Виленский Саша

Некама [Калибрятина]

Саша Виленский НЕКАМА

Психологический триллер Саши Виленского «Некама» («Месть» на иврите) рассказывает историю негласного сотрудничества агентов израильских и российских спецслужб по поиску беглых нацистских агентов. Действие разворачивается на протяжении ряда лет — от второй мировой войны до середины 90-х — на фоне судеб разлученных во время войны брата и сестры (она оказалась в Израиле, он остался в СССР), а также истории гибели группы свердловских туристов в конце 50-х годов.

Автор излагает свое видение известных историй, оговариваясь, что все это — художественный вымысел, плод его фантазий.

Все события и персонажи в этой книге являются плодом авторской фантазии и никакого отношения к реальным лицам и ситуациям не имеют. Любые совпадения случайны.

СЕНТЯБРЬ 1943, ЗЛОБИН, БЕЛОРУССИЯ

Крыса их опять обманула. Она была очень умная, эта крыса, недаром она так ловко таскала картошку из полуразваленного деревянного короба. А еще она была злая: надкусывала самые большие и вкусные картофелины — те, что не могла утащить. Не хотела, наверное, чтобы они достались детям, издевалась над ними, потому что ни Борька, ни тем более Лейка сделать ей ничего не могли. Поймать ее было никак невозможно. Крыса была очень умная.

Борька тоже очень умный. Он сделал из куска проволоки петлю, смазал ее соком гнилой картофелины — чтобы лучше скользила, объяснил он Лейке. Саму картоху они положили для приманки, подвесили петлю и стали ждать, чтобы крыса вылезла и попала в силки. Но она не вылезла и в силки не попала. Вот приманка — та пропала, а как — никто не заметил. Просто стащила и все. Тут Лейка прямо заплакала от обиды, хотя плакать было строго запрещено. У нее даже на секунду возникла мысль: а вдруг крыса умнее Борьки, но Лейка тут же сама себя заругала — не может такого быть. Борька взрослый и умный. Ему уже восьмой год, и Лейка, которая толком не знала, сколько ей самой лет, понимала, что без него она бы никак не выжила. Без него и без тети Веры.

А вот тети Веры не было уже три дня. Борька отмечал дни, царапая стену, значит, три дня им никто не приносил еду и воду. Хорошо, что пошли дожди, и в подвал из щели в окне, расположенном на уровне мостовой, потекли струйки грязной воды. Можно было слизывать ее с шершавой стены. Стена, правда, страшно воняла, непонятно чем, царапала язык чуть не до крови, но зато было что пить. Хоть как-то.

А вот что есть — не было. Лейка с Борькой пробовали грызть сырую картошку, но их после этого так пронесло, что они испугались: вдруг помрут. И ведро, которая тетя Вера специально ставила им для того самого дела, тоже никто не выносил, а из подвала они выбраться не могли никак: тетя Вера запирала его снаружи. К запаху несварения через какое-то время привыкли, только иногда неожиданно шибало в нос зловонием, но и с этим можно было жить. Они теперь, наверное, ко всему могли бы привыкнуть.

Страшнее всего было думать, что тетя Вера их бросила, больше не придет никогда, и тогда они умрут от голода прямо тут, в подвале. Лейка по ночам беззвучно плакала от ужаса, представляя, как они с братом лежат мертвые и тощие как скелеты, и их никто не может найти, даже мама с папой. Вот только плакать ей не разрешалось, даже ночью. Борька, конечно, видел, что она плачет, шипел-ругался, хотя у самого губы дрожали, ему тоже было страшно, но он был мальчик, а мальчикам плакать нельзя совсем. Лейка, правда, однажды подсмотрела, как он плакал ночью, но решила ничего ему не говорить. Мальчикам страшнее, когда их ловят на стыдном.

Лейка не знала, сколько они сидят в этом подвале, просто не помнила. Собственно, она вообще не понимала, почему им надо тут сидеть. Борька говорил про каких-то немцев, но Лейка никаких немцев никогда не видела и не очень-то в них верила. Немцы представлялись ей чем-то вроде бабайки: все про него говорят, им пугают, но никто не знает, как он выглядит и что может сделать, только ясно было, что это что-то страшное. Раньше ее пугали тем, что бабайка как раз в этом подвале и живет, поэтому лазить в него строго-настрого запрещалось, но когда Лейка с Борькой попали в подвал, то никакого бабайки там не нашли, хотя поначалу немного опасались, конечно. Иди знай, что может случиться. А оказалось, что это просто очень холодный длинный каменный коридор, разделенный на дощатые перегородки — каждой квартире полагался свой закуток, где летом хранили лыжи, зимой рыболовные снасти и круглый год — картошку. Так может и немцев никаких нет, как и бабайки? Тогда зачем они тут сидят? Почему нельзя к маме с папой?

Лейка помнила мамины запачканные мукой руки, запах печенья по выходным, и как ей разрешалось накрутить из теста красивые рогалики. Вообще-то красивыми они были у мамы, а у Лейки выходили немножко кривыми и разными по размеру. Мама весело смеялась, дула, смешно выгибая губы, куда-то вверх, на челку, которая подпрыгивала и тут же падала обратно на глаза, и снова показывала, как сделать рогалик красиво. Мама называла его «рогалах». Лея очень старалась, но почему-то у нее никогда не выходило, как у мамы. Получались большие и кривые.

Помнила как папа с Борькой занимались своими мужскими делами — чинили велосипед, с которого постоянно слетала цепь, чем-то стучали, что-то бесконечно привинчивали. Вот у Борьки как-то все получалось, он был ловкий и понятливый.

Иногда на выходные прибегала тетя Вера, приносила пироги с капустой и яйцом, мама в ответ щедро отсыпала ей сладкие рогалах, и когда в миске попадался особо кривой и некрасивый рогалик, то тетя Вера колыхалась от смеха и спрашивала-утверждала:

— Лейкино творчество? Сразу видно хозяюшку!

И трепала девочку по голове. Или бросалась целовать, прижимая к большой мягкой груди.

А в один прекрасный день жизнь кончилась. Все вокруг заговорили о каких-то немцах, по улицам стали ходить солдаты с озабоченными лицами, бледный папа припадал к радиоточке, в которой что-то хрипело и булькало, но он это бульканье понимал и становился все бледнее и бледнее.

Потом начало начало греметь, стучать, грохотать, Лейка испугалась и заплакала, мама прижала ее к себе, и так они и сидели на кровати, поджав ноги, пока как-то сразу все не стихло. На улице стало тихо. И в доме стало тихо. И мама больше не пекла рогалах.

Мама с папой куда-то ходили, возвращались с перевернутыми лицами, у мамы были красные глаза, и глядя на нее, Лейке хотелось тоже заплакать. Мама через силу улыбалась, снова и снова обнимала ее, гладила, расчесывала волосы своим гребешком — Лейка этот гребешок обожала, на нем были выдавлены море и рыбки, раньше ей его трогать не разрешали. А потом вдруг ни с того, ни с сего мама с папой начали собирать чемоданы, Борьку переодели в новую матроску, а Лейку — в красивое платье и завязали бантик на макушке.

И тут, как всегда без стука, в комнату влетела тетя Вера.

— Вы куда собрались, Фаерманы?

— Объяву на площади видела? — в свою очередь спросил папа. — Всем «жидам» собраться на углу Соборной и 25 Октября. Куда-то нас перевозят, так что — переезжать будем. Наверное.

— Наум, ты нормальный? — закричала тетя Вера. — Какое «переезжать»? Куда? Кому вы нужны — «переезжать»?! Вас жидами называют, ты не понимаешь, что это значит? Ты нормальный? — повторяла она все время, не могла найти других слов, чтобы достучаться до упрямого адвоката Наума Фаермана. — В тебя вчера камень кинули — и кто? Соседи, которые вас тысячу лет знают! Ты, кстати, их деда в суде защищал, ворюгу несусветного, а они тебе вслед: «Жид!» Только не говори мне, что ты в самом деле поверил, что вас будут куда-то переселять? Ты не слышал, что фашисты делают с евреями?

Папа оглянулся на маму, мама сидела на диване, сложив руки лодочкой на юбке между бедер, молчала.

— Фира, ладно Наум, он и в школе был не слишком умным, но ты-то разумная женщина! — тетя Вера никак не могла успокоиться. — Этот дурак ничего не понимает, хоть ты ему скажи! Никуда идти не надо ни в коем случае! Не вздумайте! Господи, а еще говорят: евреи умная нация!

— А что ты предлагаешь, Вера? Что делать-то?

— Или бегите, или спрячьтесь.

— Куда бежать? В этом городе кто-то не знает, кто такой Наум Фаерман? Да я полгорода от тюрьмы спас, на меня и в мирное-то время пальцами показывали, так сейчас куда я спрячусь? Где? Головой думай!

— Дурак ты, Наум, хоть и еврей. Фира, ну что вы такие упрямые?! Вы же сами все понимаете!

Мама молчала. Папа усмехнулся.

— Верка, вот раз ты умная такая, скажи мне: нас никто не выдаст? Выдадут немцам как миленьких! А то ты наших не знаешь? Выдадут-выдадут — прервал он жестом попытку тети Веры возразить. — А в объяве что написано? За неповиновение — расстрел. Так что вариантов не так много: или нас расстреляют за неповиновение, или тех, кто нас не выдаст. Остается надежда, что это действительно переселение, хотят избавиться от евреев, собрав их в одном месте. Кто-то говорил, что они нас собираются выслать в Палестину. А вдруг? Так хоть какой-то шанс есть. А если не пойдем — то нет шанса.

— Господи, да что ж вы такие упрямые? Почему не хотите простых вещей понять?

— Да какие простые вещи, Верунь? Мы что с тобой немцев в 1918 не видели? Видели. Нормальные люди, хоть и со странностями. Нам тогда всего по десять лет было, но мы же видели, какие они — нам еще их офицер шоколадку сунул, помнишь? Это в восемнадцатом-то году!

— Ты что несешь? Какие шоколадки? Я вам говорю — детей спасайте, а он какую-то шоколадку вспомнил! Наум! Опомнись! Давай я вас спрячу!

— Куда ты нас спрячешь, припадочная! — смеялся папа. Только всем было невесело.

Они еще долго спорили, и Лейка даже захотела поплакать, потому что ей было жалко папу, на которого кричала тетя Вера, и жалко было тетю Веру, которая была вся красная и толстая, а жальче всего было маму, которая сидела и молчала, а потом начала так же молча раскачиваться, взад и вперед, взад и вперед, и это было страшнее всего. Лейка подошла к ней, обняла ее ногу, мама, продолжая раскачиваться, машинально погладила девочку по голове, не заметив, что от этого с тонких волосиков спал бантик. Лейка его подняла, но обратно присобачить не решилась. Да и не умела.

В конце договорились до того, что мама с папой все же сходят на площадь, посмотрят, куда их собрались перевозить, на чем и как, что там за обстановка, и «какие нынче немцы», — сказал папа. А тетя Вера пока присмотрит за детьми. Потом, если что, или сама к ним подъедет туда, куда их отвезут — тетя Вера демонстративно вздохнула — или кто-то из родителей оттуда вернется и заберет Лейку с Борькой. Эту ночь они переночевали у тети Веры, валетом на перине большой кровати, а на следующий день толстая смешная Вера пришла с перевернутым лицом, ни слова не говоря, схватила их обоих за руки, стащила в страшный бабайкин подвал, принесла бутылку молока и полбуханки хлеба, поставила ведро и строго-настрого приказала сидеть тихо, не шуметь, не дергаться, не баловаться. А если кто зайдет — они услышат, как начнет грохотать засов — пусть тогда прячутся в тети верин дровяник и сидят там тише мыши, тише мыши, несколько раз повторила она.

Так они там и стали жить в этом подвале, неизвестно сколько времени. Раз в день тетя Вера спускалась к ним, приносила то краюху хлеба, то картошку в мундире, то котелок пшенной каши, обязательно большую бутылку воды, выносила ведро — куда уж там она его выносила? Видно, ночью приходила. Сами-то они не знали: день или ночь на дворе, сквозь единственное тусклое окно ничего понять было нельзя, такое оно было грязное. А потом тетя Вера не пришла сначала один день, потом другой, третий, а больше-то и некому было приносить еду и выносить ведро.

Так что на самом деле крысу надо было поймать не только для того, чтобы наказать воровку. Борька объяснил, что у крысы очень вкусное мясо, поэтому когда они ее «споймают», то можно будет ее зажарить. Лейка хотела спросить, как они разведут огонь, и где Борька возьмет спички, но решила не злить брата. Он очень умный, но нервный, лишних вопросов не любит, может и подзатыльник отвесить, зато Борька сообразительный. Он все придумает.

Но крыса, как оказалось, их все же перехитрила, и в наказание за засаду стащила хорошую сочную картофелину, да так быстро юркнула куда-то в угол, что они и опомниться не успели. Хорошо, что не покусала. Лейка заплакала, а Борька с досады сказал нехорошее слово, за которое он получал от папы внушительный подзатыльник.

И тут загремела дверь подвала, кто-то долго неловко тыкал ключом в замок, не так, как тетя Вера. Лейка, конечно, ничего не поняла, даже обрадовалась, что принесли поесть, а вот Борька побледнел. Наконец дверь распахнулась, на пороге показались два огромных парня с большими ружьями, и один из них весело сказал:

— Вот они, жиденята, где спрятались! Ну-ка, пошли, пошли, от нас не убежишь!

Один из них схватил заплакавшего все-таки Борьку, вывернув ему руку до боли. Лейка завыла в голос, поняв, что происходит нечто чудовищное, сильная рука схватила ее за воротник кофты, задушила, потащила так, что ноги едва касались пола.

— Давай, скоренько, кончилась ваша житуха сладкая! Пришла новая власть, а вам пришел пиздец!

ИЮНЬ 1956, КИБУЦ ЭЙН-БАРУХ, ВЕРХНЯЯ ГАЛИЛЕЯ, ИЗРАИЛЬ

Лея выскочила из школьного автобуса, помахала однокашникам и побежала вверх по дороге к воротам кибуца. Очень хотелось есть, прямо не есть, а жрать, но сначала она решила навестить папу — все равно по дороге, мимо не пробежишь. Влетела в мастерскую, где работали Хагай и его помощник Зелик.

— Привет, пап! — она подпрыгнула, чмокнула Хагая в щеку, затем с размаху уселась на не очень чистый верстак у входа, свалив какой-то ключ. А, ерунда!

Хагай рассмеялся:

— Испачкаешься! Что ж ты носишься-то так? Не устала в школе?

— В школе не устают! В школе мучаются! — Лейка кивнула на Dodge с открытым капотом. — Красивая машина! Что с ней?

— Красивого ничего, а вот — мощная — это да. Хочешь, подойди сама и проверь, — усмехнулся механик. — Сможешь?

— Piece of cake! [1] — почему-то по-английски самоуверенно ответила девушка, подзакатала рукава синей рабочей рубахи, заглянула под капот, подергала провода.

— Ну, так-то на глаз ничего не скажешь, надо проверить!

— Проверяй.

Ключ был в замке зажигания, магнето проворачивалось неохотно, но через какое-то время двигатель затарахтел, машина затряслась, Лея прислушалась.

— Троит? — спросила неуверенно.

— Молодец, — улыбнулся Хагай. — Что делаем?

— Свечи проверим, нагар… Еще клапана, по-моему, стучат, нет?

— Бинго! Моя школа, — сказал довольный отец, хлопнув девушку по плечу. — Ладно, беги поешь — и сходи к матери.

— Дашь потом прокатиться? — Лея кивнула на тяжелую машину.

— Там видно будет. Если останется время. Ну беги, беги — и он легонько подтолкнул ее в спину.

«Ладно, поем потом», — решила Лея и побежала к дому. Прежде всего сказать привет матери и младшему брату, потом с чувством выполненного долга в столовую, а уж затем — в подростковое общежитие, где жила вся кибуцная молодежь. Кинуть в угол сумку с книгами, плюхнуться на койку, задрав ноги в тяжелых рабочих ботинках, закинуть руки за голову и подумать о чем-то хорошем. О чем — потом решим.

Однако, когда все хорошо продумано, почему-то в жизни все идет совсем не так, а как-то наперекосяк. Мама, как оказалось, была не одна: у нее сидел гость — пожилой, как ей показалось, мужчина, ну, скажем, не пожилой, но взрослый, может быть ему даже было уже 30 лет. От глаза к уху — безобразный шрам. И одет не по-кибуцному: костюм, белая рубашка, полуботинки на тонких шнурках, городской какой-то. Не то, что Лея или папа, да практически любой кибуцник: синяя широкая рубаха с двумя карманами на груди, такие же синие плотные шорты, серые толстые носки и крепкие рабочие ботинки — вот это нормальная одежда, удобно, функционально, не жарко. А эти костюмчики-ботиночки — для городских лодырей.

Мужчина широко улыбнулся девушке:

— Лея? Лея Бен-Цур?

— Да, — Лея посмотрела на мать: кто это? Что ему надо? По старой привычке стала быстро перебирать в голове, что она могла натворить, чтобы за ней пришел этот франт.

Ривка не отреагировала, сидела с каменным лицом и, судя по этому выражению лица, ничего хорошего от визита незнакомца ждать не стоит. Похоже, что и Лее пора тревожиться, хотя она никак не могла понять — о чем. Но мама редко бывала такой суровой. Тем удивительней все это было. А незнакомцу все нипочем — улыбнулся, даже подмигнул, отчего Лея аж вздрогнула — вот наглец! — и заговорил:

— Меня зовут Ашер, майор ЦАХАЛа [2] Ашер Зингер, я работаю на одну очень серьезную организацию, — он повернулся к матери. — Ривка! Понимаю, что вы против, но я бы все же попросил дать нам возможность побеседовать наедине.

— Нет, — жестко отрезала Ривка. — Я ее мать, она несовершеннолетняя, поэтому все разговоры будут идти только в моем присутствии. Это понятно? Я сейчас еще и ее отца позову, потому что не понимаю, что здесь происходит. Но то, что здесь происходит, мне очень не нравится.

— Да как скажете, — равнодушно сказал Ашер и развернулся к Лее. — Разговор будет непростым, я хотел оградить твоих родителей от неприятных вещей, но они, как видишь, сильно за тебя переживают.

— Рами! — позвала Ривка.

В комнату влетел младший брат Леи.

— Позови отца из мастерской, а сам иди в Дом детей.

— Я не хочу, — заныл Рами.

— Я сказала, — Ривка так посмотрела на мальчика, что тот сразу понял: спор бесполезен.

Лея маму никогда такой не видела. Во всяком случае, не помнило. Происходило явно что-то необычное.

Мужчина огляделся.

— Может, кофе напоите, пока мы ждем Хагая?

— В нашем кибуце не принято держать в доме чайник. — Ривка по-прежнему была напряжена. Мужчина улыбнулся и тряхнул головой:

— Грешен, забыл, простите. Воды-то хоть дадите? Это можно?

Ривка кивнула Лее, та набрала в стакан воды из-под крана, пропустив немного, чтобы была похолоднее. Мужчина ей нравился своим хладнокровием и улыбчивостью, только она ну никак не понимала, почему обычно добрая и приветливая мама так странно себя ведет.

Дождались Хагая, с трудом выпроводили Рами из дома, и незваный гость начал…

— Лея Бен-Цур, урожденная Лея Фаерман, 1939 года рождения, родилась в городе Злобине, сегодня — Белорусская СССР.

«Белорусская СССР» он произнес по-русски, картавя на звуке «р», а родителям пояснил на иврите: «Р'усия Леван'а». Хагай перестал улыбаться, Ривка по-прежнему молчала.

— В апреле 1942 полицаи провели акцию уничтожения на всей территории Злобинского района, — продолжал Ашер. — Особенно «отличился» 204 батальон шуцманшафта, в котором служил бывший сержант Красной армии Александр Кулик, более известный как Сашко.

Он внимательно посмотрел на Лею, которая вздрогнула.

— Этот самый Сашко забрал из подвала тебя и твоего брата, сдал в комендатуру, после чего вас разделили: тебя отправили в лагерь «Красный Берег» (это название он снова произнес по-русски, переводить не стал), где у детей выкачивали кровь для солдат вермахта. Особенно у девочек — у них чаще встречается первая группа и положительный резус-фактор. Боруха, судя по всему, отправили в гетто ожидать своей участи. Во всяком случае, сразу его не застрелили, это нам доподлинно известно.

Повисла пауза, во время которой Ашер продолжал смотреть на Лею.

— Ты что-то помнишь из того времени?

Лея неуверенно кивнула. И тут взорвалась Ривка:

— Слушай, ты! Как тебя — майор что-то там! Ты издеваешься над ребенком, что ли? Мы столько сил потратили, чтобы она забыла весь этот кошмар, зачем ты сейчас ее травишь? Тебе не стыдно, представитель «очень серьезной организации»? Ей было четыре года, четыре, понимаешь?!

Ривка растопырила пальцы — четыре — и ткнула ими в сторону майора Зингера. Потом поднялась и указала рукой на дверь.

— Пошел вон из моего дома!

Ашер не сдвинулся с места, спросил Лею:

— Мне уйти?

Лея боялась за маму, но все равно помотала головой — нет. Хагай встал, готовый силой вытолкать незнакомца, но Лея сделала и ему знак — не надо.

— Ты зачем пришел и все это устроил? — спросил Хагай.

— Ну, если бы я с самого начала это сказал, вы бы меня точно взашей вытолкали, — Ашер неожиданно снова улыбнулся. — Дослушайте до конца хотя бы, а после все вместе решите, что делать. Лея, ты помнишь, кто был начальником охраны у вас в лагере?

— Да, — хрипло ответила девушка. — Сашко.

— Совершенно верно. Ты помнишь, как он выглядит?

Лея кивнула.

— Его все девочки в нашем бараке запомнили на всю жизнь, наверное. Мы так кричали, когда он приходил к нам… Потому что это значило, что одна из нас умрет, и никто не хотел, чтобы это была она. Главное было ему в глаза не смотреть. А он смеялся и искал в кого бы ткнуть пальцем. Мне хоть и четыре года было — я помню. Мне повезло. Другим девочкам — нет.

Ривка отвернулась.

— Мы знали, что он мог выкачать всю кровь, а мог оставить «на потом». И когда он входил, мы почти все писались от ужаса, и маленькие, и старшие девочки. И я писалась. А он все ржал и ржал, ему нравилось, когда его боялись. Я его и сейчас боюсь. Очень.

Хагай заиграл желваками.

— Ты зачем это делаешь? — Спросил он майора Зингера. Тот продолжал смотреть на Лею. Только на Лею.

— Ты помнишь, как тебя оттуда забрали и переправили в Палестину?

— Смутно. Помню каких-то людей, мы долго куда-то ехали, меня везли в каком-то ящике. Потом плыли, и снова меня везли в каком-то ящике и все время просили не плакать. Но я плакала, потому что не знала, куда меня везут и что со мной будет. И еще было очень жалко Борьку. Я о нем все время вспоминала и от этого все время рыдала.

— С твоим братом мы еще разберемся, — пообещал Ашер. — А потом ты оказалась в кибуце, и тебя удочерили эти замечательные люди, так?

— Да.

— И вы старались все это забыть, и тебе казалось, что ты все это забыла, потому что началась совершенно другая жизнь, а это все был дурной сон, который закончился, и началась совсем другая жизнь?

— Да.

Ашер удовлетворенно улыбнулся.

— А теперь — самое главное. Я могу закурить?

— Нет, — ответила Ривка.

— Ну и ладно, — снова улыбнулся странный мужчина. — Значит курить не будем. Но все равно на улицу выйдем, душновато тут.

«Еще бы, так разоделся, в костюме летом!», — подумала Лея. Она видела, что Ашер не нравится ни маме, ни папе, ей тоже хотелось на него злиться, но почему-то не получалось.

— Давай уже говори, зачем пришел, — зло сказал Хагай.

— Давайте на воздух выйдем. Лея, составишь мне компанию?

— С ума сошел? — взорвалась Ривка.

— Исключительно в смысле побеседовать на свежем воздухе, — развел руками Ашер. — А ты подумала, я ее курить заставлю, что ли?

— Я с вами! — объявила Ривка и подозрительно посмотрела на Хагая. Тот кивнул и все вышли в садик у домика. Ашер присел на крыльцо, достал портсигар, закурил, ловко выпустил кольцо дыма.

— Ладно, друзья, дело в том, что я работаю в системе розыска нацистских преступников. Тех, кто виновен в уничтожении евреев.

Хагай хотел что-то спросить, но Ашер жестом остановил его.

— Это не правительственная организация, и мы не отдаем никого под суд. Мы их уничтожаем. Сами. Это месть, как к ней ни относись. Месть без суда и следствия. И если вы считаете, что это неправильно и так поступать нельзя — я с вами спорить не буду. Может, и так. Но меня не интересует в данном случае ничего, кроме справедливости. Моя семья ушла дымом в небо Польши, кости родителей Леи гниют в земле Беларуси, а эта мразь бродит по земле, ест, спит, целует женщин… Этого не будет.

— А при чем тут Лея?

Ашер помолчал, затушил окурок, поискал, куда его выбросить и не нашел, положил в карман пиджака.

— Она единственная выжившая, кто помнит Сашко в лицо.

— Ты с ума сошел, — сказал Хагай. — Ей было четыре года! Что она может помнить?!

— Я его помню, — неожиданно сказала Лея. — Я его очень хорошо помню. Не хочу, а помню.

Ривка обняла Лею, прижала ее к себе.

— Ну здесь-то тебе нечего бояться. — И обернулась к Ашеру. — Ты на самом деле решил, что она поедет в Россию, или куда там, искать твоего Сашко?

Ашер спокойно кивнул.

— Именно так. Вы не представляете, сколько евреев по всему миру опознают своих мучителей, и сколько евреев по всему миру мстят своим мучителям. И те будут уничтожены все до одного. Все. До одного. И я найду и убью этого Сашко Кулика, с Леей или без Леи. Только с Леей это будет проще и быстрее, и останется время давить и других гадов. А давить я умею.

— Она никуда не поедет! — сказал Хагай.

— Я поеду, — сказала Лея. — И после паузы спросила: А что, Боря жив?

ИЮНЬ 1957, СВЕРДЛОВСК, ОБЛАСТЬ, В/Ч №…

— Огнев! К Поликарпову!

Борис Огнев, старший сержант радиолокационной службы, считающий недели до окончания армейского срока, не торопясь, сохраняя достоинство старослужащего, поднялся с койки, на которой отдыхал после дежурства, аккуратно намотал портянки, сунул ноги в сапоги. Проходя мимо дневального, дал ему легкий подзатыльник — чтоб не забывался:

— Не «Огнев», салага, а — «товарищ старший сержант Огнев!», и не «К Поликарпову!», а — «вас вызывает командир части майор Поликарпов!», понял?

Салага испуганно кивнул, а Борис дал ему еще одного «леща» («Надо не кивать, а говорить «так точно!») и направился к кабинету майора. В кабинете кроме самого Поликарпова сидел какой-то неизвестный штатский. Ну, порядок есть порядок, служба есть служба. Борис вытянулся, вскинул руку к пилотке и отрапортовал:

— Товарищ майор! Старший сержант Огнев…

— Да ладно, — махнул рукой командир части. — Проходи. Тут вот с тобой товарищ хочет побеседовать.

Штатский добродушно улыбнулся.

— Огнев Борис Ильич? 1935 года рождения?

— Так точно! — Борис принял столь любимый начальством придурковатый вид старательного служаки.

— А почему же не Фаерман Борух Наумович? — весело спросил штатский.

Борис похолодел.

— Простите, не знаю вашего звания…

— Капитан госбезопасности Николай Смирнов. Да вы не пугайтесь, Огнев — засмеялся он, увидев перевернутое лицо сержанта. — Я из отдела розыска военных преступников, так что если вы таковым не являетесь, то бояться вам нечего.

— Не являюсь, — пробормотал Борис.

— Особиста позвать? Или замполита? — осторожно спросил майор у незнакомца.

— Не надо. Вопрос следующий: с 1941 по 1944 год вы находились на оккупированной территории?

— Так точно.

— Оставь свое «так точно», — неожиданно вспылил Смирнов. — Я с тобой сейчас не официально беседую, мне надо кое-что выяснить, поэтому отвечай по-человечески. Тебе шесть лет было, когда война началась? Мне 14. Только я на Урале рос и под немца не попал. А что у тебя было?

— Ну, я точно не помню, — осторожно начал Борис и, увидев как поморщился кгбешник, заторопился. — В смысле, я начала войны не помню. Помню, что родителей заставили куда-то уйти, а нас с сестрой забрала к себе соседка…

— Хорошая русская женщина Глушкова Вера Андреевна, одноклассница вашего отца, — заметил Смирнов. — Повешена в сентябре 1943 года за укрывательство еврейских детей, брата и сестры Фаерман.

— Ее повесили? — вздрогнул Борис. — Из-за нас? Я не знал.

— Так и было. Что случилось потом?

— Нас забрали полицаи, сестру отвезли в лагерь, меня — в гетто. Потом часть детей из гетто переправили в партизанский отряд.

— Еврейский? — уточнил кгбшник.

— Ну да, а в какой еще? В другие не брали.

Борис заметил, как офицеры переглянулись и едва заметно поморщились, но в душе плюнул на их чувства и решил рассказать все как есть, собственно, он уже тысячу раз это рассказывал раньше, наверняка они все знали там, в КГБ, что евреев партизаны почти не принимали, а иногда и просто расстреливали. Что ему теперь терять-то? И продолжил:

— После освобождения Белоруссии направили в детский дом.

— Там ты и стал Огневым?

— Никак нет! — ответил Борис по привычке, а Смирнов усмехнулся, снова услышав это армейское. — Был усыновлен начальником хозчасти отряда Ильей Семеновичем Огневым. Он еще смеялся — «фаер» по-еврейски «огонь», вроде как не сменил, а просто перевел фамилию.

— То-то мы тебя столько времени искали, огонь еврейский, — буркнул кгбшник. — А что ж тебя в детский дом-то отправили, при живом-то отце?

Борис усмехнулся.

— Товарищ капитан! Вы ж наверняка знаете, что Илья Семенович Огнев в 1948 году был осужден по статье 58, части 10-ая и 11-ая, на 10 лет лагерей. После этого я информации о нем не имел.

— Больше надо было за бегство в Палестину агитировать, — буркнул кгбшник. — Но ты молодец, ничего не скрываешь, не виляешь. А что с сестрой? Которую в лагерь отправили?

— Лея погибла, из нее там всю кровь выкачали.

— Это тебе кто сказал?

— Разыскивал ее после войны, рассказали те, кто с ней в том лагере был. Это был такой специальный лагерь, куда детей отправляли, чтобы кровь брать для немецких солдат. «Красный Берег» назывался.

Смирнов молча перебирал какие-то бумаги, майор Поликарпов переводил взгляд с одного на другого. Кгбшник вздохнул и в упор посмотрел на командира части.

— Товарищ майор, излишне напоминать, что все, что вы услышали в этой комнате, является государственной тайной и разглашению не подлежит, правда же?

Поликарпов заискивающе кивнул, сделав лицом «Ну что вы, мы же все понимаем!»

— А скажите мне, Борис Андреевич — вас можно так называть или же будем обратно менять на Борух Наумович?

— Не будем, — твердо сказал Борис.

— Ну и славно.

Смирнов снова помолчал, потом поднял глаза на сержанта.

— Да ты что стоишь-то, старший сержант Огнев, садись, разговор у нас будет долгий.

Борис опустился на стул.

— Ладно, — кгбшник отложил папку в сторону. — А знаком ли тебе, Борис Андреевич, такой персонаж «Сашко»? Он же бывший младший командир Рабоче-Крестьянской Красной армии Александр Кулик? — Он выудил из папки старую фотографию лопоухого мальчишки. Тот смотрел прямо в объектив аппарата, выпучив глаза. Темные петлицы на старой форме, не разобрать какой род войск.

Борис всмотрелся в лицо на фото и помотал головой:

— Сашко помню, зверь был настоящий. Его все боялись, безбашенный был. И жестокий до одури. А тут какой-то пацан, тот был заматерелый, да и постарше.

— Правильно! — Смирнов вложил фотографию обратно в папку. — Все верно. Вот и мы думаем, что тут какой-то подвох. — Он вытащил листок и зачитал: «Сержант Александр Кулик, 1921 года рождения, в июле 1941 года в полосе действия Западного фронта добровольно перешел на сторону противника и сотрудничал с немецко-фашистскими оккупантами в составе полицейских батальонов и добровольческих формирований войск СС. Убит в бою с 1-ой дивизией РОА в апреле 1945 при атаке на плацдарм Эрленгоф».

Смирнов поднял глаза на Бориса. Тот молчал, мол, убит и убит, собаке собачья смерть.

— Проблема только, друг мой Огнев, в том, что есть у нас сильное подозрение, что Кулик не был убит, а сумел скрыться, выдав себя за совершенно другого человека. А если так, то эту мразь необходимо выявить, задержать и судить по всей строгости. И вот тут нам в розыске понадобится твоя помощь, сержант.

— А чем я могу помочь-то? — удивился Борис.

— Да пока что, насколько мне известно, есть только два человека, которые помнят Сашко в лицо. Это ты и твоя сестра.

— Но она погибла.

— В том-то и дело, что нет. Лея Наумовна Фаерман была вывезена из концлагеря «Красный Берег» группой подпольщиков-сионистов и по системе «Брих'а» в 1944 году переправлена в Палестину. Правда, тут ее следы теряются, как ее зовут сейчас и где она находится — мы не знаем, но узнаем обязательно, это можешь быть уверен.

Борис замер. Эту новость надо было переварить — Лейка жива! И в Израиле! С ума сойти!

— Товарищ капитан госбезопасности…

— Николай Евгеньевич. И с этого момента только так.

— Николай Евгеньевич, а как Лейка-то… Я могу с ней встретиться? Написать? Слушайте, мы же совсем крохами расстались, я ее и не узнаю, наверное!

— Вполне вероятно, что увидишься, боец. Вполне вероятно. Есть у нас информация, что израильские спецслужбы тоже активно заинтересовались судьбой Кулика. Так что очень даже может случиться, что мы тут с евреями столкнемся. И ты мне и для этого сгодишься, сержант. Видишь, все по-честному. Он у нас когда демобилизуется? — повернулся Смирнов к командиру части.

— По приказу — в августе-сентябре.

— А ты, майор, дембельни его пораньше. Мне этот парень нужен будет.

И кгбшник подмигнул сержанту.

ФАЕРМАНЫ

Борька никогда этого не вспоминал, а сейчас вдруг ясно увидел, как в цветном кино, ярко так — первомайская демонстрация, та самая, последняя, перед самой войной. Люди весело махали флажками, кричали «Ура!» Лейка быстро устала, папа ее сначала взял на руки, потом посадил на шею. Она канючила, просила купить ей шарик. Борька тоже хотел на шею и шарик, но не будет же он, серьезный шестилетний мужчина, вести себя как двухлетняя девчонка! Лейка как всегда добилась своего, размахивала красным шариком, который ей купил папа, кричала: «Ура!» вместе со всеми, родители смеялись, так забавно у нее это получалось. А мама, увидев, что Борька скис, купила ему леденец на палочке, который в обычные дни лизать категорически воспрещалось, как и пить сырую воду из колонки — мало ли какая зараза. Мама была очень мудрой, и когда что-то доставалось Лейке, надо было что-то дать и Борьке. Хотя сам он ни за что бы не попросил. Но лицо делал такое, что все было понятно.

А судьба шарика оказалась плачевной: в самом конце демонстрации пробегавший мимо мальчишка просто так, ради баловства, ткнул чем-то в шарик, который звонко лопнул. Мальчишка захохотал и убежал, а Лейка заревела так, что музыку из динамика на столбе не было слышно. Папа растерялся, а мама сказала слово, которое нельзя было произносить. Оказывается, она знала такие слова!

Шарики больше нигде не продавали, так что Лейке пришлось купить газировки. Поделиться ей с Борькой она категорически отказалась.

А теперь он старший сержант Огнев, а она где-то в Палестине, или как оно там называется сейчас? Израиль? На политзанятиях в прошлом году рассказывали, что там какая-то война была, они на кого-то напали, или на них напали — Борька точно не помнил. Капстрана. И Лейка теперь живет при капитализме. Вот как это?

ДЕКАБРЬ 1958, УРАЛЬСКИЙ ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ, СВЕРДЛОВСК

Как все девушки, Зоя очень любила мужское внимание, и как многие разумные девушки, не вполне понимала, что они все в ней находят. В уральской деревне, где она родилась и проучилась до 7 класса, романтические мысли никому особо в голову не приходили, в ФЗУ мальчишки все были какие-то дураки, да и не до того ей было: Зоя выбрала самую перспективную, самую современную специальность — радиотехника. А науку эту с кондачка не схватишь, с налету не решишь. Заниматься надо было упорно, так что то, что не могла схватить головой, хватала совсем другим местом, упорно выучивая предмет, добираясь до сути. Сутки надо потратить, чтобы понять? Значит сутки. Неделю. Месяц. Деревенская девушка будет самым талантливым радиоинженером.

Ну и что, что в основном получала «удовлетворительно» и только изредка «хорошо». Главное, что упорно двигалась к поставленной цели, после училища поступила в самый престижный, самый лучший в мире институт — Уральский политехнический, да еще на радиофак, где учились самые талантливые ребята, будущие ракетчики, разработчики космической аппаратуры, люди, которым предстояло вершить будущее. От этого просто дух захватывало — ведь и она теперь причастна к этому! Космические аппараты — это же мечта! Чуть больше года назад СССР запустил первый спутник, потом сразу — второй, сколько там осталось до полета человека? Вот чем надо заниматься!

Ну да, и в УПИ в зачетке чаще всего появлялось надоевшее «удовлетворительно», изредка «хорошо», и совсем уж редко «отлично» — но не беда! Зато после удачной производственной практики ей уже была уготована приличная инженерная должность на заводе. Ну ладно, не в Свердловске, но зато в райцентре, что ближе всего к родной деревне Черемхово, к родителям и сестрам — в Каменске-Уральском. Каких-то 12 километров до дома! Хоть пешком ходи. Или бегай — бегать Зоя любила. И уж двенадцать-то километров пробежать могла достаточно спокойно.

И еще одно: в УПИ была лучшая туристическая секция города. Туризмом Зоя увлеклась еще в ФЗУ, но там это было баловство, даже вспоминать смешно: «походы выходного дня». Гремя лыжами и рюкзаками с шумом и гамом забирались в вагоны электричек или салоны автобусов, распугивая пассажиров громкими песнями и смехом. А вечером возвращались домой. Это не туризм.

Туризм — это рюкзак под 30 кг, это переходы по 40–50 километров в день, это умение ставить палатку в пургу «по-штормовому», а самое главное — безусловная взаимовыручка и товарищеское отношение, без всяких там заигрываний. Девушка была товарищем, равноправным членом группы, и если все тащат свои 30 кг, то никто ей скидку не сделает. Но и она никому спуску не даст, имеет полное право требовать от других того, что требуют от нее самой. И это было самое потрясающее в походах. Да и сами походы — это вам не на электричке прокатиться, на лыжах пробежаться, а потом в теплое общежитие и под одеяло. Туристы УПИ не хвастались трудностями, «холодная ночевка» (то есть, ночевка в палатке без обогрева, без печки, только под одеялом) считалась не подвигом, а обычным делом. Вот сами попробуйте, а потом говорите! Довольно быстро сдала норматив на второй разряд по туризму. Впереди — первый и — чем черт не шутит — может и на мастера успеет сдать.

И еще одно, важное: красоты. Необыкновенная красота зимнего уральского леса, когда ели стоят, одетые в снежные шубы, когда тихо поскрипывают сосны, когда лыжня вдруг выводит тебя на такой простор, что просто дух захватывает, и видно далеко-далеко! Или отправиться на сплав по Чусовой, а вокруг — фантастические берега, расцвеченные осенней листвой деревьев, серым гранитом скал, каждый поворот открывает новый пейзаж, непохожий на прежний. А чувство собственной непобедимости, когда байдарка проходит особо сложный порог, подпрыгивая и покачиваясь, грозя каждую минуту перевернуться — это называется «оверкиль», крайне опасная штука, можно захлебнуться — а потом после всех этих подпрыгиваний байдарку выносит на стеклянную тишайшую гладь реки — как будто ты только что укротила крутого жеребца! И от этого так хлещет в кровь адреналин! И так жалко тех, кто этого не видел и не испытал.

Или Саяны, Хибины, Памир. Да мало ли красивейших мест на планете Земля! И это непередаваемое чувство, когда ты покоряешь вершину, видишь вокруг потрясающую картину, которую не схватит, не отразит ни один фотоснимок, ни один самый талантливый художник — с чем это можно сравнить? Да ни с чем. Вот, что такое настоящий туризм, а не пройтись по лесу с легким рюкзачком, постукивая сорванной веточкой по зарослям папоротника. Хотя, надо сказать, и это иногда совсем неплохо.

Кстати, многие преподаватели в институте тоже увлекались туризмом и альпинизмом, так что девушки иногда на экзамен прикалывали значок «Турист СССР», при взгляде на который смягчались сердца самых требовательных экзаменаторов. И часть экзамена проходила под обсуждение особенностей лыжных восхождений на Алтае в зимний период. А Зою еще многие знали, как необыкновенно активную заведующую культмассовым сектором турсекции, вот уж чего-чего, а энергии ей было не занимать.

Это ли не счастье? Любимая специальность, любимый туризм, любимые друзья, любимый…

В жизни ведь не бывает, чтобы все было хорошо. Зоя была на втором курсе, когда в турсекции появился первокурсник и перворазрядник Гера Дорохов. Опытный и сильный турист, ростом под метр девяносто, с резкими мужскими чертами лица, четко выделявшимися скулами, умелый, немногословный, он на первом же маршруте взял над Зоей «шефство», аккуратно поправляя «косяки» и обучая премудростям, да всяческим хитростям, которые в походах здорово пригождаются. Только вот незадача… Первым совместным походом у них был сплав, лето, жара, мальчишки строили плоты, раздевшись до плавок, девушки остались в купальниках, кашеваря и починяя вечно рвущиеся палатки.

Зоя ни за что сама себе бы не призналась в том, что заглядывалась на… ну это даже попой нельзя было назвать, как можно было назвать эту идеальную часть дела, это божественное по аккуратности произведение дурацким детским словом?! Но когда Гера поворачивался — хоть убегай: ровные кубики на животе и вот эта выпуклость на плавках, на которую смотреть-то страшно, не то, что представить, что там.

Сама Зоя демонстрировала ширококостную деревенскую фигуру в черном сатиновом купальнике, предательски подчеркивавшем толстые бедра, складки на животе (нет, не жирные, конечно, чисто кожаные, но все равно не плоский животик, как у Любы, например, а именно что складки), сколько ни бегай, сколько ни занимайся — а складки остаются, вот что ты будешь делать?! И, наконец, маленькие грудки, торчащие в разные стороны, словно им было неинтересно смотреть друг на друга. А еще Зоя помнила, что у нее неправильный прикус, щель между передними зубами и густые волосы, которые невозможно было расчесать и которые вились, как им хотелось, не уложишь. Ну как в такое влюбиться совершенно идеальному мужчине, с которым — вольно или невольно — кокетничали все девочки факультета. Слава Богу, их было не так уж много на радиофаке, девочек-то. В общем, по привычке компенсировала недостатки внешности бешеной энергией и природной веселостью.

Так что когда они отправились на одной из стоянок за дровами, и Гера развернул ее к себе, от чего сразу пересохло во рту и задрожало в животе, прижал к себе и поцеловал прямо в губы («так вот, оказывается, как это бывает!»), она просто обмерла то ли от ужаса, то ли от волнения, и отчаянно бросилась тыкаться губами в его лицо, приговаривая какие-то глупости и страшно боясь его этим отпугнуть.

Это потом, когда поцелуи стали неотъемлемой частью отношений, потому что какие же отношения, если не целоваться, она решилась спросить у Геры, как он ее полюбил, такую страшную?

— Ты с ума сошла?! — изумился он. — Да ты же красавица! Ты что, не видишь, что в тебя пол института влюблены? Гуся Сорокин с тебя глаз не сводит, Олежка Оленин просто заикается, когда тебя видит. Ты же когда в секцию влетаешь — это как солнышко всходит! Вот дуреха!

Зое в такие минуты хотелось плакать, и еще крепче прижаться к Гере, Герочке, Герольду, Геруне.

На следующее лето после похода вместе поехали к ней в деревню. Сестры шушукались и хихикали, глядя на того, кого, по местным обычаям уже считали женихом — если знакомиться с родителями приехали, как иначе-то? Ясное дело — жених. Мать хлопотала, стремясь накормить повкуснее — все же старшая дочка замуж собралась, а отец вел интеллигентные беседы о международном положении — о кровавой клике Тито и американском империализме. Гера улыбался и уверял, что войны не будет. Батя возражал, и оба были крайне довольны друг другом. Мать, конечно, отвела в сторону, все выспросила, посетовала, что он ее на год младше, не принято так-то, ну и, покраснев, спросила, успели ли они до свадьбы или как?

— Мам, ты что? — смеялась Зоя. — До свадьбы никак, мы себя для этого бережем, так и решили.

— Ну и слава богу, слава богу, — зачастила мать. Хоть перед соседями будет не стыдно.

Простыню, конечно, сегодня никто вывешивать не будет, но наутро после свадьбы поднесут бабки молодым рюмку белой, да рюмку красного, так что не обманешь бабок-то, они опытные, залезут под одеяло, проверят, на правду ли жених красненького замахнул или грех скрыть пытается.

Конечно, Зоя Гере немножко позволяла, не до конца, естественно, нет, этого не было, но, скажем, потрогать там, погладить здесь, он же мужчина, они без этого не могут. Ей хватило бы просто сидеть рядом, не двигаясь, положив голову на плечо, но мальчишки они другие. Так что хоть и не испытывала никакого томления, про которое шипящим шепотом рассказывали девочки в общаге, но делала вид, что ей приятны его касания, пусть парню будет хорошо, пусть чувствует, что его страстно желают. Впрочем, ей и было приятно. Только не так, как об этом писали в книжках и как рассказывали опытные подруги. Просто приятно и все.

И вдруг все кончилось. И кончилось как-то не по-людски. Ни с того, ни с сего Гера вдруг перестал здороваться. Вот так. Столкнулись в коридоре института утром, Зоя радостно бросилась к нему, а он как бы прошел сквозь нее, не заметив. Она прямо замерла от обиды, но сама себя стала уговаривать, что ничего страшного, бывает, может, не выспался, или случилось что. Подождала его после занятий, но он не появился, а ребята с его курса сказали, что Гера ушел пораньше, пропустив последнюю пару.

Ну и все. Без объяснений, без вопросов, без претензий, без ничего. Зоя конечно всласть поревела в общаге, лежа на койке и отвернувшись к стене, не отвечая на вопросы. Надо же, раньше она не понимала девушек, время от времени рыдавших от несчастной любви, даже презирала где-то, а оказалось, что страшнее этого и нет ничего. И обидно было, ох, как обидно — почему он даже не счел нужным объясниться? Что она ему сделала? Или, наоборот, не сделала что-то нужное? Ну так сказал бы! И как больно стало, когда увидела Геру выходящим из здания с другой девушкой! Они еще и за руки держались, это вообще было невозможно перенести. И девушка, как назло, была хорошенькой, хотя Зоя тут же прозвала ее про себя «выдрой».

Пыталась его отловить, поговорить, но это было так унизительно, что она в какой-то момент плюнула, в голове крутилось дурацкое выражение «девичья гордость», и Зоя с удвоенной силой кинулась в учебу — благо приближалась последняя зимняя сессия в институте — и в общественную работу в турсекции. Чем больше себя занимаешь, чем меньше остается свободного времени — тем меньше глупостей лезет в голову. Впереди интересная работа по специальности рядом с домом, а еще — неожиданный приятный сюрприз: один из самых уважаемых туристов УПИ, звезда радиофака Гуся Сорокин предложил ей пойти с его группой на Северный Урал в поход наивысшей категории сложности. Для него это означало звание мастера спорта по туризму, а Зоя могла бы после этого претендовать на 1 разряд. Это было очень здорово, так что она отказалась пойти с другой группой, все же Сорокин — это Сорокин! И тут выяснилось такое, что резко омрачило радость — Гуся пригласил в группу и Геру. Знала бы — не отказывалась от той команды, но сейчас было поздно, да и не по-туристски. Пойдет вместе с Герой в группе. Пусть и он, и все остальные видят, какой у нее характер. Из седла просто так не выбьешь! Хотя больно было ужасно.

Гусей Сорокина ласково прозвала бабушка, и один из однокурсников, гостивших у Игоря в Первоуральске, услышал это и пришел в полный восторг. Понятно, что после этого весь институт и вся турсекция только так Сорокина и называли, правда, в основном, за глаза, потому что Игорь, несмотря на смешное прозвище, был крут, резок и спуску никому не давал. Зою, правда, и за «Гусю» прощал, а ей как раз нравилось так называть серьезного парня с волевым характером, которому прочили блестящее будущее. Еще полгода до диплома, а ему уже обещали место на кафедре, о как! Ну, гений, что уж там. Своевольный, как все гении. 23-х лет еще нет, а уже — три запатентованных изобретения, серьезные разработки, диплом, который, как шепотом говорили на факультете, могут засчитать за кандидатскую!

При этом — лучший турист института, водивший группы по Саянам и в Хибины, строгий до жесткости, но при этом настоящий турист, с быстрой оценкой ситуации и умением принимать решения. Иногда, конечно, неправильные, но главное — принимать, а не мямлить. И Игорь не только принимал, но и требовал безоговорочного этих решений выполнения. Даже если они неправильные. Руководитель, одно слово. И маршруты выбирал очень интересные, непростые, но — интересные. В общем, попасть к нему в группу было почетно.

При этом совершенно не был хмурым занудой, а мог и пошутить, посмеяться, любил веселые розыгрыши. С юмором у технарей вообще было все в порядке. Тихого заику Олежку Оленина прозвали Диким — два О имени и фамилии напоминали молекулу дикислорода О2, так и пошло, сократили дикислород до «дикого». Смешно было, особенно на контрасте между прозвищем и характером мягкого и уступчивого Олежки. Он тоже был в группе, тщательно подбираемой Гусей.

Радостно было и от того, что к группе присоединились бывшие студенты, а сегодня уважаемые инженеры серьезных предприятий — весельчак и балагур Егорка Онищенко, неистощимый на розыгрыши Коля Тубор, гитарист и боксер Ростик Севостьянов. Это радовало, ребята все были знакомы, с кем-то уже ходили в походы, с кем-то встречались на заседаниях секции. Кроме Зои Гуся включил в группу еще одну девушку — Любу Березину, это тоже радовало, хоть характер у Любы был так себе, тяжеленький, но все же женская поддержка никогда не помешает.

Была, правда, в подобранной группе одна странность: с ними в поход собрался какой-то Семен Серебров, человек вовсе не из их клуба, и вообще не из института, намного их всех старше, но Гуся объяснил, что так надо. И точка. Тем более, что кто-то там важный за него просил. Ну надо так надо, какая разница. Главное, чтобы мужик хорошим оказался.

В общем, группу Гуся собрал знатную, чуть ли не идеальную. Зоя, конечно, знала, что нравится Сорокину, девушки такое очень быстро схватывают, да и Олежке «Дикому», который в жизни не показал бы вида, но так иногда смотрел на нее своими коровьими глазами, что Зое было и смешно, и приятно. Естественно, приятно, а как же! Если бы не Гера, с которым Зоя просто не знала, как себя вести, то не поход, а — мечта. А с ним надо будет выдержать три недели бок о бок. Выдержит? Зоя не знала, до сих пор в животе сжимался ледяной комок, когда вспоминала, как он шел с той девушкой, держась за руки.

ПИСЬМО ЗОИ КОЛОМИЙЦЕВОЙ СВОЕЙ ПОДРУГЕ КИРЕ, ЯНВАРЬ, 1959

… А с Герой мы больше не дружим. Удивилась? Да? Все удивляются. Даже не разговариваем, не здороваемся, он уже с другой девчонкой ходит везде.

