто и не заметив её, понужнул лошадь, проехал мимо.

- Не узнал, христовый? А ну, дыхни! – велела она, но тут же отпрянула. – Ой не могу! Сивухой разит!

- Не сивухой, а кальцией, – внушительно пояснил Евтропий.

- Кем?

- Кальцией, дура-баба! Лекарство такое. Свинью лечил и сам принял. Дядя от ревматизма присоветовал.

- И легче? – отнимая у мужа плётку, спрашивала Агнея.

- Это не сразу скажется. Велено покой блюсти. И чтоб никаких волнений! А с бабами, говорит, ни-ни... на одну плаху не становись! Придётся, как Панфилуше, в баню запереться, – искоса поглядывая на жену, вдохновенно врал Евтропий.

- Верно, что ли?

- Я тебя хоть раз обманывал?

- А нализался с чего?

- С горя. Мыслимо ли: от родной жены в бане прятаться!

- Я к тебе приходить буду.

- Дядя Лавр строго-настрого воспретил! Чтоб на одну плаху не ступал, говорит...

- Вот ужо придёт, старый колпак! Я ему такую плаху покажу... Сам износился и другим не велит... А ты, может, шутишь, Тропушко?

- До шуток мне! – страдальчески морщился Евтропий. – Раз покой прописан – точка. Блюсти надо. Он учёный, в этом деле собаку съел.

- О, господи, твоя воля! Неуж по-другому нельзя?

- Нельзя, Агнея. Свинье и той покой требуется... А мне подавно.

- Да пропади она пропадом, твоя свинья! – Евтропий ради этого и огород городил. – Заладил: свинья, свинья... Как я без тебя жить буду?

- Да уж и не знаю как. И помирать неохота, и тебя жалко, лапушка моя! Ты ведь не удержишься, пилить станешь...

- Чтоб у меня язык отсох!

- И самогону для растирания у тебя не выпросишь...

- А самогон-то разе дозволено?

- Эко сморозил! Первое средствие... – Евтропий не выдержал, рассмеялся и тут же получил звонкую затрещину. Но теперь и Агнея смеялась, и удары от этого теряли свою пробойную силу. Евтропий пошевеливал лопатками и направлял лошадь по ухабам, чтобы жену побольше трясло.

Глава 37

Гордей вздрогнул, увидев это странное широколобое лицо.

- А-а, старый знакомый! – следователь с улыбкою шёл навстречу, протягивая руку. – Не в обиде на меня?

- Кто старое помянет, тому глаз вон, – ответил Ямин, прикидывая в уме, что могло здесь понадобиться Раеву.

- Так и должно быть, – кивнул следователь. – Садись.

- Пущай Митя сидит, а я постою.

- Ха-ха-ха! А ты шутник! – следователь пошлёпал подушечками пальцев по бритому черепу и сказал: – В твоём совете нуждаюсь.

- Ты, однако, не в ту дверь стучишь. Я ведь из подкулачников.

- Перестань! Я знаю, что говорю. Науменко хорошо знаешь?

- Вместе робим – как не знать.

- Что он за человек?

- Худого не примечал.

- Ладишь с ним?

- Иначе нельзя.

- На него донос поступил. Написан явно изменённым почерком. Как думаешь, кто написал?

- Я не ворожея – угадывать.

- А ты мог бы написать?

- Ты вот что, гражданин хороший, говори, да не заговаривайся! А то я могу и по шапке...

- Но-но! – погрозил пальцем Раев. – Впрочем, прости. Знаю, что это не в твоём характере.

- Знаешь, а говоришь. Неладно получается, гражданин Раев?

- Не обижайся! Я просто хотел, чтоб ты поставил себя на место того доносчика... Мысленно. Мне это нужно.

- Не выйдет.

- Но мысленно!

- И мысленно не стану!

- Да, трудный ты человек! На слова прижимист.

- От слов пользы немного.

- Не ершись. Я с тобой по-хорошему.

- Разве можно по-хорошему допрашивать! Допрос, он и есть допрос.

- Не допрашиваю, а советуюсь. Один-то я ничего не добьюсь. На помощь людей рассчитываю.

- Люди тоже разные бывают. Одни правду скажут, другие оговорят.

- Как-нибудь разберусь, не мальчик.

- Ты Дугина спроси. Он давнее меня Науменко знает.

- Почему давнее?

- Они воевали вместе, и Камчук с ими же был.

- Так-так, – рассеянно кашлянул следователь, и пальцы опять заиграли на бритом черепе. – А с Дугиным они не ссорились?

- Не слыхал.

- Проводи меня к Дугину.

- Айда.

На улице услышали выстрелы, затем – душераздирающий вопль.

- Кажись, у Тарасова, – встревожился Гордей и прибавил шагу.

- Вот и опять кого-то придётся допрашивать! – нехорошо улыбнулся следователь. Тонкие губы его вытянулись в ниточку, глаза глядели зло и колюче. От прежнего добродушия не осталось и следа.

Подойдя к огороду Тарасова, увидели хохочущую во всю глотку Агнею, орущего Ворона и растерянного Евтропия. Поодаль, в капустных рядках и картофельной ботве, лежали несколько убитых кроликов.

Эта нашумевшая история была следствием вражды, возникшей между Агнеей и её соседкой. Агнея заприметила, что стоит Евтропию появиться в ограде, как Фёкла тотчас находит заделье и оказывается по другую сторону забора.

Возможно, это были всего лишь случайные совпадения, но Агнея ревновала и, мучаясь от ревности, даже похудела.

- Вот псовка! Навязалась на мою голову! – негодовала она. – И ты хорош! Глаза на неё пялишь!

- Глупая! Я тебя на трёх Фёкл не променяю! Ну, погляди на неё: вобла воблой. А у тебя всего в достатке.

Этот неотразимый довод на время успокаивал Агнею, но проходил день-другой, и червь сомнения снова начинал скоблить её Душу.

К тому времени у Коркиных развелось десятков до трёх кроликов. Эти кроткие обжоры уничтожили все запасы прошлогодних овощей, и Агнея втайне от мужа подумала: не лучше ли избавиться от них.

В то утро, увидев у своего забора Фёклу, разговаривающую с Евтропием, она записала на текущий счёт соседки ещё один грех.

Сарай, в котором сидели кролики, выходил одной стеной в огород к соседям. Пробив в этой стене дыру, Агнея выпустила зверьков наружу. Они тщательно обработали все капустные грядки и перешли на брюкву, но в этот момент появился Панфило. Нашествие кролов повергло его в апокалипсический ужас.

- Аааа-оооо! – завопил он и кинулся за ружьём, которое заряжал на ребятишек солью.

На звуки выстрелов прибежал Евтропий.

- Эй, сосед! За что мою скотину истребляешь? – вскричал он.

- И тебя истреблю, ирод! Не подходи! – взбешённый старик с очевидным намерением повернул ружьё в его сторону.

- Не балуй! Это не палка.

- Панфило! – испуганно крикнула подбежавшая Фёкла. – Охолонь!

Евтропий цепко ухватился за ствол и вывернул у старика ружьё. Оно выстрелило. Старик взвыл, подпрыгнул и покатился по земле, приминая ботву.

- Сам нарвался, – сказал Евтропий, едва удерживаясь от желания пнуть в его широко раскрытую бородатую пасть. – А мне отвечать за тебя...

Агнея хохотала, ещё не проникнувшись всей серьёзностью происшедшего. Бросив ружьё, Евтропий пошёл навстречу следователю.

- Маленько подстрелил, – сказал он Раеву. – Сухари брать?

- Без сухарей сухо будет, – с грозной многозначительностью сказал Раев.

- Много присудишь? – с обезоруживающей готовностью поинтересовался Евтропий.

- Не обижу, – краем тонких губ усмехнулся следователь, торопясь уйти от всё ещё смеющейся Агнеи и орущего старика.

- Ты куда, Тропушко? – жалобно крикнула Агнея, перестав смеяться.

- Теперь одна дорога. Бельишко приготовь.

- Пущай и меня берут. Я одна во всём виновата.

- Не ерунди.

В сельсовете сидел Ефим.

- Что опять натворил? – спросил он.

- Ворона подстрелил.

- Ну-у? А как?

- Допрос входит в мои обязанности, – сухо сказал Раев. – Думаю, справлюсь без посторонней помощи.

Когда Евтропий и Раев скрылись за дверью, Ямин рассказал о случившемся.

- Только и всего, – рассмеялся Ефим. – Я уж думал, до убийства дошло.

- Дело-то подсудное.

- Это ишо неизвестно. Всё от Ворона зависит.

Напялив на пышные бронзовые волосы кепчонку, Ефим поспешил к Тарасову, над которым хлопотала Фёкла.

- Скоро освободишься, тётка Фёкла?

- Куда торопишь?

- Отец занемог, просил тебя зайти.

- А, – заторопилась Фёкла, – счас зайду.

- Худо мне! – заохал старик. – Вдруг кончусь без тебя?

- Так уж и кончишься! Кабы весь заряд попал, а то три солинки. И те к вечеру столетником вытянет.

- О-ох, не верю! Видать, смертушка моя пришла! – подвывая, говорил старик.

- Ушла она, – усмехнулся Ефим. – Не стони.

- Рад бы, да больно. Так вот и палит огнём...

- Скорей других поймёшь. Соль-то на кого заряжал?

- Известно, на кого, на пакостников... Которые по огурцы лазят.

- Они ведь тоже люди... В суд подавать будешь?

- Оклемаюсь – подам.

- Подавай, может, на душе полегчает. Что-то я твоей собаки не вижу...

- Не знаю, слышь! Видит бог, сохранить хотел!

- Плохи твои дела! Отвечать придётся... И Евтропьеву свинью туда же приплетут.

- Она, стерва, весь огород у меня выполола!

- Может, и другие делишки всплывут... Были ведь?

- А спастись никак нельзя, Симушко? – заметно пугаясь и переставая охать, спросил старик.

- Ты на службе называй меня Ефимом Михеичем. Так положено.

- Прости Христа ради, Ефим Михеич! По глупости я, по неразвитости...

- Жалко мне тебя! Попадёшь ты с Евтропием в одну тюрьму. Уж там-то он спуску не даст.

- Не даст, твоя правда, Ефим Михеич! Выручай давай! Век за тебя молиться буду.

- Я тебе вот что присоветую. Иди к следователю и скажи, что на Евтропия не в обиде. Но про меня молчок!

- Ясно-понятно! – кое-как одевшись, старик нараскоряку поковылял в сельсовет и со слезами просил Раева, чтобы тот отпустил Коркина.

- Да почему? Боитесь, что ли?

- Не по-божески это, – смиренно отвечал Ворон. – Христос учил кротости...

- Чудной ты, право! – сердился следователь. – Я бы на твоём месте не простил. Рана-то серьёзная?

- На ногах стою, дак кака сурьёзная?

- Ну, как знаешь, – выпроваживая его за дверь, вздохнул Раев. – Глупо это! Бога приплёл к чему-то! Не бога ведь подстрелили – тебя!

- Эдак нельзя говорить – грех!

- Иди, иди! И ты тоже! – отпустил он Евтропия, удивлённо молчавшего в течение всего этого разговора. – Да винись перед ним.

- Он угодил под выстрел, а я виноват?

- Всё равно извинись.

- Как бы не так! Я из-за его тоже немало пострадал. На одну кальцию сколь денег ухлопал! – сохраняя простодушную серьёзность, возразил Евтропий.

- На какую ещё кальцию? – недоумённо взмахнул бровями следователь.

- А на ту, которой свиньям перебитые ноги лечат. Она больших денег стоит...

- Убирайся!

Глава 38

Хлеба взошли густо, радуя взор. «С хлебцем будем! Дай бог! Дай бог!» – счастливо вздыхали старики, в который раз оглядывая поля близ деревни.

Солнце полоскало золотым ливнем. Земля за ночь не успевала остыть, и шёл от неё дух парной.

Тихо перешёптывались всходы, которые ласкал ветерок, то морщивший сонную гладь Пустынного, то шевеливший копьевидные стебли камыша. Горласто любились утки, прячась в осоке. Степь разостлала тонкого многоцветного узора травяной ковёр... На берегу покачивалась мать-и-мачеха. Лениво потягивалось на полянах зверьё. Чесали шёлковые косы берёзы, хорошея с каждым днём. Девки вытаскивали из сундуков свадебные сарафаны; молодухи, тяжелея, шили распашонки. Забавно взбрыкивали жеребята, тычась в налитое кобылье вымя.

- Будет хлеб! – сулило поле.

Утром выпадали серебряные росы.

В траве шелестели востроглазые серо-зелёные ящерки.

Во ржище, забивая гомон кузнечиков, кутькурутили перепёлки.

Кусты смородины навесили красные и чёрные бусы. Подле них томились голосистые вдовы, с горько-завистливой насмешливостью распугивая таящиеся в кустах парочки...

Полыхало шумное, разбойное лето.

Сизый бор, разомлев на жаре, лениво досказывал мудрёную сказку о жизни, начатую неизвестно когда. Солнце и на него обрушило неистовую мощь своей благодатной десницы, высветив все глухие места. Лопалась кора растущих деревьев. Повизгивали суслики, прячась от жары в темень удушливых нор.

Земля взрывалась сухими трещинами; пучилась болотной тиной; скрежетала галькой дорожной колеи, издолбленной копытами и колёсами.

«Что-то будет!» – истово творя дремучую, мрачную молитву, мозжали старухи.

«Экой сухоты за сто лет не упомню! Разохотилось солнышко!» – плеская на себя водой из кадочки, бормотал дед Семён.

«Беда будет! Беда будет!» – из чёрных зарослей бороды бубнил Ворон, ненадолго выглядывая из-под навеса. Жара гнала его обратно.

Заглушая мрачное карканье воронья, малиново звенели под молотками литовки: колхозники готовились к сенокосу.

Забивая в колышек клин наковаленки, Евтропий напевал под нос «Златые горы».

- На покос собрался, Тропушко? – пропела через ограду Фёкла.

- Туда.

- Печёт?

- До самых печёнок пронимает, едри его в жар!

- А ты кваску испей, да пойдём на речку выкупаемся.

- Нечистики-то! Они вам... – из-под крыши отозвался Панфило. – Меня вчера за гайтан дёрнули...

- Трусливому везде чёрт мерещится! Поди, за корягу задел...

- Добро за корягу! Сам видал: ручищи волосаты да студёны, как у покойника.

В ограду вошла распаренная Агнея. Фёкла нырнула под забор и спряталась в избе. Евтропий снова запел.

- Опять с Панфилихой лясы точишь? – грозно спросила Агнея, вытаскивая из тына палку.

...и реки, полные вина, –

невозмутимо выводил Евтропий.

Всё отдал бы за ласки взора.

Чтоб ты владела мной одна-аа...

Палка опустилась на его спину.

- За что, ягодка? – кротко спросил Евтропий.

- Не я ли упреждала, на Фёклу и смотреть не моги!

- Да где ты её видела, Фёклу?

- А у заплота кто стоял?

- Это от ревности у тебя помутилось! Мы вон с соседом разговаривали...

- Неуж примстилось? Ну, не серчай. Я теперь во всякой бабе кровного врага вижу. Так что на грех не наводи...

- Тиранишь ты меня! Другие жёны и приголубят, и бражки поднесут, а ты вечно напраслину возводишь...

- Дыма без огня не бывает. Скоро отобьёшь?

- Кончаю. Паужнать готовь. Скоро, поди, подъедут...

Достав из погреба глиняную корчагу со сливками, Агнея до краёв наполнила ими берестяной туесок с инициалами «К. Е».

- Молоко кажин день присылать буду. С голоду не замрёшь. Прячь от жары в колодец, чтоб не сселось. Да не балуй там. Услышу – на глаза не показывайся!

- Разве я тебе изменю, бурёнушка ты моя!

- То – то. Уезжаешь, значит? – верная привычке всплакнуть при проводах, пригорюнилась Агнея. – Кабы не дитё, сама полетела бы с тобой сизой горлинкой...

- Что ты, что ты, Агнея! – ужаснулся Евтропий. – Где я тебе столь пера наберу на крылья? Придётся весь колхозный курятник порушить. Накладно это... Так что воздержись пока, не летай...

В окно зарабанили. Это подъехали покосники. Проглотив последнюю ложку окрошки, Евтропий вышел из-за стола, склонился над зыбкой, в которой спал младенец.

Снова застучали по раме.

- Успеете! – вытерла сухие глаза Агнея. – Проститься не дадут.

- Имей совесть, Агнея! – кричал Панкратов. – Другим бабам маленько оставь!

- Вот ботало! – Евтропий опасливо покосился, повёл лопатками, которые всё ещё жгло.

Не разобрав, что он сказал, на улице рассмеялись. Смеялись просто так. Покос – пора весёлая, звонкая. Евтропий знал это и не сердился на шутки.

- Ну вот я и готов! Поцелуемся? – он обулся, молодецки притопнул ногой.

- Подь ты к лешему! – огрызнулась Агнея, но сама же гулко чмокнула мужа в кустистую пегую щетину.

- Долго обнимался! – иронически встретил его Панкратов.

- Её за один раз не обнимешь, по частям приходится, – сказал Федяня.

- Сапоги ссохлись, – объяснял свою задержку Евтропий. – С утра не мог отмочить.

Федяня, словно сидел на иголках, заёрзал, спрыгнул с телеги, начал приплясывать:

Ах он, сукин сын, камаринский мужик!

Снял штаны и повдоль улицы бежит!

- Он бежит, бежит, бежит, бежит, бежит! – понужнув лошадей, подпел Панкратов. Федяня отстал и, поругиваясь, затрусил вдогон. Бежал до самой Одины, пока Венька, догнав ехавших впереди других покосников, не придержал коней.

- Вытряс дурь-то? – помогая ему усесться, проговорила Афанасея.

- Что вытряс – не заметил, может, и дурь была, – огрызнулся Федяня и тут же подавился крупным подзатыльником. – А легче нельзя? Лён сломишь!

- Поговори ишо! – пригрозила женщина. Федяня умолк, не желая связываться с ней.

Часам к шести подъехали к Земляному, которое считалось дальним покосом. Здесь жили неделями, по очереди выезжая в баню и за продуктами. Издали, на большой елани, увидели Прокопьев трактор. На косил очном прицепе сидел новый председатель сельсовета Ефим Дугин. Он не утерпел и тоже выехал на покос.

На малых еланях трещали конные косилки с гусевщиками.

Рушился сочный пырей.

Оседали кудрявые визили.

- Высоко выбухала! – увязая по самые колена, шагала по травам Афанасея.

- Травинка на «ять», – кивнул Евтропий. – Разгружайтесь да за балаганы!

Здесь же, среди оживлённых покосников, переминался с ноги на ногу учитель, не зная, к кому приткнуться.

- Ты бы не лез под ноги-то! – поворчал Федяня. Когда-то, учась у Ивана Евграфовича, он частенько получал от него «плохо» и «очень плохо», а теперь сам решил оценить его практическую сметку. – Бери топор да виц наруби!

Иван Евграфович отошёл к кустам и неумело замахал топором, оглядываясь на парня: «Не смейся!».

- Я бы тебе кур щупать и то не доверил! Гляди, как наш брат, колхознички, на вас робят!

Отняв топор, стал сокрушать гибкие сочащиеся талинки.

- Ну, как? – сложив в кучу всю нарубь, спросил.

- Отлично.

- Тащи к балаганам!

Учитель, кряхтя, поволок прутья, теряя их по пути.

Через час подле болота вырос балаганный городок, уложенный сверху и с боков травою.

- Меня к себе пустишь? – робко спросил учитель.

- Шибко надо! – отвечал Федяня. – Я лучше девку приглашу. Пойдёшь в артель, Шурёна?

- Иди сюда, Александра! – позвала Афанасея. – А ты, выродок, с глаз скройся, пока я добрая!

Парень забился в балаган и, высосав там бутылку водки, сгинул в лесу.

- Гли-ко! – указала Фёкла на косцов, которые маячили вдали. – Ровно ласточки на проводе.

Её и Шуру назначили поварихами. Афанасея, отставшая от косцов, им помогала.

- Согласно идут! Пойти покосить, что ли?

- Сиди – накосишься. Наше дело бабье...

- Бабы-то мы в постели. А на работе поболе их гнёмся...

Тёплою водицей брызнули поздние сумерки.

Задремали кузнечики.

Примолкли в камышах утки.

С торжественной медлительностью возвращались косари. Развесив на ветки берёз остывающие косы, неторопливо смывали с себя пот, курили. Парни и девчата, не успев присесть, сновали вокруг балаганов, плескались водою. Иные подсаживались к костру, который, дразнясь, показывал бесчисленные красные языки.

Порхали редкие приглушённые фразы, пока в ночи не повисла песня. И хоть запевал её немудрящий жестяной голосок, но лилась она задушевно и трогательно.

Вы не вейтеся, русые кудри,

Над моею больной головой,

- Выводил Евтропий. Ему сразу же отзывались женщины и бережно несли нехитрую мелодию чрез весь белый свет.

Куда подевалась пьяная горластость, сопутствующая всякой песне в праздничные дни! Удивительную светлую грусть источали голоса. Песня плыла над одиноким костром, над тихим лесом и где-то далеко и неслышно терялась в ночи.

...И вдруг раздумчивую тишину расколола другая песня, пьяная, разгульная...

...Я ручки-ии и ножки сло-оооааамммаю

И жи-илочки-иии порвууу...

- Уже хватил! – сказала Шура и насильственно рассмеялась. Ей почему-то было стыдно за Федяню, который успел в одиночку напиться и теперь своими разухабистыми выкриками сломал тесную задушевность, не такую уж частую гостью.

- Ну и варначище! – рассердился Евтропий.

- Сколь живу, сроду на покосе пьяных не видывал, – сказал Панфило.

- Выгнать его, да и только.

Подойдя ближе, Федяня протолкался к костру.

- Хватит ныть! – сказал он. – Давайте весёлую!

- На первый раз прощу! – сурово сказал Евтропий. – На второй спуска не жди. Теперь спать. Утре до свету подыму.

- Хы! Спать! Ноне вся Сибирь бессонницей мается... Сыграй!

- Спать!

- Ишь ты! Кочка на ровном месте! – удивился Федяня и, удаляясь, пропел:

Девчонки, я вас не хвалю, не хаю,

Юбчонки на вас шире малахаю.

- У-ж-жинать! – позвала Фёкла.

За болотом отсчитывала кукушка.

Глава 39

Утром Евтропий поднял косарей до зари. Молодых без церемоний вытягивал из балаганов за ноги, обливал водою из бочки.

Вышли по росе. Первый прокос по неписаной традиции начинал сам. Косил чисто, травинка к травинке. Под ровным рядом ни одного уса.

Жжжаажж-ахх... – выводила коса, под самый корень срезая траву. Волнисто и плавно нырял носок. Пятка мощно отбрасывала кошенину в валок.

Жжжаахх-аххх... ххжааххх-ааххх...

- Пятки ожгу! – возбуждённо кричал Панкратов, идущий вторым.

Евтропий сквозь зубы сплёвывает, не отвечает.

Через пять минут Панкратов начинает отставать и, горячась, прокашивать нечисто. Сзади на него наседает Федяня, который не знает, что такое усталость, смятое дыханье, точно родился без лёгких. Но и ему нелегко угнаться за Коркиным.

- Иди к бабам! – насмешливо советует он Панкратову. – Это как раз по твоим силам.

- Молокосос! – сердится Панкратов, с ещё большей яростью налегая на литовку.

Но работа не любит гнева. Трава не слушается, ускользает изпод жала. Панкратов бранится, всё чаще правит литовку, доставая из-за голенища оселок. Тем временем Евтропий заканчивает прокос, медленно движется обратно своим же следом, чтобы не примять траву у других косцов. Подле Панкратова останавливается: приподнимает валок: усы.

- Охредь! – вполголоса роняет он и видит, как буреет лысеющий затылок Панкратова.

- Может, всё-таки меня вперёд пустишь? – с уничтожающей вежливостью спрашивает Федяня.

Панкратов, не в силах что-либо сказать от стыда, кивает.

Вырвавшись вперёд, Федяня ухает во всю мощь. Прокосище хоть и не такой ровный, как у Евтропия, зато шире. По самое колено вздымается встрёпанная грива валка. Идёт он стремительно, будто не косит, а поле меряет, и чем дальше, тем быстрее. Вдруг под косой пискнули перепелята, рассыпались, как муравьи: попал в гнездо. На прокосе трепыхалась окровавленным горячим тельцем подраненная перепёлка.

- Сама смерть искала! – склоняется над ней Федяня.

Но трава сохнет.

Солнышко взбирается выше.

Поправив литовку, парень виновато вздыхает и снова сокрушает сочную траву.

- Живодёр! – кричит ему вслед Панкратов, Федяня не оглядывается. Литовка стонет в его руках, выгибается.

- За что птаху сгубил? Эх!..

Панкратов жалостливо мотает кучерявой в проплешинах головой и бормочет над птицей, уже закрывшей глазки; бережно относит в сторону.

Солнышко поднялось.

Радостно затрепетал осиновый колок.

Кто-то вспугнул стадо диких коз. Они метнулись к черёмуховым зарослям, среди которых затесалась старая дуплястая сосна, и повернули обратно. На сосне, изогнувшись, дремал человек. Просыпаясь, тревожно всхрапнул, потянул хищным хрящеватым носом: пахло костровым дымком.

«Покосники! – определил он. – Щец бы похлебать!»

Человек не заметил, что из кустов за ним давно уж наблюдает Фёкла. Громко зевнув, он показал железную верхнюю челюсть и стал спускаться с дерева.

«Неуж Фатеев?» – подумала Фёкла и спросила:

- Змей не боишься?

Он метнулся за дерево, озираясь побелевшими от страха глазами, затаился: если кто с ружьём – не уйти.

- Не узнал?

- Ты-ы! – Фатеев в два прыжка подскочил к ней, схватил за горло.

- Погоди! – хрипела Фёкла и махала руками.

- Чего годить? Всё одно донесёшь, – но Фёкла почувствовала, что пальцы ослабли.

- На зятя-то?

- Чёрт тебе зять! – рывком повалил её на траву, повинуясь безотчётному желанию, зажимая ладонью рот, проговорил:

- Пикнешь – задушу!

- Пусти! Молчать буду.

Немного погодя спросила:

- Откуда бог несёт?

- Будто не знаешь? Сама благословила!

Фёкла высвободилась, оглядев его с ног до головы, удовлетворённо булькнула смешком:

- Хорош! А ведь когда-то первым богатеем был!

- Не выдашь?

- Какой резон?

Как ни странно, Фатеев поверил ей.

- Наталью где оставил?

- Сгинула, – угрюмо поник он. – На другую зиму схоронил.

- Жалко! – равнодушно пожалела Фёкла. – Есть хошь?

- Два дня маковой росинки во роту не бывало. Да ведь ты раззвонишь...

- Дурной! – рассмеялась Фёкла. – Мы с тобой теперь два раз родня. Будь спокоен – не выдам. За едой схожу...

- Горяченького принеси. Всё в брюхе ссохлось...

- Спроворю. Я ноне за повариху, так что голодным не будешь.

Покосники тянулись на завтрак. Логин – он перегнал коров на покосы – уже успел срубить обеденный стол и принялся за волокуши. Ребятишки-копновозы помогали ему. Принеся охапку вершинок для волокуш, Венька Бурдаков сбросил их на тепляковского Букета. Пёс обиженно взвизгнул и отошёл к кустам, оттягивая ушибленную лапу.

- За что, ребятки? – с кротким удивлением спросил Логин. – Разве можно животную обижать? В ей тоже душа имеется...

- У собаки-то? Эко сморозил!

- Ты в глаза ему погляди! Там всё видно. Пёс боле человека понимает, токо высказать не может.

- А я почто по-собачьи не понимаю? – спросил Венька.

- Ты и по человечьи-то понимать не выучился... Собаку вот ударил. Зверство это!

Косари усаживались за стол. Евтропий спустился к колодцу за туеском. Взглянув на инициалы, удивился: свежи больно. То ли от воды? Следом за ним шёл Федяня. На его посудине были те же буквы.

Приняв от Фёклы по чашке супа, уселись за стол. Федяня, вытащив огромную ложку, зачерпнул из туеса сметаны. Черпанул и Евтропий, но в его ложке оказалась пахта.

- Что за чертовщина? Были сливки, стала пахта. То ли Агнея подшутила?

- А у меня наоборот, – похвалился Федяня, – брал пахту, образовалась сметана.

- Это у кого какая корова, – усмехнулся Панкратов. – У Мити Прошихина коза, сказывали, вовсе маслом доила. Угости сметанкой, Фёдор!

- Греби. Я страсть люблю угощать. Угощайся, Евтропий. Хватит и на твой пай.

- Та-ак, – Евтропий пригляделся к туеску Федяни. – Мои-то буквы как к тебе перешли?

- Наверно, в воде отпечатались. В колодце рядом висели, – предположил Федяня.

- Я те так отпечатаю, век помнить будешь! – рассердился Евтропий, поняв, что его провели. Федяня вырезал на своём туеске те же инициалы, и Евтропий перепутал туеса.

- Кто ел сметану – будьте свидетелями! – воззвал Федяня. – Это он мой туес украл...

- Винюсь! – отошёл Евтропий и рассмеялся. Он и сам любил проказничать и прощал проказы другим.

Мужики, слушая их незлобливую перебранку, посмеивались.

- Тётка Фёкла, вчерась корова на ферме сдохла. Суп-то не из её? – спросил Венька, вылизывая свою чашку.

- Из её, милок, из её.

Евтропий и Афанасея, оба брезгливые, выскочили из-за стола.

- Ишь, какие привередливые! В других странах, говорят, бычьи копыта варят, а тут – мясо.

- Постыдилась бы, Фёкла Николаевна! Всю выть людям испортила. Не слушайте её! Корову при мне резали, – вступилась Шура.

- Я тебе, сучий сын! – погнался за Венькой Евтропий.

После завтрака, разбившись на звенья, стали готовиться к метке. Копновозы запрягали лошадей в волокуши с ещё не повянувшими листьями.

- Позоревать бы часок! – потянулся Федяня.

- Надо с вечера пораньше ложиться.

- А с девками кому миловаться?

- Молодым токо и поспевать, – поддержала Фёкла. – После хватятся – поздно будет.

- Ты, поди, много грешила, тётка Фёкла?

- Что было, то было. Теперь осталось грехи замаливать.

- Подвернётся – не упустишь, – ввернул Панкратов.

- Так оно. А пока перебиваюсь чем бог послал.

- Нахваталась божественного-то...

- С кем поведёшься...

- С кем ты токо не водилась, – буркнул Евтропий.

- С тобой, Тропушко, с тобой, свет! Разве я виновата, что Агнея глаз с тебя не спускает?

- Делом займись! – нахмурился Евтропий. – Шурёна, ты за главную. Трактористов накорми.

- Она скорее тебя голодным оставит, чем трактористов.

Шура пошла будить Ефима и Прокопия, до рассвета косивших при включенных фарах. Подождав, когда удалятся покосники, Фёкла налила в кастрюлю щей, сунула за пазуху хлеб и крадучись пошла в лес.

Парни сладко посапывали на пахучей, умятой ими траве. Шура долго сидела над ними, перебирая пальцами жёсткие бронзовые кудри Ефима.

- Ты где, Александра? – очнулась она от голоса Фёклы.

Отозвавшись, Шура растормошила ребят и, пока они умывались, собрала завтрак.

Вымыв посуду, подошла к Ефиму.

- Ефим Михеич, можно тебя?

- Нет, нельзя.

- Может, она по комсомольским делам? – лукаво прищурился Прокопий.

- Так и есть, – благодарно кивнула ему девушка и, отойдя в сторону, жарко зашептала: – Люблю тебя, Симушко.

- А на маминой постели кого любишь?

- Как у тебя язык повернулся сказать такое? Да я лучше утоплюсь...

- Отец не дозволит! – голос Ефима перехватило обидой. Губы дрожали.

- Я даже и в мыслях ни о ком, кроме тебя, не думала! – давясь рыданиями, бормотала девушка, протягивая к нему руки.

- Отстань... мачеха!

- Зря ты её! – сказал Прокопий, увидев приниженный, полный отчаянной мольбы взгляд девушки. – Как бы не сотворила чего над собой...

Ефим не отзывался.

- Не верю я этим наговорам, – продолжал Прокопий. – У нас такого наплетут, что сам себя не узнаешь...

Они залили горючее, и трактор, пуская весёлые сиреневые дымки, зарокотал по елани. Что-то, должно быть озорное, кричали копновозы. Но сквозь шум мотора не разобрать.

Выбрав посуше площадку, Федяня ссаживал с волокуши копны. Евтропий немецким штыком заострял зубья стогомётных вил.

Зарод завели широкий, но к полудню Панфило топтался на пятачке, гладко завивая верхушку. Вершил он искусно. Стог получился ладным и убористым. Связав крест-накрест четыре веслака, уложил их и на вожжах спустился вниз.

- Вон, слышь, начальство пылит!

- Ну, молодцы удалы, крепко работнули! – похвалил Гордей.

- Не молодцы бы, дак акульками звали. – Из ходка, покряхтывая, вылез Дугин. За ним выскочил Науменко.

- Как живёшь, Фёдор?

- Не тужу. Головных капель не привёз дорогому сынку?

- Кажному слову место знай! – осадил Дугин. – В эку жару токо квас пить, милое дело.

- Солнышко низко, а у вас уж зарод выше сосен, – обмерив стог, сказал Гордей. – Эдак вас надолго не хватит.

- Отдыхайте, рванули крепко, – подключился Науменко и напомнил: – Нам пора.

Их вызывали в район.

- Раз начальство велит – отдохнём, – сказала Афанасея и придвинулась к Науменко. – Посиди с нами перед дорожкой!

- В дороге насижусь, – слегка отстранился тот.

- Стыдишься? – подалась за ним Афанасея. – А я весь стыд потеряла. И добрая стала, хоть верёвки из меня вей.

- На людях-то не липни... неловко.

- Думаешь, Марье передадут? Не нужен ты ей. У ей Пронька есть. А у тебя я. Так и знай.

Афанасея пристроилась в кустах, вытянув усталое тело… Федяня задумчиво грыз былинку, сплёвывая обкуски.

Издали доносился рокот трактора, без устали носившегося по елани.

- Неказистая машинёшка, а нам за ей не угнаться, – сказала Афанасея. – Умно сделана!

- Ну уж и умно! – возразил Венька. – Кабы она ишо сено за нас метала...

- Придумают и такую. Всяких напридумывают.

- Вот житуха-то начнётся! Лягу я на берегу Ярки, а трактор мне огурцов у деда Панфила наворует. Лежи да хрумкай, – фантазировал Венька, шарясь у Афанасеи в носу былинкой. Она чихнула, не открывая глаз, схватила его за ухо.

Глава 40

- Такого уговора не было, Алёха! – говорил Дугин. – Своим детям я отец...

- Кобель ты, а не отец! – резко оборвал Науменко. – Давно вижу, на девку облизываешься. Не про твою честь!

- Я ведь не спрашиваю, про чью честь Афанасея. Так что давай не будем, Алёха!

- Иду вечор по елани, ревёт кто-то, – будто самому себе рассказывал Науменко. – Подхожу – Шурка. Ты её не трогал, Дугин?

- Опомнись, бог с тобой! В мои ли годы?

- На годы не спирай! Знаю тебя – мытарь! – приближаясь к нему, говорил Науменко. – На меня писал что-нибудь?

Дугину стало страшно. Вокруг никого не было. Зашли далеко.

- Эко придумал! Мы с тобой одной верёвочкой связаны, – стараясь не отводить глаз, отвечал он.

- Сазонов ко мне круто переменился... Стало быть, не без причины. Знай, если меня возьмут – ты следом загремишь! Я тебе не мешаю. Колхозу пользу приношу. И ты мне не мешай.

- Ладно. А девку не тронь! Не про тебя. Жени их и приданое выдели, чтобы нужды не знали... Слышишь?

- Слышу, Алёха! – отозвался Дугин, думая про себя: «Ловко распорядился чужим-то... Ишо неизвестно, как дела повернутся...».

- Иди и не забывай, о чём говорили!

Науменко медленно повернулся и зашагал к станам.

Через день к Земляному подъехали два милиционера. Они разыскивали Науменко. Тот, в нижней рубахе, пропитавшейся потом, вместе с Яминым и Афанасеей метал сено. Афанасея была разговорчива и шутила. Куда-то исчезла у бабы суровина. Губы растягивало улыбкой, глаза излучали мягкий необычный свет.

- Есть силёнка, – говорила она. – Не всю в вине утопил...

- С вином покончено, знаешь ведь, – тихо, словно это было тайной двоих, сказал Науменко.

- Знаю, а всё одно следить буду!.. Как за дитём, пока оно... не появилось...

- Науменко? – спросил один из милиционеров с толстым бабьим лицом.

- Вот и всё, – ещё тише сказал Науменко. – Прощай, Афанасея. Больше, пожалуй, не увидимся. Завязался мой узелок.

- Пройди к машине, – приказал милиционер.

- Всё идёт как надо, Гордей! Ты не теряйся, – сказал Науменко. Марье поклон передай... Прощайте. Пока жив, помнить буду...

- Шевелись! – сердито подтолкнул его другой милиционер.

- Это Дугин... – не успел договорить Науменко. Его втолкнули в машину. Рыжко, словно чуял, что совершается что-то непростительно горькое и нелепое, печально ржал, поворачивая голову вслед уходящей машине.

- За что его? – спрашивал Панфило. – В чём провинился?

Ямин ожесточённо грохнул вилами по берёзе, зашагал прочь.

Было душно. И тихо.

Так бывает перед грозой.

Из-за стогов вышли все, кто близко работал. И все молчали.

Никто ничего не знал.

Никто ничего не понял.

«За что?» – с вялой пугливостью шелестели деревья. Кто мог ответить им?

За Яминым увязался Евтропий. Ноги его подгибались, вязли в кошенине. Он то широко шагал, то останавливался и топтался на месте. Догнав Ямина, ни о чём не спросил... Оба долго и потерянно глядели друг на друга, не замечая, что из кустов за ними следит чужой человек. Они повернули к кустам. Человек склонился и по-ужиному пополз в заросли, стараясь не шуметь.

На следующий день в Заярье позвонил Сазонов. Пермин после его звонка прискакал к Земляному.

- С повышением тебя! – весело поздравил он Ямина. – Сазонов велел остаться за председателя. Того отзывают куда-то...

- Отозвали... за решётку.

- Вот те на! А я, дурной, летел, радовался... Как же это, а?

- С Марьей не дали проститься, – сказал Евтропий. – Она в тягости...

- За её не хлопочи. Баба как шапка: кто купил, тот и надел.

- Надо к Сазонову ехать. Может, он ясность внесёт?

- Поеду, – решил Гордей.

Бузинка.

Не бог весть как далека она. Но для Гордея – чужая сторона.

На пригорке два кирпичных здания. Одно – райком, другое – бывшая церковь – тюрьма. В ней и сидел когда-то Гордей. А теперь, вероятно, сидит Науменко. Ямину даже показалось, что тёмная фигура в тюремном окне и есть Григорий и что это он внимательно и тоскливо смотрит на волю, которой лишен, словно пойманная птица.

«За что? – думает Ямин. – Ведь наш он...»

- Сейчас доложу, – поднялась миловидная райисполкомовская секретарша. – У него товарищ один...

Гордей нетерпеливо топтался, остерегаясь ступить на нарядный ковёр.

- Не терпится? – приветливо улыбнулась девушка. – Сейчас ещё спрошу.

«Не таким был Сазонов!» – осуждающе подумал Гордей.

Прошёл час. Нина снова зашла к Сазонову. И вот наконец обитая кожей дверь открылась, выпустив сперва Раева, потом Сазонова.

- Ко мне? – спросил следователь.

- Бог миловал! Не позовёшь – не приду.

- Не заслужишь – не позову, – выходя на улицу, усмехнулся Раев.

- Заходите, Гордей Максимыч! Прошу извинить за задержку.

- Недосуг мне штаны-то протирать в передних! Люди сено косят...

- Не надо ворчать. С Раевым разбирались.

- Теперь всё ясно?

- Если бы! Сейчас чайку соображу. Нина! – заглянула секретарша. – Чаю нам принеси!

Ямин удивлённо покосился: породнились, что ли, на «ты» обращается к секретарше.

- Женился?

- Рискнул на старости лет.

- Какие твои годы! Почто в Заярье глаз не кажешь? Забыл?

- Где там! Вижу его во сне и наяву. Рассказывайте, как живёте...

- Живём, хлеб жуём, – неопределённо сказал Ямин. – Изменений вроде никаких.

- Так уж никаких.

- Науменко вот...

- Знаю. Со следователем о нём говорили. Как думаете, виноват он?

- В чём? Нам ведь не сказали. Молчком взяли – и всё.

- Обвинения серьёзные. Очень серьёзные...

- А ты им веришь? – мягко упрекнул Ямин. – Не может быть, чтобы человек, который за власть воевал, против этой же власти выступил... Может, обидела она его? Дак нет вроде... Вот и выходит, что ошиблись. Или я неладно говорю?

Сазонов молчал, тихонько дуя в стакан. Не дождавшись ответа, Ямин глотнул чаю и продолжал:

- Я так думаю, что разберутся...

- И мне так кажется, – Сазонов прикрыл глаза. Голос его был тоскливым, меркнущим, Ямин заметил, как постарел он за это время. Под глазами дымилась синь. Лоб пересекли рубцы раздумий.

- Ты вот коммунист, Варлам Семёнович. Но ведь и Науменко коммунист. Ты на воле, а его арестовали... Как так? Стало быть, разные у вас правды?

- Есть только одна правда, которой я буду верен до гроба, – тихо сказал Сазонов. – А он изменил...

- Не мог он изменить...

- Не ручайтесь. Мне одно письмо показывали... Чудовищное письмо. Я не верил. Но Науменко сам не отрицает этих фактов. – Сазонов, волнуясь, приподнялся. Гордей понял это по-своему: пора и честь знать.

- Куда вы? – прижал его к столу Сазонов. – Не затем столько вёрст отмахали, чтобы чайком побаловаться...

- Твоя правда, – снова присел Гордей. – Люди о Науменко знать хотят. Что им сказать?

- Скажите, что разберёмся.

- Жалко мужика! Привыкли к нему. С другими трудно свыкаться будет.

- Другим будете вы...

- Уволь. Я в председатели не пойду. Грамоты мало. Да и не по мне это. Подыщи другого.

- Колхозники вам верят?

- Не спрашивал.

- Верят, я знаю. Вот вам и карты в руки.

- Нет, я на это несогласный!

- Боитесь?

- А как же! Тут не об одном себе думать надо – обо всех! Всем и не угодишь, хоть того лучше будь...

- И не надо угождать. И сомнения ваши я понимаю. Давайте вместе одолевать их. Сейчас немало найдётся таких, которые забоятся, побегут. А мы назло всем выстоим! Мне ведь тоже боязно. Раньше сельсовет был, теперь – район. На других – область, государство... Что ж, всем в кусты? Нет, не к лицу нам это, Гордей Максимыч! Так что оставайтесь на своём месте. Будете мне великой поддержкой, другом будете. Согласны?

- Обошёл ты меня! – усмехнулся Гордей, а внутри защемило: «Сам себя захомутал...». Но говорить об этом не стал: Сазонов и без того чем-то озабочен. – Ну, бывай к нам! Отдохнёшь маленько, а то посерел весь, съёжился... Как после хворости. Вместе с женой приезжай.

- Непременно. И даже сегодня. Но без жены. Вас утвердить надо.

- Это не к спеху.

- Подождите меня. На машине уедем.

- У меня лошадь.

- Тогда поезжайте. Я вас догоню.

К Земляному Гордей ехал не спеша, думая о разговоре с Сазоновым, и приехал почти одновременно с ним.

Глава 41

Собрание состоялось после обеда.

Густая тягучая жара поднималась волнами. Стрекозы прозрачными крыльями-ножницами стригли горячий воздух. Муравьи спешно закупоривали свои жилища.

Надвигалась гроза.

- Поторапливаться надо, – сказал Евтропий, с тревогой поглядывая на небо, вот-вот готовое сморщиться облаками. – Сено не домётано.

- Тогда начнём, – поднялся Сазонов. – Вопрос один, товарищи. Надо утвердить Ямина председателем. У кого есть другие предложения?

- Какие могут быть предложения, Алёха! – развёл руками Дугин. – Он и так фактически председатель. Науменко для фасону числился.

- Чем он не угодил тебе? – Афанасея бросила на него угрюмый, подозрительный взгляд.

- Мне что? Я человек маленький. По мне хоть Ямин, хоть Науменко, – увёл Дугин хитрущие глаза.

- Не соглашайся, Гордей! – шепнул Коркин.

- Сазонов просит. Отказаться неловко.

- Покаешься. Тяжёлые времена настают!

- Раз обещал – отступа нет. Ему тоже нелегко.

- Хватит тянучки! – крикнул Евтропий, поняв бесплодность своих увещеваний. – Погодушка торопит.

- Других предложений нет?

- Ямина знаем, – сказал Панкратов, – насквозь видный.

- Тогда голосуйте.

- Токо без меня, – заупрямился Евтропий, увидев густо поднятые руки. – Я воздерживаюсь...

- Почему? – удивился Сазонов.

- Воздерживаюсь, и всё.

- Ну что ж, при одном воздержавшемся председателем избран Ямин. Теперь выберите ему заместителя.

- Дугина, – предложил Панкратов. – Мужик грамотный.

- Не возражаю. А вы, Гордей Максимыч?

- Как народ, так и я...

- Голосуйте.

- О Науменко ничего не известно? – спросил учитель, когда собрание закончилось.

- Пока ничего. Будет известно – сообщу.

- Я уезжать надумал.

- Куда? – не слишком удивился Сазонов.

- Сам не знаю. Отпустите?

- Уезжайте, чёрт с вами! Покоя захотели! Не будет покоя! Нет его на земле...

Понуро расходились колхозники, тихо переговаривались между собой.

- Опутали тебя по рукам и по ногам, – Евтропий сочувственно поглядывал на Гордея. – Я против голосовал, а что толку.

- Пошли, что ли? – буркнул Гордей, вскидывая на плечо связку граблей и вил. За ними плёлся Ворон, с трудом передвигая путающиеся в визиле ноги.

- Гроза идёт, – бормотал он. – Шибкая гроза!..

Над головами собирались тучи. Из-за леса наплывали громадные рваные облака. Они крутились, клокотали, сталкивались, отбрасывали друг друга.

Люди лихорадочно спешили. Кое-как прибрав сено, побежали в станам. А потные тела уже просекал косой сумасшедший дождь, ударивший вслед за налетевшим вихрем.

Грозно молчавшие небеса взроптали, взбурлили, опрокинув вниз прорву воды.

Свет молний, таившихся за толщей непроницаемых облачных наслоений, пока ещё не достигал земли. Мокрые и оробевшие люди спрятались в хлипких, ничтожных перед мощью природы балаганах.

- Успели всё-таки! – отжимая насквозь промокшую рубаху, говорил Евтропий.

Сквозь шум дождя и раскаты грома прорвался приглушённый рокот трактора.

- С ума сошли! В грозу на тракторе – это разве дело?

- Сами понимать должны – не маленькие, – проворчал Гордей, но немного погодя накинул дождевик и пошёл за трактористами.

Отдалённый глухой гром приближался.

Ближе. Ближе. Ещё ближе!!

Рраз! – верескнула молния, вполнеба раскинув ослепительно пылающийся хвост. Ворон приник в углу балагана, укрылся пологом и немеющим языком лопотал молитву. У входа сидел Логин, впитывая грозовой озонистый воздух.

- Оглох, что ли? – безуспешно зазывал его Евтропий. Логин не шевелился.

Вскоре появился Гордей. За его спиной – клочкастые, точно вымокшие щенки, трактористы.

- Ну-у, натерпелись страху! – возбуждённо говорил Ефим. – Молния в ёлку жахнула, а мы рядом стояли... И ведь не задела!

- Молния, она тоже понимает, где председатель, а где разная шоша-ероша, – хмуро пошутил Евтропий. Рявкнул где-то над головами гром. У балагана вспыхнул невыносимо золотой свет. Загорелся стол; звенькнула посуда, свёртываясь в комочки. Пластом растянулся Логин.

- Дядю Логина убило! – крикнул Прокопий и выскочил наружу. За ним Гордей и Евтропий.

- Жив?

- Оглушило, – Гордей приложился к Логиновой груди: сердце стучало. – Яму копать! Все вылезайте! Скорей! Скорей! Все до одного.

Мужики с неохотой, но быстро подчинились зычному голосу Ямина, и через несколько минут яма была готова. Логина зарыли, оставив открытым только лицо.

- Нашёл господь... – бормотал Ворон. – У его рука длинная...

- Да замолчи ты! – замахнулся на него Панкратов. – Истинно – Ворон!

Часа через два Логин болезненно сморщил рот и застонал.

- Ожил! – ликующе закричала Афанасея и руками стала расшвыривать липкую землю. Логин ещё долго лежал без движения, медленно вращая помутневшими глазами.

- Встать можешь?

- М-ммогу, – он через силу поднялся. Одежда разошлась в разные стороны, обнажив худое бледное тело.

- Да он голый совсем! – ахнула Фёкла и залилась хохотом. В ткани сгорели поперечные нити. Продольные при каждом движении колыхались кистями.

- Ты токо это и видишь! – сплюнул Панкратов, дивясь причудливой работе молнии.

- Куда его? Домой или в больницу?

- Доммой, – сказал Логин.

- Сегодня твой черёд, Афанасея, – сказал Евтропий. – Отвезёшь его. И ты поезжай, Фёдор! Серпы направишь...

Пока Афанасея укладывала пострадавшего в телегу, Федяня запряг пару лошадей.

Большую часть пути молчали. Федяня, правя лошадьми, осторожно миновал ухабы. Афанасея поддерживала ладонями голову Логина, матерински гладя его шёлковые волосы.

- Добрая ты, – сказал Логин.

- Это я для тебя добрая. Для других злая...

- Не наговаривай на себя. Я всё понимаю. На ноги встану – рисовать тебя буду.

- Ты мне лучше человека одного нарисуй.

- Зачем? – ухмыльнулся Федяня. – Картину под бок не положишь. Лучше живого пригласить.

- Уж не тебя ли?

- И я не откажусь.

- Опять чай опрокинешь, – ядовито усмехнулась Афанасея и повернулась к Логину. – Нарисуешь?

- Кого?

- Ясно кого – Науменко, – захохотал Федяня.

- Дай-ка сюда вожжи, – сказала Афанасея. – А теперь слезь.

- Зачем?

- Затем, чтоб язык не распускал. Слезай! – столкнув его, прикрикнула на лошадей и, не оглядываясь, отъехала.

Логин заснул на её коленях и спал до самого Заярья.

Варвара развешивала бельё.

- Принимай муженька, – открыв калитку, сказала Афанасея.

- Что с ним?

- Громом ударило.

- Ойё-ёченьки! – Варвара всплеснула руками и выронила бельё. – Горюшко ты моё! Испужался?

- Не успел, – сказала Афанасея. – Сразу на том свете оказался. Едва откачали...

- Как хоть было-то?

- Не помню. Ссидел, ссмотрел... Потом – огонь... И – всё.

Они занесли Логина в избу и, раздев, уложили.

Предоставив Варваре хлопотать над больным, Афанасея разглядывала травы. Большая часть из них была известна: стародубка, вереск, паровина, белена, мята...

- Этой пользовала кого? – Афанасея указала на казак-траву.

- Приходилось. Женское дело: просят – не откажешь. Кому охота в девках дитём обзаводиться.

- Помогает?

- Занеможешь – приходи.

- Давно неможется. От тоски есть средствие какое?

- От всего есть.

- Обманываешь. Мою тоску никакой травкой не заглушить. Ну, выхаживай своего рисовальщика. Он мне короля трефового нарисует, который на сердце упал. Сердце теперь на всю жизнь ранено.

- Может, отпустят его... – сказала Варвара.

Афанасея горько вздохнула и вышла.

Дав Логину выпить дымящийся отвар, Варвара усыпила его и беззвучно заплакала.

Глава 42

В Заярье пришла беда. Первый удар её принял на себя Семён Саввич. В это время Гордей и Панкратов ехали домой, не подозревая о том, какие бедствия принесла колхозу стихия. Ещё с утра Семён Саввич предчувствовал перемену погоды.

- Всю спинушку изломало! – жаловался он Кате. – Должно, к ненастью.

- Не похоже, – Катя выглянула в окошко. По небу плыли редкие дымчато-серые облачка.

- А вот поглядишь! Старые кости не обманут...

Выйдя из дома, он засеменил к полю. Приставил козырьком ладонь к бровям – краю не видать. Где-то кричали ребятишки, потерявшиеся во ржи. В рост человека хлебушко выбухал! Колосок к колоску! Упругие полированные стебли гнулись под тяжестью налившегося молодою силой зерна. По краю голубели васильки.

- Матушка ты моя! Кормилица! – исступлённо шептал старик. Растерев в горсти несколько колосьев, щекотнул восковым языком ржинки и рассыпал остье по ветру. – Экое диво уродилось! И время: наголодался народ.

Рожь вдруг затрепетала.

Припала к земле.

Ветер дунул суровым нелетним холодом.

Упали первые капли дождя. Были они холодны.

- Град! – тревожно поднял глаза старик. – Как бы хлебушко не посёк!

Он раскинул слабые старческие, с чёрными прожилками руки, словно хотел оградить поле. Но много ли могли сделать эти руки!

А град широкой полосой подступал со стороны Бузинки.

Сперва падала резкая, скрипучая крупа, секла лицо старика, раскрылившегося над рожью. Был он мал и немощен, но велик и грозен. Он обвинял стихию, бросая ей вызов, который она приняла, глумясь над его бессилием; приняла и обрушила на спокойную обильную землю частую ледяную картечь. Градины рубили и мяли стебли, крошили и отряхивали колосья, ударяя деда Семёна по плечам, по голове, по худой сморщенной шее; таяли на его лице, ручейками стекая на серебряную патриаршую бороду и перемешиваясь с кровью и горючими слезами.

Наконец природа сжалилась над стариком. Круглая свинчатка льда ударила его в висок. Падая, он едва различимым шёпотом вопросил:

- Ты-то куда смотришь, господи?! Эй!..

Отходил по земле ещё один честный и строгий боец.

Он умер в сражении, которое продолжалось сто один год. Он не победил, но и не проиграл его.

Рыжко ввёз Гордея и Панкратова в полосу градобоя, который прошёл по всем урожайным полям, точно знал, что это самое ценное из всего, что есть в колхозе.

- Переждём? – вытаскивая из-под сиденья потник, спросил Панкратов.

- Гони! – хмуро бросил Гордей, и жеребец, прогибаясь могучим крупом, понёс их сквозь чудовищное ненастье. Ледяные камни отбивали Ямину, державшему над головой потник, руки.

- Гони! Гони! – кричал он.

Рыжко летел, размётывая в стороны ставшие грязью градины. Внезапно он остановился и заржал, обнюхивая лежавшего на дороге человека.

- Подверни к берёзе! – приказал Ямин. Подойдя к Семёну Саввичу, медленно склонился над ним, вытер с виска кровь. – Остыл уж... Вот и отжил своё!

- Все там будем, – невесело отозвался Панкратов и с горечью добавил: – Силён человек, а непогодь посильнее. Раз пошутила – и мы без хлеба. Вот те и владыки мира...

- Поехали! – укрыв покойного кошмой, сказал Ямин.

Наливную ядрёную рожь изувечило, иссекло, обтрепало. Пустые разбитые колосья отчаянно взывали о милосердии. Немыслимо спутанным, изогнутым и сломанным стеблям не хватало сил подняться...

- Тут и соломы не накосишь...

Лишь одна маленькая полоска подле леса уцелела. Весною здесь пахал дед Семён.

- Хоть память о себе оставил, – указал на полоску Панкратов.

Ямин, застыв над холодным телом старика, молчал. Внутри болело: казалось, град, утихший на улице, теперь клокотал в его душе, каждым ударом увеличивая тупое бессмысленное отчаяние.

На поскотине близ Ярки виднелись трупы побитых овец. По реке уносило чьих-то гусей. Они били крыльями, стремясь выплыть на берег. Вода, рыча, закручивала их своим бурливым течением. Взбеленилась Ярка.

Вот и ещё одну стаю гусей понесло. За этими, как за судьбою своей, бежала Катя. Опередив их, прыгнула с моста в воду, намереваясь перехватить, но не рассчитала, и гусей пронесло мимо. Течение подхватило девушку, завертело, втянуло в себя.

- Спаси-ите! – закричала она, но, хлебнув воды, умолкла.

Слыша её вопль, с горы мчался Федяня.

- Я сейчас, Катюха! Я счас... Не тони! – кричал он. Прыгнув с разбега, поплыл к тонущей...

Медленно поднимался в гору Рыжко. В ходке из стороны в сторону качалась голова старика. Встречные снимали картузы. Семён Саввич лежал с открытыми глазами, но смотрел не на людей – на небо. Этот немигающий взгляд укоризненно спрашивал: «За что? В чём провинились перед тобой люди?..».

А люди, вздыхая, осматривали свои хозяйства. Почти в каждом был убыток: сорвало крыши, размыло огороды, унесло птицу или прибило скот. Но не это более всего огорчало заярцев. Они знали, отчего насуплен Панкратов и гнётся к земле негнущийся Гордей.

Заметив из окна понуро бредущего мужа, Александра послала Фешку:

- Отец приехал! Встречай!

Гордей тяжело опустился на табурет, обессиленно снял сапог, раскачивая его в руке, задумался. С голенища червячком сползла грязь. Впервые Александра услышала, как он скрежещет зубами. Взглянула: на рыжей бороде серебрились слёзы.

- Почто плачешь, тятя? – прильнула к отцу Фешка.

- Не я плачу, – Гордей погладил её пшеничные волосёнки, принюхался: и они пахли хлебом, полем пахли. – Беда моя плачет...

- А у нас чо было! – звоночком зазвенела Фешка. Своим маленьким детским сердишком она чувствовала, что отцу сейчас нелегко, что говорить с ним надо не о том, отчего нелегко. – Я окно запирала, а градина как бахнет в стекло! Чисто всё раздробила!..

Александра всё время подглядывала из-за двери.

- С приездом! – будто и не знала, что он приехал, сказала: – Есть будешь?

- Не хочу.

- Молочка с костяникой похлебай, – с мягкой настойчивостью говорила она и деловито кружилась по избе, наполняя её бодростью и светом.

«Умницы мои, разумницы!» – благодарно подумал Гордей о своих утешительницах, разглаживая межбровье. Что бы ни отпускала ему судьба, как бы ни колошматила, он крепко знал одно: семья – несокрушимая опора. Она не зависит ни от погоды, ни от случая...

- Ты молочко-то хлебай...

- Некогда, Сана! Пойду Семёну Саввичу гроб делать.

- Умер?! До чего же славный старичок был. Это почто же хорошие-то люди помирают?

- Все помирают.

- То и худо. Я бы для хороших веку прибавила...

* * *

Погибшего хоронили на следующий день. Провожать его пришли все заярцы. Из Бузинки приехали Лавр Печорин и Сазонов. Дед Семён, будучи при жизни человеком весёлым, наказывал всем в день его похорон напиться допьяна, вопреки обрядовым строгостям староверов. Катя, выполняя его наказ, каждому поднесла вина.

- Не могу! – отказался Евтропий и прошёл к покойнику, лежащему под божницей. – Прости, Семён Саввич! В горло не идёт...

- Раньше сроку помер, – упрекнул покойного друга Лавр, грудастый, басовитый старик. – Такого уговору не было, Семён!

Он вылез из-за стола, надел через плечо полотенце и приготовился провожать друга в последний путь, самый дальний из всех известных. Путь, у которого есть только начало.

Со смертью Семёна Саввича из Заярья уходило что-то бесконечно большое, чего люди не могли выразить словами.

- Речь скажешь? – спросили Сазонова.

- Речь? – он встряхнулся, задумчиво потёр переносицу, сказал как живому: – Спасибо тебе, дорогой наш Семён Саввич, за то, что жил. Мне повезло, потому что я знал и любил тебя... И все любили...

Он плакал, не стыдясь своих слёз, и оттого был ещё ближе и роднее людям, которые его окружали.

Семёна Саввича похоронили над яром, под весёлой черёмухой. При жизни старик не умел грустить и просил не горевать на поминках. Но не в силах выполнить его волю, мужчины начали тереть кулаками глаза, женщины отчаянно заголосили, когда Катя бросила на опущенный гроб первую горсть могильной земли.

Глава 43

Ребёнок родился мёртвым. Это подкосило Марию. Она постарела и подурнела. Седина, которую раньше удавалось прятать, выступила густо. Глаза – в них любил смотреться Прокопий – потускнели и выражали одно только равнодушие к жизни.

«Кончено! – тупо думала женщина. – Всё кончено!» Ночью ей приснился страшный сон. Будто идёт она по полю, а из пшеницы навстречу выбегает стая волков. «Вот и хорошо! – радуется Мария. – Это смерть моя!»

Но волки промчались мимо. Впереди них бежал матёрый гривастый зверь, который что-то держал во рту. «Голова!» – разглядела Мария и ужаснулась. Другие звери накинулись на вожака, и он уронил свою добычу. Голова подкатилась к ногам Марии. Синие губы раздвинулись, спросив: «Не узнала?».

- Григорий! – закричала она и в ужасе попятилась.

- Не бойся! – сказала голова. – Я хочу проститься. Поцелуй меня!

- Нет! – закричала Мария. – Нет!

А волки уже схватили голову и, разрывая её на части, стали драться.

Мария вскочила и зажгла свет. Взглянув в зеркало, не узнала себя. Лицо было морщинистым и жёлтым. Волосы развились и посерели. «Что это? – коснувшись волос, услышала, что они хрустят под пальцами, словно пересохли над огнём. – Теперь он бросит меня, – подумала о Прокопии. – Ну и пусть. Одна доживу...»

Но жить одной не хотелось. И вообще не хотелось жить. Всё стало уныло и бесцветно, точно окружающий мир выварили в кипятке. И смерть, и жизнь стали одинаково безразличны. До сих пор она жила, спрашивая себя: «Что будет завтра?». Это было любопытство от боязни. Теперь оно пропало. Место тревожных предчувствий заняло удивление тем прежним страхам за грядущий день. «Мне нечего терять, потому что ничего не было. Я всё выдумала: и любовь, и страх, – думала она. – Ничего нет. Всё стало ничем».

В эти самые безрадостные дни её жизни в школу пришла Катя.

- Он один у меня остался, – сказала она. – Отдай!

- Возьми, – безразлично и тихо прошелестела Мария. – Возьми и будь счастлива, если сможешь... Я не смогла.

«Какая она страшная! – думала Катя, глядя на постаревшую, лишённую жизненных соков соперницу. Вся седая...»

- Не нравлюсь тебе? – мёртво улыбнулась Мария. – А вот ему нравилась.

- Любишь его?

- Теперь нет. Нечем. Оставь меня одну. Я его больше не пущу.

- Не сможешь.

- Смогу. Он твой, я знаю. Но я тоже хотела счастья. Теперь не хочу, потому что не знаю, какое оно...

- И со мной оно разминулось...

- У тебя всё впереди. Прощай! И не держи на меня зла. Я всего лишь слабая баба.

- Жалкая ты моя! – обхватила её Катя. – Обездолил он нас...

- Нет, меня не обездолил. Он дал мне очень много. Всё, что было отпущено, я израсходовала... Остальное твоё. Бери и больше не растравляй меня.

Когда постучал Прокопий, она не впустила его. Не открыла и во второй раз, и в третий; лежала на кровати и слушала его сердитый голос и стук.

Он колотил настойчиво и долго, но Мария не открывала, не двигалась, точно это был не любовник её, а ветер в ставни.

«Я строила из песка. Из песка строится на один миг. Вот и рассыпалось. Теперь ничего нет...»

В дверь больше не стучали.

Глава 44

- Я за тобой, Катерина, – сказал Федяня, выставляя на стол поллитровку.

- Как это – за мной?

- Сватать пришёл...

- Ты не туда попал, Федя.

- Не подхожу?

- Не подходишь.

- Если не секрет – почему?

- Потому что у меня на сердце другой.

- Ну, это не причина! Он тебя и знать не желает.

- Это уж не твоя печаль. Бутылку-то убери. Зря выставил...

- Стало быть, от ворот поворот?

- Стало быть, так.

- А ведь я тебя люблю, Катерина, – тихо сказал Федяня. – Больше жизни люблю.

Это безыскусное признание тронуло девушку, что-то хорошее, тёплое шевельнулось в её душе.

- Не надо, хороший мой! И тебе больно, и мне... Ты же всё знаешь.

- Ты не гляди, что я фулиганистый, – не понял её Федяня. – И что пью – не гляди. Женюсь – всё брошу. Вот те крест. Это я с виду такой пустой. А я не дурак, Катерина. Верно говорю: не дурак!

- Ты умный. И ты мне нравишься. Но не больше его.

- Я убью его.

- Ну и чего ты этим достигнешь? Я ведь всё равно за тебя не выйду...

- Зато и ему не достанешься!

- Уходи, Фёдор! Я думала, ты по-доброму пришёл, а ты... Уходи!

- Погоди, Катя... Катенька! Это я сдуру! Никого не трону! Токо скажи мне: можно надеяться? Я подожду. Я терпеливый...

- Не надейся. Так лучше. Девчат много. Выбери себе по душе и женись. А я свою долю ждать буду...

- Это твоё последнее слово?

- Последнее, Федя.

- Лучше бы я утопил тебя тогда...

- Это и сейчас не поздно.

Федяня схватил её за руки и, стиснув, стал целовать лицо, глаза, губы. Она не кричала и не сопротивлялась. С молчаливым отвращением смотрела на него, и это его отрезвило.

В избу незваной и нежданной вошла Фёкла.

- О, тут уж без меня сговорились! Вовремя опоздать лучше, чем прийти безо время! Мир да любовь!

- Заткнись ты, мымра! – рявкнул Федяня.

- Нету здесь ни мира, ни любви, тётка Фёкла, – сказала Катя. – И никогда не будет!

- А чем плох парень? И лицом пригож, и умом не обижен. Ты, девка, не ерепенься. Года-то уходят... Не век молодой будешь...

- Хватит об этом.

- Что хватит? Ты пойми, дура, что мужики на нас на молодых зарятся... А молодость – она как дым: раз – и улетела.

- Я сказала: хватит!

- Проньку ждёшь? Ты ему сто лет не нужна. Ему белоручки глянутся. Так что нос-то не задирай!

- Пошли отсюда! – сказал Федяня и подтолкнул её к порогу.

Они ушли, забыв прихватить с собой свою бутылку.

- Не выгорело, сватьюшка! – сказала Катя и вымученно рассмеялась.

Глава 45

На большом поле жать было нечего. Путаясь в иссеченной ржи, школьники собирали колоски. Иван Евграфович, ведя счёт собранным корзинкам, отмечал карандашом в тетрадке.

Мария в поле не вышла.

- Иван Евграфович, можно я на лобогрейке поезжу? – спросил Венька.

- Да как же, Веня? Ведь это трудно!

- Очень даже легко. Разрешите, я уже пять корзинок набрал...

- Ну иди.

Задирая босые ноги в цыпках, парнишка побежал к дальнему полю, на котором трещали лобогрейки. На одной из них сидел Федяня.

- Дай разок прокатиться! – Веньку влекло к работе, которую выполняли взрослые. Он торопился, хотя впереди была жизнь, то есть великая возможность насытиться всякой работой.

- Разок можно. Токо сперва к Панкратову за волосянкой сбегай, а то у меня рычаг отвязался.

Не догадываясь о подвохе, Венька стремглав кинулся выполнять его поручение.

- Дядя Мартын! – закричал он ещё издали. – Федяня волосянку просит.

- Кого? – не понял Мартын.

- Волосянку! Давай скорей!

- А-а, счас дам. – Схватив парнишку за вихор, начал теребить его, приговаривая: – Вот тебе волосянка! Вот волосянка!

Венька вырвался и с рёвом бросился наутёк. Отбежав, показал язык.

- Я тебе, змеёныш! – пригрозил Панкратов.

Волосянка – шутка жестокая, выдуманная для забавы. Некоторые, попадаясь на это, надолго запоминают урок, преподанный в детстве.

Придумывая месть, Венька медленно брёл к Федяне, который уже забыл о нём.

У вороха ликовал Пермин, радуясь первому обмолоту. Подбежав к подавальщикам, отмочил что-то солёное. Зарделись девчата, захохотали бабы. А Пермин уже отнимал у Кати сноп и совал его в жадный зев молотилки. За ним наблюдали веяльщицы.

- Наверно, быть свадьбе, – сказала Афанасея.

- Ишь, как разыгрался.

- А она и не поглядит на него. Опала как цветок на снегу, – сказала Агнея.

- Опадёшь! – усмехнулась Фёкла. – Племянничек твой потешился и бросил.

- Дурной, потому и бросил.

- Нынче это просто делается.

К ним подъехал Федяня.

- Опять заделье нашёл?

- Я без вас, как пиво без дрожжей. – Он спрыгнул с вершины и, обхватив женщин, повалил их на ворох.

- Вот выматерел, бугай! И мне уж теперь не под силу! – сказала Афанасея.

Немного погодя примчался Панкратов, второпях забыв расхомутать лошадь.

- Фатеева видел, – зашептал он, отозвав Афанасею. – Про тебя спрашивал.

- Ну?

- На фатеру примешь?

- Пущай к тестю идёт.

- Так и сказать?

- Так и скажи.

Она не удивилась и не обрадовалась, услышав о Фатееве, хотя всего лишь несколько месяцев назад только о нём и думала. Если бы раньше он лишь пальцем поманил её, Афанасея пошла бы за ним на край света. Но с ним была Наталья, которую он предпочёл ей, Афанасее... А теперь вот вернулся и ворошит то, что умерло. Поздно! Сердце Афанасеи теперь болит о другом. И под сердцем бьётся его ребёнок. Слишком поздно, Петро!

- Поздно! – сказала она вслух и взялась за рукоять веялки. – Давайте веять, бабы!

Между тем одна за другой уходили на элеватор подводы.

- Вот он, хлебец-то, а на зуб не попробуешь – чужой... – наполняя мешки, говорила Агнея. – Хоть бы нам фунта по два дали!

- Кабы все поля засеяли – от града не пострадали...

А обозы всё шли и шли по пыльной дороге мимо Пустынного, мимо Заярья.

В амбарах было пусто. Озоровали мыши в сусеках, да недовольно позванивал ключами Дугин, расхаживая из угла в угол.

Как-то под вечер на ток наведался Раев.

- Устали, товарищи? – пожимая руки, говорил он. – Ничего, теперь уж недолго осталось...

- Ого! – следователь выдернул свою маленькую отёчную ручку из большой, не по-женски широкой ладони Афанасеи. – Полегче нельзя?

- Такая уж я нелёгкая, – нехорошо усмехнулась Афанасея. Она считала этого человека виновным в аресте Науменко.

- Ну и силища! Мужчине не уступите!

- Ежели мужчина стоящий – уступит, – ввернула Фёкла.

- Ох и язычок у вас. Это хорошо. Я тоже люблю шутки. Но сперва о деле... С планом справитесь?

- Вы разве не знаете, что у нас хлеб выбило?

- Знаю. Но, во-первых, я в этом не виноват, а во-вторых, выбило не весь хлеб...

- Нам-то ведь тоже надо!

- В первую очередь государству! Потом вам... И потом, товарищи, у вас есть председатель. С него и спрашивайте. А я уполномоченный...

- Все с председателя спрашивают... Видно, председатель всех безответней... – Агнея болезненно переживала упрёки, хотя бы и косвенно направленные на брата; его ещё не бранили вслух, но недовольство, копившееся годами, нет-нет да и прорывалось наружу: жить впроголодь всем надоело. И этот год не обещал быть сытым.

С согласия Сазонова в первые дни уборки Гордей начислил по сто граммов на трудодень. Но это было ничтожно мало. И теперь вопрос стоял так: выполнять план или делить оставшийся хлеб между колхозниками.

«Уменьшим план», – обещал Сазонов, но пока что помалкивал, а зерно шло на элеватор. Из района раздавались тревожные, потом угрожающие звонки. Чаще других звонил Камчук, приславший уполномоченным Раева.

- Что положено – сдадите. Больше того государство не потребует, – говорил Раев.

- Все о государстве пекутся, – сказала Афанасея. – А мы разве не государство?

- Мы, выходит, пасынки, – с горечью сказала Агнея.

- Чепуха! – не очень искренне рассердился Раев. – Хлебороба без хлеба никто не оставит. Будьте уверены. И если что – звоните мне... Я приму меры...

Он уехал, внеся смуту неопределённостью своих ответов. Значит, район не запрещает выдавать хлеб? Кто же виноват в том, что его не выдают? Председатель? А он на район ссылается, на градобой...

- Приятный мужичок! – сказал Панкратов.

- Мягко стелет! – желчно усмехнулась Агнея.

Раев в это время накачивал Ямина.

- Медленно сдаёте! Очень медленно!

- Сазонов сулил план уменьшить.

- Он чересчур много взял на себя. И, где нужно, получит за это соответствующее внушение...

- С народом-то как быть? Не с голоду же ему помирать...

- Хлеб должен быть сдан любой ценой. И он будет сдан. Этому никто не помешает...

- Ясно-понятно! Я тоже мешать не стану. А ежели колхозникам маленько подкину, дак это на пользу...

- Опять бодаешься, Ямин? Видно, зря тебя отпустил... С таким характером на воле долго не пробудешь...

- Каюсь, товарищ Раев, виноват в том, что людей жалко! Ежели за это можно посадить – сади. Другой вины за собой не знаю...

- С меня тоже требуют, дурень! А я всего только человек, – обессиленно сказал Раев и, не простившись, вышел.

Узнав от Агнеи о разговоре на току, Гордей на свой страх и риск приказал начислить колхозникам ещё по сто граммов.

На следующий день его вызвал Камчук.

Глава 46

Отголубели по-детски чистые да погожие дни. Завзбуривала осень. С утра до вечера сыпали дожди. Уймётся проливной – начнёт бусить, будто через мелкое сито, нудная изморось. По улицам – лывы, в которых плещутся горластые, разжиревшие гуси, ещё не подозревающие, что догуливают последние денёчки.

- Ранний гость до обеда, с обеда – до утра, – макая оладьей в сметану, говорил Панфило. – В поле, слава богу, управились.

- Град за нас управился! – сердито буркнула Фёкла. – Вчерась бабы на Ямина криком кричали, хлеб требовали...

- То ли ишо будет! От бога отступился, вот и воздаётся ему сторицей...

- Ты хоть при мне своего бога не тереби...

- Оладушки сгорят! К печке стала, дак поглядывай! Моя покойница у шестка, бывало, юлой вертелась...

- Надоел ты мне со своей покойницей! Скоро ли сам к ей отправишься?

- А это не видала? Думаешь, моё хозяйство тебе достанется? Не рассчитывай! Помирать стану – всё сожгу! И тебя в огонь брошу. На свою голову смерти молишь, лапушка!..

Стукнула калитка.

На высокое крыльцо поднимался Ямин.

- Хлеб да соль!

- Присаживайся к столу, Гордей Максимыч! – придвинул табуретку хозяин.

- Не откажи, отведай оладушек! – расстилалась Фёкла.

- Недосуг, Николаевна. Я к тебе, Панфило Осипович. Ток посторожишь?

- С оружией?

- Можно и с оружием, хоть оно и не понадобится. Твоя отвага всем известна.

- Хвастать не буду, а в германскую два Егория заслужил...

- Стало быть, согласен.

- Можешь на меня положиться – не подведу! – растроганно сказал старик: сам председатель просит, а мог бы просто приказать. Это льстило. – Вот так, Фёкла Николаевна! Я ишо при полной боевой выправке! Мафусаила переживу, а уж тебя-то – и говорить нечего...

- Позорче гляди, Панфило Осипович! – наказывал Гордей.

- Мухе не дам пролететь!

- Ну, ежели будешь стараться, зимой снова в сторожа определю.

В конторе Ямина ждали Пермин и Дугин. Михей был навеселе.

- Нашёл время шары заливать! – бурчал Пермин. – Народ и так взвинчен!

- А я не народ? Может, у меня какая гайка в душе раскрутилась. Потому и выпил. Досадно мне, ох, досадно! Всё прахом пошло. И жизнь пошла прахом...

- Раев звонил, – сказал Гордей. – Ишо сто центнеров требует...

- Хватит! – взорвался Пермин. – И так всё выкачали!

- За что робили? – бормотал Дугин. – За фигу с маком?

- Прилетел, сокол ясный! – выглянув в окно, усмехнулся Пермин. Из ходка вылезали Ефим и Митя Прошихин.

- Отслужился, страдалец? – участливо спросила Агнея, топившая в конюховке печь.

- Вроде того.

- Шапку-то куда подевал? – Митя был одет по-городскому: при галстуке и картузе.

- Шапка мне ни к чему. Раньше она за меня думала, теперь – сам большой...

- В колхозе останешься или поедешь куда?

- Сперва с начальством посоветуюсь.

- С возвращением, – сказал Пермин. – Не рано?

- Кому рано, а мне – в самый раз.

- Ответь мне, Митрий, – подошёл к нему Ямин, – почто оговорил меня?

- Хотел, чтоб ты за мир пострадал.

- Пострадал-то не я, а ты...

- И ты пострадаешь...

- Та-ак... Видно, не переломила тебя тюрьма.

- Я не соломинка. Куда на жильё определишь? Дом-то занят...

- Освободим. Без жилья не останешься.

- На работу примешь?

- Ежели воровать разучился – приму.

- Я теперь поумнел – не попадусь.

- Попадёшься. Токо на этот раз я до суда не допущу... Имей в виду.

- Я от Камчука, – сказал Ефим. – Приказывает хлеб доедать.

- А мы тут посоветовались и решили не сдавать.

- Под суд хочешь?

- Лучше под суд. Зато перед людьми буду чист. Правильно! – одобрил Митя. – Там тоже не звери живут.

- Вот, – он вытащил из кармана пухлую пачку денег, бросил на стол.

- Митрий! – нахмурился Пермин, сметая со стола деньги. – Тебе выйти велено!

- Вам легче не станет.

- Выпускают кого не надо...

- Как вы хотите, а я против, – сказал Ефим. – На слона ниткой не замахиваются...

- Ты на людей погляди, Ефим! Ни в ком живинки не осталось... Выданных двухсот граммов хватит ненадолго. Кто поосторожнее, тот приберёг на чёрный день. Но что было делать Веньке с братьями? Взяв эту жалкую горстку зерна, парнишка снёс его на мельницу. Намололось немного. Съелось быстро. Что же дальше?..

- Надо искать выход, – шагая к току, говорил Пермин.

- Жили хуже, – буркнул Ямин. Он стал раздражителен. – С голоду не помрём.

- Теперь надо жить лучше, чем раньше, а у нас – наоборот.

- Кабы знал, где упадёшь – соломки подостлал бы.

- Вот я и говорю, когда от разных разностей зависеть перестанем?

- Сам хочу знать про это.

- Злой народ стал. Косятся друг на друга.

- Помолчи, Пермин!

Бусила тоскливая серая влага. Разбухшее от дождей небо давило на людей, на землю. В траве копошились черви.

- Ты всё ишо сердит на меня? – на Пермина накатило. Бедственное положение не давало ему покоя, он – Гордею.

Пермин пнул попавшую под ноги лягушку. Переворачиваясь, она полетела в яр. Там кто-то испуганно вскрикнул. Захлюпала под ногами вода.

- Венька мешок волокёт! – ахнул Пермин. – Не иначе – с тока! Ну вот как с такими не материться? – он шагнул вниз, но Ямин удержал его.

- Не тронь.

Пригибаясь к осоке, парнишка тащил на спине мешок, таясь от встречных.

- Вот что, – сказал Ямин. – Надо раздавать хлеб колхозникам. Пущай сами сушат, сами и за сохранность отвечают. Колхозной сушилки всё одно не хватит.

- Усушки не будет?

- У Дугина не будет.

- Не глянется мне, как ты заговорил.

- Спьяна.

Увидев их, Панфило вылез из шалаша и начал вышагивать с ружьём наперевес. Подпустив ближе, вскинул берданку и закричал:

- Кто такие? Замрите!

Пермин шутливо поднял руки.

Ямин прошёл под крышу и, вытащив из-под соломы вицу, огрел ею сторожа.

Старик взвизгнул и яростно заклацал затвором.

- Убери пукалку! – сурово предупредил Ямин и сунул руку в сырое недомогающее зерно: оно температурило.

- За что?

Вытащив нагретую хлебным жаром руку, Ямин сказал:

- Я тебя ставил сторожить, а не разбазаривать! Поди, и сам руку приложил?

- Да что ты! – испугался старик. – Бог свидетель, ни зёрнышка не взял!

- Иди домой, пошлёшь сюда Дугина.

- Со сторожей-то снимаешь?

- На тебя надёжа, как на козла в огороде.

- Дак ведь сироты! Без отца, без матери, – бормотал старик.

- Много вас добреньких за счёт колхоза...

Глава 47

- Я всё видел, Вениамин! – сурово сказал Гордей. – По худой дороге идёшь...

- Дак ведь я... Дак я не для себя, крёстный! Я для Пашки с Колькой. А сам я хоть без хлеба проживу...

- Ладно! Когда просохнет – сдашь всё до единого зёрнышка Дугину. Ясно? А для еды у меня возьмёшь.

- Панкратов тоже сдаст?

- Он разве брал?

- Брал. Я сам с крыши видел. Два куля нагрёб...

- Панфило где был?

- Он в балагане спал.

- Та-ак, ну, беги в школу, да помни, что сказано.

- Ну уж теперь-то он у меня попляшет! – сказал Пермин.

- Посадишь?

- Без разговора. По ему давно тюрьма плачет.

- Это никогда не поздно. Тюрьмой его не доймёшь, не тот человек. Отсидит – за прежнее возьмётся. Ты его лучше опозорь принародно. Это страшней всякого суда...

- А как?

- Да вот хоть зерно отбери и вели идти с мешком через всю деревню. Пущай люди пальцами показывают... Это он навеки запомнит.

- И это сделаю. А потом Раеву позвоню.

- Ну, ступай!

Гордей прилёг на ворох, раскинул руки. Тепло горячего хлеба и тепло человечье слились воедино. Зерно дышало и двигалось. Дышал и не двигался человек. Одно зёрнышко попало под ноготь. «И поглядеть-то не на что! – выколупнув зёрнышко, думал Ямин. – А сколь горя из-за тебя принимаем!» Он вспомнил тот год, когда Бурдаков спалил скирду, оставив Яминых без хлеба. Гордей подался на прииски, но дальше Омска не уехал.

Ожидая поезда, он ходил по переполненному вокзалу. Кричали голодные дети. Тенями слонялись худые обозлённые люди. Присев на краешек скамьи рядом с молодой измождённой белоруской, поехавшей искать сытые края, Гордей задремал.

«Хлеба хочу!» – кричал парнишечка на руках у молодой цыганки, сидевшей неподалёку.

Ямин достал из старого солдатского мешка краюху суррогатного хлеба, взятую в дорогу.

- Дай мне! – попросил цыганёнок. – Я тебе спляшу за это, – и засеменил тонкими искривлёнными ножками.

- Хватит! – Гордей остановил мальчугана и, попотчевав, погладил его по кудрявой головке.

- Куда собрался, золовец? – услышал за спиной.

- На прииски, Тропушко.

Евтропий возвращался из армии.

- А семью на кого бросил?

- На бога.

- Ненадёжный помощник. Не езди! Как-нибудь перебьёмся...

И снова вернулся Ямин в своё Заярье.

Перебились.

- Дорого стоишь, на крови всходишь! – он шевельнул пшеничнику заскорузлым пальцем и сдунул с ладони. – Егору Сундарёву живому брюхо вспороли... Бурдаков повесился... Э-эх, божья коровка...

- Зачем звал? – неслышно подошёл Дугин.

- Установи весы. Раздадим хлеб на просушку. Так надёжней...

Сходив в Заярье, собрал всех, кто был свободен, и отослал на ток.

Дугин аккуратно взвешивал, проверял веса и отмечал в ведомости, кому и сколько отпущено.

- Два центнера!

Взглянув на весы, Коркин оторопел: там было два с половиной.

- Забирай, Алёха! – подмигнул Дугин. – Ты у меня не один.

- Два с половиной, – сухо уточнил Евтропий.

- Разве? Ну вот! Есть же на свете честные люди! – презрительно усмехнулся Дугин. – Спаси тя Христос, Алёха!

- Купить хотел? Не продаюсь. – Коркин отъехал в сторону.

Вскоре подошёл Пермин, и Евтропий что-то сказал ему, показав в сторону Дугина.

Под крышей суетились Прошихин и Панфило, помогая женщинам нагружать мешки.

- Покажи ведомость, – сказал Пермин.

- Гляди, – Дугин равнодушно протянул листок и захлопотал у весов.

- Как усушку будешь учитывать? – покосившись на Митю, шушукавшегося с Панфилом, спросил Пермин.

- Как-нибудь учту. Погоди, Митрий! Я с тобой... Ты с нами поедешь, Пермин?

- Мне с вами не по пути, – садясь к Евтропию на телегу, сказал Сидор, вложив в эти слова иной, более глубокий смысл.

- Тебе токо смерть попутчик, – подождав, когда они отъедут, проворчал Дугин.

Недалеко от конторы их встретил Панкратов.

- Ты, говорят, влип, голубчик? – спросил Дугин.

- Оплошал маленько. Вроде бы никого на току не было, а доглядели. Токо бы узнать, кто донёс...

- Раз не умеешь – не берись. А взялся – делай с умом. Ты думаешь, мешки воротил дак этим всё кончится? Лесина! Пермин с тебя заживо шкуру снимет!

- Не стращай! Ишо неизвестно, кто с кого снимет...

- Против власти пытаться – у тебя коленки слабы. Так что сиди и посапывай в две дырочки.

- Стало быть, упекарчат меня?

- Ты им – бревно в глазу.

- Как быть, советуй.

- Иди домой, что-нибудь придумаем, – заторопился Дугин, увидев, что на них оглядывается Пермин.

Глава 48

Афанасея ворочалась на сене, вставала, подбрасывала корм лошадям, снова ложилась. Не спалось. Вот и дождалась Фатеева, о котором думала когда-то день и ночь. Потом, сойдясь с Науменко, стала забывать. Нежданно-негаданно нагрянул. Постучал ночью. Войдя в избу, плотно прикрыл дверь, задёрнул занавески.

- Лампу не зажигай! – встрёпанно шикнул, хватая её за руку, в которой были спички.

- Не бойся, не увидят, – Афанасея выкрутила фитиль, оглядела гостя. То ли лампа светила неровно, то ли постаралось время – Фатеев вылинял: лицо стало длинным, волчьим. Когда говорил, во рту тускло отсвечивали казённые зубы.

«Не таким тебя знала!» – подумала.

- Не рада? – он просительно вильнул глазами, лязгнул челюстью.

«Волчина!» – подумала Афанасея. Но это был уже немолодой, с годами потерявший мёртвую хватку волк.

- Вот я и пришёл.

Афанасея молчала.

- Ежели не ко двору, могу уйти.

- Оставайся. Некуда тебе идти, – она старалась не показать своей жалости, говорила нарочито грубо.

Науменко, как бы ему ни было тяжело, не искал поддержки у баб; за гордость и полюбила его. И ещё за ласку. Фатеев тоже гордостью покорил когда-то. Пообтёрлась, порастерялась фатеевская гордость! Видать, хватил лиха!

- Умывайся! – собирая на стол, сказала. Я баню истоплю. Поди, обовшивел?

- Не без этого. Спал где попало, – накинувшись на еду, он не замечал горестно-презрительного взгляда Афанасеи.

После ужина долго тешился в жарко натопленной бане; ждал, когда Афанасея заглянет к нему, потрёт спину, как, бывало, тёрла. Заглянула.

- Наденешь вот это! – чуть приоткрыв дверь, бросила бельё и ушла.

«Для меня берегла!» – благодарно думал Фатеев, натягивая никем ещё не надёванные кальсоны. Афанасея купила их для Науменко.

- Законно или так? – спросила, постелив постель.

- Законные не прячутся.

- По родине затосковал?

- Надо кое с кем счёты свести. Да и золотишко мёрзнет – вынуть пора.

- А я думала, обо мне вспомнил...

- Поминал, – спохватился Фатеев. – Снилась ты мне! – запоздало обнял, приник губами.

- Оно и видно, – насмешливо процедила Афанасея; отпихнула. – Золото всего дороже... Ложись!

- Ты со мной?

- Нет.

- Тогда какой резон в доме меня держать?

- Долго не продержу.

Но она не гнала, и Фатеев не уходил, живя у неё третью неделю, к ней не приставал. Днём спал. Ночью исчезал то к Панкратову, то к Дугину.

- Вот и опять зима пришла, Рыжко! – вздохнула женщина, гладя жеребца по шее. Он моргал большим ликоватым глазом, тряс гривой, прислушиваясь к её голосу.

Заскрипели ворота.

Не закрыв их, ввалился Федяня. Ни слова не говоря, схватил Афанасею, повалил на сено. Обидчиво заржал Рыжко, ударил копытом. Афанасея молча била Федяню кулаком по лицу. Он сопел, обнося её густым и душным перегаром; рвал одежду.

- Кричать буду! – пригрозила, высвобождаясь.

Федяня нащупал пристяжной валек, опираясь на него, поднялся на ноги.

«Убьёт!» – она прижалась к стене. Стало страшно.

- Вот вы чем занимаетесь! – прервал жуткую, с лошадиным перехрустом тишину Дугин. Услышав отцовский голос, Федяня бросил валек и выбежал на улицу. – На молоденьких потянуло?

- Замкнись, короста! А своему зверёнышу скажи ишо раз пристанет – башку топором проломлю!

- Женить его собираюсь. Не сбивай с пути...

- Кабы кто путний! – Афанасея оправила одежду. И вдруг присела: в животе больно торкнулся ребёнок. – О-ох!

- Забрюхатела?

- Хоть бы и так.

- От кого?

- Много будешь знать – скоро состаришься.

- А ведь знаю... Ну, рожай. Ишо одна безотцовщина будет!

- Не твоя забота!

- Лошадёнку бы мне.

- Бери.

- Федька-то давно липнет?

- Как выпьет – так сюда. Трезвый не смеет.

- Гляди, перезреешь...

- Уходи-ка, – зыркнула на него Афанасея и, завернувшись в тулуп, прилегла на сено и уснула.

Утром, по первой метелице, идя домой, увидела Федяню, подметавшего улицу.

- Когда на дежурство придёшь? – Он был сменным конюхом. – Сегодня на смену не явишься – Гордею пожалуюсь.

Федяня замахнулся метлой и погнался за ней: опять был пьян. Забежав за ограду, Афанасея взяла стоявшую у колодца пешню, встретила его у калитки.

- Чаёвничать пришёл? Счас попотчую! – двинув парня по загривку, сунула носом в снег и, не дожидаясь, когда он очухается, ушла.

- Чего ему? – угрюмо спросил Фатеев.

- Известно чего. Все вы одинаковы.

- Дора теперь следить будет.

- Мне-то что.

- Придётся в другое место перебираться.

- Давно пора. Чего ждёшь?

- Своего часу.

- Уезжай! Застукают – и плакало твоё золотишко.

- На золото плевать. Тебя боязно подвести...

- Я, может, сама того желаю! – сказала она спокойно, усмешливо.

- Дура ты, Афанаска! Не токо тебе – врагу своему не пожелаю там оказаться... Всё из меня высосала Колыма! Одна злоба в сердце жива. Утолю – тогда и помереть не страшно...

- Врёшь: страшно! Знаю тебя!

Федяня не пришёл на дежурство и в эту ночь.

Афанасея не спала, рядом с собою положив топор. Пьяный кинется на спящую – пикнуть не успеешь. Вон как выматерел за осень, словно на опаре замешан.

Под утро услышала – в амбарах кто-то возится.

«Воры!» – подкралась ближе.

- Чего прячешься? – спросил из темноты Дугин.

- И ты не выдержал?

- Жить-то надо.

- Не боишься – донесу.

- А я разве без языка? Тоже кое-что знаю.

«Сатана гундявая!» – подумала с ненавистью.

- Хлеб на базар?

- А хоть кому предложи – оторвут с руками с ногами.

- Разбогатеть хошь?

- Не до жиру, быть бы живу. Но, милая! – Дугин негромко прикрикнул на конягу и спокойно, словно нагрузил в своём амбаре, уехал.

- Из наших мест куда ссылают? – спросила Афанасея своего квартиранта.

- Когда как. Бывает вот, что и на Колыму.

- Велика она, твоя Колыма?

- За месяц не обойти.

- Это ничего. Я думала – больше...

«К чему она?» – подумал Фатеев. Он заметил, что Афанасея уже не в первый раз заговаривает с ним о Колыме.

Глава 49

Против обыкновения Ямин в это утро провалялся в постели до самого рассвета. Он слышал, как Александра ушла на ферму, как Прокопий, управляясь со скотом, скрипел во дворе воротами, как Фешка, ступая на цыпочках, собиралась в школу.

- Спит? – вернувшись с фермы, спросила Александра.

- Тсс... – Фешка приложила пальчик к губам и притворила дверь.

Но день уже заглядывал в окна.

За его спиной лупили глаза заботы.

Немного погодя пришёл Евтропий, потом – Дугин.

- Ты на перину-то за что рассердился? Ночь давил, день – давишь, – проговорил Коркин.

- Надо хоть раз отоспаться.

- Зерно-то будем сдавать, Алёха? – спросил Дугин.

- Надо бы, да ведь нечего...

- Нечего, нечего.

- Может, наскоблим центнеров пятьдесят-шестьдесят?

Евтропий недоверчиво покосился на свояка, не доверяя этой неожиданной уступчивости.

- Тогда я собирать начну, – сказал Дугин.

- Собирай помаленьку.

- Не торопиться, что ли?

- Время терпит, – и Дугин ушёл.

