О времени и о себе

Ю. М. Шипицина

Истоки

Есть на Урале живописное место с красивым названием — Писанец. Это село. Расположилось оно на взгорке. На самом видном месте — церковь. С одной стороны села — зеленые бескрайние поля, тянущиеся до самого горизонта, с другой — речка Ирбитка, спокойная, неширокая, на речке камень Писанец с наскальными рисунками, оставленными древними людьми, жившими здесь в незапамятные времена. За речкой лес. Когда-то в речке водилась рыба, а в лесу всякая живность. На лесных полянах собирали клубнику. Малины и смородины было видимо-невидимо.

Река Ирбитка

Это родина моих предков, здесь мои корни…

В этом селе жили мои бабушки и дедушки.

Там появились на свет мои родители: мама Василиса Филипповна и отец Михаил Романович.

Мои бабушка и дедушка по отцовой линии: Наталья Павловна (~ 1880 г.р.) и Роман Анисимович (~ 1876 г.р.) Зыряновы. Прозвище — Анисковы. И улица, на которой они жили, называлась Зырянской.

Были у них дети: Мария (1900 г.р.) — бабушкина дочь; Екатерина (1900 г.р.) — дедушкина дочь; общие дети: Михаил (1908 г.р.), Анна (1910 г.р.), Авдотья (1914 г.р.), Федора (1916 г.р.), Никита (1918 г.р.).

Михаил — мой папа.

Мои бабушка и дедушка по линии моей мамы — Акулина Сергеевна и Филипп Сергеевич Дудины, по прозвищу Бакаловы. В деревнях официальные фамилии (которые появились только в 18–19 вв.) в обиходе не использовались. А чаще представителя какой-то семьи называли по имени главы семьи (например, Борис — Борисята, Роман — Ромушкины, Савва — Савушкины, Степан — Степановых, Яким — Якимовых). Были прозвища, которые передавались из поколения в поколение.

Когда родились Акулина Сергеевна и Филипп Сергеевич — не знаю. Умерли в начале 30-х годов. Единственное, что знаю: Филипп Сергеевич был сиротой.

Анна Сергеевна с мужем (начало ХХ века)

Единственная существовавшая фотография Акулины Сергеевны не сохранилась. А вот фотография Анны Сергеевны (сестры ее) с мужем — пример того, как выглядели люди в начале XX века.

У Акулины Сергеевны и Филиппа Сергеевича были дети: девочки — Анна (1904 г.р.), Василиса (1908 г.р.), Агафья (1914 г.р.); мальчишки — Иван (1912 г.р.), Николай (1918 г.р.).

Василиса — моя мама.

Уклад жизни на селе в начале XX в. был таким же, как и по всей России — чтобы прокормиться, надо было работать от зари до зари. Так и работали — пахали, боронили, сеяли, жали, косили, молотили, заготавливали дрова. Земли было маловато. Землю давали по наделам, по «душам». Но «душой» считались только мужчины — если появлялся в семье мальчик, то семье выделялся надел, если же девочка, то такого надела не давали. Мужских рук не хватало. В семье Зыряновых (Натальи Павловны и Романа Анисимовича) был только Михаил (младший сын Никита появился в 1918 г.), а у Дудиных (Филиппа Сергеевича и Акулины Сергеевны) — сын Иван (младший сын Николай родился тоже в 1918 г.). Поэтому девочки рано начинали работать в поле. Как только могли сидеть на лошади, так начинали боронить, а потом и хлеб жать, связывать снопы, работали и на молотьбе, ухаживали за скотом.

Девочки очень рано начинали прясть. Каждой надо было к замужеству приготовить приданое, поэтому пряли всю зиму. Летом работали в поле до поздней осени, а зимой при свете лучинок (электричества в деревнях не было) сидели и пряли. Чаще всего им некогда было ходить в школу. Так моя мама и осталась неграмотной. Ее все время заставляли прясть. Но это была необходимость.

Только благодаря тому, что много трудились, жили хоть и не богато, но не были «босяками». Вся одежда была из домотканого полотна. Ткали скатерти, рушники (полотенца). Их еще и вышивали очень красиво. Пришивали к этим рушникам кружево, связанное своими руками. О чем жалею — было у меня несколько рушников, вытканных руками моей мамы еще в девичестве, очень красивых и ценных. Я их не сберегла, пришли они в негодность…

Моя бабушка, Наталья Павловна, кроме домашних дел, шила полушубки на заказ, а дедушка зимой занимался извозом. Ездил на ярмарку в Ирбит (знаменитую на Урале в то время не менее, чем Нижегородская в России), с ярмарки привозил соль, чай, сахар, иногда отрез ситца.

В хозяйстве было много домашнего скота (коровы, лошадь и т. д.), без этого прожить в деревне было невозможно. Трудились все время: надо было скот напоить, накормить, сена дать, коров подоить, телят обласкать. И не один раз в день. Да за ними всеми надо было еще и убрать, вычистить конюшни и стайки. Работы хватало. Не ленились. Долго не спали. Еще надо было и печи топить, и еду какую-то варить. Но только труд позволял жить «справно»…

Так и жили обе семьи в трудах и заботах.

И вот у Анисковых (Зыряновых) подрос юноша Михаил, а у Филиппа Сергеевича и Акулины Сергеевны — дочь Васёнка.

Михаилу приглянулась ладненькая Васёнка, и никого, кроме нее, он не соглашался сватать. Поженились они в 1927 году.

Гуляли целую неделю, стол был полон всякой еды. По этому случаю были заколоты теленок и поросенок. Молодые — красивые и нарядные. На невесте «парочка» (юбка и кофта) из шура (ткань типа атласа), переливающегося от зеленого к фиолетовому. На женихе рубаха из того же материала.

Я помню эту мамину «парочку». Она хранила ее всю свою жизнь, сохранила до последних дней, и в гроб мы маму положили в подвенечном наряде. А папину рубаху перешили мне на кофточку, когда я училась в институте. До сих пор переживаю — что была за необходимость перешивать такую бесценную вещь?

Васёна и Михаил — мои родители

Жизнь в новой семье для Васёнки складывалась, по-видимому, счастливо. Она об этом часто вспоминала и всегда с теплотой. Да и с золовками (сестрами мужа) сохранились хорошие отношения до конца жизни. И Богу угодно было сделать так, что в самые трудные часы, когда мама покидала этот свет, к нам пришла ее золовка, моя тетя Анна Романовна, которая и обмыла маму, и обрядила ее в последний путь. Я тогда была потрясена и благодарила тетку: «Это Господь тебя прислал именно сейчас».

А в то время (в 1928 году) золовкам было по 18, 14, 12 лет. У них никогда не было никаких «разборок» — кому что делать. Бабушка Наталья так вела домашнее хозяйство, что молодую сноху даже баловали. У мамы это время было, наверное, самое счастливое в жизни, но — увы! — очень короткое.

Мама рассказывала, что ее воспринимали как подростка и часто сравнивали с Никитой, папиным братишкой, которому в ту пору шел 11-ый год.

«Идем, — рассказывала мама, — рожь жать. Михаил с девками впереди. Мы с Никитой сзади бежим. А соседи говорят:

— Вон Ромушкины в поле пошли, и робетёшки за ними бегут».

Тётя Дуня рассказывала, что мой папа, раз он был старший и мужчина, каждой из них давал задание, кому что надо делать. Например, жали. Жнут, жнут. Устали.

— Перекур.

Он спрашивает:

— Ну, Анна, сколько ты нажала? А ты, Авдотья? А Федора?

— А ты, товарищ? — говорил он, обращаясь к Василисе.

А она, подбоченясь, ему в ответ:

— Я тебе не товарищ, а Василиса да Филипповна.

В 1929 г. у моих родителей родилась дочь Зоя, но она прожила совсем немного, умерла. А в январе 1930 г. родился мой брат Анатолий, в котором дед Роман Анисимович «души не ведал». Да и тетки от него были без ума. Баловали и все время таскали на руках.

Михаил в армии (1930–1932 годы)

Осенью 1930 г. Михаила Романовича призвали на действительную службу. Василиса свою постель-перину убрала на чердак и, пока не вернулся Михаил, так и спала без постели.

Василису в это время мобилизовали на лесозаготовки, несмотря на то, что у нее был маленький ребенок. Это тогда никого не интересовало.

Молодые женщины и хрупкие девчата зимой в мороз валили лес, пилили дрова по пояс в снегу. Без теплой одежды — ее в то время просто не было. Современные теплые колготки, шерстяные рейтузы и термобелье никому даже присниться не могли. Они носили множество холщовых юбок, длинных и широких. Эти юбки от снега намокали, от мороза застывали колоколом. А на ногах… не сапоги или валенки! Нет — обутки с онучами (портянками, тоже холщовыми). Носков теплых не было. Мама всегда изумлялась, как ей тогда удалось выжить.

До образования колхоза жизнь в деревне была спокойной и размеренной, так как советская власть установилась там без особых потрясений. В 1930 году стали создаваться колхозы, и началось разорение крестьянских хозяйств. Дошел этот вал и до Писанца. Тетя Дуня рассказывала, что Роман Анисимович отвез на колхозный двор 300 пудов пшеницы (возил на двух лошадях), в колхоз отдали 2 коровы, лошадь, муку, заготовленную на еду. Из остатков муки, что осталась дома, Наталья Павловна испекла несколько калачей и раздала по одному Василисе, Авдотье, Анне и Федоре, один оставила себе.

Так пришел конец их хозяйству. Они остались ни с чем. В колхозе зерно поделили на всех, даже тех, кто никогда не работал и в колхоз ничего не принес. На трудодни ничего не давали — просто нечего было давать. Следующий год был неурожайным. Начался голод.

Михаил Романович пришел из армии в 1932 году, работал какое-то время на Кировке пожарником, а потом вернулся в Писанец, его назначили бригадиром. Но дела в колхозе шли из рук вон плохо. Народ не хотел работать даром. Бригадира на собраниях все время ругали. А что он мог сделать?! Началось раскулачивание. Теперь-то официально признано, что на Урале кулаков не было. Были хорошие хозяйства у трудолюбивых хозяев.

Семью сестры Натальи Павловны вместе с маленькими детьми посадили в телегу и увезли в неизвестном направлении. Имущество забрали. А имущество-то все было — домотканые половики. И семья сгинула навсегда…

Народ из деревни побежал.

Но уйти из деревни было очень сложно. Паспортов в деревнях не было, а справку, удостоверяющую личность, просто не давали — так держали народ на привязи. Дуне (сестре Михаила) и Агафье (сестре Василисы) удалось достать справки. В сельсовете работал их знакомый парень, а они были молодыми бойкими девицами, они его и уговорили. На Кировке в то время открывалась шахта. Новой шахте присвоили имя Кирова, вот и весь поселок стал так называться. И они отправились на шахту в надежде заработать кусок хлеба. Первое время они ночевали под сосной… в буквальном смысле слова. А когда их приняли на работу, дали койку в общежитии и талоны на питание, то (по словам тети Дуни) от счастья они были на седьмом небе. Стали работать, стали получать паек. Один они съедали на двоих, второй — берегли. За неделю скапливали какой-то запас и несли в Писанец кусочки хлеба: Дуня — в свою семью, Агафья — в свою.

В 1934 году в бригаду, в которой работала Дуня, понадобился каталь, и Дуня уговорила своего брата Михаила пойти на шахту. А ему в колхозе нечего было терять. Так вся семья: бабушка с дедушкой, мама с папой и мой брат Анатолий — все оказались на Кировке. Михаил и Василиса устроились на шахту. Жили на частной квартире, потом им дали комнату, в которой так и жили все: Наталья Павловна, Роман Анисимович, Михаил, Василиса, Анатолий, Агафья (сестра Василисы), Иван (брат Василисы). Но была работа, давали пайки. Получили земельный участок, на котором стали выращивать картошку. В 1935 году родилась я, в 1937 — брат Витя. Мама моя не стала работать.

В 1939 году задумали строиться. Дедушка Роман Анисимович получал землю и выбирал место, чтоб было недалеко от школы. «В случае какого лихолетья, — говорил он (со слов моей мамы), — чтоб робетешки могли добежать до школы и в плохонькой одежонке». Как в воду глядел — лихолетье уже было не за горами…

Это он перевез из Писанца сруб, заготовленный для летнего дома. А большой дом, пятистенок, добротный и красивый, остался в Писанце.

Сруб дедушка перевозил на лошади и часто в поездки брал с собой Анатолия. По словам тёти Дуни, он вообще везде его таскал за собой. Привязанность у них, видимо, была взаимной. (Когда Анатолий пошёл в школу, то на вопрос, какое у него отчество, ответил: «Романович»). Анатолий помнил эти их поездки. Сам рассказывал. Дни зимой короткие. Холод. Дед укутает ребёнка в тулуп, усадит в сани. И они едут по зимнему лесу. Анатолий помнил вой волков в ночи.

А я деда помню очень смутно, уже больного, тогда он в основном лежал на печке. Почему-то он всегда лежал с палкой, уперев палку одним концом в потолок, а вторым надавливал на живот.

Роман Анисимович Зырянов

Когда смотрю на фотографию деда, удивляюсь тому, что, оказывается, мой брат Виктор — почти копия деда, только дед на фото с бородой и старше. И ростом дед был примерно как Виктор. Интересно, что Виктор никогда не ел кисель и свеклу. Оказывается, у деда были те же вкусы. Даже в тяжёлые времена, голодные, он не притрагивался к этим продуктам.

Нрав у деда (по словам его дочерей, маминых золовок) был суровый. Они его боялись. А моя мама всегда говорила, что Роман Анисимович был справедливый. Дело, видимо, в том, что мои тетки (мамины золовки) были медлительными до крайности, — это его раздражало. Сам-то он, видимо, был очень шустрый, работящий, раз в исправности содержал большое хозяйство.

Память, которую оставил после себя Роман Анисимович, — дом, мой родной дом, где прошло мое детство, а по сути, связь с домом и не прерывалась никогда.

И в доме ведь ничего почти и не изменилось за всю жизнь, только сменили крышу, когда-то покрытую тесом. Это было, когда брат Анатолий уже стал работать. А кровати, сколоченные дедом, заменили на современные, когда я стала работать. Пол покрасили, и то не весь, уже когда я была взрослой.

Мой родной дом — пос. Бурсунка, ул. Дальневосточная, 88

Мой неказистый старенький, такой родной дом, мое родное гнездо…

Всю жизнь меня тянуло домой. И когда я училась в Ирбите, в институте, ездила часто домой, иногда и зайцем на товарном поезде — лишь бы домой. И потом, работая в Мостовой, ходила почти каждую неделю домой. Топала по полям в полном одиночестве — лишь бы домой. Позже, уже из Иркутска, ездили часто на Урал, а с 1975 г. по 1999 г. я там проводила каждую осень. В начале 90-х так на Урале жила чаще, чем здесь, в Иркутске. Уже имела свою семью, свой дом, все равно поездки на Урал назывались «поехать домой».

Из этого дома проводила в последний путь свою дорогую маму. (Умерла она 8 ноября 1991 г., не пережив смерти сына, моего старшего брата Анатолия, он умер 28 ноября 1990 г.). Из этого дома похоронила и своего младшего брата Виктора, который не прожил и года после смерти мамы. (Он умер 5 октября 1992 г.). Виктор помыкался по жизни и вернулся в родной дом в 1990 г. перед смертью Анатолия. Из всего родного гнезда я осталась одна, и мне выпала горькая участь — прощаться с домом, что было так же тяжело, как проводы близких людей…

На похоронах Романа Анисимовича, 1940 год.

Крайние справа — Наталья Павловна и Михаил Романович.

На похоронах Романа Анисимовича, 1940 год.

В первом ряду: Витя (второй слева), Юля (третья слева), Толя (крайний справа); во втором ряду (слева направо): Федора Романовна, Василиса Филипповна, Евдокия Романовна, Екатерина Романовна, Анна Романовна.

…Весной 1940 г. умер Роман Анисимович, а осенью 1940 г. осудили и отправили на полгода на принудительные работы Михаила Романовича. Да! Опять все рухнуло. Сломалась жизнь семьи, которая только-только стала налаживаться. К этому времени Михаил Романович работал уже в шахте и какое-то время заменял бригадира. Задача бригадира была, кроме всего прочего, — следить за дисциплиной. Порядки в то время были строгие, а законы и того строже. За прогулы, например, отправляли в колонию на исправительные работы. Михаил не прогулял, не опоздал. Он, будучи бригадиром, позволил человеку, бывшему накануне на дне рождения, приступить к работе. По правилам, существовавшим на шахте в то время, бригадир не должен был это делать. Но тому человеку грозили исправительные работы, и Михаил пожалел его, допустил до работы. А тот пообещал, что отработает смену как надо. Но фискалы — это не выдумка, не литературный прием. Они были везде. Был такой и в том месте в то время. Донесли. Проверка. Суд. Принудительные работы получил Михаил Романович. Его отправили на станцию Исток (где-то под Свердловском). Мама ездила к нему раза два на свидания, но мы отца уже никогда не видели. Срок наказания заканчивался в июне 1941 г. Мы считали дни, когда папа освободится, но началась война, и его отправили на фронт.

В 1941 г., в ноябре, когда немцы были уже под Москвой и Гитлер планировал провести парад на Красной площади, на защиту столицы были брошены дивизии сибиряков и уральцев. Так Михаил Романович, сражаясь под Москвой (возможно, в штрафбате), был ранен в левую ногу выше колена и ниже, о чем он сообщил домой в письме из госпиталя. Мы, дети, почему-то верили, что из госпиталя папа вернется домой. Помню, что выбегали в огород, там вдалеке, на горизонте, иногда проходили какие-то поезда. Мы кричали, махали руками, чтоб папа нас увидел, когда будет проезжать.

Его подлечили. Начался 1943 г. Битва за Сталинград. В этой битве мой папа пропал без вести. Бабушка его и Никиту, о котором вообще ничего не известно, ждала до конца своих дней. Были случаи, что через несколько лет после войны солдаты возвращались: кто из плена, кто из лагеря — плена, но уже советского. Эти обстоятельства вселяли надежду, и мама, да и мы, надеялись. Мама день памяти по папе стала отмечать 9 мая уже где-то в 90-е годы, а так все ждала…

…Моя мама, Василиса Филипповна. Васёнка, Васёнушка, Васёна, Васса…

И осталась в 1940 г. моя маленькая худенькая 32-летняя неграмотная мама без средств к существованию, без работы, с тремя маленькими детьми: Толе — 10 лет, мне — 5 лет, Вите — 3 года. На фотографии с похорон деда мы все там есть. Такими и были после ухода отца. А в поселке, кроме шахты, всех «учреждений» — школа и магазин. Но маму почему-то не брали на работу. (Сейчас-то понятно, почему).

Только благодаря тому, что за маму замолвила словечко А. А. Сухова, ее взяли в школу уборщицей. Анна Александровна Сухова. О ней я вспоминаю с великой благодарностью. Она не раз оказывала нам (в частности, мне) неоценимые услуги. Вечная ей память!

Народ в посёлке, где мы стали жить, был разношёрстный: тут и вербованные на шахту, тут и репатриированные (в последние годы войны), солдаты наши, освобождённые из плена (их не отпускали домой, на шахте они отбывали наказание), тут и беженцы (хоть слова такого тогда не было). Аборигенов в посёлке не было. Народ, собравшийся с разных углов, и вообще народ «с Волги, с Вятки». Поэтому наши интересовались земляками. Писанские разбрелись по шахтам. И слово «писанский» было как пароль, то есть «наш» человек. (Конечно, писанские тоже были разные люди, и наши это понимали). Но «писанский» значит «писанский». Свой.

А бабушка Наталья Павловна родом была из села Шогрыш, в Писанец когда-то вышла замуж. Её село было очень далеко, связи с земляками не было. И вот обнаружилось, что учительница русского языка у моего брата Анатолия — внучка человека из села Шогрыш. И бабушка его знает. Этого было достаточно, чтоб принимать у нас Анну Александровну Сухову (это она была учительницей Анатолия) как родственницу. Она бывала у нас, ходила к нам в баню, они с бабушкой дружили, много разговаривали. Её содействие и помогло маме устроиться в школу уборщицей.

«Уборщица в школе». Сейчас любой, услышав это, скажет: «Ну и что? Работа как работа». Но не те были времена и не те условия.

Начальная школа № 3 — это деревянное двухэтажное здание с печным (!) отоплением, без горячего водоснабжения. (Туалет, правда, был при здании, значит, была холодная вода). Уборщицы (а их было всего две) обязаны были, кроме мытья, протопить все печи. Не помню, сколько их было, но печи были в каждом классе двухэтажного здания. Никаких подсобных рабочих и в помине не было. Дрова пилили, кололи, таскали на второй этаж сами. Привозили эти дрова из леса большими хлыстами, и бедные женщины их пилили, кололи. Но это было полбеды. Дрова всегда были сырые. И они, конечно, не горели. Мы как-то старались маме помочь, но мы с Витей были еще совсем маленькие. А чувство бессилия перед печкой, которая дымит и никак не разгорается, помню.

Я рано стала помогать маме мыть полы в школе, в которой всегда было холодно: печки топились плохо, на 2-ом этаже не стали учиться, его закрыли, печки там не топили, в школе от этого стало еще холоднее. Воду грели в огромных чанах на кухне, но пока с этой теплой водой дойдешь до класса, она остынет, намочишь тряпку вроде бы теплой водой — пол покрывается ледяной коркой, идешь снова за горячей водой.

Мама всегда была на работе, эти чертовы печи ее выматывали совсем. А ведь дома были дети, корова, огород…

Но с нами была бабушка Наталья Павловна, это нас и спасало.

Несколько лет мама поработала в школе, а потом перешла в магазин. И опять же: «Уборщица в магазине. Ну и что?». Но ведь не было и там никаких подсобных рабочих, ей приходилось таскать мешки с продуктами, ящики и топить печи с теми же проблемами. Единственное, что было здесь получше: поменьше площадь, меньше печек. Но зато грязи было хоть отбавляй. Асфальта в поселке не было, грязь за ногами с улицы прямиком попадала в магазин. Мыли пол два раза в день. Это уже говорю со знанием дела. Не помню, были ли у мамы выходные, а то, что не было отпусков, — это точно.

С внучкой Надей, 50-е годы

Единственное, что позволяла заведующая Наталья Борисовна в знак особого к маме расположения — работать мне вместо мамы во время покоса. Это было уже когда я училась в институте. Мама с теткой Анной Филипповной (своей сестрой) и дядей Александром (мужем сестры) уходили на покос, а я работала в магазине за маму. Но это были уже 50-е годы.

А тогда, в войну и первые годы после войны, хлеб и какие-то продукты выдавали по карточкам. (Это не талоны 90-х годов). Чтоб получить паек, продавец от карточки отрезала талончик размером примерно 1 см ×1 см. Таких талончиков на карточке было 30 или 31 в зависимости от количества дней в месяце. Карточки были разного цвета: для кого норма 300 г — например, розовые; у кого норма 500 г — зеленые; норма шахтера была 1 кг 200 г — у них другой цвет. А продавец отчитывался за каждый талончик. Для этого их наклеивали на листы бумаги по цветам. Работа была утомительной и трудоемкой. Продавщицы обычно не успевали справиться, задерживались до ночи на работе. Часто просили маму помочь им. Как-то даже я помогала. Маме доверяли. Я не помню случая, чтобы мама что-нибудь приносила из магазина. Только то, что получала на карточки. А карточки в войну — это все. Лишиться карточек — лишиться жизни.

Но самая тяжелая работа в магазине (в моем представлении) — стирка халатов. Это тоже была обязанность уборщицы. И продавцов в магазине было, по-моему, всего два, и продуктов не так уж много, но халатов было много, и они всегда были очень грязные. Отбеливающих средств не было никаких, о стиральных машинах тогда и не слыхивали. Стирали руками. Вначале мама приносила домой эти халаты и стирала дома, но для этого тратилось много дров, надо было таскать и вытаскивать много воды, поэтому мы с мамой стали ходить в общественную прачечную. В поселке была общественная баня, а при ней прачечная. А что такое прачечная в шахтерском поселке военных, да и послевоенных лет? Это не машины-автоматы — это корыто, стиральная доска и огромная лохань для полоскания белья.

Василиса Филипповна, 50-е годы

Обычно стирающих женщин было несколько, каждая у своего корыта. Пар стоял такой, что лампочку на потолке не было видно, от нее исходил тусклый свет, в котором женщины казались какими-то призраками. Мама стирала, а я полоскала, потом мама складывала эти ненавистные халаты в ведра и несла на коромысле через весь поселок. Я тоже что-то несла. Зимой возили на санках. После того, как они высохнут, я гладила. Ох, как я их ненавидела!

Промтоварный магазин появился в поселке уже в 50-е годы. А в войну какие промтовары? Хотя шахтерам выдавали «мануфактуру» (так это тогда называли), но этим ведал шахтком (профсоюзный комитет на шахте). У моей двоюродной сестры Валентины (дочери Агафьи) отец работал в шахте, так они за годы войны обогатились. Тогда говорили: «Кому война, кому мать родна».

С появлением промтоварного магазина в поселке мама стала работать там. И доработала до самой пенсии. Это было в 1963 г. А до этого несколько лет я ее уговаривала оставить работу, доказывала, что мы с братьями сможем ее содержать. Я уже работала, да и братья тоже. Она никак не соглашалась. Мне казалось, что так я забочусь о ней. Но она была мудрой и понимала, что жизнь переменчива, и заработанная, пусть и небольшая, пенсия — основа жизни. Так и получилось. У меня обстоятельства изменились, Анатолий заболел, Виктор «заколобродил». Сам временами был между небом и землей. А она заработала свою пенсию, на нее и жила, еще и нам помогала. Мама не раз говаривала, что сватья, Марина Константиновна, завидовала ей (не черной завистью, конечно, а по-доброму): «Вот, сватья, у тебя есть свой, пусть и небольшой, кусок хлеба. А я как буду жить?». (У Марины Константиновны не было пенсии, потому что она не работала на производстве. Тогда мало кто из женщин, имеющих мужей, работали).

У мамы к пенсии было какое-то особое отношение. Мы над этим смеялись. Уже в наше время, получив пенсию, она кланялась и произносила: «Спасибо партии и правительству. Не жнем, не сеем, а денежки имеем». А позже говорила так: «Спасибо Горбачеву. Не жнем, не сеем, а денежки имеем». Было смешно. Говорила она с юмором, и в то же время и отношение ее сказывалось.

Всю жизнь она содержала огород и очень долго держала корову. Когда не стало коровы, брала поросят, их выкармливала. Весь огород и в 1991 г., последний год ее жизни, был засажен ее руками. Всю жизнь в трудах, в хлопотах и заботах…

Заботилась она и о нас (сейчас я уже имею в виду «сибирскую» семью — обо мне, Марине и Алеше). Когда мы остались одни, две зимы она жила в Иркутске, хоть для нее это было ой как не просто!

А ее посылки нам! Сколько мяса она нам посылала, сколько варенья, лука… Как-то присылала даже картошку в посылке. На все мои возражения она отвечала очередной посылкой. Я ей доказывала, что мы не бедствуем, мы не голодаем. Она изумлялась: «Да как же можно жить, когда кажная луковка с купли?!».

А какая хлопотунья была!

И ведь удивительное у нее свойство было: относиться к себе с иронией, с усмешкой. (Эта ее черта передалась и Анатолию). Она, например, говорила: «Страсть люблю баско носить и сладко исть». Это была горькая ирония. «Баско носить», а сама всю войну и позже носила чуни. Это такая обувь, похожая на огромные калоши, толстые, как автомобильные шины. Они были огромных размеров. Предназначены были для шахтеров, но на поселке были распространены. Как она их таскала на своих ногах? А относительно «сладко исть», так я сомневаюсь, ела ли она сладко когда-нибудь. Она же все время кому-нибудь что-нибудь припасала. А в последние годы ее жизни были талоны.

Удивительно, как она смогла сохранить себя, свой светлый ум, сохранить мудрость и юмор.

Василиса Филипповна, 70-е годы

Юмор… Например, такая ситуация: вчера мы с ней были в бане, я спрашиваю: «А где бельишко твое? Дай выстираю». Ответ: «Я его в химчистку сдала». Надо было видеть это белье! А химчисток в поселке сроду не бывало. Где-то слово это слышала и вставила.

Приходит из магазина (когда очереди были и все по талонам), говорит там про какую-то тетку: «Вот пристала ко мне, спрашивает, чем я занимаюсь, чем занимаюсь. Сама всю жизнь на лавочке просидела, а у меня спрашивает, чем занимаюсь. Я ей ответила: «Петушков вышиваю». Она и замолкла».

Маме говорю: «Ты не ходи в дранье, у тебя же есть что надеть». Она отвечает: «А я и так одна на поселке в кринплине хожу».

Собирается в магазин. Покрывает голову новым платком, до этого надевала точно такой же, но ношеный. Я говорю: «Что это ты новый платок вытащила? Тот хорош». А она в ответ: «А что? Тебе жалко? Пусть я еще покрасуюсь».

Кто-то, побывав у мамы в доме, изрек: «Старушонка маломальска, а в избе у нее хорошо». Эта фраза маме очень понравилась, и она часто ее повторяла. А уж когда я к ней приезжала и затевала генеральную уборку у нее в доме, то она непременно это повторяла.

…Тридцатые годы были трудными, собственно, как и вся жизнь моей мамы, но она их вспоминала часто со смехом. Например, рассказывала, что она любила спать и спала очень крепко. Она была кормящей матерью, Анатолий был еще младенцем. И вот ребенок в зыбке. Мамаша кормящая крепко спит. Ребенок плачет — она спит, ребенок плачет сильнее — она спит. Свекор Роман Анисимович не выдерживает, берет ребенка и несет, подкладывает мамаше и ворчит: «Ну, жаба тебя возьми! Как только можно так спать?». Сейчас бы это звучало примерно так: «Ну, блин, ты даешь!».