А теперь вместе с ним идем в поход… Как выдержу? Не знаю. Представляешь, как разбередятся подживающие раны? Ведь не было дня, чтобы я о нем не вспоминала. Кира, ты понимаешь как тяжело мне будет, правда? Но постараюсь относиться к нему как и ко всем. Ведь он же смог пойти со мной в одну группу, значит и я должна крепиться. Но ведь я люблю его, Кира!

АПРЕЛЬ 1945, ПЛАЦДАРМ ЭРЛЕНГОФ, БРАНДЕНБУРГ, ГЕРМАНИЯ

В то, что это конец, Сашко Кулик поверить не мог. Умом понимал, но принять отказывался. Сначала все шло вроде успешно, их рота ворвалась в советские траншеи, пошла зверская рукопашная, сопровождаемая с обеих сторон отборным русским матом, дрались обе стороны отчаянно, понимая, что пощады не будет ни тем, ни другим. Одолеть красных они, конечно, смогли, были намного злее от отчаяния, да вот только надолго ли одолели-то? С высокого противоположного берега Одера по позициям, занятым теперь власовцами, наверняка готовилась открыть огонь армейская артиллерия, и ежу понятно было, что отошедшие ко второй линии траншей советские части через какое-то время перегруппируются и вышибут их отсюда в два счета. Первый успех ничего не решал, слишком уж не равны были силы. Так что это был конец, и был этот конец близок. Даже очень близок. Надо было что-то придумать. Помирать Сашко совсем не хотел.

Кулик поправил уродливую, но удобную немецкую каску, подмигнул соседу, ефрейтору Горбунову:

— Не ссы, Горбун, прорвемся. Сейчас остальные подтянутся и двинем на красноперых, пощекочем им там, где не надо.

Горбунов сглотнул и кивнул, типа, поверил. Никакие остальные подойти, конечно не могли. Часть власовцев лежала на подступах к позициям, часть орала от боли, пытаясь уползти по застывшей апрельской земле к своим, и только они — то, что осталось от роты — тихо дрожали в окопах от страха и холода. А осталось их человек 30, не больше. И после артподготовки не останется вообще никого: тех, кто выживет — добьют русские. По привычке Сашко называл их «русскими», хотя сам-то кто был? И снова усмехнулся: войдут как на учениях. Спасаться нужно, а как?

Назад ползти было нельзя: ротный Золотарев, что лежал метрах в пятнадцати слева, тревожно глядя в бинокль на тот берег Одера, нрава был крутого, мог сгоряча и собственной рукой пристрелить без всякого трибунала. Были случаи. Сдаваться тоже хрен сдашься: НКВД быстро все раскопает: и про его художества в охранном полку, и про лагерь, и про службу в Русской освободительной армии, пропади она пропадом. Это если будут разбираться. А скорее всего ничего они выяснять не будут, шлепнут на месте, да и дело с концом. Зачем разбираться-то? Предатель он и есть предатель. И за его расстрел по законам военного времени никому ничего не будет. Так что же делать, а, Сашко Кулик? Куда тебе теперь деваться?

И все равно это не конец. Сашку Кулика так просто не возьмешь. Три с половиной года выживал и сейчас выживет. Должен быть какой-то выход. Не может не быть. Он переместился чуть в сторону, как бы меняя позицию, но так, чтобы Горбун его видеть не мог. Проклюнулся в мозгу один вариант, можно попробовать…

На рассвете оно и началось, долбануло так, что показалось, будто оглох навсегда. Видел как взлетали комья мерзлой весенней грязи, как подбрасывало вверх при прямом попадании солдатиков в серых шинельках, падавших обратно на землю уже мертвыми, и ничего не слышал, как в немом кино. Даже не чувствовал, как по щекам из ушей течет что-то теплое, быстро остывая. Вгляделся в дымный передовой край, сам себе скомандовал: вот сейчас, сейчас, надо прямо сейчас. Заставил тело вылезти из казавшегося спасительным окопа, прополз несколько метров и рухнул в еще теплую воронку от снаряда. Говорят, два раза в одно место не падает. Но это так говорят, а как там на самом деле, кто знает.

Пока громыхало и бухало — хорошо, что слух отбило, ничего, слух вернется, даже хорошо — не так страшно — выглянул, нахлобучив каску пониже, по самые глаза, и сразу нашел, что искал: метрах в пяти от воронки лежал труп советского солдатика, вчера застреленного. Может им же и застреленного, хотя какая разница? Опять превозмог себя — двум смертям не бывать! — вылез из воронки, прополз эти пять метров, припадая к земле при каждом разрыве, умоляя, чтобы не кончался этот жуткий обстрел, пока он все не сделает! Господи, ну что тебе стоит?! Пять минут, нет, десять минут, и чтобы не задело! Или пусть заденет, но легко. Да даже не легко, черт с ним, но чтобы успеть.

Стянул мертвого солдатика в воронку, торопливо сорвал с себя проклятую униформу, слава богу, хоть белье русское, не кальсоны немецкие. Натянул грязную окровавленную гимнастерку убитого, нахлобучил разваленную как тюбетейка пилотку, влез в уродские эти галифе, хоть бы сапоги подошли! Тесноваты, но ладно, налезли же. С трудом вдел начавшее коченеть тело в немецкий китель, бриджи, шинель, непослушными пальцами застегнул на нем пуговицы. Сверху сыпались комья земли, значит артобстрел еще шел. Ну и славно.

Закончил — уф! Вроде получилось. Вытащил документы мертвого спасителя. Старший сержант, командир отделения в понтонно-мостовом батальоне инженерно-саперной бригады. Сапер, значит. Как тебя зовут, брат? Ну, спасибо, понтонер Семен Серебров, пусть земля тебе будет пухом, хоть теперь ты и пехотинец Александр Кулик, но на небесах разберутся, кто там кому и кем приходится. А сейчас прощай.

На следующий день, когда войска 33 армии 2 Белорусского фронта окончательно выбили с позиций 1 дивизию РОА и двинулись на Франкфурт, обходя Берлин с юга, санитары подобрали оглохшего, контуженного понтонера, который только мычал и ничего толком сказать не мог. Парня отправили в тыл, в госпиталь.

— Главное, что живой, — сказал хирург Коган, осмотрев старшего сержанта Сереброва. — Оправится. На них все как на собаке заживает. И слух вернется, и речь. Заикаться, правда, может будет, но это не страшно. Молодость, что вы хотите.

— Симпатичный, — равнодушно сказала операционная сестра Марфа. Для нее все выжившие были симпатичными.

ИЮЛЬ 1958, ВСЕМИРНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ МОЛОДЕЖИ И СТУДЕНТОВ, МОСКВА

Добирались они неожиданно трудно. Сначала долго плыли на корабле из Хайфы, потом медленно тащились по Болгарии и Румынии, затем их непонятно зачем несколько дней продержали на границе с Молдавией, отцепив вагоны с израильтянами и загнав их на дальние пути.

Ашер тем не менее был в прекрасном настроении, смеялся: «Вот так вот русские устраивают международные фестивали!» Его не волновали ни сумасшедшие цены на еду (специально для израильтян — десять долларов за скромный обед в ресторане, это где ж такое видано!), ни отсутствие горячей, а иногда и холодной воды, ни враждебно-настороженное отношение властей. Иногда к их вагонам робко пробирались местные евреи, рассматривали невиданных соплеменников: громогласных, смешливых, крепких, не боящихся ни властей, ни кого бы то ни было. Уверенные до наглости ребята и девушки вызывали у местных если не оторопь, то удивление.

Когда их поезд погнали наконец малой скоростью в Москву, Лея всматривалась в окружающие пейзажи, пытаясь пробудить хоть какие-то воспоминания детства — и ничего. Заграница себе и заграница. Может, в Белоруссии было бы иначе, хотя какая разница, собственно, Украина, Молдавия, Белоруссия? Ей было немножко страшно и очень хотелось домой, в кибуц. Дома — мама, которой вот-вот рожать, папа, брат, она бы приходила из армии в конце недели в отпуск, усталая, но гордая, вся семья вокруг нее скакала бы, Ривка бы бежала на кухню за ее любимыми шницелями, а папа — в кибуцный магазин за вкусненьким, потом Хагай давал бы ей кататься на разных машинах, можно было поехать купаться на Кинерет, рухнуть в холодную воду озера — и лежать, лежать, лежать. А не трястись незнамо куда, нарушая законы сразу двух стран. Не кончится это добром, ох, не кончится!

Вообще, чем дальше, тем все меньше нравилась ей идея отправиться в Россию, хотя «представителю серьезной организации» каким-то чудом удалось включить их обоих в состав государственной делегации на VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Надо сказать, ему удалось вообще невозможное: отозвать Лею из армии, где она только-только закончила курс молодого бойца. Причем, командир заверил, что эта «командировка» пойдет в зачет срока службы. Чудеса! Видно и правда, возможности у этой организации были серьезные. Только вот что будет дальше? Как она согласилась на такую авантюру? Но если честно, в глубине души девушка была уверена, что ничего с ней конечно не случится. Просто не может случиться. Везде есть посольства, консульства, везде есть евреи, наконец, так что может случиться с гражданкой суверенного государства, молодой и здоровой? Иногда она про себя добавляла «и симпатичной», хотя в этом была и не очень уверена.

— Как твой русский язык? — спрашивал Лею Ашер еще до отъезда, она пожимала плечами:

— Никак, мне четыре года было. Я и говорить-то толком не могла, не то, что читать. Борька тот был способный очень, он уже в пять лет читал, а я мало что помню.

— Ну не страшно, — смеялся Ашер. — Будем бороться с твоим чудовищным акцентом и выдавать за уроженку Прибалтики. Ты кем хочешь быть — эстонкой или латышкой?

Лея отмахивалась от него, но пыталась вспоминать забытые русские слова и выражения. Что-то всплывало в памяти после неимоверных усилий, но приходилось сначала подбирать эквивалент на иврите, а потом переводить на русский, это было утомительно очень.

— А с английским все в порядке? — не унимался Ашер.

— Конечно, я же еще при мандате приехала!

— О, да, ты же была взрослая леди пяти лет! — хохотал израильтянин.

Лея никак не могла решить, обижаться на него или нет, но, вроде, все это было невинно, так что черт с ним, с балагуром. Во всяком случае, с ним хотя бы не скучно. И вообще, если бы не уродливый шрам, он был бы даже привлекательным. Наглый, правда, неимоверно, даже для израильтянина, которые во всем мире славятся бесцеремонностью и нахальством. Лея и сама за словом в карман не лезла, но с ним как-то терялась, иногда после дружеской пикировки находила остроумный и резкий ответ на его шуточки, но какое это имело значение, потом-то? Зато чувствовала себя с ним в безопасности: он решал все проблемы, всегда находил выход из трудной ситуации, и все это с веселыми огоньками в темных зеленых глазах. В общем, с Ашером ей было и комфортно, и некомфортно. Так тоже бывает.

В Москве их поселили в общежитии сельхозакадемии где-то на задворках. По пути удалось немного рассмотреть город, поразивший размерами и размахом. Такого она еще не видела и даже не представляла, что такое бывает. Недаром Советский Союз называли империей, это был действительно имперский город, чем-то вызывавший восторг, чем-то подавлявший, то ли своей мощью, то ли высотой и суровой красотой зданий. Ашер сразу после заселения куда-то исчез, пропал на пару часов, в течение которых Лея не могла найти себе места. А вдруг он больше не вернется? А вдруг всесильный КГБ его схватил? Правда, не очень было понятно, за что его можно было арестовать, за какую такую провинность, но кого и когда интересовали такие мелочи. Как тут говорится? «Был бы человек, а статья найдется», Ашер предупреждал. И если его арестуют — ей-то что делать? Так что когда Ашер вернулся, она даже обрадовалась. Слава богу.

Появился он, правда, не один, а в сопровождении молодого человека и девушки. Леин паспорт отобрал, отдал девушке, а ей взамен сунул другой, незнакомый.

— И что я потом в Израиле буду делать без паспорта? — возмутилась Лея. Паспорт ей нравился, там была очень удачная ее фотография.

— Все вернут, не волнуйся.

Лея хмыкнула и посмотрела на новый документ. Там была точно такая же фотография, как и на израильском паспорте, она немного успокоилась и посмотрела, как ее теперь зовут. «Lija Ozola»… Они там с ума посходили?

— Это вообще можно прочитать? — язвительно поинтересовалась Лея.

— Лия Озола, — с улыбкой ответил Ашер. — Имя выбрано специально, чтобы тебе не надо было заново привыкать. Фамилию потренируешься произносить, ничего страшного.

— А что у тебя? Как вас теперь называть, мистер…?

— Товарищ. Товарищ Озолс, Янис Озолс. Твой дядя. На папу пока не тяну.

— Ну, здравствуй, дядя Янис!

— Привет, Лия!

Молчаливые ребята, забравшие их паспорта, так и не произнеся за все это время ни слова, исчезли, растворились.

— Теперь вот они будут нами, как бы членами делегации, чтоб никто ничего не заподозрил, — объяснил Ашер, — А мы с тобой сейчас собираем вещички и переезжаем в другую скромную гостиницу. И начинаем работать. Время пришло.

Черт, а она только-только чемодан разобрала, кофточки на плечиках развесила, белье по полочкам разложила. Зря торопилась, выходит. Никогда с этим… Янисом не знаешь, чего ждать и к чему готовиться. Ну и Бог с ним. Пусть будет как будет. С ней ведь ничего страшного не случится, просто не может такого быть, ведь правда же?! А паспорт конечно же просто потом отдадут, да и все. Ничего никуда не денется. Все будет хорошо.

ЗИНГЕРЫ

— Эх, Яцек, Яцек! — Дед укоризненно качал головой, унюхав от внука легкий табачный запах. — Рано начинаешь, паразит!

Яцек делал вид, что виновато молчит, но на самом деле ему было смешно. Дед пытался быть строгим, но какой же он строгий, когда он просто дедушка, зэйде, добрый и старый. Строгая — это бабушка, бобэ, строгая — это мама, а дед добрый. И когда женщины кричали на Яцека и его братьев, дед всегда улучал момент подмигнуть, мол, не все так страшно, ингале [3], это же женщины, они всегда ругаются, а нам главное делать вид, что слушаем. Терпи, брат, такова уж наша доля. И Яцек тоже подмигивал деду: понял, зэйде, и не такое терпели. Впрочем, бабушка тоже, был отходчивой, хотя ругалась — нещадно! А шумный дядя Фроим, известный на весь Белосток мясник, каждый раз оглушительно хохотал, хлопая любимого племянника по спине после очередной пакости, да так хлопая, что у Яцека чуть глаза из орбит не вылетали:

— Что, маленький засранец, опять попался? Запомни — г'анев [4]не тот, кто стащил, а тот, кто попался!

Ганев когда-то было ругательством, но когда пришли немцы и загнали всех евреев в гетто, все поменялось. Люди ютились по несколько семей в квартире, а то и по несколько в одной комнате. Быстро кончились еда, лекарства, мыло, выходить в город и покупать что-либо у неевреев строго запрещалось. Собственно, запрещалось вообще все. Взрослые через забор гетто выбирались редко, боялись отдирать нашитые на груди и на спине желтые латки — отличительный признак еврея. А вот подростки… те совершали постоянные рейды в город, отчаянно пытаясь пока были деньги — купить, пока были вещи — обменять, а когда закончились и деньги, и вещи — просто украсть необходимое.

Тут уж был каждый за себя. Яцек придумал хитрый ход: выбираясь из гетто, прятал под камнями свою курточку с желтыми латками и забирал оттуда обычный пиджак, а на обратном пути — менял одежду. Так просто! Ну и шахер-махер — купи-продай — у него шел чуть ли не лучше, чем у других. Потому что был Яцек мальчиком веселым и умел и пошутить, и посмеяться.

Бурный обмен шел и в самом гетто, так что до сих пор Яцек попадался только своим. Ни немцы, ни украинцы, слава Всевышнему, его ни разу не поймали. Мишку из 7 «Б» — поймали и убили, Вовку-Вольфа из 27 школы — тоже, а ему пока везло. Родная еврейская полиция — еще неизвестно, кто хуже! — пару раз ловили его с сигаретами и водкой, лупили палками и отбирали сигареты и водку — законный фардинст [5] Яцека. Вот уж кто был ганев, так это еврейский полицай! А ведь за сигареты и водку можно было многое добыть и в самом гетто. Так что Яцек, работая на семью, не забывал и себя. А что бы вы хотели?

Только потом — слишком быстро настало это потом! — начались облавы и погромы, и из гетто уже было не так просто выбраться. Нет, мальчишки и девчонки, конечно, выбирались, но ловить их стали намного чаще, немцы и полицаи быстро поняли, куда и как бегают подростки, так что лазы один за другим стали перекрывать.

Собственно, все понимали, что гетто было приговорено, и приговор выполнялся постепенно и неукоснительно. Только верить в это никто не хотел. Поверили, когда полицаи с криком и гиканьем стали врываться в дома, вытаскивать всех тех, кто там находился. Кто пытался сопротивляться — убивали на месте, чтоб другим неповадно было, остальных заталкивали в крытые фургоны и куда-то увозили. Говорили разное: то ли в лагеря концентрационные, то ли еще куда, но во всяком случае, никто из увезенных пока что не вернулся. Страшные слухи ходили: мол, машины эти — специальные, внутрь фургона выведен глушитель, и все, кто там сидит умирали от выхлопных газов, захлебываясь собственной рвотой. Но им мало кто верил: не может такого зверства быть. Да и как проверишь?

Облавы и погромы красиво называли «акции». «Акция» — значит, все, кто попался, никогда не вернутся. Пытались хоть как-то спастись. Тате с дедом отодрали от пола широкую половицу, открыв дыру между землей и деревянным настилом. Яцек почувствовал, как оттуда затхло пахнуло землей, гнилью и мышами.

— Будет акция — все спускаемся сюда, — сказал тате. — Места мало, можно только лежать и лежать надо тихо. Тише, чем мыши. Сверху закроем половицу, положим половик — никто и не догадается, что внизу кто-то есть. Главное — тихо, это понятно? Между землей и полом — сантиметров тридцать, хватит, если лежать.

Семья Зингеров вразнобой кивнула. И только один Яцек задал вопрос, который боялись задать остальные:

— А кто закроет половицу и положит половик? Ему же придется остаться наверху!

Все молчали. И Яцек понял, что сморозил глупость.

— Разберемся, — тихо сказал отец. — В общем, как начнется акция — всем в малину. И кто-то один останется. Иначе погибнут все.

«Малина», усмехнулся Яцек. От слова «лейна» — ночевка. Вот и здесь идиш пригодился: ну кто из украинских полицаев догадается, подслушав еврейский разговор, что «малина» — это не ягода, а укрытие, хоть и ненадежное. «Ловко придумано!»

Насколько придумано было не ловко, а отчаянно, стало понятно в первую же «акцию». Услышав крики, топот ног, выстрелы, плач и вопли, дед с тате быстро скинули половик, отодрали половицу, сдвинули ее в сторону и глазами показали: все туда. Женщины, схватив детей, первыми ринулись заползать в этот схрон. Яцек задержался:

— Кто останется? — чуть не плакал он, уже зная ответ. — Кто?!

Отец и дед переглянулись. Дед легко подтолкнул Яцека к «малине» и, улыбнувшись, подмигнул, прежде, чем задвинуть половицу и накрыть ее сверху половиком — мол, не так все страшно, ингале. Только губы у него были белые и тряслись. А плакать было нельзя, лежать надо было тише, чем мыши. Вскоре наверху затопали, закричали, раздался выстрел и все стихло. Зингеры еще немного полежали в «малине», затем стали выбираться.

ОКТЯБРЬ 1958, ПОДОЛЬСК, МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ, АРХИВ МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СССР

— Попали мы с тобой, брат Борис, как кур в ощип с этим Куликом! Неуловимый он какой-то!

Капитан госбезопасности Смирнов тер сжатой ладонью подбородок, как всегда делал в минуты глубокой задумчивости, и прихлебывал чай из тонкого «маленковского» стакана с тремя красными ободками, вставленного в мельхиоровый подстаканник с васнецовскими богатырями.

Борис пил чай из стакана попроще, граненого. Но тоже вкусно: заварки в буфете ведомственной гостиницы не жалели, слава богу. Маленькое неприметное здание без вывески на московских бульварах, дореволюционной постройки, внутри оказалось похожим на все комитетские учреждения сразу: стены выложены деревянным шпоном, на полу красные дорожки с зелеными кромками, на стенах картины в рамах сусальной позолоты. Зато комнаты были удобными. Жили они со Смирновым в одном номере, в котором был даже умывальник. Туалет и душ, как водится, в конце коридора, но после трех лет казарменного житься Борису это неудобством не казалось, дело привычное.

Вот уже больше года он числился штатным сотрудником УКГБ по Свердловской области, бесконечно просматривал со Смирновым фотографии, вырезки, газетные перепечатки, микрофильмы. Одно за другим мелькали лица, в которые он вглядывался, пытаясь найти сходство с тем Сашко, которого запомнил на всю жизнь, хоть и видел его 14 лет назад и всего несколько раз, запомнить-то он его запомнил, но как-то все не складывалось. Поражало: это ж сколько власовцев и полицаев еще нужно было найти, сколько их спокойно жило себе на просторах огромного Советского Союза, ускользнув от правосудия! Нет, говорил он себе, Николай Евгеньевич и его коллеги делают большое нужное дело, гордиться надо, что он участвует в нем, что в поимку предателей родины вложена частица и его труда, но не оставляло тщательное скрываемое чувство, что делает он все же что-то не вполне порядочное. Почему — непонятно. Но было такое чувство.

Скажем, с Сашко Куликом все понятно: был он редкостной сволочью, и только по какой-то счастливой случайности сам Борис, и как теперь выяснилось, и Лейка, смогли выжить, ускользнуть от него. А если бы нет? Об этом даже думать не хотелось, так было страшно. Борис помнил, как Сашко входил в их детский барак, весь такой в скрипучих ремнях, сапогах, немилосердно вонявших дегтем, в уродской шапочке с козырьком — и с вечной глумливой улыбочкой. Как сжималось все внутри, когда он обводил взглядом ребятишек на нарах, выискивая очередную жертву, чтобы увести в медицинский пункт, откуда никогда и никто не возвращался. Как бог Борьку миловал? В рубашке родился, видимо.

Но ведь был там и другой охранник, пожилой дядька… Хотя, что значит «пожилой»? Таким казался, а лет ему было 40, наверное, может больше, может, меньше. В том возрасте все казались старыми. Вот он иногда подкидывал в их барак хлеба, однажды даже луковицу кинул, сала принес немного, это было спасение. Они тогда, конечно, передрались из-за этого сала, самые сильные отобрали его у самых слабых, так уж повелось в мальчишеских компаниях, но что-то же заставляло этого дядьку жалеть несчастных парнишек? Может этот полицай был не таким уж плохим человеком, и сейчас где-нибудь работает себе в колхозе каком-нибудь, старательно стирая из памяти все то, что было 14 лет назад, и каждый день покрываясь по'том от ужаса, что его найдут, припомнят эту треклятую службу и поставят к стенке. Надо ли было его отыскивать или надо было плюнуть и дать ему спокойно дожить, сколько ему там осталось? Не знаю, спорил сам с собой бывший узник, не знаю, про него — ничего не знаю. Знаю про Сашко. Этот точно жить не должен.

Сашко был смерть, и смерть входила с улыбкой. В девять лет представить себе смерть невозможно, но в 23 — вполне. Смерть была зримой, виделась улыбочкой начальника охраны, которому — сколько лет тогда было? Да столько же, сколько Борису сейчас, года 23–24, наверное. То есть, вот в этом вот сегодняшнем состоянии демобилизованный сержант Советской армии смог бы выбрать из кучи грязных детей кого-то одного и вести дрожащего мокрого ребенка на смерть? Нет, отвечал Борис сам себе. Я бы не смог. А он мог. Значит ради справедливости его надо было найти и уничтожить.

— Давай подобьем бабки, — продолжал тем временем Николай Евгеньевич, прихлебывая огненный чаек из тонкого стакана. — Мы с тобой уже год добиваемся от архива министерства обороны разрешения просмотреть дела тех красноармейцев, кто пропал без вести — не убит был, а без вести пропал! — в боях на Одере, в частности — на плацдарме Эрленгоф в апреле 45-го. Почему именно там? Да потому что по нашим данным на этом плацдарме было найдено тело предателя родины Кулика Александра Ивановича, 1921 года рождения, командира отделения власовской армии, а до того — начальника полицейского участка, в сферу которого входило как гетто, так и концлагерь Красный Берег, где находилась твоя сестра Фаерман Лея Наумовна, 1939 года рождения. Военным трибуналом Юго-Западного фронта еще в 1941 году за измену родине — добровольную сдачу врагу — Кулик АИ был приговорен к высшей мере наказания — расстрелу. Заочно. Кроме того, в марте 1945 года, согласно Указа Президиума Верховного Совета СССР № 39 от 19 апреля 1943 года «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников родины из числа советских граждан и для их пособников» Кулик А. И. был вторично приговорен к смертной казни, на этот раз — через повешение, за пособничество врагу, участие в убийствах и пытках советских граждан. Так? Так. Но мы с тобой в гибель Кулика в Бранденбурге не верим, да ведь?

Борис кивнул. Он уже привык к тому, что Смирнов рассуждал в стиле католического катехизиса, сам себе задавая вопросы и сам же на них отвечая. Так было легче выстраивать логическую цепочку.

Все это они проговаривали бесчисленное количество раз, но Смирнов любил снова и снова начинать с самого начала. Поэтому Борис кивал в ответ на каждый упоминаемый факт.

— Официально считается, что Кулик был убит при артобстреле плацдарма, после чего дела были закрыты и сданы в архив. При этом, как ты сам видел, фотография Кулика совершенно не совпадает с реальным образом этого гада. Конечно, если верить тебе! — И Смирнов захохотал, радуясь удачной шутке, каждый раз повторяемой при выстраивании логической цепочки. Борис уже и не обижался. — Но тут вот какая закавыка… Личное дело Кулика, к счастью для его владельца, сгорело ли, пропало ли другим каким образом при разгроме Западного фронта в июле 41-го. И ничего о довоенной его жизни мы не знаем, ни одной довоенной карточки не имеем. Так что единственная наша надежда — Фаерман Борис Наумович, он же Огнев Борис Ильич, 1935 года рождения. Ладно-ладно, не обижайся!

Борис и не думал обижаться.

— Еще одна робкая надежда — Фаерман Лея Наумовна. И знаешь почему? — Борис согласно кивнул, но Смирнов все равно продолжил. — Потому что еврейская разведка тоже охотится за этим Куликом, это к гадалке не ходи. И вряд ли это официальный Мосад — те в основном по Латинской Америке работают, эсэсовцев отлавливают. А вот таких скотов ловит тайная организация «Некам'а». Месть по-ихнему. Они и не от государства работают, так что к Израилю претензий у властей других стран быть не может — частный бизнес! Мало ли что граждане творят! И к тому же ловят нацистов бывшие узники лагерей, а те, сам понимаешь, не для публичного суда ловят, как это делает Мосад. Если получится — прямо на месте прибьют и на том закончат. Вот такие дела. Иногда просто прибьют, а иногда так оригинально, что любо-дорого посмотреть. Это они умеют! — и Смирнов довольно расхохотался.

— А Лейка тут при чем? — в очередной раз задал сакраментальный вопрос Борис.

— А при том, сержант Огнев, что она — второй человек в этом мире, который близко и часто видел Сашко Кулика и может опознать его, хоть и малая была совсем.

Логично, подумал Борис. Вот они, брат и сестра Фаерман, охотятся за убийцей своих родителей, убийцей доброй спасительницы тети Веры, да и еще тысяч граждан, виноватых только в том, что они были евреями или евреям помогали. Охотятся с двух сторон, ведут охоту из двух таких разных государств, связанных одной целью. Интересно, кто первым выйдет на след Сашко? И сможет ли Борис смотреть на него? Вернее, сможет ли Сашко посмотреть на них с Лейкой, узнает ли, поймет ли, что его теперь ждет. Интересно, а сам-то он Лейку узнает сейчас? Она же совсем взрослая и жила все это время в совсем другом мире.

— Есть у меня одна интересная информация, — продолжал Смирнов, потягивая чаек и полистывая бумаги, лежащие у него на столе. — «Ого, что-то новенькое», — встрепенулся Борис. — Наш человек на Ближнем Востоке по моей просьбе… Ну, не по моей, а тех, кто повыше, и сильно повыше, проверил, где же находится Лия Наумовна. Так вот, Боречка, нету никакой больше Леи Наумовны Фаерман.

— Как нету, — похолодел Борис. — Она что…

— Да нет, — поморщился кгбшник. — С ума сошел?! Ее как и тебя усыновили, то есть, удочерили. Когда ее нелегально переправили в Палестину, то отправили в кибуц Эйн-Барух, где ее и приняла семья Бен-Цур. Так что теперь есть брат и сестра Борис Огнев и Лея Бен-Цур. Смешно, да?

Ничего смешного в этом, конечно, не было. Но новость была важная.

— А знаешь, сержант, что самое интересное? Что Лея Бен-Цур таинственным образом исчезла из государства Израиль, вот что. Закончила в их армии курс молодого бойца, или как он там у евреев называется, и исчезла. Но даже не это самое интересное. А то, что армия ее как-то очень вяло ищет, можно сказать, и не ищет вообще. Что для них очень странно. В их ЦАХАЛе каждый человек на счету, а тут пропадает боец, хоть и девка, но армейская единица — и хоть бы хны. А знаешь почему, брат Борис?

— Почему? — спросил Борис, хотя ответ предполагал, просто, чтобы подыграть.

— Да потому что она с их спецами ищет того же Кулика, что и мы, вот почему! — и довольный Смирнов откинулся на спинку кресла. — И находится сейчас на территории Советского Союза, думается мне. Даже где-то недалеко от нас. Поэтому задача наша раздваивается: продолжаем поиск преступника Кулика и смотрим в оба, пытаясь выяснить, не опередила ли нас еврейская разведка, не вышли ли они на Сашко раньше нас, нет ли у них информации, которая нам поможет. Потому что мы просто обязаны быть первыми.

— Ну и как мы это будем определять?

— А вот тут-то и надо проявить армейскую смекалку, соединенную с еврейской хитростью. Зря тебе что ли Комитет зарплату платит? Работайте, Борис Ильич, работайте, думайте, сопоставляйте, делайте выводы.

На проходной в подольском архиве долго и придирчиво проверяли их документы, внимательно изучали официальный запрос УКГБ в МО СССР, долго водя пальцем по списку приглашенных, искали их фамилии и, наконец, разрешили пройти через вертушку, которая опасно крутилась в районе мошонки.

И была судьба к двум поисковикам благосклонна. Через совсем небольшой промежуток времени, изучая заказанные документы, Николай Евгеньевич Смирнов радостно воскликнул:

— Смотри, Борька! — и протянул ему пожелтевший лист бумаги, где были отмечены фамилии и звания тех, кто пропал без вести в боях за бранденбургский плацдарм Эрленгоф. Их было пятеро: рядовой стрелок Иван Трифонович Калюжный, 1902 г.р., ефрейтор-артиллерист Степан Игнатьевич Задонов, 1892 г.р., рядовой Александр Андреевич Гурьев, 1925 г.р., сержант Зиятулла Бильятдинов, 1915 г.р., и старший сержант Семен Алексеевич Серебров, 1921 г.р.

— Ну, Борис Ильич, как ты думаешь, кто из них наш «герой»? — весело поинтересовался старший лейтенант Смирнов. Борис ухмыльнулся.

— Вариантов, конечно, много, но скорее всего — Серебров. Исключительно из-за года рождения. Вот бы карточку его найти…

— В правильном направлении мыслите, товарищ Огнев! — веселился Николай Евгеньевич. — Сейчас запросим!

Через какое-то время после длительных препирательств служащий архива вынес личное дело сержанта Сереброва — и снова удача! Выяснилось, что С. А. Серебров был подобран после боя в бессознательном состоянии с тяжелейшей контузией, провалялся в госпитале до июня 1945 года, после чего отбыл по демобилизации к месту призыва — в город Ростов на Дону. Правда, выяснилось также, что семье была выслана «похоронка» с сообщением о пропаже без вести, так что официально Серебров числился то ли погибшим, то ли выжившим, документы имелись на каждый случай.

— Ловко! — продолжал веселиться кгбшник. — Это ж какое везение у этого подонка! С одной стороны, исчез, а с другой стороны, жив и здоров. Ну что, Борух Наумович, приступаем к розыску Семена Сереброва? А вдруг именно он и есть Сашко Кулик?! Хотя, слишком просто, конечно, но — вдруг? «Только смелым покоряются моря!» — довольно спел он.

А Борис вглядывался в фотографию истинного Семена Сереброва, призванного в 1941 году из станицы Троицкая Краснодарского края. Ничего общего с Куликом. А что это могло означать — бог весть.

ЯНВАРЬ 1959, ПОЕЗД СВЕРДЛОВСК — СЕРОВ, ОБЩИЙ ВАГОН

Этот Семен Серебров, хоть и был их намного старше, но оказался мужчиной веселым, дружелюбным и как-то сразу влился в группу, как всю жизнь с ними в походы ходил. Свое появление объяснил тем, что работает инструктором на Кадуровской турбазе, водит туристов по лесам, по рекам, на байдарках и пешими маршрутами, да только надо ему разряд повысить, без этого не то что директором базы — старшим инструктором не назначат. А после высшего уровня сложности — ему и разряд, и должности, и разухабистый инструктор сам весело рассмеялся получившемуся стишку.

Стихов и песен Серебров знал великое множество, и это ребятам сразу понравилось. Всю дорогу до Серова они пели и знакомые туристические песни, сто раз петые-перепетые и уже — что греха таить! — поднадоевшие, и новые, которым их учил веселый Семен. Странно было, что он попросил называть его не Семеном, а Сашей, но мало ли какие причуды у людей бывают. Вон Игорь Онищенко просит называть его Егором, что в этом такого? Бывает, что не нравится человеку паспортное имя, а нравится совсем другое.

Зою немножко покоробило, конечно, что Люба сразу стала с Сашей кокетничать, выглядело это не очень прилично. Ну, может, это из-за песен, петь Люба любила и умела, все новые песни аккуратно переписывала в тетрадку, а песен этих Саша-Семен, как уже было сказано, знал невиданное количество. При этом сам он явно поглядывал на Зою, что было странно, ведь Люба намного интереснее: натуральная блондинка, тоненькая фигурка, большие голубые глаза. Губы, правда, слишком тонкие, что придавало ей несколько злобный вид, но что греха таить, какой характер, такие и губы. Впрочем, девушки в тургруппах всегда старались не ссориться, держать нейтралитет по отношению друг к другу. Так было легче переживать чисто девичьи трудности дальних путешествий среди мужской компании. Лучше всего, конечно, когда девушки были подругами, скажем, как Зоя с Кирой, которые всегда поддерживали одна другую. Только закадычная подружка Кира в этот раз осталась у себя на Алтае, проходила практику в Барнауле. А жаль, с ней было бы интересней. Но ничего не попишешь — зато возбуждала и манила высшая сложность придуманного Гусей маршрута. Ну и внимание взрослого симпатичного мужчины льстило, чего уж там.

Ростик играл на гитаре, быстро и точно подбирая мелодии новых песен, ребята весело подпевали, схватывая на лету слова припевов, в общем, ехать было здорово. Если бы не мрачный вид Дикого Олежки, который почему-то Семена сразу невзлюбил, несмотря на открытый нрав и добродушие инструктора. Чтобы Олежка кого-то невзлюбил… Зоя такого вообще не помнила. Может, он дуется на то, что этот то ли Семен, то ли Саша явно показывает, что неровно дышит к Зое, что, конечно же, очень приятно. Ревнует что ли, дурачок? Ну как можно ревновать к старику, Саше-Семену поди уж лет 37, 38. Просто Зое, как любой девушке, нравится нравиться. Смешно получилось, прыснула она — «нравится нравиться», а Саша-Семен решил, что она смеется очередной его шутке, и сразу сам разулыбался. А Люба злобно зыркнула на Зою, будто она у нее парня увела.

Конечно, лучше бы злился от ревности Гера, но вот он-то как раз был абсолютно равнодушен к ухаживаниям старенького Саши за бывшей подругой. И это несколько омрачало удовольствие от флирта. Ну и черт с ним. Господи, о чем она думает вообще? Впереди сложнейший, труднейший поход по ненаселенной местности, который надо выдержать, не посрамить честь туриста из УПИ, а она размышляет об «отношениях». К черту! И Зоя подхватила старый гимн турсекции:

Третий день идем,

Только щелкаем зубами —

Так пусто в животе, хоть голоси.

Не волнуйся, друг,

Мы вернемся скоро к маме,

Пойдем с тобой в столовую УПИ…

Саша тоже подпевал. Приятный у него голос. И не фальшивит! Вечно голодный Егор Онищенко после куплета про столовую радостно завопил:

— Приедем — первым делом жрать пойдем!

Но завхоз группы Люба, сделав страшные глаза, отрицательно помотала головой: ничего у вас товарищ молодой специалист, не выйдет! Нечего общественные деньги на жратву тратить.

Омрачили приятное начало похода два инцидента. Сначала к ребятам пристал пьяный парень в телогрейке, требовал какую-то бутылку водки, утверждая, что они у него ее украли, короче, верните, а то щас как дам!

Ростик отложил гитару, намереваясь настучать наглецу по кумполу, но Гуся… Впрочем, в походе он уже не Гуся, а руководитель группы Игорь Сорокин, положение обязывает. Так вот, Игорь остановил боксера, взяв за предплечье:

— Оставь, не надо. Сейчас вызовем милицию, она с ним быстро разберется.

— Да ладно, ребята, какая милиция? — весело сказал Саша-Семен Серебров. — Мы сами все уладим, никаких проблем!

И уже совсем собрался приобнять и увести парня, как с двойного сиденья напротив быстро вскочил мужчина, улыбнувшись, жестом остановил Сереброва и, что-то прошептав пьяному на ухо, спокойно и миролюбиво повел того в тамбур. Ростик хотел двинуться за ними — мало ли что? — но Гуся глазами показал: не надо, все в порядке. Никому скандал не нужен. Пусть сами разбираются. Настроение, конечно, все равно было подпорчено.

ЯНВАРЬ 1959, ПОЕЗД СВЕРДЛОВСК — СЕРОВ, ТАМБУР ОБЩЕГО ВАГОНА

В тамбуре было ужасно холодно: в отличие от вагона, он вообще не отапливался. На окнах лежал толстый слой наледи, иней покрыл стены, двери, и у тех, кто выходил в тамбур покурить, шел изо рта густой синий пар. Долго не простоишь.

Мужчина, который вывел парня-дебошира в тамбур, обернулся, посмотрел в мутное оконце двери, отделявшей туалет от тамбура, легонько оттолкнул пьяного от себя. Пьяный неожиданно оказался вовсе не пьяным, облегченно выдохнул, прислонился к заиндевевшей стене. Под ногами бухало и грохотало, поезд подбрасывало на стыках, дверь перехода из вагона в вагона плотно не закрывалась и время от времени от особо сильного удара подпрыгивала, отплывала внутрь тамбура, от чего становилось еще шумнее и холоднее.

Мужчина убедился, что за ними никто не идет, ободрительно хлопнул парня по телогрейке.

— Напугался?

— Да не, чего там пугаться-то? Вроде, нормально прошло.

— Ладно тебе. Быстро: он или не он?

— Похоже, что он.

Смирнов разозлился.

— Мне не надо «похоже», «вроде» или «наверное». Мне надо точно, понял? Когда еще такой случай представится? Быстро отвечай, не раздумывая — он?

Борис все же задумался на несколько секунд, но потом уверенно сказал:

— Он.

— Точно?

— Точно.

— Отвечаешь?

— Надо будет — отвечу, — уже раздраженно отозвался парень.

— Ладно, — выдохнул гбшник. — Если так — верти дырку под орден.

ЯНВАРЬ 1959, ПОЕЗД СВЕРДЛОВСК — СЕРОВ, ОБЩИЙ ВАГОН

В вагон вернулись, выждав несколько минут. Борис артистично пошатывался, злобно зыркнул на туристов, попытался забраться на верхнюю боковую полку, пару раз сорвался для достоверности, но, наконец, закинул тело на жесткие доски, обтянутые дерматином и сделал вид, что заснул. Смирнов примирительно помахал ребятам рукой, мол, нормально, справился с ним, сейчас уснет и все пройдет. А там и Серов.

Инцидент, конечно, неприятный, тем более, что он прервал очередной диспут, который девушки завели на животрепещущую тему: можно ли целоваться без любви? Завела всех, естественно, Зоя, стараясь не смотреть на Геру. Просто необходимо было выяснить, так ли у него с той девушкой серьезно, как было с Зоей, или все это просто «поцелуи без любви». Может, все это его равнодушие показное, и он хоть немного, хоть чуть-чуть ревнует ее к этому взрослому сильному мужчине — Саше? Ну или Семену, как он там.

Началось все литературно-теоретически.

— Вот Чернышевский пишет: «Умри, но не давай поцелуя без любви», — начала Зоя. — Только кто это говорит-то? Куртизанка Жюли! Неожиданно, правда? Та, кто без счета равнодушно целовалась со всеми подряд, вдруг проповедует высокоморальные принципы. Мальчишки, вы как думаете? Это вообще реально?

Мальчишки, естественно, для начала тупо ржали, но это они от смущения, понимала Зоя, терпеливо ожидая, когда же они вдоволь навеселятся и разговор пойдёт серьезный.

— Коломийцева в своем репертуаре! — хохотал смешливый Онищенко. — Не помню ни одного похода, чтобы не говорили о любви, поцелуях и романтических отношениях! Зоя, это уже становится навязчивым!

— Егор, перестань, — вступилась Люба. — Вы же просто стесняетесь серьезно говорить об этих вещах, поэтому часто ведете себя как идиоты, элементарных вещей не понимаете.

— Ага, а вы все понимаете?!

— Ну уж в этом-то побольше вашего.

— В этом — может быть, тут вы да, специалистки…

— А в чем это мы НЕ специалистки? — взъелась Люба.

— Перестаньте собачиться. Все ваши вопросы, девушки, — начал ироничный Тубор. — От незнания. Потому что вы — теоретики.

— А вы, можно подумать, практики! — продолжала обижаться Люба.

— Мы — практики, — засмеялся Тубор. — Ты, Люба, свердловчанка, в общаге бываешь редко, а я тут ребятам давал читать еще дореволюционное издание Фореля «Половой вопрос». До дыр зачитали, поросята!

— Ну и что там пишет твой Фогель?

— Форель, — поправил Коля. — Он утверждает, что и мужчины, и женщины одинаково отличаются страстностью. Проблема и корень непонимания между полами в том, что женщины более эмоциональны, но они, в отличие от мужчин, стремятся смирять бурные порывы, потому что от них этого требует общество. Считается, что девушка должна быть скромна, молчалива и вообще стыдлива. А вот для мужчины, наоборот, доблестью считается как раз демонстрировать свои порывы, при этом часто грубо…

— Глупость какая! — раздраженно бросила Люба. Зоя внимательно слушала. — У нас равноправие!

— Глупость — не глупость, но вопрос ваш о поцелуях, милые дамы, как раз и упирается в этот постулат.

— Дореволюционный, — ехидно отметила Люба.

— Да, — спокойно согласился «лектор». — Но Форель — сторонник дарвинизма и рассуждает вполне материалистически, опираясь на научные знания.

— Ну и в чем тут научный подход к поцелуям?

— А в том, что индивидуум — как мужчина, так и женщина, испытывает одинаковое желание найти свою половинку, а для этого должен перепробовать как можно больше вариантов, пока не найдет нужный. Следовательно, поцелуи без любви — это как лабораторная работа, научный опыт.

— Кстати, о равноправии, — встрял Гуся. — Если у нас, Любаш, равноправие, то почему девушка не может первой подойти к парню, сказать, что он ей нравится, предложить встречаться? Почему к такой девушке сразу будет… ну, скажем, не очень уважительное отношение, мол, на шею парням бросается, гулящая. Это равноправие?

— Игорь! — серьезно сказала Люба. — Если бы ты мне нравился как мужчина, поверь, я бы первая подошла и сказала об этом. И мне было бы крайне важно, что ты об этом думаешь, считаешь ли меня гулящей. И если да — то зачем ты мне такой нужен?

— Та-а-ак, — обиженно протянул Гуся. — Вот и первое признание! Любе я не нравлюсь! А тебе, Зоя? — неожиданно повернулся он к девушке. Зоя смешалась, но Люба быстро нашлась:

— Гуся! Мы обе относимся к тебе как к другу, причем, любимому другу. Я бы даже сказала, любимому руководителю! Так устроит? Но замуж за тебя не пойдем, правда, Зойка? — И рассмеялась. Зоя через силу улыбнулась.

— Ну я в этом не так уверена, — решила она смягчить пилюлю, и сразу поймала на себе несколько настороженных взглядов. «Саша-то этот куда с добром, — раздраженно подумала она. — Тоже что ли на что-то рассчитывает? По-моему, я таких поводов не давала!» Хотя, положа руку на сердце, понимала, что давала поводы-то, давала. Но признаться в этом не хотела. Иди пойми этих женщин.

— А по-моему, Тубор, то, что ты говоришь — это просто разврат, — вдруг резко вступил в спор Олежка.

— Это почему же? — удивился Коля.

— Потому что ты убиваешь в себе единственное в своем роде чувство, устраивая опыты на других людях. Хорошо, если оба — и мужчина, и женщина — в поиске, а если нет? Если девушка тебя искренне любит, считает, что ты ее целуешь от любви, для нее это серьезно, а для тебя — «лабораторная работа». Это честно? Это не унизительно для девушки?

— Дикий, а ты вообще целовался когда-нибудь? — встрял хохмач Онищенко.

— А это не твое дело, Егор!

— Значит нет!

— Я сказал: не твое дело! Мужчина вообще не должен о таких вещах говорить.

— Ну почему? — спросила Зоя. — В чем тут тайна-то?

Олежка покраснел и неожиданно зло посмотрел на Зою.

— А если я тебя спрошу, Коломийцева, целовалась ли ты с… Дороховым, ты тоже не будешь из этого перед всеми тайны делать? Это не личное?

— Личное, — ответила Зоя, теперь настал ее черед краснеть («Вот ты придурок, Дикий! А еще друг, называется. При всех! Вот придурок!»). — И я никогда бы об этом не стала говорить. Но если тебя интересует, могу сказать…

— А, может, меня все же спросят про это? — подал голос Гера. — Ты у меня спроси, Дикий, или ты только с девушками герой, а я могу и по уху съездить?

— Это ты можешь! — воскликнул Олежка. — Тут у меня сомнений нет. Но мы тут рассуждаем теоретически…

— Вот и теоретизируй, а к девчонкам не лезь, — и Гера снова замолчал.

Зоя стало тепло и приятно: «Защищает меня! Значит все же что-то чувствует, господи, как приятно-то!» С другой стороны кто-то внутри нашептывал, что обольщаться не стоит, что Гера точно так же вступился бы за любую другую девушку. Но ведь приятно же! Даже если это только иллюзия.

— Что же касается куртизанки Жюли, — как ни в чем не бывало продолжил Коля Тубор. — То ваша беда, драгоценные мои, что вы невнимательно читаете классическую литературу.

— Почему? — удивилась Зоя.

— Потому, Коломийцева, что в романе «Что делать» уже на следующий же день после этого так возбудившего нас разговора, та же Жюли, что пела песни про «не давай!», уговаривает Веру Павловну выйти замуж за подлеца и негодяя? А та ей: вы же уверяли, что лучше умереть, чем дать поцелуй без любви? И тут Жюли полностью раскрывается: простите, гражданочка, погорячилась! В минуты увлечения любовные страсти — это верно и хорошо! Но жизнь вообще-то — проза и расчет. Да-с, расчет и проза. В школе надо было лучше учиться, и только потом рассуждать о поцелуях!

— Тубор, да ты у нас просто профессор любовных наук! — иронически воскликнула Люба. — В теории ты силен, особенно дореволюционной, — съехидничала — Но есть же практика. Олежка правильно сказал: как быть, если парень и девушка по-разному относятся к поцелуям? Что говорит теория и что говорит практика?

— Березина, а ты со сколькими парнями целовалась? — воскликнул неугомонный Онищенко. Люба кинула в него бумажным кульком от пирожка, который только что доела.

— Егор, что ж ты без мыла ко всем лезешь? — прикрикнул Гуся. — Угомонись!

Онищенко развел руками, мол, все, я угомонился!

— Видишь ли, Люба, — начал Тубор, — теория говорит, что это ерунда, а практика говорит, что мы вот-вот подкатим к Серову, так что надо собираться. Там уже целоваться будем.

— Веселые вы ребята! — рассмеялся мужчина с боковой полки и стал будить своего «пьяного» спутника.

ОКТЯБРЬ 1958 ГОДА, МОСКВА, ОБЩЕЖИТИЕ В РАЙОНЕ ВДНХ

Лея плохо понимала, что происходит. Раньше жизнь выглядела ясной, четкой и заранее предопределенной. После школы — призыв в армию, хотелось бы в ВВС, конечно, или в ВМФ — там форма очень красивая. Ей бы она пошла — на худеньких фигурках бежевые мундиры смотрятся сногсшибательно! Отслужить, вернуться в родные края, может, поступить в университет, благо учебу в вузах кибуц оплачивал, а там — чем черт не шутит — в нее влюбится (или она влюбится, какая разница) хороший парень… ну, на этом мечты заканчивались, потому что, положа руку на сердце, Лея понятия не имела, кем она хотела бы стать после армии, что хотела бы изучать, выбрав это делом своей жизни, и вообще, жизнь после размеренной службы и предполагаемой учебы виделась туманной и не очень понятной.

После школы она как все призвалась в армию, прошла «курс молодого бойца» — конечно, не так, как мальчишки, нагрузки были поменьше, полегче, но и ей приходилось бегать, ползать и стрелять из тяжеленной винтовки FN FAL, осваивать новый автомат УЗИ, засыпать, не касаясь подушки, мечтать о лишнем часе сна и шоколадном батончике — и мечтать значительно сильнее, чем о страстной любви красавца-мужчины.

Она чуть не разрыдалась на церемонии принятия присяги, когда в часть приехали Ривка с Хагаем и младшим братом Рами. Ривка была на восьмом месяце, ждала девочку, новую сестричку Леи, ходила тяжело, но все равно приехала на самый торжественный момент в жизни приемной дочери.

«Присягая на верность Государству Израиль, его законам и властным структурам, я клянусь и обязуюсь безусловно и безоговорочно выполнять требования Армии Обороны Израиля, исполнять приказы и распоряжения командиров, — зачитывал текст присяги командир, и Лея шевелила губами, сжимая промасленный УЗИ и повторяя про себя слова клятвы. — И отдавать все свои силы и даже жизнь для защиты родины и свободы Израиля».

— Клянусь! — нестройным хором ответили ее товарки по КМБ, и у Леи непроизвольно потекли слезы, за которые она себя сразу же возненавидела — ну что за сантименты?!

И засмеялась сразу, вспомнив, что теперь она будет иметь право на пилотку со значком и нашивку на рукаве с эмблемой части. Из неуклюжей допризывницы она превращалась в бойца ЦАХАЛа. И все принявшие присягу девушки отметили это изменение счастливым визгом, подброшенными вверх беретами — и счастливым ревом ответили им трибуны, на которых сидели родственники новых бойцов израильской армии.

Но уже на следующий день, перед отправкой в подразделение, где она должна была проходить службу (куда она попадет — специально не говорили, но она надеялась, что это все же будет авиация!), ее срочно вызвали в кабинет подполковника, командира учебной части. Подполковник сидел с недовольным лицом, кроме него в комнате находились двое в штатском. Ашера Лея узнала сразу, второй был незнаком.

— Садись, Бен-Цур! — махнул рукой командир, когда она попыталась отдать честь и доложить по всей форме. — Оставь. Вот тут явились, понимаешь, за тобой… Пусть сами объясняют, что к чему.