- Чо опять замыслил? – спросил Коркин.

- Хлеб-то попридержать надо, – сказал Гордей, утаив от зятя, что мысль эта ему внушена Дугиным. Гордей сперва противился ей, поскольку она вступала в столкновение с законом, но, видя растущее недовольство людей, всё чаще задумывался о том, что Дугин не так уж и не прав. Ему хотелось сделать этим изнемогшим от долгого недоедания людям что-то доброе, даже, если понадобится, пойти против себя, против собственной совести. Он старался заглушить в себе голос рассудка. Ещё недавно он бранил сторожа Панфила Тарасова за то, что тот, поддавшись слабости, отдал Веньке Бурдакову мешок колхозного зерна. Это была доброта за счёт колхоза, и Гордей её не признавал. Но сам он хотел отдать колхозникам по дьявольскому наущению Дугина не мешок, а всё зерно, и всю вину за это принять на себя. Он знал, на что идёт, какие будут последствия, но иного выхода для себя не видел.

- Ты что? – услышав это признание, оторопел Евтропий. – Хлеб-то не твой, колхозный...

- А люди разве чужие? Люди тоже колхозные...

- И ты хошь...

- Я ничего не хочу. Я того говорю: люди-то не чужие. С чем они зимовать будут?

- Ну и раздари им весь колхоз! С дорогой душой примут. А отдуваться тебе придётся.

- За что отдуваться-то? – простовато спросил Гордей.

- Брось, золовец! Не дело говоришь! Не дело! – рассерженно закричал Евтропий. – Сам себе яму роешь. И колхоз губишь...

- А как быть, советуй, Евтропий!

- Как хошь, а про это и думать не моги!

- Ты, Сана, шепни бабам, мол, хлеб сдавать не то что не надо, а необязательно, – мало обескураженный его гневом, сказал Гордей. – Необязательно – и всё... Поняла?

- Понять-то я давно поняла! Да нам от этого какой прок? Мы же ничем не попользуемся...

- Мы теперь не для своей выгоды живём, Сана. Что не попользуемся, дак это к лучшему: в глаза тыкать не станут.

- А я думаю, что это он не встаёт сегодня? Лежал, лежал – и надумал на свою голову!

- Голова у меня крепкая, Сана, выдюжит и не это...

Дугин не торопился собирать зерно. Он прекрасно понял, что Ямин решился последовать его совету. Сам он ничего не выгадывал от этого, но и ничего не терял. Всё, что можно было взять, он взял. Об этом знают только тёмная ночь да Афанасея, и обе будут молчать. Если какая-либо из его махинаций станет явной, он, воспользовавшись шумихой, сумеет замести следы. А что вокруг этого дела подымется трезвон, он не сомневался.

Раньше других он зашёл к Евтропию, который когда-то отказался принять от него подачку и которого – Дугин был в этом уверен – Гордей, конечно же, посвятил в свой замысел. Теперь ему хотелось поглядеть и потешиться тем, как Евтропий, известный своей щепетильностью, оберучь уцепится за колхозное добро, точно за своё. На это стоило посмотреть!

Самого Коркина не было дома.

Но и Агнея немало поразвлекла его.

- Не отдам, – сказала она.

- Почто? – притворившись удивлённым, спросил Дугин. – Я ведь токо на просушку давал, а не насовсем. Так что сдавай!

- Нечего сдавать. Усох дотла.

- Кому другому скажи, а я эти шутки знаю.

- Знаешь – и уходи! Знаешь – и скатертью дорожка! От меня ни зёрнышка не отколется.

- Да ведь с меня спросится! – в притворном ужасе замахал руками Дугин.

- Спросят – ответишь. Наверно, немало прикарманил?

- Ты меня за руку поймала, что ли?

- И ловить не хочу. Знаю, что у хлеба без хлеба не останешься.

Неизвестно, как долго бы они ещё препиралась, если бы не появился Евтропий.

- О чём разговор? – хмуро спросил, догадываясь, зачем явился Дугин.

- Твоя благоверная бунт учинила: хлеб не отдаёт.

- Ты разве Агнею не знаешь? – Разыгрывает...

- Я так же подумал, Алёха.

- Сейчас привезём. Кони у ворот стоят.

- Ну вот, – разочарованно вздохнул Дугин. – Давно бы так...

- А я вот что скажу... – уперев руки в бока, крутнула широким подолом Агнея.

- После... после скажешь! – с яростным остервенением осадил Евтропий, и она покорилась, быстро сообразив, что возражать на этот раз не только бесполезно, но и опасно.

- Ты что это конфузишь меня, чертобрюхая? – вскричал он, спровадив Дугина. – Да ишо перед кем? Перед этим жуликом!.. С им совпадёшься – век не расхлебать...

- Да ведь я, Тропушко, как лучше хотела. Александра сказала, что...

- Дура ты! И Александра твоя дура! Гордей из-за вас в тюрьму сядет. Всё до единого зёрнышка выгреби! Сама и свезёшь...

Но только одна Агнея и возвратила зерно. Другие бабы, упреждённые Александрой, заупрямились, и Дугин напрасно до вечера топтался у складских весов.

- Не сдают, – попенял он Пермину.

- Из глотки вырву! – посулил тот. – Уже до района дошло. Нас с Гордеем вызывают...

- Глоток-то много: с пупа не сорви...

- Тут моё упущение, – говорил Гордей по пути в Бузинку, не желая впутывать в эту историю Пермина. – Тебя ни к чему сшевелили с места. Так и говори, ежели спросят.

- Скажу, как было. Нечего из себя Христа корчить!

- Ты вот что, Сидор! Ты ни сном, ни духом ничего не знаешь. Я один во всём виноват. Мне и ответ держать.

- Я тоже не посторонний.

- Помолчи-ка! Одному отвечать легче. Много ли с меня возьмут? Помурыжат – и отпустят, – убеждал Гордей...

Но у Камчука Сидор позабыл об этом уговоре и, не взирая на чин, на субординацию, всплыл на него голодной щукой и кусал и ранил со всех сторон. Но укусы его были не более чувствительны, чем щекотка киту.

- Всё высказал? – Камчук спрашивал не зло, скорее добродушно, но в снисходительном добродушии этом крылось убийственное презрение сильного к слабому, умного к заурядному. – Теперь, если позволишь, я несколько слов скажу Ямину... От председательства отстраняю. Даю три дня сроку: если за это время хлеб не будет на элеваторе – суши сухари. Всё. Пока свободен! – кивком выпроваживая Гордея, сказал он. – Теперь с тобою, любезный! Наболтал ты много. Надо было выставить тебя из кабинета, но я слушал и ждал: может, умная мысль проскользнёт? Напрасно ждал. Сплошная чепуха! Ты меня заставляешь разочаровываться в тебе. Не думай, что я боюсь резких и справедливых слов. Наоборот – я благодарен людям, которые в любой форме дают мне умный совет, дельно критикуют мои ошибки. А ты, как петух, помахал крыльями – и на седало. Время на внушения тратить не стану. Думаю, сам понимаешь. Теперь о деле. Временно возьмёшь на себя председательство. За Яминым поглядывай. Он ещё та штучка.

- Я ему доверяю больше, чем себе. И считаю, что Ямин на своём месте.

- Под чью дудку пляшешь, коммунист Пермин? Или, может, лучше сказать – бывший коммунист.

- Говори, как на ум взбредёт. А я повторяю: Ямин на своём месте.

- Перекрасился? Ну что ж, встретимся через недельку. Товарищи решат насчёт твоего пребывания в партии. Посоветуй, кого вместо Ямина оставить?

- С твоей колокольни видней.

- Обиделся. А ведь я принципиально. На это обижаться глупо. Мы с тобой коммунисты, Сидор, а не красные девицы. Я за любую свою провинность какую угодно кару приму. И ты приучайся к этому. Так кого же? Молчишь? Ну, я сам решу. – Камчук снял телефонную трубку и попросил соединить его с Заярьем. – Ефим? Приветствую. Как же это у тебя под боком колхозный хлеб расхищают? А? Ну, поговорим, поговорим... А пока пригласи к телефону своего отца. Здравствуй, Михей Матвеич! Времени у меня в обрез. Давай быка за рога! Райком предлагает тебе временно принять на себя обязанности председателя колхоза. Ямин? Ямин отстранён. А я уверен: справишься. Петля на шею? Ты вот что, уважаемый, подбирай выраженьица! Значит, категорически? Ну, гляди! Это не последнее моё слово. Я говорю, не последнее слово! Последнее я приберегу до поры, как, скажем, некоторые хранят анонимки. Не понимаешь? Когда-нибудь объясню. Пермин? Нет, Пермину нельзя. Нельзя ему, говорю. Да, по состоянию здоровья. Да. Ну что ж, у меня всё. Но я ожидал от тебя большей осмотрительности. Бдительность ослабла у тебя, товарищ Дугин! Вот так!

С треском повесив трубку, Камчук угрожающе спросил Пермина:

- Сговорились?

Пермин не отвечал.

- Хорошо. Пока останется Ямин. Понадобится – переиграем. А ты жди вызова.

- Будь что будет! – говорил Гордей, когда они возвращались домой.

- Ну, нет! Будет так, как должно быть...

Взяв с собою Дугина и Евтропия, Пермин обошёл всех колхозников.

На следующий день хлеб был на складе.

Глава 50

- Вы здесь человек временный! Да и только ли здесь? – говорил Раев, сидя в кабинете Сазонова. – Теперь я почти уверен в этом.

- Потому и выступили против меня? – Они только что вернулись с заседания, на котором жестоко раскритиковали Сазонова за его доклад о завершении уборочной кампании. Наиболее сдержанно, скрывая за внешней доброжелательностью насмешку, говорил Камчук. Зато другие – Сазонов почувствовал в этом заведомый сговор – слов не жалели. Ему припомнили и заярский колхоз, лишь наполовину выполнивший свои обязательства оттого, что сократил план посевных, и попытки предоставить руководителям известную самостоятельность в решениях экономических вопросов, и прочие его идеи, которые в устах критиковавших выглядели нелепыми заблуждениями. Сазонов не оправдывался, понимая, что любой аргумент в самозащите обернётся против него.

Этот разговор с Раевым был продолжением того, что не успели договорить на заседании.

- Решили устроить секуцию? Ну что ж, отведите душу. Только что вам даёт эта мышиная возня?

- Если вам от неё поздоровилось, стало быть, не такая уж и мышиная...

- Сочтёмся, сочтёмся...

Я не советую вам что-либо предпринимать. Так будет лучше. И если хотите честно, я бы на вашем месте уехал в академию. Не упускайте такой великолепной возможности!

Сазонова направляли учиться, он не отказывался, но и не давал согласия.

- А кто вместо меня останется?

- Найдётся кто-нибудь.

- Скажите, Антон Ильич, что вас заставляет идти против себя? Ведь вы сильный, умный и, в сущности, честный человек!

- На силу находится другая сила.

- Ну, хорошо, я понимаю, в чём-то Камчук оказался сильнее меня. Но ведь это временно. А если даже и нет, есть же наконец партийная совесть!

- Сильнее вас оказался не Камчук, а обстоятельства. Он их видит и слушается, а вы пытаетесь им противостоять.

- Но совесть... что вам говорит совесть?

- Я против собственной совести не иду. Я просто подчиняюсь. Это называется дисциплиной.

- Это называется демагогией! Ею вы прикрываете свой страх перед обстоятельствами.

- Мы разные люди, Варлам Семёнович. Слишком разные! Но я буду с вами откровенен. Вас смяли потому, что вы слишком глубоко копаетесь. Это опасно и неумно.

- Думать – значит быть дураком?

- Думать – значит подчиняться, не плыть против течения. Вы даже и не плыли ещё, а вам уже накостыляли. Поплывёте – на берег вышвырнет. Я вам искренне советую уехать. Камчук вам не по зубам, милый идеалист! И, помимо всего, он прав. Сила и правота непобедимы.

- Но ведь и я прав.

- У вас другая правота. Это правота сердца, а не логики, не рассудка. Иногда эти понятия вступают в единоборство. И, как правило, верх берёт разум...

Выпроводив Раева, Варлам собрался в Заярье, зайдя перед тем к Камчуку.

Камчук не принял.

- Он занят! Он очень занят! – прикрывая спиною дверь, за которой – слышно было – Камчук разговаривал по телефону, суматошливо сказала секретарша. Краем уха Сазонов уловил, что голос секретаря райкома необычно вежлив и искателен.

«Наверно, с областью, – усмехнувшись, подумал Сазонов. – А может, и с Москвой... Ну что ж, он выматерел, стал опаснее... Но это ещё не всё. Рано закрываете дверь, товарищ Камчук!»

Около Заярья нагнал Прокопия, возвращавшегося из военкомата.

- Вы чем-то расстроены? – спросил, увидев хмурое лицо парня.

- Повестку получил. Так что можешь занять моё место. Оно ещё не остыло.

- Я женат.

- Слыхал. Да ведь если Мария поманит – про всё забудешь... Такая уж она баба!

- Пустое! Наверно, уеду скоро.

- Опять пощипали?

- Угадали.

- Тебе у отца учиться надо. В драку не ввязывается, всё тихой сапой давит.

- Тихой сапой не много добьёшься. Он молчит потому, что за него другие говорят.

- Вот меня в армию берут. Ну, там – война или что – драться буду. С врагом так положено. А вы-то между собой из-за чего дерётесь? Как будто все свои.

- Это не драка. Это противоречия. И мы их одолеваем.

- Одолеваешь, а как ни погляжу, всё в битых ходишь...

Это умозаключение развеселило Сазонова.

- Счастливой службы! – тепло сказал он, расставаясь со своим бывшим соперником.

- А тебе синяков поменьше, – ответно пожелал Прокопий.

У фермы его окликнула Катя.

- В армию уходишь? – Они ещё не разговаривали с того дня, когда Прокопий ударил Сазонова. Он часто видел, что Катя ждёт его, таясь где-нибудь в безлюдном месте, но встреч избегал.

- Тебе-то что?

- Возьми на память. Может, вспомнишь когда. Была, мол, такая дура, которая жизни для тебя не жалела. – Катя протянула ему вышитый цветочками платочек. Краем глаза Прокопий прочёл: «Люблю сердечно, дарю навечно».

- Так вот и получается... – пробормотал он. – Любишь сердечно, а вечно живёшь не с тем, кого любишь.

- Я-то ни с кем не живу...

- Успокойся. Дело прошлое. Всё перегорело.

- Сломал ты меня! – Катя закрыла руками лицо, застонала.

- Неизвестно, кто кого сломал. Возьми свою подтирку и не гоняйся за мной. Мать и так всю шею перепилила. Дескать, извёл девку. Сама себя извела!

- Дугину поверил! – зарыдала Катя. – Нашёл кому верить!

- Теперь это неважно. Не надрывайся. В армию ухожу.

- Ждать буду.

- Не жди. Всё одно всё исковеркано. Прошлое не вернуть. Так что устраивай свою жизнь как сможешь.

- К чему она мне без тебя? Сухостоем под ветром качаться?

- Не реви! – жалко усмехнулся Прокопий и посуровел, отвердел голосом. – Предчувствие у меня такое. Не жалей. Перемелется, мука будет.

- Будешь вспоминать?

- Ты всё о том же?

- У меня только это и осталось. Извертело всю, изувечило.

- Кому как выпадет, – он развёл руками и, попрощавшись наскоро, пошёл к Ефиму.

- Берут?

- Вот повестка.

- Угу. Теперь мой черёд. С Катюхой прощался?

Прокопий кивнул и с нарочитой беззаботностью стал насвистывать какой-то мотивчик.

- Какую девку проглядел! Учителка ногтя её не стоит! Бросай ты эту старуху...

- Не могу! Занозой в сердце засела.

- Пока рядом – твоя. Уйдёшь – забудет. Ей мужик нужен, хозяин.

- Выпить охота.

- Ради такого случая следует. Сейчас к Доре в сельпо схожу.

Домой Прокопий явился пьяным. Расстегнув гармонь, прошёлся по ладам сверху донизу и запел о казаке, обманутом казачкой. Не повезло казаку из Амурских краёв.

Не повезло и Прокопию.

- Напился, бесстыдник! – возмутилась Александра. – Что отец скажет?

- Не ругайся, мама! Больно мне. Внутрях давит – спасу нет.

- Тоже мне оправдание! «Внутрях давит»! У меня кажин день давит. Да об этом думать некогда. И на ферме и дома кручусь как белка в колесе. Иди-ка дров наруби – сразу полегчает...

Отложив свою отзывчивую подругу-гармонь, Прокопий, не прекословя матери, взялся за топор.

Александра хлопотала подле печи, готовя обед. Скоро должен был прийти Гордей.

Обед, кроме всего прочего, служил ещё и поводом для неторопливой беседы на бесхитростные деревенские темы. Александра умудрялась растянуть его на час и больше.

Муж ел размеренно, чисто, собирая со стола хлебные крошки и отправляя в рот. Изредка поглядывал из-под густых, метёлками, бровей на детей.

- Добра кашка, да мала чашка! – выхлебав кулагу с черёмухой – густую коричневую жидкость, – похвалила Фешка. – Мама у нас самолучшая повариха.

Александра счастливо зарделась от этой невинной детской лести, высказанной от чистой души. Кому не приятно выслушать похвалу, если она даже чуточку подсахарена!

- Ешь да поправляйся! – сказала, нажав на пуговку Фешкиного носа.

Отложив ложку, Гордей спросил сына:

- По какому поводу выпил?

Прокопий молчал.

Да и что он мог сказать отцу, не бравшему в рот спиртного! Сослаться на грусть? Причин для грусти у Гордея было более, чем у кого-либо.

- Тебя спрашиваю! – густо зарокотал Гордей. – Праздник престольный или именины?

- В армию берут.

- Ну и что? – Но, встретив умоляющий взгляд жены, осёкся.

- В первый и в последний раз, тятя. Больше в рот не возьму!

- Хошь выпить – я не против, но делай это по-людски, в своей семье, а не как распоследний пьяница. У матери, поди, припасено для такого случая... благодарно улыбнулась Александра, встав из-за стола, достала подкрашенную брусникой водку.

- За службу твою, сын! – пригубив, сказал Гордей.

- И за то, чтоб войны не было! – вздохнула Александра.

- Проня всех врагов перебьёт! – убеждённо сказала Фешка.

- Служи без баловства, чтоб нареканий от начальства не было, – наказывала Александра. – В армии строго, не то что в колхозе...

- Тятя, – перебила Фешка, – ты в армии с бородой был?

- С бородой.

- А для чего там борода нужна?

- Чтобы из болота удобней вытаскивать было.

- Тогда и Проне надо бороду отращивать.

- Придётся.

Глава 51

Пермин долго бродил в ожидании рассвета.

В домах чутко и тревожно спали.

Лишь у Марии горел свет.

«Любятся!» – не без зависти подумал он. В окнах мелькали причудливые тени. Взгромоздясь на завалину, заглянул в окно и выругался: в щёлку между занавесками было видно лишь часть того, что происходило внутри. По комнате метался Прокопий, то появляясь, то исчезая из поля зрения Пермина, что-то гневно бросал Марии, пусто и издалека глядевшей на него. Согнувшись на завалине, Сидор слушал, как скрипят половицы, и не хотел уйти.

«Зайти, что ли? – Но свет потух. Громко хлопнув дверями, вышел Прокопий. – И этот не ко двору! У-у, стерва!»

Раздумывая, к кому бы зайти, он снова прошёлся по тихой пустынной улице.

«Даже приткнуться некуда! Так и умом тронешься! Всё один да один».

Заметив, что за деревней, в школе, загорелся свет, направился туда.

- Тоже один? – стряхивая с себя снег, спросил учителя.

- Одному лучше.

- Как сказать. Куда собрался? – у стены стояли упакованные вещи и книги.

- Уезжаю. Из школы выгнали.

- За что?

- С заведующим районо характерами не сошлись. Он меня обругал, я – его.

- Ты и ругаться умеешь?

- Он мой проект в печку бросил и ничтожеством обозвал. Я ударил...

- И правильно сделал. Жаль, меня не было – я бы помог. Что дальше?

- Ничего. Уеду. К поезду меня отвезёте?

- Оставайся. Я этому заведующему сам мозги вправлю. Ты человек тихий, для драки негодный.

- Не стоит. Я всё равно уеду.

- Детей оставлять не жалко?

- Обида во мне кипит! Будто горячей грязью в душу плеснули... Думал, полезное дело делаю. А оно на растопку пошло. Сколько лет убил на него!

Уговорить учителя Сидор не смог.

Утром тот собрался уезжать.

Незадолго до начала занятий Пермин опять заглянул в пустую школу. Там кто-то громко разговаривал. В дверную щёлку подглядывала Мария.

- С ним плохо! – встревоженно прошептала она.

Иван Евграфович расхаживал между партами, диктуя воображаемым ученикам: А теперь напишите несколько предложений по моей орфографии. Будьте внимательны! «Старому мерину три аршина отмеряно».

- Что с тобой, Иван Евграфович?

- Мне тридцать семь стукнуло. Тридцать семь, а вам сколько?

- И мне столько же, – стараясь попасть в тон, усмехнулся Сидор.

- Стало быть, пора туда, – учитель указал пальцем в небо.

- Связать его надо, – опасливо пятясь от учителя, шепнул Пермин. – Ишо буянить начнёт!

- Вы собираетесь уезжать? – спросила Мария.

- Я? Нет, голубушка, я остаюсь пасти коз. Очень жаль, что они рогаты... Но ничего, со временем и им рога обломают. Скажите, а их нельзя научить блеять по моей орфографии?

- Не притворяйтесь! – сказала Мария. – Ведь вы в своём уме!

- А ещё кто? Э, да что там! – встряхнув волосами, учитель рассмеялся. – Не будем печалиться. – И он пошёл вприсядку, припевая:

Грабли-вилы семь копён

Что заробим, то пропьём!

Насильно усадив его в сани, Пермин повёз учителя в район. Но дорогой Иван Евграфович сбежал.

- Подождите меня! – кричал он, убегая. – Я за сердцем сбегаю. Оно неподалёку зарыто, – и, громко смеясь, припустил во всю прыть.

Пермин долго и безуспешно гонялся за ним, пока не потерял из виду.

Глава 52

- Надо подряд брать, иначе до весны не дотянем, – говорил Ямин.

- Продержимся! Картошка, слава богу, есть! – заложив в нос щепоть табаку, отвечал Дугин.

Он был опять навеселе.

- На Ипатьевский завод рабочие требуются. Старшим поедешь?

- А кладовую на кого? – с шумом втягивая табак, вскинулся Дугин.

- Стало быть, мне придётся, – подавил вздох Ямин. – Ты к винищу-то зря пристрастился. И табак нюхать начал... Молодой не баловался, а тут – на тебе! – разрешил...

- Седина в голову, бес в ребро, – входя в контору, проворчал Пермин. – Дай-ка мне ведомость, Михей!

- Проверяешь? Проверяй. У меня комар носа не подточит! Зерно оприходовано с учётом усушки. Всё честь по чести.

- Усушка больно велика вышла.

- Прикажешь своего добавить?

- Не убавишь – и то хорошо. Прошихина в списках не вижу. Упустил.

- Не видишь, – значит не должно быть.

- Ты мне арапа не заправляй! С тока на его подводе не ты ли ехал?

- Неймётся этому человеку! – развёл руками Дугин. – Видно, мало его учили...

Он не торопясь вышел из конторы и направился домой. Оттуда – почти бегом – к Афанасее.

Вот уж в который раз два давних врага – Ямин и Сидор, стиснутые водоворотом обстоятельств, оказываются в одном строю.

- Объясни толком! – потребовал Ямин. – Раньше за им такого не водилось.

- Я при Дугине не стал говорить: ведомость не та! У той я уголок надорвал. В ней, я точно помню, против фамилии Прошихина было записано четыре центнера. А здесь Прошихина вовсе нету... И углы все целы.

- Гляди, не напутай, Сидор! Человека оговорить просто!

- Это человека просто, а он, сволочь склизкая, сам кого хошь оговорит!

- Я тебе верю. А там не поверят. Им нужны доказательства.

- Будут доказательства! У меня свидетели есть.

- Есть и ладно. Я к тому говорю, чтоб ты впросак не попал.

- Не попаду. Надолго уезжаешь?

- Как поробится. Теперь вот что. Дугина я не оставляю за себя. Заместителем ты будешь. Следи за им, но осторожно. О Прошихине до время сказал. Он сейчас начеку будет. Как бы следы не замели.

- Не успеют! Я живо прикрою эту лавочку!

- Устал я, Сидор! Не от работы устал, а вот от этих передряг! То одно, то другое, каждый день новости!

- Ничего, крепись! Выметем этот мусор – спокойно заживём.

- Кому другому скажи... Я, сколько себя помню, спокойно не жил.

- Я тебе про Ивана Евграфовича сказывал, помнишь? Я, говорит, за сердцем сбегаю, оно недалеко отсюда зарыто. Так вот, у кого сердца при себе, Гордей, и болеть им до гроба! На это и настраивай себя. Я только об одном жалею: ссорились мы с тобой, а надо было сразу вместе!

- Вместе и будем.

- Давай пять!

Они простились, не подозревая о том, что видятся в последний раз.

Глава 53

- Ну, здорово, Петро! – лодочкой сунул смуглую ладошку Дугин.

- С чем пожаловал? – пряча наган под подушку, недовольно спросил Фатеев.

- Окна задёрни.

- Осточертело во мраке.

- Иначе нельзя. Любопытных много.

- С чем пожаловал, спрашиваю?

- Дай дух перевести! – Дугин впервые видел Фатеева при дневном освещении: истрёпанное, пожелтевшее лицо, вставные зубы, жидкие, в перхоти, волосы – всё, что осталось от былой красоты. Лишь в настороженных глазах всё та неослабевающая беспощадная цепкость.

- Панфило спрашивает, почто не заходишь. Видно, узнал от кого-то, что ты здесь.

- Дальше? – Фатеев испытующе глядел на него.

- Насчёт золотишка интересовался. Мол, не забыл ли, где спрятано?

- Забыл. А ты к чему пытаешь? – Фатеев вытянул длинное тело, словно изготовился к прыжку, лязгнул зубами. В глазах вспыхнул холодный мерцающий свет, которого побаивались в прежние времена.

- Уж и спросить нельзя! – посетовал Дугин и, оставив игру, сурово сказал: – Уходить тебе надо!

- Пермина кончу – уйду. Поможешь?

- Мне вера не дозволяет.

- Он ведь и на твоём пути встал...

- Панкратова пригласи. Он моложе. А я для таких дел стар.

- Открещиваешься?

- В заповеди сказано: не убий!

- Где выгодно – помнишь о заповедях!

- А как же: все под богом ходим!

- Ладно. Пермина без тебя уберу. А ежели влипну, скажу, что вместе сработали...

- Я не отказываюсь, – поняв, что не отвертеться, поспешно сказал Дугин. – Грех на душу принимать боязно.

- Твой грех на себя возьму.

- Справимся?

- Велико дело! – презрительно скривился Фатеев и кивнул на подушку, под которой лежал наган.

- Это не годится. Надо без шума.

- Будь по-твоему.

- А после куда подашься?

- Россия велика.

- Не доверяешь? – Но на недоверие Фатеева он не обижался, зная, что, оказавшись на его месте, вёл бы себя точно так же. – Может, и правильно. Золотишко сомущает, хоть и ни к чему оно. Прежние времена миновали безвозвратно.

- Жалеешь?

- Не шибко. Человек с умом при любом режиме не пропадёт...

- К Пермину на дом пойдём?

- Что ты, Алёха! Надо тихонько. Он в Бузинку собрался. На дороге перехватим. Сядь-ка, да, благословясь, пойдём. – Сев, благостно скрестил на животе беспокойные пальцы.

- Не ломай комедию, провороним.

- Успеем. Иди к мельнице! Я Панкратова кликну!

Ждать пришлось долго.

Прыгая на одном месте, Фатеев похлопывал себя по бокам: грелся. Наконец послышался скрип полозьев.

- Станьте в тень! – приказал Дугин и вышел на дорогу.

- Это ты, Сидор? – спросил, пропуская Пермина мимо сообщников. – Жаловаться поехал?

- Угадал. А ты чего здесь?

- Тебя жду. Закурить найдётся? – голос прихватило предательской хрипотцой. Пермин отметил её. А память подсказала, что старообрядец не курит. Заподозрив неладное, шевельнул вожжами. – Со страху курить начал?

- С тобой начнёшь, – нервно хохотнул Дугин.

Сзади мелькнули тени.

Оглушённого Пермина выволокли из пестеря. Подтащив к колодцу, бросили в снег.

- Чего волынить? – торопил Дугин. – Спускайте, пока не вякает.

- Пущай очухается, – пнув Пермина в бок, сказал Фатеев. – Я с ним потолковать желаю.

Набрав снегу, потёр Пермину лицо. Тот застонал, придя в сознание, сел.

- Узнаёшь, знакомец?

- Как не узнать! Не сгнил, значит?

- Гнить я не имел правов. Должок тебе не оплачен!

- И ты здесь, Панкратов? И такой гад на воле гулял!.. Вот она к чему, слепота-то, приводит! Век себе не прощу!

Дугин зябко поёжился.

- Твой век короче комариного носа!

- Молиться будешь, Алёха? – спросил Дугин. – Покайся, может, на том свете зачтётся...

- Был бы он, тот свет! – с отчаянием воскликнул Сидор. – Я бы там по-другому с вами заговорил! Теперь есть опыт!

- Видно, мало измывался над нами на этом свете, ишо на том охота? – с ненавистью проговорил Панкратов.

Сидор дышал часто, отрывисто; торопился как можно больше и скорей вдохнуть в себя свежего морозного воздуха; старался не думать, что через несколько мгновений окажется в смердящем, давно заброшенном колодце.

- Вот я вас потрошил... Начнись всё сызнова – опять буду, потому что правда на моей стороне, – звонко сказал он. – А вы хоть знаете, за что меня убиваете?

- За весь мир честной! – напыщенно сказал Фатеев.

Сидор оскорбительно захохотал.

- Давай! – приглушённо велел Дугин, – и Пермин полетел в колодец.

Булькнула вода, сомкнувшись над ним, заглушила смех. Но он ещё долго звенел в настороженных ушах убийц.

Крадучись вдоль прясла, они гуськом отступали от колодца. У переулка разошлись.

Панкратов свернул вправо. Фатеев пошёл к Дугину.

Навстречу им, всхрапывая, неслась осиротевшая лошадь. Уступив ей дорогу, они побежали по домам, стараясь не топать.

Прячась за тополем, за ними следила Варвара...

Возвращаясь из сельсовета, она услышала голоса, доносившиеся от мельницы. Потом заметила людей, торопливо шагавших к старому колодцу. Тревожно сжалось сердце. Пока раздумывала звать на помощь или ждать, что будет дальше, – связанного Пермина столкнули в колодец. Из троих она не узнала только Фатеева.

Глава 54

- Разве так родного отца встречают? – упрекнул Дугин. – Хоть бы сесть пригласил!

- Без меня посадят куда следует, – хмуро ответил Ефим.

- А ведь ты мне сын, Симо! Для тебя я добро наживал. Умру – кому достанется?

- Государство рассудит – кому. Чего надо?

- В армию скоро пойдёшь. Хоть бы ненадолго в родительский дом вернулся... Пусть уж оттуда берут.

- Пока в этом доме ты – не вернусь.

- А я женить тебя плановал. Ты как на это смотришь?

- Женюсь без твоей помощи.

- Клавдия где? Почто не выйдет?

- Не заслужил. – Дверь из горницы потихоньку приоткрылась, но Ефим, заметив это, прижал её. – Было время – за людей нас не считал, а тут исусиком прикинулся! По жене затосковал, по сыну!

- Выдь повидаться, Кланя! – уговаривал Дугин, подойдя к двери, за которой стояла жена. – Не чужие – венчаны были, детей нажили... Почто прячешься?

- Уходи! – с угрозой сказал Ефим. – По-доброму говорю!

- А то что будет? Побьешь?

- Убью, – тихо сказал Ефим.

- Совесть тебя замучит, сынок! Ишо не раз вспомнишь худого отца... – Он кротко вдохнул; в голосе послышалась слеза, и, кажется, искренняя. – Пожалеешь, да поздно будет. Суди тебя бог, а я судить не стану.

У калитки встретил Варвару. Не здороваясь, она молча и пристально смотрела ему в глаза.

- В гости приходил, да худо приняли, – проговорил, юля глазами.

Варвара молчала. На её лице были написаны ужас и отвращение.

Дугин торопливо захлопнул калитку и побежал к Панкратову.

Здесь он застал и Митю.

- Кто за тобой гнался?

- Смерть.

- Резво бежала – не догнала.

- Меня не догнала – других догонит. Ты железный ящик в Совете знаешь?

- Как не знать!

- Дора туда выручку положила. Ежели взять – на Симка свалят или на Варвару... И денег порядочно!

- Чем Варвара не угодила? – спросил Панкратов.

- Потом скажу. На дороге деньги валяются – подобрать некому. – Дугин искоса смотрел на ёрзавшего Митю.

- Подберём, – сказал Панкратов, – лишь бы не опередили.

- Ты это дело Митрию доверь. Он ловчее. – Прошихин польщённо заулыбался и начал одеваться.

- Исчезнуть тебе надо, Алёха! – торопливо заговорил Дугин, когда Митя вышел. – Не я ли упреждал – держись в сторонке? Нет, нашумел в драку полез, балда!

- Ты не ори! Орать на жену будешь, когда заимеешь. В чём дело?

- У меня друг в Бузинке, в милиции. Дело, говорят, завели на тебя... Кража, драка, за всё лет десять схлопочешь! Мой совет – ноги в руки – и дуй, не стой!

- Не стращай! За тобой кое-что похуже, а не бежишь.

- Олух! У меня всё шито-крыто! А ты вдругорядь себя оказал! Пермина искать станут – первое подозрение на тебя падёт...

Дугину во что бы то ни стало хотелось сплавить своих сообщников. Они мешали. Они беспокоили. Они могли выдать себя, тем самым обнаружив тайное «я» Дугина. Если их не станет, с Варварой – он понял, что женщина что-то знает, можно будет сговориться, в крайнем случае запугать.

Видя, что Панкратов колеблется, сунул ему в ладонь плотную пачку денег.

- Это тебе, в дороге пригодятся.

- Опять сухим из воды выйдешь, Иуда? Ладно, ежели от властей схоронишься – я достану! У тебя один конец, – вместо благодарности сказал Панкратов.

- И на том спасибо. – иного Дугин и не ждал.

- Это ты меня затянул в тенёта! Без тебя бы я жил и горя не знал!

- Снявши голову – по волосам не плачут. Поторапливайся! Вот-вот могут нагрянуть...

Через неделю в Заярье действительно приехали два милиционера. Но не за Панкратовым, который скрылся в тот же вечер. Искали Пермина и воров, обокравших сельсовет.

- Куда он подевался? – спрашивал тот, что был постарше, медвежковатый, с бабьим голосом. Звали его Андрей Михайлович.

- Тебе лучше знать, Алёха!

- Кто его недолюбливал?

Дугин долго чесал переносицу, припоминал.

- Вроде бы никто. Вот токо...

- Ну! – тараща глаза, торопил второй, помоложе.

- Дело прошлое, может, и вспоминать не стоит...

- Это мы сами решим: стоит или не стоит!

- Они когда-то с Яминым не ладили. Правда, это давно было.

- Так. Ну, иди.

Когда Дугин выходил из сельсовета, Варвара мыла крыльцо.

Распрямившись, бросила ему в лицо:

- Я знаю, кто Пермина убил! Сейчас заявлю!..

- Не торопись! А то я скажу, что веснусь с Панкратовым вытворяла... Логину от этого здоровья не прибавится.

- Сатана! Сатана! – попятилась от него Варвара.

- Ну, не дрожи! Не выдам! – успокаивал Дугин. – Слово за слово.

- Тут одно с другим связано, – раздумчиво уставясь в окно, говорил старший милиционер.

- Давай за Яминым съезжу! – предложил молодой. – Он в этом наверняка замешан...

- Поезжай, Халила! А я тут поразнюхаю. Человек не иголка.

Халила уехал.

Андрей Михайлович позвонил в район, вызвал следователя.

Между тем один из убийц припеваючи жил через два дома от сельсовета. Второй – Дугин – изо всех сил убеждал его поскорее исчезнуть, поскольку с Перминым счёты сведены. Но Фатеев медлил расставаться с Заярьем, отказавшим ему в приюте.

Очнувшись от тяжкого, бредового сна на голбце у Афанасеи, он соскочил на пол, пройдя к столу, тряхнул пустой графин. Не спеша оделся, позвал:

- Афанасея!

Никто не отозвался. Он крикнул ещё раз.

- Чего орёшь, баламут? – донеслось из другой комнаты.

- Заснула, что ли? Налей – душа горит!

- И куда в тебя лезет? – она зашла, склонилась к столу. Большие, круглые груди оттянули кофтёнку вниз. Цепким намётанным глазом Фатеев отметил впадинку, показавшуюся в расстёгнутом вороте и, отшвырнув графин, зверино стиснул Афанасею.

- Пусти! – женщина схватила его за горло, сдавила.

Под руками что-то хрустнуло. Фатеев обмяк, осел на пол. Ударив его по щеке, привела в сознание.

- Чтоб духу твоего не было! Ишь, чего удумал!

- Стемнеет – уйду. Днём увидать могут.

- Я, может, этого и хочу!

- Туда рвёшься? – Фатеев показал на восток. – Не рвись! Я побывал – сбил охотку.

- А я не бывала. Мне в диковинку...

- Выбрось из головы, Афанасея! Я вон какой ухарь был – и то ухайдакали... Живи на воле и радуйся.

- Нету у меня радости! Увезли её, как тебя когда-то увозили...

- Неуж из-за Науменко?

- А хоть бы и так! – в голосе женщины прозвенела гординка за себя, за привязанность и верность свою к человеку, ради которого можно поехать хоть на край света.

- Рехнулась баба! С пузом-то!

- Будет! – обрезала Афанасея. – Теперь уходи.

Как ни осторожничал Фатеев, его всё-таки увидели и узнали.

Вернувшись с работы, Шура Зырянова пошла к Дугину доить корову. На крыльцо к дяде, воровски озираясь, поднялся кто-то высокий, незнакомый. Сперва подумала на Сазонова, но тот бы не стал таиться.

- Ты бы остерегался, Алёха! – говорил Дугин, впуская гостя.

- И так на каждом шагу оглядываюсь, – ответил высокий, и Шура узнала по голосу Фатеева.

- Такая у тебя доля!

«Вернулся, значит? У кого же он обитал? У дяди не примечала...» – Бросив подойник, побежала к Тепляковым.

- Ну, ты молодец, Александра! – подхватил Ефим. – Никому ни слова!

- Поцелуй, ежели молодец...

- За это стоит... – он неловко ткнулся губами в её щеку и заторопился.

- Ты куда? Побудь со мной...

- Потерпишь. Сперва Фатеева задержать надо...

Фатеев собирался уходить.

Хлопнула калитка.

Во двор вбежали милиционер, Ефим и Прокопий.

Зачем-то сорвав с себя бушлат, Фатеев выругался, схватил наган и затаился у двери.

- Сдавайся! – взойдя на крыльцо, сказал милиционер. – Всё равно не уйдёшь...

- Посмотрим! – отвечал Фатеев и всадил в дверь две пули.

- Ах ты вражина! – удивился Андрей Михайлович и спрыгнул вниз. В плече чернёного полушубка белела дырка, из которой вывернуло наружу мех.

- Сдавайся! В мышеловке сидишь...

Фатеев подбежал к окну, опять выстрелил и на этот раз попал в Прокопия. Тот прянул навстречу пуле и, сделав шаг-другой, клюнулся лицом в завалину. Забыв об опасности, Ефим кинулся к другу. Прокопий был мёртв.

Выдавив в горенке окошко, Фатеев скачками побежал к лесу.

За ним никто не гнался.

Лес встретил беглеца неприветливо. Осыпая снежную пыль, возмущённо шумели деревья. Поверху играл весёлый ветерок, которому вскоре наскучила эта невинная забава, и он грянул со всею богатырской удалью. Фатеев попрыгал вокруг сосны, побегал и, не выдержав пронизывающего до костей холода, затрусил к деревне.

На улице хлопотали люди.

Подле Прокопия билась в рыданиях мать.

Рядом, глядя пустыми глазами в пространство, стояла Катя.

Человек, для которого она жила, был мёртв.

И у неё в душе всё омертвело.

Фатеев опять прокрался к Афанасее. Одну ночь провёл у неё в бане. На другую, отыскав в условленном месте ключ, забрался на печь и долго отогревался, прижимаясь шершавой лишаистой щекой к горячим кирпичам. Дробно чакали зубы: теперь уже не от холода.

По-бабьи сморщив красивое злое лицо, он жутко и надрывно завыл, как старый голодный волк в межсезонье.

Глава 55

Начальник строительства, весёлый, разбитной, с такой же весёлой фамилией – Рукосуйчик, – принял их хорошо.

- На гешефт прибыли, хлеборобы? Эт-то приятно. А у вас в колхозе зубы чик-чик, да? Ну, пожалуйста, – не давая вымолвить слова, тарахтел Рукосуйчик. – Зарабатывайте себе на здоровье. Ха-ароший я человек, да? А сколько дней протянут ваши орды? Кони? Нет, это не кони, это утиль, мешки с костями! – дёргая себя за длинный утиный нос, частил он.

Но одры, привыкшие ко всему, как и их хозяева, упорно жили и, выгибая кабаржины, безропотно волокли на себе немыслимый груз.

- Ах, какие золотые люди. А-ах! – хлопая себя по ляжкам, восклицал Рукосуйчик, видя, с каким остервенением накинулись на работу заярцы. – Может, насовсем останетесь? Ну, скажи, – наседал он несколькими днями позже на Гордея, – что ты теряешь? Да пусть его чаем смоет, твоё Заярье! У меня людей не достаёт! Оставайся, голубчик! В сыр - масле будешь кататься! Рукосуй в жизни никого не обманывал. Тут тебе и жизнь спокойная, и работы сколько угодно!

- Не могу, Айзак Аронович, – без колебаний отвечал Ямин. – Завет отцовский нельзя нарушать.

- Хэ! Завет! – рассмеялся Рукосуйчик. – На том свете встретишь папашу – извинишься. Скажешь, Рукосуй во всём виноват.

- Нельзя! – тихо, но внушительно повторил Гордей. – Да и семья сюда не поедет. Деревенские мы. Где родились – там и помирать будем.

- Какой старый народ! Обычаи, заветы! Какие там обычаи, какие заветы! Жить надо там, где хорошо! У вас в деревне плохо – живите здесь! Здесь бурлит! Смотри! – он указал в сторону отступающего леса. Там рушились вековые сосны, визжали пилы, горели костры. Строился новый завод. Лес покорился ему, уступил место.

- Здесь, душа моя, город будет! Бо-ольшущий! – заливался Рукосуйчик. – Через пять лет приедешь, – сам не поверишь? А? Эх, да ну тебя, упрямая башка! – махнув рукой, он стремительно откатывался в конторку, под которую занимал угол барака.

Вскоре ударили морозы. В бараке над нарами повисли длинные голубые сосульки. Низкие окна затянуло льдом. Было холодно и сыро. Но вшей ледяная накипь не пугала. По утрам люди просыпались злые, исчёсанные. Федяня и Евтропий подхватили сыпняк. Здоровяка Федяню скрутило сразу. Он громко бредил по ночам, мешая и без того неспокойному сну заярцев. Евтропий крепился, кутаясь в рыжую латаную шубёнку.

- Отправь нас домой, золовец! – жалобно просил он.

- Дома тоже доктора нет... Потерпите, я завтра в Бузинку сгоняю – доктора привезу...

Он запрягал лошадей, когда приехал Халила. Отозвав в сторону, яростно зашептал: «Скрыться хотел? От Халилы не скроешься! Садись в сани! И чтоб ни звука!».

- За что? За какую провинность? – отводя от себя пустоглазый ствол нагана, спрашивал Ямин.

- Там узнаешь! – неопределённо показал Халила. – Хватит шалтай-болтай!

- Погоди! У меня хворые. С собой прихватим.

- Садись! – закричал милиционер и, усадив арестованного, погнал к Заярью.

- Куда? – выбежав из барака, закричал Рукосуйчик. Милиционер молча гнал коня. Ямин, обернувшись, обессилено помахал рукой. – Э-эх, мужичина! Чего тебе не хватало?

Ему никто не ответил. Сосны задумчиво отряхивали кудрявый, искристый куржак.

Дорога, убегая от стеклозавода, затейливо вилась по просекам, по редким еланям. Изредка вдоль неё пылила рыжей метёлкой лисица или скакал сумасброд заяц. Двести безлюдных вёрст отличались друг от друга только спусками да поворотами. На третий день показалось Заярье.

Съехав с моста, Халила направил лошадь к сельсовету.

- Эй, ходя! – перехватил вожжи Ямин. – У нас так не делается.

- Не лезь! Застрелю!

- Стреляй, пёс с тобой! Семью-то я должен повидать?

Подумав, Халила решил, что должен, и, ворча, спрятал наган.

- Ну вот, я и вернулся, Сана, – перешагивая порог, бодро проговорил Гордей.

Александра сидела над мёртвым сыном. Увидев милиционера, прикрыла рукой глаза, тихо спросила:

- Будет ли мукам моим конец?

- Как же это, Сана, – вскрикнул Гордей и кинулся к сыну. Тронув его обескровленные, странно неподвижные щёки, сполз на колени, зарыдал.

- Идти надо, – напоминал Халила. Гордей не отвечал, уткнувшись в твёрдую ладонь покойного.

- Вставай!

- Дай над дитём выплакаться! – взмолилась Александра.

- Он арестованный – нельзя! – начиная сердиться, сказал Халила. – Айда потихоньку!

Гордей поднял заплаканное бородатое лицо, затряс головою и страшно заскрипел зубами.

- Вставай! В сельсовет пойдём! – теребнул милиционер.

- Кто его, Сана? – спросил Гордей, заглядывая в измученное бесконечными тревогами и этим последним страшным горем лицо жены.

- Фатеев...

- А-а! – взревел Гордей, вскочив с колен. – Где он? Я его своими руками кончу!

- Куда? – закричал Халила. – Стрелять буду!

- Отцепись, поганец! – яростно отшвырнул его Гордей. Милиционер упал, стукнувшись головой о порог.

- Гордюша! – кинулась к мужу Александра. – Убил ведь!..

- Уби-иил? – трезвея, удивился Гордей.

- Что теперь будет?

Женщина упала, одной рукой обхватила колени мужа, другой – тянулась к мёртвому сыну. Тот и другой уже не принадлежали ей.

Прокопий с закрытыми глазами мудро и холодно улыбался. Став великой бедой и болью, своей смертью он отрешился от всех бед и болей.

И мёртвый он был их сыном.

Они для него родителями быть перестали.

Их не было. И ничего не было.

- Этого-то унести надо, – осторожно снимая с себя руку жены, вздохнул Гордей.

- А мы куда? Мы-то куда?

- Может, отпустят меня... Ты оставайся с им... За обоих поплачь... Мне это не дозволено.

- Ох ты, господи боже мой!

- Не поминай, пустое! Ежели и есть он, дак без сердца! А зачем нам бог без сердца? Фешке скажи, чтоб не стыдилась меня перед людьми... – взяв так и не очнувшегося милиционера, понёс к сельсовету.

- Ну вот, – сказал Раеву, встретившему его. – Теперь я твой. Человека убил...

- Невесёлая встреча, – ответил Раев и тотчас велел увезти Халилу в больницу. – Как ты его?

- Толкнул!

- Опять толкнул?

- Сына у меня застрелили.

- Знаю.

- Проститься хотел. Этот не дозволял.

Раев молча и медленно наигрывал пальцами на черепе.

- Похоронить бы, а там делай, что хошь...

- Похоронишь.

- За что арестовали?

- По глупости. Было подозрение, что ты замешан в убийстве Пермина. – Ямин непонимающе глядел на него, морща лоб.

- И его тоже? Кто?

- Я полагаю, что тут без Фатеева не обошлось.

Задумавшись, Раев машинально перебирал на столе бумаги, молчал. Продолжалось это довольно долго. Наконец, облегчённо вздохнув, словно пришёл к какому-то ясному выводу, спросил:

- Пермина накануне отъезда видел?

- Видал. Он в район к тебе собирался.

- Зачем?

- Тут кладовщик что-то с записями напутал.

- Напутал или подделал?

- Это мне неизвестно.

- А что Пермин говорил?

- Говорил, что подделал.

И опять установилось молчание. Но оба не замечали его.

- Очень я хочу, чтобы Халила жив остался, – сказал следователь. – Тебя нельзя судить! Это было бы противоестественно.

- Так уж ведётся, что я ко всему причастен.

- На этот раз ты всё-таки провинился.

- А ты бы не провинился?

- Трудно сказать. – Следователь проглотил застрявший в горле комок, отвернулся к окну. В стекло, расплющив о него нос, смотрел Логин. Отвернувшись, Раев поспешно загородил собой окно, ободряюще улыбнулся.

- Не загораживай, я давно заметил, – сказал Гордей.

- Пригласить?

- Хоть его-то не тронь!

- Ступай домой.

- Надолго?

- Не знаю. Сейчас позвоню в больницу.

Глава 56

Успокоив заплакавшую во сне Фешку, Александра пошла в баню чесать лён, чтобы хоть как-то забыться. С предамбарья сполз старый Китай. Он совсем ослеп.

- Пшёл! – равнодушно отпихнула его женщина.

Работа валилась из рук. Рассеянно перебирая пальцами кострику, Александра откинулась к стене, оцепенела.

Дверь почти беззвучно открылась, и в щёлку протиснулся Логин. Под мышкой белел свёрток.

- Сана! – окликнул он. Александра с усилием повернула голову. Из-под платка серебрилась седина. – Это тебе! – протягивая свёрток, сказал Логин. – Подарок от меня.

- Что это?

- Портрет. По памяти рисовал. Может, не шибко схож – не осуди. Живого-то не успел...

Александра машинально развернула тряпку, распрямила холст, с которого нестерпимо ясно синел глазами её Прокопий.

- Ох! – Портрет качнулся, и ей показалось, что Прокопий кивнул.

- Не надо! Унеси!

- Зря отказываешься! – сказал кто-то за спиной Логина. – Это по-настоящему талантливо!

- Это следователь, тётя Сана! – представил Ефим, стоявший рядом с незнакомцем. – Товарищ Раев.

- Слыхала про вас.

- Нам нужен Гордей Максимыч.

- Неможется ему, – сказала Александра, утаив, что муж её впервые в жизни напился и теперь сидит у стола, на котором ещё недавно лежал мёртвый Прокопий.

- У нас к нему дело.

- Не тревожьте его.

- И всё-таки придётся, – настойчиво сказал Раев.

- В горнице он. Зайдите.

- Очнись! – Раев тряхнул отупевшего от горя и водки Гордея. – Помощь твоя нужна.

- Пропадите вы все пропадом! – пробормотал Гордей. – Жизни нет...

- Фатеева арестовать поможешь?

- Где он? – Гордей вскинулся, потряс огромными гневными кулаками. – Раздавлю душегуба!

- Спокойней!

- Он у меня, – в избу вошла Афанасея.

- Давно?

- Давно.

- И вы молчали?

- Случая ждала.

- Хорошо, – кивнул Раев и быстрыми шагами направился к дому Афанасеи. За ним шли Ямин и Ефим Дугин.

- Поторапливаться надо! Опять ускользнёт! – сказал Ефим.

- Не ускользнёт. Ты, Гордей Максимыч, не бей его. Он мне живой нужен.

Не сговариваясь, взбежали на крыльцо, с нажимом открыли дверь. Раев, не вынимая оружия, вошёл первым.

Обросший жёсткой седоватой щетиной, Фатеев спокойно спустился с печки и стал натягивать стёганые ватные штаны.

- Пошли, что ли? – сказал, одевшись.

- Сперва сочтёмся, – встал на дороге Ямин.

- Я не хотел убивать, Гордей! Пуля – дура.

- Не увиливай! – тянулся к нему Ямин. Руки его были страшны и огромны.

- Убивай, ежели забыл, как друзьями были... – отступая, бормотал Фатеев.

- Нельзя, Гордей Максимыч! – Раев и Ефим теснили Гордея. – Это противозаконно.

- А что можно? Что законом дозволено? Терпеть? Лопнуло моё терпение!..

- Прости меня, Гордей! Не враг я тебе!

- Нету тебе прощения, выкрест! И не будет! Будь проклят во все времена!

Глава 57

В колхозе «Серп и молот» в четвёртый раз выбирали председателя.

- Начинай, что ли! – торопил Прошихин, раньше всех явившийся на собрание. – Время – деньги.

- Народу мало.

К столу, за которым сидел Ямин, задевая скамьи и сидевших на них колхозников, пробирался Ефим.

- Зря ты, Гордей Максимыч! – шепнул он. – О колхозе подумал бы.

- Тем и жил. Теперь пущай другие думают.

- А ты всё же поразмысли!

- Опять за своё? Сядь рядом и веди собрание!

- От этого отказываюсь, – сказал Ефим, – и решение твоё осуждаю.

- Тогда уходи и не мешай мне ошибаться.

- Скоро ли? – опять спросил Прошихин.

- Потерпи.

Ямин грузно поднялся, скорбно оглядел людей и заговорил с ними.

- Речь моя будет короткой, не утомлю. Вы мне председательство доверили. Не справился я, не оправдал...

Переждав, когда смолкнут протестующие голоса, продолжал:

- А если и оправдал, дак пользы от этого мало. Председателем всё одно не быть. Я человека искалечил, знаете. Суд будет. Потому и собрал вас, чтобы колхоз, как летось, без головы не остался. Сидора нет, Дугина забрали... Скоро и меня... Вот и выбирайте себе другого председателя. А я весь вышел. И ишо одно. Александру я освободил от фермы. Своей властью. Стало быть, и на её место ищите человека.

- Её-то зачем снял? Она за тебя не ответчик!

- Ответчик, потому что жена. Ну вот, всё у меня...

Он сел и, далёкий от всего, задумавшись, подпёр лоб ладонями.

- Ну, не прав ли я был, когда говорил: пострадаешь? – спросил Прошихин. – Меня чутьё не подводит!

- На этот раз подвело, – возразил Раев. Гордей не заметил, когда он появился в конторе. – Страдать предстоит тебе.

- Я не из страдальцев. Натура у меня тонкая, однако страданиям не поддаётся.

- Не равняй себя к скамейке, на которой сидишь. Это ей безразлично, кто на ней сидит. А ты хоть и пустяковый, да человек!

- Понимающий гражданин! – похвалил Митя. – Поговорить бы нам! Общий язык необходимо найдём...

- Поговорить придётся. Но общий язык едва ли найдём, – многозначительно улыбнулся Раев. Улыбка была всё та же, страшновато-загадочная, но Митю она не испугала. – Позвольте два слова, товарищи! Я считаю отказ Ямина необоснованным. Человек, которого он в горячке толкнул, жив-здоров и в суд подавать не собирается. Мне кажется, Ямину нужно остаться председателем, если он вам угоден. А если нет – тогда уж ничего не попишешь.

«Путанный он какой-то! – рассеянно слушая голоса, раздавшиеся за него, думал о следователе Гордей. – Вроде бы и совестливый, а душа к нему не лежит...»

Он ничем не выказал своих чувств ни в тот момент, когда Раев сообщил, что Халила жив и здравствует, ни в тот момент, когда колхозники единогласно проголосовали за него.

Конец собрания прошёл торопливо и скучно.

Заместителем выбрали Евтропия, который только что встал на ноги.

- Тебе, я думаю, необязательно идти домой, – придерживая Прошихина за руку, сказал следователь. – Поедешь со мной в район. Там и потолкуем.

- Опять дальняя дорога?

- Я позабочусь об этом. Где деньги, которые ты взял в сельсовете?

- Необходимо в сельпе. Где взял, туда и возвернул.

- Я что-то не слыхал об этом.

- И не услышишь. Деньги не мечены. Даже Дора их не признала, когда за водку брала...

- Убедительно, – усмехнулся Раев. – Ты случайно не в курсе, куда скрылся Панкратов?

- Волк с зайцем не советуются, куда путь держать.

- Кто заяц?

- Необходимо я.

- Ну-ну, не прибедняйся! Если тебе не трудно, запряги лошадь – и в путь. Засиделся я в ваших краях. В других колхозах дел накопилось...

Митя побежал выполнять его просьбу. Выводя из конного раевского мерина, заметил на берегу яра недвижно стоявшую Катю Сундарёву.

- Одна осталась? – сочувственно спросил.

Катя подняла на него словно припорошенные золой глаза. Дурашливый болтун, пустой человечишка вдруг приоткрыл перед ней краешек своей души.

- Любил я тебя... – вздохнул он и тут же рассмеялся, увидев, с какой гадливостью отступала от него Катя. – Не бойся! Я ведь издалека любил... И опять издалека буду. Снова казённый дом выпал. Может, и не вернусь больше...

- Говоришь ты много.

- Так веселее. Жизнь у меня, как омут, мутная. Вот я и веселюсь, чтобы в глубину не заглядываться! А то глянешь – и позовёт ненароком...

- Ты не прыгнешь, не таковский.

- А ты меня знаешь? Не знаешь. И никто не знает. Так-то! Ну, живи. Буду вспоминать тебя. Ты помни об этом.

Он рассмеялся странно, с хрипотцой и ударил меринка.

Вскоре девушка услышала характерные покрикивания Раева. «Но! Ишь ты! Вот я его!»

«Куда теперь? – подумала Катя. Внизу зияла и мрачно звала к себе прорубь, к которой гнал лошадей Федяня. – Живут люди... И больно им, и горько, а живут! Я не одна такая...»

- Катерина! – услышала она счастливый голос Шуры Зыряновой и пошла на него.

- Замуж выхожу! – ликующе прокричала Шура. – Токо что сказал! Не верится даже! Может, я сплю?

- Не спишь. Это я сплю... и боюсь проснуться.

- Да что ты! Не убивайся! Ещё встретишь кого-нибудь...

- Молчи!

- Ох, и люблю я тебя, товарка! – Шура обняла подругу и повела к себе. Нужно было позаботиться о приданом.

Глава 58

Медленно, не быстрей, чем кандальники до него, Гордей бредёт по тракту. Ноги его свободны от кандалов, но мысли скованы. Птицами рвутся мысли, ломят тугой череп, проклёвывают виски. Кажется: проклюнут – что-то страшное будет. Но и страшное это – не страшно, потому что – жизнь.

Любит бродить Ямин.

Ещё в детстве, когда мать ворчала на него за то, что сутками пропадает в тайге, отец говорил: «Не тронь его! Не набродится – затоскует. Нет хуже, когда человек по воле затосковал. Видно, в жилах наших бродяжья кровь. Она и не даёт покою. Пущай набродится парень...».

И верно: как загудят ноги, зажжёт подошвы, заноет от усталости под ногтями, приходит Гордей успокоенный.

В глазах весело. В сон клонит.

Как проснётся после этого – дела дай: сила пружиной распирает тело, выхода ищет. Тут и начинается житьё на износ.

За это вот и прозвали Яминых двужильными.

И кабы одно тело тосковало, нашёл бы Гордей ему успокоение. Душа тоскует, и нечем её ублажить.

Маета маетная!

Теперь уже ни лес, ни дорога не дают забвения. А всё-таки от усталости легче, если она приходит.

Он смотрит не под ноги, но ничего не видит вокруг. Да и видеть нечего. Этот лес вдоль тракта знаком с детства. Здесь, бывало, он надолго терялся, находил убежище и возвращался домой измученно-счастливый. Здесь воевал. Здесь же водил с собою сына, уча его всему, что сам не скоро постиг в особенной жизни леса.

Нету сына.

Был он лишь внешне похож на Гордея. С самого детства Александра приметила в нём необъяснимую, только ей видную обречённость и с затаённым страхом ждала чего-то жуткого, что, возможно, могло произойти с ним.

- Хоть бы войны не было! – обеспокоенно глядя на сына, вздыхала она. Не было войны, а он погиб. Видно, сам себе смерти искал. В последнее время смутный ходил, надломленный. Что надломлено – доломать нетрудно...

«Сроду бы я пуле не дался! – думал Гордей, уходя всё дальше. – Пуля скорбного стережёт...»

Пройдя три-четыре километра, увидал впереди, за поворотом женщину. На руках – свёрток. За спиной – мешок.

«Афанасея!» – узнал Гордей и догнал идущую.

- Далеко ли собралась?

- От Гриши весточку получила, к себе зовёт.

Ребёнок пискнул и завозился.

- Тяжело будет. Путь неблизкий.

- Доберусь.

- Кланяйся Григорию. Скажи, мол, помним его.

- Скажу. Отпустят – оба приедем. Примешь?

- Какой разговор!

- Я шибко виновата перед тобой. Кабы про Фатеева раньше сказала – жил бы Прокопий.

- Не уберегли. Ты своего младенца береги в дороге.

- Да уж постараюсь. Прощай покуда.

- Прощай.

Они расстались. Одна и та же дорога вела их в разные стороны. И там и здесь проглядывались её концы. Но это был лишь обман зрения. Подойдя ближе – увидишь: тянется вдаль нитка неизвестно кем распутываемого клубочка. Тянется, и нет ей конца. А может, и есть, кто знает.

Это вокруг, рядом, всё ясно, зримо, лишено тайн. На старом, молнией расщеплённом кедре верещит беззаботная векша; передние лапки прижаты к груди, в них – шишка. Если бы не любопытная плутоватая мордочка – точь-в-точь снежный сугробик на ветке. Гордей скользит мимо неё равнодушным взглядом: «Страдует. Видно, худо на зиму запаслась». Выронив почерневшую шишку, белка метнулась на соседний мощностволый в густом оперенье кедр, вскарабкалась на вершину и пропала где-то за стрельчатым куржаком.

Пенное облако, давно стывшее в жидком подсинённом небе, рассосалось... Разгорелось холодным сверкающим костром солнце. Заиграл, заискрился волнистый наст, порозовела только что голубоватая дорога. Синеватая крыша над головой приподнялась, и тихо-тихо, серебряно-серебряно тенькнул невидимой стрункой морозец. Звук этот, нарастая, разбудил взбалмошную сороку. Она недовольно закрутила хвостом, открыла один глаз, другой, негодующе восстрекотала. Мороз заиграл на всех струнах, заполнил звоном своим всю необъятную, только что дремавшую будто бы в ребячьем неведенье землю...

- Добро, – прислушиваясь к восходящим ввысь голосам, щурясь от грозного торжествующего света, заполоводившего всё вокруг, пробормотал Гордей. – Добро...

Совсем рядом пушечным снарядом взорвался косач, сбил крылом снег с веток, вспугнул векшу, выронившую ещё одну недогрызенную шишку, и, поднявшись над лесом, послал своим сородичам и всему миру утренний привет.

Заярье дымилось поздними дымами, скрипело, кашляло, материлось, чихало, пахло варевом и печёным хлебом.

Глухо трубили коровы. Весело пророчили петухи.

У колодцев звенели вёдра.

Рокотал под ногами блескучий снег.

Добро.

1958, 1962–1970, 1974.

ВЕРУЮ!

ДРАМА в двух действиях

Действующие лица

Игнат Мантулин.

Гринька (Григорий), его сын.

Клавдия Хорзова.

Никита, её муж.

Домна Атавина.

Андрей Лужков.

Вера.

Надежда Решетова. Пётр, её сын. Галина. Дарья.

Первая девушка. Вторая девушка. Третья девушка. Парень.

Действие первое

1

Дорога, уходящая в гору. Вдоль дороги дома. На самом лбу взгорыша унылое сельское кладбище. У подножия – кузница.

Начало действия относится к весне сорок пятого года. Этой весной возвращались с войны два тридцатилетних солдата. Оба меченые, но живые – немыслимое везение! Двое из всей Бармы. А уходило полсотни мужиков и парней.

Возвращались. У Игната кроме шрамов под соломенными висками – ордена, среди которых два Славы. Да и Никиту наградами, не обидели. Ранами тоже. Левое плечо западало. Нога сгибалась худо. До рези в глазах всматривались в родную деревню. Вот она, Барма, бедная, вдовая. И крестов на кладбище, кажется, прибавилось. Но солдатам не до покойников. Война приучила к мысли о том, что смерть, как сидор солдатский, постоянно за плечами.

Игнат. Ну вот и дома... дома! Поди, не ждут уж, а?

Никита. Немудрено. Пятьдесят человек призывали, а сколь из полусотни-то уцелело? Тот погиб, тот без вести пропал...

Игнат. И меня потеряли, наверно. Полгода по госпиталям валялся. Думал, не выкарабкаюсь.

Никита. Потеряли... могли потерять, ежели не шибко ждали. А ежели ждали – не потеряют.

Игнат. Ждут! Я знаю, меня ждут! Может, встречать вышли. И я вот он. Явлюсь и, как положено по уставу, отрапортую: «Сержант Мантулин прибыл в полное ваше распоряжение. Разрешите сменить автомат на поручни?».

Никита (нервно расправив длинные усы.) С такой выкладкой в плугари? (Ткнул в Игнатовы ордена.) Да по твоим заслугам надо бить в колхозные председатели, если не выше. Будь у меня столько отличий, я бы в район пробился.

Игнат. Кого я там не видал, в районе-то? Дома всего милей. Каждая кочка – родня. Пойду в бригаду, к земле поближе.

Никита. Родня, родня! Мало ли что родня! Не за здорово живёшь воевали! Четыре года судьбу испытывали: нынче – здесь, завтра – к боженьке в рай. А ротный писарь сопроводиловку сочинит: «Пал смертью храбрых...». Родня... Четыре года со смертью в обнимку. Не то, что тело, душа закирзовела... озлела до невозможности.

Игнат. Ничего, возле земли оттаем помаленьку. Теперь хошь не хошь – доброте учиться надо. Такая история.

Никита. В мешке-то гостинцы? Туго набит.

Игнат. Овёс. Лежал как-то перед артподготовкой на поле – нажелудил. Хоть и не положено вещмешок забивать несписочным имуществом, а выбросить жалко. Хлеб же...

Никита. Всё такой же блаженный!

Игнат. Мне всю войну один сон снился: поле израненное. А я его врачую. Вот, сон в руку. (Зачерпнул из-под ног земли горсточку, попробовал на язык.) Солона!

Никита (усмешливо). Не нанюхался за четыре-то года? Айда! Эка невидаль – солонцы бросовые.

Игнат. Бросовые – так. (Вроде бы не ко времени вздохнул.) Омертвела земля!

Никита. Нашёл о чём сокрушаться! В Сибири окромя солонцов земли вволю.

Игнат. Некудышные мы хозяева! Вот немцы – враги, а гляди: у них каждый клочок обихожен и в дело пущен.

Никита. Ну ты! Вяжи лыко к лыку! Нашёл кого в пример ставить!

Разошлись. Смиренной улочкой Игнат направился к своему дому с тополем под окном. На тополе скворечник. Дом отпугнул заброшенностью. Калитка сорвана. Окна без стёкол. И никто не вышел навстречу. Что ж вы, ноги, через три земли отшагавшие, оробели на своей, на близкой, земле? Из ограды выбежал пёс. Старчески гаркнул, лизнул в руку.

Игнат. Здорово, Трезор! Трезорушка. Не помолодел ты за эти годы! Где хозяйка твоя? Где Гринька?

Трезор виновато завилял хвостом. Во дворе кто-то завозился, окликнул собаку. Это Гринька, мальчишечка лет десяти. В руках у него аккуратно стёсанный камень.

Гринька. Трезор! Ты куда подевался, блудень?

Трезор кинулся на зов.

Игнат. По хозяйству хлопочешь, мужичок?

Мальчик медленно подался назад. В его осторожном движении, в на пряженных узких плечиках, во всей его сжавшейся фигурке было столь ко взрослого недоверия, беды, покинутости, что Игнату стало жутко. Вот шейка вытянулась, извилась. Из-за плеча показался нос, навеси стая отцовская бровь, глаз, рот, растущий в отчаянном крике...

Гринька. Тя-я-тя-я! Тя-ятенька-а-а! (Уронив камень, метнулся к отцу.)

Игнат (нацеловывая сына). Ну, Гриня, ну золотко! Чего ж ты так испугался-то?

Гринька. Живой? Родненький... родненький! Живой! А-ах!

Игнат. Как вырос-то! Как вырос! Не узнать: удалец, витязь!

Гринька. На тебя похоронка была, а я ждал, ждал! Я знал, что тебя не убьют.

Игнат. Не убили, сынок, не убили. Хоть и залатанный весь, а жив, дома. Мамка-то наша где? В поле мамка?

Гринька после мучительной, долгой паузы горестно зарыдал.

Где же она, Гриня? (Голос стал чужой, сиплый.) Сказывай! Всё как есть сказывай, не таи!

Гринька. Нет больше мамки... заме-ёрзла-а! Поехала в лес и замё-ёрзла-а... прямо у поленницы...

Молчание. Долгое. Тяжкое.

Игнат (после паузы). Веди меня к ей, сынок. Веди...

Идут по дороге в гору. Гринька держит отца за руку. Сзади них выехала одноосная тележка. В оглоблях – за коренника, за пристяжную, за всю звонкую тройку – Домна Атавина. Выпряглась, пошла за Мантулиными, но вернулась.

Отец и сын между тем приблизились к кладбищу. С краю на простеньком деревянном кресте криво вырезано: «Здесь покоится раба божья Наталья Алексеевна Мантулина. 1915–1945». Игнат, точно пулей срезанный, выпустил крест, по которому слепо водил пальцами, сполз на могилу, приник. Но из-под земли – молчание. Рядом чуть слышно всхлипывает Гринька, глядя на отца.

Гринька (подняв тяжёлую отцовскую руку). Пойдём, тятя. Робить начнём. А как робить начнём – горе притухнет. Её не воротишь, сколь не убивайся.

Игнат (поднялся, удивлённо глядит на сына). Верно, сынок. Её не воротишь. А нам жить надо. Только как жить?

Гринька. Как все люди.

Игнат. Мантулёнок ты мой! Вот он, сынок-то наш, Наташа! Мужик, совсем мужик! А я ему, как дитю леденца вёз.

Гринька (истово). Я страсть люблю леденцы, тятя!

Игнат развязывает мешок. В мешке зерно и зерном облепленный красный петух на палочке. Обобрав зёрнышки и бережно ссыпав их обратно в мешок, Гринька старательно сосёт леденец.

Игнат. Как жил тут один? Как хозяйничал?

Гринька. Я не один жил. Тётка Домна приютила, председательша.

Игнат. Не обижала?

Гринька. Не-а. Она только с виду крута, а так ласкова. Как родного голубила.

Игнат. Ну, пойдём, сынок. Теперь своим домом жить станем.

Спускаются вниз. Навстречу им «Домнин экипаж». Домна тащит за собой тележку.

Домна. С возвращением тебя, Игнат!

Игнат. Врагу не пожелаю такого возвращения.

Домна. Пускай не в радость, а всё же воротился на отчую землю. Мой Ваня под Севастополем... в дальней земле, а может, в море, и волны над ним.

Игнат. За сына, за ласку к нему благодарствую. Жив буду – сочтёмся.

Домна. Огонь и воду прошёл: жив, теперь какой резон помирать?

Игнат. У судьбы свой резон.

Домна. Судьба тоже неглупая. Видит, с кем дело имеет.

Игнат. Далеко наладилась с транспортом?

Домна. На базар, хочу картошку продать.

Игнат. Председательша – могла бы лошадь запрячь.

Домна. Все бабы на себе возят. Я чем лучше?

Игнат. Всё такая же оглядчивая.

Домна. Какая уж есть. Кони выморены. Я их для посевной берегу.

Игнат. А себя мытаришь! Вон как похудела: одни глаза остались.

Домна. Дом-то ваш разорён. Переселяйтесь ко мне, пока не приведёшь в порядок.

Игнат. Да нет уж, что уж, стеснять не станем. В своём поселимся: долго ли подновить? Мужики все нее...

Домна. Теперь за мужиков-то больше бабы. Агафью Кочину вечор в больницу отправила: окалиной глаз выжгла. Без кузнеца остались. Не выручишь?

Игнат. Не с теми думками шёл... хотел полюшко на солонцах выправить, чтоб земля эта не вдовела.

Домна. Без кузнеца нам гибель. Поробь в кузнице, Игнат! Полюшко от тебя не уйдёт.

Игнат. Придётся, раз уж некому боле.

Домна. Некому. Разве опять бабу послать, так стыдно, коль мужики воротились. (Надев заплечный ремень, повезла тележку. Над головой курлыкнули журавли.)

Гринька. Журавли ноне припоздали чо-то. Игнат. Наверно, победы ждали. Гринька. Летят, будто и войны не было.

Игнат (страстно, с надеждой). А может, не было её, Гриня? Может, нам это всё приснилось?

Гринька трясёт пенною головёнкой, через плечо оглядывается на Домну, на кладбище.

2

В доме Никиты Хорзова.

На кровати, перебирая волнистое золото волос, сидит Клавдия. Лужков устроился на лежанке. Над лежанкой аляповатый портрет Никиты. Этот портрет, точно живой человек, присутствующий незримо, мешает чувствовать себя вольно.

Лужков, поёживаясь, встаёт и, скинув форменный китель, завешивает портрет. Оставшись в косоворотке, из которой выступает далеко не богатырская грудь, на цыпочках, как-то бочком крадётся к Клавдии, пытается обнять её. Клавдия презрительно-равнодушно смахивает его руки. Сидит, отдавшись своим думам.

Клавдия. Скучно мне с тобой, товарищ Лужков! Ох, как скучно!

Лужков. Я вам не клоун – веселить. Да и любовь – не цирк. Клавдия. Как сказать. Не хуже циркачей представляем. Только смотреть, кроме Никиты, некому. Да и тому глаза завесили. (Встаёт, сдёргивает китель.)

С портрета уставились подозрительные, злые глаза.

Лужков. Помолчали бы! Есть вещи, о которых не говорят. Клавдия. Делать можно, а говорить нельзя? Греши молчком, так? С душком мыслишки-то у вас, товарищ уполномоченный! Что скажут, если довести их до вашего начальства?

Лужков. Не смейтесь, слышите? Я не хочу, чтобы вы смеялись над тем, что священно. Я бы хотел... я предлагаю узаконить наши отношения.

Клавдия. Это как? Пожениться, что ли? Миленький ты мой! Ну какой из тебя муж? Без инструкции шагу не шагнёшь.

Лужков. Опять вы злитесь. Опять издеваетесь. А я люблю вас. Я так люблю, что слов нет!

Клавдия (хохочет). А с начальством насчёт любви согласовал?

Лужков. Побить вас, что ли?

Клавдия. Побей, заинька! Побей! Может, лишнюю пыль выколотишь.

Лужков (жалобно). Не умею я. Даже этого не умею. А побить хочется.

Клавдия. Бедняжечка! И кто такого воробушка уполномоченным назначил? Думают же чем-то!

Лужков. Не повезло мне. Месяц побыл на фронте – ранили. Едва порог перешагнул – сюда направили.

Клавдия. Воробушек! Чирик-чик-чик! (Встала, потянулась, прошлась по комнате. Выглянув в окно, всплеснула руками.) Ой-ёченьки! Кажись, муженёк катит! Ну точно: он! Нагрянул христовый!

Лужков, не поверив, бросился к окну. Затем сорвал китель и, с трудом попадая в рукава, стал застёгиваться, второпях не заметил, что оторвал пуговицу.

Испужался! Эх ты, женишок! Не суетись. Он ещё битый час с бабами просудачит.

Лужков (расстёгивая китель). Я н-не п-пойду. Не п-пойду и вс-с-сё! С-кажу, что руку вам п-п-предложил, вот!

Клавдия. Жить надоело? У Никиты рука не дрогнет. (Помогла одеться, вытолкала за порог.)

Он едва не столкнулся с Надеждой. Ушёл.

Надежда. Никита воротился! Живой... живёхонький! Встречай хозяина, подружка!

Клавдия с некоторым запозданием заметалась по комнате, срывая с вешалки то одну вещь, то другую.

Совсем себя потеряла! Беги так! Беги раздетая! Не осудит, поди. Да хватит тебе метаться-то!

Клавдия вылетела навстречу мужу, повисла у него на шее.

Клавдия (вводя в дом солдата). Живой! Здоровый! А я уж и не чаяла! Ой! Плечо-то я тебя... больно? А я, дура, повисла!

Никита. Ничего, Клавдия, ничего, терпимо! (Хромая, проходит к лавке.)

Клавдия. И нога увечная! А наград-то! А наград!..

Никита. Всего вдоволь. Гостей-то зови в дом! Чего ж они в ограде толкаются?

Входят женщины.

Клавдия (женщинам). Вы уж не обессудьте, бабоньки! Ополоумела я. Голова кругом идёт. Проходите вперёд, усаживайтесь! В ногах правды нет.

Галина. А в чём правда, Клава? Уж не известно ли тебе, в чём правда? Одни, как по заказу, с войны приходят, у других могилка и та затеряна.

Надежда. Будет тебе, Галина! В своей избе надрывайся. У людей радость, понимать надо.

Клавдия собирает на стол. Радость её искренна. Улыбка тёплая, но с горчинкой. Стол от яств не ломится, однако по случаю возвращения солдата нашлось и поесть и попить.

Клавдия (усадив гостей). Со свиданьицем, Никитушка! (Налила рюмки, чокнулись, обвела всех плывущим взглядом.) Думала, не доживу до этой минуты. Все жданки лопнули! (Отвернулась, смотрит куда-то в угол, а не на Никиту, как следовало бы.)

Никита. В тылу да не дожить! Это на фронте каждая пуля – твоя владычица! Поцелует – и нет человека! (Он пьёт-упивается всеобщим вниманием.)

Надежда. И в тылу не сахар. Наталья Мантулина не собиралась помирать. И померла не от пули. А тоже смерть... да ещё перед самой победой.

Галина. А как ждала, как ждала своего Игната! Всякий день на Волчий бугор выбегала: не идёт ли?

Дарья. Самую малость не дождалась. Каких-то три месяца.

Надежда. И другим бабам досталось. В каждой семье по одной да по две похоронки.

Дарья. Есть и по три. У Матрёны Исаевой в одну зиму троих... ровно и не жили на свете. И старика схоронила вскорости.

Галина. А скажи, Никита, наших там не встречал?

Никита. Нет, Павловна. Чего не было, того не было. С Игнатом, верно, в поезде нос к носу столкнулись.

Клавдия вздрогнула, напряглась.

Дарья. С кем встречаться-то? Война всех подмела.

Галина. Как литовкой прошлась! Мой Коля первой былиночкой оказался. Который год лежит-полёживает. А я маюсь. Зачем, ну скажите, зачем она мне, эта собачья жизнь?

Надежда. Повидались, и ладно. Айдате по домам, бабы! А ты, Никита, отдыхай, да недолго. Посевная на носу.

Никита. Посевная, ага. С лукошком в поле: горсть влево, горсть вправо. Так, что ли?

Надежда. Так и есть. Вручную сеем. Техника – своим паром.

Женщины уходят.

Никита. Не успел оглядеться – в оборот взяли. Какой из меня сеятель? Я полторы тыщи дней смерть сеял. Эти штуки зазря не дают. (Тронул награды.)

Клавдия. Теперь пахари нужны, Никитушка. Стрелков в отставку. По чистой.

Никита. И меня, стало быть, по чистой?

Клавдия. Ежели мелко пахать будешь.

Никита. Я и раньше-то не мастак был, теперь и вовсе отвык... от всего мирного. Во сне и то видится дым да пепел.

Клавдия. Долго ещё войной отрыгать будем. Бабы-то вон как убиваются.

Никита (присматривается к ней). Ты, похоже, не шибко убивалась.

Клавдия. Некогда было, Никитушка. Дневала я и ночевала в поле. Одна трактористка на весь сельсовет. Ну, потчуйся тут без меня. Баньку пойду протоплю.

Никита. Баньку, ага. Это в самый раз. Да чтоб веничек попушистей... берёзовый! (Наклонился. В щели около кровати застряла пуговица.) Подь-ка сюда, плакальщица!

Клавдия усмехнулась, подошла без боязни.

Так, говоришь, некогда было?

Молчание. Никита ударил жену.

С кем путалась тут, зараза?

Клавдия (со спокойной насмешкой). Мало ли с кем? Всех не упомнишь.

Пауза.

Никита (жалобно). Ведь врёшь, ведь наговариваешь на себя! Хоть раз всю правду скажи!

Клавдия. Всю правду я тебе ещё до войны сказала, когда уходить собиралась.

Никита. Собиралась, да не ушла. И столько лет мне голову морочила.

Клавдия. Не морочила я, Никитушка! Раз чуть было не сошлась тут с одним... чтобы от прежнего наваждения избавиться. Не помогло.

Никита. Где оно, твоё наваждение? Покажи, я ему враз ноги выкручу.

Клавдия. Ты за что ударил меня, Никитушка?

Никита. За измену, за подлость твою бабью!

Клавдия. А ежели я не изменяла, тогда как? Ежели не подличала?

Никита (куражливо). Не верю! Врёшь, не верю! И никогда не поверю.

Клавдия. Ну и не верь. А за оплеуху расчёт получи! (Даёт Никите увесистую оплеуху.)

Никита. Стерва! Развратница!

Клавдия ушла. Никита хочет выбросить пуговицу, но, передумав, кладёт её в карман. Налив самогона, выпил одним глотком, рванул себя за ворот: душно, душно в родном доме!

3

Кузница. У наковальни Игнат. Он только что оттянул лемех конного плуга. Гринька, раскачивая меха, мурлычет песенку. Игнат ласково косится на сына.

Мимо кузницы то и дело проходят женщины, без особой нужды заглядывая внутрь. И это бесит Гриньку.

Входит Надежда.

Надежда (сунув мальчишке пряник). Вот и помощничек вырос.

Гринька (швырнув пряник). Чо ты пряники мне суёшь? Не видишь, занят?

Надежда. Вижу, да ведь надо чем-то за услугу расплачиваться! Топор у меня затупился.

Гринька. Больно часто тупится.

Надежда. Такое железо... мягкое. А ты чего бирючишься? Со старшими разве так разговаривают?

Игнат. Давай сюда – наточу. (Берёт топор, пробует пальцем жало – порезался.) Крепко затупила!

Надежда. Точить-то некому. Там зазубрина. Выправь маленько.

Игнат. Зазубрина-то не на жале, Надёжа. Ту зазубрину мне не выправить.

Надежда (пытаясь оттеснить Гриньку от точила). Погуляй, Гриня! Поди, умаялся! Погуляй, а я точило поверчу.

Гринька. Была охота.

Надежда. Коли так, оставайся. Ты мне не помеха.

Гринька. Смотря про что говорить будешь.

Надежда. Про цветы можно?

Гринька (обдумав). Про цветы говори. Да покороче! Дело не терпит.

Надежда. Терпит не терпит, любит не любит, к сердцу прижмёт...

Гринька исподлобья взбуривает на неё.

О чём это я?

Гринька. Про цветы начинала.

Надежда. Забываюсь. Старею, видно. Хоть в тридцать восемь какая старость? Самое лето в душе, сок бродит по жилам. Хмельной сок, Игната!

Гринька (решительно). Ступай, тётка Надёжа! Топор я сам тебе принесу.

Надежда. Дай досказать. В Грачиной роще, Игнат, подснежники расцвели. Как раз там, где чёрный камень. Я не рвала их, берегла до поры. Сегодня сорву, однако.

Гринька. Не придёт он к чёрному камню! Напрасно стараешься. А я приду и все твои подснежники выпластаю! Все до единого.

Игнат. Ну вот, Надёжа, зазубрину на лезвии вывел. Теперь хоть брейся своим топором.

Надежда. Эх, кабы в душе ещё вывел! (Забыв топор, уходит.)

Игнат и Гринька принимаются за прежнее.

Перед кузницей – Домна. Она принаряжена. Раздумывает: заходить ли? Не решилась. Отошла к тополю, слушает звон кузнечный, старческое дыхание мехов.

Появляется Никита. Он в чистом, при всех медалях.

Никита. Из району звонили. За семенами велят ехать.

Домна. Ох, Никита, зря ты насоветовал это! Теперь хожу – голова от дум пухнет.

Никита. Думы-то разные бывают. (Усмехнулся намекающее.) Ишь как вырядилась!

Домна. Всех по Клавдии по своей не меряй!

Никита. Все вы Евины дочери! Ехать, что ли, за семенами-то?

Домна. Езжай, да не сболтни там! Сразу загремим.

Никита. За портфельчик боишься? Не шибко толстый портфельчик-то.

Домна. И чего ты под кожу лезешь? Осатанел совсем. А ведь одну упряжу везём. И чин и твой не ниже: как-никак бригадир.

Никита. Чин, чин! Без чина много всяких причин. С фронта ехал, всё расплановал: тут так, тут этак – дорожка ровная, прямиком в гору пойдёт. А она сплошь в ухабах и под гору катится. Потому и злюсь и пакостные слова на язык липнут. А дело наше святое, Домна Сергеевна, чистое дело: ослаб народ, забыл, чем хлеб пахнет. Надо поддержать немножко.

Домна. То худо, что не одни мы ослабли. Всей державе туго приходится. А мы всех умней быть хотим.

Никита (чуть переигрывая). Ради своего колхоза можно и похитрить. Бабы, или, по-городскому сказать, женщины, себя не щадя, всё войне отдавали, и ежели государство для них малой толикой поступится – большого убытка не будет.

Домна. Да ведь обман получается! Просим на семена – раздадим на трудодни. И кто обманывает: колхозная верхушка.

Никита (философски). У нас планида такая. Хошь людям добра – ври, хошь пользы себе – опять ври. Умные колхозные бригадиры начальство своё обводят, глупые – подчинённых околпачивают.

Домна. Не то, Никита. Светлая жизнь обманом не строится.

Никита. О светлой жизни судишь, ага... себе хочешь светлой жизни. (Кивнул в сторону кузницы.) И тут же лукавишь: дескать, я не к Игнату пришла, я по делу. А мне эти дела давно известны! Так же и другие хитрят. И кто ловчее концы в воду прячет, тот самый правильный человек.

Домна. Говоришь – ровно следы заметаешь. А сам исподтишка подталкиваешь: падай, Домна, падай! Ну, упаду – легче тебе станет?

Никита. Вместе упадём, ежели что. Команда была: лезь через бруствер и – в атаку! Кабы на фронте после команды так раздумывали – ни за что фрица не одолели бы. (Уходит.)

Появляется Лужков. Он с велосипедом. Возбуждён.

Лужков. Я только что с Лебединой протоки. Большое поле уже засеяли. Без единого перекура.

Домна. А вы собирались кнутом подгонять?

Лужков. Подгонять – нет, не собирался. Но ведь я должен понять те мотивы, которые движут людьми! Полуголодные, отощавшие и на таком накале! Только энтузиазм?..

Домна. Мне бы ваши заботы!

Лужков. В такое время ужасно чувствовать себя посторонним! Я сожалею, что не выучился на агронома.

Домна. Ещё не поздно, учитесь.

Лужков. Собираюсь, да за учебники сесть некогда.

Домна. До учебников ли? Вижу, по чужим огурешникам шастаете. У Клавдии Хорзовой в огурешнике гряды, что ль, закладывали?

Лужков (смутился). Я, знаете... я от собак прятался. Целая стая накинулась.

Домна. Стая? Должно быть, пришлые. У нас на всю Барму один Трезор остался. Неужто и он был в той стае?

Лужков. Он-то... он-то как раз больше всех рычал!

Домна. Да что вы! Сегодня же велю на цепь посадить. Гринька, выдь на минуту!

Гринька (из кузницы). Щас. (Ещё стучит молотком, потом появляется.)

Домна (всё с той же насмешкой). Ты что это, парень, кобеля своего распустил? Ведь он уполномоченного чуть не загрыз.

Гринька. Трезор?

Домна. Он самый. Трезор.

Гринька. Да он беззубый совсем! Мякиш едва жуёт.

Домна. Ты наговоришь! Не станет же товарищ Лужков сочинять небылицы! Он человек ответственный, при исполнении.

Лужков (заспешил). Я поеду, пожалуй. Там сев, знаете... поеду. (Уводит свой велосипед.)

Домна. Ну ясно: без тебя не посеем.

Гринька. Ты чо на Трезора напала? Может, в собачий ящик сдать задумала?

Домна. Мне твой Трезор не мешает. Пусть живёт, пока живётся.

Из кузницы выходит Игнат. Вытирает руки ветошью.

Игнат. В будний день расфуфырилась. К чему бы?

Домна (потускнев). Будний, так и принарядиться нельзя?

Игнат. Вроде бы не время.

Домна. А когда время? То сев, то покос, то уборочная страда. Когда время, я спрашиваю?

Игнат (добродушно посмеивается). А ведь и верно. Помереть не успеешь, не то что за собой последить. Такая история.

Домна (раздражённо). Не тряси ты свою историю! История, как я понимаю, это былое. Мы настоящим живём. А что от него имеем, кроме морщин?..

Игнат. Не те речи ведёшь, Домна Сергеевна.

Домна (с укоризной). Было время – Домною звал.

Игнат. Тогда ты председательшей не была. Теперь по чину положено.

Домна. Устала я от этого чина. С пяти до полуночи как заведённая. А жить когда?

Гринька (про себя). И эта туда же.

Игнат. Замучили вы меня своими вопросами! Что я вам, апостол, что ли? Не больше вашего знаю.

Домна. Да уж, наверно, побольше. Через всю Европу прошёл.

Игнат. А что видел? Через винтовочную мушку много не разглядишь.

Домна. Всё же не с наше. Мы-то дальше районного центра не бывали.

Игнат. Лошадёнку мне выделишь? Надо на солонцы навоз вывезти.

Домна. Дались тебе эти чёртовы солонцы!

Игнат. А вот погоди: я там овсеца посею да трав многолетних – такое поле будет, что только ай да ну! За солонцы ты мне когда-нибудь в ножки поклонишься.

Домна. Добрую землю обиходить не можем, а он с солонцами, как кошка с пузырем, носится.

Игнат (сухо). Ежели и ношусь – колхозу не в ущерб. Из-за меня простоев не бывает.

Домна. Нет у меня лошадей. Нет, и всё! В разгоне лошади, понял?

Гринька. Не кричи на тятю! Ишь моду взяла! Чуть что – рот до ушей.

Домна. Нечаянно сорвалась, Гринька. Почто в гости перестали заходить?

Гринька. Не ты одна колхоз на себе везёшь. Мы тоже в пристяжке.

Домна (сурово). Рано тебе пристёгиваться! Школу-то ни к чему бросил. Завтра же возвращайся.

Гринька. Это я как-нибудь сам решу, не маленький.

Домна. До совета со мной не опустишься? Эх, Гриня, Гриня!

Гринька. Тятю-то отпусти. Сеяльщики рычаг сломали – ладить надо.

Домна (не сумев скрыть обиды). Ладьте, докучать не стану. (Уходит.)

Игнат. Ты поласковей с ней, Гриня. Забыл, чем обязан?

Гринька. А чо они пристают? Все углы пообтопали. Говорят разное – на уме одно: как бы тебя обработать. И тётка Домна не лучше других.

Игнат. Не женюсь я на ней, сын. И ни на ком не женюсь. Мамку нашу забыть не могу.

Идут в кузницу.

А школу нельзя бросать. На двоих-то я как-нибудь зароблю.

Гринька. Устаёшь ты. И в кузнице, и на солонцах – шутка в самом деле! Надо что-то одно.

Игнат. А кто у горна станет? Кузнецов-то нет боле. И земля магнитит. (Застенчиво.) Истосковался я по ней. Бывало, зароюсь в окоп... вокруг всё ископано, изрыто снарядами, танками, солдатскими лопатами. А мне поле мерещится... когда тут хлебушко рос, может, в рост человеческий. И жалость такая черкнёт по сердцу – глаза бы вырвал себе, лишь бы не видеть вокруг всего этого безобразия. Лишь бы танки не громыхали, лишь бы люди не помирали и светлая тишина до самого рубежа России голубым ленком расстилалась! Скажи мне в такую минуту: «Погибни, Игнат! И всё, о чём грезишь, сбудется!». Глазом бы не моргнул...

Гринька. А как же я, тятя? Ты про меня забыл...

Игнат. Ты кровь моя, Гринька. Моё продолжение! И ты одинаково со мной должон мыслить. А ежели я... оступлюсь – иди тем же путём, пока ноги держат. Сын будет, внучок мой, сына туда же направь. Всё на одном замешано, Гриня. На войне бывают такие моменты, когда человеку за всех решать приходится: за себя, за детей, за внуков. И он выбирает один-единственный путь... праведный! На том пути всяко случается, такая история.

Гринька. Про землю-то складно как говорил!

Игнат. Про неё иначе нельзя. Земля – матерь наша. Вот я и дал себе на фронте зарок: как выживу, за нашенские солонцы примусь, чтобы ни единого бросового клоча не было. Решай сам, Гриня, прав я или не прав.

Гринька. Прав, тятя. Обязательно прав! И я это... я помогать тебе стану. Я, правда, учиться хотел на... ну на того, который каменные фигуры высекает.

Игнат. Каменотёс, что ли?

Гринька. Вроде каменотёса. Только по иному называется. Он памятники всякие – из гранита, из мрамора – срабатывает. Видал, поди? Красиво! Я и сам когда-нибудь такую красивую штуку высеку. К примеру, упал человек на колено. В ладошке у него колосок, либо земли комочек. Разное в голову приходит. Вот Святогора хотел изобразить, когда он колечко тянет, а сам вязнет, вязнет... А то ещё солдата, который домой воротился и так вот... руки раскинул, землю обнять хочет. Родная же...

Игнат (взволнованно). Не помню, Гринька, как называется это доброе ремесло, но учись ему. Я видывал в чужих городах всякие статуи, каменных людей и зверей в садах – завлекательно! Смотрел бы и не отрывался. Учись, учись этому делу, сын! А в поле я за двоих управлюсь. Руки-то у меня вон какие!

Слышен рокот трактора. Немного погодя в кузницу входит Клавдия Хорзова, Гринька и её встречает в штыки.