Второй случай. Жили уже на Бурсунке, в своем доме. Мы, дети, еще маленькие. Мама уже не работает. Папа работает на шахте. Он возвращается ночью со второй смены, стучит в дверь — ему не открывают. Мама спит. Он стучит в окно — мама спит. Он продолжает стучать — результат тот же. Наконец он выставляет раму (окольницу, как говорила мама), залезает в дом, идет открывает дверь, выходит на улицу, вставляет окольницу, ее прибивает. Заходит в дом, ложится спать. Мама спит.

А сколько бессонных ночей ей потом пришлось скоротать!

Василиса Филипповна, 90-е годы

И часто свои рассказы мама заканчивала с удивлением произнесенной фразой: «И какая же я крепкая, Бог со мной. Так долго живу». Это уже когда она в годах была…

Детство. Юность

Имя мне дал мой брат Анатолий, к тому времени, когда я появилась на свет, ему было 5 лет. У тетки Мани, папиной сестры, была девочка маленькая — Юля. Он посмотрел на нее (то ли девочка ему понравилась, то ли ее имя) и сказал, что им надо такую же.

Интересное совпадение: в нашей родне две Юлии, два Виктора, два Анатолия (двоюродные), две тётки Анны.

Первые впечатления, что помню, связаны с дедушкой, даже не с ним, а с палкой, которой он упирался в живот. Но это была не палка, а валёк. Были такие приспособления для катания белья. Утюгов не было, в обиходе в то время было еще много холщовой одежды, так ее после стирки катали, чтоб размять немного. Вот из этого приспособления палка и использовалась.

Очень смутно помню папу. Иногда мне кажется, что помню, но это может быть образ, составленный по рассказам мамы и теток. А ощущение чего-то светлого осталось. Помню (это же было до войны) белый хлеб, знаю, что он принесен папой.

Вспоминаю. Мы еще маленькие. Витя сидит на нижней ступеньке крылечка. Видимо, весна, очень солнечный теплый день. И вдруг откуда ни возьмись на Витю налетает наш петух, клюет его в верхнюю губу. Крик, шум! Кто-то отгоняет петуха. Шрам на губе у брата остался на всю жизнь.

Светлые воспоминания всплывают о бабушке Наталье Павловне. Она нас вырастила, жила с нами все трудное для нашей семьи время, оберегала и заботилась о нас с братьями. Как могла, помогала моей маме. Моя мама бабушку Наталью называла «мамонтя» («мамонька»), хотя та приходилась ей свекровью. Так трогательно! Мне это очень нравилось.

Бабушка Наталья Павловна с младенцем

Мы, и я, и братья, любили бабушку, и не было случая, чтобы мы ослушались ее. Никогда у нас не было криков, бабушка говорила спокойным ласковым голосом.

Она обладала способностью лечить людей. Но она не была знахаркой. Она лечила с помощью молитв. Ребятишек к ней носили со всей округи. Иной раз принесут к ней ребенка, худого, сморщенного, как старичок крошечный. Страшный. Она и болезнь называла «собачья старость». Она понаговаривает молитву, пошепчет, в печку ножками ребенка толкает; сидя на пороге, какие-то манипуляции руками над ним производит, и — через некоторое время снова приносят того же младенца — морщинки расправились, на ребенка стал похож. Порозовел и улыбается.

Лечила она и другие болезни, лечила и скот, заговаривала вымя у коров. Все это я отлично помню. Всех, кто к ней приходил, вылечивала. Эти способности она очень хотела передать мне, все говорила: «Учись, мила дочь. Пригодится». Но я отказывалась: «Баба, я же пионерка. Я не могу». Такие мы были атеисты. Сейчас сожалею, ведь могла научиться у бабушки многому полезному.

Хотя, вспоминаю, зубы заговаривать в прямом смысле, то есть снимать зубную боль, я могла. Когда училась в пятом классе, несколько раз пришлось убедиться в этом. Помогала одноклассникам. Но «коммунистические» идеалы победили во мне склонность к «знахарству».

Бабушка всю жизнь маялась ногами. По отрывкам каких-то разговоров между своими тетками, ее дочками, я поняла, что она когда-то сильно застудила ноги. И виноват якобы в этом дедушка Роман Анисимович. Он заставил ее что-то делать, и она долго была в холодной воде. То ли косила в болоте, то ли еще что-то другое делала. И сколько помню бабушку, ноги у нее болели всегда, она ходила с трудом, всегда с бадожком, и то только по дому и по ограде, и очень редко выходила за ограду, если некому было выгнать корову в стадо. Ноги всегда были опухшими. Она каждое утро их бинтовала, вечером бинты снимала.

И вот как-то приехали ставить бабушке пиявки. Пиявки в большой стеклянной банке. Бабушка освобождает от одежды ногу. Нога опухшая. Из банки достают пиявку, другую, их много. Эти твари ползают по ноге. Противные. Смотреть страшно, но любопытно. Вот они замирают. Присосались. Ужас — они начинают раздуваться! От страха сердце сжимается, но стоишь, смотришь. Наконец, они, раздутые, отваливаются. Сердце колотится. Их собирают.

После такой процедуры бабушке становится легче.

И как же она с такими ногами управлялась по хозяйству? Всю работу по дому делала бабушка, да еще и шила до глубокой старости. У нее была швейная ножная машинка «Зингер». Мне она шила платьица вначале из ситца, а потом уже другие ткани стали появляться. В памяти платьице из сатина (оно, наверное, было не первым, но первым запомнилось): черный сатин, а по нему мелкие не то цветочки, не то ягодки. Платьице «в татьянку», рукав фонарик, застежка на спине: много-много мелких пуговичек. Пока я училась в школе, бабушка меня обшивала. Даже из шинели перешила мне пальто. Ходили к ней и соседки с заказами, какие-то немудреные вещицы она шила для заработка. Денег не было ни у кого. Платили кто чем может: кто кусочек сахара, кто какую-нибудь тряпочку, кусочек ткани и так далее.

У бабушки было «Евангелие» в старинном блестящем красивом переплете. Она его читала вслух вечерами. Знала много молитв. Молилась каждое утро и вечер. Молилась о нас, внуках, и — главное — о своих сыновьях.

Уехала от нас бабушка уже после войны, году в 49—50-м, переехала она к своей дочери Анне, у которой в это время были маленькие дети, Мишка и Вовка. Переезд бабушки мы переживали очень тяжело, хоть переезжала она недалеко, на соседний поселок, на Кировку. Мы плакали. Бабушка тоже была расстроена.

И в той семье, мне кажется, у нее не было покоя, хоть жила она у дочери. Тетка Анна была медлительная. Зять — хозяин никакой. Дети непослушные, беззаклишные (как говорила бабушка), они вечно орали, прыгали, везде лезли, ссорились, дрались. У них всегда было холодно, неуютно. В доме шум, гвалт… Мне было очень жалко бабушку.

Умерла Наталья Павловна в 1956 году на 76-ом году. Похоронена на кладбище возле Артёмовской школы № 2.

В школу я пошла в 1943 году. Учиться мне нравилось, училась хорошо. Очень нравилась учительница. Она с нами ставила пьесы «Двенадцать месяцев», «Как повяжешь галстук — береги его». Какие-то танцы разучивали. Детство есть детство. И не совсем уж оно было унылое, хоть военное время, конечно, сказывалось. Помню, на какой-то праздник, возможно, на Новый год, нам давали «пироженое». О таких «пироженках» недавно в какой-то передаче вспоминал Олег Табаков, он же мой ровесник. «Пироженка» — это кусочек серого хлеба величиной чуть больше спичечного коробка, а на нем горка сахарного песка, желтенького, шевелящегося.

Зимой сорок третьего произошло нечто необъяснимое, что встревожило маму и бабушку. Поздний вечер. В доме тишина. Мама сидит у стола в прихожке, занимается починкой. Все спят. И вот она видит, что откуда-то из-под печки появилась черная кошка, она медленно подошла к блюдцу с молоком, из которого обычно лакала наша кошка, полакала и исчезла. Наша серая кошка в это время мирно спала на печке. Маму взяла оторопь. Утром эту историю она рассказала бабушке, они долго потом обсуждали эту тему. Были очень взволнованы: решили, что это знак беды (что вскоре и подтвердилось: получили известие о том, что отец пропал без вести). Они все говорили, что это домовой таким образом хотел предупредить о грядущих несчастьях.

А я и сейчас не могу объяснить все это. С улицы кошка не могла попасть, потому что зимой все кошкины ходы были закрыты, завалинки вообще были под снегом. Мама же всегда говорила: «Мне это не поблазнилось. Я слышала, как эта кошка лакала молоко».

Этот год был очень тяжелым для нашей семьи. Лето было дождливое, в огороде стояли лужи, накопали очень мало картошки, ее экономили, тянули до весны. Раз мало картошки, то и того хлеба, что получали по карточкам, не стало хватать. А зарплата у мамы, несмотря на непосильный труд, была совсем небольшая.

Мой брат Анатолий вынужден был оставить учебу (он учился тогда в шестом классе, ему было всего тринадцать лет) и пошел работать на шахту. Бабушка всегда со слезами провожала его на работу. Работал на вентиляторе, потом в механических мастерских. Роба его всегда была промаслена мазутом. Придя с работы, эту робу он оставлял в сенцах. Штаны так и стояли, как он их поставит. Утром опять их надо было надевать. Бабушка вставала ночью и заносила в дом это сооружение, чтобы к утру согрелось. Под эту робу бабушка, конечно, что-то теплое мастерила. Толя был маленький, щупленький, это позволяло ему залезать в какие-то щели в больших механизмах. Мужики в бригаде этим пользовались. И там, где не мог пролезть взрослый мужик, это ловко делал мой брат. Залезет куда-то и, лежа на холодных железяках, что-то там делает. Отвинчивает или, наоборот, завинчивает. Он там и застудил свои почки.

Картошки мало. Помню эпизод. Мы, кажется, с Витей, были у тетки Анны Филипповны (они жили через дом от нас), она нас покормила чем-то и дала три картофелины. Надо было пройти до дома совсем немного. Снег лежал очень глубокий, в снегу узенькая тропинка. Кто-то из нас оступился на этой тропинке и упал в снег. Картофелины вылетели. И мы давай их искать в этом белом глубоком пушистом снегу. Конечно, не нашли. Как мы расстроились!

Чувства сильного голода не помню, бабушке, видимо, удавалось нас чем-то накормить. Но чувство несытости было всегда. (Это слово — несытость — недавно Олег Табаков где-то произнес. Это очень точное слово. Олег Табаков часто, как никто другой, вспоминает в публичных выступлениях это время).

11 лет, 1945 год

Зимой корова не доилась, а вообще она была нашей кормилицей… А как мы ждали, когда отелится корова! Отелится корова — появится молоко. Несколько дней и ночей бабушка с беспокойством ходит в стайку к корове. Бабушка озабочена. Мы поглядываем. И вот в одно прекрасное утро бабушка, улыбаясь, говорит, что появился на свет теленочек. Теленка мы еще не видели. А на столе стоит кушанье, что-то вроде запеканки. Бабушка подоила корову, но это еще не молоко, это молозиво. Она его запекла, и вот — оно! Мы в восторге! На следующее утро в общую чашку нам наливают немного молока (уже настоящего), и мы каждый своим кусочком хлеба макаем в это молоко Вкуснота! Через несколько дней из этой общей чашки мы уже ложками черпаем молоко. Ура! И вот, наконец, нам дают по кружке молока каждому. Ну что может быть лучше на свете: кружка молока с хлебом! Но хлеба не хватает. Он по карточкам. И карточки отменят, кажется, только в 1947 году.

Я до сих пор люблю молоко с куском хлеба. Конечно, молоко сейчас не то, да и хлеб тоже не тот. А тогда долгие годы кружка молока с куском вкусного хлеба были любимой едой. Молоко у нашей коровы было очень вкусное. А когда хлеб стали свободно продавать, без карточек, то и он был очень вкусным. Сейчас при всем многообразии сортов хлеба такого нет. Тогда он был натуральным…

Корова… Корова, конечно, нас спасала. Но ведь корова — это не механизм для выработки молока. Чтоб она давала молоко, ее надо накормить, напоить. И кормить круглый год. Летом она пасется, а зимой ей надо сено. А сено доставалось моей бедной маме, ох, как трудно!

Во время сенокоса, когда я уже подросла, меня оставляли домовничать. Я оставалась хозяйничать на два дома. Время сенокоса — это июльский зной, от которого страдали и коровы, поэтому коров на пастбище выгоняли очень рано, чтоб до жары они могли спокойно пастись, часов в 11 их пригоняли, а вечером, как жара спадет, их выгоняли снова. Моя главная обязанность — подоить коров и выпустить в стадо. Вставать надо было в 4 часа утра. Меня будила соседка, но чаще я просыпалась сама. Мне нравилось вставать рано. Подоишь коров (свою и корову тетки Анны), выгонишь их, напоишь телят, уберешь все молоко, приберешь все в доме, вымоешь пол, вымоешь крылечко и сядешь на это самое только что вымытое крылечко с книжкой. Все в доме сделано, ничто не отвлекает. Еще не жарко, солнышко ласковое. Сидишь и читаешь. Блаженствуешь.

А для взрослых покос — трудная пора. Покосные угодья далеко. За Буланашом. Этот поселок появился только после войны, там открылись новые шахты. До поселка километров 10–12, автобусов в то время не было, шли пешком, а от Буланаша еще километров пять. Уходили на несколько дней, иногда на неделю. Значит, за спиной котомка с поклажей, на плече литовка, грабли. Мама все это тащит на своих худеньких плечах. Но самое трудное — на покосе.

Покос в июле. Если нет дождя, значит, жара. От жары у мамы всегда болела голова, да и еда была очень скудная. Но она косит, выхода-то нет. Косит, пока из носа не пойдет кровь. Потом полежит немного, чуть отойдет — и опять за работу. Этот изнурительный труд позволял содержать корову, значит, и нам выживать.

Маме помогали ее сестра Анна Филипповна (тетка Анна) и муж сестры Александр Гаврилович (дядя Александр). Без их помощи, хоть выбейся из сил, мама не справилась бы. Сено надо было и сметать, и вывезти из леса. Вывозили большую часть сена зимой. Помогал дядя Александр, добрейшей души человек.

Анна Филипповна и Александр Гаврилович

(тетка Анна и дядя Александр)

Отвлекусь. Уж больно любопытна история женитьбы этих таких разных людей. Анна Филипповна — властная, жесткая, была в семье старшей, поэтому считала, что имеет право вмешиваться в жизнь сестер, брата, племянников. Своих детей у них не было, они умерли в младенчестве. У нее всегда были любимчики и нелюбимчики. Любимчиков осыпала почестями. Но все могло измениться в любой момент. Если ей что-то не понравится, вчерашний любимчик мигом слетит со своего пьедестала и получит по полной программе, а нелюбимчик тут же окажется в придворных. Она почти всегда находилась в ссоре с кем-нибудь из родственников. Часто ссорилась со своей сестрой Агафьей, та ей не давала спуску, была независима, обеспечена. А с мамой она не ссорилась, потому что мама ей не перечила, у мамы просто не было выхода.

Александр Гаврилович — молчаливый, спокойный, ни на что не реагирующий. (Так казалось, что он ни на что не реагирует, а умер он от инфаркта прямо на автобусной остановке).

В детстве дядя Александр очень любил пенки с топленого молока и частенько их съедал крадучись. Его ругали и как-то припугнули, что если он еще раз съест пенки, то его женят на Анке Филипповой. Она жила где-то недалеко. И однажды он увидел ее, сидящую у раскрытого окна, черную, страшную, с растрепанными волосами. Он так ее испугался, что никогда в жизни больше не ел пенок.

Но женился (или женили) на ней.

Вообще тетка Анна очень помогала нам, но и гоняла нас нещадно, ругала и попрекала тоже очень. Мы ее боялись. Она у нас была как надзиратель. Бывала у нас каждый день и следила за нами. Я, когда уже стала бегать на танцы, каждый раз собиралась под ее неусыпным взглядом. Обязательно вдогонку скажет с издевкой: «Ну что? Выснарядилась, масленка?»

Мама же не ругала нас, не наказывала. Я работу по дому старалась делать без напоминаний, потому что рано поняла, если я сделаю что-то по дому, значит, маме это не надо будет делать. Как-то мама ругала Витю за что-то, Анатолий подошел к маме: «Не ругай его. Он у нас ведь даже папу не помнит». Мама эту фразу помнила всегда и каждый раз плакала, повторяя ее. И к Вите у нее было особое отношение.

Мама меня не наказала даже тогда, когда я совершила проступок, оставивший след в памяти на всю жизнь.

Я сожгла деньги. Не помню, сколько лет мне было — еще небольшая, но уже разумная. Мама получила денежку (это была сторублевая большая коричневая бумажка), положила на полочку в кухне под газетку. Я стала наводить порядок на полке, решила сменить газетку, скомкав ее, бросила в печку, печка топилась. А когда пришла мама и сказала, что под газеткой лежала денежка, я остолбенела. Мама разрыдалась. Я готова была понести любое наказание, хоть все получилось случайно. Я уже понимала значение денег. А что значит лишиться денег в наших условиях?!

На шахте были списки детей, отцы которых воевали на фронте. А наш папа ушел на фронт не с шахты, поэтому нас и не было в списках детей фронтовиков. Им давали какие-то подарки от шахты, выдавали валенки, еще что-то, а мы ничего не получали. Только уже в конце войны кто-то за нас похлопотал, и мы получили американские подарки.

Сейчас понимаю, что в ту бедность эти подарки никак не вписывались, выглядели нелепыми. А мне нравились: там был сарафан черный или темно-синий (сейчас бы я сказала, из крепа), с молнией на спине. К нему небольшой жакетик, на котором были украшения как пуговички (сейчас бы назвали их клепками) красного цвета. Мне так нравился этот наряд, я им любовалась, примеряла, вертелась перед зеркалом. Но он был на взрослую девушку. Его потом мама отдала жене своего брата Николая, тете Тасе. Мне было так обидно, что мой любимый наряд отдали. А платье пестренькое (вроде как из штапеля) с широкой юбкой я носила, уже когда работала, ездила в нем на велосипеде.

Евдокия Романовна, Анна Романовна, Федора Романовна

(тетя Дуня, тетя Анна, тетя Федора)

Из военного (и первые годы после войны) помню, как приходили к нам бабушкины дочери (тетя Дуня, тетя Анна, тетя Федора), когда две, когда все три, приходили мыть дом. Дом мылся от потолка до пола. Никакой отделки не было, все было деревянное. В доме поселялся запах свежевымытых деревянных стен, пол мылся с песком. Позже появились какие-то половички, и их стелили на этот выскобленный пол.

Это было перед Пасхой, в пост. Бабушка потом всех угощала кулагой. Что это? Это что-то похожее на пюре, сладковатое и вкусное, коричневого цвета. Что-то вроде сусла, как сейчас вспоминаю. А на Пасху бабушка обязательно красила яйца и что-нибудь пекла.

А мне она к этому дню всегда шила новое платьице. Так что мы знали этот праздник.

Мороженое мы тогда не знали. Бабушка давала нам замороженные творожные шарики. Очень вкусно. Это было уже тогда, когда появилась еда. И, видимо, было то, что мы не хотели есть, отказывались, тогда бабушка говорила: «Может, вам дать чибрики в меду?» Что такое чибрики, мы не знали. Но, видимо, что-то несбыточное. Сейчас знаю: чибрики — разновидность пышек.

А вы ели когда-нибудь парёнки? Конечно, современный человек понятия об этом не имеет. А в нашем детстве парёнки — это и конфетка, и жвачка, и ириска, все в одной маленькой морковке. Потому что парёнка — это пареная морковка. Есть поговорка: «Нет ничего проще пареной репы». Но это поговорка. А нет ничего вкусней, слаще пареной моркови.

Осенью, когда в огороде убирают морковку, ее сортируют: та, что покрупней, спускается в яму на зиму, а мелкую, величиной с указательный палец, откладывают. Затем эту мелкую морковку моют и кладут в корчагу — очень большой глиняный горшок. Его наполняют доверху морковкой (без воды) и ставят в русскую печь, когда она уже протопилась, погасли угли, и уже загребли загнетку. Корчагу, закрытую плотной крышкой, переворачивают вверх дном и отправляют в печку на сутки.

На следующее утро достают из печки эту корчагу, переворачивают, открывают — и лакомство готово. Морковка тепленькая, мяконькая. Берешь ее в рот с тоненького кончика, губами отодвигая легонькую пленочку, эта пленочка остается в руке, а морковка, сладкая, ароматная, уже во рту. Есть ее можно сколько угодно.

После морковку, которую не съели, раскладывают на лист и ставят в печку, только чуть остывшую. И эти парёнки подсушиваются.

Подсушенные парёнки — это уже не только лакомство, это и жвачка, потому что они жуются очень долго. От этого удовольствие получаешь еще больше.

А часть парёнок специально пересушивают, дают им даже чуть подгореть. Тогда это уже заварка для чая. Так и называли: морковный чай.

Между прочим, народная медицина и сейчас настоятельно рекомендует употреблять в пищу морковный чай — очень вкусный, полезный, стимулирующий, повышающий иммунную систему напиток. Экологически чистый.

Учащиеся 4-го класса Бурсунской начальной школы № 3. Юля Зырянова в верхнем ряду в центре, 1946 год

В пятый класс я пошла уже в школу № 2. Ведь ходили пешком в такую даль! И ребятишки с Кировки — тоже туда ходили пешком. Эта школа-семилетка была одна на всю округу. Туда ходили и мы, бурсунские, и кировские, и со всего Егоршино.

Мне нравился и русский язык, и математика. Очень нравилась учительница по математике, Валентина Петровна. Она так вела уроки, что просто невозможно было не знать математику.

И в то время я даже не знала, какой предмет мне больше нравится — русский или математика.

Мы были смешные: с одной стороны, умели шалить и шалили в школе, с другой, были очень серьезны. Я была пионервожатой у шестиклассников, хотя сама училась только в седьмом.

Отрядные вожатые со старшей пионервожатой. Юля Зырянова крайняя справа в первом ряду. Артёмовская семилетняя школа № 2. 7 класс, 15 лет. 13.05.1950 г.

То ли за активную общественную работу, то ли за хорошую учебу я была награждена поездкой в Свердловск на зимние каникулы во Дворец пионеров.

Впечатление потрясающее: заходишь во Дворец и сразу попадаешь в подземное царство Хозяйки Медной горы. И сама Хозяйка тут, и Данила-мастер, здесь же Серебряное копытце и другие герои сказок Бажова.

О том, что я буду учительницей, я знала всегда, сколько себя помню, столько и знала. Правда, говорили, что совсем маленькая я хотела быть продавцом. Я этого не помню. А о том, что учительницей, — ясно и всегда. После седьмого класса со своей подружкой поехали в Свердловск поступать в педучилище. Сдали с ней хорошо экзамены, пошли на зачисление.

Свердловский Дворец пионеров. Юля Зырянова слева в первом ряду. 7 класс. 15 лет. 9.01.1950 г.

Нас зачислили, но обнаружилось, что нет общежития, только частные квартиры, которые мы сами должны оплачивать. Ни у меня, ни у нее таких возможностей не было. Я не могла позволить себе тянуть с мамы деньги на оплату квартиры.

Что делать? Подумали-подумали и забрали документы. Вышли. Сели на крылечко возле училища, сидим плачем. Обхватили головы руками, уткнулись в колени и, такие несчастные, рыдаем. Подходит какой-то человек, спрашивает, что случилось. Мы со слезами кое-как объяснили. Он нам и говорит:

— Напрасно сидите, слезы льете. Вот тут недалеко строительный техникум. Там недобор. У вас оценки хорошие?

— Хорошие, — отвечаем мы.

— Ну и топайте туда. Там и стипендия больше и общежитие есть. С вашими оценками вас сразу зачислят.

Побрели мы туда. Сдали документы. Зачислили нас. Наступил сентябрь, начали заниматься. Хожу на занятия, как на каторгу: все мне не нравится, хоть и предметы общеобразовательные пока (история, история архитектуры и пр.). Страдаю. Плачу. Прошло недели две, я не выдержала и написала домой слезное письмо. Не была уверена, что меня поймут. И вдруг за мной приезжает тетя Тася (жена маминого брата, дяди Коли). Я так обрадовалась! На этом закончилось мое обучение в строительном техникуме Свердловска. И вот ирония судьбы — в этом самом техникуме в то время обучался и Шипицин Толя. Но наши линии тогда не пересеклись.

И вот я снова дома. Счастливая и довольная. Но учебный год давно начался, все мои одноклассники в 8 класс перешли в школу № 1. Я хотела их догонять, но меня не принимают: то ли времени прошло много, то ли лимит какой. Они ходят в школу, а я — нет. И мама пошла к А. А. Суховой (в то время она была уже зав. районо), она посодействовала.

Помогло и сейчас — меня приняли. Пришла в свой родной класс, хотя и измененный. Добавились ребята из других школ. Но костяк класса остался наш — из 2-ой школы. Начала учиться. Училась хорошо, но такого удовольствия от учебы уже не было. Я много пропустила, где-то догнала, где-то остались пробелы. И математика была уже не такой родной и близкой, физику терпела, а с химией отношения не сложились. Где-то что-то не усвоила, и ее я не любила. Училась без троек, но такого, чтоб у меня были пятерки по всем предметам, уже не было. Училась хорошо, но без вдохновения. Сказался большой пропуск.

Да и условий особых для занятий у меня не было. В школу ходили пешком, это мы топали мимо школы № 2, в которой учились раньше, мимо кладбища, переходили по мосту речку и еще шли по городку (школа № 1 была городской). Дорога занимала минут 45 в одну сторону, столько же обратно. Иногда, когда были какие-то мероприятия, в школу приходилось ходить и дважды. От домашних дел меня никто не освобождал. А вечером, когда семья собиралась дома, вообще негде было заниматься. Да еще каждый вечер приходила тетка Анна и сидела у нас допоздна. Я приспособилась к обстоятельствам. С вечера ложилась спать, а ночью, когда все спали, вставала и занималась. Чаще всего просыпалась в 4 утра, делала уроки и потом шла в школу.

Обучение в старших классах было платным.

К тому времени наша семья увеличилась. Анатолий женился, появилась в семье Шура, а после, в 1952 году, и Надюшка. Но когда Анатолия забрали в армию, Шура с Надюшкой уехали в Турино, к матери Шуры, и жили там, пока Анатолий не вернулся…

Наша семья, 1954 год

После девятого класса опять же при содействии А. А. Суховой меня приняли на работу в детсад, который выезжал на дачу. Тогда, наверное, эта практика только внедрялась. Детский сад был ведомственный, принадлежал радиозаводу.

Меня (мне было 16 лет) взяли помощницей воспитателя в младшую группу. Выехали в какую-то деревню. Все было очень хорошо оборудовано.

Помню, что все время была в напряжении: дети не хотели спать днем и долго не засыпали вечером, все возились, кричали, пока не придет воспитательница.

Юля с Шурой

А я все лето искала башмаки малышу, который звал меня Махаловна. Он все время терял свои башмаки, а я ходила и искала. За лето я там отъелась. Такой вкусной еды прежде не ела. На завтрак бутерброд из кабачковой икры на кусочке свежеиспеченного из белой муки калача. Запиваешь какао с молоком. Объеденье!

За лето я заработала уйму денег. Мне купили фабричный костюм (настоящий пиджак с подкладом, юбка), отрез креп-жоржета на платье. И, самое главное, — мне купили туфли, даже две пары. И одни из них — мечта поэта. Всю жизнь потом искала подобные им, не нашла. Это не были туфли для Золушки. Они были удобны, практичны и красивы. Скорее всего, это туфли для весны-осени. Коричневая добротная кожа, кожаная подошва, рант, закрытые, но не очень, плотно облегающие ногу, потому что на взъеме резиночка, а резиночку закрывают два клапаночка, которые завязываются коричневыми шнурочками, на концах которых не то бантики из кожи, не то кисточки. Я их носила очень долго, да и сейчас бы поносила.

Шестнадцать лет

Школу я закончила в 1953 году и поступила в институт.

Учительский институт очень меня устраивал: учиться два года, нет английского. Учительский институт набирал студентов, чтобы их быстро отправить в школы. Не хватало учителей средних классов. Поэтому программу пединститута приспособили к данным условиям: у нас не было иностранного, сокращены программы марксизма-ленинизма, политэкономии, несколько сокращен старославянский язык. Но от этого мы нисколько не страдали, а совсем наоборот. Но было усилено изучение современного русского языка, школьной грамматики и особенно методики преподавания русского языка в средней школе.

Учиться было интересно, легко. Я этого хотела. Да и все у нас пришли в институт вполне сознательно. Среди студентов было много учителей начальных классов, воспитателей детских садов. Нас, школьников, было не так и много.

Время было веселое, хорошее, хоть несытость и присутствовала. Но это мелочи — мы на это не обращали внимания. Все были привыкшие. Ели бутерброды с маргарином и вермишель, сдобренную маргарином.

Хлеб был уже свободно, без карточек, в столовой он лежал нарезанный на тарелках. Можно было зайти, заказать чай и поесть хлеба. Мы иногда так и делали.

Но раз в месяц, получив стипендию, мы шли обедать в ресторан, неизменно заказывали шницель, нам этого хватало поесть до отвала. Шницель был такой вкусный, натуральный, поджаренный, величиной с ладонь. К нему подавалась еще и картошечка, и немного зеленого горошка. Для полуголодных студенток это, конечно, была царская еда.