— Привет, Лея! — Ашер развел руками, как бы пытаясь обнять девушку, но не обнял. — Я ж говорил, что мы встретимся. Вот мы и встретились!

Его спутник молчал. Молчала и Лея, не понимая, что происходит. «За каким чертом он явился? Что он вообще тут делает?»

— В общем, Бен-Цур, — прервал молчание подполковник. — Службу ты будешь проходить в особом подразделении. Распространяться об этом не надо, что за подразделение — твоим товаркам тоже знать не надо, да и родителям говорить об этом не стоит. Работа секретная, но очень и очень важная для безопасности страны. Скажу честно: я не в восторге от того, что происходит, но в дело включены такие силы, что мое довольство или недовольство не имеет никакого значения. С этой минуты ты поступаешь в распоряжение майора Зингера.

«Кто такой майор Зингер? — подумала Лея, но увидела, как разулыбался Ашер, и все вспомнила. — Вот оно что, оказывается…»

— Я ж говорил, что мы вместе поработаем, — весело сказал Ашер. — А я свои обещания выполняю!

И вот теперь она, вместо того, чтобы спокойно служить в Армии обороны Израиля, сидит под чужим именем в каком-то общежитии на краю Москвы и делать ей совершенно нечего, Ашер целыми днями где-то пропадает, приходит вечером мрачный, падает на койку и сразу засыпает, а Лея иногда полночи ворочается в постели, потому что позволяет себе вздремнуть часок-другой днем, а потом не может заснуть. Читать? Здесь ни одной книжки на иврите. «Вот и хорошо! — утверждал Ашер. — Совершенствуй свой русский, читай, давай!» Она уже до дыр зачитала идиотский роман «Далеко от Москвы», из которого не поняла ни слова, не то, что не поняла — слова были все понятны, но то, чем жили и о чем переживали герои, было совершенно неясно.

Еще меньше понятно было, о чем другая книга — «Кавалер Золотой звезды». Зато через какое-то время Лея обнаружила, что стала читать по-русски намного быстрее и что язык дается ей значительно легче. А еще через какое-то время обнаружила, что когда она читает по-русски, то и думает по-русски. Это было странно, зато трудностей в общении стало намного меньше. Конечно, в магазине напротив общежития (Лея долго пыталась понять его странное название «Продтовары») ее по-прежнему принимали за латышку, потому что акцент никуда не делся, но объясняться с толстыми продавщицами (они почему-то все были толстыми) стало действительно легче. Так что хоть в чем-то Ашер был прав.

Безделье изматывало. Лея чуть было снова не начала читать «Далеко от Москвы», но тут ей попалась книжка «Студенты» (девочки из соседей комнаты дали почитать), которую она буквально проглотила. Да-да, именно проглотила, сама себе удивившись. И хоть по-прежнему некоторые слова оставались непонятными, но она уже чувствовала уверенность, что сможет внятно объясниться в этой стране.

Еще одна вещь, к которой трудно было привыкнуть — это одежда. В кибуце все было просто: и мальчики, и девочки ходили в одинаковых холщовых костюмах, летом — легкие футболки и сандалии на босу ногу. И все. Зимой, когда было холодно (хотя какие там холода-то у них в Израиле? С московскими не сравнить!), вместо шорт появлялись плотные широкие штаны. И, собственно, никто никакого неудобства от этой общей «униформы» не испытывал.

Однако тут все было по-другому, и это был тихий ужас! Неважно, что у тебя крепкая девичья грудь, а соски смотрят вверх — надо было обязательно носить неудобную сбрую под названием «бюстгальтер». Пока все крючки на спине застегнешь — семь потов сойдет. Да и толку-то, если его предназначение поддерживать молочные железы, а грудь и так стоит. Но так положено. Иначе неприлично, и ты автоматически превращаешься в неприличную и доступную женщину. Ну не дурь? Дурь. Но таковы здешние правила.

Ладно бы одно это. На талии затягивалась чудовищная пыточная конструкция, называемая «дамский пояс». К нему особыми застежками притягивались чулки, причем хорошим тоном считалось натянуть чулки туго-претуго. Как говорили местные девочки, цитируя своих мам, «лучше две морщины здесь — показывали на лоб — чем одна здесь» — показывали на колено. Чем это лучше — для Леи оставалось загадкой. Но таковы здешние правила. И если с шелковыми чулками было более или менее ясно, то как можно было без морщин натягивать хлопчатобумажные плотные чулки в рубчик — вообще непонятно. Уродливо донельзя!

Но и это не все. Сверху на все это надевалась тонкая батистовая (а лучше — шелковая) рубашка, которую называли «комбинация». И только потом — платье. Про осень и зиму с пальто и шляпками вообще лучше не вспоминать… И эти ботики, которые надевались на туфли, или какие-нибудь теплые ботинки — ужас! Лея старалась поменьше выходить из здания, хотя, конечно, это было глупо — Москву посмотреть стоило. Даже в чудовищную и липкую жару, которой славилась столица СССР. И в зимнюю слякоть, от которой было некуда деваться, когда обувь покрывалась белесыми разводами от снега и соли, которой этот снег зачем-то посыпали. Вся эта сбруя на теле становилась мокрой от пота, даже зимой — в помещениях немилосердно топили, и, заходя с морозного воздуха в жаркую комнату, Лея с отвращением чувствовала струйки, ползущие по спине. Так что часто вместо московских красот Лея мечтала добраться до душа, который был почему-то один и в конце коридора. И как в этом во всем можно жить не год, не два, а всю жизнь? Невероятно.

С другой стороны, платье — это, конечно, красиво, особенно если у тебя тонкая талия, такая как у Леи. А модно в этом летнем сезоне как раз все затянутое в талии до упора. Для пышности под юбку-колокол поддевалась еще нижняя юбка — и со всей этой конструкцией девочки выходили гулять. Представляете? То, что для Леи было пыткой, для них было в порядке вещей. Полные девочки еще поддевали сбрую под названием «грация», чтобы затянуться до остановки дыхания и хоть как-то обозначить талию. Ужас, в общем. Лея тосковала по военной форме, к которой быстро привыкла, по своим шортам с карманами, но так здесь не ходил никто. Мало того, тут и в брюках-то женщине появляться считалось не совсем приличным. Хочешь не хочешь — а надо вбивать тело в платья. Все это была глупая и неудобная одежда, непонятно зачем придуманная. Из-за нее процесс утреннего одевания затягивался, особенно если Ашер не уходил сразу с утра. Тогда Лея его из комнаты выгоняла, но все равно торопилась, так что крючки застегивались криво, чулки перекручивались, платье топорщилось, и девушка злилась на все сразу, чувствуя себя некрасивой и от этого — неуверенной.

Она раньше боялась спать с ним в одной комнате. Иногда целую ночь не могла заснуть — вдруг в голову этому молодому мужчине придет какая-то непристойность? Но Ашер никаких поползновений к поруганию ее чести не делал, и она успокоилась. Впрочем, по здравом размышлении Лею даже задевало, что она никакого желания у него не вызывала. Слава богу, конечно. Но лучше бы он робко присел на край ее кровати, взял за руку и попытался поцеловать. А она бы ему ласково, но твердо сказала, что их отношения не могут быть никакими другими, но только дружескими. Он, конечно, очень славный и симпатичный взрослый мужчина, но у них ничего не может быть. И он бы смутился.

Но этот паразит ничего подобного не делал, просто заворачивался в одеяло, отворачивался к стенке и через минуту тихо сопел. А иногда еще и храпел. Ну не обидно ли?!

Однако всему приходит конец, пришел он и этой скучной жизни. В один прекрасный день Ашер вернулся с «охоты», как он это называл, веселым чуть больше, чем всегда, и радостно сообщил по-русски (теперь они общались по-русски, практиковались, да и логично было — с чего бы вдруг литовцы стали говорить друг с другом на английском или иврите?):

— Ну все, Лея Наумовна! Кончилось ваше комфортное житье! Мы с вами, девушка, отправляемся в поход на турбазу Убинскую, Краснодарский край.

— Турбазу? — изумилась девушка.

— Туристическую базу — излюбленное место отдыха простых советских граждан, — подмигивал майор Зингер, помахивая в воздухе бумажками, которые назывались «путевки». — Идем мы с тобой в поход, а инструктором у нас будет товарищ Серебров Семен Алексеевич. Знаешь, кто это?

— Нет.

— Судя по всему, это и есть Сашко Кулик.

Лее стало нехорошо. До этого момента вся эта «операция» казалась чем-то эфемерным, невзаправдашним. Но оказалось, что все это реально. Что Сашко существует на самом деле. И что нужно предпринимать какие-то шаги. Господи, зачем она втянулась в эту авантюру?! От страха даже подташнивало.

— С чего ты решил, что это он?

— Старинная еврейская забава «заплати — и решишь все проблемы!» По секрету: к нашим ребятам тут… ну как ребятам? Они наши, конечно, но никому об этом знать не полагается. Так вот, появился некий мужчина, сильно выпивший, потребовал деньги. Много денег. Я бы даже сказал, нахально много денег — за информацию о том, где находится Александр Кулик и под каким именем скрывается.

— А если он врет?

— Пока он получил небольшой аванс и расписку с обещанием заплатить, если информация окажется верной. Так что от нас теперь зависит, сможет он опохмелиться на славу — или нет! — и Ашер довольно рассмеялся.

Иногда даже мужчины проявляют чуткость и понимание, поняла Лея. Увидев, как изменилось ее лицо, Ашер подсел к ней, приобнял за плечи (по-братски, чисто по-братски, девушки всегда чувствуют, когда по-братски, а когда — нет) и тихо сказал:

— Не дрейфь, Лейка. Пока я с тобой, ничего плохого с тобой не случится. Я просто этого не допущу. Найдем гада, раздавим — и домой. Все просто.

— А это точно Кулик?

— Нет. Но есть много данных за то, что это он и есть.

— Каких данных?

— Проверили незаметно этого красавца-информатора. Служил с Куликом в одной зондеркоманде, отсидел, а встретил он его недавно на турбазе — любимом месте отдыха советских граждан — узнал соратника, но подходить не стал, а решил заработать, да и перед властью выслужиться, показать, что теперь он честный советский гражданин. Так что шансов «за» больше, чем «против».

Лею мелко затрясло, с удивлением обнаружила, что громко стучит зубами, будто ей холодно. Сашко заходил в их барак, она заползала под нары, как и другие маленькие девочки, а кто не мог заползти, отводил глаза. Но Сашко обязательно, смеясь, вылавливал одну из них и уводил. Те, кому повезло вернуться, кого оставили «на потом», рассказывали, что видели как некоторых девочек подвешивали и надрезали вены на ногах, чтобы кровь стекала быстрее и полностью. Господи, как же им всем было страшно! А теперь ей надо будет встретиться с этим существом лицом к лицу, указать на него? Хоть бы УЗИ какой дали, что ли…

Ашер внимательно посмотрел на нее и, похоже, все понял. Взял ее лицо в ладони, приблизил к своему со страшным шрамом, глядя прямо в глаза, прошептал на иврите:

— Верь мне: я не дам тебя в обиду. Никогда. Слышишь?

И прикоснулся губами к ее губам, отчего Лея вздрогнула и поняла, что, оказывается, он ее поцеловал. Ее поцеловал мужчина. Вот как, оказывается, это бывает. Ашер снова прикоснулся к ней, и она раскрыла губы, ответила ему, по телу прошла приятная дрожь. «Я целуюсь! — с недоумением подумала девушка, — с этим парнем, намного старше меня. Но ведь он мне даже не нравится!» Да нет, нравится он тебе, Лея, нравится, себе-то хоть не ври. Но на первый раз хватит. Тем более, что от переживаний и воспоминаний ей очень захотелось по-маленькому.

— Я сейчас, — выкрутилась она из объятий майора, а когда вернулась, увидела, что он преспокойно пакует вещи.

— Собирайся, у нас поезд через три часа, давай скоренько — кофточки-трусики в чемодан, нам еще надо туристскую одежду купить и рюкзаки… А то явишься в поход на каблучках — провалишь операцию! — Было видно, что и крутой майор волнуется. Впереди было много непонятного. И в личной жизни тоже.

ЯНВАРЬ 1959, ВОКЗАЛ ГОРОДА СЕРОВА, СВЕРДЛОВСКАЯ ОБЛАСТЬ

Вторая неприятность в группе туристов УПИ случилась поздним вечером, уже на вокзале в Серове, когда выяснилось, что поезд на Ивдель отправится только утром и ночевать им придется на вокзале. Егор Онищенко потребовал перекусить хотя бы в привокзальной столовке, но Люба отказалась наотрез:

— Денег и так мало, нечего на жратву тратить, перебьемся! Нам еще в поход идти, экономить надо. Хлеба поешь.

Егор усмехнулся и, объявил, что ему не нужны подачки от завхоза, что он в состоянии сам заработать себе на хлеб. Снял шапку и, напевая сиротскую песенку, прошелся с этой шапкой среди редких в этот час пассажиров, собирая, как он выразился, «на конфеты». И песню-то пел глумливую…

Жил-был великий писатель

Граф Лев Николаич Толстой,

Не ел он ни рыбы, ни мяса,

Ходил по деревне босой.

Жена его Софья Андревна

Обратно, любила поесть.

Она не ходила босая,

Спасая фамильную честь.

Из этого в ихнем семействе

Был вечный и тяжкий разлад:

Его упрекали в злодействе —

Он не был ни в чем виноват.

Ростик сразу же схватил гитару, начал аккомпанировать Егору, проснувшиеся граждане засмеялись, обрадовались неожиданному концерту, и, естественно, тут же появился милиционер: тулуп, валенки, шапка, завязанная под подбородком, ремень с кобурой нагана. Разыгралась следующая сценка:

МИЛИЦИОНЕР: Та-ак, что это у нас тут?

ЕГОР: Да ничего такого, товарищ милиционер! Просто дурачимся.

МИЛИЦИОНЕР: Просто дурачимся, значит. Поня-я-я-тно. Документики ваши, будьте любезны.

На сцене появляется руководитель группы.

СОРОКИН: Товарищ милиционер, ну зачем? Мы — просто туристы из Свердловска, студенты УПИ, идем в поход на север…

МИЛИЦОНЕР (рассматривая паспорт Онищенко): Разберемся.

СОРОКИН: Ну вот, смотрите — вот маршрутная книжка, вот справка из вуза…

МИЛИЦИОНЕР: Разберемся. Вы, товарищ… Как вы сказали ваша фамилия?

СОРОКИН представляется.

МИЛИЦИОНЕР:… товарищ руководитель группы! Вы говорите, мол, мы студенты, а гражданин — уже давно можно сказать не студент. Как вы это объясняете?

СОРОКИН: А что тут объяснять? Он — наш выпускник, член нашего туристического клуба.

МИЛИЦИОНЕР: Непонятно. То ли студенты, то ли не студенты. В общем, вы, товарищи туристы, тут постойте, подождите, а мы с гражданином Онищенко прогуляемся до отделения и разберемся, кто он такой и кто вы такие.

СОРОКИН: Я с вами!

МИЛИЦИОНЕР: Нет, товарищ Сорокин, вы не с нами. Вы стоите со своими туристами здесь и ждете, пока я выясню, что здесь делает гражданин И. Е. Онищенко и почему занимается попрошайничеством.

СОРОКИН: Да какое попрошайничество?! Мы же шутили, это же все шутка!

МИЛИЦИОНЕР: Вот я и хочу, чтобы мы в отделении тоже посмеялись, понятно? В общем, стоять, ждать. Я что, не по-русски говорю? Что-то неясно?

Милиционер и Егор отправляются в линейный отдел милиции. Ребята растерянно переглядываются, а Гуся, разозлившись, бросает Любе:

— Все из-за тебя, между прочим!

— Из-за меня? Это я тут спектакль устроила?

— Не тряслась бы над деньгами — ничего бы этого не было.

Люся обиженно фыркает.

— Если я не буду над деньгами трястись, вы через неделю от голода сдохнете! Все сразу прожрете!

И тут Саша Серебров вступает на авансцену.

— Ладно вам, разберемся мы с милицией. Стойте здесь, Игорь, пошли со мной, договоримся с охраной порядка.

Действительно, через какое-то время вернулись уже втроем. На расспросы что там было и как удалось «отмазать» Егора, Серебров только посмеивался: «Да нормально все!», Гуся дулся, а Онищенко виновато молчал и разводил руками: «Если бы не Саша!..» В общем, теперь именно Серебров исправил положение, в этом инциденте он оказался героем дня. А если вспомнить скандал в вагоне, то и там он первым вскочил, чтобы разрулить ситуацию. Так что, похоже, Саша-Семен постепенно превращался в неформального лидера группы, что Сорокину никак понравиться не могло. Теперь обе девушки стреляли глазками в сторону взрослого опытного и смелого мужчины с лихо закрученными вверх усиками. Интересный человек он все-таки, а Гуся зря злится, просто Саша старше и лучше знает жизнь.

А вот в сторону Зои постреливал глазками тот самый пьяный парень со своим странным спутником. Впрочем, когда они выходили на перрон в Серове, оказался этот парень не таким уж и пьяным, да если честно — вообще не пьяным, просто от него противно пахло водкой. Зоя демонстративно отвернулась, мол, не замечаю я ваших взглядов, молодой человек, и замечать не собираюсь. Сначала научитесь вести себя как положено. Но что поделать, все равно косила в его сторону, невольно сравнивая его и с Герой, и с Серебровым. Понятно, что с Герой вообще никого сравнить было нельзя, но Серебров был таким взрослым, смелым и опытным, наверняка, не только опытным туристом, но и… Тут Зоя потребовала сама от себя остановиться, потому что не время было сейчас о всякой ерунде думать. А пьяница этот заметил, как она покраснела и даже подмигнул, наглец. Дурак какой-то.

КУЛИК

— Ну, похоже, амба нам, братцы, — истерически похохатывая сказал усатый Харченко. — Разгромили нашу непобедимую Красную Армию малой кровью на своей территории.

— Не боишься, Харченко? — добродушно спросил толстый Попов, больше всех страдавший от голодухи. — Смотри, шлепнут тебя отцы-командиры.

— И где они, отцы-командиры? — заинтересованно спросил Харченко. — Ты хоть одного тут видишь?

— Да вон, сидит один, да, Сашко? Ты же у нас теперь главный?

Девять человек, оставшихся от стрелкового взвода, сидели кружком на краю небольшой полянки неподалеку от деревни со странным названием Налибоки, и решали, что теперь делать. Еще десять дней назад они выдвинулись в составе механизированного корпуса к Белостоку, распевая про «гремя огнем, сверкая блеском стали», и вот теперь уже девять дней пытались пробиться на восток, блуждая по лесам, без командиров, которых выбили в первый же день попытки контрнаступления. Командиры, как учили, с криком «Ура!» первыми поднимались в атаку, первыми же и падали то в придорожную пыль, то в выгоревшую траву белорусских лесов. Бежать за ними на верную смерть дурных не было.

Вчера оставшийся за старшего замкомвзвода сержант Кулик и его товарищи в очередной раз напоролись на немецких танкистов, стремительно ломанулись обратно в лес и обосновались на полянке. Последние консервы сухого пайка были съедены три дня назад, сухари кончились еще раньше. Позавчера наткнулись на черничник, да только перепачкали гимнастерки, и от мелких ягод только сильнее захотелось есть. До того, как набрели на ягодные места, вроде и голод притупился уже, а тут разбередило так, хоть вой.

— Ну, так что будем делать, командир?

«Хрен его знает, что делать, — думал Сашко, прижав колени к груди и покусывая травинку, из которой давно высосал сок. — К своим, похоже, не пробиться. В деревню на постой проситься — совсем смешно, они нам тут еще 1939-ый не простили. Остается отправляться партизанить. Или…» Кулик встал, отряхнул диагоналевые бриджи от хвои, поправил фуражку.

— Приказывать я вам больше не могу. Могу сказать, что я собираюсь сделать. Я сейчас выхожу из леса на дорогу, поднимаю руки в гору и иду до первого германского патруля. Другого выхода для себя — для себя! — не вижу, братцы. Вы — как хотите. Можете воевать, можете погибать, кто хочет, вполне может застрелиться, я разрешаю. А я пошел жить. Мне помирать неохота. И было б за что помирать-то…

— Присяга? — осторожно спросил один из бойцов.

— Я сказал: у кого в голове сидит присяга и прочее чувство долга — вольному воля. Я закончил.

— А ну как немцы пристрелят?

— А какая разница? Они или свои? Тебя волнует, кто тебя пришибет? Другой выход есть? То-то. Ладно, кто со мной — пошли, остальные — на месте.

— А ну стой! — сзади лязгнул затвор винтовки. «Кто, интересно, — подумал Сашко, медленно оборачиваясь. — А-а-а, Скорняк… Ну прости, парень».

Не глядя вскинул свою СВТ, выстрелил. Парень упал, остальные с ужасом смотрели на Кулика.

— Еще желающие есть? — спросил замкомвзвода. — Я так и думал.

От деревни на звук выстрела, гулко разнесшийся в утренней тишине, по пыльной июльской дороги вылетели два мотоцикла. Сашко поднял винтовку над головой, потом демонстративно бросил ее в пыль, поднял руки над головой повыше и направился к мотоциклистам. Не оборачивался, знал: оставшиеся семеро понуро бредут за ним.

В лагере его продержали недолго, пришел переводчик, спросил, кто тут местный. Сашко быстро сообразил, соврал, что он. Пожилой солдат, охранявший хлипкий выход из лагеря, мотнул головой в каске, мол, двигай отсюда. Ну, дважды Сашко просить было не надо, вон из лагеря. Да и какой это был лагерь? Так, огороженное поле, на котором люди и стоя-то с трудом помещались. Одно название.

Добрел до какой-то деревни, спросил, где староста. Попросился на постой, пообещал отработать. Староста хмыкнул:

— А ты, хлопец, деревенский? Работу знаешь?

— Да, — снова соврал Кулик.

— Не ври! — сурово сказал староста. — Ты — городской. Не хрен тебе тут делать. Двигай в Минск, там сейчас новая власть мандаты раздает, успеешь.

— Спасибо! Хлебцем не побалуешь, дед?

Староста хмыкнул, вынес узелок: четвертина каравая, луковица, огурец и пара вареных картофелин. Все это Сашко проглотил, не успев дойди до края деревни. Два дня потом понос мучал, обожрался с голодухи.

К «раздаче мандатов» Кулик успел. Получил назначение полицеймейстером в Злобин — учли и звание в РККА, и «боевой опыт». Там начальник зондеркоманды с кубиками гауптштурмфюрера в петлицах, усмехнувшись, поманил его пальцем, спустился с ним в овраг, подвел к большому рву, лицом к которому на коленях стояли полтора десятка плачущих девушек. «Еврейки», — равнодушно подумал Кулик. Значит, правду про немцев говорят, что они жидов уничтожают. Эсэсовец показал на винтовку Кулика — потом на девушек и что-то гаркнул. Сашко вздохнул, снял с плеча винтовку, прицелился и методично стал стрелять одной за другой в затылок. Пара была хорошеньких, даже жалко было. Дважды пришлось перезаряжать. Те, кто ожидал своей очереди, только плакали, даже не плакали, а как-то выли на одной ноте, что-то бормотали на своем языке, покорно ждали, пока Сашко доберется и до них. А куда им было деваться, думал Сашко. Тут уж ничего не попишешь.

— Gut! [6] — сказал гауптштурмфюрер, когда все девушки были убиты, и стал выбираться из оврага.

«Ну гут так гут», — думал Кулик, утопая сапогами в песке, поднимаясь по крутому склону. Повязали кровью, умно. Теперь ему назад дороги нет. Да и какая там дорога-то? Немцы у нас до куда добрались? Вот так-то. Одно осталось, служить новой власти. Ну, а жидов убивать оказалось довольно просто, ничего страшного. С удивлением обнаружил, что почувствовал что-то вроде возбуждения, когда убивал. Солдатика своего пристрелил — ничего не чувствовал, а тут — бабу надо. Срочно. Сейчас в деревне добудем.

ОКТЯБРЬ — ДЕКАБРЬ 1959, ПОСЕЛОК АРТЫБАШ, АЛТАЙСКИЙ КРАЙ - БУХАРА, УЗБЕКИСТАН

Два месяца Ашер и Лея метались по всему Советскому Союзу. В станице Убинской им сообщили, что инструктор Серебров после очередного похода с туристами уволился по собственному желанию, взял полный расчет и уехал. Куда? Этого не знал никто. Похоже, что начинать пришлось бы с самого начала, если бы не счастливый случай. Ох уж это еврейское счастье! — смеялся по своему обыкновению израильтянин.

Лея разговорилась с местной поварихой, смешливой фигуристой казачкой, которая в беседе с симпатичной «рижанкой» обронила между прочим, что эта сволочь Сашка свалил, даже не попрощавшись, чего нормальные мужики не делают.

— Какой Сашка? — не веря в удачу, переспросила Лея.

— Да скотина эта, Серебров, — сплюнула повариха. — Какие слова говорил, паразит, как уговаривал, мол, давай!.. А потом взял и смотался к своему дружку.

— Какому дружку?

— Армейскому. Вместе воевали, что ли. Он говорил, что неинтересно ему тут, хочет на Алтай сгонять, там с группами походить, там настоящие походы, не то, что тут… Увидел тут, говорит, дружка армейского — и сразу и свалил. Ну кто так делает?

— А как дружка зовут? — неосторожно поинтересовалась девушка.

— А тебе, девка, зачем? — подозрительно прищурилась казачка. — Ты смотри, осторожней, такие мужики опасные.

— Да мы с дядей собирались тоже на Алтай, так чтобы не попасть к этому, ну, на ту же базу, — быстро нашлась Лея.

— Да бог его знает, — равнодушно сказала повариха. — Думаешь, у них там на Телецком озере много турбаз? Не, не должно быть.

— Красавица ты моя! — радостно вопил Ашер. — Слов нет! Это же наш «армейский дружок»… Проверим!

И в тот же день они, с огромным трудом купив билеты в общий вагон — октябрь еще считался в Краснодарском крае «бархатным сезоном» — отправились в Горноалтайск.

Ничего красивее Телецкого озера Лея в жизни не видела. Местные говорили, что они чуть опоздали с визитом, надо было ехать в начале сентября, в золотую осень, когда лес на горах, обрамляющих озеро, окрашивается во все оттенки красного и желтого, тогда, по их утверждению, просто дух захватывает, но и так можно было с ума сойти. Листва облетела, но на удивление еще цвели желтые цветы на зеленой траве, горели огнем, местные называли их «жарки» — а на вершинах гор лежал снег, и на рассвете солнце освещало снежный наст каким-то невиданным малиновым цветом. Конечно, Голаны и Нафтали были роднее, но, вспоминая эти низкие горные хребты и невольно сравнивая с величием пиков Алтая, Лея, хочешь-не хочешь, а отдавала предпочтение этой странной природе вокруг необыкновенно прозрачного озера. А прозрачность была и впрямь удивительная: казалось, что вот оно дно, рядом, но местные смеялись: да там метров 10 глубина, если не больше. Какие «метров 10», когда четко было видно как неторопливо проплывают толстые непуганые хариусы и таймени, как в аквариуме, хоть руками бери. Лея сунула раз руку в воду — ледяная.

Не только природа, но и привычки местных жителей поражали. Скажем, суп здесь ели на завтрак. И не просто суп, а жирнейшую уху из налимьих печенок, только что сваренную вставшими ни свет ни заря поварихами рабочей столовой поселка Артыбаш, где Лея и майор Зингер сняли комнату. Толстые ломти серого ноздреватого хлеба с умопомрачительным запахом, крупная соль в блюдечке — ее не для готовки использовали, а подсаливали еду. После кибуцного «хадар охель» [7] все это казалось экзотичным, необыкновенным. Кстати, миска такой ухи с утра — и весь день сыт, удивительное дело. Лее немного не хватало привычных овощей, но с этим можно было смириться.

Именно там, в Артыбаше, все между ними и произошло. Никто, конечно, и так не верил, что они дядя и племянница, не те были отношения. Но поселковые сразу нашли самое логичное объяснение: мужик-то видно женат, нашел себе молоденькую девку, да свалил подальше от своей Латвии, чтобы всласть насладиться. Дело известное. Осуждаемое, конечно, но понятное.

Произошло все в первую же ночь. Лея знала, что он к ней придет, случилось все, как и предполагалось, только с маленьким изменением: он и в самом деле сел к ней на кровать — эти ужасные русские кровати, сплетенные из стальной проволоки, «панцирная сетка», называется. Взял за руку, наклонился. Лея набрала воздух, чтобы сказать заготовленное — мол, их отношения не могут быть никакими другими, но только дружескими. Он, конечно, очень славный и симпатичный взрослый мужчина, но у них ничего не может быть… Только разозлилась сама на себя за это тупое упорство непонятно зачем, и когда он ее обнял, сопротивляться не стала.

Ну, не то, чтобы не стала, было ужасно больно, она даже тихонько завыла, чтобы соседи не услышали за тонкой дощатой перегородкой, нещадно заскрипела-зазвенела проклятая панцирная сетка, внизу просто обожгло, она вся сжалась, поползла по матрасу вверх, от него, от этой боли, но когда Ашер отстранился, сама его вновь прижала к себе: «Не трусь, майор! Сейчас или никогда. Лучше сейчас. Я потерплю, давай!»

Потом было странное ощущение инородного тела внутри, прерывистого дыхания тяжелого мужчины, никакого наслаждения она не испытала и только думала, куда девать завтра кровавое постельное белье. Сказать, что среди ночи неожиданно началась менструация? Ага, и местные опытные бабки, конечно же, поверят, как же. Да ладно, она, поди, не первая туристка, теряющая девственность на этой турбазе, наверняка, дело привычное.

Девственность? Она больше не девушка? Как интересно! Это вот так вот превращаются в женщину. Как забавно, думала Лея, чувствуя, как горячая струя льется ей на живот. Это вот так вот оно происходит? Ашер упал рядом с ней, обнял, сетка продавилась под его телом, Лея невольно подкатилась, прижалась к нему. Он шептал какие-то глупости, гладил ее, пока она не задремала, продолжая обдумывать свое новое положение в этом мире.

Утром проснулась раньше его, смотрела на совершенно незнакомого мужчину, лежавшего рядом, слушала его сопение и думала, что, наверное, она его любит. Ну, если то, что она чувствует, называется любовь, то конечно любит. Вот только выбраться, перелезть через него, чтобы привести себя в порядок, хотя бы что-то накинуть, было с этой сеткой дурацкой никак невозможно. Она вспомнила, как страстно звенели стальные пружины ночью и покраснела. Вся турбаза сегодня будет знать. Хотя, какое им дело до двух странных латышей, собственно? С простыней, конечно, нехорошо получилось, может, самой простирнуть? Ашер повернулся во сне, заняв освободившееся место, раскинулся, и тут Лея впервые увидела тот орган, что превратил ее в женщину. «Как странно! Я же его ночью и не видела даже! Вот он как выглядит!» Ей стало смешно.

Наслаждение она станет получать позже, много позже.

Все это было прекрасно, но проблема была в том, что Сереброва и здесь не оказалось, вот ведь незадача. Оказалось, что буквально за два дня до того, как они с «Янисом Озолсом» прибыли в поселок Артыбаш, он опять скоропалительно исчез.

— Летун этот ваш Серебров, — недовольно пробурчал председатель поселкового совета, которому Ашер предъявил неведомо откуда взявшуюся бумагу «министерства туризма Латвийской ССР», утверждая, что хотели пригласить прекрасного инструктора поработать на прибалтийских курортах. — И врун. Приехал, оформился, взял группу, утверждал, что пройдет 77-м маршрутом, а тут оказалось, что у него нет допуска к таким категориям сложности! Ну и на что он мне такой нужен? Вот он взял, да и свалил.

— А куда? — поинтересовался инструктор минтуризма Латвийской ССР Озолс.

— Да хрен его знает куда, — в сердцах ответил председатель. — На что он вам нужен-то? Мужики говорили, вроде на юга собрался, в Узбекистан, что ли.

— Хорошо, что он такой болтливый! — говорил майор Зингер, по-мужски запихивая вещи в чемодан. — Прямо как честный человек. Говорил с мужиками, Серебров сболтнул, что, мол, в Термез поедет. Может, врал, а может и правда. Во всяком случае, проверить надо.

— Не устала мотаться? — иногда он спрашивал Лею, и она совершенно искренне отвечала, что нет.

Было немного страшно, но это было настоящее приключение, авантюра, как в книжках про остров сокровищ или что-то в этом роде. Там, правда, были картонные пираты, а тут настоящий преступник, но Лея не верила, что с ней может что-то случиться плохое. Тем более Ашер… С ним было надежно. Может, это была иллюзия, но Лея верила, что так и есть.

Непрестанно поражало Лею то, что деньги у них практически не кончались, несмотря на огромные траты на одежду, еду и особенно — транспорт. Время от времени ее разбирало любопытство: а что будет, если деньги кончатся? Или их обворуют? И накаркала…

В Термезе их обокрали прямо на вокзале. Обоих. Деньги и документы Ашер всегда носил при себе во внутреннем кармане пиджака, а сверху — пальто. Лея носила свои документы и деньги в кармане кофты, зашпиленной булавкой. А тут протолкались через толпу на вокзале (Ашер предпочитал поезда, чтобы не светить лишний раз фальшивые паспорта) и вышли на площадь — Лея с расстегнутой булавкой, майор без верхней пуговицы пальто. И оба без денег и документов. Ну вот как?! И что теперь делать? Таким злым вечно веселого майора Лея еще не видела.

— Приехали! Говорили же мне, что тут осторожней надо, контрабандисты, воры — граница рядом! — Кто ему это говорил, было непонятно, по дороге в Узбекистан они ни с кем не общались. — Теперь придется в Бухару ехать, тут у меня концов нет. А как ехать? Будем голосовать.

Лея сначала не поняла, что такое «голосовать», но сообразила, что это то же самое, что «ловить тремп», добираться автостопом. Здесь, правда, машины останавливались совсем не так охотно, как в Галилее, но у кибуцных школьников была хорошо отработанная система: когда бледный от злости Ашер в очередной раз посылал проклятья не остановившемуся автомобилю, Лея отодвинула его в сторону, расстегнула пальто, чтобы очертить фигурку и расслабленно чуть приподняла руку. Через пару минут затормозил грузовик, водитель которого был немного разочарован наличием у красотки спутника, но деваться некуда: Ашер, не спрашивая, залез в кабину первым, так что у смуглого круглолицего узбека не было возможности даже невинно поприжиматься своим бедром к девичьему бедру. А от бедра майора он никаких положительных эмоций не испытывал.

Вот так на перекладных добрались до Бухары, потом долго шли по пыльным улицам, изнывая от жары, чемоданы оттягивали руки, пальто норовили соскочить со сгиба локтя — жарко! Какое там пальто! — Лея сразу натерла туфлями ногу и, прикусив губу от боли, пыталась не заплакать, не сесть прямо посреди дороги, зовя маму. Все же она была солдатом, хоть и не в форме и не на территории своего государства. Положение обязывало.

Наконец добрались до какого-то ювелирного магазина в центре города, дождались директора, с которым Ашер надолго уединился. Добрая продавщица Тамара, причитая над незадачливой гостьей, отыскала пластырь, заклеила болячку, стало полегче. Девочки заварили чай, принесли каленые в золе абрикосовые косточки и какие-то маленькие сладкие конфетки. Лея потихоньку начала успокаиваться. Великое дело — чай!

— Здесь посиди! — хмуро сказал майор Зингер, выйдя из кабинета с маленьким толстеньким узбеком, которого даже не представил. Видно, ситуация и впрямь была серьезной.

Через пару часов девушка уже больше не могла ни пить чай, ни есть конфетки с мягкой лепешкой, бесконечно бегала в туалет — хоть магазин и был ювелирным, да и стоял в центре города, но туалет был на улице, не набегаешься. Ох уж этот зеленый узбекский чай!

К вечеру вернулся директор (Эммануэль Захарович, с уважением объяснили продавщицы), буркнул Лее: «Скоро придет, подожди пока!» — и отправился к себе в кабинет. Все драгоценности магазина Лея уже пересмотрела, обнаружила, что полностью равнодушна к золоту-бриллиантам, даже сережки не померяла, которые ей девочки рекомендовали, отговорилась, мол, уши не проколоты. Впрочем, они и правда были не проколоты.

Наконец появился Ашер, уже повеселевший, сунул Лее банковскую пачку пятидесятирублевок и паспорт: Нурмухаметова Мадина Рустамовна.

— Господи! — изумилась она. — Это кто ж запомнит-то такое?! С фотографии на нее смотрела отдаленно напоминающая ее женщина. Нет, похожа, похожа. Только имя надо выучить побыстрее.

— Надо запомнить! — однозначно сказал Ашер. — Я ж не жалуюсь, что я теперь Анвар Бахтиярович Халимов. Запоминай, Мадина, любимая племянница Анвара! — и захохотал свои дурацким смехом. Слава богу, все вернулось на круги своя, смеется, обнял ее, и совсем не дружески обнял!

— А теперь, свет очей моих, о, бриллиант в короне израильской армии, — продолжал ерничать майор. — Отправляемся мы с тобой с самого юга страны на самый ее север, на Северный Урал! Похоже, — добавил он уже серьезно, — что наш клиент ищет пути перехода через границу… Уж больно он в опасной близости от других стран шляется. Вот только что ему на Урале-то понадобилось, а? Ну выясним, мы всегда все выясняем…

— Откуда ты все это знаешь? — не выдержала Лея-Мадина.

— Хорошие люди помогли, подсказали, хорошие люди везде есть, — смеялся Ашер-Анвар.

СЕНТЯБРЬ 1951, БАД-НАУХАЙМ, ЗЕМЛЯ ГЕССЕН, БОЛЬНИЦА КИРКВАЛЬД

Скромный бухгалтер курортного комплекса Sprudelhof Гельмут Хессель почувствовал себя плохо — подскочило давление, сердце прихватило. Жил он одиноко, так что настоять, чтобы немедленно показаться врачу, было некому. Не было у него ни классической немецкой фрау с тяжелым взглядом и не менее тяжелым характером, не было и заботливой дочки, которая отвела бы папу к доктору. Так что старый Гельмут тянул до последнего, и когда не выдержал и поплелся к эскулапу, тот немедленно приказал его госпитализировать. Именно приказал: доктор раньше служил военным врачом, получил ранение на Западном фронте, попал в плен к американцам, быстро был вылечен и отправлен восвояси, в родной Бад-Наухайм.

А вот неприметный серый человек в очках, предъявивший документы на имя Гельмута Хесселя, появился в Бад-Наухайме только после войны — в 1949 году, когда денацификация уже прошла, так что без проблем устроился на работу. Дотошный, приветливый, но не слишком разговорчивый вдовец (знакомым он объяснял, что потерял семью во время бомбежки в Гамбурге), внимания к себе не привлекал, держался в тени, мог позволить себе выпить с сослуживцами пива — вот и все развлечения. Дамы, конечно, обращали на него внимание — одинокий мужчина при том дефиците сильного пола, что еще долгие годы ощущался в городе после войны, просто обязан был вызвать матримониальные чувства. Но герр Хессель был исключительно вежлив — и все. Разочарованные дамы придумали в качестве объяснения романтическую историю о единственной на всю жизнь любви очкастого бухгалтера к погибшим жене и детям, немного пожалели его, но потом бросили попытки заставить его свить семейное гнездышко. Herr Unmöglich — «господин Невозможно» прозвали дамы неприступного бухгалтера и отстали.

За два года господин Хессель ни разу не опоздал на работу, ни разу не ушел домой на минуту позже конца рабочего времени, ни разу не брал отпуск по болезни, да и вообще отпуск («На что это мне? Куда мне ехать? Да я и не устаю, люблю свою работу» — отнекивался он, когда предлагали недельку отдохнуть), не увлекался ни рыбалкой, ни охотой, вообще ничем, так что город и не заметил бы существования скромного бухгалтера, если бы тот не загремел в больницу. Да и тогда не заметил бы, если бы не странные обстоятельства.

Военный доктор, который в отличие от Хесселя был бабник и выпивоха, нашел у Гельмута целый букет болезней, немедленно уложил его в отдельную палату, прописал капельницы с магнезией (очень болезненные!) и отправился домой, готовиться к визиту симпатичной медсестры, с которой встречался каждый субботний вечер.

Больница в субботу пустела. Капельница капала медленно, а вот чувствовал себя при этом почтенный бюргер преотвратительно — лучше не становилось, появилось сильное головокружение, подташнивало, да что там подташнивало — герр Хессель еле сдерживал позывы! Неприятная штука магнезия.

Поэтому, когда в палату вошел молодой человек в маске и белом халате, бухгалтер сразу пожаловался на плохое самочувствие и попросил заменить магнезию на что-нибудь другое. Молодой человек, из-под маски которого виднелся длинный шрам — впрочем, кто после этой войны остался без шрамов! — согласно кивнул, зажал провод капельницы, поменял банку на крючке, затем ослабил зажим.

— Так лучше, герр гауптштурмфюрер? — с тяжелым акцентом поинтересовался молодой человек. — Я специально сделал помедленней, чтобы вы смогли как следует все прочувствовать.

Хассель вздрогнул и уставился на санитара. Ему стремительно становилось все хуже и хуже, сердце начало колотиться как бешеное, изо рта пошла пена. А самое главное — было непонятно: как? Как он узнал?

— Плохо вам? — участливо поинтересовался юноша. — Да, я вижу, вам не по себе. А ведь представляете, герр гауптштурмфюрер Эрнст Радигер, точно такие же муки испытывали дети, которым вы кололи бензин в вену. Я тоже хочу внимательно посмотреть, как быстро вы отдадите концы. Как и вы смотрели на умирающих детей в Дахау. Все это ради науки, герр гауптштурмфюрер! Не обессудьте! Вам ведь сейчас намного легче стало от этой мысли?

Бухгалтера били конвульсии, он пытался что-то сказать наглому санитару, но никак не мог сложить слова в предложение, да и слова стали исчезать постепенно. Вместо них осталась неимоверная боль, слепота, а затем и темнота.

— Благословен Всевышний! — сказал молодой человек на непонятном языке, удостоверившись, что гауптштурмфюрер СС Эрнст Радигер мертв, снова переставил капельницы, унося баночку с бензином с собой.

В коридоре, не снимая маски, подмигнул пожилой дежурной медсестре, которая с изумлением уставилась на него. Правда, потом, когда начали лихорадочно расследовать, от чего скончался уважаемый в городе бухгалтер, она показала на допросе в полиции, что приходил какой-то незнакомый и невероятно наглый санитар, но описать его внешность не смогла. Шрам она видела, но на какой щеке — не помнила. Так и не нашли.

ЯНВАРЬ 1959, ИВДЕЛЬ, СВЕРДЛОВСКАЯ ОБЛАСТЬ

Паровоз, пыхнув дымом и обдав находящихся на перроне белым паром, втянулся на перрон Ивдельского вокзала, и туристы споро, привычными движениями начали выкидывать из вагона лыжи, рюкзаки, палатку, другое снаряжение, а выскочившие первыми ребята принимали и укладывали имущество. Дело было привычное, не первый поход, знаете ли. Да и показать свою ловкость и умение было не лишним, особенно перед новым человеком. Как и было обговорено, девушкам — никаких поблажек, хватай-тащи наравне со всеми.

Игорь сверился с картой, документами — планом похода, расписанием, маршрутным листом.

— Значит, все идет по плану. Движемся в сторону 42 участка, там переночуем, и уже наутро — встаем на лыжи и движемся по маршруту. Нас ждет гора Лунтхусап, покорители Приполярья! — засмеялся Сорокин.

— Сначала — перекусить, поесть, нет — пожрать! — закричал Егор Онищенко.

— Ты со своим пожрать уже натворил делов, пробурчала Люба.

Но подкрепиться, естественно, было надо. Тушенка, сгущенка, сало пригодятся на ту неделю, что нужно будет идти по незаселенной местности. Так что… Так что группа, согнувшись под тяжестью рюкзаков, пытаясь удержать норовившие рассыпаться лыжи и палки, двинулась в сторону местной столовой. Туда же отправились, так же неуклюже, таща лыжи, двое мужчин, один постарше, другой помоложе — тот самый пьяный дебошир, что испортил им настроение вчера в поезде. Зоя даже расстроилась: теперь эти двое прилипнут к ним и весь поход испоганят. Хотя этот молодой вроде ничего, симпатичный. И ведет себя сегодня вполне пристойно. Черт с ними, может, тоже туристы, перебрали немного, бывает, собственно, ничего же страшного не случилось, правда? Да и парень при ближайшем рассмотрении оказался довольно симпатичным.

Столовая, как это часто бывает в богом забытых местах, была вполне пристойной: в мятые алюминиевые миски от души наливали дымящийся суп, накладывали горкой настоящее пюре, сделанное из картошки, а не из разведенного порошка, да щедро сдабривали масличком, которое прямо плавало на глянцевой поверхности, да сверху клали не одну сиротскую котлетку, как в той самой «студенческой столовой УПИ» из песни, а щедро плюхали целых две! И преогромные! И компот наливали с ягодами, так что это был и компот, и десерт. В общем, наесться таким обедом можно было на целый день, после него прямо шевелиться было трудно. Даже Онищенко сыто отдыхивался, но все равно из принципа выскабливал алюминиевой ложкой стенки миски: еду оставлять нельзя.

Зоя и половины порции не осилила, одних наваристых щей хватило бы. Поковыряла ложкой «второе», просто попробовать — да, вкусно. Допила компот и стала вылавливать из стакана сухофрукты, облизав большую «суповую» ложку. Люба тоже не смогла все осилить, только сделала наоборот — суп оставила, а котлетами подкрепилась.

— Девушка, меня Борис зовут, а вас? — Она подняла глаза: напротив уселся тот самый, молодой «пьяница». Темноволосый, зеленоглазый, ничего такой.

— С какой целью интересуетесь? — спросила церемонно.

— Познакомиться интересуюсь, — заулыбался зеленоглазый.

— Зато я не интересуюсь.

— Ну зачем вы так? Вы же туристы из УПИ, правда? Мы тоже туристы… из одной организации.

— Это в вашей организации так принято: напиваться, а потом приставать к людям и мешать им? И кстати, откуда вы знаете, что мы из УПИ?

— Это нетрудно, — зеленоглазый продолжал улыбаться. — Вы же сами песни про свой институт пели. А за свое поведение я прошу прощения, честное слово. Чем могу загладить свою вину? Ну хотите, сейчас прямо посреди столовой встану на стул и попрошу у вас прощения?

— Хочу. У всех, не только у меня, — жестко сказала Зоя. А внутри все сжалось — неужто и правда пойдет на такой позор ради нее?

— Зойка, ты дура что ли? — зашипела Люба. — Ты что устраиваешь?

Зоя отмахнулась и приготовилась к представлению. Парень легко вскочил на стул, алюминиевые ножки которого под ним угрожающе зашатались, и громко закричал:

— Товарищи, минуточку внимания! Я вчера вел себя недостойно, напился и мешал молодым людям спокойно ехать в вагоне поезда. И теперь искренне прошу у них у всех прощения! А особенно, — он обернулся на стол, за которым сидели Зоя и Люба. Стул снова зашатался, но Борис удержался. — У двух милых девушек, которых нечаянно напугал.

Народ пошумел, снова застучал ложками и подносами. Зое стало приятно. Хорошо поход начался, она, похоже, так и будет купаться в густом мужском внимании, и это прекрасно! В общем, парень хороший, нравится. Молодой спрыгнул, повернул стул к столу:

— Прощен?

— Нет. — Как же! Не так быстро, красавчик, не так быстро! — За столом две девушки, а познакомиться вы пытались только с одной. Это не по-джентльменски.

— Девушки! — Борис приложил руку к сердцу. — Простите и за это великодушно! Я же только недавно из армии демобилизовался, не обтерся еще на гражданке!

— Это Люба, а я — Зоя, — смилостивилась девушка. Парень нравился ей все больше. Из-за соседнего стола недоуменные и обиженные взгляды кидали на нее и Гуся, и Дикий, а Гера демонстративно делал вид, что его совершенно не волнуют ухаживания за его бывшей — увы, бывшей! — подругой, ну ничего, пусть пострадает: то, что ему это неприятно, Зоя была уверена. Так пусть прочувствует, что такое когда твою… бывшую возлюбленную кадрит какой-то пошляк с видом ловеласа. И только Саша Серебров никак не реагировал на происходящее, болтал с Колей Тубором, прямо пальцами вылавливая из стакана мягкую грушу.

— А спутника вашего как зовут? — поинтересовалась Зоя. Люба по-прежнему делала вид, что ей это все совершенно не интересно.

— Николай Евгеньевич.

— Ух ты, — засмеялась Зоя. — А не слишком он молод для «Николая Евгеньевича»-то? Вон у нас парень постарше и то для всех просто Саша.

— Ну это вы с ним решайте, Коля он или Николай Евгеньевич. Он товарищ строгий и принципиальный.

— То-то ты его так перепугался вчера, что сразу затих! — засмеялась Зоя. Легко было с этим парнем, может, и правда вчера просто перебрал, с кем не бывает. «С Геркой не бывает, — хрустнуло что-то внутри. — А лучше чтобы бывало! — ответила этому хрусту мстительная девушка. — А то он вообще какой-то отмороженный». Впрочем, на «ты» она перешла намеренно, чтобы проверить реакцию нового поклонника. Тот только улыбнулся, счел это неким знаком возможной дружбы.

В столовую входили и выходили люди в одинаковых телогрейках, одни садились за столы поесть, другие что-то вносили и выносили. Рабочие, что ли.

— Это заключенные, бесконвойники, — объяснил Борис, заметив Зоин взгляд. — Им лагерная администрация доверяет, поэтому они свободно ходят по городу. С другой стороны, а куда они сбегут-то отсюда?

То, что Ивдель — столица лагерного края Ивдельлаг, ребята, естественно, знали. Но чтобы вот так, преступники расхаживали… Пусть и заслужившие доверие. Страшновато! Люба поежилась, да и Зое стало не по себе.

— Ладно, команда, пора! — сказал Сорокин, и ребята потянулись к выходу.

— Пока, Борис — протянула руку Зоя.

— Почему? Вы же на 42 квартал едете?

— Что-то вы подозрительно много знаете оба, Борис с Николаем Евгеньевичем, — Зоя приподняла бровь. — Из какой это вы организации?

— Да ладно, — засмеялся Борис. — Просто вы на вокзале говорили о походе на Лунтхусап, а туда откуда идти? Только с 42-го. А вообще я никак не могу понять, Зоя, это у тебя подозрительность или бдительность?

Зоя улыбнулась — тоже на «ты перешел», вот и славно.

Ребята вышли на крыльцо. Здание столовой стояло на горе, с которой был виден практически весь поселок. По одной улице шла колонна в черных бушлатах, сопровождаемая конвойными с собаками, по другой, в обратном направлении — другая, точно такая же колонна. В просвете на проулке обе колонны увидели друг друга, что-то заорали, замахали шапками, конвойные грозно прикрикивали, собаки залаяли, шум поднялся невероятный.

— Так и живем, — ни к кому не обращаясь, сказал Смирнов. — Ладно, Боря, поехали. Я с грузовиком договорился, подкинет до 42-го.

— А нас возьмете с собой? — заволновался Гуся. — Все равно же в одно место едем.

— Да конечно возьмем, — широко улыбнулся Смирнов. — С тем прицелом и машину брали.

И подмигнул почему-то Любе, которая возмущенно отвернулась. Дураки какие-то. И нахалы. Оба.

АВГУСТ 1943, БЕЛОСТОКСКОЕ ГЕТТО

Яцек лежал, прижимая к себе единственную свою надежду — немецкий карабин Маузер. Правда, у него оставалась одна-единственная обойма, пять последних патронов. Четыре из них были шансом прорваться. Пятый надо было ухитриться успеть пустить себе в рот, чтобы немцы — или украинцы, какая разница — не смогли его схватить и потом измываться, как они двое суток измывались над Ицхоком, плеснувшим соляной кислотой в лицо немецкому солдату. Двое суток Ицхока пытали, а потом повесили на воротах юденрата. Нет, только спасительная пуля. Петли Яцек боялся гораздо больше, тем более, что каратели вешали изобретательно, на телефонном проводе, тот растягивался, оставляя иллюзию, что можно коснуться земли и вдохнуть воздух. Не шею петлей ломали, как остальные, а медленно душили, скоты. Хотя, конечно, умирать, что так, что так было страшно. Но пуля все же предпочтительней.