Клавдия. Форкоп вырвало... прямо с потрохами...

Игнат. И как тебя угораздило? Такая крепость!

Гринька. Невзначай, как палец в мёд!

Клавдия. Не бурчи, Гринька! Мал ещё!

Гринька. Словно порча какая нашла! Табунятся тут, ровно овцы у сена. Зла на вас не хватает!

Клавдия. Не бурчи, сказала! Я тебе не опасная. В девках к батьке твоему салазки подкатывала – не соблазнился. А нынешняя тем более не нужна. Верно, Игнат?

Игнат (разглядывая форкоп). Как морковку переломила. Это уметь надо!

Клавдия. Каменную плиту плугом выворотила. Здоровущая каменюга! Едва довезла.

Гринька. А покажи-ко!

Клавдия. Гляди. За догляд платы не беру.

Выходят из кузницы… У самых дверей – плита чёрного мрамора. Гринька любовно ощупывает её гладкие грани. Цокает языком.

(Насмешливо.) Глянется?

Гринька (сдержанно). Богатый камень! Небось с купецкой могилы?

Клавдия. Бери выше. Учителка сказывала, в давние времена везли его в дар тобольскому губернатору, да в болото сронили, а вытянуть не могли. Болото усохло, и находка мне досталась. Такой находке цены нет!

Гринька (с деланным равнодушием). Уголок-то отбит.

Клавдия (разжигая). Ты не на уголок, на весь камень смотри. Вон как искрится! Увезу в город – много охотников сыщется.

Гринька (подавив тайный вздох). Мне что, мне это без интереса.

Клавдия. Ой врёшь, парень! Глазёнки вон как разгорелись! Заело...

Гринька. Нисколечко даже.

Клавдия. У, твердолобый какой! Весь в родителя своего! Ладно, бери за так... вас не перекуёшь.

Подъехала подвода с зерном, с ней Никита, он прислушивается к разговору.

Гринька. Не шутишь? Мой камень-то?

Клавдия. Твой, твой, дарю. Форкоп скоро сварите?

Гринька. Да мы мигом, тётя Кланя! Мы в два счёта!

Клавдия. Сразу обходительный стал. Эх ты, мантулёнок!

Пока в кузнице кипит работа, Клавдия сидит на плите, потом зовёт Игната. Гринька, доверившись ей, потерял бдительность.

Игнат. От дела отрываешь, Клавдия. Нас сеяльщики ждут.

Клавдия. Подождут маленько. (Встала, подошла к Игнату.) Глаза-то у тебя чисто озёра. В зрачках себя вижу. Ма-аленькая я в твоих зрачках! В душе, поди, ещё того меньше.

Игнат. Зачем звала?

Клавдия. Пожаловаться хочу, Игнаша.

Игнат. Жалуйся. Ежели в силах, помогу.

Клавдия. Ведь я на тебя жалуюсь.

Игнат. Ну!

Клавдия. За то жалуюсь, что жизнь мою исковеркал, как вот этот форкоп. Поманил, а сам на другой женился.

Игнат. Не манил я тебя, не выдумывай.

Клавдия. А помнишь, на покосе? Ты под зародом стоял, я вершила и прямо на руки к тебе съехала. Как ты глазами-то засверкал тогда, кадыком задвигал!

Игнат. Не помню такого случая.

Клавдия. Зато я помню. Помню, как голос твой очужел, как руки задрожали... (Удивлённо.) Гляди-ко, они и сейчас дрожат!

Игнат (почти нежно). От усталости, Кланя. День кувалдой машу, вечер на солонцах ковыряюсь. Лопатка не плуг, а я не трактор, сама понимаешь.

Клавдия. Вот что! Я уж подумала... Не забываешь Наталью?

Игнат. До смерти не забуду.

Клавдия. Ох, Игнаша! Как я завидую ей!

Игнат (хмурясь). Ты эти разговоры оставь! У тебя муж есть.

Клавдия. А, муж! Только что живём под одной крышей. Со злости за него вышла, когда ты на Наталье женился. Уж лучше бы в девках сидела. Обманываю его... себя обманываю.

Игнат. Живи по правде, без обмана.

Клавдия. По правде, говоришь? По правде-то мне с тобой жить следовало бы.

Игнат. Не выйдет у нас, Кланя. Между нами сын и Наталья.

Клавдия. О-ох!

Игнат. На этом и крест поставим.

Клавдия. Пересудов боишься? Так ведь уехать можем.

Игнат. Опять то да потому. Не ясно, что ли? (Идёт.)

Клавдия. Постой! Ты вот что, ты не бойся меня! Живи без огляда. А думать о себе не воспрещай. Пока живу, не могу не думать. Уйду от Никиты, буду потихоньку стариться, вспоминать, чего не было.

Игнат. Это уж совсем ни к чему.

Клавдия. Надо же к берегу прибиваться. А Никита не берег. Зыбь мертвящая. Так что, Игнат, и я... попробую. Всяк по-своему будем. Может, вытравлю тебя из сердца, успокоюсь. Живи. Игнат. Там Гринька ждёт.

Клавдия. Не задержу. На солонцы-то больше не ходи с лопаткой: перепашу и посею, только место укажи. Всё не вручную.

Игнат. Вот это ладно! Вот ладно дак ладно! Я и зерном запасся уже (Уходит.)

Клавдия (горько). Дождалась благодарности.

Никита приближается.

Подслушивал?

Никита. Теперь я знаю твою присуху! Теперь всё знаю! Клавдия. Знай.

Никита. Не я буду, ежели не вышибу его из Бармы!

Клавдия. Вышибешь – и я следом уеду.

Никита. Сделаю так, что не уедешь. И жить со мной будешь.

Клавдия. Уж лучше в омут.

Никита. Смотри, только это и останется.

Клавдия. Два мужика на всю Барму. Баб и девок – хоть пруд пруди. Неуж по сердцу себе не выберешь?

Никита. Мне ты нужна. Одна ты!

Клавдия. А мне Игнат нужен.

Никита. Игната забудь. Он здесь лишний. Да и кто он, Игнат? Простофиля, который молотом машет. А я через год, от силы через два председателем стану. Сниму тебя с трактора, будешь гулять, наряжаться... мне в утеху. Ты же у меня красавица!

Клавдия. Не у тебя, Никитушка! Я ничья теперь, сама по себе.

Никита. Нет, Клавдия! Нет! Я тебя никому не отдам! Уйдёшь к Игнату – его и тебя... решу. Слышь? Останься подобру! Живи, как жила, а?

Клавдия. Досыта нажилась... ищи другую. А Игната не тронь. Это тебе не шутейно говорю! (Уходит.)

Из кузницы появляется Игнат.

Игнат. Ну вот, Кланя, готово. (Увидев Никиту, смутился.) Здоров, полчанин!

Никита. Крепко ты обознался! Кланя, какая она тебе Кланя?

Игнат. С детства так называю.

Никита. А я не велю.

Игнат. Ты кто таков – запреты мне учинять? Ишь, вознёсся! Власть голову кружит?

Никита. Оставь Клавку, Игнат! Мало ли их, кошек в юбках? Любой мурлыкни – на твой зов кинется. А Клавка одна у меня, свет в окошке. Не касайся её, слышь? Не касайся! (Узкогрудый против крупного кузнеца, встряхнул его за грудки.)

Игнат. Не балуй, парень. А то я тебя так тряхну – по частям не соберут. (Отталкивает Никиту.)

Никита, отлетев, медленно подбирает шкворень. Со шкворнем в руке наступает. Из кузницы с клещами вышел Гринька.

Гринька (ударил Никиту клещами). Развоевался, вояка!

Игнат. Шибко уж ты... неаккуратно! Вишь, обмер.

Гринька (встряхивает Никиту). Живой, дядя Никита?

Никита очнулся, шарит вокруг себя.

Шкворень ищешь? Не рискуй, а то опять припечатаю.

Никита. Змеёныш!

Гринька. Ругается – стало быть живой. Пошли обедать, тятя!

Игнат. К чему ссору-то затеял? Нам в мире жить надо, фронтовики же. А ты на голос берёшь. (Подаёт руку, хочет помочь.)

Никита отталкивает его руку. Игнат, пожав плечами, уходит, явно сожалея о случившемся.

Никита. Ты мне дорого заплатишь за этот удар! Попомни! (Поднявшись, заходит в кузницу и вскоре выносит солдатский мешок Игната.)

Возвращается Домна.

Домна. Привёз?

Никита. Привёз. Да вот и ещё кое-что нашёл вдобавок. (Раз вязал мешок.) Овёс давала на трудодни?

Домна. Нет, не давала.

Никита. А у него овёс в кузне. Поняла?

Домна. Да ты что, Никита? Ты что говоришь? Игнат сроду не позарится на чужое.

Никита. И я бы головой поручился, да ведь глаза свои не выколешь!

Домна (задохнувшись). Неужто... неужто он мог, а? Неужто посмел?

Никита. Не растерялся полчанин! И то сказать: времена голодные, трудные. Даровой мешок зерна не обременит.

Домна. Погоди, Никитушка, погоди, не горячись. Вдруг ошиблись? Человек, поди, ни сном ни духом не знает.

Никита. Овес на трудодни не выписывала. Так? Старых запасов у него быть не могло. Гринька-то у тебя жил. Вот и смекай.

Домна. Это что же получается? Мы ради баб да сирот добрым именем рискуем, а он о брюхе своём печётся?

Никита. То-то и оно. Ведь я на него как на себя полагался. Слышь, Домна, всё-таки солдат. Давай уж на первый раз простим?

Домна. Не будет этого! Не будет! Один украл, другой украдёт, от колхоза рожки да ножки останутся! Нет, жуликам пощады не будет!

Никита. А с привезённым зерном как быть?

Домна. Раздадим, пока Лужков не пронюхал.

Никита. Мировая ты баба, Домна Сергеевна! Моей бы Клавке у тебя поучиться!

Домна. Ты Клавдию не хули. В ту уборочную две похоронки враз получила – на отца и на брата. А с трактора не сошла. Сидит за рулём – глаза белые, дикие, кровь на губах – крик закушен. Даже выреветься не дали: страда шла. Нет. Я про Клавдию худо не скажу. Хоть и своевольная, а человек безотказный. (Уходит.)

Никита. Та не баба, которая отказывать не умеет.

Появляется Лужков. Он тащит на плече сломанный велосипед.

Лужков. Только выехал – вилка сломалась. Кузнецы где?

Никита. Вас бы не было, я бы и про вас не знал.

Лужков. А это что за мешок?

Никита. Домна считает – краденый.

Лужков. Овёс. Ну ясно: с Лебединой протоки. Кто отличился?

Никита. В кузнице нашли. Под кучей хлама.

Лужков. Солдатский. Стало быть, ваш или...

Никита. Я на чужое не падкий, товарищ Лужков. Я не такой, как у вашего отца дети.

Лужков....или Мантулина. Ладно, выясним. А на подводе зерно откуда?

Никита. Откуда как не с элеватора? Домна на трудодни выписала.

Лужков. На трудодни? Вы в своём уме? Немедленно, слышите, немедленно отвезите обратно! В других колхозах семян не хватает, а вы – на трудодни. Додумались же!

Никита. Мне что, я человек подневольный.

Лужков. Сейчас каждое зёрнышко на вес золота!

Никита. А колхозник на какой вес? Неужто он горстки зерна не стоит? Или так: умер Максим, ну и пёс с ним? Зароют, а я к его бабе салазки подкачу.

Лужков. Вы на что намекаете?

Никита. Кого касается, тот поймёт. Шумнёшь в районе – обо всех твоих художествах расскажу! Одни воюют, Родину защищают. Другие в тылу по бабам шастают! Сказывали мне, как ты в моём огурешнике... от собак прятался!

Лужков. А я не скрываю. Я хотел жениться на Клавдии Марковне.

Никита. При живом-то муже? Каков гусь? А ему такое дело доверили?

Лужков. Я ничего дурного не сделал. Могу отчитаться перед кем угодно.

Никита. И о том, что пуговицы у меня терял, скажешь?

Лужков. Не утаю, будьте уверены.

Никита. Жалко мне тебя, губошлёпа. Ладно уж, промолчу. Но и ты никому не сказывай!

Лужков. А вы не жалейте. Я не боюсь отвечать за свои поступки. И покрывать вас не стану. Если бы только вам трудно было, а то все одинаково бедствуют!

Никита. Ну шумни, шумни, ежели партбилета не жалко. (Уходит.)

Входит Игнат с сыном. Увидев мешок, Игнат заносит его в кузницу. Лужков заходит следом.

Лужков. Ваш мешок?

Игнат. А то чей же?

Лужков. И овёс ваш?

Игнат (удивлённо). Само собой.

Появляется Надежда.

Гринька. Тять, а ведь он с умыслом тебя спрашивал!

Игнат. Догадываюсь.

Надежда. Я где-то здесь топор оставила.

Игнат. Ты уж не первая пропажу ищешь. Товарищ Лужков тоже принюхивается: не пахнет ли вором.

Лужков пересыпает овёс из ладони в ладонь, Гринька вяло стучит по наковальне.

Лужков. Чего вы хорохоритесь? Ведь я знаю, вы этот овёс на Лебединой протоке взяли. У сеяльщиков.

Надежда. Эх, Игнат, Игнат! На что польстился!

Гринька. Неправда, неправда! Он этот овёс с войны принёс!

Лужков (иронически). Очень убедительная версия!

Игнат. С войны, так точно! Лежал во время привала на овсище, нажелудил и таскал, пока домой не вернулся.

Лужков. А кто подтвердить может, что вы с овсом вернулись?

В кузницу набивается народ: Домна, Никита, колхозницы.

Гринька. Тятя, он что городит, а?

Игнат. Пускай городит. Язык без костей.

Лужков. Так кто же?

Гринька. Я, я подтверждаю!

Лужков. Ты не в счёт. Ну?

Игнат. Да вот Никита. Помнишь, Никита? Ты же должен помнить!

Никита. Нет, верно, запамятовал.

Игнат. Счёты решил свести? Цена не равная, Никита!

Домна. Как ты докатился, Игнат. До этого? Стыдобушка! Вдов и сирот обираешь!

Гринька. Врёшь, всё врёшь! Никого он не обирал!

Лужков. Придётся протокол составить. (Достаёт из полевой сумки карандаш, блокнот. Пишет.)

Клавдия. Кому верите, люди, Никите? Да он родного отца на плаху отправит, ежели тот ему на мозоль наступил! Не знаете будто?..

Первая женщина. Отца – пусть. А Игната за что? Делить им некого.

Клавдия. Меня, меня к Игнату приревновал!

Никита. Если уж приревную, так не к Игнату! Сама знаешь, кого во время войны привечала.

Лужков. Зачитываю протокол: «Настоящий в том, что третьего июня тысяча девятьсот сорок шестого года гражданин Мантулин Игнат Арсеньевич совершил кражу одного мешка колхозного овса. Мешок был похищен с поля и спрятан в куче железного хлама. Розыск произведён в присутствии свидетельницы Решетовой Надежды Евграфовны». (Надежде.) Подпишите.

Та подписывает.

Лужков (Игнату). Теперь вы.

Игнат растерянно вертит карандаш, другой рукой гладит плачущего Гриньку.

Игнат. Люди... люди! Разве я лиходей какой?

Никита. Признайся, Игнат, зерно-то, может, для солонцов позычил? Тогда вина как бы и не вина.

Игнат (рванувшись к нему). Иуда! За сколько сребреников жизнь мою продал?

Женщины разнимают их.

Ну ладно, ворочусь из района – тесно тебе на земле покажется, сволочь!

Клавдия. Не верю! Хоть убейте, не верю!

Домна. Суд разберётся. Если невинный – первая в ноги брошусь. А если грех за душой, знай: за сыном присмотрим. С пути не дадим сбиться.

Лужков. Велите лошадь запрячь, Домна Сергеевна!

Никита между тем выскользнул на улицу.

Никита (с улицы). Кирька! Сворачивай сюда. Для арестанта лошадь требуется!

Гринька (услыхав это страшное слово). Тятя! Тятенька, за что они нас, а? За что-о-о?

Клавдия. Если Игнат нечестный, то кто же честный из нас?

Игнат молча и низко ей кланяется.

Никита. Екипаж подан, граждане! Ага.

Занавес

Действие второе

Прошло восемь лет.

Подле дома Мантулиных рокочет гармошка. У тополя Вера и Григорий, восемнадцатилетний парень с тайной во взгляде.

Через заплот на них поглядывает Клавдия, развешивающая в соседней ограде бельё.

Григорий. Вызов пришёл. Поеду сдавать экзамены.

Вера. Скульптором станешь.

Григорий. Ну, сперва поступить надо! Там знаешь какой отбор!

Вера. Поступишь. Ты умный. Это я дура дурой. Семи классов не кончила. Вон руки-то, посмотри, как истрескались!

Григорий. У тебя красивые руки.

Вера. Ой, ты наговоришь.

Григорий. Нет, правда. Пальцы тонкие, длинные. С такими пальцами только на пианино играть.

Вера (смеётся). На пианино? Да я его, кроме как в кино, не видела. Моё пианино – коровье вымя. Каждый день часов по семь упражняюсь. Веселая музыка!

Григорий. А что. Я люблю слушать, когда молочные струи о подойник звенят.

Вера. Струи все любят, а вот когда молочко пьют, о доярках не помнят. И когда невест выбирают – тоже стараются выбрать пианисточек с длинными пальцами.

Григорий. Что ты несёшь, Вера?

Вера. Несёшь? Вру, что ли? Выучишься – на ком женишься? На городской. Знаю я вас! Я вот вас как знаю!

Григорий. Не кричи. Рано тебе о замужестве.

Вера. Что ты понимаешь? Рано, рано... помешался на солонцах да камешках и дальше носа ничего не видишь. А жизнь-то не только у тебя под носом. Она везде – и разная.

Григорий. Пореви ещё.

Вера. Не дождёшься! У меня тоже есть гордость! Вот уеду в город и заживу не хуже других... пианисточек!

Григорий. Езжай, жалко, что ли.

Вера. И уеду. Выучусь на парикмахершу – работка не пыльная: чик-чик ножничками! Маникюрчик, завивочка. Тоже нужна фантазия. Обрати внимание на мою причёску!

Григорий. Замысловатое сооружение. Сама придумала?

Вера. А то кто же? Уж в этой-то отрасли я себя проявлю! Будьте уверены, Микеланджело!

Григорий. Вполне возможно.

Вера. Так что прощайте, великий скульптор. Через недельку заявление подам, и тю-тю! Когда женитесь – приводите свою пианисточку. Так и быть, вне очереди причешу... из уважения к вашему таланту.

Григорий. Заладила, как сорока! А я вовсе не о том думаю.

Вера. Да уж ясно о чём: камень да солонцы – вот все твои думы. А людей, которые рядом, не видишь. (Уходит.)

Появляются девушки, парень и Лужков.

Он всё в том же, правда, уже изрядно заношенном кителе, в проволочных очках. Приближается Домна.

Первая девушка. Девы, бригадирша идёт!

Вторая девушка. Опять за ферму агитировать будет!

Первая девушка. Надоели мне эти душеспасительные беседы!

Вторая девушка. Пусть подурней себя ищет. Пойду выкупаюсь. (Уходит.)

Лужков. Что же вы смолкли, девчата? С вашим приездом Барма ожила.

Домна. Жаль только, что домой-то на побывку лишь приезжают.

Первая девушка. Ну, что я вам говорила?

Домна. Дома-то не гостями, а хозяевами быть надо!

Первая девушка. Выкормили вас, выучили... думали, сменой станете. А вы, как муравьи, во все стороны...

Пётр. Молодым везде у нас дорога.

Лужков. Всё дело в том, куда она приведёт, дорога?

Домна. Мы тоже молодыми были. А из деревни сломя голову не убегали.

Пётр. Наверно, паровозов боялись, как моя старушенция. Она и сейчас увидит паровоз – от страха трясётся.

Домна. Не спросил, почему трясётся? Спроси – может, в тёмных мозгах твоих просветлеет.

Лужков. Я в твои годы на фронт уходил, Петро. По мне никто не убивался: детдомовцем рос. А вот по другим убивались, это я помню. Помню, как мать твоя пред самой победой три похоронки получила, на братьев старших. Может, потому и боится поездов, что на одном из них могут тебя увезти?

Пётр. Ох, люди, хватит вам войну поминать! Наслушались, начитались. Сколь себя помню, всё об одном слышу: война. Другое время настало.

Домна. Образовался! Говорливый стал. Видел бы ты себя в ту пору. Синюшный был от голода. Клювик свой раззевал: «Хлебца!». Мать соки все выжимала, чтоб кровинку свою напитать. А из этой кровинки вон какой охломон вырос!

Пётр развёл гармошку, прошёлся по ладам.

Лужков (подскочив к нему). Встань, встань, щенок! О матери твоей говорим, которая трёх сыновей войне пожертвовала...

Пётр. Легче, легче, дядя! Могу зацепить.

Лужков. Бить меня собираешься?

Пётр (застёгивая гармонь). Бить – нет, не собираюсь. Но прошу принять к сведению: у меня второй разряд по боксу. (Уходит.)

Домна (с горечью). Орёл! Храбрец! (Всем.) Что же не бьёте-то нас? Бейте! Мы и сопротивляться не станем.

Парень. Петька, конечно, получит... соответствующее внушение. Но в деревне, тётя Домна, силком не удержишь. Делать здесь нечего.

Домна. Земля, выходит, не дело. Ну-ка, скажи им, Гриня! Травы на отцовских солонцах зачем сеял?

Григорий (криво улыбаясь). Чтобы вы да Никита Хорзов сплошь их перепахали. Будто и не было.

Домна. Опять обида! Обижаться не хитро. И в город дорога тоже торная. А кто этот город кормить станет? Мы своё в войну сделали. Теперь ваш черёд.

Вторая девушка (возвращаясь). Забудьте вы о войне! Сколько можно, в конце концов!

Домна. Забыть? Будьте вы прокляты, ежели забудете! Забыть отцов, забыть братьев, которые там... остались. Значит, нет в вас ничего святого!

Вторая девушка. Вы бы не проклинали во имя мёртвых! Вы бы о живых подумали. Зимой и летом на брёвнышках веселимся. Что, колхозу клуб не по силам выстроить?

Лужков. Будет клуб, девушки, дайте время.

Вторая девушка. У вас одно утешение: будет, будет! Что будет – не знаю. А мы уже есть. И нам жить хочется.

Девушки и парень уходят.

Домна. Андрей Иванович сказывал, будто вызов тебе пришёл.

Григорий. Он-то откуда знает?

Лужков (отворачиваясь). Слухом земля полнится.

Домна. Что ж, поезжай, учись. Такой дар грех зарывать в землю. Хоть бы показал свои изделья.

Григорий. Кому надо – показывал. А вам и видеть незачем.

Домна (тихо). Спасибо и на том, Гриша. Спасибо, сынок.

Григорий. Вы не женщина, вы замшелый камень! Не смейте меня сынком называть! Я враг вам! Враг до самой могилы!

Домна. У меня в колхозе врагов нет. И любимчиков тоже нет. Ко всем одинакова, когда общего касается, хоть мужа, хоть сына... не пощажу – окажись он на месте Игната.

Григорий. Врёте вы, врёте! Вы отмстили отцу за то, что он не женился на вас! Вы любили его.

Домна (просто). Я и теперь его люблю, Гриша. Жизнь за него отдала бы. Но перед законом все равны: любимые и нелюбимые.

Григорий. Невинного осудили... невинного! И спокойны!

Домна. Теперь-то и я поняла. А тогда... он же не отрицал, что зерно чужое.

Григорий. Чужое, чужое! С войны привезённое! Потом, кровью солдатской политое!

Домна. Никита в один день с ним воротился. Он под присягой сказал, что зерна не было.

Григорий. А я своими глазами видел – было! Так вам разве докажешь? Роботы бессердечные!

Домна. Не такие уж и работы. И я, и Лужков в защиту его выступали. Андрея Ивановича из партии исключили за это. Пишет отец-то? Домой сулится?

Григорий. А ты думала, век сидеть будет? Освободили его... досрочно! Потому что есть правда... есть люди на земле, которым он небезразличен.

Домна. Он многим небезразличен. В Верховный-то суд мы с Лужковым писали...

Гринька, не дослушав, уходит. Появляется Никита.

Никита. Здравия желаю, товарищ Лужков! Выучились, значит?

Лужков. Значит, выучился.

Никита. Не шибко раздобрели на студенческих-то харчах.

Лужков. На то они и студенческие.

Никита. Ну, раз образовались, примените свои знания. Целину подымать собираемся.

Домна. Да уж и так всё поднято. Коров некуда выгнать.

Никита. А солонцы? А Грачиная роща?

Домна. Давайте заодно и кладбище перепашем.

Никита. Ты эти шуточки брось, Атавина! За такие... раньше...

Домна. По прежним временам тоскуешь? Не вернутся прежние времена! А рощу не тронь. Её деды, прадеды наши садили. Народ обидишь...

Никита. Народ не дурак. Народ пользу свою понимает. Надо только внушить ему, что всякий зряшный гектар должен приносить прибыль... Чем больше полезной земли, тем больше хлеба. Такая теперь установка. Считаю, правильная установка. Те же солонцы взять, восемьдесят гектаров земли монашествуют! Бесхозяйственность получается. Товарищ Чучин на бюро прямо так и сказал.

Лужков. Вы что же, зерно собрались сеять на мертвечине?

Никита. А ты, агроном, для чего прислан? Оживляй мертвечину. Когда Мантулин... (Поперхнулся, умолк.) Ну да, было же такое! А когда-то и на наших овсы произрастали. А травы и посейчас растут...

Домна. Произрастали... на сотках. А ты весь массив перепахать хочешь. Что за блажь?

Лужков. Вспашем солонцы – придётся включать их в план севооборота. И спрос будет не меньше, чем с путных полей.

Никита. Это что же получается? Мантулин мог, а мы не сможем? Разговорчики-то у вас дез...дез-оретиру-ющие! Ага! Весь народ, значит, за целину взялся, а вы куда воротите? Осторожней, Андрей Иванович. Осторожней!

Лужков усмехнулся.

И ты, Домна остерегись! Ты многого достигла за эти годы, но всё потерять можешь.

Домна. Чего я достигла-то? Бригадирства, что ли? Так раньше я председателем была.

Никита. И этого лишишься.

Домна. Да хоть сейчас сложу полномочия. Какая радость быть бригадиром, когда продыху не дают! (Уходит.)

Никита (осуждающе). Отсталый человек, и ничего больше. А ты у ней на поводу, Андрей Иванович.

Лужков. Вы мне напомнили одного зелёного уполномоченного, меня то есть. Те же фразы, те же замашки. Так я по неразумию гайки закручивал. А вы человек с опытом. И вот я хочу понять: что это за опыт? А насчёт солонцов посоветуюсь в райкоме. (Уходит.)

Никита. Так тебя и послушали в райкоме... лишенца!

Из ограды выходит Клавдия.

Кланя!

Клавдия. Кого тут выслеживаешь?

Никита. Извёлся я без тебя, Кланя. Вечно один... один – выть хочется.

Клавдия. Повой.

Никита. Злая ты стала, Кланя. Казнишь, казнишь, а чем я перед тобой провинился? Тем, что забыть не могу? Так это не вина, это беда моя, Кланя. Муж и жена, а живём порознь. Возвращайся под мою крышу! Баловать буду, на руках носить буду!

Клавдия. Поздно хватился! Отвыкла я от тебя. Чужой и чужой, что есть, что нет.

Никита. Мантулина ждёшь? А он, сказывали, давно на воле. Бабу себе завёл, дом купил. Живёт не тужит. Вот и жди у моря погоды.

Клавдия. И откуда в тебе что берётся? Жить не можешь без пакостей!

Никита. За что купил, за то продаю.

Клавдия. Тьфу! Ходишь, сплетни разносишь! Одурел от злости! Смотреть на тебя муторно!

Никита. А с жуликом жить не муторно? Ждёшь, надеешься на что-то. Не надейся! Руки у него загребущие. Прилипнет к ним что-нибудь – и опять загремит... в Макарову вотчину.

Сзади неслышно подошёл Григорий. Увидев его побелевшее от ярости лицо, Никита отступает.

Клавдия. Не тронь, так оно не пахнет. Не тронь, Гриша, ещё отвечать придётся.

Никита удаляется. Клавдия и Григорий входят в ограду. Под крышей у Григория мастерская. В разных углах стоят скульптуры. Одна из них – Солдат, раскинув руки, словно обнимает кого-то. На стене, пристёгнутые к куску красного плюша, висят отцовские награды. На верстаке – фигурки из дерева, воска, глины.

Григорий обрабатывает уже виденную нами глыбу чёрного мрамора. Клавдия, обласкав ордена, вышла на улицу.

Григорий (хлопнув Солдата по плечу, обошёл его вокруг). Ты мне нравишься, старина. Ей-богу! В твоём восторге я вижу что-то подспудное. А что, и сам понять не могу. Дай-ка я на тебя издали погляжу. (Разворачивает скульптуру к зрительному залу, сам спускается в зал.) Загадочный ты человек! Как и вообще люди... с тайною, с недосказом. А с виду наивный. Ну, не притворяйся простачком! Простодушию твоему не верю. Хочешь обнять человечество, в глазах слёзы умиления. Чище и незащищённей тебя в эту минуту нет никого на свете. А кем ты предстанешь, когда позовут заботы? Когда те, кого ты обнимаешь, будут жить рядом изо дня в день? Какие мысли сейчас текут в твоих извилинах? Эй ты, вояка! Ты умел воевать... А землю пахать сможешь? (Медленно бродит.)

Вновь появляется Клавдия.

Клавдия. Ты с кем тут, Гриша? Опять со статуями?

Григорий. С людьми, тётя Кланя.

Клавдия оглядывается.

(Он улыбнулся). Ну да. Статуи разве не люди? Правда, если они добры, то добры вечно. А люди переменчивы: то любят, то ненавидят. А злятся и в любви и в ненависти.

Клавдия. Ненормальности много вокруг, потому и злятся. В ненормальности люди доверие теряют.

Григорий. А ты доверчивая.

Клавдия. Я? Не-ет, меня били много. Кого бьют, в том доверчивость выбивают. И тогда человек... злеет!

Григорий. Как ни били тебя, ты сумела остаться доброй.

Клавдия делает протестующий жест.

Не перебивай, я лучше знаю. Ласку твою на себе испытал. Помню, больной лежал, в сыпняке. Ты неделями не отходила от изголовья. Кто я тебе? Отец там... ни муж, ни друг. И я чужой, сам себе предоставленный зверёныш. Мог с голоду сдохнуть, мог стать отребьем. Не сдох, не стал. Это ты сохранила меня, тётя Кланя! Все отвернулись от нас, ты одна не отвернулась. Ходила гордая, улыбалась, будто счастливей тебя никого не было.

Клавдия. Может, и впрямь не было...

Григорий. Ты веришь, что он не виноват?

Клавдия. Как же, Гриня, как же! Мне сердце подсказывает. Бабье сердце – вещун.

Григорий. Вот я думаю, тётя Кланя: какое оно, счастье?

Клавдия. Трудное, Гриша. Оно такое трудное порой, что никакой силач не подымет. Вон Святогор и тот надорвался.

Григорий. Странное толкование! Необычное, во всяком случае. Я Святогора другим задумывал.

Клавдия. А вышел такой. Мне со стороны виднее.

Григорий. Вот такую тебя... в камне вывести! Наверно, это была бы самая тёплая моя вещь, самая чистая. Это – сама земля, сама Россия! Если б только хватило сил!

Клавдия снова гладит ордена Игната.

Клавдия. Запылились.

Григорий. Так скоро! Я только вчера их чистил.

Клавдия. К поезду не опоздаешь? Третий час.

Григорий. Успею. А скажи, тётя Кланя, откуда обо мне тот художник узнал?

Клавдия. Лужков ему говорил. Просил приехать, посмотреть.

Григорий. Вот и пойми: кто он, защитник или судья?

Клавдия. Человек он, Гриня. Просто человек. Помнишь, к нам переводы из Юрги приходили? Мы всё гадали: от кого? А их Лужков присылал.

Григорий. Ты деньги-то растратила?

Клавдия. Вернуть хотела, да боюсь обидеть.

Григорий. Верни. Мы сроду чужим не пользовались.

Клавдия. Ладно, верну.

Григорий. Тятя-то без меня, наверно, приедет.

Клавдия. Как приедет, я тебя тотчас извещу.

Григорий. Тревожишься? Не тревожься. Вон как ласково в письмах тебя навеличивает: Кланя да Кланюшка.

Клавдия. Навеличивает. А кто я ему? Ни жена, ни полюбовница. И тебе кто?

Григорий (тихо). Ты мать мне, тётя Кланя. Если б не знал родной матери – одну тебя мамой звал. А так не могу, прости.

Клавдия (улыбаясь). Пойдём, Гриня. Тебе на станцию пора. С камнями-то прощайся, долго не увидишься. И участок свой попроведай... на солонцах.

Григорий. Говорят, перепашут их. Все наши труды насмарку. Сколько назьму вбухано, сколько пота! Я ж семена по зёрнышку собирал, тётя Кланя! Чем председатель думает?

Клавдия. Ему что: велят – пашет, велят – кукурузу на лучших пашнях сеет.

Григорий. Велят, велят! Совесть должна велеть! Дремлет совесть, а люди из колхоза выходят. Тётка Домна словом остановить хочет. Словом разве удержишь в колхозе?

Клавдия вздохнула. Опять тронула ордена.

2

К кладбищу с посохом в руке подошёл путник. Это Игнат. Охватив Натальин крест, припал к нему лбом. А когда оторвался, по шёл. Встретился с Домной. Долго смотрят друг на друга. Домна, не выдержав, заговорила первой.

Домна. Снова тебя встречаю. Как тогда, после войны.

Игнат. Дурная примета! После твоих встреч добра не жди.

Домна. А ты не верь приметам. Я не лукавая, скажу, лучше бы сама те годы отбыла, чем тут... думами себя изводить. Худо пришлось? Поседел весь.

Игнат. Там и виноватому несладко. Безвинному того горше.

Домна. А мешок-то, Игнат, ведь он в кузнице был! Помнишь?

Игнат. Я всё помню. (Уходит. Только посох стучит.)

У ворот чуть не столкнулся с Первой девушкой. Проскочив мимо него, она забарабанила в калитку.

Первая девушка. Тётя Кланя, тётя Кланя! Вам телеграмма! От Гришки.

Клавдия (выглянув в окно). Пожар, что ли? Шумишь.

Первая девушка. Вам телеграмма. Она это... чуть-чуть распечаталась. Я прочитала вот. (Читает.) «Поступил. По конкурсу прошёл вторым. Григорий». Надо же, а? Ух, счастливой будет та девка, которой Гришка достанется! (Бежит к воротам, но возвращается.) Тётя Кланя. Там человек какой-то... с палкой. Я его чуть не своротила.

Клавдия. Носишься как угорелая! (Идёт к воротам, увидела Игната. Устойчивая, даже войной не сорванная земля качнулась, поплыла перед ней.)

Игнат. Не узнала, Кланя?

Клавдия. Земля волчком кружится. Опоры нет.

Игнат. Верно молвила, кружится земля. И нас кружит. Ох как кружит!

Клавдия. Я тут хозяйничала у тебя... без спроса.

Игнат. Почему же у меня? У себя хозяйничала. Я батрачек не нанимал.

Клавдия. Всё говорим, говорим... поздороваться забыли.

Игнат. Здравствуй, родная ты моя! (Обнимает её.)

В калитку заглядывает Домна. Увидев их, скрывается.

Сын где?

Клавдия. В Москву уехал. Телеграмму прислал.

Игнат (пробежав глазами телеграмму). Всё же добился своего мантулёнок. Может, хоть он в люди выйдет!

Клавдия. Выйдет, Игната! Он обязательно выйдет! Пойдём, я тебе художества его покажу.

Войдя в мастерскую сына, Игнат удивлённо останавливается: неужели всё это создано Гринькой?

Игнат. Этого помню. Солдат, который после войны воротился. Мы так же возвращались. Всю землю обнять хотелось. Григорий верно подметил.

Клавдия. Он с ними как с живыми разговаривает. Бывает, послушаю – и диву даюсь. Камни же, э. Гриша то жалуется им, то совета просит. Солдат этот шибко на тебя похожий. Гриша с ним чаще других беседует.

Игнат. Я про Солдата ещё до неволи знал. И про этого знал. Святогор ведь? Колечко тянет. К колечку земля прикована.

Клавдия. Угадал. Святогор и есть.

Игнат. Ай да Гринька!

Клавдия. Тут художник один приезжал из области. Как увидал эти штуки – ахнул. Немедленно, говорит, в институт поступай! Гриша поначалу робел, в себе сомневался, а видишь – вышло.

Игнат. Он и про мужика говорил, который упал на колено и колосок в ладошке держит... (Перейдя к чёрному Сеятелю.) Это же тот самый камень... твой!

Клавдия. Гриша берёг его, испортить боялся. А славно получилось!

Игнат молча переживает своё удивление. Прослышав о возвращении Игната, в ограду набираются женщины.

Галина (поздоровавшись). Вот радость-то у тебя, Кланя!

Клавдия. Великая радость, Галина! Такая великая, что больше уж не бывает. Проходите в дом, бабоньки! Проходите!

Дарья. С сыном-то разминулись! Шибко уж тосковал он без отца! Как Наталья, покойница, всё на Волчий бугор выбегал встречать.

Клавдия. Он у нас в институт поступил, на художника.

Галина. Достиг, достиг!

Все заходят в дом, Игнат остаётся один в мастерской.

Клавдия. Ой, бабы! Обезножела я! И руки ватные стали.

Роняет тарелку. Не скрывая счастливых слёз, блаженно улыба ется.

Дарья. Ты сиди, Кланя! Сиди, мы сами управимся.

Галина. Я пойду баньку протоплю. Хоть попаришь своего хозяина.

За окном заиграла гармошка. В дом вошли Пётр и Вера.

Пётр. Ну что, скульптор подаёт о себе вести?

Клавдия (даёт телеграмму). Вот, читай.

Вера. А я уезжаю... насовсем. Так что до свиданьица.

Дарья. Скатертью дорога. В отпуск-то на мамкины хлеба прикатишь?

Вера. Была нужда! Я в Сочи или в этот... в Саперави поеду. Есть такой курорт, Петя?

Пётр. Были бы деньги, саперави найдётся.

Дарья. А ты чего отстаёшь? Чемодана не нашлось?

Пётр. Чемодан давно готов. Судьба не решилась.

Дарья. Кто ж её решит за тебя?

Пётр (показывает кулаки). Вот эти гирьки. На соревнование вызывают. Первое место в области займу – тогда мне зелёная улица.

Клавдия. Раньше за драку судили, теперь зелёную улицу открывают. Вот дивья-то!

Пётр. Много ты понимаешь, тётка! Бокс не драка. Бокс – спорт, в котором берут верх самые смекалистые, самые сильные. Про Королева, про Шоцикаса слыхала? Вот великие мастера.

Клавдия. Что же особенного намастерили? Хоть бы одним глазком глянуть.

Дарья. Да уж не безделицу, наверно, коль великие.

Пётр. Темнота! Таких людей не знаете! Это же мировые драчуны!

Клавдия. Надо же, надо же! А я было подумала: умельцы какие, вроде Игната моего либо Гриньки. И верно: темнота!

Пётр, досадливо отмахнувшись, уходит.

Дарья. Коров-то своих кому передала?

Вера. Об этом пускай начальство печётся. Я теперь – вольная птица.

Клавдия. Птицы-то в родные края летят, а вы, едва оперившись, из дому улепётываете.

Вера. Гришке твоему можно, нам нельзя?

Третья женщина. Гришка – особь статья, он в художники пошёл.

Клавдия. А что, хоть в художники? Выучится – домой вернётся. В нём тяга отцовская к земле. А у тебя одна думка: скорей учесать да замуж выскочить.

Вера. Не вдоветь же мне, как вы вдовели! Человек должен жить красиво! А я тут с утра до вечера в назёме ковыряюсь. Да титьки коровьи дёргаю. Вот и вся красота.

Игнат всё ещё в мастерской. Более прочих ему нравится незаконченная фигура Сеятеля. В ней чувствуются задумчивая грусть и сила. Сеятель этот предвидит испытания, которые могут выпасть на долю Земли.

Услыхав шаги пробежавшей по двору Веры, Игнат поднял голову и увидал свои ордена. Снял их, взвесил на ладони. Входит Никита. Он ёжится, играет глазами, но держится бойко, даже развязно.

Никита. Воротился, значит? (Тянет руку, но тотчас отдёргивает, зная, что её не пожмут.)

Игнат. Воротился, как видишь. А ты думал, там сдохну?

Никита. Мне что, живи. Ты мне не мешаешь.

Игнат. Врёшь, змей! Я у тебя бельмо в глазу! Потому и оговорил меня! Потому и засадил на восемь лет.

Никита. Засадил-то не я, судьи. И оговаривал тоже не я. Мешок в кузнице был спрятан? Был. Вот и весь сказ.

Игнат. А ты не знал про этот мешок? Кроме Гриньки ты один обо всём знал. А на суде отнекивался.

Никита. Может, знал, да забыл.

Игнат. Говоришь, а глаза играют. Подлая душа! Ничем тебя не проймёшь!

Никита (с неожиданно прорвавшейся болью). Сам так же думал, что не проймёшь, да просчитался! Не раз пронимало, Игнат! Не раз пронимало! Случалось, по неделям глаз не смыкал. Сердце стало пошаливать...

Игнат. Есть, стало быть, сердце-то! А мне казалось, ошмёток собачий вместо сердца в твоей груди.

Никита. Не смейся, Игнат! Я тоже хлебнул лиха, и война, и годы эти не песней прожиты.

Игнат. Зачем пожаловал? Видаться или заделье?

Никита. В Юрге лесник нужен. Спокойная должность, денежная.

Игнат. Нужен, так устраивайся.

Никита. Я тебе советую. В Барме клеймёному не житьё.

Игнат. Экий заботливый! Да ведь я знаю, что тебя заботит! Давай напрямки! Там гости ждут.

Никита. Уезжай, Игнат, не береди душу! Оба уезжайте. Могу до греха дойти.

Игнат. Это ты мне грозишь?! Мне?

Никита. Да нет, Игнат, прошу. Совсем по-доброму прошу.

Игнат. Уезжай сам! А мне без этой земли жить невозможно. И нечем жить, если её нет!

Никита. Ты всё же подумай, Игнат! Не торопись, подумай, ага. (Потупясь, ждёт чего-то. Но ждать нечего.)

3

Раннее утро. Клавдия идёт на работу. У конторы её встречает Никита.

Никита. Ишь как несёшь себя! Будто золотом начинена!

Клавдия. А может, чем подороже.

Никита. Чем это?

Клавдия. Где тебе понять, дупло сухостойное!

Никита. А ты не глумись! Ещё неизвестно, как повернётся!

Клавдия. Дай пройти! Стоишь как пень на дороге. (Обходит Никиту. Плавно раскачиваясь, счастливая, помолодевшая, идёт к Игнату. Встретилась с женщиной, та сухо кивнула, прошла поспешно.)

Никита уходит.

Идёт Лужков. Поклонился, протирает очки.

Скоро похолодает, а вы всё ещё в своем френчике? И пешочком ходите. Видно, велосипед-то продали?

Лужков. А к чему он мне? Если куда ехать – могу на лошади.

Клавдия. Я к тому, что на нас с Гринькой зря тратились. Возьмите свои деньги, Андрей Иванович.

Лужков (ненатурально удивляясь). Какие деньги? Я не давал.

Клавдия. Не давали, это верно. По почте переводили. Из Юрги. Я Игнату посылку отправляла, и порванный бланк после вас нашла. Возьмите. Костюм себе купите, что ли. И велосипед тоже. А ещё лучше мотоцикл. Агроному нельзя без мотоцикла. (Вручив деньги, уходит.)

Уходит в другую сторону и Лужков.

Из кузницы доносится весёлый звон. Будто колокола названивают. Клавдия заходит туда. Появляются Домна и Галина.

Галина (отвернувшись от того, что увидела в кузнице). Как молодые люди! Хоть бы часок побыть Клавдией!

Домна. Завела свою песню!

Галина. Не я её заводила: война да бабья доля. И у тебя на сердце кошки скребут, хоть и бодришься.

Домна. Ты моё сердце не тронь! В своё почаще заглядывай.

Галина. А что там смотреть-то? Всё исковеркано, всё в болях. Вот у Клавки в сердце небось цветки расцветают.

Домна. Ступай на ток. Да не рассиживайтесь там! Не проследи за вами – день-деньской лясы точить будете!

Галина. Что точим, что не точим – одна цена. (Уходит.)

Игнат и Клавдия выходят из кузницы.

Клавдия. Я за Грачиной рощей жну. Приди туда, мотовило поможешь выправить.

Игнат. Подойду, Кланя.

Клавдия уходит.

Игнат. Что же вы с солонцами-то сотворили? Ни трав, ни хлеба.

Домна. Не уродили солонцы.

Игнат. Кто ж на такой земле пшеницу сеет?

Домна. Так хозяин порешил. Мы с Лужковым, правда, упирались, да Никиту разве переупрямишь?

Игнат. Их, пока не зажирует земля, травами да овсом засевают. Чтобы зажировала – годы нужны. Считай, угробили солонцы, хозяева! Весь гумусный слой выдуло!

Домна. О солонцах сокрушаешься – другие поля не лучше. Сплошь заовсюжены. Годами пшеницу по пшенице сеем, паров нет. Все лучшие земли царице полей отданы. А она не растёт.

Игнат. Хозяина нет, вот и не растёт.

Домна. Садись вместо Никиты. Мы за тебя обеими руками проголосуем.

Игнат. За клеймёного?

Домна. Обиделся... А ты пораскинь мозгами, Игнат. Голодуха была. Вдовы, сироты. И вдруг – мешок в кузнице. Меня ведь тоже едва не упекли. Хлеб, который на трудодни раздать хотела, обратно увезли. Лужков вступился – его из партии вымели. Меня сняли...

Появляются Никита и Лужков.

Никита. Чучин звонил. Интересовался, как хлебосдача идёт. Я сказал, сдавать нечего. Солонцы-то не уродили...

Лужков. Я вас предупреждал в своё время. Не послушали.

Никита. Разве во мне только дело? Во мне одном, а?

Лужков (пожав плечами). Я на Лебединую протоку. Понадоблюсь – там ищите.

Никита (Игнату). Трактор вечор куда гонял?

Игнат. За удобрениями на станцию. Лежат без пользы, вот я и прибрал.

Никита. Опять за прежнее взялся? Смотри, второй срок схлопочешь.

Лужков. Он же не без спроса. Я сам с начальником станции договаривался. Удобрения брошенные, а мы их в дело пустим.

Никита. А трактор кто наряжал?

Домна. Будто уж агроном не может распорядиться?

Никита. Ежели каждый своевольничать будет – последние штаны с себя спустим. (Игнату). За горючее платить придётся.

Лужков. А почему, собственно? Удобрения для солонцов везли. Солонцы колхозные.

Никита. Он и мешок когда-то... для солонцов позычил. Что из того?

Игнат (с глухой яростью). Ты... ты долго меня попрекать будешь, гнида! (Уходит.)

Никита. Ага! Слышали? Всё слышали? Домна, будь свидетелем! И ты, агроном!

Лужков. А что он сказал? По-моему, он ничего такого не сказал.

Домна. И я не слыхала.

Никита. Спелись? Ну ничего, вы ещё повертитесь у меня!

Домна и Лужков уходят. Никита грозит им бессильно. Мимо кузницы с лентой через плечо проходит Пётр. Свысока кивает Никите.

Это что у тебя за тряпица?

Пётр. Читай, если грамотный.

Никита (водит пальцем по буквам). «Чем-пи-он об-лас-ти». Смотри ты, какая фря!

Пётр. То ли ещё будет, дядя Никита! То ли ещё будет!

4

Снег идёт. Никита в конторе.

На телефоне огрызок селёдки. Рядом графин с водкой.

Телефон надрывается, Никита, чокаясь с ним, пьёт.

Никита (не выдержав). У, чтоб ты треснул! (Рванул трубку, снова кинул её. Начокавшисъ, захрапел).

Входит обозлённая Надежда. Толкнула председателя, подняла за волосы. Никита икнул, открыл глаза.

Никита. Ты по какому воп... вопросу, Надежда?

Надежда. Сено кончилось. Последний навильник скормила!

Никита. К-кому... к-кому-у скормила?

Надежда. Кому как не скотине! Чем завтра кормить будем?

Никита (уронив голову). Сгори оно... белым пламенем!

Надежда. Может, колхоз распустим?

Никита. Не возражаю.

Надежда. Один сообразил или с кем советовался?

Появляются Домна, Лужков, он в шинелишке, и сразу проходит к печи.

Домна. Что, уж машину не мог выслать? Двадцать вёрст на своих двоих оттопали.

Никита. Звонили бы. Телефон-то вот он.

Домна. Звонили. К тебе разве дозвонишься? (Наливает из графина, пьёт, закашлялась.) Добра водица!

Никита. От простуды в самый раз. Грейся и ты, Андрей Иванович.

Лужков. Мне заказано. Язва.

Никита. Какие новости привезли с конференции?

Домна. Андрея Ивановича в партии восстановили.

Никита. За это и выпить не грех. (Тянется к графину.)

Домна (отодвигает графин). А ещё Чучина твоего прокатили.

Никита (после паузы). Кого ж вместо него?

Домна. Гурьева. Директора Ермиловского совхоза.

Никита. В гору пошёл Илья Семёнович. А начинали вместе.

Домна. Вместе, да по-разному. Гурьев в прошлом году по сто пудов взял. А наш урожай в подоле поместится.

Лужков (задумчиво). Земли те же, люди те же. А результат несравнимый. Стало быть, всё дело в хозяевах, верно?

Домна. Да это разве хозяин? Люди в поле, а он сидит накачивается.

Надежда. Чего ж ему не накачиваться? Сыт, пьян, нос в табаке. А что скот падает – вне ума.

Никита. Отпустите вы меня! Отпустите! Уйду... хребтина сломалась.

Домна. Сперва подчисти, где нагадил, потом катись на все четыре.

Никита. Не умею! Ничего не умею! Всё прахом идёт! Отпустите! (На ощупь шарит стакан, наливает. Ему не препятствуют. Заметив на лице Лужкова брезгливое сочувствие.) Осуждаешь... а сам-то... сам-то лучше? Сам-то лучше, я спрашиваю?

Надежда. Что посоветуете, начальство? Скот падает.

Никита пьёт.

Домна. Придётся у колхозников заимообразно просить.

Лужков. Доим, доим их... когда же перестанем?

Домна. Корма с неба не свалятся.

Никита. Куда не ткнись, везде стенка. Жизнь в допрос превратилась. (Чокается с телефоном.)

Лужков. Подымем всех на ноги – и кочки на болоте рубить. Я помню, в детстве рубили.

Надежда. Дожились! (Вспылила на Никиту.) Горе ты, а не председатель! Довёл колхоз до ручки!

Никита (осовев). Все пытают, все в морду норовят – и сдачи не дашь. Вот что оби-идно!

Лужков (вытряхнув его из-за стола). Ступайте вон! Вон! Проспитесь хотя бы!

Никита. Силу почуял? В партию вступил? А я тебе сообщить имею... хе-хе. Ну-ка, выйдите, бабы! Выйдите, говорят!

Женщины выскользнули. Лужков стиснул в руке кочергу.

Боишься? И правильно. Я тебя щас одним словом... пришибу! Ага.

Лужков. Ни словом, ни делом вы меня не убьёте. Нечем вам убивать.

Никита. А сорок шестой год помнишь? Арест Мантулина помнишь?

Дверь приоткрылась.

Никита. Вора, значит, нашёл? Одного за всех наказал? Прикрылся? А зерно-то... зерно-то с войны привезённое! Я, я тому свидетель!

На пороге вырос Игнат, за его спиной – Домна и Надежда. Лужков выронил кочергу. Никита захохотал, но, оглянувшись, замолк.

(Одолев растерянность). Х-хе... агронома хотел разыграть. А он поверил. Поверил, Андрей Иванович?

Лужков, опустив голову и ни на кого не глядя, выходит, забыв шинельку.

Домна. Шутник, ты, Никита! И шутишь, как я гляжу, по-крупному.

Игнат вскидывает огромные кулаки. Затемнение.

5

Из затемнения – треск, пугающий стук молотка. В доме Мантулиных пусто, как бывает пусто, когда хозяева покидают насиженное место. Клавдия собирает вещи. Игнат запечатывает мастерскую сына.

Во двор входит Галина. Клавдия выходит с узелком в ограду. Заметно, что беременна.

Галина (наблюдая за Игнатом). Будто и не было ничего. Игнат. А что было? Кроме бед, ничего не видали. Клавдия. Я готова, Игната.

Игнат зашивает досками окно.

Галина. Куда вы теперь?

Клавдия. Игнату в лесничество пригласили. Галина. Вот пофартило! Дичь там да рыба... И огородишко, поди, есть?

Клавдия. Есть, соток двадцать. А куда нам больше?

Галина. Грибов и ягод не покупать. Всё даровое. Подвезло вам, Кланя.

Клавдия. Будь моя воля, не уехала бы. Галина. Чего ради от своего счастья отказываться?

Игнат. Ну всё, Кланя! Можно трогаться. Посидим на дорожку.

Сели. Клавдия беспокойно оглядывается, будто что потеряла.

Галина (когда встали). Я провожу вас до околицы.

Выходят за калитку.

О, да тут и без меня провожатых собралось!

За воротами женщины, стоят на обочине. А в отдалении – Лужков.

Игнату и Клавдии предстоит тяжёлое испытание: пройти сквозь строй. Медленно бредут они вдоль строя. Поравнявшись с крайней женщиной, Клавдия оглянулась. Как бросить этих горюх, с которыми столько пережито?

Лужков (больно, дрожливо улыбаясь). А мы вот... кочки рубили. Воскресник своего рода. На болоте.

Клавдия. Игнаша, может, останемся?

Надежда. Оставайся, Игнат! Оставайся, куда ты от родимыхто мест? Тут корни тобой пущены.

Игнат (не глядя на неё). Порваны корни, Надёжа. Все до единого порваны.

Дарья. Знаем, больно тебе, обидно. А нас разве не обижали? Столько пережито.

Надежда. Оставайся, Игнат, оставайся.

Игнат поднимает голову, переводит взгляд с одной женщины на другую. Вот она, скорбь России, сила её, слава её! Слышится на певная мелодия, в ней – тема войны.

Галина. Не слушай их, Игнат! Уезжай. Никто тебя не осудит. Лужков. Домна Сергеевна хотела с вами проститься. Игнат. Где она?

Лужков. Слегла, сердце схватило. Появляется Домна.

Клавдия (упреждающе). Игнаша...

Домна (одышливо). Едва успела. Думала, не застану.

Игнат. Чего всполошилась? Лежала бы.

Домна. Проводить-то охота. Оба дороги мне. (Надежде.) Надёжа, я Воронка запрягла. Подбрось их до станции. Поклонилась.) Прости, Игнат. Шибко виновата перед тобой.

Игнат хмуро отвернулся. И снова взгляд его наткнулся на женщин, стоящих вдоль дороги. На Лужкова, протирающего очки, – пришелец, посторонний. И вдовы, вдовы...

Игнат (едва сдерживаясь). Что вам надобно от меня? Выстроились, как на параде.

Слышно: мычат коровы.

Лужков. Мычат! Есть просят. (Заглядывает Игнату в глаза). Что ж, бабоньки, пойдёмте! Надо же кому-то и кочки на болоте рубить.

Уходят, оглядываясь на Игната.

Домна. Я слово к тебе имею, Игнат. Страшное слово! Игнат. Ступай, Кланя. Я догоню.

Домна (когда Клавдия отошла). Я из партии выхожу, Игнат. Из-за тебя выхожу. Какая же я партийка, ежели заодно с Никитой? Таким в партии места нет.

Игнат (со скрежетом). Дур-р-р-ра! (Швырнул оземь заплечный мешок, зашёл в ограду. Затрещали только что приколоченные до ски.)

Клавдия, подобрав мешок, идёт за ним. Взглянула на Домну, сдержанно улыбнулась.

6

В доме Мантулиных. Игнат и Клавдия. Он впервые надел костюм, чувствует себя стеснённо. Мается с галстуком. Не справился, повесил на зеркало.

Клавдия. Не завязывается? Игнат (ворчливо). Сроду не нашивал – потому. Клавдия. И не носи. А вот ордена надень. Игнат. Неловко, Кланя. Скажут, выхваляется. Клавдия. Пускай говорят. Ордена кровью заслужены. Надень, Игната, надень.

Игнат подчинился. Клавдия сама пристёгивает награды.

Игнат. Может, вместе пойдём, Кланя?

Клавдия. Неможется мне... видно, скоро. Игнат. Тогда и я останусь. Мало ли что?

Клавдия. Иди покажись народу во всей красе. А я в окно полюбуюсь.

Игнат. Награды-то не для показа.

Клавдия. Как не для показа? На то и отличают, чтоб люди смотрели и завидовали.

Голос из репродуктора – чёрной тарелки на стене: «Проба, проба!». Затем бульканье, треск. И четко: «Ну вот, бабы! Дожили! Теперь и у нас радио! Вот я вас и поздравляю с Днём Советской Армии. Ага». Треск.

Игнат. Великая штука – радио. Плохо только, что Никита трезвонит.

Клавдия (выключила). Вот и нет Никиты. А мы есть. Игнат. Нет, погоди, дай дослушать. (Опять включил радио.)

Голос по радио, «...состоится общее собрание. А затем перед вами выступит чемпион всей России по боксу Петро Решетов».

Игнат. Вот видишь, сидя дома, все новости узнали. Клавдия. Неужто опять Никита в председателях останется?

Игнат. Как народ захочет.

Клавдия. Народ – что, ему лишь бы руку поднять.

Игнат. То и худо: голосуем без разбора, потом локти кусаем.

Клавдия. Лужков помалкивает. Всё же партийный секретарь.

Игнат. Помалкивает, стало быть, сказать нечего.

Клавдия. Вот бы кого председателем-то! И грамотный, и обходительный.

Игнат (шутливо). Больно часто о нём поминаешь! Смотри!

Клавдия. Ой, что ты, Игнаша! Разве я тебя на кого променяю!

Игнат. Лебёдушка моя! (Привлёк её. Вышел из дома.)

На улице – Домна.

Домна. Ба-атюшки! Орденов-то полна грудь!

Игнат (подходит к ней). Ты вот что, Домна! Ты не дури. Не дури, поняла? Это я насчёт партии. Прошлое не выправишь. Надо настоящее выправлять. Так что оставайся и попусту себя не трави.

Домна всхлипнула, двумя руками стиснула его руку.

Ну-ну, давай без этого! В горячке плела. В горячке мало ли что бывает.

Домна. Я всё передумала, всю жизнь по косточкам перебрала. Жила без обману, Игнат, а вот без обид не обошлось. Может, и ещё кого так же вот, несознательно, обидела, а? Ведь это жутко, Игнат!

Игнат. Почаще ставь себя на место тех, кого обижаешь. Почаще, чтоб жутко не было. Такая история.

Домна. Какой ты, Игнат... какой ты неломкий! И жалостливый! Другой бы ожесточился!..

Игнат. Человек ожесточается, когда без веры живёт. А мне земля не даёт веру терять. Земля тихим светом насквозь просвечивает, чтоб всю правду понять. Ежели человек ослеп от ярости – для него правда как взбаламученная вода. И – нет вокруг справедливости. А мне грех жаловаться на жизнь. Со мной и там люди были. Без них омертвел бы, высох, как солонцы.

Домна. Солонцы-то оживут, коль хозяин вернулся?

Игнат. Поживём – увидим.

Появляются Вера и Пётр. Одеты шикарно, как требовала мода той поры. Верина причёска стала ещё замысловатее. На лацкане у парня значок чемпиона. Идут под ручку.

Домна. В отпуск, Верунька? Как будто рановато.

Вера. Не прижилась я там. Домой тянет. Да вот и с Петей повидаться хочу. Он после соревнований отдыхает.

Домна. Утомился?

Пётр. Устал. Особенно последний бой тяжело дался. За полминуты до гонга палец выставил. Ну, думаю, проиграл. Заставил себя драться. Всю волю собрал. Противник даже и не заметил, что у меня травма. Потерял осторожность, открылся. Тут я его и устерёг. Правой в челюсть, левой – в солнечное сплетение. Чистый нокаут!

Игнат. Ловко срезал!

Вера. Об этом поединке в «Советском спорте» писали. Пете прочат большое будущее.

Игнат. Куда уж больше! Всю Россию кулаками завоевал. Значок-то за этот мордоворот получил?

Пётр. Мордоворо-от? Побоксировали бы! Это тебе не в деревне кулаками размахивать! Мордоворот... Каждый вахлак корчит из себя знатока...

Игнат. Вот я тебя щелкану разок... по-деревенски, чтоб честь свою помнил.

Пётр. Давай, если духу хватит! Побрякушки-то эти (ткнул в ордена) вроде за геройство давали?

Игнат. Побрякушки? Ах ты выродок!

Пётр. Врезать ему, что ли? (Замахнулся).

Вера. Он же в отцы тебе... он же израненный весь! (Схватила за руку.)

Домна. Петька?! Ты что, гадёныш! Ты на кого замахиваешься?

Пётр (вырывая руку). Ух, счастлив твой бог, папаша! Им вот скажи спасибо, а то бы... Да и вообще: не хочется мне в те места, где загорают разные любители колхозного добра.

Вера. Негодяй! (Даёт ему пощёчину.)

Игнат (с горьким презрением). Чемпион! (Вместе с Домной и Верой уходит).

Появляется Никита. Он пьян.

Никита. Слыхал, объявил про тебя? Чемпион всей России! Ага! Растёт молодёжь. Растёт, а мы стареем. Уступаем позиции.

Пётр, отмолчавшись, ушёл. Никита обижен.

Уже зазнался? Рано, рано, Петро Афанасьевич! Ты чемпион, конечно, да ведь и я не Петрушка! Я ещё воспряну, воспряну! (Идёт к конторе.)

Подле конторы Пётр и Надежда.

Надежда. Ну что, поганец, отличился? (Срывает с сына значок.)

Пётр. Не знаю, как это вышло, мам. Не хотел я, честное слово!

Надежда. У груди лежал, молоком моим питался. Может, молоко порченое было?

Пётр. Не наговаривай на себя, мама! Не казнись! Сам натворил, сам и отвечу.

Надежда. Кабы я тебя не рожала, кабы матерью твоей не была!

Пётр. Не такой уж я отпетый, мам! Просто не сдержался, и всё.

Надежда. Инвалида ударить! Для этого кулаки вырастил? Ты бы силу-то на пользу употребил! К наковальне стал да молотом помахал.

Пётр. Если хочешь – стану!

Надежда. А попробуй не стань! Попробуй отказаться, паршивец! Прокляну.

Пётр. Не кляни, мать. Я ж не отказываюсь.

Надежда. Теперь иди к нему. Иди прощения проси. (Дав сыну затрещину, прогоняет его.)

Подходит Домна.

Домна. Переживаешь, Надёжа?

Надежда. Где-то недоглядела, из-под рук выпустила. Вот и расплачиваюсь. Он же не только Игната, он всех нас ударил.

Домна. Тебя больше других.

Надежда. Не обо мне речь, подружка. Матери во всём причины. Что сын натворил и что с сыном сотворили.

Домна. О тебе, о тебе, Надёжа!

Надежда. Люблю я тебя, подружка! За то люблю, что людей понимаешь. И всегда при себе нужное слово имеешь.

Домна. Ой, не всегда, Надёжа! Ой, не всегда.

Пауза.

В лес бы сейчас! На снегу бы сейчас распластаться – и лежать, лежать, в небушко глядя.

Надежда. Давит тебя! Хоть бы раз выревелась! Может, вся боль со слезами вытечет.

Домна. Ревела.

Надежда. Ты?! Ни в жизнь не поверю!

Домна. Правда, ревела. И хоть бы от кого – от Гришки Мантулина. Чёрствая ты, говорит, холодная, словно камень! Вот тут и хлынули у меня слёзы. И ещё сегодня ревела. О чём – не спрашивай.

Надежда. Известно, о чём бабы ревут. Живём, на лучшее надеемся. А всё лучшее позади.

Домна. А мне не верится. Как тоска одолеет – внушаю себе: чего, мол, ты, дурища, разнюнилась? Солнышко каждый вечер закатывается и каждое утро восходит. И человек на утренней зорьке заново рождается.

Надежда. Ты, вижу, и подымаешься раньше всех. Зорьку проспать боишься?

Домна. Как можно, Надежда? Вдруг это та самая зорька, жданная? (Невесело улыбаясь, заходит в контору.)

Здесь многолюдно. Но видим лишь первые скамейки. За столом Никита Хорзов, Лужков.

Лужков (позванивая по графину). Тише, товарищи, тише!

Пётр, потупясь, стоит у порога. Надежда толкнула его в спину.

Никита. Петро Афанасьевич! Ты у нас почётный гость. Проходи в красный угол!

Надежда. Иди, иди, пусть на тебя посмотрят!

Пётр идёт к столу, точно к лобному месту.

Никита. Начнём, что ли?

Домна. А ты по какому праву в президиум лезешь?

Никита. То есть как? Есть установленный порядок, и вообще.

Домна. Какой же это порядок, ежели клеветник сидит в президиуме? Ну-ка, скажите, бабы, где ему место?

Галина. За решёткой. Так он и оттуда ужом выскользнет.

Дарья. Налил глаза: ни стыда, ни совести.

Надежда. В президиум-то самых достойных выбирают.

Страсти накаляются.

Никита. Сговорились, значит? (Лужкову.) Знаю, чьих это рук дело!

Лужков улыбается.

Домна. Дело времени. По-человечески жить охота. Ремками-то надоело трясти. Хотим хлебца пшеничного! Хотим молочка, слезами не разведённого. И радости в дом хотим. Чтобы было как у людей, Никита.

Лужков. Законное желание.

Домна. А ты чемпиона чествовать предлагаешь, который на кулаках отличился. Кулаки-то – на заслуженного человека!..

Никита. Заслуженные люди по тюрьмам не сидят.

Лужков. Вы хоть и не сидели, а... следовало бы. Никита. Про себя-то забыл? Одной верёвочкой связаны. Лужков. Что ж, пусть нас люди рассудят.

Оба оставляют президиум. За столом только Пётр – чемпион. Он беспокойно ёрзает. И, не выдержав, тоже уходит. Подле Игната остановился, кусает губы, вот-вот расплачется. Он, в сущности, ещё мальчишка.

Пётр. Дядя Игнат, если можешь... прости. Такое больше не повторится.

Игнат. Да уж постараюсь. В другой раз так отделаю, что и брюки надеть не сможешь.

Пётр уходит.

Домна. Без председателя остались. Вот это и впрямь непорядок.

Все смотрят на Игната.

Андрей Иванович, веди собрание!

Лужков. Если вы мне доверяете...

Голоса одобрения.

Не знаю, заслуживаю ли я такое доверие. Я обвинил когда-то невинного человека...

Надежда. Не ты один промахнулся! Этот мазурик всем мозги запудрил...

Галина. Не поминай старое, Андрей Иванович! Нам бы теперешнее расхлебать!

Лужков. В таком случае осталось избрать председателя. Я предлагаю Мантулина...

Звонит телефон.

(Берёт трубку). Здравствуйте, Илья Семёнович. А у нас собрание. Повод самый серьёзный: председателя переизбираем. Да вот и люди считают: давно пора. Я предложил Мантулина... Нет, ещё не голосовали... Спасибо! (Положил трубку.) Гурьев, секретарь райкома. С праздником поздравляет. А вас, Игнат Арсеньевич, особо. Ну что, будем голосовать?

Вера. Обязательно будем!

Галина. Ты-то чего встреваешь? Ты же не колхозница! Вера. А кто виноват? Я бы, может, не ушла из колхоза, если бы дядя Игнат был председателем. Да и другие от хорошей жизни не побегут.

Домна. Игната выберем – на ферму вернёшься?

Вера. Думаешь, сдрейфлю? Подле конторы Клавдия, Григорий.

Григорий. Не беги, тётя Кланя! Тебе же нельзя!

Клавдия. Сама упредить его хочу. Чтоб за сердце не схватило.

Григорий. От радости сердце не заболит.

Клавдия. Ой, Гриша, когда оно изношено, так от всего болит! От горя и от радости. Стой тут, а я пойду Игнашу порадую. (Вбегает в контору).

В конторе.

Лужков. Кто за то, чтобы избрать Игната Арсеньевича Мантулина председателем колхоза, прошу поднять руки.

Лес рук.

Клавдия. Ой, бабы! Ущипните меня!

Надежда. Тебя и без нас есть кому щипать. Вон какую мозоль защипал!

Клавдия. Игнаша, там гость... гостенёк дорогой!

Игнат. Порхаешь, ровно девчонка! В твоём ли положении?

Клавдия. Гриня там... Гринюшка!

Игнат, качнувшись, опёрся о стенку, но вышел прямо, по-солдатски.

Обнялись с сыном.

Игнат. Эк вытянулся! Отца перерос!

Григорий. Я всю дорогу бежал со станции. Не верилось, что застану. Что свидимся.

Игнат. Свиделись. Больше разлучаться не будем, а? Григорий. Сколько можно? И так всё время в разлуке. Игнат. Не наша вина, сынок. Судьба так распорядилась. Григорий. Судьба, судьба! Плевать я хотел на судьбу, её так и этак повернуть можно.

Игнат. Не скажи: судьба – кобыла своенравная. Не знаешь, на каком повороте фортель выкинет.

Григорий. Мы её объездим, мерзавку! Мы её так зауздаем, что по линеечке ходить будет.

Клавдия. Мы ждали, ждали тебя. Григорий. Кто-кто, а уж ты ждать умеешь! В конторе.

Лужков (разведя руками). Ну что ж, товарищи, повестка исчерпана.

Все выходят.

Григорий. Тятя. Я Кланю нашу рисовать буду. Потом в камне её выведу. Ты как?

Игнат. Кланя стоит этого.

Клавдия. Ты не меня рисуй, Гриня! Ты его рисуй, земли хозяина.

В весеннем небе задумчиво курлыкнули журавли.

Григорий. Журавли тянут. Не рано ли? Игнат. Нет, не рано. Пора самая журавлиная.

Под мерный переклик вещих птиц высвечивается величавая фигура Сеятеля.

Занавес

1970

БАНЯ ПО-ЧЁРНОМУ

(Сказание об Анне)

ТРАГЕДИЯ в двух частях

Действующие лица

Демид Калинкин.

Анна, его жена.

Фёдор.

Кирилл.

Ждан – сыновья.

Семён Саввич.

Тоня, внучка его.

Федот Бурмин, председатель сельсовета.

Катерина, жена его.

Стеша, сестра Катерины.

Евсей Рязанов.

Тимофей, его сын.

Гурьевна, жена Евсея.

Пронька, парнишка лет десяти-двенадцати.

Латышев, раненый лейтенант.

Учительница.

Парень.

Девушка.

Персонажи сна Ждана.

Колхозницы.

Часть первая

Крестьянский двор, обнесённый заплотом. Во дворе плотничает Демид с сыновьями Кириллом и Жданом. Фёдор возится под навесом. На козлах восседает Семён Саввич.

Кирилл (у него синяк под глазом). Так, говоришь самого царя видал?

Семён Саввич. Удостоился. Стояли нос к носу.

Кирилл. Ну и каков он из себя колером-то?

Семён Саввич. Чуток срыжа, осанистый. Глаз вроде твоего, небыстрый.

Ждан. У Кирюхи небыстрый? У него глаз – ртуть. Потому и в радугах.

Кирилл. Помалкивай! Старшие беседуют.

Ждан. Не задавайся! Всего-то два года разницы.

Кирилл. Два года, брат ты мой, – это же семьсот тридцать дней. Топором по разу в день тюкать, и то семьсот тридцать зарубок. А сколь каши съешь, сколь рубах изорвёшь?

Ждан. Насчёт каши и рубах справедливо. А топор – не по руке. Чаще-то кулаком тюкаешь.

Кирилл. Кулак у меня шустрый. Безотказно включается.

Ждан. Шустри пореже. Бурмин давно зуб точит.

Кирилл. Брат разве не выручит? Он как-никак секретарь в совете.

Ждан. Набедокуришь – первый суда потребую.

Кирилл. А я с Тимкой схватился из-за такого головастика. Вижу, Тоньку твою зафлажил. Я и врезал...

Семён Саввич. Молодчага!

Ждан. Не моя она вовсе. Мы – так. Гуляем.

Семён Саввич. Хоть и не так – возражений не будет. Верно, Демид?

Демид. Им жить – им и решать. Лишь бы решали по совести.

Кирилл. Про царя-то доводи уж до точки.

Семён Саввич. Ему без меня точку поставили... В Катеринбурге.

Кирилл. Читал, знаю. Ты мне про то поведай, чего не вычитаешь.

Сел, принялся цигарку крутить, но, покосившись на отца, спрятал кисет в карман.

Демид. Кури, кури! Себе вредишь.

Кирилл. Вредно, когда не взатяжку. Взатяжку, наоборот, дым всё нутро прочищает. (Закуривает.) Сыпь, дед! Люблю тебя слушать.

Семён Саввич. Язык – конь выносливый. Хоть на край света увезёт.

Кирилл. А ты правь, правь вожжой-то, чтоб незаблудиться.

Семён Саввич. Мне бы на ноздрю положить. Табакерку дома оставил. (Взяв щепоть табаку, зарядил ею ноздрю.) А-ах! Весёлый человек зелье-то придумал! Пчхи! Пчхи! Тьфу ты ёкмарьёк! (Лукаво.) Ты кого-то спрашивал у меня, Кирыиа?

Кирилл (попадая в тон). Насчёт бабки интересовался. Говорят, покойница ухватом тебя частенько охаживала?

Семён Саввич. Ботало! Ежели я всей Антанте не покорился, неужто бабе позиции сдам?

Кирилл. На какую нападёшь. Моя мамка, к примеру, любого обломает.

Демид. Не собирай! Я от неё сроду худого слова не слыхивал.

Кирилл. Ты и сам её от всех ветров загораживаешь.

Ждан. Мать же она... мамушка!

Демид сдержанно треплет его по плечу.

Кирилл. Говорок ты, дедо! Ох говорок! Без малого на край света завёл.

Семён Саввич. Что, поперёк шерсти пришлось? Терпи, терпи, сам нарвался. А про царя вот что... Служил я в германскую батарейцем. В те поры и плечо круче дыбилось, и зоркость птичья была. Углядел как-то под сопочкой батарею ихнюю, ребятам трактую: «Заряжай!». Сработали: пять снарядов, как пять гвоздей, вколотили. Весь их расчёт выкосили и орудия в щепки... А сами хоть бы хны. Сами-то к вечеру того же дня аэроплан ихний шлёпнули.

Кирилл. А я на конном дворе носорога поймал. Всю ночь думал, кому бы сбыть. Не купишь, дедо?

Семён Саввич. Смекаешь, вру? Эх ты, комарик! Эти штуки (тронул кресты на груди) зазря не дают. А носорогов и мне ловить приходилось. Верно, калибром поменьше... Хошь слушать – не перебивай. Я обидчивый. После того боя прославились мы. Слава-то до самого царя долетела. Он как раз на позиции прибыл. Сам лично вручал награды. Тянусь перед ним, глазом моргнуть не смею. Вдруг – вошь, носорожина окаянная, на самый фасад выползла. И ну по рукаву строевым шагом!

Кирилл. У солдата и насекомая службу знает. Перед любым начальством руки по швам.

Демид. Давай передохнём, Даня. У меня уж спина в мыле.

Семён Саввич. Увидал самодержец ту путешественницу – ровно козёл, в сторону прыгнул. Тут осмелел я, обозлился даже. Немочь, думаю, рыжая! От кого нос воротишь? Не твоей ли волей в окопах волгнем, кровью умываемся...

Демид. Чего-чего, а кровушки русский солдат пролил. Той кровью всю Сибирь затопить можно.

Семён Саввич. Цари, видно, так же рассуждали. Дескать, мужицкая кровь ни-почём. Цена ей какая? Совсем зряшняя цена: копейка в базарный день, не боле. Пока воюешь – в чести. Отвоевался – никомушеньки дела до тебя нет.

Демид. Надо жизнь устроить. Надо так жизнь устроить, чтобы в мире все жили, в согласии. Чтобы человек человеку доверял, верил-

Ждан. И устроим ещё! Дай срок, устроим!

Кирилл. Ладно, не агитируй! Мы тоже за Советскую власть. Тут только дед один за царя.

Семён Саввич. Это я-то за царя? Да с каких таких щей? За Россию я, за Россию! Потому и отшагал с красными аж до самой Волочаевки.

Кирилл. А награды чьи носишь? Ну, нечем крыть?

Ждан. Они что, не кровью заслужены?

Семён Саввич. Золотые слова, Даня! Золотые слова! Эти кресты – знаки моей личной доблести, ёкмарьёк!

Кирилл. Знак-то старорежимный. Отписал бы мне вон тот, жёлтенький. Я б его на велосипед сменял.

Семён Саввич. Варна-ак! Солдатскую честь на лисапед? Да разве она рублём измеряется? Фунты весит? Она – сам человек со всеми его потрохами.

Кирилл. А всё ж таки славно. Я бы девок по деревне катал. Девки на это клюют.

Ждан. Смыслишь! Стешке Гороховой не ты мозоль накатал?

Кирилл. Сплетни! Я тут совсем непричастный.

Из-под навеса выезжает диковинный тарантас, детище Фёдора.

А, Кулибин! Смастерил?

Фёдор. Не заводится.

Ждан. Педали приделай. С педалями верняк.

Фёдор. Ты-то чего подсеваешь, жених? Твоё дело – стишки да цветочки.

Ждан. Я не подсеваю, я думал – так лучше.

Демид. Не попускайся, сынок! Ищи, пробуй. Всё через труд приходит. Через тяжкий труд.

Фёдор выводит самокат на улицу.

Семён Саввич. Мозговатый! Из ничего машину соорудил.

Кирилл. Велика хитрость – мотор к телеге приладить.

Ждан. Приладь.

Кирилл. Не моя задача.

Семён Саввич. Твоя задача известная: озоровать да девок брюхатить.

Кирилл. Кому что на роду написано.

Мотор завёлся. Входит Тоня. Она с букетом ромашек.

Тоня. Феденька! Какой же ты мазутный! Фёдор. Завёлся!

Кирилл. Пукалка-то чихает. Неуж сдвинется? «Пукалка» сдвинулась. Отъехала. Тоня. А цветы-то. Федя!.. Федя-я!

Фёдор уехал.

Уехал... (Бросила ромашки под ноги.) Слепой он, что ли? Кирилл. Что ж ты цветы-то бросила? Данька! Подбери!

Из пригона выходит с подойником Анна.

Анна. Чего оробела? Входи. Тут все свои.

Тоня. Я, тётя Нюра... я потом. (Уходит.)

Анна. Эх ты, птаха! Как живёшь, дедушка?

Семён Саввич. Не тужу, ласковая моя! Доит ведерница-то?

Анна. Пока не скупится. Хошь, тебе молочка отолью?

Семён Саввич. Не откажусь. По моим зубам – только и еды, что молоко с крошками.

Кирилл. А я и без крошек за милую душу. (Взяв подойник, пьёт через край.)

Анна. Эк зузит! Чистый телок! Ждан. Кабы плотничал так же ретиво!

Кирилл. Э, давай без указок! Мне погулять-то осталось... до Покрова.

Анна. До Покрова многие сна лишатся. Скорей бы уж забрили тебя. Хоть матери вздохнут без опаски.

Кирилл. Скоро, мам, теперь уж скоро. Потерпи чуток.

Анна. Мне что, я привычная. Люди жалуются. Что ни день, то новый фокус. И в кого такой проказник уродился?

Кирилл. Наклонись, шепну на ушко. (Шепчет.)

Анна смеясь, шлёпает сына.

Демид. Начнём, что ли? Баньку-то в аккурат бы к субботе изладить.

Анна. Не спешите, не на пожар. Полдничать время. И ты с нами, дедушка.

Семён Саввич. Спаси Христос, Аннушка. Спаси Христос.

Анна. Спасёт, ежели сам не дашь маху.

Все, кроме Кирилла, уходят.

Появляется Катерина. Увидев её, парень пытается улизнуть.

Катерина. Беги не беги – совесть настигнет. Поди, не всю порастряс?

Кирилл. Где была совесть, там рог вырос.

Катерина. То и видно: кругом скоты рогатые. Со Степашкойто как поступишь?

Кирилл. Твоя сестра, твои заботы. Я тут сторонний.

Катерина. Пакостник ты! Сироту обманул! Сироту глупую.

Кирилл. Что хотела, то получила. Я большего не сулил.

Катерина. Весь в матушку. Та тоже мимо чужого не пройдёт.

Входит Анна.

Анна. Чего, чего? Не расслышала.

Катерина. Сынок твой подарочком расстарался: сеструху мою обрюхатил.

Анна (сыну). Было?

Кирилл. Может, и было. В темноте не разглядел. (Ретируется.)

Катерина. Как говорится, яблоко от яблоньки... Обесчестил девку и не почешется.

Анна. А девке самой беречься следовало. Больно податлива. Я и с Тимкой Рязановым её видала.

Катерина. Мало ли с кем ты видала... Важно, что Кирька твой каждую ночь на сеновал к ней забирался.

Анна. Не пускала бы... Раз пустила – честь упустила... И приходить тут не на кого. У самой рыльце в пушку.

Катерина. Она неопытная! Она глупая!

Анна. Ты-то куда смотрела? Видала ведь, как она опыта набиралась! Теперь виноватых ищешь.

Катерина. Бессовестная ты! Бессердечная! Другая бы шкуру ему исполосовала, жениться заставила... А ты...

Анна. Жениться? Ишь чего захотела! Ему в армию скоро идти. А я с приблудным детёнышем нянчись? Ловко рассудила! Только не будет этого! Не будет!

Катерина. И не надо! До гроба жалеть буду, что заговорила с тобой об этом! Я-то по-соседски шла сюда... Да в ком сердца нет, с тем говорить бесполезно! Для таких душа – как яма помойная. Весь мусор туда вываливают. А насчёт Стешки... ей путь сюда заказан! Звать будешь – не придёт. Тьфу, тьфу на вашу нору! Чтоб вам радости не видать! (Уходит.)

Анна (раскипаясь, выбирает поувесистей палку). Кирьша! Подь на два слова!

Кирилл (появляясь и на случай отступления оставляя дверь открытой.) Звала, мам?

Анна (шваркнув его). Ишь кроткий какой! Ишь невинный! Ославил облом! Отличился! (Бьёт.)

Кирилл. Ты бы хоть палку пожалела, если меня не жаль. Пригодится в хозяйстве.

Анна. Тебя жалеть? Да я с тебя всю шкуру спущу, блудень. (Бьёт его.)

Появляется Евсей. Он с почтовой сумкой.

Евсей. Так его, варнака! Так его! Чтоб знал, как охальничать! Это за огурцы... это за выстрел... за огурцы... за выстрел.

Кирилл (вырвал палку у матери). Я вот самого тебя, дед... Чтоб не совался куда не следует...

Евсей. Ты-то куда следует суёшься? Вечор в огуречник ко мне забрался... Мало забрался, так ещё и стрелять удумал... Ишь какой!

Анна. В своём доме сама наведу порядок. Ты Тимофея воспитывай. Тоже не ангел. Почту, что ли, принёс?

Появляются Демид, Ждан и Семён Саввич.

Евсей. Бурмин прислал. Хозяина твоего в совет вызывают. Анна. Опять насчёт займа?

Евсей. Там узнаешь. (Пристраивается на завалинке.) Анна. Всё, что ли?

Евсей. Вроде всё.

Анна. Ну так ступай. Ступай, ступай! (Выпроваживает почтальона и снова принимается бить Кирилла.)

Демид. Битьём не поможешь, Аннушка. Битьё только озлобляет. На-ка топор, сын! Да поразмысли за делом. А я в совет... Анна. Сама схожу. В сельпо собралась, заодно и туда.

Демид. Вызывали-то меня.

Анна. Не отвлекайся. Баню-то к субботе изладить хотел...

Входит Фёдор. Он весь истерзан. В руках обломок руля. Его сопровождает Тоня.

Тоня. Дай хоть перевяжу! Анна. Эк устарался! Где тебя леший водил? Фёдор. Рулевое заклинило. Нечаянно в сельпо въехал. (Тоне.) Да отстань ты! Женишка своего перевязывай.

Анна (всплеснув руками). Вот дал бог детушек!

В сельсовете.

Фёдор Бурмин, малорослый хромой мужик, сидит за столом.

На стене – вертушка. Плакат, портрет Ворошилова. Анна уселась напротив.

Анна. Много вас развелось, председателей-то! Ты, да колхозный, да над вами косой десяток. И все наседают: плати, плати! У меня что, карман бездонный?

Бурмин. Скажи такое Катерина моя, я бы её... я бы её в два счёта вытурил!

Анна. Я не Катерина и не твоя.

Бурмин. Лишний-то раз не напоминай.

Анна. Всё ещё сохнешь? Всё ещё ранка-то не заросла?

Бурмин. Я при исполнении... так что пустяки сюда не приплетай.

Анна. Пустяки? Хороши пустяки! Ты ж прохода мне не давал...

Бурмин. Перестань, Анна! Не сложилось, что ж – Демидово счастье.

Анна. А как же, конечно, Демидово. Демид, он знаешь какой? Он про любовь худо не скажет. Для него всякая травинка живая. Да что травинка – щепка, соломинка... Во всё душу свою вкладывает. А душа у него озарённая!

Бурмин. Знаю, Анна. Не хуже тебя знаю. И почему вместо него пришла – знаю. Вот об этом и потолкуем.

Анна. Ну ладно, заплачу, сколько смогу. Сверх того не требуй.

Бурмин. Ясно, заплатишь. Я уж о другом речь веду... о сыновьях твоих. Приструни их, пока я не взялся. Федька двери в сельпо высадил. Кирька вечор в Евсея стрелял. А это знаешь чем пахнет?

Звонит телефон. Бурмин досадливо отмахивается.

Анна. Скажи, ежели нюхал.

Бурмин. Анна! Дело-то ведь подсудное... Забрался в огуречник, старика вусмерть перепугал. Срок схлопочет.

Анна. Что он, преступник какой? Ну пошалил – с кем не бывает!

Бурмин. Добра шалость! Евсей жалобу подал. Ей ход давать нужно.

Анна. Вешай всех собак на меня. Как-нибудь отлаюсь. А Кирьку не тронь. Ему в армию скоро.

Бурмин. Ловко рассудила, не тронь. Он кругом виноватый. Про Стешку в курсе?

Опять звонит телефон.

Анна. Стешка – ваша печаль. Телефон-то послушай. Поди, начальство трезвонит.

Бурмин. Про эту самую говоришь... про любовь. А ещё меня попрекала. (Снимает трубку.) Алё... Он самый, Бурмин... Никак нет, бодрствую... Ка-ак?.. Ох, язви его! (Оторопело выронил трубку.) Война.

Анна (тихо, посерьёзнев). Может, напутали там районщики?

Бурмин. Договор заключили, поверили, как порядочному. А он, сволочь, тихой сапой...

Анна. Ты про кого, Федотушка?

Бурмин. Нога у меня разболелась... К ненастью, должно.

Анна. Ногу-то к чему помянул?

Бурмин (сердито). К тому, что с первым эшелоном из-за неё не попаду. А то и вовсе забракуют.

Анна. Уйти мне?

Федот, придавленный несчастьем, свалившимся на него, на всю страну, не отвечает. Анна бочком выскальзывает.

Дома, во дворе.

Здесь опять перекур. Дед Семён повествует о былом. Калинкины слушают его. Лишь Фёдор, думая о своём, простилает мохом пазы.

Семён Саввич. Уговаривают, а я молчу. Момент выжидаю. Выждал – утекли. Пару пушчонок с собой прихватили. Потом уж, когда на Алдане золото мыл, встретил охранника из махновского отряда...

Ждан. Не перескакивай, дедушка! Рассказывай по порядку.

Семён Саввич. Не было в моей жизни порядка, Даня. Срывчиво шла: то винтом, то лесенкой.

Входит Анна.

Демид (присматриваясь к жене). Расстроилась, Аннушка? Надо было самому идти.

Анна. Война, Дёма. Только что из района звонили.

Фёдор выронил мох. Дед Семён, поперхнувшись, рассыпал махорку. Демид расправился.

Ждан. С кем война, мама? С немцем?

Анна. Холера их знает. Может, и с немцем.

Семён Саввич. Неймётся вражине. Опять зоб раздул.

Ждан. На войну с восемнадцати берут... с восемнадцати или раньше?

Кирилл. Ну вот, мам... тревогам твоим конец. Теперь уж наверняка раньше осени заберут.

Фёдор. Я машину задумал... такую машину – с крыльями. Да! Анна. Далеко война, Дёма... далеко, а я её чую. Будто вон там она, за буераком.

Демид. Баню-то не достроили. Не достроили, а, плотнички?

Кирилл. После войны достроим.

Демид. С Бурминым о чём говорили?

Анна. О разном. Пойду суп разогрею.

Демид. Ага. А мы пока щепу подберём.

Анна уходит в дом, хлопочет подле печки, но из рук всё валится. Собрав на стол, зовёт плотников.

Анна. Дёма! Федя, Кирьша! Ждан!

Во дворе пусто. Лишь топоры в бревне. Они ещё хранят тепло родных ладоней.

Утро.

Как и в мирные дни, кричит пастух: «Коро-ов! Коро-ов!». Бренчат ботала на шеях животных, хлопает бич. Анна, выгнав свою корову, потерянно бредёт в избу. У ворот её встречают виноватые Демид с сыновьями. Все, кроме Ждана, острижены под машинку.

Анна. Где шатались?

Кирилл (проведя по стриженной голове). Колется с непривычки.

Анна. А там суп... суп с вечера стынет.

Демид. Дай подойник-то... донесу.

Анна. Что ж это такое? Ноги выключились.

Фёдор. Я унесу тебя, можно? Я на руках унесу. (Как драгоценную ношу, берёт мать на руки.)

Анна. Носишь, ровно дитёнка.

Фёдор. Ты же носила нас маленьких.

Кирилл. Молчун разговорился, видать, не к добру.

Демид. Добра немного: война. Ну-ка орлы, тащите стол сюда. А ты, Даня, гармонь прихвати.

Парни уходят.

Анна (точно в бреду, повторяет). Петь станем? Песни петь?

Демид. Не убивайся, Аннушка! Держава великая! Все подымемся – к уборочной слушай добрые вести.

Анна. Другие, поди, так же кичились, а он их подмял.

Демид. Не знает, на кого замахнулся. Он на смерть свою замахнулся. Вон, едва про войну услыхали – с семьями в военкомат кинулись.

Анна. И ты увязался. Оставил меня одну-одинёшеньку.

Демид. Не попрекай, Аннушка. Мы не привыкли в кустах отсиживаться.

Анна. Не попрекаю. Тут больно... перед росстанями.

Демид. А ты крепись. Ты улыбайся, чтобы мы такую тебя запомнили. Вот так, вот так! (Целует жену.)

Анна. Целуемся, словно молодые. У нас уж сыновья женихи.

Демид. Двадцать лет как двадцать дней пролетели. (Смеётся).

Анна. Чего ты?

Демид. Судьбе благодарный... потому и смеюсь. Одарила меня полной горстью. К тебе же Федот салазки подкатывал.

Анна. И ты тенью стлался. И всё молчком, молчком.

Демид. Я бы и по сей день молчал. Судьба смиловалась.

Анна. Кабы судьба, а то я допрос учинила.

Демид. Ты и есть моя судьба. Женись, сказала, ежели по сердцу-

Анна. Ага. Ты в тот же день костюм продал и это колечко купил к свадьбе.

В избе переговариваются братья.

Кирилл. Родители-то воркуют!

Фёдор. Не подглядывай! Им только этот час и выдался.

Ждан. Уйдёшь, а Стешка с интересом останется. Может, уступишь черёд? Мы схожи – уйду по твоей повестке.

Кирилл. За чечевичную похлёбку первородство не продаю.

Ждан. Не везёт мне, не везёт: мал!

Фёдор. Не переживай, Даня! Мы твой урок выполним.

На дворе.

Демид. Вросло колечко-то! Ввек не снимешь.

Анна. Для того и надевала.

Демид (целует её). Добрая моя! Верная!

Анна. Отпусти, родной! Неловко! Там сыновья.

Демид. А я только-только в охотку вошёл. (Посерьёзнев.) Что-то грызёт меня, Аннушка. Вроде как совесть. Грызёт и грызёт.

Анна. Ты про Кирьку?

Демид. Про нас, моя умница. Кирька-то наш сын, стало быть, про нас. И получается, что Стешу не он, а мы обидели. Не по-людски получается. А я привык с людьми по-людски.

Анна. Говори, коль начал.

Демид. А что говорить? Тут и говорить нечего. Всё сказано. Эй, мужики! Кажите языки!

Парни выходят. Ставят стол. Помогают Анне собрать застолье.

Пойду соседей кликну. Анна. Дёма!

Демид. Могу и не звать, ежели ты против.

Анна. Зови, зови.

Демид уходит.

Вскоре появляются дед Семён и Тоня.

Тоня принимается хлопотать у стола, стараясь быть поближе к Фёдору. Руки их соприкасаются. Фёдор, точно от огня, отдёргивает руку, переходит на другую сторону стола.

Тоня, за груздями в погреб слетай.

Тоня. Там темно. Посветил бы кто. (Смотрит на Фёдора.)

Ждан. Я посвечу.

Тоня и Ждан уходят.

За воротами Тимофей Рязанов. Он перевязан. Навстречу – Евсей.

Евсей. Эк тебя разукрасили! Не Кирька случайно?

Тимофей. Я тоже в долгу не остался.

Евсей. Я в суд на него подал. Там и это приплюсуют.