Мне очень понравилась практика в школе. Я хорошо провела уроки (и русский, и литературу) и ходила очень гордая собой. А в связи с практикой вспоминаются забавные случаи.

Для практики студент учительского института должен был составить дословный план урока, включая слова: «Здравствуйте, садитесь!». Так вот, один практикант начал свой план со слов: «Захожу, здороваюсь» и так далее. И так все это зазубрил, что, зайдя в класс, так и произнес: «Захожу. Здороваюсь». Нам это рассказали перед практикой, и нам так эта байка понравилась, что все время, пока мы учились, так и приветствовали друг друга. Всегда нам было ужасно смешно, хоть посторонние не понимали, над чем так хохочут девицы.

Вторая байка, столь же популярная в нашем кругу в то время. Учитель-практикант втолковывает что-то ученику, тот смотрит тупым взглядом. Этот снова повторяет несколько раз. Наконец, горе-учитель говорит: «Ну что же ты не можешь понять? Я сам уже понял».

Заканчивалась учеба, предстояло распределение. Я, хоть и хорошо училась, но все равно беспокоилась: не хотелось попасть в Гаринский или Таборинский районы Свердловской области (таежную глухомань, где связь с миром только по зимнику).

Мама пошла к А. А. Суховой. Та по-прежнему была зав. районо. И на меня пришел персональный запрос, мне было обеспечено место в Мостовской средней школе.

г. Ирбит, май 1955 г.

В городском саду

И вот Мостовая. Это почти дома, от города всего 7 км, которые я и преодолевала пешком почти каждую неделю.

Мои братья

Выросли мы с братьями в одном гнезде, в одних условиях, но каждому из нас была уготована своя дорога, своя линия жизни.

Анатолий

Брат Анатолий в 1947—48 годах от шахты был направлен на учебу в ремесленное училище, где юноши получали рабочие специальности. Там обеспечивали и питанием, и формой. Годы были очень трудными, послевоенными, так что это было немаловажно. Из шинели от формы позже бабушка сшила мне пальто. В училище он получил специальность — слесарь шахтного оборудования.

В сравнении с работой на шахте учёба в училище для брата была отдыхом. Да и позже служба в армии в курортном Крыму, в городе Саки, не была уж очень обременительной после его шахтной закалки. Правда, тут добавилась забота о семье, которая ждала его на Урале. К тому времени у него были уже жена Шура и старшая дочь Надя.

Анатолий, служба в Крыму

В 1957 году в Москве, впервые в Советском Союзе, было грандиозное международное событие — Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Тогда все эти события воспринимались как что-то невиданное (так оно и было), необычное. В составе делегации от Свердловской области был мой брат как представитель рабочего класса. Этим он гордился и, подшучивая над собой, долго хвастался. Впечатление у него, конечно, было потрясающее. «Подумать только, — говорил он, смеясь, — я, писанский, оказался на Всемирном (!) фестивале. Фантастика!»

В 1965 году по возвращении из Монголии мы осенью были на Урале. В это время брат лежал в клинике, в Москве. Шуре каким-то образом через дальних родственников, живущих в Москве, удалось его устроить в клинику. Какое-то время Шура была там, но ей надо было выходить на работу, она вернулась. В Москву поехала я, навещала его в больнице. Как-то одновременно со мной навестить брата пришел Коля Дудин, наш двоюродный брат, который учился в Егорьевске в летном училище. Мы совсем немного посидели возле брата, как с Колей случился обморок от запаха и всего увиденного. А было отчего падать в обморок. Большая палата, все больные — тяжёлые, отделение — урологическое, значит, и запах специфический.

Толя и Шура

Состояние брата было тяжёлое: ему удалили почку, а в оставшейся обнаружили камень. Но он, как всегда, меньше всего думал о себе. Меня он старался побыстрее выпроводить, заботясь, наверное, чтоб я не упала в обморок. Я старалась держаться, в обморок не падала, но было тяжело. А каково же было брату?

Там, в клинике, я увидела коллекцию камней, извлеченных во время операций из почек. Трудно было поверить в то, что всё это могло образоваться в человеческом организме. Поразило многообразие камней: разные по форме, по цвету, гладкие и пористые. Запомнился камень красноватого цвета с крупное куриное яйцо, и совсем поражающий воображение — камень, как коралловая друза — несколько прозрачных, торчащих как пальцы, сросшихся у основания камней.

Брат выкарабкался. Получил инвалидность по медицинским показателям, но не хотел мириться с участью инвалида. «Что, — говорил он, — я сейчас в свои 35 лет сяду на лавочку?» И он не сел на лавочку, а когда стало получше, вернулся на шахту. И, будучи на инвалидности, проработал на шахте еще 15 лет, до законной шахтерской пенсии.

Потом частенько от него можно было услышать: «У меня завтра праздник», — говорил он шутя. Я удивлялась и, конечно, спрашивала, что же за праздник у него. Он с гордостью шутливо говорил: «Мне завтра принесут пенсию». А пенсия у шахтеров в те годы была вполне приличная. Для него получение пенсии и было праздником, только он один знал, чего ему стоило заработать эту самую пенсию. Ведь камень в единственной почке всю жизнь его беспокоил. Сколько раз он был на грани, когда были сильнейшие приступы! Но чуть полегчает — и он уже старается что-то делать.

Он один из первых на посёлке, если не самый первый, соорудил теплицу на металлическом каркасе. Каркас сварил сам, очень гордился этим. Это было тогда, когда он ещё что-то мог делать по хозяйству.

Как-то мы с Шурой осенью копали картошку в их огороде. Брат сидел на дорожке, ведущей к бане, что-то рассказывал, развлекал нас и вдруг расплакался: «Я, — говорит, — сижу, лясы точу, а копать-то я должен, но ведь я не могу». Это был единственный случай, когда он потерял самообладание. А всегда держался, не подавал вида, что ему плохо, старался шутить, чаще всего над собой. Самоирония — вообще было главное в его характере. Он неоднократно вспоминал, смеясь, как он назвался Романовичем при поступлении в школу. «Вот, — говорит, — какой я бессолый, даже отчество свое не знал».

В конце 80-х годов у них на Буланаше еще пекли хороший хлеб, натуральный, булки были свежие, пышные, вкусные, но «неэкономные». Принесут две булки хлеба. Он с интонацией слабого больного человека произносит: «Так болеем, так болеем, что двух буханок хлеба не хватает».

Часто повторял, что он же писанский, вкладывая в это такой смысл: вроде что с меня возьмёшь — я же писанский, сродни недотёпе. Это было и лукавство, и какая-то игра, даже кокетство. Недотёпой-то он никогда не был, никто так и не считал.

«Вот я такой!»

В 1980 году отмечали 50-летие брата и выход его на заслуженный отдых. Я какое-то время жила на Урале. Тогда Первым секретарем Свердловского обкома КПСС был Ельцин Б. Н. Много говорили по телевизору о том, что он ходит в народ, общается с людьми, разгоняет аппарат чиновников и т. д. Как-то по телевизору показали, как Борис Николаевич отвечает на вопросы телезрителей. Тогда это было очень необычно.

Меня поразило, что секретарь обкома отвечал, почему плохо с молоком, почему нет в продаже не то чайников, не то ножниц и т. д. А у нас в Иркутске на таком же посту был Банников, так мы его никогда и не видели.

На меня передача с Ельциным произвела впечатление, и я, сидя у телевизора, всё восхищалась. Брат смеялся: «Нашла, чем восхищаться. Да он же, Борис Николаевич, настоящий пройдоха, выпивоха».

А позже, когда у власти стал Горбачёв, то каждую передачу, где показывали Михаила Сергеевича, брат комментировал: «Ну, Мишка! Ты плохо кончишь».

Не дожил мой брат до событий начала 90-х годов, не успел убедиться в правильности своих оценок.

Вот тебе и «писанский».

Витя

То ли так было предначертано свыше, то ли собственная гордыня одолевала, то ли просто глупость и легкомыслие в поступках, но он, человек добрый по натуре, только очень закрытый, своей жизнью распорядился не лучшим образом. Или, по-другому сказать, жизнь с ним обошлась неласково.

Они с братом рано стали делать всю мужскую работу по хозяйству: и на покос их стали брать очень рано, и дрова — их обязанность, и все другие работы. Это они лопатами копали наш огромный огород. Витя очень рано научился доить корову. И когда я уехала учиться, а потом жила в Мостовой, помощником мамы по хозяйству стал Витя. Он делал всю домашнюю работу.

Виктор (в центре) с друзьями, 50-е годы

После школы закончил ФЗО (тогда так назывались училища — фабрично-заводское обучение), получил специальность — электрослесарь шахтного оборудования. Стал работать на шахте. Всё ладилось. Работа слесаря, как говорили братья, была нетрудная: когда все механизмы в шахте исправны, все работает, то и слесарю вроде бы и делать нечего. Но если что-то вышло из строя, то объявляется настоящий аврал. Витю ценили на работе. Рассказывали, что он частенько выручал свой участок во время каких-то нестандартных ситуаций. Если что-то там сломалось, вышло из строя, весь участок под угрозой остановки, но ничего не могут исправить, то вызывают

Витю, даже если это не его смена, он спускается в шахту, начинает ковыряться, и все закрутилось-завертелось. Участок ожил. Чувствовалось, что работа ему нравилась.

Женился. Родился сын. Но что-то не сложилось, развелись. Те родственники запретили ребёнку встречаться с отцом и бабушкой. Моя мама очень переживала по этому поводу. Ребёнок вырос. Отец с сыном встретились случайно, когда сын уже отслужил в армии. Ни тот, ни другой не смогли преодолеть обиды и взаимные претензии, разговор не получился. Так он с сыном и не общался.

Живёт где-то мой племянник, который носит фамилию и имя моего отца — Зырянов Михаил. Очень жалко, что я о нём ничего не знаю.

А в жизни брата начинается череда каких-то нелепых, нелогичных поступков. То он влип в какую-то темную историю. Он был в какой-то компании, что-то там пропало: то ли шапка, то ли платок, его обвинили в мелкой краже. Честно говоря, не думаю, что это сделал он, скорее всего, его просто подставили. Но он получил «химию». Наказание за мелкие провинности отбывали на заводах, видимо, химических. Так он стал «мотать срок» на заводе где-то под Свердловском. Условия были довольно сносные, жил в рабочем общежитии, отпускали иногда домой. Но дома в это время никого не было — мама жила у нас в Иркутске, и он мыкался по тёткам.

Освободился. Ему вздумалось в поисках лучшей доли завербоваться на Дальний Восток. Уехал в Биробиджан. Конечно, там его никто не ждал, никаких «коврижек» никто не приготовил, и он вернулся. Старший брат помог, и его восстановили на шахте. Для шахтёров, имеющих право на льготную пенсию (а это право было не у всех шахтёров), нужен был шахтёрский стаж 10 лет, этим стажем очень дорожили, старались не прерывать его, чтобы выйти на пенсию в 50 лет. Поэтому поездка в Биробиджан всех удивила.

Итак, вернулся на шахту. Анатолий пытался с ним поговорить, но их отношения разладились. Виктор вообще не допускал никого в свою жизнь.

До льготной пенсии он всё-таки доработал. Мы с ним виделись очень редко. Я как-то, будучи на Урале, горько пошутила, что я из Иркутска к маме езжу чаще, чем Витя с Буланаша. Это было близко к истине. Он так редко навещал маму, что у неё это было постоянной заботой. И тетка Анна в каждом письме с Урала добавляла слова: «Вихтор у матери не бывал». Но когда он уехал в Омск с последней из своих жён к её дочери, а мама узнала через какое-то время совершенно случайно, что он переехал с Буланаша, то для неё это было настоящим потрясением, обидой и болью. Она всё сокрушалась: «Что же это он мне не сказался? Я бы ведь его не стала задерживать».

Витя, пятьдесят лет

Приехал он навестить маму в ноябре 1990 г. В это время умер брат Анатолий, а в декабре Витя вернулся к маме окончательно. Так было угодно Богу: одного сына у мамы он забрал, второго вернул. Последний год с мамой рядышком был Витя. Она так настрадалась за него за все годы, что и тут всё время боялась его потерять и постоянно спрашивала, стоило Вите куда-то на минуточку отлучиться: «А Вихтор-от где?», или чаще: «А парень-от у нас где?», «Чё-то Витюшки давно нет». Отвечаю: «Да нет, мама, он только что тут был. Вышел покурить или за водой».

Думаю, что этот мир она покидала спокойно. Витя был рядом до последнего её часа. После ухода мамы Витя остался жить один в нашем доме. Наверное, это был самый трудный год в его жизни. Я какое-то время пожила там, а потом вернулась в Иркутск. Но знала, что ему очень плохо. Он писал письма, старался бодриться, весной посадил огород. Что-то садил сам, что-то помогали, как он выражался, мостовляне. Так он называл свою прежнюю семью, где у него была дочь и к тому времени уже подрастали внуки. Они жили в Мостовой, звали его жить к себе, он и не отказывался, но отложил решение вопроса до осени. Он их изредка навещал, помогал с сенокосом. Но по сути был один. Да и с деньгами было туго. В то время, когда братья выходили на пенсию, их льготная пенсия была вполне приличная — выше, чем у среднестатистического пенсионера (хотя и на обычную пенсию тоже можно было жить вполне нормально), а к 1992-му году шахтёрскую пенсию ликвидировали, их уравняли, а при бешеной инфляции тех лет на пенсию жить было трудно, тем более одному мужчине.

Осенью я к нему собиралась ехать — 9 октября 1992 г. ему исполнялось 55 лет. По каким-то обстоятельствам я не успевала ко дню рождения. Я ему написала, что к девятому я не успеваю, при— еду на несколько дней позже. И билет на поезд у меня уже был на руках.

А пятого октября был день рождения его дочери Тани, он собрался ехать к ним в Мостовую. По пути зашел к Дудиным, у тёти Таси (жены маминого брата) были в этот день блины. Она его пригласила к столу, он поел чуть-чуть, стал уходить. Он спрашивает: «Что же ты не ел блины? Ты же их любишь». Он ответил: «Сестра приедет, накормит меня блинами». Поблагодарил. Вышел за ворота и упал. И всё…

«Кривая» моей жизни

Есть поговорка: «Куда кривая вывезет». Так говорят о чем-то, чего нельзя предугадать, предусмотреть, спланировать.

Куда же вывела меня эта «кривая» линия?

Вспоминая историю моего знакомства с Толей Шипициным, я частенько говорила, что мы с одной улицы, этим вроде бы и объясняется наша встреча. Но это не совсем так, а вернее, совсем не так. В поселке Бурсунка на улице Дальневосточной жила я, а он никогда там не жил. Жила здесь только его мама, Марина Константиновна. Почему так получилось в их семье? Это совсем другая история…

Я знала, что сын тети Марины учится в Свердловске. Все «умные» с поселка учились в Свердловске, а «неумные» прямиком шли на шахты. По детству я даже его немного помнила. Я училась в пятом классе школы № 2, а он в седьмом. Но ходил в школу он с другого поселка — с Кировки, поэтому мы никогда и не встречались. Потом он уехал в техникум.

И вот весна 1957 года. Я третий год работаю в школе в Мостовой. Хоть работаю в деревне, каждую неделю хожу домой. Напряженных пять дней; в субботу, проведя 2–3 урока, иду по бескрайним полям домой, к маме. В воскресенье после обеда — обратный путь.

Работа нравится, давно выпустился класс, в котором я работала с напряжением. Сейчас с детьми никаких проблем. Собой довольна. Как говорила героиня Ф. Раневской: «Никогда не была красивой, но всегда была чертовски мила». Хорошо одета. Добротная модная одежда. Состоятельна. Те деньги, которые я получаю, нам с нашим прежним безденежьем кажутся богатством. Я из зарплаты беру немного себе, остальное отдаю маме. Уже купили швейную машинку, кровать и шкаф (тот самый, что до сих пор стоит на даче в Ханчине), настоящий ковер (он и сейчас в целости-сохранности), Вите — велосипед, о котором он давно мечтал.

У мамы есть возможность покупать ткани, которые уже появляются (хоть и с очередями) в свободной продаже. Мама работает в магазине (пусть и уборщицей), и продавцы время от времени ей что-нибудь подкидывают, а деньги уже водятся. Мама таким образом покупает ткани на наряды мне.

Юлия Михайловна Зырянова с учениками Мостовской семилетней школы, д. Мостовая. 1957 г.

Известной «модисткой» в поселке была как раз тетя Марина, я, стало быть, сделалась ее постоянной клиенткой, — как выражались в поселке, «шилась» у нее.

Весной, когда занятия заканчиваются, у детей экзамены, появляться в школе можно не каждый день и то на короткое время, поэтому домой я ездила почти каждый день. Ездила! Никаких автобусов в то время не было и в помине. Я ездила на велосипеде, который купили Вите. Погода отличная, дорога до деревни хорошая. Я и гоняла туда и обратно.

Брюк для женщин в то время и видом не видывали, а иначе уж у меня-то они были. На мне широкое (из американских подарков) платье, развевающееся от ветра и движения как парус. На голове — копна волос.

Улица наша длинная, дорога единственная. Дом тети Марины на пути. Я, естественно, каждый раз пролетаю на велосипеде в развевающемся платье, с растрепанными ветром волосами мимо их окон.

В это время сын тети Марины приехал к матери доделывать свой диплом. Работал, естественно, на свету, у окна. Он видит почти каждый день девицу, гоняющую на велосипеде туда-сюда, и спрашивает у матери, что это за чудо тут мельтешит перед окнами. Тетя Марина ему что-то рассказала. Думаю, что рассказала что-то хорошее, потому что она ко мне всегда относилась хорошо.

А я тут пришла к ней на запланированную примерку. А ее нет дома. Встретил меня веселый молодой человек приятной наружности. Сказал, что мать скоро придет — надо подождать. Пригласил в дом. Я прошла. Слово за слово — завязалась беседа, и молодой человек «распушил хвост»: давай меня развлекать, создавать впечатление. Рассказывал какие-то байки из студенческой жизни, какие-то анекдоты. Я, пока там сидела, умирала со смеху.

Тетя Марина так и не появилась. Примерка не состоялась, поэтому я пришла второй раз. После этого были какие-то провожания, недлительные прогулки. Но это было совсем недолго.

Впечатление на меня, конечно, молодой человек произвел, но я понимала, что никаких отношений не может быть. Он торопился закончить диплом, и, главное, — ему надо ехать по распределению, которое уже состоялось. Ехать… в Сибирь.

Он уехал в Свердловск на защиту и после сразу прямиком туда, в свою Сибирь.

А я перед этими событиями подала документы в Свердловский пединститут на заочное отделение. Меня зачислили без экзаменов (после учительского института) на третий курс. Я же не собиралась всю жизнь жить в Мостовой, и школу бросать не помышляла. Наоборот, собиралась каким-то образом перебираться в городскую школу, для этого надо было получить высшее образование. Так вот. Он уехал в Сибирь. А я уехала в Свердловск на установочную сессию.

А потом начался новый учебный год в школе. Заботы, уроки, планы, тетради и т. д. Пошла своим ходом моя спокойная размеренная жизнь.

Получила несколько писем из Шилки (это Забайкалье). Письма интересные, хоть пока еще и не такие обстоятельные, какие он потом стал писать, спокойные, без эмоций. В одном из писем он сообщил, что полевые работы у них завершаются, и они всей партией летят в Киев на камеральные работы, то есть на обработку материалов и написание отчета по результатам полевых работ.

Письма стали приходить уже из Киева, не очень часто, тоже вполне спокойные, без эмоций. В феврале 1958 года получаю письмо с фотографией.

Та самая фотография. Анатолий в гуцулке. Киев, февраль 1958 г.

На фотографии красавЕц — привлекательный двадцатипятилетний молодой человек, несколько фасонистый, франтоватый, даже кокетливый, знающий себе цену. В гуцулке. (Это была его голубая мечта — гуцулка, — как потом сам рассказывал).

В марте он сообщает, что камеральные работы завершены. Они возвращаются в Забайкалье, и он на несколько дней заедет к матери. Интересуется, буду ли я в это время на Бурсунке.

Наверное, в школе начались каникулы. Я иду из Мостовой. Захожу к ним, их дом просто по пути. Он выбегает на крыльцо (увидел в окно, что я иду) и поет: «Чу! Идет. Пришла желанная…» (из «Коробейников»). При его абсолютном неумении петь это было смешно, забавно. И очень трогательно. Сердце трепыхнулось.

Наши родственники стали «гужеваться», пировать то у тети Марины и дяди Артемия, то у моей мамы, то у тетки Анны и дяди Александра, они уже чуть не лобызаются друг с другом. А между нами нет конкретных разговоров на тему, интересующую наших родственников. Все разговоры какие-то туманные, неопределенные. Из чего я сделала вывод, что он вроде бы даже и не прочь жениться, но там, где он работает, нормальные люди не живут: там лес, тайга, палатки, холод и т. д. Разговоров о будущем никаких не было.

Прошло несколько дней. Родные пируют, иногда мы с ними. А чаще мы катаемся. Артемий Степанович запрягает лошадь. Я сажусь в санки. Анатолий управляется с лошадью хорошо, и мы летим за огороды, в поля, с леса. В конце марта снега было еще много в полях. Погода хорошая. Морозец легкий. Лошадь бежит резво. Солнце. Снег блестит. Кругом белые поля. Красота!

Но кончились каникулы. Он на лошади отвез меня в Мостовую. Сам уехал в Свердловск и дальше — снова в Сибирь. Никаких обещаний, заверений, слезных клятв и в помине не было. Разъехались и разъехались. Я осталась. Уже с грустью. Он мне рассказал историю отношений с родителями, и возникло чувство жалости… Нет, не жалости, а сочувствия, сострадания, желания как-то помочь. Это чувство меня уже не покидало.

А родственники мои вздыбились. Почему он уехал, а я осталась? Как это так? Почему с собой не взял? Особенно донимала тетка Анна. Я отбивалась и объясняла, что некуда меня взять, жить негде.

— Как это негде жить? Везде люди живут, даже в Агрызе.

Так называлось место в Татарии, куда они с дядей Александром в 30-е годы попали в поисках лучшей доли. Но там не сложилось, они вернулись. Так вот, в этом гиблом (в ее понимании) месте и то люди живут. А тут — «негде жить». Что это такое?

— И здесь можно жить. Все здесь живут, — возражает она.

Объясняю:

— Работа у него такая, какой здесь нет.

— Как это нет? — отвечает тетка. — А сколько людей работает на шахтах?! Что за глупости — работы нет!

Со временем все успокоились. А мои мама и брат Анатолий, мне кажется, были рады: я осталась дома. Для них это было главное.

Через какое-то время получаю письмо и открытку. На открытке — котята.

Эта открытка с котятами (вернее, надпись на открытке) на меня произвела очень сильное впечатление. Надпись на открытке гласила:

«Юленька! Увидев этих котят, я был просто-напросто убит. Полюбуйся и ты на них. Целую. Анатолий».

Я все разглядывала эту открытку и хотела понять, что же это такое, когда двадцатипятилетний мужчина может настолько умиляться изображению котят, и не просто умиляться, а ведь и меня хочет приобщить к этому состоянию, хочет со мной поделиться своими эмоциями, посылая за тысячи километров открытку.

«…Увидев этих котят, я был просто-напросто убит. Полюбуйся и ты на них…»

Это все затронуло что-то в моей душе. И, глядя на открытку, я думала: «Что же ты за человек, Толя Шипицин? Если даже открытка вызвала у тебя сильнейший прилив сентиментальности?» До этого он изображал себя этаким мачо (в теперешнем понимании).

Пришло еще одно или два письма. Как вдруг я получаю письмо, ставшее историческим в наших отношениях. Жаль, оно не сохранилось. Это было, скорей всего, во второй половине мая 1958 года. Он сообщает, что в первых числах июня он будет в Братске, где меня может встретить. Меня приглашает посетить Братск, посмотреть, как тут живут, погостить. Но перед тем, как собираться, я должна зайти к его матери, тете Марине, и попросить от его имени, чтоб она купила черный сатин и сшила ему шаровары, которые я должна с собой захватить, потому что на данный момент он без брюк, так как их у него украли в Иркутске, в гостинице. А там, в брюках, были и деньги. То есть, как я поняла, и купить-то брюки не на что.

Я отвечаю телеграммой, что к такому-то числу, которое было оговорено в письме, прибыть не могу, потому что в этот день экзамены по русскому языку в седьмом классе. Могу прибыть только 12 июня. Ответ: «Прилетай».

Зашла к тете Марине, передала привет от сына и его просьбу. Она восприняла все спокойно. Для нее было, наверное, главное — что я поеду.

А что началось в моей семье! Мама категорически меня не отпускает. Брат Анатолий и слышать не хочет этих разговоров. Он, конечно, тоже не отпускает. А тетка Анна так вообще чуть меня не проклинает:

— Где это видано, где это слыхано подобное?! Чтоб сама куда-то ехала? Если надо, пусть приезжает сам. Забирает или на шахту идет работать. А то такая стыдоба! Сроду такого не видывали, не слыхивали. Срам, да и только!

Мама где уговаривает, где плачет. Я сама в смятении: ведь по сути они все правы. Не принято так поступать, чтоб девушка сама ехала к парню, если статус не определен. Брат Анатолий маме заявил категорично: «Ты ее не отпускай, а то уедет далеко, мы тогда будем ее редко видеть». Мне маму жалко. Мучаюсь.

В конце концов для себя решила, — чтоб не сжигать никаких мостов, — еду в гости. У меня отпуск. А маме я сказала: «Никто не знает, что ждет впереди. Может, я буду всю жизнь жалеть об этом, но я не могу не ехать. Это моя судьба». (И откуда у меня, тогдашней, такие мысли и слова?). После моих слов мама заплакала. А я успокоилась — я приняла решение. Меня перестали «прессовать».

Я начала собираться. Раз еду в отпуск, на дворе лето, складываю в чемодан (довольно приличных размеров) свои красивые наряды. Сложила: фабричный костюм (юбка и пиджак на подкладе) цвета какао с молоком; платье-костюм из крепа, цвета топленого молока, сшитое тетей Мариной, к нему вышитая блузка (гуцулка); платье-костюм кирпичного цвета, сшитое тоже тетей Мариной. Положила свой любимый сарафан из черного креп-сатина, к нему кофточка желтенькая с мелкими черными цветочками из крепдешина (наряд, «слизанный» с героини фильма «Разные судьбы»). Еще пару платьев из шифона и еще и еще что-то. Пару босоножек. Отпуск же — буду там блистать. Собралась. Готова.

Получила отпускные. Часть денег взяла на билет, остальные оставила маме. Поехала в Свердловск, купила билет до Братска через Новосибирск и полетела.

В Новосибирске посадка. Почему-то тут взвешивают мой чемодан, и обнаруживается перегруз. Я должна заплатить. Ну, раз надо, значит, надо. Плачу. И у меня ничего не остается. Но я уже в самолете. Лечу дальше. Интересно, что все это время не было ни страха, ни беспокойства какого-то, ни волнения. Не могу сказать, что мне было все безразлично. Я была как будто в каком-то другом измерении. Что-то несло меня, но меня это не тревожило.

Прилетаем в Братск. Выхожу на трап. Раннее солнечное, какое-то праздничное утро. Перед глазами зеленое летное поле. Меня никто не встречает. Но ведь опять никакого беспокойства. То же состояние. Удивительно!

Вдруг из-под брюха самолета выпрыгивает молодой человек и спрашивает:

— Вы Юля?

— Да, — отвечаю я.

— Я Володя. Мне поручено вас встретить и отвезти на квартиру. Анатолий в поле. Будет дня через два.

— ??? — И никаких эмоций.

От аэропорта до Заверняйки (так называлась улица, на которой стоял дом, куда привез меня Володя Никулин), ехали довольно долго. Но это было все еще утро. Приехали. Он уехал по делам. Я осталась. Обыкновенный деревянный дом, довольно добротный, какие ставят на Руси: прихожая, горница, печь, за печкой закуток. В этом закуточке я и оказалась. Кровать, геологический походный стол, такой же стул — вот и вся обстановка. Но кругом светло и солнечно. Утро солнечное, все еще раннее. Присела на кровать, посидела. Удивительно: то же состояние — вроде и не безразличие и равнодушие, но и беспокойства нет, нет и никакого волнения; безмятежностью это состояние тоже не назовешь. Какое-то странное состояние все это время, как я выехала из Егоршино. То ли судьба меня вела, то ли Ангел-хранитель. Но, видимо, какая-то сила мне помогала.

Сейчас представить страшно, окажись в таком положении, так с ума можно сойти. В чужом городе, без копейки денег, приехала неведомо куда, зачем, встретил чужой человек. «Свой» неизвестно где и когда будет. И будет ли? Ужас!

Так вот посидела, посидела. Мыслей никаких. Уснула. Все-таки утомилась: я же с самолета, первый раз в жизни летела. Кто-то меня будит. Я, видимо, совсем немного спала, потому что все еще утро или полдень. Передо мной стоит Толя.

— Мы, — говорит, — работали недалеко от Братска. Я постарался быстрей сделать дела и вот примчался.

Ну, слава Богу! (И опять же, не могу сказать, что отлегло, потому что ничего и не заклинивало). Поговорили. Передала ему штаны. Приветы. Собрались идти в магазин.

Он мне говорит:

— Вот ты посмотрела, как люди живут.

А я думаю: «Нормально люди живут, есть нормальные дома, нет ни палаток, которыми он меня все время пугал, никакого леса, ни тайги нет».

— Решай: остаешься или будешь возвращаться.