Впрочем, Яцек до конца не верил, что умрет. Гибли старые и отчаянные, а он в свои пятнадцать был уже опытным солдатом. Во всяком случае, так он считал. Он уже три дня (или четыре, точно не помнил) бился наравне со взрослыми. Да что там «наравне со взрослыми»: свой карабин он заработал в отчаянной атаке вместе с мясниками, ринувшимися на немцев с секачами и острейшими ножами. Это он в паре с дядей-мясником раскроил топориком для разделки туш голову немецкому унтер-офицеру, недооценившему готовность несчастных евреев сдохнуть в бою. Это он подкрался к унтеру сзади и, схватив его за ремень карабина, с силой потянул к себе, не давая снять винтовку и выстрелить, а дядя Фроим резким точным ударом развалил немцу череп надвое.

Потом дядя сделал широкий жест: отдал ему карабин унтера и все три подсумка с патронами, а себе взял только Вальтер с запасной обоймой. Все по-честному. Трофей есть трофей, надо было воевать.

Правда, после этого гордый боец Яцек долго блевал в подворотне, вспоминая, как полетели во все стороны красно-белые осколки, брызнувшие из-под пилотки унтер-офицера — даже каску не надел, сволочь, ни в грош их не ставил. Ну и получил по заслугам. Только при воспоминании о красно-белом, как польский флаг, ужасе, тошнота вновь и вновь подкатывала к горлу. Особенно, когда как бы снова чувствовал, что осколки черепа впиваются ему в щеки.

Еще одного немца (или украинца, да какая разница) он точно видел, что убил. Как учили, совместил целик прицела с мушкой, плавно нажал на спусковой крючок, не ожидая выстрела, и все равно вздрогнул, когда карабин стукнул в плечо и прыгнул вверх и вправо. Но пуля вылетела ровно по линии прицела, и гад в каске (ага, научились уважать противника!) подпрыгнул, упал и долго дергал ногой, пока не затих. Странно, но вот при этом Яцек совсем ничего не почувствовал, даже удовлетворения. Смотрел на этот дергающийся сапог — и ничего не чувствовал.

Восстание готовили, потому что выхода другого не было. В начале года немцы начали проводить одну «акцию» за другой, гетто пустело на глазах, во время облав еще удавалось спрятаться, но Мордехай логично уверял, что это ненадолго, и что если гетто решили ликвидировать, то, конечно же, ликвидируют. Немцы — народ аккуратный и исполнительный. Если чего решили… Да и «малины» уже не спасали: немцы сообразили, где и как прячутся от них евреи, искать стали с собаками, так что раскрывали один схрон за другим. Раскрыли и «малину» Зингеров. Яцека в это время не было дома — сидел с Мордехаем и другими ребятами в развалинах сожженной синагоги, обсуждал планы спасения.

Яцеку Мордехай очень нравился. Красивый, молодой, бесшабашный — тот сам пришел в гетто, хотя у него были документы, что он то ли татарин, то ли еще кто, не еврей в общем. Но нет, пришел и сразу начал активную деятельность: нужно было объединить людей, убедить в необходимости сопротивления, а главное — всеми правдами и неправдами добыть оружие.

План был простой и понятный: с боем прорваться через охрану и бежать в лес, в Кнышенскую Пущу. Там уже было две группы, к которым можно было присоединиться, тоже «из наших». Проблемой было однако не попасться не только в лапы к немцам или украинцам, но и к полякам — Армия Крайова евреев не жаловала, иногда даже нападала на еврейские отряды в лесу, в общем, кругом враги, надеяться можно было только на себя. Такая уж их еврейская доля. Мириться с этим не надо, это надо просто понимать, отдавать себе отчет, что ты один, одинокий воин, и вести себя соответственно.

Их молодежной группой руководила Ханка, и ведь всего на пару лет старше Яцека, но такая заводила! Оружие раздавали тем, кто хоть как-то умел стрелять, то есть, взрослым, а им, подросткам, полагалось набивать ленту для единственного пулемета, да готовить рожки к автоматам, да подносить бутылки с горючей смесью, да оттаскивать раненых. «Ладно девчонки, — разочарованно думал Яцек. — Но я-то здоровый крепкий парень… Ну ладно, не такой уж здоровый и не такой уж крепкий после двух лет в гетто, но все же мужчина, не ребенок и не девчонка». Но с Ханкой разговор был короткий: умела так взглянуть своими зелеными чуть навыкате глазами, что никаких слов не надо было.

Яцек, конечно же, был влюблен в нее, да только и остальные ребята были в нее влюблены, шансов у него примерно столько же, сколько выжить: то есть, никаких. И еще эта разница в возрасте… Оставалось только мечтать, что во время боя он спасет ее от пули, закрыв своим телом. Что будет потом — было неважно, хоть после этой пули он и не увидит, как будет рыдать над его телом Ханка, рассыпав рыжие кудри по его окровавленным щекам. Увидеть не увидит, но представить-то можно же?

Началось все внезапно, в жаркий пыльный день, когда гетто окружили и стало понятно — сейчас или никогда. Веселые украинцы развесили объявления, мол, все жители гетто переводятся в Люблин, а сами при этом ржали и подмигивали: готовьтесь, еврейчики! И Мордехай дал команду. Собрал своих и заявил: «Чтобы ни у кого не было никаких иллюзий — никто из нас не выживет. Мы спасаем не себя, мы спасаем достоинство нашего народа. Умрем — но в борьбе, всем понятно? Тогда вперед».

Тут-то Яцек и улизнул от своих, пробравшись к дяде Фроиму. Мясники народ решительный, долго ждать не стали, и когда за ними пришли, чтобы наказать за «непослушание» — почему не собрались в указанном месте?! — с диким ревом, вооружившись своими острейшими ножами, тяжелыми секачами, крюками для туш, перебили эту поганую свору, захватив драгоценное оружие и еще более драгоценные патроны. Здесь и добыл Яцек свой карабин, с которым лежал теперь у подвального окна больницы.

Сюда он забрался после того, как на третий день восстания мясников перестреляли, Яцек опять смог улизнуть. В подвале оказалось еще несколько ребят из их молодежной группы — остальных тоже перебили. Тут же была и Ханка, которая рассказала, что Мордехай застрелился, поняв, что вырваться не удастся. И, похоже, они здесь остались последними. Одни против всех. Если каратели решатся штурмовать больницу, сами понимаете, ребята, остается только достойно умереть. И это лучше, чем покорно дать себя убить. Яцек любовался Ханкой, размахивавшей в такт словам парабеллумом. Красивая она все-таки. И смелая. Как Двора-воительница!

В общем, приняли решение: раз выхода нет, то придется умереть, забрав с собой как можно больше гадов. К вечеру в подвал спустились несколько медсестер и врачей.

— Выхода нет, — мрачно подтвердил хирург. — Можно только попробовать ломануться через канализацию, но там есть риск ослепнуть от испарений и задохнуться от вони. Выбирайте, как лучше умереть.

— Сдохнем или нет, — возразила старшая медсестра. — Это еще вилами по воде писано. Но шанс надо использовать.

— Нету шанса, — вздохнул хирург. — Вы делайте, что хотите, а я иду сдаваться. Лучше умереть от пули, чем утонуть в говне.

Хирург и умер от пули: его застрелили сразу же, как только он вылез через окно подвала. Хороший он был врач, знающий. К нему даже партизаны своих раненых в гетто притаскивали. Им выправляли документы, что они евреи, и ставили на ноги. Потом отправляли обратно в отряд. «Когда бы еще русские себя добровольно за евреев выдавали, — смеялся он. — Ну хоть такое чудо под конец жизни увидел, уже умирать не жалко!»

Немцы и украинцы обложили здание госпиталя, но штурмовать пока опасались, знали, что нарвутся на ожесточенное сопротивление тех, кому нечего было терять. Лезть под пули никому не хотелось. Поэтому терпеливо ждали огнеметчиков, караулили повстанцев, как зверь добычу, и тут же пристреливали тех, кто показывался снаружи. Ну что ж, сравнительно легкая смерть. Но это смерть слабых, сказала Ханка.

— Идем на прорыв, — объявила девушка. — Врачи говорят — спуск в каналы в здании морга напротив. Так что или останемся на дороге к моргу, или сами попадем в морг, или спасемся!

Яцек показал ей большой палец: хорошо сказала, командир! Один патрон из обоймы, желтый с серой свинцовой пулей, он вынул из патронника и спрятал в карман. Четыре оставшихся предназначались для четырех врагов. Для того, чтобы застрелиться, лучше всего подошел бы дядин Вальтер, но Вальтер вместе с дядей сгорел в развалинах лавки, когда эсэсовцы выжигали защитников огнеметами. Ханка права: нечего дожидаться, когда и сюда подтянутся огнеметчики.

«Четыре пули — четыре немца, четыре пули — четыре немца», — бесконечно повторял про себя Яцек, готовясь к рывку и не сводя глаз с Ханки, готовящейся подать сигнал.

— Кади'ма! («вперед!») — завопила девушка почему-то на иврите, и группа ринулась к выходу.

Ханка выскочила первой, первой ее и убили: она как бы споткнулась, диковинно подпрыгнула, развернувшись в воздухе, и рухнула на мостовую. За ней упали еще несколько человек, но Яцек успел преодолеть эти десять метров и рыбкой, как в бассейне, влетел в дверь морга, перевернулся через голову, встал на четвереньки и побежал к мертвецкой, откуда он знал, есть выход в канал, хирург сказал перед смертью. «Не оборачиваться! Не оборачиваться!» — твердил он себе. Да он бы и не обернулся. Зачем? Посмотреть на то, как бьется в агонии Ханка? Вперед, только вперед, кадима!

Обдирая руки, не успевая хвататься за скобы, ведущие вниз, рухнул в колодец, плюхнулся в жидкую грязь, задохнувшись от невыносимой вони. «Весь в говне, повернись ко мне!», — вспомнилась мамина поговорка, когда она перепеленывала его младшего брата. Нет больше ни мамы, ни младшего брата Хилика. Ни папы нет, ни старшего Юзика. Ни доброго зэйде, ни ласковой бобэ. Ни дяди Фроима, ни тети Розы. Да и из ребят не осталось никого, он в одиночестве бредет по канализации, все легли на подступах к моргу, прикрыв собой его, единственного оставшегося в живых. Так что есть только Яцек, медленно погружающийся в жижу, созданную соплеменниками, есть винтовка, которая вряд ли теперь будет полезной, потому что все ее детали и механизмы забиты дерьмом, есть патрон, медленно пропитывающийся продуктами жизнедеятельности, а больше в этой жизни нет ничего. Только слабая надежда, что где-то впереди есть река Бяла с чистой водой, с холодной водой, с прозрачной водой, которая смоет все это дерьмо навсегда, что на пути к этой прекрасной воде он не ослепнет от испарений, его не искусают и не сожрут крысы, носящиеся как угорелые по склизким стенам канала, что он не захлебнется в этой гадкой жиже, мерзкой жиже, спасительной жиже, единственной его надежде.

Страшно саднила щека, просто разламывалась от боли верхняя челюсть, и только рухнув, наконец, в воду реки, он почувствовал, что по щеке течет не дерьмо, а кровь. Видно зацепило при прорыве. Он потрогал скулу и чуть не потерял сознание от боли. Капитально, видно, чиркнуло. Ерунда, красавцем он никогда не был, а это заживет, шрам останется, так даже хорошо. Лишь бы заражения не было от этого дерьма вокруг. Теперь надо найти партизан. Хорошо бы не наткнуться на поляков из Крайовой, потому что тогда ему конец. Обидно будет.

Ровно через год в Белосток пришли красные. Еврейский партизанский отряд «Кадима» советские разоружили, пожали руки, пообещали поставить памятник мужественным борцам сопротивления и выдать каждому по медали. Памятник поставили, медалей не выдали. Тех, кто постарше, призвали в армию. Яцека отправили на все четыре стороны. Но он больше не хотел жить в Польше — зачем? Чтобы его теперь после немцев поляки кинулись убивать? Не надо, слышал он про такие истории.

Правдами и неправдами добрался до ребят-сионистов, по своим каналам отправлявших евреев в Палестину. Тоже надо было рискнуть: англичане не очень жаловали тайную репатриацию, тех кого отлавливали, чуть ли не назад отправляли, а этого ему совсем не хотелось. Но обошлось. Попал в один из северных кибуцев практически без приключений. Так, по мелочи, типа дрейфа со сломанным дизелем посреди Черного моря, да турецкого пограничного катера, сутки продержавшего их в море Мраморном. Но это семечки по сравнению со всем остальным. Все равно ж добрались до Эрец Исроэл.[8]

Хмурый кибуцник, поинтересовался его именем.

— Ашер. Ашер Зингер, — ответил. Яцеком он больше быть не желал.

Долго хранил Яцек, то есть, уже Ашер, желтый патрон как талисман. Потратил его только в 1948, при атаке на Лод, вогнал в патронник точно такого же Маузера, как и в Белостоке: а вот хрен вам, это ваша смерть, не моя. И этим патроном с расстояния метров в 400 снял иорданского офицера, поклявшись, что теперь всю жизнь, пока есть силы, будет убивать тех, кто убивал евреев. Когда не будет сил — будет их зубами грызть.

НЕКАМА

Но к его величайшему изумлению, здесь, в еврейском государстве, начало твориться что-то странное. В августе 1951-го Моше Почича, заместителя начальника еврейской полиции в гетто Островиц в Польше, обнаружили в Тель-Авиве, где он работал… государственным служащим. Ашер представить не мог, как такое возможно. Слишком хорошо он знал, что творили еврейские полицейские со своими соплеменниками, чтобы переварить — один из них служит теперь государству Израиль, как ни в чем не бывало. Получается, ничего невозможного нет. Почича бывшие обитатели гетто узнавали на улице, кричали: «Позор!», но по улицам Израиля свободно продолжал ходить тот, кто выдавал евреев гестапо, а одну женщину по слухам даже собственноручно похоронил живьем. Судьи оправдали Почича за недостаточностью улик. Улик им было недостаточно, понимаешь.

Женщина, выжившая в Биркенау, гуляла по улице Нахалат Биньямин в Тель-Авиве и решила полакомиться мороженым. А там в продавщице с ужасом узнала капо Эльзу Транк, старшую барака. Эльзу арестовали. Но суд учел — учел, понимаете! — что Транк точно так же, как и другие, отбывала заключение в лагере смерти, и вообще, была тогда глупой двадцатилетней девушкой, выживавшей, как и остальные. Так что получила она всего восемь месяцев тюрьмы. Восемь месяцев за то, что отправляла избитых ей евреек на смерть! Ашер долго приходил в себя, прочитав об этом. Уж он-то понимал, что скрывалось за сухими строками: «капо женского барака».

Яков Хонигман — так тот вообще служил капо в трех различных лагерях, за малейшую провинность избивал братьев-евреев железной дубинкой, а получил всего семь с половиной лет, да и этот срок был снижен. И даже страшный Ихезкиель Ингстер, старший по блоку в лагере Гросс-Розен, приговоренный к смертной казни, был помилован Верховным судом Израиля. И все они были евреями, и все они с полным правом нашли свое убежище в Израиле. Ну вот как? Как?!

Ашер не мог поверить, что это происходит на его глазах в еврейском государстве, созданном для защиты евреев. Теперь выходило, что это государство защищало тех, чьи руки были обагрены кровью его соплеменников: кровью Ханки, жизнью своей спасшей его и других ребят, кровью дяди Фроима, не задумываясь орудовавшего секачом, кровью Марыси, одноклассницы, которая и еврейкой-то не была, но ее убили при попытке протащить в гетто ржавый револьвер со сломанным бойком. Кровью его родителей и братьев, кровью зэйде и бобэ. Кто за них отомстит? Ради чего он стоял по горло в дерьме, отплевываясь от отвратительной жижи? Чтобы теперь сладко жрать и спать, не думая о мести тем, кто стал виновником гибели его братьев и сестер?

Поэтому когда пришли к нему мрачного вида парни с предложением начать тайную акцию мести нацистам по всему миру, даже думать не стал, сразу согласился. Это было как раз то, что надо. Средств и сил на это не жалели, а во главе организации «Месть» («Некама») стоял Аба Ковнер, герой вильнюсского гетто, кудрявый смешной еврей, похожий на карикатурного ешиботника. Но уж кем-кем, а карикатурой Аба не был, внешний вид обманчив, это Ашер хорошо понимал. Аба Ковнер был жестким до жестокости, сильным до непримиримости и упорным, ох, каким упорным! Абу боялись немцы, боялись полицаи, боялись свои предатели. Ашер смотрел на него с восхищением, Аба стал для него и Ханкой, и Мордехаем. Свой парень, такой не предаст, на полпути не остановится. Месть! Вот, что двигало Абой. И вот, что должно было теперь двигать и Ашером, стремящимся стать таким же крутым и таким же беспощадным в достижении главной и единственной цели — мести.

Суд? Сами и вершили этот суд. Ашер Зингер, майор контрразведки, теперь гордился своим шрамом: этот шрам был последним, что многие беглецы-нацисты видели в своей жизни.

ЯНВАРЬ 1959, 42 КВАРТАЛ ЛЕСОУЧАСТКА, ИВДЕЛЬСКИЙ ГОРОДСКОЙ ОКРУГ, СЕВЕРНЫЙ УРАЛ

Конечно, можно было много петь дифирамбов Студебеккерам, но советская копия этого самого «Студера» — ЗиЛ-151 — была чем-то чудовищным. Три ведущих оси, думал Олежка «Дикий», а все равно трясет немилосердно, похоже, рессоры сломаны, и при каждом удобном случае этот драндулет норовит засесть в глубоком снегу. Дул сильный ветер, его мотало по всему кузову, где сидели туристы с новыми знакомцами, повсюду — пронизывающий холод, от которого никуда не скрыться, и вот результат — в какой-то момент у Олежки что-то сзади щелкнуло, спину пронзила острая боль — прострелило, черт возьми, перед самым походом — в спину вступило! Радикулит или миозит. Вот чего не хватало!

Бесило еще, что девчонки как ни в чем не бывало продолжают кокетничать с подозрительными незнакомцами, а Зоя откровенно оказывает внимание сразу двум ухажерам — вчерашнему пьянице и старому инструктору, которого им навязали (интересно, по чьей инициативе? Не просто же так его включили в их группу. И кто? Сам председатель турклуба! Видно, важная шишка). Этот парень — как его? Борис, кажется — только улыбался, мол, кокетничай, девочка, кокетничай, потом мои молодость и напор возьмут свое. Тьфу, глаза б не смотрели, уши б не слышали. А поход-то по сути еще и не начинался, трудный поход, высшей категории сложности! Какой уж тут кобеляж?! Собранность и готовность!

Впрочем, где-то глубоко внутри Олежка понимал, что просто ужасно ревнует Зою, для которой он только «дружок сердечный, таракан запечный». Понимал, что шансов у него, малорослого, заикающегося, не умевшего толком говорить — практически никаких… Не вышел ростом, как Гера, не краснобай, как Серебров, не остроумец как этот Борис, не ученый с блестящим будущим, как Гуся… Ну, что Серебров был не прочь закрутить роман с Зоей, было объяснимо, с ней кто только не был готов роман закрутить. А вот она-то что нашла в этом хлыще с закрученными вверх мушкетерскими усами? Ведь пошляк же, невооруженным глазом видно. И еще Борис этот… И Гуся по ней сохнет. И Гера. И только бедный О2, «Дикий», никому не нужен. Зоя его как не замечала, так и не замечает. Единственного, кто любит ее по-настоящему. «Олежка» — еще и зовут-то его чисто как «любимого внука бабушки». А ведь он столько мог бы ей дать! Каким верным мужем он был бы, ведь он, Оленин — однолюб, и надо же было ему влюбиться именно в ту, для которой он никто. Никто! Дикий чуть не плакал от этих мыслей, болела спина, приступами пульсировала на каждой колдобине, было холодно и на душе отвратительно. К тому же и задницы своей уже почти не чувствовал, отбил на ухабах. Тоже мне, гладкий зимник. Катастрофа, а не дорога. Ни черта по-человечески сделать не могут!

Но, слаба богу, всему приходит конец: грузовик затормозил у здания лесхоза, при этом от резкого торможения его повело юзом по скользкой дороге, и «зилок» чуть-чуть не врезался бортом в стенку бревенчатого сруба — видно и тормоза у машины были не в порядке, вот был бы номер, если бы их со всей силы треснуло! Достойное завершение не начавшейся поездки! Но пронесло, слава богу. Туристы посыпались через борта советского Студебеккера, сбрасывая друг другу рюкзаки, лыжи, снаряжение.

На крыльцо лесхоза вышли местные — несколько молодых русских мужиков, из них выделялся один, постарше, заросший огненно-рыжей бородой по самые глаза, сзади маячили несколько манси в традиционных малицах.

— Примете? — весело спросил Гуся Сорокин у рыжебородого, которого сразу определил как старшего.

— Ну как нет-то, — улыбнулся тот. — Вовремя приехали: у нас сегодня кино!

— Игорь Сорокин, руководитель группы, — протянул руку Гуся.

— Огнев, Илья, — ответил тот на рукопожатие.

Студенты радостно повалили в общежитие лесхоза. Только Борис задержался у входа. Задержался и Смирнов.

— Что случилось? — гбшник сразу понял, что что-то не так.

— Это Огнев. Мой отец приемный. Тот самый, из партизанского отряда.

— Да ладно?! Ну ты смотри, как у нас все складывается, напиши книжку — не поверят!

Смирнов потер подбородок.

— Сколько вы не виделись?

— Да ты же знаешь, Николай Евгеньевич. Его в 46-ом посадили, мне 11-ый год шел. Значит, 12 лет, 12 с половиной.

— Думаешь, узнал?

— Не знаю, может узнал, может нет.

— Ладно, гадать не будем, ты давай располагайся там в углу подальше, посмотрим, что к чему, там будем решать. Сам ничего не предпринимай. Если что — я разрулю.

Лесорубы оказались народом гостеприимным, ребят разместили в общежитии, правда, в комнате было только две кровати, немного поспорили, кто на них будет спать, пошли на компромисс: обе девушки на одной, два парня по жребию — на другой, остальные — на полу, ватник вниз, рюкзак под голову.

Люба стянула лыжную шапочку, устало присела на кровать, притянула к себе Зою:

— Слушай, как думаешь, теплой воды тут можно достать?

— Не знаю, а что?

— Да то… то самое…

— Вот же ж… как не вовремя. Вата есть у тебя?

— Вата есть, мне бы помыться, да переодеться, я только не знаю, где.

— Сейчас, погоди.

Зоя метнулась к лесорубам, через пять минут прибежала с чайником и тазиком, не заходя в комнату, мотнула головой, мол, пошли со мной! «Ребята комнату выделили, обещали минут 15 не заходить, пошли», — прошептала.

— Спасибо, Зойка! А что ты им сказала? — испуганно спросила Люба.

— Неважно. Они сначала, когда я теплой воды попросила, предложили чаю с сахаром, представляешь? — и Зоя рассмеялась.

— Смешно. Так что ты им сказала все-таки?

— Что ногу потерла, надо промыть и помазать.

— Спасибо-о-о!

— Да ладно тебе! Помочь?

— Не, я справлюсь. У двери просто постой на всякий случай…

Конечно, в таких условиях мыться было сложно, не очень понятно было, куда потом девать эту кровяную воду, и вообще настроение было поганым: Люба всегда тяжело переносила такие дни. И так-то характер не мёд, а в «эти дни» становилась вообще такой мегерой, что самой неудобно было. И понимала, что некрасиво так-то, и сама себе была не рада, но ничего поделать с собой не могла.

Дверь, скрипнув, приоткрылась, Люба ойкнула и прикрылась ладошкой, но в проеме показалась Зоина рука с полотенцем и чем-то темно-синим.

— Держи! — послышался шепот из-за двери. — Одень трусы мужские, я взяла на всякий случай, в такой ситуации лучше держит.

Уродливо, конечно, но перед кем ей красоваться-то. Люба торопливо оделась, схватила тазик, чтобы выплеснуть на улице за срубом, не так заметно будет. Стало полегче, но как она дальше поход выдержит, если так же тянуть будет внизу живота — непонятно. А тут еще эти ребята-лесорубы как назло симпатичные такие… Как не вовремя-то!

Кино показывали сто раз виденное — австрийскую «Золотую симфонию» с незабываемой Моной Баптистой, исполняющей фантастически красивый шлягер «Oh, Jackie Joe». Туристы смеялись, хлопали скользящим на льду артистам венского балета, а Дикий Олежка только сокрушенно качал головой. Ведь интеллигентные же ребята! Ну как такая пошлятина, эти розовые слюни и ненатуральные страсти могут им нравиться? А ведь нравится! Вон, даже суровый обычно Игорь Сорокин по дороге от клуба, где крутили картину, вопил во все горло «Оу, Джекки Джо» — и дальше какую-то тарабарщину на псевдо немецком, Егор Онищенко как бы скользил по снегу, изображая фигуриста, подкатывающего к темнокожей певице. «А ведь какие фильмы выходили в этом, то есть, уже в прошлом году! — раздраженно думал Дикий. — «Добровольцы», «Дорогой мой человек», «ЧП»! Есть о чем подумать, что обсудить. Вот только с кем? С Зоей? Ей, конечно, ближе вся эта золотая мишура. Или Люба? Но к ней подойти-то страшно, не то что в кино пригласить. Ну и как ты девушку поведешь на серьезный фильм? Меня и так все считают занудой, а ведь кино должно учить хорошему, доброму».

Сел в стороне, в темном углу, при свете фонарика начал заполнять дневник:

«Золотая симфония» — австр. о балете на льду, Хорошее дело показать сам балет. Какие хорошие катки, мастерство, может быть техника исполнения, но чувств, мыслей в танцах — никаких. Может быть, это только мне так представляется? Легкая музыка местами превосходна, не может быть лучше, но в общем не чувствуется человека, его души». Лишь бумаге можно довериться. Она единственная, кто его понимает. Дикий покосился на девчонок.

А те уже расселись вокруг гитаристов — Ростика и местного парня, лесоруба Виктора. Остальные ребята хлопотали, готовя ужин: на электроплитке булькала кастрюля с картошкой, рыжебородый Огнев, естественно, по прозвищу Борода, ножом открывал банки с тушенкой, чтобы высыпать ее в эту кастрюлю с варевом, да с лавровым листом и перцем горошком, которые захватили с собой запасливые туристы. Под дружный и радостный вой кто-то из лесорубов притащил трехлитровую банку огурцов: «Домашний засол, мама прислала, ага, прямо в банке!» Гуся с местным парнем тщательно разводили спирт, 40 на 60, не меньше, но и не больше, а полученный вожделенный раствор вытащили наружу, сунули в снег охладиться: «При соединении воды со спиртом происходит термическая реакция, — объяснял умный Сорокин, а лесоруб кивал. — Какой вывод? Такой, что лить надо не воду в спирт, а спирт в воду, очень медленно и тщательно перемешивая. Тогда уйдет запах сивухи и вкус будет мягче!» «Господи, — злился Олежка, слушая эти разговоры. — Устроят сейчас пьянку, спирт у них мягкий, понимаешь!»

Зоя и Люба, сговорившись, торопливо записывали за лесорубами новые песни, в основном лагерной тематики, «58-я статья», — неодобрительно отметил про себя Оленин, прислушиваясь к текстам. Подключился к процессу и Серебров, продолжая поражать тем, что разных песен — и туристских, и криминальных, и смешных, так называемых, «одесских», он знал уйму.

Но вот подоспело жаркое, народ расселся у длинного деревянного стола, самими ребятами сколоченного, уселись на такие же самодельные колченогие скамейки, зашумели, раскладывая и наливая. Смирнов и Борис разместились в самом конце, поделившись вкладом рыбных консервов — бычки и крабы. Держались как можно незаметней, но Огнев время от времени метал на них осторожные короткие взгляды, однако молчал, ничего не говорил.

Выпили по первой, закусили, сразу по второй. Виктор взял гитару, дожевывая, подстроил ее и запел «Колокольчики-бубенчики», немного гнусавя:

Плыви ты, наша лодка блатовская,

Плыви, куда течение несёт;

Эх, воровская да жизнь такая,

Что от тюрьмы никто нигде нас не спасёт!

Воровка никогда не станет прачкой,

А урку не заставишь спину гнуть;

Эх, грязной тачкой рук не пачкай —

Мы это дело перекурим как-нибудь!

А денежки лежат в любом кармане,

Их взять оттуда — пара пустяков;

Эх, деньги ваши будут наши —

На это дело есть много дураков!

— Витя, ты так здорово играешь на гитаре! Я просто влюбилась! — Люба кокетничала до неприличия, сама себе удивляясь, но этот парень ей и правда нравился, несмотря на татуированные руки, надпись «Витя» на кисти, бравшей аккорды, и на стальную фиксу, время от времени мелькавшую в углу рта. Чувствовалась в нем завораживавшая сила. — Но вот репертуар у тебя… Ты что, сидел?

— Люба-Любушка! — радостно завопил Виктор. — Ну, а как нет-то? Мы тут, считай, все сидели. Кто не был, как говорится, тот будет, кто был не забудет!

— А за что? — поинтересовалась девушка.

Виктор внезапно посерьезнел.

— Никогда, слышишь, Любушка, никогда не задавай сидельцу таких вопросов! В нашем мире это считается неприличным! — и заперебирал струны, наигрывая какую-то до боли знакомую мелодию, которую Люба никак не могла вспомнить.

— А вот эту слышали? Новая совсем! — И Ростик запел:

Тихо по веткам шуршит снегопад,

Сучья трещат на огне.

В эти часы, когда все ещё спят,

Что вспоминается мне?

Неба далёкого просинь,

Давние письма домой…

В царстве чахоточных сосен

Быстро сменяется осень

Долгой полярной зимой.

Снег, снег, снег, снег,

Снег над палаткой кружится.

Вот и кончается наш краткий ночлег.

Снег, снег, снег, снег

Тихо на тундру ложится,

По берегам замерзающих рек

Снег, снег, снег.

— Ростик, что ж ты раньше-то молчал!? — воскликнула Люба. — Такая песня замечательная, туристская!

— Это новый парень песни сочиняет — Саша Городницкий, ленинградский геофизик, наш человек, — важно отметил Ростик.

— Правда, здорово, красивая песня. Дай слова списать! — и Люба полезла в рюкзак за тетрадкой.

— «Над Петроградской твоей стороной»… — промурлыкала Зоя. — Ребята, а кто из вас был в Ленинграде? Гуся, ты был?

— Был, — усмехнулся Сорокин. — Когда на Хибины ходили, поезд из Москвы целых 25 минут в Ленинграде на перроне простоял. Смело могу заявить, что был в городе на Неве. Только не видел ничего.

— А я нигде не была…

— Ну как же нигде?! Ты в Саянах была, на Кавказе была, весь Урал ножками исходила — кто еще может таким похвастаться!

— Спасибо, Гуся, умеешь утешить! — засмеялась Зоя. — Я, стыдно сказать, до 20 лет дожила, а ни в Москве, ни в Ленинграде не была. Ни в Киеве, ни в Минске. Как-то так получилось. Жалко! Вон, Сережа целый год в Москве жил, завидую.

— Да чему там завидовать, — отмахнулся молчаливый Колычев. — Суета, шум, дорога по полтора часа из жизни забирает. Красиво, конечно, да только из окна рабочего общежития никаких особых красот не видно.

— Это точно! — встрял Серебров. — Красоты — это в походе! Горы, лес, река — вот что красиво, горы — живой камень, а город — мертвый. Давайте-ка что-нибудь веселенькое споем!

Тут Серебров улыбнулся, подмигнул Виктору и под его переборы запел:

Не смотри ты на меня в упор,

Я твоих не испугаюсь глаз,

Так давай продолжим разговор,

Начатый уже в который раз.

Зараза, брось, бросай жалеть не стану,

Я таких, как ты, мильон достану,

Рано или поздно, всё равно

Ты придёшь ко мне, моя зараза.

Зоя фыркнула, затем просто рассмеялась, вскрикнула: «Ой, я ее знаю!» и подхватила:

Кто тебя по переулкам ждал,

От ночного холода дрожал,

Кто тебя спасал по кабакам

От удара финского ножа, зараза!..

Зараза, брось, бросай жалеть не стану,

Я таких, как ты, мильон достану…

Подключился Ростик со своей гитарой, фальшиво запел Гуся, нестройно запели остальные — песню знали и любили. Люба тоже пела, чисто и звонко, но внутри себя никак не могла понять, почему все так радостно подхватили именно это — ведь про снег песня гораздо лучше! И вообще, все внимание всегда Зое, вот и сейчас все поют то, что ей нравится. Хотя совершенно объективно она-то ее красивее! Ну, правда! А ведет себя при Зое как некрасивая подруга при красотке, хотя должно быть наоборот. Тем более, сейчас они все на равных, нет в турпоходе ни красоток, ни дурнушек, есть товарищи, которые делят общие тяготы. Но Зойка почему-то всегда в центре внимания. Хотя, справедливости ради, отметим, что она и помочь всегда готова, вот как ей сегодня. Честно сказать, просто спасла, самой бы Любе духу не хватило все так устроить. Если бы не ее кокетство всегдашнее… Теперь она и перед этим Виктором хвостом крутит, а ведь знает же, что тот нравится ей, Любе, а Зое и так хватает ухажеров, один Серебров чего стоит. Противный он со своими усиками, хотя, конечно, вообще-то симпатичный. Так получается, противный и симпатичный. Как и она сама, Люба. И тут она окончательно расстроилась.

И еще разговоры эти разбередили: Москва, Ленинград… А ведь есть еще Киев, про который говорят, что он очень красивый! Есть странные средневековые Таллинн и Рига, есть Ташкент, про который единственное, что известно — «город хлебный», как в той книжке писателя… А, черт, забыла, ну и бог с ним. Господи, ведь и она тоже практически нигде-нигде не была! Ну и что, что исходила ногами весь Урал, да была с Гусей в Хибинах, а с Зоей — на Саянах — это же не то. Прекрасно само по себе, но не то, а подумать про Париж, Лондон или Рим — вообще страшно. Страшно, потому что никогда там не побывать, а как хотелось бы!

Недавно в «Иностранке» прочитала «Чочару» Альберто Моравиа. Поразило, что в капиталистической Италии, да еще во время войны, женщины точно так же грезят любовью, как и она в Свердловске через полтора десятилетия. Такая она, женская доля, вечно мечтать о любви. Видно, везде все то же самое, хотя крамольную мысль, что стремление любить от строя не зависит, Люба от себя тщательно гнала. Вот и Витек этот… Симпатичный парень, конечно, но ведь в тюрьме сидел! Наверняка, по уголовке, не за политику же. Вон он как на нее смотрит, подмигивает нахально, от чего в животе разливается тепло и в голову лезут всякие странные мысли. Разве об этом сейчас надо думать спортсменке-разряднице? А губы у него пухлые, наверняка целуется хорошо. Ох, Люба! Какая же ты дура! А еще Зое завидуешь.

Пропели «Заразу», сами себе похлопали, посмеялись, Огнев поднялся из-за стола, размял папиросу: «Пойду, покурю». Вышел из комнаты. Смирнов с Борисом переглянулись, тоже встали и пошли за ним.

— Ну и мы покурим! — весело сообщил Серебров и подмигнул Виктору. — Пойдем?

— Ты ж не куришь? — изумился Онищенко.

— Так я и не буду, — засмеялся Саша.

АВГУСТ 1956, БОГАТЯНОВСКИЙ ЦЕНТРАЛ, РОСТОВ-НА-ДОНУ,

Горчаков, сложив руки за спиной, шел по коридору тюрьмы, послушно становясь лицом к стене по требованию сурового контролера, и пытался понять: где он прокололся? Все же было продумано до мелочей, и поначалу шло идеально. Где? Где прокол? Кто сдал? Какая сука? Но одновременно в голове крутилась надоедливая дурацкая песенка «Выходил на поля молодой агроном». Это мешало думать, но избавиться от нее Горчаков никак не мог. И чем больше старался избавиться, тем больше места отвоевывала эта строчка в его рассуждениях. Дальше он слов не знал, поэтому все время повторял одно и то же.

Где же он сделал роковую ошибку? Горчаков мучился этим вопросом и не находил ответа. Вроде бы все было сделано правильно: жил под собственной фамилией, под ней же был оправдан за сотрудничество с врагом, искупил, так сказать. Жил далеко от родных мест, работал по специальности: агроном — он везде агроном, дело нужное, личность уважаемая. Сказать, чтобы сильно пил — нет, не было. Да и в пьяном виде не терял соображения, до бессознательности не надирался — нельзя было. Даже родная жена от него ничего не слышала такого, чтобы могло его сдать красноперым, что ж о других-то говорить.

В тот день все было как всегда: вернулся домой после заседания дирекции совхоза, лето — пора горячая, есть, о чем поговорить, что обсудить — пора убирать урожаи, рук не хватает, не успеешь — план завалишь, план завалишь — по головке не погладят, это мягко выражаясь. Пришел домой, еще на крыльце, на ступеньках, стянул сапоги, носками одной ноги упираясь в пятку другой, размотал портянки, пошевелил пальцами ног, обдувая их ветерком, вошел в избу.

Поужинали, уложили детей — девочек-погодков, сами легли. Привычно прильнул к мягкой груди жены, та быстро и охотно отозвалась на ласку… Когда теперь такое будет-то? От воспоминаний прям все тело заныло, зачесалось.

А под утро — они всегда приходят под утро, да он и сам так делал — заколотили в дверь, перебудили девчонок, хором заплакавших, перепугали жену до смерти. Горчаков тогда до дрожи испугался. Не был готов. Думал, все позади. Нет, нашли, скоты. Главный у них, молодой старлей с новенькими погонами, по-хозяйски уселся на табурет посреди залы, весело сказал:

— Ну, здравствуйте, ваше сиятельство!

И все сразу стало понятно.

Сиятельством младший сержант Горчаков конечно же не был. Был он неплохим агрономом, закончил сельхозтехникум, уехал в Белгородскую область, где женился на местной сироте со старинным именем Прасковья. Детишек им тогда Бог не дал, так что, когда с началом войны 29-летнего младшего сержанта запаса Горчакова призвали в действующую армию, рыдала по нему одна Параша и бесконечно чертила в воздухе крест вслед колонне призывников, уходящих по пыльной дороге.

Костя Горчаков, дожив до вполне солидного мужского возраста, даже не предполагал, что такое бывает. Когда их часть выдвинули к станции с наводящим жуть названием Мга, когда приказали штурмовать немецкие позиции, когда они слабыми голосами закричали «ура!», тогда заработали немецкие пулеметчики, давным-давно пристрелявшиеся к снежному полю перед своим передним краем, тогда на глазах у ефрейтора Горчакова в считанные секунды выкосило не только его родное отделение, но и, похоже, всю роту. Костя, рухнувший в снег и вжавшийся в колючий мартовский наст, испытал такой ужас, какого в жизни своей не испытывал, да и не думал, что такой ужас может настолько парализовать человека. Среди умирающих рядом с ним ребят были парни веселые и суровые, пожившие и совсем сосунки, крепкие и хлюпики, все те, с кем он ехал в одной теплушке, жаря мерзлую картоху на печке-буржуйке, распивал купленный тайком на одном из полустанков самогон, — и все они сейчас лежали один к одному на этом снежном поле. Его отделение — те, кого он гонял, разъясняя, как надо маршировать, стрелять, окапываться, все они — старательные и нерадивые, образованные и неграмотные — сейчас остывали на этом поле, не успев сделать ни одного выстрела из трехлинейной винтовки Мосина 1891/30, и металл бесполезных теперь винтовок покрывался инеем, как и лица его ребят.

Костя, царапая лицо, все глубже зарывался в снег, молясь, чтобы не задела его немецкая пуля, чтобы не остался он лежать на этом поле рядом с ребятами, чтобы не убило и не покалечило. Вспоминал, как голосила мать, когда в гражданскую из тамбовских лесов привезли старшего брата, убитого повстанцами. Вспоминал, как потом она, еле сдерживая рыдания, говорила: мол, вырастить ребенка годами намучаешься, купаешь его розового, в попку целуешь, пеленаешь, умиляясь, какие у него маленькие пальчики и розовые пяточки. Потом бесконечно кормишь-одеваешь, когда болеет не спишь — лучше б я болела! Как стремишься, чтобы хоть он стал образованным и успешным, а не месил навоз, как отцы и деды, представляешь себе счастливую старость с послушной невесткой и милыми внуками — и тут прилетает несколько грамм металла и все обрывается. Был сын — нету сына. Нету невестки и внуков, нет гордости за успехи своего мальчика, нет больше и не будет никогда ощущения счастья, а только одно горе, которое не кончается, никогда не кончается.

И сейчас это случится с ним. Сколько он еще может вот так лежать? Попадут ведь в конце концов. И ладно, если сразу убьют, а ну как ранят, и никакие санитары не вытащат его, и он будет лежать на этом проклятом поле, пока не замерзнет, и хорошо, если не станет мучиться, а если будет больно, так больно, что слезы примерзают к щекам. Поэтому когда подошли немцы и пнули его в бок, требуя встать, он покорно поднял руки и отправился в спасительный плен. Господи! Какое облегчение!

Ага, облегчение! В лагере Выру Горчаков иногда в сердцах вспоминал то заснеженное поле, и приходила дурная мысль, мол, лучше бы он там тогда остался. Убила бы его немецкая пуля — секунда и все. А тут — голод, холод, унижения, избиения, покорность, покорность, покорность… И что дальше-то? Дальше — что? Медленно сдохнуть тут?…

Веселый старлей хлопнул себя по коленям, встал:

— Собирайтесь, ваше сиятельство! Поедем, поговорим, повспоминаем.

Жена заголосила.

— Гражданочка, вы ему лучше бельишко соберите, — снисходительно сказал гбшник. — Зубной порошок там, носки теплые. Они ему понадобятся. Только скоренько, пожалуйста, у нас времени в обрез!

«Ваше сиятельство» — откуда они знают? Так его прозвал зондерфюрер Рейснер, услышав фамилию Горчаков. «Князь?» — с удивлением спросил он. — «Нет, из крестьян». Рейснер рассмеялся: «Нет, ваше сиятельство, будете князь Горчаков! Мне в отряде как раз не хватало князя!»

С тех пор и повелось. Зондерфюрер Борис Рейснер набирал спецкоманду полевой жандармерии — GFP-500 — Geheime Feldpolizei [9], как он объяснил, для борьбы с партизанами, диверсантами и саботажниками. Набор был исключительно добровольным, ага: или сдохни в лагере, или становись предателем.

«Вот интересно, попади эти лейтенантики нквдшные к немцам в плен, они бы что выбрали? — думал Горчаков, в очередной раз отворачиваясь к стене тюремного коридора, повинуясь окрику контролера. — Все бы как один героями стали? Ну-ну. Посмотрел бы я на вас».

Псковский фольксдойче Борис Рейснер был хитрым и умным, этим нквдшникам — Горчаков называл их по-старому — у него еще бы учиться и учиться! Горчакова тогда старший по бараку для начала зверски избил, пинал до тех пор, пока у Кости глаза не закатились. А очнулся он, когда услышал ласковый голос: «Извольте, ваше сиятельство…». Горчаков снова прикрыл глаза, потом открыл, приподнялся на локте правой руки — левую старший, похоже, сломал — посмотрел на улыбающегося мужчину средних лет, который держал поднос с чашкой кофе, с булочкой и пачкой сигарет. Пахло так, что он чуть не снова не отключился. Но с трудом сел, глотнул кофе, поморщился — обжег разбитые в кровь губы, сунул в рот сигарету: даже если теперь и убьют, так хоть насладиться перед этим.

Его не убили. Рейснер предложил войти в его команду, подготовить отделение настоящих бойцов, а там — увидим, как дело пойдет, возможности для роста — неограниченные. Это не просто паек, как у полицаев и прочей шушеры, тут бери выше, становишься частью непобедимой германской армии. А было это в марте 1942. Ну как этим нынешним объяснить, что такое март 42-го? «Победа будет за нами», говорите? «Под Москвой развеян миф о непобедимости немецкой армии», говорите? И где теперь Красная армия, а где вермахт? Сталин утверждал, что в 1942 война окончится победой. Какая победа? Снежное поле помните? Ленинград в кольце — и кольцо то никак разорвать не получается. И не получится, если вспомнить, как это пытаются сделать.

Так что было делать? Подыхать в лагере? Кому от этого хорошо станет? Победу приблизит? Можно, конечно, записаться в эту команду, а потом… Перебежать к своим? Когда он спросил зондерфюрера, не боится ли он, что они сбегут, как только их освободят из лагеря, тот только расхохотался.

— Ваше сиятельство! Смотрите на вещи реально: после возвращения вы проживете… ну, хорошо, если пару минут, не больше. И хорошо, если просто расстреляют. Вы не слышали, что ваши бывшие товарищи делают с предателями — а для них вы все предатели! Иногда лучше просто пуля, чем кое-что другое.

Ну, а в том, что немцы не дураки, он убедился быстро.

Собрали их в учебном центре со смешным названием Дружная Горка. Казарма, форма, девять таких же как он бывших пленных. Крепкий парень с симпатичным лицом в тельняшке и бескозырке — Семченко. Внимательный взгляд, фуражка пограничника — Иван Осенев. Тезка Костя Самарский, Коля Яблоков — капитан-артиллерист, надо же, у него в подчинении капитан! Ну, гонять молодых — дело привычное. Хоть будь он и капитан.

— С этого момента — вы бойцы подразделения Гехайме фельдполицай номер 500, тайной полевой полиции, части военной разведки вермахта, — он обошел фронт своих «орлов». — Что такое «немецкий порядок» все на своей шкуре прочувствовали? — Семченко усмехнулся, Горчаков строго посмотрел на него, тот осекся. — Точно такой же порядок будем поддерживать тут и мы, понятно? Мои приказы не обсуждаются ни в строю, ни ночью под одеялом. Исполняются мгновенно и точно, с солдатской смекалкой и всем старанием. Обращаться ко мне — только на «вы».

Он снова осмотрел строй. Вроде, стоят смирно, что называется, едят начальство глазами. Это хорошо. Понимают, бродяги, что от этого жизнь их зависит. Ну, посмотрим, как там дальше пойдет.

Вошел Рейснер, удовлетворенно посмотрел на вытянувшихся бойцов. Скомандовал:

— На выход!

Припекало уже. Кое-где в проталинах еще лежал снег, но уже потихоньку проклевывались почки на деревьях, пахло арбузом — так всегда пахнет тающий ноздреватый снежок. Небо голубое, солнышко светит, как и нет войны никакой, хоть сейчас за березовым соком отправляйся.

У дерева стоял мужчина в синих бриджах, белой нательной рубахе и босиком. Ступням было холодно, поэтому он переминался с ноги на ногу, с удивленной ненавистью посмотрел на команду Горчакова, высыпавшую наружу.

— Этот командир захвачен нами на берегу Луги, — начал Рейснер. — Документы сжег. Молчит. Ни звания, ни должности, ни части не называет, хотя тогда мог бы жить. А так — «глухонемой» нам не нужен. Ваш командир сейчас подаст вам пример преданности и готовности служить нашему общему делу.

Он вынул из кобуры пистолет, оттянул назад затвор, протянул Горчакову.

— Прошу, ваше сиятельство!

Горчаков похолодел, раньше ему убивать никого не приходилось. А что было делать? Что? Он спрашивал тогда, спрашивал и сейчас, входя в комнату следователя. Что было делать? Встать рядом с этим неизвестным командиром? Получить пулю в затылок? Ради этого прожил он 30 лет своей жизни, чтобы вот тут, под Ленинградом остаться полузакопанным в не оттаявшей земле?

— Отвернись, — глухо сказал он пленному. Тот не шелохнулся. И тогда Костя выстрелил ему в лоб:

— Gut! Sehr gut! [10]- услышал он сквозь ватный туман.

Ну и после этого ему стало все равно. Все равно стало и его орлам — а куда они денутся? Во-первых, старший им пример показал, во-вторых, на их глазах показательно повесили, даже не расстреляли, а повесили одного из их же команды отказавшегося стрелять в женщину. И повесили-то не просто так, а по придумке Феди-вешателя, был такой в их GFP-500. Он не табуретку из-под ног выбивал, а перекидывал верёвку через сук и тянул это вервие, отрывая задыхающуюся и бьющуюся жертву от земли, медленно лишая ее воздуха, сил, жизни. Глядя на то, как отчаянно сучит ногами их «однополчанин», каратели быстро сообразили, что другой дороги больше нет. И не будет. И если не хочешь вот так вот мучительно и бесславно расстаться с жизнью, то выполняй приказ.

Некоторые, как Осенев, убедили себя в том, что они на самом деле ненавидят большевизм и борются во имя святой цели, и ради этой цели все средства хороши. Другие, как Семченко, открыли в себе новые грани, получая удовольствие от того, что пытали и убивали. Не был бравый матросик патологическим садистом, он вообще был добрым отзывчивым парнем. Горчаков однажды решил проверить, насколько далеко его отзывчивость распространяется и приказал себе перед сном ноги вымыть. Тот ничего, вымыл, не поморщился. Еще и другим пример показал. Но в акциях был жесток и неумолим. Именно он, не моргнув глазом, застрелил двенадцатилетнего Иоську.

А дело было так. Рейснер придумал хитрый ход: их команда переодевалась в советскую форму, кто-то косил под партизан, нашивая красные полосы на шапки, Семченко в бескозырке вообще никаких подозрений не вызывал. Вот в таком виде, будто «лесные мстители», входили они в деревни, беседовали с местными, которые — чтобы не подозревали в сотрудничестве с оккупантами — охотно рассказывали «партизанам», как они помогают лесным бойцам, выносили поесть-попить, а дальше — дело техники. Так один мальчишка похвастался, что они с Иоськой скоро уйдут к партизанам, потому что у Иоськи уже есть винтовка, а он себе скоро добудет — и тогда подадутся в лес. «Партизаны» похвалили за патриотизм и готовность бить врага, попросили познакомить с боевым Иоськой и его винтовкой. И когда гордый мальчишка вынес оружие, то Семченко, не произнеся ни одного слова, застрелил его. Друг Иоськи страшно закричал и попытался убежать, но Семченко и его уложил. Потом пнул труп Иоськи, поднял злополучный винтарь и сказал:

— Я думал Иоська — еврей, а он просто деревня…

После этого что оставалось? Перебить тех, кто хвастался помощью партизанам, сжечь пару домов и произнести перед остальными селянами проникновенную речь о необходимости поддерживать новый порядок, а не бандитов.

Горчакова, конечно, это первое убийство ребенка покоробило, хотя он понимал, что больше с мальчишкой делать было нечего, а выпороть и отпустить — такого эффекта не произвело бы. Вот в тот вечер он и приказал матросику вымыть себе ноги. И тот вымыл. Горчаков сам удивился.

Контролер Богатяновки в очередной раз приказал встать лицом к стене, открыл дверь допросной, спросил: «Разрешите?» и завел Горчакова в каземат. Сам встал у выхода к стене.

— Горчаков Константин Прокопьевич? — спросил мужчина в штатском, сидящий за столом под маленьким окошком, густо забранным толстыми прутьями. Горчаков кивнул. — Садитесь!

Табурет был привинчен к полу. «Предусмотрительно!» — подумал Горчаков, хотя, наверное, находились отчаянные головушки, что пытались вырваться отсюда.

— Я следователь прокуратуры Зайденберг Аркадий Михайлович. Также при допросе будет присутствовать старший лейтенант госбезопасности Смирнов Николай Евгеньевич. Не возражаете?