Тимофей. Опоздал, батя. Воевать он уходит.

Евсей. Спасся, зараза! Ну ничего, его и там пуля найдёт. Слезы-то наши отольются.

Тимофей. А мамкины слёзы кому отольются? Уйду – одна останется.

Евсей. Сама виновата. Здорова была – много чего вытворяла. Помню, на заработки уезжал. Ты в зыбке – у ней хахалей полна горница.

Тимофей. Довольно, отец, довольно! Она своё сполна получила.

Евсей. За муки мои, за обиды ей бы и на том свете в смоле кипеть. Да нет его, того света.

Тимофей. Не ярись. Было и быльём поросло. Мать без твоих проклятий едва ползает.

Евсей. Поросло?! Нет, не поросло. Болят мои язвы, сочатся! Проснусь ночью – пустынь в доме. Сверчки и те повымирали. А я живу, маюсь... За что? Женой обманутый, людьми обиженный. В тридцатом выселили... За что? За что? Разве я помещик какой? Уполномоченного стукнул... Так он же с Авдотьей моей блудил.

Тимофей. Ну, хватит. Разобрались... вернули.

Евсей. Вернули, а душа там померла. Этих вот не тронули. Они правильные! Ишь как горланят! Сынок их надо мной изгиляется. Вражина!

Кирилл (выйдя за ворота). А! Здорово, душа на костылях! Ну, у кого синяков больше?

Тимофей. Чего их считать? Мало – новых наставим.

Кирилл. Вот это по мне. Держи петуха! Мама, чарочку Тимохе.

Тимофей и Кирилл входят во двор. Евсей уходит. Появляются Демид, Стеша, а затем Катерина.

Демид. Ступай крепче! Земля-то своя, сибирская! И мы на этой земле родня.

Катерина (сестре). Ты зачем к ним тащишься? Милостыню выпрашивать?

Стеша. Сама себе хозяйка. Куда хочу, туда иду.

Катерина. Не ходи, Стеша! Не ходи, прокляну!

Демид. Белены, что ль, объелась?

Появляется Бурмин.

Катерина. А, и ты к ним? И ты? Бежишь – пальцем манить не надо. Я знаю, к кому бежишь! Зна-аю!

Демид. Чёрт – не баба. Её бы в оглобли потянет за коренника. Айда, Стеша!

Катерина. А я не велю! Не велю!

Бурмин. Остынь уж. Хватит уж. Людей посмешила. (Проходит во двор.)

Катерина (тянет её назад). И ты не пойдёшь. А пойдёшь, хоть шаг сделаешь – удавлюсь! Бог свят, удавлюсь!

Бурмин. Демид, верёвка в хозяйстве найдётся? Принеси, нужда появилась.

За ворота вышел Кирилл.

Кирилл. Кому тут верёвка понадобилась?

Бурмин. Да вот гражданка в петлю просится.

Кирилл. Намылить или сухой обойдётся? (Скрывается и тотчас появяется с верёвкой.) Долго-то не тяни. Мне выпить охота... на твоих поминках.

Катерина. Будь ты проклят, гадёныш! Будь проклят! Не минуй тебя первая пуля.

Анна (вышла к гостям, услышав слова Катерины). Отсохни язык, с которого пакостные слова сорвались.

Катерина убегает.

Кирилл (Стеше). От сестры-то не отставай. Теперь твой черёд погибели мне кликать.

Стеша. Живи... живи кому-то на радость.

Демид, бросив на жену многозначительный взгляд, удерживает сына. Все прочие уходят в глубь двора.

Демид. Так вот враги заводятся. А разобраться – какие они враги? Просто обиженные люди.

Кирилл. Осуждаешь меня?

Демид. Себя ставлю на их место. Ты не пробовал?

Кирилл. Резона не было.

Демид. Теперь появился. (Властно приподняв подбородок сына.) За людей идёшь воевать. За тех людей, которых обидел. Вот и подумай: стоило ли обижать? (Уходит.)

Кирилл один. Раздумывает, опустив голову. Затем проходит в глубь двора. Здесь все в сборе – гости и хозяева. Наяривает на гармошке Ждан. Ему подпевает Тоня. Весёлая песня сменяется грустной, более подходящей ко времени.

Семён Саввич. Ночесь беляка во сне видел, который сеструху мою порушил. Явился злыдень – нагайкой свись! А лампа не гаснет. Лампа-то ярче да ярче! «Не усердствуй! – ему втолковываю. – Всё одно не погасишь». Освирепел он, на меня кинулся. Тут Агаша вышла. «Не бойся его! – говорит. – Он сам себе враг». А нагайка змеёй, змеёй. Что ни замах, тот и по офицеру. Весь авторитет ему искровенила. Пал в корчах наземь, завыл. И я от того воя проснулся. Сон-то выходит, вещий.

Стеша заплакала.

Бурмин. Не плачь, Степанида! Молчи, не сыпь соль на рану.

И Анна не удержалась. И у Тони глаза намокли.

Семён Саввич (шмыгая носом). Не войте, бабоньки! Не войте, родимые! Лампу-то он не загасит.

Бурмин. Есть примеры. Перед Наполеоном до самой Москвы пятились. Опосля жамкнули – мокрого места не осталось. То же и Адольфу уготовлено.

Фёдор. Костьми ляжем – в родные края не допустим.

Кирилл. Много сулишь. Ему не то что Сибири – Москвы не видать.

Демид. Сыны-то какие... сыны-то у нас! А ты плачешь.

Анна. Не плачу – слёзы текут.

Кирилл. Не слёзы – сусло поточьте. Чтобы к победе пиво приспело.

Бурмин. А мне отказали. Куда, мол, с такими колёсами? Будто из винтовки ногами стреляют.

Семён Саввич. Клешня изувечена... А то бы и я сгодился.

Демид. Воевать рвётесь... На земле-то кому хозяйничать? Страда на носу.

Бурмин. Самая главная страда там.

Демид. Нет, друг, без провианта не навоюешь. А чтобы провиант был – землю обихоживать надо. Это, может, потрудней, чем из винтовки палить.

Тоня (поёт). А завтра рано, чуть свето-оче-ек, заплачет вся моя семья...

Фёдор. Лучше бы про любовь спела. Чего тоску наводить?

Ждан (матери). Вытри слёзы, всё будет, как надо.

Анна. Глаза дымом ест.

Тимофей. Дым-то откуда? Дыма вроде и нет совсем.

Семён Саввич. Дым с войны. Тот дым самый едучий.

Демид. Ну, сынки, подымем последнюю!

Тоня. Уже?! (Кинулась к Фёдору.)

Выпили, вышли из-за стола, надели заплечные мешки.

Мгновение посидев, встали. Кирилл и Фёдор прошли под навес.

Кирилл. Да, брат, не довёл ты свою машину. С крыльями, значит?

Фёдор. Ага. С крыльями. Чтобы летала, плавала и по земле бегала.

Кирилл. Если выживем – доведёшь. Хочу, чтобы ты выжил. Такие, как ты, нужны... нужны.

Фёдор. Ну, заныл! На тебя не похоже.

Кирилл. Стешка весь настрой сбила.

Тоня (подошла к ним). Что же вы? Там подводу пригнали... Ждут.

Кирилл. Сейчас. (Выходит.)

Тоня (удерживая Фёдора). Погоди... Ох, сердце зашлось! (Взяла руку парня.) Слышишь, как колотится?

Фёдор (порываясь отнять руку). Тоня... Тонь! Это нельзя. Ждан... и это... Ну, в общем, нельзя.

Тоня. Мучишь ты меня, Федя. А за что мучишь, небось и самому непонятно. Разве не видишь, что люблю?

Фёдор. Я ведь и поверить могу, Антонина! Я могу...

Тоня. И верь, верь! Я... кроме... ничего не желаю.

Фёдор. У меня шарики за ролики... всё помутилось, Тоня. Так не бывает! Скажи, так не бывает?

Тоня. Не было, пока нас не было. Мы появились – и есть. Возьми. Это тебе. (Достала из рукава вышитый платочек.) На память.

Фёдор (возвращая платок). Ну, хватит, хватит! Меня ждут.

Тоня. Ты прочитай... всё прочитай!

Фёдор. «Кого люблю, тому дарю». На чужое не зарюсь. Вручи адресату!

Тоня. Читай же! Поди, грамотный?

Фёдор. «Милому Фед... еньке». Тонь, это правда? Нет, честно: правда?

Тоня. Глупый! Какой ты глупый! Глупей не бывает.

Фёдор. Погоди... А Данька? Данька-то брат мой! Как быть с ним, Тоня?

Тоня. Что, что брат? Я ему не залётка... не целовала ни разу. Так гуляла... чтобы к тебе быть ближе. (Вскинула руки на плечи.) Феденька!

Фёдор. Тонь, не балуй... не балуй! (А сам тянется, тянется к ней.)

Тоня. Молчи, молчи! Люблю! Погибла...

Фёдор. Ах ты, пичуга! Как же нам быть-то?

Тоня. Никак. Люблю. Ждать буду.

Фёдор. Не надо, лапушка, словом не вяжись. Вдруг погибну?

Тоня. Выживешь! Выживешь! Я так хочу!

Фёдор (признаваясь). Знаешь, я ждал этого дня... Ждал хоть не верил, что такое может случиться. А вот случилось, и я растерялся. Какой день! Едва наступил – и уже кончился. Хоть бы часок побыть вместе! Хоть бы один часок! У нас и минуты не осталось!

Тоня. Как же не осталось? Вся жизнь впереди! Ну, поцелуй меня на прощание!

Целуются. Подошёл Ждан.

Фёдор (покаянно и счастливо, брату). Видишь, как вышло, Даня? Совсем плохо вышло. То есть замечательно, но не побратски... Да! Братишка мой дорогой! Как же всё разъяснить? Ну, пойми, такое и во сне не приснится! Раз в жизни такое бывает. Да!

Ждан. Не надо объяснять... не надо. Я всё понимаю. Всё!

Демид (с улицы). Фёдор! Ждан! Заблудились вы, что ли!

Фёдор. Похоже, что заблудились... похоже.

Ждан (мучительно, мужественно). Зовут... иди на голос.

Фёдор. Я бы всё для тебя сделал! Я бы жизнь за тебя отдал, Даня! Две жизни, десять! Ну, веришь!

Ждан. Ничего, братан, ничего. Всё правильно.

Братья бросаются друг к другу в объятия. Ждан убегает.

Уходят и Тоня с Фёдором.

А на улице голоса: «Трогай Кирьша, трогай! К поезду опоздаем». – «Боишься на войну не успеть? Успеешь! Всем досыта хватит».

Скрипит телега. Слышится болью пронизанный крик. Рыдание.

Входит Анна. Сев на завалинку, долго и недвижно сидит.

Заглянула Стеша.

Анна. Пришла, значит?

Стеша. Я... Н-нет. Я сказать вам хотела... Сама проживу. Сама выращу. Не беспокойтесь. Дитё-то моё.

Анна. Не только твоё. Сядь. Авось не съедим друг друга. Я что тебе сказала?

Стеша, робко перешагнув порог, садится с ней рядом. Осень.

Хлебушко поспел. Надо везти зерно на элеватор. Но в деревне нет возчиков. Нет лошадей. Все воюют. Во дворе у Калинкиных Стеша, Анна.

Анна (отнимая у Стеши коромысло). Тяжёлое, не подымай. Скинуть можешь.

Стеша. Вы и так весь дом на себя взвалили.

Анна. Будто он раньше был не на мне. Иди отдыхай.

Стеша. Без дела руки отерпели. Может, корову подоить?

Анна. Подои, ежели отерпели. Да хлебцем её угости. Она любит.

Стеша. Я щас... я щас отрежу. (Скрывается в сенцах. Вскоре появляется с подойником и с краюхой хлеба. Слышен из пригона её голос.) Кушай, Зоренька! Кушай, умница! На молочко не скупись.

Анна тревожно прислушивается. Вот зазвенели о дно подойника молочные струи. Лицо Анны прояснилось. Входит Бурмин.

Анна. Катерины-то не боишься – пришёл?

Бурмин. Ушёл я от неё. В совете живу.

Анна. Ушё-ёл? Вот уж, верно, бес в ребро. Травишь бабу.

Бурмин. Сама себя травит. На ревность тратится – работу забросила. Ждан где?

Анна. Где же ему быть? В совете, наверно. Да ты сам давно ли туда заглядывал?

Бурмин. Кроме совета колхоз взвалили. На двух стульях сижу. А мне и одного много.

Анна. Так что?

Бурмин. Один Ждану хочу передать совет.

Анна. Ждану? Он стишками всё ещё балуется, а ты – совет. Ишь чего.

Бурмин. Стишки – не помеха. Лишь бы тут (показывает на голову) не свистало. Хлебом-то Зорьку кормите?

Анна. Приучила: не покормишь – молоко отдаёт худо.

Бурмин. Балуешь коровёнку.

Анна. Больше-то кого баловать?

Ждан большой... Федот, ты бы не ходил ко мне, а? Люди всякое могут подумать.

Бурмин. Уж зайти нельзя... уж дружка спросить не могу... Вот народ!.. Что пишет?

Анна. Воюет. К страде воротиться хотел – не держит слово.

Бурмин. Вон он как навалился! А я тут с вами... Опять на переправах?

Анна. После контузии в порученцах был... или в этих, как их, ну на посылках!

Бурмин. Ординарцем что ли?

Анна. Ага, ординарцем, потом отказался. Не по характеру, говорит. Теперь снова переправы налаживает.

Бурмин. От сыновей есть вести?

Анна. Ребятки вместе, в одном танке вовсе. Командиром у них Латышев, бигилинский.

Бурмин. Ловко угадали... в одну колоду... четыре валета.

Анна. Ага, ловко.

Подходит Евсей. Анна пятится от него.

Бурмин. Язык отсох? Говори.

Евсей. Похоронку Вассе вручил... криком зашлась.

Анна. А мне... мне что выпало?

Евсей. Тебе... хе-хе-хе... Тебе ничего. Так что зря всполошилась. Одно письмишечко было – Ждан взял.

Анна. Так чего ж душу-то мне, как дратву, сучишь? У, ворон!

Евсей. Любопытно, к примеру. (Уходит.)

Входит Ждан.

Ждан. Письмо, мам! От Кирюхи письмо!

Анна. А Федя? Что с Федей?

Ждан. И он жив... вместе пишут.

Анна. Дай сюда! Дай... сердце лопнет. (Читает.) «Здравствуйте, наши родные! Во-первых строках моего...». Зачёркнуто... Ага ясно! «...своего письма хотим сообщить, что живы-здоровы...» Живы! Живы!

Ждан. Вот видишь! А ты обмерла.

Анна. Немцы-то не в чучела стреляют. Людская плоть уязвима. «...живы-здоровы. Чего и вам желаем. Служим по-прежнему вместе. Только уж на другом танке... Тот, первый, в бою потеряли. Бой трудный был, жаркий. Федька даже струхнул малость. Выскочил из машины, да так дёрнул – едва догнали». Опять зачёркнуто. Дальше-то Федина рука. «Врёт он, мам! Врёт, не струсил я. Бежал потому, что снаряды кончились. А к нам ихний танк подбирался. Пришлось остановить». Снова Кирилл... «Так что теперь на счету три немецких коробки. Один падает на Данькин пай. От тяти писем не получаем. Если что знаете о нём – пропишите. Всё вроде. Если не считать, что по дому соскучились. Как там Стеша? С фронтовым приветом братья Калинкины».

В пригоне подойник загремел.

Анна. Степанида, слышь-ко, иди сюда!

Стеша (появляясь). Я молоко пролила. Всё до капельки.

Анна. Читай, читай! Тут про тебя написано.

Стеша приняв «треугольничек», уходит.

Ждан. Эх, судьбина! Братья там, а я бумаги в совете мараю.

Анна (подозрительно). Снова в военкомате ошивался?

Ждан. У них одна отговорка: молод! Люди в шестнадцать лет полками командовали.

Анна. Люди, люди! Те люди мне не пример.

Ждан. Несознательная ты, мам.

Анна. Троих проводила – хватит! Кто может – пущай отдаёт больше.

Бурмин. Троих – это да, троих – это много! Я, правда, в газете читал, одна женина пятерых на фронт отправила, и сама за них... вот, сама.

Анна. Ты-то зачем сюда пожаловал? Знаю ведь, неспроста голову мне морочишь.

Бурмин. Устал я, Анна... от этой лёгкой жизни! Кругом стон стоит. Слёзы кругом. И – попрёки. Одни порёки! Колхоз – на мне, сельсовет – на мне. Что я, каменный, что ли? Что я, винтовку в руках держать не умею?

Анна. Пореви – легче станет.

Бурмин. Заревел бы – слёз нет. И выхода тоже нету.

Ждан. Не казнись, дядя Федот. Лучше приляг на часок, и пусть тебе мир приснится, без слёз, без похоронок, покой, который мы все потеряли.

Бурмин. Хорошо про покой говоришь, задушевно! Без слёз, значит, без похоронок... Хорошо! Только хлеб-то наяву сдавать надо. И везти наяву. А на чём везти? Лошадей нет... всего четыре клячонки.

Ждан. Бигилинские на коровах возят.

Анна. Вон куда вывел! Издалека вёл, кругами. А вывел прямо. Нет, золотко, коровушки не проси. Лучше сама запрягусь в оглобли, чем над Зорькой измываться позволю.

Ждан. Уступи, мам. Я тебя очень прошу, уступи. Прости, курицу яйца не учат, но ведь нужно. Нужно.

Анна. Сами впрягайтесь. Меня впрягайте. Зорьку не трогать.

Бурмин. Что ж, не неволю. Твоя доля и без того велика.

Входят дед Семён и Тоня.

Тоня. Ну, хоть вы ему скажите! Зерно на себе везти собрался. Тоже мне, тягло!

Семён Саввич. Защитничкам-то надо чем-то питаться. А хлеб на току лежит. Вот-вот прорастать начнёт.

Тоня. Близкий путь! Туда и обратно шестьдесят километров. Свалишься посреди дороги.

Семён Саввич. Ёкмарьёк, в солдатах больше того хаживал. Ноги, поди, не забыли про стародавние марши.

Тоня. Зато сам забыл, сколько лет на земле прожил. Тётя Нюра, ну что мне с этим стариком делать?

Анна. Видно, уж ничего не поделаешь. Отпусти. (Старику.) Если Зорьку доверю – справишься?

Семён Саввич. Я, да не справлюсь? В казахских степях таких рысаков объезжал... Тут – корова. Посовестилась бы смеяться над стариком.

Анна. «Корова», «корова»! С коровой-то больше ещё возни. А разозлишься да ударишь, так я...

Семён Саввич. Что я, изверг какой, Аннушка? Что я, лихоимец? Я животную с малых лет уважаю.

Анна. Ну и ладно. Езжай... езжай.

Бурмин. Выручила ты меня, Анна! Даже не знаешь, как выручила.

Ждан. Мама у меня такая!

Анна. Какая?

Ждан. Ну... замечательная.

Анна. Часом раньше кто несознательной обозвал?

Ждан. Ошибся. С кем не бывает.

Анна. Я бы не ошиблась в тебе. Я бы ни в одном из вас не ошиблась. (Уводит старика.)

Во двор боязливо заглядывает Катерина.

Тоня. Дядя Федот, на горизонте разведка противника. Прими меры.

Бурмин, погрозив девушке, выходит к жене.

(Ждану). Что, не выходит? Бракуют мальчика?

Ждан. Там такие чинуши – ничем их не проймёшь.

Тоня. А я добилась. В снайперскую школу обещали направить.

Ждан. Тебя в снайперскую?! Куда они смотрят? Чем смотрят? Я тридцать девять из сорока выбиваю. И бегаю всех быстрей.

Тоня. Это «я» настораживает: побежишь – враг не догонит. Ну, ну, не хмурься! Шучу. Судя по сводкам, и ты досыта настреляешься.

За воротами.

Бурмин. Всё шпионишь? Всё подглядываешь? Вот уж верно – разведка.

Катерина. Вассе похоронку вручили. Уже шестую по счёту.

Бурмин. Знаю. Был у неё.

Катерина. В беспамятство впала. Доктора вызывали.

Бурмин. У доктора живой воды нет.

Катерина. Плохо, что нет.

Бурмин. Тебе-то о чём сокрушаться? Сама по себе живёшь, вольная, как ветер в поле.

Катерина. Ведь и тебя могли так же... И я бы убивалась.

Бурмин. Да ну? Вот не догадывался.

Катерина. Муж ведь ты мне. Мой, кровный.

Бурмин. В том смысле, что кровь портишь? И людей смешишь... Если в этом смысле, то верно.

Катерина. Воротись домой, Федот. Постыло мне без тебя.

Бурмин. И опять стану посмешищем?

Катерина. Что ты, Федотушка, что ты! У меня будто пелена с глаз спала. Горе вокруг, а я дурью маюсь.

Бурмин. Не майся. Берись за ум. Давно пора.

Катерина. Возьмусь. Ты только воротись.

Бурмин. На работу когда выйдешь?

Катерина. Да хоть сейчас. В любую минуту.

Бурмин. Тогда вот что, запрягай корову – поедешь с обозом. И не чуди, если со мной жить хочешь. (Уходит.)

Входит Стеша.

Катерина. Как живётся тебе, сестра?

Стеша. Живём... хлеб жуём.

Катерина. Ну, живите... Кирилл-то пишет?

Стеша. Конечно. Я ведь жена ему. Жена. А не бросовуха.

Катерина. Вон как всё обернулось. А я в жизнь вашу вклинивалась.

Стеша. Ой! (Схватилась за живот.)

Катерина. Больно? По времени рано ещё.

Стеша. Сердится. На волю хочет.

Катерина. Ты зови меня, если что. Сёстры же мы. Мы ведь родные.

Стеша. Спасибо, Катя. Я как-нибудь к тебя загляну.

Катерина. Заглядывай. Нам чужаться на след. (Уходит.)

Стеша входит в дом.

Во дворе продолжают разговор Ждан и Тоня.

Тоня. Стихи-то не перестал писать?

Ждан. Балуюсь.

Тоня. Что-нибудь новенькое прочти. Что я не слыхала.

Ждан. Вот вчера выпеклось. Горяченькое ещё...

Когда ты полон тишины,

Душа твоя излиться хочет –

Вдруг плюнут в душу без вины,

Порвут её, как лоскут, в клочья.

И – топчут. Стон души всё глуше.

Лежит, распятая на камне.

Взгляните: это чьи-то души

Хрустят у вас под каблуками.

Тоня. Всё намекаешь, намекаешь... Лучше о братьях пиши. Они там... они... (Неожиданно разревелась.)

Ждан. Тонь, ты чего, Тоня? Разве я виноват? Такие стихи выпеклись. Ну забудь, забудь!

Тоня (уткнувшись в его плечо). Неспокойно мне, Ждан! Всё мнится, будто Фёдор убит. Вчера снилось – между бровей у него ручеек тёк красный...

Ждан. Молчи! Слышишь ты! Молчи, не каркай!

Тоня. Молчу, Данечка. Я молчу, не сердись.

Входит Тимофей. Он под хмельком.

Тимофей. Ловко устроились. А я хоть пропади.

Ждан. Тебе что, девчат мало?

Тимофей. Мне одна была нужна. И ту Кирька украл. Эту я у тебя отобью.

Ждан. Отбивал тут один... Теперь сморкаться нечем.

Тимофей. Всё забрали себе... всех. А что для меня?

Ждан. Что осталось.

Тимофей. Я тоже всё хочу. Всё моё. Раз моё – возьму. Силой!

Ждан. Попробуй!

Тимофей. Грозишь? Ты мне грозишь, моль бумажная? (Небрежно ударил Ждана.)

Тот ударил ответно. Но тут же свалился от ядрёного тумака.

Тоня. Тимка! Прекрати! Прекрати сейчас же! (Повисла на руке Тимофея.)

Появляется дед Семён.

Семён Саввич. Ты что, поганец, драться сюда пришёл? (Замахивается тросточкой.)

Тимофей перехватывает трость, ломает через колено.

Тоня. На старика? Ты – на старика? (Схватывает топор.) Сгинь с глаз, слышишь? Сгинь, пока башку не оттяпала.

Тимофей (трезвея). Я уйду. Я, конечно, уйду. Но попомни: будут у кого-то окна биты, ворота смолёны. (Уходит.)

Окровавленный Ждан бросается следом, его удерживает Тоня.

Семён Саввич (потрясённый неслыханным глумлением над собой). Где ты, силушка моя? О-ох! (Подбирает обломки тросточки).

В амбаре.

Сумрак колхозного склада, освещённого «летучей мышью».

Женщины нагружают в мешки зерно. Семён Саввич выносит. Через дверь видна задняя ось повозки.

Голоса. Плица-то к ночи потяжелела.

- Насыпай. Осталось всего ничего.

- А старик – груздь! Не присел даже.

- Износился, чего там! Вот раньше, помню, сосну в тринадцать аршин свалит и пытает своего меринка: «Ну, Чалко, справишься, ежели этот комелёк взвалю?».

Женщины невесело пересмеиваются.

Семён Саввич. Устарались, ягодки? Передохните! Нам тридцать вёрст по ночи колыхать.

Анна. Тебе-то в жмурки играть, что ли? Сядь, дух переведи. Небось поджилки трясутся?

Семён Саввич. Есть маленько. Бывало же: по два куля на плечи да куль под мышки возьмёшь – и прёшь, только рёбра поскрипывают. Ныне кость оскудела. (Выносит последний мешок.)

Бурмин (с улицы). Что, нагрузились, обознички?

Женщины встают и медленно-медленно бредут к упряжкам.

Бурмин заглядывает в амбар. За воротами – скрип тележных колёс.

Голоса. Но, Чернушка! Но, ведёрница!

- Трогай, Зоренька, трогай! Ты теперь за Воронка.

- Возьми коврижку, Семён Саввич. Как притомится – отрежь ломоток. Да не вздумай стегать – обидится. Она у меня с норовом.

- У меня и кнута нет, Аннушка. А хлеб запас загодя.

- Может, затянем проголосную? Всё же хлеб везём, главное своё рукоделье.

- Слова не песенные с языка рвутся.

- Полно, Васса, полно, подруженька! Начинай, а мы подтянем.

(Васса запевает.)

Прилетела птичка вещая,

Она села на околенку

И запела громким голосом

Так, что сердце захолонуло.

Говорю я птичке-пташечке:

«Ты скажи, скажи, касаточка,

С доброй вестью иль с недоброю?».

Пташка крылышки расправила,

В стекло клюнула, ударила

И упала наземь камушком.

Сердце горькое почуяло –

С муженьком беда случилася:

Видно, пуля ему вражеска

Прострелила грудь его белую...

Обоз удаляется. Бурмин выкручивает фонарь.

На улице.

К дому Калинкиных подходят Ждан и Тимофей. Тимофей за думчиво, на ходу шлифует искусно вырезанную палочку. Ждан тревожно-счастлив.

Ждан. Перестань дуться, Тимка! Ну подрались, эка важность. Сам первый затеял.

Тимофей. Всю родню взбулгачил: поднялись с топорами. Надо было с пулемётами.

Ждан. И пулемёты возьмём, где нужно. Баловство кончилось, Тима. Драка серьёзная предстоит.

Тимофей. Это верно, кончилось. (Рассмеялся.) А ты молодец! До Ворошилова достучался. Это ж надо!

Ждан. Маме не проговорись. Узнает – будет мне на орехи.

Тимофей. В твои ли годы материнской лозы бояться? Ждан. Не лозы боюсь, обиды. (Уходит.)

Входит Тоня.

Тоня. Ворота-то всё ещё не вымазаны. Что слово своё не держишь?

Тимофей. Поверила? Хмельной бахвалился. А во хмелю я резкий.

Тоня. Ты и трезвый не пух.

Тимофей. Ругай, ругай – заслужил. Гнев остынет – скажи на прощанье словечко ласковое. Так скажи, без значения.

Тоня. Призывают?

Тимофей (кивнув). Слово-то скажешь? Скажи, скажи! Во мне сразу сил прибавится.

Тоня. Выдумщик ты! Ох какой выдумщик!

Тимофей. Голосок как есть жавороночий! Может, ещё на словечко потратишься?

Тоня. Выдумщик, право.

Тимофей. Пускай! Тебя-то я не выдумывал: живёшь на свете совсем не моя, а всё равно – живи, Антоша. Живи подольше.

Тоня. И ты живым возвращайся, Тима.

Тимофей. Вернусь, вернусь. Я перед дедом твоим виноватый. Нагрубил, трость сломал. Знаешь, из-за кого злюсь на всю вашу породу... Ну что ж, у Стеши своя судьба. Может статься, счастливая. Пусть, пусть, порадуюсь. А деду палочку эту передай. Сам для него вырезал.

Тоня. Ты славный, Тима. Ты очень славный. (Уходит.)

Во дворе Тоня, Ждан.

Тоня. Опередил ты меня.

Ждан. Тсс! Мама.

Входит Анна.

Анна. Секретничаете?

Ждан. Ссоримся. Я сказку про войну написал. Антонина про любовь стихов требует.

Анна. Войной и без сказок сыты. Вон она, на полстраны громыхает. А любви мало. В крови тонет любовь. Степанида где?

Ждан. Приданое шьёт... племяннику. А может, племяннице. Мам, ты поласковей со Стешкой-то, а?

Анна. Опять учишь.

Тоня. Ба-атюшки! У меня же коровы не доены!

Анна. Подоила. И стойла прибрала. Всё спешишь куда-то. Куда спешишь?

Тоня. Кино про войну показывали. Думала, наших увижу.

Анна. Не видала?

Тоня. Один кавалерист ну прямо вылитый Федя!

Ждан. Обозналась. Федя в танковых служит.

Анна. Кино-то будут ещё крутить? Мне тоже не терпится поглядеть.

Тоня. В Бигилу увезли.

Анна. Час выкрою – сходим. Стихи-то читай. Давно не читывал.

Ждан.

Вот, оставив густое поле,

На котором взошла пшеница,

Мать оставив в слезах горючих,

В бой ушли с отцом сыновья...

Анна (тревожась). Помолчи-ка! Помолчи! Ушли, значит!.. А сколько их было?

Ждан. Во всякой сказке три сына...

Анна. В глаза мне гляди! Гляди прямо. (Сама же первой отвела взгляд, боясь прочитать всю правду.) Дитё ведь ты, Даня! Совсем дитё!

Ждан. Я дочитаю, мама, ладно?

Анна закрыла лицо ладонями. От войны закрылась. А война лезет во все щели.

Мать осталась. Осталось поле, мирно всходами зеленея, шелковистые ясные всходы, словно волосы сыновей...

Анна. Жесток ты, сын! Жесток, бессердечен!

Ждан. Мама, мамочка! Родная моя!

Анна. Ты же маленький у меня, Даня. Ты же крохотка...

За воротами Тимофей с отцом.

Евсей. Уходишь, значит? Один сын у отца, и того отнимают. Вот она, власть-то!

Тимофей. Своей волей иду. Силком не тащили.

Евсей. Пуля – не пчёлка. А ты, слышь, в каптёры просись. Либо в лазарет санитаром. Там запах спёртый, зато безопасно.

Тимофей. Нет, батя, нет. Это не по мне.

Евсей. Тогда вот что... тогда руку выставь – хоть одна пуля да клюнет в ладошку.

Тимофей. Я человеком родился! Человеком, а не гадом ползучим. И если выпадет – помру человеком.

Евсей. Чего вызверился? Волк о своей шкуре печётся.

Тимофей. Не всяк... Погляди вокруг и увидишь: не всяк! Вон хоть Калинкиных возьми... Всей семьёй ушли...

Евсей. Семьи-то убыло... Похоронку несу.

Тимофей. Похоронка? На кого?

Евсей. На самого... на Демида.

Тимофей. Стало быть, Ждан-то отцу на смену! Ты понял? Демид погиб, а на смену ему Данька. Вот это люди. (Уходит.)

Евсей. Ну, беги, беги! Подставляй лоб пулям! Черви изгложут.

Плачет.

Входит Катерина.

Катерина. Эк тебя разрывает! И реветь-то по-человечески не научился. Что стряслось?

Евсей. Тебе что до меня, до проклятого? Всем вам – что? Живу – соринкой в глазу... вместо доброго слова – насмешки. Вместо пожатья руки – тумак... А ещё люди! Какие вы люди?

Катерина. Не разоряйся! Рассусоливать с тобой некогда. Корова Анны в яр свалилась. Дорежешь?

Евсей. А что Семён? Он разве не в силах?

Катерина. Ушибся он... едва откачали.

Евсей. Ага, ушибся! Пущай не лезет. Пойду за ножиком. А ты что... ты знай: даром резать не стану.

Катерина (швыряет ему в лицо деньги). Нна тебе! Нна! Подавись, гнида, у людей горя не продохнуть, а он о деньгах...

Уходит.

Евсей (собирая измятые рубли). И эта туда же: о деньгах... Я разве о деньгах? Эх вы!

Появился Бурмин.

Бурмин. Что это ты над рублями ворожишь?

Евсей (подняв к нему заплаканное лицо). Думаю, вдруг они волшебные? Вдруг покой принесут?

Бурмин. Ну и как, не приносят?

Евсей. Где там! Обыкновенные рублики, бабой брошенные.

Бурмин. Измятый весь... ревел вроде? Вот смеху!

Евсей. Смеху – да, смеху много. Не смешно ли: сына единственного на фронт провожаю. До слёз смешно!

Бурмин. Одобряю. Сын у тебя правильный парень. Очень даже правильный!

Евсей. Смерть-то как раз правильных и находит. Вон Демида и то настигла.

Бурмин. Чего буровишь? Демида... От Демида на днях письмо получили...

Евсей. То он писал. Теперь про него пишут. Вот: «смертью храбрых...» и так дальше. Одиннадцать храбрых головы свои положили. Он двенадцатый.

Бурмин (взяв похоронку). Двенадцатый. Друг ведь мой задушевный! Сколь помню себя, всё с ним... И голодали вместе, и землю больную отхаживали... Даже девку одну любили... Двенадцатый... Дёма, корешок мой верный!

Евсей. Давай похоронку-то! Вручу, кому полагается.

Бурмин. Я сам вручу... Иди, я сам... Это я должен.

Евсей (уходя, бормочет). Корова ногу... хозяин пал... Счастливых-то нет на земле... Иль есть? Кто знает? Корова сломала... хозяин пал...

Во дворе Калинкиных.

Стеша, Анна, Тоня, Ждан. Входит Тимофей.

Ждан. Благослови, мама. И не сердись на меня.

Анна. Бог благословит.

Тоня. Дожились... К поезду не на чем отправить. Четыре лошади, и те в разгоне.

Тимофей. Пешком дотопаем.

Тоня (достав вышитый кисет). Этот знаешь кому, Даня. Вручи и поинтересуйся: почему редко пишет?

Ждан. Он же не курит.

Анна. Я земли в него положу. Пускай вместо ладанки носит.

Стеша (превозмогая боль). Ну хоть с братьями угадал... Брат брата в беде не бросит.

Тоня. Худо тебе, родненькая? Иди, иди в горницу.

Стеша. Ты Катерину позови... Позови, так надо.

Тоня уходит.

Ждан. Всего хорошего, Стеша! Встречай нас после победы. Выйдешь за околицу с сыном – тут мы и нарисуемся. Все четверо.

Стеша. Спроси у Кирилла... дитё-то признает? Не признает, так я уйду.

Анна. Своё ведь, кровное, как не признать?

Тимофей. Дай руку, Стеша. Тёплая какая! Я у судьбы не многого прошу. Хочу воротиться после войны, чтобы пожать эту руку. Только и всего. Пошли, Даня.

Накинув котомки, парни уходят. Ждан у ворот оглядывается.

Анна. Не оглядывайся, сынок! Затоскуешь.

Входят Катерина, Тоня. Затем Бурмин.

Катерина (бросается к сестре). Начались? Что ж ты раньше не позвала?

Бурмин. Катя... Про Демида знаешь?

Катерина. Потом, потом.

Стеша стонет.

Ну, чего на дороге стал? Иди, новобранцев провожай! (Уводит сестру в дом.)

А провожающие машут вслед новобранцам. И когда те скрываются за поворотом, все входят во двор.

Из избы слышится крик роженицы.

Входит Евсей. Он с ножом.

Евсей. А новобранцы-то где же?

Ему не ответили.

Ушёл... с отцом не простился. (Бросив нож, поспешно уходит.)

Бурмин (подойдя к Анне, кладёт ей на плечо каменную руку.) Я бы немым хотел быть, Анна... без языка родиться... Анна. О чём ты?

Бурмин. Вести худые... Хуже некуда. Не мне бы их приносить. (Достал похоронку.)

Анна (зажав ладошкой рот, приняла похоронку). Дёма... Дёма.

И пятится. И, упёршись в стену, всё же шагает, точно хочет пройти насквозь. Стекает по стене болью.

Тоня. Тётя Нюра! Тётенька! (Бросается к Анне, потерявшей сознание. Бежит в дом за водой. Принесла воды, стала брызгать в лицо.)

Из избы снова слышится крик роженицы.

Катерина (в окно). Анна! Аннушка! У тебя внук родился! Анна (очнувшись). Дёма... Дёмушка...

Бурмин. Ты бы поплакала, Анна. Поплачь, легче станет. (Но сам не удержался от слёз.)

А из избы во весь голос заявляет о себе новый человек. Тоня помогла Анне подняться.

Анна. Я сама... сама. Ступайте! И ты ступай, Федот. Нас много. На всех не наплачешься. (И, прямая, строгая, идёт приветствовать внука.)

Занавес

Часть вторая

Пустынен двор Калинкиных. Лишь топоры в бревне – четыре в ряд – ждут терпеливо своих хозяев...

В калитку виновато, старчески горбясь, входит Семён Саввич. Осторожно, точно боясь провалиться, движется вдоль ограды. В доме будто смерть ночевала. Старик заглянул в окно. За окном пискнул ребёнок... В горьких старческих морщинах взошла крохотная улыбка. Люди рождаются на свет. Но и гибнут они же. Тронув рукой стынущую чернь топора, старик воззвал к всевышнему.

Семён Саввич. Листья падают с тополя. Век их недолог. Люди-то разве листья? Продли ты их век, господи! Помоги не упасть до срока. Срок человеческий – от рождения до старости – тобой установлен. Надо ли его устригать? Сам же ты создал человека по образу и подобию. Не пужай его, не пужай! Болезни и засухи, потопы и войны... Войны! А человек для сотворения рождён... для хлебопашества! Неужто казнишь его за грех первородный? Прости, давно он искуплен. Всё испытала на земле женщина, созданная тобой из ребра Адамова. Рожает в муках, живёт в муках, помирает в муках. Хоть небольшую оставь отдушину: детей её сохрани. Им пашню свою обихаживать. Им баню достраивать. Топоры-то без плотников тоскуют! Сохрани, владыка, детей Анниных! А что ей из бед причитается, то мне переадресуй. На этом свете не успею долги вернуть – на том спросишь.

Входит Евсей.

Евсей. Милостей у творца выпрашиваешь? Глух старикан-то, глух как тетеря. Дед мой покойный ему молился, отец мозолей на лбу набил сот сто, не меньше. А я лба единого разу не перекрестил – и ничего... хе-хе... присутствую.

Семён Саввич. Чем хвалишься, ошибка господня! Я вот огонь и воду прошёл, а после них – медные трубы. И жив, жив, потому как встаю с именем бога и ложусь с его же именем.

Евсей. Лучше б старушонку себе подыскал, да с ней и ложился. Или на худой конец с именем пресвятой девы. Она это... она любит стареньких.

Семён Савич. Креста на тебе нет, безобразник!

Евсей. Кресты – вот, полны карманы. Для старух отлил по их просьбам. Хошь – и тебе отсыплю. (Пересыпает в ладонях оловянные крестики.) Рупь штука. И на каждом Христос. Стало быть, не он создатель-то. А я, я его создал. Вот и смекай, кому молишься.

Семён Саввич. Я не этому... Я – всевышнему, который держит нас в страхе и совести.

Евсей. Насчёт совести я, слышь, не в курсе. А в страхе меня война держит. Вот приступит сюда Гитлер, как на быков, ярмо накинет...

Семён Саввич. Не приступит! Ни в жизнь не приступит! Бог не допустит!

Евсей. Оставь! Бог-то рублёвый... для старушонок утеха.

Семён Саввич. Пёс! Пёс! Безобразник! Дождёшься – он тебя громовой стрелой. И следует, следует!

Евсей. Стрелой пущай в Гитлера. Кашу-то он заварил. А мы расхлёбывай.

Семён Саввич. И ты, и Гитлер – оба вы сукины дети! Ни стыда в вас, ни совести.

Евсей. Ну ты не равняй меня с тем Кощеем! У меня сын – красноармеец.

Семён Саввич. Сын – верно, сын не в тебя удался. А ты всё о шкуре своей болеешь. Тошно глядеть! Уходи. Могу до рукоприкладства дойти.

Евсей. В писании что сказано? «Возлюби ближнего...» и так дальше!..

Семён Саввич. Ты дальний мне, дальше преисподней. Сгинь с глаз, кипеть начинаю!

Евсей исчезает. Семён Саввич, остынув, поскрёбся в окошко.

Входит Тоня.

Тоня. Молчит?

Семён Саввич. Третий день не подаёт голоса. Худо, худо...

Тоня. Хуже этого, что ещё может случиться?

Семён Саввич. Ага, больше-то вроде нечему. Раньше – на войне и после – страха перед смертью не знал. Теперь вот боюсь. Лучших людей уносит... самых дорогих после твоих родителей. Помнишь их?

Тоня. Откуда? Я же грудняшкой была, когда они померли. Деда, ты не задумывайся, а? Мне жутко, когда люди задумываются.

Семён Саввич. Душа кровью сочится.

Появляется Анна. Она в чёрном вдовьем платке. Из-под него – прядь седая.

Семён Саввич (пав на колени). Прости, Христа ради, Аннушка! Всё до последнего гвоздя распродам, а за корову расплатимся.

Тоня. Верь ему, тётя Нюра, верь. Не сейчас, так после сочтёмся.

Анна. О чём вы, бог с вами! Там люди гибнут – вот долг неоплатный.

Семён Саввич (целуя руку её). Праведница ты моя!

Тоня. Дедоньку домовничать оставляю. Бельишка у него небогато, да всё простирнуть надо. Ну и хлеб испечь... или ещё что.

Анна. Неухоженным не будет.

Семён Саввич. Я и сам пока в состоянии. Тебя растил – всю бабью науку превзошёл.

Анна. Может, к нам перейдёшь? Будем вместе горе мыкать.

Семён Саввич. Избу-то на кого брошу?

Анна. Кто на неё позарится? Колом подопрём.

Семён Саввич. Да ни за какие коврижки! Удумали: избу колом. Ишь чего! Заговорился я с вами. Пойду служивую собирать (Уходит.)

Тоня. Переживает, потому и упрямится. Теперь до могилы будет казниться.

Анна. Пусть те казнятся, кто до беды нас довёл. Он сошка мелкая. От Феди что было?

Тоня. Получила на прошлой неделе.

Анна. Почитала бы.

Тоня. Там слова разные... заветные.

Анна. Для меня недоступные? Эх вы, от матери таитесь. А тайна белыми нитками шита. Давно приметила, как ты цветы в окошко кидала.

Тоня. А он не понял.

Анна. Такой уж они народ, мужики... Мой Дёма... (Осеклась.) Пойти коров попроведать? Три дня на скотнике не бывала. Твою группу, однако, мне перепишут.

Тоня. Может, замену найдут?

Анна. Где её взять, замену? Лишних рук нету. (Уходит).

Входит Стеша.

Тоня. Уснул?

Стеша. Грудь дала – успокоился. Я от Кирилла письмо получила.

Тоня. Хорошее?

Стеша. Лучше не бывает. (Читает, не в силах сдержать радость.)

Высвечивается угол землянки, по которой расхаживает мрачный Фёдор.

Кирилл за столом пишет письмо.

Дальние раскаты орудий. Земля с потолка осыпается.

Кирилл. Лапушка моя! Может, нескладно пишу, за то не вини. Я не Данька, сочинять не умею. Но кабы умел все мысли положить на бумагу, сразу поняла бы, как сильно тебя уважаю. До войны обижал, глумился: не разглядел, глупый, что ты – моя доля. Вот сына родила – ещё одна свечечка загорелась в моей жизни. От этого жить стало теплей. Ежели погибну – научи его всему доброму. А самое первое – чтоб людей не обижал. Даже возненавидев, надо уметь полюбить человека. Его есть за что любить. Так мне отец внушал. А он был не без царя в голове...

Фёдор (подставив ладонь). Земля осыпается. Сидим как в могиле. А ведь живые мы, живые...

Кирилл. Вот нет отца, нет главного человека в роду Калинкиных. И я знаю, как тяжело маме. И нам горько, Стеша. Фёдор ходит темней тучи. Лютый стал, не подступись. Ну, ничего, остынет. Потому как война, и в ней поминутно люди гибнут. А за отца отомстим. Так и передай мамке. И поддержи её в минуту печали. Твой Кирилл Калинкин.

Землянку поглотила тьма.

Стеша. «Твой Кирилл Калинкин...» Твой Кирилл...

Входит дед Семён.

Тоня. Скоро ты обернулся!

Семён Саввич. Солдатская справа невелика: кружка, ложка, два полотенца. Сверх нормы ещё образок положил. Носи его около сердца.

Тоня. Я комсомолка, дедонька!

Семён Саввич. Не для молитв кладу, для ограждения. Вдруг пуля чикнет – образок медный защит.

Тоня. Ну давай. (Стеше.) На крикуна бы хоть одним глазком взглянуть.

Стеша. Смотри хоть сколько.

Подруги заходят в дом.

Семён Саввич. Эх, внученька! Тебе бы своих детей табунок! Детей, а не снайперскую винтовку.

Входит Анна.

Анна. Не опоздала?

Семён Саввич. В самый раз. С внуком твоим прощается.

Анна. После войны сама тебе внуков нарожает.

Семён Саввич. Дай бог, дай бог!

Тоня и Стеша. Снова присели перед дорогой. И снова – проводы. А зимний лист с тополя падает. Падает...

Семён Саввич. Всё провожаем, провожаем. Встречать-то когда будем?

Анна. Вон кто-то идёт... не Дёмушка ли?

Семён Саввич. Дёмушка?

Анна. Всё мнится, жив он... Войдёт, топориком застучит. Во дворе щепой сосновой запахнет.

Семён Саввич. А что, бывает. Меня сколь раз из списков вычёркивали, а я вот он, всё ещё здравствую.

Анна. Нет, не Дёмушка. Кто-то пришлый.

Семён Саввич. На костылях... Третьей ногой война одарила.

Стеша. Это же Андрей! Андрей Латышев! Он с нашими был вместе.

Женщины бросаются навстречу. Латышев отшатнулся от них.

Анна. Не узнал, паренёк? Анна я, Анна Калинкина. Моих-то давно видел?

Латышев. Давно, так давно, что теперь...

Анна. Что теперь? Что теперь? (Трясёт раненого.)

Латышев. Больно мне, тётка Анна.

Анна. Мне, думаешь, не больно? Ей не больно? Ходим и обмираем. (Отпустила.) Говори... всё, без утайки.

Латышев. А что говорить? Из госпиталя я. Полтора месяца провалялся.

Анна. Мне про сынов знать охота.

Латышев. Говорю, в госпитале был.

Анна. Может, зайдёшь, перекусишь с дороги? Заодно и побеседуем.

Семён Саввич. Отпусти его, Аннушка. Тоже ведь стариков обнять не терпится. И невеста небось ждёт.

Анна. Господи, мои-то когда воротятся? Хоть раненые. Хоть контуженные... лишь бы воротились!

Латышев. Я вам про них расскажу... после. А пока до свиданьица. На недельке свидимся.

Анна. На недельке... да разве я выдержу недельку! Я завтра же в Бигилу прискачу.

Стеша. Мы обе придём... и Антошка. Антон Кириллыч.

Семён Саввич. Как там насчёт замирения? Немец «капут» не кричит?

Латышев. Капут ему так или иначе будет. А насчёт замирения пока не слыхать. Пошёл я. Мне ещё пять километров отмеривать.

Анна. Посиди минутку, передохни. Я к Бурмину за лошадёнкой слетаю. Посиди, я мигом, Андрюша.

Латышев. Недалеко, дохромаю.

Анна, не дослушав его, убегает; в доме подал голос малыш.

Семён Саввич. Парня-то одного пошто бросила? Поди, утки под ним плавают?

Стеша уходит, уходит нехотя.

Латышев. Так я пойду, а? Всё-таки пять километров.

Семён Саввич. Ты всё сказал?

Латышев. А про что?

Семён Саввич. Мало ли что у тебя за пазухой-то.

Латышев (уклончиво). Газетки читать надо, дед. В газетках многое пишут.

Семён Саввич. Почитываем, что доступно. Сводку от этого... фонбюро, бывает, до дыр захватаем.

Латышев. Сводки – что, газеты читайте. «Красную звезду», например. В ней все подробности...

Семён Саввич. Где её взять, «Звезду»-то? Её с неба легче достать, ей-право!

Латышев. Я как-нибудь дам тебе номерок. Один сохранился. (Достаёт и тут же прячет.)

Семён Саввич. Не поскупись, дай. А уж мы её всю до строчки изучим.

Латышев. После. Эту сам не читал.

Семён Саввич. Бывает.

Латышев (сердясь). Ты что, не веришь?

Семён Саввич. Всякому зверю верю. Человеку тем более. С газеткой-то поаккуратней. Не читал, а надорвана.

Латышев. А, это один служивый... на закрутку просил... поделился.

Семён Саввич. Я что, я не отрицаю. Когда припрёт – тёщин паспорт искуришь.

Латышев. Я пойду, дед. А? Пойду, ладно?

Семён Саввич. Ступай... ежели всё сообчил.

Латышев. Выпить бы... глотка сузилась.

Семён Саввич. В Бигиле выпьешь. Я не к тому, что жалко. Пьяный человек болтлив. А народ теперь ох чуткий. Особливо бабы...

Латышев. Ты колдун, дед, а?

Семён Саввич. Поживи с моё, сам колдуном станешь. Щас Анна должна явиться. Она на ногу вёрткая...

Латышев. Скажи ей... скажи... Да ну вас! Газеты надо выписывать. (Уходит.)

Семён Саввич. Газеты... мы разве против? А где их добыть – газеты? Легче звезду добыть с неба... (Плачет.)

Входят Бурмин, Анна. Старик улыбается им, но слёзы текут, текут.

Бурмин. Пускай погостит до вечера. Вечером отвезём.

Анна. До Бигилы-то рукой подать. Кто утерпит? (Присматриваясь к старику.) Борода мокрая. Обидел кто?

Семён Саввич. Кости ломит. Так ломит – спасу нет.

Анна. Андрей куда подевался?

Семён Саввич. А тут бигилинские ехали... взяли с собой.

Бурмин. Ну вот, хоть лошадь не гнать.

Анна. Про Даню не успела спросить.

Семён Саввич. Там он, с братьями вместе.

Анна. Вместе? Когда успел?

Семён Саввич. Ворошилов распорядился, потому и успел. А как же, на маршальском аэроплане доставили.

Бурмин. Вот почести-то! Сам Ворошилов!

Семён Саввич. Климентий – свойский мужик. Воевал под его началом. Знаю.

Бурмин. Бабы посылки фронтовикам собирают. Я у тебя сбор назначил. Не возражаешь?

Анна. Места хватит.

Бурмин. И застолье им посулил... по случаю завершения уборки.

Семён Саввич. Одни воюют... другие застолье справляют. Ловко ли?

Бурмин. Обычай дедовский... нарушать не станем.

Между тем собирается народ. Несут с собой вещи, приглушённо переговариваются.

Пришли? Золотые вы мои! Я вас гулянкой заманивал!

Катерина. Мы и гульнуть не откажемся. За три плана неужто спасибо не заслужили?

Бурмин. С таким народом нас разве осилить? Да ни за что! Спасибо вам, бабоньки. Потерпите ещё годок-другой, поднатужьтесь! Знаю, что слёз много будет! Что поту густо прольёте! Зато после встретите сыновей своих, мужиков своих...

Семён Саввич горестно вздыхает, и, словно эхо, единым вздохом отзываются женщины.

И наступят для вас справедливые времена. Будут сыновья матерей радовать. Мужья – жён на руках носить. Расцветёт вновь наша вдовая деревенька. Детишки народятся... хлеба выше головы выбухают... на покосе баловство начнётся, песни, пляски в праздники, радостный труд – в будни. Вот за что мы воюем! А горе наше, оно не вечно! Потому как человек возник для счастья и радости! Теперь выкладывайте подарки свои. Только не толпитесь. У всех приму... в порядке живой очереди.

Пронька (он в телогрейке не по росту, в лаптях с онучами). Вот валенки, дядя Федот. Они, правда, не новые, однако носить можно.

Бурмин. Валенки знатные, Прокопий. Принял бы их, не моргнув, только...

Пронька. Ты не гляди, что они подшиты! Они долго продюжат! Мы с Ванькой всего-то одну зиму их проносили.

Бурмин. А теперь босиком ходить станете?

Пронька. Сказал тоже! Мамка лапти сплела. С онучами, знаешь как ловко! Во! (Продемонстрировал.) А в валенках у солдат больше нужды.

Бурмин. Голубь ты мой! (Прижал парнишку к себе.)

Пронька (угрюмо вывернулся). Берёшь аль нет? Не возьмёшь – сам отошлю.

Бурмин. Беру, Прокопий. Беру.

Пронька. Ты в документ запиши, чтоб без плутовства!

Бурмин. Записываю. Вот, гляди: под номером первым – Прокопий Словцов.

Катерина. Шубейки-то хватит? Не ношеная совсем шубейка.

Бурмин. Жалко? А ты не жалей. Пошарь на полатях. Там ещё излишки найдутся. Излишки нам ни к чему.

Катерина, опустив голову, уходит. Входит Стеша.

Стеша. Я носки связала... возьми. А ещё перчатки.

Бурмин. Кириллу предназначались.

Стеша. Мало ли... Ему тоже кто-нибудь свянеет.

Бурмин. Очень даже правильное рассуждение!

Учительница. Мы школьное знамя передаём. Ребята своими руками вышивали. (Вручает знамя, на котором вязью – ставшие каноническими слова: «Наше дело правое. Победа будет за нами».) И ещё две тысячи тетрадей. Для писем.

Бурмин. Тетради приберегите. Самим писать не на чем.

Учительница. Отказывать не имеете права. Дети обидятся.

Бурмин. Я разве отказываю? Сам видел, на старых журналах пишете.

Приближается старушка.

И ты, Гурьевна, поднялась? Вот дивья-то!

Гурьевна. Про сборы прослышала – выползла. Имущество моё примешь?

Бурмин. Да. Имущество у тебя на зависть.

Гурьевна. Самое лучшее выбрала.

Бурмин. Знаю, знаю. Я не в укор. Да ведь в армию-то что поновей надобно.

Гурьевна. Тогда хоть крестик прими. Он золочёный.

Бурмин. С богом-то что, рассорилась?

Гурьевна. Мне Евсей оловянный отольёт.

Бурмин. Вот он чем промышляет! (Евсею.) Эй, Рязанов! На старушечьих-то слезах много добра нажил?

Евсей. Сколь есть, всё моё. Вот они, денежки за промысел. Бери!

Бурмин. Сын воюет, а ты старух обираешь.

Евсей. Я их налогом обложил... в пользу фронта. Так что бери, не брезгуй. Казне всё едино, как деньги добыты.

Бурмин. Казна-то советская. А я тут совет представляю. Кто следующий?

Евсей. Ты не ори на меня! Слышь, не ори! У меня сын красноармеец!

Бурмин. Чья очередь?

Евсей, швырнув деньги, ушёл.

Гурьевна. Он лишнего не берёт. Только за материалы.

Бурмин. Ладно, ладно, не защищай!

Входит Катерина.

Катерина. Вот принесла. Или опять мало?

Бурмин. Сколь не давай, всё мало. Я так считаю. И все так должны считать, пока не победим.

Входить дед Семён.

Семён Саввич (снимая георгиевские кресты). Награды мои прими. Может, кого-нибудь там отметят.

Бурмин. Теперь другие ордена, дедушка!

Семён Саввич. А мои чем хуже? Им генералы первым честь отдавали.

Бурмин. Ох, влетит мне за ваши подарки: то кресты, то крестики...

Голоса. За это и потерпеть не грех.

- Даём что можем.

- Дары праведные.

- Гурьевна шесть лет из избы не выходила. Вышла – стало быть, есть причина.

Гурьевна. У вас сыновья на войне. И мой Тима там же.

К куче добра, сваленного на пороге, подходит Анна.

Анна (потерев колечко, сняла не сразу). Возьми. Без надобности теперь. (Отошла к топорам.)

Один топор – чёрный. Этот символ коробит людей. Они отводят взгляды.

Бурмин (бодрясь). Всё, что ли? Теперь второй вопрос на повестке. (Достаёт пол-литра.)

Семён Саввич. Давай не будем, Федот. Без вина горько.

Бурмин. У всякой скорби свои пределы. Надо и нам хоть на час распрямиться.

Из дома между тем гармонь вынесли.

Катерина. Жги, Прокопий, наяривай! Ты теперь первый парень.

Пронька усаживается на табурет, играет. Женщины, словно петь разучились, недружно подпевают.

Бурмин (отводя старика в сторону). Про Ждана приврал, или впрямь Ворошилов им занимался?

Семён Саввич. Мог заняться. Вполне мог. Такое моё мнение.

Входят Евсей, Латышев.

Евсей (Анне). Тобой, слышь, интересуется.

Анна. Приберёг весточку-то? Долго берёг...

Семён Саввич (оттесняя Латышева). Ты не так поняла, Аннушка! Он поклон привёз от ребят.

Анна. Не молчи, Андрей! Не молчи!

Семён Саввич. Опиши ей в подробностях... тот бой, подле речки.

Бурмин. Рапортуй, Андрюха. Мы тоже интересуемся знать.

Латышев. Значит так... значит, таким манером... Мы перед тем танка лишились. Поначалу как-то непривычно было. Потом освоились. Особенно Кирилл. Сигнал в атаку – он первым через бруствер. Фёдор, наоборот, не торопится. Зато так чисто косит, что после него и делать нечего...

Бурмин. Сибиряк, он такой! Он вроде медведя-шатуна, которого посреди сна разбудили.

Семён Саввич. Эдак, эдак! Мужики наши в гневе непобедимо страшные. Их лучше и не гневить.

Евсей. А мне на ум нехорошие мысли падали. Все живы, значит? Чего же лучше-то?

Катерина. Пляшите! В кои-то веки собрались.

Бурмин. Тебе лишь бы юбками потрясти.

Латышев. Был ещё и такой случай. Мы как раз переправу брали.

Стеша (налила водку). Отведай, Андрей Егорыч! Под винцо-то легче беседовать. И вы присаживайтесь поближе.

Рассаживаются. Сорвавшись с Пронькиного плеча, вскрикнула гармошка.

Семён Саввич. А про гармониста забыли! Эх вы, трясогузки!

Стеша. Ничуть не забыли. Садись сюда, миленький. Да смотри тётку Катерину не отбей у председателя.

Негромко, невесело смеются.

Латышев. Ну, стало быть, реку эту форсировали...

Семён Саввич. Какую реку?

Латышев. Что?

Семён Саввич. Какую реку, спрашиваю? Названье запамятовал?

Латышев. Без названия речонка. В самый разлив дело было...

Анна. Не насилуй себя, Андрюша... сердце матери не обманешь.

Латышев. Сил моих нет больше! Слов нет! (Вынув газету.) Тут всё... всё сказано.

Стеша (вырывает у него газету). «Последний бой... бой братьев Калинкин...н-ных...». Ма-ама! Что ж это, мама?! Замужем не была – овдове-ела...

Анна, прижав её к груди утешает, одолевая своё горе.

Латышев. Я в госпитале был, когда их... когда они... Сам из газеты узнал... На танке в тыл прорвались к немцам... нашумели, ушли бы – горючее кончилось.

Стеша. За что? За что, мама-а-а-а?!

Катерина. Сеструха, дорогая моя.

Гурьевна. Будто скала на голову рухнула.

Евсей. Пойдём, старуха. Тут сейчас такое начнётся!.. Пойдём, Тима велел мириться. (Уводит Гурьевну.)

В доме опять вскрикнул ребёнок.

Стеша. Молчи! Лучше бы ты помер, безотцовщина!

Анна. Не смей! Ему жить... ему род продолжать! (Уходит в дом.)

Семён Саввич. Иисусе, ты-то куда смотришь? Эй! (Грозит небу.)

Бело на улице.

Семён Саввич в избе Калинкиных качает зыбку с младенцем.

Входит Евсей. Старик напрягся, словно ждёт очередной чёрной вести.

Евсей. Качай, качай!

Старик недвижен, ждёт.

Боишься меня?

Семён Саввич. Тебя все боятся.

Евсей. Кащей он и есть Кащей. Только что не бессмертный. (С горечью.) А про то забывают, что я и себе могу худую весть принести. (Кричит.) Про это пошто забывают?

Семён Саввич. Не шуми. Младенца разбудишь.

Евсей. Младенец – он что, он несмышлёный. Все страхи его впереди. А наши – вот они!

Семён Саввич. Опять?!

Евсей. Не торопись, не похоронка. (Отдаёт письмо.) Я теперь похоронки с оглядкой вручаю. Слёзы-то все по мне текут... по первому. Вы уж потом... Кащей-е-ей... (Выходит.)

Семён Саввич вертит письмо и так и этак, просматривает на свет. Входит Стеша.

Стеша. Антошка не просыпался?

Семён Саввич. Парень с соображением. Понимает, что мамке некогда.

Стеша (заглянув в зыбку, снимает со стены фотографию). Молчишь? Хоть бы словечко сыну сказал!

Семён Саввич. Ты это... ты не убивайся! Молоко пропадёт.

Стеша. Душно мне, душно! Как жить?!

Семён Саввич. Как все живут. Вон у Анны горя сколько. А виду не кажет. Почитай, что тут? Может, к тому ещё одно горе прибавилось?

Стеша (распечатав письмо). Из госпиталя... врач пишет. Про Ждана. «Состояние очень тяжёлое. Возможно, при хорошем уходе он ещё выправится. Мы всё, что смогли, сделали».

Семён Саввич. Дай сюда! Дай! Анна...

Входи Анна. Старик не успел спрятать письмо, притворно стонет, рукой качая зыбку.

Анна. Болит?

Семён Саввич. Страх как болит. Ой-ёченьки! Ой! Отсохла ты, что ли? Ни крови в жилах, ни гибкости в суставах. Ровно чужая. А ведь моя. Моя!

Анна. Дай помну. (Не без сопротивления берёт руку старика в свои ладони. Заметила письмо). Ох ты, старый притвора!

Вскрыла, читает.

Стеша. Поедешь?

Анна. Ты бы не поехала?

Затемнение.

По деревне идёт солдат. Через лоб, наискось, чёрная повязка. Навстречу Стеша с подойником.

Стеша. Живой... вернулся!

Тимофей. Ага, вернулся. Чтобы пожать эту руку. Помнишь, загадывал?

Стеша. А Кирилл... слыхал про него?

Тимофей. Писали из дому. Ты так смотришь, будто я виноват, что выжил.

Стеша. И мёртвые не виноваты, в том что мертвы.

Тимофей. Если бы я мог, Стеша... если бы выпало, кому из двух помереть... я бы не задумался ради твоего счастья, Стеша.

Стеша. Не терзайся, Тима. Я сдуру ляпнула... с горя.

Затемнение.

Слышится шум поезда. Паровозный гудок. Во двор Калинкиных входят Ждан и Анна. Руки Ждана забинтованы.

Анна. Вот мы и дома, сынок. А дома, говорят, и стены помогают.

Ждан. Мам, топоры почему чёрные? Анна. Всё чернеет со временем.

Появляются Стеша с ребёнком на руках и Семён Саввич.

Семён Саввич. Прибыл, воин? Ну, с прибытием!

Ждан. Воин-то никудышный оказался: в первом бою из строя вышел.

Семён Саввич. Кому как выпадет.

Стеша. Обещал – вчетвером вернётесь. Где же братьев оставил?

Ждан. Я не был с ними... не доехал. Эшелон разбомбили. Нас прямо с колёс – в бой. И вот... Стеша. Твоё счастье.

Ждан. Это счастье?

Стеша. Может, в земле лежать лучше? Меняйся – наш папка согласится. Так, что ли, Антон Кириллыч?

Ребёнок голосит.

Анна. Унеси его, укачай!

Стеша уходит.

Семён Саввич. Так вот и Тоня моя нагрянет.

Ждан. От неё есть вести?

Семён Саввич. Молчит... ни слуху ни духу.

Ждан. Ещё объявится... потерпи.

Семён Саввич. Терплю, надеюсь. Тимоха Рязанов тоже ни строчки не написал. А вчера нагрянул.

Ждан. Опередил корешок! На день раньше вернулся.

Семён Саввич. Там кровать разобрана, Даня. Ложись, отдыхай.

Ждан. Четвёртый топор белый. Мой?

Анна. Теперь уже не почернеет. Не дам почернеть.

Ждан. Пойду прилягу, в глазах рябит. (Уходит.)

Семён Саввич. Руки-то как ему? Сразу две...

Анна. Не только руки... В лёгком тоже пуля сидит. Порвался провод телефонный. Даня связать его хотел. А немец-то из пулемёта.

Семён Саввич. Не дополз, значит? Ну, ничего. Пуля – дура.

Анна. Дополз, зубами вцепился. Так и нашли после боя...

Семён Саввич. Упорный! За это орденом наградят.

Анна. Не надо нам орденов. Лишь бы выжил.

Семён Саввич. Паразит я вселенский! Сгубил корову, а молочко для него всего дороже.

Анна. Продам картошку – на молоко наторгую.

Семён Саввич. На себе повезёшь?

Анна. У нас один транспорт: баба в телеге.

Входят Бурмин и Катерина.

Катерина. Я молока принесла. Жи-ирное молоко!

Анна. На базар собираюсь. Там и куплю.

Бурмин. Какой резон тратиться? Бери наше.

Анна. У чужих брать не приучена...

Бурмин. Мы чужие? Не те речи ведёшь, Анна! Обидные речи, я тебе ответственно говорю.

Катерина. Поди, ревность мою забыть не можешь? Дурость это, сплошная дурость! Теперь не тем голова занята.

Бурмин. Хватит вам злобствовать! Хватит делиться! Не по-советски это, вот что!

Анна. Не по-советски?! А чьи мужики под снегом лежат? Кто кровавой слезой умывается? Ты или я? Не по-советски... (Задохнулась..)

Катерина. Анна, Анна, приди в себя... Опомнись!

Анна. Мне тесно в себе, мне душно! Там боль... одна боль!

Бурмин. Несправедлива ты, Анна. Несправедлива.

Катерина. Пойдём, Федот. Пришли не ко времени.

Бурмины уходят.

Дома.

Анну бросает из угла в угол.

Ждан лежит на кровати. Семён Саввич, вздыхая, сучит дратву. Входит Тимофей.

Тимофей. Здорово были! Где тут у вас служивый?

Анна. Спит. Сбавь голос.

Тимофей. На том свете успеет – выспится.

Семён Саввич. Типун тебе на язык.

Тимофей. Раньше здесь не так привечали. (Обнимает товарища.)

Ждан. Легче, Тима, легче!

Анна. Не жулькай его! Вишь, кровь на губах выступила?

Тимофей. Как же ты оплошал, дружба? И руки, и это всё – сразу?

Ждан. Так уж случилось, Тима. Думал, от последней пули паду, а достались самые первые.

Тимофей. От последней обидно. Да и от всякой другой – тоже. Лучше жить.

Ждан. Мама, что ж ты гостя сухо встречаешь?

Анна (достаёт бутылку). Пей один. Дане заказано.

Тимофей. Раз так, и я не стану!

Семён Саввич. Небылицы, да и только! Тимоха пить отказался.

Тимофей. Теперь вся жизнь из небылиц сплетена.

Пришёл Пронька.

Пронька. Мамка яичек Дане послала.

Анна. Вы что, сговорились? Забирай – сам дома съешь.

Пронька, спрятав руки за спину, отступает.

Ждан. Ну вот, обидела парня. Он ото всей души старался. Последнее урвал от себя.

Анна. Сами кору с мякиной смешивают, а нам – яйца. Может, возьмёшь?

Пронька мотает головой.

Ждан. Как-нибудь сочтёмся, мама. За всё доброе и за всё злое. Сочтёмся. Оставь, не заводи парня.

Пронька (просветлев). Я к тебе приходить буду. Можно?

Ждан. Приходи, дружок. Всё веселее.

Пронька. Хошь, на гармошке поиграю? Я без тебя научился.

Анна (выпроваживая его). Потом, потом.

Стеша (в дверях). Мама, посмотри за Антошкой. Я на ферму. (Скрылась за дверью.)

Тимофей (ей вслед). Погоди, вместе пойдём.

Ждан. Не спеши, Тима. Посидим, прошлое вспомним.

Тимофей. Успеем наговориться! Как-никак жить выпало.

Уходит.

Ждан. Жить – да! Верно, жить. (Прилёг.) А братья – там. И отец тоже.

Анна (тревожась). Что мне сделать, сынок? Скажи, что сделать? Ни перед чем не остановлюсь!

Ждан. Испугалась-то как! Никогда никого не боялась. Я выкарабкаюсь, мама. Не бойся. А теперь усну... ненадолго.

Там же. Но в красном полусвете всё кажется нереальным. Всё зыбко, всё текуче. Посреди этого красного мира Ждан смотрится неуместным белым пятном. Над ним склонился отец. Он разнится с прежним Демидом лишь сединой да наградами.

Демид. Рядовой Калинкин! Выйти из строя!

Ждан. Я вышел, тятя. По чистой вышел. (Спохватился.) Постой! Ты же это... тебя же нет!

Демид. Пока есть ты, и я есть. А ты будешь, будешь! На-ка, получи свою награду за то, что будешь. Это нелегко – быть. (Отстёгивает орден, передаёт Ждану... Но как возьмёшь его культями?..) Баню вон жаль. Не достроили.

Ждан. После войны достроим.

Демид. Я слыхал это... не помню от кого... (Исчезает.)

Ждан. Всё повторяется, тятя. Всё повторяется.

Появляется парень. Очень похож на Фёдора.

Парень. Дядя Ждан! Орден-то подыми! Его на груди носят.

Ждан. Ты кто? Узнать не могу...

Парень. Пётр я. Пётр Калинкин, племянник твой.

Ждан. У меня не было племянников.

Парень. Ты вспомни: я должен был родиться от Антонины и Фёдора. Но не родился.

Ждан. Что ж, родись, вырасти и стань лучше меня.

Парень. Я бы хотел, но как? Ты не знаешь, где моя мамка? (Исчезает).

Появляется девушка, очень похожая на Стешу. Она под руку с парнем, похожим на Тимофея.

Девушка. Папка! Папка! Почему ты не старишься?

Ждан. В девятнадцать какая старость?

Девушка. Это мне девятнадцать. Тебе – тридцать восемь. Нет, ты всё-таки старый. Даже не помнишь, что у твоей дочери завтра свадьба. Приедешь на свадьбу?

Ждан. Какая дочь? Какая свадьба? Я не был женат.

Девушка. Ты эгоист, папа! Ты должен был жениться.

Они расходятся с парнем, но руки их тянутся друг к другу. Из-за тебя не будет свадьбы... Из-за тебя!

От резкого движения деда Семёна упало распятие. Ждан проснулся. Анна всё это время хлопотала у печки.

Анна. Проснулся? А я оладушек напекла.

Ждан. Мука со всей деревни собранная.

Анна. Не просила. Люди сами несут.

Ждан. Сколько хлопот из-за одного получеловека.

Анна. Не слышу. Говори громче.

Ждан. Я говорю, возни со мной много.

Анна. Мне эта возня в радость. Отбери её – пусто станет. Так пусто, хоть ложись да помирай.

Ждан.

Сорок дней, сорок ночей

Мать над ним не смыкала очей...»

Мама, тебе дома-то не наскучило? Совсем на ферму не ходишь.

Анна. Я ведь не самовольно. Начальство дозволило. Да и Стеша за двоих вполне справляется.

Ждан. Хорошая она. И Тимка хороший.

Анна (подозрительно). При чём здесь Тимка?

Ждан. Друг он мне. Понимаешь? Верный друг.

Анна. У тебя их, друзей-то, хоть пруд пруди. Вон ещё один пылит.

Прибегает Пронька. В руках у него клетка с птицей.

Пронька. Это тебе. Для потехи.

Ждан. Жула-ан! Да какой вальяжный!

Анна (деду). С богом-то скоро наговоришься?

Семён Саввич. У нас с ним свои счёты. Давние. Пускай ответит: зачем на подведомственной ему земле такое творится?

Анна. Об этом надо людей спрашивать. Я на ферму... коров попроведаю. Ждана покормишь?

Семён Саввич. Ступай, ступай. Сколь дней сидишь в четырёх стенах.

Ждан (любуясь птахой). Родилось же такое чудо! Глядеть не устанешь.

Семён Саввич (скрывая душевную муку). Уж чудо так чудо. Всем чудесам чудо! Крылышки резвые, кафтанчик цветастый! Только что не поёт в неволе.

Пронька. Ничего, обвыкнется. Это он поначалу привередничает. (Подкармливает птицу.)

Семён Саввич. Что за создание человек? Сам голодает – жулана кормит зёрнышками.

Ждан. И человек же, не моргнув, убивает себе подобных.

Пронька. Я на бойне бывал – жуть! Быки ревут, кишки разбросаны, кровищи! У-ух!

Ждан. Я тоже бывал... на человеческой бойне. Картина куда страшнее.

Семён Саввич. Не распевается, хоть убей.

Ждан. В клетке-то кому петь охота?

Семён Саввич. Иные и в клетках поют. Так поют, что заслушаешься. Сам видел.

Ждан. Те не нашего склада.

Семён Саввич. Сыграй, Проня! Может, под музыку запоёт пленник-то наш?

Пронька взял гармонь, наигрывает.

Семён Саввич (поёт старческим дребезжащим баском). Далеко в стране Иркутской...

Пронька и Ждан подпевают ему.

Ждан. Проня, гармонь тебе нравится?

Пронька. Гармонь что надо.

Ждан. Можешь взять. Дарю.

Пронька. Не передумаешь?

Ждан. Дело решённое. Только не уноси пока, я... слушаю. Жулана выпусти. Не люблю птиц в клетках. В них что-то рабье появляется, как и в людях...

Пронька. Я его мигом... пускай летит! (Уносит клетку и возвращается.)

Ждан (глядя в окно). Тополь голый... один листок уцелел... один-единственный!

Семён Саввич. Один – стало быть, уже не голый. Так и земля – никого нет, а человек пришёл, обжил землю.

Ждан. Кто обживает, кто обжитое уничтожает... Вот и пойми их, людей-то.

Семён Саввич. Который уничтожает, тот нелюдь вовсе, вредитель форменный. Фашист, одним словом.

Ждан. Ненавижу их, дед! Ненавижу смертельно!

Семён Саввич. Озлел! А какой ясный был парнишечка!

Ждан. Мне бы выздороветь – зубами им глотки грыз бы!

Семён Саввич. Не ярись, сынок, тебе вредно!

Становится в угол перед распятием.

Ждан. Что примолк, Проня?

Пронька. Папку вспомнил.

Ждан. Вернётся твой папка.

Пронька. А как же! Обязательно вернётся.

Ждан. Есть просьба к тебе.

Пронька. Да хоть сто. Я за гармонь по гроб жизни в долгу.

Ждан. Сыграй мне, Проня, «Войну священную»... нет, не сейчас. После.

Пронька. Когда после-то?

Ждан. Сам догадаешься. А пока стих запиши. А то забуду.

Диктует.

Сорок дней, сорок ночей Он жить продолжал, удивляя врачей. Сорок дней, сорок ночей Мать над ним не смыкала очей. А когда в последние сутки Она прилегла на минутку, Чтобы не разбудить её, Остановил он сердце своё.

Пронька. Складный стих! И такой... щиплет!

Ждан. А главное – бьёт в точку.

Входят Евсей и Тимофей.

Евсей (подаёт Ждану пирог). Тебе, солдатик. Гурьевна испекла.

Ждан. К чему тратился? Меня и так вся деревня снабжает.

Евсей. Мой хлеб тоже не поганый. Он на земле рос. А ты воевал за эту землю.

Ждан. Воевал, да не довоевал.

Евсей (косясь на Семёна Саввича, который молится в углу). Многие недовоевали. (Проходит в угол.)

Семён Саввич, выслушав его, с нечеловеческой силой смял медное распятие.

Ждан. Что он? О чём они шепчутся?

Тимофей. Антоша без вести пропала.

Семён Саввич (швырнул крест под ноги, топчет). Не верю тебе! В тебя не верю! Ты – слово! Ты – ложь придуманная! (Ослабнув, стонет.) Тоша, внученька!

Евсей. Твоё горе, Семён – моё горе! Давай пополам разделим.

Ждан. Серо! Солнце-то где же?

Тимофей. Метёт. Вот стихнет буран, и солнце проклюнется.

Ждан. Не дожить, наверное. В буран уйду.

Тимофей. Мысли у тебя, прямо скажем, не героические.

Ждан. Эх, Тима! Хватит о героизме. Как там наши?

Тимофей. Паулюса зажали.

Ждан. Ну всё-таки сдвиг. Тима, женись на Стеше! Слышь!

Тимофей. Рывочки у тебя! Побегу в контору. Ждут. Думал ли до войны, что председателем стану?

Ждан. И я о многом не думал. Теперь додумываю... пока есть

Тимофей. Не дури! Стой до последнего!

Ждан. Ты не ответил мне, Тима. Прошу. Это последняя просьба.

Тимофей. Чудак ты, кореш! Право, чудак! (Идёт к двери)

Навстречу Анна, Стеша. Стеша смутилась от взгляда Тимофея.

Анна. Сумерничаете? Чего лампу-то не зажгли?

Ждан. Керосин экономим... для тех, кому огонь понадобится.

Стеша перепелёнывает ребёнка.

Мама... Тоня-то наша... пропала без вести.

Анна (всплеснула руками). О господи! Старика-то за что? Одна радость была на свете... (Бросилась было к Семёну Саввичу, но увидела, что сыну совсем плохо, склонилась над ним.)

Издали слышится мелодия «Священной войны». Сквозь буран бредут люди, только что похоронившие Ждана. Усаживают Анну на бревно, в которое воткнуты четыре топора.

Тимофей. Ушёл кореш... а жить бы ему... жить бы...

Семён Саввич. Ты не молчи, Аннушка. Говори или плачь. Только не молчи.

Анна. Всё высказала... всё выплакала.

Пронька. Догадался! Стихи-то он про себя сочинил!

Катерина. Молчи! Молчи! Нашёл время!

Пронька. Не буду молчать! Может, это одно, что от него осталось. Вот. (Подаёт Анне листок.) Даня стишок велел записать. Анна. Не вижу... будто глаза вытекли.

Семён Саввич. Поплачь, Аннушка, поплачь маленько! Смочи душу слезами. Вся иссохла, поди, вся изболелась.

Бурмин. Вся Россия сегодня плачет. И мстит она же.

Анна. А мне оттого не легче, Федот. Проня, стишок-то прочти.

Пронька (читает наизусть).

Сорок дней, сорок ночей

Он жить продолжал, удивляя врачей.

Сорок дней, сорок ночей

Мать над ним не смыкала очей.

А когда в последние сутки

Она прилегла на минутку,

Чтобы не разбудить её,

Остановил он сердце своё.

Анна. Остановил... не простился.

Катерина. Гордый он был. Все вы, Калинкины, гордые!

Бурмин. Гордость-то эта от одного корня питается. От главного корня! И народ ему высохнуть не дозволит.

Пронька. Я эти стишки в школе рассказывать буду. Я их вот так... (Снова вдохновенно и яростно читает.)

Сорок дней, сорок ночей

Он жить продолжал, удивлял врачей...

Тимофей. Значит, стоять России во все времена... жить России! Так, что ли, Семён Саввич?

Семён Саввич. Разве что свечка потухнет. Да только свечку ту гасить ему не по силам.

Бурмин. Негасимая свеча! Это я вам ответственно говорю!

Звучит торжественная музыка. Люди встают. Встаёт Анна, мать русская, усталая, горькая, гордая.

Из снега, из мрака восходит солнце. Буран кончается.

Занавес

1974

ПЕСНЯ СОЛЬВЕЙГ

ДРАМАТИЧЕСКАЯ ПОЭМА в двух действиях с прологом

Действующие лица

Маша Корикова, учительница.

Матвей, охотник.

Ефим (Шаман), брат его старший.

Григорий Салиндер, пастух.

Анфиса, его жена.

Пётр Рочев (Зырян), бригадир.

Матвей в старости.

Ефим в старости.

Катерина.

Муж.

Ядне.

Жители стойбища.

Тридцатые годы, Север Западной Сибири – в воспоминаниях двух пожилых братьев.

ПРОЛОГ

У костра два старика. Один маленький, шустрый, на шапке – бубенчики. Другой крупный, медлительный, грустный. Оба по очереди курят одну трубку. Молчат...

Задумчиво молчат и себя пережившие горы. Они всё на свете видели. И боль, и радость отражались в них эхом. А горы молчали. И старились. Иногда, точно скупые слёзы, роняли они вниз камни. Камни, случалось, падали на чьи-то головы. А горы молча скорбели о тех, кого придавили обвалом. Но, может, и ни о ком... просто так скорбели... философически.

Гаснет костёр, погасла трубка. Крупный старик, Матвей, медленно, со всхлипом «раскачивает» её.

Матвей. Не горит... погасла.

Маленький старик зажигает спичку, даёт прикурить. Спасибо, Ефим.

Ефим (наблюдая за догорающей спичкой). Красивая была спичка, белая, с золотой головкой. Головка росла, росла и лопнула. Почернела спичка.

Матвей. И мы почернеем, когда погаснет наш костёр. Не пора ли копать могилу?

Ефим. Лучше остаться наверху. По обычаю наших предков. Зачем прятаться в землю? Лягу, когда позовёт смерть, вытяну руки и, мёртвый, буду смотреть на звёзды, на зимние сполохи.

Матвей. Человек должен лежать под землей, растить деревья и травы. Он и мёртвый должен трудиться, чтобы отблагодарить землю, родителей за дарованную ему жизнь.

Ефим. Мне не за что благодарить своих родителей. Они сотворили меня без моего согласия. Дай трубку. Теперь мой черёд.

Матвей. Тебя мать родила. И когда ты был в её чреве, ты просился на волю. Девять месяцев стучал головой, руками, ногами.

Ефим (энергично затряс головой). Не девять, Матвейка, шестьдесят лет. У человека нет воли, не-ет! Живёт он и до последнего часа болтает о воле, так и не изведав её. Вот ты волен?

Матвей. Я?! (Подумав.) Да, я волен.

Ефим. Врё-ёшь, не волен! Потому что убить меня хочешь. И помереть со мной рядом. Но, и оставшись жить, ты не освободишься от меня, мёртвого. Я – тынзян на твоей шее.

Матвей. Ты волк, попавший в капкан. Ты всегда был волком.

Ефим (не без гордости). Был. И остался. Такая жизнь. Ну, копай мне последнее жилище. Земля стылая – долго провозишься.

Матвей. Начну, когда догорит костёр. Под ним и начну. Ты мне поможешь.

Ефим (покачав головой). Помог бы. Но я никогда не работал.

Матвей. И там тоже?

Ефим. И там. Там были люди, которые всё делали за меня. Я был паханом. Знаешь, что это такое?

Матвей. По-лагерному, наверно, шаман. Раз нигде не работал.

Ефим. Ты угадал. Это почти одно и то же. (Передав трубку.) Кури.

Матвей. Тебе не страшно умирать, Ефим?

Ефим (бесшабашно смеётся). Если мне не было страшно жить, то почему же я должен бояться смерти?

Матвей. Ая боюсь.

Ефим. Боишься – живи.

Матвей. Я дал себе слово. Я дал слово, когда отыщу тебя, – убью. И сам умру тоже.

Ефим (сочувствуя ему). Как мало тебе нужно! Двадцать или даже больше лет жить одной мыслью! Да погоди! Ты счёту-то хоть научился?

Матвей. Меня учила считать Маша. Это было в тридцать третьем.

Ефим (кивает): Однако так.

Матвей. Охотился – считал убитых зверей. Воевал – считал убитых врагов. Я умею считать.

Ефим. Столько лет прошло – подумать! А ты так и не поумнел. Жил маленькой местью за одну маленькую никому не нужную жизнь.

Матвей. Эта жизнь была нужна мне... детям, которых она учила, их детям. Машина жизнь была нужна всем.

Ефим. Там, далеко. Прошла война. Я грамотный, я читал газеты и знаю: на этой войне погибли многие миллионы. Среди них были такие, кто много лучше твоей учителки. И – умнее. Если их обрекли на гибель, значит, они никому не нужны.

Матвей. Мне трудно спорить с тобой. Ведь ты говорун, шаман. Но я думаю, всякий человек нужен.

Ефим. Значит, нужен и я. Зачем же ты хочешь меня убить?

Матвей. Потому что ты убил Машу. И я дал слово. Теперь я должен.

Ефим (смеётся). Никто никому не должен. А это понимают только умные. И потому их чтут. Их называют паханами, шаманами или ещё как-нибудь.

Матвей. Я всё равно тебя убью.

Ефим. Думаешь, стану просить пощады? (Снова зажигает спичку.) Для меня жизнь человеческая вроде этой спички. Догорела и – нет её. И меня на одну вспышку осталось. Я это знаю и спокоен. А ты столько прожил и ничего не постиг. Слова, чувства, разум – всё прежнее. Только голова в куржаке. И ум, наверно, оттого совсем вымерз. Если он был.

Матвей. Может, и не было. Но я своему слову верен.

Ефим (смеётся, потом кричит, и крик возвращается эхом). Слово! Сло-овооо! Слышал? Слово – звук, вроде крика совы или выстрела. Как можно быть верным звуку? Разве он нуждается в этом? Услышал раз и – забыл.

Матвей упрямо качает головой. Ефима это забавляет.

Да ведь и слова бывают разные: русские, ненецкие, книжные, блатные... и в разное время они по-разному звучат. Слово, которое нравилось дедам, уже не нравится их внукам. У одних народов цветок пахнет, у других он воняет. Ты запаху верен или вони?

Матвей (угрюмо). Не серди меня, Ефим. (Передав трубку.) Стар ведь, а как легко смотришь на всё. Словно совесть твоя ничем не отягощена.

Ефим (смеётся). Совесть – разве нарта? В неё не сядешь, не положишь груз... Я говорил тебе о спичке. Она горит с головки, где хранится её разум. Разум – и больше ничего. Наш разум тоже в голове. Он может человека обозначить хорьком, пулю – монетой. Но хорёк останется хорьком, пуля – пулей. Разум велик и ловок, Матвей. Он бережёт себя. Но и он умрёт, когда сгорит вся спичка.

Матвей. Совсем ты заговорил меня. И я забыл главный вопрос.

Ефим. Вспоминай. Если не вспомнишь – подскажу. Я знаю этот вопрос.

Матвей. Не хочу, чтобы ты подсказывал. Сам вспомню. (Курит.) Что берёт человек с собой в последний путь?

Ефим (улыбаясь, кивает. Он ожидал этого вопроса). Ничего. И поэтому мёртвые спокойны. Чай выпит. Кружка пуста.

Матвей (выбив трубку, почистил её ногтём, продул и снова набил табаком). А она взяла – ты помнишь? – одну маленькую книжечку.

Ефим. И теперь читает её. Ей надолго хватит этой маленькой красивой книжечки. Если черви не отнимут.

Матвей (укоризненно). Не смейся, Ефим. Ты можешь не дожить до своего срока. (Тронул рукой стоящее около него ружьё.)

Ефим. Значит, мой срок сдвинется. Только и всего. Стоит ли сокрушаться об этом?

Матвей. И её срок сдвинулся. Ей было бы сейчас тридцать семь. Нет тридцать восемь, однако. Помнишь её?

Ефим (по лицу его пробежала тень). А зачем мне её помнить? Если б я жил воспоминаниями, я стал бы похож на тебя.

Действие первое

Селение из нескольких чумов и новый, ещё не достроенный дом – школа.

Посёлок счастлив своим расположением: кругом лес, река рядом. Вдали видны Уральские горы. Вершины, их в снегу. Урочища пастухов и охотников так велики, что сюда входят и тайга и тундра.

Из лодки-калданки на берег выпрыгивает девушка, это Маша. Она в спортивных шароварах, в свитере. Вытянув лодку, берёт из неё сундучок фанерный и патефон и направляется к чуму, подле которого колет дрова Анфиса, молодая ещё женщина, в малице, в чижах; она с подбитым глазом.

Внутри дома видна люлька. Над люлькой бубенчики, пробки от флаконов, цепочка – игрушки ребёнка. Анфиса ожесточённо машет топором, отпинывая поленья.

Под лиственницей, на которой висит деревянный идол, спит на оленьей шкуре мужчина.

Издали доносится вой.

Звуки бубна.

Маша. Здравствуйте.

Анфиса (неприязненно покосившись на неё). Э...

Маша. Вы не говорите по-русски?

Анфиса. Каким ветром тебя занесло? (Говорит она замедленно, сипло.)

Маша. Учительница я. Ваших детей грамоте учить буду. (Вслушиваясь.) Там кто-то болен или рожает?

Анфиса. Шаман там. Камлает. (Махнув рукой.) Э, ты не знаешь.

Маша. Камлает? Как интересно! (Намеревается идти к чуму шамана.)

Анфиса. Не ходи. Это нельзя.

Маша. Ну вот ещё! Я в церкви была когда-то... из любопытства, конечно. Вообще-то я атеистка. Неверующая, проще говоря. Понимаете?

Анфиса. Ты слепая, однако, э?

Маша. Но почему же? В стрелковой секции занималась. Даже значок имею.

Анфиса. Чум видишь?

Маша. Разумеется, вижу.

Анфиса. Гришку моего под деревом видишь? Пьяный спит.

Маша. Какое безобразие! Вижу и его. Бессовестный! Он спит, а вы дрова колете.

Анфиса. Нет, должно быть, не совсем слепая. Ну так смотри: вот бог. (Показывает на замурзанного идола.) Гришка проснётся сейчас – бить его станет. А потом и меня.

Маша. Бога-то – пусть, его всё равно нет. А вас за что?

Анфиса. Раз бьёт, значит, есть бог. Бог есть, рыбы нету. Ушла из котцов рыба.

В чуме закричал ребёнок. Спящий зашевелился, поднял голову. Взяв обломок хорея – палки, которой подгоняют оленей, – принялся дубасить и без того жалкого идола.

Маша. Что это он?

Анфиса. Сказала же: бога бьёт... за то, что рыба ушла.

Маша (услыхав вой Шамана). А тот?

Анфиса. Тот пытает: почему рыба ушла. Однако и мне пора. Бог устал. Дрова умеешь колоть?

Маша. Я в городе жила. У нас паровое отопление.

Анфиса. Учись, если ты... женщина. (Отдаёт Маше топор, подходит к мужу, становится перед ним на колени. Тот бьёт её раз и другой.)

Маша (ошеломлённо молчит, потом бросается на выручку). Нет! Не сметь! Вы что, рехнулись? Не сметь! В сельсовет пожалуюсь!

Григорий (продолжая истязать жену). Сельсовет далеко. Два дня на оленях ехать. Я сам себе... сам сельсовет!

Анфиса безропотно сносит его побои.

Маша (пытается оторвать его от жены, но от сильного толчка отлетает в сторону). Не трогай! Слышишь? Лучше не трогай! (Замахивается топором.) Уйди, паразит, раскрою череп!

Григорий (удивлённо, но с некоторым уважением). Смелая девка! Лихая девка! Мне бы в жёны такую!

Маша. Ты и своей недостоин.

Григорий. Своя старая, двадцать пять зим прожила. Мне молодая нужна, как ты. Смелая, как ты. Давай выходи замуж. На охоту вместе ходить будем, винка пить будем. (Великодушно протягивает ей недопитую бутылку.) Н-на, пей!

Маша. Сам отравляйся! (Выбивает бутылку.)

Анфиса. Бить-то ещё не будешь? Если не будешь – пойду сына кормить.

Григорий (жестом отпуская её). Сейчас некогда. Завтра побью. А может, вовсе убью. (Спрашивает у Маши). Убить? Надоела.

Маша. Вот зверь! Вот дикарь! Только тронь её! Только тронь!

Анфиса. Убей. И Костю убей. А то кормить его надо.

Маша. Не бойся, спьяна говорит. Как можно убивать человека? Тем более жену. Тебя спрашиваю, палач: как жену убивать можно?

Григорий. Оленя убиваю – почему жену не могу? Олень добрый, красивый. Олень везёт меня, одевает, кормит, себя кормит. А я его убиваю. Жена не везёт и не кормит. Я её кормлю. Только расходы! О-олень! Он как цветок весенний, как солнышко! Он верен, как смерть. Я маленький был, грудной был совсем, чуть больше ружейного приклада. Мать на груди меня держала... сама от голода мёртвая была. Олени привезли меня за четыре пробега... живого привезли... мать мёртвую. Привезли и – пали. А я жив. Вот они какие, олени! (Плачет.) О-о-о!

Вой в дальнем чуме прекращается. Оттуда выходит маленький юркий человек, это шаман.

Старики у костра наблюдают происходящее 20 лет назад.

Ефим. О, я ловок тогда был! Я был умён и быстр, как горностай! Кто мог сравниться со мною в быстроте и гибкости ума? А слова были медленны, как падающий снег. Ум мой успевал шкуру им подостлать. Сам прятался незаметно.

Шаман (пошатывается слегка. На поясе у него медвежий коготь, зуб росомахи, зеркальце, медные кольца. На голове обруч с несколькими бубенчиками. Бубенчиков со временем прибавится). Она-а! (ткнул пальцем в Машу.) Я видел её. Она подбиралась издалека. Злые духи послали её сюда. Она ехала на железном медведе, который дышал горячим паром, ревел и осквернял воздух. Потом плыла на калданке, и рыба шарахалась от неё, чуя тяжёлый дух медведя. Она прогнала нашу рыбу. Она! Так сказали мне духи.