«Как возвращаться? Я только прилетела. Да мне и не на что возвращаться: у меня же нет денег. А что дома скажут? Было столько слез, разговоров, шума». Все эти мысли мгновенно пролетели в голове, и я ответила, что остаюсь.

Пошли в магазин. Купили 2 ложки, 2 тарелки, кастрюльку, одну кружку (вторая у меня была, я ее в дорогу брала). Купили немножко картошки (она была страшно дорогая в то время в Братске), банку китайской свиной тушенки (очень жирной) «Великая стена», баночку крабов (в то время они были очень распространены).

Пришли. Я на хозяйской плитке сварила картошку с тушенкой. Он пригласил своих коллег Алика Корнейчука и Владимира Федоровича Давыдова. Отметили мое прибытие. Давыдов все хвалил картошку, говорил: «Умеют на Урале варить картошку».

И стали мы жить-поживать и добра наживать.

Первую зарплату, полученную Анатолием при совместной жизни, у нас украли. Решили одну денежку (это была тысячная купюра, большая, коричневого цвета) отложить на покупку костюма ему. Надо же было штаны-то покупать! Бумажку я положила под газетку на столе. И вдруг я обнаружила, что этой бумажки нет. Что делать? Мучаюсь. Анатолий в поле. Поделилась переживаниями с соседкой (не хозяйкой). Обе женщины хорошо ко мне относились. Соседка посоветовала сказать об этом хозяйке, у той якобы сын был падок на такие дела. А парень, и правда, иногда появлялся в доме. А в нашем закуточке даже двери не было, он отделялся ситцевой занавесочкой. Я долго мучилась сомнениями. Наконец, собралась с духом и сказала хозяйке. Она не удивилась, не возмутилась, а сразу сказала: «А это он». Деньги мне вернули…

…Получается, что, хоть мы с Толей Шипициным были знакомы год, а виделись-то совсем немного. Какое-то время в 1957 году перед его отъездом в Сибирь и неделя в марте 1958 года, когда он проездом из Киева останавливался на Урале. Поразительно то, что мне-то и самой казалось, что мы знакомы с детства. Почему сложилось такое впечатление? По-видимому, что-то помнилось из разговоров взрослых про их семью, что-то о сыне говорила тетя Марина, что-то он сам о себе рассказывал, когда мы познакомились. Вот и создалось такое впечатление.

Никогда в жизни не задумывалась о том, хорошо или плохо, что не было у нас букетно-конфетных отношений, не было официального предложения руки и сердца, не было белого платья и пупсиков на машине. Этого ничего не было. Да это и не главное. В то время, в лучшем случае, все сводилось к застолью. Белые платья не шили.

Наше событие родственники отметили уже осенью, когда мы приехали в отпуск на Урал. Тетя Марина сшила мне платье из голубого крепдешина, а цветы были уж совсем неуместны, хоть кто-то из родственников настаивал на них. Помню, что мы возражали против свадьбы, на что тетя Марина сказала:

— Как это не отмечать? У меня же один сын.

На что моя мама парировала:

— А у меня одна дочь.

Над Анатолием по поводу женитьбы долго потешались его родственники, особенно Мария Ивановна. Она с издевкой спрашивала у брата: «Что? Если бы не штаны, так мы бы не узнали, что ты женился?» Или: «Если бы не потерял штаны, так ты бы не женился?»

И сами мы какое-то время вспоминали эту историю. Я все допытывалась:

— А если бы я не приехала?

На что он отвечал по-разному: то говорил, что был уверен, что я приеду, не оставлю его без штанов. А то гордо заявлял, что второй раз он бы не позвал, такие предложения два раза не делают.

— Какие предложения? — возмущалась я. — Ты же мне не предлагал руку и сердце, ты же просил приехать и привезти штаны.

Иной раз допытывалась, с какой целью он заставил меня делать выбор: оставаться в Братске или возвращаться. (Узнала, что у него было все решено — он ждал жену). Тут он отвечал неизменно:

— Я хотел, чтоб ты сама приняла решение и сама об этом сказала, чтобы в будущем не могла меня упрекнуть, что я тебя куда-то завез.

Такой вот хитрый ход.

Документ, узаконивший наши отношения, получали в каком-то сарае. Поселок, в котором мы жили — это была зона затопления строящейся ГЭС. Поссовет находился в каком-то сером здании, похожем на сарай. На мне было одно из моих шифоновых платьев, а на женихе — пресловутые штаны, других же не было.

Это здание находилось под горой, а дом, в котором была наша комнатушка, был выше. Когда вышли из поссовета, Анатолий, вскинув картинно руки к небу, воскликнул:

— Что же я наделал?

А какой-то мужик, проходя мимо, спросил:

— Что? Женился?

Наш Алеша сокрушается, что нет на земле места его рождения (Нижне-Илимск, где он родился, оказался в зоне затопления). Нет на земле и места рождения нашей семьи. Заверняйка, где мы жили, — это тоже зона затопления.

Экскурсия на строительство Братской ГЭС (с коллегами по работе), 1958 г.

Когда я говорю «Братск» — это совсем не то, что сейчас зовется Братском. В 1958 году город Братск строился где-то совсем в другой стороне. Ангара еще не была перекрыта. Когда я уже была в коллективе, то нас возили на экскурсию посмотреть на стройку ГЭС. И то, что тогда и после показывали в кинохронике, я видела своими глазами.

В то время был журналистский штамп «покорение Ангары». Но это очень точное слово — покорение. Мы стояли на берегу. По плотине (она еще не была плотиной) сплошным потолком шли огромные машины и сбрасывали в реку огромные камни (прямо целые скалы), вода бурлила, клокотала, казалось, что кипела. Этот поток машин был сплошной и бесконечный. Было такое ощущение, что вода возмущается, негодует.

Так что я свидетель этого исторического события.

Покорение Ангары

…А Заверняйка ушла под воду. Когда задумываешься, то прямо страшно становится, какая масса воды тогда набросилась на поселок. Ведь дом был на горе. И это все оказалось на дне Братского водохранилища.

Итак, я в Братске. Как на другой планете, в другом мире. У меня отпуск. Я отдыхаю. Хозяйство — 2 ложки, 2 тарелки, комната — 1 метр свободного пространства. Совершенно не помню, что едим и едим ли вообще. Наверное, едим в столовой.

Возникла надобность организовать стирку. Хозяйка дала таз или корыто. Я постирала. Полоскать на улице, у колонки. Утро солнечное. Тепло. Красота! И тут на меня набросились полчища мошки. Пока я полоскала несколько штучек, мошка выела мне все глаза, они покраснели и опухли, долго болели. Где-то читала, что изуверский способ пыток — это когда жертву привязывали к дереву и оставляли на съедение мошке и комарам. А я, наверное, с тех пор боюсь всякого гнуса. После я уже в накомарнике полоскала белье. Впечатление от мошки осталось на всю жизнь.

Само собой понятно, что особых прогулок по улице в моем режиме не было, негде было демонстрировать свои наряды. Я в основном сидела дома. Анатолий на работе. Кроме основной работы, инженеры-геофизики подрабатывали операторами на самолете. Анатолий тоже летал в качестве оператора.

В аэрогеофизике в те годы для работ использовался самолет, на нем устанавливался прибор, с которым обычно геофизики ходили по маршрутам. Специальное устройство фиксировало показания прибора, записывающего магнитное поле Земли, получалась запись на ленте, похожая на запись ЭКГ. За работой прибора следил оператор. Работа утомительная, поэтому при возможности операторов подменяли инженеры-геофизики. Полевые работы проводили где-то недалеко от Братска, поэтому Анатолий возвращался каждый день. Иногда уходили на несколько дней. А в те дни, что он свободен, летает оператором. За эту работу получали добавку к зарплате. Так вот, Анатолий то в поле, то летает, то летает, то в поле.

А я отдыхаю. Я тогда поняла, что на свете есть испытание бездельем. Полным бездельем. Когда абсолютно нечего делать. Сидеть дома и ничего не делать. Я что-то читала, что-то вышивала. Но после того напряженного ритма, в котором я жила, работая в школе, я стала изнывать от безделья.

Как-то, прогуливаясь, мы с Анатолием зашли в камералку. Так называли место, где обрабатывали геологические материалы. Вижу довольно большое помещение, что-то вроде фойе клуба или какого-то актового зала. Кучкуются молодые люди. Очень много столов, за которыми сидят девушки, чем-то заняты.

Дома стала расспрашивать. Кто они, эти молодые женщины? Оказалось, что, кроме специалистов-геофизиков, там работают просто жены, которые раньше были кто продавцом, кто бухгалтером. Удивляюсь.

— А что делают те, которые не специалисты?

— Обрабатывают материалы, полученные с приборов, установленных на самолетах.

— А это сложно?

— Нет.

— А я смогу?

— Конечно, — был ответ.

Он никогда во мне не сомневался, а я ни разу его не подвела. Переговоры о моей работе Анатолий всегда вел сам. И тогда, в Братске, и позже, когда я переходила в тематическую партию на Чайковского к Егорову, и после в ОНТИ, и даже при оформлении в Монголию. В Монголии я была по контракту как специалист (хоть и не имела соответствующего образования).

Каждый раз я понятия не имела о предстоящей работе. И только спрашивала у него, справлюсь ли я. Его ответ — «конечно» — всегда вселял уверенность. И я смело шла на новую работу.

Так вот, он переговорил с Володей Никулиным (тот был начальником партии). Володя сказал, что не возражает взять меня на работу, но ставки ИТР нет, он может оформить только рабочим IV разряда. А мне какая разница, кем меня оформят? Я же иду работать временно, от безделья.

Но уже стало ясно, что к началу учебного года в Мостовую я не попаду. Написала в школу письмо. Приложила заявление с просьбой уволить по собственному желанию.

А здесь стала рабочим IV разряда и приступила к работе. Познакомили с Клавой Костыгиной. Она старшая. Геофизик. Показывает мне работу. Я справляюсь. Работа несложная, требует аккуратности и внимания.

Слышу в обиходе много слов, мне совершенно незнакомых, стараюсь вникнуть, понять их смысл. Дома ликбез: спрашиваю то, что не поняла. Анатолий объясняет, рассказывает принцип работы приборов, способ обработки материалов и так далее. Мне интересно, не потому, что я собиралась связать с этим свою жизнь, а просто — интересно. То ли учитель был хороший, то ли ученица способная, меня вскоре посадили на эту саму обработку материалов. А в чем заключался смысл обработки? Запись с ленты, подобную ЭКГ, надо было переносить на миллиметровую бумагу по очень простой методике. Я справилась и долго потом этим занималась.

Итак, я в коллективе. Еще не всех знаю. Приглядываюсь. Рита Туманова ждет ребенка. Маша Пономарева рассказывает о своем маленьком сыне. Часто слышу: Зина, Зина. Понимаю, что какая-то Зина в поле, должна вот-вот появиться. Удивляюсь, как женщина может работать в поле. Поле — это же тайга, там мошка. И что же это за Зина?

И вот появляется в камералке веселая симпатичная девушка. Кто-то вскакивает из-за стола. Ее окружают. Смех, оживление. Это появилась Зина.

В памяти всплыла картина. Маша и Зина сидят у стола друг перед другом и негромко разговаривают. Никто на них не обращает внимания. И вдруг возникли какие-то непонятные звуки с их стороны. Все оборачиваются. Это они, сидя друг перед другом, склонившись и уткнувшись лбами друг в друга, сотрясаются телами и издают какие-то звуки, похожие на всхлипывания. Они хохочут, и чтоб хохот не был громким, его сдерживают: получаются не то всхлипывания, не то хрюканье. Смотреть на них смешно. Все улыбаются.

Я начала работать в июле, а в августе коллектив партии делится на две группы, и в составе одной из них мы с Толей летим на север Иркутской области, в Катангский район, деревню Бур.

Здесь коллектив небольшой. В камералке нас, женщин, пять или шесть человек. Я уже с ними знакома. Меня приняли. С некоторыми из них работала и позже, с некоторыми потом жили в Мегете по соседству (Валя Огиенко и Галя Иванова, их нет в живых уже давно).

Ко мне относятся хорошо, но постоянно потешаются над моими учительскими интонациями, которые долго еще меня сопровождали, над моим желанием кого-то поправить, если неверно говорит. Они меня передразнивают, но это все по-доброму. Я обычно смеюсь вместе с ними.

Но больше всего их потешает, что я — рабочий IV разряда. Это стало прямо «гвоздем программы». Камералка в небольшом деревянном домике. Печку надо топить. Ее обычно кто-то топит (наверное, хозяин дома). Но если надо подбросить дров, то сразу кто-нибудь артистически восклицает: «И где же у нас рабочий IV разряда?» Кругом смех. Все довольны. Не помню, приходилось ли на самом деле топить печь, а эту фразу и реакцию на нее отлично помню.

Задумали как-то всем обществом делать пельмени. Видимо, мясо было. Понадобилось яйцо. Вначале пытались купить, ходили спрашивали яйца, а потом пошли по деревне, заходя в каждый дом, просили одно яйцо. На нас смотрели как на угорелых, которые просят у них неводомо чего. На севере кур не держат. Мы все были удивлены. Пельмени в конце концов сделали. Меня очень удивило, что их едят с бульоном. Все опять смеялись надо мной, когда я сказала: «А у нас на Урале эту воду скотине выливают».

А где мой чемодан с молочно-бежевыми костюмами? Чемодан мы привезли в Бур. Не помню, надевала ли их в Братске, а уж в Буре точно не доставала, тем более шифоновые платья. Август в Сибири — осень, а уж на севере Иркутской области август никак не располагает к ношению шифоновых платьев. По утрам на Ангаре ледяные забереги. Написала маме, чтоб она мне выслала пальто и туфли. (Что носила до того, как получила посылку, не помню). А юбки-кофты попроще, видимо, были.

Получила посылку от мамы, она выслала мне драповое пальто и туфли (а впору получать уже валенки). 25 сентября в Буре лежал глубокий настоящий зимний снег. Это врезалось в память, потому что я совершенно не была готова к таким условиям. В посылке был еще какой-то платок. Валенки серые каким-то образом где-то на складе обнаружились.

Снег выпал, работы свернули. Но нас почему-то долго не вывозили (а может, потому и не вывозили, что самолеты не летали).

В Иркутске мы были уже в октябре. Я, имея чемодан красивой одежды (но совершенно непригодной для жизни), хожу в Иркутске в осеннем драповом пальто, серых валенках (хоть в это время в Иркутске еще тепло и в валенках не ходят), старушечий какой-то платок на голове.

Несколько дней побыли в Иркутске, на совершенно нелегальном положении в какой-то чужой квартире, потом поехали на Урал, у Анатолия был отпуск.

В Свердловске он встретился со своим однокашником Лебедевым Алешей, в честь которого назван наш Алеша. Встретились в ресторане, и Алеша Лебедев все время говорил, что ему не нравится мой старушечий вид.

Будучи на Урале, сходила в районо, забрала свою трудовую книжку. Уволили меня заочно по моему письму, а книжка так там и оставалась. Запись в трудовой сделана рукой А. А. Суховой. Это сейчас для оформления каких-то бумаг содержат целую армию чиновников, а тогда было все проще. Выдавая трудовую, Анна Александровна напутствовала: «Ты школу не бросай, у тебя получится». Ее слова меня и обрадовали, и удивили. Почему удивили?

…Я второй год работаю в школе. Работаю с увлечением. Бывало, чуть не на крыльях летишь в класс: материал знаешь назубок, план урока продуман до мелочей, эмоциональный настрой передается детям. Все ладится, ученики усвоили новый материал, все поняли, даже успела всех опросить (для закрепления) по новой теме. Вдохновленная бегу в учительскую, вся под впечатлением от урока, отлично проведенного.

Так было чаще всего, но иногда были и «серые» уроки. И вот на одном из таких «серых» уроков и побывала у меня А. А. Сухова. Как заведующая районо она приехала в школу с инспекторской проверкой. Никто, конечно, не был предупрежден, и, конечно, на урок она сразу пошла ко мне. (Она же сама — преподаватель русского языка и литературы). Это был урок литературы в шестом классе. Тема: Н. А. Некрасов, поэма «Мороз Красный Нос». В программе не было никаких методических разработок, никаких указаний. Только одно слово: «Знакомство». И я, как теперь говорят, не очень «заморачиваясь», решила — просто почитаю. И надо же было такому случиться, что именно на этот урок и попала Анна Александровна.

Я начала урок. Провела опрос по старой теме, дети отвечали хорошо, не подкачали. Но когда я начала читать поэму, то сразу поняла свою методическую ошибку: ученики сидят, не занятые ничем, просто слушают, а это недопустимо. Хорошо еще, что это был мой любимый шестой класс. Послушные, способные дети — они не подвели. (Случись такое в седьмом классе, урок был бы сорван: те бы обязательно воспользовались ситуацией). Стараюсь выразительно читать поэму и чувствую, что проваливаюсь. Как-то дотянула до конца урока и поняла, что провалилась окончательно. Сил хватило кое-как дойти до учительской, там села на диван в уголок и расплакалась. Собрались на перемену учителя, поглядывают на меня, улыбаются. Надо проводить разбор урока. Анна Александровна говорит: «Да что же тут обсуждать?! Она и так уже сидит, плачет». На том и остановились. Меня взяла такая досада на себя! Потому что уже знала, как можно было бы провести этот урок на «отлично». А перед Анной Александровной было стыдно: такой дурой себя показала. Понемногу я успокоилась. Учителя ко мне относились хорошо, в том числе и директор. Дочь его училась в том самом шестом классе (я вела у них еще с пятого), и он, конечно, знал о всех моих педагогических «изысканиях» из первых уст. (С этим классом как раз и были у меня самые хорошие отношения).

И вот теперь при расставании А. А. Сухова дала оценку моей работе: «Ты школу не бросай, у тебя получится».

Да я и не собиралась ее бросать, но жизнь писала свой сценарий.

Анатолий

Родился Анатолий 12 февраля 1933 года.

Родители его, Иван Филимонович и Марина Константиновна, — выходцы из села Покровское Егоршинского района Свердловской области.

Раннее детство Толи прошло, видимо, там же, в Покровском. Он любил ходить в гости к тетке Анне (сестре Марины Константиновны) и к бабушке Софье (матери Марины Константиновны), но ходил всегда со своим хлебом, нигде не ел чужой хлеб, даже у бабушки Софьи.

Бабушка Софья

Иван Филимонович был отменным плотником и, когда семья переехала на Кировку, своими руками построил красивый, добротный дом. (Потом еще несколько домов поставил там, куда переезжали. Он позже несколько раз менял место жительства). Толе нравилось помогать отцу, он всегда был рядом.

Когда началась война, Иван Филимонович был призван с первых дней, и всю войну от него не было никаких известий.

В 1945 году Марина Константиновна вышла замуж за Артемия Степановича. Для Толи это было потрясением: он помнил отца и никак не хотел признавать дядю Артемия. А в 1946 году Иван Филимонович вернулся (всю войну он был в плену и, видимо, в лагерях). Артемий Степанович ушел к своей семье, где у него было пять дочерей, одна из них — инвалид.

Иван Филимонович и Марина Константиновна какое-то время жили вместе, пытались наладить жизнь, но склеить то, что разбилось, не удалось.

Марина Константиновна ушла из семьи. Толя остался с отцом, и с матерью он не общался до 1952 года, долгих пять с лишним лет.

Марина Константиновна поселилась в домике по ул. Дальневосточной. Вскоре к ней вернулся Артемий Степанович, окончательно оставивший свою семью.

Учащиеся 6 «Б» класса Артёмовской школы № 2.

Толя Шипицин крайний слева в верхнем ряду.

1946-47 гг.

Учащиеся 7 класса Артёмовской школы № 2.

Толя Шипицин второй справа в первом ряду.

1947– 48 гг.

Анатолий с сестрой Марией. Надпись на фото — рукой Анатолия

Толя с отцом жили в доме, построенном Иваном Филимоновичем. Отсюда, с Кировки, он ходил (в такую даль!) в Артемовскую школу № 2.

Несмотря на семейные неурядицы и потрясения, учился хорошо. И жизнь вроде бы стала налаживаться и до поры до времени была спокойной.

Но в 1947 году отец привез из Покровского бойкую, шуструю бабенку Феню. Для мальчишки — очередное потрясение. Толя невзлюбил ее всей душой, что было, впрочем, взаимно. Отношения не только не складывались, но дошло до того, что Феня запустила в пасынка табуретку. Отец, чтоб разрядить обстановку в доме, давал сыну тридцатку (тридцать рублей), чтобы тот мог поесть в шахтерской столовке. В то время были такие деньги — тридцать рублей — одна большая красная бумажка.

Это были неплохие деньги, Толя стал похаживать в столовку, и вокруг подростка стали виться «друзья». На счастье, у него были и настоящие друзья, благодаря которым его миновала участь беспризорника. Эти ребята учились в техникуме в Свердловске и стали его тянуть туда.

И, закончив хорошо седьмой класс, он уехал в Свердловск поступать в техникум.

Техникум

В 1948 году Толя поступил в Свердловский строительный техникум.

Так в 15 лет началась его самостоятельная жизнь. Предстояло не только постигать науки, но и учиться жить. Жил в общежитии. Девчонки учили варить немудреную еду. Мальчишки показывали, как стирать носки. Первый урок по стирке носков он так добросовестно выполнял, так усердно тер кулачками друг о друга, что стер в кровь «козонки» (суставы на кулачках), только после этого понял, что надо тереть носки, а не кулаки. Так постепенно постигалась жизнь.

Свердловский техникум гражданского строительства.

1 курс геодезической специальности.

Толя Шипицин второй справа в первом ряду.

Май 1949 г.

А учиться было легко и интересно. Особые успехи были по черчению и математике. Преподаватель по математике все время его хвалила за успехи. Это она настоятельно рекомендовала учиться дальше после техникума (рекомендовала она поступать на математический факультет университета). Но когда Толя сказал отцу о своем желании учиться дальше, отец его категорически не поддержал, сказал, что и так уже есть специальность и надо идти работать. Отец с Феней в это время уже уехали с Кировки, жили где-то под Алапаевском. Желание учиться дальше было настолько велико, что после отказа отца он поехал за советом к матери, с которой до этого не было никаких контактов с момента ее ухода. Мать поддержала его стремление учиться дальше, пообещала по возможности помогать на время учебы.

Март 1950 года

Техникум Анатолий закончил с отличием в 1952 году.

Горный институт

Хоть ему советовали поступать в университет, но он выбрал горный: во-первых, профиль, близкий к уже полученной специальности (он стал геодезистом), во-вторых, в горном стипендия значительно выше, чем в других вузах, что совсем немаловажно.

Итак, решение принято — идти в горный. Но почему-то диплом в техникуме выдали поздно, и его, имеющего право поступления в вуз без экзаменов (с красным дипломом), в вуз не зачисляют. Он начинает борьбу за свои законные права. Долго не мог найти правды. Дошел до Первого секретаря обкома КПСС (тогда правили не губернаторы, а Первые секретари), добился своего. Его зачислили в институт. Так в 1952 году он стал студентом Свердловского горного института. Стал учиться на геофизика.

Студенческая пора — прекрасная пора: это лекции, семинары, практические занятия, практики производственные, занятия спортом и т. д. и т. п.

Кроме того, была еще и общественная работа. Анатолию поручили организовать хор на факультете. (Он был член комитета комсомола факультета). Хор он собрал и, чтоб показать пример, встал в хор и запел вместе со всеми. Руководительница послушала-послушала, подозвала его и говорит тихонько: «Вы, если хотите ходить на хор, ходите, но не пойте».

Пятидесятые — шестидесятые годы XX века в истории нашей страны — это эпоха восстановления разрушенных войной и возведения новых городов, эпоха грандиозных строек, начало освоения космоса (4 октября 1957 года был запущен первый искусственный спутник Земли). Это эпоха освоения Сибири, строительства Иркутской и Братской гидроэлектростанций, предприятий нефтехимии. Это эпоха освоения Арктики и Антарктики. В Арктике в это время дрейфовала советская научно-исследовательская станция «Северный полюс-7» (СП-7), открытая 23 апреля 1957 года. Организовывались экспедиции к ледовому континенту — Антарктике. В состав экспедиций входили и специалисты-геофизики.

Военные сборы перед окончанием института

И Анатолий, заканчивая 5 курс института, к изумлению своих однокурсников, пишет письмо Н. С. Хрущеву (главе Правительства) с просьбой направить его на работу в Арктику или Антарктику. К еще большему изумлению однокурсников, пришел ответ. Но не от Н. С. Хрущева, а из его аппарата. В ответе сообщалось, что самой «северной» точкой Союза, где нужны геофизики, является Иркутск.

Сибирь

Так в 1957 году он оказался в Иркутске.

Отработав несколько месяцев в Сосновской экспедиции Первого Главного Геологического управления (в поле) и в составе партии камеральный период в Киеве, весной 1958 года был зачислен в Непскую геофизическую партию инженером-геофизиком, а позже переведен на должность начальника отряда этой же партии.

Что такое аэрогеофизика? Это разведка полезных ископаемых оригинальным способом. Для поиска железных руд используется специальный прибор — магнитометр, с ним геофизики ходят по тайге. Умные головы придумали, чтобы не таскать за собой этот прибор, прицепить его… к самолету. Оказалось, что это не только оригинально, но и очень эффективно. Аренда в то время была недорогая, метод стал дешевым и выгодным. Так появились аэрогеофизические методы поисков полезных ископаемых, или аэрогеофизика.

Прибор, модифицированный для этой цели, устанавливался на самолете с внешней стороны, крепился специальными приспособлениями, а записывающее устройство — внутри самолета. Во время полета прибор фиксирует магнитное поле пород, находящихся в земле, а записывающее устройство выдает запись на ленте, похожую на известную всем запись ЭКГ. За работой прибора в самолете следит оператор. Работа физически утомительная. Инженеры-геофизики иногда подменяли операторов.

И Анатолий, когда стал работать в Непской партии, часто летал в качестве оператора, с этой работой он познакомился еще во время практики в 1956 году.

Аэрогеофизика считалась элитой геофизики, да и геологии в целом, потому что для ведения аэросъемочных исследований нужен самолет. Использовался самолет АН-2. А для самолета нужен аэродром или хорошая взлетная площадка, а это — населенный пункт. Значит, жилье и условия относительно нормальные, в отличие от наземных партий, которые всегда располагались в тайге, в палатках и т. д.

И в это же время в бухгалтерию экспедиции на его имя поступил из суда исполнительный лист о взыскании алиментов, востребованных Иваном Филимоновичем. В то время существовала такая практика, когда родители требовали от своих детей материальной помощи. Для Анатолия это был сильнейший психологический удар. Так сложилось, что именно в это время на партийном бюро его принимали в члены партии, и ему пришлось объясняться по данному поводу. Он не мог поверить, что это сделал отец, был уверен, что все это — инициатива Фени, только она могла так его подставить.

По исполнительному листу надо было платить 15 рублей, и платил он их до конца. Хоть тогда были другие деньги (на 1 рубль можно было пообедать), все равно дело было не в деньгах. Анатолий горько шутил: «Спасибо, папа, за «подарок» к рождению внучки». (Незадолго до этого родилась Марина).

В последующем при встрече на Урале Иван Филимонович обещал сыну, что отзовет исполнительный лист, но этого не произошло.

На работе все складывалось хорошо: за полевой период 1959 года партией, в которой работал Анатолий, были открыты Якутское и Плоскинское магнетитовые месторождения ангаро-илимского типа, 14 магнетитовых рудопроявлений.

С 1960 по 1962 год Анатолий работает начальником аэрогеофизической партии. В зависимости от района работ меняется название партии: Усть-Илимская (1960 г.), Ленская (1961 г.), Усть-Кутская (1962 г.).

«За высокие показатели в соцсоревновании занести на Доску почёта и наградить Почётной грамотой. 3.XI.1959 г.»

Летом 1960 года, когда он стал уже начальником партии, произошло ЧП, закончившееся, к счастью, благополучно.

Они летели из Нижнеилимска, где была база, на участок наземных работ, и при посадке у вертолета по какой-то причине отвалился хвост.

Никто не травмировался, хоть все были в шоке.

Последствия ЧП, лето 1960 г. (фото из семейного альбома)

Полевой сезон закончился успешно: выявлено пять крупных рудопроявлений магнетита ангаро-илимского типа — Атавинское, Спутник, Нерюндинское, Копаевское, Чапка.

Успешным был и 1961 год, в Нижнеилимском районе выявлено рудопроявление магнетита «Юбилейное», представленное высококачественными рудами с содержанием железа до 60 процентов.

В сквере имени Кирова в центре Иркутска была аллея портретов передовиков производства в разных отраслях. Там был и портрет Анатолия Ивановича.

пос. Нижнеилимск Иркутской обл., 1960 г.

Монголия

В 1962 году Анатолию предложили загранкомандировку. Долго судили-рядили. Согласились. Оформляемся с детьми, я — по контракту. А жизнь течет по определенному руслу: зимой живем в Мегете, летом опять выезжаем «всем табором» в поле.

Уже и забыли, что оформляли какие-то документы. Весной 1963 года стало известно, что документы наши прошли все проверки, мой контракт подписан, но… детей брать не рекомендуют.

Вот тут-то и начались волнения. Что делать? Объясняют: контракт изменить уже нельзя, все подписано, утверждено, согласовано. Я в панике. Выхода нет. Тупик. И начинаются у нас бесконечные разговоры на эту тему, что бы ни делали, что бы мы ни говорили… Как же я оставлю детей??? Это невозможно!..

В июне нас вызвали в Москву. Детей завезли на Урал…

Как ни странно, путь в Монголию пролегал через Москву. Такие были порядки. Из Иркутска в Москву летели самолетом. Дорога до Москвы, проживание в столице и дорога до Улан-Батора — всё это было оплачено.