Ага, сейчас он возразит, и этот старлей заплачет от обиды и покорно покинет допросную, как же. Горчаков помотал головой, мол, нет, не возражаю. Пошла стандартная процедура — фамилия-имя-отчество, год и место рождения, состав семьи, когда призвался в ряды РККА, при каких обстоятельствах попал в плен. Все это он заученно повторял, дело было привычное, его же уже допрашивали десять лет назад. Единственное, что настораживало на этот раз — это обращение «ваше сиятельство», про прозвище Князь в 1946 году ничего не знали, видно что-то новенькое раскопали. Но как? Впрочем, какая разница? Если они знают, что Князь — это он, то все. Все кончилось. Но как узнали-то? Откуда?

— Оказывается, Константин Прокопьевич, вы не были искренним с органами в 1946 году. Нехорошо. Вот тут вы пишете, — следователь Зайденберг водрузил на нос круглые очки, вытащил из папки какую-то бумагу и стал читать. — «В 1942 году на Волховском фронте попал в плен, был отправлен в лагерь военнопленных в Выру, Гатчинского района, а затем как агроном был отправлен на сельхозработы в Германию, на ферму бауэра [11] Дитера, где батрачил до мая 1945 года, когда был задержан американцами. В 1946 году был передан советским представителям для проверки». Так?

Горчаков кивнул, сглотнув.

— Что «так»? «Так» — это я показал, или «так» — так оно и было? — спросил следователь.

«Что ж ты, еврейская морда, из меня жилы тянешь?! Знаешь что — говори прямо, не мучай!», — хотел сказать Князь, но сдавленно просипел:

— Так — это я показал.

— А на самом деле, где вы были во время Великой Отечественной войны?

Горчаков молчал, глядел в сторону.

— Константин Прокопьевич, я не буду говорить вам стандартные фразы про «чистосердечное признание» которое облегчит вашу участь. Участь — гарантировать не могу, суд будет решать, а вот совесть — облегчит, тут я ручаюсь. Так что лучше вам все подробно рассказать о вашей деятельности в команде ГФП-500 и о тех преступлениях, которые вы и ваши подручные совершили…

— Разрешите мне? — улыбчивый старлей привстал со своего стула, подошел к столу и чуть ли не уселся на его задом, скрестив руки на груди кителя, где красовалась орденская планка («Когда наградить-то успели? — подумал Горчаков. — Молодой же еще. Или это за аресты родина благодарит?»). — Я с тобой, Князь, буду говорить прямо. Ты у нас последний, кто остался из вашей команды, остальных мы взяли. Всех. Как вы ни старались скрыться. Рассказать? — обернулся он к следователю, тот кивнул. — Значит, дружок твой, который тебе ноги мыл — ага, он нам и про это поведал, не удивляйся — Семченко Алексей Петрович, 1915 года рождения, был взят в городе Ачинске, где трудился ни много, ни мало — заместителем директора горно-обогатительного комбината! Продвинулся бравый матросик, забыв главную заповедь преступника — не высовываться, иначе спалишься. Вот он высунулся — и спалился. Курить будешь?

Он протянул Горчакову пачку «Беломора», взяв ее со стола следователя. Тот отрицательно помотал головой.

— Ну и правильно, здоровее будешь. Я тоже не курю. Так вот, второй твой подельник, Яблоков Николай Алексеевич, 1912 года рождения, до сдачи в плен — капитан, командир гаубичной батареи, тоже спалился на ударном труде. Вы там все такие стахановцы были, просто во всем: что насиловать и убивать, что работать на благо родины, понимаешь! Приезжаем его брать — а его карточка на доске почета красуется, одноглазый ударник коммунистического труда.

Глаз Яблокову выбил партизан, которого тот пытался задержать при облаве в лесу. Обложили тогда отряд Петрова, вернее, что от него осталось, загнали в комариное болото на Новгородчине, один партизан — судя по виду, из окруженцев, прибившихся к отряду — убегал, пытаясь скрыться в лесу. Тут-то бывший артиллерист и совершил роковую ошибку: хотел взять живым, понадеявшись на свою сытость и на партизанскую слабость. Догнал, повалил — и тут же получил зверский удар камнем в глаз. Солдатика, конечно, пристрелили, но и глаз спасти не удалось, вытек, пока довезли до госпиталя.

— В общем, старательные вы ребята конечно, — юморил старлей-гбшник. — И такие уверенные в себе, просто диву даешься! Пограничник ваш, Осенев, вроде бы притих, устроился грузчиком в магазине, жил бы себе и жил, если бы с двумя алкашами не поцапался… Психанул, кулаками замахал: «Попались бы вы мне в 43-ем, я бы вас!.. Продали Россию» — ну и прочую вашу муть. Алкаши-то они алкаши — но сознательные, стукнули куда следует. Нервы надо беречь было, грузчик все-таки, не профессор какой.

Старший лейтенант слез со стола, прошелся, разминаясь.

— Но тебя, Князь, конечно же, интересует, на чем ты прокололся? Дружки-то твои понятия не имели, где ты и что ты. И хотели бы сдать, да не могли бы, хотя про твои художества пропели подробные песни, очень подробные. Сдала тебя, Костя Горчаков, Наталья Сергеевна Курикова. Помнишь такую?

Курикова? Наталья? Горчаков пытался вспомнить и не мог.

— Не помнишь? Так я и думал. Ты ее знал, как Нину-радистку. Теперь вспомнил?

Нинка жива? Не может быть! Ее группу выбросили на парашютах на Псковщине, место выброски Абверу было известно заранее, так что туда отправили их команду задержать диверсантов разведупра. Те отстреливались, пока их всех не перебили, а в плен захватили лишь одну девку, радистку. Немцы сразу забрали ее к себе, пытались организовать радиоигру, насмерть перепуганная девушка согласилась, но в ГРУ как-то быстро сообразили, что им гонят «дезу». Нина Абвер больше не интересовала, и ее отдали в ГФП-500, мол, делайте, что хотите.

Понятно, что при таком условии, лучше бы сразу расстреляли. Изобретательные были ребята в «Гехайме фельдполицай», любили покуражиться. Агента из предыдущей группы поставили на четвереньки, Осенев уселся сверху и, покалывая пленного штыком, с гиканьем заставил везти на себе через всю деревню. Потом зарезал, конечно. А тут — девка. Страшно представить, что было бы, если бы она не понравилась командиру. Радистка от ужаса даже не сопротивлялась, хотя, как оказалось, была девушкой. Так ее Князь за собой и таскал, пока не надоела. Хотел отдать ребятам, да тем и местных деревенских баб хватало, а эта уже чуть ли не безумной была, смеялась невпопад, не ела ничего, исхудала до последнего, скинула ребенка, за что была нещадно выпорота и в бессознательном состоянии брошена подыхать. А тут, оказывается, выжила. Да еще и Натальей оказалась.

— Вспомнил! — С удовлетворением отметил гбшник. — И она тебя вспомнила. Когда на съезде передовиков сельского хозяйства увидела. Я ж говорил, не надо было высовываться! А вы прям такие старательные, глаза б мои вас не видели!

Старлей Смирнов вернулся на свой стул под окном.

— Продолжайте, Аркадий Михайлович, извините, что вмешался.

— Ничего, Николай Евгеньевич, все хорошо, заодно и просветили Константина Прокопьевича, что запираться бесполезно, ибо он полностью изобличен показаниями свидетелей. Не так ли?

Горчаков согласно кивнул. А что тут скажешь? Все. Обложили, не вырвешься. На хрена он, действительно, из кожи вон лез, землю совхозную чуть ли не ел, каждый росточек облизывал, горевал при поздних заморозках и ранней засухе, как о своем хозяйстве? Работал бы спустя рукава, сидел бы в своей деревне — топтал бы пыльную свою улицу по сию пору кирзачами. Девчонок своих, конечно, жалко. Папа-предатель, такого врагу не пожелаешь. Съехать им из деревни придется. Ну да ладно, хоть 10 лет, да пожил, а не ушел бы тогда с немцами, не спрятался бы у бауэра Дитера — шлепнули бы еще в 44-ом.

Ну, а теперь шлепнут в 1957, какая разница…

ЯНВАРЬ 1959, У ДОМА ЛЕСОРУБОВ, 42 КВАРТАЛ. СЦЕНА ПЕРВАЯ — ОГНЕВ, БОРИС, СМИРНОВ

БОРИС: Узнал, батя?

ОГНЕВ: Узнал, конечно. Хотя трудно было, не спорю — вон какой здоровый стал. А это кто с тобой?

СМИРНОВ: Смирнов, Николай Евгеньевич, капитан КГБ, работаем вместе с Борисом.

ОГНЕВ (по-прежнему, обращаясь только к Борису): Так ты чекист теперь?

Борис пожимает плечами. Ему неловко.

ОГНЕВ: Ну, бог тебе судия, что я скажу.

СМИРНОВ: Зря ты так, Борода. Борис — парень толковый, хороший и занимаемся мы не тем, что невинных пытаем и сажаем…

ОГНЕВ: Да ладно?! А что так? Не заслужили пока? Не доверяют?

Смирнов играет желваками. Но сдерживается.

СМИРНОВ: Мы из отдела розыска нацистских преступников…

ОГНЕВ (перебивает его): Ага, самое место искать бывших нацистов — это Северный Урал, именно тут у них гнездо. Вы бы хоть что-то новенькое придумали бы. Были тут до вас двое из вашей же конторы. Тоже уверяли, что за военными преступниками гоняются. И так же объяснить ничего толком не могли. Кто у вас там легендами-то занимается? Вы им, бездельникам, пропистон вставьте!

СМИРНОВ (быстро): Кто? Кто тут был?

ОГНЕВ (издевательски): Не помню, гражданин начальник. Вам лучше знать.

Борис жестом останавливает Смирнова, который готов вспылить.

БОРИС: Батя! Это правда: мы ловим предателя, бывшего полицая, который наших людей убивал. Жестоко убивал. В наших местах, кстати — в лагере был начальником охраны, я его помню, до сих пор боюсь. Так что нам понадобится твоя помощь. Но для этого нам надо знать, кто приезжал и выдавал себя за сотрудников органов.

ОГНЕВ: Нет, граждане чекисты, я вам тут не помощник. Работа ваша — справляйтесь сами.

Огнев бросает окурок на снег. Собирается вернуться в дом.

СМИРНОВ: У них был акцент?

Огнев поворачивается и смотрит на гбшника.

СМИРНОВ: Странный такой акцент, сразу не определишь, какой, да? Сначала кажется прибалтийский, потом понимаешь — нет, не он. А имена — литовские, да? Или эстонские?

ОГНЕВ: Нет.

СМИРНОВ: Нет — акцент, или нет — имена?

Огнев молчит.

СМИРНОВ: Да пойми, Борода, чудак ты человек! Скорее всего, к тебе приходили израильские агенты…

Огнев фыркает и начинает хохотать. Смирнов обижается.

СМИРНОВ: Я тебе серьезно говорю! Израильская разведка тоже за ним гоняется, за этим гадом, понимаешь? Только нам надо их опередить, вот и все.

Огнев вытирает слезы, выступившие от смеха.

ОГНЕВ: Ага, два классических еврея — Халимов и Нурмухаметова, просто пробы негде ставить!

СМИРНОВ: Значит, мужчина и женщина… Странно… Хотя у них и женщины в армии… (внезапно догадывается) Нурмухаметова такая девушка лет 18-ти, да? Темненькая, кудрявая?

ОГНЕВ: Вроде того.

СМИРНОВ (Борису): Готовься к встрече с сестрой, Борух Наумович. Скорее всего, ее тоже взяли опознать нашего героя.

Борис бледнеет.

ОГНЕВ (Борису): Он это серьезно? Твоя сестра жива? Или это трюк такой? Они на эти фокусы мастера, так что ты, Борька, сильно-то не обольщайся.

БОРИС (хрипло): Не, Батя. И в самом деле похоже на то. Вот он утверждает, что она после лагеря оказалась в Израиле. Так что все может быть.

ОГНЕВ: Смотри, как оно поворачивается! (Смирнову) Ладно, хрен с вами, может, и правда они агенты какие, хотя ребята славные, спокойные. Ушли они. К манси ушли. Стойбище Курмантова. Там и ищите. А я вам ничего не говорил.

СМИРНОВ: Есть у нас подозрение, что этот беглый нацист скрывается среди группы студентов. Я вас убедительно прошу о нашем разговоре никому ничего…

ОКУНЕВ: Знаю я, как вы убедительно просить умеете. Не ссы, капитан, не продам.

СМИРНОВ: А почему эти двое ушли в стойбище Курмантова?

ОКУНЕВ: А вот у них и спросите, меня в ваши дела не впутывайте, я ими сыт по горло. Все.

Огнев собирается уйти, но неожиданно поворачивается:

ОГНЕВ: Манси не обижайте. Они как дети.

ЯНВАРЬ 1959, СЕВЕРНЫЙ УРАЛ, СТОЙБИЩЕ КУРМАНТОВА

Лея даже не представляла, что бывает так холодно. Когда они с подружками жаловались на холод — в Галилее иногда температура падала даже ниже ноля! — это было ничто по сравнению с тем, как холодно было здесь. Ашер пытался научить ее одеваться теплее, но все эти бесконечные слои ткани и шерсти, которые он наматывал на нее, мгновенно выстывали. Спрятаться от холода было некуда. Спасения нет.

В Москве было тоже холодно, но сейчас казалось, что это была чуть ли не жара, можно было ходить без шапки, представляете? Жидкая снежная каша под ногами, конечно, уродовала красивые ботики, но этот сухой хрумкий снег превращал ступни в ледышки, которые потом долго приходилось оттаивать под одеялом, особенно мучительно было, когда хотелось спать — и было невозможно уснуть, пока ступни не согреются. А ноги Ашера были хоть и теплее, но не настолько, чтобы сразу отогреть и ледяные ступни, и холодные бедра. Хотя отогревать это все было, конечно, приятно. Даже очень.

А еще серый мрачный Свердловск действовал на Лею угнетающе, даже вечная веселость Ашера иногда раздражала. Хорошо, что они ночевали здесь всего одну ночь у каких-то странных и не очень приветливых людей в странном жилом комплексе с пугающим названием «Городок чекистов». Лея снова не могла привыкнуть к тому, что на улице звенящий мороз, а в домах топят так, что можно ходить в нижнем белье. Местные так и ходили: женщины в легких халатиках и в вечных бигуди, чуть прикрытых газовой косынкой, мужчины — в полосатых пижамах. Ну, это ничего, в Тель-Авиве Лея видела выходцев из Ирака, которые в кафе пили чай, сидя в таких же полосатых пижамах. Странно, конечно, но у каждой страны свои обычаи.

Страшно бесило и то, что после домашнего тепла нужно было долго и тщательно одеваться: чулки, рейтузы, носки — пальто с меховым воротником, на голову — платок невнятного серого цвета, но необычайно теплый. Варежки! Обязательно варежки! И во всем этом надо было двигаться, жестикулировать, производить какие-то действия. Нет, никогда, никогда Лея не смогла бы жить в таком климате. Смешно вспоминать, что в Галилее в декабре у нее мерзли коленки, когда она ехала в школу… Это разве мерзли!

Но оказалось, что это только цветочки. Холодно было в поезде, где она никак не могла заснуть, где в туалете, гремящем и вонючем, был иней на стенах, где было страшно выйти в тамбур со слепыми от наледи окнами. Пальцем можно было отогреть кружок на стекле двери, через который было мутно, но видно. Да толку-то? Холодно было на вокзалах, где так же зверски топили, но из постоянно распахнутых дверей дул невыносимо морозный ветер.

Но это тоже были цветочки: в Ивделе Лея ощутила настоящий ледяной удар, все свердловские холода показались после этого смешными. Да еще в дорогу ее экипировали как лыжницу-туристку: ватные штаны и куртка (ее так и называли «ватник» или смешным словом «телогрейка», хотя грела она тело очень условно), сверху брезентовая куртка — «штормовка», на голове — шерстяная шапочка («лыжная», как утверждала хозяйка дома в Городке чекистов), на ногах — валенки. Приходилось тащить с собой еще и лыжи с палками, а в рюкзаке за спиной, брякали о «лыжные» ботинки завернутые в кофту банки консервов. Как они во всем этом двигаются? Да еще десятки километров в день? Иногда Лее казалось, что зря она согласилась на эту чудовищную авантюру, тоже мне, разведчица. И как она-то будет ходить на лыжах, на которые встала один-единственный раз в жизни во дворе того же городка. Ашер вывел ее на холод, закрепил лыжи, сунул в руки палки, показал, как надо «ходить». Лея, неуклюже переставляя ноги, прошла несколько метров, плюхнулась на попу, больно ударив копчик, вот и весь туристский опыт. И еще этот ветер…

Единственное, что радовало — она своим видом совершенно не выделялась из общей массы. Ее, точно так же, как остальных, толкали, время от времени поругивали, но не оборачивались на «нездешний вид», как частенько бывало в Москве. В Свердловске она практически не выходила на улицу, разве что погулять вокруг «городка», посмотреть на странную подкову гостиницы «Исеть» с магазином «Динамо», расположенным по полукруглому цоколю здания, полюбоваться зданием киностудии напротив — чистый Ле Корбюзье, конструктивизм, как в Тель-Авиве, студия ей понравилась. Звенели мчащиеся по кругу деревянные трамваи с открытыми дверями. Мальчишки сидели на «колбасе» — вагонной сцепке, прыгали на ходу, когда трамвай замедлял движение на круге, запрыгивали в открытые двери вагонов, несмотря на ругань контролеров — злых теток в беретах и с кожаными сумками на груди, где были прикреплены маленькие рулончики билетов. Лея этих теток боялась, они как одна были почему-то постоянно сердитыми и всех в чем-то подозревали. Вообще народ жил тут мрачноватый, неулыбчивый, так что Лея старалась особо не высовываться — есть крыша над головой и слава богу.

Даже Ашер стал терять тут свою обычную веселость, шутил все реже, потом на пару дней исчез, а когда вернулся, раздраженно бросил:

— Опять опоздали. Работал наш клиент на Кадуровской турбазе, но проработал там всего два месяца, уволился и ушел с туристами из УПИ на север. Вопрос: зачем? Если искать переход границы, то там «три года скачи — ни до какой границы не доскачешь». Что этому гаду надо на Северном Урале?

Лея не знала. Она уже вообще плохо понимала, что они делают, зачем все время мотаются туда-сюда, и когда это все кончится. Скорей бы.

— На базе он объяснил, что ему надо повысить тарификацию. Тогда зачем увольнялся? Взял бы отпуск, хоть за свой счет, да и пошел бы на эти три недели. Значит, там у него какой-то интерес. Так что, красавица, собирайся, идем мы с тобой в лыжный поход высшей категории сложности. Ты перед этим заскочишь в турсекцию УПИ и выяснишь, какой у них маршрут.

— Да как я выясню-то?

— Скажешь, что беременна от руководителя похода… — Майор Зингер заглянул в блокнот. — Игоря Сорокина. И что торопишься сообщить ему радостную новость, пока он не сбежал. Он, вроде, сразу после похода хотел куда-то уехать. Вот и разъяснишь начальству, что ехать ему никуда не надо, а надо готовиться к свадьбе. Понятно, рядовой Бен-Цур?

— Понятно. Тебе не стыдно? Ну хоть капельку?

Лея страшно злилась на Ашера за такие мерзкие задания, но что поделать? Кстати, ребята в УПИ оказались веселыми и отзывчивыми, объяснили симпатичной молоденькой татарочке Мадине, что на маршрут ей идти смысла нет, да и не выдержит она такого маршрута, но беременная девушка непременно хотела поймать Гусю на полпути, так что лучше всего ей будет ждать его на 42 лесоучастке — начальном и конечном пункте лыжного похода. Неожиданно легко все получилось. Мальчишки даже флиртовали с ней, это было приятно. Все пытались выяснить, где они познакомились, почему они ничего не знали о такой красавице, ах, Гуся, какой скрытный! Она, конечно, вела себя как верная подруга, скромно закрывала глаза и старалась не отвечать на вопросы. Но маршрут запомнила четко.

Так что теперь в Ивделе они ловили попутку на 42-ой, причем одновременно Ашер постоянно озирался, пытаясь заметить и вовремя пресечь все попытки расконвоированных зеков пристать к юной лыжнице. Да какое там пристать: холодно было нечеловечески. Лея начала понимать, как от такого холода погибают люди, раньше ей казалось, что в теплой одежде замерзнуть невозможно. Теперь Ашер ее заставлял все время двигаться — хлопать руками по бокам, прыгать, бегать на месте, высоко поднимая колени, чтобы разгонять кровь. Со стороны, наверное, смотрелось нелепо, но на какое-то время холод отступал, чтобы потом напасть с новой силой.

Наконец около них остановился грузовик, проехав юзом несколько метров по зимнику. Из кабины высунулся мужчина с огненно-рыжей бородой.

— Вам куда, ребята?

— На 42-ой.

— Повезло. Я туда же, садитесь.

Немного замешкались: кто поедет в продуваемом кузове, кто в теплой кабине. Борода проявил галантность, выбрался из кабины и уступил девушке место. Лея забралась внутрь, но промерзла настолько, что не сразу ощутила тепло. Только кончики пальцев немилосердно закололо. Каково там в кузове — даже думать не хотелось. Было какое-то душевное поползновение предложить по дороге поменяться, но сил не хватило. В тепле разморило и потянуло в сон, невзирая на могучие колдобины дороги, на которых грузовик только что в воздух не взлетал.

Когда Зингер заледеневшими руками открыл дверцу пассажирского места, она даже не сразу поняла, где находится, и что происходит.

— Конечная! — бросил Борода, Ашер подмигнул девушке, и, развернувшись, направился к небольшому срубу, из трубы которого валил дым, а значит, там — печка!

Лея выпрыгнула, благодарно кивнув водителю, средних лет мужчине в телогрейке с нашитой полоской ткани. Что-то там было написано, какие-то цифры, Лея не разобрала.

В доме, где сидели несколько мужчин, было жарко и вкусно пахло варевом. Глаза слипались, и Лея снова прикорнула, даже несмотря на то, что очень хотелось есть. Сквозь дрему слышала, как Ашер о чем-то беседовал с Бородой, но сил вслушиваться не было. Бог с ними, разберутся.

— Вставай, давай! — Зингер теребил девушку за рукав ватника. Лея спросонья долго не могла понять, что происходит, таращилась и озиралась. Мужики вокруг обидно заржали.

— Что, девочка, ночка была жаркой, что ты спишь всю дорогу?

— Оставайся с нами, не обидим, мы ребята тоже горячие!

Не обращая внимания на кобеляж, Ашер подвинул к Лее миску с супом: «Ешь!»

— Я не хочу!

— Не интересует. Надо. Ешь давай и нам пора.

Как пора, изумилась Лея. Опять куда-то переться? По морозу? Да пропади оно все пропадом, зачем она согласилась на это на все, хрен бы с ним с этим полицаем (она отметила про себя, что ее русский стал значительно богаче). Но делать было нечего. Она буквально впихнула в себя несколько ложек, отодвинула миску.

— Ну смотри, неизвестно когда в следующий раз есть будем, — грозно сказал майор Зингер.

Лея дернула плечиком, мол, какая разница!

— Куда идем-то?

— В стойбище Курмантово. Говорит тебе что-то?

— Нет.

— Ну а что тогда спрашиваешь? — неожиданно резко заговорил Ашер. Лея даже хотела обидеться, но передумала, видно, пока она дремала, они с Бородой что-то серьезное выяснили.

— А как добираться будем?

— На лыжах. Автобусы туда не ходят, — пробурчал Зингер.

— Сколько до стойбища?

— Километров 20–25, — встрял Борода.

Лея охнула.

— Вы в своем уме? Я ж не дойду!

Ашер сделал страшные глаза, а Борода криво ухмыльнулся:

— Понятно, какие вы туристы! Ладно, не бойся, я вам возницу дам с лошадью, мне один черт надо в стойбище крупы и соли закинуть, а оттуда тоже нам кое-что положено. Виктор!

Парень в наколках положил гитару.

— Сходи, позови Славу, пусть запрягает в Курмантово.

После того, как Слава — неразговорчивый морщинистый литовец — привез их в стойбище, выгрузил несколько фанерных ящиков, а загрузил тюки с чем-то мягким, Лея смогла, наконец, осмотреться, куда попала. По дороге Ашер вполголоса объяснил ей, что стойбище на самом деле — это поселок, где живут манси, а манси — это народ такой. Говорят, они безобидные, помогают туристам, вообще русским, которые обосновались в этих краях, живут охотой и оленеводством.

Действительно, неподалеку у леса стояло несколько оленей, а у грубо сколоченного сруба лежала лайка, внимательно разглядывавшая чужаков.

— Не укусит? — осторожно спросила Лея у хозяйки, пожилой женщины. Та помотала головой, отмахнулась рукой, мол, нет, не укусит.

Ашер достал из рюкзака бутылку спирта («Когда успел?» — изумилась Лея), от чего хозяйка сразу подобрела, завела в дом.

Маленькая комната, печка-буржуйка (это Ашер объяснил, что она так называется), в которой трещали поленья, от чего по всей комнате шел жар. Наконец-то! Вдоль стены — нары с беспорядочно наваленными разноцветными одеялами.

— Тут спать будете! — сказала хозяйка Татьяна. «Все в одной комнате», — отметила Лея.

Татьяна пошла разбавлять спирт, а Ашер пока объяснил девушке, что происходит и зачем они забрались в такую глухомань.

МОНОЛОГ МАЙОРА АШЕРА ЗИНГЕРА, ПРОИЗНЕСЕННЫЙ НА ИВРИТЕ ДЛЯ ПУЩЕЙ СЕКРЕТНОСТИ

Дело обстоит так: официально те ребята, у которых мы были, занимаются заготовкой леса. Практически все они — отсидевшие в лагерях зэки, отправленные на поселение, и те, кому запрещено проживать в крупных городах. А вот не официально есть среди них те, кто связан с золотоискателями.

Золотоискатели также работают официально, и они тоже по большей части бывшие заключенные, которые и в лагерях занимались добычей золота, дело для них знакомое и привычное. Но, понятно, часть золотишка оседает и у них в карманах. Конечно же их контролируют. Но все проверить нереально — сама видела, в каком медвежьем углу все это происходит, тут с соблюдением законов не все однозначно. Судя по всему, те, кто должен следить за правопорядком или охранять нарушителей оного — тоже в доле. Золото — дело такое.

Все это мне разъяснил Борода, который на самом деле Илья Огнев, начхоз еврейского партизанского отряда, воевавший в Белоруссии. Он был осужден по 58 статье — за антисоветскую пропаганду, которой считалось стремление репатриироваться в Палестину, в только что начинавшее образовываться государство Израиль. Но после отсидки остался здесь, потому как деваться ему было некуда, все родные были убиты фашистами, а за границу его никто и никогда больше не выпустит. Так что мы с ним быстро нашли общий язык. Кстати, он довольно бегло болтает на идиш.

А знаешь, что самое интересное? Что вместе с ним среди прочих там работают бывшие власовцы! Те, кто отбыл свои шесть лет на поселениях, после чего получил запрет на проживание в крупных городах СССР. Вот же судьба! И власовцы уважают партизана Огнева и немного побаиваются — уж больно крут и не боится ничего. И рука тяжелая. Такая вот история, Лея. И так бывает.

Теперь, что мы тут делаем.

Сложил я, что называется, два и два. С какой целью Кулик мотается по стране, а потом резко срывается с места и идет в турпоход с какими-то детьми? Зачем ему забираться на Крайний Север? Границу ему тут не перейти. Бежать из страны удобней и проще через Афганистан или Иран. Но бежать он хочет с капиталом. А какой капитал может быть лучше золота? Так что, судя по всему, получил он от своих дружков-власовцев наводку, что тут можно золотишком поживиться. И вот тогда уже спокойно возвращаться в Термез или куда там он собирался отправиться. Логично?

Поэтому есть у нас удивительная возможность перехватить его прямо тут, когда он припрется за золотом, или кого-то из дружков отправит, неважно. Потому что гостеприимная наша Татьяна — и есть перевалочный пункт между золотоискателями и скупщиками-лесоповальщиками. Понимаешь? Мы тут посланника и дождемся — и или на месте его завалим, если это наш Кулик-Серебров, или отправимся вслед за связным, чтобы на нашего героя выйти. Так что придется тебе его на месте опознать — и тогда на сцене появляется лихой майор Зингер, либо двигать на пересечение с группой Сорокина, и лихой майор Зингер вступит в дело уже там. Если ты, конечно, опознаешь супостата.

Татьяна же нас с тобой, девочка, будет любить всей душой, потому что манси несчастные через выпивку на все готовы, в этом их беда страшная, и мы цинично эту беду используем, ибо другого пути у нас сейчас нет. Тем более, что пользуют их все, кому не лень. Думаешь этот Слава что повез обратно? Меха он повез. А взял их за несколько килограммов крупы и соли. Да пару литров технического спирта. Вот так вот. Так что хозяйка наша останется в невменяемом состоянии практически до самого появления связника.

МАЙ 1945, ЧЕХИЯ, ПЛЬЗЕНЬ

Колька очень боялся не успеть на войну, а как известно, чего больше всего боишься, то, скорее всего, и случается. Только-только успел закончить школу младших командиров — один из лучших в выпуске! — только-только загрузились в теплушки, чтобы ехать на фронт, как сообщили, что Берлин взят. А когда пересекли границу Чехии — что Германия капитулировала и война окончена. Солдаты радостно палили в воздух, все обнимались со всеми, Колька тоже обнимался, говорил какие-то слова, но в душе немножко было грустно. Да и палить ему, собственно, было не из чего, оружия у него никакого не было, всего имущества — солдатский сидор второго срока носки, ботинки с обмотками — даже не сапоги! — да разваленная пилотка на голове, так и норовившая, сползти на сторону, как старухин чепец, прости господи.

А как он мечтал вернуться домой усталым героем, с орденом (ладно пусть только с медалью, лучше — с двумя), ловко скрутить козью ножку (он понятия не имел, как это делается, но это было частью образа усталого героя), пригласить девушку в кино и, не выпячивая себя, стараясь быть скромным, но так, чтобы все стало понятно, рассказывать ей про солдатскую дружбу, про крушение германского рейха, про историю, свидетелем которой он был. А она, забыв о капающем мороженом, слушала бы его, раскрыв рот и с восторгом глядела бы на настоящего советского героя. И вот все рухнуло. Отслужить положенное и вернуться в обмотках и с кривой пилоткой на голове? Позорище.

Четыре года Коля тренировал свое тело, готовя его к подвигам, занимался легкой атлетикой, боксом, до изнеможения подтягивался во дворе на собственноручно сколоченном турнике, штудировал все то, что могло пригодиться будущему офицеру — физику, географию, историю — особенно военную, тут ему равных не было. Родители нарадоваться не могли на усердного ребенка, который все свободное время отдавал спорту и учебе. Просто мечта мамы с папой! Правда, папа, инженер-металлург Верх-Исетского завода, иногда сетовал на то, что уж больно зубрилой растет сынок, скоро 18, а он ни разу с девушкой на свидание не сходил, может он того… ну, что-то не так?

— Женя, не городи ерунды! — мать, смеясь, бросала в отца кухонное полотенце. — Просто время еще не пришло, не все так, как ты, должны с 13-ти лет за юбками бегать.

Хотя ее тоже несколько беспокоила зацикленность сына на спорте и учебе. Ну правда, сводил бы какую-нибудь девушку в кино. Вон у них в классе учится Таня Матюшева — очень хорошая девочка, серьезная, из приличной семьи. И живут недалеко. Даже намекала сыну, мол, пригласил бы к нам Таню на праздники, но Коля недоуменно смотрел на мать и никаких шагов не предпринимал. Черт его знает, может, и правда что-то не то с ним? Да нет, успокаивала она себя, все хорошо. Лучше уж так, чем какая-нибудь свиристелка от него в подоле принесла. Не дай бог.

После весеннего призыва Колю направили сразу же в школу младших командиров. Хотели в офицерскую, все же десятилетка за плечами, не фунт изюму, но набор в училища был окончен, сказали — послужишь полгодика — и прямо из действующей армии напишешь заявление в военное училище. И это тоже было здорово — красивые погоны, китель нового образца, значок об окончании училища, хромовые сапоги — все это опять же играло на образ усталого героя, вернувшегося с полей сражений.

И вот на тебе. Обидно. Какой смысл теперь во всех этих школах и училищах? Тянуть лямку в каком-нибудь гарнизоне, куда Макар телят не гонял? Хоть плачь. И на хрена он немецкий так старательно учил? Кому теперь он нужен? Сказать официанту Zwei beer noch einmal [12]? Ладно, язык может еще и пригодится, диверсантов ловить. Одна надежда.

По направлению с трудом нашел свою часть, продираясь сквозь радостных и пьяных солдат — чехи исправно продолжали варить пиво и гнать свой фруктовый самогон, но непьющему Коле это было все равно. Явился в канцелярию (часть гвардейская, это радует! Значит, значок «Гвардия» дадут. А он выглядит как орден!), отдал честь, доложил по всей форме:

— Младший сержант Смирнов! Представляюсь по поводу прибытия для дальнейшего прохождения службы!

— Господи, чего ж ты так орешь-то? — поморщился суровый полноватый гвардии подполковник. — Понял тебя, Смирнов. — полистал сопроводиловку. — Что с тобой прикажешь делать? Раньше бы любому солдатику обрадовался, а тут отличник по всем пунктам, а куда его девать — непонятно.

Подполковник порылся в бумагах, почесал подбородок. Хороший жест. Мужественный. Надо взять на вооружение, подумал сержант Смирнов.

— Иди-ка ты, боец, в Особый отдел, — Коля вздрогнул — почему Особый? — Скажи майору Авербуху, мол, я тебя послал, у них там какое-то подразделение создают новое, может, там и пригодишься.

Вот там Коля и пригодился. Подтянутый начальник особого отдела, молодой майор, тридцати нет, тоже почитал сопроводительные документы новоиспеченного сержанта, оглядел его с головы до ног.

— Это тебя так в сержантской школе обмундировали? — спросил брезгливо, без улыбки.

— Так точно!

— Да не ори ты! — поморщился особист. — Тут орать не принято. У нас в Особом все по-тихому, понял?

— Так точно, товарищ гвардии майор! — майор снова поморщился.

— Тише ты, сказал! Сейчас к старшине, получишь нормальную форму, потом в ружейку за автоматом («Автоматом!» — возликовал Коля). Устроишься с жильем — сразу ко мне, понял.

— Разрешите идти?!

— Господи, ты когда нормально-то разговаривать начнешь? Не заставляй меня жалеть, что к себе взял, скумекал?

Коля скумекал, повернулся и стараясь не шуметь, но шаг печатать, вышел из кабинета.

Старшина выдал Коле новенькие гимнастерку и галифе, негнущийся комсоставовский кожаный ремень, хромовые сапоги — офицерские! Сверху положил фуражку с синим верхом и малиновым околышем. Отмотал краповой тесьмы: «Лычки на погоны сам нашьешь», — Коля кивнул.

— Все, свободен!

— А знак «Гвардия»? — осторожно спросил младший сержант Смирнов.

— Ничего себе ты наглый! — воскликнул старшина. — Без году неделя в части — и уже «Гвардию» ему подавай!

— Положено, — Коля не знал, положено или нет, но на всякий случай сказал, вдруг прокатит, уж больно хотелось получить красивый — красный с золотом — знак.

Старшина покачал головой, скрылся в глубине каптерки, принес маленькую коробочку, положил перед сержантом.

— Далеко пойдешь.

Хмурый оружейник выдал Коле новенький ППШ в смазке, за который Коля расписался в толстенном гроссбухе, два коробчатых магазина — за них расписался в другом гроссбухе и три пачки патронов — третья роспись в третьем журнале.

— Обращаться умеешь?

— Умею, — улыбнулся Коля.

— Тогда магазины сам снарядишь. Все, свободен.

Через час счастливый младший командир с автоматом на плече, сверкая знаком «Гвардия» и начищенными сапогами, влетел в кабинет майора Авербуха.

— Явился, — ухмыльнулся тот. — Хорош! Давай на выход, там «виллис» с шофером — шофер ефрейтор Зубарев — едем.

— А куда едем, товарищ гвардии майор?

Авербух кинул в рот папиросу, сверкнув золотой коронкой, внимательно еще раз оглядел Смирнова.

— Ты парень молодой, но, думаю, сообразительный. Значит, слушай и запоминай, я люблю, когда с первого раза понимают.

Коля сделал внимательное лицо, стараясь, чтобы оно было как можно менее придурковатым от старания.

— Первое: никогда не задавай никаких вопросов по поводу службы. Твое дело выполнять. Что надо — я сам объясню, что не надо — то и знать тебе не положено. Это раз. Понятно?

Коля кивнул.

— Второе: все эти «товарищ гвардии майор» — отставить. Разрешаю обращаться «Георгий Захарович» или просто «товарищ майор». И никак иначе. Это тоже понятно?

Смысла приказа Коля не понял, но кивнул. Решил лишних вопросов не задавать.

— Третье: мне тупые исполнители не нужны. Мне нужны люди, которые смотрят вокруг, все запоминают, оценивают обстановку, а потом могут ответить на любой заданный вопрос. Усек?

— Так точно!

— Орать не надо, я же просил! — А Коле казалось, что он ответил очень тихо. — Отвечать по уставу не обязательно. Можно кивать, говорить «да» и «нет», главное — наблюдать и запоминать, а в нужный момент действовать, не раздумывая. Стреляешь хорошо?

— Да, товарищ майор, — Коля еще не мог привыкнуть к местным порядкам.

— Тут написано, что ты разрядник по боксу. В случае чего можешь в нокаут послать?

— Зависит от веса противника, — осторожно начал Смирнов…

— Я тебя не про вес спрашивал, а про нокаут. Вырубишь противника в случае чего?

— Вырублю, — Коля пересилил себя и добавил. — Георгий Захарович.

— Молодец, быстро учишься. Все, жди в машине.

«Виллис» несся по гладкому шоссе, ехать по такой дороге было одно удовольствие. Так что Коля вертел головой по сторонам, пытаясь как-то ощутить, что он — за границей, что это не СССР, не Украина, а иностранное государство. Все было другое — и дома, и чистенькие деревни — Коля даже не понял сначала, что они проезжают через деревню: добротные, каменные домики, все вокруг ухожено и подстрижено, как и не было никакой войны. Ну разве что на угловом большом здании с надписью pivní restaurace [13] было несколько щербинок, судя по всему от пуль.

Ефрейтор Зубарев оказался парнем неразговорчивым, майор уткнулся в какие-то бумаги, так что от пейзажей вокруг ничто не отвлекало. На груди сверкал гвардейский значок, на коленях лежал новенький автомат с пристегнутым снаряженным магазином, ветерок обдувал лицо, ну, если вся служба так будет проходить… Может, не так и страшно, что война закончилась, ведь он теперь «боец невидимого фронта». Глядишь, подвигов на его век хватит.

Дорогу перегородил шлагбаум, около которого стояло несколько человек в странной форме, в касках с белыми широкими полосками и надписью MP. Один из них поднял руку, подошел к остановившемуся «виллису», Авербух показал ему какую-то бумагу, перекинулись парой слов. Английского Коля не знал и отметил про себя — надо бы этот пробел ликвидировать.

Американец и майор козырнули друг другу, шлагбаум поднялся вверх и они покатили дальше с американцем, прыгнувшим к ним в машину и усевшимся рядом с Колей.

— Hi! — улыбнулся американец. — Ryan, Ryan McCombs.

— Здравия желаю! — ответил Коля и сам на себя разозлился за тупость. Ну что за «здравия желаю»? — Николай. Николай Смирнов.

— Nice to meet you, Nikolay, — снова заулыбался Райан. Коля смущено кивнул.

Авербух обернулся с переднего сиденья, едва заметно покачал головой. Коле снова стало стыдно. Украдкой рассмотрел союзника. На воротнике надпись US, а с другой стороны две металлических шпалы с перепонками, вроде у них это капитан. Надо же, капитан, а такой простой. Может, он думает, что Колины две лычки на погонах — это тоже как капитан. Коля даже улыбнулся такому глупому предположению.

Замелькали домики какого-то предместья. «Ржечаны, к Пльзеню подъезжаем», — не оборачиваясь сказал Авербух. Свернули в проулок, выехали к какому-то пустырю, огороженному «колючкой». Сторожевая вышка, ворота, американцы со смешными толстыми автоматами у въезда. «Виллис» затормозил.

За колючкой сидели, бродили, стояли пленные немцы. Грязные, небритые, с потухшими глазами. Немцев Коля видел впервые. На нас похожи. Но немцы. Враги.

— Значит так, — Авербух легко выпрыгнул из машины, прошелся, разминаясь. — Союзники передают нам предателей. Власовцев. Они хотели избежать правосудия, сдаться американцем и так спастись. Но союзники есть союзники, выполняют договоренности…

Так это ж русские, там, за колючкой, сообразил Коля. Не немцы. Свои. Впрочем, какие они свои? Предатели! Немецкая форма, надо же. Это что же, они в своих стреляли? Опять — каких своих…

— Через час придут две наши машины и группа сопровождения. Мы пока вызываем гадов по одному и сортируем: кто с документами, подтверждающими личность — направо, в отдельный загон. Кто без документов — есть такие, скрыться хотят от советского правосудия — тех в другой. Дальше с ними будет разбираться СМЕРШ армии. Наше дело — сортировка. Работы много, их тут две полных роты. Американцы помогут. Задача ясна?

— Так точно! — отрапортовал Коля и тут же исправился. — Георгий Захарович.

— Выполнять!

Работали американцы четко: когда Авербух выкликал фамилию, из общего лагеря выводили по одному одетых в немецкую форму власовцев. Ну чисто как немцы, думал сержант Смирнов, только петлицы другие, не вермахта. Каждого подводили к столу, за которым сидели Авербух и Маккомб, Авербух спрашивал год и место рождения, Райан доставал из стопки нужный документ, что-то отмечал — или качал головой, показывая, что документа нет — тогда два здоровенных американских солдата отводили пленного в отдельный загон. Те, у кого документы были и подтверждались, отводились в сторону и усаживались на траву. Все как майор и разъяснял.

Коля стоял у стола, чуть сзади майора, держал автомат наизготовку. Это ж изменники, с ними надо ухо востро. То, что сможет выстрелить, он совсем не был уверен, так что специально подогревал себя, пытался разжечь ненависть к фашистам — а кто ж они, если не фашисты? Но как-то пока не получалось.

— Горбунов, Василий Андреевич! — громко вызвал майор.

К столу подошел белобрысый, светлоглазый, насмерть перепуганный парень в коротком френче с нашивкой на левом плече — синий косой крест на белом поле.

— Год рождения?

— 1923.

— Место рождения?

— Смоленская область…

«На целых четыре года меня старше, — удивился Смирнов. — А я думал — мой ровесник!» Майор привычно и устало заполнял какие-то бумаги, Горбунов переминался с ноги на ногу.

— Куда нас сейчас, товарищ майор?

— Тебе как ответить? Привычно? — поднял на него глаза Авербух. — Привычно — это «тамбовский волк тебе товарищ!». Официально — «как суд решит». А от себя, неофициально — я бы вас всех сейчас на месте шлепнул, но приказ у меня другой, понял? Все, пошел вон к тем, там садись.

Сзади одобрительно хмыкнул молчаливый Зубарев.

— Горохов! — выкрикнул майор.

К столу подошел высокий здоровенный парень. «Бледный какой! — изумился Коля. — От страха что ли? Так всем объяснили, что будет суд, не на месте же будут решать. Поживет еще».

— Год рождения?

Вместо ответа Горохов страшно закричал, перетянулся через стол, схватил Авербуха за горло, потянул к себе, от чего майор плашмя упал на столешницу, власовец потянулся рукой к кобуре на поясе особиста. Коля на мгновение оцепенел, но затем без размаха, как-то даже легко съездил большому Горохову по подбородку слева и снизу. Забыл совсем про свой ППШ, что висел на ремне. От удара автомат слетел, повис на предплечье. А Горохов удивленно посмотрел на Колю и, как показалось, медленно осел на землю, опрокинулся, закатив глаза. «Нокаут! — сообразил Смирнов и даже начал считать про себя. — 10, 9, 8…» Но быстро опомнился, огляделся.

Власовцы угрожающе зашумели, придвинулись к проволоке, огораживающей загон. Два американца что-то закричали, подняли свои толстые автоматы, дали каждый по короткой очереди над головами пленных. Те отошли от колючки, но бурчание продолжалось еще долго.

Авербух и капитан продолжили свою работу. Коле майор ничего не сказал. Только на пути обратно, когда подошли два долгожданных «Студебеккера» и забрали рассортированных власовцев, Авербух повернулся к Смирнову:

— Молодец, сержант. Реакция у тебя хорошая. У меня она тоже хорошая — так что кроме благодарности представлю к награде за спасение командира.

Коля хотел сказать по уставу «Служу Советскому Союзу!», но почему-то выдавил только сугубо штатское «Спасибо!» Майор кивнул головой в ответ. А Зубарев, катя по гладкой чешской бетонке, вдруг заговорил:

— Я вообще не понимаю, что с ними цацкаться. Мы их никогда в плен не брали. В Польше, помню, напоролись на пулемет. Встали. Режет, сволочь, длинными очередями с костела, и точно так режет, видно — дело свое знает. Чуть не половину ребят положил. Взяли мы его, конечно. Вот такая же нашивка на рукаве у него была. Или другая, похожая, хрен их разберет. Короче, русский. А вторым номером у него немец был. Того-то сразу пристрелили, чего с ним цацкаться. А этого затащили на колокольню, на самый верх. Он все понял, заплакал, гадюка. Что-то сказать пытался. Да кто ж его будет слушать. Сбросили и все. А что, в плен его брать? Не-е-е…

— На дорогу смотри, — пробурчал Авербух. Коля молчал.

Уже потом, после того, как отслужил и вернулся домой с орденом и двумя медалями — отец удивился: «Надо же, война кончилась, а он весь в наградах!» — Смирнов узнал, что большинству власовцев присудили шесть лет поселений. Ссылки. Даже не лагерей. Тем, кто стрелял в своих. Или был готов стрелять. Поэтому когда его прямо из действующей армии направили продолжать службу в госбезопасность, слал рапорт за рапортом о переводе в отдел розыска нацистских преступников.

У ДОМА ЛЕСОРУБОВ, 42 КВАРТАЛ. СЦЕНА ВТОРАЯ — СЕРЕБРОВ, ВИКТОР, ГОРБУНОВ

СЕРЕБРОВ: Ну, все готово?

ВИКТОР (закуривая): Как бы все.

СЕРЕБРОВ: Как бы или готово?

ВИКТОР: Ты на хрена с собой туристов привел?

СЕРЕБРОВ: Тебе два раза повторять? Ты тупой? Это же лучшее прикрытие, туристы себе и туристы, зачем приперлись в этот район? А нехожеными тропами ходить! Нормативы выполнять! Подарок съезду партии! Понятно? Или еще разъяснить? А если кто-то один пришел, то вопросов сразу возникает… много. Ладно, закончили ликбез. Готово все? Рыжье собрал?

ВИКТОР: Не. Оно у бабки, у манси.

СЕРЕБРОВ (задумчиво): Пристрелить тебя, что ли? Мы как договаривались? Нам же завтра на маршрут выходить! Сколько до той манси?

ВИКТОР: 24 кэмэ в один конец.

СЕРЕБРОВ: Ты нормальный? Когда забирать будешь?

ВИКТОР: Да чо ты скесся? Все будет как доктор прописал, не первый раз замужем.

Виктор виртуозно сплевывает на снег сквозь зубы, щелчком отправляет окурок, рассыпавшийся искрами, скрывается в доме и через минуту выходит с мужиком. Серебров вглядывается в лицо мужика.

СЕРЕБРОВ: Горбунов, ты что ли?

ГОРБУНОВ (удивленно): Сашко?

СЕРЕБРОВ: Ничего себе встреча! Вот это да! Так ты живой? Не убили тебя тогда, на Одере?

ВИКТОР: Какой Одер? Вы что? Знакомы?

ГОРБУНОВ (быстро): Воевали вместе.

СЕРЕБРОВ: Да уж… Ну здорово, что ты жив, я, честно скажу — рад. Ты как тут оказался-то?

ГОРБУНОВ (оглядываясь на Виктора): Как тут все оказываются… Получил шесть лет, и еще по рогам — минус 20…

СЕРЕБРОВ: Запрет на проживание в 20 крупнейших городах Советского Союза?

ГОРБУНОВ: Именно. От звонка до звонка. И деваться мне было некуда, остался тут, а потом привык. Вроде оно и ничего. Только есть у меня одна мыслишка… (обращаясь к Виктору) Ты, Витек, иди, погуляй пока, мне со старым боевым товарищем перетереть надо.

Виктор пожимает плечами, зачем-то подмигивает, уходит.

ГОРБУНОВ: За кордон собрался?

СЕРЕБРОВ: С чего ты взял?

ГОРБУНОВ: Ты меня за дурака-то не держи. Облапошить как тогда, в окопе, не удастся. На что тебе золото? В СССРе жить? И прятаться вечно? И для мусоров отмазки придумывать, с чего у тебя такая шикарная жирная жизнь? Не, Сашко, я тебя знаю, ты на край света забрался не для того, чтобы купить себе «Победу» и вставить золотые зубы. Куда собрался-то? Отсюда куда стопы направишь?

СЕРЕБРОВ: А ты со мной намылился что ли? С какого хера мне тебя с собой тащить?

ГОРБУНОВ: Ты, Сашко, всегда был уверен, что ты самый умный и самый хитрый. Но представь, что и вокруг не дураки. Так и быть, скажу «какого хера». У меня в Перми есть приятель лагерный, сидели вместе. Маклер серьезный.

СЕРЕБРОВ: Кто?

ГОРБУНОВ: Ты и этого не знаешь? Документы выправит лучше настоящих. С этой ксивой садимся на поезд в той же Перми — и аляулю!

СЕРЕБРОВ (задумавшись): В принципе, звучит заманчиво. Только почему в Перми-то?

ГОРБУНОВ (насмешливо): А ты куда собрался отсюда ехать? Обратно в Свердловск? Вместе с туристами? Чтобы они потом к тебе на турбазу завалились по старой дружбе, или языками бы стали молоть, мол, был у нас такой взрослый дядя… Тебя как теперь зовут-то?

СЕРЕБРОВ: Семен Серебров. Для друзей просто Саша.

ГОРБУНОВ: Не узнаю тебя, Сашко, палишься раз за разом. Как ты думаешь, студенты эти совсем дебилы? Ни один из них не спросит: а почему это Семена зовут Сашей?

СЕРЕБРОВ: Может, ему это имя больше нравится.

ГОРБУНОВ: И никто другим вопросом не задастся, а, унтер-офицер Кулик?

СЕРЕБРОВ: Тише ты…

ГОРБУНОВ: Вот-вот, чтобы всю жизнь не бояться, мы с тобой с золотишком переходим Уральский хребет, спускаемся к Вишере, сплавляемся по ней до Красновишерска, оттуда до Перми рукой подать — и дело в шляпе. Там свои, помогут. И искать нас в случае чего будут в совсем другой стороне. А, кстати, студентам как объясним? Ну, что исчезли?

СЕРЕБРОВ: Да что они с того света расскажут?

ГОРБУНОВ: Ох, Сашко, смотри: а что как найдут их, опознают, зададут вопрос: а где Семен Серебров? И полетят ориентировки по городам и весям…

СЕРЕБРОВ: Это ты, Горбун, сильно поглупел за эти полтора десятка лет. Семен Серебров будет лежать вместе со студентами, изуродованный неведомыми злодеями до неузнаваемости. Так что нужен нам будет кто-нибудь вроде Витька, во-первых, поможет справиться с этими студентами, во-вторых — сыграет меня в этом водевиле. А в награду пообещаем Витьку, что дадим отшкворить эту блондиночку. Или темненькую симпатяжку. Или обеих, какая разница. А потом он рядом с ними и ляжет. И все будут гадать: что же это за таинственное убийство?

ГОРБУНОВ: Идея хорошая, не спорю. Башка у тебя всегда работала. И то, что мне рассказал — правильно. С одной стороны, вроде доверяешь, если бы меня положить там хотел, то не рассказывал бы. А с другой, я теперь с тобой втройне осторожным буду. Помню я тебя, Сашко, хорошо.