Анфиса (кормит грудью ребёнка). Она?! (Прячется поглубже в чум.)

Григорий. А я собирался сделать её своей женой.

Маша (улыбаясь). Что за ерунду вы выдумываете? Какие духи? Какой медведь? Это от вас дух нечистый... давно не мылись. Хотите, дам мыла? У меня с собой десять кусков. (Достаёт из сундучка мыло.)

Шаман (схватив у неё кусок, пожирает). Вот, вот твоё зелье! Ты этим меня не испугаешь.

Маша. Как интересно! Ещё хотите? (Подаёт второй кусок мыла.)

Шаман (и этот кусок съедает). Твоё зелье похоже на медвежье сало. Но во рту остаётся какая-то пена.

Маша. Ешьте на здоровье. Хотя вообще-то им лучше мыться. Оно отмывает всякую грязь. Может, и нутро ваше отмоет. (Подаёт третий кусок.)

Шаман. Нутро?

Маша. Ну, если угодно, душу.

Шаман. Не-ет, душа должна оставаться душой. Духи запрещают нам мыться. Если человек моется, он мёрзнет. И душа – чистая – будет мёрзнуть.

Маша (задумчиво). Пожалуй. Так вы не хотите больше мыла?

Шаман. Я ел, чтобы оно потеряло колдовскую силу. Ты тоже. (С ухмылкой.) Теперь ты нам не опасна.

Маша (примирительно). Я и раньше была не опасна. Я приехала учить ваших детей.

Шаман. Ты разве шаманка?

Маша. Я учительница. Кончила педагогическое училище.

Шаман. Педа-ги-чес-кое... чи-ли-ще... И ты всё знаешь?

Маша. По крайней мере то, чему научилась.

Шаман. Тогда скажи: отчего летом не спит солнце? Отчего олени болеют копыткой?

Григорий. О, мой олень! Мой цветок белый! О, Мирце!

Шаман. Отчего рожают женщины в муках? Ты рожала?

Маша (смутившись). Я ещё незамужняя.

Анфиса (выйдя из чума). А я рожала. Я пять раз рожала. И только Костя мой жив. Научи меня рожать, чтоб не умирали дети.

Маша. Я же сказала, что не... рожала ещё. Но у меня есть знакомые акушеры, врачи... Они приедут сюда, они научат.

Шаман. А сама не умеешь. Всякая женщина умеет. Это так просто: сошлась с мужчиной – через девять месяцев ступай в нечистый чум. Родишь, очистишься и снова будешь со всеми.

Григорий. Она родит, вот увидите. Когда станет моей женой. У нас будет пять, нет, два раза по пять сыновей.

Шаман (гнёт своё). Шаман должен знать всё. Иначе какой же он шаман.

Маша. Всего не знает ни один человек.

Шаман. Я знаю. И потому я шаман.

Маша. Ну так скажите мне: что такое социализм?

Шаман. Социализм – это говорильня. Сюда и до тебя приезжали разные люди. И всё говорили, говорили. Мы уж дремлем, а они говорят.

Маша. Значит, неинтересно говорили. Социализм – это счастливая жизнь. Социализм – это правда.

Шаман. Правда или счастливая жизнь? Тот, кто любит правду, счастлив не бывает. Счастливы только мёртвые. Они ничего не хотят. Не думают о счастье.

Маша. А я жива. И я счастлива.

Шаман (пророча). Значит, и ты должна умереть.

Маша (усмехаясь). Чушь какая! Соберите людей. Я расскажу им о школе, о социализме, о комсомоле.

Шаман (бьёт в бубен, кричит). Эй, люди! Собирайтесь! Вот эта белка научит вас всему на свете. Женщин научит рожать без болей. Мужчин – охотиться, пасти оленей, не упускать из запоров рыбу. Расскажет, почему прячется на полгода солнце, почему не спит оно летом... почему власти меняются так часто... почему человеку при всех властях трудно. Эй, люди! Скорее сюда!

Собираются люди, робея перед Машей, жители стойбища. Есть среди них и дети. Почти все – мужчины и женщины. – курят трубки, удивлённо переглядываются, не понимая, чего ради их собрали.

Шаман что-то говорит владеющим русским языком Григорию и Анфисе. Очень внушительно говорит, по-своему.

Маша. Товарищи! Я плыла сюда и боялась... Боялась севера, боялась чужих незнакомых людей. Ваш север прекрасен. Цветёт багульник, черёмуха цветёт. Реки широки и задумчивы. Берега их таинственны и величавы. Земля эта, удивительная, девственная земля, достойна большого счастья. Время сейчас такое... Оно несёт людям радость. Здесь пролягут железные дороги. Немного погодя придёт электрический свет. Но главный свет в человеке – свет его души. Он загорается, когда человек образован, знает историю и культуру своего и других народов. Вы согласны со мной?

Шаман (пригрозив бровями Григорию и Анфисе). Они согласны, согласны.

Маша (увлечённо). Вот почему ваши дети должны учиться, познавать этот прекрасный и сложный мир. Они узнают азбуку, счёт, научатся читать и рисовать.

Слушатели её невозмутимо попыхивают трубками, каждый занимается своим делом. Кто-то строгает, кто-то разминает ремень, кто-то обтягивает камусом лыжину.

Что ж вы молчите, товарищи?

Шаман. Они согласны, видишь сама. (Говорит по-ненецки.) Эта дурочка хочет приучить вас есть мыло. Мыло – это та отрава, от которой не умирают только шаманы. (Подаёт одному из ненцев недоеденный кусок мыла.)

Тот отпрянул, испуганно взроптал. (Даёт другому). На, попробуй!

Тот шарахнулся.

Маша. Что вы ему сказали?

Шаман. Я сказал, мыло – это хорошо. И ещё сказал, что ты будешь мыть им людей.

Маша. Правильно. Я научу вас пользоваться мылом. Ничего плохого в этом нет, наоборот. Что ж вы молчите? Ну вот вы хотя бы скажите... есть у вас сын или дочка?

Ненец что-то бормочет, отходит.

А вы? Вы? (Спрашивает она другого, третьего.)

Ненцы застенчиво пересмеиваются, пожимают плечами.

Ну почему вы молчите? (Чуть ли не со слезами.)

Шаман (с откровенной насмешкой). Они не понимают по-русски.

Маша (изумлённо). Не понима-ают?! (Задохнулась от обиды. Значит, все её усилия были напрасны.) Они не понимают?

Шаман (подтверждая кивком). Как же ты будешь учить людей, языка которых не знаешь?

Маша досадливо прикусила губу.

Если хочешь, я могу перевести сказанное тобой. (Говорит по-ненецки.) Люди! Я только что советовался с духами. Они сказали, что рыба навсегда уйдёт из наших рек, если эта женщина останется в стойбище. Если ваши дети перешагнут порог русского чума (указывает на школу), если хоть кто-то из вас даст ей приют, огонь и дым накажут всякого, кто ослушается духов. Дети его околеют от холода, оленей его загрызут волки. Глаза его выклюют хищные птицы... я буду просить духов не гневаться на вас. Мы не хотели, чтоб эта женщина учила нас вместо вкусного мяса есть эту отраву. (Стиснул в кулаке мыло.) А теперь расходитесь, и пусть каждый из вас принесёт к дуплу лиственницы жертву духам. Чем больше будет жертв, тем больше удача. Я всё сказал.

Люди расходятся.

Маша (пытается их остановить, но тщетно). Куда же вы? Постойте. Я ещё не всё сказала. Я... послушайте! Присылайте завтра своих ребятишек. Слышите? Всех присылайте! Я буду учить их грамоте.

Никто не отозвался.

Шаман. Мне жаль тебя. Ты говоришь с глухими.

Маша уходит. Шаман вешает на шапку бубенчик. Он будет навешивать их после каждой победы.

Старики у костра.

Ефим. Добавь сучьев, Матвей. Я мёрзну.

Матвей. Добавь сам. Они лежат подле тебя.

Ефим. Я же говорил тебе, что не привык работать. Я всегда руководил.

Матвей. Бедняга. (Подбрасывает дрова. Огонь сильнее.) Значит, я глуп, потому что живу воспоминаниями?

Ефим. Ты глуп, потому что глуп. А воспоминания – это лишь часть твоей глупости.

Матвей (недоверчиво). А сам-то... неужели ничего не помнишь?

Ефим. Только то, что мне нужно. Всё прочее до поры забываю. Так делают все умные люди. И потому они правят глупцами.

Матвей. Да, я помню: ты правил.

Ефим. И хорошо, умно правил! Все были довольны.

Матвей. Не все. Во всяком случае, не я и не Маша.

Ефим (настойчиво). Я умно правил. Никто не роптал. А ты не в счёт. Ты брат мой.

Матвей. Не-ет, я твой враг. Враг с того самого дня, когда понял, что ты подлый.

Ефим. Если понял, зачем шёл за мной? Зачем слушал мои советы?

Матвей. Надо же было идти за кем-то. Вот я и шёл, пока не явилась Маша.

В школе.

Маша расположилась в одном из классов. Сев за парту, расплетает тяжёлые свои косы.

Маша (пишет). Здравствуй, мама! Вот я и на месте. Я очень спешила сюда и не жалею. Мне всё здесь нравится. И люди, среди которых придётся быть долго, может, всю жизнь, и природа здешняя. Из ненцев никто почти не умеет ни читать, ни писать. Если я всё-таки уеду отсюда, то прежде научу их этому. А пока учусь их языку сама. Со мной занимается – ты не поверишь, мамочка! – сам шаман. Он очень славный и непосредственный человек. Он и учитель мой, и переводчик. Я очень смешно говорю и знаю не так много слов, как хотелось бы, но к сентябрю, когда откроется школа, буду знать вполне достаточно, чтобы уметь объясняться с детьми. Порой мне хочется взяться за кисть и что-нибудь порисовать. Но сейчас не до этого. Может, потом... когда всё наладится. Ты, пожалуйста, не волнуйся за меня, не выдумывай разных ужасов. Я же знаю, ты у меня выдумщица. Нафантазируешь и сама же нервничаешь, не спишь ночами. Всё очень здорово, мамочка! Очень здорово! Я как-нибудь напишу тебе об этом подробно... (Встаёт из-за парты, подходит к доске, пишет: «Лось – тямдэ, люди – сада, добрый – хибяри нга ворта...». Прочитав, улыбается, радуясь постижению чужого, трудного языка.)

На улице неподалеку от школы толпа. Шаман что-то объясняет людям, указывая на лиственницу, вершина которой спилена. На голых нижних сучьях – вышитые бисером мешочки, кисы, пояса, монеты, шкуры. В руках у Анфисы петух, голова которого свёрнута. Шаман велит ей положить петуха в дупло – жертва идолу.

Маша заводит патефон, слышится: «Жил-был король когда-то. При нём блоха жила. Милей родного брата она ему была. Блоха? Ха-ха-ха...» Ненцы в ужасе бросаются врассыпную.

Шаман. Она привезла с собою злых духов. Бегите и не показывайтесь, пока духи кричат и злятся.

Все разбежались. Григорий спрятался за ближнее дерево. Однако любопытство берёт верх над страхом.

Шаман бьёт в бубен, что-то выкрикивает, кружась, всходит на школьное крыльцо. Затем, ухмыльнувшись, протискивается в дверь. А бас шаляпинский наводит ужас на аборигенов: «Блохе – кафтан? Блохе? Хе-хе-хе...».

(Видимо, слыхал музыку раньше. Да и страх ему неведом). Сава, Маша, нгани торова!

Маша (остановив патефон). Торова, Ефим. Я рада, что пришёл. Постой. Мань маймбидм. Правильно?

Шаман. Ненася. (Кивает.) Правильно.

Маша. Мне рассказывали о шаманах разные гадости. А ты славный, Ефим. Пыдар сава. Правильно?

Шаман. Мы с тобой два шамана. Мы будем править. Нам нельзя ссориться.

Маша. Мы будем учить. И учиться. Начнём? Видишь? Я выписала некоторые слова. (Читает.) Лось – тямдэ, люди – сада, добрый – хибяри нгаворота.

Шаман (ухмыльнулся). Ненася. Правильно.

Маша (приглядываясь к нему). У тебя на шапке появился ещё один бубенчик. Что это значит?

Шаман. Я одержал ещё одну победу над злыми духами.

Маша (улыбнувшись). А, понимаю. Значит, награда. Ну, орден, что ли.

Шаман. Ага, сам себя наградил.

Маша. А мыло ты больше не глотаешь?

Шаман. Мылом я мою руки.

Маша. А кто говорил, что мыться нельзя? Тело мёрзнет.

Шаман. Мне всё можно. Я шаман.

Маша. Мыться не только тебе можно. Это очень приятно.

Шаман. Да, приятно. Но всем нельзя. Иначе в мире не будет порядка. Все станут одинаковы.

Маша. Ты против равенства?

Шаман. Равенство – глупая выдумка. Когда все равны – исчезает страх, почитание. Исчезает порядок. Пурга над землёй подымется, и люди в ней заблудятся и замёрзнут. Вот так.

Маша. Тебе их жаль?

Шаман. Если они вымерзнут – перед кем я буду шаманить?

Маша. Ты веришь в духов? В бога веришь?

Шаман. Я верю в человеческую глупость. Пока она есть – а она бессмертна, – будет бог.

Маша. Не верю я в твоего бога, у нас церковь отделена от государства. Большинство людей, как и я, не верят.

Шаман. Неверие – тоже глупость. Человек должен во что-то верить. Или – делать вид, что верит.

Маша. Ты делаешь вид или веришь?

Шаман. Я шаман. Мне всё можно. Ведь ты не веришь в свой социализм, в комсомол не веришь, а делаешь вид, что веришь.

Маша. Я верю. И в социализм, и в комсомол.

Шаман. Как можно верить в слова? Слова можно говорить, а верить вовсе не обязательно.

Маша (убеждённо). Если бы я не верила, я бы не поехала сюда.

Шаман (задумчиво). Ты, однако, мешать мне станешь? А?

Маша. Я не буду тебе мешать, если ты будешь добр и справедлив с людьми. Скажи, Ефим... Вот ты спрашивал у духов, куда ушла рыба... А я видела недалеко озеро... Там очень много рыбы. Почему её не ловят?

Шаман. Это священное озеро.

Маша. Священное. Но рыба-то обыкновенная. Люди могли бы её ловить.

Шаман. И рыба в нём священная.

Маша (смеётся). А кто говорил только что, что не верит в святых, в духов? Если рыба священная, почему ты её ловишь? Даже мне приносил вчера.

Шаман (ворчит с угрозой). За головню голой рукой хватаешься! (Уходит.)

Маша. Я, кажется, рассердила его. Его пока ещё рано сердить. И опасно. (Снова заучивает ненецкие слова.)

Шаман, выйдя на улицу, оглядывает убогое селение, которое видел много раз. Всё, что есть, что будет, он знает.

Вот беременная женщина. Муж ведёт её в нечистый чум. Там она будет маяться одна, и никто к ней не подойдёт, пока роженица не «очистится».

Шаман. Что, Катерина, рожать пошла?

Катерина. Пойду, однако. Брюхо назрело. Человек жить просится.

Шаман (не без грусти). Жить... А для чего ему жить?

Катерина (равнодушно). Ты умный. Ты лучше знаешь.

Муж толкает её.

Шаман. Не бей её. Она родит тебе сына.

Муж. Верно – сына? У меня четыре девки. Верно – сына? Устал от девок. Их надо кормить. Им надо искать мужей. Верно – сына?

Шаман. С каких пор ты перестал мне верить?

Муж. Я подарю тебе оленя... двух оленей! Когда родится сын.

Шаман. Ты принесёшь их в жертву. А сейчас приди в мой чум. Я дам для неё рыбы.

Муж. Хороший ты человек, Ефим. Добрый человек! (Уходит вместе с женой.)

У другого чума, под деревом, Григорий снова бьёт Анфису. Та лишь защищает лицо, но молчит.

Григорий. Кто отец этого выродка? (Указывает на люльку.) Говори, кто?

Анфиса. Ты, однако.

Григорий. А может, Матвейка?

Анфиса. Может, и Матвейка. Как знать? В себя не заглянешь.

Григорий. Запор-рюю!

Шаман, усмехнувшись, равнодушно проходит мимо. Из лесу, ещё издали увидав, что бьют Анфису, выбегает Матвей. Отбрасывает Григория. Завязывается драка. Анфиса с восторгом смотрит на Матвея, избивающего её мужа.

Анфиса. Сладкий Матвейка! Молодой Матвейка!

Какая-то старуха несёт к священному дереву малицу, замирает подле него. Прося себе то ли жизни полегче, то ли скорой смерти.

Из школы вдруг опять доносятся «голоса духов» – это Маша завела патефон, слышится «Песня Сольвейг» Грига.

Драка прекратилась.

Ненцы кинулись врассыпную, но уж не так спешно. Как ласково, как необыкновенно нежно говорят с ними эти странные духи! Матвей, увидав, что они бегут, смеётся. Григорий, поднявшись, злобно погрозил ему кулаком, снова спрятался за дерево. Анфиса не побежала, тоже рассмеялась, не понимая, чему смеётся. Рядом с Матвеем ей ничто не страшно. Даже злые духи.

Анфиса. Винка хочешь, Матвей?

Матвей. Крепко он тебя разукрасил. Под глазами-то ровно чернику давили. Больно?

Анфиса (подавая ему кружку со спиртом). Раз обнимаешь пройдёт. Как стемнеет – приду к чёрному камню.

Матвей (выпив). Уходить тебе надо – убьёт.

Анфиса. Позови – уйду.

Матвей. Потерпи эту зиму... если охота удастся – богатый буду. Заберу и Костьку.

Анфиса. Мне и не надо твоего богатства. Мне тебя надо, Матвейка! Позови сейчас. Тошно мне тут.

Матвей. Куда же я позову тебя, Анфиса? Я бездомный. Как волк, день и ночь по земле рыскаю. А ты женщина, и с ребёнком.

Анфиса. Ах, а я разве не твоя волчица? Позови! Сил больше нет терпеть. (Распахивает кофту. Грудь в кровоподтёках.) Зверь он совсем. Лютый зверь! Каждый день меня лупит, каждый день. Матвейка!

Матвей. Ладно. Поговорю с братом. Может, выделит отдельный чум. Там кто? (Указал на школу.)

Анфиса. Девка чужая. Из города приплыла. Где так долго был?

Матвей. Лечился. Ногу сломал – отвезли в Лурьян... к русскому доктору. В Лурьяне хорошо. Там колхоз. Знаешь?

Анфиса. Колхоз – у! Ефим говорит, колхоз – шибко худо. Всё забирает у людей: детей, жён, оленей, рыбу...

Матвей. Тебе-то чего бояться? У тебя оленей нет.

Матвей. Нет оленей. Гришка горюет. Всё стадо пало. Потому и бьёт меня часто. И пьёт без просыпу.

Матвей (вслушиваясь). Эх, будто ручеёк со скалы падает! Красиво!

Анфис (злобно, начиная ревновать). Шаманка!

Матвей. Ты не понимаешь, Анфиса. Это музыкой называется. Я в Лурьяне слыхал. Музыка!

Анфиса. Му-зы-ка... (Смеётся.)

Голос Маши. А музыка, точно алая бабочка, трепещет волшебными крылышками. Песня, словно луч солнечный, проникает в сумрачные души, пробуждая в них свет, вызывая радость... Думал ли Григ, что его будет слушать зачарованные звуками ненцы? Думали ли ненцы тогда, что через несколько лет музыка Грига в тайге и в тундре станет привычной?..

Такие вот Маши, сами лёгкие, беззащитные, как бабочки, бесстрашно прошли через тысячи рек и озёр, через вражду и оговор, принесли чистую душу свою людям...

Вот ненцы помаленьку собираются, шажок за шажком подходят к своим чумам. Бедные, запуганные, оглуплённые существа! Не духи, а великие души говорят с вами! Они повествуют вам о любви, о красоте мира, о бескрайности родины, которая много больше, чем ваш крохотный посёлок.

На крыльцо вышла Маша. В глаза ей ударило весёлое солнце. Маша заливисто, радостно засмеялась, закинула косу на спину.

Матвей. Она похожа на белочку.

Анфиса. Колдунья! Учи-тел-ка!

Появился Григорий.

Григорий (совсем уже осмелев). Я беру её в жёны. Так решено.

Матвей без робости подходит к крыльцу, на котором стоит улыбающаяся девушка, и сам улыбается. Улыбка его восторженна. Анфиса ревниво смотрит на него.

Анфиса (о муже и о Матвее). Вы как два сохатых во время гона.

Григорий. А тебя я убью. Или – Матвейке отдам. Зачем ты мне старая-то? Тебе уже двадцать пять зим. И ты рожаешь мёртвых детей.

Матвей вскакивает на крыльцо.

Маша. Пыдар тямдэ... хибяри нгаворота... (Улыбается, довольна тем, что хоть как-то может общаться с незнакомым человеком.)

Матвей (оторопев). Ругаешься как... нехорошо! (Укоризненно покачал головой.)

Маша. Ругаюсь? Неправда! Я сказала, что ты сильный, как лось. И, судя по глазам, наверно, добрый.

Матвей (угрюмо). Ты сказала, что я лягушка. И людоед. Я не лягушка и не людоед. Я Матвей, охотник.

Маша (увидав ухмыляющегося шамана). Зачем ты врал мне, Ефим? Зачем учил меня не тому?

Шаман достал из сумки какой-то гриб, похоже, мухомор, проглотил его и, ударив в бубен, закружился, завыл, выговаривая несвязные, нечленораздельные слова.

Матвей. Так это он тебя учил? (Смеётся.) Он научит.

Маша (Шаману). Как тебе не стыдно, Ефим?

Матвей. Он не слышит. Он перед камланием мухоморов наглотался и ошалел. (Решительно.) Я буду звать тебя белочкой.

Маша (строго, «учителъно»). Меня зовут Мария Васильевна Корикова.

Матвей. Мария Васильевна. Белочка.

Маша. Пойдём, Матвей. Ты мне поможешь. Столько времени зря потратила с этим прохвостом! (Указывает на беснующегося шамана). Он учил меня совсем не тем словам. Как по-вашему охотник?

Матвей. Ханёна. Нанём пэртя.

Маша. А лось? А добрый?

Матвей. Хабарта. Сава, Марья Васильевна, белочка.

Шаман, сорвав один из бубенцов, камлает.

Ты играла красивую музыку.

Маша. Правда? И ты её не боялся?

Матвей. Музыки разве боятся? Музыку слушают.

Маша. А они боялись.

Матвей. Сначала боялись, потом слушали. Видишь, Ефим сердится на них из-за этого. Бубенчик с себя сорвал. Хочет музыку заглушить. Дескать, духи так требуют.

Маша. А тебя духи не накажут?

Матвей. Духов нет. Так говорил один русский, конструктор из окружкома. Бога нет. Это Ефимко, брат мой, выдумывает.

Маша. Он твой брат?

Матвей. Мы от разных матерей. Отец один. Но я охотник. Он шаман.

Маша. Как интересно! Идём же! Ты расскажешь мне о себе, обо всём... Я ничего, ничегошеньки не знаю. Кроме того, что знаю. Попьём чаю. Потом поставим красивую музыку. И ты иди ко мне, Анфиса.

Григорий. Она не пойдёт. Я пойду.

Маша. Отчего же не пойдёт? Если я приглашаю? Иди, Анфиса. И ты тоже входи, Григорий. Всем места хватит.

Григорий с женой, Матвей и Маша входят в школу. Шаман неистовствует. Но в голосе его не только злобные, но и жалобные нотки.

Старики у костра.

Ефим. А ведь ты без забот со мной жил, Матвейка. И жил бы. Зачем тебе понадобились заботы? Ты мог бы стать хозяином больших стад. На тебя работали бы Гришка с Анфисой, Егорка, Микуль.

Матвей. Я не хотел быть хозяином.

Ефим. Ну да, так. Ты бы и не сумел быть хозяином. Ты дурак, как тысячи дураков. Отец тревожился за тебя. Он был умный, наш отец. «Ефим, – сказал он мне перед смертью, – выделишь ему чум, два чума и треть стада, если он станет умным». Ты умным не стал. Помнишь, как в стойбище приехал Петька Зырян? Я велел тебе угнать наше стадо к морю.

Матвей. Твоё стадо, Ефим.

Ефим. Там были и твои олени. Они могли стать твоими.

Матвей. Но стали колхозными. Потому что колхоз...

Ефим. Потому что колхоз – то же стадо. Ему нужен умный пастух, нужен хозяин. Ну-ка, скажи, Матвей, что сталось тогда с твоим колхозом?

Матвей. Он развалился.

Ефим. А что сталось с моим озером?

Матвей. Его захламили.

Ефим (убеждённо). Потому что колхоз – это стадо.

Матвей. Ты не всё знаешь, Ефим. Ты много не знаешь.

Ефим. Я всё знаю.

Матвей. Так думаешь ты сам.

Е ф и м. И другие так думал и.

Матвей. Пока ты был шаманом, они боялись тебя. Заклинаний твоих боялись. Их страх ты принимал за почитание.

Ефим. Страх – это порядок. Страх – бубен, который оглушает глупцов. Если их не запугивать – глупцы наглеют, берут верх и ведут не туда, куда следует. А я вёл дорогой верной. Я знал: вот этот рождён охотником. Он и будет охотником. Этот должен быть пастухом. Тот всех лучше ловит рыбу. Ему доверю своё озеро, когда придёт большой голод.

Матвей. Но ты не доверил.

Ефим. Озеро отнял твой колхоз... колхоз обидел меня. И я рассердился. Умный человек не должен сердиться. Подбрось ещё немного дровец. Я что-то стал мёрзнуть последнее время.

Матвей. Ты долго пробыл в лагере.

Ефим. Девятнадцать лет. Десять по приговору да девять сверх того – за побеги.

Матвей. И годы сказываются... старость. Раньше, бывало, наешься своих мухоморов и чуть ли не голый на ветру пляшешь.

Ефим (бодрясь). Я и теперь ещё в силе. Ты не знаешь меня, Матвей.

Матвей. Э, чего там! Порох подмок.

В школе.

Здесь собрание. Люди сидят на партах, на полу, стоят. И ещё много людей за дверью. Шаман говорит по-ненецки.

Шаман. Эта агитатка внесла смуту в нашу спокойную честную жизнь. (Маше.) Ты понимаешь? Я говорю, хорошо, что здесь появилась русская учительница.

Маша кивает. Матвей удивлённо косится на брата.

А скоро придут сюда люди с красными повязками. Они запретят вам иметь детей, пасти собственных оленей, есть мясо. Они запретят ловить рыбу, стрелять песцов и глухарей. Они посадят вас на деревянные скамейки и будут учить своим бессмысленным и пустым молитвам, которые сочинил один хитрый шаман, Ленин. (Маше.) Ты понимаешь? Я говорю, был на свете умный человек Ленин. Он сказал «Все равны».

Маша кивает.

Люди, учит в своих молитвах, берите жён у соседей, потому что все равны. Отнимайте оленей у хозяев, потому что все равны. Плюйте в воды священного озера, потому что ничего святого на земле нет.

Ропот.

Шаман. Кто посмеет это сделать, тот будет проклят мной навечно. Все дети его будут рождаться леммингами. Вся пища его превратится в мох. Из глаз будут расти мухоморы... Бойтесь проклятия, люди! Живите честно, как жили. Леса наши велики. Пастбища необозримы. Правда, год выдался неурожайный... мало зверя, мало птицы... потому, что пришли чужаки... Из-за них ушла из рек рыба... Уйдут они – река снова наполнится рыбой. Прибегут лемминги – за ними придёт песец. На стланиках будет полно шишек, а значит, и белок. Терпите пока. Я помогу вам. Я советовался с духами. Они сказали: «Можешь дать своим людям рыбы из священного озера». И я дам!

Пауза. Радостные голоса.

Этой агитатке не верьте. Она плохой человек. (Маше.) Я сказал, что завтра начнём отлов рыбы в священном озере.

Маша. Ты умно сказал, Ефим. Справедливо сказал. Шаман. Видишь, я всё им разрешаю. Всё, что для них полезно. Я забочусь об их благоденствии. Они бедны и неразумны. Но они мои дети.

Маша. Скажи им, пусть ведут детей в школу. Скоро начнутся занятия.

Шаман. Агитатка велит вам привести в этот чум свих детей. Не ведите. Она свяжет их арканом, острижёт наголо и заставит есть мыло.

Возмущённый ропот. Люди вдруг поднимаются и уходят.

Маша. Что они? Почему ушли? Я хотела рассказать им о Ленине. Шаман. У тебя ещё есть время. Ведь ты надолго здесь поселилась?

Маша. Пока не научу людей грамоте. Пока они не поймут, что такое социализм.

Шаман. О, значит, надолго. Потому что люди никогда этого не поймут. Я шаман, и то не понимаю. Зачем нужен какой-то социализм, когда человеку и без его хорошо? Ведь главное, чтобы человеку было хорошо. А ему хорошо, когда сытно, когда удачна охота, здоровы дети, когда в чуме горит огонь. Будут шкурки, будет мясо. Наловим рыбы в священном озере – сдадим казне.

Маша. Казне, то есть государству. Государство произведёт с вами справедливый социалистический обмен. Понятно? Другое государство вас обмануло бы... А наше печётся о своих людях.

Шаман (иронически). Да-да. Оно печётся.

Маша. Оно даст вам за шкурки ружья, патроны, муку, мясо, чай... Оно будет учить бесплатно ваших детей, лечить больных. Дома вам построят.

Шаман. К чему нам дома? Мы в чумах привыкли. И школы твои не нужны. Но довольно. Я не привык спорить с людьми. Особенно с женщинами. Я шаман. И люди понимают меня с первого слова. Люди слушают меня. Потому что слова мои необходимы им. (Матвею.) Я ухожу. Ты со мной. (Поднимается, Матвей тоже.)

Маша. Матвей, ты вернёшься? Пожалуйста, вернись.

Матвей. Я вернусь. (Уходит).

На улице Шаман, Матвей.

Шаман. Не связывайся с ней.

Матвей (насмешливо). Мне не велят твои духи?

Шаман. Тебе не велю я.

Матей. Зачем ты врал учительнице? И людям врал?

Шаман. Моя ложь была вынужденной. Я врал во имя спокойствия людей.

Матвей. Тебе велели твои духи?

Шаман (сурово). Духи сказали мне – сюда скоро приедет Петька Зырян. Помнишь того нищего рыбака? Отец ещё выиграл его в карты.

Матвей. Приедет... зачем?

Шаман. Чтобы отобрать в колхоз наших оленей. Чтобы стать нашим бригадиром. Он отберёт и твоих оленей, Матвей. Угони их подальше к морю.

Матвей. Я не погоню твоих оленей.

Шаман. Олени наши общие, Матвей. Ты получишь свою долю, когда здесь всё успокоится. А пока нам лучше держать оленей вместе.

Матвей. Я не погоню твоих оленей.

Шаман. Тогда ты не получишь свою долю.

Матвей. Я охотник.

Шаман. Охотнику разве не нужна упряжка?

Матвей. У меня есть.

Шаман. Нет. Пока ты болел, я принёс твоих оленей в жертву. Я хотел, чтоб ты поскорей выздоровел.

Матвей. Я не просил тебя об этом.

Шаман. Меня не надо просить. Я брат твой старший, заботливый брат. И я принёс их в жертву.

Матвей. Ты просто жулик. Хитрый и ловкий жулик.

Шаман. Ружьё у тебя тоже моё. Оставишь его в моём чуме. Или погонишь оленей. Тогда я дам тебе две упряжки и второе ружьё. Дам собак, дам зарядов. Спирту дам, сколько хочешь. Но к этой агитатке ты больше не пойдёшь.

Матвей. Я мужчина. И я сам знаю, куда и к кому мне ходить (Оттолкнув шамана, идёт в школу.)

Шаман. Ты пожалеешь об этом, Матвейка. Со мной нельзя ссориться. Ты пожалеешь.

Матвей захлопнул за собой дверь.

Время смут, время раздоров. (С болью.) Я хочу мира на земле! Я хочу мира... Но как поселить покой в души людей? (Вскидывает руки, падает на колени.)

Старики у костра.

Ефим. Всё началось с этой девчонки. Пришла она – ушёл покой. Навсегда ушёл из нашего стойбища.

Матвей (нежно). А ведь она маленькая была. Юркая, как белочка.

Ефим. Агитатка.

Матвей. Я называл её белочкой.

Ефим. Ты при ней становился похож на тайменя, изливающего свои молоки.

Матвей. Рядом с ней всё время было то холодно, то жарко. А в лесу я видел её перед своими глазами. Иду, бывало, с охоты, всё возле школы пройти норовлю. Выскочит Маша на крылечко, руку протянет. У-узенькая такая ладошка, с ножны охотничьего ножа. В руки взять её боязно, не то что пожать. Осмеливаюсь, беру. А сам глаза отвожу в сторону.

Ефим. Таймень в пору икромёта.

У школы Маша, Матвей возвращаются из лесу с мешком орехов.

Маша. Ань торово, Матвей! Нынче много орехов, правда?

Матвей. Да, много. Орехов много.

Маша. Ты насобирал уже пять мешков.

Матвей. Это тебе. (Ставит свой мешок.) Все белки любят орехи.

Маша (С притворной строгостью.) Почему ты зовёшь меня белкой?

Матвей. Потому что зову. (Помедлив.) Потому что ты маленькая и пушистая. Все белки любят орехи.

Маша (смеётся). Все белки любят орехи. Неужели я и вправду похожа на белку? Нет, правда, похожа?

Матвей. Чистая правда.

Маша. Ты превосходно говоришь по-русски. А я уже нормально по-вашему говорю? Хой ниня пирця пя вадедесава. Понятно?

Матвей. На холме растёт высокое дерево. Понятно.

Маша. Матвей нянданя нюдако нганоханмингаха. На маленькой лодке плывут Матвей и его брат. Правильно?

Матвей (насупившись). Неправильно. Мы с братом плывём на разных лодках. Ты быстро освоила наш язык. И всё же, когда будешь говорить с детьми, зови меня, а не Ефима.

Маша. Договорились. Но почему ты всё время пугаешь меня Ефимом? Он совсем не такой уж страшный. Временами мне даже жалко его.

Матвей. А мне тебя жалко. Ты ничего не понимаешь...

Маша. Ты невежлив со мной, Матвей. Я учительница (Смеётся.) Какой ужас! Завтра начнутся занятия. Представляешь? Уже завтра! Бо-оююсь!

Матвей. А Ефим не боится. Он никогда и ничего не боится. Но учит, и его слушают. Но с тех пор, как появилась здесь ты, слушают меньше.

Маша. Настанет день – и совсем перестанут слушать. (Тихо, смущённо.) Матвей, ты говоришь со мной... и никогда в глаза мне не смотришь. Почему?

Матвей. Потому что потом... в лесу... из-за каждого куста много твоих глаз. И все смеются.

Маша (тихо). Как интересно. (Теперь и она отводит глаза.) Матвей, а что говорят люди о том, что я плавала в Лурьян?

Матвей. Хорошо говорят. Ты привезла много муки, чаю, ружей, зарядов. И мне ружьё привезла. (Усмехнулся.) Ефим снял с обруча ещё один бубенчик.

Маша. О, скоро он останется совсем без бубенчиков. Он, как и все люди нашего стойбища, будет охотиться или пасти колхозных оленей.

Матвей. У него есть свои.

Маша. Они станут колхозными. Это хорошо, что ты не угнал их к морю.

Матвей. Могут угнать другие.

Маша. А мы не дадим. Что, в самом деле! Вокруг колхозы, вокруг социализм, а тут какая-то допотопная частная собственность!

Шаг назад, понимаешь! Мы вперёд должны двигаться! Песню такую знаешь? «Наш паровоз, вперёд лети! В коммуне остановка...»

Матвей. Веселая песня. Но та лучше.

Маша. Та, это которая?

Матвей (насвистав). Вот эта.

Маша. А, да, чудесная. Я тоже от неё без ума. (Напела «Песню Сольвейг».)

Матвей (указывая на холщовый рулончик в её руках). Что это?

Маша. Это? Да так, чепуха. Что-то вроде пейзажа... ну, картины, понимаешь? Точнее, картинки. (Смеётся.) Видишь, какая я несерьёзная? Завтра занятия, а я рисую, вместо того чтоб готовиться к ним.

Матвей (рассматривая пейзаж). Я тоже так умею.

Маша. Правда? Ну покажи.

Матвей. Только я рисую на снегу, на бересте. Снег растаял. Береста сгорела. Как же я тебе покажу?

Маша. Жаль. Разве можно так обращаться со своими рисунками?

Матвей. Я охотник. Не могу же я таскать с собой лишний груз.

Маша. Пожалуйста, нарисуй мне что-нибудь.

Матвей. Сейчас. Вот только срежу бересту.

Маша. Попробуй на бумаге. Вот карандаш.

Матвей. На бумаге я не рисовал.

Маша. Это всё равно, что углём на бересте. Не робей, пробуй.

Матвей (взяв мягкий карандаш, проводит один робкий штрих, другой). Бумага такая белая, ровно снег. Только следы на снегу тают, а здесь нет. Что нарисовать тебе?

Маша. Что хочешь. Охоту, например. Это тебе всего ближе.

Матвей. Охота разная бывает. На песца, на лисицу, на соболя, на белку. На ленных гусей или на куропаток. С ружьём, с силком, с капканом. Охота разная бывает.

Маша. Всё равно на кого. На лису, пожалуй. Вот именно: на лису.

Матвей (рисует). Можно и на лису. Лиса повадками похожа на моего брата... Вот нарта... Вот я на нарте. Вот олени... Распадок. И во-он лисица... Сейчас я выстрелю прямо с нарты. Лисью шкуру отдам тебе.

Маша. Спасибо, Матвей. Но лучше не стреляй... пока. (Заглядывает из-за его спины.) Как здорово! Даже не верится, что можно рисовать так быстро и так хорошо.

Матвей. Я всегда рисую быстро. Потому что всё меняется. Горы голубые, а потом вдруг – зелёные или синие... Лес тоже: то золотой, то чёрный или белый. Надо успевать. Иногда я долго рисую: день, два. А береста сгорает быстро. И снег тает быстро. Вместе с рисунками.

Маша (огорчившись). А я воображала, что чуть ли не художница. По сравнению с тобой я просто бездарна. Нет, мне не стоит браться за кисть. (Убежала в школу и тотчас вернулась оттуда с красками, с этюдником.) Это тебе, Матвей. Бери, рисуй. Может, станешь большим художником. Ты должен стать им, Матвей. Поедешь когда-нибудь в город, будешь учиться рисовать.

Матвей. Зачем? Я умею. Сама же сказала, что умею.

Маша. Умеешь. Но есть люди, которые делают это лучше тебя. Вот ты охотник. Умелый охотник. И тебе обидно, когда кто-то добывает белок или соболя больше, чем ты. Верно?

Матвей. Больше, чем я, не добывает никто.

Маша. Вот и рисовать научись так, чтобы никто... понимаешь? – никто не мог нарисовать тайгу и эти горы лучше тебя.

Матвей. Лучше меня никто в стойбище не рисует. Я первый.

Маша. А там, далеко, в Тюмени или в Москве... там есть люди, которые рисуют лучше тебя.

Матвей. Это плохо. (Поразмыслив.) Как же я поеду туда? Там нет ни гор, ни тайги, ни тундры... Там и тебя не будет, белочка, нет, я не поеду.

Маша. Но ты же вернёшься, Матвей. Выучишься и вернёшься.

Матвей. А ты не уедешь отсюда?

Маша. Нет. (Твёрдо.) Нет, теперь я знаю, что не уеду.

Матвей. Ладно. Посылай. Я согласен.

Маша. Обязательно пошлю. Завтра же напишу в окружком и попрошу у них направление для тебя. А пока помоги мне, Матвей. Я ничего не смогу без твоей помощи.

Матвей. Говори. Я всё сделаю.

Маша. В наших чумах много грязи. Люди неопрятны, немыты. Едят что попало. Нужно приучить их к горячей пище, к чистоте, к зубному порошку...

Матвей (морщась). К порошку? Я ел его в больнице. Не знал, что им чистят зубы.

Маша. Теперь знаешь, и ты для меня просто незаменимый человек. С кого же мы начнём, Матвей?

Матвей. Давай хоть с Анфисы. Она сделает всё, что я ей велю. (Ведёт её к чуму Салиндеров.)

В чуме.

Анфиса вышивает лягушку (национальная женская одежда).

Увидав Матвея, радостно вскочила.

Анфиса (воркующе). Матвей-я! Ой, как давно не бывал! (Увидав Машу за его спиной, вытолкнула, задёрнула нюк – входное отверстие).

Матвей (отдёрнув полог, впустил девушку в чум). Кипяток есть, Анфиса?

Анфиса. Хочешь чаю, Матвей-я?

Матвей. Не-ет. Голова зубит шибко. Надо помыть голову.

Анфиса. Кипятку нет. Только чай. Заварила недавно.

Матвей. Можно и чаем. Ещё лучше. (Оглядывает жилище Салиндеров.) Как тут грязно у вас! Будто в загоне.

Анфиса. Всегда так было. Только раньше ты этого не замечал.

Матвей. То раньше, а то теперь. (Начинает прибирать.)

Анфиса (наливает воду в тазик). Ой, Матвейка! Не надо! Я со стыда умру! Разве мужское это дело? Сядь, сама приберу.

Маша. Вы наливайте, Анфиса. Уборкой я займусь. Веничка у вас не найдётся?

Анфиса. Веничка? Кто такой веничек?

Маша. Ну, метёлка... из берёзовых веток.

Анфиса. Веток в лесу полно. Зачем ветки в чуме, когда их в лесу полно?

Маша (выходит, вскоре возвращается с пучком лиственных веток). Можно в конце концов и этими. (Метёт.)

Матвей (намыливает голову). Сава! Ах, сава, Анфиса!

Анфиса (озабоченно). Не студёно голове, Матвей-я?

Матвей. Голова моя радуется.

Анфиса. Пускай и моя порадуется вместе с твоей. (Окунает голову в тот же таз.)

Маша. Вы намыльте волосы-то, намыльте! (Помогает ей.)

Анфиса (сердится). Не тронь. Ты чужая. Не тронь! Матвейка намылит.

Матвей (ворчливо). Я бы шею тебе намылил... Зачем Марью Васильевну обижаешь?

Анфиса (испуганно). Не буду, Матвей-я. Если не хочешь, сама намылю.

Матвей (намыливая ей голову). Так-то лучше. Мой давай. Смывай мыло. Всех леммингов в волосах выводи. (Помогает. Сам же, закончив мыть голову, садится на шкуры и надевает на мокрую голову капюшон.)

Маша. Капюшон-то на мокрую голову разве можно? Просуши её сначала. Или – ещё лучше – вытри.

Матвей (вытерев волосы рукавом малицы). Я всё правильно сделал, Мария Васильевна?

Маша. Всё правильно, молодец! Дай-ка я тебя причешу. (Причёсывает.)

Матвей чуть ли не мурлычет от её прикосновения.

У тебя удивительные волосы!

Анфиса. Не трогай! Я сама буду расчёсывать его удивительные волосы. (Отнимает у Маши гребёнку, причёсывает обратной стороной.)

Матвей. Не так, нельма!

Анфиса. Вот уж и нельма. А раньше другие слова говорил. Раньше любил меня шибко. Разве кровь во мне рыбья? Тебе ли не знать, Матвей?

Маша. Не обижайтесь на него, Анфиса. Мужчины все грубияны. (Отводит взгляд в сторону.) Теперь ты её причеши, Матвей.

Матвей. Я лучше тебя причешу. Ведь ты тоже будешь мыть голову?

Маша. Я мыла утром. Но если хочешь...

Матвей. Хочу. Мой.

Маша (наливает кипятку, расплетает волосы). Мои лохмы промыть не просто.

Матвей. У тебя красивые лохмы.

Маша (смеётся, подняв намыленную голову). Эти лохмы называются косами.

Матвей. Всё равно красивые. И сама ты красивая. И лохмы-косы красивые.

Анфиса. А у меня некрасивые, Матвей-я?

Матвей. А у тебя нет кос, Анфиса. И лохмы твои короткие и чёрные, как у меня.

Анфиса (улучив момент, берёт острый нож и, подкравшись к Маше, отхватывает ей косу). Вот! Теперь и у неё нет. И она некрасивая. А эту я себе пристегну.

Матвей. Что ты натворила, гусыня?

Анфиса. Зачем прилип к ней глазами? На меня совсем не смотришь!

Матвей. Дай сюда лохму-косу!

Анфиса (отскочила). Убей – не отдам! Пристегну – на меня смотреть будешь. (И в самом деле, отойдя ещё дальше, пристегнула светлую Машину косу к чёрным своим густющим волосам.)

Маша (расстроенная, чуть не плачет. Но, набравшись мужества, улыбнулась дрожащими губами, отстригла вторую косу). Возьми и эту на память. Ты права, с косами ты ещё лучше. А у меня новые отрастут.

Матвей. Нет, эту я себе возьму.

Однако Анфиса его определила.

Анфиса. Моя-я!

На улице.

Здесь шаман и Григорий.

Шаман. Выпить хочешь, Гришка?

Григорий. О, хочу! Забыться хочу. Душа болит. Мой Мирцэ, ветерок мой вчерашний!

Шаман. Всё по оленям убиваешься?

Григорий. До конца дней убиваться буду. Мирцэ один такой был... Рога как лес, глаза как звёзды. О мой Мирцэ, цветок таёжный! Он мчал меня быстрее ветра, он спал со мною в холодных сугробах, он плодил мне маленьких олешков... Мирцэ, Мирцэ! Где винка?

Шаман. Подожди. Сперва о деле. Потом получишь винка. Много винка, Григорий. И упряжку получишь. У меня есть один олень. Он лучше твоего Мирцэ. И бегает быстрее его.

Григорий. Быстрей Мирцэ только мысль. Он сдох, и душа моя сдохла. Говори твоё дело, Ефим. И давай скорей винка. Только не обмани.

Шаман. Здесь будет колхоз, Григорий. Он хочет забрать моё стадо. Ты угонишь стадо в тундру, к самой Байдарацкой губе. Выберешь для упряжки любых оленей. Они заменят тебе Мирцэ.

Григорий. У тебя есть брат. Он опытный пастух. Почему его не попросишь?

Шаман. Мой брат перестал быть братом. Духи отвергли его. Духи сказали: «Твоим братом станет Григорий Салиндер. Отдай ему Матвейкиных оленей. Напои его винкой. Он будет слушаться тебя. А если предаст, мы поразим его чумой».

Григорий. О! Они так сказали?

Шаман. Да, так. И ещё сказали, что на том свете твоя душа превратится за ослушание в водяную крысу. И будет вечно жить в гнилой болотной воде. Не отступи от своего слова, Григорий!

Григорий. Не отступлю. Давай винка.

Шаман (налив ему стаканчик). Подчинись. Потом я привезу к тебе в стадо целое ведро, два ведра спирта.

Григорий. Ты правда отдашь мне оленей?

Шаман. Я сказал. Я забочусь о своих людях. Ты мой человек.

Григорий. Я твой. И Анфиса твоя. Она тоже погонит со мной оленей.

Шаман. Нет, Анфису оставь здесь. Пускай нянчит твоего сына.

Григорий. Сын привык. Он родился в пути, под снегом.

Шаман. Всё равно оставь. Так будет лучше.

Григорий. Она может сойтись с твоим братом.

Шаман. Этого не случится. Мой брат присох к агитатке.

Григорий. И я к ней присох. Я хочу взять её в жёны.

Шаман. Тебе не позволит Советская власть.

Григорий. Разве я не в состоянии прокормить двух жён?

Шаман. Эта власть запрещает многожёнство. Она разрешает всякие другие грехи: неверие, блуд. А множество запрещает.

Григорий. Я не признаю такую власть.

Шаман. Власть в твоём признании не нуждается. Власть должна сама себя хвалить. А других подчиняет. На то она и власть. А я не запрещаю тебе жить по обычаям наших предков. Если ты можешь иметь двух жён – имей.

Григорий. Значит, агитатка будет моей женой?

Шаман. Возьми её – будет.

Григорий. О Ефим! Ты великий Шаман!

Шаман. Увези её в тундру и там женись. Только без свидётелей увези.

Григорий. Так ладно. Я увезу. Налей ещё один стаканчик.

Шаман. Ты опьянеешь. Потеряешь стадо и учительницу.

Григорий. Я не опьянею. Во мне проснулась медвежья сила.

Шаман наливает. Григорий пьёт, уходит.

Старики у костра.

Матвей. Ты ловко плёл свои сети! Если бы я знал об этом в ту пору!

Ефим. Ты и теперь не знаешь, какие сети плетут против тебя твои правители.

Матвей. Они не плетут. Они действуют в моих интересах.

Ефим (усмехнувшись). Я тоже говорил такие слова. Я говорил даже лучше. Но я был с моим народом. Твои правители разве с тобой? Видел ты их около себя хоть раз? А меня видели все. Я жил и позволял жить другим. Я не отнимал чужое имущество, не стравливал отца с сыном, брата с братом.

Матвей. Ты был справедлив, пока тебя не трогали. А в тот день, когда вернулось твоё стадо...

Ефим. Агитатка замахнулась на мою собственность.

Матвей. Не забывай: треть оленей была моя.

Ефим. Нет! Потому что ты отступил от отцовских обычаев. Ты мыл голову.

Матвей. И ты мыл.

Ефим. Ел пищу, приготовленную её руками.

Матвей. И ты ел.

Ефим. Жалел её. А жила она сначала со мной, потом с Гришкой.

Матвей. Лжёшь, пёс!

Ефим. От пса слышу.

В школе.

Снова звучит тема «Песни Сольвейг». Маша сидит за столом, пишет. Перед ней настольная лампа.

Маша (тихо). Мамочка! Вот я и выбрала часок, чтобы написать тебе снова. Подробного письма не получится. Времени маловато. Надо и учебники детишкам составить, и побеседовать с родителями, которые сами до смешного наивны. Многие из них не желают отдавать детей в школу. Но зато охотно учатся некоторые взрослые. И вот я воюю. Война идёт с переменным успехом, хотя чаще всего победы одерживаю я. Только за одержанные победы я не вешаю на себя бубенчики, как один здешний шаман. Он хитрый и честолюбивый человек. Сам себя награждает. Но этому теперь никто не удивляется. (Помолчав.) Я сказала – победа, мама. Какой высокий стиль! Меня быт задавил. Да, да. Быт. Но и это по-настоящему интересно. Потому что быт, оказывается, тоже борьба. Борьба с темнотой, с глупостью, со вшами, с клеветой и недоверием. Да вот тебе забавный факт из моей школьной практики. Бумаги нет, учебников мало. Сама размножаю буквари на бумажных обоях. Из них же и тетради сшиваю. Вот если б хоть один мой букварь дожил, ну скажем, до семидесятого года, он бы ужасно позабавил наших потомков. Кто поверит, что всего лишь за сорок лет до них в тайге некая Мария Васильевна Корикова учила ребятишек по таким книжкам? (Задумалась.) В часы досуга я, как и все, мечтаю о красивой, необыкновенной жизни, а сама вбиваю людям в головы банальную истину: ученье – свет. Но ведь и это кому-то нужно делать, мама. Не скрою, мне тоже хочется спеть свою лебединую песню, но тем, кто не знает наших условий, слова этой песни, вероятно, покажутся смешными. Очень возможно, мама, что я вообще не смогу её успеть. Это ничего, что мир не услышит моей песни... Песен и так достаточно... И лучшая из них – «Песня Сольвейг». Ой, я сбилась!.. Я же совсем не о том, мама. И всё же поставь эту пластинку, родная моя. И сядь к граммофону. Мы будем слушать её вместе. Я здесь, ты там... Я вижу, ты достаёшь из сундука детские мои локоны, ведь ты всё ещё бережёшь их, а я уж давно взрослая восемнадцатилетняя девка. Вот и косы уже остригла и подарила одной здешней моднице. Они мне мешали. Прости, что не выслала тебе. Была вынуждена отдать. Это мой, знаешь ли, политический ход. И, кажется, выигрышный...

В школу выставив окно, забрался Григорий.

Маша почувствовала за спиной его взгляд, оглянулась.

Григорий?! Как ты сюда попал? Дверь на запоре.

Григорий (пьян и потому развязен). Прошёл через стену.

Маша. Ну что ж, садись. Гостем будешь. Чаю хочешь?

Григорий. Только чаю? Эт-то мало. (Смеётся.) Ты мыла голову Матвейке. Теперь мне будешь мыть. С этого часа я твой муж.

Маша (тая свой испуг). По нашим законам тот, кто хочет стать мужем, приходит к девушке и признаётся: «Я тебя люблю».

Григорий. Я пришёл. И я говорю: люблю. Тут вот костёр горит. (Стукнул себя по груди.) Жжёт шибко.

Маша. Но прежде он должен узнать: любит ли его девушка.

Григорий. Это по вашим законам. Я ваших законов не признаю. Я мужчина. И я захотел тебя. Всё.

Маша. Ты очень решительный человек. Но у русских так не делается.

Григорий. Я решительный. И я решил. Меня не интересуют русские люди. Меня интересуешь ты.

Маша. Допустим. Но ведь ты женат.

Григорий. Это легко уладить. Убью Анфиску – буду холост. Или отдам за Матвейку. Она мне больше не нужна.

Маша. Анфиса – красивая женщина. И совсем ещё молодая.

Григорий. Ты красивее. И моложе. Ты мне подходишь.

Маша. Но ты мне не подходишь, Григорий.

Григорий. Говорю с тобой долго. С женщиной долго говорить нельзя. (Хватает Машу.)

Маша сопротивляется, но силы неравны. Скрутив девушку, Григорий выносит её из школы. Мелодия, всё время тихо звучавшая, обрывается. Слышно, как на улице заскрипели нарты, затопотали олени. Григорий торжествующе воскликнул: «Э, мой Мирцэ! Живём!».

В дальнем чуме кричит роженица, за которой некому присмотреть.

Анфиса у себя примеряет Машины косы. Её чёрные волосы разительно не соответствуют светлым косам. И, тем не менее, в особо важных случаях, а более всего чтобы понравиться Матвею, Анфиса будет надевать их.

Входит шаман.

Шаман. Тоскуешь, Анфиса?

Анфиса. Матвейку хочу. Жить не могу без Матвейки! Глаза спичками распялены.

Шаман. А он и не смотрит на тебя.

Анфиса (сокрушённо). Он на другую смотрит, на учителку. Ненавижу её!

Шаман. И Григорий сердцем к ней прикипел. (Сам вздохнул.)

Анфиса. Григорий – пусть, не жалко. Матвейку жалко. Матвейку никому не отдам. (С мольбой.) Ты умный, Ефим, советуй, как быть мне.

Шаман. Сама думай. Бабий век доживаешь.

Анфиса. Не думается мне. В голове такой буран... темно и больно. И – тут больно. (Тронула грудь.)

Шаман. Одурманила вас агитатка. А всё оттого, что слушать меня перестали. Я разве зла вам желал? Вы дети мои неразумные.

Анфиса. Говори, Ефим, говори. Я дикая сейчас, как важенка, которую оводы жалят. У меня внутри оводы.

Шаман (ехидно посмеиваясь). Григорий-то... видела? У агитатки ночевал. Потом увёз её куда-то.

Анфиса. Григорий? Да что она, ненасытная, что ли? Вот и ты вижу, вздыхаешь...

Шаман. Я о вас вздыхаю, Анфиса, о детях моих... Гришка жениться на ней хочет. Тебя убьёт, однако, если женится.

Анфиса. А может, Матвейке отдаст?

Шаман. Не-ет, Анфиса. Матвейка тоже учителке нужен.

Анфиса. Сам говорил, что их законами это запрещено.

Шаман. Законами запрещено. Но пока законы дремлют, беззаконие торжествует. Живут без разбору, кто с кем хочет. Социализм называется. Дети общие, мужья общие.

Из дальнего чума крик.

Анфиса (вслушиваясь). Бедная Катерина! Никак ребёнка поймать не может*. Я вот только поднатужусь – он тут и выпадет. Успевай лови.

Шаман. Роды, однако, удачные будут. Я спрашивал духов.

Анфиса. Спроси их: кому Матвейка достанется?

Шаман. И это спрашивал: агитатке, если не выгнать её отсюда.

Анфиса. А как выгнать? Добром она не уедет. Сказывай, Ефим, как выжить её из стойбища?

Шаман. Тут ничего советовать не стану. Сама думай. Не додумаешься – могу с духами свести. Не боишься?

Анфиса. Хоть с кем своди. Лишь бы Матвейка мне достался.

Шаман. Судьбы людей в руках бога. Я лишь истолковываю его волю.

Анфиса. Тогда сведи меня с богом! Может, про Матвейку что скажет.

Шаман. Ишь чего захотела – с богом! С нечистыми духами – могу. Они тоже всё знают. Всё вперёд видят. У них глаз зоркий. Давай выпей это снадобье.

Анфиса. А я не умру? Матвейка тут без меня не останется?

Шаман. Я перед камланием каждый раз пью – жив. Пожалуй, и ты не умрёшь. А если умрёшь – на том свете встретишься со своим Матвейкой.

Анфиса. Я на этом хочу. Тот свет велик и тёмен: может, пути разойдутся. Давай твоё снадобье, хитрый шаман!

Шаман. Смотри, Анфиса, не пожалей! Непосвящённым нельзя его принимать. Духи с меня спросить могут. Чтобы оправдаться перед ними, ты должна что-то совершить.

Анфиса. Что скажешь, то и совершу. Не испытывай меня – душа пенится.

Шаман (налил из фляжки, висящей на поясе, раствор мухомора на спирту). Пей и гляди вокруг во все глаза. Да уши раскрой пошире, когда души начнут советовать.

Анфиса (выпила). Ничего не вижу. И голосов не слышу.

Шаман. Увидишь. Услышишь. Они пока присматриваются к тебе.

Анфиса. Может, ещё выпить? Давай, Ефим! Твоё снадобье на спирт похоже.

Шаман. Ты тоже на агитатку похожа, две ноги, две руки, голова с длинными волосами, а не агитатка. А то бы Матвей вокруг тебя следы плёл. И Гришка в тайгу умыкнул тебя бы.

Анфиса. Ох, не меня, не меня!

Шаман. Ну, теперь что-нибудь видишь?

Анфиса. Круги, кольца... красные, синие, жёлтые... будто снега играют... при ярком солнце... Ох, глазам больно!

Шаман. А пятнышко тёмное на белом снегу видишь? Это олени по тундре мчатся. Это Гришка увозит с собой учителку.

Анфиса. Он увозит, увозит! (Захлопала в ладоши.) Может, он насовсем её увозит?

Шаман. Об этом сама спросишь духов. А вон Матвейка идёт по лесу. Голова опущена. Слёзы льются. Матвейка плачет по агитатке.

Анфиса. Я вижу его. (Нежно.) Матвей-а! Сладкий Матвей-а! Молодой Матвей-а! (Тянет к видению руки. Руки её натыкаются на шкуры чума.)

Шаман. Тебе не достать его... нюки мешают. И стены мешают. Вон те деревянные стены. (Указывает на школу.) Выпей-ка ещё моего снадобья.

Анфиса (выпив и совершенно одурев). Убрать нюки... стены убрать! Возьму уберу... вот так, вот так... своими руками.

Шаман (нагнетая страх). Ты видишь? Дух чёрный, огромный, грозный? Хмурится он. Видишь духа?

Анфиса (лунатически повторяя). Дух грозный... Хмурится... Вижу.

Шаман. Слушай его. Слушай внимательно. Он тобой недоволен. (Изменив голос.) Огонь... огонь бессмертный всё может. Шаман, зачем ты привёл ко мне эту распатланную бабу? Ты совершил великий грех! Пусть она искупит твой грех, осветив огнём мрак ночи, или вы погибнете оба. Пусть сама огнём очистится. (Своим голосом.) Прости меня, дух ночи! Прости, я хотел ей добра.

Анфиса. Я слышу тебя, дух ночи. Я искуплю его вину. Я очищусь... я совершу...

Шаман (изменил голос). Ты верно решила, женщина! (Своим голосом.) Что поведал тебе дух ночи?

Анфиса (в полубреду). Он поведал... он велел... Где спички? Хочу огня.

Шаман подсовывает ей спички и выталкивает на улицу. Затем, проследив за ней, сам напивается зелья и долго смотрит на маленькое золотое пятнышко, возникшее подле школы, и начинает камлать. Тело его извивается всё быстрей, быстрей. Руки пока ещё спокойны. Но вот руки взвились, как чайки. Колотушкой встревожил бубен, топнул ногою, снова воздел руки, закружился, забил в бубен, невнятно запел.

А там, на фоне огня, возникла чёрная женщина с золотыми косами. Безумная от вина. Она закричала: «Э-э, Матвей-а! Мой Матвей-а! Теперь ты мой!».

Шаман.

Из маленького зёрнышка родился огонь.

Огонь вырос, и стал золотым деревом.

Дерево заплескало золотыми листьями.

Золотой шелест послышался над землёй.

Уй-о! Уй-о!

Человек страшится темноты.

Человек огня страшится.

Человек греется у огня.

Человек спит во мраке.

Уй-о! Уй-о!

Пришли идолы с ледяными глазами.

Они из мрака пришли,

пока дремали мои люди.

Они отвергают веру.

Они всё отвергают.

Уй-о! Уй-о!

Великий Нум! Дай мне силу!

Великий Нум! Дай мне разум!

Чтоб сила и разум были сильнее, чем у идолов с ледяными глазами.

Уй-о! Уй-о!

Я их одолею. Я спасу людей от безверия. Я спасу моих людей...

Далее слова его становятся бессвязными, всё чаще слышится «Уй-о! Уй-о!». Шаман кружится всё быстрее, всё яростнее колотит в бубен.

Люди из мрака, леденея от ужаса, смотрят на его невероятные выверты. Двое-трое падают на колени, судорожно подёргиваются, затем начинают повторять, веруя: «Он одолеет, он спасёт...».

А там, у огня, беснуется плоть. Женщина беснуется. Рычит бубен. Огонь пожирает школу. Из темноты появляется Матвей. Увидев горящую школу, кидается внутрь.

Анфиса (тянет к нему руки). О Матвейка! Мой Матвейка! Никому не отдам!

Голос Матвея (из школы). Марья Васильевна! Белочка! Марья Васильевна! Белочка! (Вскоре он выходит оттуда, в руках патефон.)

Безучастные люди толпятся подле шамана, закончившего своё камлание.

Матвей (Анфисе). Где Маша?

Анфиса (торжествующе). Мой! Так духи сказали.

Матвей (спрашивает первого попавшего под руку. Тот дёргается на земле). Маша где? (Другого спрашивает, третьего).

Шаман (в последний раз ударив в бубен). Уй-о! Растают идолы с ледяными глазами! Уй-о! Верьте мне, люди!

Матвей (хватает Шамана за горло). Где Маша?

Шаман, отдавший все силы камланию, рухнул наземь, даже не пытаясь сопротивляться. Люди, напуганные тем, что Матвей покусился на святого человека, недовольно ворчат. Впрочем, многие в таком же исступлении, как и их вождь. Одурели от слов.

Старики у костра. Костёр догорает.

Пламя над школой всё сильней. В дальнем чуме раздался крик. Молчание. Потом плач. Новый человек родился – его крестили огнём.

Ефим (у костра). Катерина-то парня родила. Я не обманул тогда: она родила парня.

Шаман поднимается и вешает себе на обруч бубенчик.

Матвей (подбегая к старикам). Спасите Машу! Спасите мне Машу!

Ефим (у костра). Э, парень, это ты должен был спасать! За то время ты в ответе!

Кричит ребёнок.

Матвей (у костра). Ответ – только слова. Только слова. А время – жизнь, жизнь... проходящая и вновь нарождающаяся жизнь.

Анфиса, размахивая отстегнувшимися косами, пьяно, бессмысленно смеётся.

Среди хаоса звуков криков, среди огня и страха вдруг родилась прекрасная, словно незапятнанной совестью омытая мелодия – «Песня Сольвейг».

Занавес

Действие второе

Старики у костра.

Матвей. Смелая она была, хоть и маленькая. Да и не проста.

Ефим. Как ещё хитра-то! Я и то сразу не распознал. (Однако злобы в его голосе нет, всего лишь констанция факта.) А если бы распознал, всё по-другому могло обернуться.

Матвей. По-другому не могло. Время не остановишь. В чрево матери младенца не спрячешь.

Ефим. А задушить его можно. В тюрьме думал много. И читать приходилось. Читал, примеру, как в одной стране негодных ребятишек со скалы в море сбрасывали.

Матвей. Если так, то раньше других тебя следовало бы сбросить. Ты много людям вредил.

Ефим. Как знать: я им или они мне.

Матвей. Больше ты им. Вот только власть наша развернуться тебе не дела.

Ефим. А думаешь, худо я жил? Умный человек при любой власти сможет устроиться. Да и много ли мне надо? Какую-то малость. И эту малость я всегда получал.

Матвей (потрогав ружьё). И сейчас получишь. Жаль, что поздно. В тот год ещё следовало посчитаться. Да закон тебя уберёг.

Ефим. В тот год, в тот год... Как далеко то время! Жили тихо, спокойно. И вдруг началось...

Матвей. Началось-то раньше. Тебе ли не знать, когда началось?!

Ефим. Э, чего там! Нас революция-то стороной обошла. А вот в том году... Как раз Петька Рочев приехал... а всем заворачивала твоя агитатка.

Матвей. Смелая она была, хоть и маленькая.

Ефим. И хитрущая! Гришку Салиндера вокруг пальца обвела. Ты, говорит, костёр разожги. Он и попался...

Григорий, отодвинув стариков, раздувает их почти погасший костёр.

Маша, связанная, сидит на нарте.

Маша (с вызовом). А ведь ты боишься меня, Григорий!

Григорий. Бояться девки! Х-хэ! Кому говоришь?

Маша. Тебе и говорю: боишься. А то хоть бы руки развязал.

Григорий. Эт-то можно. Забыл совсем. (Развязывает ремень.) Вот, развязал. Ну, кто боится?

Маша. Ты, кто же ещё. Пусть не меня, закона боишься. Как мышь, в нору прячешься.

Григорий. Мне что закон? Я человек вольный. Хочу – дома живу, хочу в тайге промышляю.

Маша. Подневольный ты человек, Григорий. Холуй проще говоря. Ефимов холуй.

Григорий. Хо-олуй... эт-то мне не понятно. Бранишься, однако?

Маша. Нет, говорю правду. Холуй – значит пёс паршивый, который ноги своему хозяину вылизывает. А может, хуже пса. Потому что пёс неразумен.

Григорий (хмуро, с угрозой). Пёс тоже разумен. И пёс разумен, и олень. У ненца два друга – пёс да олень. Все остальные враги.

Маша. Ошибаешься, Григорий. У человека много друзей. И прежде всего – среди людей. Ты просто не понимаешь... вырос в таких условиях. Ослеплён, одурманен шаманом, богачами... Они всю жизнь внушали тебе: люди – волки. А люди – просто люди...

Григорий. Волка убить могу... шкуру продать. Человека как убьёшь? Грех. И потому не трогал я человека, самого прожорливого, самого коварного из зверей. Росомаха его лучше.

Маша. Врёшь, трогал! Анфису убить собирался...

Григорий. Анфиса – баба... Какой же она человек?

Маша. Я тоже... по твоим представлениям, баба. Зачем же ты меня выкрал? Ты хуже росомахи. Ты у детей меня выкрал. А я их грамоте учила.

Григорий. Дети обойдутся без твоей грамоты. А мне баба нужна... Без бабы трудно.

Маша. Значит, без бабы и ты не человек?

Григорий. А кто мне детей рожать будет? Кто будет очаг согревать? Кто будет пищу готовить?

Маша. Хвастаешься, а без женщины ни на что не годен.

Григорий. Побью, однако. Зачем ругаешься?

Маша. Женщину легко побить. Для этого и сильным быть не нужно. Ты побей равного себе. Или того, кто сильнее. Вот тогда я поверю, что ты настоящий мужчина.

Григорий. Вот винка выпью и кого хошь побью. (Пьёт.)

Маша. Хвастун! Дай и мне глоток... для смелости... (Глотнула.) Фу, какая гадость! Думала, выпью – сил прибавится вдруг, тогда возьму и тебя поколочу.

Григорий. Меня? Ха-ха-ха! Меня?! Побьёшь? (Его уже начинает разбирать.) На, пей! Набирайся сил.

Маша. Не умею.

Григорий. Смотри! (Пьёт.) Ах, вкусно! В брюхе огонь зажёгся.

Маша. От глотка-то? Слабый ты мужичонка! Русские люди ковшами пьют. Вот это я понимаю. А тут глотнул – и огонь в брюхе. Горе-охотник!

Григорий. Я горе? Я медведя ножом кончал... шатуна. Вышел прямиком на меня. Ружьё в избушке осталось.

Маша. Как?!

Григорий. Сейчас... покажу... Огня прибавлю... (Пьёт.) Вот избушка. Так? Вот я. Так? Ещё маленько возьму огонька. (Пьёт.) Значит, вот избушка. Вот ружьё... На ружьё! Ты будешь ружьё с избушкой. А вот я... (На нарту указывая.) А это шатун. Ой, что это? Шатун шатается... Почему он шатается? Однако винка лишку выпил. (Грозит.) Э, нехорошо! Значит, тут я... тут шатун... Я его ррраз! И – кончал. (Выронил ножик.)

Маша незаметно оттолкнула его.

Он мне тогда грудь и плечи шибко порвал, вот. (Распахивает рубаху, под которой шрамы.) Думал сам кончусь. Крови шибко много ушло... Не кончился, дополз до избушки... Я не слабый, девка. Где избушка? Доползу до избушки...

Маша (щёлкнув курком). Сидеть! Ни с места!

Григорий (глупо заулыбался, ткнулся носом в землю). Э, зачем с ружьём балуешься? Застрелить можешь...

Маша. Я как раз это и собираюсь сделать...

Григорий. Так нельзя, грех. Бог накажет, социализм накажет... нельзя, грех!

Маша. За этот грех я отвечу. (Пододвинула ему фляжку.) Пей всё, что тут есть.

Григорий. Уй, какая девка добрая! Думал, дырку во лбу сделаешь... Думал, жизнь из меня вытечет... винка вытечет. Винка в меня, жизнь в меня. (Пьёт и валится без сознания)

Маша. А может, и правда нажать на крючок? Палец так и просится. Ведь я тоже воюю. В меня могут выстрелить... а я не могу... не смею... Нет, нет, если бы вместо пули был заряд доброты, света, разума... тогда я не задумалась бы... я б выстрелила... (Стреляет в воздух.)

Григорий (улыбаясь и грозя пальцем). Бог накажет, социализм накажет...

Маша. Ну ты, теоретик! Помалкивай! (Связывает его тем же самым ремнём, которым была связана недавно сама. Взваливает на нарту.) Вот так. Мы славно с тобой прокатились. Теперь поверну стадо и поедем обратно. Не возражаешь?

Григорий. Винка вытечет... жизнь вытечет... не балуй с ружьём... застрелить можешь...

Старики у костра.

Ефим. Дурак Гришка. А я ему доверился. Разве можно дуракам доверять?

Матвей. Я по тайге тогда рыскал. Машу искал. Хорошо, что не встретился с Гришкой. Встретился – убил бы.

Ефим. Однако девка столько суматохи в нашу жизнь внесла. А если бы сто таких девок, если бы тысяча?.. Уй-о!

Матвей. Их больше. Их много больше, Ефим.

Ефим. Потому и суматохи много. Порядка мало.

В одном из чумов, возможно, в салиндеровском, – собрание.

Собрались все жители стойбища. Выступает Пётр Рочев, здесь его называют Зыряном.

Рочев. Вы большую глупость сделали, земляки. Глупость да глупость – две глупости. Учительницу прогнали, школу сожгли. Зачем прогнали? Зачем сожгли? Школа для вас, для ваших детей строилась. А вы взяли и сожгли. На поводу у шамана идёте..

Шаман. Школу не я жег. Матвейка. За брата я не в ответе.

Рочев. Ты тоже в стороне не стоял, однако. Но как бы то ни было, детей учить будем. Так решено большевиками.

Анфиса. Кто им велел за нас решать?

Рочев. Ленин велел, партия велела. Так мне сказали в Лурьяне.

Шаман. Ленин – шаман их главный. Большевики – шаманы помельче.

Рочев. Какие это шаманы? Все они обыкновенные люди. И не о себе, как ты, Ефим, а о народе, думают, вот.

Шаман. Как же ты думать будешь, Петька? Тебе же нечем думать. Твой отец тебя в карты моему отцу проиграл... и он тёмный был, дикий, и ты тёмный... Рочев-Зырян.

Рочев. Он тёмный, я тёмный... а ты паук, который кровью нашей питается. Ты хоть раз пальцем о палец ударил? Всю жизнь Шаманишь.

Шаман. Кому что. Один рыбу, как ты, ловил. Другой шаманит. Я рыбу ловить смогу. Ты вот Шаманить сможешь ли? Скажи-ка!..

Рочев. Я тут бригадиром назначен, понятно? И шаман мне не нужен. Снимаю тебя с шаманов. Отдавай свой бубен.

Шаман. Бубен мой можешь взять. А где возьмёшь мою голову? Твоя-то, как дупло, пустая. (Выходит из чума.)

Рочев. Эй, постой! Разговор не кончен.

На улице.

Маша ведёт связанного Григория. Тот понурил голову.

Увидев на месте школы пепелище, Маша вскрикнула, подалась назад.

Маша (жалобно). Мамочка! Мамочка моя! Сожгли... (Плачет.)

Григорий (опустив от стыда голову, топчется подле неё. Горе девушки задело и его. Но ещё больше жжёт стыд: люди из стойбища видят его связанным.) Отпусти меня, девка. Отпусти, не позорь.

Маша (в ярости набрасываясь на него). Это ты, негодяй! Ты или твои люди сожгли! Вот тебе! Вот тебе!

Григорий (с угрозой). Не тронь меня лучше. Добром прошу, не тронь.

Маша. Поджигатель! Преступник! Холуй шаманский! (Бьёт связанного.)

Григорий. Помни, девка! Душу твою на капище выверну! Помни... или уйди от греха... отпусти, и уйду... Это я тебе век не забуду.

В чуме. Рочев обращается к народу.

Рочев. Всем вам надо в колхоз объединяться. Везде колхозы. А вы тут, в сторонке, и не видите. Не понимаете, что в колхозах сообща жить легче. Кто вас подбил стада в тундру угнать? Он? (Указывает на входящего шамана.) Не бойтесь говорите правду! Он?

Шаман. Сами угнали. Потому что в колхоз не хотят.

Рочев. И ты не хочешь?

Шаман. Я хочу. Сам, добровольно вступаю.

Рочев. И оленей своих отдашь?

Шаман. И оленей отдам. Только найти бы их сперва. Вот ты и поможешь найти, Петька.

Рочев. Мне некогда их искать. Я аги-ти-рую... Понятно? Сам ищи. И пригоняй оленей в колхоз. Все пригоняйте. Теперь всё вот это, это, это тоже ваше... Хозяева мы, понятно? Рыбу ловить будем. Охотиться будем, оленей пасти будем... всё наше.

Анфиса. А разве мы не ловили, не охотились, не пасли?

Входит Маша. Впереди её связанный Григорий.

Маша. Кто посмел... кто сжёг нашу школу?

Рочев. Разберёмся. Где была? Зачем Гришку связала?

Маша. Он стадо шаманское угнал. И меня хотел силком увезти... да промахнулся.

Рочев. Ай молодец! Порох-девка! Оленей-то пригнала?

Маша. Здесь олени. И этого привела... Надо выяснить, кто ему поручил угонять оленей. Думаю, шаман.

Григорий. Зачем шаман? Сам угнал. Вижу, без присмотра олени. Дай, думаю, на пастбища угоню... Живые твари... жалко. Взял угнал.

Рочев. Ловко следы путаешь, хорёк! Да не на тех напал – распутаем, дай время. Ну что, Ефим, в колхоз-то не передумал?

Шаман. Моё слово – верное слово. Только кем я в колхозе буду? Бубен-то ты у меня отнял.

Рочев. Дело найдётся.

Маша. Пускай и озеро колхозу отдаст. С чего это один человек озером владеет? Что он, лучше других, что ли? Озеро принадлежит государству.

Шаман. Давно хотел отдать: не знал – кому. Хозяина доброго искал. Если колхоз – добрый хозяин, пускай берёт. Ловите. Только и мне долю давайте.

Маша. Будешь работать – дадим. Хватит шаманить. Прыгаешь как бесноватый, лучше бы работал. Ишь щёки-то какие нагулял от безделья! Хватит чужим трудом пользоваться! Сам потрудись!

Анфиса. А шаманить кто будет? Куда мы без шамана-то?

Шаман. Вот он и будет, Петька Зырян. Я бубен ему передал. Давай, Петька, камлай! Говори свои заклинания.

Рочев. Мое заклинание – со-ци-а-лизь... Моё заклинание – революция!

Старики у костра смеются.

Ефим. Ну как, Матвейка, социализь-то свою Петька с умом сделал? (Помолчал.) Чистый глухарь! Только одно и заучил: социализм революция. Теперь, говорил, бедные работать не будут. Теперь богатые будут работать. Меня на работу выгнал, старика Ядне. А сам сел с дружками в кооперации и дымил с ними, пока весь спирт не вылакал.

Матвей. С богатыми худо. С дураками тоже не сладко. Я в то время по тайге мотался, Машу искал. Ищу, а сам всё думаю, думаю... Как-то не так живём... В лесу задумываться опасно. На самострел наскочил. Кажись, Гришкин был самострел. Плечо мне поранило. Думал, помру. Горячка была, крови утекло много... Маша одна среди вас осталась. Одна среди волков. До сельсовета шестьдесят вёрст. Там же и контора колхозная... А тут ещё Петька Зырян властью себя возомнил. Эх, если б я понимал в ту пору!

Ефим. Что бы ты сделал, Матвейка? Революцию бы остановил? Революцию останавливать нельзя. (Смеётся.)

На улице.

Маша, Анфиса.

У Маши под мышкой несколько книжек, тетради.

Издали слышны голоса ребятишек.

Анфиса. Уезжать когда собираешься?

Маша. Когда научу тебя читать и писать.

Анфиса. Не стану я у тебя учиться.

Маша. Ты не станешь – другие станут. Вон ребятишки собрались. Сейчас попросимся к кому-нибудь в чум и начнём занятия.

Анфиса. Возьми свои косы. Не помогли они. Ушёл от меня Матвейка.

Маша. Давно его нету. Уж не случилось ли что?

Анфиса. Тебя спасать кинулся. Обо мне, небось, не подумал... Спасать-то меня надо было...

Маша. Ты права, Анфиса. Я и сама за себя постоять сумею. Зря он за меня волновался.

Анфиса. Погоди пузыри-то пускать! Гришка не из тех, кто зло забывает.

Маша. Ты меня не пугай, Анфиса. Лучше посоветуй, куда с ребятишками приткнуться, пока новую школу не построили.

Анфиса. Ефим взялся. Да построят-то нескоро.

Неподалёку, на месте бывшей школы, тюкают топорами два человека – старик Ядне и Шаман. Они не очень усердны в своих стараниях. Больше курят да сидят.

Маша (посмотрев в их сторону). Не нравится шаману на людей работать. Привык, чтоб на него работали.

Анфиса. За работу еду дают. Всё отняли у него... ничего не осталось. Народ его жалеет.

Маша. Нечего жалеть кровососа. Хватит, поездил на чужих спинах! Сам пускай попотеет. Скажи, Анфиса... школу он поджёг?

Анфиса. Школу? (ей неловко перед Машей.) Нет, однако, не он. На шамана зря клепаешь.

Маша. Думаю, что и он к этому причастен. Причастен ведь, а?

Анфиса. Он только снадобье мне давал... (Спохватилась.)

Маша. Какое снадобье? Для чего?

Анфиса. Чтобы с духами повидаться.

Маша. И ты виделась? (Взяла у неё подпаленные косы, разглядывает.)

Анфиса. Видалась. Совета у них просила.

Маша. Как интересно! Расскажи мне об этом!

Анфиса. Мне надо Костю кормить. (Уходит в свой чум.)

Маша. Бедная, несчастная Анфиса! (Снова рассматривает косы). Теперь мне всё, всё понятно. (Уходит к школе.)

Шаман. Страстуй, агитатка!

Маша. Ань торова, Ефим. Жечь – не строить, правда?

Шаман. Правда, правда. Огонь раз лизнул – и школы не стало. А топором много-много махать надо. Пока дети твои не вырастут, пока внуки. А может, и внуки внуков.

Маша. Гораздо раньше, Ефим. Гораздо раньше.

Шаман. Не спеши, Марья Васильевна. По молодости все спешат. А мудрые люди сперва думают, потом примеряют, потом опять думают, опять примеряют...

Маша. Значит, этим мудрецам выгодно, чтобы люди были безграмотны. Скажи мне, мудрец, зачем ты сжёг школу?

Шаман. Э, Марья Васильевна! Не оговаривай! Я никогда против власти не шёл. Ваша власть – моя власть. Видишь? Топор мне доверила. Хлеб даёт за то, что строю. Оленей пасти не надо, озеро хранить не надо, больных лечить не надо, духов не надо ни о чём просить... Ваша власть мне глянется. Думать не о чём: знай топором помахивай. Хоть раз махнёшь, хоть сто раз по разу – всё равно голодным не оставят. Справедливая власть! А сам я к себе был несправедлив. Я не жалел себя, Марья Васильевна. Людей жалел... Теперь их власть жалеет. А я себя жалеть буду.

Маша. Понятно, но школу-то всё-таки ты сжёг?

Шаман. Школу навяжут – Матвейка. Потому и в посёлке боится показываться. Закона боится. Он ведь богатый был, Матвейка. У него оленей – со счёту собьёшься. Узнал, что отнимут оленей, – обиделся. Поджёг школу твою и в лес ушёл. А я не обиделся. Марья Васильевна. Я сам первый в колхоз вступил. И озеро отдал, и оленей. Видишь? Вот всё, что осталось у меня. Чум да одежда. А мне и этого довольно. Люди жадничают не от ума. Человек голым рождается и умирает голым. Я это давно понял...

Маша. Какой ты умный, Ефим! С тобой беседовать – одно удовольствие!

Шаман (гордо, с достоинством). Я шаман. (Сбавив тон, с улыбочкой). Бывший шаман. Глупцы шаманами не бывают.

Маша. Да-да, ты умный. Но зря ты идёшь против Советской власти. Будь осторожен. Иначе... иначе тебе несдобровать, бывший шаман.

Шаман (юродствуя). Что, разве я не так тешу? (Тюкнул топором.) Если не так, научи как надо.

Маша. Не так, Ефим, не так тешешь. Ты сам это знаешь.

Раздаётся гром бубна. Появляется пьяная компания.

Рочев терзает колотушкой бубен, поёт. Собутыльники хрипло и вразброд подтягивают, скорее, мычат, и получается: кто в лес, кто по дрова.

Рочев.

Дружно, товарищи, в ногу,

Остро наточим ножи...

Ну, чего рты зажали? Пойте!

Вы свободные люди! Революция!

Раз! Со-циализь! Два! Начали!

Всем беднякам на подмо-огу

Красные двинем полки...

Пьют всюду трутни и воры

Кровь трудовых Муравьёв...

Стоп! (указывая на шамана). Во перед вами трутень и вор... А мы муравьи... Понятно? Теперь вы его кровь пейте...

Маша. Опять вы пьянствуете?

Рочев. Я, Марья Васильевна, агитирую... я им разъясняю: кто есть кто. Он шаман, он трутень... Его власть кончилась. И вот он гнётся тут за кусок хлеба. А мы...

Шаман. А вы бездельничаете. Потому что ваша власть. Маша. А ведь он прав, Рочев, вы третий день спаиваете людей и третий день не можете подыскать мне место для занятий.

Рочев. Место? Да это легче, чем комара задавить! Вот место! Учи! (Ткнул пальцем в чум Салиндеров.) Здесь учи. Маша. Не мешало бы прежде хозяев спросить. Рочев. Хозяин здесь я. Понятно? Потому что власть. Понятно? Долой Шаманов! Долой жуликов и трутней! Вся власть Советам! (Ударил в бубен, поёт.)

Будем душить фараонов Пальцами голой руки...

Его собутыльники, в том числе и Григорий, подпевают.

Шаман. Однако ты не худо шаманишь. Только шибко громко. Тоже мухоморов наелся?

Рочев. Мухоморы – шаманская отрава. Мы – революция. Мы – со-циализь. Верно, Марь Васильна? Иди в тот чум, учи. А кто против будет, скажи мне. Я их живо вот так... и – всегда ко мне. Учи, Марь Васильна... Нам шибко нужны грамотные. Чтобы всегда... чтобы везде... вот так. Нужны! Всегда! Везде! (Своим.) Айдате. (Ударил в бубен.) Дружно, товарищи, в ногу, Нет нам возврата назад... Всем беднякам на подмогу Красные люди спешат. (Горланя, уходит вместе со своими дружками).

Шаман. Смотри, Ядне, какая громкая власть! На всю тундру шумит.

Маша. Ошибаешься, Ефим: эти-то только на тундру... А мы хотим новую жизнь дать всему трудовому народу.

Шаман. Уй-о! Где же вы столько бубнов возьмёте? А колотить в них будут такие же, как Петька Зырян?

Маша. Зырян – это всего лишь ошибка. И мы её исправим. Шаман. Ошибка-то она вон командует, водку хлещет. При мне такого не было. И сколько сейчас таких ошибок! Уй-о! Бедный народ!

Маша. Всё наладится, Ефим. И народ наш не бедный. Вот реки станут – съезжу в Лурьян, и не будет твоего Петьки.

Шаман. Петька не мой. Петьку вы ставили, Марья Васильевна. Новый шаман со старым бубном. Ни одна власть без бубна не может. Так будет вечно.

Маша. Даже если ты очень этого хочешь, всё равно так не будет, Ефим. Вот посмотришь, уберут твоего Петьку.

Шаман. Или тебя уберут. (Сочувственно.) Не с теми идёшь, Марья Васильевна. Со мной идти надо было. И тогда твоя школа была бы цела.

Маша. А ведь я знаю, кто её сжёг, Ефим. И кто натравил эту женщину, знаю. (Уходит.)

Шаман. Девка-то умная, Ядне. Ни к чему нам умные девки... Совсем ни к чему.

Старики у костра. Матвей снова подбрасывает дровец.

Ефим. Ты видишь? Я не был против твоей власти. Я вместе со всеми строил социализм. Я строил, а большевик Петька Рочев пьянствовал.

Матвей. Какой он большевик? Он и рядом с большевиками не сидел. Направили его к нам бригадиром... не разобрались...

Ефим. А ведь до того Петька был тихим работящим парнем. Побывал в Лурьяне, власти отведал и начал бесчинствовать. Значит, было где поучиться! Вот она, власть-то, как слабых людей портит! Опьяняет, головы кружит. А головы-то не крепкие.

Матвей. Устал я слушать тебя... Помолчи... Ишь как разговорился. И без тебя одни разговоры вокруг. Зачем сбежал, Ефим? Четвёртый раз убегаешь.

Ефим. Смерть за спиной почуял. И потянуло меня на родину. Да не повезло... забрёл в твою избушку.

Матвей. Рано или поздно мы должны были встретиться. Я долго ждал этой встречи...

В чуме Салиндеров. Здесь теперь светло, чисто. На одном из нюков портрет Ленина, на другом – доска белая. На доске углём на писано:

«Ой ты, Русь моя, Родина кроткая,

Для тебя я любовь берегу.

Весела твоя радость короткая

С громкой песней весной на лугу».

Маша (своим ученикам и слушателям, которых не видно). Есенин – поэт, конечно, не совсем наш. (Застенчиво, тихо.) Хотя стихи у него прекрасные. Очень русские стихи... Но нам ближе пролетарские поэты, об этом поговорим в следующий раз. На сегодня хватит. Можете расходиться. Завтра как обычно, в это же время.

Голоса детские, женские: «До свиданья, Марья Васильевна! Лакомбой!».

Маша одна в чуме. Прибирает столы, хочет стереть с доски стихи, но с тайной, с восторженной улыбкой перечитывает их.

Затем снимает с печурки ведро, и, вынув из-под спящего малыша пелёнки, начинает стирать.

В тени спит пьяный Григорий. Подле него, опять с синяком, сидит Анфиса. Она водит по букварю пальцем: «Аня и Саша дети. У них есть мама... Сава!». По-детски хлопнула в ладоши.

Интересно?

Анфиса. Беда как интересно! Буковки чёрные, вроде Муравьёв. Побежали одна к другой – цепочка составилась, слово называется. Потом ещё много слов. «У них есть мама». И у Костьки есть мама. Эта мама я. Как написать про это, Марья Васильевна?

Маша (взяв уголь, пишет). Эта мама я, Анфиса Салиндер. Вот, пожалуйста.

Анфиса (хлопнув себя по бёдрам). Эта мама я, Анфиса Салиндер. Уй-о! Жить хочется!

Маша. Вот и прекрасно. Живи.

Анфиса. Мне бы Матвейку ещё... Ты не отнимешь у меня Матвейку?

Маша (после паузы). Если он полюбит тебя... его никто не отнимет.

Анфиса (перебивая). Он любил меня, пока ты не пришла. Разве не знаешь? Костька его сын.

Маша. Что ж, живите. Только сперва разведись с Григорием.

Анфиса. Зачем? Мужики имеют двух жён. Я хочу иметь двух мужей. Гришка будет работать. Матвейка будет любить.

Маша. Какая ты смешная!

Анфиса. Я грамотная. Я буду читать им букварь. (Толкает Григория.) Эй, Гришка! Пойди дров наруби! Хватит бока пролёживать!

Григорий что-то бормочет во сне.

Маша. Теперь его не разбудишь.

Анфиса (глядя на Машу). У тебя щека в саже. Умойся.

Маша (заглянув в маленькое зеркальце). Ой, правда! Какая грязнуля!

Анфиса. А я – нет, не грязнуля. Я вчера умывалась.

Маша. Умываться нужно каждый день. И перед едой мыть руки. Бельё стирать тоже надо.

Анфиса. У меня нет белья. Я накидываю ягушку на голое тело.

Маша. Я дам тебе свою рубашку. И всё остальное дам тоже.

Анфиса. Давай скорей! Я хочу быть такой же красивой, как ты.

Маша (не без зависти). Ты и так красивая. Очень красивая.

Анфиса (качает головой). У меня нет рубашки. И другой твоей сбруи нет.

Маша даёт ей принадлежности женского туалета.

Анфиса уходит, вскоре появляется в нижнем белье.

Сава?

Маша. Только лифчик надевают под рубашку. Ты сверху надела.

Анфиса (очень непосредственна). А, сейчас. (Смахнула бретельки и запряглась в лифчик.) Ну как, я красивая?

Маша. Ужасно! Теперь платье моё примерь. (Помогает обрядиться в платье.)

Анфиса (в восторге). Марь-яя! Я же совсем как русская!

Маша. Ты совсем как женщина. Очень красивая женщина. Очень молодая.

Анфиса. Такую Матвейка полюбит. Если он жив, мой Матвейка.

Маша. Он жив, Анфиса. Я верю, что он жив.

В чум входит заросший, оборванный Матвей.

Анфиса. Матвей-а! Мы тебя совсем потеряли.

Маша и Матвей молча смотрят друг на друга. На улице точно метрономы отстукивают топоры Ядне и Шамана. Звучит тема «Песни Сольвейг».

Голос Маши. Мамочка, можешь поздравить меня. Я подала заявление в комсомол. Когда подстынет, пойду на комсомольское собрание. Сейчас на нашу главную усадьбу не проберёшься. Немножко волнуюсь. Это странно, что большая восемнадцатилетняя девка до сей поры не комсомолка? Ну, ничего, теперь скоро. Живу совсем на отшибе. До Лурьяна шестьдесят километров. Да района – сто двадцать. Но если добираться напрямую, через священное озеро Эм-торпугал, то чуть ближе. Правда, смешно? Священное озеро... А я не выдумываю. Оно считалось священным и принадлежало здешнему шаману. Теперь стало колхозным, и я немало повоевала за него. Я соскучилась по тебе, мама! Часто вспоминаю, как ты меня провожала. Пароход, как большая белая птица, медленно уплывал от берега, от тебя, от дома, от детства. Ты казалась всё меньше, меньше. И вдруг мне стало больно от мысли, что матери уменьшаются на расстоянии. Это неправда, мамочка! Это неправда! Где бы я ни была, ты для меня всегда огромна. Но в ту минуту мне вдруг захотелось приостановить время, задержаться хотя бы на часок в детстве. Но пароход плыл, и время летело... Ох как быстро оно летит! Ну и пусть летит, мам!

Анфиса ревниво переводит взгляд с Маши на Матвея. Охорашивается перед зеркалом. Увидав висящие на стене Машины косы, снова пристёгивает их к своим волосам. Матвей не замечает её ухищрений.

Голос Маши. Против этого я не протестую. Ведь нужно же когда-то становиться взрослой, когда-то взваливать на свои плечи ответственность и за себя и за каждого человека, за его будущее...

Просыпается Григорий. Увидав Матвея, вскакивает, испуганно прижимается к стене.

Матвей (бросается к Маше). Ты жива? Жива?

Анфиса. Матвей-а! Сладкий Матвей-а! Молодой Матвей-а! Посмотри, как я красива!

Затемнение.

Голос Маши. Я не слишком звонко говорю, мама? Но, честное слово, я не лукавлю. Я говорю то, что думаю. Потому что люблю людей. Я хочу, чтобы каждый был искренен, чтобы не было трусости, не было лжи... Больше всего я довольна, мама, что ни разу в жизни не солгала... Вот струсила, правда, однажды... Но я изо всех сил делала вид, что мне не страшно...

Старики у костра.