г. Иркутск, 22 апреля 1963 года

В Москве должны были получить документы, билеты до Улан-Батора, пройти какие-то официальные собеседования, где нам объясняли, как должны себя вести за границей советские граждане (типа: не плеваться, не ходить в драных носках с голыми пятками и т. д.).

И вот летим в самолете до Москвы. Из кабины выходит лётчик и сообщает, что в космосе очередной космический корабль, на его борту летчик-космонавт — женщина Бережкова (они по рации получили сведения). Потом уточнили — Терешкова.

Это был 1963 год.

В Москве для нас был забронирован номер в гостинице «Украина», одной из лучших гостиниц Москвы того времени, очень комфортабельной и престижной. Мы из Мегета, где у нас был отдельный домик с удобствами во дворе, попали в сказку. Кругом шик, блеск, красота! Швейцар у дверей. Лифт. В номере всё шикарно, комфортно. Постельное бельё меняют каждый день. Красота!

Вечером, возвращаясь в номер, увидели на одной двери надпись «Буфет». Решили, что утром позавтракаем в этом буфете, а потом пойдём по делам.

Утром идём в буфет. Открываем дверь — в комнате нет ни шкафов, ни столов, ни каких-либо стоек. За какой-то конторкой сидит молодой человек в поварской куртке. Спрашиваем: «Поесть можно?». Ответ: «Идите в номер». Приходим в номер. Ждём. Никакого завтрака. Опять идём в буфет и спрашиваем: «Позавтракать можно?». Опять тот же ответ: «Идите в номер». Пришли в номер. Ждём. Время идёт, оно уже поджимает. Не дождавшись завтрака, побежали, где-то перекусили.

А потом узнали: чтобы позавтракать, надо было по внутреннему телефону позвонить в ресторан (который был на первом этаже), заказать завтрак, тогда вызовут того человека из буфета, и он принесёт завтрак в номер. Кто бы это знал?

Гостиница «Украина»

Нам было так смешно, мы представили, какое удовольствие доставили этому высокомерному москвичу. Нет чтоб объяснить нам, что к чему, так он явно издевался над нами. А мы? Два сибирских валенка предстали перед ним. Мало одного раза. Так ещё и второй раз явились. Потом долго помнили этот случай и рассказывали знакомым в Монголии.

Мне понадобилось отремонтировать туфли: отлетела набойка. Тут уж я или проконсультировалась у кого-то, или просто сориентировалась. Уходя, утром сказала дежурной по этажу о своей проблеме. Вечером туфли, отремонтированные, стояли в номере. Приложен чек. Так мы знакомились с цивилизацией.

Несмотря на конфуз, связанный с походом в «Буфет», впечатление от житья в «Украине» было просто сказочное. Сплошное удовольствие!

От Москвы ехали в поезде «Москва — Пекин». Мягкий вагон. Двухместное купе. Мягкие диваны, обитые бордовым бархатом. Умывальник в купе. Опять комфорт, красота, шик, блеск. Путешествие было очень приятным.

Приезжаем в Улан-Батор. На вокзале нас встречает какая-то распорядительница и извиняющимся голосом сообщает, что произошла какая-то накладка, свободной квартиры пока нет. И нам предстоит несколько дней пожить в гостинице. И я, полная впечатлений, положительных эмоций от житья в «Украине», с лёгкой непринуждённостью изрекла что-то вроде того, что да мы рады, да мы с удовольствием, какие могут быть разговоры. Эта женщина как-то странно на меня посмотрела. Что она выразила взглядом, я поняла очень скоро.

Нас привезли на главную площадь Улан-Батора. Вижу красивое здание гостиницы «Улан-Батор», но нас подвозят к другому зданию, неказистому двухэтажному дому, — гостинице «Алтай». Потом мы узнали, что в гостинице «Улан-Батор» проживали специалисты из Болгарии, Чехословакии и т. д., а советские специалисты — в гостинице «Алтай». Итак, «Алтай» так «Алтай».

Заходим — и в нос шибануло: резкий неприятный, какой-то густой запах — запах горелого мяса и ещё чего-то очень дурно пахнущего. Для меня это было так неожиданно, что я опешила. Я же думала, что уж тут-то гостиница будет никак не хуже «Украины». Проводили нас на второй этаж. Показывают наш номер. Открываем дверь — тот же запах. Небольшая комната, какая-то вся серая. Вдоль стен стоят 4 кровати (по две с каждой стороны). Кровати железные, покрытые серыми (типа солдатских) одеялами. Возле каждой кроватки по ночному горшку. У меня шок. (При всей комичности ситуации мне было не до смеха). Но это ещё не конец. Анатолий спрашивает у сопровождающего: «А почему четыре кровати?» А тот отвечает: «Сейчас ещё одна пара сюда подойдёт». Немой вопрос.

Анатолий куда-то сбегал, подсуетился. Никто больше сюда не пришел. Уже хорошо.

Устроились. Пошли поесть в ресторан, тут же в гостинице. Тот же запах. Аппетита никакого. Принесли еду и несут чай. Чай в пиале. Пиалу официантка держит обеими руками, большие пальцы её рук покоятся в пиале. Эта картинка меня доконала окончательно. Я ничего не могла есть. С дороги случайно остался пакетик с сушками. Их и грызла я те несколько дней, что жили в гостинице.

* * *

В Монголии Анатолий Иванович занимал должность главного инженера аэромагнитной партии. Эта партия состояла из иркутян. Партия была немногочисленной и достаточно обособленной, в ней не было никаких монгольских специалистов, только шофер и рабочие, когда выезжали на полевые работы.

Монгольская экзотика (фото из семейного альбома)

Анатолий Иванович был избран секретарем партийной организации всей группы советских специалистов при Министерстве. Это было достаточно ответственное поручение и престижное. Для решения каких-то вопросов ему приходилось встречаться с послом в советском посольстве в Улан-Баторе.

Монголия, зима 1963 года

Иркутяне занимались аэромагнитными съемками, для этих целей использовался самолет, но не АН-2, как в Союзе, а ИЛ, операторы были штатные.

Привычная обработка первичных материалов, расшифровка, интерпретация.

Если выявлялось что-то интересное, то на наземную проверку выезжали инженеры.

Прибор устанавливался на машину, и там, где позволяла местность, наземную съемку так и проводили. А там, где машина не могла проехать, работали традиционно (ходили с прибором).

В Союзе обычно с прибором (магнитометром) ходили техники, они фиксировали показания приборов, а записатор эти показания заносил в тетрадь.

Наземная съёмка, Монголия (фото из семейного альбома)

…Я занимаюсь привычной для себя работой — обработкой материалов. У нас группа небольшая, все иркутяне, познакомились еще в Иркутске. Почту приносят прямо в кабинет. Письма жду каждый день. Принесли почту, нам нет письма — плачу. Если получили письмо — читаю и плачу. Письма пишет Мария Ивановна (сестра Анатолия). Сослуживцы смеются:

— Сегодня-то ты что плачешь? Ты же письмо получила!

Да, письмо получишь, — конечно, радость. Но ведь хочется знать, что ели дети сегодня, как они спали, что говорили, ходили ли гулять, — одним словом, хочется о них знать все. В душе черная тоска.

…При Министерстве геологии Монголии русских (советских) специалистов, наверное, было столько же, сколько монгольских, у каждого монгольского дарги (т. е. начальника, так они себя называли) был советник или консультант. Во всех отраслях были советские специалисты. Когда мы ехали в Монголию, то с нами ехала из Москвы большая группа телевизионщиков. Русских в Улан-Баторе можно было встретить чуть ли не на каждом шагу. При Посольстве СССР был, как сейчас говорят, досуговый центр, по-тогдашнему клуб. В этом Клубе им. В. И. Ленина проводили торжественные и праздничные мероприятия. Туда мы ходили в кино, смотрели советские ленты. Была какая-то культурно-массовая работа в этом клубе.

К нам в комнату наповадился массовик-затейник с целью поиска талантов. Раз пришел, поболтал со всеми, второй… Все выяснял, кто чем занимался в Союзе. И вот однажды я ляпнула, что в школе занималась в драмкружке. С «талантами», видимо, у него была напряженка, он ко мне и «прицепился». Я пожалела, что сказала лишнего, стала отнекиваться. А он никак не отстает. И как-то я подумала: «А почему бы не попробовать?»

Мне даже была предоставлена возможность выбрать роль. А так как у меня не было никаких творческих амбиций, я выбрала роль матери главного героя. Совершенно не помню, о чем пьеса, по содержанию герою около 30 лет, его матери — 60. Мне в то время не было и 30, но я почему-то решила, что роль женщины 60 лет — это то, что мне надо, да там и роль-то была чуть больше, чем «кушать подано».

Стала ходить на репетиции. Мужу затея не нравится, хоть вслух и не говорит ничего, но по всему видно — категорически не одобряет. Тут я поняла: хорошо, что выбрала роль матери, а не героини, а то бы не видать мне сцены.

На сцене, Улан-Батор, 1963 год

Настал день премьеры. Чтоб создать образ, мне напудрили волосы — они стали седыми, нарисовали лицо, я надела платье на два размера больше, чем надо. Пошла на сцену. Потом мои сослуживцы, смеясь, спрашивали:

— Ты почему горбилась?

— Ты почему шаркала ногами?

Мне в мои неполные 30 лет казалось, что именно так выглядит интеллигентная женщина в 60 лет. Да, видимо, и у «режиссера» были те же представления. Пьесу поставили один раз. Она не стала заметным явлением в культурной жизни советских специалистов Улан-Батора. Да и моя артистическая карьера на этом завершилась. Но в одной какой-то интермедии я еще поучаствовала.

Вся эта суета как-то меня отвлекала, но боль в душе не отпускала никогда. Я не могла пройти равнодушно мимо ребенка, будь он русским или монгольским, — у меня щемило сердце. Если же случайно услышу: «Мама», — вообще впадала в ступор…

Как ни было тяжело, время шло. Узнали, что в отпуск можно поехать через 10 месяцев. Анатолий пошел в Посольство за разрешением привезти детей. Они же у нас оформлены. Там сказали, что раз дети — дошкольники, то мама не должна работать.

Тут уж для меня не было сомнений: я сказала, что мне не надо работу, мне не надо никаких денег, мне не надо никакой машины — мне вообще ничего не надо. Я не хочу жить в разлуке с детьми. Да Анатолий и не возражал, он тоже скучал без детей. Вопрос был решен: я оставляю работу, детей забираем.

Из отпуска привезли детей. Какое счастье, когда вся семья в сборе!

Монголия, лето 1964 года

В парке Улан-Батора, лето 1964 года

Улан-Батор, январь 1965 года

И снова Сибирь

По возвращении из Монголии Анатолий был назначен начальником аэрогеофизической партии, проводившей работы в междуречье Нижней Тунгуски и Лены.

В 1967 году в должности начальника партии принимал участие в наземных геофизических работах в Ангаро-Катском районе, в результате которых изучена общая структура Ангаро-Катского железорудного района (Нерюндинское, Атавинское, Спутник) и даны рекомендации для дальнейшего изучения этого района. Нерюндинское месторождение было выявлено аэрогеофизической съемкой еще в 1960 году, тогда же было подтверждено наземными работами, но «месторождением» называлось условно. Требовался еще целый комплекс геологических работ в течение многих-многих лет.

И только в 1983 году решением коллегии Министерства геологии СССР Нерюндинское «месторождение» официально признано месторождением. Анатолию Ивановичу присвоено звание (почетное в геологии) — «Первооткрыватель месторождения», о чем свидетельствует «Диплом», подписанный Министром геологии.

Шипицину Анатолию Ивановичу, первооткрывателю месторождения

А в 1967 году он работал в наземной партии, это был один из этапов изучения этого района.

В письме, которое приводится ниже, описываются условия жизни и быт геологов, заботы начальника партии.

26/VI-67 г.

Привет с Нерюнды!

Здравствуйте, мои родненькие Юля, Мариночка, Алешенька, мама, дядя Артемий, Павлик, Маруся, Саша и Витя.

Получил сегодня вот радиограмму, Юля, что вы 25/VI выехали в отпуск, и пишу письмо, думаю, что ты еще будешь отдыхать дома, когда оно придет. А вы мама наверное думаете, откуда это я пишу, ведь такого города нет, так что пишу я на этот раз прямо из тайги, а город здесь когда-нибудь будет, ну а пока что только одни бараки, палатки да комаров сколько хочешь.

Времени вроде прошло немного как я уехал сюда из дому, а кажется целой вечностью, с утра до вечера приходится крутиться. Да, Юля, это конечно не аэропартия, а по-видимому и есть настоящая геология с «романтикой».

Долетел я до Братска нормально, там догнал своих геофизиков, назавтра кое-как всех отправил в Невон, а для груза пришлось брать спецрейс АН-2, потому что линия очень перегружена, с Усть-Илима бегут, а туда пока едут искатели романтики. 18/VI вечером были в Нерюнде, и вот тут меня сразу встретил довольно-таки большой хаос. Хомутских организацию провел если скромно сказать, то неважно, а прямо скажем плохо, к приезду людей база была не готова, палатки не установлены, а он сам с 28 мая и до нашего приезда был в Невоне, ждал денег, а потом ждал нас, отругал его, пришлось побеседовать с ним на партгруппе. В общем в первый же вечер меня атаковали рабочие и разбирался с ними до глубокой ночи. Прошло вот десять дней, все отряды побывали на базе (выходили закрывать наряды и, как они выражаются, повидаться с начальством). Сейчас вот отправил обратно в тайгу последнюю бригаду топографов и немножко вздохнул. А все эти дни с 7 утра и до 12 ночи пришлось крутиться. Измайлову пришлось объявить выговор, все-таки это не без его влияния бунтовали рабочие. Сейчас кое-кто успокоился, но 10 человек подали заявления на увольнение, заставил их отрабатывать 12 дней и отправил обратно в тайгу, запросил экспедицию, чтобы присылали новых. В общем дни эти были довольно длинными, и кажется, что я уже здесь больше месяца. Рабочие действительно настоящие геологические «бичи» — есть такое выражение у геологов. Стоят у горла — дай нам заработать по три сотни и не меньше. Водки на участке нет, так еще несколько спокойнее, но ведь что они делают, в магазине выпили весь одеколон (брагу они считают, что ставить хлопотно и ждать долго), а вчера вот тут уже одеколона не было, так перешли на духи, аж страшно смотреть, пытался убедить что ослепнут, но куда там. И я был прав, что мне здесь нельзя будет даже в рот брать, живем в палатках, а в средине наша камералка, так что все в куче, да и каждый день кто-нибудь из рабочих бывает на базе. Но не беспокойся — (зарок есть зарок) слишком много различных вопросов и ЧП ежедневно, чтобы мне об этом думать.

Самое плачевное в моем положении то, что я нисколько не высыпаюсь и почти все время хочу есть. Ты сама понимаешь, что организм у меня сейчас совершенно здоров, и надо мяса, а его здесь нет. Питаемся в столовой и, как говорят, обходится 45 рублей в месяц, но ведь это в основном каша с тушенкой, и иногда не досыта. Но эту проблему я по вечерам компенсирую фаршем — возьму баночку, съем — и нормально. А вот спать не высыпаюсь. Лагерь начинает бурлить в 6 часов, ну и я встаю (а живу я пока в камералке, мне еще палатки не хватило, здесь же со мной пока Дробязко), а затихают в 1 час ночи, а когда были здесь все рабочие, так и всю ночь бродили, а днем мне прилечь негде да и некогда.

В общем описал я вам свою жизнь вроде с мрачной стороны. В группе геофизиков все обстоит нормально, здесь большую помощь оказывают Зенков, Иванюшин, Колосницын, Вороженков — это, так сказать, мой актив. Среди ИТР вроде коллектив уже начинает складываться довольно здоровый, Дробязко — отличный мужик, вот только пока Наумова не ко двору пришлась, но думаю, что и она найдет свое место.

Если завтра будет вертолет, то наверное полечу получать деньги, отправлять полугодовой отчет и отправлю письмо. Вертолет здесь бывает дня через 2–3. Оказывается, почтовое отделение в пос. Нерюнда уже есть, так что наш адрес: Братский район, Невонское почтовое отделение, пос. Нерюнда. Командир вертолета перед полетом сюда заходит на почту и все письма забирает и таким же путем увозит отсюда. В общем, о своем житье сразу все и не опишешь, довольно конечно непривычные для меня условия, но думаю, что скоро положение стабилизируется, об отпуске правда пока не думаю, да и вряд ли попаду летом, так как Хомутских по организационным вопросам особого доверия не внушает. Сейчас вот пока я здесь, так он шевелится вроде ничего. Ну это через месяц видно будет, к тому времени наверное здесь побывает начальство и станет яснее.

Ребятишки мои родненькие! А я по вам уже очень-очень соскучился. Но очень хорошо, что вы со мной не поехали, комаров и мошки здесь столько, что просто ужас, прямо заедают. И ничего свежего нет, а вы наверное сейчас уже огурчики кушаете и скоро все в огороде уже можно будет кушать. Давайте отдыхайте хорошо, набирайтесь сил перед школой, слушайте маму, бабу, деда.

Здоровье мое вроде в норме, все в порядке, но все эти дни видимо нахожусь под такой нервной нагрузкой, что стал курить чуть ли не две пачки в день, но вот сегодня основную массу рабочих отправил в тайгу, так наверное будет несколько поспокойнее.

Вот таковы наши дела. На улице уже темнеет, времени 11 часов вечера, а свету у нас нет, пока что живем со свечами, да и буду скоро спать укладываться, так что буду заканчивать.

Пиши Юля как доехали до дому, как сдала отчет.

Как здоровье мамы, дяди Артемия, как ребятишки встретились с бабушками и с дедушкой.

Маруся пиши как идет жизнь в вашей семье, как успехи ребят на учебном поприще.

Пишите, что нового в мире, ведь мы газет не получаем, а по радио я пока что слушаю лишь последние известия.

Передавай Юля большой привет маме Васене, Виктору, Анатолию, Нине, Шуре и другим родным.

Большой привет тете Паше и дяде Игнаше.

Крепко-крепко всех вас целую. Ваш папа.

Жду ответа.

Приписка на полях:

Пока писал, а комары надоедают, так я их бил и посылаю вам немножко, у вас ведь их еще наверное в поселке-то нет.

«Моя» геология

Мое приобщение к геологии началось совершенно неожиданно, я и думать не думала, что вся моя дальнейшая жизнь будет связана с ней…

А тогда, в первый год нашей семейной жизни, вернувшись в Иркутск, я пошла в районо в поисках работы. (А что искать, когда уже ждали ребенка?..). В районо все-таки сходила, там мне ответили: «По этому вопросу надо обращаться весной и летом. Кадры комплектуются к августу».

Итак, мы в Иркутске. В первый раз, в октябре, можно сказать, проездом, я почти и не видела город. Сейчас, зимой, он мне не нравится совершенно: грязный, мрачный, неприветливый, холодный, с постоянной серой завесой над городом. Солнца почти не видно. Серый грязный снег.

Живем на частной квартире в районе школы № 23, на работу ездим куда-то на Нижнюю Набережную. На квартире стараемся быть как можно реже: там тоже мрачно, неуютно, холодно. Днем на работе, вечером куда-нибудь идем.

О работе. Летом я освоила обработку полевых материалов, а сейчас иной период, как его называют, камеральный. По данным летнего полевого сезона составляют карты, их надо раскрашивать — этим занимаются техники. Да, я уже тоже техник, занимаюсь раскраской. А вообще весь камеральный период посвящен одной цели: собрать, проанализировать материалы, сделать выводы — и все это оформить в виде отчета. То есть камеральный период — это написание отчета. Это считается итогом всей работы. К написанию и к защите отчета все относятся очень серьезно, за отчет получают оценку, оценка должна быть или высокой, или очень высокой. А иначе как работали? Посредственной оценки не должно быть, да ее, наверное, и не было. Просто иногда отчет возвращали на доработку, но это уже считалось чуть ли не провалом. Отчет защищался перед компетентной комиссией, и в подготовке отчета были заняты все: от начальника партии, старших специалистов до таких «техников», как я.

В камеральный период у меня тоже была своя любимая ниша — корректирование отчета. Это же были довольно увесистые тома, так что в этой работе я всегда принимала участие.

Как я уже сказала, днем мы на работе, вечером куда-нибудь идем. Иногда ходили ужинать в ресторан (это было вполне доступно), иногда ходили в кино. Не помню содержание фильма, в памяти только название «Девочка ищет отца». Почему это запомнилось? Анатолий опять меня поразил своей сентиментальностью: он сидел в кино и плакал. Часто ходили в театр. 19 марта 1959 года были в драмтеатре, вернулись, погуляли. Был тихий вечер, выпал чистый снежок, который закрыл грязные улицы, легкий морозец — все вызывало умиротворение и спокойствие, дышать было легко и свободно.

Утром родилась Марина. О том, что будет именно Марина, Анатолий стал говорить сразу, как узнал, что у нас будет ребенок. Я поддержала его, вначале просто интуитивно почувствовав, что ему это важно, позже поняла — почему.

Иван Филимонович и Марина Константиновна, родители Анатолия

Дав ребенку имя своей матери, он тем самым проявил великодушие, все расставил по местам в их очень сложных взаимоотношениях.

И вот нас уже трое. Опять закуток. Опять занавесочка, только не ситцевая, а на этот раз тюлевая. Кроватку ставить некуда, да у нас ее и нет. Единственное, что у нас было, — цинковая ванна, в ней и купали ребенка, и укладывали спать, поставив ее на две табуретки.

Нас только-только выписали из роддома, как Анатолий сообщил, что на предстоящий полевой сезон планируется большой объем работ, поэтому выезд в поле будет в начале апреля. А были последние числа марта. Я представила себя с маленьким ребенком в чужом городе, где нет ни одной знакомой души, в этой мрачной холодной квартире с хозяйкой-инвалидом, и заявила, что в Иркутске я не останусь. На мгновение мелькнула мысль об Урале, но тут же и погасла: я воочию увидела реакцию тетки Анны на мое появление с ребенком. Урал отпал, Иркутск тоже. Значит, летим на север, сложив пожитки в цинковую ванну.

10 апреля 1959 года с двадцатидневным ребенком мы уже в деревне Непа Катангского района Иркутской области. Это настоящий север!

пос. Непа Катангского р-на Иркутской обл., 1959 г.

И только тут я поняла, какому риску подвергаю ребенка. Это только в песне поется: «Самолет хорошо, а оленя лучше». Да, уклад жизни здесь совсем другой: никакой цивилизации, нет электричества. Население в основном эвенки, занимаются охотой и рыбной ловлей. Жилища совсем другие, не яранги, конечно, — избы, но нет понятия «усадьба». Нет огородов, земледелием не занимаются. «Домашний скот» — олени. Полная оторванность от внешнего мира. Связь только самолетом.

Анатолий сразу же улетел в Киренск решать организационные вопросы, а я с ребенком оказалась в избе, большой и очень неприглядной, в передней части этой избы обособленное помещение — это и было наше жилье. Но чтобы в него попасть, надо пройти всю избу, всегда полную каких-то людей. Печка находится в той, большой части избы, и купать ребенка можно было только там. Тут мы были всего несколько дней, зато каких! У меня поднялась температура, начался мастит. Никаких врачей, никаких лекарств — я же об этом не подумала, собираясь на север. Чем-то помогли эвенки, а в основном себя спасала сама, когда выбиралась из полуобморочного состояния. А ребенок мой молодец — дочка выстояла. Я тоже выцарапалась.

Анатолий с дочкой, Непа, 1959 г.

Через несколько дней вернулся Анатолий, и мы перебрались в какой-то отдельный, заброшенный прежде домик. Его кое-где подлатали, подремонтировали. Главное — мы вместе и без посторонних. И все бы хорошо, но новая напасть — мыши. Домик-то был нежилой, и мыши-полевки там чувствовали себя хозяевами. Я придумывала какие-то ухищрения, чтобы они не лезли в кроватку, а по мне ночью они бегали совершенно свободно. Это очень напрягало. Вспоминается картинка: утром просыпаемся и видим дорожку, тянущуюся из одного угла комнаты в другой, выложенную вялеными болгарскими яблоками. Дорожка ровная и красивая. Это мыши обнаружили мешок с яблоками, который мы получили на складе, и ночью часть содержимого перетащили к себе в нору. Постепенно мыши исчезли: им не понравилось наше соседство, да и мы что-то, видимо, предпринимали, чтоб они нас оставили. А яблоки были вкусные, они и разнообразили мой рацион.

Кроме яблок, на складе получали сушеную картошку, сушеный лук, рис и тушенку. Это была основа нашего меню — еда однообразная и невкусная. Особенно невкусным был лук, да и картофель сушеный тоже «бяка». Я же была кормящая мать, мне хотелось «чего-то эдакого». А где его взять? От однообразного невкусного питания вдруг возникло странное желание — мне захотелось шампанского. А какое шампанское на севере? Туда завозят спирт бочками, и никаких изысков. Это желание превращалось прямо в навязчивую идею, даже пропал аппетит. Как-то Анатолий сообщил, что заказал шампанское ребятам-летчикам, которые улетали в Киренск, через несколько дней должны вернуться. Как я ждала их! Дождалась… Вечером заглянула к нам Галя Иванова (одна из нашего коллектива, женщины иногда заходили ко мне, помогали). Потом в коллективе она делилась впечатлениями: «Была у Шипициных. Анатолий Иванович с Мариной, а Юля какая-то странная ходит». (Это я после бутылки шампанского). Отсутствие молочных продуктов, фруктов, овощей и мое очень скудное питание на ребенке не сказалось. Девочка наша росла здоровенькой — это главное.

Наконец, закончился полевой сезон, вернулись в Иркутск, а через некоторое время отпуск. Урал. Бабушка Марина встретила свою внучку. Радости было — море!

Бабушка Марина с внучкой Мариной

Через какое-то время Анатолий высказал свою мысль, которую, видимо, он давно вынашивал: не оставить ли нам ребенка у бабушки?

Я, конечно, в штыки восприняла эту идею, но время от времени мы возвращались к этой теме, и в моей голове она стала сидеть постоянно. Предстоял опять полевой сезон на север, жить по-прежнему негде. И ребенок уже не грудничок — его кормить надо, а у бабушки своя корова, свой огород. Главное — бабушка любит свою ненаглядную внучку.

Как ни тяжело было осознать, но я понимала, что все доводы, которые приводит Анатолий, абсолютно верны. Но…

Согласиться не могу, не могу представить, как оставлю ребенка. Весь отпуск прожила в маяте. Пришло время нам уезжать.

Я согласилась…

Дочка

И вот опять зимний Иркутск, опять частный дом, на этот раз на ул. Румянцева.

Когда я говорю «дом», «квартира», — это не совсем то, что обычно вкладывается в эти понятия. Все эти «квартиры» снимает экспедиция для своих сотрудников и очень «экономно» их использует. Так, в частном доме по ул. Румянцева жили: Надя Назаренко с мужем и ребенком, Зина Шумал, туда же поселили нас, когда вернулись из отпуска. У нас опять закуток за печкой, на этот раз даже без занавесочки, потому что двери как таковой вообще не было. Не было и стола (его некуда поставить), в качестве стола использовали чемоданы, поставленные друг на друга.

Угнетает неустроенность быта; постоянно, неотступно грызет душу тоска по ребенку.

И вот я узнаю, что у нас будет второй ребенок.

Анатолий при этом известии воскликнул: «Будет сын!»

И появился сын, но это было уже в поле, на этот раз в Нижнеилимске, в августе 1960 года.

Алёше полгода

Геофизика в те годы процветала, была на подъеме, в отрасли работали молодые люди, молодые специалисты. В Мегете были выпускники из Ленинграда, Львова, Киева, Ташкента, Свердловска. Образовывались семьи, всем нужны были квартиры. И экспедиция своими силами к концу лета 1960 года построила здесь, в поселке Мегет, десять деревянных домиков для молодых специалистов. Такой домик получили и мы, когда вернулись с поля. Наконец-то у нас свое жилье! А то, что удобства во дворе, — это не беспокоило. Анатолий развернулся, и, как по щучьему велению, в доме появилась мебель: шкаф с зеркальной дверцей, оттоманка (диванчик с валиками), круглый стол, телевизор и, конечно, кровати: большая и две детские. И вот приехали моя мама и свекровь, привезли нам наше чудо — дочь! Столько счастья!!! Столько радости!!!

Сестра развлекает брата

Мама моя привезла половички и всякие шторки-занавески. Повесили тюль на окна, на пол постелили половички, чтоб пол был теплый. Постелили половички даже на крыльцо. Все приходили глядеть на эти половички, потому что ни у кого в поселке такого не было. В доме светло, уютно, тепло. Красота! А чудо-дочь кричит:

— Не наш это дом! Не наш Алеша!

Убеждаем ее, объясняем, что сейчас будем здесь жить все вместе. Талдычит свое:

— Не наш дом! Не наш Алеша!

Новая кукла

…Уж не помню, в это время или чуть позже в нашей семье был принят закон, который никогда, между прочим, не был нарушен. Мы договорились (Анатолий предложил, я его поддержала), что если один из нас «воспитывает» ребенка, то второй не вмешивается, даже если не согласен. Допускается обсуждение этой ситуации, но только без ребенка.

Например, ситуация: дети уже подростки, я кого-то из них начинаю «воспитывать» и увлекаюсь, мягко говоря. Анатолий посматривает на меня выразительно, но я не реагирую, тогда он произносит фразу, которая была как пароль, которую понимали только мы, он говорит: «Иди посмотри, на кухне что-то горит». Я-то знала, что там нет ничего, это был знак: пора остановиться. Мне сразу становилось смешно, и пропадало всякое желание «воспитывать» ребенка. А вообще я, наверное, была чрезмерно строгая мать. Сейчас это понимаю. Мои бедные дети!