СЕРЕБРОВ: Ну вот и слава богу. Все надо обставить так, чтобы власти голову сломали — что там произошло? Убийство — не убийство? Может, просто замерзли? Может нечистая сила угробила лучших туристов института? А может какой природный катаклизм? Надо будет действовать аккуратно, следов не оставлять, перышками не баловаться. Тем более огнестрелом.

ГОРБУНОВ: Все складно. Только как мы втроем против восьми? Справимся ли, как мыслишь, унтер?

СЕРЕБРОВ (весело): А это как придумаем! Не ссы, ефрейтор! Прорвемся! Не такие задачи решали бравые бойцы, а?

ГОРБУНОВ: Ну да, всякое бывало, что уж говорить. Кстати, а что там за двое с вами приехали? Тоже туристы?

СЕРЕБРОВ: Да черт их разберет. Не Урал, а проходной двор какой-то (смеется).

ГОРБУНОВ: А мне вот что-то не смешно. И правда, проходной двор. Тут вот раньше мужик с девкой проходили — тоже странные, вроде татары, а вроде и нет, девка ему в дочки не годится, в любовницы — вроде не те отношения. А этот, который постарше — не знаешь, кто такой?

СЕРЕБРОВ (пожимая плечами): Нет. А что? Есть мысли?

ГОРБУНОВ: Да какие там мысли… Рожа знакомая какая-то, только не помню, откуда. Никак вспомнить не могу. А ведь точно раньше виделись… Ну, посмотрим. Ладно, давай возвращаться.

Прислонившись к стене сруба, не замеченный СЕРЕБРОВЫМ и ГОРБУНОВЫМ, забыв застегнуть ватные штаны, замер от ужаса вышедший помочиться ОЛЕЖКА ДИКИЙ. Надо бы ребят предупредить. Неужели они серьезно? Да нет, не может быть! Ну да, кругом лагеря, да и лесхоз этот из одних бывших зэков набран, но они же не посмеют? Тут же охрана, вохровцы, военные вокруг, да и как эти трое бандитов собираются справиться с хорошо тренированными ребятами? Трое против восьми?

Погоди, а кто тут из нас тренированный? Ростик? Да, Ростик может, он боксер. А Гуся? Нет, парень он, конечно, крепкий, но ведь не драчун, не боец! Люба с Зоей? Смешно. Тубор? Онищенко? Дорохов? Колычев? Сам Олежка? Господи, этого только не хватало. Он, хоть и вырос в деревне, ни разу не дрался. Просто не с кем было. Не было у них в деревне его ровесников. Правда, его в семь лет в интернат сдали, а вот там — уже да. Только не дрался, а били его нещадно. До сих пор вспомнить страшно. Как он боялся!

Да вот сейчас — не драка. Их будут убивать. Дик ощутил противный холод внизу живота, быстро застегнул штаны, но холод не прошел. Подташнивало. Бежать надо. То есть, как бежать? Оставить ребят одних? Бросить их? А что делать? Предупредить? Сказать, мол, Саша, весельчак и певец, чьи песни они старательно переписывали в тетрадки, собирается их всех убить? Что он на самом деле враг советской власти? И ему, конечно же, сразу поверят, ага! Засмеют, пальцем у виска покрутят и все равно на маршрут выйдут. А если вдруг поверят? А если нет? И Зоя поднимет его на смех. Но ведь тогда убьют и Зою! Олежка чуть не плакал от невозможности решить, что же делать. Представить Зою мертвой он даже в фантазии не решался. Впрочем, он и себя мертвым не представлял, совсем.

И даже то, что у другой стороны дома ожесточенно целовались Люба с Витьком, его совершенно не задело. Их будут убивать, а они целуются. Ну не дебилы ли? Бог с ними.

Витек же ожесточенно пытался прорваться сквозь все теплые кофты, ковбойки и прочие футболки, надетые девушкой, наконец это ему удалось, но теперь скатавшиеся кверху тугие слои одежды пережимали руку, не давали ладони пространства для маневра. Все равно нащупал грудь с затвердевшим то ли от холода, то ли от возбуждения соском.

— Не надо, Витя, не надо, — шептала Люба, отворачиваясь от губ парня.

— Да ладно тебе, — горячо шептал в ответ Витек. — Ну дай, дай, нравишься ты мне, нам хорошо будет, вот увидишь!

Он попытался засунуть руку девушки себе в брюки. Но та резко вырвала ее и отпрянула от него. Тогда он снова силой притянул ее к себе, попытался стянуть с Любы штаны и рейтузы, но тут уже она стала сопротивляться так отчаянно, что стало понятно: это не игра.

— Не надо, — она наконец смогла вырваться от него. — Дурак что ли? Здесь ты хочешь это делать? Ненормальный. И вообще, мне нельзя сегодня, понял?

То, что она девственница, она решила ему пока не говорить. Там видно будет. Развернулась, убежала в избу.

— Сука. Жопу побоялась отморозить. Интеллигенция гребаная, — бурчал Витек, застегивая ширинку. — Пожалеешь еще! Ох, пожалеешь.

ЯНВАРЬ 1959, ДНЕВНИК ЗОИ КОЛОМИЙЦЕВОЙ

Сегодня первый день пути. Рюкзак ничего тяжеленький. Да, от нас сегодня уходит Олежка Оленин: у него что-то вроде воспаления седалищного нерва, на лыжах он идти, конечно, не сможет. А так жаль. В наши рюкзаки распределили его груз — пригодится. Сегодня в последний день видим какую-то цивилизацию, печку, людей и т. д. Нас провожают, как дорогих гостей. Все поют, рабочие живущие в бараках, не пошли на работу, поют. Мы сидим и пишем песни. Как много среди рабочих очень талантливых, умных людей. Особенно Борода, он очень много знает, а борода рыжая-рыжая, и глаза тоже рыжие, коричневые. Ребята хорошо поют. А Ростик так играет на гитаре! Сегодня с Любой последний раз спали на кровати. Теперь уже в палатке, видимо, будем. Скорей бы в путь, встать на лыжи… Что еще я заметила — на меня как-то ужасно действует музыка в последнее время, гитара, мандолина и прочее… Какая-то я сентиментальная становлюсь, а турист должен быть жестким, сильным.

ЯНВАРЬ 1959, ДНЕВНИК ЛЮБЫ БЕРЕЗИНОЙ

Сегодня первый день движения по маршруту. Готовимся идти на лыжах. Олежка Оленин заболел, что-то с нервом ноги, в общем, радикулит, так что он уезжает домой и нас остается теперь девять, как в песенке про негритят: «один из них утоп, ему скололи гроб — и вот вам результат: девять негритят». Мама мне ее пела маленькой. Пока сидим, поем песни. Ребята — лесорубы — играют на гитаре, Ростик им подыгрывает, прямо за душу берет. Вообще очень люблю гитару и обожаю всех музыкальных людей. А ребята тут все неплохие, пляшут, музыкальные. Разговаривали с Огневым. Очень много он знает, с ним интересно. У него такая длинная рыжая борода, которая делает его старше. А еще тут есть Витя, который хорошо играет на гитаре и про которого я шутя говорила, что он мне нравится. После вчерашнего больше не нравится. Хотя немножко еще нравится. У мужчин все же намного более легкое отношение к этому. И все они, похоже, эгоисты. Так что прав был Коля тогда в поезде. Для них это все — «лабораторная работа».

Сейчас большинство ребят сидят здесь и поют песни, кажется в последний раз мы услышали столько новых хороших песен. Но мы надеемся, что Ростик заменит нам их в походе.

ЯНВАРЬ 1959, ОБЩИЙ ДНЕВНИК ГРУППЫ СОРОКИНА

Утром разбудил всех бубнящий говор Егорки и Герки. Погода хорошая, на градуснике -8°. Позавтракав, собирались долго: мазали лыжи, подгоняли крепления. Олежка Оленин сегодня уезжает обратно домой. Жаль, конечно, с ним расставаться, но ничего не поделаешь.

Вышли в 11:45. Идем вверх по реке Лозьва. Каждый торит тропу по 10 минут. Глубина снега в этом году значительно меньше, чем в прошлом. Берега реки скалистые, особенно правый берег, потом скалы попадаются все реже и, в конце концов, берега становятся пологими, сплошь покрытыми лесом…

ЯНВАРЬ 1959, СЕВЕРНЫЙ УРАЛ, СТОЙБИЩЕ КУРМАНТОВА

Майор Зингер готовился к операции основательно: у не успевшей протрезветь Татьяны выторговал две пары широких мансийских лыж, не оставлявших следов — лыжи были подбиты шкурой с оленьих ног, скользили вперед легко, а назад скатиться не давали, при подъеме в гору — незаменимая вещь! Ну и следить за туристами легко, конечно: узкие лыжи оставляют лыжню, а мансийские идут поверху, следов не оставляют. Сторговал две малицы — тоже штука нужная. В них, да с длинными чулками из шкур, никакой мороз не страшен. На Лее малица смотрелась, конечно, забавно, но с этим можно было совладать. В холщовых мешках лежало сало («Кошерное!» — хохотал Ашер), сухари, несколько липких карамелек («Чистая энергия! Сахар», — объяснял опытный майор), концентраты. В общем, их маленькая группа была готова к тому, чтобы идти по следу того, кто придет за золотом.

Виктор появился неожиданно, когда Ашер, откинув капюшон малицы, колол дрова и щипал лучину. Внимания на незнакомца посланец не обратил — манси себе и манси, подумаешь. Все они одинаковы. Зыркнул в избе на Лею — незнакомая девка, вроде симпатичная, но старуха позабавиться с ней не даст, а ссориться с манси было сейчас не с руки — пригодятся еще. Кивнул Татьяне: «Товар где?» Молча забрал увесистый кожаный мешок, не спросясь, налил чаю из закопченного чайника, стоящего на «буржуйке», схватил со стола кусок несвежего хлеба, пожевал. Судя по Татьяне, выпить в доме не было. Посидел немного, отдохнул, с сожалением посмотрел на молчаливую девку в малице на лавке («Хороша, сука! Но в следующий раз, не сейчас! Времени нет») и вышел. Ашер, не оборачиваясь, колол дрова, пока Виктор снова вставал на лыжи, топтался, сбивая снег. Посмотрел ему вслед только когда тот углубился в чащу, оценил величину мешка — серьезный груз! Кинулся в избу:

— Мадина! Вставай на лыжи, пошли!

Вытесанные из цельной доски мансийские лыжи оказались чудовищно тяжелыми. Мало того: крепление было таким маленьким, что даже совсем небольшая нога Леи входила в кожаное кольцо с трудом, и через несколько сотен метров петля крепления натерла через теплые бурки большие пальцы ног у самого ногтя. Идти стало просто больно. А если учесть глубокую нелюбовь Леи к зимним видам спорта, то должны были возникнуть сомнения вообще в успехе операции «догнать золотоношу». Лея уже все на свете прокляла, а гадкий майор («Халимов», — мстительно называла его про себя девушка) убежал далеко вперед, благо след от узких лыж Витька был хорошо заметен, а мансийские лыжи никаких следов не оставляли вообще. Лея только диву давалась. Когда, конечно, отвлекалась от боли в пальцах ног и мгновенно нахлынувших апатии и усталости.

Сколько это еще могло продолжаться — одному богу известно. Но тут Ашер остановился и замер, подняв руку, мол, тихо, Лея! Девушка с наслаждением остановилась, и тут же вздрогнула от ужаса: впереди, опираясь на лыжные палки, стояли двое мужчин и с интересом смотрели на израильтян. Один постарше, другой помоложе. Тот, что постарше, шутовски приподнял ушанку и произнес:

— Dr. Livingston, I presume? [14] — И захохотал. Ашер улыбнулся в ответ, хоть и напрягся, это было видно. Впрочем, он и хотел, чтобы это напряжение было видно. Пусть противник расслабится, подумает, что у него есть превосходство.

— Вы продемонстрировали недюжинное знание истории географических открытий. Удачно, что и я в курсе обстоятельств встречи путешественников Стенли и Ливингстона. Правда, в Африке в то время было гораздо жарче, isn't it? [15]

Образованный мужчина улыбнулся еще шире, развел руки в стороны и кивнул в знак согласия. Увидев, что Лея внимательно вглядывается в того, кто помоложе, весело объявил:

— Совершенно верно, Лея Наумовна! Наш юный друг — ваш родной брат Борис Наумович Фаерман, правда, теперь у него новый родитель, так что он — Огнев Борис Ильич. Ну так и вы теперь «геверет [16] Бен-Цур», не так ли? — и расхохотался.

«Какой-то он слишком веселый», — отрешенно думала девушка, рассматривая того, кто должен был оказаться ее братом Борькой. Ну да, похож, конечно. Очень похож. И выражение лица такое… Борькино, когда он о чем-то крепко задумывался. Неужели и правда он?

А вот Ашеру это все совсем не нравилось. И Борька не нравился, и особенной веселый этот.

— Ну, а вас как звать? — вежливо стиснув зубы, поинтересовался он у веселого.

— Зовите меня — товарищ капитан, — улыбка постепенно исчезала с лица незнакомца. — Можно Николай Евгеньевич. Как к вам обращаться — не спрашиваю, все равно не скажете правды, да ведь? В отличие от меня, кстати.

— Ну почему же, — отозвался Ашер. — Зовите меня «господин майор». Или товарищ Халимов, Можно Анвар Бахтиярович, как вам больше нравится.

— Ишь ты, майор Халимов! — воскликнул капитан Смирнов. — Вроде помладше меня, а на целое звание впереди! А можно я Лею Наумовну не буду звать «товарищ Нурмухамедова»?

— Можно.

— Кстати, у нее какое звание?

— Мадина Нурмухамедова на данный момент рядовая.

— Ну ничего, какие ее годы!

— Да и вы, товарищ капитан, еще дослужитесь. До майора, а то и до полковника!

Пока эти двое изощрялись в остроумии, Лея и Борька рассматривали друг друга.

— Пятнадцать лет не виделись, — наконец выдавил из себя Борис. — Но узнать тебя можно.

— А я тебя б не узнала, — призналась девушка. — Я твое лицо плохо помнила, совсем же маленькая была… А сейчас поняла — это ты. Но если б не сказали…

— Ты идиш помнишь немного?

Лея помотала головой.

— Нет, я и русский-то не помнила совсем, спасибо вон ему, — она кивнула в сторону майора. — Заставил заговорить снова.

— Это хорошо, — Борис просто не знал, о чем сейчас говорить. Расспрашивать — как ты жила эти пятнадцать лет? — было глупо, начать рассказывать о себе — еще глупее.

— Слышь, молодежь! — крикнул Смирнов. — Вы еще наговоритесь, а вот нам, старикам, теперь пора.

Ашер сжался в пружину, поняв, что сейчас речь пойдет о главном.

— В общем, так, израильские коллеги, друзья-соперники, — начал кгбшник. — Делать вам здесь больше нечего. Давайте-ка — кр-р-ругом! — и в Курмантово обратно шагом марш!

— Это с какой же стати?

— Вы Александра Кулика прибыли искать? Он же Сашко, он же Семен Серебров? — не дождавшись ответа, Смирнов продолжил. — Мы его обнаружили, опознали — он показал на Бориса. — Вот, главный свидетель тех лет опознал его. Личность установлена, операция переходит в заключительную фазу, Комитет госбезопасности задерживает злодея и отдает под наш советский суд, который определит ему суровое, но справедливое наказание.

— А с чего ж это вы его задерживать будете, а не мы? — Ашер не обращал внимание на ерничанье кгбшника.

— А с того, майор, что вы ему сразу башку открутите, я вашу манеру знаю, до суда не доведете. А с меня строго спросят, за каким хреном я вот этого юного красавца к работе привлек, полстраны исколесил, народные средства потратил, если отчитываться за успешное проведение операции будет Мосад ил кто там у вас? Шин-Бет?

— Мы неправительственная организация, — не разжимая зубы процедил Ашер.

— Да знаю я, «Мстители», понимаешь, «НекАма» или как вас там?

— «НекамА», — коротко поправил Зингер.

— Да без разницы, — неожиданно злобно бросил Смирнов. — В общем, развернулись — и обратно к манси. А я так и быть, потом дам вам уйти из Союза. Заметь, майор Халимов, доброта моя границ не знает, я даже не спрашиваю, как вам удалось в Советский Союз попасть, и что здесь делает представитель капиталистических спецслужб. — Он поднял руку, останавливая Ашера, который хотел что-то возразить. — Не надо песен, я все же капитан госбезопасности и что-то понимаю в этих делах. Так что как прибыли, так и валите из Союза, черт с вами. Но Борьку не пущу, чтобы у тебя, девонька, даже мыслей таких не было — Лея вздрогнула. — Давайте, время не теряйте, все, уходите.

— А если нет?

— Ну на «нет» у меня есть очень весомый аргУмент! — капитан показал длинный черный пистолет, который как-то ловко вытащил из-за пазухи, казалось, не расстегнув телогрейки. — Новая отечественная разработка! Тяжелый зараза, но целых 20 патронов в обойме и бьет — загляденье! Даже очередями, представляешь, майор? Сразу предупреждаю: сюрпризов не люблю, мужчина я нервный, работа такая. Поэтому прошу без фокусов, без долгих споров и разговоров отправляться в обратный путь. До скольки сосчитать, прежде, чем я начну психовать? — весело осведомился он.

— Да хоть до одного! — спокойно сказал Ашер. — Ты понимаешь, что пока мы сейчас тут с тобой стоим и соревнуемся, кто кого переговорит, Сашко может уже студентов убивает? Так что теперь я буду демонстрировать широту души («А его русский заметно улучшился! — отметила Лея. — Или он просто раньше придуривался и не показывал, что говорит отменно? Скорее всего!»). Поэтому предлагаю, раз уж твой Борис его опознал, молодых наших и в самом деле отправить обратно. Они же нам не нужны уже, правда? А мы с тобой двинем злодеям наперерез. Один ты не справишься.

— Да с чего вдруг студентов-то убивать-то?! — расхохотался кгбшник. — Вот вы, евреи, перестраховщики! Один восьмерых? И зачем?

— С чего ты решил, что он один? Только что к нему ушел посланец с золотом…

— Врешь! — Смирнов резко посерьезнел.

— С какой стати мне врать? А там, глядишь, и еще кто из дружков подтянется. Так что не один он.

— Да, — протянул капитан. — Тут бывших власовцев много. Это правда. Может, кого из бывших увидел, не исключено.

— Ты воевал? — спросил майор.

— Не пришлось, опоздал, — мрачно ответил Николай. — Я ж с 27-го года, когда призвался, считай, все кончилось уже.

— А я с 28-го, — хмыкнул Ашер. — И успел повоевать.

— Партизанил что ли?

— Вроде того.

— А, ну там у вас тоже заваруха была недавно…

— И давно тоже была. У нас их было, есть и будет, к сожалению. Но я и на мировую успел. Попартизанил. Так что, как ни крути, а опыта у меня больше твоего, думаю.

— Ну это как сказать?! — обиделся кгбшник. — Я тоже не в кабинете на попе сижу.

— Неважно. Просто мы с тобой сейчас теряем драгоценное время, если прямо сейчас выйдем, только к ночи там будем, если не к утру, а это значит — можем не успеть.

— Да на хрена ему их убивать-то? Свалит по-тихому в лучшем случае.

Ашер внимательно посмотрел на Николая. Лея и Борис переминались, смотрели то на одного, то на другого, молчали. Да и что можно было сказать? Постепенно пробирал холод, стояли ж на месте, не двигались. Лея чувствовала, что сейчас у нее застучат зубы, но пока сдерживалась.

— Ты придуриваешься, что ли? Вас чему там учат?!

— Нормально учат.

— Головой думай: ушли из города девять студентов и один взрослый инструктор турбазы, а вернутся девять. Это если они не кинутся на его поиски. Оно ему надо? А если не кинутся — что они расскажут, куда делся десятый?

— Восемь вернутся.

— Что? Почему восемь?

— Один заболел, уже уехал.

— Ну тем более. Так что они ответят? Что один исчез в неизвестном направлении? А вы его не искали? — спросят их твои коллеги. — Как вы могли бросить товарища в беде, одного? А вдруг он заблудился? Надо немедленно поисковую операцию, спасать человека! И в результате его красиво берут с золотишком. Или нет. Ты же Сашко изучил уже? У нас это называется «профайл»…

— Почему?

— От английского profile — что-то вроде психологического портрета, такой историко-биографический очерк, модель поведения. Кулик — злой, жестокий, необыкновенно хитрый и коварный враг. Я думаю, расчет у него такой: вместе с дружками перебить студентов, изуродовать, чтобы сложнее было идентифицировать, может подкинуть вместо себя девятый труп. И уйти. Да ты пистолетик-то свой, который очередями — спрячь, хватит, наигрался уже! Туристов хватятся дней через десять, когда они по плану должны вернуться. Пока организуют поиски, пока найдут трупы, пока разберутся что к чему — он уже в Турции будет.

— Почему в Турции?

— Ну в Иране, Афганистане, на Северном полюсе — какая разница? Далеко, в общем. И с золотом, понимаешь? А мы с тобой теряем драгоценное время!

Смирнов задумался. Лея с Борисом тоже замерли, ожидая решения. Наконец, кгбшник тряхнул головой:

— Вообще-то звучит логично. Но если он там с дружками, может, нам парня-то с собой взять?

Ашер пожал плечами.

— Лею одну отпускать нельзя. Заблудится. Ты по азимуту умеешь ходить? — обратился он к Борису. Тот отрицательно помотал головой. — И как вы собирались этого скота ловить — уму непостижимо. Один мыслить не умеет, за пистолет хватается, второй вообще ни хрена не может!

— Ну ты поосторожнее! Выбирай выражения! Я может кое-чего побольше твоего умею! — ощетинился Смирнов. Борис тоже обиделся.

— Да ладно тебе, обиделся он! — отмахнулся Ашер. — Короче так: Лея! Свои лыжи отдаешь товарищу капитану — это прозвучало с издевкой, но Николай решил не обижаться. — Мы с ним рванем вперед, чтобы времени не терять. Вы — за нами. Борис! За сестру головой отвечаешь! Идете по лыжне этого… черт где она, натоптали уже тут… А, вон! В общем, по ней, старайтесь не отставать. А, все равно отстанете, — махнул он рукой. — Через десяток километров будет летний чум манси, он, конечно, без шкур, но при желании там можно нарубить лапника, закопаться в снег и переночевать, если до темноты не успеете нас догнать. Не комфортно, конечно, ну ничего, зато брат и сестра наконец-то вместе. Ну, хватит, погнали! Отстаем мы капитально… Эх, поздно вышли, да еще тут кучу времени потеряли.

И откуда он все это знал?!

ЯНВАРЬ-ФЕВРАЛЬ 1959, СЕВЕРНЫЙ УРАЛ, ВЕРХОВЬЯ РЕКИ АУСПИИ - СКЛОН ГОРЫ ХОЛАТ-СЯХЫЛ

Этот поход выдался тяжелым, да и спали накануне совсем мало — флиртовали, спорили, пели песни, но и теперь заснуть Зоя все равно долго не могла. Сначала ответственно записала все события в дневник — ей же поручили вести летопись похода! Потом долго ворочалась, вспоминая поселок лесорубов, прошедшую ночь, наглый взгляд этого алкоголика, как его — Борис, кажется — который так на нее смотрел, что внизу живота становилось тепло. Нет, понятно, что с этим уродом у нее ничего быть не могло, просто соскучилась по таким взглядам — наглым, сальным, оценивающим. Тьфу, до чего ж она развратная, оказывается! Самой не противно?

А вчера в палатке, когда все угомонились, Зоя демонстративно легла подальше от Геры, мол, там печка слишком горячо пышет, невозможно. И легла у самого дальнего края, там где Гуся Сорокин. А Любка, зараза, улеглась рядом с Герой, который был дежурным, так что спал у выхода, чтобы пораньше выбраться и готовить завтрак. Нет, понятно, что там ничего и быть не может, но все равно неприятно. И вообще — иди-знай, что у них там с этими поцелуями, с любовью, без любви. Да нет, Любка не такая. Да и дни у нее не самые подходящие, неожиданно злобно подумала Зоя и сама на себя рассердилась: ну как можно быть такой бессовестной.

Егор остался следить за костром, остальные улеглись, скоро засопели — день был трудным, с непривычки и переход был тяжелым. Зоя закрыла глаза, пытаясь заставить себя уснуть, и сквозь дрему почувствовала, как кто-то погладил ее по руке и прошептал: «Зоя…» Гуся? Да нет, не может быть! Почудилось. Или нет? И с этими мыслями заснула, чему-то во сне улыбаясь.

Утром погода была отличной: светило солнышко, ослепительно сверкал снег, сияло пронзительно голубое небо, подморозило. А на костре уже булькало ведро с кашей — из концентратов, но все равно вкусно! Да еще и котелок висел, от которого шел дурманящий аромат какао. «День будет хорошим!» — засмеялась Зоя, остальные на нее удивленно посмотрели. Но, собственно, настроение было прекрасным у всех.

Пока собрались, пока уложились — было уже поздно. «Расслабились ребята, — недовольно пробурчал Сорокин. — Как можно выходить на маршрут после полудня? Вообще уже распустились! Вы туристы или кто? У нас не увеселительная прогулка, а четко продуманный туристический поход по заранее проложенному маршруту. Так что — чтобы это было в последний раз»! Все радостно закивали, ну да, конечно, в последний раз, кто бы спорил?! Перед выходом теперь уже Гуся всех задержал: решил построить лабаз, сбросить туда не самые нужные при восхождении вещи, чтобы идти дальше налегке. Рустик со вздохом положил в снежную яму гитару, спустив струны, чтобы не полопались — пару вечеров попоем а-капелла. Туда же в яму скинули лишние продукты, всякую мелочевку, которая, были уверены, точно не понадобится.

Пока балагурили, да толкались, да фотографировались — погода испортилась. Небо затянули серые тучи, ни с того, ни с сего поднялся ветер, принесший колкие крупинки льда. Вышли на маршрут, натянув капюшоны, завязав все завязки и застегнув все пуговицы, но когда вышли из леса на открытое пространство, тут уж пришлось идти чуть ли не до земли согнувшись, чтобы укрыться от ветра, который с каждой минутой становился все сильнее. И дул, паразит, прямо в лицо студентам, замедляя и без того не быстрое скольжение лыж. Через пару часов стало понятно, что ни о каком восхождении не может быть и речи: резко начало темнеть. Через час будет тьма египетская, думала Зоя, вообще ничего не увидим, как будем палатку ставить?

Гуся, шедший немного впереди, поднял руку, колонна остановилась.

— Все, ребята, ставим палатку, ночуем здесь.

— На гору не пойдем? — спросил кто-то — из-за метели Зоя не поняла кто.

— Какое пойдем?! Нам бы тут успеть поставить все как положено!

— Давай через перевал на западный склон выйдем, — предложил Серебров. — Там мы хоть от ветра укроемся, и там лес, не так холодно.

— Идти через перевал — время терять, — решительно сказал Гуся. — В темноте не будем палатку ставить. Давайте тут отабориваться, пока хоть что-то видим.

Даже сквозь снежный туман было видно, что Сереброву очень не понравилось решение лидера.

— Боюсь, Игорь, что мы потом сильно пожалеем о таком решении…

— Пожалеем или нет — меня не волнует! — резко ответил Сорокин. — Я руководитель похода, я несу ответственность за все, что тут происходит, и я же отвечу за свои решения. Это, надеюсь, все усвоили? А теперь — палатка. Объявляю холодную ночевку!

Ну вот, расстроилась Зоя. Так всегда. Стоит кому-то усомниться в гении Гуси, как он тут же делает всем еще хуже. Ну какая ночевка в такую погоду без печки? Главное, что из леса даже дрова с собой прихватили, чтобы печку разжечь, а он решил власть употребить, вот же какой! Какая еще холодная ночевка в этой ветхой, постоянно расползающейся от старости палатки, сшитой когда-то давно из двух и трещавшей по швам. Теперь всю ночь будем трястись от холода. И горячего не поедим…

Впрочем, возражала Зоя сама себе, по правилам похода высшей категории один черт надо было когда-то устроить холодную ночевку. Но почему сейчас-то? Можно было дождаться погоды получше. Да он просто ревнует к Сереброву, усмехнулась она про себя. Тот старше, опытней, ребята ему симпатизируют, он мог вполне быть лидером группы, а Гуся не хочет ни с кем делить ни власть, ни симпатию. Ну и бог с ним.

Стынущими, не сгибающимися руками разровняли площадку, кинули на нее лыжи креплениями вниз, воткнули палки для растяжки. Заканчивали уже в полной темноте, подсвечивая фонариками — у Гуси был китайский круглый фонарь, а у Сереброва армейский трехцветный. Ну цветастость его была ни к чему, а вот то, что быстро садилась батарейка, было серьезной проблемой.

Наконец-то забрались в палатку, попили из фляжек холодное утреннее какао, решили перекусить хлебом с салом. Палатка под ветром ходуном ходила, тряслась так, что казалось вот-вот расползется на части, в щели и незашитые дыры задувало холодом, но ребята все равно стащили с себя лыжные ботинки, вынули из рюкзаков кто тапочки, кто валенки. Ботинки выставили у края палатки, заодно его и придавив. Все равно к утру они так задубеют, что придется отогревать, прежде, чем обуть, так и так надо будет костер развести.

Егор своим финским ножом нарезал сало на тонкие пластинки, Люба доставала из холщового мешочка сухари, когда на палатку что-то рухнуло, пошатнув ее, чуть не сдвинув с места. Затем еще и еще.

— Лавина! — страшным голосом завопил Серебров. — Лавина! Бежим!

Егор, как был, полоснул скользкой от сала финкой по брезенту, но тот только подался под нажимом, не разрезал полог. Вытащил нож и Серебров, и они вдвоем с Онищенко кромсанули палатку так, что образовалась дыра, вполне достаточная, чтобы пролез человек.

«Зачем они режут палатку, — ужаснулась Зоя. — И так она вся на ладан дышит, опять потом зашивать целый час!» Правда, тут же поняла — зачем. Выход был уже закрыт, завинчен на деревянные палочки, которые имели свойство перекручиваться, да еще мудрые конструкторы расположили их снаружи палатки, из-за этого выйти из нее утром иногда был целый проект. Вдобавок они сами завесили выход простыней, как пологом, чтобы не задувало. Так что правильно мальчишки сделали, снова подумала Зоя, потом зашьем, а сейчас надо бежать!

Все это пронеслось у нее в голове за пару секунд, а студенты уже посыпались из палатки и бросились вниз по склону. Зоя машинально отметила, что от неожиданности и страха ломанулись-то они в носках и без телогреек, которые остались лежать под рюкзаками на полу палатки. Ростик выскочил в снежную темноту в одном валенке вообще, она запнулась об этот валенок, когда вылезала. Черный такой, не спутаешь. Да и сама хороша, обнаружила она, выкатившись через разрез: на ногах одни носки. Правда, три пары, а верхние еще и с меховым подбоем. Но все равно, на таком морозе это обувь не заменит — сразу стало холодно ногам, как только ступила на твердый наст.

Огляделась. Погодите, какая лавина? Даже в темноте было видно, что никакой лавины нет, просто на крышу палатки кто-то сбросил несколько комьев снега. Зоя хотела броситься вслед за всеми вниз по склону, но остановилась.

— Эй, вы куда?! — закричала она, пытаясь перекричать треск полощущейся палатки и шум ветра. — Нет никакой лавины! Назад!

— Рот закрой, — раздался рядом чей-то голос. Зоя обернулась. Прямо за ней стоял Семен, он же Саша Серебров. — Тихо. Рот закрыла и вниз пошла.

— Саш, ты что? — изумилась девушка и тут же получила удар в лицо. Легкий, но обидный и очень болезненный. Ослепила острая боль. «По носу треснул», — Зоя заплакала, пытаясь вытереть кровь тыльной стороной ладони. Серебров ее подтолкнул:

— Иди, давай!

Зоя пыталась понять, что происходит — и не могла. Что случилось с Сашей, таким галантным и вежливым, которого она считала чуть ли не своим кавалером? Серебров время от времени подталкивал ее в спину, от чего она спотыкалась, в темноте и так ничего не было видно, и она даже пару раз упала, но Саша не помог ей подняться, наоборот, так больно пнул по почкам, что Зоя вскрикнула. Через силу поднялась, шатаясь, двинулась дальше, чувствуя, что сходит с ума от невозможности понять, что происходит.

Тут же налетела на скрытый под снегом камень, упала, со всего маху ударилась лицом о твердый снежный наст. Было больно и очень обидно. «Может, он так пытается нас в чувство привести, не дать расслабиться? Все же инструктор, взрослый, опытный человек. Но разве так делают? Так же он нас только сильнее запугивает. Ему это совсем не подходит. Он же веселый, песни поет, а тут такой… что страшно! Может, это он сам так лавины перепугался?» Логично это все объяснить было нельзя.

Через бесконечно тянувшиеся четверть часа Серебров довел ее до кромки леса, где стоял огромный кедр. Под ним Егор и Гера разводили костер, и когда он разгорелся (все же туристами они были опытными, костер на ветру разводить умели, пусть не с одной спички, но все же), то стало видно, какими бледными были ребята. И не только от мороза. У костра стояли двое чужих. В одном Зоя с изумлением узнала лихого гитариста Витька, второй — взрослый мужик лет тридцати пяти, держал в руке пистолет. Господи, да что же происходит-то?!

— Вот так, ребятки, — неожиданно ласково начал Серебров. — Тут наши пути расходятся. Мы с моими корешами уйдем в одну сторону, вы — в другую. Лыжи мы вам не дадим, есть запасная пара в лабазе — и хватит с вас, все вы опытные путешественники, авось не замерзнете. И нам совсем не интересно, чтобы вы быстро вышли к жилью. Нам интересно, чтобы вы вообще не вышли, но мы же не звери какие.

И он засмеялся.

— Одеться-обуться хотя бы дашь нам? — спросил Гуся, он весь трясся, но старался взять себя в руки, как руководитель.

— Не, не дам, — осклабился Серебров. — Считайте, что у вас экзамен на выживание в экстремальных обстоятельствах.

— Слушайте, туристы, да вы что? — закричал Ростик. — Нас восемь здоровых молодых ребят, их трое старперов, да накостылять им и все!

— Ну, накостыляй! — заржал Витек, на которого с изумлением смотрела Люба. Надо же, этот урод ей когда-то нравился. Что с ней случилось тогда?

Витек, конечно, не знал, что Ростик боксер, недооценил соперника, поэтому от удара закрыться не успел, получил прямой в челюсть с правой и тут же — апперкот снизу левой. Отлетел чуть не на пару метров и сел на снег, мотая головой и пытаясь очухаться от неожиданного нападения. Тогда второй мужик резко и сильно ударил Ростика по затылку рукояткой пистолета, от чего тот схватился за голову и рухнул вниз лицом.

Мужик прицелился, но Серебров едва заметно покачал головой, мол, не надо. Ростик продолжал лежать, не двигаясь. «Неужели убил?!» — с ужасом подумала Зоя. Все происходило как бы не с ней, как бы в каком-то фильме, который она смотрела со стороны. Ну не может же такого быть, правда? Это все какое-то массовое помешательство.

Витек наконец пришел в себя, встал, помотал головой и неожиданно засмеялся:

— Что, интеллигенция? Не вышло? Вот так оно и будет с вами со всеми! — указал он на лежащего Ростика. — Сопротивление бесполезно, вы окружены! — И захохотал, придвинулся к Любе, схватил за ягодицы. — Правда, Любаха? Сопротивление бесполезно? Да ведь?

— Ты обалдел? — Люба резко развернулась и влепила ему пощечину.

— Что-то студенты сегодня совсем оборзели, — промычал Витек и без размаха ткнул девушку кулаком в лицо. Что-то хрустнуло, Люба без крика повалилась на снег. На руке Витька что-то блеснуло. «Кастет», — догадалась Зоя.

«Они девушек бьют! — Зоя все не могла поверить, что это наяву. — Значит, тормозов у них совсем нет. Они же и убить могут. Он же уголовник! — вдруг вспомнила она. — Он не сказал, за что сидел, вдруг за убийство? Мама… Еще и кастет этот. Нет, не будут же они нас всех убивать, этого просто не может быть!»

— Еще кто-то хочет? — злобно спросил Витек. Туристы не тронулись с места. Второй мужик держал пистолет наготове.

«Их шесть здоровых тренированных парней, — разозлилась Зоя. — Ладно, Ростик уже не в счет. Пять. Они впятером не могут с тремя справиться? И мы бы с Любой помогли. Ах, да, у них же оружие, но неужели они осмелятся? Да нет! Мы же в Советском Союзе, здесь такого просто не может быть. Просто не может быть», — повторяла она раз за разом как мантру.

— Вот, друзья мои, такие дела, — спокойно начал Серебров. — Витек хоть и не все науки превзошел, но тут он совершенно прав: сопротивление бесполезно. Мой товарищ Василий Андреевич очень хорошо умеет стрелять, к тому же он просто неимоверный драчун! Как и Витек, кстати. Шансов у вас никаких, потому что я тоже сегодня совершенно на другой стороне, что поделаешь. Так что справиться с нами у вас не получится, остается одно: делать то, что я говорю. Посему: до утра посидите у костерка, а потом — в обратный путь. Ну, или если все же захотите перед этим покорить гору Лунт-Хусап — милости прошу, я не возражаю.

Витек гнусно заржал. Зоя разрыдалась. Мальчишки стояли, не двигаясь.

— Раз все понятно, — продолжил после паузы Серебров. — Тогда всего доброго. Мы пошли.

Троица двинулась вверх по склону. Туристы молчали.

— Ну, и что теперь будем делать? — спросил Егор.

— А ты что предлагаешь? — раздраженно взорвался Сорокин.

— Ты бы так с ними разговаривал, тут ты смелый, а тогда язык в жопу засунул!

— Ты псих что ли, Егор? — Гера оттащил Онищенко, уже готового кинуться на Гусю.

— Да, тут вы все орлы! — саркастически сказала Зоя. — Вы бы и правда так себя вели бы минут пять-десять назад, кинулись бы на них, не одолели бы? Их же всего трое! А на ваших глазах девушку бьют, и никто с места не стронулся. Подонки вы, больше никто!

Зоя кинулась к Любе. Та была без сознания, лицо, освещенное бликами костра, было в чем-то черном. В крови. Одного глаза вообще за чернотой видно не было. Зоя приложила к ране снег, Люба пришла в себя, замычала, страшно сверкая одним глазом, на губах вздувался и опадал темный пузырь…

— Пойми, дело не в том, что их трое, а в том, что у них оружие. — Заговорил Гуся. — Что можно сделать против пули?

— А нож у Егора зачем на поясе висит всю дорогу? — закричала Зоя. — Ростик вон не побоялся ни пистолета, ни кулаков.

— Ну вот ему голову и проломили, — тихо сказал Тубор, присевший около Севостьянова.

— Он умер? — ахнула Зоя.

— Типун тебе на язык. Жив. Только без сознания.

Остальные виновато потупились. Люба села, помотала головой, обхватив ее руками. И неожиданно решительно и четко сказала:

— Я с вами, трусами, здесь оставаться не собираюсь.

— И куда ты пойдешь? — спросил кто-то.

— Какая разница? Выкопаю у ручья в снегу яму, пережду до утра, там видно будет.

— Я с тобой, — Тубор подошел к Любе, приобнял, помог встать.

— Я тоже, — сказал тихий Сережа Колычев, которого в походе было не слышно, не видно, а тут решил проявить характер.

— Никто никуда не идет! — взорвался Сорокин. — Я руководитель похода и я вам запрещаю!

— Да видели мы, какой ты руководитель, — и все трое скрылись в темноте. Мальчики поддерживали Любу, у которой заплетались ноги.

Тут уже Ростик застонал, перевернулся. Открыл глаза.

— Тут он замерзнет, его надо в палатку! — Зоя присела рядом с парнем, пытаясь в дрожащем свете костра осмотреть рану.

— Как мы его туда поднимем? — Сорокин не мог отойти от поражения, которое только что потерпел.

— На ручках, как, — раздраженно бросила Зоя. — Поднимайте Ростика, ребята.

Ростик повис на плечах у Зои и Сорокина.

— Хорошо, идем, — попытался реабилитироваться и вновь взять инициативу Гуся. — Егор и Гера — остаетесь у костра, поддерживайте его. Мы к палатке.

— Обувь захватите, — мрачно сказал Гера. — А то мы тут сдохнем от холода.

Егор ничего не сказал, только подобрался поближе к огню. Руки у него покраснели и подозрительно дрожали. Босой Гера пытался как можно больше двигаться, собирая валежник и обламывая сучья у кедра: костру нужны были дрова.

ЯНВАРЬ-ФЕВРАЛЬ 1959, СЕВЕРНЫЙ УРАЛ, ПАЛАТКА ГРУППЫ СОРОКИНА

Завернувшись в одеяла, оставленные туристами, Серебров, Горбунов и Витек, подсвечивая себе фонариком, рассматривали сваленные на полу вещи.

— О, сало! — Обрадовался Витек. — Как я люблю, с мяском! — и тут же кинул себе кусок в рот, зажевав найденным тут же сухарем. Не переставая жевать, нашел флягу, встряхнул, отвинтил крышку понюхал. — Спиртяга! Ура! Да под такую закуску!..

— На место поставь, — бросил Серебров.

— С чего бы? — Недобро изумился Витек.

— Ты, Витек, парень хороший, надежный, но недалекий, — начал Серебров. Витек задумался: может, обидеться, да накостылять ему? Хотя нет, скорее, тот сам ему накостыляет, несмотря на кастет, вон какой здоровый. Поэтому стал слушать.

— А раз так, то слушай старших товарищей, которые тебе плохого не посоветуют. Представь, что палатку найдут — а ее рано или поздно найдут. Станут разбирать вещи, найдут фляжку — спиртом пахнет, а спирта нет! Вскроют студентов — алкоголя в организме нет, так кто, спрашивается, «спиртягу» укантропупил? Кто-то до выпивки охочий. И начнут искать, а кто же это у нас за последнее время исчез из района? Ага, Горбунов Василий Андреевич и Корольков Виктор Потапович. И кинутся красноперые за нами в погоню. Мне-то по фиг, я уйду. А ты, брат, готовь лоб к зеленке. Теперь понятно, почему нельзя этот спирт пить?

— Понятно, — буркнул Витек. — Ну сало-то можно?

— Сало можно, — разрешил Серебров. — Они его ели, на вскрытии обнаружат. И вещей никаких не трогать, ни денег, ни фотоаппаратов — ничего. Пусть мусора голову сломают, кто это студентов погубил и почему ничего не взял. Поэтому и трогать их нельзя, ни ножом, ни пулей. И член свой попридержи, а то я видел, как ты на эту белобрысую пялишься. Никаких поебушек, понял? — Витек с недовольным видом кивнул. Хотел что-то сказать, но вовремя передумал.

Какое-то время жевали, прислушиваясь, как гудит ветер и не идет ли кто.

— Думаешь, замерзнут студентики-то? А, Сашко? — спросил, помолчав, Горбун.

— А куда им деваться! Все будет сделано, как будто какая-то сила их вынесла из палатки без одежды и обуви, и все они трагически замерзли, не сумев вернуться под разрезанный кров. Несчастный случай. Ничего не попишешь.

— Ты всегда был умным, зараза, — усмехнулся Горбун.

— Есть такое. Только надо бы проследить, что они там делают, живы ли? Глянь, Витек, костер еще горит?

Витек выглянул в разрез палатки.

— Горит еще.

— Надо бы их поторопить на тот свет. Пойдем, потушим последнюю надежду. А под утро манси Курыкин нарты подгонит, спустимся с хребта с ветерком, ищи-свищи.

И все трое вылезли из палатки и отправились вниз по склону.

ЯНВАРЬ-ФЕВРАЛЬ 1959, СЕВЕРНЫЙ УРАЛ, ЛЕТНИЙ ЧУМ МАНСИ БУХТЫРИНА

Конечно же Лейка с Борькой безбожно отстали. Два коллеги-соперника резко приняли вперед на мансийских лыжах, а брат с сестрой с непривычки сначала несколько раз падали, помогали друг другу подняться, неуклюже двигались дальше. Оба старались дышать как можно экономней, тут уж было не до душевных разговоров, да и неловко пока было как-то. Столько лет прошло, у каждого своя жизнь. Но все же мы брат с сестрой, думал каждый из них.

Лея сначала еще считала шаги до чума, Ашер сказал «десяток километров», но это могло быть и пятнадцать и восемь, так что скоро она сбилась со счета и просто старалась ровно дышать, размеренно двигать руками и ногами, и следить за лыжней — Борис шел за ней, чтобы не потерять, если, не дай бог, отстанет.

До чума добрались уже в сумерках, Борис отправился рубить финкой лапник, накидывая его на голые жерди, чтобы было какое-то подобие шалаша, развел костер у входа в чум. Все это время Лея стояла, закрыв глаза, прислонившись к дереву. «Я бы могла стоя спать», — подумала она и хмыкнула. Борис с удивлением взглянул на нее, но промолчал — сил говорить уже не было.

Достал из рюкзака банку рыбных консервов, открыл ножом. Пахли они отвратительно, есть Лее совершенно не хотелось, просто погрызла сухарь, попила воды из Борькиной фляжки, и все. А Борис с аппетитом умял всю банку (после чего отвратительно стало пахнуть уже от него, но Лея старалась не обращать на это внимания).

Отдыхать легли на толстый слой нарубленных молодых березок, покрытых лапником лиственницы. Лея с наслаждением вытянула ноги, от костра тепло задувало внутрь шалаша. «Жить можно», — подумала она, в очередной раз с удивлением обнаружив, что подумала на русском, а не на иврите, как обычно.

Глаза слипались, голова кружилась от усталости.

— Тетю Веру повесили, — неожиданно сказал Борис. Лея вздрогнула и повернулась к нему. — Ты знала?

— Нет…

— Из-за нас повесили, за то, что нас укрывала. Я теперь все время об этом думаю. И этого Сашко хочу поймать, чтобы хоть как-то оправдаться за то, что жив. А она — нет. Для того и с Николаем Евгеньевичем пошел.

Лея молчала, не знала, что сказать.

— У нас в гетто был подпольный комитет, который переправлял евреев в лес, там был партизанский отряд. Ну как партизанский — семейный. Поезда под откос не пускали, на комендатуры не налетали, засады на дорогах не делали. Просто охраняли детей и стариков, иногда от полицаев отбивались. А когда приходили каратели — меняли место, и все по-новой: рой землянки, таскай ветки, носи воду. Я так почти год жил. Зимой было тяжело. Очень. И жрать все время хотелось.

— Тебе ж только восемь лет было, да?

— Ага. Винтовку я бы не удержал, конечно, по хозяйству в основном. Так и прибился к завхозу нашему. Он меня потом усыновил, когда наши пришли.

— Он тоже был еврей?

— Конечно. Илья Семенович. Огнев. Только почему был? Он и сейчас еврей. Знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Видела рыжего мужика в поселке лесорубов?

— Да.

— Это он.

— Кто он, Огнев?

— Ага.

— А ты знал об этом?

— Нет, конечно, его же посадили быстро очень.

— За что?

— Да он что-то там брякнул, когда началась война в Палестине, что надо ехать, помогать «нашим» в Израиле. Его и повязали.

— Странно. Все, кто нас спасает, так или иначе потом страдают из-за этого. Мы приносим несчастье.

— Ерунду говоришь. Видишь, он выжил, все в порядке. Работает. Скоро ограничения снимут, вернется в домой в Белоруссию.

Помолчали.

— Знаешь, Борька, а я дома практически не помню.

— Ты ж совсем кроха была, неудивительно.

— Я помню только как мы с мамой куклам платья шили, это почему-то помню. Еще помню, как на речку ходили, я боялась в воду лезть. У нас была речка?

— Была, — засмеялся Борис.

— Еще помню бантик, который все время сползал. Волосы никак не росли, а мне хотелось, чтобы прическа как у мамы, только с бантиком. Такая дуреха была.

— А красный шарик помнишь, тогда, на демонстрации?

— Нет…

— Ты так плакала, когда какой-то придурок его лопнул… А папу помнишь?

— Почти совсем не помню. Так, что-то смутное. Они погибли?

— Наверняка. А то бы они нас нашли. Но их рано в гетто забрали, так что скорее всего в одной из первых акций и убили.

— Странно, что я тетю Веру помню лучше, чем своих родителей…

— Ничего странного. Сколько она к нам ходила, еду носила, ведро выносила, прятала нас. Вот зачем ей это было надо?

— Наверное, потому что она была очень хорошая. Жалко ее. Прямо очень жалко.

— А я думаю, она папу любила.

Снова повисло молчание. Спать не хотелось уже — какой уж тут сон?!

— А ты крысу помнишь?

— Конечно помню! Вот вредная была! Никак ее поймать не мог, заразу. Меня потом крысы и в гетто преследовали, такие наглые! Спустишь ноги с нар, а она тебя за палец хватает, противно. И страшно… Ладно, ты-то как выжила?

— Случайно, как и ты. Я только помню как девочки кричали от страха, когда этот гад Сашко заходил к нам в барак, и как он смеялся, слушая эти крики. Нравилось ему, что мы его до ужаса боялись. Но я выжила, до меня просто очередь не дошла, пришли красные («Красные, — отметил про себя Борис. — Я говорю «наши», а она — «красные») и нас стали отбирать в детские дома. Я очень не хотела никуда и плакала, домой хотела, мне же пять лет было всего, я еще не понимала, что никакого дома уже нет.

— А потом?

— Потом не очень четко помню. Помню, какие-то люди пришли ночью, сказали не шуметь, одели меня быстро и вытащили через окно — нас же пока сортировали, в том же лагере держали…

— Да ты что?! — Борис приподнялся на локте, всматриваясь в лицо сестры.

— Ну да, а куда нас девать было? Приезжали какие-то люди, просматривали списки, потом брали двух-трех девочек и увозили. Я, наверное, думала, что это меня так увозят в детский дом, плакала, но раз сказали тихо, то тихо плакала, как ты учил, — улыбнулась Лея. — Потом переправили в кибуц, меня к себе хорошие люди взяли. Папа — автомеханик, руки золотые, меня тоже научил, вернее, учит еще, — у Леи защипало в носу, так захотелось домой, в кибуц, в захламленную мастерскую отца, к братьям, к маме, которая с напускной строгостью гоняла свободолюбивую семью Бен-Цур. — Там тепло, там вкуснейшие яблоки и апельсины, там нет этого чудовищного снега, который здесь покрывает все вокруг и от которого ужасно депрессивное состояние. Нет, у нас в Галилее иногда выпадает снег… даже не снег, так — снежок, через день-два тает, слава тебе господи! А тут конца края этой зиме не видно. И холод, чертов холод, проклятый холод!

— Вот мы с тобой только по крови и остались братом и сестрой, — со вздохом сказал Борис. — У нас разные семьи, живем на разных концах земного шара, разной жизнью живем. Вот как так получилось-то?

— Не знаю, — тихо сказала Лея. — Но ты же все равно мой брат.

— Конечно.

Лежали молча, думали о том, что с ними случилось.

— А ты бы хотел к нам в Израиль приехать?

— Не знаю. Во-первых, кто меня туда пустит? Во-вторых, что мне там делать? Здесь у меня служба, жилье, хоть и служебное, но своя крыша над головой. Чем я в Израиле буду заниматься? И потом, у вас же там… — Борис запнулся, потом решил сказать прямо. — Капитализм? Как вы при нем живете-то?

— Нормально. Да и не капитализм у нас, вообще-то.

— Но и не социализм.

Снова повисло молчание.

— А может ты останешься? Здесь, в Советском Союзе.

Лея рассмеялась.

— Знаешь, братик, во-первых, кто меня сюда пустит? Во-вторых, что мне тут делать? Там у меня дом, понимаешь. И потом у вас же тут… социализм! — Лея засмеялась, передразнивая брата. — Как вы при нем живете-то?

— Как и вы — нормально.

— А хотел бы посмотреть Израиль? У нас тепло и целых четыре моря! Представляешь?

— А еще у вас там война постоянно.

— Ой, хоть ты-то эту глупость не повторяй.

— Лейка, ты ведь в армии служишь?

— Ну да. Как все.