Матвей (шепчет). Маленькая она была... а отважная!

Ефим. Ты бы мог её сохранить. Но ты пошёл против брата...

Топоры смолкли. Слышится грохот бубна. Пьяная, разгульная песня. Рочев гуляет, поёт «Мы сами копали могилу свою, готова глубокая яма...».

Голос Маши. «Я разболталась, мама. А ты можешь подумать, что я жалуюсь, что мне трудно... Мне трудно, конечно. Но и хорошо, мама. Именно потому и хорошо, что трудно! Вот сейчас допишу письмо и постараюсь до последней морщинки восстановить в памяти твоё лицо. Или на нём теперь морщинок прибавилось? Наверно, и я в этом повинна, прости. Раньше я бы взяла кисть и нарисовала тебя... Теперь не решаюсь: поняла, что рисовать совсем не умею. Я встретила здесь необычайно талантливого человека, ненца. То, над чем я просижу день или два, он исполняет за две-три минуты. Вот видишь, мамочка, я взрослею. Уже могу признавать чужие достоинства и собственные недостатки. Отметь это для себя. Целую тебя крепко-крепко. Твоя Маша».

Старики у костра.

Ефим. Долго они пьянствовали тогда. Долго куражились над людьми.

Матвей. А тебе на руку это было! Ты ещё масла в огонь подливал!

Ефим. Надо же было показать, какая она, ваша новая власть! Всё вино, которое в лавке было, выпили. Потом ко мне пришли...

Рочев и компания. Он по-прежнему с бубном. Там же Шаман и Ядне.

Шаман (тюкая топором). Что, Петьша, голова болит?

Рочев. Болит, Ефим, шибко болит. А вина в лавке нету.

Шаман. Экая досада! Какие маленькие лавки строят! Надо такие, чтоб на всю жизнь пить и не выпить.

Рочев. Досада, Ефим, вот уж верно, досада!

Шаман. Не знаю, как горю твоему помочь.

Рочев. Помогай, Ефим, помогай. Никак нельзя, чтобы у власти голова болела. У тебя, однако, спиртишко есть.

Шаман. Есть, есть спиртишко. Как ему не быть? Обязательно есть. Так ведь он денег стоит, Зырян. А денег у тебя нет.

Рочев. Давай в долг, Ефим. Нам свадьбу играть надо.

Шаман. Свадьбу? Кто женится?

Рочев. А вот Гришка. На учителке.

Шаман. Учителка разве согласна?

Рочев. Её согласия не требуется. Гришка согласен. Я согласен. Этого хватит. Давай спирту, Ефим. Шибко надо.

Шаман. Нет, однако, не дам. Зачем назначил меня на тяжёлую работу?

Рочев. Переведу на лёгкую. С этого дня будешь моим заместителем. Давай спирту.

Шаман. Всё равно даром не дам. Неси шкурки взамен или ещё что...

Рочев. Шкурки были... были. Нет их. Все в лавке. Хошь, малицу принесу?

Шаман. Если новая – неси.

Рочев. Новая, совсем новая. (Уходит к жертвеннику, снимает с сучка малицу и возвращается).

Шаман (сделав вид, что не видел). Малица-то, однако, не твоя.

Рочев. Земля эта чья? Наша... И всё, что на нашей земле, тоже наше.

Забрав малицу, Шаман уходит и вскоре приносит Рочеву бутыль спирта. Рочев и его собутыльники удаляются.

Шаман. Разумно правит новая власть! Шибко разумно! Давай, Ядне, поможем ей. Может, скорей кончится? (Смеётся.) Малицу-то он на капище взял. Пожертвованная малица была. А он взял. Украл, выходит. Вот так, Ядне. Украл Петька малицу-то! Когда так было? Никогда не бывало! Уй-о! Совсем дурак! Так мы и людям скажем. Из дураков дурак. Побольше бы таких. (Пауза.) Я смотрел твоего оленя, Ядне. Чума его давит. Запусти-ка ты его в колхозное стадо. Это и будет наш подарок колхозу...

В чуме Салиндеров крик. Это Матвей выбросил из чума Рочева и его собутыльников. Завязалась драка. Матвея скрутили. Машу силком усадили рядом, с Григорием.

Григорий. Ну вот, Машка, теперь ты и по закону моя жена.

Рочев (входя, строго). Ещё не жена. Я слов таких не говорил. Когда скажу, тогда и будет.

Маша. Отпустите меня! Вы не имеете права.

Рочев. Не упрямься, Марь Васильна. Тебе давно пора замуж. Тебе рожать надо.

Анфиса. Ага, так. Давно пора. Не теряйся, Гришка, женись, а то опять ушами прохлопаешь.

Маша. Он же муж твой, Анфиса! Как ты можешь выдавать меня за своего собственного мужа?

Рочев. Он был её муж. Теперь не будет. Я освобождаю. Ты больше не муж ей, Гришка. А ты, Анфиса, ему не жена. Ясно?

Анфиса. Я свободна, Матвейка! Я свободна! Ты слышишь?

Матвей. Развяжи мне руки.

Анфиса. После того, как они поженятся.

Маша. Послушайте, что вы мелете? Ведь чтобы развести людей, нужно оформить документ.

Рочев. Документ? (Растерялся.)

Маша. Ну, бумагу такую с печатью.

Рочев. Ага, правильно.

Маша (ухватившись за эту мысль). А бумаги у вас нет. И нет печати. Значит, развод недействителен.

Рочев. Ага, так. Я упустил это из виду. Пойду схожу за гумагой. Есть у меня гумага с печатью. (Уходит.)

Входит шаман.

Шаман. Матвейку-то зачем связали? Нехорошо, отпустите.

Григорий. Буянит шибко. Жениться мне не даёт.

Маша. Послушайте, вы умный человек?..

Шаман кивает.

Хоть вы им скажите, что они совершают преступление.

Шаман. Мне и сказать не дадут. Тут власть – Петька Рочев. Пускай он и говорит.

Матвей. Развяжи мне руки, Ефим.

Шаман. Я тебя не связывал. Проси тех, кто связал.

Матвей. Ну, погоди! И вы все тоже... Я вам прижгу пятки, сволочи!

Анфиса. Не сердись, Матвей-а! Ты теперь мой!

Вернулся Рочев, в руках у него почётная грамота.

Рочев. Вот гумага с печатью. И слова в ней написаны. (Маше и Григорию.) Теперь вы муж и жена.

Маша. Но это же Почётная грамота! Она выдана вам за ударную работу. А нужна совсем другая бумага. Когда люди женятся, им выдают свидетельство о браке. Рочев. Пиши, Ефим.

Шаман берёт ручку, ждёт.

Бригадир Рочев женил Гришку Салиндера на учительнице Марье Васильевне. Всё! Где мне подписаться в этом свидетельстве?

Шаман. Вот здесь, над печатью.

Рочев (обмакнув палец в чернила, прижимает его к листу). Теперь вы муж и жена. Нате вашу гумагу.

Анфиса. Давай и мне такую гумагу. Я Матвейку в мужья беру.

Рочев. Больше нет. Бери без гумаги. Митинг кончился. Давайте пить.

Шаман, налив Григорию и Рочеву по стакану спирта, подмигнул Маше. Те выпили и опять захмелели.

Шаман. За молодых худо пьёте. Видно, и жить худо будут. (Снова налил.)

Рочев. При Советской власти никто... никто худо жить не будет. (Пьёт.)

Анфиса. А за нас с Матвейкой никто не пьёт.

Шаман. Э, день длинный. За всех выпьем.

Рочев (ударив в бубен).Дружно, товарищи в ногу. Нет нам возврата назад. Всем беднякам на подмогу Наши отряды спешат...

Бубен его глохнет, колотушка увяла. Собутыльники тоже. Но кто-то ещё шевелится, кто-то тянет руку с пустым стаканом. Шаман подливает. Маша вскочила, подбежала к Матвею.

Анфиса. Мой Матвейка! Не тронь его!

Матвей. Отцепись, постылая!

Анфиса. Посты-ыла-ая?! Ты сказал, постылая?

Маша развязывает Матвея.

Матвей. Ишь придумали! Силком женить! Я всех вас перестреляю. (Схватил ружьё.)

Маша. Не надо, Матвей. Не горячись. Тёмные они... а сейчас ещё и пьяные. Не надо.

Матвей. В тюрьму их... и этого тоже! (Указывает на брата.)

Шаман. Славно отблагодарил за спасение. (Усмехнулся.) Меня-то за что, брат?

Матвей. За то, что спаиваешь их, на Машу натравливаешь.

Шаман. Спаивать – это было. Так ведь я ради вас и спаивал. Не напои я их – быть бы тебе на Анфиске женатому. А ей – Тришкиной женой.

Анфиса. Обманул, проклятый! Не любит меня Матвейка! Сказывай, Матвейка: эту любишь?

Матвей. Сказано: отвяжись!

Анфиса. А, так! Кыш из моего чума! Из стойбища кыш! (Срывает доску, выбрасывает книги, тетради.)

Маша. За что ты меня Анфиса? Я же добра тебе хочу.

Анфиса. Уходи! Убирайся, если жить хочешь. Все убирайтесь!

Шаман, посмеиваясь, уходит. Компания спит. Кто-то, впрочем, стоит на карачках, кто-то ползает ещё.

Матвей. Идём ко мне, Марья Васильевна. (Уходит вместе с Машей).

Анфиса (вслед им). Не жить тебе с ним, Машка. Не жить, попомни моё слово.

Старики у костра.

Матвей. Пришла в чум ко мне. С виду весёлая, а глаза... глаза, как у раненой нерпы. Печальные такие глаза. Поглядел я в них – сердце остановилось. Всё бы сделал, чтоб ей веселей стало. Что, спрашиваю, делать надо? Она молчит. Думал, растерялась она. Нет, не растерялась. Видно, себя выверяла. Поглядела опять на меня – совсем другие глаза стали: сияют, будто сквозь ветки солнышко смотрит. Пусть, говорит, останется, как было. Люди должны в добро поверить! Не надо запугивать их. Их и так много пугали... Добром людей учить надо. А я жаловаться хотел. В Лурьян собирался... Послушал её, не стал жаловаться. И вскоре ушёл в тайгу на промысел. Петька Зырян с Гришкой на время притихли. В школе опять занятия начались. Занимались в моём чуме.

Улица. Маша, Матвей.

Маша. Удачной охоты тебе, Матвей.

Матвей. Боюсь я, как бы эти опять чудить тут не начали.

Маша. Я им письмо показала. «Вот, – говорю, – тут всё про вас написано. Безобразничать станете – отправлю письмо в милицию». (Смеётся.) Письмо-то маме.

Матвей. Боюсь я за тебя. Одна останешься.

Маша. Не одна. Ребятишки со мной. Ступай, не волнуйся. И возвращайся скорее. (Взяла за руку, погладила.)

Матвей. Я тебе одну штуку хочу подарить... чтоб помнила. (Уходит в чум и вскоре появляется с небольшим полотном.) Вот это я рисовал долго, три дня почти.

Маша (захлопала в ладоши). Ой! Как это замечательно! Как замечательно, Матвей! И ты сделал это всего за три дня?

Матвей. Долго, долго делал... переделывал даже. Ни охота, ни рыбалка на ум не шли.

Маша. Горы-то у тебя какие... горящие! Ну словно люди! Похоже, дышат они, к глазу тянутся.

Матвей. Поют горы... потому что душа пела, когда рисовал. (Тихо.) Про тебя пела, Маша.

Маша. Красиво пела твоя душа. И я рада, что она про меня пела. Мы так и назовём эту вещь: «Горы поют».

Матвей. Называй как хочешь. Я в этих горах охотиться буду. Вот здесь.

Старики у костра.

Матвей. Ушёл я... Уходить-то нельзя было. Да разве мог я тогда подумать? Совсем одурел после того разговора...

Вокализ – тема Сольвейг.

Голос Маши. У нас весна, мама. Скоро полетят лебеди, журавли. Я так люблю, когда они галдят. Их прилёт – вечное обновление. Это, наверное, странно, что человек, которому едва исполнилось восемнадцать, лопочет об обновлении? Что это значит, мамочка? Неужели преждевременная старость души? Не верится мне, что старость, не хочу стареть. Старость – это мудрость морщин, это умение прощать человеческие слабости, даже пороки. А я не умею этого и никогда, должно быть, не научусь. Нет, во мне, конечно, достаточно доброты и снисходительности, но всё-таки я максималистка... Я за скорое одоление зла, а не за ожидание, когда зло перекуётся в добро... хотя пробую переломить себя: скоро только сказки сказываются. И все нее я не Сольвейг. Но как я люблю Сольвейг, мама! Как я её люблю! Мне дорога её тёплая грусть... а грусть для меня роскошь. Непозволительная роскошь. Я давлю её в себе, пусть люди видят меня улыбающейся. Пусть они думают, что я никогда не отчаиваюсь...

Старики у костра.

Матвей. Костёр-то догорел.

Ефим. Уй-о! Догорел. (Вздохнул.) Может, ещё трубочку выкурим?

Матвей. Вторая трубка – вторая жизнь. К чему тебе жизнь вторая, Ефим? Ты и в первой много напакостил. Устал, наверно, от пакостей-то?

Ефим. Один добро делает, другой – пакости. Оба живут. Устают не от добра и не от пакостей – от длинной дороги. Моя дорога была длинной и ухабистой. По горам шёл, по ущельям то вверх, то вниз. Да ведь и ты жил не лучше. (Смеётся.) Ты сидел. Я сидел... Ты убегал из тюрьмы. Я убегал...

Матвей. Яна войну убегал.Ты – просто на волю.

Ефим. Разве воля хуже войны? Во-оля! Воля – сава, Матвей!

Матвей. Воля для гордых людей, для сильных. Ты подл и злобен. Тюрьма или смерть – вот твоя воля.

Ефим. Я тоже гордый, Матвей. Я тоже сильный. Меня много ломали – сколько живу! – а до сих пор не сломили. Я верен себе. Значит, я не подл. Себя храню. Вот опять убежал... в четвёртый раз... (Кричит.) Мо-я во-оля! Не ты бы, так я подольше на воле побыл. Может, до конца жизни. Мне уж немного осталось. (Злобно.) Встретился, шайтан!

Матвей. Я двадцать лет ждал этой встречи. Я только этим ожиданием и жил. Бывало, иду по лесу и всё думаю: «Вдруг за этим кустом Ефим притаился? Уж я его...».

Ефим. Ты бы лучше не ждал. Ты бы лучше делом занялся. У тебя, помню, красивое дело было... рисовал.

Матвей. Ранили меня на войне... в голову ранили. С тех пор все краски померкли. Мир серый какой-то стал, как пепел. А может, они раньше померкли... когда Маши не стало. Не помню... Готовься, Ефим. Время твоё истекло.

Ефим. Я вот думаю, не помереть ли мне дома? Родился в Орликах, там бы и помереть. На родину шёл... дай с родиной повидаться, Матвей!

Матвей. С родиной? (Пауза.) Это справедливое желание.

Ефим. Увижу Орлики и умру. Обниму эту землю вот так... земля-то моя... и – умру.

Матвей. Так нельзя, Ефим. Так на войне помирали. Друг у меня был, Прокопий Гордеев. Весёлый русский парень... три раза из огня меня выносил. Сам пал от пули в четвёртый раз. Пал и землю обнял. Правда, земля-то была венгерская... Но он воевал за неё, так она как бы и наша. Там и остался он... Пойдём, Ефим. Костёр потушим и пойдём. Землю обнять – святое желание. (Опустил го лову.) Эх, Пронька, Пронька! Мне бы погибнуть-то, не тебе. Один я. У тебя жена молодая осталась. Не тебе, кому-то другому детей нарожала. Эх, Пронька, Пронька!

Вокализ – «Пеня Сольвейг».

Голос Маши. «Ах, как я жду, как жду, когда полетят домой птицы! Потом ещё немного, и вслед за ними прилечу к тебе я...

В посёлке что-то произошло. Шаман, Рочев.

Рочев. Что делать, Ефим? Слыхал, поди? Олени колхозные дохнут.

Шаман. Всё живое когда-нибудь дохнет. И ты сдохнешь, Зырян.

Рочев. Я сдохну – не жалко. Оленей жалко! Куда мы без оленей-то? Олени – жизнь наша.

Шаман. Куда велишь. Ты власть.

Рочев. Не надо так, Ефим. По-другому надо. Советуй, ты же мой заместитель.

Шаман. Шаман у глупца заместителем быть не может. Сам натворил, сам и думай.

Рочев. Уй-о! как же мне думать-то, а? Как думать, когда голова не думает?

Шаман. Бей в бубен и пой. Если пить уже нечего.

Рочев. Не могу пить. Сердце сосёт. Уй-о! Несчастный я человек! Зачем согласился быть начальником?

Шаман. Рыбак ты был хороший. Вот и рыбачил бы. Черпать рыбу – это как раз по твоему уму. Черпал бы, не лез бы куда не следует. (Властно, с презрением.) Отдай мой бубен!

Рочев. А песню ты выучил?

Шаман. Какую песню?

Рочев. Ну ту, что я пою: «Дружно, товарищи, в ногу...».

Шаман. Мне такие товарищи не нужны. Я сам себе товарищ.

Рочев. Опасный ты человек, Ефим! Однако зря я тебя заместителем-то назначил!

Ефим. Не знаю, кто из нас двоих опасней для твоей власти.

Рочев. Не ссорься со мной, Ефим. Лучше совет дай. Олени-то па-дают. Похоже, чума. Заразим всё стадо.

Шаман. Камлать буду. С духами разговаривать буду. Голос мой услышите – тоже кричите. Духи от вас отвернулись. Может, смилуются над дураками. (Ударил в бубен, пронзительно вскрикнул.)

Появляются люди, они робко поёживаются. Шаман забил в бубен яростнее, воззвал к духам. Молчат духи. Горы молчат. Молчат и оробевшие люди. Крик шамана приводит их в ужас. Такого камлания ещё не бывало. Гремит бубен, носится ласкою шаман, невидимый для нас, где-то около своего чума. И вот выкрикнул, почти простонал, снова вскрикнул торжествующе, страстно, счастливый оттого, что духи вняли ему. Люди вздрогнули, пали на колени. Пал и Рочев, здешняя власть. И Анфиса с Григорием, все.

Слышите? Слышите их? Я вас спрашиваю: слышите ли вы духов?

Рочев. Слышим, Ефим. Тебя слышим.

Шаман. Не меня, дурак, духов. Они говорят: «утопите больных оленей в священном озере. Вода поглотит всю заразу. Только так можете спасти стадо». (Изменив голос.) Утопите оленей... утопите оленей...

Рочев. Сделаем, Ефим, всё сделаем, как велишь. (Поправился.) Как велят твои духи. (Расталкивает одуревших от камлания людей, уходит.)

И вскоре мы слышим крики загонщиков: «Хей-о! Хей-хе! Хей-о! Хей-хе!».

Входит шаман, расслабленной походкой волоча за собой пробитый бубен. Падает на колени, потом валится набок и. неловко поджав ногу, долго-долго лежит. Кажется, что он умер. А он просто изнемог.

Крики: «Хей-хе! Хей-о!».

Голос Маши. Что выделаете, изверги? Зачем оленей в озере топите?

Голоса. Хей-о!

- Хей-хе!

Маша (выбежав). Это вы... это ты их заставил, подлец! Останови! Слышишь? Останови, говорю!

Голоса. Хей-о!

- Хей-хе!

Маша (трясёт обессиленного шамана). Негодяй! Негодяй! Ну что ж, хватит с тебя, попрыгал! Теперь в другом месте будешь прыгать. (Уходит.)

Шаман, поднявшись, смеётся, вешает себе на обруч очередной бубенчик. Потом сбрасывает с головы обруч, топчет его.

Голоса. Хей-о!

- Хей-хе! Хей-о!

Старики у костра. Затушили костёр, собираются уходить.

Матвей. Поторапливайся, Ефим. А то не успеешь с Орликами проститься. Тебя могут найти раньше, чем мы туда попадём.

Ефим. Поспеем, я чувствую. Стосковался я по родимым местам.

Матвей. Айда, не будем тянуть время. Твой час пробил.

Ефим. Ты охотник, Матвей. Ты лучше знаешь, чей час пробил. Ну да, так. Ты знаешь.

Бредут к смерти два усталых человека, два врага, два брата. Бредут. А горы молчат. И костёр потух. И кажется, никто уже не зажжёт его снова.

В стойбище.

Пьяный Григорий появляется с головою оленя. Целует её, плачет.

Григорий. О Мирцэ мой, Мирцэ! Цветочек мой! Почему ты так рано отцвёл? Почему отпали твои белые крылья? Пропаду без тебя! Совсем пропаду. О Мирцэ! Мой Мирцэ! (Пьёт вино, плачет.) Без бабы проживу, без винка проживу. Нет тебя – нет жизни для Гришки. Кормилец мой! Друг крылатый! Брат! О Мирцэ! Мой Мирцэ! Пал ты. Пало всё колхозное стадо... Сколько пешек нерождённых пало, сколько неблюев! Сколько важенок, сколько хоров! И мы все помрём с голоду! Все помрём! Все подохнем! Все! Все!

Анфиса. Ревёшь как медведь раненый. Совсем потерял мужскую силу.

Григорий. Потерял, потерял, Анфиска. Всё потерял. Ничего теперь нет. Кто я без Мирцэ?

Анфиса. И жены у тебя нет. Я уж не жена. И учителка не жена.

Григорий. Не жена, не жена. (Пьёт.) Всё потерял...

Анфиса (как бы прощупывая). И силу потерял...

Григорий. Потерял, потерял... (Падает наземь, плачет.)

Анфиса (взяв хорей, лупит его). А у меня возникла сила. Много силы! Злости много! Запорю-ю! (Бьёт.)

Входит Рочев.

Рочев. Где учителка? Кто видел?

Анфиса. В Лурьян ушла. Доносить на вас пошла.

Рочев. Догнать! Не догоним – беда будет. Всех заарестуют.

Входит Шаман. Он без бубна, без обруча. Ничем не отличается от своих сородичей.

Шаман. Всех-то за что? Только тебя за то, что Гришку силой хотел оженить, что озеро рыбное испоганил, что малицу с жертвенника пропил...

Рочев. Сам же сказал: топить оленей...

Шаман. Не я сказал. Духи сказали. А духов нет, Петька. Духи – это я. (Повторяет чужим голосом.) Утопите больных оленей...

Анфиса (всплеснув руками). Уй-о! (Снова принимается бить пьяного мужа.)

Рочев. Зачем врал? Кому теперь верить?

Шаман. Никому не верь. Все врут. Анфиску посадят за то, что учителку выгнала из чума. Книжки сожгла, столы изрубила...

Анфиса (прекратив экзекуцию). Уй-о! Неужто вправду посадят?

Шаман. И Гришку с тобой... он учителку в тундру силком увёз, оленей угнал...

Анфиса. Опять учителка... везде она... Ненавижу!

Рочев. Из-за неё нас всех посадят! Из-за одной куропатки пропадут все охотники!

Шаман. А может, и не посадят! Убрать – не посадят.

Анфиса. Как убрать?

Шаман. Как убирают камень с дороги? Мешает – убирают.

Рочев. О, сильно мешает! Беда как мешает!

Григорий. Баба же... убивать бабу жалко. Красивая баба.

Анфиса. Меня убивал – не жалко? Каждый день убивал... Говори, зачем меня убивал? Чтоб с ней путаться, так?

Григорий (трезвея, отбрасывает её). Отстань, не жужжи.

Анфиса. Всё равно Матвейка тебя опередит! Не достанется тебе агитатка. Ему достанется.

Григорий. Ему-у?.. Ну не-ет! Никому не достанется! Только вот как убивать? Не медведь она, не волк... Человек... баба.

Анфиса. А я не человек? Я тоже была человек. Ты меня сделал нечеловеком!

Шаман. Можно и не убивать... можно живой оставить.

Рочев. Тогда донесёт. Тогда посадят.

Шаман. Спешишь ты вечно. Ну спешишь, а что хорошего в жизни сделал? Ничего, кроме глупости. Молчи лучше, когда умные люди разговаривают.

Рочев. Молчу, Ефим, молчу. Говори ты. Ты умный.

Шаман. Возьмём упряжку... догоним. Оленей больных запряжём. Они скоро выдохнутся. Учителку к нарте привяжем... когда замёрзнет, когда олени сдохнут... опять в нарту запряжём... учетелку отвяжем... Не надо убивать. Мороз убьёт. Всё остальное на Матвейку свалим. Скажем, малицу с жертвенника украл, скажем, стадо загнал в озеро. Скажем, девке грозил, потому что бабой его не стала. Всё скажем!

Анфиса. Уй-о! Как много для одного человека!

Рочев. Правильно, Ефим! Ты всегда говоришь правильно! Потому что умный. Давай твоих больных оленей. Догоним учителку. Медлить нельзя.

Григорий. Догоним, догоним! Никому не достанется.

Старики бредут по дороге.

Матвей. Так и вышло. Догнали её у озера. Из всех чёрных дел, Ефим, это было самое чёрное дело.

Шаман. А я не догонял её. Я агитатку твою не трогал.

Матвей. Ты никогда не убиваешь своими руками. Но убийца ты.

Маша, Рочев, Анфиса и Григорий.

Маша (связана). Что вы делаете? Отпустите! Отпустите меня, пожалуйста. Мне нужно в Лурьян.

Рочев. Не можем отпустить, девка. Знаем, зачем в Лурьян спешишь.

Маша. А я не скрываю... за комсомольским билетом иду. Отпустите, а? Ну правда же – за комсомольским билетом! Отпустите! А то я в райком опоздаю.

Рочев. Отпустим немного погодя. Когда подстынешь. Ага, так.

Маша. Звери вы или люди? За что вы мучите меня? Что я вам сделала?

Григорий. Замуж за меня не пошла? Вот мёрзни теперь. Матвейке не достанешься. Морозу достанешься.

Анфиса. Отбила Матвейку? А он мой, мой! Сладкий Матвейка, молодой Матвейка! Никому его не отдам!

Маша. Звери вы! Хуже зверей! За что любила вас? Чего ради учила? Звери-и-и! Убийцы проклятые! Ненавижу вас! Не-на-виижу-у-у!

Старики.

Ефим. Ну видишь? Я не трогал её. Пускай глупцы убивают других глупцов. А я не стану. Я умный.

Матвей. Ты хитрый. Ты скользкий, как уж.

Ефим. Я умный.

Матвейка. А Маши нет... нет Маши!

Звучит тема Сольвейг.

Голос Маши. У вас весна, мама! Скоро полетят гуси, лебеди... Я так люблю их прилёт!

Матвей. Я отыскал её через два дня. Она лежала на нарте. В упряжке были запряжены три оленя. Они – все три – сдохли. Можно было подумать, что Маша просто заблудилась и замёрзла... как раз буран был. Но я нашёл там трубку Петьки Рочева. И Петьки не стало.

Ефим. А тебя посадили.

Матвей. Меня посадили. Сказали, что я загнал оленей в озеро. А я не загонял их... И я убежал из тюрьмы, когда началась война... Меня ранили... Но это потом было. А сначала я успел похоронить Машу. Я положил в её могилу маленькую красную книжечку. Хотя мог бы положить что-нибудь из утвари. Но ведь она не ненка. И я положил только ту красную книжечку – дали ей посмертно. Такая лёгкая и такая дорогая для неё. Думаю, я не погрешил против русских обычаев. На войне иногда так делали.

Ефим. Ты не погрешил. (Смотрит вдаль.) Это что за город?

Матвей. Это не город, Ефим. Это Орлики. Там совхоз теперь. В нём очень много оленей. И машин разных много, и катеров, и бударок. А во-он в той школе... слышишь музыку?

Звучит «Песня Соловейг».

Матвей. В ней учатся дети тех детей, которых учила Маша. Ты не смог остановить жизнь, Ефим. Зря старался.

Ефим. И ты зря жил, Матвей. Агитатки-то нету. И власть ваша в тюрьму тебя посадила. Мы равны.

Матвей. Нет. Не равны. Я воевал... И в той школе поют дети её учеников. А вот памятник на горе... Там лежит Маша. Видишь? Она стоит как живая. Ей, должно быть, холодно на ветру. И я одену её. (Надевает на памятник – девушка с книжками в руках – малицу.)

Ефим (хрипло). Закурить бы... душа мёрзнет. Матвей. У меня кончился табак. На, пососи пустую трубку. И готовься.

Ефим. Долго ли? Я готов, Матвей. Да-авно готов. Матвей. Ты хотел обнять землю своих предков. Вот Орлики. Здесь мы жили.

Ефим (угрюмо). В них поселились чужие люди. И земля эта стала для меня чужой. Всё чужое.

Матвей (услыхав лай поисковых собак). Торопись, Ефим. Тебя ищут. Прощайся.

Ефим. Ещё успею. (Берёт ружьё.) Заряжено?

Матвей. Как положено... на оба ствола.

Ефим. Тебе и одной пули хватит. (Стреляет в Матвея.)

Матвей (удивлённо). Опередил ты... меня... говорил, никого... не убивал...

Ефим. Прощай, брат... Встретимся на том свете.

Матвей молчит. Жизнь из него вытекла. Глаза закрылись. Ефим поднял упавшую трубку, сосёт её. По старческим щекам текут слёзы.

Звучит тема Сольвейг. Упав возле памятника, Ефим обнимает его.

Подходят солдаты из группы поиска.

Занавес

МЕСЯЦ КОМАРА

Побег

Димка вышел из лифта налегке: в чехле – ружьё для подводной охоты и ещё одно ружьё, «Зауэр»; в рюкзаке «Грюндиг», японский спиннинг, бинокль, фотоаппарат «Практика», меховой жилет, туфли, хлеб, консервы и прочая мелочь.

«Ну вот, – ликующе думал он, – я свободен!» И, скользнув за угол, неспешно зашагал прочь от родного дома. Сколько можно, в конце концов? Уже двенадцать, а он ещё нигде не бывал, если не считать прискучивших поездок в Артек, в Карловы Вары, в Армению, в Грузию, на Золотые Пески, в Прибалтику да случайных посещений Москвы, Киева, Одессы и Ленинграда. Жизнь, в сущности, прошла бесцветно. Вот так и состаришься, и нечего будет вспомнить. То ли дело Маринка, с которой познакомился в Артеке! Она со своим братом прошла на вёслах от Тобольска до самого Карского моря, купалась в семи реках, видела белые ночи, медведей, лосей (не в зоопарке – в тайге), спала у костров. Наслушавшись её восторженных рассказов, Димка решил, что проплывёт через те же реки, выкупается в Обской губе и, если удастся, подстрелит белого медведя.

- Если папа позволит, – кольнула тогда его Маринка.

Обидевшись, Димка даже не стал с ней прощаться. И вот: год прошёл, и тётя Паня собралась с Димкою в Кисловодск, а он накануне отъезда тихонечко улизнул. Теперь ищи ветра в поле.

- Далеко ли, Вадим Юрьевич? – некстати встретился шофёр, ехавший за отцом.

- На Чёртовы острова, – буркнул Димка, краснея от своего хвастовства.

- Далековато, – рассмеялся шофёр, кажется, Коля. Он недавно начал возить отца. Прежний, тоже Коля, ушёл в армию. С тем Димка дружил. Тот был застенчив и внимателен. Этот чем-то похож на Маринку: такой же рыжий, язвительный, с дерзкими зелёными глазами.

Но я там бывал... – добавил Коля без улыбки и включил скорость.

«Волга» фыркнула и чёрной кошкой юркнула за угол. Димка же двинулся по этой далеко ещё не разведанной земле в неизвестность. Или, если получится, на Чёртовы острова. Жаль, Коля не может составить компанию. Впрочем, лучше уходить одному. Вот только рюкзак тяжеловат. И на кой чёрт понабрал этих банок? Все путешественники добывали пищу в пути. Пусть там не будет сосьвинской селёдки, чёрной икры, кальмаров и всякой иной дребедени, зато в лесах полно дичи, в реках – рыбы. Спиннинг и ружья прихватил с собою не зря. Но рюкзак слишком тяжёл. Пожалуй, следует его разгрузить.

Поправив отпотевшие очки, Димка выбрал поукромней местечко и принялся вытряхивать из рюкзака всё лишнее. Лишним он счёл говяжью тушёнку, икру, копчёного осетра, нельму, кальмаров. После всех этих деликатесов хочется пить. А от воды, как известно, люди пухнут.

День лился звонкий, как радость, а среди этого дня шагал по земле мальчишка в очках. Рюкзак его заметно отощал, но всё ещё был полон всякого барахла. Димка вполне резонно рассудил, что многие из прихваченных вещей ему не понадобятся: например, туристские ботинки, второй свитер, шубный жилет, надувной круг, маска, ласты. Сложив всё это подле пустующей будки ГАИ, продолжил свой путь.

Город пах, и пах скверно. После недавних дождей парил асфальт, деревья источали запах отработанных газов, тускло светились запылённые окна до уныния одинаковых домов, журчала в канализационных колодцах вонючая жижа. Куда-то спешили «Икарусы», «Жигули» с палатками на крышах, «Москвичи» и «Запорожцы».

«А я пешком, – с превосходством поглядывая на них, думал Димка. – Я, как Пржевальский, пешком».

Увидав отцовскую «Волгу», стриганул в ближайший подъезд. За рулем сидел зоркоглазый Коля. Отец дремал на заднем сиденье. Он всю ночь пробыл на каком-то объекте. Заметив мальчишку, Коля ухмыльнулся, но отцу ничего не сказал. Его тоже когда-то поманила к себе неизвестность. Людям нельзя мешать, когда они слышат её зов.

Телеграфист

Уха в консервной банке вскипела. Петрович попробовал её на вкус, добавил соли, лаврику, чёрного перца, причмокнул и снял варево с плитки. Было ещё то раннее утро, когда большинство людей спит. Но бывший телеграфист не проспал в жизни ни одной зорьки. Он рисовал их, рисовал долго, старательно. И получалось красиво.

Но на полотне они всегда что-то теряли. Исчезали теплота и трепетность, которыми наделила их природа. Вениамин Петрович сердился на своё неумение и беспомощность передать неповторимое совершенство зорь, и, едва закончив один этюд, принимался за другой. «Не те, не те краски», – сравнивая с подлинником самый лучший набросок, бормотал он, посасывая старенькую пустую трубку.

За окном, почти у самого дома, текла река. Берег рушился, и жилище художника было обречено. Но старик слишком к нему привык и как мог укреплял осыпающийся берег. Дом тем не менее уже нависал над обрывом. Веку ему оставалось всего ничего.

«Рухнет он, и я рухну...» – беспечально подводил итоги Петрович, глядя на заалевшую кромку неба. Там разгулялась заря, желанная, новая, не похожая ни на какие другие зори. Забыв о только что сваренной ухе, старик взялся за кисть и, проработав часа два, недовольно нахмурился. Этот рисунок был, пожалуй, одним из самых неудачных. «Может, оставить всё это? Нет у меня искры божьей. Телеграфистом был, телеграфистом и остался...» – Петрович отбросил кисть и налил ухи. «Как мало я знаю жизнь! А ведь за шестой десяток перевалило... Объехать бы всю Россию... Да что Россию! Хватился... Хотя бы область. Досуг есть...»

Он вышел на пенсию. Жил скромно, тратясь в основном на книги и на краски. Книг в его доме было множество. Кроме «Всемирной библиотеки» альбомы и монографии по искусству, серия «ЖЗЛ», мемуары, старинные рукописные книги, доставшиеся ещё от отца. Петрович любил их, как любят детей, берёг, отряхивал от пыли и не терпел, когда кто-то, взяв книгу, загибал в ней страницы. Уличив провинившегося, в чтиве ему отказывал. На каждой книжке был проставлен собственного изготовления экслибрис: телеграфный ключ, скрещивающийся с кистью.

Против окна, за рекою, когда-то стояла прелестная церквушечка. Вениамин Петрович называл её сибирским Василием Блаженным. Стояла на юру и вместе с зорями радовала глаз. Поутру над нею вились стрижи, урчали голуби, гомонили галки. Над голубым куполом и снежно-белыми лебяжьими стенами сияли золочёные кресты. Здоров ли, хвор ли был старый художник, а, встав с постели, первым делом подбегал к окну, здоровался с храмом, потом терпеливо поджидал очередную зарю. Церковь и заря были для него как две родные сестры, как тихое и грустное воспоминание о несбывшемся.

Всё несбывшееся прекрасно. А не сбылось так много!.. Это было горько и сладостно. Это заставляло заново переживать юность с её нерастраченными светлыми чувствами.

Где-то далеко на Севере жила женщина, теперь уже бабушка, когда-то милая, беленькая, как эта церквушечка...

Эта...

Как временно всё на земле! Однажды, вот так же чуть свет проснувшись, Петрович услыхал негромкий стон. Вздохнув, церковь приподнялась и как бы кивнула художнику голубыми куполами, скособочилась и осела, превратясь в груду битого кирпича, металла и пыли. Схватившись за сердце, Петрович тоже осел и пришёл в себя не скоро. Очнулся, чтоб убедиться в человеческом свинстве. Над обрывом возвышалась серая куча. В небе, пыльном от взрыва, догорала горькая, снизу придымленная заря.

Это была вторая в его жизни невозвратимая потеря. Первую Петрович пережил давно, потеряв девушку, очень похожую на порушенный храм. Не дождавшись его с войны (сообщили: пропал без вести), девушка вышла замуж за друга. Петрович любил её по сей день, ждал... и – вот дождался: друг в прошлом году умер. Следовало бы съездить на похороны; Петрович даже собирался съездить, взял билет, потратив пол-пенсии, но в аэропорту свалился и два месяца пролежал в больнице. Всё сердце. Оно не выдержало потери друга и обретенья первой любви.

Карман тоже поизносился. После болезни старик охудал, продал почти новые валенки, полушубок – зиму проходил в стоптанных кирзачах, а гимнастёрка и брюки вот уже много лет служили ему верно: на редкость удачный попался материал. Правда, однажды... Однажды была в гостях московская журналистка, которую интересовала не живопись Вениамина Петровича, а тип современного чудака и подвижника. Петрович угощал её кашей всё из той же консервной банки, немножечко разволновался, заспешил, и от неосторожного движения у брюк сзади разошёлся шов. А говорили об импрессионизме, и по-французски.

Ну конечно же, чудак... Служил до пенсии и лишь в шестьдесят лет взялся за кисть. И вот уже семь лет рисует зори: зори с церковью, зори с людьми, зори с птицами... Что бы ни думали люди о нём, а всякий день начинается с зари...

В его избушечке, убранной просто и опрятно, ничего лишнего. И всё сработано им самим. Даже половики ткал сам, из ремков. По стенам – картины, даренные бывавшими у него художниками, родительские иконы, копия ботичеллевской мадонны, чем-то напоминавшая ту, единственную женщину.

На судьбу Петрович не жаловался. Жалел лишь о том, что мало повидал на земле. Его всё время тянуло убрести куда-нибудь на край света, чтобы коснуться зари горячей, жадной ладонью, нарисовать её, нежную, юную, и после этого, преисполнившись счастья, умереть. Но недостаток средств почти всегда ограничивал Петровича в передвижениях.

Когда началась война, Петрович в числе первых явился в военкомат. Им двигал не только патриотический порыв. «Теперь хоть на белый свет погляжу...» – неосторожно ляпнул он военкому.

Горячий, с бешеными глазами, майор чуть не пристрелил его в своём кабинете.

- Люди, понимаешь, кровь проливают, а он – мир смотреть. Да я тебя, сволочь ты этакая... – орал военком, схватив добровольца за грудки.

- Полегче! – Петрович был плечист и дюж; от его толчка военком отлетел в противоположный угол. – И не орите. Я ничего плохого не сказал.

- Ты у меня повидаешь мир... через мушку! Ты у меня понюхаешь пороху! – бесился майор, потирая ушибленное плечо. – В сапёры запру! В сапё-ёры!

Земли порыть пришлось порядочно, и белый свет повидал, но, как обещал военком, – через мушку.

Теперь вот пришла пора взглянуть на него в оба глаза и художник решился: «Пойду!».

Навесив замок на двери, спустился с крылечка, ещё не зная, куда идти. Посмотрел на юг – там дом Анфисы Ивановны. У её ворот постоянно дежурят машины с шашечками. Во дворе суетятся пять-шесть старушек, складывая только что привезённую траву в веники. Да столько же уселись в машины, ждут хозяйку: предстоит очередной выезд на промысел. Вот и она, высокая, властная. Увидав соседа, вежливо поздоровалась.

- За грибами собрался? Садись, подброшу. – Анфиса Ивановна тут же высадила одну из участниц фитотерапевтического десанта.

- Благодарю, – холодно отозвался художник. – Мне в другую сторону.

- Хозяин – барин.

Такси умчались на юг за травами. Петрович отправился на север. Солдатский сидорок его был лёгок. Старый посох гладок и прям.

Благословляю вас, леса...

- Куда бредёшь, дед? – послышалось из малинника. Вскоре оттуда показалась голова в очках. Потом и сам человек, застёгивающий на ходу шорты.

«Тоже путешественник», – отметил Петрович, радуясь, что в лесу среди этой утренней тишины оказался, возможно, попутчик.

- Туда... к заре, – художник неопределённо махнул рукой. – А вы, молодой человек?

- Никакой я не человек... то есть не молодой человек, – пробурчал Димка, наконец справившись с застёжкой. – Я просто Димка.

- И куда же вы, просто Димка? – устанавливая возрастную дистанцию, не без чопорности полюбопытствовал Вениамин Петрович.

- Куда-нибудь туда... ну хоть на Чёртовы острова.

- А, тогда нам по пути, – художник, поправив его рюкзак, одобрительно хмыкнул. – Вы налегке путешествуете, Димка.

- Перестаньте выкать, не люблю. Можно по-человечески выражаться. Я вас моложе.

- Вот как? Ну, если позволишь.

«Допотопный какой-то, – рассматривая старика, Димка старался определить, что в нём необычного: выцветшая гимнастёрка, старые сапоги, не то лиловые, не то фиолетовые брюки и синие, неба синей, глаза. – Ну, прямо Жак Паганель».

- Давай, Дима, передохнём.

- Уже выдохлись? Оно, конечно, в ваши годы... – ляпнул бестактно Димка, но спохватился и начал путанно объяснять. – Моему отцу сорока нет, и то уж старик...

- А тебе сколько?

- Мне? Пятнадцать, – соврал парнишка, но Петрович ему поверил.

Присели под елью, и на них тотчас же накинулись свирепые здешние комары. Были они крупные, породистые, после каждого укуса оставался красный следок.

- О-от, заразы! – отбиваясь, ворчал парнишка. – А я «Дэту» не взял.

- Есть у меня «Дэта». – Вениамин Петрович достал из своего сидора бутылочку. – Натирайся, пожалуйста.

- А вы? – истратив чуть ли не пол-флакона, спохватился Димка.

- Меня не кусают.

- Ну да, – не поверил Димка. – Эти твари всех жрут.

- Всех. Кроме меня. Мы старые знакомые. Я каждое лето здесь бываю.

- Им это до лампочки. Лишь бы укусить. А вас или кого другого – всё равно. Глупые потому что. И – хищные.

- А вот смотри, – Петрович засучил рукав гимнастёрки, выставил на съедение комарам загорелые крепкие руки. – Ну? Убедился? Ни один не сел. Ладно, хватит экспериментов. Давай подкрепимся. Путь далёк.

Старик расстелил газетку, вынул пяток картофелин, баночку кильки, два ломтика хлеба.

«Негусто», – сглатывая слюну, с тоской подумал Димка, вспомнив о выгруженных сдуру банках. Как бы они сейчас были кстати!

Тоскуя об оставленных продуктах, Димка и не заметил, что слупил свою и чужую долю, подобрал все крошки на газете и всё же не насытился. Наоборот, аппетит только разыгрался.

- У вас что, больше ничего нет?

- Хорошего понемногу, – Петрович отряхнул газетку, посмотрел ту страницу, где сообщалось о международных событиях. – В Чили опять аресты, – вздохнул он, спрятал газетку в мешок и поднялся. – Пора в путь.

- А у меня ещё есть еда, – Димка достал было из рюкзака банку с вареньем, но старый художник сунул её обратно.

- Есть надо в меру.

- А вы знаете мою меру? – огрызнулся парнишка, снова извлёк банку и раскрыл перочинный нож.

- Ну как хочешь. А я пошёл, – Петрович подтянул лямки вещмешка, надел на плечи и слегка поиграл старым посохом.

- И что? Бросите меня одного? – Димка поспешно вскочил, кое-как напялил рюкзачишко, перед тем вынув из него транзистор. В животе урчало, и музыка в транзисторе была урчащая; голос певца скоблил душу, как нож сковородку.

- Не мог бы ты выключить этот вой? – спросил художник, признававший только классику и русские народные песни.

- Вой?! – возмутился Димка. – Что вы понимаете? Это же Русос.

- Мне всё равно, кто это. Но дикари поют лучше, – мягко перебил Вениамин Петрович, и Димке снова пришлось уступить. Это было для него непривычно. Дома считались с любым его капризом. Хотел транзистор или спиннинг – отец привозил ему эти и всякие другие дефицитные вещи из очередной заграничной командировки. Правда, чаще всего посылали на главковскую базу. Где эта база, Димка не имел представления, но не раз имел случай убедиться в её могуществе. База могла выполнить почти любое желание. Зимой на столе появлялись свежие арбузы и дыни, не говоря уж о яблоках и апельсинах. Однажды Димка попросил у отца фирменные джинсы, и через два часа ему принесли на выбор три пары штанов. Все штаны ему нравились, но Димка нарочно запривередничал, и Коля два раза гонял на эту самую базу. К джинсам понадобились импортные мокасины, к мокасинам носки, ковбойский ремень, джинсовая рубаха...

Всё, как в сказке про золотую рыбку, тотчас исполнялось. И Димке сделалось скучно. «Есть же что-то такое, что даже этой чёртовой базе не по силам?» – размышлял он и наконец потребовал от тётки свежих грибов и клубники.

- Пожалуйста, Димочка, – тётка открыла холодильник, насыпала полную тарелку пупырчатых вкусных ягод. А через полчаса подала жаренные на масле грибы.

И Димка совсем заскучал. Бросив в рот пару клубничин, сослался на головную боль и завалился спать.

Здесь всё было наоборот. То есть не было ничего. Правда, попискивали в лесу какие-то птицы, била по лопатке банка с малиновым вареньем и оттягивал руку выключенный транзистор. Художник брёл вдоль дороги, рвал травы и самозабвенно бормотал:

- Синеголовик, иссоп, пустырник... Вот трав-то! Сюда бы Анфису Ивановну с её десантом!

Нарвав несколько веничков, развесил их на ближних к тракту деревьях и низким густым басом запел: «И посох мой благословляю...».

Слова дальше не помнились, и потому старик начал снова:

- Благословляю вас, леса, долины, нивы...

Истратив весь запас слов, широко раскинул худые смуглые руки и прокричал:

- Славно-то как, господи! Славно ведь, Димка?

- Ничо, – нехотя согласился Димка и угрюмо добавил: – Токо жрать сильно хочется.

- Эх, ты, организм! Давно ли завтракали? А в этот час, между прочим, на земле голодают миллионы безработных.

Оттого, что безработные голодали, Димке не было легче. Придумав самый невинный предлог, он удалился в кусты и слопал там малиновое варенье.

Три богатыря

Река явила себя в полдень. Явила, легла у ног, сказав: «Напейтесь!». Они сбросили с плеч котомки и, усталые, растянулись на берегу. Димка тотчас же захрапел.

Художник сквозь полусомкнутые веки следил за парящим в небе орланом, завидовал птице, которая часами может парить над землёй, любоваться ею. «Мне бы так-то!» – несбыточно мечтал Вениамин Петрович, воображая себя летящим над зелёно-голубой планетой, свободного, крылатого, сильного... Глаз зорок, сердце стучит мощно и взволнованно, взмахи крыл величавы и медленны. Как это, наверно, чудесно! Он почти наяву ощутил за спиною крылья, счастливо всхлипнул, раскинул руки, но у берега кто-то звонко рассмеялся.

Плеснула волна, и с причалившего плота спрыгнул весёлый и смуглый человек.

- Спишь? – он с осуждением цокнул, качнув кудрявою головой. – Э, какая скучная жизнь, рома! Вот я живу!

Человек указал на плотик, качавшийся на воде. На нём был сооружён шатёр, и две девчонки шести-семи лет, свесив цыпушчатые ноги, плескали водой друг на дружку.

- Возьми и меня с собою, – вдруг попросился Петрович, ни разу не плававший по реке.

- Этот сурок... твой? – цыган указал на протиравшего глаза Димку.

- Сурок, – проворчал Димка. – Это мне нравится.

Увидав парящего над головою орлана, вынул ружьё, зарядил, но выстрелил мимо: цыган отбил ладонью ствол. Орлан после выстрела взмыл в вышину и скоро скрылся из вида.

- Помирать полетел, – хвастливо заявил Димка, хотя все видели, что он промазал.

- Пустая башка! Зачем в птиц стреляешь? – закричал цыган. – Они вольные, как и мы...

- Ружьё-то для чего изобрели? – огрызнулся Димка, стараясь не замечать ехидного смеха девчонок.

- Ружьё для охоты. Ты просто так выстрелил. Птицу обидел.

- Да, некрасиво, – поддержал цыгана Вениамин Петрович. – Он так чудесно парил!

- Во-от, понимаешь! – одобрительно кивнул цыган. – А этого сурка бить надо.

- Нельзя, – энергично замотал головою Димка, чувствуя, что сейчас его и впрямь могут вздуть. – Меня никогда не били.

- Ещё раз обидишь птицу – побью. Или ружьё отниму.

- Чо отнимать-то? Так отдам.

- Я в птиц не стреляю. Мать говорила, это души умерших.

- Тогда мне отдай, – попросила одна из девчонок. – Я воевать из него буду... А может, продам, когда настанет чёрный день...

- Бери. Жалко, что ли? – Димка и впрямь без сожаления отдал тяжёлое ружьё и забрался на плот. – Поплыли?

Маленькие цыганки уже дрались между собой, деля ружьё, но после окрика цыгана затихли, а через минуту что-то залопотали, и стали смеяться, указывая на Димку. Он покраснел, отвернулся.

Цыган помог художнику взойти на плот, принял у него посох и вещмешок.

- Садись, – сказал он почтительно, указав на чурку подле шатра.

Плотик от лёгкого толчка багром качнулся, выбрался на стремнину, и речка понесла его поперёк Сибири.

- Эй, ромалэ! Песню! – крикнул цыган. Девчонки, по очереди державшие дорогой «Зауэр», отложили его и тотчас завели какую-то грустную, но очень красивую песню.

Димке нравились эти люди: старый, немножечко странный художник, маленькие, с грязными ногами, цыганочки, сам цыган, весёлый и беззаботный. Цыган скосил на него огромный голубоватый белок, приложил ладонь козырьком и присвистнул:

- Три богатыря, а? Звучит?

- Звучит, – от всей души поддержал Димка.

Песнь реки

Димке было с ними чудесно. Никто здесь не докучал чрезмерными заботами, никто не напихивал витаминами, не учил «любить человека», как тётка, быть принципиальным, как постоянно внушал отец. Всяк предоставлен себе самому. Вон даже маленьких – Файку с Зойкой – никто не воспитывает. Целый день поют или ссорятся. Или выпрашивают у Димки значки, которые он собирал три года. Цыган Тимофей ни во что не вмешивался. Смуглое, в редких оспинах лицо его редко бывает грустным. А песни разные: весёлые и печальные. Начав петь, он закрывает глаза, словно смотрит в свою душу, и там, в душе у него, наверно, огромный и прекрасный мир. Там высокое небо, под которым такая же чудная река с неухоженными, как волосы маленьких цыганок, лесами, плотик с шатром на нём, встречные и попутные пароходы, и надо всем – солнце. Оно любит цыган, и Тимофей поёт для него, славит его... И птицы зачарованно слушают, и гудят приветственно встречные суда. Мир души сливается с миром внешним. Попробуй различи, где настоящие птицы, а где птицы из Тимофеевой песни.

Тимофей не один поёт. Ему звонко и складно подтягивают девчушки. Голос цыгана чайкой падает на волну, девчоночьи голоса, как жаворонки, взвиваются в небо. И люди на проплывающих мимо судах благодарно машут певцам, а старый художник рисует их лица. По утрам он, как и всегда, следит зарю. Он никогда ещё не рисовал зарю с таким упоением. Получается что-то новое... необычайное... Может, омолодилась и посвежела душа?

- Ты не прячься, малюй, – разрешил цыган, однажды врасплох застав художника. – Ты нам не мешаешь.

И Петрович стал рисовать не таясь.

Димка, размотав удочки, насадил червяка. Уже давно хочется есть. Может, клюнет хоть одна дурёха? Вон, удочки-то какие шикарные: складные удилища, японские лески... На ушицу бы наловить! Или – на жарёху!

- Тимоша, ты ведь цыган... коней любишь... Чем река-то тебя заманила? – спросил однажды Вениамин Петрович.

- Река – тоже движенье. И – дельце одно задумал. Большущие деньги сулит!

- И что за страсть у людей к деньгам? – с грустью произнёс художник. Заметив, что поплавок прыгает, толкнул Димку в бок.

- Ого! Вот это удача! – завопил тот, вытащив превосходного подъязка. Цыганки захлопали в ладошки, заповизгивали.

- Я вот всю жизнь обхожусь без денег. И – ничего, не горюю, – продолжал художник.

Цыган бросил на него насмешливый взгляд: донельзя застиранная гимнастёрка, неопределённого цвета штаны и в аккуратных заплатах старые сапоги. Хм...

Но Тимофей не засмеялся. Старик и в этом одеянии был хорош, быть может, лучше, чем если бы он был в шикарном костюме. Всё чисто на нём, всё опрятно. Ничто не сковывает движений. И лицо открытое, светлое. Честное лицо честного человека.

«Он же цыган по натуре... – подумал Тимофей и проникся к старику необъяснимой нежностью. – Простая душа...»

Плотик неспешно несло на север; Димка вытащил пятого подъязка.

Трутся друг о дружку брёвна. Им что-то доверительно шепчет волна, хлопает на ветру шатёр. Плавучее жилище отражается в воде... Или – там тоже кто-то плывёт?

Димка везуч: попалась щука. Радости его нет предела. Насытившись наконец рыбалкой, он заметил взошедшее солнце и со стыдом вспомнил: «Я никогда ещё не вставал так рано!».

Петрович достал нож и принялся чистить рыбу. Тимофей подогнал плотик к берегу, а маленькие цыганки побежали за хворостом.

- Они у тебя эти, как их? Ну, которые мысли на расстоянье читают? – насмешливо сощурился Димка, не знавший неписаного правила: на привале должны трудиться все. Исключений не бывает.

- Они у меня эти, как их? – цыгане. И страсть не любят лежебок, – в том же тоне ответил ему Тимофей и принялся за костёр. Димка, покраснев, достал топорик и начал рубить хворост, который только что принесли девчонки.

- Люблю огонь, – задумчиво произнёс художник, пристраивавший на рогатины жёрдочку.

- Огонь – друг цыгана, – прокомментировал Димка и хлопнул о лоб рыбьим пузырём.

А у тебя кто друг? – значительно посмотрев на него, спросил Тимофей. Глаза его почему-то часто менялись: то были чёрными, то вдруг становились жёлто-карими. И белки, голубоватые обычно, сейчас отдавали желтизной.

- У меня? Ты... И они тоже, – хлопнув следующим пузырём, тотчас отозвался Димка.

- Цыган разборчив в друзьях, – строго осадил Тимофей, зарыв в золу несколько картофелин. – Но ты вроде парень подходящий.

- Я-то? – балагурил Димка. – Я парень что надо. Со мной можно идти в разведку.

Он слыхивал эту фразу от отца, произносившего её в минуту лёгкого опьянения.

- В разведку? Ишь ты! – помешивая уху, пробормотал Вениамин Петрович. – В разведку... Что ты знаешь об этом?

- Читывал.

- Всезнай, – Тимофей щёлкнул его по носу. – Я таких видывал.

- Ага, и в птиц метко стреляет, – захохотала Файка, окончательно сконфузив Димку.

По тракту на другом берегу мчались машины. Вот промелькнула «Волга», ещё одна... Краем уха Димка слышал, что из Москвы нагрянуло начальство. Отец, наверно, будет его сопровождать. «Как бы не столкнуться!» – думает Димка и отодвигается за кустик, словно из проходящих на больших скоростях машин кто-то может его разглядеть.

- Чего прячешься? – спросил Тимофей.

- Знакомлюсь с местностью. Местность-то, можно сказать, историческая.

- Ясное дело: ты тут был, уху варил.

- Тут люди русские пораньше нас лет на четыреста бывали, – усмехнулся художник.

- В то время ревела буря, дождь шумел, – насмешливо подхватил Димка.

- Молчи, сурок! – сердито оборвал цыган. – Дай старшим слово.

Димка собрался было огрызнуться, но смолчал и опять отодвинулся от костра.

- Тюмень-то письменный голова Данила Чулков основал, – продолжал художник. – А Ямская слобода возникла до этого. Раньше всех в ней поселился некий Кирилко. Не ведаю, кто он был: монах ли, разбойник ли... А что занимался ямщиной – знаю точно.

- Значит, цыган, – решил Тимофей.

- А может, мореход, – улыбнулся его предположению Петрович. – Известно, что кочи людей псковских и новгородских с незапамятных времён бороздили Карское море...

- Мореходы на кочах, этот – на лошади. Стало быть, цыган, – упрямо настаивал Тимофей.

- Возможно, – уступил художник. – Заслуга его ничуть не меньше. Кирилко и его собратья первыми пробивали Сибирский тракт. Вдоль тракта, вдоль рек стали расти селенья, а Тюмень была первой... Еще в начале семнадцатого века один иностранец писал: «Город собою красив и весьма изрядно укреплён. Улицы в нём широки и строены по прямой черте...»

- Ага, широки; машинам не разъехаться! – проворчал Димка, сыто отваливаясь от костра. – Вот Ленинград – это да!

- Если б город наш не горел... Там ведь и кремль был, и несколько монастырей и храмов. А дома какие строились! Всё пожары слизнули: и дома, и лавки, и кремль, и митрополичье подворье...

- Я знаю: город будет! Я знаю: саду цвесть, – лихо процитировал Димка. – Нашли о чём горевать: монастыри, лавки...

- Без монастыря обойдусь, – холодно посмотрел на него Тимофей. – А вот лавок побольше не мешало бы. Я в новом районе живу. Там людей больше, чем в старом... А на весь район две лавчонки. Да и в них шаром покати.

- Ну да! А папа говорил, что в магазинах всё теперь есть.

- Есть? Тем лучше, – криво усмехнулся цыган и подтолкнул художника локтем. – Слетай, парень, в здешнее сельцо. Купи масла, икорки, колбаску свежую. Давно я икорку не ел, с детства. В детстве тоже не ел.

Димка, не прекословя, взял у него деньги и отправился за провизией.

- Зачем гоняешь мальчонку? Я бы мог сходить, если уж срочно понадобилось, – вступился за Димку художник.

- Ему полезно... для кругозора.

Цыган вспрыгнул на плот и во всю пласть плюхнулся на живот, сквозь полусомкнутые веки смотрел на солнце, ни о чём не думая. «О чём думать? – спрашивал он себя. – Надо жить... жить, как птицы. Или как река. Течь, куда ведёт русло. Такова наша доля...»

Он запел. И, подсев к нему, запели девчонки: «Ой, да зазнобыла...» Цыгане пели, и пела река. Голос её, баюкающий и сладкий, волнами летел к берегам, откатывался, оголяя песок, на котором нотными знаками чернели коряги. Голос был многозвучный, органный. Он звал отрешиться от мелкой суетности, манил вперёд: «Туда! Туда!» Но люди не слышали его и плыли вверх и вниз, плыли, понапрасну теряя время, а река ценила каждый миг и вся, до последней капли, стремилась вперёд, на Север.

Кончилась песня цыган, а река ещё пела, и старик растроганно покачивал головой, не замечая, что по худым щекам его текут счастливые слёзы.

«Грустит старик, – вздохнул Тимофей. – О чём грустить? Что суждено, то и сбудется. Петь надо!»

Пришёл Димка и принёс «Завтрак туриста».

- Вот, там больше ничего нет, – сказал он смущённо.

- Очень калорийная вещь, – успокоил его Вениамин Петрович. – Я всегда покупаю.

- Ну да, калорийная! У нас овчарка её не ест.

- Ишь, какая привередливая! А я ем с удовольствием.

Тимофей вроде бы спал, но шляпа на его лице колыхалась: наверно от сильного дыхания.

Алёна

- Тоскливо, братцы, – сбрасывая шляпу с лица, сказал Тимофей. Лицо и впрямь стало скучным, на скулах выступила желтизна. – Лежу, лежу...

- Да ведь и плывёшь тоже, – художник изумлённо уставился на цыгана: такая красота вокруг, а он брюзжит.

- Эти дурацкие комары... – ворчал Димка. – Отбою от них нет.

- Время такое. Как раз для кровососов, – Петрович упрямо защищал полюбившуюся ему здешнюю природу и от Димки, и от затосковавшего цыгана. На комаров он не обращал внимания, хотя насекомые густо облепили шею, лоб, щёки, сидели на руках. Петрович не шевелился. А Димка чесался, пыхтел, прятался под свитер, но длинные острые хоботки проникали и через толстую вязку, и тогда, скинув с себя всё, парнишка с головы до ног обливался «Дэтой» и пах сильнее, чем скипидарный завод. Через час-другой комары набрасывались с ещё большим ожесточением, находили уязвимые места, глодали. Не выдержав этой изуверской пытки, Димка плюхался в воду и, высунув наружу красный облупившийся нос, плыл, держась за обвязку.

В этом обугленном нечёсаном бродяжке тётка едва ли признала бы своего ухоженного племянника. Втиснувшись в прохладное, живое и нежное нутро реки, он блаженствовал, забыв об отце, о тётке, о времени. А время само напоминало лёгкими покалываниями в желудке, сгустившеюся слюной, звериным желанием – есть. Спутники, по обыкновению, помалкивали об этом. Перевернувшись на спину, Димка плыл на буксире и самолюбиво крепился. Он и не знал, какое это чудо – река! Вобрала в себя маленького, в сущности, ничтожного человечка, которому все внушали, что он, именно он – чудо природы, он единственно умное, совершенное существо. А вот поди ж ты: есть и ещё кое-что. К примеру, солнце над головой. Оно дружелюбно и радостно обнимает весь мир, всех видит, всех греет и каждому освещает его путь. Если бы все пути людей обозначить пунктиром, они бы переплелись, словно паутина, и попробуй тогда найти без солнца, где твоя единственная дорожка.

- А я был тут когда-то, – тихо вымолвил Тимофей. – Я лошадей тут пас... – закончил он хриплым шёпотом.

- А мы были? – осторожно, как щенята к сосцам матери, подобрались к нему Файка-Зойка.

Тимофей бросил на племяшек грустный, обеспокоенный взгляд, горько усмехнулся, но не ответил.

- У меня тут Алёна... – сказал Тимофей и подвернул плотик к берегу.

Плот ткнулся у кладбища, но Тимофей долго не решался взойти по обрыву, словно боялся, что поскользнётся и упадёт в воду. И тогда Димка первым шагнул на берег, художник придержал его, кивком указав на затихших цыган.

- А чо? – обиженно начал парнишка, но под строгим взглядом художника смолк и зачесался. С него текло, щёки и нос вздулись, глаза лихорадочно блестели. Нестерпимо хотелось есть, и тем не менее жизнь была прекрасна даже рядом с этим приютом мёртвых. Да и само кладбище, спрятавшееся на сосновом мысу, с крестами и красными звёздами, с аккуратными оградками, с редкими берёзками там и сям, смотрелось весело. На берёзах темнели грачиные гнёзда, словно кто-то забросил туда плетёные шляпы; шляп было много, и в них попискивали птенцы. А в ближнем бору, с которого начиналось кладбище, взыграла кукушка, и, может, она единственная напомнила, что здесь иной мир, живым в их суетности непонятный. Лишь старая-престарая, расщеплённая с макушки осина смотрела печально на людей и им говорила: «Вот я красива была когда-то... Я была полна сил... Ударила молния, синее пламя обожгло мою грудь... белая кровь вытекла. Молодость кончилась...»

- Ннуу, вврёшь! Не пррибедняйся! – хмуро оборвал её стенания мудрый суровый ворон. И верно: на тоненьких ветках осины зеленели молодые листочки. Люди стыдливо отвели взгляды от изувеченной её вершины, не поверив слабым этим побегам. Вещему ворону не поверили, потому что вокруг были могилы. Тут, оробев перед вечностью, чернел в лице Тимофей, и, как цыплята к наседке, льнули к нему девчонки.

- Она там, – сказал он вяло. – Там... – повторил громче, шагнул и, дрожа всем телом, остановился.

Все насторожились. Старушка-осина заговорила. Видно, совестно стало ей своих недавних жалоб. Ни с того, ни с сего вдруг завела легкомысленную припевочку: «Кара-тара, кара-тара, кара-тринь да кара-тринь...»

По листве юных берёзок можно было угадать их насмешливый ропот: «Спятила старая... совсем спятила!» – фыркали они.

«Что она вдруг? – изумился Петрович, внимательно присматриваясь к осине. – Вроде как струна в ней ожила...»

Подняв глаза, увидал на вершине дятла. Тот отмахнул клювом тонкую отщепину и, точно смычком на виолончели, дерзко и складно наяривал плясовую. Он-то и растревожил старое дерево, ввёл в заблуждение молодые берёзки. И он же, наверное, оживил нижние, бог весть отчего зажёгшиеся нежно-зелёным огоньком веточки. Музыка всегда чудеса творила. И дятел верил в её силу, а главное – в свои силы верил и веселил обитателей кладбища.

Тимофей тоже услыхал его музыку, раздул крылья ястребиного носа, улыбнулся и шагнул к могилке с простым сосновым крестиком. На поперечине добрая и заботливая рука неловко и трогательно написала: «Алёна».

Тут цыган пал на колено, молча обнял маленький крест и, закрыв глаза, слепо водил указательным пальцем по буквам, словно выверял, правильно ли написано имя. Буквы и сам крест были теплы от солнца, чуть-чуть жестковаты, как, верно, чьи-то обветренные губы. А он всю бы жизнь отдал, чтобы хоть раз прикоснуться к ним, почувствовать солоноватый их привкус.

Алёна никогда не плакала. А губы её были всегда солоноваты. Как кровь. Или как морская вода. Впрочем, морской воды Тимофей ни разу не пробовал. Его посылали раз на курорт, но той весной Алёна переезжала на тракторе реку. Лёд под трактором проломился... Тимофей нашёл её через неделю после ледохода. Молчком, никого к себе не допуская, просидел около неё сутки, потом сам снёс на кладбище, сам схоронил и сам вывел химическим карандашом эти корявые буквы.

«Нельзя, – говорили ему колхозники. – Она твоя невеста... Кто собственными руками невесте могилу роет?..»

Тимофей яростно сверкнул на них налившимися кровью глазами, и больше к нему не приставали.

Из изыскательской партии, в которой работала Алёна, прислали оркестр и какого-то речистого представителя, но колхозники, оберегая печаль полюбившегося им цыгана, не допустили их до могилы.

- Не досаждайте человеку. Может, у их, у цыган, хоронят без музыки, – говорил мудрый дедушка Сильвестр, самый старый и, пожалуй, больше всех в деревне испытавший человек.

Представитель, полдня писавший речь, отвёл оркестр подальше, и музыканты, разок сыграв траурный марш, исчезли.

Вечером, когда на кладбище никого не осталось, дедушка Сильвестр, рвавший на подтаявшей полянке прошлогодние ягоды, вдруг услыхал Тимофеев голос:

- Я спою тебе, Алёнушка!..

И цыган запел что-то пронзительно нежное, заветное, возможно, много раз петое одной Алёне.

Он пел долго и замечательно. Он пел и не знал, что кроме дедушки Сильвестра за оградою затаились все деревенские жители, потом, по одному, к ним присоединились неподалёку расположившиеся изыскатели. Любопытный новичок, только что принятый мотористом, всех спрашивал:

- Он кто, Сличенко? Или этот... Ян Рубашкин?

- Пим! – одёрнул его кто-то из деревенских. – Это же Тима... пастух наш!

- Пастух... – не поверил новичок. – А такой голосина! Ему бы в «Ромэне» петь... или в Большом театре.

- А он и здесь поёт не хуже, – возразил ему Пригожий, начальник изыскателей, крупный, добродушный мужчина. Он тридцать лет провёл в скитаниях, потерял счёт построенным дорогам. Эту – к Тобольску – считал главной своей дорогой и потому оставил квартиру в Москве и месил сапогами здешние болота.

После этого Тимофей исчез, никто не осудил его за бегство. Ему даже простили «сгоревшую» путёвку к Чёрному морю. Председатель считал, что цыган вернётся, и оказался прав. Вот он вернулся и пел. Ему подыгрывал на старой осине красноголовый дятел да чуть слышно подтягивали Файка-Зойка.

- У тебя карточка с неё есть? – спросил художник, когда цыган смолк. – Я бы портретик нарисовал.

- Нет у меня карточки. Просто так рисуй. Я буду рассказывать, а ты рисуй.

- Ну ладно, – вздохнул художник. – Рассказывай. Какая она была?

- Красивая, – помедлив, ответил Тимофей.

- Самая красивая, – поддержали его Файка с Зойкой, вспомнив недавно умершую мать, сестру Тимофея.

- Ну вот теперь всё ясно, – кивнул Вениамин Петрович, хоть и совсем было не ясно. Вспоминая ту единственную женщину, живущую ныне на Севере, он начал набрасывать её профиль. Она была как подсолнух, как ботичеллевская мадонна. Вся светящаяся, ласковая. Но не Алёна же... Взглянув на девчонок, он сделал лицо смуглее, покруче свёл брови, отемнил волосы, глаза и, немножко подумав, навёл с горбинкою нос.

- А я есть хочу, – сказал Димка, и все рассмеялись.

- У, прорва! – обозвала его Файка. – Разоришь весь наш табор.

- А нелёгкая эта работа – прокормить вам в пути бегемота, – согласился с ней Димка.

- Ты сурок, а не бегемот, – возразила Зойка, протягивая ему ломоть чёрствого хлеба.

Тимофей поправил могилку, обложил её дёрном... Девчонки нарвали охапку лесных цветов.

- Вот. – Вениамин Петрович ещё раз придирчиво оглядел рисунок и отдал его Тимофею на суд. – Похожа?

- Алёнушка! – восхищённо прошептал Тимофей. Он верил, что этот старый человек поймёт его с полуслова и вправду нарисует Алёну. Так и вышло.

- Она. Вылитая, – подтвердили Файка-Зойка, никогда не видевшие Алёны.

- Если это правда... – начал было Вениамин Петрович, но цыган сердито его перебил:

- Я никогда не вру... Пусть врут другие.

- Всё это так неожиданно, – смущённо мялся художник, не надеявшийся, что его творение будет горячо и безоговорочно принято. Он растроганно суетился, готовый услужить всему миру. – Сейчас я рамочку сделаю.

- Есть у меня рамочка, – раздался за спиною дребезжащий старческий тенорок. – Припас. Знал, что патрет вешать будете...

- Здорово живёшь, дедушка, – обнял старика Тимофей. Старик был сух, лёгок, но ещё прям и скор на ногу. Покивав ребятишкам и художнику, примерил рамку на крест.

- Как тут и было. Художество-то давай... Как тя по батюшке-то? – улыбнулся старик художнику.

- Вениамин Петрович.

- Гляди-ка ты! И я Петрович. Токо Сильвестр. – Вставив портрет в рамку, дедушка Сильвестр застеклил его и аккуратно прибил к кресту. – Теперь замазкой по краешку, чтоб ни единая дождинка не проникла...

Делал всё ловко и быстро. Руки его были чисты, белы, с большими синими венами. Художник залюбовался этими всё ещё крепкими и красивыми руками.

Взяв с собою детей, старики неслышно удалились. Тимофей остался один. Он знал, что там, за забором, люди; ощущал их присутствие, но не выходил. Этот час принадлежал Алёне. Шёпотом, бессвязно и горячечно он наговаривал ей те самые слова, которые сказал когда-то впервые. Потом слова перетекли в песню, и эту песню услышали все, кто хотел её услышать и кто явился сюда, чтобы послушать.

Голос Тимофея, дрожа, как струна, взбирался всё выше, выше, вот уж взлетел над осиной, вспугнув притихшего дятла, над высоченными соснами, над ястребом, парившим в небе, и всё набирал высоту и рвался из груди, в которой ему было тесно.

«Сейчас сорвётся!» – с тревогой думал Вениамин Петрович, но голос поднялся ещё выше и понёс нетленную любовь цыгана к самому солнцу.

«Горько ему... – сочувствовал старый художник, открывая для себя обыденный и всё же прекрасный мир, подаривший ему столько необыкновенных минут и дней. – А мне горько и... счастливо».

За его спиною жевал краюху Димка, шёпотом выкрикивали «ай-ай» Файка-Зойка.

Деревня Светлая

И пришёл Пригожий. Стоял и слушал, и кивал огромною головою. И на обветренном лбу его, точно веточки под ветром, вздрагивали мощные жилы. Послушав песню, он что-то записал в своём стареньком блокноте, осторожно раздвинул толпу и встретил Тимофея у выхода.

- Здорово, – осторожно пожав руку цыгану, тепло произнёс Пригожий. – Совсем вернулся?

- Плыву по делу. Есть бизнес.

- Не выйдет из тебя бизнесмена. Характер не тот, – усомнился Пригожий. – А вот дизелист был бы толковый. Иди ко мне дизелистом. Или мотористом на катер.

- Якоря подняты. Видишь? – цыган кивнул на плотик. – Бизнес – это такая штука...

- Ну, плыви, – не дослушав его, перебил Пригожий. – Плыви, бизнесмен. Посмотрим, куда заплывёшь.

Не прощаясь, повернулся к Тимофею спиной и ушёл, большой, усталый и очень добрый.

- Не сердись на меня, Александр Николаич, – крикнул вдогон ему Тимофей. – Цыган я... бродяга! А ты на верёвку меня... сорвусь!

- Давно уж на верёвке. Не понял? – пригожий вернулся и, заглядывая цыгану в глаза, проникновенно вымолвил: – А ещё руки свои не ценишь. Руки-то у тебя не для бизнеса.

Руки у Тимофея и верно не для бизнеса: большие, с длинными сильными пальцами. Эти пальцы, взяв веточку или травинку, чуяли каждый их изгиб, каждую шершавинку, ответно вздрагивали и как бы срастались со всем живым и сущим. Был он в армии оружейным мастером, потом пел в цыганском ансамбле, но бросил его, когда ансамбль приехал с гастролями на Север. Тимофей встретил тогда Алёну, судьбу свою. Ансамбль уехал без него. Тимофей был счастлив. Здесь были кони. Он пас коней. Здесь была Алёна. Он любил Алёну...

Разошлись люди, как тучи расходятся. Гонит их ветер, пронзает лучами солнце. У людей заделья. А Тимофею плыть дальше. И жаль оставлять деда Сильвестра. Да разве сдвинешь его? За долгий век находился-наплавался.

- Сколько лет тебе, деда? – теребя его серебристую бороду, пытают Файка-Зойка.

- Да не шибко много, – усмехается старик, гладя жестковатые их головы. – Лет двенадцать об эту пору восемьдесят восемь было, однако. Так что щас, наверно, все восемьдесят девять.

- Это как?! – изумился Димка такой странной арифметике. – Ты что, дед, считать не умеешь? Восемьдесят восемь да двенадцать будет девяносто шесть... Ой, нет! Все сто! Тебе же сто лет, дед! У, какой ты древний!

- Неужто? – улыбнулся старик, показывая ещё крепкие, ядрёные зубы. – А я-то, гриб трухлявый, восемьдесят девять нашшитал. Гляди, как крепко ошибся!

- Дурак ты, сурок! – Файка щелканула Димку по носу. Зойка ткнула кулаком в бок. – Будто мы хуже тебя знаем, что восемьдесят восемь да двенадцать будет пятьдесят четыре.

- Вроде маловато, – рассмеялся дед Сильвестр. Смеялись борода, глаза, зубы, колыхалась неширокая грудь. – Но ежели счёт верный, я согласен. Пожить-то охота, – признался он как бы по секрету. – Много ли прожито – пятьдесят четыре годочка всего. А человеку до-олго жить надо... пока не надоест, – заключил он и пригласил путников к себе на пасеку.

Шли мимо сада, в котором работали школьники.

- Садок-то я посадил! – подмигнул старик. – Иные успоряли: мол, не будет расти. А он ишь как взялся!

Потом перешёл вброд маленькую речушку, скорее ручеёк, побрели берегом. В воде купалось солнышко, качалось, точно апельсин на ветке. Жужжали пчёлы, оставляя в густом ароматном воздухе лишь им приметные следы. Они летели со взятком на пасеку. Навстречу им к саду, в лесу, успев выгрузиться, летели другие пчёлы.

Дед Сильвестр привёл гостей к маленькому свежесрубленному дому, от которого припахивало сосновой смолкой.

- Отдохните покамест. – Усадив их в палисаднике, исчез, неслышный, загадочный, как добрый дух или волшебник, не устающий творить добро.

Устроились на лавочке вокруг самодельного, врытого в землю столика. Димка растянулся на траве под сиренью.

Пользуясь редкой и счастливой возможностью, Вениамин Петрович почти не выпускал из рук карандаш и всё рисовал, рисовал, словно видел самое интересное в жизни. А может, так оно и было. Прекрасны зори, но кроме зорь прекрасного много. И среди всего люди. То Тимофей и Алёна, то девчонки, то мальчишка в очках, то этот славный старик. Он такой жизнелюб, что рядом с ним ни о чём грустном не думается. Да и стоит ли грустить, когда под неутомимым и вечным солнцем весело жужжат труженицы-пчёлы, когда сосновые брёвна сочатся душистой смолой, когда пахнет уже отцветающей сиренью, молодой мятой, багульником, и чистые окна сини, как вода в озере. За их прозрачными стёклами влекущая и совсем не страшная тайна. Под сиренью похрапывает Димка, морщит нос, по которому ползёт пчела. Вот он чихнул, заплямкал губами. Пчела рассердилась и ужалила.

- Ма-а-а! – ещё не проснувшись, заблажил от боли мальчишка, и в эту минуту явился дедушка Сильвестр. Он поставил на стол огромное блюдо с сотами. Берестяной туес был полон свежего мёда.

- Кушайте на здоровье, детушки! – сказал, разломив на куски крупитчатый тёплый калач.

А Димка орал, приплясывал, топча ногами издыхающую пчелу.

- Тише, парничок, тише! – урезонивал его дед Сильвестр. – Иные больших денег не жалеют, чтобы пчёлки их покусали. А ты негодуешь.

- Больно же! Она, тварь, прямо в нос меня саданула!

- Ну, это не боль... большие-то боли все впереди, – старик вынул из его вспухшего носа жало, потёр укушенное место листиком мяты и вручил деревянную ложку. – Ешь. А я тебе побывальщинку расскажу. И вы послушайте, люди бывалые.

Тимофей слушал его и не слушал. Он как бы раздвоился: присутствовал здесь и одновременно был на кладбище, обнимал крест, на котором светло и жизнелюбиво улыбалась Алёна. И на его губах чуть заметная тлела улыбка. Клюнув ложку-другую мёда, он срезал ольховую веточку и стал делать из неё фонарик-свисток.

- Всякого повидать пришлось... за пятьдесят-то четыре года, – говорил между тем старик. – Три войны прошёл да тридцать три беды. На то, что были они, не жалуюсь. Как иначе-то? Не познав беды – радости не оценишь. Верно, Тимоша?

- Верно, дедушка! Верно, родной!

- Всё, что пережито, – на пользу. Лишь бы душа света своего не утратила. А душа пока светится.

- Светлая, светлая у тебя душа, дедушка, – орудуя перочинным ножичком, кивнул Тимофей. Вспомнил, когда не стало Алёны, дед Сильвестр ни на шаг не отставал от него, спасал от худых мыслей, от одиночества. То молчал где-нибудь в сторонке, то сказывал побывальщинки, поил, кормил.

Тимофей доделал фонарик, взглянул сквозь него на реку. В глаза хлынуло голубовато-золотое сияние. Солнечные блики на воде были так ярки и ослепительны, что глаз не выдерживал этого разгула света. Тимофей зажмурился, передал фонарик Димке.

О! Ни «Грюндиг», ни японский спиннинг не радовали Димку так, как эта простенькая игрушка.

Цыган сделал ещё две свистульки, передал их девчонкам. Три посвиста раздалось на пасеке. Им отозвались неравнодушные ко всяким звукам скворцы и жаворонки.

Аполлон Бельведерский

Председатель Андрей Тихонович, быстрословый, вёрткий мужичок, по просьбе художника повёл его на новую ферму. Шли широкой, усаженной деревьями улицей. Аккуратные, с резными ставнями домики прятались в зарослях яблонь и черёмух. Деревья цвели, источая дурманящий аромат. И, наверно, поэтому улыбались встречные, зазывали путников в гости.

- У вас тут почему-то нет собак, – удивился художник, которому примелькались таблички в городе: «Осторожно! Злая собака».

- Есть, есть собака, как же, – частил, словно коноплю рассыпал, Андрей Тихонович. – Обязательно есть. Айдате в клуб – покажу.

Клуб – огромный белый дворец – был полон. На сцене с дрессированными дворнягами и лайками выступала голенастая и очень серьёзная девчонка. Собаки усердно исполняли сложные цирковые номера, плясали, играли в футбол. Словом, это был деревенский цирк. Дрессировщица лет двенадцати.

- Маринка! – ахнул Димка, узнав знакомую по Артеку.

- Дочка моя! – со скрытой гордостью сказал председатель. – А собаки с улицы. Запало ей в голову научить их всяким штукам. И научила ведь. До чего настырная девка!

- Как же вы их... всему научили?

- Об этом Маринку спрашивайте. Она их дрессировала, чтоб даром хлеб не ели, – шутил председатель, пробираясь через проход, в котором стояли нарядные по случаю выходного дня люди.

- Народу у вас... – начал художник.

- А куда ему деваться, народу? Не война, – пожал плечами Андрей Тихонович. – Война, слава богу, давно кончилась.

- Так оно, да ведь в некоторых колхозах, слыхать, уходит народ из деревень.

- Где как. У нас отбою от пришлых нет: примите да примите. Принимаем, но с оглядкой. Жить тут можно. Что не жить? Места вон какие! И Тобольск рядом. Артисты тамошние бывают, мы в театр постоянно ездим. И заработки нехудые. Иная доярка не меньше профессора получает.

- Уж тут вы загнули.

- Загнул? – Андрей Тихонович оскорблённо вскинул коротенькие бровки. – Загнул, надо же! Да я, брат ты мой, токо по нужде вру... И то в интересах колхоза. Тебе-то какой прок врать?

- Верно. Никакого, – усмехнулся художник.

- На ферме дойка как раз. Хошь убедиться, что не вру, сходим.

Однако в пути произошла задержка. За околицей их догнали

Маринка с Димкой. Сзади трусили четвероногие «артисты», семенили Файка с Зойкой.

- Там... – задыхаясь от смеха, фыркал Димка. – Там... ффу! Сдохнуть можно!

- Это ты насмешила его, баловница? – строго взглянул на дочь Андрей Тихонович.

- Я не клоун – смешить, – с достоинством ответила девочка. Однако лицо её, синеглазое и веснушчатое, подёргивалось от еле сдерживаемого смеха. – Я дрессировщица.

- Там на столбе...

- Там на столбе... фрукт одиннн, – наконец членораздельно выговорил Димка, и все ребятишки загалдели. Глядя на них, вежливо гавкнули собаки.

- Как на столбе?

- Так, висит.

«Неужто повесился?» – ужаснулся Андрей Тихонович, повернулся налево кругом и затрусил по переулку. Там, на телеграфном столбе, неподалёку от конторы, действительно висел на когтях человек.

- Жив, слава богу, – пробормотал председатель.

- Что с ним?

- С ним-то? – усмехнулся Сильвестр Петрович. – А ничего. Вчерась подъёмные получил. Теперь ждёт, когда спускные выдадут.

- Снять его, что ли? – спросил подоспевший сюда Тимофей.

Пущай повисит, как памятник... Пьянству, – махнул рукой

Андрей Тихонович, осмотрев, хорошо ли укрепился этот «памятник». – Наши-то не пьют, – пояснил он гостям. – То есть пьют, понятно, но без всяких там фокусов. Этого со стороны взяли... на исправление. Вишь как исправляется!

- Я не ис-справлюсь... Я исправляя-яю. И вообще не пю... никогда, – вялым, окуделенным языком объяснялся человек на столбе.

- Не пьёшь, значит? – многообещающе ухмыльнулся председатель. – А похмелиться не желаешь?

- Не желаю... желаю!

- Так желаешь или не желаешь?

- Же... же... – активно закивал «памятник» и начал спускаться.

- Отведите на винзавод... грузчиком. К электричеству больше не допускать, – жёстко сказал председатель. Всех пьяниц он посылал на винзавод, и – странное дело! – к вину их больше не тянуло. Там кряду несколько дней алкоголиков напаивали, пока они были в состоянии открыть рот. К концу недели они умоляли перевести их на «трезвую» работу. Но Андрей Тихонович после «пьяной недели» сажал их в вытрезвитель на испытательный срок и снова посылал на завод. Когда видел, что бывшего пьяницу мутит от одного вида вина, переводил его по специальности.

- Что ему на столбе-то понадобилось? – спросил Тимофей.

- Да радио на ферме не работает.

- Вот беда-то, – Тимофей надел оставленные «памятником» когти, и через пять минут на главной улице взревел громкоговоритель.

- Ну, вот как не похвалишь такого? Я бы хоть сейчас тебя электриком взял. Оставайся!

Тимофей, сняв когти, молча ушёл.

- Переживает, – вздохнул Димка.

- Потому что любовь, – сказала Маринка и, велев собакам встать на задние лапы, пошла вслед за цыганом.

- Ушли? Ну и ладно, пущай позабавят человека, – одобрительно кивнул Андрей Тихонович. – А мы на ферму.

Была та пора лета, когда ещё очень свежо пахнет трава, когда вдоль деревянных гибких тротуаров, на которых приятно упружит нога, текут ручьи. Края их ровно обсеяны муравой и цветами. Проезжая часть улицы, по которой обычно ходят тракторы и машины, тоже в цветах и траве. На въезде в деревню знаки, показывающие объезд. Улица отдана детворе, которая без опаски играет в городки, в лапту, в чижика.

- У вас дома почему-то все деревянные, – заметил художник.

- А в них дышится легче. Внутри то же, что и в кирпичных: вода, газ и прочее. Вон мой скворешник.

Дом как дом, только одноэтажный. Значит, над головой не скрипит пол, не ссорятся соседи, не сыплется с верхних балконов мусор и шелуха. Тишина, воля. Во дворе, соединённом с палисадником, гараж да большая конура с несколькими лазами.

- Тут артисты Маринкины живут... А вон дом для престарелых, – указал председатель. – Там всё есть: сад, баня, столовая...

Ферма была огромным комплексом. Однако председатель повёл гостя не внутрь, а к пульту управления: «В области эпидемия. Так что извините... карантин».

Что-то шепнув диспетчеру, нажал кнопку, и художник увидел большой цех, в котором стояли рослые чёрно-белые коровы. Женщины в чистых халатах навешивали им на вымя присоски, соединённые с молокопроводом.

- Тут мастера высокого класса, – пробормотал председатель. – Нам бы кого попроще. – Увидав на экране девчонку лет восемнадцати, спросил: – Люда, ты в прошлом месяце сколь получила?

- Триста двадцать, кажись. Точно не помню, – отозвалась доярка и включила доильный аппарат. По трубам уже текло молоко и в другом цехе поступало на сепараторы.

- Три-иста двадцать?! Куда ж она деньги девает? Наверно, каждый год в санаторий ездит?! – недоумевал Вениамин Петрович.

- В санаторий мы за колхозный счёт отправляем. А деньги всегда найдут себе дырку. Один машину купит, другой – мотоцикл, третий – катер прогулочный... Люда, а ты куда деньги деваешь?

- Как куда? Известно: на книжку.

Андрей Тихонович сконфуженно дёрнул за нос, хмыкнул: «Гляди ты! Молода, а уже копит». Художник, однако, не обратил на это внимания.

- Я и не подозревал, что у вас тут такое... Зарылся в своей берлоге... – говорил он, глядя на экран: там был завод, молочный завод с какими-то современнейшими механизмами, с поточными линиями. Завод высасывал из коров молоко, превращал его в обрат, сливки, в масло. Завод кормил за это коров, ставших его придатком. Завод платил человеку деньги. «Кто ж тут диктует: человек машинам или машины человеку?» – размышлял потрясённый художник. Он читал про это в газетах, думал, газеты преувеличивают. А вот увидел деревеньку, неказистого с виду, чуточку комиковатого председателя и вдруг понял, что совершенно не знает теперешней жизни. Она давно текла где-то в стороне от Вениамина Петровича. Она текла, а художник сидел и рисовал свои зори. Не лучше ли было нарисовать вот такого мужика с быстрыми, как у мышки, глазками, с крохотными бровками, но с могучей деловой хваткой... Наверно, колхоз этот поставлен на ноги им?

- Тридцать лет отдано... Тридцать – из тютельки в тютельку, – не без грусти признался председатель. Наверно, вспомнилась молодость и подумалось о том меньшем оставшемся отрезке жизни.

Другая улица привела их на берег. Здесь, в густом кедраче, стоял красивый трёхэтажный дом с резьбою. Под стеклянной крышей небольшой зимний сад, чуть дальше – увитые хмелем и какими-то вьющимися цветами низкие, но светлые здания. В них что-то гудело, слышались голоса, машинный рокот.

- Здесь мастерские для стариков... Кто дуги гнёт, кто режет по дереву... Вон в том цехе половики ткут. Не-ет, не на кроснах. Кросна давно в музее. Станки ткацкие закупил... На половики нынче мода. А у нас льны богатые...

- У вас, похоже, ничто не пропадает, – сдержанно похвалил Вениамин Петрович.

- А для чего человек живёт на земле? – пожал плечами председатель. – Чтобы взять от неё побольше. И самому, конечно, отдать. Земля взаимность любит. Что взял, за то и уплати. Слушай-ка, – зачастил он, осенённый только что пришедшей на ум идеей, – а чего бы тебе у нас не поселиться? Разве худо живём?

- На готовенькое, – усмехнулся художник.

В самом деле, рассуждал он, люди столько трудились, создавали это богатое село, налаживали современное хозяйство, а он, чужак, возьмёт и поселится среди них.

- Как это на готовенькое? Ты разве не воевал? Четыре года откочегарил... Вот там-то мы и забивали с тобой главные колышки...

- Буду доживать в своей развалюхе. Много ли мне надо? Повидать побольше, и всё...

«Цену себе набивает!» – усомнился председатель. Вслух, однако, сказал:

- Ну, гляди. А захошь к нам – приму с радостью. Вижу, не порченый ты человек.

- Попозируйте мне часок, а? – неожиданно попросил Вениамин Петрович.

- О-от удумал! У меня, парень, круглый день такая карусель... Сидеть некогда.

- Вам и не придётся сидеть. Работайте. Я этот час сам угляжу.

- Если так – пожалуйста. Токо вот что... – шепнул председатель смущённо. – Чтоб колхозники не видели. А то засмеют. Ишь, скажут, Аполлон Бельведерский. За рисованье-то сколько возьмёшь?

- Нисколько.

«Опять врёт! Быть такого не может. Вон Дом культуры художники оформляли... Семь тысяч сорвали. А этот бессребреником притворяется», – с хитрецой ухмыльнулся Андрей Тихонович. Для вида упрекнул художника:

- Это ты зря. Есть такое понятие... материальная заинтересованность. Никто им не брезгует. Такая жизнь.

- Понятие-то есть, да только для меня оно ровным счётом ничего не значит.

- Нуда, конечно, конечно, – согласился председатель, повидавший на своём веку много разных людей. Увидав парнишку, бросившего на дороге ватрушку, стал ему выговаривать: – Ладно ли это, Серёжа? Хлебушко наземь бросил. Хлебушко тятька твой выращивает... Тятька-то над каждым колоском дрожит... А ты хлебушко бросаешь. Неладно, паренёк, неладно!

Выговаривал долго, не повышая голоса. Довёл парнишку до слёз.

- Он понял. Отпустите его, – сказал художник и, вглядываясь из-под ладони, поманил председателя за собой.

- Вот тут и кончаются мои владения. Дальше «Коммунара» поля начинаются. По дороге видно, – указал председатель на ухабистую грязную дорогу. Подле рытвины, смешанная с грязью, серела куча пшеницы.

- Парнишку за брошенный кусок отругали. А это что? – зло пытал художник.

- Дак это ихний хлеб. С них и спрос. На моих полях единого зёрнышка не потеряно.

- Нет, знаете, не буду я вас рисовать, – резко отрубил Вениамин Петрович.

- Дак ясно. Вам Аполлон Бельведерский нужен. Я что, я мужик, деревенщина.

- Не мужик вы! Вы Нарцисс! Был такой... вечно собой любовался, – беспощадно заключил художник и, не подав руки председателю, ушёл.

- Чудак какой-то, ей-богу! А я ещё время на него тратил... как путнему комплекс показывал... Ххэ!

Летучая голландка

Небо сплошь было белым, и редкие пятнышки полдневной его синевы казались случайно забредшими сюда облачками. Дынька солнышка, приткнувшаяся в одной из таких синих прогалинок, тоже казавшаяся случайной среди ватной белизны, сияла слепяще и жарко. И может, потому в старинном монастыре, напротив колхоза «Комиссар», было особенно душно. В монастыре расположился не то гараж, не то склад какой-то. Со стен, с потолка, с высоченных плафонов укорительно и смутно глядели святые. Одежда и лица от давности и постоянной вибрации потрескались, обломались тонкие указующие персты. Под куполом храма летали галки и воробьи, гнездились ласточки. На крыше росли берёзы и вербы. Вековая кладка стен разошлась, обкрошились углы. В плитах пола образовались страшные выбоины. На звоннице, ненужный, болтался колокол и ветер, раскачивая его, тревожил Петровича безысходным напевом.