О моей строгости. В то время в семье было правило, чтоб дети вечером возвращались домой с улицы не позднее 9 (или 10?) часов. Весной, когда световой день уже длинный, это правило вызывало у них бурное недовольство. Заходят домой — и разом начинают громко возмущаться: «Что это такое?! На улице еще светло, все дети спокойно играют, а мы, как дураки, должны идти домой?!»

Но я убеждена, что дети должны вовремя лечь спать, чтоб утром, выспавшиеся и отдохнувшие, позавтракав, спокойно и без спешки отправились в школу. Для меня это было важно.

И еще один момент. Дети дома — «под крылом» — я спокойна. А когда они идут спать, я, уже ни на что не отвлекаясь, быстро доделываю запланированные на сегодня домашние дела и на какое-то короткое время могу просто расслабиться: посидеть, отбросив все «надо», «надо», «надо». Это состояние расслабления позволяло самой настроиться на сон и, главное, давало силы для завтрашнего дня.

Со временем роли «воспитателей» в семье менялись. Картинка того же времени, но дети уже подростки. Мы с Анатолием в комнате. Дети вечером вернулись с улицы, в коридоре раздеваются-разуваются, и слышим нудное: «Бу-бу-бу-у-у-у, бу-бу-бу-у-у-у». Это сестра воспитывает брата. Нам смешно: «воспитательный» момент прошел. Нам, родителям, там делать нечего.

Алёша еще плохо сидит, весь в подушках…

Анна Фадеевна (это наша соседка, она присматривала за детьми, пока те не пошли в школу) всегда со смехом о них рассказывала, называя «дед» и «бабка». Так и говорила:

— А ваши-то «дед» и «бабка»…

«Дед» — веселый и шустрый. И «бабка» — степенная и постоянно ворчливая.

…А тогда в Мегете с ребенком, конечно, возникали проблемы, пока все «притерлось», ведь у бабушки внучке было позволено все. Бабушка беспокоилась, чтоб ребенок, не дай Бог, не простудился, сидя на горшке, поэтому горшок ставили на обеденный стол, и там восседал ребенок. И тут наша дочь стала требовать место на столе для своего горшка. С этим уж никак нельзя было мириться! Маялись, пока Анатолий не догадался купить удобный стульчик для горшка. Стульчик ребенку понравился — проблема разрешилась, но этот стульчик и подвел ребенка.

Марина Константиновна с внуками

Какое-то время обе бабушки жили у нас. Моя мама пожила совсем немного, уехала домой, а Марина Константиновна намеревалась пожить у нас зиму, но вскоре после отъезда моей мамы и ей понадобилось вернуться на Урал: Артемий Степанович то ли захворал, то ли заскучал без нее. Она тоже уехала. Анатолий на несколько дней улетел в Москву в командировку. Я одна с детьми. Кручусь. На печке стоял таз с пеленками. Смотрю, вода закипает. Решив, что достаточно нагревать, надо полоскать пеленки, снимаю таз с плиты, ставлю на пол, чтоб вода остыла. Таз поставила рядом со стульчиком. В это время в спальне заплакал младший ребенок, я кинулась туда и боковым зрением вижу, что дочь мостится на стульчик, но… — боже мой! — села в таз. А на ребенке в то время — чулочки с пажиками и штанишки с начесом. Прибежали соседи (во всех домиках жили знакомые), кто-то забрал к себе маленького, кто-то предлагает какую-то помощь… А я не знаю, что делать. Галя Иванова принесла гусиный жир и гусиное же перо. Я стала смазывать место ожога. Этим и спасались. Ребенок постепенно стал успокаиваться. Маленького принесут ко мне, я его покормлю, его опять уносят, а я сижу возле дочери. Кто-то попытался вызвать врача, там ответили: «Если пришлете лошадь, то врач приедет». А где взять лошадь? Это был вечер субботы, по-моему. Помню, что в конторе экспедиции (она была рядом) никого не было. Врач не появился и в воскресенье. А вечером в воскресенье вернулся из командировки Анатолий. В понедельник он устроил грандиозный разгон и в поликлинике, и в поссовете. Приехали забрать ребенка, отвезти в больницу в Иркутск, но я не дала. Я так и сидела возле дочки и постоянно смазывала ожог: смажу — она успокоится; смотрю, жир впитался — снова смазываю. Прикрывала ее чистыми простынками так, чтобы они не соприкасались с кожей. Никаких повязок. Через несколько дней пузыри стали опадать, ни один не лопнул, а через неделю наша девочка могла ходить. Я знаю, и сейчас об этом всегда говорят, что нельзя жиром лечить ожоги, медицина это запрещает, но я вылечила ребенка именно жиром. Проверено, как говорят, «на собственной шкуре», а в моем случае — на коже собственного ребенка. А согласись я увезти ее в Иркутск, неизвестно еще, чем бы все это кончилось, ведь ожог-то был не на руке-ноге (хоть на ноге тоже был).

Когда дочь уже поправилась, стала бегать, я старалась с нее не спускать глаз. А как можно с нее не спускать глаз, если еще один маленький ребенок, да и надо то воды принести, то помои вылить, то — элементарно — сбегать в туалет (он же во дворе). А она то на стол залезет (то и смотри, что свалится), то лезет к печке (уж очень привлекает зола в печке!), то налетает на маленького.

Она долго сосала соску, мы пытались ее отучать. А бабушка так объясняла, почему она позволяла внучке так долго баловаться соской: «Ну что же? Ребенок и так без родителей, так пусть у него хоть соска будет». А к соске у ребенка, и правда, был повышенный интерес: мало того, что своя соска во рту, так она охотилась (в полном смысле этого слова) за соской младшего. Только заметит, что за ней никто не наблюдает, подкрадывается тихонько к кроватке, где лежит малыш, оглядывается и — цап за соску! — и в рот (если своей там нет). Мы боялись, что она выцарапает глаза маленькому, поэтому за ней старались смотреть в оба. А если я одна и надо хоть на минуточку отлучиться? Например, в подполье спуститься, где у нас хранились и овощи, и яблоки.

С соской

Что делать? Вначале я ее спускала с собой в подполье, но поднимать ее из подполья было тяжело. Потом в таких случаях я стала привязывать ее за ногу к ножке стола. Она орет, ну а я спокойна: с ней ничего не случится за эти несколько минут. А картинка, конечно, потрясающая!

Марина Константиновна вернулась к нам на какое-то время, я доработала камеральный период.

После мы уже всем «табором» ездили в поле, собрав горшки, стульчики, ванны и пр. Да, я умудрялась еще и работать. Положительно было то, что в любое время можно было оформить отпуск без содержания. Видимо, партии это было выгодно, обычно возражений не было, а с работой в целом коллектив справлялся, и отсутствие одного человека никак не сказывалось.

Так мне и удавалось, пока подрастали дети, не бросать работу. А о работе в школе, как о реальности, уже не думалось. Работать в школе, имея таких маленьких детей, — утопия. Постепенно происходила переоценка возможностей.

Мы опять в поле, кажется, в Осетрово. Мы здесь с ребятишками, за ними присматривает квартирная хозяйка. Я работаю. Анатолий — начальник партии.

…Теплый летний день. Мы, женщины, сидим в камералке, у нас сегодня нет работы. Вчера обработали все ленты, что были. Сейчас ждем работу. Выясняется, что самолет вылетел с опозданием. (Обычно съемка начинается с рассветом). Съемка 5–6 часов, так что до вечера работы не будет. Кто-то говорит:

— А что сидеть? Пойдемте по домам, а как самолет прилетит, придем и обработаем ленту.

Живем-то все поблизости. Другая говорит:

— А что по домам? Ведь сегодня банный день. Зачем ждать вечера, когда в бане будет очередь? Пойдемте сейчас в баню. А вечером поработаем.

Идея всем понравилась. Поглядывают на меня:

— Иди договаривайся с начальником.

— Нет уж, сами идите, — говорю им.

Я никогда не вмешивалась в отношения «начальник — коллектив», поэтому и с коллегами всегда ладила. На месте только Анатолий, мужчины все в поле. С ним переговорили, он не возражает. Мы быстренько сбегали по домам, организовались и отчалили средь бела дня в баню.

А в это время в наше отсутствие нагрянуло начальство из Иркутска.

— Где коллектив?

— Коллектив уплыл… в баню.

«Уплыл» — буквально, потому что поселок и, естественно, поселковая баня на другом берегу реки.

И вот мы, чистые и счастливые, «с красными мордами», возвращаемся в камералку. И — ба!!! — Михаил Николаевич! (Буднев Михаил Николаевич — начальник экспедиции). Он был веселый общительный человек с потрясающим чувством юмора, эту ситуацию обыграл так, что мы потом долго хохотали. Хоть в тот момент, когда мы его увидели, было не до смеха. Потом уже серьезно он сказал, что совсем неважно, кто сколько сидит за своим рабочим столом, главное — результат работы. А к работе коллектива у него вопросов не было.

Вспоминается другой эпизод, связанный с Михаилом Николаевичем. Дети еще дошкольники. Лето провели на Урале. Анатолий с детьми поехал к Михаилу Николаевичу на дачу в садоводство «Геолог» (в Ерши). Тогда это было совсем «молодое» садоводство.

Приехали. Дети вышли из машины и, увидев домик Михаила Николаевича, в два голоса радостно закричали: «Ой, какая стайка!».

К сведению (если кто не знает): стайка — это конюшня.

Михаил Николаевич в восторге! Он «кричит»: «Опозорили меня на все садоводство! Я же думал, что дом построил».

Такие вот «особняки» строили геологи в то время. Михаил Николаевич Буднев, напомню, был начальником аэрогеофизической экспедиции.

В 1965 году закончилась наша командировка в Монголию, вернулись… А куда? В Иркутске жить негде. Тот домик, в котором жили до Монголии, мы освободили перед отъездом, взамен пообещали квартиру в Иркутске, когда вернемся. Вот мы и вернулись, а квартиры нет. Дом, где должна быть предполагаемая квартира, еще только достраивается.

Уехали на Урал (у нас отпуск), но вопрос с квартирой беспокоит. Анатолий идет в экспедицию. В уральском городке, где наши родные, тоже была геологоразведочная экспедиция, но там занимались разведкой месторождений других полезных ископаемых, стало быть, применяли и другие методы разведки. Анатолий не работал на них, но что делать? Работу ему предложили, обещали и меня трудоустроить, главное — давали квартиру. Но… Еще раз подтверждается, что жизнь сама пишет сценарий. В то время, когда он готов был уже идти с документами устраиваться на работу, друзья сообщили, чтоб он срочно вылетал в Иркутск решать вопрос с квартирой.

А с квартирой в Иркутске и впрямь проблема. И только благодаря предусмотрительности Анатолия мы ее получили. Я упоминала, что домик в Мегете мы сдали в обмен на обещание квартиры в Иркутске. А что такое устное обещание? Он тогда и поставил условие: домик освобождаем, но с предоставлением гарантии, то есть гарантийного письма, оформленного по всем правилам, за подписью начальника Геологического управления и с гербовой печатью (об этой гербовой печати было много разговоров). Вот это гарантийное письмо и помогло.

В первых числах декабря мы с детьми были уже в Иркутске. И хоть это была «хрущовка», и не было горячего водоснабжения (был титан), но все равно это уже — квартира, чему мы были очень рады. Вызволили, наконец-то, мебель, купленную в августе в Москве на сертификаты и хранящуюся до сих пор (в декабре) на контейнерном складе в Иркутске. Стали обустраиваться.

Дети подросли. Скоро в школу. Школа совсем рядом.

Школа… Сколько трепета и волнения вызывало это слово!

1966 год

Но к этому времени, о котором пишу, эмоции почти улеглись.

И опять вопрос решился без меня, моего участия, как я говорю, жизнь решила. Пока мы были в Монголии, школа переходила на новые программы обучения (всегда были в школе какие-то реформы!). Учителя прошли переобучение, о котором я даже не слышала. Таким образом вопрос о школе отпал сам собой. Я отстала. Но все-таки стала анализировать: а что, если бы каким-то чудесным образом я попала сейчас в школу? И пришла к выводу: я там бы не стала работать. Ведь я работала совсем в других условиях: школа деревенская, дети хорошие, а самое главное — я была совершенно свободной, ничем не обремененной (даже еду мне готовила хозяйка квартиры, где я жила), у меня все мысли, все заботы были только о школе. А сейчас? У меня дети, семья, и я уже знала, что не смогла бы разрываться между работой и детьми. Дети были на первом месте. Без всяких сомнений и колебаний.

Стали видны положительные стороны той работы, которой я занималась. Да, дети вот-вот пойдут в школу.

1967 год

Мне надо переходить на оседлый образ жизни, пора заканчивать с поездками. Начинаем думать и говорить на эту тему.

И вот однажды Анатолий возвращается из Мегета и говорит, что договорился о моем переходе в тематическую партию Егорова (так звучит в обиходе, а правильно: «под руководством Егорова Ю. И.»). Этот коллектив хоть и числится в Мегетской экспедиции, но находится на ул. Чайковского, совсем близко от нашего дома. О чем же можно еще мечтать? Школа близко, работа близко — что еще надо? Я, конечно, согласилась и перешла в эту партию. Коллектив женский, в комнате, довольно большой, две партии: одна — под руководством Егорова Ю. И., вторая (со своей тематикой) — под руководством Щупака Л. М. Некоторых женщин я знала еще по Братску: Зина Шумал, Рита Туманова (дружеские отношения с ними остались на всю жизнь).

Первое сентября. Справа — с Ниной Булетовой

Подружилась с Ниной Булетовой, она живет в нашем доме, Тоня Большакова — в соседнем. Нина — истинный топограф (только что из полевой партии), ходит быстрым широким шагом, и мы с Тоней семеним за ней, стараясь не отстать. Со стороны смотреть на нас, наверное, уморительно. В обед не всегда удается пообедать, но главное — покормить детей и отправить в школу (или встретить из школы). Повернулись дома — и опять таким же «гуськом» обратно.

Работа, в основном, мне знакома. Как и прежде, требует внимания, аккуратности, усидчивости. Она не приносит положительных эмоций, но и не забирает ничего. Отработал — и голова не болит о работе. Забыл. Меня стала устраивать такая работа.

1969 год

«Но ничто не проходит бесследно» — накапливался опыт, появились какие-то знания, и через несколько лет работы в тематической партии мне все это пригодилось на новом поприще, о котором раньше даже не слышала. В тематической партии я уже числилась техником-геофизиком.

…Геологическая отрасль тех лет была на подъеме, а Иркутское геологическое управление — одно из лучших в Союзе. Начальники Иркутского геологического управления становились Министрами и заместителями Министра геологии СССР и РСФСР.

Видимо, как сейчас говорят, с целью оптимизации производства в рамках геологоуправления происходили все время какие-то реорганизации местного масштаба. В Иркутске была (да она и сейчас существует, только «на ладан дышит») организация с длинным названием — «Восточно-Сибирский научно-исследовательский институт геологии, геофизики и минерального сырья», сокращенно — ВостСибНИИГГиМС, или еще короче — СНИИГГиМС. Как видно из названия, это — наука. А тематические партии занимались тоже вроде бы наукой. Возникла идея: тематические партии передать в СНИИГГиМС.

На работе начались бесконечные разговоры на эту тему, у меня возникло беспокойство. И мои «комплексы» по поводу моего «незаконного» образования, дремавшие раньше, всплыли. Ведь СНИИГГиМС — организация по рангу значительно выше производственной, каковой была Мегетская экспедиция. Начались разговоры и дома. Я знала, что в НИИГГиМСе есть издательский отдел. «Вот бы мне туда»!

Анатолий в это время работал уже в СНИИГГиМСе и узнал, что с издательским отделом не получается, а вот в отдел научно-технической информации (ОНТИ) нужен человек. Он переговорил с заведующим отделом, а мне сказал, что предстоящая работа — это то, что мне нужно.

В начале 1973 года я оказалась в СНИИГГиМСе, в ОНТИ, в должности инженера. Это повышение было чисто формальным, потому что в приказе, по которому нас передавали из одной организации в другую, было условие, чтоб не менялся оклад. А так как ставка техника в институте была меньше такой же ставки в экспедиции, то я была переведена по штатному расписанию строчкой выше.

Ездить на работу предстояло на другой конец города. Дети были уже достаточно самостоятельными, и я спокойно уезжала на целый день.

Итак, ОНТИ. Абсолютно никакого представления о работе. Георгий Васильевич Иванов (заведующий отделом) мне рассказывает, чем занимается отдел. Ничего не понимаю. Смысл вроде бы уловила, но очень смутно.

— Вы, — говорит, — будете заниматься тезаурусом.

— ???

Впервые слышу это слово. На лице, видимо, изумление. Георгий Васильевич поспешил успокоить:

— Да Вы не волнуйтесь. Это совсем просто. А тезаурус — это словарь, только отраслевой, в нашем случае региональный.

Опять сомнение: я уже знаю (не раз пользовалась), что есть изданный солидный «Геологический словарь», он был почти во всех партиях, где я работала. Какой еще словарь? Какой такой тезаурус? («Ну, попала! Вот тебе и на! И это — то, что мне нужно?!»).

А отступать некуда. Да и подкупила доброжелательность Георгия Васильевича, даже какое-то отеческое отношение.

В отделе познакомилась с Инной Юрьевной Рукавишниковой. Очень доброжелательна. Показывает работу. А работа, и правда, понятна. Тезаурус на стадии завершения. Моя задача: откорректировать то, что уже напечатано, разобраться с тем, что предстоит печатать, сдать в печать, потом заняться компоновкой всего тезауруса, довести его до сдачи — одним словом, техническая работа, как везде, требующая каких-то знаний, а главное, внимательности и сосредоточенности.

Работаю со «своим» тезаурусом, пытаюсь понять, чем занят отдел, и, как уже было, слышу много слов, мне совершенно непонятных.

Инна Юрьевна отвечает на мои вопросы, что-то рассказывает, показывает. В то время она собиралась сдавать кандидатские экзамены по информатике и в моем лице нашла заинтересованного слушателя. Иногда давала почитать какую-нибудь статью из журнала «Информатика». Так я постепенно стала разбираться, входить в курс, поняла значение своей работы.

Георгий Васильевич, истинный геолог, всю жизнь проработавший на севере Иркутской области, возглавил ОНТИ в стадии становления. Вернее сказать, он и создавал отдел, имея свое представление, свою идею.

В отрасли к тому времени была создана целая сеть по информационному обслуживанию специалистов, а Георгий Васильевич задумал весь этот процесс перевести «на новые рельсы», создать автоматизированную систему обслуживания с использованием ЭВМ. А чтобы перевести «человеческий» язык геологии на язык ЭВМ, был создан тезаурус — словарь, в котором использовался принцип иерархии, индексировалось каждое понятие (индекс — цифра). В это время уже работала группа индексаторов (геологов), были привлечены специалисты-математики для программного обеспечения ЭВМ. Все это для одной цели — чтобы техническую информацию как можно быстрее и полнее довести до сотрудников (специалистов) института. Тезаурус был инструментом, «переводом» информации на язык ЭВМ.

Со временем накопились знания, появился какой-то опыт.

* * *

В июне 1973 года опытно-методическая партия, которой руководил Анатолий, начала геофизические работы на угольном месторождении в Якутии.

База была в Чульмане.

23/VI-73 г.

Привет из Чульмана!

Здравствуй, Юля!

Вчера вот вечером сообщил тебе, что долетели благополучно, в Китай нас не угнали, а сегодня пишу письмо, видишь, какой аккуратный.

Сегодня вот уже вечер, а машин наших все еще нет, так что я лишний раз убеждаюсь, что у Меньшикова нет реальности ощущения времени.

Сегодня весь день идет дождь, погода нелетная, и из наших никто пока не прибавился, т. е. нас здесь пока четверо, втроем мы прилетели и четвертый — это студент-хозяин квартиры. Остановились мы у него, они сдали нам в аренду две комнаты, так что это будет наша перевалочная база. Сегодня вот с хозяйкой договорился, она освободила нам под склад свою кладовку, так что и склад будет здесь — под рукой. Сегодня оборудовали его, делали полки — сейчас готовы принимать груз с машин. Вот так и прошли эти сутки. Проверил вот свои карманы и обнаружил, что я увез квитанции на БСЭ, высылаю их тебе, так как до осени с получением тянуть слишком долго.

А в общем-то, конечно, лететь можно было хотя бы сегодня, так как раз машин нет, экспедиция не работает, так что отдача от этих двух дней не очень-то большая, правда, хоть склад приготовил. Прошелся по магазинам (продуктовым, промтоварные закрыты) и убедился, что здесь нет «Беломора», так что, Юля, если тебе попадет ленинградский «Беломор», видимо, надо взять пачек 40 и выслать мне сюда, это как раз должно войти в коробку из-под обуви.

Вот так-то, Юля, я и устроился. Сейчас буду писать письмо ребятишкам.

Пиши, жду.

Крепко-крепко целую.

Анатолий.

8/VII-73 г.

Привет из Чульмана!

Здравствуй Юля!

И привет тебе даже не из Чульмана, а из тайги, так как я сейчас уже неделю на участке работ.

Получил от тебя письмо, хотя оно пришло 3/VII, я его получил 6/VII, так как только 6/VII ездил в Чульман. От ребят письма пока нет, но вот завтра собираюсь в Чульман и надеюсь что-нибудь получить.

Узнал новости, Юля, и, надо сказать, путевкой я очень доволен, конечно, надо брать, жаль только, что в учебное время, но ничего — догонит, правда, накладная дорога туда, ну да приеду домой, там посмотрим. Папирос, Юля, если еще не отправила, то не надо, мы здесь взяли в ОРСе целый ящик и обеспечили себя на весь полевой сезон.

Насчет сапог, шубок и т. д. в магазинах, конечно, ничего нет, позднее попробую что-нибудь предпринять через ОРС, но сейчас еще период организации, и в ОРСе я занимался только продуктами и заехал на участок.

Вроде на все вопросы ответил.

Сейчас я на участке работ. Организовали базу, котловое питание, ну и целый ряд других организационных вопросов. Сейчас уже наладили полевые работы, но еще не совсем полностью, того нет, то не клеится, как всегда поначалу, но скоро, я думаю, войдем в нормальную колею.

Сейчас здесь находится с инспекционной поездкой Меньшиков и письмо отправлю с ним. Завтра поеду в Чульман провожать его, а после 16/VII буду встречать с его семейством.

Живем в палатках, на нарах, «со всеми удобствами», а я уже отвык жить в палатке, стирать белье и т. д. — как видишь, опять «большое видится на расстоянии».

Питание у нас двухразовое — утром и вечером, а в обед каждый берет себе что хочет в личный забор. Отсутствием аппетита не страдаю, наравне со всеми утром убираю большую миску супа или каши и досыта чая. Не хватает очень молока, все-таки я молочник по своей природе.

Погода здесь уже северная, днем жара, а ночью холодно, кое-кто уже и мерзнут в мешках, я пока этого не ощущаю, но ведь, как всегда, поехал и даже свитер не взял, ну да обойдусь, скоро вот будем устанавливать печки в палатках. А вот без берета плохо, ведь у меня совсем нет ничего на голову (не считая накомарника), если есть береты, то надо бы взять 59–60 разм. Что еще? Отпускаю бороду, пока еще коротенькая, но растет.

Вот пока и всё. Про ребят не спрашиваю, думаю, что на днях сам получу письмо.

Передавай привет Анне Фадеевне. Как ее здоровье? Пиши чем занимаешься, куда шастаешь и т. д., как здоровье.

Крепко целую.

Анатолий.

22/VIII-73 г.

Привет из Чульмана!

Здравствуйте, мои дорогие Юля, Мариночка и Алешенька! Ездил вот вчера в Чульман и получил, ребятишки, ваши письма, большое-большое вам спасибо, а то уже давненько письма не было, хотя Маринино письмо было в Чульмане уже 18/VIII, а я после 16/VIII, как проводил Меньшиковых, там больше не был, и получил его вместе с Алешиным письмом, а послезавтра вот поеду отправлять отчетность и вам письмо отправлю, видимо, вы уже будете дома, так что и пишу домой. Узнал из письма, какие тебе, Алеша, подарки надарили, и правда, Мариночка, ничего подарочки! Баловали там все Алешу нашего. Вот и кончились ваши каникулы, ребятишки, так что поздравляю вас с новым учебным годом, видимо, по вашим письмам, вы хорошо отдохнули, набрались бодрости и сил и начнете новый год успешно. Хотел бы я в этот день быть с вами, но, видимо, увидимся только во второй половине сентября, так как погода нам тут немного подпортила, шли дожди проливные и работа стояла, но сейчас вроде пришло бабье лето, стоит ясная погода и работаем. Но здесь уже холодно, север есть север, по вечерам уже обязательно все одевают телогрейки, а утром очень не хочется вылазить из спального мешка, пока не растопится печка, но зато днем стоит очень тепло, даже можно загорать, так как комаров сейчас уже нет, да и было их здесь нынче совсем мало, вначале дожди их гоняли, а сейчас уже мороз.

А ты, Юля, что же это из дома мне не написала ни одного письма, как доехала, как отпуск провела, как отдохнула? Мне же интересно.

У меня новостей никаких, второго числа вот снова должен прилететь сюда Меньшиков, но ты его, видимо, не увидишь, я вот посчитал и вижу, что ты выйдешь на работу 3/IX-73. С питанием у нас нормально, продукты получаю в ОРСе экспедиции, но уже надоело всё одно и то же — утром какая-нибудь каша, вечером суп и так ежедневно, да и спальный мешок надоел, видимо, уже старею.

Очень скучаю по всем вам, жду от всех писем. Напиши, Юля, как нынче с огурцами дела? Голубицы я больше не собирал, так как были дожди, а вот на следующей неделе, наверное, уже начнем собирать бруснику — постараюсь набрать.

Крепко-крепко всех целую.

Ваш папа.

Послезавтра вот будем отправлять школьников, которые у нас работали, так что я здесь тоже чувствую приближение учебного года.

10/IX-73

Привет из Чульмана!

Здравствуйте, мои дорогие Юля, Мариночка и Алешенька! Получил позавчера ваши письма и вот сегодня даю ответ. Спасибо вам за письма, узнал немного о вашей жизни, да и скучаю я очень сильно и без писем, и без вас.

Юленька! Письмо, конечно, сумбурное и тревожное — что ж, это вполне закономерно. Понял я и первое и второе, даже с ответом вот задержался, думал вчера. В письме писать ничего на эту тему не буду, ну, а остальное, видимо, обсудим дома. Сейчас уже ясно, что в Иркутске я окажусь лишь в конце сентября, так как сейчас еще проводим полевые работы и ликвидацию раньше конца сентября не закончить. Сейчас хоть погода не мешает, вот уже две недели стоит «бабье лето», но уже холодно, уже забереги, вода в ведрах на улице замерзает и приходится ночью кочегарить печку, видимо, все-таки скоро будет снег.

От Маринкиной путевки отказалась, конечно, зря, ну да что же, может быть, тебе и виднее.

Брусники я набрал ведра полтора, но сумею ли набрать еще, не знаю, так как две последних ночи было очень холодно и вот сегодня ребята пришли с работы и говорят, что брусника очень размякла. Ну, да посмотрю на днях еще сам.

Что еще у меня? Сейчас вот закончил заниматься стиркой (думаю, что в последний раз здесь), так как все белье уже было грязное, поужинал и пишу письмо.

Ребятишки! Спасибо вам за письма, узнал как вы доехали, как начали учебный год, что у вас нового. Значит, кофе вам понравилось? Я, конечно, привезу вам еще, только напишите, сколько вам надо баночек, а то вдруг я привезу слишком много? Очень-очень по всем вам я скучаю и жду скорой встречи с нетерпением.

Вот пока и все. Жду скорого ответа.

Крепко-крепко всех целую.

Папа.

Через два дня его не стало…

* * *

В конце 1974 года мне предложили пройти курсы повышения квалификации информационных работников в Москве. Работу с тезаурусом к этому времени я закончила.

Курсы, конечно, были необходимы. Но как оставить детей, хоть и не маленьких, на два месяца? Приехала моя мама, я знала, что это для нее не так-то просто. Но что делать? Ведь большая проблема того времени — дефицит продуктов, проблема питания, в этом плане дети одни бы не справились. Мои знакомые и подруги, зная мою озабоченность о семье, все время, пока я была в Москве, опекали моих. Кто просто навещал, кто приносил колбасу, яйца, другие продукты, кто помогал советом. Одним словом, дети здесь были окружены вниманием. А я из Москвы высылала посылки с конфетами, одеждой, обувью, тетрадями и т. д.

1975 год

И работа, новая, совершенно не известная ранее, и курсы заставили меня мобилизоваться и в какой-то мере помогли выкарабкаться из того крайне тяжелого эмоционального состояния, в каком я пребывала в то время. Хоть я и была внутренне надломлена, но курсы я закончила на «отлично». Для меня это было очень важно: «Я смогла!» Дети мои тоже вторую четверть учебного года в мое отсутствие закончили на одни пятерки. Мы преодолели! Мы выстояли!

Вернулась из Москвы. Система — детище Георгия Васильевича — работает, но информация выдается с большим опозданием. Причины разные: то программа не пошла, то ЭВМ остановилась, то еще что-нибудь случилось.

В комнате, где сидим (а это — Лидия Романовна Головных, Инна Юрьевна Рукавишникова, Лия Яковлевна Щербакова и я), постоянно возникают разговоры о том, что горы информации лежат «мертвым грузом». Надо что-то делать. И мы решили: будем «вручную» обрабатывать поступающую информацию, если даже в какой-то мере и будем дублировать ЭВМ. Георгий Васильевич не поддерживал нашу идею, но и не очень возражал.