— Ну не знаю, по мне, так армия совсем не женское дело.

— Еще одна глупость. У нас все девочки служат в армии. И она у нас другая, не такая как у вас, мы домой на каждые выходные ездим. Ну почти на каждые.

— Да уж, — протянул Борис. — А что ты там делаешь? В армии вашей?

— Да я только призвалась, если честно. Едва успела тиронут закончить.

— Что это?

— Это когда молодых обучают стрелять, бегать, прыгать, рано вставать и слушаться командиров.

— Курс молодого бойца, — подытожил Борис.

— Наверное. Вот меня после этого еще никуда не распределили, сразу забрали в этот… проект.

— А где бы хотела служить? Кем?

— Раньше в авиации, хоть кем. Теперь не знаю. Может, в разведке.

Еще помолчали, каждый переваривал сказанное. И не заметили, как одновременно засопели. А Борька еще и похрапывал.

ЯНВАРЬ-ФЕВРАЛЬ 1959, СЕВЕРНЫЙ УРАЛ, СКЛОН ГОРЫ ХОЛА-СЯХЫЛ

Ветер стих, зато пошел крупный снег, заметая твердый наст, следы, небольшие острые камни — раньше они торчали на поверхности, теперь скрылись под слоем снега. Зоя уже дважды спотыкалась об эти камни, больно ударила большой палец ноги, наверное даже до крови. Потом ног она уже не чувствовала, шла на автопилоте, все медленней и медленней. В гору забираться было трудно, каким бы плоским ни был склон.

Когда споткнулась в третий раз, с ее плеча скатился Ростик, упал в снег лицом вниз и не шевелился. Поднять его она не смогла — руки тоже не слушались, она и их не чувствовала. Игорь Сорокин упал еще раньше, разбил о камни колени, ударился головой. Попытался встать — и не смог: ни руки, ни ноги и у него больше не слушались. По телу пробегали судороги. «Сотрясение мозга. Замерзнет», — с неожиданным равнодушием подумала Зоя. И тащила раненого Ростика еще несколько десятков метров, пока тот не свалился.

— Ростик, ты полежи, отдохни, — шептала она, не понимая, что парень уже мертв. — Я сейчас доберусь до палатки, возьму одеяла, теплую одежду, согрею тебя. Все будет хорошо, только ты дождись, хорошо? Дождись меня! Обязательно!

Она продолжала бормотать что-то, обращаясь то к Ростику, то к Гусе, все поднималась и поднималась по склону к палатке, которую не видела за пеленой снега, но знала, что она где-то там. Ей казалось, что она идет так очень давно и прошла огромное расстояние, но палатка все не появлялась.

Снова запнулась о камень, упала в снег, попыталась встать — и не смогла, не было сил. Ее верное тело, такое тренированное тело, тело которое она не любила, считала некрасивым, ширококостное ее тело, спасавшее не раз в самых тяжелых ситуациях — это тело больше ее не слушалось. Зоя заплакала. Странно, она не чувствовала ни рук, ни ног, но становилось все теплей и теплей, просто жарко, хоть раздевайся! «Я немного полежу, совсем немного, тут тепло, я отдохну, соберусь с силами и пойду дальше. Подремлю пять минут. Я знаю, что спать нельзя, замерзнешь, но мне нужны силы, а для этого надо поспать, глаза просто сами закрываются. Только пять минуточек, ничего же не случится за пять минут! Только подремлю и все… и все… а потом встану… нельзя спать… спать нельзя…»

— Похоже, сдохла! — весело объявил Витек, приподняв голову Зои и всматриваясь в полуоткрытые глаза девушки.

— Минус один, — хмыкнул Горбунов.

— Минус два! — закричал Витек, обнаружив Ростика.

Спустились еще ниже.

— Этот тоже готов, — Горбунов ногой перевернул Игоря Сорокина. Замерзшая рука руководителя похода упала на растущую рядом тонкую березку. — Как трогательно, гляди, Сашок! Как жену чужую обнимал березку. — И засмеялся.

Кулик-Серебров, не обращая внимания на ерничанье подельников, двигался к костру у кедра. У еле тлеющего костра, уже не дающего тепла, сидел один Гера, Егора нигде не было. Дорохов равнодушно поднял глаза на пришедших и ничего не сказал. Только сейчас стало видно, что выскочил он не только босой, но и без брюк, в одних подштанниках и трениках. Правая нога у него мелко тряслась, но он, похоже, этого не замечал.

— Остальные где? — спросил Горбунов. Гера ничего не ответил, продолжая трястись. — Я спрашиваю, остальные где? Ты один?

Дорохов снова обвел глазами троицу и, так ничего и не сказав, упал на снег боком и закрыл глаза. Теперь он трясся весь.

— Оставь его, — сказал Серебров. — Видишь, помирает. Все, этот тоже — все.

В этот момент раздался странный звук, шедший откуда-то сверху. Трое одновременно подняли глаза и увидели сидящего на суку человека. Метров пять от земли.

— Егорка, — ласково позвал Серебров. — Ты что ли? Давай, спускайся к нам!

Звук повторился. Серебров присмотрелся: Егор Онищенко обнял ствол дерева, закусил ладонь, но все равно было слышно, как он страшно подвывает.

— Слезай давай! — крикнул Горбунов. — Ничего не будет!

Егор не двигался.

— Сшибить его оттуда, что ли, — задумчиво протянул Витек. — Ладно, придется попотеть. Холодно, конечно, зверски, но я его оттуда скину.

Он сбросил ватник, поплевал на руки и собрался лезть на кедр. В это время с шумом, обламывая ветки, Егор все-таки свалился к подножью дерева. Все трое его обступили.

— Где остальные, Егорка? Куда ушли?

Егор только мычал, переводя безумный взгляд с одного на другого.

— Да что мы с ними цацкаемся! — Витек схватил Егора за ворот свитера, подтащил к костру, выхватил из костра тлеющую ветку и прижал к ноге парня. Тот страшно закричал. Вспыхнула штанина, сжигая белье и ногу.

— Куда ушли, тебя спрашивают? — зло кричал Витек. — Куда, сука, куда? — и он снова прижал ветку к ноге Онищенко.

— Туда они ушли! Туда! — Егор махал рукой куда-то в сторону, и еще долго после того, как его оставили лежать у костра рядом с Герой повторял: «Туда! Туда!», пока не затих.

— Вот они, красавцы! — радостно закричал Витек, оборачиваясь к своим подельникам.

Совсем рядом с кедром, в овраге, у ручья, протекавшего на дне этого оврага, сидели Люба, Колычев и Тубор.

— Эх, Любаша, вот и встретила ты свое счастье! — кричал Витек, спускаясь в овраг. За ним, переглянувшись и кивнув один другому, осторожно начали спускаться Горбун и Кулик.

Витек, наконец, спустился, направился к Любе. Та, видимо, была обессилена холодом и сознанием безнадежности положения, равнодушно выставила вперед руки, мотая головой, мол, нет, ни за что. Красивое когда-то лицо было разбито, все в крови, левого глаза не было видно, говорить она не могла, только страшно мычала, как безумная. Шатаясь, из последних сил поднялись Тубор и Колычев, преградили Витьку путь.

— Отошли быстро! — прошипел тот и ударил Колычева. Тот отлетел назад, но остался стоять, выбрасывал вперед руки, пытаясь ударить насильника.

«Ох ты ж господи!» — вздохнул Витек, схватил парня за горло, сжал и тут же другой рукой с кастетом ударил снизу вверх в нос. Сергей зашатался и рухнул. Одновременно Горбун подскочил к ребятам и все той же рукояткой пистолета проломил голову Тубора.

— Ну вот мы и одни, дорогая! — заклекотал Витек, подступая к девушке.

— Витек! Я тебе что говорил? Быстро оставил ее!

— Да ты кто такой? — Витек развернулся и ощерился. — Ты кто такой, чтобы мне приказывать? Я ж тебя, гнида, размажу! Горбун, мы с тобой вместе чалились, ты что, этому хмырю дашь над своим кентом измываться?

— Дам, — улыбнулся Горбунов. — Еще и помогу.

И сшиб его ударом кулака. Витек упал, удивленно посмотрел на Горбунова, что-то прошипел и попытался подняться, размахнуться кастетом. Но Кулик ударил его ногой в лицо, и Витек снова рухнул.

— Погоди, — Горбун ухмыльнулся. — Особо борзых у нас наказывали вот так…

Он поднялся по склону чуть выше, высоко подпрыгнул и со всего размаху приземлился обеими ногами на грудь уголовника. Ребра, ломаясь, хрустнули, изо рта Витька хлынула кровь, глаза закатились, он захрипел, поднял руку, как бы защищаясь от экзекуции. Но Горбун для верности повторил процедуру, после чего Витек затих окончательно.

— Рожу ему еще подправь, идиоту, чтобы узнать было нельзя, — брезгливо сказал Кулик.

Горбунов согласно кивнул и кастетом Витька быстро изуродовал того до неузнаваемости.

— Вот и славно, — подвел итог Кулик, перекладывая вещи из своих карманов в карманы Витька. — Спи спокойно, товарищ Семен Серебров. Ты все сделал как надо, мы тебя вечно помнить будем!

— По зубам определят, — произнес Горбунов. — И по наколкам.

— Ну, это когда еще будет! Там гадания начнутся: были у Сереброва наколки и фиксы, не было их, одни, как всегда, будут утверждать, что были, другие, что не были…

Перевел взгляд на застывшую в ужасе Любу.

— Сейчас, Любонька, все кончится, кончатся твои мучения…

Люба замотала головой, попыталась отползти, но Кулик подтянул ее к себе и, резко повернув голову, с хрустом сломал шею. Люба обмякла, власовец оттолкнул ее от себя, сбросил в ручей.

— Надо их к воде подтащить — смоет по весне, пусть ищут до морковкина заговенья, куда эти туристы делись.

— Резонно! — важно подтвердил Горбунов, подтаскивая трупы студентов к ручью.

Когда они стали выбираться, и головы обоих показались над краем оврага, раздался крик:

— Вон они! А ну стоять!

К оврагу по склону неслись двое мужчин. Один из них держал в руке какой-то слишком уж большой пистолет. Горбунов поднял Вальтер, но тот, с пистолетом, оказался проворней и выстрелил первым. Пуля просвистел у Кулика над ухом. Горбун охнул, схватился за бок, упал на колени. Сашко наклонился, вырвал пистолет из рук подельника и, практически не целясь, выпустил несколько пуль в сторону мужчин, которые тоже упали на землю и залегли. Тот, с пистолетом, не двигался. Второй пытался вытащить у него из руки оружие — и никак не получалось. На верхнем склоне горы показались нарты, запряженные четверкой оленей.

— Вон он, манси, бегом! — закричал Кулик, и они с Горбуном побежали навстречу спасительным нартам.

Ашеру наконец удалось вытащить Стечкин из руки Смирнова, он несколько раз выстрелил в сторону удалявшихся нарт, но было непонятно, попал или не попал.

— Кус эммак! [17] — выругался он и в сердцах швырнул в снег пистолет, коротко шипнувший горячим стволом.

Потрогал вену на шее Смирнова. Тот был мертв.

* * *

Когда Борис и Лея через несколько часов вышли на вершину Главного Уральского хребта, подошли к Холат-Сяхыл и спустились вниз по склону, то увидели палатку, у которой лежало тело капитана Смирнова. Лея вскрикнула, зажав рот ладонью, а Борис резко пригнул ее голову к земле, пригнулся сам, озираясь.

— Да ушли они уже, — Ашер выбрался из палатки, кутаясь в одеяло сорокинцев. — Пропустили мы их, опоздали.

— А туристы? — спросил Борис.

Ашер только махнул рукой, ничего не сказал.

— И Зоя?

— Все. Они убили всех.

— Где она?

— Иди прямо вниз по склону, только не трогай ничего.

— Почему? Их надо похоронить по-человечески.

— Не надо.

— Да почему? Что ты за человек такой!

— Какой есть. Вернешься — объясню, если сам еще не понял.

У Бориса не было даже сил злиться, просто махнул рукой и спустился по успевшему затвердеть снегу вниз. Зоя лежала вниз лицом, под носом застыли две струйки крови, на щеке — льдинка слезинки. Борис сглотнул, положил руку девушке на плечо. Посидел немного рядом на корточках, погладил застывшее плечо и стал подниматься вверх.

— Попрощался? — мрачно спросил Ашер.

— Попрощался, — так же мрачно ответил Борис. Лея беззвучно рыдала, обняв майора, уткнув нос в шерсть малицы. — Ну, и почему их не надо хоронить?

— Начинай мыслить логически. Убит капитан госбезопасности. Убит нацистским преступником в безлюдной местности. Возникает естественный вопрос: а где был сотрудник Комитета Борис Огнев? Где он прохлаждался, когда его начальника убивали нацистские преступники? А он с родной сестрой, приехавшей в гости из дружественного Израиля, ночевал в мансийском чуме, оставив товарища одного против вооруженных преступников.

— Я вовсе не обязан сообщать об этом. Я мог задержаться, сломать лыжу, заблудиться, отстать. А когда вышел на место преступления — все было кончено.

— Вот видишь, начал рассуждать правильно, логично. А что делает сотрудник органов, оказавшись на месте преступления и обнаружив девять тел советских граждан, умерших насильственной смертью, да еще своего боевого товарища и непосредственного начальника? Он бросается хоронить невинно убиенных? Нет, дорогой, он вызывает поисковую бригаду, ничего не трогает, чтобы не дай боже никаких следов не затоптать, о случившемся не распространяется, панических слухов не создает, активно участвует в поисках, разыскивая зацепки, по которым можно будет определить, где теперь искать супостатов.

— Ну да, есть резон… Только как-то уж ты слишком цинично об этом говоришь.

— А ты бы хотел, чтобы я бился в конвульсиях от горя, жалея несчастных, ни в чем не виноватых туристов? Нет, брат. Я уж лучше в память о них и о еще тысячах убитых и замученных, найду этого мерзавца, и поверь мне, когда я его найду, он очень сильно пожалеет о том, что не был убит тогда, в Эрленгофе. Очень. Это я тебе гарантирую. Так что мы сейчас с твоей сестрой возвращаемся к гостеприимной манси Татьяне, а затем таинственно исчезаем из виду. Ты можешь пойти за нами, только с небольшим отрывом, дашь нам выиграть время, потом доберешься до лесоучастка или до поселка.

— А студентов так тут и оставим?

— А студентов так тут и оставим, пока не прибудет поисковая группа, а с ней сотрудники сам-знаешь-откуда. Ты их и приведешь.

Борис кивнул. И задал мучавший его вопрос:

— Слушай, майор, их же было восемь человек! Почему они не бросились на тех троих, здоровые крепкие ребята, туристы, молодые. Почему дали себя убить?

— А потому, юный друг мой, — устало сказал Ашер. — Что кто-то всегда должен быть первым. И этот первый всегда погибает, потому что первым его и убивают. Поэтому первым быть никто не хочет. Ты в детстве дрался?

— Конечно.

— Знаешь ведь, как начинается массовое побоище — кто-то кричит: «Давай, кто самый здоровый, давай, выходи!» И кто-то должен выйти и первым получить по морде. А для этого нужно настоящее мужество, и физическая сила тут, брат, не причем.

Ашер помолчал. Вспомнил, как, тряхнув рыжей гривой, вылетела, размахивая парабеллумом, Ханка, как подбросили ее сразу несколько пуль, впившихся в легкое тело, как он заставлял себя не оборачиваться, а мчаться дальше, потому что так было надо.

— Знаешь, у нас в гетто делали «малины» — такие схроны, в подвалах или на чердаках…

— Знаю, у нас тоже делали, — кивнул Борис.

— Но кто-то один должен был остаться сверху и закрыть схрон, сделать незаметным то, что тут есть какое-то убежище. Чаще всего это были старики, и это было логично — они уже пожили, а спасать надо молодых. Вслух этого не говорили, но было понятно и так. И нужно было, чтобы кто-то сам вызвался, потому что заставить человека пойти на явное самоубийство — может быть очень жестоким способом — никто не имел права. И старики вызывались сами…

Ашер помолчал, глядя в одну точку, потом продолжил:

— Это красиво звучит в теории, но когда это делает твой любимый дедушка, твой зэйде, который учил тебя строгать мечи из дерева, складывать буквы, читал тебе Тору, объясняя, о чем говорил Господь со своим народом — это твой дедушка! Он мог дать тебе подзатыльник, а мог скрыть твое баловство от родителей, мог сунуть самый вкусный кусок, или вместо тебя сходить в магазин. А лучше всего — вместе с тобой, держа тебя за руку, и твоя маленькая ладошка утопала в его огромной жесткой ладони. Твой дедушка, качавшийся над книгой, прикрыв голову талесом, читавший кидуш [18] над вином в шабат, улыбается тебе, чтобы ты не боялся — и закрывает половицу над твоей головой, чтобы его любимого Яцека никто не нашел и не убил. И вы оба знаете, что видите друг друга в последний раз. И последнее, что ты помнишь о своем дедушке — это его губы, белые от ужаса того, что его ждет. Но он был первым, кто пошел на это. Понимаешь? Сам пошел.

Борис молчал, обнимая Лею. Мороза они не чувствовали.

— Поэтому вместо того, чтобы рискнуть ради спасения, люди часто ждут, кто же проявит геройство и первым нарвется на пулю. Туристы же были безоружными, а у этих был пистолет.

— У студентов были ножи, — тихо сказал Борис.

— Пуля быстрее. Но не в этом дело. Все понимали, что в конце концов они ввосьмером заломают этих гадов, но для этого надо, чтобы кто-то — а может и двое! А может и больше! — погибли. И вот этими погибшими стать никто не захотел, все надеялись, что героем станет кто-то другой. Поэтому погибли все. У них были ножи, но не было мужество, которое было у моего старого зэйде.

Ашер, выщелкнул обойму из Стечкина, посмотрел, вставил обратно.

— Держи, Борис. Скажешь, что открыл огонь по убегавшим преступникам, но они скрылись на нартах, а ты был только на лыжах и догнать их не смог. Ясно?

— Хорошо. А вы как теперь?

— А мы будем зализывать раны и искать Сашко Кулика, пока не найдем. Во всяком случае, я буду. Лея вернется домой.

— Как?

— Тебе лучше этого не знать. Знаешь как говорят? Меньше знаешь — крепче спишь.

Майор подтолкнул мансийские лыжи Лее.

— Извини, брат, но на них твоя сестра пойдет. Тебе достанутся обычные, туристические. А сейчас прощайтесь.

Борис не двигался, стоял, глядя на тело Смирнова.

— Я его тут не оставлю.

— То есть?

— Сделаю волокушу, буду тащить до жилья, там вертолет вызову.

Ашер тяжело вздохнул.

— Учишь вас, учишь, да все без толку. Какой вертолет? Ты знаешь, сколько времени это займет? Доберемся до стойбища манси, возьмешь нарты, перевезешь его, тогда и своих вызовешь. Ладно, его забирай, только студентов не трогай, так будет правильно, пойми. Теперь — точно все.

Борис и Лея подошли друг к другу, какое-то время рассматривали, пытаясь запомнить родные лица — неизвестно, когда они свидятся, да и свидятся ли вообще. Лея неловко ткнулась носом в холодную щеку брата, он тронул ее щеку губами.

— Все, все. Идите. Долгие проводы — лишние слезы. Прощай, сестренка!

У Леи опять покатились слезы, Борис заметно сглотнул.

— Идите уже!

Израильтяне двинулись к лесу, у самой кромки Ашер обернулся и сказал:

— Все же интересно, а кто этот второй, что с ним был. Не в курсе?

Борис помотал головой.

— Найди его, Борух!

Борис кивнул.

ЯНВАРЬ-ФЕВРАЛЬ 1959, ДЕРЕВНЯ БОЛЬШИЕ БУРТЫ, СВЕРДЛОВСКАЯ ОБЛАСТЬ

Олежка Оленин ехал домой, настроение было паршивым. Прежде всего, он чувствовал себя предателем, бросившим товарищей. «Но у меня и правда болела нога!» — убеждал он сам себя, но не получалось: он же знал, что не так уж она и болела, не до такой степени, да и вообще, захотел бы — вышел бы с ребятами на маршрут.

И тут ему становилось страшно: а если бы он тодгда не вышел пописать? И не услышал бы, как разговаривали эти страшные люди? Он в тысячный раз задавал себе вопрос: надо ли было сказать ребятам о том, что он слышал. Да нет, засмеяли бы. Кто? Саша Серебров? Певун, балагур и дамский угодник? И он убийца? Да ты, Дикий, и вправду в лесу одичал, ха-ха-ха. Спирт из аптечки не тягал?

А если бы поверили? Что бы они сделали? Сказали бы: «Знаешь, Серебров, ты остаешься здесь, мы тебя с собой не берем! Ты нас убить хочешь!»? Ничего подобного. Пошли бы по маршруту, особенно Гуся, для него этот поход — путь к мастеру спорта, ни за что бы не отказался. «И получил бы — посмертно», — подсказал ехидный внутренний голос. Да ничего не случилось бы, возражал ему Олежка. Глупости это все. Вон, Любка целовалась с этим гитаристом в наколках, что он теперь, убьет ее? Как можно? У них же что-то вроде романа намечалось.

В конце концов, ничего еще не известно. Сейчас он съездит к родителям, потом вернется в Свердловск, в УПИ, в родную общагу № 10, а в институте встретится с Игорем, с Герой, с Зоей… Зоя! Неужели и ее убьют? Нет, такого быть не может, Зойку Коломийцеву любят все, она вылетит к нему навстречу, улыбнется своей неповторимой улыбкой, крикнет: «Привет, Олежка!» и понесется дальше, как всегда, решая все на свете проблемы в полете и на ходу. Ну, конечно, все это ерунда. И они с Гусей снова пойдут в поход летом, куда они собирались? На сплав? Да, на плотах! Соберут опять классную команду, будет весело.

Чем больше он себя уговаривал, тем больше понимал, что он все-таки предатель. Самый настоящий предатель. Бросил ребят в беде. И как теперь жить? Но ведь жить… А не лежать в морге с выклеванными птицами глазами, на оббитом железом столе, выставленным голым на всеобщее обозрение. Ужас какой.

Добирался он долго. До его деревни и из Свердловска было непросто добраться, а тут надо было выехать с севера, от лесоучастка до Вижая, от Вижая — до Ивделя, от Ивделя до Серова. Двое суток, как ни крути. Правда, от Серова можно было добраться до Талицы, не заезжая в областной центр, а уже оттуда по зимнику ходил автобус до самых Больших Буртов.

Мама, конечно, обрадовалась, кинулась заводить тесто для любимых сыночкиных пирогов, хлопотала, задавала вопросы невпопад, недослушивала ответы, в общем, все как всегда. В его комнате все тоже было по-прежнему, на стене географическая карта СССР, на столе забытый учебник по сопромату — сдали уже, давно, что он тут делает?

Помог сестренке с математикой, прямо беда какая-то, откуда у них в семье гуманитарий — ни бельмеса в точных науках, элементарное уравнение решить не может. Крепко «поручкался» с отцом, когда тот пришел с работы, посидели. Отец выпил за ужином водки, Олежка отказался — не любил. Спать пошли рано — завтра рано вставать.

И уже в кровати, пытаясь заснуть и ворочаясь с боку на бок, он опять ощутил, как заныло в животе. «Неужели они все мертвы?»

Через десять дней, вернувшись в институт, он как бы невзначай зашел в турклуб. Председатель изумился, увидев его:

— Оленин! Вы что ли вернулись?

— Нет, только я, — сказал Олежка. — Я заболел и сошел с маршрута.

— А-а-а, — протянул председатель, сразу потеряв интерес.

Группа Сорокина не вернулась ни в запланированный срок, ни через три дня после него, не отбила телеграммы с маршрута, как было условлено, просто исчезла. Родственники забили тревогу, озаботился и турклуб, сформировали поисковую группу, договорились с военными, начали поиски в районе маршрута. Самое главное, было непонятно, до какого места этого маршрута они успели дойти. Да и дошли ли.

И всех удивило, когда вдруг дело взяли на контроль не только в горисполкоме, а затем и в областном совете, но и обком вмешался, прилетели из Москвы — из Москвы! — какие-то высокие чины. И еще выяснилось, что все материалы по розыску засекречены и не кем-то, а Комитетом государственной безопасности, который активно включился в розыски.

Первых пятерых нашли почти сразу. Олежку вызывали на опознание вещей (опознания тел он бы не выдержал, для этого вызвали родственников), он путано объяснял, что кому принадлежит — ну в самом деле, откуда он мог знать, какие носки были у Колычева, а какие — у Березиной. Можно подумать, он когда-то видел у девушек лифчики и мог объяснить, где чей. Фотоаппараты, записные книжки, ключи — ну как он мог это все распознать?! Приносили ему вещи Сереброва, он послушно подтверждал: да, это вещи Саши. Какого Саши? Семена! Ну да, Семена, но он просил называть его Сашей.

«Все-таки они все умерли!», — билось у него в мозгу. Иногда он добавлял: «Из-за меня умерли», — но как ни странно при этом почти ничего не чувствовал. Его никто ни в чем не подозревал, да и непонятно было, от чего умерли молодые крепкие ребята. В мае у ручья нашли еще четверых. Погибших было девять. «А могло быть десять!» — думал Олежка, но при этом недоумевал — откуда девять-то? Следователи утверждали, что среди найденных был Серебров. Может, и правда был? И его убили подельники? А может, и на самом деле никто никого не убивал, это был несчастный случай, как определило следствие?

Судмедэксперт однозначно заявил — замерзли. Почему замерзли? Почему выскочили раздетыми на мороз? Почему оказались все в разных местах? Ведь последних четверых нашли только в мае. Ни на один вопрос ответа не было. По городу пошли слухи, мол, военные проводили испытания, их ракетой и накрыло. Вон какие травмы страшные! Другие возражали: какая ракета на Северном Урале? Вы что? Спорили на кухнях, в учреждениях, на вечеринках, но так к единому мнению и не пришли. К Олежке потоком шли корреспонденты разных изданий — как-никак он последний, кто видел ребят живыми. Он отказывался, раздражался, гнал надоедливых журналистов, требовал, чтобы его оставили в покое. Его и оставили в покое — как-никак, человек потерял друзей, сам чудом жив остался.

А разговоры со временем стихли, о ребятах стали забывать, а потом и вовсе забыли.

ИЮНЬ 1962, САН-ФЕРНАНДО-ДЕЛЬ-ВАЛЬЕ-ДЕ-КАТАМАРКА, АРГЕНТИНА

Сорокалетний конторский служащий макаронной фабрики Гильермо Винсенте каждый вечер возвращался домой по проспекту Сан-Мартин, строго в одно и то же время, разве что иногда заходил в кафе, расположенное на пересечении с улицей Сальта, чтобы пропустить бокал красного вина или рюмку крепкого. Проспект этот — одно название, скорее узкая улица, но в Катамарке улица, на которой могли разъехаться два автомобиля, конечно же считалась проспектом.

Иногда Винсенте заходил к своей знакомой синьоре, жившей неподалеку, на той же улице только в конце. Они закрывали жалюзи, включали потолочный вентилятор и активно занимались любовью в презервативе. После этого Гильермо оставлял на столике в коридоре несколько банкнот, количество и достоинство которых колебалось вместе с уровнем инфляции в стране, то есть, очень часто.

В этот день Гильермо как обычно решил пропустить стаканчик, зашел в забегаловку, в очередной раз поразившись непрезентабельности этого места. Сел за столик, кивнул официанту, взял как всегда вино провинции Мендоса. Как всегда поразился тому, какая это вино кислятина. Осмотрелся вокруг. Тоска эти ваши вечера. Никогда раньше он не подозревал, что одиночество — это одна сплошная тоска, даже когда спишь с аппетитной синьорой Сабриной. Все одно и то же. Одно и то же.

— Простите, у вас не будет зажигалки? — Гильермо Винсенте поднял глаза. Перед ним стояла молодая красивая женщина, которая в этой дыре смотрелась совершенно чужеродно. И совершенно сногсшибательно.

Девушка улыбалась, держа в руках черную крепкую сигариллу, ждала ответа.

— Я не курю, — с сожалением произнес синьор Винсенте. — А вот угостить вас стаканчиком местного вина — могу.

— Не откажусь, — легко согласилась девушка.

Испанский ее был далек от совершенства. Положа руку на сердце, паршивый был у нее испанский. Впрочем, и сам Гильермо только-только научился более или менее сносно изъясняться на языке грандов. Он сделал знак официанту, тот возник тут же с бокалом красного, чиркнул спичкой — завоняло серой, синьор Винсенте нечаянно вдохнул сизоватый дымок, с трудом подавил кашель. Девушка хмыкнула, он улыбнулся в ответ.

— Вы не местная, — не вопрос, а утверждение.

— Это было нетрудно угадать, — рассмеялась незнакомка. — Вы услышали мой акцент?

— Да, но я никак не могу определить, откуда вы?

— Давайте попробуем угадать! — она закусила верхнюю губку, это было очаровательно.

Давненько Гильермо не испытывал такого интереса — наконец-то приключение! Хотя… Он привык быть осторожным, но за последний год страхи и подозрения немного улеглись, он успокоился, однако бдительность никогда и никому не мешала. Но здесь? В этой аргентинской глуши? Да нет, вряд ли. Пофлиртовать можно, посмотрим, куда и как это зайдет. В любом случае, хорошо бы ее затащить в постель, но сегодня этого как раз делать не стоит. Слишком подозрительно такое случайное знакомство, слишком.

— Пойдем от противного, — сказал он, поднимая стаканчик с вином в знак приглашения выпить. — Испанский у вас не родной, значит вы не из America Latina. Вы не француженка — их акцент я хорошо знаю. Вы не англичанка — у вас нет характерных интонаций, и не американка из США — у вас нет каши во рту.

Девушка рассмеялась и отпила из стаканчика, затянувшись крепкой черной сигариллой.

— Значит… вы из России? — Он специально не сказал «из Советского Союза», здесь страну по-прежнему называли Россией, независимо откуда приезжали редкие гости — из Украины, Казахстана или Армении.

Красавица смеялась уже в голос.

— Первая попытка не засчитана! Я не из России.

— Продолжим! — Гильермо присмотрелся к девушке повнимательней. Волосы вьются, нос с небольшой горбинкой, чуть припухлые губы, красноватые от вина и возбуждения. — Неужели вы еврейка? Израиль?

Боже, как она очаровательно смеется!

— Ну что вы?! Конечно нет! Но уже, можно сказать, теплее. Продолжайте! Мне нравится эта игра!

Ну что ж, и на том спасибо. Похоже, она действительно не из России и не из Израиля, значит можно немного расслабиться. Синьор Винсенте поднял руки.

— Сдаюсь! Я слишком мало знаю иностранцев, чтобы точно определять их родные места. Так откуда же вы?

— Ну что ж, проигрывать тоже надо уметь, — Девушка посерьезнела. — Жаль, что мы не… — она подбирала слова — не поспорили, но что-то хотели сделать? Как это по-испански?

— Не заключили пари?

— Именно! Я бы сейчас что-нибудь выиграла!

О, а вот это уже горячо! Интересно, что за желание она загадает? Вот тут-то все тайное и станет явным.

— Это не беда, — Галантно поклонился Гильермо. — Я готов компенсировать вам свой проигрыш! Ваше желание? Только для начала откройте же мне эту тайну!

— Это же было очень просто и очевидно — я из Ливана.

Похоже на правду, действительно, как ему не пришло в голову, что девушка может быть арабкой?! Неужели у него паранойя, что он во всем видит подвох и засаду? Как так жить надоело-то… А ливанцев здесь много, очень много.

— Гильермо Винсенте, к вашим услугам! — Он встал со стула, галантно поцеловал протянутую руку и надел на лицо выражение немого вопроса.

— Лейла Абу-Зайед!

«Произнесла похоже, очень похоже — гортанные звуки, быстрое произношение, из которого трудно что-либо понять… Может и правда, арабка?

— А что же очаровательная дочь ближневосточной Швейцарии делает в нашей глуши?

Судя по всему, она не поняла витиеватость фразы, но поняла суть вопроса.

— Я приехала с братом, — «О, вот оно! Начинается!» — Он учился в Германии, инженер-железнодорожник, теперь пытается найти применение своим знаниям.

— Почему же именно здесь?

— Ну здесь, как он мне объяснил, железнодорожное движение не очень развито, так что есть возможность сделать быструю карьеру. Но сейчас он в отъезде, собрался объехать всю провинцию Ка-та-марка — это она произнесла с трудом — понять, есть ли тут шанс. А меня оставил скучать тут.

Это обнадеживало — значит, мужчины с крепкими мускулами около нее не предвидится. Наверное, он и правда сходит с ума от подозрительности.

— Где вы остановились?

— Американ Катамарка, — с трудом выговорила девушка и умоляюще посмотрела на Гильермо. — Я правильно сказала?

— Совершенно верно! Но это отель в самом центре, он достаточно дорог!

— Зато он близко от центра, от прекрасного собора и от улицы… ну где все магазинчики, такие милые! Никак не запомню, как она называется…

— Ривадавия, — снисходительно улыбнулся синьор Винсенте.

Может, и правда дочка богатенького папы, от скуки потащившаяся на другой край света? Черт их разберет.

— А чем вы занимаетесь, синьор Винсенте?

— О, у меня очень скучная жизнь! Я механик на макаронной фабрике. Шесть дней в неделю — посменная работа, один выходной, который никогда не знаешь, как провести, да по вечерам — сижу здесь, ожидая случайных встреч с прекрасными незнакомками.

Она снова рассмеялась.

— Думаю, все не так страшно, как вы описываете, хотя, конечно, звучит конечно тоскливо. Но вы мне кажетесь достаточно интересным человеком, чтобы иногда, хотя бы иногда жить весело. А сейчас, к сожалению, мне пора! — Она поднялась и протянула руку Гильермо.

«Надо же, и не просит проводить, ни предлагает продолжить знакомство. Может, пора завязывать с паранойей?» Он припал к руке, задержал ее в своей ладони. Лейла не отняла руку.

— Я вас разочаровал своей простотой? Мы еще увидимся? — спросил он и сам удивился: он же не собирался это спрашивать?

— Если захочет случай, — улыбнулась она, с ума сойти от этой улыбки! Какая там синьора Сабрина, с ее целлюлитом и фальшивыми стонами!

— Я не очень люблю надеяться на случайности, — покачал головой Гильермо. — Впрочем, если вы не хотите продолжать наше знакомство…

— Синьор Винсенте, — укоризненно сказала она. — Вы знаете, где я живу и где провожу время. Если вы захотите, то случай вам улыбнется.

Пока что вместо судьбы улыбнулась ему она, обернувшись у выхода из забегаловки и помахав ему.

На следующий день синьор Винсенте работал во вторую смену, а еще через день — в ночь. Только через три дня он смог закончить пораньше и бросился на улицу Ривадавия в надежде столкнуться с Лейлой. Увы! Пробродил, наверное, целый час, но счастливого случая не представилось. Проклиная себя за мальчишество, зашел в отель Американ Катамарка, убедив себя, что заодно проверит, не налгала ли ему девушка. Однако портье подтвердил: синьорита Лейла Абу-Зайед действительно живет здесь, к глубокому сожалению, без ее разрешения он не может назвать ему номер комнаты, но может позвонить и спросить саму синьориту. В номере никто не отвечал, никого не было. И нет, он не может сказать, когда выехал синьор Абу-Зайед и тем более, когда он вернется. Портье развел руками, давая понять, что разговор окончен.

Вновь проклиная себя, портье, скуку, которая заставляет его идти на подобные опасные приключения, Гильермо взял в баре пиво и расположился в фойе, наблюдая за входом в гостиницу. «Час, только один час я подожду, и если не придет — то уйду и на этом история будет закончена». Час прошел, пиво закончилось. И тогда в дверь вошла она, увешанная пакетами с покупками.

— Синьор Винсенте! — она, похоже, даже обрадовалась.

— Гильермо, просто Гильермо, — галантно поклонился он.

— Как хорошо, что вы нашли меня именно сейчас! Я же говорила: случай вновь сведет нас!

— Чем же хорошо? — пробормотал синьор Винсенте.

— Сегодня футбол! Вы проводите меня на стадион?

— Вы интересуетесь футболом? — изумился Гильермо.

Она наклонилась к его уху и прошептала:

— Это моя страсть! Я обожаю футбол!

Отстранилась, бросила пакеты на пол, сложила молитвенно руки:

— Гильермо! Пор фавор!

Он рассмеялся:

— Кто ж устоит против такого «пор фавор»!?

Она захлопала в ладоши.

— Все, отлично, жду вас ровно в 19:30! Мне нужно будет собраться!

Она бросилась к дребезжащему старому лифту, а Гильермо сообразил, что даже не спросил, кто сегодня играет… Посмотрел дома в газете — местная «Атлетико Полисиаль» принимала «Бельграно» из Санта-Роса. Бред какой-то, кого это может интересовать? Тем более, девушку из Ливана? Ох, что-то тут не то. Где она и где футбол? Засада? Возможно. Хотя… в этой глуши и такой футбол — развлечение. Он вспомнил про глушь, и ему вновь стало тоскливо. Сколько ему тут сидеть? До конца жизни? С его-то деньгами? Может, уже давным-давно не надо никого опасаться, и его трюк на Урале с подкинутым трупом удался, а у него развилась мания преследования?

Он-то думал, что все будет как положено: в Риме нашел епископа Гульда, который, как и других, за относительно небольшую плату переправил его по хорошо известной цепочке в Латинскую Америку — как он и предполагал, золото творило чудеса. Сначала ринулся в Бразилию, в Сан-Паоло, там была большая немецкая колония, ребята из СС и СД. Но отнеслись к нему с изумлением, не понимая, как у этого унтерменша хватило наглости пытаться устроиться вместе с ними. Ладно, хоть удалось документы выправить, про золото помните?

Не особо обрадовались бывшему «сослуживцу» и в Аргентине, нечего было и думать устроиться в Буэнос-Айресе, кто бы его там допустил до кормушки? Даже с его золотым запасом. Немцев он изучил хорошо, чванливые напыщенные идиоты. Надо было ехать в Канаду или в Америку, но там было опасно, оттуда экстрадировали. А отсюда — нет. Плюнул на все — и уехал в эту чудовищную глушь, где просто подыхал с тоски. Серьезно боялся спиться. А что еще тут было делать?

Так что черт бы с ним, внезапно решил синьор Винсенте. Хоть какой-то всплеск адреналина в этой дыре. Сколько можно жить червяком? Да и крепок он пока, справится, если что. С ней-то точно, ну, а если приведет еще кого-то, то и с ним наверняка. А ведь может и такое быть, что ему предстоит ночь с горячей арабкой, а он себя просто накручивает? На этом континенте все помешаны на этом дурацком пинании мячика ногами, даже женщины. Все может быть. Может и скучающая богатая ливанка поддалась общему поветрию? Кто знает. Он посмотрел на себя в зеркало. 40 лет, конечно, не 20, но он еще вполне себе привлекательный мужчина. Надоело бояться! Приключение!

Винсенте быстро принял душ, побрился, смочил щеки одеколоном, кинул в рот мятную лепешку, на всякий случай положил в кошелек презерватив. Потом передумал и сунул пакетик с контрацептивом во внутренний карман пиджака — вдруг придется расплачиваться, и она в кошельке увидит вот это вот?

Чтобы унять возбуждение, прошелся до отеля пешком, но все равно приперся слишком рано. 19:30? Лейлы не было. Появилась она без десяти восемь, вылетев из лифта с мокрыми после душа волосами, одетая в легкие брючки и тонкую блузку. На ногах — туфли на низком каблуке. Короче — ни дать, ни взять, истинная латиноамериканская болельщица! Кинулась к нему, размахивая сумочкой:

— Гильермо! Я опоздала! Мы опаздываем!

На бегу бросила портье:

— Закажите нам такси, пор фавор!

Такси, естественно, по здешней привычке приехало не через три минуты, как клятвенно обещал диспетчер, а через четверть часа. Девушка вся извелась, все время смотрела на часы, требовала от портье поторопить машину, хватала синьора Винсенте за рукав, в общем, была в необычайном возбуждении. «Это же надо так любить футбол!» — удивлялся Гильермо, любуясь Лейлой. А когда она прижалась к нему во время очередной нервной беготни, обнаружилось, что она без лифчика. И как к этому надо было относиться? Это на что-то намекало или у них там в Бейруте так принято?

За рулем такси сидел какой-то мрачный тип, жевал резинку, на которой весь мир посходил с ума, понабрались у американцев! В последний момент, открыв дверь заднего сиденья, Гильермо вдруг резко передумал, собрался пожелать ей удачи, закрыть дверь и отправиться от греха восвояси, но она подвинулась, освобождая ему место, задорно похлопала по сиденью рядом с собой. И он сел.

Они крутились по узким улочкам Сан-Фернандо-дель-Валье-де-Катамарка, когда она положила ему руку на шею, потеребила волосы на затылке. Гильермо повернулся к ней, заглянул в эти огромные глаза — «еврейские!» — мелькнуло у него в голове, и внезапно узнал ее. «Не может быть! Просто не может быть!» — подумал он, и в этот момент что-то больно кольнуло его в шею, вонзилось, он почувствовал, как что-то холодное потекло внутрь его тела, и это было последнее, что он почувствовал.

Когда он очнулся, долго не мог вспомнить, что же с ним произошло, почему так сухо во рту и так больно глазам. Попытался двинуться, обнаружил, что не может. Приоткрыл глаза, в которых пульсировала боль, нудная такая, волнами. Напротив него сидел таксист, тот самый, хмурый. И хоть соображал он пока туго, но понял, что все-таки попался. Все же попался. И так глупо попался. Так банально. И еще очень больно было рукам, страшно тянуло.

— Очухался, Сашко? — спросил «таксист» по-русски. Кулик вздрогнул.

— Ты кто? — спросил он глухо. Сухой язык еле ворочался.

— Вообще-то, если бы сейчас играли на сцене или в кино, то я бы пафосно воскликнул: «Я — твоя смерть!». Но у нас тут все гораздо прозаичней. Смерть будет тебе наградой. Но только в самом конце.

— Ты меня пугаешь, что ли? Не старайся, я пуганый, — хрипел Сашко пытаясь хоть какие-то капли слюны собрать. Что они ему вкололи, жиды эти?

— Зачем пугать? Просто рассказываю. Как ты рассказывал маленьким плачущим девочкам, что ты с ними будешь делать. И ржал при этом.

В круг света от яркой лампы («Вот почему глазам так больно!») вошла «Лейла».

— А я тебя вспомнил, жаль поздно вспомнил! Ты была самой маленькой в «Красном Береге», и у тебя была редкая группа крови. Помню, резус отрицательный. Потому и выжила — заказ не поступал. Я тебя поэтому и запомнил. Остальных можно было брать наугад, а тебя держать для особого случая, который так и не наступил. Повезло тебе, «ливанка».

Плюнуть бы сейчас в нее, да жаль слюны нет. Он устал от длинной тирады, опустил глаза. Стул, на котором он сидел, был привинчен к полу, руки — он пошевелил ими — скованы наручниками, которые больно впивались в кожу. Ноги тоже скованы. Никуда не деться. Умеют.

— А вот тебе сюрприз, Кулик! — Ашер развернул у него перед глазами газету. На первой странице красовался огромный заголовок «Архитектор Холокоста повешен в тюрьме Израиля». — Видишь, мы вас везде найдем, Эйхман тоже пытался в Аргентине спрятаться. И прятался, долго и успешно. А конец вам всем все равно один — петля. Понял?

— Ладно, не тяните. Стреляйте, — Кулик закрыл глаза, пытаясь показать, что ему все равно. Ему не было все равно, внутри все рвалось и клокотало, так хотелось жить. Он даже начал молиться про себя, но тут же прекратил — не поможет. А показывать этим евреям, что он их боится, он не хотел. Кто такой Эйхман, он понятия не имел.

— Стреляйте? — изумился мужчина. — Ты что? Конечно, нет. Ты помнишь, как вы из девочек кровь выкачивали?

Сашко похолодел.

— Вы ж не звери. Вы же такими как мы станете, если будете поступать так, не надо, пристрелите, да и все. Вы же не хотите быть такими, как мы.

И сам испугался — а вдруг правда пристрелят. Но только не это, только не это, не надо из него выпускать кровь, это же мучительно, пусть просто пристрелят. Хотя и стрелять не надо, но лучше пусть пристрелят, чем такое. Страшно-то как!

— Нет, ты что, пристрелить — слишком просто. И такими как вы мы никогда не станем. Никогда. Даже если будем очень жестоко с вами расправляться, с этим гноем на теле человечества. Поэтому я тебе расскажу, как вы это делали, и сделаю с тобой точно то же самое, чтобы ты как следует это прочувствовал. Сначала на словах, а потом на деле прочувствовал, что переживали эти маленькие человечки, перед тем, как умереть. Лея, выйди!

Девушка послушно развернулась, но у выхода из помещения остановилась, обернулась к Кулику.

— Это тебе за всех девочек, за всех нас, понял, скотина? Я бы сказала, что ты будешь гореть в аду, но я в ад не верю, да тебя туда и не взяли бы — за твою жестокость. Лично я бы тебя заморозила, как ты заморозил ребят на перевале, но Ашер считает иначе. А главный тут он.

И вышла.

— Ашер — это ты?

— Ага, — весело подтвердил «таксист». — Майор израильской армии Ашер Зингер, бывший партизан, бывший участник восстания в Белостокском гетто. Это чтобы ты знал, кто тебя нашел и казнил, понял?

Сашко равнодушно пожал плечами, только почувствовал, что по ногам потекло что-то горячее. Сначала он испугался, что это кровь, но потом понял, что просто обмочился. Стыдобища какая! Впрочем, какая теперь разница. Надо приготовиться умирать. Только как? Разве можно быть к этому готовым?!

— Ты пока вспоминай все те души, что ты на тот свет отправил. Ох, они там радуются сейчас!

— Не делай этого! Ты же человек! Пристрели — и все, зачем эти зверства?!

— Да ладно!? Вспомнил о человечности? А когда тебя дети умоляли — тоже помнил, что ты человек? Или они просто плакали? И также писались от страха, как и ты сейчас? Прочувствовал?

— Прочувствовал, — попытался сохранить выдержку Сашко, но с каждой минутой это становилось все труднее, похоже, это на самом деле конец. — Теперь убивать будешь?

— Буду, — согласился Ашер.

Он обошел стул, на котором сидел Кулик, нажал какую-то кнопку. Сашко вывернулся, чтобы посмотреть, что происходит. На толстой цепи с верху спускался небольшой крюк, который Ашер прицепил к наручникам, и снова нажал кнопку тельфера. Кулика потянуло вверх, от боли в вывернутых кистях он взвыл.

— Вот так вы подвешивали детей. Только перед этим вводили им антикоагулянты, чтобы кровь не свертывалась. Ну и мы тебе ввели, не волнуйся, не свернется.

Кулик забился на этой дыбе, пытаясь сорваться с крюка. Руки чуть не вылетели из суставов, от боли он обмяк.

— Не получится, — спокойно сказал майор. — Все продумано.

Взял со столика ватку, бутылочку с нашатырем, сунул смоченную ватку под нос Кулику. Сашко открыл глаза, смотрел на Ашера безумным взглядом.

А тот снял с него ботинки, носки, большим ножом разрезал штанины брюк.

— Вы вскрывали детям вены на ногах, чтобы кровь стекала в тазы… А некоторым просто ступни отрубали. Детям. Девочкам, в основном. Было? Ты ничего при этом не чувствовал, правда? Это ж евреи, а они не люди, они — крысы, как говаривал ваш рейхсминистр пропаганды, так? Мы ж не переживаем за таракана, которого давим. Вот и ты не переживал? Не страдал из-за того, что детей убиваешь? Нет?

Кулик не отвечал, только страшно выл, извиваясь, пытаясь поджать ноги. От этого вывернутые руки пронзала острая, невыносимая боль, однако сознание Сашко больше не терял.

— Но чтобы не стать такими как вы, как ты справедливо заметил, я тебе ничего отрубать не буду. Не звери же мы, в конце-то концов. И кровь твоя поганая мне не нужна. Она просто стечет вот в этот таз, а ты будешь смотреть на нее и понимать, что с ней уходит твоя жизнь…

— Помогите! — закричал Кулик по-русски, а затем по-испански. — Ayudame!

Ашер брезгливо на него посмотрел. Да Кулик и сам понимал бесполезность этого крика. Наконец майор Зингер вздохнул и схватил болтающуюся ногу бывшего власовца. Сашко пытался ударить его второй ногой, но не давали узкие кандалы и боль в суставах.

— Подожди, подожди, подожди, подожди! — Глотая слова, захлебываясь слюной, горячо забормотал Сашко, пытаясь отвлечь израильтянина от его страшного занятия. — У меня есть деньги, много денег! Я все отдам! Только отпусти! Я исчезну, я исчезну, меня никто не найдет, а у тебя будут деньги и золото, много золота!

— Это то золото, что ты с Урала вывез? — спросил Ашер, положив нож и взяв скальпель. — Ну сам подумай, идиот, на что оно мне? Ты думал, что все евреи любят золото, и как услышат о нем, так про все забудут? Ничему тебя жизнь не научила, Сашко. Так что и жить тебе дальше точно незачем.

Он быстро и резко вскрыл вену, кровь потекла в подставленный таз. Кулик закричал, страшно, непрерывно, на одной ноте, дергал ногой, отчего кровь летела по всей комнате. Ашер осторожно обошел его и вонзил скальпель в другую ногу. Кулик кричал, не переставая, только все тише и тише… Майор отошел подальше, отбросил окровавленный скальпель в сторону.

— Я тут с тобой побуду пока. Чтобы тебе не было так одиноко, как было одиноко нашим девочкам в «Красном Береге». А ты не отвлекайся, подыхай.

Кулик умирал долго и мучительно. Через какое-то время он перестал дергаться, сил уже не было, висел как тряпка, беззвучно плакал и умоляюще смотрел на Ашера, до конца верил, что все еще можно изменить. Потом обмяк, да так и остался с открытыми остекленевшими глазами. «Вот напугается тот, кто его найдет!» — равнодушно подумал Зингер.

Через час майор и Лея сидели в самолете Катамарка — Буэнос-Айрес, а еще через несколько часов летели уже в Нью-Йорк. Ашер пытался уснуть, Лея смотрела в окно.

— Знаешь, — не оборачиваясь, сказала она на иврите. — Я все время думаю над его словами, что, убивая, как они, мы превращаемся в таких же, как они. Может, есть в этом зерно истины? Как ты думаешь? Может, мы и правда уподобляемся им, применяя их же жестокость.

— Нет, — серьезно сказал Ашер. — Мы никогда не станем такими как они, даже если будем зверски убивать их. И знаешь, почему?

Он повернулся к Лее, а Лея повернулась к нему.

— Почему?

— Мы не убиваем их женщин и детей. Мы казним только виновных. Знаешь, Лея, Аба Ковнер был необыкновенный смельчак и очень хотел отомстить немцам за все лагеря и гетто. Не нацистам — а именно немцам. Всем. Его план был — уничтожить шесть миллионов немцев в ответ на гибель шести миллионов наших соплеменников. И его не волновало, что среди этих шести миллионов будут совершенно невинные люди. «Они все виновны! — утверждал Аба. — Они выбрали Гитлера, они его боготворили, они наслаждались безнаказанностью убийства, им нравилось, что они такие сильные, самые сильные в Европе, а то и в мире. А значит, им позволено убивать женщин и детей, не испытывая даже неловкости. Что они и делали. Так с какой стати мы должны жалеть их семьи? Их стариков? Их беременных женщин? Их грудных младенцев? Они наших жалели?» И вот если бы мы так поступили, то точно стали такими же, как они. Но мы так не сделали.

— А как он собирался убить такую массу народа?

— Отравить питьевую воду в Берлине, Мюнхене и Гамбурге. Может и в других городах. Он однажды отравил хлеб в лагере для военнопленных эсэсовцев. Говорят, несколько сот скончалось.

— Почему же не удалась эта затея?

— Англичане его задержали во французском Тулоне. Правда, яда при нем так и не нашли, так что довольно быстро отпустили. Наша группа была куда более умеренной.