- Тут в старину монастырь был, – донёсся до стариков чей-то бодрый, жизнерадостный баритон. Оглянувшись, увидали полного, очень подвижного человека и своих ребятишек. – А вон тот колокол, вон видите, болтается? Его в старину за что-то в Сибирь сослали.

- Колокол, во-первых, не тот, – строго поправила Маринка. – Тот увезли обратно в Углич. Делегация за ним приезжала...

- Ну, может, соврал нечаянно, – забормотал мужчина и, увидав Тимофея с Пригожим, побежал к ним навстречу.

Пригожий двигался медленно, прижав локти к бокам. Тимофей, напротив, шагал легко, пружинисто. Отплакал своё, отгрустил, глаза теперь смеялись, вздрагивали углы полных губ, хищно раздувался орлиный нос, чутко ловивший запахи трав, соляра, отработанных масел.

- Саша, – закричал, не успев поздороваться, человек, – выручай, милый! Два трубоукладчика тоскуют. Один разут, ходовую меняем, другой – без движка... запороли.

- Рад бы, – медленно, валко роняя слова, улыбнулся Пригожий. – У меня, Эдуард Михалыч, у самого прореха на прорехе.

- Понимаешь, всех поднял на ноги. Вон даже к колхозному механику подъезжал... Пустая затея. А метры нужны! График трещит...

- К механику-то зря подъезжал, – глядя на взлохмаченную ветром берёзку, вмешался в разговор дед Сильвестр. – Тихоныч прослышит – парню житья не будет. А где движок взять – спроси у меня.

- Скажи, скажи, дедушка! В накладе не будешь, – насел на него Эдуард Михайлович.

Дед прошептал что-то бранное, отвернулся.

«Экий флюс! Всех людей одной меркой меряет», – с неприязнью подумал Вениамин Петрович.

Дед Сильвестр высвободил из бороды случайно запутавшуюся пчёлку, запустил в небо и, проводив её грустным взглядом, вслушался в говор воркующих голубей. Птицы страстно лопотали друг другу нехитрые признания, плодили птенцов и, не шибко утруждая себя, добывали свой хлеб. Выходило это у них просто и несуетно. Но каждый был сыт, и род голубиный продолжался с доноевых времён.

- Дед, если что не так брякнул, прости, – лепетал Эдуард Михайлович, вытирая круглое потное лицо. – Зашился... не до хороших манер. Движок-то где?

- В реку загляни.

- Шутишь? – Эдуард Михайлович покачал головой: дескать, вот, старый человек, а бросается пустыми словами.

- Это вы шутки ради мильены в реку бросаете, – усмехнулся старик и отошёл, считая разговор конченым.

Ну если и есть что – водолазов вызывать надо, – начальник безнадёжно махнул рукой. Тугие щёки его обвисли, набухли красноватые от бессонницы веки.

- Кран есть, хозяин? – похлопав его по щеке, спросил Тимофей и разделся.

- Кран будет, – ожил Эдуард Михайлович. – И магарыч будет...

Когда подогнали кран, Тимофей, привязав к тросу тяжёлый камень, обернулся к старику:

- Место помнишь, дедушка?

- Как не помнить? Баржа-то как раз подле этой берёзы стояла. Берёза и то, наверно, помнит.

Тимофей бросил в воду трос с камнем, нырнул сам, и минуты через три из воды показалась влажно-смоляная его голова:

- Есть. Тяни!

Крановщик включил стрелу, и новый, ещё не расконсервированный двигатель закачался над рекою.

- Не урони! Христом-богом молю, не урони! – не веря глазам своим, завопил Эдуард Михайлович. Потом, словно сорвал в крике голос, хриплым шёпотом скомандовал: – Майна!

Оглядев двигатель, сморщился в счастливой улыбке и хлопнул цыгана по плечу:

- Я те, чавэл, наряд выпишу... Полета хватит?

- Оставь детишкам на молочишко, – процедил сквозь зубы цыган и, раскачивая плечами, пошёл прочь. Чуть погодя обернулся, зло блеснул зубами. – Там ещё один такой же... Тот сам доставай.

- Эй, постой! Я набавлю.

Тимофей, не слушая его, прыжками спускался к воде. Его заинтересовал синий катер, мчавшийся мимо. В нём сидели рулевой и три старухи. Две, сзади, с подвизгом пели:

Ой да командир полка

Богу молится.

Ой да молодой солдат

Домой просится...

Третья, сидевшая рядом с рулевым, в такт песне размахивала рукой, сама не пела.

- Анфиса Ивановна, кажись, – разглядывая из-под ладони катер, сказал Вениамин Петрович. – Открыла военные действия на воде.

- Она, – подтвердил Пригожий. – Моториста у меня сманила.

- Не разберу, что на борту написано.

- «Летучий голландец», – зорко углядел Тимофей.

- Правильней сказать – «Летучая голландка», – рассмеялся художник, дивясь оборотистости соседки. – Вот старушенция! Как говорится, и на суше и на море...

- Ну, с воды-то я её вытесню, – пообещал Тимофей. – Нечего ей тут разбойничать. – Он пронзительно свистнул. На свист тотчас прибежали девчонки, за ними, тяжело дыша, – Димка. – Поплыли, ребятки!

- Постой, Тима! Я этому скажу, – остановил цыгана Вениамин Петрович. Он долго разжигал себя, копил в душе злые, убийственные слова, которыми собирался сразить наповал Эдуарда Михайловича. Боль стонущего колокола отдавалась в душе. Вот песня из камня, думал художник, спетая старыми мастерами. Она создавалась годами, десятилетиями, как всякий шедевр. А ветер колышет листья взобравшихся на крышу берёз, ветер задирает хвосты галкам и сорокам, свистит, заглядывая в выбитые решётчатые окна и осыпает вниз ошмётки фресок. С глухим, замученным вздохом падают они на изувеченный пол, на капоты тракторов, рассыпаются в пыль, и кажется, что на земле уже нет ничего вечного. Даже солнце сегодня – сколь ни кощунственна такая мысль! – какое-то временное. А оно же бессмертно, если... если до него не дотянется длинная и могущественная рука человека.

- Эй, вы! Слышите? – крикнул художник Эдуарду Михайловичу.

Тот не слышал, он что-то наказывал увалистому, необъятной ширины трактористу, устанавливающему двигатель на стенд …проверить. И – на раму.

- Я к вам обращаюсь, уважаемый, – задыхаясь, дрожа подбородком и размахивая руками, наступил на инженера художник. – Вы хищник. Вы мародёр! Этот храм – памятник русского зодчества...

- Не шебарчи, деде, – досадливо отмахнулся медвежковатый тракторист, оттеснив старика плечом. – Не до тебя.

- Я привлеку вас к ответственности, – распаляясь, кричал Вениамин Петрович. – Я в суд подам!

- Что-о?! – изумлённо уставился на него инженер, не понимая, чего добивается от него этот начинённый гневом старик. Что-то бормочет, даже замахивается. И... замахнулся, но – упал.

- Уберите его, ради бога. Ещё придавим нечаянно.

- Ну и сволочь же ты, – взяв за грудки инженера, скрипнул зубами цыган. – Ты хоть понимаешь, какая ты сволочь?

- Я сволочь?! – инженер выпучил от удивления глаза. – У меня план горит! Я валокордин глотаю... И я сволочь?! Ты в своём уме, парень? – спросил он горестно. Затем оглянулся на тракториста: – Сеня, уведи отсюда этих артистов.

Их не били, не оскорбляли. Сеня сгрёб их в охапку и закинул на плот, хотя и Димка, и Файка-Зойка возмущённо орали. Пригожий удерживал Тимофея, плакавшего злыми бессильными слезами.

- Я достану тебя, гнида! Я всё равно тебя достану! – кричал он, размахивая рулевой тягой.

- Не балуй, Тима, не балуй! Долго ли сгоряча человека угробить?

- Напрасно ты с ними связался, – успокаивая художника, говорил дед Сильвестр. – Народ крутой... Рекорды ставит. А ты о каких-то развалинах.

Плот плыл. С него разгневанно грозил кулаком Димка. Он плыл поперёк реки, и мимо ещё раз промчался «Летучий голландец». Он был полон травы. Травяной концерн ни на минуту не прекращал своей гуманной и весьма прибыльной деятельности.

Город каменный

Вставала пятая заря, и горизонт расцветал маками. Второе утро Петрович не прикасался к мольберту. Сидел в шалаше, на плоту, угрюмый, нахохлившийся, не ел, не пил. Думал. Думал о том, что время мчится, властно влечёт в будущее, а человек шестидесяти семи лет от роду совсем не понимает это время. Не понял председателя, создавшего богатый современный колхоз, не понял инженера, озабоченного судьбой трассы, не понимает даже свою старуху соседку. Все они в общем-то земные, обычные люди. «Все служат своей идее, и есть что-то такое, что их объединяет. Я вот искусству служу... но некоторые люди искусство ни во что не ставят. Уничтожили тысячи церквей по стране, захламили дивные монастырские строения. Ломать – не строить, душа не болит... А теперь их не вернёшь, не отстроишь заново. Прекрасное неповторимо. Если канули в Лету гениальные творения, так что станется с моими «Зорями»? Они же обычные ремесленные поделки. И стало быть, всё зря, зря... Жил мечтою: выйду на пенсию, всеми помыслами отдамся искусству. И вот вышел. И вот нарисовал кучу никому не нужных полотен, и после моей смерти разлетятся они, как сухие листья по осени... Боже мой, боже мой! Бесплоден, как библейская смоковница...»

- Петрович, – к шалашу подполз на животе Тимофей, в эти дни запрещавший тревожить художника. – Я всё Алёнино лицо вспоминаю... Как верно ты его угадал!

Цыган льстил. Но как искусно он льстил! Глаза серьёзны и задумчивы. А может, правда, раз в жизни удалось что-то стоящее?

- Правда, правда! Совсем живая! – закивали Файка-Зойка. Они всё делали истово, озорные, милые пташки. Никто бы не упрекнул их в том, что они врут. Цыгане не врут. Цыгане выдумывают. Их выдумка так естественна, что не верить в неё трудно.

- Я только об одном беспокоюсь... Слышь, Петрович? Я вот о чём... Хочу, чтоб портрет меня пережил... Переживёт?

- Не знаю, – не сразу отозвался старик, подкупленный соучастным и ненавязчивым тоном. – Если вода не замочит.

- Тогда я вернусь, – сказала Зойка. – И буду держать над ним зонтик.

- А я над тобой шалаш построю, – тотчас сообразила практичная Файка.

- Там лучше мавзолей поставить... или склеп такой, – предложил Димка, все эти дни серьёзно над чем-то размышлявший. Он даже ни разу не заговорил о еде, хотя есть хотелось, и сильно. – Большой склеп... Из кирпича или из бетона.

Неспешно колыхала волною река, понимающе вздыхала и, чтобы развеселить загрустивших людей, выплёскивала из себя серебряных рыб, дразнила чаек. Много слыхавшая и видевшая мудрая река знала, как часто люди говорят всуе. Но пассажирам на плоту хотелось верить. И потому она осторожно и мягко несла немудрящее судёнышко, гладила влажные сучковатые брёвна. Встречные суда шли стороною, фарватером, река оберегала от них плотик.

- Склеп – это дорого, – начал прикидывать старик.

- Алёна мне дорогого дороже, – возразил цыган. – Денег я раздобуду.

- Я попрошу папку, – сунулся было Димка, но Тимофей ожёг его таким взглядом, что парнишка чуть не подавился собственным языком.

Вдали показался златоглавый белый город. Он вознёсся над высоким холмом и сиял многими куполами. То есть сам город был где-то вокруг изумительного Тобольского кремля, но все эти современные и старинные здания с ним рядом терялись. Всяк подплывающий к Тобольску прежде всего видел кремль, и сердце сразу же обмирало. Хотелось петь, как пели эти рукотворные камни, как пели золотые кресты и купола, как пели вечные кремлёвские стены и самый лучший в Сибири собор.

- Кремль, – сказал Димка, и художник, забыв обо всём, выскочил из шалаша и онемел от восторга. Он не умел, как бывалые заезжие говоруны, давать оценки шедеврам, он просто смотрел и изумлялся. Он был счастлив, что хоть однажды довелось лицезреть чудесное творение русских зодчих. Душа наполнилась светом, раздвинулась и вместила в себя огромное, организованное гением человека пространство, в котором не было ничего лишнего. Душа ликовала. Душа звенела полуденным звоном.

«Россия, мать ты моя, Россия!» – восторженно шептал старый художник. Он видывал храмы в Европе, возможно, более изысканные, старше летами, созданные всемирно известными мастерами, но этот был свой, родимый. И так нелепо, что увидеть его удалось лишь теперь. А может, закономерно? Может, до лучшего надо дорасти, надо заслужить право видеть его? Петрович много читал о тобольской Софии и теперь мучительно вспоминал, что написано было о здешних мастерах. «Сей храм строили каменных дел подмастерья Герасим Шарыпин и Гаврила Тютин...» Нет, фамилии помнились смутно. А вот церковь Семи Отроков на кладбище создавал сержант геодезии. Это точно. Петрович и сам кончил войну сержантом. Но он имел среднее образование. А эти люди знали только начальную грамоту. Видно, не в грамоте дело, а в точном и зорком глазе, в душе, которая вобрала в себя суть из всех сутей.

«Россия, мать ты моя... Россия!»

Ещё подумал о минувшей страшной войне, о том, что не напрасно чах в карельских болотах, полз по-пластунски через свои и чужие поля, как крот вгрызался в стылую землю. И какое счастье, что враг не ступил на эту священную для всякого сибиряка землю. Впрочем, шведы ступили когда-то... правда, в качестве пленных. Они и строили вон ту перемычку, которую до сих пор зовут Шведской палатой. Их приучали в Сибири не разрушать, а созидать... и уважать землю русскую и русского человека.

«Россия, мать ты моя, Россия!»

У него текли по лицу слёзы, дёргалась в трёхдневной щетине щека и билась на виске синяя жилка. Пальцы сплелись и до черноты стиснули друг друга, словно боролись между собой.

А плот плыл, и река радовалась, что старый художник открыл для себя город.

Ноев ковчег

Благословенная ночь на реке. Она вобрала в себя вселенную. Вобрала небо с жёлтой, упавшей в волны луною. Звёзды каплями стекают в реку и растворяются в ней. И всё же много остаётся в полунощном небе луны и звёзд. Но больше всего тишины, в которой лишь лёгкий шелест волн да тонкий звон комарья. Он мог бы показаться мелодичным, если б комары не кусались. Пыхтит, почёсываясь, Димка, звонко ошлёпывает себя.

- Кусают? – вежливо спрашивает его художник, прислонившийся к шалашу спиною. Это плывущее звёздное пространство, тёмные извивы берегов, полные невысказанных тайн, вздыхающие в ночи волны и томные крики ночных птиц выворачивают ему душу. Он беззащитен перед всемогущей красотой природы, влюблён в неё до умопомрачения, боится её.

Природа, как натурщица, обнажилась, зазвенела, запахла, потекла, полетела... И здесь, на реке, и там, за великим и невиданным запредельем, – всё жизнь. Эту жизнь Вениамин Петрович не понимал. Её невозможно понять, как все истинно прекрасное. Прекрасное объяснениям не поддаётся, не переносится на ватман в чертежах или формулах. Даже искусство и поэзия не в силах запечатлеть его неохватность. Наука, искусство, литература, сам человек, придумавший эти понятия, – не больше чем растворённые в реке звёзды. Подлинные звёзды там, в обманчиво близкой, но такой недосягаемой выси. За ними другие звёзды, их больше, чем комаров, безжалостно шпигующих Димку.

- Комары – зло, но с музыкой, – шутит он, с сожалением нюхая пустой флакон из-под «Дэты». Вчера Димка нечаянно столкнул в реку рубашонку и шорты. Унесло их куда-то. Теперь он сидит почти голый, к великому удовольствию комаров.

Цыган спит, и спят девчонки. Выведенный из терпения, Димка всхлипывает, и ему уж не до шуток.

- Накройся, – художник снимает свой плащ. Сто лет этому плащу, но прорезиненная ткань не знает износу. Потом достаёт из сидорка ветхое, чинённое-перечинённое трико, бросает Димке. – Пока надень хоть это, что ли. Не любит он давать кому-либо свои вещи. Но Димка гол. Забравшись в шалаш, он натянул трико художника, укрылся плащом и скоро уснул. Здесь было тепло, но главное – не докучал противный комариный писк.

Петрович не замечал комаров. Стоит ли думать о них, когда жизнь сказочно хороша, несмотря на некоторые мелкие частности. Хочется плыть, дышать, лететь сердцем и мыслями за той вон кометой, вдыхать сладкий предутренний воздух, слушая бессмертную песню звёзд, которой спешит навстречу нетерпеливое молодое утро... Оно заявило о себе узкой бледной полоской, постепенно наполняющейся красным соком, словно кто-то раздавил на полоске назревшую земляничнику. Наступил желанный час зари. Меркнущие звёзды бормотали всё тише, тише, глох гул вечности. В прибрежных соснах раздался стон раноставной кукушки. Смугл як ветер коснулся прохладного лба художника, разгладил на нём морщины и полетел дальше.

«Господи! Неужто это она? Неужто?» – шептал старик, губы были влажны от реки, глаза – от слёз.

А ветер уж расчищал дорогу солнцу. Золотую, упругую дорогу. Ступит на неё солнышко босою ступнёй, ощутит величавую красоту им сотворенного мира и, улыбнувшись людям, молвит: «Как будто недурно. Но я помаракую и завтра сделаю лучше».

- Неужто она? – повторял старик. – Неужто Родина? Я же не знал её, не чувствовал... Я преступник, слепец! Прожить век и не видеть этого! Боже мой, боже мой!..

Крепко обнявшись, сладко посапывали Файка с Зойкой. Старик всмотрелся в их чумазые мордашки, вздрогнул, пронизанный уже не в первый раз приходящей мыслью: как быстро, как невозвратимо быстро летит время! А жить так хочется, словно родился на свет только что.

Тобол, поразмыслив, толкнул плот к берегу. Плот покачался и замер как раз напротив чёрной козы и двух дерущихся спозаранку баб. Старик заметил только козу, уставившуюся на него зелёными наглыми глазами. За спиной рассмеялся цыган. Он выбрался из шатра, зевал и потягивался.

- У вас что, зарядка?

Бабы молча пыхтели, дёргая друг дружку за волосы. Коза отлягивалась задними ногами и всё таращилась на приезжих: «Чего вы не видели тут? Всё обычно. А вы, дурачьё, что-то ищете... плывёте, летите куда-то. Жили бы там, где нет склок, где больше свежей травы».

- Это надолго, – с видом знатока определил Тимофей и, наклонившись над водою, поплескал себе в лицо.

- Земля, – пробормотал художник. – Видишь, утренняя земля! И коза нас встречает.

- Ага, и мирное население, – цыган указал на дерущихся баб.

- Хочу козу! – капризно протянула Файка.

- А я молока хочу козьего, – заныла Зойка.

- Щас будет. – Тимофей спрыгнул на берег, ослепительно улыбнулся сделавшим передышку бабам и заволок козу на плот. – Доить умеешь?

- Не-а.

- Научу. Берёшь за сиськи и... ширкаешь. Правильно говорю, бабоньки?

Бабы, будто и не дрались, перемигнулись, захохотали.

- Ну, действуй, – цыган подтолкнул девчонку к козе.

- Не, лучше он пускай, – увернулась Файка. Сонный Димка, корячась, выполз из шалаша.

- Пожалуйста. Я даже корову в деревне даивал, – начал бахвалиться он.

- Действуй...

Парнишка поискал вымя, протёр очки, поискал снова и почему-то не обнаружил.

- А где у неё эти самые... где сиськи?

- Дак это же... хы-хы... Это коз-зёл! Коз-злище! – катаясь по земле, грохотали бабы. – О-от темень!

- Эй, хватит вам! – повелительно крикнул цыган, жалея пристыженного мальчишку. – Принесите ему рубашонку, штаны какие-нибудь. А нам поесть. Я заплачу.

- Это мы щас. Мы скоренько. Ты токо не уплывай, милой! – бабы вперегонки кинулись по домам.

«У, дуры какие! Из-за вас я впросак попал!» – думал Димка и сердито взбуривал из-под очков на девчонок. Поуркивало в животе, и рот был полон густой тягучей слюны.

- Я бы на бифштекс пустил этого чёрта, – он бросил ботинком в козла, уминающего траву, которая служила девчонкам изголовьем.

- А я знаете о чём подумал? – улыбнулся художник. – Этот козёл когда-то, как и мы, был личинкой, потом беспозвоночной ползучей тварью, наконец обрёл кости, тугое, сплетённое из мышц и нервов тело, витые рога. Смотрите, как зелено и вызывающе горят его дьявольские глаза! Ведь у него тоже что-то есть на уме... Может, про нас думает?

- А я есть хочу-у... – снова напомнила Файка.

- И я... и я, – заскулила Зойка. Однако Тимофей даже не повёл ухом.

«Что это они? Дразнятся, что ли?» – ожидая подвоха, насторожился Димка. Он и вида не подал, что хочет есть.

Тем временем женщины принесли ему штаны и рубаху и кое-какую снедь. Штаны были велики, в два Димкиных роста, рубаха пришлась почти впору. Подвязав штаны бечёвкой, Димка под смех маленьких цыганок прошёлся по кругу гоголем, похвалил наряд:

- Чуть-чуть великовато... зато под мышками жмёт. Сколько с меня?

- Не для тебя старались, – отдав корзину с едой Тимофею, буркнула одна из женщин.

- Не для тебя, – подтвердила другая. – Мы, чтобы он спел...

Их бесцеремонность покоробила Димку, но он смолчал.

- Вы ошиблись, бабоньки, – развёл руками Тимофей, – я не Сличенко.

- Не ошиблись. Мы твоё пенье слышали. Так что пой. Вон и народ сюда валит, – настаивали бабы, и голоса их, недавно ещё грубые, злые, журчали ласково, как родники.

Тимофею снова пришлось петь. Он, дитя этой земли, пел, и люди здешние внимали ему. А Файка-Зойка горестно вскрикивали «Ай!», и так знаемо, что их можно было принять за старых цыганок. Кто знает, может, представление о жизни, о всех сложных моментах передаётся генами? О память, избавь младенцев от этого знания! Пусть они переживут всё заново.

Слушатели долго ещё не отпускали Тимофея и девчонок. Художник толкался среди них, присматривался к лицам, к позам, к большим работящим рукам.

А цыган уже что-то весёлое, может, о радости пел... Ведь есть же на свете радость, вон Файка с Зойкой её видят. И видит Димка, совсем не понимающий цыганского языка. Ах, нет, теперь понимает:

Ехал цыган на коне верхом.

Видит: девушка стоит с ведром...

Файка, Зойка, Димка и люди на берегу подхватили:

Ай да рай да, ай да рай да-да...

Козёл, испугавшись громкого и не очень слаженного хора, сиганул в кусты и долго и недоумённо таращился на кричащих людей, особенно на свою хозяйку, которая в обнимку раскачивалась в лад песне. «Странно, – думал козёл, – недавно дралась с этой женщиной, теперь обнимается».

Он был молод и не знал, что люди сотканы из сплошных противоречий.

Ревность

Плот приткнулся неподалёку от Завального кладбища. Здесь нашли себе пристанище славные: Ершов, автор бессмертного «Конька-Горбунка», Грабовский, Кюхля, Менделеевы... Ничто их теперь не волновало. Даже перипетии предвыборной кампании в Штатах. В мире всегда что-то происходит: то война, то смена правительств, то убийства или ограбления. А на плоту была тишь. Плот обособился от всего света, жил своей насыщенной и очень естественной жизнью. И каждый жил в себе.

Димка прикидывал, успеет ли за лето добраться до Чёртовых островов. Девчонки, повернувшись спиной к человечеству, бесстрастно смотрели в синеватую воду, но спины их, точно от озноба, вздрагивали. Девчонки ревновали дядю к тем двум драчливым женщинам. А он лежал на плоту и, закрыв глаза, пел о чём-то. Но вот послышался тревожный гудок проходившего мимо огромного толкача. Ресницы Тимофея затрепетали. Изогнувшись ящеркой, он вскочил, позвал девчонок:

- Ромалэ!

Цыганочки ещё внимательней принялись изучать речную гладь, в которой ничего примечательного, кроме нефтяной плёнки не было. Из-под плёнки выплыл какой-то рачок, уставился на белый свет глупыми вытаращенными глазами.

- Ромалэ! – шёпотом повторил цыган. Голос его отдавал обидой. – Плохо, когда тебя в чём-то обвиняют. Ещё хуже, если обвиняют без причины. Ну, чем я-то виноват?

Скоростной самолёт в небе оставил длинный белый шлейф и скрылся за тёмным облаком. Он скрылся и унёс в себе, быть может, в чём-то так же виноватого лётчика. Но там, в вышине, все вины забудутся. Там только бесконечность впереди, которую бесстрашно заглатывает эта стремительная стрекоза. Пилот стал её частью, и сам, крылатый, упивается безумной, опьяняющей скоростью. Где-то далеко земля, впереди и вверху – небо, много неба...

Димку тревожила предстоящая встреча с матерью. Она строила здешний химкомплекс. Отец, конечно, известил её о Димкином бегстве. Впрочем, маму это вряд ли встревожит. У неё резкий мужской характер. Однажды, после ссоры с отцом, Нина Ивановна заявила: «Юра, мы не должны утомлять друг друга... Вообще лучше жить под отдельными крышами. Семье это не повредит». И в тот же день уехала, оставив Димку с отцом и тёткой. Виделись по праздникам. Иногда Нина Ивановна приезжала в командировки. Димку этот вариант вполне устраивал, если бы не тётка. Тётка, беспокоясь о его здоровье, порой теряла чувство меры. А Димка сроду ничем не болел. И всё же его с пелёнок пичкали всякой дрянью, поили рыбьим жиром, кутали, сочиняли особое меню и таскали к врачам.

«Она на комбинате... Если проскочим комбинат стороной, то можем и не встретиться», – размышлял Димка, но стоило ему так решить, как тут же захотелось повидать маму и, разумеется, самый крупный в мире нефтехимкомплекс.

- Ромалэ! – взывал безответно цыган.

- Смотри! – будто и не слыша Тимофея, говорила Зойка. – Вот у той сосны вершина совсем лысая. Зимой ей, наверно, холодно.

- Надень на неё шапку, – насмешливо советовала Файка.

Потом они замолкали. Но стоило Тимофею заговорить с ними, как девчонки затевали между собою беседу.

Тимофей после утреннего концерта размяк. Ему хотелось творить добро, всех любить.

- Дед, – спросил он у художника, – скажи, что ты хочешь?

- Я?! – Вениамин Петрович удивлённо уставился на цыгана. – Ничего. У меня всё есть.

- Когда есть всё, хочется ещё чего-то, – вставил Димка.

- А мне – нет, мне – ничего. Вот это, – художник широко раскинул руки, словно хотел обнять высокий обрывистый берег, старые сосны, березняк и какую-то здоровенную вышку. Она была среди этой зелени лишней. Но она свидетельствовала о времени, и Петрович, поморщившись, признал её как существующий факт. – Вот это даёт мне всё... Но вообще-то, – он на мгновение задумался. – Я давно мечтал достать французские краски.

- Будут у тебя краски! Слышь, будут!

- Ну, знаешь... это не так просто.

- А я достану, – заверил его цыган.

Петрович недоверчиво хмыкнул и стал выбираться на берег, потом оглянулся и упрекнул цыгана:

- Ты очень легко даёшь обещания, – махнул рукой и ничего более не добавил, но Тимофей понял этот жест. Он означал: «И так же легко о них забываешь».

С обрыва, крича и спотыкаясь, скатывался человек в валенках. Волосы его, белей сметаны, рассыпались по плечам потными прядками. Курносый нос лоснился от пота. Глазки, не то голубые, не то серые, в коротких белых ресничках, изумлённо сияли.

- Петрович! – слегка заикаясь, кричал человек. – А я вас сыздаля узнал. Я ввас ввот откуда... – он указал пальцем за поворот и обеими руками затряс руку старого художника.

«Ну и вахлак! Надо же: летом в валенках с галошами...» – отметил про себя Димка.

- Постойте! Вы же Гена! Я видел Вас на выставкоме...

- Н-ну да, мы ззнакомились... Ппомните, значит?

- Как же, как же! Это Гена, – художник представил своего знакомца. – Очень талантливый человек. Идёмте, давно хочу посмотреть ваши вещи. Нет, сначала на кладбище, – перерешил он. – Потом к вам, на фабрику.

Оживлённо переговариваясь о чём-то, они взобрались на берег и скоро скрылись между соснами. Немного погодя исчезли и цыганки. Димка отправился к матери. Цыган остался на плоту один.

Тоска машин

В притворе церкви Семи Отроков, бия себя кулаком в грудь, плакал поп:

- Не ве-ерю! Не ве-ерю-ю-ю! Нету его! Не-ет! Сломали бога... развеяли в пыль!..

Старушки, напуганные его воплями, приталпливались подле церкви, шептались и обмахивали себя крестами. Они собрались в это воскресное утро помолиться и вдруг узнали, что бога нет. Новость не из первых уст: слыхивали и раньше от учёных людей, что мир сотворил не Саваоф. Но другие учёные люди верят в летающие блюдца, даже лекции про это читают. И папа римский, человек безмерно образованный, верит в Спасителя и пастве о нём проповеди читает... Говорят, многие тыщи людей его слушают. Всё перепуталось в этом мире: одни верят, другие начисто отвергают. Не знаешь, кого и слушать. А в церкви молились деды, прадеды... Уютно тут, красиво басит дьякон, вызванивают хрустальные люстры, курится ладан, и тускло-тускло дымят хилые свечки. Душа, вчера ещё взлохмаченная житейскими неурядицами, успокаивается, проникается благостью. Отче, отче, что же ты натворил? Не веруешь, и – молчи! Не веруешь, и – носи в себе боль свою и своё сомнение. Чёрные платки старух – как галочьи крылья. Чёрные сморщенные персты, словно старые корневища, холодят лбы. В блёклых глазах обида: испортил заутреню.

- Захворал, сердешный!

- Да, поди, вовсе умом тронулся... С чего бы против бога-то восставать.

- Изверился, гыт.

- А плачет-то как! Волосья на себе рвёт.

- Но. Верил же когда-то... И нас сманивал. Ох, путаник!

- Не в кого, гыт, верить... Как это не в кого? Человек без веры жить не может.

- Еко дело! Еко дело!

Димка, ещё немного послушав их воркотню, посочувствовал отступнику и, заскучав, отправился в город. А с кладбища долго ещё долетал измученный еретический вопль: «Не ве-ерю-ю! Не ве-ерю-ю!».

Город был неказист. Узкие улочки, низкие деревянные дома. Как в Тюмени. И лишь ближе к кремлю дома стали выше. Но их-то Димка не замечал. Разинув рот, смотрел он на звонницу, на великое творение рук человеческих – кремль. Сусальное золото куполов было ещё свежо после недавней реставрации и слишком кричало: «Вот я облагородило эти старинные строения». Но кремлёвский ансамбль не сусальностью славен, а безупречной слаженностью всех зданий. Здесь ничего не было лишнего, если не считать какого-то случайного современного дома.

Тут всё дышало историей: пушки подле музея, почему-то закрытого сегодня, каждый кирпич, положенный в стены руками русских умельцев. На внешней стороне неподалёку от главного входа Димка увидел мозаику. На ней был изображён главный строитель кремля сибирского – Семён Ремезов. «Ох, – вздохнул Димка, – хоть бы на денёк перенестись в те времена!» В старом журнале читал: «Кто хочет видеть прекрасное в Натуре, пусть едет в Тобольск...» Наверно, красив был город лет сто или двести назад. А сколько событий, сколько имён с ним связано: Ермак, Атласов, Аввакум, Дежнёв, Ершов, Достоевский... Если верить хвастуну Робинзону Крузо, он тоже сюда забредал... А в главном соборе когда-то страстную изобличающую проповедь произнёс тобольский историк Пётр Словцов, после чего оказался в Валаамовом монастыре. Вон там, на рейде, где скопились портальные краны, самоходки и нарядные теплоходы, когда-то, наверно, приставали Ермаковы струги. А дальше, за Подчевашем, гремела битва. Вон и Сузгун, с которого бросилась в воду эта дурочка Сузге. «Чего ради? – острил Димка. – Меня озолоти – не брошусь». Он острил, а сердчишко его то сжималось, то набухало кровью и вздувалось. Глазёшки восторженно вбирали в себя всё, что видели.

Спустившись по Прямскому взвозу, взлетел на Панин бугор и оказался под облаками. Хотел было взобраться на мачту, но чей-то строгий окрик остановил его на третьей секции. Пришлось спускаться. Но и отсюда, с бугра, обзор был великолепен. Вон там... что там, а? Ага, вертолёт устанавливает какую-то башню. Читал в газетах, что вертолётчики перетаскивают на подвесках высоковольтные мачты, монтируют их, но как-то не верилось. И вот увидел воочию: гигантская стрекоза, похоже, Ми-10, натянув трос, поставила башню на попа, пожужжала над ней и с пустой петлёю улетела куда-то за реку.

- Дела-а-а, – дивился Димка. – Так они и дома скоро начнут переносить. Спал в Тюмени, утром проснулся – здрасьте! – ты уже в Сургуте.

Мысленно проследив это своеобразное путешествие, Димка радостно рассмеялся и отправился на базарную площадь. Он пробегал по стареньким горбатым мосткам, по которым, звеня цепями, когда-то ходили колодники, прося у мира подаяние. Здесь же сходились в кулачных боях верхний посад и нижний, а чуть левее стояли слюдяные, гвоздяные, оружейные фабрики и мастерские. И вся эта старина безвозвратно канула в прошлое. Обрушились мостки. На века строенные церкви, которых в Тобольске было неисчислимое множество, да сверх того кирха, мечеть, синагога, исчезли. Больше того, взбунтовался один из последних служителей культа.

- Отчаянный! – вслух рассуждал Димка. – Легко бунтовать, когда знаешь, что тебя не посадят.

После базара Димка увидел толпу, но ещё раньше услыхал знакомые голоса. Толпа внимала Файке с Зойкой. Они пели. Песня была цыганская, невесёлая. Девчонки изливали в ней не своё, чужое горе...

- Позолотите ручку, – услыхал Димка Файкин голос. Протянув грязную ручонку, девчонка шла по кругу, и люди бросали ей монеты.

- Всё видывал, – рассказывал старичок с сеткой пустых бутылок, – царя, Распутина, а таких артисток впервой...

Не потому ли причастился? – детина в куртке с нашивкой «Ударная комсомольская» пренебрежительно пнул сапогом пустые бутылки.

- А чо не выпить? Имею право. Финскую тянул? Было. Вот рука перебита. Отечественную – тоже, пока голову не царапнуло...

- То и видно: повреждён, – насмешливо кивнул детина. – Царя вспомнил, Распутина... А тут другая жизнь... Совсем другая.

Мужик, стоявший сзади, срезал ему по шее.

- Тты! Знаешь, кого задеваешь? Это же Семён Иваныч! В ножки ему пади, щенок!

- Я в ножки? – детина отпрянул, принял боксёрскую стойку и двинулся на ударившего его кривоплечего мужика.

- Не надо, паренёк, – ласковенько улыбнулся Семён Иванович, ставя наземь посуду. – Мы с им оба лиха хватили.

- Сыпь отсюдова, дед! Сыпь, пока я тебя не тюкнул, – приплясывая в стойке, гнал старика парень. Он был росл, внушителен. И толпа, глазевшая на них, боязливо расступилась. Парень толкнул плечом Семёна Ивановича. Плечо вывернулось и опало. Груда молодого глупого мяса рухнула старичку под ноги.

- Говорил же, падай Семёну в ножки! Кавалер всех орденов Славы! – сипло хохотал кривоплечий мужик.

- Он не за раны людей чтит, за кулаки, – усмехнулся Семён Иванович. – Вымахал с версту коломенскую, а мозги как у лягушонка.

- Дичь неприученная. Понаехали со всего света... фулиганят.

- Простите, – робко проблеял парень, осыпаемый насмешками толпы. Он только что был героем, только что бездумным кулаком своим утверждал правоту неорганизованной силы. Будучи поверженным, вдруг понял, что бить людей стыдно, как стыдно быть битым самому.

- Простите, – ещё раз сказал он.

- Бог простит, – пробормотал Семён Иванович и, взяв сетку с посудой, отправился восвояси. Тут его и повстречали Вениамин Петрович с Геной.

- Далеко ли, сосед? – окликнул старичка Гена.

- Домой, Генаша. Вишь, из магазина бреду.

- Бутылки-то чо пусты?

- Дак выпиты... потому и пусты.

- Веня! – бросив посуду, закричал старик. – Полчанин!

- Сёма! Сё-ёмушка! Жив разве? – проклекотал Вениамин Петрович, морщась от не по-стариковски крепких объятий.

- Но. Прыгаю.

- Мы же тебя похоронили, Сёма!

- Поживу чуток... попользуюсь благами, – мелко хохотнул старик и пригласил приятелей к себе. – Разносолов не держу, а редиска к водочке да лучок с грядки всегда пожалуйста.

Петрович мой гость... Безделки свои хочу показать, – сказал Гена, взяв под локоть художника.

- Сперва твой, потом мой, – уступил Семён Иванович, и, минуя кремль, они снова отправились в сторону Завального кладбища.

По узким улицам, оглашая город гудками, мчались машины, жались к стенам домов люди, спеша на ту самую стройку, которую прозвали ударной. Одна машина, кажется, немецкий «магирус», осела на задние колёса и, задрав морду, надсадно ревела. «Ей хочется в небо, – подумал Димка. – Ей, как тому попу, на земле тошно...»

Он попытался забрать с собой Файку-Зойку, но те громко запротестовали и от базара направились к кинотеатру. Махнув рукою, Димка прошёл мимо какого-то каменного мужика в очках. Подле него была куча венков. «Ершов, – не доверяя глазам своим, прочёл Димка. – Неужто Ершов? Ну и ну!»

Мимо проскочило такси и резко затормозило у кинотеатра. Из машины выбрался Тимофей, раздвинул толпу, окружавшую девчонок.

- Ромалэ! – пророкотал он. В голосе было столько вины и раскаяния, что девчушки, начавшие какую-то песню, умолкли. Но снова увидев в толпе двух давешних баб, с яростным ожесточением запели что-то весёлое. Они пели весёлое, а по чумазым щекам текли горькие слёзы.

- Детки мои! – Девчонки, прихлопывая в ладоши, пели. Тогда (вот истинный цыган!) Тимофей с вызовом оглядел праздную толпу, топнул ногой и страстно выкрикнул:

Ах, не глядели бы да мои глазоньки,

Не болело бы сердце.

Что ж ты сделала со мною, проказница?

Уж в любовь мне не верится.

- Ай! Ай-я-яй! – застонали Файка-Зойка и придвинулись к Тимофею, как бы снова признав его своим.

Снова снятся мне кони алые.

Кони алые скачут.

Что ж ты сделала со мною, проказница?

Звёзды на небе плачут.

- Ай-я-яй!

Но едва девчонки успели довести свою медитацию до конца, как к ним притиснулись те бабы на правах старых знакомых.

- Милой! Тимоша! – вытирая повлажневшие глаза, благодарили они. – Уж так ты нас завёл... ну прямо силушки нету! Пой! Пой, пожалуйста!

Тимофей пренебрежительно тряхнул плечом, отвернулся. Толпа запрудила улицу. Когда проезжий гаишник попытался сдвинуть народ с места, его с угрозою упредили:

- Не лезь! Здесь поют.

И цыгане пели. Пожалуй, никогда до этого они не пели так чудно, никогда ранее между ними не было такого духовного единения. И все слушавшие их пропустили свой сеанс.

Тимофей пел не для них, для той, которой уже не было. Он забыл про баб, про толпу, про город, забыл о времени и о завтрашнем дне. Для цыгана тот главный день, в котором он более всего осознаёт себя цыганом. И он пел, и пели девчонки. А когда он смолк, Файка опять пошла по кругу, и в подол её посыпались рубли, трёшки, полтинники.

- Не бросай нас, дядя Тима! – прижалась к цыгану Зойка.

- Вас?! О детки мои! Я лучше глаз себе вырву. Ты что? Зачем это? – Тимофей выгреб из Файкиного подола деньги, швырнул их под ноги и, взяв девчонок на руки, точно слепой, пошёл сквозь расступившуюся толпу.

- Тима! – окликнула одна из баб. – Спел бы ещё разок, а?

Регулировщики махали белыми палками, устанавливая на улице и на перекрёстках порядок. Кто установит порядок во взбаламученной душе человеческой?

А в переулках опять грустили «магирусы», «татры», «камазы», «уралы»... Им грезилось небо. Но у машин нет крыльев. Да в небе и без них полно всякой всячины: самолёты, спутники, вертолёты, летающие тарелки... Там нет места обыкновенным грузовикам. И потому они тоскливо гудят в переулках, жалуясь на судьбу. Димка сочувствовал им и сочувствовал попу, который, покачиваясь, прошёл мимо.

- Не верю! Не верю-ю! Не-ет его, не-ет, – басил разуверившийся священнослужитель и пьяно тряс косматою гривой.

Слушая его, люди посмеивались. Но не все. Иные задумывались.

Концерт для двенадцати гармошек с рожком

- Вот скворешня моя. А ввот скворушки, – вводя гостей в дом, сказал Гена.

«Скворушки», дочери Гены, числом двенадцать, все были на одно лицо: беленькие, с круглыми мордашками, и у всех у двенадцати в верхних зубах рединка.

- Скворушки-то все белые, – поразившись такому обилию дочерей, улыбнулся художник. Это ж надо: в наше-то время двенадцать детей! – Старшей лет, вероятно, шестнадцать, младшенькой – годика два. Все приветливые, все, как и отец, слегка заикаются.

- Супруга-то на работе? – осторожно осведомился Вениамин Петрович.

- В роддоме! Сына нам родила! – торжествующе оповестил Гена. – Сссы-ына!

- Генку! – уточнила младшая и звонко-звонко рассмеялась. Девочки постарше дружно подхватили её смех.

- Замечательно! – порадовался художник. – Поздравляю.

- А как же, конечно, замечательно! – поддержал его Семён Иванович. – Вишь, какие беляночки! Хорошо, когда их много! Но парня надо.

- Обязательно надо, – согласился Гена. – Я для него вон рожок изладил.

- Сперва гармошки свои покажи.

Гена повёл гостей в другую комнату. Это была скорее мастерская; по стеллажам и потолкам фигурки из дерева, из пластилина, из кости: олени, рыбины, а на коврике, вдоль стены, – двенадцать гармошек.

- Гармошки-матрёшки, – рассмеялся Семён Иванович. – Токо что сунуть одну в другую нельзя.

Гармони и впрямь напоминали матрёшек. Самая большая – величиной с баян, меньшая – не более спичечного коробка.

- А эта... играет? – недоверчиво спросил художник, прикасаясь к крохотной этой игрушке.

- Вссе, вссе играют, – залился смехом Гена. – Ну-ка, Светочка, сыграй дяде.

Маленькая девочка, взяв в руки гармошку, нажала на ней едва заметные клавиши, гармонь наполнила комнату серебряным звоном.

- Вы все вместе ему сыграйте.

- Да, пожалуйста, – попросил художник.

- Лладно... А на рожке вместо сына пока мне придётся, – согласился Гена, кивком велев дочерям взять гармошки.

Девочки, расстегнув застёжки на инструментах, послушно расселись на своих, тоже разных размеров, стульчиках.

- Глухой, неведомой тайгою... Лладно? – стараясь угодить гостям, спросил Гена и задал тон: – Три-четыре!

Девочки тотчас подхватили, а три, в середине, ещё и запели.

Гена самозабвенно подыгрывал на рожке, изредка наклоняя голову: мол, славно, детки, играете, славно!

Художник не утерпел и тихим, глубоким басом подпел женскому трио:

Сибирской дальней стороно-ой...

И в это время дверь раскрылась. Порог перескочили Файка-Зойка, за ними, улыбаясь, вошёл цыган.

- Ты как нашёл нас, Тима?

- Цыган да не найдёт? Ххэ!

- Ну так слушай! – не в силах что-либо ещё вымолвить, растроганно кивнул на девчушек художник. – Мне никогда... никогда не приходилось... такое... Тут такое...

- Такое не часто услышишь: свои гармони, свои музыкантши...

Цыганочки не пели и не подкрикивали на этот раз. Склонив к плечу смоляные головы, осторожно трогали смуглыми пальчиками гармошки, словно не доверяли жадным, всё вбирающим глазам.

И Тимофей в этот раз не пел, слушал, упиваясь многозвучными переливами гармоней.

Пели много, и художник наконец заметил, что девочки, особенно маленькие, устали.

- Извините, спасибо, – забормотал он смущённо. – Я так рад, что слышал вас, милые вы мои! Вы необыкновенно талантливы! Честное слово! Это надо в кино показывать, чтобы весь мир узнал, какой у нас народ! Фантастически талантливый народ!

- Их уж показывали по телевизору, – сказал с гордостью Семён Иванович.

- Пправда, тогда нас ччеловечка на три мменьше было, – уточнил Гена. – Вот ггода через два пприезжайте. В оркестре рожок добавится. И может, ещё одна гармошка, – пообещал он с улыбкой, потом оглянулся на цыгана: – Сспоёте?

Но Тимофей, сидевший с влажными, погрустневшими глазами, покачал головой.

- Тогда прошу всех за стол.

Встреча

Димка сел в маршрутный автобус, поехал к матери. Впрочем, «сел» – не то слово. Его внесли на плечах внутрь, придавили к поручням. Димка пискнул и, кое-как высвободившись, нырнул кому-то под ноги. В груди хрустнуло, хотелось взреветь от боли, но стиснули так сильно, что не хватало дыхания.

- Что, шкет, мал-мал тесновато? Сверкнул золотым зубом изрисованный наколками парень. На правой руке у него красовался крест с пророческой надписью «Все там будем». На левой – извивалась русалка, чем-то похожая на кукурузину с пропагандистского плаката. – Будешь знать, каков энтузиазм у рабочего класса!

Он раздвинул плечами стиснувших его людей, упёрся в поручни, и Димка смог наконец распрямиться. Парень грубовато щёлкнул мальчонку по лбу: мол, ничего, бывает хуже. От этого простого человеческого участия боль в груди стала меньше.

Автобус проехал по новому микрорайону, свернул влево и, спустившись под гору, по кочкам загромыхал к комбинату. Был он разбит, скрипел, охал, двери не закрывались, и с улицы летела пыль. Димка чихал, а рабочие, привычные к такой езде, говорили кто о рыбалке, кто о жилье, кто о фильме, который только что вышел на экраны. Один жаловался на мастера. Подле водителя двое косматых молодых людей, поспорив, обменялись ударами, их тут же уняли. И теперь оба, вытирая кровь, сплёвывали выбитые зубы.

- Не курить! – потребовала пухленькая кондукторша, строго уставясь на татуированного парня.

- Как скажешь, лапушка, – кротко пообещал он и, пустив дым в кондукторшу, поинтересовался: – Вечерочком встретимся?

- Много вас тут, – презрительно фыркнула девушка, а глаз оценивающе проехался по удлинённому тонкому лицу парня. «Ничего, – решила она, – симпатичный».

Миновали какую-то стройку, потом другую и здесь застряли. На узкой разбитой дороге красные «Жигули» столкнулись с КамАЗом. Жертв не было, но перепуганный водитель «жигулёнка» сидел в кювете. Его тошнило. С той и с другой стороны сигналили десятки машин, требуя проезда. И Димка опять им посочувствовал. Громоздкий «Кировец» выбрался из общего ряда, ухнул передним колесом в кювет. Тракторист, заметив свою оплошность, качнул трактор вперёд-назад, но ему закричали: «Жми вперёд!». «Кировец» дёрнулся и выше колёс провалился в грязь.

- Всё! Порядочек! – из кабины, словно того и ждал, выскочил весёлый круглощёкий тракторист и попросил у водителя КамАЗа закурить.

- Айда, шкет! – подмигнув кондукторше, сказал парень и выбрался из автобуса. – Это часа на два, не меньше. А у меня через двадцать минут смена.

Но он ошибся. Второй «Кировец», встречный, отволок разбитые «Жигули» в сторону, и пробка рассосалась.

- Ты к кому, шкет? – спросил парень, закуривая новую сигарету. Они стояли подле управления. А справа и слева стояли ростверки, башни, щерились сваями фундаменты, подымалась в небо градирня.

- К Костровой.

- А, вон ты чей отпрыск!

- Сам ты отпрыск! – огрызнулся Димка.

- Я – нет, я – инкубаторский. Ну, будь! Я во-он в том секторе тружусь.

Они расстались. Димка поднялся на второй этаж и в коридоре подле окна увидел родителей.

- А, сын, – будто вчера расстались, сказала мама. – Иди поближе. Как раз о тебе речь.

- Словно и говорить больше не о ком, – пробурчал Димка, приблизился, но дистанцию сохранил, потому что лицо у отца было сердито. В таком состоянии он мог и по шее дать, а Димка не выносил подобных жестов.

- Где был, паршивец? – закричал отец, но тотчас понизил голос: из двух дверей напротив тотчас же высунулись любопытные.

«Ага, боится!» – торжествующе отметил Димка и подошёл почти вплотную.

- Думаешь, у тебя одного дела? – спросил дерзко.

Мать рассмеялась.

- Ну-ка, расскажи мне о своих делах, – она поцеловала сына.

Димка поморщился: от матери пахло табаком. Жёсткие усики на верхней губе укололи.

Мать была красива, густоволоса, с сильными узкими руками. Большие чёрные глаза спокойны, в длинных густых ресницах. Отец побаивался её немигающего твёрдого взгляда. А Димка любил эти тёплые глаза, любил густые чёрные волосы, низкий грудной голос, ласковые руки, говорившие больше слов. Словами мать не бросалась и позволяла Димке многое, веря, что сын её не подведёт.

- Путешествую, – едва удерживаясь от желания потереться о материнские руки, сказал он. Мать поняла, притянула его к себе.

- Интересно. С кем же? – спросила она чересчур спокойно, почти равнодушно. Но Димка услыхал в её голосе столько невысказанного, нежного, что чуть не задохнулся от счастья.

«Мамка! Любимая моя мамка!»

- С людьми. На плоту, – подражая матери, ответил он коротко.

- На плоту? Замечательно, – одобрила мать, закуривая. Она волновалась то ли от разговора с отцом, то ли от встречи с сыном.

- Там художник, цыган и две таких чудных девчонки. Они поют...

- Около базара не они пели? – хмуро спросил отец.

- Они. Рассердились на Тимофея и решили жить самостоятельно. Потом помирились.

- И ты помирись с отцом, Дим, – посоветовала мать. – Когда вернёшься из путешествия.

- Я и не ссорился с ним. Я просто ушёл, и всё.

- Вот-вот. Как мать, – проворчал отец и отвернулся. – Ты, – приказал он Димке, – ступай в машину. Сейчас поедем домой.

- Нет, – замотал головой парнишка. – Я не поеду. Я поплыву дальше.

- Разреши ему, – мать приняла Димкину сторону. – Мальчику нужно прикоснуться к жизни. Уж слишком он у нас... тепличный.

Всё вас на сторону тянет. Одна здесь. Другой ещё где-то... Я что же, один должен жить?

- Ну почему? Тобольск не за горами, – мать поощрительно улыбнулась Димке, подмигнула отцу. – Ты познакомь меня со своими спутниками. Идёт?

- Идёт. А ты покажи мне свой комплекс.

- Что же мне делать с вами, бродяги? Шляетесь, шляетесь...

- Сам-то часто бываешь дома? – усмехнулась мать, погладив жёсткую отцовскую щёку. Отец брился два раза в день. Сейчас он хмыкнул смущённо, оттого ли, что выступила опять щетина, или оттого, что и сам редко бывал дома. Димка жил в основном с тёткой. – Ну вот, – подытожила мать. – Мы квиты. Здесь не задержишься? Хотя бы на ночь.

Отец бессильно развёл руками:

- Это зависит не от меня.

- Понятно: свитский генерал. Ну, пока, – она поцеловала отца в щёку, взяла Димку за руку, и они вышли на улицу.

Они подождали, когда уйдёт отцовская «Волга», и сразу отправились на территорию стройки. Взбирались на этажи, задевая обвязку котельных, стукались головами о трубы. Лёгкие алюминиевые панели ярко блестели, и здания, близ которых шёл Димка, казались занесёнными с другой планеты.

- Это очень удобно – такие панели. Они легки, долговечны, – разъясняла мать, чувствовавшая себя здесь как рыба в воде. У Димки кружилась голова от грандиозного скопления бетона, алюминия, от шипенья электросварки. Краны, точно могучие инопланетяне, спокойно и деловито переносили по воздуху блоки и панели, кто-то резко командовал «майна-вира». Кто-то бранился. Мать, видимо притерпевшаяся ко всему, была возбуждена и всё время что-то говорила.

- Вон мой объект, – произнесла она со сдержанной гордостью. – Может, один из самых главных.

- Почему? – тон матери Димке показался чуть-чуть хвастливым.

- Не понимаешь? А разве хорошо, когда задымлён воздух, земля загажена? Ну вот, я делаю всё, чтоб они были чище.

Среди металлических сложных сплетений на одной из опор сиял огонёк электросварки.

- Шаламов, – указала мать наверх. – Один из лучших электросварщиков.

Сварщик поднял щиток и помахал держаком.

- День добрый, Нина Ивановна! Как у нас, а? – спросил он Димку, и тот узнал в нём своего недавнего спутника, парня с золотым зубом, с русалкой и крестом на руках.

- Нормально, – в тон ему отозвался Димка, хотя, честно говоря, ему здесь не нравилось. На реке было лучше.

- Шкет понимает, – одобрительно кивнул Шаламов и, опустив щиток, высек из швеллера тучу искр.

- Ты не решил ещё, Дим, кем станешь? – спросила мать, когда покинули территорию стройки.

- Не знаю, – растерянно пожал плечами Димка. – Пожалуй, биологом, – сказал, чуть помедлив, потому что знал: своим ответом огорчит мать. – Или лесничим.

- Вот как! Здесь тебе, значит, не понравилось?

- Здесь неплохо, конечно. Очистные, сварка и всё такое... Но в лесу и на реке лучше.

- Хм.

- Я же не виноват, мам. Сама говорила: выбирать надо по душе.

- Ну ладно, – Нина Ивановна пыхнула сигаретой, но тут же смяла её и кинула под ноги. – Всё это сантименты. Ты у меня ночуешь?

- Нет, мам. Ночью мы отплываем.

- Доберёшься или проводить?

- Вот ещё! Доберусь, конечно.

- Деньги нужны?

- У меня есть, – соврал Димка. У него оставалось три рубля, но просить не хотел. «Если понадобятся, – решил, – продам фотоаппарат».

Мать не стала его задерживать и долго и удивлённо смотрела вслед уходящему сыну.

«Вырос, самостоятельный стал... А я и не заметила. Надо будет домой наведаться».

Но домой не хотелось. Пожалуй, больше всего из-за педантичной и слишком воспитанной золовки, с которой давно шла тихая и безгласная война за Димку. «Войне-то конец. Мальчик определился», – Нина Ивановна вздохнула, улыбнулась чему-то и, крепко прикрыв за собою дверь, вошла в отдел. Тут было привычно и неуютно, хотя в отделе работали женщины. Они поначалу принесли из дома цветы, но Нина Ивановна приказала: «Убрать! Здесь не оранжерея». Цветы убрали. Унылая, подтекающая в углах комната стала ещё унылей. Но Нина Ивановна этих мелочей не замечала. Цветам и деревьям она предпочитала чертежи и графики. Музыке – треск счётных машин, приказы селектора. Всё это заменяло семью. Всё это составляло её счастье.

Связь времён

Город, стоявший на стрелке двух могучих рек – Иртыша и Тобола, казался островом. Да он и был, в сущности, островом. Века чтили его и боялись. Века несли отсюда команды по всей бескрайней Сибири. Рука стольного града Тобольска доставала до Тихого океана. Тоболяки плавали северными морями, слали экспедиции на Курилы и на Камчатку, ходили в Монголию и в Китай. Здесь бывали гости из Англии и Персии, из Швеции и Голландии. Здесь и теперь отовсюду гости, только город, бессчётно горевший, уже не тот. Потеряв своё былое политическое и торговое могущество, он стал заурядным рабочим городом. По земле снуют тысячи машин, в небе – тысячи мощных вертолётов и самолётов, реками плывут караваны судов. День и ночь Тобольск бодрствует, строится, рушится, принимает и отсылает грузы. А в теремке, в нижнем посаде, своя тихая светличная жизнь. У входа собрались театралы. Сегодня труппа здешнего театра даёт «Ричарда». Вениамин Петрович уговорил своих спутников задержаться до полуночи, и все отправились в театр.

- Вон там кабак был, – показал Семён Иванович и, что-то вспомнив, расхохотался. – Батька мой с его дедом, – он подтолкнул легонько Гену, сменившего валенки с галошами на остроносые туфли, – дружили, водой не разольёшь. Оба косторезы искусные были. И вот артель в печаль ударилась. Дед его, Афанасий, взял да помер. Понесли его, сердешного, хоронить. Пла-ачут! «А что, ребята, – говорит мой батька, – помянем Афоню?» – «Надо бы, надо бы! Добрый был человек! И медовуху пил знатно». Зашли в то самое кружало, раз да другой помянули... А гроб-то возле дверей оставили. Сперва сокрушались, рубахи на себе рвали, потом песни петь начали... Когда спохватились – покойного и след простыл. Гроб-то полиция увезла...

Был тихий, томный вечер. С Тобола натягивало влажным ветерком. У театра ветер смущённо смолкал, совался влажным носом в затейливые деревянные башенки, в цветные витражи, словно хотел проникнуть внутрь без билета. Его не пускали. Обидевшись, он улетел дальше, потом кружными путями вернулся к реке и снова бился о нарядные окна театра.

...Соловей мой, соло-овей,

Голосистый солове-ей,

- тяжёлым оседающим басом рванул кто-то за углом, и скоро, качаясь, разумеется, не от ветра, оттуда выбрел поп-безбожник.

Низко взял, – проворчал он глухо. – Соловья верхами надо. Со-оловей мой, со-оловей... – поп неожиданно взмыл в такие теноровые выси, что люди, стоявшие у театра, оторопели. Однако верхний регистр его был не так хорош и чист, как нижний, и поп это понял и прекратил пение. – Ничо песенка, а? Земляк-то наш, Алябьевто, умел сочинять... А я петь умею! Умею или не умею? Ну-ка, раздвиньтесь! – поп властно отсёк от себя толпу, прочно установил тяжёлые ноги и очень низким красивым голосом начал:

Утро туманное, утро седое,

Нивы печальные, снегом покрытые...

- Могу? – спросил, ударив себя кулаком в грудь. – А вы о попах думали худо... Я всё-ё могу! Я, если хотите, в Большой театр пойду... И возьмут, возьму-ут! Таких басов на Руси раз-два и обчёлся. – Он погрозил кому-то пальцем и доверительно признался: – А пока в ресторашку. Душа горит пламенем синим. Кто со мной?

Желающих не нашлось. К тому же раздался третий звонок, и бывший священнослужитель отправился один.

Нина Ивановна опоздала. В антракте перезнакомилась со всеми, детей угостила соком и конфетами, взрослым, извинившись, сказала:

- Не знала, что «Ричард». Я эту штуку читала. Убивают там много. Не люблю, когда убивают. Пойду. Пока, Дим. На обратном пути разыщи меня. Договорились?

Димка сдержанно кивнул.

- Красивая у тебя мать, – глядя ей в след, сказал Тимофей, – Чем-то похожа на Алёну.

Прозвенел звонок, приглашающий в зал, и плюгавый маленький Ричард принялся пакостить и интриговать. Файка с Зойкой грозили ему кулаком. Димка скучал. Публика, в основном молодёжь, пришедшая по обязаловке, жевала резинку. Некоторые, на задних креслах, целовались.

- Ерунда, – равнодушно позёвывая, говорил Тимофей. – В жизни похуже бывает.

Пьесу гениального Вильяма сократили вдвое, выхолостив её главную суть, к тому же актёры играли скверно. Когда Ричард наконец выкрикнул: «Коня! Коня! Полцарства за коня!» – все облегчённо вздохнули.

- Мало даёшь! – проворчал Тимофей, разглядывая картонную королевскую корону. – За коня цыган жизнь отдаст...

- Твои гармошки – чудо, – шагая к реке, говорил художник. – Но это же, как теперь принято выражаться, хобби. Главное дело – кость. Косторез ты отменный!

- Ну уж... – смущённо отмахивался Гена.

«Вот это да! – изумлённо таращился на него Димка. Гена, утром казавшийся ему вахлаком, теперь, в костюме, при галстуке, в модных туфлях, был просто этаким русским красавцем. К тому же красавцем необыкновенно одарённым. Он, как рассказывали Димке, оказался мастером на все руки. И девчонки играют у него замечательно. – А я, балбес, – бранил себя Димка, – невольно его принизил...»

- Братцы, – Петрович остановился, ковырнул носком сапога землю, – а ведь мы с вами по истории шагаем. Задумайтесь об этом.

- Задумались, – опять некстати брякнул насмешливо Димка.

- Нет, я серьёзно, – горячо, взволнованно заговорил художник. – Ведь если в этот бугорок вглядеться... – Они спустились к дебаркадеру. Здесь вливалась в Тобол какая-то маленькая речушка. К сухогрузу сиротливо приткнулся их жалконький плотик. – Смотрите!

В свете прожектора и в бледном свете луны крутой и голый срез берега был мертвенно-жёлт. Умирала земля, и умирали на ней люди, и нарастал новый слой земли с новыми травами и деревьями, с новыми животными и людьми. Росли на прахе и топтали прах, потом и сами становились прахом. Слои времён, отпечатавшиеся на косом срезе обрыва, были неодинаковы по толщине и цвету, как неодинакова бывает жизнь во все времена. Но толстые жирные слои, обогатившие землю удобрениями, были, очевидно, временами больших бед и потрясений.

Цыган собрался было зевнуть – он устал от впечатлений, от смешного и, возможно, неверного предположения художника, от скучного спектакля, он хотел спать. Но не зевнул и прикрыл рот ладонью. Вспомнилась Алёна, и вспомнилось деревенское кладбище... Слова художника заставили вдумчиво всмотреться в береговой срез, и срез заговорил с ним многоголосо и разноязыко.

Семён Иванович шёпотом бранился и всё повторял приклеившуюся к языку Ричардову фразу: «Коня! Коня! Полцарства за коня!..» Ишь, привыкли царствами-то разбрасываться! Мы за эти царства кровь проливали... Срез...».

Гена кусал травинку и, заикаясь, потрясённо повторял:

- Ннадо же! Нну ннадо же!..

Над ними, в потемневшем небе, плыли дальние и ближние звёзды, то выглядывала, то пряталась за пробегавшие облака луна. Где-то высоко промелькнул не то самолёт, не то падающая звезда, и стремительно, со свистом, чуть не запутавшись в белёсых Гениных волосах, пронеслась летучая мышь, выписала замысловатый зигзаг и, пискнув, скрылась.

- Чёрт! Напугала! – проворчал Гена.

Земля засыпала, устав за день от бешеных ритмов города, от рёва и рокота машин. Надышалась чадным воздухом и сомлела. Ей нужен был покой, чтоб утром вместе с зарёю подняться и рожать, растить и нести на себе всё живое и мёртвое. У земли ничего лишнего нет. Она даёт, она же и берёт в себя, принимает безропотно зёрна и плевела, старую, отжившую гниль и коренья молодых деревьев... Все свалки, все миазмы, все изрыгнутые городом нечистоты. Она принимает, но по-прежнему остаётся чистой, потому что за зиму, даже за короткую ночь, как многодетная и чистоплотная мать, успевает и прикорнуть на часок, и выстирать пелёнки, и прибрать в доме, причесаться и предстать поутру бодрой и чарующе прекрасной. Ей ли, кормилице, не поклоняться за это?.. У неё ли не поучиться мудрости и терпению?..

Задумчивую философическую тишину ночи, изредка прерываемую спокойным дыхом реки да незвонкими дальними гудками судов, внезапно разорвал нечаянный всплеск. Это сорвался с обрыва Димка. Сорвался, заорал, перепугав взрослых. Тимофей ринулся его спасать, но, видя, что парнишка плывёт от берега и разбойно ухает, остановился. Зато кинулись следом Файка с Зойкой.

- Купаются, – пробормотал он. – Пусть... Это хорошо. Вода тёплая.

- Вот, Сёма, – наворковывал старый художник, – повезло мне напоследок. Тебя повидал.

- Тебе всегда везло, – насмешливо поддакнул Семён Иванович. – Можно сказать, самый везучий из людей.

- Ну да, ну точно, – простодушно согласился художник, не уловив мягкой, дружеской насмешки. И наверно, был прав. У каждого человека своя мера счастья. Ничья даже очень переполненная мера не заменит его, пусть щербатую, мерку. – Вот плыву, – продолжал философствовать Вениамин Петрович, – поперёк Сибири. Это разве не счастье?

- Тут я согласен, – понятливо подхватил Семён Иванович. – Это не всякому выпадает.

- Мне выпало, – горделиво подчеркнул Вениамин Петрович. – Поперёк всей Сибири, а?

- Тебе выпало, полчанин. Ну, прощаться давай? А то старушонка потеряла меня.

- Давай, Сёма, – с лёгкой грустью промолвил художник и, понизив голос до хриплого шепотка, добавил: – Больше-то, пожалуй, не увидимся?

- Разве что там, – улыбнулся Семён Иванович, указав в звёздное небо, откуда только что упала большая звезда. – А ты, Веня, всё ещё неженатый?

- Нет, Сёма, холостякую. Помнишь, рассказывал про одну женщину? Любил я её... И может, сейчас люблю.

- Она жива ещё?

- Жива. Муж умер.

- И ты едешь к ней, – Семён Иванович хмыкнул, но не рассмеялся, боясь ранить смехом товарища. Он жалостливо улыбнулся в темноте: «Вот чудак! Ничуть не изменился...». Однако подумалось о друге с нежностью. Ведь вот сохранил человек до самой старости детскую душу и юношескую любовь сохранил, пронеся её через годы, через войны, через всякие передряги. Такие люди редки, как самородки.

- Ага, к ней, – простовато подтвердил Вениамин Петрович, – скоро увижу.

- Не забудь на свадьбу позвать.

- Да что ты, Сёма! Какая свадьба! – замахал руками художник. – А как перевезу её – дам телеграмму.

Из реки выбрались и незаметно подкрались к Тимофею мокрые Файка-Зойка, потащили к воде. Он упирался для вида, потом в чём был прянул под накатившую волну. Вынырнув, услыхал гул мотора и чуть не угодил под быстро мчавшийся катер.

- Эй! – закричал рулевому. – У тебя что, глаза на затылке?

В катере сидели три старухи и раскормленный громоздкий мужик.

- Летучие голландцы пожаловали! – узнав Анфису Ивановну, закричал Димка.

- Ну вот, гросмутерши, – лениво, с гнусавинкой сказал рулевой, – доставил вас не рассыпамшись. Теперь куда?

- В ночлежку, – отозвалась властная высокая старуха, первой сходя на берег. – А, соседушка! – узнала она Вениамина Петровича. – Очень вовремя. Проводи-ка меня в гостиницу. Вишь, деньжонок опять наполола, – она тряхнула плотно набитой холщовой сумкой, велела спутницам пошевеливаться. – А ты, – приказала мужику, – свободен. Часиков в пять поутру будь здесь.

Катер, развернувшись, взревел и умчался. Старушки, охая, разминали кости. Анфиса Ивановна взяла художника под руку.

- Ему бы жениться на мне следовало, – попеняла она на соседа. – Тридцать лет живём рядом. Он холост, и я вдовствую.

- Вот ещё, – отстраняясь, брюзгливо проговорил Петрович. – Вовсе я не хочу на вас жениться.

- Знаю, знаю. Любовь у тебя, – рассмеялась старуха. – Пятьдесят лет её любишь. Приедешь, посмотришь, а там, как у Пушкина, Наина с клюкой.

- Сейчас я, – торопливо сказал художник. – Я только провожу их до гостиницы.

- Не траться, Веня, – предупредительно остановил его Семён Петрович. – Мы с Геной проводим. А вы плывите. Что времечко-то терять? Его мало осталось.

- Спасибо, полчанин, выручил. – Старики обнялись, и, сходя к реке, художник насмешливо пожелал: – Спокойной ночи, командорша!

- Уж какой там спокойной! – притворно вздохнула командорша. – Всю ночь о тебе грезить буду. – И, поманив за собой спутниц, не торопясь, твёрдо и по-хозяйски зашагала в гору.

Тимофей, Файка-Зойка и Димка натешились наконец и, отпыхиваясь и смеясь, взобрались на плот.

Город вдали пошумливал, был весь в огнях, в глухих рокотах. Белел величественный кремль, спал одним глазом. Другой, бессонный, нёс многовековую непрестанную службу, охраняя покой доверчивой и для всех добрых людей открытой земли. Он видел и запад, где каменели на бессрочной службе старинные Уральские горы, и восток, омываемый грозным океаном. Как в старину, в пору своего величия, Тобольск без принуждения стоял на страже. Он не был теперь стольным, третьим великим градом России, но он ждал своего часа и верил, что час грядёт.

К нефтекомплексу непрерывно катили машины. Там, верно, заканчивал свою смену весёлый парень Коля Шаламов. Там, склонившись над чертежами, сидела Димкина мать, Нина Ивановна. В мечтах ей виделся прекрасный и светлый город, в котором ни грязи, ни дымов, ни злых и мелких людишек.

А по Тобольскому тракту, задрёмывая в машине, катил отец, усталый и одинокий.

- Поплыли, – сказал Тимофей.

- Ага, поплыли, – закивали Файка-Зойка.

- Вообще-то не худо бы пожевать, – напомнил изрядно проголодавшийся Димка.

Жевать было нечего...

Подле шатра стоял Петрович и до рези в глазах вглядывался в ночь, поглотившую его друга. «Больше уж не увидимся, – билось в мозгу. – Больше не увидимся. Ну что ж...»

Плот отчалил. С ночного, чуть посветлевшего неба опять упала звезда. Её никто не заметил.

Си-бемоль мозоль

В полдень увидали баржу, с которой несколько тракторов стаскивали буровую вышку. Плотик поставили чуть выше рыбацкого чума. Подле него паслись олени, дымился костёр, и двое маленьких ребятишек играли с авкой, ручным оленёнком.

- Шатёр, – удивилась Зойка. – А в нём цыгане, наверно.

- Это не шатёр, деревня, – высокомерно поправил её Димка. – Это чум.

- Деревня Чум, – засмеялась Файка. – Смехота!

Ребятишки – мальчик и девочка лет пяти-шести – прижались к оленёнку и уставились на приезжих. Их кто-то окликнул из лесу, и дети, оглядываясь, кинулись на голос. Там, в высоком и чистом кедраче, уютно расположилась крохотная деревушка. Ребятишки вбежали в крайний дом, на крыше которого выставила рога антенна.

- Цивилизация! – острил Димка, взбегая на крылечко. «Вы, конечно, поймёте меня, – говорил его взгляд, брошенный на спутников. – Уж вовсю день, а у нас во рту ни единой крошки». Рука ещё сомневалась – стучать ли, а нога уж толкнула дверь и оказалась в сенках. На полу в комнате лежал мохнатый, из оленьих шкур, ковёр. Димка, не успев снять обувь, попятился.

- Можешь не разуваться, – приветливо улыбнулась ему седая миловидная женщина. – Сейчас на улице сухо.

- Нет, я немножко... я лучше разуюсь, – залепетал Димка и сдёрнул у порога истрёпанные, пропахшие потом кеды. – Здравствуйте, – сказал, опомнившись, и поспешно предупредил: – Я не один.

- Тем лучше. Гостям всегда рады, – старушка что-то сказала сидевшим за столом ребятишкам по-хантыйски, и те без особой охоты прошли в ванную. – И непременно уши вымойте! – добавила она по-русски. – Ну, что ж ты друзей-то не зовёшь? – обернулась она к Димке.

Димкины спутники сидели под навесом, который вместо столбов держали четыре богатырских кедра. Тут же стоял «уазик», с ним рядом – катер, совсем ещё новый, в конуре облизывала щенят лайка.

- Хозяин-то охотник, – сказал Тимофей. – Собачка вон какая редкая!

- Да, перевелись у нас настоящие лаечки, – с видом знатока покивал Петрович. Он где-то читал или слышал, что чистопородных лаек теперь мало. Но если бы цыган не похвалил собаку, художник и не обратил бы на неё внимания.

- И катерок что надо, – похвалил Димка, шутливо предложив: – Может, сменяем на плотик?

- Ни за какие коврижки, – решительно отказался Тимофей.

- Ишь придумал! – поднялась на парнишку Файка. – Да наш плот, он знаешь какой? Он деревянный...

- И вообще, – добавила Зойка.

- Конечно, конечно, – от всей души поддержал их художник. – На плоту плыть куда интересней.

- Шучу я. Шуток не понимаете, что ли? – огрызнулся Димка, сглатывая слюну: из открытой двери пахло чем-то вкусным. – Вас в гости зовут.

- Здравствуйте, здравствуйте, – радушно приветствовала их хозяйка. Проходите, пожа... – споткнулась она на полуслове, увидев Вениамина Петровича. – Ты?! Вы?!

- Вот, встретились, – хрипло выдавил из себя художник. – Не ожидал...

- Ну, дай я тебя поцелую, – сказала старушка. Однако художник не мог сдвинуться с места. Ноги, много и верно служившие ему на войне и в мирные времена, ноги, исходившие тысячи километров, вдруг отказали.

- Давай, давай! – тянули Вениамина Петровича девчонки. – Целуй бабушку! Она симпатичная.

- Желательно побыстрей, – поддержал Димка. – На столе обед стынет.

Тимофей прикрикнул на девчонок, оттолкнул в сторону Димку. Художник сдвинулся наконец и церемонно поцеловал старушке руку.

- Всё такой же галантный! Венечка, – целуя его в лоб, удивлялась старушка, – неужто сорок лет пролетело?

- Почему ты здесь? Я думал, ты в Сургуте.

- Приехала к сыну. Это внуки мои.

- Так. Ну вот, ну прекрасно. – Надо бы улыбнуться счастливо, светло, и старый художник улыбался, но губы дрожали, и слова падали какие-то незначительные, лёгкие, как луковая шелуха.

Димке было не до переживаний. Он устроился за столом, придвинув к себе тарелку с ухой; на него угрюмовато поглядывали из угла маленькие хозяева.

- Проходите да не стесняйтесь, – пригласил он хозяйских ребятишек. – Я в доску свой. И вообще человек простецкий. Ну, что же вы? – он вынул из кармана пачку жевательных резинок, протянул малышам. – Берите... ради знакомства... чуингам! Родитель аж из Америки привёз.

- Это потом, – остановила старушка. – Сначала ушицы похлебайте. Она пристроилась с краешку и всё смотрела, смотрела на художника, который тоже не мог есть и рассеянно помешивал ложкой уху.

- Кушай, Венечка, кушай!

Петрович, кажется, разучился понимать простые человеческие слова: заулыбался, кивнув и нежно погладив маленькую, но крепкую руку старой женщины.

Судьба развела их почти на полвека. Вера Сергеевна вышла замуж, родила дочь, сына, схоронила мужа, здешнего учителя, одного из первых ханты, получивших высшее образование. Он учился в Ленинграде, там и познакомился с Верой Сергеевной. И то, что могло составить счастье художника, могло повернуть всю его жизнь, окрасив её в светлые тона, прошло мимо. Остались воспоминания о юности и неразделённое чувство. Это были прекрасные воспоминания, и художник довольствовался ими. Судьба отпустила ему немного, но это немногое он ценил превыше всего, берёг и не позволял чувству терять юношескую свежесть. В усталом и седом старике Вера Сергеевна узнала прежнего восторженно-чистого, застенчивого юношу, который не смог, не посмел сказать ей слова признания, он написал это в записке. Однажды, смущённо отвернувшись, сунул записку в руку и убежал. Оказалось, навсегда убежал. Записку Вера Сергеевна хранила долгие годы, перечитывала, улыбалась вспыхнувшей, как искорка, первой любви и вспоминала худого длинного мальчика. Он был такой смешной, такой нескладный! И нескладной оказалась вся его жизнь.

А художник думал иначе. Он не сетовал, не жаловался на обстоятельства. Он просто жил и ждал. Жить помогало не только чувство, но и любимое дело, зори, которые он рисовал, общение с природой, с людьми, которых он любил бескорыстно и нежно.

Всё было обычно в его жизни. То, что он имел, доступно каждому, но где взять столько веры и терпения и ждать, ждать, ждать... Он верил и ждал и был счастлив. Как будто вчера вспыхнула от радостного смущения девочка с бело-розовыми бантами, в узкой ладони которой трепетала записочка. Для него всё осталось прежним. Изменилось лишь время, изменились или ушли из его жизни многие близкие люди. А девочка с бантом всё та же... Он видит её, он узнаёт её в этой стройной и миловидной старушке; в её поблёкших глазах угадывается та же полдневная синева, то же тепло в голосе, та же радость в душе...

Он ошибся, наверно. Он много нафантазировал, но... только не про себя.

- Кушай, Венечка! Что же ты? – снова напомнила Вера Сергеевна.

- Разве непонятно? – уплетая жареную оленину, брякнул Димка. – Он влюбился в вас по уши.

Вениамин Петрович гневно вспыхнул и молча вышел из-за стола.

- Болтушка! – сердито сверкнула глазёнками Зойка, ткнув кулаком парнишку.

С другого боку досталось от Файки.

- А что я такого сделал? Я только сказал, что он влюблён. Сам-то ведь не посмеет сказать, – оправдывался Димка, понимая, что пошутил плоско и обидел старого человека.

Вера Сергеевна, деликатно кашлянув, удалилась и вскоре вернулась, поставив на стол блюдо засахаренной морошки.

- Эта морошка совсем заморошит ему голову, – усмехнулся Тимофей и подмигнул малышам. Они тотчас отозвались на улыбку и устроились у него на коленях. Тимофей что-то забормотал им по-хантыйски... Вероятно, это была какая-то сказка. Вера Сергеевна вслушалась и закивала.

- Вы знаете хантыйский?

- Я цыган, – сказал Тимофей. – Но я жил среди ханты.

- Вы им понравились, моим внукам. Это такие дички... всех сторонятся. А вы понравились.

- Они мне тоже понравились. – Тимофей что-то шепнул ребятишкам, и те рассмеялись.

- Нам тоже, – ничуть не ревнуя, заявили Файка с Зойкой.

- И мне, – чуть заискивая, сказал Димка и стал шарить в карманах, что бы ещё отдать, тем самым хоть немного замяв допущенную бестактность.

А Тимофей пел что-то тихое. Файка-Зойка, обнявшись и раскачиваясь из стороны в сторону, подпевали ему.

- Си-бемоль мозоль, – сказал неожиданно мальчик, до слёз насмешив Веру Сергеевну.

- Ты где это слышал? – спросила она.

- Из телевизора.

- Ну так запомни, Андрюша: не мозоль, а мажор.

- Мозоль, – упрямо возразил мальчик. – Так тётя сказала.

- Пусть будет мозоль. Не всё ли равно? – Тимофей поднялся и поблагодарил хозяйку за угощение. – Эй вы, мозоли! Погуляем? – спросил он ребятишек.

- Пойдём к папке, – предложила девочка. – Он у меня вышечник. Он выше всех потому что...

- Не вышечник, а вышкарь, – поправил Андрей. – Я тоже вышкарём буду. Как папка.

«Корреспондент»

Бинокль, фотоаппарат, «Грюндиг» – со всем этим оборудованием Димка выступал во главе процессии. Если уж идти на буровую, считал он, то непременно во всеоружии. И вот бинокль и фотоаппарат с разных сторон бьют его по рёбрам. Магнитофон оттягивает руку.

- Корреспондент? – хмуро спросил его смуглый, с раскосыми глазами мужчина, на котором с криками «Папка! Папка!» повисли маленькие.

- Что-то в этом роде, – пробубнил Димка.

- Ну что ж, фотографируй.

- Становитесь в кучку.

«Вот кого бы нарисовать, – глядя на могучую, вздыбленную буровую, думал художник. – Такие ребята!»

- Станем, что ли, орлы? – спросил бригадир. Лицо его было сурово, с хмурцой, а раскосые глаза тепло искрились. – Командуй, корреспондент!

Димка расставил бригаду, как ему хотелось, сюда же пристроились Файка-Зойка.

«Ведь он мог быть моим сыном! – любуясь ребятишками и их красивым статным отцом, вздыхал художник. – А они – моими внуками!»

- А ты, чавело! – приглашали Тимофея монтажники.

- Рожа в объектив не войдёт.

- Давай, давай! Корреспондент дело туго знает.

Петровичу всё больше нравился медлительный рослый бригадир: глаза чёрные, отцовские, с косым хантыйским разрезом. Рисунок губ, носа, тёмно-русые вьющиеся волосы, чистый высокий лоб, глубокий голос – всё это от Веры Сергеевны. «Мой он был бы... мой!»

- А вы, отец, что же? – улыбнулся художнику бригадир.

«Отец!» – слово было простое, нежаркое, а душа от него плавилась. Художник рванулся к бригадиру, чтобы обнять его, как сына, сердцем услыхать другое сердце, но невероятным усилием сдержал свой порыв.

- Эй, корреспондент, ты скоро? – торопили монтажники. – Перекур кончается.

- Тут что-то заело... перевести не могу, – краснея, пыхтел Димка. В фотоделе он был абсолютный профан. «Подумаешь, техника, – рассуждал, когда брал фотоаппарат с собой, – в пути освою».

- Дай-ка сюда твою технику! – бригадир ссадил своих ребятишек, взял у Димки фотоаппарат. Настроив его, щёлкнул пару раз и передал «корреспонденту». – В своё время в фотокружке занимался, – пояснил он смущённому Димке.

«Вот и скажи, что он работяга!» – художник проникался к бригадиру огромным и нежным, похожим на отцовское, чувством. А может, просто любил его, как всех настоящих и честных людей. За них и с ними четыре года тянул нелёгкую солдатскую лямку. За этого парня тянул, за его прелестных детишек.

Став рядом с товарищами, Андрей подмигнул «корреспонденту»: мол, всё понятно, но я тебя не выдам.

После того как снят был очередной, и последний, кадр, он скомандовал:

- По коням!

Бригада тотчас растеклась. Все надели жёлтые каски.

«Каски-то почти солдатские», – отметил опять Вениамин Петрович, почему-то решив, что в те далёкие военные годы он был, верно, точь-в-точь похож на Андрея. Он, конечно же, ошибался: похожих людей на земле нет, если даже они близнецы, как, например, Файка с Зойкой. Всегда они различны то характером, то судьбой, то какими-то на первый взгляд не очень броскими приметами.

- Ну что, поплывём? – спросил цыган.

Художник, зачарованно следивший за вышкомонтажниками, покачал головой:

- Я задержусь, Тима. Порисовать захотелось.

- Как знаете. Пошли, мелкота!

Файка-Зойка двинулись следом. Димка остался.

Фарватером проскочил «Летучий голландец», в котором плыла со своей промысловой бригадой Анфиса Ивановна. Она что-то прокричала. Тимофей не расслышал. «Ишь летает! Катер, видите ли, купила! – с неприязнью подумал цыган. – А я пароход куплю... или самоходную баржу. Мне это раз плюнуть».

Голоса

Петрович жадно, неутомимо рисовал. Димка щёлкал фотоаппаратом, наконец уразумев, как это делается, записывал голоса монтажников, тратя кассеты с поп и рок-музыкой, с записями «АББЫ», «Чингисхана» и других популярных ансамблей.

- Мура это всё! – отмахивался он, когда Валера, кудрявый, как баран, монтажник, упрекнул его в том, что он по глупости размагничивает уникальные номера.

Услыхав Тимофеев голос, возмутился, отнял кассету и протянул Димке полусотенную:

- Держи, чучело! Эту запись беру себе.

- Бери. А деньги зачем?

- Ты знаешь, почём сейчас эмигранты?

- Ннет. Я вообще никаких эмигрантов не знаю.

- А этого, который пел, тоже нет знаешь? – наступал Валера.

- Этого знаю, – Димка походя записал Тимофея, и вот теперь ему ни за что платили полсотни рублей. Получалось некрасиво. – Это Тима, который плыл со мной.

- Не морочь голову! – проворчал Валера. – А подголоски откуда? Ну, женские голоса... Не понял, что ли?

- Что тут понимать? – огрызнулся Димка, которому надоели приставания Валеры. – Ты видел их: Файка с Зойкой.

- Ну да, – не поверил Валера. – Те замухрышки?

- Те самые, – подтвердил Петрович.

- Слышь, Андрей? Троица-то какая!

Это ведь ты считаешь, что только эмигранты петь умеют... Тима поёт получше какого-нибудь Яна Рубашкина, – задумчиво отозвался Андрей.

- Жалко, что уплыли. А то бы концертик спроворили, – пожалел Валера, попав впросак. – Ну-ка, жёнушка, плесни добавки, – сказал он миловидной поварихе. – Нам бы в бригаду этого парня заполучить.

- Не пойдёт он к вам в бригаду, – сказал Димка.

- Что, работёнка не по губе?

- У него идея... – начал было Димка, но рассказывать про идею цыгана стало неловко. Человек решил привезти с Севера гору пустой посуды, которую, как он слышал, там не принимают. Привезти, сдать и получить денежки.

- Идея... – уминая кашу, ворчал Валера. – Мы все тут идейные. Не за одни рубли вкалываем.

Обед ещё не кончился, а по рации уже допытывались, когда будет сдана буровая.

- Вовремя, – коротко отозвался Андрей Андреевич и вышел из вагончика.

«Дддаааа...» – прогудел поезд, ненадолго показавшийся из леса. Показался, вильнув последним вагоном, и скрылся, а следом неспешно шагали по тайге высоковольтные мачты, точно грушевые деревья, с которых опали листья, но не успели опасть плоды. Берега реки раздвинулись, но проходящим судам было тесно, и они предупреждали друг друга: «Берегись!». Стонали провода, пели трубы, проброшенные к Самотлору, Уренгою, Медвежьему, скрежетали под колёсами рельсы, устало горбилась от танкеров и рефрижераторов река, чернела тайга от ревущих факелов. Вениамин Петрович и Димка всё это видели, слышали и старались запечатлеть. Один – кистью, другой – фотоаппаратом.

Рычание машин, надсадное дыхание реки, вопль падающего под топором леса, укоризненные вздохи земли – вот следы человека.

Голоса везде, голоса... Боюсь я многих земных звуков. Они всегда что-то сулят: вдруг после жавороночьей трели раздастся взрыв. И там, где только что стоял детский садик, похожий на теремок, образуется воронка...

- Рейган-то с ума сошёл, что ли? – читая газету, бормотал старый художник. – Считает возможной ядерную войну...

Бессонница

Стариков, как известно, донимает бессонница. Томятся они, перебирают жизнь, как семечки, охают, ахают, судят себя за былую опрометчивость, вспоминая плохое и хорошее. Хорошего, думается им, было всего лишь несколько вспышек, и оно гасло, точно на ветру спички. Но мудрые старики в этом случае заблуждаются. Всё, что испытали они, было прекрасно, неразрывно и цельно. Длинная, подчас трудная, но всегда великолепная жизнь – тоже всего лишь вспышка в непрерывном потоке времени.

Впрочем, художника и Веру Сергеевну подобные вопросы не занимали. И бессонница их посетила не оттого, что солнце в этих краях уж не заходило, светя круглые сутки. Комары и мошки тоже трудились без отдыха. Над рекою вились ласточки. А на старой-престарой сосне сидел ворон и вытягивал из глубин памяти какое-то смутное воспоминание, но, едва ухватившись за него, ронял и начинал всё сначала. Сердясь на свою забывчивость, он каркал, хлопал крыльями, потом засыпал. И снился ворону медленный тягучий сон, в котором никто бы не разобрался. И сам он не в силах был что-либо понять в том сне. Всё вокруг, расчленённое на цветные волокна, текло и тонко звенело. И в этом звоне, в этом бесконечном течении, взявшись за руки, брели два улыбающихся старика. Ни пути у них, ни цели, бредут и бредут, изредка перебрасываясь тихими и для ворона малозначащими словами. Волокна обтекают их со всех сторон, расступаются. И ворон сердито каркает: «Крра... непорядок! Сумбурр!». Чудаку непонятно, что как раз сегодня для этих двоих наконец установился настоящий порядок: они наконец обрели друг друга. Будто расстались не на полвека – на полчаса, ещё не успели остынуть от рукопожатий ладони, и вот снова – ладонь в ладонь. Правда, за минувшее время они стали чуть-чуть морщинистей, шаг сделался короче, слабее дыхание. Но старики этого не замечали. А ворон, засыпая, видел окружающее через полусомкнутые веки, и потому оно струилось волокнами. Или он время само видел?

Шаги стариков затихли. Ворон каркнул ещё раз, снова встревожив свою память, но необоримый сон смежил веки, и он, прижав покрепче крылья к бокам, надолго заснул.

Старики уселись на берегу, и то, что ворону казалось волокнами – жизнь, без берегов и без русла, – текло мимо. Где-то кричали суда, лениво выплёскивал таймень, снова погружаясь на дно, чтобы подремать и сонному не попасть в сеть браконьеру, уже раскинувшему на песках свои снасти.

Браконьер был Валера, и рядом с ним, ломая в зевоте скулы, сидел Димка, то и дело роняя на днище лодки настроенный для съёмок фотоаппарат.

- Мух ловишь, корреспондент! – вынимая из ячеи стерлядку, посмеивался Валера. В мелких кудряшках его запуталось солнце. Радужно переливалась рыбная чешуя. Димка клевал носом. – Самое время меня для потомства запечатлеть. – Валера потянул парнишку за облупленный нос.

- Или для рыбоохраны, – проворчал Димка и, наведя объектив, щёлкнул.

- Снимок-то выйдет?

- Спрашиваешь.

- Ну ладно, на ушицу поймали. Да и на пирог, пожалуй, хватит.

Валера смотал сетку, завёл оба мотора, висевшие на корме, и, тревожа светлую утреннюю тишину, рванул к берегу. Там его ждала Тася.

- С уловом или без улова? – спросила она.

- Без улова не примешь?

- Куда вас денешь!

- Вот женщина, Димка! Всем женщинам женщина, – вскинув жену на руки, ликовал Валера. – Женись только на такой, если такая когда-нибудь уродится.

- Ещё в сто раз лучше уродится, – проворчал Димка, падая на дно лодки. – Храпану часок.

- Так иди в дом. Комары же.

- Я уж привык к ним. И они ко мне.

Димку разбудил гул вертолёта, севшего неподалёку от берега. Вертолёт первым увидали ребятишки. Выглядывая из-за кедра, они следили за грузным рослым человеком, к которому шёл бригадир Андрей Андреевич.

- Поздравляю тебя, именинничек. – В прилетевшем Димка узнал отца. – Поздравляю.

- Спасибо, – бригадир уж слышал указ по радио. Его наградили орденом Ленина. Должен бы радоваться, ликовать, а лицо спокойно, даже сурово.

- Соберите людей, – кому-то приказал Юрий Павлович. Из люка выскочил вертлявый толстый человечек с жёсткими складками подле улыбчивых губ, с беспокойными руками.

- Сию минуту.

- Не надо, – остановил бригадир. – Люди устали. Работали всю ночь. Да и орден без них могу получить. От этого он хуже не станет.

- Может, ты и прав. Наверно, прав, – устало согласился Юрий Павлович. – Шумиха последних дней ему прискучила. – Поздравляю. – Он сдержанно обнял бригадира, не заметив, что из-за дерева их фотографирует Димка.

Идёмте в дом, – пригласил Андрей Андреевич. – Наверно, проголодались?

- Не столь проголодался, сколь устал. Вздремнуть бы часок.

- Сначала позавтракаем, но странно: мать куда-то спозаранку исчезла. Ладно, сам соберу, – сказал Андрей Андреевич. Налил ухи, поставил бутылку коньяка.

- За твой орден, – предложил Юрий Павлович.

- Спасибо.

- Ты что же, холостякуешь?

- Жена в аспирантуре. Я с матерью. Да и она куда-то ушла...

«Друзья по несчастью, – вздохнул Юрий Павлович. – Только у него это временно. А у меня – норма жизни».

- Налей ещё по одной, Андрюша, – попросил он, но хозяин лишь пригубил, а пить не стал.

- Я свою норму выполнил. К перевыполнению здесь не стремлюсь.

- А я выпью. – Юрий Павлович устало потёр переносицу. Хотелось спать, но он знал, что не уснёт; поблагодарив хлебосольного хозяина, вышел на крылечко. Из-под крыши метнулась тень.

- Что ж ты от отца-то бегаешь? Боишься, что ли?

- Что бояться? Всё равно пороть не будешь.

- Не буду, – согласился Юрий Павлович и, поманив сына, уселся с ним на крылечке. – Долго ещё намерен шляться?

- К началу занятий вернусь. А может, раньше, – сказал Димка, но, увидав, что отец огорчился, поспешно уточнил: – Конечно, раньше. Недельки через две.

- Ладно, что с тобой поделаешь, – уступил Юрий Павлович и вдруг подумал, что с сыном год, если не больше, не сидел вот так рядом. Поговорить с ним и то нет времени. Работушка чёртова! А парень растёт и нуждается в отцовском внимании. – Плавай сколько понадобится. Если это интересно.

- Ещё бы не интересно! Здесь во какие люди! – Димка показал большой палец. – Я снимал их. И тебя с Андреем Андреевичем.

- Люди здесь замечательные, сын. Это верно. Я и сам от них заряжаюсь.