Само собой сложились направления, по которым разделили «сферы влияния»: Лидия Романовна работает со специалистами, занимающимися твердыми полезными ископаемыми, в том числе золотом; у Лии Яковлевны — нефтяное направление и буровики; я работаю с геофизиками. Инна Юрьевна, как и прежде, — общее руководство.

И тут в мой адрес «брошен камень»:

— А что она смыслит в геофизике? Такое серьезное направление ей поручают.

Люди же разные (как и в любом коллективе). Я собралась уходить из отдела. (Юрий Иванович Егоров уже неоднократно спрашивал меня, встретив где-нибудь в коридоре ВостСибНИИГГиМСа, не собираюсь ли я вернуться в их коллектив. До этого его предложение не воспринимала всерьез, а в сложившейся ситуации стала рассматривать его как вариант).

Сказала об этом Георгию Васильевичу. Он пригласил меня в актовый зал (отдельного кабинета у него не было) и очень доверительно, опять же как-то по-отечески, со мной беседовал. Сказал, что у него нет ко мне никаких претензий, что он не ошибся, взяв меня на работу, посоветовал «на дураков не обижаться, быть выше этого».

1977 год

…Отступление в память о Георгии Васильевиче — чудесном красивом человеке. Он рассказывал, как жена, Екатерина Семеновна, приобщала его к ведению домашнего хозяйства.

Утром она начинает: «На рынок надо идти». Проходит какое-то время, она снова: «На рынок надо идти». И так несколько раз. Наконец, говорит: «Одна не хочу идти на рынок. Пойдем вместе». Ему тоже не хочется идти на рынок, но что делать? Начинает собираться. Собрался. Она и говорит: «А что мы пойдем вдвоем? Иди один».

…После разговора с Георгием Васильевичем стало легко, а с женщинами, с которыми я сидела в одной комнате, хорошие отношения сохранились на всю жизнь.

Я стала заниматься информационным обслуживанием специалистов-геофизиков. В чем же заключалась работа? И вообще, что такое информационное обслуживание?

В то время в стране функционировала хорошо отлаженная, четко скоординированная, удобная система — система научно-технической информации. Научно-техническая информация — это сведения о научных разработках, отчетах, о диссертациях научных сотрудников, о зарубежных журналах, появившихся в Союзе, о новых книгах на русском и иностранных языках — словом, это информация о той продукции, которую создает научный мир. (Это не информация о движении поездов или расписание полетов самолетов).

На рабочем месте в ОНТИ

В геологии функционировали отраслевые (головные) институты, курирующие работу по тематике (по видам полезных ископаемых, по методам разведки и т. п.). Эти институты обязаны были собирать и хранить информацию «подопечных» организаций. Например, в Иркутске, в СНИИГГиМСе, некто защитил диссертацию; кто-то написал отчет о работе, отметив свои достижения; кто-то изобрел что-то очень интересное — сведения об этом попадают в головной институт по направлению.

Но был еще и Всесоюзный институт научной и технической информации (ВИНИТИ) — туда стекалась информация обо всем, что опубликовано в Союзе, и доступная зарубежная информация. ВИНИТИ издавал и рассылал во все концы «Реферативный журнал» (РЖ) с названием и кратким содержанием всех опубликованных статей, указывался автор. РЖ и многое другое получал наш отдел. Наша задача — познакомить сотрудников со всеми новинками науки и техники с учетом их интересов. Мы просматривали все, что к нам поступало, и раскладывали «по кучкам»: Иванову — одно, Петрову — другое, Сидорову — третье. Знали, над чем работают все сотрудники института.

Самое интересное в нашей работе — наблюдать за реакцией сотрудника, когда он изучает то, что ты ему предлагаешь. Если видишь его заинтересованность, для тебя это — бальзам на душу. И уж совсем «кайф», когда он говорит: «А вот эту статью я хотел бы иметь у себя».

Сотрудник знакомится с выданной информацией

Мы знали, куда и как заказывать первоисточники. Очень много копий статей приходило на иностранных языках, поэтому в отделе работала группа переводчиков (иногда их было 5–6 человек).

В 1981 году меня отправили на курсы информационных работников при отраслевом институте ВИЭМС (Всесоюзный институт экономики минерального сырья). В это время я была в должности старшего инженера.

Был уже солидный опыт работы, но после курсов 1974 г. прошло достаточно времени, но главное, эти курсы — отраслевые, хотелось познакомиться с новыми тенденциями в информационной практике в геологии. Да и «в моду» входила аттестация сотрудников, и я решила, что «корочки» мне не помешают. Все это позволило быстро принять решение ехать на курсы. Дети были уже взрослыми: дочь училась в университете, сын — в политехе.

В то время сплошных дефицитов, когда даже туалетную бумагу возили из Москвы, каждый старался использовать возможность побывать в Москве хоть несколько дней (а тут — целый месяц!)

Поехали мы с Наташей Шергиной. С ней знакомы, она как патентовед начинала работать в нашем отделе, постепенно их группа разрослась, они отделились в самостоятельный отдел. Обе мы обрадовались, когда узнали, что едем на одни и те же курсы, но по разным специальностям.

Жили с ней в Опалихе (это Подмосковье, там был пансионат Министерства геологии, в нем нам было обеспечено жилье), а учились в центре Москвы, где-то в районе станции метро «Баррикадная».

Утром уезжали из Опалихи, до обеда — занятия, а после, конечно, беготня по магазинам. Если же где-то что-то удавалось «ухватить», то старались сразу же из Москвы отправить посылку. А конфеты складировались в Опалихе, их накапливали постепенно: покупали небольшими порциями — килограммами конфеты в Москве никто не покупал (да и не продавал!), их можно было купить за один «выход» 200–300 граммов. Чтоб набрать посылочную коробку (в которую входило 6–8 кг груза), сколько «заходов» надо сделать? Конфеты покупали везде, где их видели.

Знакомились с магазинами типа «Ванда» и «Власта» (это магазины импортных товаров братских соцстран), и, конечно, ГУМ, ЦУМ и прочие знаменитые тогда торговые точки.

С пересылкой «тряпок», что удалось приобрести, проблем не было, с конфетами тоже — накапливали в Опалихе и почтой отправляли в Иркутск.

А как отправить сосиски? Сами едим сосиски каждый день. Почти на каждом углу или кафе, или сосисочная, где можно быстро и дешево (и вкусно!) поесть сосисок (мечта иркутянина того времени). Мы-то едим, а как наши домашние? С Наташей постоянно обсуждаем эту тему. Она мне рассказала, что знакомая разрешила в случае крайней необходимости воспользоваться ее каналом связи Москва — Иркутск. Мы и решили, что у нас как раз «крайняя необходимость». Ведь сосиски почтой не пошлешь, а с проводником поезда (это и был канал связи) можно отправить. Начали обдумывать детали «операции». Наташа связалась с мужем, он согласился встретить поезд и, главное, отвезти мою коробку ко мне домой по адресу. Наша задача — набрать коробку сосисок. Сосиски нельзя купить сразу 5 кг (или даже 1 кг), они продаются тоже нормой — 500 г в руки. Сколько раз надо встать в очередь, чтоб купить 5–6 кг? Вставали в разных отделах, в разных магазинах. Сосиски надо было купить за один день (это же не конфеты!). Мы справились. В назначенное время приехали на вокзал, нашли нужный вагон поезда «Москва — Иркутск». Заплатили что-то. Предупредили, что у нас скоропортящийся товар. Проводница нас успокоила, что все будет в порядке: коробки она поставит в холодильник, за 3 дня с ними ничего не случится.

Отправили. Вздохнули с облегчением. Все продумали, все предусмотрели.

Прошло 3 дня. Наташа связалась с мужем, он сообщил, что все получил, все в порядке, мою коробку он отвез по адресу, но дома никого не было, и он оставил ее у соседей.

Я забеспокоилась. А как связаться с детьми? Ведь сотовых телефонов не было в природе, да и стационарного у нас тогда не было. Связь только через переговорные пункты на телеграфе. А это целая цепочка операций: из Москвы с главпочтамта делаешь заказ на переговоры, в Иркутск отправляется телеграмма, в которой указывается, что такого-то гражданина вызывают на переговоры такого-то числа в такое-то время, и к этому времени он должен подойти туда-то. А если накладывается разница во времени, этот процесс усложняется и затягивается.

Пока я связалась с детьми, прошло 2 дня. А сосиски все это время стояли у соседей в коридоре. Тщательно спланированная «операция» дала сбой. Не удалось предусмотреть все… Юра не догадался предупредить соседей о том, чтобы они отдали посылку вечером по назначению. Соседи не догадались это сделать сами. Дети не знали, что им отправлена посылка: я заранее их не предупредила. В результате дети получили посылку с зеленоватыми сосисками, которые были на грани «издыхания». Марина потом промывала их в марганцовке и совершала еще какие-то манипуляции для спасения…

Эта история в семье вспоминается до сих пор, как яркое свидетельство эпохи тотального дефицита.

Но «не хлебом единым жив человек». Я старалась и культурную программу выполнять, кроме беготни по магазинам, пересылок всяких и суеты.

Прошло уже много лет, а впечатление от посещения столичных театров сохранилось. В «Современнике» смотрела «Кабалу святош» Мольера, помню Игоря Квашу и молодого (он тогда еще был в «Современнике») Константина Райкина, а во МХАТе (тогда еще едином) видела Ангелину Степанову и Анатолия Кторова в знаменитой постановке «Милый лжец» (по Б. Шоу). В 1974 г. слушала оперу «Князь Игорь» на сцене Кремлевского Дворца съездов, помню, что осталась равнодушной. Сейчас снова пошла послушать и посмотреть половецкие пляски, получила огромное удовольствие. Не помню, кто исполнял партии Князя Игоря и Кончака, а Кончаковну пела Тамара Синявская. Была и в театре им. Вахтангова, но туда билет был куплен «в нагрузку». Была такая практика: к билету на что-то популярное, интересное (что пользовалось большим спросом) прилагался билет на «неходовой» спектакль. Таким спектаклем был «Человек с ружьем» или что-то в этом роде. Но мне очень хотелось побывать в этом театре, пусть и на «неходовом» спектакле.

Ходила и по музеям: была в Музее им. А. П. Чехова на Садово-Кудринской, в Музее Л. Н. Толстого, на этот раз посетила и Третьяковку (в 1974 г. почему-то не удалось), была в Кусково. Одним словом, культурная программа была довольно разнообразна.

А курсы? Курсы оставили двойственное впечатление. Что касается специальности — у меня трудностей не было, итоговая работа не вызывала вопросов, я ее выполнила успешно. Из всех практических занятий и бесед с коллегами сделала вывод, что мы в своем отделе делаем все правильно. И очень удивилась, что автоматизированные системы в отрасли, несмотря на то, что о них много говорили, не очень-то и распространены: в основном, обслуживание традиционное — «вручную», как мы говорим. Все так и работали, хоть это теоретически считалось вчерашним днем.

А все лекции на общественно-политические темы вызывали уныние и беспокойство. Во всех лекциях, хоть лекторы были разными, красной нитью протягивалась мысль: кругом бесхозяйственность, полный застой и прочее. Сейчас-то нас уже не удивишь никакими фактами. А тогда мы были шокированы и очень эмоционально обсуждали усе услышанное. Жизнь показала, что тогда эти были «розовенькие цветочки», а «ягодки» какими бывают, тоже знаем. До начала перестройки оставалось всего четыре года…

Вернулась с курсов и с удовольствием приступила к своей работе по информационному обслуживанию.

Время шло. Стал меняться наш коллектив. Ушел из жизни уважаемый Георгий Васильевич. Появился новый начальник со своим, очень своеобразным стилем руководства. Создавалось впечатление, что его совершенно не интересует, чем занимается отдел, он был сам по себе, отдел — сам по себе. У него и приветствие было весьма своеобразным. Заходя (причем, изредка) к нам в комнату, он вместо «здравствуйте» произносил фразу: «А вас еще не разогнали?». И это повторялось каждый раз.

И только потому, что мы были добросовестны и дисциплинированны, работа продолжалась. Но стали уходить на пенсию старшие коллеги. Ушла на заслуженный отдых Инна Юрьевна. В 1986 г. меня перевели на должность ведущего инженера.

Маячила перестройка как в общественной жизни страны, так и в отдельно взятой организации. Впереди все было туманно и неясно. Покинул отдел наш начальник, занялся другим делом. Сменилось руководство института. В обиходе появилось слово «хозрасчет». Возникали вопросы о будущем службы информации.

В 1987 г. в ВИЭМСе опять были организованы курсы для информационных работников, я их закончила, но ответов на вопрос о будущем службы информации получить уже не удалось. Никто и предположить не мог, что принесут нам 90-е годы.

В это время развала и разрухи меня назначили сначала и.о. заведующей отделом, а после того, как я прошла аттестацию, приставку «и.о.» сняли. Опять пришлось учиться: на ходу училась составлять штатное расписание и считать сметы (до этого никогда в жизни ничем подобным не занималась). И самое неприятное — с абонентами переходили на договорные отношения, на что они шли крайне неохотно: все экономили деньги, многие стали отказываться от платных услуг ОНТИ.

Вся эта работа не приносила радости, а совсем наоборот, — одни разочарования. Когда подошло время пенсии, покинула и ОНТИ, и СНИИГГиМС без всякого сожаления.

К этому времени в отделе оставалось всего несколько человек, из удобного просторного помещения были вынуждены переселиться в какое-то подсобное, фонд (когда-то уникальный) начали уничтожать. Вскоре отдел перестал существовать.

Несмотря на очень трудные для меня (в личном плане) первые годы и перестроечные последние, работа в ОНТИ приносила мне положительные эмоции, а проработала я в отделе без малого 20 лет. Больше всего нравилось заниматься информационным обслуживанием.

Бывало и такое. Поступит запрос по определенной тематике. Читаешь — ничего не понимаешь, смотришь не то что как баран на новые ворота, а вообще в пустоту. В голове тоже сплошная пустота. Сидишь-сидишь, глядишь-глядишь — постепенно берешь себя в руки, стараешься сосредоточиться, достаешь учебник (в столе всегда были учебники по геофизике), почитаешь, начинаешь листать «РЖ» (как основной источник информации), ищешь механически, по ключевым словам — совершенно равнодушно. Читаешь, читаешь — и вдруг! — зацепило: находишь интересную статью, а в ней ссылка на другую, ищешь эту другую — и потянулась ниточка. Тут уж нет никакого равнодушия, становится интересно, охватывает своеобразный азарт: а где еще посмотреть, а где еще поискать? А информации все больше. Если перефразировать поэта: «Информация — та же добыча радия. В грамм добыча — в годы труды». А вознаграждение за труды — конечно, моральное удовлетворение. Если заказчик все принял и одобрил, то так и хочется себя похвалить: «Ай да Юля! Ай да молодец!»

Поэтому можно сказать, что работа в ОНТИ — «это то, что мне было нужно».

А геология? Волею судьбы оказалась в этом мире и не предполагала, что жизнь пройдет возле геологии.

Я никогда не была в поле (настоящем, геологическом), не спала в спальном мешке в палатке, не кормила мошку в тайге, не сушилась у костра, вымокшая до нитки под дождем или переходя речку вброд, не ела одну и ту же кашу все лето, не таскала весь сезон тяжелые сапоги на ногах, не ходила в маршруты…

А что такое геологический маршрут? Это десять километров пути не по асфальту с фонарями на столбах, а по «рытвинам и ухабам», то есть по пересеченной местности, как обозначен маршрут на карте. Это и не прогулка, пусть и спланированная.

По пути следования на маршруте надо брать образцы горных пород (камни размером с ладонь) в определенных местах, через определенное расстояние, которое чаще всего измерялось шагами, то есть надо было идти и при этом считать шаги. По мере продвижения количество камней в рюкзаке увеличивается, к концу маршрута рюкзак полон, а сил уже нет никаких. От усталости ноги просто не двигаются. Иногда (если путь был слишком трудным) последний отрезок пути приходилось преодолевать… ползком!

…А утром новый маршрут… И так с весны до осени.

Так работали мои подруги-геологи. А одной из них пришлось познакомиться с «экзотикой» профессии воочию — она на маршруте встретилась с медведем…

Перед ними преклоняюсь всю жизнь, так и не поняв, что же их, молодых и красивых, тянуло туда, в поле. И в чем же притягательность этой физически тяжелой (даже для мужчин), изнурительной профессии?

Но что я поняла определенно: существует особое братство — геологическое братство. Все мои знакомые геологи и сейчас с ностальгией вспоминают былое, чтят свой профессиональный праздник — День геолога, хотя давно уже нет той геологии, которая так манила к себе романтиков.

И когда меня поздравляют с этим праздником, я всегда говорю: «Я не геолог. Я просто примкнувшая».

Пенсия

Девяностые

Пенсия! Пенсия… Я вышла на пенсию в 1990 году.

Этот период в жизни человека воспринимается по-разному: кто-то ждет его с нетерпением, кто-то с беспокойством и унынием, кто-то вообще впадает в депрессию, потому что волнуют вопросы: «Что делать?», «Чем заняться?», «Куда себя деть?», «Как жить без любимой работы, которой отдана жизнь?».

Для меня эти вопросы не стояли: работа как-то сама по себе исчезла, и я спокойно перешагнула на новую линию жизни. Да к тому же, кроме статуса пенсионерки, я получила еще и статус бабушки. Именно в том же, 1990 году, родились внук Максим и внучка Оля.

Бабушка с внуком и внучкой

Пенсия 132 рубля — максимальная в то время — обеспечивала нормальную жизнь, хоть и был повальный дефицит.

Хлеб стоил 20 коп., молоко 1 л — 28 коп., колбаса «Докторская» (самая любимая всеми, вкусная, ароматная) — 2 р. 90 коп., колбаса «кирпичиком» — 2 р. 20 коп., пельмени «Русские» в коробочке — 1 р. 40 коп., проезд в трамвае — 3 коп. Поездка на Урал обходилась примерно в 40 руб. На 1 руб. в столовой можно было вкусно пообедать. Хороший ужин в ресторане с выпивкой стоил около 3 руб. А стояние в очередях, нудных и утомительных, хоть и вызывало раздражение, не казалось катастрофическим.

А мы, романтики-шестидесятники, которым было обещано: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», хоть и не ждали коммунизма, потому что никто не верил этим лозунгам, так как не было никаких предпосылок к этому, но все равно надеялись на светлое будущее, которое вроде бы маячило перед нами. Но «светлое далёко» так и не стало ближе. А совсем наоборот.

Пришел 1991 год. Дефолт, инфляция, шоковая терапия. Лихие девяностые. Крах не только ожиданий, замыслов. Крах государства. Неразбериха.

Талоны на крупы, сахар, масло, мыло, водку. На месяц человеку полагалось 200 г масла, 800 г колбасы, 1 кг сахара, 2 кусочка мыла и, по-моему, 1 бутылка водки. Водка стала в народе валютой — ею расплачивались за вспашку огорода, какие-то хозяйственные дела, за услуги. Талоны через какое-то время исчезли: продавать было нечего. Пустые полки магазинов. Перестали выдавать зарплату, какое-то время не платили пенсию. В обиходе появилось слово «инфляция»: деньги (если они были) стали считать миллионами.

В это смутное время пришлось мне продавать родительский дом на Урале. Продала с трудом (у народа просто не было денег). Дом с огромным огородом продала за 1 миллион 500 тысяч рублей. В Иркутске на эти деньги купили… телевизор.

Как жили? Выживали, как могли.

Особо не зацикливались, вроде как проблемы того смутного времени мимо прошли, не до них было, не до «отдыха пенсионерки» — внуки, дача, филармония…

Я устроилась в филармонию. Почему именно туда? В то время, когда пенсию платили с перебоями, пенсионерам приходилось устраиваться на подработку. Две мои знакомые геологини работали вахтерами в филармонии. На время летних отпусков потребовалась замена. Вот они и попросили меня. Я подменяла сначала их, потом и других вахтеров. На следующее лето ситуация повторилась. Кадровый состав вахтеров был примечательным — те самые две бывшие геологини, бывший директор школы, музыкант (арфистка). А командовал ими зам. директора филармонии по общим вопросам — бывший начальник строительного треста Иркутского геологоуправления. Под его руководством были построены все геологические дома на нашей Кайской горе.

Когда уволилась вахтер-музыкант, мне предложили постоянное место.

Таким образом линия моей жизни изогнулась еще раз. Я опять оказалась в новом для себя месте, совершенно незнакомом и прекрасном. Работа на вахте днем — суетливая и активная, а ночное время переносилось тяжело. Меня спасали поездки в Ханчин — на свежем воздухе я быстро восстанавливалась.

А потом мне предложили работу контролером зрительного зала, но это совсем другая история, о ней немного ниже…

В то время филармония, это благородное заведение с благотворным влиянием музыки на человека, тоже испытывало финансовые трудности.

Чтобы заработать хоть какие-то наличные деньги, дирекция стала сдавать на ночь в аренду помещение филармонии. Ведь ночью здание пустует.

Летом на острове «Юность» развлечение для молодежи — дискотека. Зимой у них помещения нет. Вот они и арендовали здание филармонии. Центр города. Очень удобно. Эти «мероприятия» были с 11 часов вечера до 6 часов утра. Мы, вахтеры, оставались на своих местах, хоть у них были свои контролеры.

Ничего более отвратительного, противного не приходилось видеть. Это был кошмар! Шум. Грохот. Какой-то шабаш ведьм… Алкоголь. Разборки. Драки. Беснование пьяных существ. Вызовы милиции.

Мы с первых дней стали жаловаться нашему начальству, что происходит настоящее безобразие, надо все это прекратить. Просили, чтоб кто-нибудь из дирекции посетил ночью филармонию. Но желание заработать деньги было выше этого.

Отказались от этой так называемой аренды только когда филармония оказалась на грани разрухи. Было разбито все, что можно разбить (зеркала, перегородки в туалетах), испачканы диван (старинный, с красивой бархатной обивкой) и банкетки, испорчен паркет старинной кладки. Его так и не смогли полностью реставрировать. Артисты говорили, что и акустика (уникальная в этом зале) тоже пострадала.

На ремонт и восстановление после были потрачены огромные деньги. Заработать не удалось. Пример того, как «барахтались» тогда все, в том числе и учреждения культуры.

Мы, вахтеры, работали сутки через трое. В свободные дни я стала ездить на дачу, в Ханчин. Всегда смеялась, что по весне «мои крестьянские гены мне не дают покоя». Вот я потихоньку и приобщалась к работе дачника. Сутки в филармонии — потом Ханчин, снова филармония — опять Ханчин.

Ханчин

Ханчин — небольшой поселок в 60 км от Иркутска, небольшая станция (скорее, остановочный пункт) по железной дороге. В Ханчине — дача, которую построил Миша. Хоть и садоводство не совсем Ханчин, но у нас в обиходе слово «Ханчин» — это дача, «фазенда». Мы не говорим: «Поехал на дачу, в усадьбу и т. д.» Мы говорим: «Поехал в Ханчин, был в Ханчине», то есть конкретно на своем участке.

Цветочное изобилие

Вообще Ханчин — место примечательное. Дорога, когда-то лесовозная, ведущая в садоводство, проложена по распадку между горами. Она давно перестала быть лесовозной, но качество ее нисколько не изменилось. В жару она пыльная, в дождь — грязная. С одной стороны дороги — горы, местами неприступные, почти отвесные. С другой — склон более пологий, по нему вдоль распадка расположено садоводство «Дорожник», а чуть выше — «Нефтяник». Садоводство «Дорожник» огорожено высоким сплошным деревянным забором. Этот забор и крутые горы заключили дорогу в своеобразное «ущелье», которое ни обойти, ни объехать. А на дороге две легковушки с трудом могут разминуться. Такая она узкая.

Дорога, миновав садоводства, уходит выше по распадку в горы. Мы ездим (раньше ходили) вдоль «Дорожника», проезжаем (проходили) по «ущелью», и под углом 90 градусов — поворот в наше садоводство «Нефтяник». Здесь у самых у ворот бежит ленивый ручеек, про такие обычно говорят: «курица вброд перейдет». Место это очень необычное. У местных оно зовется «Ледяная падь». Оно и соответствует названию. На месте «куриной переправы» зимой появляется чудо природы.

Выше по распадку, по которому ушла дорога, расположены роднички, водопадиками спускающиеся с отвесной скалы. Зимой они не замерзали, а очень медленно, исподволь, превращались в наледь. Лед постепенно нарастал, и к концу зимы вырастала ледяная гора, иногда высотой около двух метров. Хрустальная сказочная гора с изумрудным оттенком из чистой родниковой воды. Красота неописуемая!

С наступлением тепла гора на солнце таяла, но на ручье в тени, в кустах, глыба льда обычно лежит до конца мая — начала июня. «Ледяная падь».

Влияние «Ледяной пади» сказывается. Даже летом в жару между грядок хлюпает вода под ногами. И как ни странно, участок на склоне, но болотистый.

Место, меньше всего приспособленное именно для садоводства, — заморозки, болотина. Вечная борьба с чисто сибирской природой и климатом. Но там и пришлось «садоводничать».

Сколько же травы…

А перед глазами, куда ни кинь взгляд, — «зеленое море тайги», хвойный лес, что приносит Ханчину свежий воздух, неповторимый вид, отраду для глаз, отдохновение душе.

На западе самая высокая гора. Люблю ее созерцать, сидя на крылечке. Наступает состояние отрешенности, какой-то расслабленности. Удивляюсь каждый раз: недавно был полдень, солнце было на юге, до вечера еще далеко, а солнце уже спряталось за гору. Кругом тень, но еще не вечер.

Иногда возникало детское желание: «А вот бы забраться на эту высоченную (достаточно крутую) гору и посмотреть, куда, за какую гору прячется солнце. Это отроги Саян».

Оля, Максим

Дети подросли. Алеша как-то поехал в Ханчин и взял с собой Максима. Мальчишке так понравилось ехать в электричке, что он долго играл в «паровозик». Я к этому времени уже постоянно туда ездила в свои свободные дни, освоилась в огороде.

Однажды решилась взять с собой Максима, хоть он еще совсем небольшой был. К моему удивлению, поездка ему понравилась, мы хорошо дошли и быстро освоились на даче. Постепенно к нам присоединилась Оля. Ее по дороге подсаживали к нам в электричку в Первомайском. Стали ездить втроем. Шли пешком от железнодорожной станции до места около 30 минут. А весь путь от порога до порога — 2 часа. Обычно дети сначала идут мужественно, потом, когда доходим до дороги-«ущелья», начинают хныкать, потому что от палящего солнца, которое бьет прямо в лицо, некуда скрыться, спрятаться. Я, чтоб как-то облегчить путь, достаю из сумки булки. Идут, жуют булки и забывают хныкать. Кое-как доплетемся до дачи, на крылечке стелем половичок и бросаем подушки, ложимся на подушки, свесим с крыльца ноги, и блаженствуем. Солнце уже не злое, потому что его закрывает высоченная лиственница на соседнем участке.

Отдохнули и принялись за дела.

Моя подруга Лия, побывав в Ханчине несколько лет назад, пройдя этот путь, изумлялась: «И как это ты тут ходила с двумя детьми и еще с сумкой? Это же невозможно?!»

Мы жили по четкому распорядку, поэтому я все успевала: и огородом заниматься, и детей кормить (кстати, мы там делали даже пельмени), детей обихаживать (каждый день баня и постирушка), их делами заниматься и их разборки решать. Соседям с нами было «весело». У нас все время что-то происходило.

Обед на даче

Я вставала рано. Пока дети спали, занималась огородом: посадками-прополками. Оля однажды была на соседнем участке у соседки Антонины. Та сидит на корточках, полет грядку.

Оля спрашивает: «А что вы делаете?»

Та отвечает: «Травку дергаю».

Оля: «А у нас трава не растет».

Когда я занималась посадками, дети решили посеять горох, да так, чтобы у каждого был свой. Я выделила им грядку, разделила пополам, обозначила межу. Но ведь из-за этой межи начались нешуточные разборки: то одному показалось, что она съехала в сторону, и его участок стал меньше, то другой, проходя мимо, просто ее задел рукой (это была обычная доска) … Вразумляю их: «Посмотрите, какой большой огород. Возьмите каждый хоть по большой грядке. Что же вы ссоритесь из-за клочка земли?!» Ничего не помогало. Каждому казалось, что другой оттяпал у него землю. Кое-как успокоились, решили проблему. А вырос ли горох, и не помню…

Тогда Максим и произнес фразу, которая впоследствии послужила неким стимулом к приобретению участка в Ершах: «Мне бы хоть вот такой (развел руки) клочок земли».

В то время я осваивала рассадный способ посадки свеклы. Надо было хиленькие растеньица с хвостиками (предварительно выращенные) посадить в землю. Дети помогали. На этот раз очень серьезно подошли к делу. Технология проста: один из них идет и с краю грядки палочкой делает ямку, я поливаю, прячу саженец в землю, прижимаю, идущий за мной — покрывает саженец коробочкой. Закрывали мы рассаду, чтоб уберечь от дневной жары и возможных ночных заморозков. Никто, конечно, не возился с коробочками, соседи удивлялись, зачем мы это делаем. Я, использовав детский труд, освоила новый способ, зато, когда через несколько дней снимали коробочки, нам улыбались бодренькие, окрепшие листочки.