- А все думают, что ты их заряжаешь, – не поверил Димка.

- Если думают – пусть, не разубеждай. Вообще-то процесс взаимный.

- Так я поплаваю, пап? Я прямо сейчас поплыву... на «Ракете». Нам нужно Тиму догнать.

- Догоняй. Но смотри там, поосторожней. – Юрий Павлович с удивлением отметил, что уж слишком дал волю своим чувствам.

Димка, ткнувшись головой в отцовскую ладошку, убежал. К берегу причалила «Ракета». Увидев стариков, парнишка помахал Вениамину Петровичу. Художник, держа Веру Сергеевну за пальцы, говорил:

- Я скоро вернусь за тобой, Верочка. Мы вместе уедем в Тюмень. А пока...

- Пока ты должен посмотреть мир, – улыбнулась Вера Сергеевна. – Ты уже говорил мне об этом.

- Да, я должен. Я так счастлив! Теперь я действительно всё получил от жизни.

- И я счастлива была повидать тебя. Ну, прощай.

- До свидания. – Он поцеловал ей руку и крупно, молодо зашагал к причалу.

«Как он силён ещё! – залюбовалась им женщина. – Как свеж! Он сохранил и душу свою... А я?..»

«Ракета» отчалила и скоро скрылась за крутой излучиной.

«Мы скоро увидимся, – слышалось Вере Сергеевне, медленно шагавшей к своему дому. – Мы будем счастливы...»

Гибель «Летучего голландца»

А на «Ракету» их не взяли. Все места были проданы, и даже Димка, сын могущественного Юрия Павловича, ничего не мог сделать. Он размахивал фотоаппаратом, щёлкал транзистором и страшным шёпотом произносил имя отца – не помогало. Матросик с пушком на губе высокомерно посматривал на обтрёпыша, увешанного техникой, на странного застенчивого старика и жевал резинку. Он был заправский матрос, второкурсник из мореходки, он плавал уже целую неделю, и потому ему сам чёрт не брат.

- Чеши по компасу, салажонок! – ворчал матросик, сталкивая парнишку с трапа.

- Сам салажонок! Сопля зелёная! – оскорблённо заорал Димка, когда «Ракета» отчалила. Матросик выплюнул резинку, ринулся к борту, чтоб наказать своего обидчика, но, услышав командный окрик, принялся драить палубу.

А Димка давил на себе комарьё и тем же грязным и окровавленным кулаком вытирал злые слёзы. «Надо бы папке сказать, – спохватился он запоздало, потом одёрнул себя: – Всё равно не помог бы... Сказал бы, сам устраивайся, не маленький».

Невесёлые Димкины рассуждения оборвал рокот мотора. И как видение, к берегу подлетел полуглиссер. Рядом с упитанным мотористом восседала всё та же Анфиса Ивановна. Войско её поредело. Из трёх старушек осталась одна. Две где-то отстали в пути.

Увидев художника, командорша сошла на берег, тряхнула его за плечо:

- Сидим? Мечтаем?

- Тэтчер опять что-то затевает, – сказал он вместо приветствия.

- Понятно, – тотчас установила диагноз командорша. – Деньги кончились. Могу одолжить.

- Мне ваших денег не надо.

- Я ведь не дарю – в долг. А можешь сразу и отработать. У меня кадры разбежались. Не по зубам им, вишь, наш промысел. Так ведь и плачу им как балеринам. Слышь, Ваня? – крикнула она мотористу. – Ты сколь у меня огребаешь?

- Сколь огребаю, все мои, – флегматично отозвался тот.

- Слышал? – подытожила Анфиса Ивановна. – А сборщикам трав с выработки. Тебе, как квалифицированной рабочей силе, пойдёт надбавка. Погружайтесь. Не пожалеете.

Петрович отряхнулся от гнуса и грёз, аккуратно свернул газету и поманил за собой Димку.

- А этого кутёнка зачем таскаешь?

- Попутчик.

- Ладно. Поехали.

«Голландец» рванулся и взлетел над волной, распугивая рыб и ближних чаек. Бежали навстречу леса, открывались обрывистые изломы берегов, и в каждой поре земли, в каждой травинке таились неведомые силы и существа, имеющие цвет, вкус, запах. Они так же вот двигались и жили в своём маленьком пространстве, а все вместе заполняли огромный, кишащий жизнью мир, частицей которого был быстроходный катер. На корме, притиснутая Димкой и художником, вздыхала тощая, в чёрном, старушка. Она подносила ко лбу коричневую жилистую руку, рука бессильно падала. Старушка что-то шептала, снова пыталась креститься и тут же задрёмывала. «Вот довела бабку!» – негодовал Димка на командоршу, помогая старушке перекрестить лоб. Та вместо благодарности вырвала руку и по-кошачьи фыркнула. Потом собралась с силами сама, однако лоб не перекрестила, а только почесала.

«Верует в бога... – ехидничал Димка. – А поп отрёкся...» Он вспомнил тобольского попа из церкви Семи Отроков и пожалел его. Наверно, хороший человек поп. Совесть его терзает. А может, оттого и терзает, что нечиста?

Река текла строго на север. И во все стороны текла жизнь. Вениамин Петрович улыбался, размышляя о самодовольстве людей. Они полагают, что управляют всей жизнью. Чушь! Это жизнь вертит ими, как только пожелает. Могут повернуть реку вспять... И где-то уже писали об этом. Дескать, перекачать часть Иртыша, Оби и Тобола в Среднюю Азию... Перегонят, отчего же не перегнать. Река придёт в те места, где выращивают хлопок. Будут по берегам греться на солнце дыни да арбузы, будут вместо северных оленей глядеться в её воды горбатые верблюды, и станут её называть каким-нибудь непонятным именем на нездешнем языке...

Крррах! – и катер на полном ходу напоролся днищем на металлический нож. Это был затонувший бульдозер, лежавший на боку.

Острым углом своим он разделил полуглиссер надвое, ранив художника. Все тотчас очутились под водой. Над местом крушения плавала белая шляпа командорши. Рулевой, бранясь и отфыркиваясь, ошалело плыл к берегу.

- Эй! – помогая Петровичу, сквозь злые слёзы кричал Димка. – С корабля только крысы... крысы бегут... первыми.

Техника, которой он обвешался, тянула его ко дну.

- Брось это всё... сними... утонешь, – чувствуя, что теряет сознание, говорил художник. – И плыви...

Димка сдёрнул с себя все ремни, на мгновение отпустив старика, и Петрович тотчас погрузился в воду. Было больно, но боль остужала вода, заглушала слабость от потерянной крови. Там, где старик только что держался, расплылось красное пятно.

«Всё... как нелепо и быстро!» – думал художник. Собрав последние силы, всплыл. В глаза ударило весёлое солнце. Одно солнце он только и видел, а всё вокруг погрузилось во мрак.

- Плыви, мальчик! Плыви!.. – бормотал художник и слабо шевелил обессилевшими руками. – И тех... тех спасай.

- Те сами, – наглотавшись воды, отплёвывался Димка. – А мы вместе. Мы вместе...

Анфиса Ивановна, держась одной рукой за спасательный круг, бойко колотила ногами, с каждым ударом приближаясь к берегу. Ниже по течению вертело в воронке лёгкую, как пёрышко, старушонку. Увидав спутницу свою, Анфиса Ивановна повернула к ней, вырвала из круговерти и, не почувствовав тяжести, удивилась: «До чего же выморена!». Старушонка зыркала на неё дикими глазами, что-то мычала. Безжизненные ледяные пальцы впились в отерпшую руку командорши.

- Отпусти руку, Фима! Слышь? Руку отпусти! – прикрикнула Анфиса Ивановна, старушка ещё крепче впивалась своими щупальцами в её запястье. – Ополоумела? Обе утонем!

Анфиса Ивановна, выпустив круг, хлопнула Фиму по щеке. Круг вывернулся, скользнул в сторону, и пошёл, пошёл по течению. Старушка – ко дну. Она ещё всплыла на секунду, хватила воздуха и, сложив руки, приготовилась тонуть. Командорша, сбросив с шеи намокшую суму с деньгами, рванулась к Фиме, схватила её за тощую фигушку на затылке и повлекла к берегу. Плыть с ней было не так уж трудно. Старушка, видимо, примирилась с очевидною гибелью и сделалась ко всему равнодушна.

Выдернув её на берег, Анфиса Ивановна отжала юбку. Из всех её спутников на берегу оказался только рулевой.

- Так, Ваня, – командорша увела в сторону губы, подняла с травы сук берёзовый. – Ты у меня отчаянный парень! Ты прямо чемпион! – Командорша опустила сук на загривок рулевого. Тот рухнул ей под ноги, жалобно взвизгнул. Удары сыпались на него один за другим. – В воду, сволочь! На кого людей бросил? В воду! Спасай старика с ребёнком!

- Я не хотел... я не знаю, – подвывая, лепетал Ваня.

- В воду, сказано! Нну! – столкнув рулевого с берега, по-собачьи забившего волосатыми конечностями, сдёрнула с себя мокрую юбку и туфли, кинулась следом сама.

Подоспели вовремя. Художник и Димка изнемогали. То есть плыл, собственно, один Димка. Вениамин Петрович уже не подавал признаков жизни. За ним тянулся кровавый след.

Огонь

Они потерпели крушение напротив брошенной, но как ни странно, всё ещё не разорённой деревни. Дом на пригорке, высокий; крепкий, хранил вывеску на воротном столбе – «Сельсовет». Старушка, щёлкавшая от холода зубами, враз ожила, заразводила онемевшими щупальцами.

- Чо, Фима, обыгалась? – Анфиса Ивановна собралась было подсадить соратницу на крутое, в двенадцать ступенек, крылечко, но та, словно лягушка, вспрыгнула сама и в два приёма одолела немалую для неё высоту. – А ты резва, Фима, резва!

Фима заскочила вовнутрь. Следом внесли ослабевшего Вениамина Петровича. Его уложили на кучи старых газет, плакатов и журналов. Анфиса Ивановна стала промывать рану, а Фима металась по избе, в которой висели полуизорванные плакаты.

Художник был недвижим и кротко, словно бы во сне, постанывал. Сердце билось едва-едва.

- Сейчас бы травки ему, Фима. А ну-ка слетайте за сердешной травой! – приказала командорша своим сотрудникам.

Фима не слышала её и металась от плаката к плакату, что-то шепча себе под нос.

- Оглохла, что ль, Фимушка? Живо за травой! Я печку растоплю. Вишь все продрогли.

Димка, взъерошенный, мокрый, тоже трясся от холода, но был горд, что именно он спас художника. Досадно, что пришлось бросить в воду магнитофон, «Практику» и бинокль. Особенно жалко было бинокль, подаренный дедом. Магнитофон и фотоаппарат отец купит. А вот уж дед ничего не подарит, умер он. Он чем-то напоминал старого художника.

Ведь вот как бывает: встретил незнакомого человека и привязался к нему как к родному. Если б он только выжил! Это такой замечательный, такой щедрый человек! И друг настоящий.

Димка всхлипнул.

- Чо, паренёк? Струхнул малость? – командорша, проявившая редкую выдержку на воде, и здесь была истинной командоршей. – Теперь, голуба, всё позади. Вот только бы друга нашего отстоять! Плох он шибко! Крови потерял много.

Закончив перевязку, отыскала завалявшийся в припечке коробок с одной-единственной спичкой, тщательно отщепала от сухого полена лучину, обернув её бумагой.

- Поди-ка дровец принеси. Выбирай берёзовые, посуше!

Димка трижды сходил за дровами. Травница, расположив дрова в печке, чиркнула спичкой. Бумага взялась, огонёк лизнул бересту, лучину, заиграл, запощёлкивал. Из трубы выплеснулся голубоватый дымок. Веселее стало в неуютном заброшенном доме, словно в него вошёл звонкоголосый ребёнок. Он оживил всех, пробудил от тяжкого забытья Вениамина Петровича. Художник застонал, спросив чуть слышно:

- Где я?..

- На этом свете пока... – усмехнулась травница, ставя на загнёток чугун с водою. – А едва на том не очутился. Как себя чувствуешь?

- Неважно... То есть нормально, – стыдясь признаться в слабости, в боли, залившей всё тело, поправился Петрович. – А жаль...

- Чего жаль-то?

- Путешествие кончилось. И... похоже, навсегда, – закончил он шёпотом, вытянув вдоль тела большие синюшные руки.

«Руки-то как у него посинели!» – ужаснулся Димка и отвёл взгляд.

- Радуйся, что жив. А то бы уж рыб кормил, – сурово утешила Анфиса Ивановна, дивясь, что чудак этот при последнем издыхании жалеет не о жизни, а о каком-то путешествии. Да что с него возьмёшь? Всегда был с вывихами.

- А вы не горюйте, – успокаивая старого друга, залепетал Димка. – Мы ещё поплаваем. Обязательно!

- Вряд ли, Дима. Но это ничего, ничего, – улыбнулся он мальчику.

- Нну, закуксился, – строго нахмурилась командорша, кивая в Димкину сторону: мол, при нём-то зачем о смерти. – Я вот сроду на судьбу не приходила... А чего только не повидала: Крым, Рим и медные трубы...

- Да и я не прихожу. А всё-таки жаль. Так прекрасно всё начиналось.

- Вы отдохните, Вениамин Петрович! Чуть-чуть придёте в себя, и мы опять поплывём.

- Не судьба, Дима. Но это ничего, ничего, – опять забормотал художник, закрыл глаза и со стоном отвернулся. Жил, не отчаивался, а тут вдруг душой заскорбел, ослаб и на глазах превратился в старого, немощного человека, потерявшего веру в себя.

- Отойди, – шепнула Анфиса Ивановна. – Я наговор над ним почитаю.

Она быстро-быстро зашевелила губами, лопоча невнятные, таинственные слова; шёпот знахарки – как ни серьёзен был миг – вынудил Димку улыбнуться. А старик всё так же лежал лицом к стене и не шевелился.

- Он жив? – чуть слышно спросил Димка.

Командорша, взглянув на него, свела суровые брови, но ничего не ответила.

- Не бормочите. Я в ваши наговоры не верю, – отчётливо проговорил художник, и командорша споткнулась.

- Потому что без трав, – помедлив, сказала. – Настой приготовлю – уснёшь.

- Вы лучше о политике мне почитайте. Без газет скучно.

- Тут старые. Может, найду что интересное, – робко предложил Димка и, взяв наугад первую попавшуюся газету, прочёл: – Вот очерк. Какой-то Кузьмин пишет.

- Кузьмин? Это имя встречал... Враль он, по-моему. Но пишет интересно. Читай.

- Постой, – остановила знахарка, распинывая ногами сор и бумагу. – Сперва жильё приведём в порядок. Ишь, захламили...

- Вы как дома, – проворчал Димка, следя за Анфисой Ивановной.

- Дома и есть. Медсестрой тут была. И на фронт отсюда призвали...

- Были на фронте? – Димка совсем не так представлял себе эту властную женщину. Хотя почему бы ей и не быть на фронте? Вон она какая бойкая!

- А ты думал, всю жизнь травой торговала? Нет, парничок, и на мою долю горьких цветов досталось.

«Ещё одно открытие! – дивился художник, – всё более поражаясь этой удивительной женщине. – Столько лет жил рядом и не знал».

- Как же вы... – начал он застенчиво, но лицо исказилось от боли, и мысль его, обидная для Анфисы Ивановны, осталась недоконченной.

- До торговли-то опустилась? – с незлой усмешкой довела женщина. – Я ведь денег-то не прошу... Просто лечу... А люди пишут со всех сторон, Христом-богом молят: помоги... Вышли травки от того-то или от этого... И сами шлют или приносят деньги. Я помогаю чем могу. И трачусь, конечно, много: на сборы, на бензин... Вон катер купила. Такси нанимаю... Мне самой много ли надо? Солить деньги не собираюсь. Ворочусь домой – сдам государству... Ты мне водички, парничок, принеси...

Димка отыскал в сенцах старое заржавленное ведёрко и нехотя зашагал к колодцу.

Откинув тяжёлую крышку, заглянул вниз. Оттуда затхло пахнуло. На полуистлевшем срубе росли коричневые склизкие грибы, ползали какие-то жуки и белые черви. Димка с отвращением захлопнул притвор, побежал к реке. Вода июньская была свежа. Непросохшая одежонка студила тело. Да ещё ветерок дунул, и кожа взялась пупырышками. Зато он комаров угнал, и Димка побегал на полянке, погрелся, прежде чем войти в дом. Нарвав охапку белых и жёлтых лилий, парнишка сунул их прямо в ведро, чтоб не завяли, а сам дал кружок, чтоб разогнать кровь. Вынырнув из-за куста, едва не сбил Ваню. Тот с выпученными белыми глазами ломился через болотину; где-то по дороге, в няше, что ли, потерял правый сапог. Увидев Димку, заверещал, замахал руками и кинулся прочь, опрокинув ведро.

- Сбесился, что ли?

Рулевой не отзывался, улепётывал, ломая кусты, разбрызгивая грязь.

- Там с Ваней что-то... – поставив на лавку воду, Димка отыскал в сенях лагушку и сунул в неё нарванные лилии. – По-моему, не в себе.

- Может, белены нанюхался, – равнодушно отозвалась Анфиса Ивановна, выметая из избы мусор.

Бег на длинную дистанцию

Ох и чесал Ваня по лесу! Словно пятки ему наскипидарили. Он никогда так не бегал. Даже в армии. Впрочем, в армии он вообще не бегал. Он возил генерала, и, стало быть, подошвы не протирал, как строевые солдаты. Обязанности его были просты: подать вовремя автомобиль. Однажды он этого не сделал, потому что катался по городу со знакомой связисткой...

Утром следующего дня за рулём сидел другой солдат, а Ваня сидел на гауптвахте. После отсидки его назначили каптенармусом. Тоже служба непыльная, пожалуй, даже более приятная. Правда, шику поменьше, зато сам себе хозяин. Кто-то занимается шагистикой, зубрит уставы, а Ваня выдаёт сапоги да портянки. И служба идёт. На фото, посланном матери, Ваня вышел бравым солдатом. Только одно снимок портило: на воротник свисали толстые щёки... от недоедания, возможно, от недосыпания.

Есть ему хотелось всегда. Спать тоже. Спать мог сколько угодно, днём и ночью, – такая должность. А вот с едой поначалу было сложней. Но Ваня оказался солдатом находчивым: подарил повару кожаный ремень, хромачи и перчатки. Жизнь потекла медовая! Ни хлопот, ни забот вплоть до самого увольнения. Сумел даже в отпуске побывать. Та самая связистка организовала телеграмму, извещавшую о смерти отца. Отец действительно умер года за три до этого. Тем не менее Ваня выехал «на похороны». Ротный писарь дал отпускные. Друг-повар нажарил на дорогу котлет, а парни из первого взвода, отличившегося на стрельбах, одолжили значки «Мастер спорта» и «Отличный артиллерист». Ваня на всякий случай снялся ещё и у пушки, хотя стрелять ему не приходилось. Да и штангу ни разу не поднимал.

Приехав домой, рассказал матери и собравшимся гостям о службе, показал фотографии, дал ребятишкам пощупать значки и дряблые бицепсы. Скромно, как бы между прочим, присовокупил, что за одну операцию во время учений был представлен к медали. Медаль вручат ближе к дембелю.

Деревня принимала Ваню сердечно. Перегулял у всех родственников. Но пора была страдная. Особенно долго ублажать его не могли. Вечером, после очередной попойки, Ваня явился в клуб. Тут было несколько приехавших на уборку студентов, местный молодняк, старики. Какой-то очкарик читал лекцию о театре абсурда.

- Скоро? – зевнув с вывертом, с хрустом в скулах, громко поинтересовался Ваня.

- Что скоро? – оторопел очкарик, который, как выяснилось, был новым заведующим клубом.

- Трепаться, говорю, скоро кончишь? – победно оглядываясь на зрителей, довольно заржал Ваня. Шутка не первой свежести нравилась ему очень.

- Если вам не интересно... – замямлил обиженно очкарик. – Могу прекратить.

- Продолжайте, пожалуйста, – попросил его сухощавый, коротко остриженный студент.

Оглядев студента с головы до ног, Ваня глумливо ухмыльнулся и снисходительно щёлкнул по носу, но почему-то не дотянулся. Рука повисла в воздухе, и Ваня без памяти шлёпнулся на пол.

Очнулся от того, что студент хлопал его по щекам.

- Ай-ай-ай! – сочувствовал с издёвочкой. – Что ж ты, артиллерист, так неаккуратно падаешь? А ещё мастер спорта.

Бесцеремонно подняв «отличного артиллериста» за уши, вывел на крыльцо и поддал легонько коленом. Оставшиеся двое суток до конца отпуска Ваня пил в одиночку и твёрдо решил, что после армии в родное село не вернётся.

Уволился он в числе первых, записавшись в отряд, уезжавший на ударную стройку. В Тюмени познакомился с Пригожим, и тот взял его к себе мотористом. Потом Ваня переметнулся к командорше, польстившись на большие деньги. Лафа, кажется кончилась. Старуха другой полуглиссер вряд ли купит. А если и купит, то Ване рулевым на нём не бывать.

Так вот уныло размышляя, Ваня медленно брёл по лесу. Наткнувшись на малинник, решил попастись. Малина была жестковата, но ароматна и вкусна. Ваня уминал хрупкие пупырчатые ягоды, сглатывая кисловатую слюну. А слюна стекала на круглый полудетский подбородок, пенилась в белёсой редкой щетинке. Лоснился курносый носик, затерявшийся в толстых щеках. Довольством светились серые бусинки глаз.

«А, и Фиму потянуло на малинку!» – услыхав хряск по другую сторону малинника, ухмыльнулся Ваня. – А кто ж план гнать будет? Хозяйка даром никого кормить не станет...»

Сам Ваня пока ещё не сорвал ни единой травинки, если, конечно, не считать той, которой он ковырял в зубах.

«Ах, запашиста малинка! Попасусь ещё с полчасика, потом вздремну минуток шестьсот!» – потянулся, сплюнул выковырянное семечко, с подвыванием зевнул. Зевал он искусно, до предела распяливая зубатые челюсти.

- Ну, Фима! Ну ты и уминаешь! – слыша хряск почти рядом, восхитился Ваня, сглотнул ягодку, опять зевнул. Челюсть нижняя отвисла. На Ваню с другой стороны малинника таращилась изумлённая звериная морда. Пасть была приоткрыта. С языка стекала розовая пена.

- А-а-а! – завопил изо всей мочи Ваня, закрыл руками лицо и, увеча малинник, ринулся прочь. Медведь тоже перепугался и, не разобравшись, побежал в ту же сторону. Миновав малинник, они столкнулись и, обгоняя один другого, рванули как спринтеры. Столкнулись ещё раз в березняке, теперь покрепче. Медведь устоял, а Ваня брякнулся. Падал – земля почему-то вертелась. Встав на четвереньки, Ваня завизжал и пополз, виляя задом. Потом вскинулся на ноги и сиганул через кустарник. Впереди него с треском, давя кусты и молодые побеги, удирал испуганный медведь. Ваня не слышал уже ни треска, ни хруста. Он вообще ничего не соображал, ломился через кусты и промоины. Теперь он наверняка выполнил мировой или всесоюзный рекорд по бегу. Беда только в том, что этот бег никто, кроме Димки, не видел. И бегал Ваня неподалеку от брошенной деревни, кружил, заплутав, пока не очутился на каком-то островке. Здесь жили монтажники, строившие насосную станцию.

Подобрав Ваню, бригадир тотчас же вышел на связь:

- Врача нам... врача срочно! Человек болен!

- Чем болен-то? Отчего?

- Ну, нет знаю. Со страху, наверно. Тут медведь бродит, – сказал бригадир, насмешив диспетчера. Сказал вроде бы правду, а вышла глупость. – Нет, я серьёзно, – заспешил он, потом соврал: – Двустороннее воспаление лёгких. Ясно? Ну вот, жди, – бригадир заглянул в посеревшее Ванино лицо, потянув носом, брезгливо сморщился, выскочил на улицу.

Запахи сибирского разнотравья, скрытого в ближайшей чаще, растревожили кукушку. Запричитала птаха о нескладной жизни своей, а голос её заглушил звон кувалды. Зашипела сварка, под навесом бурчал дизель. Если бы не было этих звуков, доносившихся и до бедного Вани, то он услышал бы одуряюще плотную тишину. Услышал бы, как падает на серебряную крышу насосной жёлтая пыльца высоко поднявшегося солнца. Плещется старица, оцепившая островок, бормочет листва, и чему-то смеются весёлые братья-монтажники.

К обеду монтажники собрались в столовке.

- О, тут новичок! Откуда?

Ваня слабо шевельнул указательным пальцем, не отозвался. Бригадир виновато посмотрел на товарищей:

- Через брод перемахнул... Откуда – не говорит.

- Ладно, подождём. Авось разговорится.

Но и вечером, когда уселись подле телевизора, Ваня молчал.

Пел Штоколов, и потому работу бросили раньше. Этого певца в бригаде почитали. Вон, рослый и медвежковатый, выпятив мощную грудь, откашлялся, хитровато сощурил небольшие глаза. Грянул рояль, и огромный, похожий на грузчика мужик запел тепло и задумчиво:

...Гори, гори, моя звезда,

Звезда любви приветная...

Незвонко, скорбно текла задумчивая песнь. Лица монтажников, обветренные, шершавые, смягчились и стали значительны. Это про них, про их немеркнущую любовь пел великий артист. Где-то там, на Большой земле, остались их жёны и невесты. Сознание, что есть они и что ждут, делает жизнь на островке терпимой. Оно да плечи товарищей, которые поддержат в трудную минуту.

...Твоих лучей волшебной силою

Вся жизнь моя озарена...

- Хорошо! – прошептал бригадир, когда романс кончился, и общий приглушённый вздох был похвалой певцу.

А Ваня молчал и дивился: «Вот люди! Живут, всем довольны. Неужто они не притворяются? Чо хорошего в такой неустроенной собачьей жизни?».

Была полночь, а солнце где-то за лесом ещё светило. Над лесом, большая и важная, красовалась луна. Она являла себя как неоценимый дар, как невиданное благодеяние, хотя... рядом было солнце.

Штоколов ещё пел, а бригадир, собравшись позоревать, завалился на верхнюю койку. Однако под голос этот ему не спалось.

- Ну как, болящий? Ещё дышишь? – склонился он сверху и, вспомнив, захохотал: – Как ты через протоку-то сиганул! Там, поди, метров семь или восемь...

- Ну? – не поверили монтажники, жившие в этом же вагончике, – точно через протоку?

- Своими глазами видел... Скажи – не поверил бы... Видел.

Вагончик стоял на самом берегу. Из окна в старицу свесились два удилища. Левое выгнулось.

- Эй, болящий! Тяни, – закричал бригадир. Ваня не пошевелился. С соседней койки спрыгнул молоденький, в рыжих космах, парнишка, и на полу забился крупный подъязок.

- Порядок. Пор-рядочек! Ещё штук пять-семь – и завтра уха будет. – Сняв рыбину, снова закинул леску, а через минуту храпел.

- На голос пришёл... Романс понравился... – усмехнулся бригадир. – Эй, а ты случайно не поёшь?

Ваня возится. Ваня тоскует. Ваня с нетерпением ждёт вертолёта.

Эти люди не нравятся Ване. С ними он чувствует себя как оплёванный. И хочется скорей убежать отсюда, как бежал когда-то из родной деревни. И если б не пугал путь, который одолел со страху в один приём, Ваня ушёл бы сейчас, ночью. Может, взять ружьишко у бригадира? Нет, он спит вполглаза. Ружьё висит над головой... Висело! Где бригадир-то? Вот змей долгий! Когда он из вагончика ускользнул? За старицей слышны выстрелы.

«Дорвался, убивец! А я вот сроду ни единой пташки не застрелил!» – Ваня ядовито харкнул в кулак смешком, обнаружив порок в человеке – охотничью страсть. Если б он побольше читал, то вспомнил бы многих достойных людей, бывших при жизни заядлыми охотниками. Но Ване не хочется вспоминать. Да и вспоминать, признаться, нечего, кроме бесконечного кружения по болоту.

Вот он лежит и ухмыляется, одолев ужас, налетевший как смерч: «А вот попробовал бы он один на один с медведем. Да ещё без ружья, как я, к примеру. Поглядел бы я на него. Ох-хот-ник!»

Ваня переосмыслил своё поведение в лесу, осознал свою истинную роль на земле и зауважал себя крупно. Он уедет когда-нибудь на юг, в страну Лимонию, и будет рассказывать там о единоборстве с медведем. Тамошние доверчивые люди воздадут ему должное. Они подыщут ему такое дело, где ничего делать не понадобится.

Лежи на солнышке, лови открытым ртом падающие с деревьев мандарины да запивай их сладким вином. Вспотел от отдыха – окунись в море, потом снова в тенёк, под дерево. Ни комарика, ни мороза. Вот она, житуха-то! Не хуже, чем в раю. А тут что... Вон бригадир уж вернулся, не успев прикорнуть, подмигивает: дескать, привет! Опять день начинается. Отослав повара на кухню, что-то пишет в блокноте. Наверно, денежки делит... Давай-давай, усчитывай! Себя смотри не обидь. Себе-то поболе всех запишешь...

Ваня был недалёк от истины. Бригадир считал. Здесь, на острове, где нет ни дорог, ни надёжной связи, где очень редко бывает начальство, надо уметь считать... И бригадир считает.

А Ваня снова в стране Лимонии. Замечательная, доложу вам, страна! Там только женщины и работают, мужчины сидят вокруг Вани, и каждый в силу способностей своих старается ему угодить. Вот один, чересчур усердствуя, взобрался на дерево...

- О-ох! – из-за него, из-за паршивца, сорвался огромный лимон и угодил Ване в лоб. Ваня проснулся: это из-под подушки выпала толстая книга.

«Угрюм-река, – подобрав книгу, прочёл Ваня и швырнул её под кровать, обидевшись на автора: – написал же, чёрт, цельных два килограмма! И бумаги для них, для писак, не жалеют!»

- Проснулся? – окликает бригадир. – Через час вертолёт будет. До посадочной сам дойдёшь или помочь?

- Помоги, – ещё весь в Лимонии, соглашается Ваня. Бригадир ведёт его на площадку.

- Миша, – окликает бригадира повар, – ты в Стамбуле бывал?

- Не бывал.

- Знаешь, и я не бывал. Побывать бы...

- Это недолго. Достроим станцию, охлопочу тебе путёвку.

- Давай лучше в Индию. Или – нет, в Индонезию... через Винзили. Там мать у меня.

- Ладно, не морочь голову. Болящего не покормишь?

- Кто не работает, тот не ест. Да и нечего.

- Буди ребят.

- Р-рота, подъём! – во все лёгкие трубит повар. «Рота» вскакивает, сыплется из вагончиков. Кто-то начинает зарядку, кто-то плюхается в речку. Над водою дежурят комары. Они давно жаждут крови.

- И где их, дьяволов, выводят? Поро-одистые! – ворчит повар, тоже решив искупаться. – Миша, а интересно, в Африке комары есть?

- Откуда? – пожимает плечами бригадир. – Там же насосных не строят. И болот там таких нет.

- Ладно, поеду в Африку.

- Давай. Одобряю.

А Ваня бредёт к посадочной и грезит о сказочной Лимонии. Над тайгой дымят факелы, гремят буровые, сверкают под утренним солнцем насосные станции. Красивые станции, серебристые, построенные старательными людьми...

- Эй! – окликает Ваню Димка. А я тебя ищу... Анфиса Ивановна выслала.

- Вон что! – бригадир доволен: меньше хлопот. – Вертолёт, стало быть, не понадобится?

- Понадобится, – возражает Димка. – Там человек помирает.

Судовладелец

На приколе тосковала старая ободранная самоходка с остатками забытого на ней груза. В капитанской рубке дымил махрой обросший мхом сторож.

- Стой! – заорал он на Тимофея и щёлкнул затвором незаряженного ружья. – Ты к кому?

- К тебе. К кому же ещё? – взбираясь на баржу, обезоруживающе улыбнулся Тимофей.

- А, механик! – почему-то обрадовался сторож. Цыган не стал ему возражать. – Давненько жду. Надоело тут до смерти. Охраняю, сам не знаю что.

- Так уж ничего и нет?

- Как есть ничего. Второй год зарплату гонят. За что – не пойму.

- Верни, – посоветовал цыган. – Некрасиво.

- А мне чо? Я свою должность сполняю.

- Оно и видно, – Тимофей кивнул на связки рыбы, валявшейся на проволоке, на кучу пустых бутылок. «Вот оно! – мелькнуло в уме. – Дно золотое! Фарт сам валит в руки».

Сторож, словно прочитав его мысли, умильно улыбнулся, показывая прокуренные жёлтые зубы.

- Ты, милок, поскорей ремонтируй корытце-то это... Ремонтируй да уводи. Меня от этой проклятущей должности освободишь. Я, сказать по чести, облицовщик шестого разряда. Захворал в прошлом годе... Вот и пришлось сторожить. Совсем обленился, рыбья кость! Угостишься? – он снял с проволоки пяток рыбин, протянул цыгану. Стерлядка была вкусна. Раздирая её крепкими сахарными резцами, Тимофей прикидывал: «Баржа бесхозная... Пока хватятся, я уж до Тюмени дойду. А бутылок здесь горы...»

- Поломка серьёзная?

- Кто её знает, – пожал плечами сторож. – Наверно, сурьёзная.

Тимофей осмотрел баржу, хмыкнул: «Дела-то: покрасить да горючее в бак залить». Для вида покопался, наговорил сторожу с три короба и пошёл разыскивать Файку с Зойкой.

Те забрались в сопки, залегли и обеими горстями гребли морошку. Ягоды было так много, что девчонки, не сходя с места, обирали вокруг себя спелые, пряные кисти. Наевшись, отвалились и потихоньку запели.

Был выходной. В кедраче, перекликаясь, бродили студенты из строительного отряда. Услыхав цыганок, сгрудились и стали упрашивать: «Спойте!»

- Позолотите ручку, – сказала практичная Файка.

- А что, – решил командир. – И позолотим... если вечером концертик дадите.

- Без Тимы мы не поём.

- Тима – это кто?

- Тима – он наш, родненький.

- Понятно. Что ж – ведите своего родненького. Навар будет.

- Кому я тут понадобился? – взбегая на бугор, спросил Тимофей.

- Да вот этим красоткам. И – нам, разумеется, – пояснила одна из студенток, шепнув подружке: «Ларка, это же Сличенко!».

- Чокнулась, что ли? Того Николаем зовут. Он и ростом поменьше.

- Может, под чужим именем скрывается, чтоб не допекали.

- Вечером концерт нам дадите? – спросил командир.

- Я не артист.

- Вот видишь, – шепнула Ларка. – Это не Сличенко.

- А он ничего из себя, – оценила первая. – Видный. Имя тоже красивое.

- И мы не артисты, а перед местным населением выступаем, – нажимал командир. – Концерт будет платный.

- Не надо, ребята, – уступил Тимофей. – Споём бесплатно... а вы нам поможете покрасить во-он ту баржу. Часа на два работы.

- Это запросто! У нас выходной! – неосмотрительно согласились студенты и побежали переодеваться.

- Краска ваша...

- Годится.

Они облепили баржу, как муравьи. Командир раздобыл белой краски, кистей. Тимофей отправился к речникам за солярой. Договориться оказалось несложно. Условие то же: концерт. Никто из речников даже не поинтересовался – чья самоходка, как не поинтересовались ей те, кто бросил баржу на произвол судьбы.

- Меня-то отпустишь? – топтался подле цыгана сторож. – Я бы сдал корыто под расписку.

- Ладно, сдавай. Как тебя?

- Пал Василич Речкин.

Тимофей тут же составил в трёх экземплярах расписку.

- Распишись. Чтоб всё было по закону. И ты тоже, – сказал цыган командиру.

- Свободен я? – радостно спросил сторож, заполучив расписку.

- Это твоё дело.

- Было моё. Теперь уже не моё.

К вечеру баржа была белой. На каждом борту красовалось голубое, издалека приметное название – «Алёна». Теперь никто из хозяев не признал бы в этом элегантном судне обшарпанную ржавую самоходку с тщательно закрашенным инвентарным номером.

До концерта Тимофей провернул ещё одно дело. Разыскав с десяток бичей, пообещал им выпивку и по червонцу, если каждый погрузит на баржу по тысяче бутылок.

Бутылки здесь не принимали, и потому они валялись везде. Бичи ринулись за добычей, и вечером, когда концерт кончился, баржа была полностью загружена. Уложив спать утомлённых Файку с Зойкой, Тимофей расплатился с бичами и отчалил... теперь уж вверх по течению.

На берегу, посылая на его голову все проклятья, бесновался сторож, только теперь разоблачивший коварство цыгана. Тимофей не слышал его, довольно улыбался и думал: «Деньги-то на земле валяются... А баржи – на воде... Со временем теплоходом разживусь. Или, на худой конец, «Ракетой».

Ночь в сельсовете

Ночью всякое мерещится, хоть и светлы здесь ночи, а точнее – их вовсе нет. Присядет солнышко, как лебедь, на кочку, посидит маленько и – дальше в путь. Летит над миром, машет крыльями, и люди встают и принимаются за свои обязанности.

Только Петрович лежит сегодня, да прячется в одном из брошенных домов Ваня. Зато часто вскакивает Анфиса Ивановна, крадётся к художнику на цыпочках и вслушивается в слабое, перебиваемое стоном дыхание. «Жив!» – пощупав пульс, кивает сама себе знахарка и удивляется, что старик ещё дышит. Знает она – Вениамину Петровичу жить недолго. Он бодрится, когда в сознании. Бодрился всю жизнь. А жизнь была аховая: нищета, война, вечная нехватка. И – непрерывный, изнуряющий, но радостный труд.

До чего чист, до чего горд этот человек! Если б на земле было побольше таких людей! Анфиса Ивановна нужды не знала, потому что всегда умела извлечь для себя пользу. А тоже не много хорошего видела. Пришла с войны с мужем, с солдатиком... Израненный, кое-как сшитый. Думала, любовью его вылечит. Не помогла любовь. Пришла к знахарке, та научила: «Собирай травы... пои. Поставишь на ноги».

Тысячи вёрст исходила по лесам и поскотинам, собрала тысячи трав. И выходила залётку своего, отняла у смерти. Не наврала ей старушка. Прощаясь с ней, Анфиса Ивановна плакала. «Людей-то, – наказывала умирающая, – которые кланяться тебе станут, не гони. Пользуй травами...»

Анфиса Ивановна не гнала, пользовала. И люди валили к ней валом. За хлопотами не заметила, что залётка-то поостыл к ней, тогда совсем ещё молодой и пригожей. Однажды, вернувшись из лесу, нашла на столе записку: «Спасибо за всё. А сердце к другой припало».

Ушёл – лет пять вестей не было. Потом, виноватый, воротился: «Прими обратно!».

Не приняла: «Выходила тебя, а про сердце забыла. Не присушила к себе твоё сердце». Открыла дверь и знаком показала: ступай! С тех пор одна. Если не считать больных да старушонок, которые помогают рвать травы.

«Вот бы кого в мужья-то! Верный человек! – вздохнула старуха о несбыточном. Жили рядом чуть ли не три десятка лет, были и молоды когда-то и всегда одиноки, но так и остались чужими, не поняв и не приняв друг друга. Один был беден и счастлив, так мнилось ему, другая – при деньгах, но счастья не знала. Вечно возилась с хворыми. Душа скорбела, сумраком заливало глаза, судорогой корёжило едва народившуюся улыбку. Горький, горький талант достался Анфисе Ивановне! Горький и великий. Тратила его не корысти ради, ради человека... А кто поверит? Даже вот он, живший рядом так долго, обходил её стороной, принимая за шарлатанку.

Скрипнув лавкой, Анфиса Ивановна ложится. Под головой вместо подушки мешок денег. Иной последнюю трёшку потеряет и не найдёт, а тут чуть ли не посреди реки бросила – Димка вечор нашёл на берегу сумку, принёс. Верно говорят: деньги к деньгам льнут. Они значат для Анфисы Ивановны не больше чем старые газеты. Отдать бы кому... Кому отдашь? Ни ребёнка, ни котёнка... Разве что государству... Ещё неизвестно, примет ли. Впрочем, по телевизору показывали, как один поэт пожертвовал какую-то премию в Фонд мира. Я тоже хочу мира. Я войною сыта...

Она ненадолго смежила глаза, но тут же открыла их от надоедливой возни и ворчания. По избе яростно металась Фима, останавливаясь то у одного – «Нет войне!» – плаката, то у другого, требующего выполнить пятилетку досрочно. «Никогда!» – кричала она подле антивоенного, вздёргивая тощие кулачишки. Потом бежала к румяному мужчине с молотом и гаркала клятвенно: «Обязательно!». Постояв у него, снова бежала к первому плакату... И так без конца.

- Чо кружишься тут, сова? – шикнула на неё Анфиса Ивановна. – Не видишь, хворый в доме?

Но Фима носилась из угла в угол и гаркала: «Никогда!», «Обязательно!». Она совсем закружилась от беготни, перепутала плакаты и подле антивоенного провозгласила «Обязательно!», а подбежав к ударному, ощетинилась: «Никогда!».

Анфиса Ивановна безнадёжно махнула на неё, зная, что Фиму теперь не уймёшь, повернулась на другой бок и крепко заснула. И снился ей до смешного страшный сон: Фима с саблей перешагивает порог. «Вы арестованы!» – объявляет она и эфесом сабли подталкивает травницу к чёрной машине, в которой сидит в наручниках Вениамин Петрович. «Тебя-то за что, душа непорочная?» – дивится Анфиса Ивановна. «За искажение утренних зорь...» – «Чего-о?...»

Художник не отвечает.

В зарешёченное окно спустилась многоцветная радуга, ослепившая охранников и Фиму. Художник взобрался по ней и пошёл, пошёл вверх, а пули охранников летят мимо, словно вокруг него создалось заколдованное поле. «Слава богу, слава богу!» – радуясь, что он жив и свободен, шепчет Анфиса Ивановна.

Фима, истратив порох, упала на пол и накрылась газетой. Одной развёрнутой газеты хватило на всё её в запятую скрючившееся тщедушное тельце.

Димка проснулся и уныло ворочался. Наискосок через всю комнату проскочила огромная крыса. «Фима», – почему-то решил парнишка. Но, приглядевшись, заметил, что горка газет чуть заметно колышется. Из-под передовицы топорщится седая тощая фигушка. Значит, напрасно принял старушку за оборотня.

Нахальная крыса появилась вновь. Поведя усами, прошествовала по комнате медленным шагом. Димка мяукнул. Крыса забыла или просто не знала, что на свете существуют кошки. А может, она была настолько уверена в своей безнаказанности, что не боялась ни кошек, ни спящих людей.

- Мяу! Мя-яууу! – заблажил Димка, когда крыса вскочила к нему на грудь.

- Чего ты? – окликнула Анфиса Ивановна.

- Вот... вон... – срывающимся, раздёрганным голосом твердил Димка и указывал в угол, в котором облизывалась крыса. – Она на грудь мне... прямо на грудь... Укусить могла...

- А, гостья, – равнодушно отозвалась Анфиса Ивановна и, сняв башмак, запустила им в крысу. Та презрительно фыркнула и неспешно удалилась, словно была хозяйкой в этом бесхозном доме.

Петрович зашевелился, и зашевелилась тайга, оторочившая деревню. Шелестя иглами, потягивались лиственницы, тряс шишками старый кедр, на котором очень удобно расположилась белка. Снизу, поводя ершистым хвостиком, на неё поглядывал молоденький бурундучок. А в логу ползали змеи, протыкались сквозь жухлые листья грибы, и где-то неподалёку стрекотала шумливая сойка. «Тин! Тин!» – самозабвенно наигрывал ручей, подле которого глухари наполняли песком зобы. Услыхав шорох нарты и хриплый дых оленей, они тяжело взлетели. Из лесу появился рослый старик. За ним, гулко топая, – молодой человек в очках. Весь вид его, загнанный и усталый, выражал беспредельное отчаяние. Ходок, видно, был не из лучших.

Перед сельсоветом, над которым вился дымок, молодой человек радостно вскрикнул и выронил очки. Разыскивая, наступил на них и раздавил оба стёклышка.

- Похоже, к завтраку поспели, – сказал он старику. – Я бы сейчас полбарана уговорил.

- Полбыка не хошь? – усмехнулся старик и, услыхав вынырнувший из-за распадка вертолёт, проворчал: – Черти с лыками не нас одних кликали. Как, внученька? – повернулся он к смуглой женщине, сидевшей в нарте. – Боль-то не донимает?

- Маленько больно, маленько нет, – глухо отозвалась женщина.

- Ну вот, всё у вас так, у северных... Терпи, соловушка! Боль-то желанная.

Говорят, раз в тысячу лет очень близко сходятся звёзды. И, верно, так же редко сходятся на земле люди. Они идут, летят, плывут навстречу друг другу, судьба к судьбе...

Вертолёт приземлился несколько раньше, чем старик выпряг оленей. Люк открылся, из него стремительно выпрыгнула молодая женщина в лётной форме.

- Наташка! Наташка! – завопил человек, бывший недавно в очках. – Это же моя Наташка!

- А, Вася! И ты здесь? Вот юла! Везде поспеваешь, – обнимая его, смеялась лётчица. Смеялась, а в уголках молодых глаз и подле рта вздрагивали мелкие, еле приметные морщинки.

- Такая у меня профессия.

Потом на реке раздалась песня. К берегу причалило судно. «Алёна» – было выведено на его бортах.

Отдать концы! – скомандовал смуглый кудрявый человек, стоявший в рубке.

- Есть отдать концы! – отозвались ему две чумазые девчушки.

- Тима! Тима! – выскочив на крыльцо, закричал Димка. Он только что читал художнику газетный очерк. Этот очерк написал молодой человек в очках, Вася Кузьмин. Очерк назывался «След Менурея».

Есть такая речка – Аган. Голубая, спокойная речка. Иных рек российских штук пять уместится в её приветливых берегах. Берега приветливы, а вон там грозное пламя. Там – гриб дымный: горит вырвавшийся на волю газ. И оттуда прилетел вертолёт. Там же Тэмня, муж Тидне, смуглолицей женщины на нарте. Жили до этого в тундре. Там хорошо, спокойно было. Зачем он уехал из тундры? Зачем устроился на буровую?..

Речка течёт как раз с Севера, собирая по пути в единое материнское русло младших сестёр и братьев. Ручьями, шумливыми потоками вырываются они из таёжных топей, тая в себе угрозу и бунт. Они ещё пахнут ржавой болотиной, чахлой дальней таёжкой, озёрами, через которые протекли, остудив жирующих карасей и наполнившись. Они то и дело пересекают оленьи тропы, начинающиеся на далёком Ямале, где когда-то жили счастливые Тэмня и Тидне. Потом сорвались и уехали в эти лесные края.

Тэмня в Варь-Ёгане. Там пожар. Тидне у деда жила, у Якова. У него и разыскал её Вася Кузьмин, прилетевший дня четыре назад, чтоб написать о старике очерк.

Поджидая Якова Ивановича, он дул вёдрами чай, слонялся по лесу или приставал с расспросами к женщине: расскажи про то, расскажи про это. Выпустив повизгивавших в неволе собак, Тидне убегала от него в тайгу. Тэмня, провожая её к деду Якову, велел побольше гулять, чтобы сын родился крепким. Она гуляла, а Вася маялся в одиночестве, сочиняя для газеты очередную свою поделку. Про Тэмню и Тидне он уж давно написал, хоть они об этом пока не знали. Именно этот очерк и читал Димка старому художнику. Там было много... если не вранья, то излишних красивостей. Но что написано, то написано...

«Тидне рвала голубику и пела, – читал Димка, развлекая художника. – О чём? Наверно, о том, что на белом свете тепло и ясно, что пахнет багульник и зеленеют травы. Что голубеют озёра, похожие на глаза русского охотника, и тихо-тихо звенят серебряные ключи. Так названивают в месяц большого мороза дальние звёзды. Что кроткое море, наползая на берег, бугрится, как сало под шкурой тюленя.

Вверху небо. И – вокруг небо. А под ним – земля, пёстрая, как бабушкина ягушка. Это вот – белый ягель, там – курень пахучей княженики. Около него кружит тропы беззаботный лепетун-ручей. За ними зыбун зелёный, а дальше коричневая проплешина вывернутой земли.

Здесь бушевал чёрный ветер, не зная, куда девать свою сердитую силу.

Чёрные, с раскосиной глаза Тидне хотят охватить мир до самого океана, до синих снежных гор, до обиталища белого медведя – где там! Велика тундра, а мир больше. Земля – важенка, тундра – олений детёныш.

Тидне смеётся. Тидне хлопает смуглой ладошкой о другую ладонь и, как мальчик один, как Тэмня, хмурит широкий лоб. Но хмурости нет. Лоб Тидне гладок. Два чёрных молодых месяца над чёрными молодыми глазами выгнули свои коромысла.

Тихо. Ах, вкусная, сочная княженика! Ах, пахуча!..»

Димку Васины восторги не трогали. Зевнув, он монотонно забубнил: «Голос ли, белошеий ли турухтан полетел далеко-далеко? Где сядет, где поставит свой перевёрнутый крохотный чумгнездо?

- Эгей, Тэмня! – набравшись смелости, кричит Тидне. – Слышишь меня?

Голос её возвращается глухим ломаным эхом и, задыхаясь, падает возле ног. Голос крылат, точно могучий менурей из бабушкиной сказки. Он летит, разгоняя облака своими ветвистыми рогами.

Лети, мой голос, лети! Лети, крылатый олень!

- Ге-ге! – отвечает ей кто-то. И Тидне кажется: отзывается Тэмня. Его стадо теперь у озера Ямбуто. Или – у моря, где через тёмные воды Байдарацкой губы просматривается сумрачный остров Литке. А может, ещё дальше...»

«Господи, – чуть слышно вздыхает художник, слабо шевеля пальцами. – Как много я не увидел! А этот журналист, наверно, объехал весь мир...»

Ни Димка, ни Вениамин Петрович не подозревали, что дед Яков, Тидне и сам журналист были совсем рядом... Но я не стану больше заимствовать факты из Васиного очерка. Он может счесть это за плагиат. Расскажу лучше сам всё по порядку.

«Тэтэль-вэтэль», – напевала Тидне песенку своего детства. Но вдруг ей стало больно. Она не впервые приходит, эта боль. Налетит, как ветер, переломит, вырвет стон. Тидне охнула, скрючилась. Опять эта боль... опять! Человек на волю просится, сын Тэмни.

- Чо, внученька? Пора приспела? – обеспокоенно спросил Яков Иванович.

Вася, протирая очки, растерянно хлопал близорукими глазами.

- Отвези ты её в больницу! – посоветовал он.

Не хочу я в больницу! Не хочу! – топнув ногой, закричала Тидне.

- А придётся, – Яков Иванович запряг нарту, и Тидне не посмела ему прекословить.

Больница, а точнее ближайший роддом, километров за сто. Нужно добраться до брошенной деревни и ждать там «Ракеты».

Старик запряг нарту, усадил Тидне и оглянулся на журналиста...

- За хозяина остаёшься?

- Возьмите с собой.

- Троих для одной упряжки многовато.

- Я пешком за вами пойду.

- Э, знаю, какой ты ходок! Ладно, садись... – И пешком пошёл сам.

Солнце вызнялось над тайгою, позолотив тёмную кору старой, с одной стороны облысевшей ели. Рядом чернел берёзовый пень. Взглянув на него, Тидне тихо засмеялась. Пенёк был весь в молодых побегах. Не умерла берёза. Вместо одной спиленной будет несколько молодых берёз. Это правильно, правильно!

«И я рожу сына. Слышишь, Тэмня! Я скоро рожу тебе сына».

Олени бежали быстро. Старик едва поспевал за ними. Вот и Вася соскочил с нарты и, часто перебирая толстыми носорожьими ногами, засеменил с ним рядом. На лбу выступили капельки пота. Очки, у которых вместо дужки была алюминиевая проволочка, то и дело сваливались с его носа.

- Терпи, ягодка, – пристроившись ненадолго на нарте, наговаривал старик. – Терпи. Я к реке правлю. Там деревнёшка есть... К ней пристаёт «Ракета». Уж скоро...

Солнце навстречу, а за спиной повис огненный гриб. Там Тэмня, муж Тидне, когда-то известный в тундре пастух.

«Небо горит, – вздохнула Тидне. – Тэмня, зачем ты поджёг небо? Или это след менурея?..»

Сын

- Я думал, тут фершал есть... – говорил Яков Иванович, побывавший у монтажников. Там, как выяснилось, фельдшера не оказалось. Но, слава богу, сел вертолёт. – Роженицу-то прихватите?

- Мы за больным прилетели, – начал было узкоглазый пилот, вероятно, ненец. – Пожар в Варь-Ёгане... Торопимся. Где больной?

- А вот он я, – вывернулся из-за куста Ваня. – Хвораю... шибко. К доктору надо.

- Здоровый он... – закричал Димка. – Это Вениамин Петрович болен. Как раз из-за него болен...

- Торопимся мы, – повторил ненец.

- Где роженица? – строго посмотрев на него, спросила Наташа и, считая вопрос решённым, велела проводить в вертолёт Тидне. – Лишь бы в воздухе не родила.

- А где Маламыжев? – поинтересовался журналист, видимо, давно уже знакомый с экипажем.

- Как всекта, лётные цасы напирает.

Вася заглянул внутрь: там, удобно расположившись под лесенкой, спал радист. Он спал везде, когда не был в воздухе: в снегу, на траве, под проливным дождём, на ветру. Однажды вместе с экипажем попав в аварию, Вася выбирался к ближайшему селению. «Смотри, – шепнула Наташа, – на ходу кемарит». И верно: закрыв глаза, Маламыжев всхрапывал, а ноги, приученные шагать, шагали.

- Доброе утро, Толя. Бодрствуешь?

Радист шевельнул длинной тёмной бровью, чмокнул губами. Вася счёл это за приветствие и устроился рядом.

- Я с вами полечу, – сообщил он. – Не возражаешь?

- Говоришь ты много, – проворчал радист. – Кто пишет, тот не должен болтать.

- Ты, как всегда, прав, златоуст. Люблю потрепаться. Может, и сейчас языки почешем? Одичал в тайге...

- Лучше поспи. Милое дело.

- Спать не придётся, – сказала Наташа. – Сейчас вылетаем.

Она и Яков Иванович привели к вертолёту оробевшую Тидне.

- Что, испугалась? – подсаживая её, смеялась Наташа. – Я бы на твоём месте от радости прыгала.

- Мы не упадём? Я обещала Тэмне сына.

- Не каркай! – рассердился на неё лётчик-ненец. – Не тай пок накаркаешь.

И это говорит Коля Сэротетто, самый храбрый штурман на свете, – похлопал его по плечу журналист.

Яков Иванович ласково обнял Тидне, и вертолёт загрохотал.

- А Петровича-то? – заскочив внутрь, напомнил Димка. – Его срочно в больницу надо.

- Ну что ж, – решила Наташа. – Веди своего Петровича.

Подле художника сидел Тимофей. Сюда же бочком пробрался Ваня и теперь принюхивался. Цыган принёс в дом кое-какую провизию. Анфиса Ивановна варила суп.

- Вертолёт улетает, – запыхавшись, крикнул Димка с порога. – Вениамин Петровича хотят взять...

- Не полечу я, – отказался художник. – Я никогда не летал... Теперь уже поздно.

- А врач? Вам срочно нужен врач!

- Вот и привези его сюда, – посоветовала Анфиса Ивановна. – А Петровича лучше не тревожить.

- Там ждут... что сказать им? – чуть не плача, сказал Димка.

- Скажи, что слышал.

Димка, рассерженный взрослыми, убежал. И скоро вертолёт недвижно завис над деревней, словно большая, кем-то вспугнутая с полыни стрекоза.

Яков Иванович запрягал оленей.

- Чо-то неладно, – сказал он, тронув хореем большого белого самца. Олени дёрнули нарту и дружно затрусили прежним следом. Старик ещё раз глянул в небо: вертолёт висел всё там же, рокотал, точно не желая улетать. – Барахлит машинка-то, – встревожился старик и остановил упряжку.

- Это разве машинка? – насмешливо ухмыльнулся цыган, выскочивший на звук улетавшего вертолёта. – Вот моя машина – это да! Эй, бабка! – позвал он Анфису Ивановну. – А где твой «Летучий голландец»?

- Отлетался, – вздохнула командорша. – Вот этот друг утопил, – указала она на своего бывшего рулевого.

- Жаль, – присвистнул цыган. – Теперь мне и конкурировать не с кем. А ты пойдёшь ко мне матросом? – обратился он к Ване.

Тот что-то промямлил, но его ответ заглушил Димкин вопль:

- Падает!

Вертолёт, однако, не упал. Но как-то уж очень резко клюнул винтом, кое-как выправился и стал снижаться. Сел он почти на прежнем месте. Все поспешили туда. Люк открылся. На землю первым выпрыгнул Маламыжев. На руках у него была Тидне. Она стонала.

- Коворил, накаркаешь! – размахивал руками Сэротетто.

- Дай-ка её мне, – сказал подоспевший сюда Яков Иванович.

Тидне стонала. Лицо было изломано болью.

- Чуть в воздухе не распросталась, – пробормотал радист. Дав экипажу выйти, снова устроился под лесенкой.

- Что случилось, Наталья? – спрашивал Вася.

- Не знаю. Надо смотреть... – пожала плечами лётчица.

- Алёна! – увидав её, хрипло сказал цыган и замирающим шёпотом повторил: – Алёнушка!

- Я не Алёна, – удивлённо возразила лётчица.

- Алёна, – бормотал он, целуя руки Наташе.

- Ну ты, полегче! – прикрикнул на него журналист. – Ишь приспособился.

На правах давнишнего знакомого он опекал Наташу. Познакомился с ней года три назад, когда во время выброса на буровой погиб её муж. Наташа только что приняла вертолёт и, схоронив мужа, помогала со своим экипажем задавить газовый фонтан. Журналист написал об этом экипаже восторженный очерк.

- Алёной сестру мою звали, – высвобождя руки, сказала лётчица. – Она умерла...

- Умерла... знаю, – горестно закивал Тимофей.

- Умерла, – как травинки под ветром, поникли Файка-Зойка. – А ты на неё похожа.

- Корабль-то твой унесёт, – сказал отчётливо Ваня, увидав, что баржу относит. – Ишь какой ладный корабль!

Войдя в воду, он ухватился за канат, притянул баржу, привязал её к сосне.

- Ну ладно, ребятки, – сказала Наташа. – Давайте посмотрим, что с нашей пташкой.

- Бабочку-то веди в дом, – посоветовала старику Анфиса Ивановна. – Вишь, всю извертело...

Тидне увели в избу, а цыган, ребятишки и лётчики сгрудились подле вертолёта.

- Толя, проснись! – позвала Наташа. – Один ум хорошо, два лучше.

- Спит, понимаете. Метветь сипирский! – негодовал Сэротетто, встряхивая радиста.

- Не лезь, – отмахивался Маламыжев. – Посплю, пока отсиживаемся.

- В чём дело? Почему не тянет? – допытывалась Наташа, ощупывая всё ещё тёплый двигатель.

- Механик прилетит – скажет.

- И я скажу, – вмешался цыган. – Я вам сразу скажу...

В доме раздался душераздирающий вопль. Оттуда пулей вылетела Фима.

Никогда! – вскидывая немощные кулачки, провозгласила она. Скатившись с крыльца, сделала стойку и с ещё большим пафосом заявила: – Обязательно!

- Вот это экземпляр! – выронив сумку от удивления, воскликнул Вася, устремляясь навстречу старушке.

- Это Фима, – смущённо покашливая, узнал её старый охотник. – Я её с тех ишо лет помню!

- Никогда! – снова вскричала Фима.

- Во вредительстве меня обвинила.

- Обязательно! – подтвердила Фима.

- Я в ту пору у рыбаков бригадирил... Ладно что справку мне дали: так, мол, и так, рыба у Якова Насонова отменная и вылов всех боле. А то бы загремел по Фиминому доказу. Верно говорю, Фимушка?

- Обязательно! – согласилась с ним Фима. За ней с нарастающим интересом следил журналист.

«По верхам скольжу, – упрекнул он себя. – Вон какие факты вскрываются!»

Крики в избе ненадолго смолкли. Вскоре оттуда вышла Анфиса Ивановна.

- Машинку-то вашу скоро исправите? – спросила она, отогнав детей подальше. – Там старик кончается...

- Час от часу не легче, – вздохнул цыган и вдруг вспомнил: – Я ж ему краски купил... у студентов.

Сбегав на баржу за красками, он кинулся к дому.

- Куда? – остановила его Анфиса Ивановна. – Там роженица. Ты лучше вертолёт ремонтируй.

Цыган метнулся обратно. Не зная, как быть с красками, кинул их в раскрытый люк вертолёта и пал в траву. Поплакав и успокоившись, велел завести двигатель.

«Вот так, – философски заключил Вася. – Род приходит, и род преходит. А земля вовеки стоит...»

- Это хороший человек! – горячо доказывал цыган, словно кто-то с ним спорил. – Это очень хороший человек!

- Самый лучший, – поддакивали ему маленькие цыганки.

- Да! Да! – сквозь слёзы кричал Димка.

Сэротетто вхолостую гонял двигатель, и рёв его проникал через стены. Там, в доме, лёжа на старых газетах, изнемогал от боли старый художник. Иногда эта боль была так сильна, что он надолго терял сознание. Потом открывал воспалённые глаза, чему-то улыбался сухими губами, кого-то звал неслышным голосом. Неслышным, потому что ревел вертолёт и в соседней комнате, рожая, очень громко кричала Тидне.

«Кричу я, – принимая крик роженицы за свой, думал художник. – Зачем я кричу-то? Терпеть надо. Теперь уж скоро...»

- Мне бы туда, – робко и неизвестно кому сказал журналист, бывавший в самых неожиданных переделках. Однако и ему не доводилось присутствовать одновременно при смерти и при родах. – Я должен это видеть. Понимаете?

Анфиса Ивановна металась между ложем роженицы и смертным одром. В печке грелась вода. На лавке дымился ядовито-зелёный отвар. Она поила им старика, меняла повязки, прикладывала к воспалённой багровой ране листья каких-то трав. «Не жилец, – вздыхала печально, а лицом улыбалась, подбадривала умирающего. – Сдал Петрович...»

Потом уходила к Тидне, извивавшейся на оленьих шкурах.

Кузьмин неслышно проник в дом. На цыпочках подкравшись к художнику, заглянул ему в глаза и чуть слышно спросил:

- Вам плохо?

Вопрос был глупый, и Вася сам это знал, но ничто другое не пришло ему на ум. Да и не всё ли равно, кто и какие скажет теперь слова? Они Вениамину Петровичу ничем не помогут. Художник давно это понял, давно прочитал свой приговор в глазах Анфисы Ивановны.

- Только бы успеть... передать бы... – думал отрывисто, изо всех сил стараясь припомнить, что именно нужно успеть и кому передать.

- Скоро вертолет исправят... Вас доставят в больницу, – утешал его Вася. – Потерпите немножко!

- Туда... к Вере, – вспомнил наконец художник и облегчённо улыбнулся. – Туда, пожа... пожалуйста.

Вася не понял, чего он хочет, и стал допытываться, кто такая Вера, к которой хочет умирающий. Он слишком громко допытывался: его услыхала Анфиса Ивановна, пошла, чтоб вытурить, но в это время двинулся плод.

Высказав последнее свое пожелание, Петрович закрыл глаза. С этого мгновения до самой кончины он ясно сознавал себя, мог размышлять и пользовался этой последней возможностью... Боль или смилостивилась над ним и утихла, или онемело уставшее от неё тело, как говорят, притерпелось.

А Вася разрывался, то приникал к двери, где слышались мучительные стоны роженицы, то подсаживался к художнику и утешал его, едва ли сам вникая в смысл утешений.

- А может, поплывёте? Тут баржа на приколе...

- Туда... к Вере, – повторил художник, не открывая глаз. Услыхав слабенький писк в горнице, улыбнулся. Вася, выпучив глаза, метнулся в сенки и заорал:

- Человек родился! Эй! Слышите? Чело-ове-ек! – его не поняли, потому что не слышали. Но вот вертолёт заглох, и Анфиса Ивановна торжествующе оповестила:

- Парень!

- Ай да Тидне! – пробасил Яков Иванович. – Не подвела!

А Вася, опомнившись, спохватился:

- Старик-то, художник-то... какую-то Веру зовёт. Кто здесь Вера?

- Вера там, – пояснил ему Димка, показав на юг, вверх по течению. – Вера Сергеевна. Он хочет, наверно, проститься. Тима, отвези его, а?

Цыган, выпачканный мазутом, непонимающе глянул на него и отвернулся. Для него никто, кроме Наташи и вертолёта, сейчас не существовал.

- Слышишь, Тима? Вениамин Петрович умирает... Отвези его на своей барже! – не отставал Димка.

- Видишь, я занят. Вот подниму вертолёт, тогда...

- Тогда будет поздно! Предатель ты! – закричал на него Димка, затопал ногами. – Все вы предатели!

- Не плачь, мальчик! – успокоила Наташа. Если вертолёт взлетит, мы немедленно доставим твоего друга...

- А пока вон тот... Эй, как тебя? – позвал Тимофей неприкаянно бродившего по селу Ваню. – Ты, голландец! Садись на мою посудину!

- Как? – не понял его Ваня. Он вообще с некоторых пор понимал людей с трудом.

- А вот так, ножками! – Тимофей взял его на руки, забросил на палубу. – Отвезёшь Петровича, куда он скажет. Понял?

- А потом? Куда эту баржу?

- Можешь забрать себе. Или пустить по течению. Мне всё равно.

Цыган снова занялся ремонтом, а журналист, Яков Иванович и знахарка перенесли художника на баржу.

- Петрович, – сказал цыган, испытывая угрызения совести. – Ты уж прости, что я не еду. Вот эта бандура сломалась. Если сделаю – догоню тебя. Уговор?

Художник моргнул, соглашаясь, но мысленно возразил: «Не догонишь, Тима. Я знаю, что не догонишь...». Смерти он не боялся, но о непрожитых днях жалел. А более всего о том, чего не увидел. Мир велик и прекрасен, а старый художник видел лишь краешек его, не успев заглянуть в самую сердцевину. Где она, сердцевина? Может, там, за лесным окоёмом, – где бушует сейчас пожар, где Тэмня и куда должен лететь вертолёт? А может, здесь как раз сердцевина? Или – начало начал?

Человек вот родился. Ещё не имеющий имени маленький человек. И человек шестидесяти семи лет от роду, носивший имя Вениамин – сын десницы, собрался в мир иной, неведомый. Никто оттуда не может сказать, хорош он или плох. И потому не нужно бояться и сокрушать и без того отстукивающее последние удары сердце.

Всё свершается вовремя. Со всхлипом сосёт материнскую грудь младенец, с хрипом дышит старик. Ему тяжело, а губы раздвигает улыбка. Я славно жил, был счастлив. На закате встретил юношескую любовь свою, замечательных людей встретил. Наконец, видел незаходящее, бессмертное солнце, шептал ему тайные слова благодарности за подаренное волшебство – жизнь, за землю, краше которой, родней которой не бывало и уж не будет. Земля эта вбирала меня в себя, когда над головою густо, как июньские комары, свистели осколки и пули. Матерински хранила меня от них. Она и теперь меня приютит, одинокого, в сущности, бесприютного и безродного. И может, Вера Сергеевна, моя милая Верочка придёт к моему последнему жилищу, посидит на могилке, повздыхает, а потом и сама ляжет рядом. Хороша, полна была жизнь. Благодарю её за это!..

- Дима, – просит художник. – А ты с ними. Ладно?

Он не хочет, чтоб мальчишка видел его кончину. Ему ещё рано знать об этом.

Командорша поняла старика, начала теснить Димку с баржи, Но он заревел, заупрямился. И его пустили: «Ладно, плыви».

Взошли на палубу Анфиса Ивановна и Фима. А журналист то взбегал по трапу, то возвращался на берег, не зная, кому отдать предпочтение. Наконец решил: «Поплыву!». Простился с оставшимися у вертолёта, просил передать поздравления Тидне. А когда баржа отчалила, увидел далеко зарево пожара на буровой и, что-то прокричав Ване, ожившему у руля, махнул через борт. На палубе сиротливо темнел его тощенький чёрный портфельчик.

Димка стоял на корме и долго-долго махал цыганкам. Те бежали берегом до ближней протоки. Перед нею остановились и запели какую-то весёлую цыганскую песенку. Это было прощание с Димкой.

Над баржей тёмные неслись облака, бились за кормой волны, которые только что одолел этот чудной журналист. Всё-то он хочет знать, обо всём написать стремится. Обо всём-то разве напишешь? Каждую минуту в мире что-то случается. Может, вот сейчас случилось... Подлец какой-нибудь нажал кнопку, и атомная бомба уничтожила город... «А я о своей жизни жалею... Вот себялюбец-то! Вот эгоцентрист!» – бранил себя художник. Однако скоро устал.

- Дима, – позвал он немеющими губами. Мальчик, потеряв из вида цыганок, склонился над ним. – Почитай мне газету.

- У меня же нет газеты, – пробормотал виновато. И вдруг заметил забытый журналистом портфельчик. Рука потянулась к замку, но Димка приказал себе: «Не тронь! Чужое!». Потом сердито схватил портфель, с треском раскрыл, но внутри, кроме серой ледериновой папки, ничего не было. Даже газет. Димка развязал тесёмки на папке. Там был один из Васиных опусов. Как раз о Наташе. Но это особая повесть, и я не стану ее комкать. Она и о муже Наташином, буровом мастере Дрокине, который погиб во время аварии. Вася отыскал его письма к Наташе. Жизнь у них не сложилась. И только после смерти Дрокина Наташа поняла, как сильно и верно он любил её.

И Димка читал эти письма, останавливаясь ненадолго, чтоб отхлебнуть чаю, который подала ему Анфиса Ивановна. Подала нарочно, заметив что-то неладное.

Тучи сгрудились, оросили плывущих дождём. Дождь был незлой, но крупный. И Димка с наслаждением подставлял под этот душ голову. Ни комаров теперь, ни мошек. Лишь серебристые капли. Они скатывались со лба на нос, на щёки, стекали за шиворот. Хотелось раздеться, побегать по блестящей от дождя палубе, покричать. Но... рядом лежал Вениамин Петрович, которого командорша почему-то выдвинула на середину палубы.

«Спасибо, – поблагодарил он глазами, улыбнулся, но оба поняли, что это конец. – Большое спасибо. Мне легче...»

- Прости, если в чём виновата, – шепнула Анфиса Ивановна, поцеловала его в лоб. Он ответил слабым пожатием, хотел улыбнуться, а глаза застлало какой-то мутью, и всё вокруг, даже склонившаяся над ним Анфиса Ивановна, размазалось, утонуло.

Ваня стоял у штурвала, зорко и уверенно поглядывал маленькими без ресниц глазами. Ширь и вольная мощь реки навевали ему богатырские мысли. «Вот он я... этого судна хозяин! – кричала распрямившаяся душа; руки, потерявшие былую уверенность, вновь обретали её, и приятно названивала от волн, поднятых встречными судами, пустая посуда. «И это всё мое!» – кричала ликующая Ванина душа.

Фима, устав от метаний на берегу, дремала. Её разбудил гудок толкача. Устроившись на корме, она смотрела туда, где осталась деревня, словно хотела вернуться в прошлое. А Ванин корабль нёс её в другую сторону. Фима пригорюнилась отчего-то и запела, как певала когда-то, тоскливую солдатскую песню:

Ой да командир полка

Ох богу мо-олится-я...

Ой да молодой солда-ат

Домой просится-я...

Под это тоскливое пение, напоминавшее волчий вой, под шум дождя, под ликование Вани, нечаянно ставшего владельцем самоходки, умирал старый художник. И никто, кроме Анфисы Ивановны, не догадывался о том, даже Димка.

«Вот и всё», – думал художник. Мысль показалась ему затянувшейся, длинной, и хотелось в эти оставшиеся секунды думать о чём-то ином, лучшем, утверждающем бесконечность бытия.

Да, было просто и не страшно. На войне пуль боялся, хоть и не кланялся им, но боялся, что греха таить. А тут смерть пришла. Пришла как гостья, поздоровалась, поцеловала в лоб и сказала: «Прости, если в чем виновата...». Какая она добрая, смерть! Она добрая, добрая... И голос такой знакомый. Не знал, что у смерти может быть такой голос. Это не её голос... нет. А чей голос слышал?..

Сердце под рукою Анфисы Ивановны слабо шевельнулось в последний раз и утихло, словно решило отдохнуть. Лицо художника сделалось спокойным и светлым. Теперь он не чувствовал боли, искажавшей лицо, ничего не чувствовал и уже не сознавал. Хотя где-то в глубинах мозга ещё теплилась угольком жизнь. Но вот и она погасла...

Вениамин Петрович умер.

Он умер, когда цыган и Наташа бродили по лесу, целовались и говорили разные глупости, когда объедались морошкой Файка с Зойкой, примирившись с тем, что Тимофей, их кумир, опять встретил женщину, на этот раз, кажется, хорошую, потому что она похожа на Алёну и, верно, сестра её. А если не её, так сестра другой Алёны. И Тима увидел её и полюбил. Он умер, когда Димка выкидывал на палубе немыслимые коленца, когда Фима пела про бедного солдатика, а Ваня, волею случая став временным владельцем баржи (временным, временным! всё на земле временно!), вырастал в собственных глазах.

Он умер, когда возвращались в зимовье Яков Иванович и Тидне, когда Вася Кузьмин мучительно вспоминал, где оставил старый портфельчик с очерком про Наташу и про других многих людей, с которыми не раз пересекались его пути.

- Читай, Дима, – глухим, словно из-под земли идущим голосом сказала Анфиса Ивановна, когда кончился дождь. – Читай громче!

Димка как от удара сжался, но заставил себя не думать о том, что должно было случиться и, может, уже случилось. Не без причины же дрожит властный, уверенный голос командорши...

- Читай! Громче! – в голосе слышалось рыдание.

На корме выла Фима.

Димка читал теперь без выражения, тонким, рвущимся голосом.

Голос тончал, тончал. В горле что-то хрипело и булькало. И весь мир потерял краски. Совсем затянуло небо, стала свинцовой вода. Хмурились берега, как стенки гроба, стиснувшие баржу. Баржа, в свою очередь, сама была гробом... большим гробом для Вениамина Петровича, верного Димкиного друга. Потом его переложат в гроб поменьше... Спрячут в землю, и он никогда уж не услышит Васиных очерков.

...Никогда. А сейчас слышит?

Димка, набравшись мужества, повернулся к художнику, над которым склонилась командорша, и удивлённо пискнул. Петрович, улыбался всё той же отстранённой улыбкой, которая отделяет мёртвых неодолимой стеной. Эту последнюю улыбку никому не дано погасить.

- Надо читать, – приказал себе Димка. – Он просил... дочитаю.

И отвернулся и сквозь слёзы, которых даже не вытирал, а только сглатывал, продолжал чтение.

«Ты не унывай, – утешал корреспондент потерявшую мужа Наталью. – У тебя есть крылья».

«Это верно: у меня крылья», – сквозь слёзы улыбалась она...»

Тогда, как и сейчас, шёл дождь. Дождь распоясался совершенно.

Как это случилось?

- Как это случилось? – лепетала Наташа подлинная, которую, как это часто с ним в спешке бывало, не дописал. Жизнь всё время подталкивала ему материалы, и Вася начинал сознавать себя виноватым. «Может, бросить эту канитель? Мелко плаваю», – корил он себя. Но корил для вида. Любил свою суетную профессию. Она сталкивала с интересными людьми, бросала по области из конца в конец, и Вася колесил, колесил и, как покойный Вениамин Петрович, старался больше видеть, слышать, спешил, жадничал, изводил кипы бумаги, терял свои материалы, иной раз даже и не напечатав их, но не жалел, потому что блокноты его всегда полны были фактами и встречами, о которых стоило написать.

- Как вышло, что мы полюбились? – спрашивала Наташа, которую Вася несколько лет назад оставил плачущей в Нумгах. А здесь, в пустой заброшенной деревне, она опять оказалась счастлива. И Вася радовался за неё.

- Мы знакомы с тобой давно... всю жизнь, – убеждённо отвечал Тимофей. – Только раньше тебя звали Алёной.

- Не надо, Тима... Я тоже теряла. И то, что было, оно уже было...

Вася нетерпеливо кусал кончик шариковой авторучки и что-то лихорадочно набрасывал в блокноте. Может, как раз то, о чём они говорили? Но как он мог их слышать? Правда, стояла синяя тишина. Ветер спал, и даже не звенели паутинки. Лишь бурундучок удивлённо посматривал на людей и думал: «Оба взрослые... Отчего один другого кормит изо рта?». Бурундучок не знал о поцелуях. Он о многом не знал. А те двое знали и брели, не различая перед собой дороги. Потом останавливались и брели снова. Тишина расступалась перед ними, открывала сине-зелёные дали. За лесами она сгорала в огне. И над нею клубилось дымное облако.

К берегу, где присели цыган с Наташей, подскочил на подводных крыльях катер. «Милиция» – было написано на борту.

- Тут баржа не проплывала... белая, под названием «Алёна»? – спросил милицейский капитан, завидуя цыгану. Он тоже мог бы вот так же держать за руку красивую женщину. А вместо этого должен мотаться вверх и вниз по реке, разыскивая самоходку. Стояла годами на приколе, была не нужна. Увели – вдруг нужна стала...

- Видел, – скрыв усмешку, кивнул Тимофей. – Туда, в протоку ушла.

- А груз на ней был?

- Как же, был. Обязательно был... пустая посуда. – А рулевого зовут Иван... Сонный такой.

- Не совпадает, – сказал капитан. – Того звали Тимофеем.

- Может, продал кому... – предположил Тимофей. И катер помчался за похитителем.

- Они тебя ищут?

- Наверно.

- Зачем ты баржу увёл?

- Хотел заработать много денег.

- Ты сильно любишь деньги?

- Я тебя люблю.

- Ты полетишь со мной?

- Конечно. Я буду готовить твой вертолёт... чтоб он никогда не падал.

- Это будет чудесно!

И они снова целовались. И Наташа всё повторяла: «Как же это случилось? Как?..»

Тимофей не отвечал, нёс её на руках по лесу и пел что-то очень тихое, цыганское. А может, это пела полдневная тишина, и лес с завистью вслушивался в её задушевную песню?

Оробев, примолкли в кустах Файка-Зойка, которые не знали, что теперь будет с ними. Может, Тима отправит их в Тюмень. А может, возьмёт с собой?

- Если его самого возьмёт лётчица, – передёргивая узкими зяблыми плечиками, с дрожью в голосе сказала Зойка.

- Возьмёт, – прошипела Файка, обозлившаяся на Наташу. – Ходят, целуются, про нас забыли. Он красивый... И слабый. Слабых всегда кто-нибудь подбирает.

- Очень слабый, – согласилась с ней Зойка. Глаза были полны слёз.

- Ну, девочки, – спросила Наташа, сразу разрешив их сомнения, – вы полетите с нами?

- Поле-ти-им! – закричали они и захлопали в ладоши.

«Ти-им!» – отозвалось эхо.

- Слышишь? – Наташа навела на ухо ладонь, склонилась влево. – Твоё имя и лес повторяет. Ти-им!

- Эй, ромалэ! – взяв девочек на руки, улыбнулся Тимофей. – Куда лететь собрались?

- Куда-нибудь туда... всё равно. Лишь бы с тобой.

- С нами, – поправил их Тимофей. – Теперь с нами. Понятно?

- С вами. Понятно.

- Маламыжев! Проснись! Мы летим...

- А я не сплю, – ясно сказал Маламыжев. – Я вас поджидаю. – И, не открывая глаз, надел на голову наушники.

Французские краски

Баржа плыла, и волны, как время, облизывали её борта.

Баржа от зорь была алой. Зори художник оставил людям. Они увидят много зорь. Увидит их Димка, Файка и Зойка. Каждому человеку – большой он или маленький отпущен свой век, свои зори. А рисовал их только один Вениамин Петрович. Хорошо рисовал или плохо, не берусь утверждать. Если кто скажет: «Средне», – спорить не стану. Хотя мне его зори нравились. Если всё же они нарисованы средне, то легко объяснить почему: у Вениамина Петровича не было французских красок.

И вот в тот час, когда баржу догнал милицейский катер и капитан велел Ване отдать швартовы, Тимофей вспомнил об этих красках.

- Я так и не отдал ему! – огорчился цыган.

- Сейчас отдашь, – улыбнулась Наташа, и вертолёт взял курс на юг. Вскоре он оказался над баржей, но при виде милицейского катера снижаться не стал.

- Не надо, – сказал Тимофей лётчикам, – у цыган есть примета: если ты встретился с милиционером – перейди на другую сторону.

- Правда, правда, – подтвердили Файка-Зойка, и коробка с красками упала на палубу как раз туда, где лежал художник.

- Поздно, – вздохнул Димка. – Теперь они не нужны.

Вертолёт, дав круг над рекою, ушёл на Варь-Ёган.

А капитан допрашивал онемевшего от страха Ваню. Тот что-то лепетал в ответ, пока Анфиса Ивановна не прогнала его прочь и не объяснила, как Ваня стал владельцем казённой баржи.

«Ну вот, – усмехнулся капитан, жалея о напрасно потраченном времени. – Искал, нашёл... Теперь эта баржа снова будет ржаветь на приколе...»

Далеко на Севере Димку ждали Чёртовы острова.

«Я побываю там, – шепнул он мёртво улыбавшемуся художнику. – Я обязательно там побываю».

Вставала заря. Первая, которую Вениамин Петрович не увидит. Уж теперь-то, имея французские краски, он нарисовал бы её замечательно...

«А может, мне попробовать? – подумал Димка. Он года три ходил в школу изобразительного искусства, но заскучал и бросил. – Пожалуй, попробую... Ведь кто-то должен рисовать зори...»

Баржу качнуло, и Димке показалось, будто художник одобрительно кивнул: «Правильно решил, мальчик, правильно!».

«Комары куда-то подевались! – подумал Димка, с удивлением обнаружив, что кровососы впервые его не кусают, не слышно над головой их надоедливого нытья. Комаров было полно вокруг, но у Димки отчего-то заложило уши; и мир без художника не звучал. Да и укусов мальчик не чувствовал. «Старею, наверно, – решил он. – Комары старую кровь не любят. А я постарел за это время...»

Он не постарел. Он просто вырос, как может вырасти маленький человек за месяц. Сила, мудрость и доброта старого художника передались Димке. Это добрая сила. Это сильная доброта. Не расплескай их, Димка!

- Простись с другом-то, – сказала Анфиса Ивановна. – И дай бог тебе, паренёк, иметь в жизни хотя бы ещё одного такого друга.

- Прощайте, Вениамин Петрович, – прошептал Димка перед тем, как капитан забрал его в свой катер.

Катер полетел на подводных крыльях к Тюмени, и никто из встречных не знал, сколько пережил сидящий рядом с милиционером мальчишка. И капитан этого не знал. Не знал даже вездесущий Вася Кузьмин. Возможно, узнает позже и напишет про Димку очерк. Как всегда, торопливый.

А катер мчится. И под килем семь футов...

КОЛОДЕЦ

Помню, со службы домой возвращался. У Земляного скучал в борозде оранжевый трактор. Тракторист, верно, удалился на вечер в деревню, а может, отсыпался в поредевшем березняке, сеявшем жёлтые листья.

Отзеленел своё березничок и возвращает земле ею подаренное убранство. На, мол, родная, укройся, чтоб не озябнуть. И – на плечи ей в золотой бахроме полушалок.

Октябрь. Покоя и грусти полна земля. Хлебов уж нет. И поле вдоль тракта в рыжей стерне. Ещё не выветрился дух пшеничный, бензиновый чад, а к ним уже добавился запах соломенной гари и прели.

Из рощицы махорочная видна макушка зарода. Наверно, недоспело сенцо – сырым сметали, вот и чернеет. Тракторист, если и спит, то скорее всего, в тёплом сене.

Затаив шаг, обхожу болотинку, которая за три года усохла и облысела. Бородавчатые кочки стянуло травой и побуревшей осокой. Внизу что-то пышкает, и этот клочок умирающего безобразия кажется мне одушевлённым. У запущенного колодца остановился, потрогал обрывок цепи на валу. С истлевшего сруба, на котором дремали мокрицы, пахнуло плесенью. Из углов тянулись кверху квёлые, на тонких ножках грибки. Вода зоревая, студёная зацвела и тёмными заплатами проглядывала из-под мокнущих щепок, колёсной ступицы, палок, опила. Одно из пятен отразило сумрачное скуластое лицо с неухоженными бровями, с широким раздувающимся носом, с каменными губами. Но всё это, даже пилотку со звёздочкой, заслонило куполом толстой ладони, опустившейся к воде. «Странно как со стороны-то себя наблюдать!» – подумалось. Ладонь свычно разгребла сор и зелень, помокла раздумчиво и, перевернувшись, стала сосудом, полным знобящей влаги. Сухие, жёстко сомкнутые губы вытянулись свисточком и неожиданно нежно всосали затхлую воду. Язык понянчил её, поласкал и, не скупясь, протолкнул в гортань. По всему телу разошлась влага, и, может, избыток её сверкнул в расширенных, скрытных глазах. Две капли сорвались вниз: одна – в ладонь, другая – в колодец. Дальняя звонко тенькнула, и человек в колодце («Я это или не я?») торопливо сдвинул туго натянутые веки.

- Эк тебя! – проклекотал он, досадливо и, снова зачерпнув, оплеснул лицо, отёр платком щёки. – Так вот, тятя... Зря мы, выходит, колодец-то рыли. Отпала нужда – сиротствует...

С неведомых мне времён здесь был полевой стан, на котором неделями жили пахари. Для них и копали мы этот колодец. «Колодец, сынок, тут во как нужен!» – говорил отец, подавая мне бадью за бадьёй.

Я рвал с пупа, высыпая тяжёлую липкую землю. Ладошки нестерпимо горели.

- Чо морщишься, пыхтун? – видя недовольное моё лицо, ворчал отец. – Пойми, неразумный, колодец строим! Слышь, ты? Ко-ло-дец! После подойдут к ему устамшие люди, попьют водицы из ковшичка и нас помянут: «Ага, тут эть Корнил Тоболкин с парнишчонкой своим ковырялись. Дай им бог здоровья!».

Я посапывал и не отзывался. Отец – молчун, и я в детстве был такой же молчун. Зато мать поговорить любила. Кого ни встретит на улице – остановится, посудит. Лишнего, однако, не обронит: всё к делу.

В обед, принимая от меня бутыль с молоком, отец скосил глаза на мои ладошки и жалостливо скривился:

- Ух, поселенец! С такими-то руками какой из тебя работник? Ступай за подорожником!

Перевязав мои руки, велел идти спать. Я лёг было, обрадовавшись долгожданному отдыху. Но, полежав чуток, устыдился и стал опять у колодца. Зато как радостно было, когда испробовал первым вот этой самой подземной водицы. Недалеко она было, неглубоко. Со временем почему-то поднялась ещё выше. Уж и без ворота зачерпнуть можно. Моя вода, отцова вода... сла-адкая!

Долгие годы колодец служил людям верой-правдой. Воды хватало и на питьё, и на баловство. В Иванов день, бывало, подкрадётся скорая на ногу деваха – парню из ведра за ворот! Черно вокруг станет, знобко! Чёррт! Зубы чечётку выбивают. Очухается парень и – вдогонку за ней. А там, в кустах, девка сама в руки дастся. Может, для того и облила, что не терпится залётку обнять, а на людях стыдно. Случалось, сам в кусты побегивал, догонял кого-то...

«Отслужил, стало быть», – посочувствовал я колодцу, прикрыл его ветхий сруб рассохшимся творилом, валявшимся тут же без петель, утыкал щели травой.

А трактор томился, привязанный к пролеску сучёной вожжой борозды, ждал исчезнувшего хозяина. Вот явится он, и рядом с первой бороздой ляжет вторая, третья... всё поле заворонеет, залоснится тугими пластами. К запахам прежним добавится новый, глубинный, и звуки вокруг станут иными, и по раздвинутому пространству, дивя глаз, покатятся мятежные чёрные волны. Полюшко-поле...

Есть в осени какая-то загадочная влекущая тайна: хочется коснуться её и боязно касаться – вдруг исчезнет с разгадкой трепетное предчувствие лучшего!

А трактор стоит... Зажмурясь, шагнул я в поле, точно с крыши прыгнул. Под ногою хрупнуло что-то. «Груздь!» – угадал по звуку, но не наклонился, а почти побежал к трактору. Только одно теперь важно, только одно: лишь бы трактор был на ходу, лишь бы заправлен горючим.

С готовностью взверещал пускач, и вскоре к его заполошной трескотне подключился внушительный бас дизеля.

«Ну, тронули!» – трактор легонько взял с места. Из-под лемехов аккуратные змеились пласты. Оглядываясь и вздрагивая от счастья, я привычно тянул на себя и отталкивал рычаги. «Жданка моя! Жданушка!» – бормоталось в гуле, но своего голоса я не слышал, а слышал только, как лупит в грудную клетку нетерпеливое сердце, как жарко коробит пылающие щёки.

Поле гектаров во сто. Гон – без малого километр (от колка до дальней рощицы), а мужичина, которому кабина мала, щенячьи взвизгивает и готов прыгать от счастья соприкосновения с родимой землёй, кататься по ней и кричать от пьянящей радости. Воля же, отчий край! Три года ждал я этого мига. Да простят мне отцы-командиры, но в последний месяц службы я чуть не удрал. Душа домой рвалась, ныла, и всё казалось: вот-вот начнётся война и я уж не увижу родное гнездовье, не попью воды из своего колодца.

Сбылось. Увидел...

Солнце справа запало, заря набухла рябиново, и над Земляным родилась первая звёздочка. Долго ей, крохотной, зреть, расти до блистательного сиянья. Да не успеет рассияться, пожалуй. Коротка ночь.

Я включил фары, и впереди чётко обозначилась борозда, над которой роилась в луче припоздалая мошкара.

Теплынь, словно август ещё за окнами кабины. И мнится мне, что и теплынь эта, и всё, всё на свете ради меня.

Небо обнимается с землёй, звенит светлыми звёздами, покачивая медленной бляшкой луны, и шелестит голубой прохладной мантией. В честной, в нестареющей красоте его всё вечно, всё надёжно, и земля доверяет ему себя безоглядно, полно, застенчиво обнажив литое, без единой порчины тело. В их вечном, тихом соитии даже неопрятные душою люди не замечают греха: грех ли – продление рода, грех ли – жизнь?

...Над березняком, через который просматривались редкие огни деревни, колыхалось пухлое облако. Под его колыханьем смутно белели стволы ближних берёз, ершились кусты малины, а в середине опять затаился осевший зарод. Всё это выхватил рассеянный луч левой фары, правый был уже направленней. Когда в деревне погасла одна из ламп – сердце дрогнуло. Неужто лампа в моём доме? Ждите меня, ждите!

Но трактор повернул вспять, и оторваться от него, кинуть гон на половине, на полпути от колодца, не хватило сил. Досадливо хоркнув, рванул рычаги, и за спиною остались огни деревни, померкший березняк, кусты, стог. О них забылось, но прежняя радость полегчала. Остудно заломило виски. Как дальний гром напомнили о себе дремавшие мысли, одолело беспокойство: «Как они там? Стары ведь и хворы оба... Как вы там, мои родные?..». Глуша тревожные разные думы, послал трактор быстрее, и межа показалась раньше.

Посвежело. «Пожалуй, иней падёт!» – решил я и пожалел, что не отведаю пупырчатых маминых огурцов. Хотя какие в октябре огурцы? Если и остался случайный на грядке, то и его куры доклёвывают, роясь в чернозёмных лунках, а проглядят, так устережёт иней.

Ну, довольно! Пора и домой. Там уж, наверно, банька истоплена. Мать загодя чует моё возвращение. Неужели не угадала на этот раз?..

...Мать угадала. Но банька к утру выстыла. Зато согрелась истосковавшаяся по земле душа, набралась от неё силы. Ещё раз хлебнув воды из колодца, я промерил в ширину вспаханную клетку, помахал удивлённому трактористу, только что возвращавшемуся из деревни, и поспешил домой.

...Где бы ни был я, вечно буду возвращаться сюда... Зовёт Земля. Зовёт Родина...

Сноски

1

Зипун – старинная верхняя крестьянская одежда типа кафтана.

2

куржак – иней.

3

кержак – старообрядец.

4

семилинейка – керосиновая лампа с фитилём в семь нитей.

5

кошара – загон для овец.

6

Поковка – обработанный ковкой кусок металла.

7

крыльца – лопатки.

Content

ИЗБРАННОЕ
в двух томах
Том второй

Техническая страница

Узорочье слов и судеб

ПРИПАДИ К ЗЕМЛЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

ВЕРУЮ!

ДРАМА в двух действиях

Действие первое

Действие второе

БАНЯ ПО-ЧЁРНОМУ (Сказание об Анне) ТРАГЕДИЯ в двух частях

Действующие лица

Часть первая

Часть вторая

ПЕСНЯ СОЛЬВЕЙГ ДРАМАТИЧЕСКАЯ ПОЭМА в двух действиях с прологом

Действующие лица

ПРОЛОГ

Действие первое

Действие второе

МЕСЯЦ КОМАРА

Побег

Телеграфист

Благословляю вас, леса...

Три богатыря

Песнь реки

Алёна

Деревня Светлая

Аполлон Бельведерский

Летучая голландка

Город каменный

Ноев ковчег

Ревность

Тоска машин

Концерт для двенадцати гармошек с рожком

Встреча

Связь времён

Си-бемоль мозоль

«Корреспондент»

Голоса

Бессонница

Гибель «Летучего голландца»

Огонь

Бег на длинную дистанцию

Судовладелец

Ночь в сельсовете

Сын

Как это случилось?

Французские краски

КОЛОДЕЦ

Сноски