Миша принес из леса и посадил две маленькие елочки (каждому по елке). Так это тоже был повод для постоянных разборок. Вначале никак не могли договориться, где чья елка. Когда же наконец определились, то только и было слышно: «Ты зачем задел мою елку?», «А ты зачем бросила камень под мою елку?», «Баба! А он качает мою елку»…

Тенистый уголок

Елки выросли. Две пушистые красавицы выше крыши дома. Ни тот, ни другой никогда и не вспоминают о них. Максим с детства там не был. Оля побывала недавно и елочку узнала. Говорит: «Все равно моя самая красивая».

Сейчас эти красавицы своими шикарными кронами создали живописный тенистый уголок на участке. Как отрадно посидеть, спрятавшись от летней жары, вдыхая хвойный аромат! Под ногами рукотворный мини-водоем с декоративными лягушками, под березой — декоративные грибы, тут же примостился «лесовичок». А перед глазами — цветочное благоухание.

Ребячий гомон слышен был с утра до позднего вечера. Соседи Олю с Максимом «колокольчиками» называли.

Вскоре появились подружки, девочки постарше Оли, часто играли у нас на веранде, уходили на нижнюю улицу. Оля всех организовала и назначила себя командиром. Удивительно, но все ей подчинялись. Максим однажды приходит ко мне в слезах: «Баба, а почему это Оля всеми командует? Ведь я старше ее?!»

Оля — «кошка, которая всегда ходит сама по себе», с детства не терпит, чтоб ее держали за руку. Бывало, и «командиршу», когда она выпрягалась, приходилось наказывать. Но наказание очень своеобразное.

Картина. Ребенок сидит у бабушки на руках, бабушка его крепко держит, ребенок вырывается и так орет на все садоводство, что можно подумать, будто его истязают самым изощренным способом. А он просто сидит на коленях у бабушки. Это его наказали за непослушание. Ограничение свободы — самое страшное наказание.

Стала поспевать клубника. Опять повод для разборок. Первые ягоды собирали поштучно, так две пары глаз внимательно следили, чтобы другому не перепала лишняя, считали каждую ягодку. Потом делили по чашечкам, затем — по мисочкам.

Шум, гомон на нашем участке затихал, кончались разборки, наступала тишина к 8 часам вечера. В это время мы шли топить баню. Я показала, как это делается, и дети сами стали зажигать огонь. Известно, что магия огня завораживает, и они подолгу рядышком молча могли сидеть, наблюдая за огнем. Это на самом деле потрясающее явление.

Пока баня нагревалась, мы ужинали, а потом шли в баню. После бани ребята уже не бегали, не бесились, а ждали меня сидя (или лежа) в своих кроватях. И тут у нас начиналось «пиршество». Десерт. На столе стоит целая миска свеженькой клубники. Ешь, сколько хочешь! А мне доставляло истинное удовольствие видеть, как они уплетают спелую душистую ягоду, уже не считая ее и не заглядывая в рот друг другу. Набегавшись, надышавшись, мгновенно засыпали.

Как-то с Олей мы были одни на даче. Максима, наверно, забрали родители в Бельск (они часто туда ездили к Светиной бабушке).

Накануне я собрала не всю клубнику и намеревалась утром добрать ягоду и дневной электричкой вернуться в город. Была ясная жаркая погода.

Но это Сибирь. К вечеру заморосил мелкий нудный дождь, ночью превратившись в ливень. Что делать? Пережидать дождь? Но мне утром надо на работу в филармонию.

Вижу: народ потянулся на электричку. (Тогда почти все ездили на электричке, машины были редкостью). Мы быстренько собрались. Только ступила за калитку, поняла, что у меня сапоги дырявые. Но не возвращаться же, чтобы поменять обувь. Как потом выяснилось, это было бы бесполезно.

Подошли к воротам садоводства. И все остолбенели.

Сверху по распадку, врываясь в «ущелье», распластавшись от берега до берега, несется клокочущий, бурлящий грязный поток. Дорога отрезана. И тот ручеек перед воротами, по которому «могли ходить курицы», с шумом несется в «Дорожник» и рекой разливается по единственной улице садоводства. Другого пути нет. Люди, шедшие впереди, свернули в «Дорожник», хоть и не принято было ходить по чужому садоводству. Мы за ними. Идем по реке. У меня давно хлюпает в сапогах. В Олины сапоги вода просто заливается сверху. Идем. Стараемся не отстать от людей. Совсем немного осталось идти.

О, Боже! Тот бурлящий, клокочущий поток, который мы миновали, вот он, перед нами. Он ворвался в русло ручейка, ранее лениво протекавшего на дне канавы, и превратил все пространство в море разливанное. Берегов канавки не видно (а она была глубиной сантиметров 80), мостик (без перил) угадывался только по бурунам. Вся масса воды беснуется, клокочет.

Бушующий поток

Если раньше я Олю торопила, чтоб не отстать от людей, то сейчас ее удержать не могу. Руку вырывает. Лезет вперед, кое-как ее держу. Куда идти, не видно, но она тянет вперед. У меня одна мысль: «Не дай Бог, чтоб ребенок не ухнул в эту пучину». Плохо помню, но вроде кто-то нам помог перейти. Вышли из «Дорожника», а дальше — сплошная размытая глина, ноги пудовые, разъезжаются, но дошли до лесочка, обошли глинистую дорогу. И, наконец, дошли до железнодорожного полотна, где уже под ногами земная твердь.

Пришли на остановку. Народу много. Вылили воду из сапог. Ждем электричку. Электрички нет. Я замерзла так, что уже дрожь бьет. А ребенок?! Сидим. Кто-то сказал, что электричек не будет: где-то вверху размыло железнодорожное полотно. Что делать? Деваться некуда. Обратной дороги нет. Автобусы тогда (даже до Шелехова) не ходили. Сидим. Я решила, если на самом деле не будет электричек, пойду с ребенком по деревне проситься согреться.

Наконец, без всякого объявления, вне всякого расписания появилась электричка. Хоть народу много, в электричке можно сесть. Сняла с Оли сапоги, намотала на ноги кухонные полотенца, которые прихватила в город для стирки. Едем. Немного согрелись. Подъезжаем. Надо ноги совать в мокрые сапоги. Б-р-р… Но что делать?

Нас встретил Миша, сдала ему Олю. Он просидел на станции два часа, ожидая нас. Я просила натереть Олю водкой. Сама приняла горячую ванну и натерла ноги водкой. Ни Оля, ни я не заболели.

…Родители с Максимом летом часто ездили в Бельск. Там речка, там песочек, там простор, там травка-муравка, там раскидистая черемуха — там другой микроклимат и пейзаж. Каждый раз, возвращаясь оттуда, привозит новые впечатления, которые воплощаются в игру.

«Давай, — он мне говорит, — играть в трактор». — «А как это?».

Начинаю расспрашивать, где он видел трактор, что делал и т. д. Оказывается, трактор ехал-ехал и заглох, дядя его ремонтировал. Ладно. Сюжет понятен. Изображаю трактор, включаю фантазию. Игра получилась.

В следующий раз: «Давай играть в бабу Гутю». Да я и не видела бабу Гутю, и в Бельске не бывала, и речку не видела, и птичек, которые откуда-то из ямок выныривают, не видела. Алеша рассказывал, что баба Гутя и баба Васена (моя мама) очень похожи. Обе небольшого росточка, обе сухонькие, обе непоседливые хлопотуньи. Представляя бабу Васену, изображаю бабу Гутю, начинаем играть. Игра получилась. Причем в бабу Гутю играли очень долго.

Но вот ребенок высыпает на ковер свою войнушку, бэтменов и всяких чудищ. Бабушку берет оторопь. Бабушка не хочет играть в войнушку. Я начинаю отнекиваться, придумываю: «Давай вот так-то поиграем, давай вот это будем делать». Бесполезно. Внук неумолим: «Играй!». — «Да я не умею, не хочу». — «Играй», — командует внук. Но я так ненавижу этих ужастиков и, правда, не хочу играть. Отказываюсь в очередной раз. Внук стучит кулачком по столу: «Играй!».

Бабушка-невольница нехотя, чуть не плача, начинает играть в ненавистную ей игру. Чего не сделаешь ради внуков!

Бабушка под столом. Игра в прятки

Алеша со Светой приобрели дачу в Ершах. Максим наконец получил желаемый клочок земли. Начал выращивать гладиолусы по-настоящему: сам высаживал, сам ухаживал за ними. Я радовалась: ребенок приобщился к цветоводству. Рано радовалась. Его хватило на два сезона. Потом его можно было привлечь только к посадке-уборке картошки.

О посадке картошки. Максим учился в институте. Свое семнадцатилетие или восемнадцатилетие задумал отметить на даче с друзьями. Папа поставил условие, чтоб посадили картошку. «Нет проблем». Они вечером отметили день рождения, днем Максим звонит и докладывает, что картошку они посадили. «Как посадили? — изумляюсь я. — Я ведь ее посадила, когда там была». А потом выросли кривые рядки — где густо, где пусто…

Это отступление.

Оля с Максимом подросли. Уже ходили в школу. Появился Гоша.

Внуки не стали садоводами-огородниками. Никаких крестьянских генов у них нет. Это городские жители.

Гоша

Гоша родился в день рождения мамы в 2001 году.

Максим, Оля и маленький Гоша

Ребенка в полтора года отдали в «школу раннего развития», которую он в силу раннего развития успешно закончил.

В три года ребенок стал заниматься изучением английского, с легкостью преодолевал трудности чужого языка.

В шесть лет — общеобразовательная школа, а в семь — музыкальная. Если приняли в музыкальную школу, значит, обнаружили способности. Но в любом деле одних способностей мало, нужен труд, и труд, и труд.

А музыка — это особая сфера, особый мир. Там нужны сосредоточенность и погружение в эту недосягаемую для немузыкантов сферу. Я, работая в филармонии, всегда восхищалась и поражалась, как может человечек в 7 лет играть классическую музыку без нот, наизусть. Какой же нужен склад ума? И какова память? Да и маститые мастера удивляли не в меньшей степени.

Когда наш земляк — звезда мирового уровня — Денис Мацуев играет, как всегда эмоционально, вдохновенно, целый концерт Чайковского или концерт Рахманинова с симфоническим оркестром, поражаешься, как это все можно запомнить? Играют без нот.

У Гоши никакого погружения не получилось. Он одновременно с занятиями в музыкальной школе занимался каратэ. Ничего более «несовместного» нельзя было придумать.

Если для занятий музыкой, для фортепиано нужны мягкие, как говорят музыканты, — разогретые руки, то для каратэ — твердый кулак, способный дробить кирпич. Для музыки — вдохновение, отрешение, для каратэ — агрессия, напор.

Поэтому музыка превратилась для него в ненавистную обузу. Имея способности, мог бы постичь этот удивительный, волшебный мир, имя которому — Музыка.

…Гоша только что начал учиться в музыкальной школе.

Музыкальные школы, те, которые не имели актового зала, с отчетными концертами выступали в филармонии. Музыкальная школа № 3 — в их числе. Отчетный итоговый концерт всегда начинался с выступления хора.

Итак, в филармонии выступает музыкальная школа № 3. Зал полон: учителя, учащиеся, родители. На сцене хор. Дети сосредоточены. Ждут взмаха руки хормейстера.

…маленький хорошенький мальчик…

В первом ряду с края стоит самый маленький хорошенький мальчик, задрав голову, что-то разглядывает на потолке (в таких случаях говорят: «Ворон считает»). Взмах хормейстера. Хор запел. Мальчик старательно широко открывает рот. Но невпопад. Он стоит совершенно отрешенно. Хор сам по себе, «певец» сам по себе. Наблюдать очень смешно. Это «поет» мой внук.

Гоша не ходил в хоровую студию. Его поставили в хор то ли для красоты, то ли для количества. Когда он сказал, что не знает слов, ему ответили: «А ты просто открывай рот». Вот он и старался, как мог.

Возникла ассоциация. Его дед Анатолий когда-то по поручению комсомольской организации собирал факультетский хор. И, чтобы показать пример, сам встал и запел, не имея ни слуха, ни голоса. Руководительница хора подошла и попросила: «Вы, если хотите ходить на хор, ходите, но только не пойте».

Шаляпины пока у нас не родились. Кстати, Шаляпин с Максимом Горьким в молодости поступали в один церковный хор. Максима Горького приняли, а Шаляпина — нет. Бывает в жизни и такое.

Не получился из Гоши ни музыкант, ни специалист по английской словесности. Но получится то, что он хочет сам, к чему лежит душа, о чем мечтает. Только все достигается усилиями. Само собой ничего не происходит. Когда мечта поддержана делами, тогда все сходится. И Гоша подтвердит свое гордое имя: Георгий — Победоносец.

А коли речь опять зашла о филармонии…

Работая на вахте, мечтала о месте контролера зрительного зала (именно зрительного зала). Когда освободилось место, меня взяли. Лучше работы и не найдешь. Задача контролера — проверить зал перед концертом, запустить людей. И слушать концерт. Выход на работу, естественно, только в те дни, когда есть концерты.

Обязанность контролера также — встречать публику в зале. Очень приятная обязанность. У симфонического оркестра была своя публика, я знала почти всех в лицо, поэтому встречать зрителей, здороваясь и улыбаясь, получая в ответ десятки ответных улыбок, было очень приятным делом. Все нарядные, в праздничном приподнятом настроении. Все приветливые и доброжелательные.

В свою бытность губернатором, на концерты ходил Юрий Ножиков, без всякой свиты и «сопровождающих лиц». Очень простой и доступный, в антракте его окружали люди, он со всеми беседовал. В зале у нас было особое «губернаторское» кресло.

Перед концертом мне нравилось наблюдать за преображением артистов. Ходит толпа серых мужичков, ничем не примечательных. И вот надевают они смокинги, цепляют бабочки — и на сцену выходят уже подтянутые красивые мужчины (женщины-то и так всегда красивые). На сцене уже артисты.

Итак, публика в зале, артисты на сцене. Начинается концерт. Волшебство. Всем известно воздействие музыки на любого человека — под одну музыку беснуются до безумия, под другую спят. А есть музыка, которая вдохновляет. Я слушала классическую музыку, и не только симфоническую, — шедевры мирового уровня в исполнении мастеров искусств.

Моя работа была — отдохновение, хорошее настроение, эмоциональное вдохновение. Праздник души. Это была самая лучшая работа в моей жизни…

Святослав

Максим стал папой, Лиза — мамой. Появился Святослав, Святославчик, Свят, Святик, Фатик (так он себя называет).

Бабушке (теперь уже прабабушке) отрада, заряд бодрости, положительные эмоции и т. п.

Светлый (не только внешне), общительный. Правда, последнее время стал стесняться. Активный.

Прабабушка с правнуком

Если когда-то Максим в своем глубоком детстве меня принуждал играть, то Святослав вовлекает в игру. Он режиссер, сценарист, а бабушка — статист.

Любимая игра — «Чаепитие», у нее много вариантов.

Ставится на стол самовар. Детская игрушка самовар не очень нравится. Просит «взрослый» чайник. Заглядывает в чайник, изображает изумление — воды нет. Налил воду, чайник готов. Проблема: чашек пять, перечисляет родственников, которых надо усадить за стол, — их много. Задумался. Решительно ставит чашечки: кого назвал, тому и будет чай. Разливает. Я говорю:

— Чай горячий. Дай молока.

Отвечает:

— Нету.

— А что же делать? — опять спрашиваю.

— Дуй, — и показывает, как надо это делать.

В другой раз. Начало игры то же. А дальше сюжет меняется. (Это все он фантазирует, бабушка — статист). Во время чаепития чашка с чаем опрокинулась, рука «вава». Сюжет повернулся. Стали лечить руку, а тут и ножка «вава». «Поехали» в другую сторону.

Третий вариант. Во время чаепития на сей раз чашка с чаем упала на пол. На полу «лужа». Бежит за тряпочкой (у него своя тряпочка), вытирает «лужу» на полу, разошелся и уже вытирает весь пол в комнате, далее стены, стулья и т. д. Получается очень ловко, делает все тщательно.

Одна игра — многовариантная.

…Я, видимо, как-то произнесла фразу: «Мне плохо». Наверное, я устала и, садясь в кресло, на его просьбу ответила: «Подожди, я отдохну, мне плохо». Я и забыла, что сказала. Он подхватил.

Зову кушать, а он отвечает: «Мне похо». Бабушка встревожена. Как? Что болит? Где «вава»?

А потом стало понятно, что это его уловка. Такой хитрец!

«Святослав, надо игрушки собрать»! Ответ: «А мне похо».

«Надо колготки надеть». — «А мне похо».

Пришлось переделываться на «хоёсо».

…Нашел в игрушках коробочку, похожую на футляр от сотового телефона. Кому-то звонит. На меня никакого внимания. Отрешенно ходит из угла комнаты в коридор и разговаривает на своем «птичьем» языке, временами хохочет, задрав голову, и опять заинтересованно «разговаривает».

Ребенок умеет шутить.

…Нарисовал на стене.

— Кто это сделал? — спрашиваю.

— Баба, — ответ.

— Нет, баба не рисовала. Нельзя на стенке рисовать.

— Баба, баба.

— Шутишь?

— Да-да. — Улыбается лукаво.

…Сидит на полу, обложившись «томами сочинений». Разглядывает, листает книжки. Я говорю:

— Ведь эти книжки взрослые, там нет картинок.

— Пусть, пусть, — отвечает ребенок.

— Да к тому же, — продолжаю я, — они, по-моему, пыльные.

— Пиль? — повторяет он. И бежит за тряпочкой, тщательно перетирает каждый том и складывает аккуратной стопочкой. Бабин помощник.

…Из более раннего.

На полу разбросаны игрушки. Нашел пакет-маечку, надел на руку. И ходит, собирает что-то воображаемое в пакет. Бабушка, как всегда, статист. Собрал, подходит к бабушке, подает.

— Что это? — спрашиваю. — Это кушать?

Довольный: бабушка поняла. Беру это «что-то» в рот. А он показывает, что надо выплевывать шелуху.

— Семечки! — догадываюсь я.

Смеется, доволен.

— А шелуху куда?

Показывает — в ладошку. «Шелухи» накопилось много, ее складываем в пакет. Ребенок расшалился — и хлоп всю «шелуху» на пол. Я «негодую», возмущаюсь, а ребенок доволен, кричит:

— Куча, куча!

Куча мусора. В эту «кучу» бросает все, что попадает под руку. Разыгран целый этюд из спектакля. Пришлось и «кучу» убирать.

…Прочитали стихотворение:

«Зверь не скачет, не бежит,

Притаился и лежит.

Не тряситесь вы от страха,

Это просто черепаха!»

Рассмотрели выразительный рисунок к стихотворению.

Ребенок сразу повторил слово «черепаха». Да так хорошо, что я сразу захлопала в ладоши: «Ура! Ура! Как хорошо ты сказал!» А он действительно сразу произнес чисто, даже с буквой «р», хотя в других словах ее пропускает. На мою реакцию он тоже захлопал в ладошки. Получилась очень эмоциональная реакция на хорошо произнесенное слово. Он стал кричать: «Я — черепаха! Я — черепаха». И это слово стало чуть ли не главным в лексиконе. Во всех играх «черепаха» непременно участвует.

Ели нектарин. Вытащили косточки, а у них очень характерная поверхность. Я говорю: «Посмотри, какие черепашки!» Эти «черепашки» тут же стали действующими лицами — они пили чай, и в теремок, кроме лягушки-квакушки и мышки-норушки, заползали наши черепашки.

На новогодний праздник ребенок заказал себе костюм, естественно, именно черепахи. Никто и не удивился…

Святослав — черепаха

…И совсем из раннего. Ребенку полгода. Он ночевал у меня. Проснулся на рассвете. Лежит «разговаривает». Поднялся, уселся лицом к портрету деда (то есть прадеда), уставился на него, долго рассматривал молча, потом «заговорил». А тот не реагирует. В голосе у ребенка удивление: «Что это ты не отвечаешь?» Перед ним лицо безучастное. Ребенок продолжает общаться. Результат тот же. Потом резко отвернулся, еще несколько раз быстро взглянул и, по-моему, даже испугался. Не понял ребенок, что это такое. С тех пор он не смотрит пристально на портрет. Мимоходом может спросить: «Дедя?» — «Да!» — отвечаю я. И все.

Мои родственники

Миша, Таня

Мои братья, Витя и Толя, рано ушли из жизни: Витя не дожил трех дней до своего 55-летия, Толя полжизни боролся со своей болезнью, и скрутила она его в 60 лет.

У Вити двое детей: Миша и Таня.

Витя с Мишей

Первенец Миша носит не только имя, но и фамилию моего отца — Миша Зырянов. Но так случилось, что он не в нашей семье. Витя с Ольгой (мамой Миши) расстались, когда ребенок был еще маленький.

И почему-то родители Ольги не разрешали видеться с ним даже бабушке. Моя мама много слез пролила, скучала по мальчишке, так и не поняв, почему ей не показывают ребенка. Мама плакала и все повторяла: «А мы-то с ним чем провинились?».

Видимо, этот запрет был наложен и на отца. Я Мишу никогда не видела.

Встретились отец и сын случайно на шахте, когда Миша отслужил армию и хотел, видимо, устроиться на шахту. Встретились. И, не обмолвившись ни единым словом, разошлись. Не пожали руки, не обнялись. Молча разошлись. Потрясающе!

Меня же много лет беспокоило, что я ничего не знаю о племяннике. Где он? Как он?

В то время, когда мы с Гошей в 2014 году стали собираться на Урал, Лена сообщила мне, что она случайно в автобусе встретила Машу, тетку Миши, и узнала, что он живет в Екатеринбурге. Женат. Благополучен. У меня появилась надежда, что мы можем встретиться. Лена попыталась организовать встречу. Но он отказался…

Таня — дочь Вити от второго брака.

Эту семью он бросил. Девочка выросла без отца.

Таня (Танюшка — так называла ее бабушка, моя мама) жила в Мостовой. С бабушкой хорошие, теплые отношения сохранились до кончины бабушки. Каждый раз, когда приезжала Таня, как молодело лицо бабушки, как светились ее глаза во время встреч! Ее истосковавшееся по сыну сердце оттаивало, когда она видела внучку. Иногда Таня приезжала вместе со своей мамой, их всегда ждал радушный прием.

Я же у них в Мостовой была один раз.

Танюшка

Бабушка хранила фотографии Тани. Таня — девчушка, Таня — подросток, Таня — девушка, Таня — невеста. Для бабушки все это было дорого.

Когда Витя вернулся, отношения с семьей восстановились. У Танюшки сохранились к отцу теплые чувства, несмотря ни на что. И они обе (Нина и Таня) нашли в себе силы все простить и принять его таким, какой он есть. Он ездил в Мостовую, помогал по хозяйству. Радовали внуки Катя и Коля. И он, человек сдержанный и закрытый, с такой теплотой говорил о внуках, что за него можно было порадоваться.

Они звали его к себе жить. Он раздумывал. Не хотел покидать родительский дом, но в душе готов был к этому воссоединению. Не успел. В последний день своей жизни ехал к Тане… На день рождения…

А я перед Таней очень виновата: я не стала для нее родной тетей. Можно, наверное, придумать что-то для оправдания, но дело, конечно, во мне. Когда-то не хватило с моей стороны участия, понимания, какой-то поддержки.

Очень сожалею.

Надя, Лена

Брат Анатолий всю жизнь беспокоился обо мне (я это знала), как и я о нем. Эта родственная духовная связь никогда не прерывалась. Я, бывая на Урале почти каждый год, на следующее утро по прибытии была уже на Буланаше, где встречала неизменное радушие и баню (пока был жив брат). Да и мои ребятишки, Марина и Алеша, в детстве и подростками жили на Урале каждое лето.

Сестры

Наши отношения с Шурой, как отношения «невестка — золовка» (в народе считаются самыми антагонистическими), были всегда родственными, без всякого напряжения, поэтому в их доме я всегда чувствовала себя комфортно, уютно. С Шурой находили общие интересы. Делились кулинарными рецептами. Я в то время начинала заниматься огородом. А у Шуры уже был опыт. Как-то спросила у нее что-то по поводу смородины. Брат присутствовал при разговоре и тут же среагировал: «Ну да, у нас в огороде растут палки. Научи сестру выращивать палки». На самом-то деле огород был образцово-показательный: видны были отменные красные помидоры, висели огурцы. Я многому научилась у Шуры (например, вязать варежки). Идею мастерить пледы из драповых б/у пальто тоже привезла с Урала. Воплощала в жизнь уже здесь.

Когда у Лены появилась своя семья, свой дом, то уже она стала меня встречать-привечать.

У нас же, в Иркутске, Лена с Наташей были всего один раз. Тогда мы сходили на концерт в органный зал.

В органном зале

Далекий-далекий 1954 или 1955 год. Брат служит в Крыму. Шура с Надей живут в Туринске. Я в Ирбите. Заканчивается сессия. Впереди каникулы. Мне поручено съездить в Туринск, привезти Надю на лето к бабушке, что я успешно сделала, обеспечив себе на все лето «хвостик».

В «няньках» с маленькой Надей

Мама работала, поэтому девочка, которой два или три года, все лето была на моем попечении.

Годы шли. Общение было постоянным.

Надя выросла. Появилась семья. Родился Андрюша. Возникла проблема: не с кем оставить малыша. Наде надо работать. Бабушка Васена оставляет дом, хозяйство. И вот бабушка в Юрье. Надо помочь — значит, надо.

Бабушка Васёна с Андрюшкой

В Юрью ездили Лена с Мариной. Не помню, как Марина там оказалась.

Андрюшка подрос, и его привозили на лето на Урал. Для деда Толи — счастье и отрада.

Над Андрюшкой дед все время подтрунивал, но все это было с великим умилением и такой любовью, что наблюдать за всем этим — большое удовольствие. Дед просто «таял», общаясь с внуком.

Вообще, дед в Андрюшке души не чаял, как раньше тетки говорили о любви деда Романа к внуку Толюшке.

Несколько лет время отпусков совпадало, так что с семьей Нади виделись часто.

Появилась в их семье Диана.

Помню Дианочку крошечной. Она часто плакала по ночам, и дед, не выдержав, говорил: «Ну, успокойте вы ребенка!»

Потом Дианочке года два-четыре, она изображала эстрадную певицу, расхаживая с «микрофоном». Дед подтрунивал: «Затмит Пугачеву». А сам млел от удовольствия, глядя на это чудо.

Помню Дианочку уже, наверное, четырех-пяти лет. Бегала красивенькая девочка в плиссированной юбочке по поселку от одной бабушки к другой…

Диана

Был первый визит Нади с Мишей к нам в Иркутск. Предполагаем, что это был март 1985 г. Март — не лучший месяц в Иркутске. Снег грязный, часто пасмурная погода. Впечатление от города, по-моему, было не очень благоприятным. Не помню, ездили ли на Байкал. А Байкал в марте великолепен. Сам он, конечно, всегда величав и притягателен, но в марте у самого берега вырастают торосы — сказочные хрустальные столбы разной формы и высоты, но все неотразимо красивы.

Аминовы в Иркутске

Я побывала у Нади с Мишей, когда они жили в Тейково. Это было всего два дня, главное, увиделись. Миша возил нас во Владимир и Суздаль. Потом у меня была мечта: проехаться по всему «Золотому кольцу». Но как-то не случилось, хоть я еще бывала в Москве на курсах. А Суздаль мне понравился очень.

Приезжал к нам и Андрей.

Андрей в Иркутске

Хоть было мало времени, но познакомился и с городом, и с Байкалом. Тогда стояла отличная погода. На дачу в Ерши вывозили, шашлыки делали.

Много лет не решалась поехать на Урал, все казалось, что мне будет трудно преодолеть этот путь, хотя мысли о моей родине никогда не покидали.

Всегда хотелось на Урал.

В августе 2014 г. все как-то сложилось, получилось, и мы с Гошей отправились в путешествие на Урал.

Путешествие получилось интересным, разнообразным и очень приятным.

Встретились и пообщались со всеми Аминовыми: Надей, Мишей, Андрюшей, Дианой и Маечкой. Гоша познакомился со всеми. До сих пор вспоминает эту поездку. Я посетила могилки своих близких.

Самое главное — побывали мы с Гошей на свадьбе Наташи и Никиты. Остались прекрасные впечатления. Даже мне (свадьба была молодежная) было все интересно, не скучно, не утомительно.

Несмотря на предсвадебную суету, хлопоты на свадьбе и после, «принимающая сторона» и нас не оставляла без внимания и заботы.

А тетя Лена так «обаяла» Гошу, что он никак не хотел ехать домой. Все твердил:

— Давай останемся, давай останемся.

— Да как же мы останемся? — возражала я. — Тебе же в школу.

— Школа и здесь есть, — отвечал он.

И всю дорогу, когда возвращались, канючил:

— Давай вернемся, давай вернемся…

Мне понравился и дом, преобразованный в современное, комфортное, удобное жилище, и задумки Сережи: веранда и баня. От поездки остались одни положительные эмоции и впечатления.

Как-то Максим по делам оказался в Екатеринбурге и, хоть мимоходом, встретился с Наташей и Леной. Несколько дней жил в квартире Наташи.

В конце 2016 — начале 2017 довелось Оле побывать в Москве, она дважды съездила в Орехово-Зуево к Аминовым. Так и Оля познакомилась с родственниками.

Надеюсь, эти ниточки не оборвутся.

Хочется верить, что когда-нибудь Лена и Надя вдруг вспомнят какой-нибудь эпизод из своей жизни или интересное событие, и им захочется записать это и описать свою «линию жизни».

Тогда у нас получится «летопись рода».

Пусть никто из нас и не носит родовую фамилию, но мы — Зыряновские.

© Ю. М. Шипицина, 2017

Content

О времени и о себе
Ю. М. Шипицина

Истоки

Детство. Юность

Мои братья

«Кривая» моей жизни

Анатолий

«Моя» геология

Пенсия