— Ничего себе умеренность, — пробормотала Лея.

— По сравнению с Абой — мы вообще дети. Кстати, «Бриха», которая тебя переправила в Израиль, в тогдашнюю Палестину — тоже детище Ковнера. Так что мы все ему обязаны, что уж там.

Лея отвернулась к окну, смотрела на неотличимые друг от друга гряды облаков, похожих на снег на горах Урала. «Мы никогда не будем такими, как они. Никогда». Зингер пытался уснуть — и не мог. Так и сидел с закрытыми глазами — и без сна. Ладно, Лею-то он убедил, а себя? Ведь сидит же и в нем этот самый червячок, маленький сомневающийся червячок, который точит изнутри каждого: все ли правильно? Из тех, кого он знал, Ковнер был единственным, кого этот червячок не сжирал изнутри, потому он и не сомневался никогда. Хотя… кто поручится?

Ашер нажал кнопку вызова стюардессы, подошла улыбчивая брюнетка.

— Что я могу для вас сделать?

— Принести пару порций виски, мне и моей спутнице, — так же улыбаясь, сказал майор.

— Мне бокал вина, — не открывая глаз, сказала Лея.

— Один виски и бокал вина? — уточнила девушка.

— Два виски и бокал вина, — Ашер улыбнулся еще шире.

Чем хорош виски — помогает исправить настроение. Не веселит как шампанское, но от него делается как-то лучше, примиряет этот напиток с жизнью, ничего не скажешь.

Лея продолжала смотреть в окно. Ашер взял ее ладонь в свою. И неожиданно для самого себя сказал:

— Выходи за меня замуж!

Лея не повернулась, но у нее заулыбался даже затылок. А Ашер почему-то разволновался: а вдруг согласится? И что тогда делать? Но Лея была девушкой разумной. Она повернулась к Зингеру и очень серьезно произнесла:

— Мне надо подумать!

В Нью-Йорке Ашер посмотрел на часы — до самолета в Бен-Гурион оставалось еще часа три-четыре. Можно было выпить. Да что там выпить — напиться. И еще подумал, что он неправильно объяснил. Не смог. А вот Аба Ковнер смог бы. Ну и черт с ним.

7 МАЯ 1985, ШКОЛА № 159, ЕКАТЕРИНОГРАД

Сорокалетие Победы праздновалось в Советском Союзе с размахом: выпустили юбилейную медаль, провели мощный парад на Красной площади. Выдали всем ветеранам по ордену Отечественной войны. И еще крепкие 60-65-летние ветераны чеканили шаг на парадах во всех крупных городах, звенели иконостасами боевых наград, юбилейных медалей и значков. Участники войны выступали перед детьми в школах, рассказывая о пережитом, вспоминая, что было, и — что греха таить! — чего не было.

Другие ветераны сидели мрачно дома перед телевизором, по которому шли бесконечные ряды воинов, сводный батальон, одетый в форму 40-х годов, шла техника — знаменитый Т-34-85, менее знаменитая, но чрезвычайно эффективная самоходка СУ-100, грузовики тащили «Катюши» и гаубицы. Ветераны ставили на стол рюмку водки с куском черного хлеба в память о погибших товарищах, сами выпивали по рюмке-другой, закусывая салом с луком, отмахивались от внуков, требовавших рассказов о подвигах: «Вам вон в телевизоре расскажут. Или в школу придет кто-нить из тыловых крыс трындеть про то, как подбил сто танков противника, да как из винтовки самолеты сбивал. А от меня отстаньте. Не надо вам про ту войну знать, я и сам забыть бы рад, да не могу».

Из динамиков на улице бравурно звучал «День Победы», что в исполнении Лешенко, что Кобзона, а фронтовик, подвыпив, пел про дороги, которые пыль да туман, про то, что не знаешь, где встретишь летящую пулю, про то, как лежит твой дружок в бурьяне, только что живой был, шел рядом по этой дороге, смеялся, а вот уже и неживой лежит. Пел, безбожно фальшивя, а сам думал, кому из ребят позвонить, да вместе выпить. Вот только нет тех ребят. Все полегли. И юбилейную медаль им никто не выпишет — ни 20 лет победы, ни 30, ни вот 40. Махнет рукой фронтовик, да снова заведет про дороги, забыв, что только что пел. А жена будет утихомиривать внуков, мол, отстаньте от деда, он один день в году такой, дайте ему покою хоть на день.

А другой фронтовик, увешанный орденами, медалями, значками, места на пиджаке нету, идет к детям в школу, рассказать пионерам о Великой Победе, о том как ковал ее народ на фронте и в тылу, как коварный и могучий враг пал под напором советского народа, воодушевленного и руководимого родной коммунистической партией.

Ветеран входит в класс, дети встают.

УЧИТЕЛЬНИЦА: Здравствуйте, дети, садитесь.

Дети с грохотом садятся.

УЧИТЕЛЬНИЦА: Сегодня дети, в этот великий для нашей страны день, к нам пришел ветеран, фронтовик Дмитрий Сергеевич Зимин, который прошел всю войну и участвовал в штурме Берлина. Он расскажет вам, как воевал, как громили фашистов советские солдаты, расскажет о своем боевом пути и о своих товарищах. Обо всех тех, без кого не было бы сегодня ни меня, ни вас. Прошу вас, Дмитрий Сергеевич!

ВЕТЕРАН: Что я прежде всего хочу вам сказать, ребята… Это была страшная война, но победить наш народ нельзя! Никто не смог этого сделать — и не сможет, каким бы сильным враг ни был!

Дверь в класс приоткрывается, заходит смущающийся мужчина, лет 50-ти.

УЧИТЕЛЬНИЦА (строго): Вы кто?

МУЖЧИНА: Я папа Андрюши Корнеева из 5-го Б, можно послушать? Хочется послушать настоящего ветерана, услышать правду!

УЧИТЕЛЬНИЦА (смягчаясь): Хорошо, оставайтесь. Только тихо, хорошо?

Мужчина грузно втискивается за узкую парту в ближнем к двери ряду, делает учительнице знак, мол, все понял, все в порядке!

ВЕТЕРАН: Вот вы знаете, в Германии, когда мы штурмовали Берлин, был случай…

Дети слушают рассказы о подвигах, где наши всегда побеждают, а «немцы» — всегда трусоваты, бестолковы и беспомощны перед смекалкой русского солдата. Слушает и мужчина в крайнем ряду. Рассказы ветерана что-то смутно напоминают. А, да, нечто похожее он видел в каком-то фильме «про войну»! И когда приходит время задавать вопросы, мужчина по-школьному поднимает руку.

МУЖЧИНА: Расскажите, пожалуйста, про свой первый бой.

Рассказчик задумывается. Первый бой. Как про него расскажешь?

ГОРБУНОВ

Да не было никакого первого боя. Был один-единственный, да и тот против Советов, промозглым апрельским днем 1945-го на пологом берегу Одера.

А тогда в июле 1942 им, новобранцам, перед строем зачитали приказ наркома обороны, из которого девятнадцатилетний Вася понял, что за отступление будут расстреливать, а потом их роту вывели на окраину станицы и приказали рыть окопы. Там его, остервенело долбящего маленькой лопаткой сухую степную землю, и взяли, вместе с другими: они даже не заметили, как к ним подошли немцы, занявшие станицу с совершенно другой стороны. Немцы хохотали, веселились, пока они послушно снимали подсумки, ремни, противогазные сумки, складывали винтовки, не сделавшие ни одного выстрела.

Потом их долго гнали «своим ходом» к лагерю, по дороге практически все натерли ноги неумело накрученными портянками, скидывали сапоги и ботинки, шли босиком, обжигая ноги в июльской степной пыли. Вася портянки вертеть умел, все же деревенский парень, ему было проще. И обувку сохранил.

Про это им рассказать, деткам? Не поймут. Не мог советский солдат, ловкий и смелый в одну минуту превратиться в покорное, дрожащее от страха животное. Как им объяснить, что такое голод? Не «хочется есть», не «мам, дай пожрать, умираю!», а настоящий голод, от которого на самом деле умирают, который сводит с ума, вытесняет все мысли, кроме одной — хлеба! И ты вспоминаешь, как мама кричала тебе: «Вася, иди обедать!», а ты отнекивался с улицы: «Мам, потом!» и убегал с мальчишками на пруд, и только вечером торопливо сгрызал горбушку домашнего хлеба со стаканом молока, вот и вся еда на день, много ли пацану надо? И вспоминаешь, как дед рано утром ходил на пруд с удочкой, и пока ты еще не проснулся, притаскивал несколько пескариков да окуньков, которых тут же бросал на сковородку, и из летней кухоньки тянуло запахом жареной рыбы, и ты, еще глаза не продрав, выходил во двор, и вы с дедом щелкали хрустящей корочкой пескариков как семечками. Или простая солдатская каша, жемчужная перловка, «шрапнель», которую ты ненавидел: она разбухала в желудке, заполняла его по самый верх, а после этого надо было учиться маршировать, рыть окопы полного профиля, выполнять ружейные приемы, и ты проклинал эту несчастную кашу, а теперь проклинал себя за то, что не умел наслаждаться этим деликатесом.

Или рассказать мальчишкам и девчонкам про то, что такое «хотеть пить»? Как забивало рот степной пылью на бесконечной дороге, как все пересыхало, как ты мечтал добежать до колодца в конце твоей улицы, заглянуть внутрь деревянного его сруба, чтобы в самый жаркий день потянуло оттуда приятным холодком, крутануть тяжелый ворот обеими руками, вытаскивая мятое жестяное ведро, а потом пить из него ледяную воду, специально проливая на майку и подпрыгивая, когда вода выливалась на трусы. И как от этих воспоминаний зверски хотелось есть, а еще больше — пить, пить, пить, как ныла голова, как чуть не лопались от боли глаза, и расплывалась дорога, и хотелось плюнуть на все и упасть, и лежать, не двигаясь, но падать было нельзя, потому что падавших равнодушно пристреливали. Кто с ними будет возиться, если товарищи не поднимут? А товарищей самих гонят, тут уж каждый сам себе друг, товарищ и брат.

Про первый бой, спросил этот мужик, смутно кого-то напоминавший. А про лагерь рассказов не хочешь? Про тот проклятый «Дулаг», где их выстроили и приказали выйти вперед евреям и командирам. И как несколько человек вышли вперед, а хорошо говоривший по-русски человек в форме без знаков различия обратился к ним, предлагая указать на тех, кто скрыл свое происхождение, и тогда из строя вытолкнули еще нескольких. Он вытолкнул. Вместе с другими. Про это рассказать? Как ты дрожал, хоть не командир и не еврей, но трясся крупной дрожью от ужаса, что сейчас и тебя убьют и не задумаются. Могли ведь! И это было так страшно, так страшно!

Ему и сейчас, пожившему, 62-летнему, было страшно при одном воспоминании об этом. Рассказать, как ты работал у проклятых немцев? Ты ж с детства умел управляться с конями, поэтому даже обрадовался, когда предложили стать ездовым. Это же не в своих стрелять! Это — привезти муку и крупу для полевой кухни, отвезти раненых на подводе в госпиталь, воды натаскать, да мало ли дел у ездового! Еще и за конями ходить надо, конь он ласку требует, внимание, тогда он тебе верный друг и товарищ, а не будешь за ним ходить — и без коня останешься, а того и гляди к стенке поставят: зачем ты такой красивый без коня нужен? Да, случалось и патроны, и снаряды подвозить, а кто эти патроны и снаряды делал? Наши же люди и делали, вы думаете, немцы своих рабочих оставили? А вот нет, нагнали «остарбайтеров» и заставили трудиться на своих заводах да фермах. Они что, тоже предатели? Их тоже расстрелять? Девчонок и мальчишек 15-летних?

Да, когда предложили пойти работать в полицию — пошел. А вы думали, что куда немец дошел, там сразу бандитизм прекратился? Не стало ни карманников, ни домушников, ни насильников? Где там! С ними надо было бороться? Надо. Все про расстрелы говорят, про борьбу с партизанами, а про то, что полицейские квартирных воров ловили, да грабителей стреляли — никто не помнит? Да мы, в основном, охраной порядка и занимались, что твоя милиция. И главным у нас был бывший милицейский чин: работа та же, только форму сменить.

Ладно, думал про себя «ветеран», и расстрелы были, чего уж там. И с партизанами боролись, ловили их по домам, да квартирам. И это было. А что партизаны все прекрасные герои были? Кто-то задумывался, где они еду брали? Зимнюю одежду-обувь? Лошадей? А? У своих же и брали. Теперь вам расскажут, что добровольно отдавали, да как же! Вы видели, как рыдала мать троих ребятишек, у которых партизаны корову увели, последнюю кормилицу? А я видел. Она от патриотизма рыдала? Нет, от страха, что дети с голоду помрут. Так что тут еще надо посмотреть, кто тут был патриот, а кто предатель своего народа!

Конечно, немцы были не дураки. Знали, что нашего брата хлебом не корми, а он при первой же возможности к своим дернет. Поэтому кровью всех вязали. Никуда не денешься. Приведут тебя вместе с товарищами твоими, поставят напротив приговоренных — стреляй! Вот таким и был первый выстрел мой на той войне. А куда денешься? Тут или ты стреляешь, или в тебя стреляют. Сам видел, как один из полицейских зажмурился и поверх голов выстрелил. Тут же взяли под белы рученьки, подвели к той же яме и нам же приказали и его туда. Не хочешь стрелять? Тогда ты следующий. Было это, все было. Поэтому когда самогону с ребятами выпьем, да кто-то заведет разговор, мол, похоже, что красные скоро здесь будут, посему надо бы к партизанам валить, то разговор этот обрывался одним напоминание про ту яму и те патроны, что у тебя в обойме были. И понимаешь, что деваться тебе некуда. Или те шлепнут, или эти. Партизаны с нами тоже не церемонились, и их можно понять: иди разберись, то ли ты засланный, то ли правда хочешь кровью искупить. Проще шлепнуть и все. Нет человека — нет проблемы. Пули и ямы у всех одинаковые. Вот и воюешь.

Ну как так все получилось? Одному богу известно, что сейчас-то разбираться. Получилось и все тут. Потому и к Власову пошел, надеялся, что своих союзников немцы не оставят, спасут, да только те такими же подонками оказались, как и все остальные. И чехи нас предали, когда мы ради них против немцев оружие повернули, пока сражались — ах, братья, ах, спасибо! А как советские танки к Праге подходить стали, сразу нос отворотили. И американцы оказались подлюками — сдали нас со всеми потрохами. Мне еще повезло — срок отмотал на удивление малый, про службу свою наврал с три короба, мол, не был, не участвовал, не стрелял, не воевал, потому легко отделался. Да потом на Урале отсиживался, думал, забудется все.

7 МАЯ 1985, ШКОЛА № 159, ЕКАТЕРИНОГРАД

Так думал рассказчик, вспоминая «свой первый бой», а говорил совершенно другое, пересказывал виденное в фильмах, да читанное в книгах — как шли они в атаку с криком «За Родину!», как рубились с фашистами в рукопашной, как немец дрался с ним каской, а он его бил по голове незаряженной гранатой, в общем, дети слушали, как и положено, раскрыв рот, да и мужчина, что спросил, с интересом внимал ему. А что? Рассказ знакомый, не первый раз выступает перед пионерами, за столько лет наловчился говорить как по писанному.

Дети похлопали «ветерану», повязали ему почетный красный галстук, он им отсалютовал, произнес извечное «Всегда готов!», учительница проводила до выхода из школы, жала руку благодарила. Симпатичная, в теле, ему такие всегда нравились, что поделаешь — деревенский стандарт красоты, с детства впитанный. Он усмехнулся, когда произнес про себя эту фразу.

Отошел от школы, тряпку красную снял, в карман сунул, разгладил награды на груди. Мимо шли люди, улыбались, поздравляли с праздником, какая-то девушка цветок подарила — гвоздику, вставил в петлицу. И какое-то время даже верил, что он ветеран, что это — и его праздник, радостный шел к автобусу.

У самой остановки его нагнал тот самый мужчина, отец кого-то там из 5-го Б. Смутно знакомый какой-то, откуда? Да нет, просто обычный мужик, на еврея похож.

— Дмитрий Сергеевич! Давайте я вас подвезу! Я на машине.

«Ветеран» посмотрел на желтые «Жигули», из которых махал ему папа этот. Ну, пусть подвезет. Не очень-то охота трястись в автобусе, потом еще от остановки столько пилить! Да и жарко сегодня не по-майски. Ладно, в честь праздника можно и пошиковать. Сел, назвал адрес. Пока ехали — болтали, мужик представился Борисом Ильичем («Точно еврейчик!», — подумал он), расспрашивал про войну, рассказывал про своего отца-партизана, про сослуживца-фронтовика, обычный праздничный треп.

Как бы между прочим, мужик спросил, читал ли он утренние газеты? Нет, не читал. Ну как же, воскликнул, протянул руку назад, сунул газету, а там шапкой: «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения».

— Ну и правильно! Бороться надо с этим, а то народ совсем спивается!

— Абсолютно с вами согласен, — подхватил мужик. — Поэтому пока еще возможно, приобрел я бутылочку «Посольской».

— «Посольская» — это хорошо, — рассмеялся «ветеран».

— Вы как насчет отметить наступающий праздник? Тем более сегодня праздник у меня — день печати, я же в этой сфере тружусь, а послезавтра — у вас. По паре рюмочек — нет возражений?

«Ветеран» замялся. Пару рюмочек было бы неплохо, но что-то внутри кричало: не делай этого! Тут что-то не то.

— Я, наверное, все же откажусь. Здоровье уже не то.

— Ну, как знаете!

Борис Ильич остановился у подъезда, подбежал, открыл пассажирскую дверь, подал руку, прям как даме. «Ветеран» оперся на руку, хотел встать, но почувствовал, как на запястье что-то щелкнуло — наручники! Огляделся вокруг, хотел позвать на помощь.

— Не позорьтесь, Василий Андреевич! («Откуда знает? Как?»). Сейчас прибегут люди, я им покажу удостоверение полковника КГБ, объясню, что проходит спецоперация по поимке фальшивого ветерана — оно вам надо? («Точно еврей! И говорит как еврей!») Так что сейчас спокойно под ручку входим в подъезд, едем на лифте на 4 этаж в 15-ую квартиру, а там уже поговорим, хорошо? И честное слово, выпьем по паре рюмочек, я вам обещаю, несмотря на Указ. Нам ведь есть, о чем поговорить, согласитесь?!

— Ну пошли, пошли, — просипел Горбунов, выбираясь из тесного автомобиля. А что он мог сделать? Если он и правда из КГБ — всему конец, ославит на весь город. А так, может, еще и договоримся.

В квартире Борис Ильич придвинул кухонный стол поближе к батарее, поставил рядом шаткую табуретку, и только после этого отстегнул наручник со своей руки, тут же перещелкнув его на трубу батареи. Горбунов хотел в этот момент резко рвануть руку, но только больно содрал кожу — мужик оказался сильнее. Тренированный, гад. Да и то сказать, почти полтора десятка лет разницы в этом возрасте…

Действительно поставил на стол бутылку «Посольской», две стопки, пошуровал в маленьком холодильнике «Саратов»:

— Что ж так бедно живешь, Горбун? — неожиданно взял совсем другой тон. — Что, ветеранских наборов давно не выдавали? Должны же были к такому-то празднику!

— Сегодня обещали в гастрономе отоварить, — мрачно ответил тот.

— Вот же ж! Надо было заехать, а то у тебя тут мышь повесилась! Хотя…

Борис Ильич придвинул себе второй табурет.

— Мы с сестрой когда в подвале от вас, подлецов, прятались готовы были и крысу сожрать. Ты, Горбун, крыс когда-нибудь жрал?

— Не привел Господь.

— Жаль. Теперь-то точно не попробуешь.

«Грозится, жидяра, такая уж у них манера. Если он и правда полковник гбшный, то ничего он мне не сделает. Отдаст под суд — мол, пусть тебя народ судит! — а там зачтут возраст, болезни, у меня ж ревматизм и сердце! Так что пусть пугает, я его не боюсь!»

Борис Ильич тем временем, разлил водку по стопкам, достал из «Саратова» кусок засохшего сыра «со слезой», накромсал начинающий черстветь батон, кивнул Горбуну:

— Ну, за победу! — и замахнул стопку. Поморщился — теплая «Посольская» была ничем не лучше всей остальной сивухи.

Горбунов хмыкнул, взял свободной левой рукой стопочку, аккуратно выдохнул и одним глотком влил в себя содержимое.

— Закусил бы, — предложил гбшный полковник. Горбунов только махнул рукой. — Ну, тогда по второй — и за дело?

Выпили по второй. Тут уже Горбунов отломил себе сыра, зажевал.

— Что, «после первой не закусываю»? — рассмеялся полковник. «Смотри ты, какой веселый». — «Судьба человека», как же, как же, знаменитый эпизод! А скажи-ка мне, ефрейтор Горбунов, когда вам тогда с Холат-Сяхыл удрать удалось, ты почему с Куликом за границу не рванул?

— Вот где я тебя видел! Вы ж с этим гбшником на 42-ом были, тогда, со студентами! А я-то думаю, что за рожа знакомая!?

— Рожа — это у тебя, Горбун. А у меня — лицо. Лицо простого советского человека. Понял, мразь? Повторяю вопрос: почему не ушел за кордон?

— С Куликом-то? — хмыкнул Горбун. — Вы ж меня ранили тогда. Когда манси до поселка Велс добрались, я уже без сознания был. Там меня Сашко и оставил помирать.

— Чего ж не помер? — Борис Ильич налил водку себе в стопку.

— Нашлись добрые люди из местных, выходили.

— А золотишко он, значит, с собой увез?

— Ты и про золотишко знаешь? Ну да, естественно. А ты думал, что он мою долю мне благородно оставил? Это ж Сашко.

— Да, действительно. Ну, давай… А в начальника моего кто стрелял? Ты?

— Нет, Сашко.

— Правильно, вали все на мертвого. Это тебя в зоне так обучили — на мертвых все грехи списывать?

— А что, Сашко — все?…

Борис Ильич кивнул.

— Откуда знаешь?

— Знаю. Мне ли не знать. Работа такая.

— Ну, значит его черти сейчас в аду жарят, — Горбун поднял пустую стопку, показал полковнику — налей и мне, мол. Тот налил.

— Вот истинный крест тебе — правда, левой креститься нельзя — это Сашко стрелял. Мне лишнего не надо!

— Вы, скоты, моего друга убили. Начальника и друга.

— Погоди… А гбшник, который с тобой на 42-ом был? Это ты про него рассказывал? Он в Чехии в НКВД не был случайно?

— Был.

— То-то я смотрю — и у него личность знакомая, никак не мог вспомнить, откуда — сейчас вспомнил! Точно!

— А вот он тебя сразу узнал. Хоть, говорил, что заматерел ты сильно. Ты давай-ка пропусти пока, а я за память капитана Николая Евгеньевича Смирнова выпью. А ты обойдешься.

Выпив, выдохнул.

— Студентов-то зачем угробили?

— Это идея Сашко была…

— Опять?! — поморщился полковник.

— Да честно, ну правда, честно же! Он так придумал, чтобы изуродованный труп вместо себя подкинуть, а самому скрыться, как бы нет его, помер. Так что и искать не будут.

— Но израильтяне-то нашли.

— Израильтяне?

— Ага, евреи ваши нелюбимые. И порешили его точно так же, как он убивал наших детей. А теперь скажи мне, как ты документы выправил и «ветераном» стал?

— Вот же ж вы, мусора, народ недалекий! — рассмеялся Горбун. — Я ж сидел! Сидел со знатными фармазонщиками, выправили мне документы на имя Зимина Дмитрия Сергеевича, реального фронтовика, который сначала таинственно исчез, а потом так же таинственно воскрес. Все по-честному: военкомат к каждому юбилею медальки мне выписывал, дети в школы приглашали — ну, это ты сам видел.

— А куда реальный Зимин делся?

— Не знаю, — пожал плечами власовец. — Не интересовался. Зэки народ не любопытный, тут за себя бы все вспомнить, а не про кого-то там.

— Да уж, суки вы редкостные. Только глупые оба с Сашко — донельзя.

— Почему глупые?

— Потому что идиоты. Сашко додумался собственную дату рождения в поддельных документах оставить — не идиот? Боялся пропустить день рождения и не получить подарков? А ты вообще дебил. Да-да, не обижайся! Ты зачем поперся требовать себе орден Отечественной войны? Это ж не медалька юбилейная! Считал, что в архивах идиоты сидят, что не полезут проверять, не сравнят боевой путь Зимина с показаниями сослуживцев Горбунова? Вот и получили мы сигнал, мол, проверьте еще и по вашим каналам, что-то тут не то. Я как увидел — прямо ахнул! Вот скажи, на хрена тебе этот орден сдался?

— Да без него ты вроде как и не воевал… Его же всем фронтовикам должны были выдать, значит, кто без ордена — тот не фронтовик.

— Ага, а сейчас, можно подумать, ты — фронтовик? Ну дебил, чисто дебил! Второй Добробабин!

— Какой Добробабин?

— Ты и этого не знаешь? Ну тогда неудивительно. Так вот, Горбун, Добробабин — это один из так называемых «28 панфиловцев», который у разъезда Дубосеково никаких подвигов не совершал, а попал в плен и быстро стал, как и ты, полицаем, шуцманом кустовой полиции.

Горбунов пытался возразить что-то, но махнул рукой и передумал.

— И жил бы он себе после войны тихо — ничего бы и не было. Но он — опять же как и ты — был дебилом…

— Да хватит уже! — взорвался власовец, заерзал у батареи.

— Терпи, терпи, раз ты такой дебил. Ну вот, в 1947 году прочитал он в газете про этих самых героев-панфиловцев, прослезился от восторга и пошел требовать положенную ему за такой подвиг награду: Золотую Звезду Героя, представляешь? Этот полицай требовал, чтобы его признали Героем Советского Союза! А так как в комиссии по награждениям сидели как раз не дебилы, и знали, что все эти 28 панфиловцев — миф, то взяли красавца под белы рученьки, и вместо Героя Добробабин получил 15 лет лагерей. За измену Родине. Красиво?

— Значит все же суд решал меру наказания? — с надеждой спросил Горбунов.

— Конечно суд, как иначе? Иначе никак!

Борис Ильич встал, достал лист бумаги, ручку:

— Пиши вот тут: «Чистосердечное признание», — Горбун недоуменно посмотрел на него. — Пиши-пиши, легче будет.

— Не буду я ничего писать! — Горбун оттолкнул бумагу, ручка скатилась на пол.

— Ну, как хочешь, — Борис Ильич достал из портфеля сначала какой-то цилиндрик, потом пистолет, начал их соединять. «Глушитель!» — догадался власовец.

— Э-э-э! Ты что?! Ты ж полковник ГБ, ты ж не можешь так, меня судить надо! Ты же сам сказал!

— Конечно надо, — невозмутимо ответил Борис Ильич. — Обязательно надо! Вот если напишешь, что я скажу — будут судить, не скажешь — покончишь жизнь самоубийством без объяснений.

— Ну и чем ты тогда от меня отличаться будешь? Это ж просто убийство!

— Нет, Горбун. Я от тебя всегда буду отличаться. Потому что ты убивал от страха, а я — из мести.

— Это самосуд!

— Вот! — поднял пистолет стволом вверх Огнев. — Именно «само» — и именно «суд»! Ты же использовал только «само», убивал без суда. Поэтому я имею полное право тебя, гада, судить. И вынести справедливый приговор. Так что пиши признание, суд учтет явку с повинной. А если еще будешь тянуть — то не учтет.

— Да где ж гарантия, что если напишу, то не убьешь? — «Убьет, жидяра, точно убьет! Обманет!»

— Нету гарантии. Только мое слово, что суд будет. Если, конечно, напишешь.

— Ладно, ладно, — «Хоть время выиграю. Да и не посмеет он. Или посмеет? А выход-то какой? Никакого». — Что писать?

— «Чистосердечное признание», написал? Дату поставь. Молодец. Пиши: «Я, Горбунов Василий Андреевич, 1923 года рождения, в трезвом уме и твердой памяти, заявляю, что больше не могу лгать. Я четверть века выдавал себя за фронтовика и героя Зимина Дмитрия Сергеевича…» Написал? Ну, пиши, пиши, глазами не зыркай. Так. Дальше. «На самом деле, в годы войны я добровольно вступил в армию Власова, воевал против своих, за что отсидел срок, но после его отбытия вновь совершил несколько преступлений…» Да ты пиши, не останавливайся, «в том числе, убийство товарища Зимина и соучастие в убийстве капитана КГБ Смирнова Николая Евгеньевича. Прошу советский народ простить меня, ибо сам я себя простить не могу». Подпись. Молодец.

— Это ж я сам себе смертный приговор подписал, — глухо сказал Горбун.

— Да брось, суда ж еще не было, — Борис Ильич придвинул бумагу к себе, внимательно перечитал написанное. — Грамоту бы тебе подтянуть, Горбун, но нет у тебя на это времени.

И он взял со стола пистолет.

— Где ж твой справедливый и честный суд! Ты же слово дал!

— Я и не отказываюсь. И вот он твой суд: я, полковник госбезопасности Огнев Борис Ильич, урожденный Фаерман Борух Наумович, властью, данной мне моей страной предателя и убийцу Горбунова Василия Андреевич за совершенные им преступления, за обман и подлог, за расстрелы мирных советских граждан, за переход на сторону противника, за стрельбу в своих, за подлое убийство восьми студентов Уральского политехнического института, за соучастие в убийстве Н. Е. Смирнова, приговариваю к высшей мере наказания — расстрелу.

— Да как расстрел-то? Вон твоему этому «панфиловцу» пятнашку дали, а за войну я честно все отсидел!

— Ой ли? Честно ли, сиделец несчастный?

— Мне адвокат положен, если суд, — побелевшими губами прошептал Горбун.

— Адвокат? А у капитана Смирнова был адвокат?…

— Это ж не я его!

— А у туристов свердловских? А у неизвестного мне фронтовика Зимина — был? Но я человек добрый и мягкий. Поэтому будет у тебя адвокат — мой отец, Фаерман Наум Моисеевич, который пропал без вести, я даже не знаю где. Наверняка, мой папа тоже хотел жить. И он хотел, чтобы жила и моя мама, а вместе они еще сильнее хотели, чтобы жили их дети: семилетний Боря и трехлетняя Лейка. Но моих маму и папу убили, несмотря на то, что они очень хотели жить.

— Но это ж не я! — крикнул Горбунов.

— Ну как не ты? А ты на чьей стороне войну провел, Горбун? На стороне тех, кто их убил. Да ты и сам, наверняка, евреев расстреливал…

Власовец отчаянно замотал головой.

— Расстреливал, расстреливал, потому что иначе тебя бы самого расстреляли, правда? А ты жить хотел. Любой ценой — жить. И мой папа, известнейший в Злобине адвокат, наверняка бы считал это стремление выжить любой ценой достаточным основанием для милосердия. И просил бы суд о снисхождении, учитывая возраст обвиняемого и его состояние здоровья. Но судья здесь я, поэтому апелляцию адвоката я отклоняю.

Горбунов хотел что-то сказать, но Борис Ильич быстро подошел к нему, приставил пистолет к правому виску и нажал спусковой крючок. Негромко хлопнуло, голова Горбунова разлетелась на куски, оставив страшное кровяное пятно над газовой плитой. Борис отстегнул наручники, протер платком рукоятку пистолета, вложил в руку убитого. Помыл вторую стопку, протер полотенцем, убрал в шкаф. Сыр, хлеб и ополовиненную бутылку водки оставил на столе. Протер все, чего касался. Вроде все. Открыл дверь, вышел в подъезд, спустился по лестнице, в машину садиться не стал, дошел до ближайшего телефона-автомата, кинул две копейки в щель таксофона.

— Володя? Завтра подъедешь к дому… — он назвал адрес, — заберешь желтые «Жигули»- тройку. Ключи под ковриком водителя. Номера только смени, вдруг кто-то бдительный их запомнил. Андрею Дмитричу — кланяйся, скажи «спасибо» за помощь. За мной не заржавеет, должок отработаю. Все. Я — в аэропорт. Отбой.

Повесил трубку, вышел из кабинки, вдохнул весенний воздух и зашагал. Надо пройтись пешком, все цветет, пахнет — очуметь. Если бы еще не это мерзкое чувство, что он стал убийцей. Надо бы облегчение чувствовать, но облегчения не было.

На автобусе доехал до аэропорта, времени до рейса было предостаточно. В баре руководство активно выполняло постановление партии и правительства о борьбе с пьянством — алкоголя никакого не было. Борис хмыкнул: «Хорошо, что раньше озаботился!», взял в баре так называемый «завтрак»: кусок хлеба с колбасой и половинкой вареного яйца, стакан березового сока, а еще «кофе из ведра», его и в самом деле заливали в титан из эмалированного ведра. Встал у стоячего столика, разрезал бутерброд пополам, выпил сок, достал из портфеля чекушку «Русской», собрался налить в освободившийся стакан.

— Нарушаем? Документики предъявите ваши!

Перед ним стоял милиционер и грозно смотрел на нарушителя. То ли срочник, то ли сразу после демобилизации, хорошо, если двадцать исполнилось. По-настоящему грозно смотреть еще не умеет. Борис улыбнулся, протянул ему удостоверение. Милиционер прочитал и начал густо краснеть.

— Виноват, товарищ полковник! Но поймите — служба! — он махнул в сторону стандартного объявления «Приносить и распивать спиртные напитки строго воспрещается!». — Глядя на вас, и другие решат, что можно. Я вас попрошу: вы как-то незаметненько, хорошо?

Борис с серьезным видом кивнул:

— Хорошо, боец, я незаметненько! С наступающим тебя!

Милиционер отошел, обернулся, увидел, как полковник госбезопасности наливает водку в стакан не вынимая четвертинку из портфеля, укоризненно покачал головой. Борис развел руками — видишь, выглядит как березовый сок, какие претензии? И не удержался — подмигнул. Солдатик снова покраснел и отошел от греха.

Выпил, закусил половинкой бутерброда. Думал, станет легче, а оно стало еще поганей. Мысли всякие в голову полезли: может, прав был этот власовец? Не судьей, вершащим приговор, он себя ощущал, а — если как на духу — убийцей. Какой же это суд ты устроил, полковник Огнев? Не суд, а фарс какой-то. Ведь они так же «судили» тех, кого убивали. Так что, положа руку на сердце, не судья ты, Борька, а самый настоящий палач.

А вот и нет, Борис Ильич! Отставить интеллигентское размазывание соплей! Заслужил Горбун расстрел? Заслужил! А может, и не один. Мог бы ему быть вынесен смертный приговор? Теоретически — вполне мог. Тогда какие вопросы? Ты просто сэкономил советскому суду время и силы, которые можно потратить на другие важные дела. Огнев не замечал, что рассуждает, как и Смирнов — в форме катехизиса, вопрос-ответ. Привык за долгие годы, как и потирать подбородок.

А все равно было хреново. И водка была отвратительная, сивуха одна. И «докторская» колбаса предательски пахла чесноком, ну чисто как отдельная. И желток крошился. Все рассыпалось как-то.

Замахнул еще сотку. Лучше не стало. Наоборот, неожиданно вспомнил, как осколки черепа кучно впились в стену над газовой плитой, ощутил кислый рвотный позыв. Подавил. Ладно, хоть в голове, наконец, зашумело. Да, я палач. Палач казнил палача. Отомстил за друга, за тысячи, многие тысячи тех, кто так или иначе погиб из-за власовского ефрейтора Василия Горбунова и тысяч таких как он. За родителей, за Лейку, за братьев-евреев, за искалеченные жизни тех, кто выжил. Кстати, Лейка с этим Ашером Сашко нашли и прикончили. Без всяких интеллигентских соплей. Вот так-то.

Но не помогало себя уговаривать. Нет, не помогало. Все равно было противно. Может, и правда, надо было его под суд отдать? Ну да, впаяли бы ему каких-нибудь восемь лет общего режима, кормили бы, поили, лечили, учитывая возраст, а он бы и в лагере в красном уголке лекции читал о героизме советских людей и про подвиг народа. Все. Хрен с ним, с Горбуновым. Послезавтра — День Победы. Еще переживать из-за этого подонка. Но все равно же будешь переживать, Борух Наумович…

— Мужчина! Это не вас зовут? — звонко поинтересовалась буфетчица. Борис прислушался.

— …Повторяю: пассажир Огнев, вылетающий в Свердловск, пройдите на посадку!

— Меня! — Он через силу подмигнул буфетчице, подхватил чемодан и пошел к самолету.

ИЮЛЬ 2009, САЛЕХАРД, ЯМАЛО-НЕНЕЦКИЙ АВТОНОМНЫЙ ОКРУГ — СВЕРДЛОВСК

Журналисту окружной газеты «За полярным кругом», вернее, ее интернет-версии, Сергею Матвееву выпал шанс, который бывает раз в жизни. Особенно, когда тебе 25, когда ты закончил в Екатеринбурге факультет журналистики, попал за полярный круг, от которого до Москвы две с половиной тысячи километров. Это как от Москвы до Барселоны примерно. Только в другую сторону, да и Салехард — не Барселона.

Плох тот солдат, что не мечтает стать генералом, плох тот корреспондент, который не мечтает работать в федеральном издании. Понятно, что Матвеев мечтал, но — до Москвы далеко, да и своих борзописцев там хватает. Говорят, лучше быть первым на деревне, чем последним в городе. Но Матвеев, во-первых, последним себя не считал, а во-вторых, как ни крути, а Салехард это вам не деревня. Все же столица округа, и какого округа — нефтянка, господа, нефтяночка, кормилица-поилица!

Но все равно хочется в центр, где девушки могут носить коротенькие юбочки не два месяца в году, а хоть круглый год. Там — жизнь, движение, тепло!

И вот в единственный город, расположенный непосредственно на Полярном круге, прибывают сразу две съемочных группы — газета «Правдивый комсомолец» и Главный канал страны: передача «Как оно было» — чтобы рассказать о группе Сорокина, таинственно погибшей на Северном Урале у подножия вершины Лунтхусап. В стране в очередной раз пошла волна невиданного (Матвеев даже сказал бы — истерического) интереса к разгадке этой тайны — 50 лет прошло со дня трагедии! И именно в Салехарде живет единственный выживший участник этой группы — Олег Евгеньевич Оленин, депутат городской Думы и начальник строительного треста.

Олег Евгеньевич в том походе заболел и непосредственно перед выходом группы на маршрут был вынужден вернуться в Свердловск. Был нелюдим, общался только по работе, семьи не завел, так бобылем и жил. Еще никому ни разу не удалось взять у него интервью про события полувековой давности, так что задание которое получил перспективный молодой журналист Сергей Матвеев, могло стать трамплином головокружительной карьеры.

Главный вопрос: как разговорить господина Оленина? 70 лет все же — возраст, а старики — они с причудами, с возрастом характер только портится, это Сережа знал по своим родителям. А те — по своим, но это совершенно иная история.

Первая же попытка закончилась оглушительным фиаско:

— Здравствуйте, Олег Евгеньевич!

— Кто это?

— Меня зовут Сергей Матвеев, я корреспондент газеты «За полярным кругом».

— Что вас интересует?

— Вы были в свое время в группе Сорокина…

— До свиданья.

Вот и весь разговор. Обидно, между прочим. Как говорил забавный герой Этуша в «Кавказской пленнице»? — «Обидно, честное слово, ничего ж не сделал — только вошёл…» Другой бы расстроился и плюнул на вредного старика. Но это был бы ненастоящий журналист. А Матвеев был настоящим.

Ладно. Вторая попытка — использовать административный ресурс и пригласить Оленина побеседовать в качестве депутата городской думы — провалилась с таким же треском. Олег Евгеньевич никогда не ругался матом, но посылал так, что мат казался детским лепетом.

И тут везение! «Альянс по изучению обстоятельств гибели группы Сорокина», попросту — Альянс, проводит ежегодную конференцию и в память о полувековом юбилее трагедии приглашает того, кто видел ребят последним, единственного выжившего участника похода Олега Оленина. Матвеев выбивает себе командировку в Свердловск, с помощью однокурсников организует там на месте съемочную группу, и несется на всех парах в столицу Среднего Урала снимать конференцию и — пан или пропал — попытаться взять у Оленина интервью.

Конференция, хоть и юбилейная, шла по накатанному пути вселенской смертельной скуки. Докладчики, все как один косноязычные, многословные и неспособные выразить простую мысль обычными словами, оставались на трибуне по 40, а то и больше минут, согнать их оттуда считалось неудобным, все же люди пожилые, да и тема уж больно деликатная.

Матвеев оставил ребят снимать, сам вышел в фойе, лег на диван и, что называется, «придавил на массу». Потом, снова бодрый и активный, вошел в зал, где у штатива камеры сидел оператор со слипающимися глазами, который был занят только тем, что безуспешно пытался их разлепить.

Олег Оленин сидел в президиуме, его выступление было запланировано на вторую половину дня, и, судя по количеству репортеров в зале, пробиться к нему будет задачей нетривиальной. Вот Матвеев и разработал свой нетривиальный ход: все эти старперы после конференции отправятся в здание Альянса, где им уже накрывают стол, прямо как по-фронтовому: водка, черный хлеб, сало, гречка с тушенкой, какао со сгущенным молоком — рацион походников 50-х. А много ли им надо, старичкам-то? Оленин, как было известно Сергею, вообще не пил, но тут-то в память о друзьях неужто не оскоромится? И тогда его надо будет взять тепленьким и раскрутить на разговор.

Обаяв средних лет даму в строгих очках — секретаря Альянса Римму Викторовну — Сергей получил разрешение на съемку этого интимного действа. Салехардский сувенир — здоровенный брусок копченого муксуна — был преподнесен в качестве именно сувенира, не дай бог, взятки! Еще пара-тройка таких брусков была припасена для непредвиденных обстоятельств.

Выступление Оленина ничем не отличалось от выступлений других участников: также невнятно, непонятно, о чем, считалось, что он выдвинет свою версию происшедшего, но какова она — было категорически неясно. Вообще, версий почему погибли молодые здоровые ребята, опытные туристы, было несколько десятков, но самыми обсуждаемыми и популярными были криминальные (убили беглые зеки), военные (убили военнослужащие, скрывающие тайные испытания в тайге), ракетные (на палатку упала часть ракеты или даже целая боеголовка, чем и объясняются чудовищные травмы туристов). На нескольких форумах и в Youtube вполне серьезно обсуждалось, что группу Сорокина убили пришельцы с НЛО, снежный человек или таинственные «огненные шары». Сторонники сугубого материализма утверждали, что причиной трагедии стала лавина, вернее, некая «снежная доска». А в последнее время после выхода книги Калинина «За Сорокиным гналась смерть» выросло число сторонников уж совсем экзотического предположения, что ребят убил американский спецназ, обнаруживший, что агенты КГБ Серебров (старший), Онищенко (исполнитель) и Колычев (подстраховывавший) играют с ними в рискованную игру, передавая радиоактивные материалы, как бы вступая на скользкий путь предательства родины. Автор основывался на том, что Егор Онищенко работал на секретном заводе, выпускавшем материалы для ядерных боеголовок, что Сережа Колычев бросил Москву и приехал в Свердловск, якобы учиться в УПИ (да, бросил Москву — для Матвеева это был аргумент! Явно что-то не то!). Но главное — уверенность автора версии в том, что Семен (Александр) Серебров был офицером спецназа, опытным диверсантом и необъяснимо таинственной личностью. Из всех доказательств явной была только таинственность появления его в группе студентов — как-никак на 18 лет старше самых молодых участников похода, есть о чем задуматься! Вот как бы и все. Никаких, абсолютно никаких сведений о том, что Серебров хоть как-то мог быть связан со спецслужбами, не было.

Удивительно, что эту шитую белыми нитками версию поддерживало огромное количество народа, уверявшего, что она дает единственно логичное объяснение. Ага. Американский спецназ на горе Холат-Сяхыл, думал Матвеев. После этого мы говорим о русофобии Голливуда, представляющего советских — и российских — людей идиотами. А сами мы спокойно выставляем их умалишенными, «тупы-ы-ыми!», как говорил известный сатирик.

Сам Сергей понятия не имел, какой версии придерживаться. У каждой были свои плюсы — и минусы, доказательства — и необъяснимые противоречия. Поэтому, если отвлечься от задания центральной прессы, ему и самому было интересно, какой же версии придерживается Олег Оленин. Но из его доклада понять было нельзя ничего. Решительно ничего. Оставалась надежда на традиционный русский способ развязывать языки.

Но и тут журналиста ждал сюрприз: водку Оленин не пил, пил чай с травами и по-прежнему был неразговорчив. Тогда Матвеев сделал хитрый, но довольно стандартный и не стопроцентно успешный ход — стал брать интервью у других участников посиделок, а затем, как бы невзначай, обратился и к Оленину. Не стопроцентно, но сработало. Увидев, что говорят все вокруг, говорят свободно, уверенно, раскрыл рот и единственный выживший.

Но когда уже в Салехарде, в предвкушении необыкновенной сенсации Сергей сел расшифровывать интервью, то что-то ему все время мешало, что-то не давало покоя. Он залез в файл «Sorokin», открыл уголовное дело.

ОЛЕНИН: В каникулы в конце января — начале февраля 1959 года туристы туристской секции УПИ уходили в поход. Студент Сорокин предполагал совершить поход III категории трудности по Северному Уралу со студентами турклуба. Вместе с ним в походе должны были участвовать 9 или 10 человек.

Наша группа первоначально состояла из 11 человек: я, Сорокин, Коломийцева, Березина, Дорохов, Колычев, Онищенко, Севостьянов, Тубор и еще двое, впоследствии решившие в походе не участвовать. За два дня до выезда к нашей группе присоединился инструктор Кадуровской турбазы Серебров, которого до этого никто из участников нашей группы не знал. Район, куда мы должны были выехать для совершения похода, наметили в конце декабря 1958 года, когда почти все были уже в сборе.

Все участники имели спортивные разряды, до этого были в нескольких походах различных категорий трудности и все имели право участвовать в этом походе.

Из Свердловска выехали 22.1.59 г. все вместе, в г. Ивдель приехали в ночь на 25 января, откуда на автобусе выехали 26 января 1959 г. после обеда, в тот же день приехали в пос. 42-го квартала, там переночевали в общежитии лесозаготовителей.

У меня заболела нога, я в походе участвовать не мог, поэтому 28 января 1959 г. вернулся обратно в гор. Ивдель, а остальные 9 человек ушли по маршруту. Так как я был медиком группы, то оставил им все медикаменты и часть теплых вещей — им они были нужнее.

Дополняю, что Серебров в походе вел себя хорошо, был дисциплинирован и о нем я ничего плохого сообщить не могу.

Оленин (подпись).

Допросил: — подпись.

«Интересно! С чего вдруг следователь задал вопрос о Сереброве? С какой целью и почему именно о нем? Да, он наиболее выделялся из всех членов группы, но почему? Странно!», — подумал Матвеев, прокручивая колесо мышки к своему интервью.

ОЛЕНИН: Уголовное дело шито белыми нитками. Например, у палатки ребят нашли следы то ли ботинок с каблуком, то ли сапог. Кто-то обратил на это внимание? Нет. Как и не было. Что это значит?

«Действительно, — думал журналист. — А что это значит? Вот он утверждает, что все было сфабриковано, чтобы замаскировать убийство его друзей. Но зачем было ждать полвека, чтобы сделать такой вывод? Почему сразу после трагедии он ничего не сказал следователю? Не обратил внимание раньше?»

ОЛЕНИН: В палатке было девять пар лыжных ботинок. А кто же тогда оставил след ботинка на снегу? Почему никто не задумался?

МАТВЕЕВ: Если, конечно, это след ботинка?

ОЛЕНИН: Безусловно, я же вам ясно сказал раньше про это! Ботинок или как вариант — сапог. А что написано в УД? «В палатке найдено восемь пар ботинок». Но ведь ни на одном из погибших ботинок не было: или валенки, или бурки, или вообще разуты!

«Убедительно. Но что это значит? Что он пытается мне сказать? А, вот оно!»

ОЛЕНИН: Скорее всего, ребята стали жертвами военных испытаний. И вообще, я считаю, что в сокрытии истины активно принимали участие сотрудники КГБ, которые там побывали и старательно уничтожали все, чтобы скрыть преступление. А зачем им скрывать преступление, если не они его совершили?

«Зуб даю, здесь что-то не то. Какое отношение КГБ имеет к пропаже туристов? МВД? Да. Военные? Возможно, все-таки лагерная зона, часть ГУЛАГа — Ивдельлаг. Но Комитет государственной безопасности… Они-то там что потеряли? Вывода может быть только два: или они действительно участвовали в преступлении, или хотели скрыть чужое преступление, чтобы не раскрыть «своих». Как говорила Алиса: «Чем дальше, тем все страньше и страньше!»

И еще этот Серебров. Почему следователя уже тогда интересовало, как себя вел скромный инструктор турбазы? Серебров в походе вел себя хорошо, был дисциплинирован и о нем я ничего плохого сообщить не могу, пишет Оленин. А разве он был с ним в походе? Он с ним на поезде ехал, потом на машине, потом ночевал на лесоучастке. Все. Поход-то — самое трудное! Проверка на вшивость! — начался после отъезда Оленина. И почему именно «плохого не может сообщить»? Следователь спросил про плохое? А почему не про хорошее? В чем-то подозревал Сереброва? Или Оленина. Совсем запутался.

Матвеев встал, прошелся, размял руки, помахав ими в разные стороны, покрутил головой, чтобы расслабить затекшую от долгого сидения шею. Надо позвонить Олегу Евгеньевичу, прояснить кой-какие места. А вдруг пошлет? Ну максимум пошлет, первый раз что ли! Журналист взглянул на экран смартфона: второй час ночи. Засмеялся: хорош бы я был! Ладно, завтра утром, все утром. И лег спать.

Утром выждал положенное время, ерзая от нетерпения, набрал номер Оленина. Трубку долго никто не брал, затем раздался женский голос:

— Але?

— Здравствуйте! Я могу поговорить с Олегом Евгеньевичем?

— А вы кто?

— Сергей Матвеев, корреспондент издания «За полярным кругом».

— Олег Евгеньевич скончался сегодня ночью. Не звоните сюда больше.

Интервью Матвеева оказалось последним — а вообще-то единственным — интервью десятого участника похода. Его пригласили на запись программы «Как оно было», он долго и, как ему казалось, убедительно, говорил о нестыковках в этом деле, о противоречиях в показаниях самого Оленина, о подозрениях, о том, что «органы» сделали все, чтобы скрыть истину. Ему пожали руку, поблагодарили за великолепную работу, выписали приличный гонорар.

Программу показали через месяц. Из всей его речи осталась одна фраза: «Олег Евгеньевич перед смертью отметил, что в деле много противоречивой информации». И все. Все? Матвеев тупо смотрел в экран телевизора и не знал, как себя вести, что делать.

Больше его из Москвы не беспокоили.

ПИСЬМО ЛЕИ ЗИНГЕР, В ДЕВИЧЕСТВЕ БЕН-ЦУР, СВОЕМУ БРАТУ БОРИСУ ОГНЕВУ, ТЕЛЬ-АВИВ — ЕКАТЕРИНБУРГ, 1995

Здравствуйте, уважаемый Борис Ильич!

Пишет вам репатриантка из России Наталья Лурье, госпожа Зингер попросила меня записать ее письмо к вам, так как говорит она по-русски хорошо, но писать совсем не умеет. Так что я за ней записываю, все точно, как она говорит.

Дорогой мой, любимый брат Борька!

Буду тебя так называть, как тогда, когда не выговаривала букву «р» (я и сейчас ее не очень хорошо выговариваю, но в Израиле это практически норма) — Бойка!

Тебе в этом году исполняется 60 лет, я хочу поздравить тебя с этим юбилеем и пожелать, чтобы мы наконец, встретились, мы уже можем с тобой спокойно переписываться, слава Всевышнему, железный занавес рухнул окончательно, и СССР больше не существует. Ты спокойно можешь прилететь в Израиль, сегодня ходит, если я не ошибаюсь, прямой рейс из Екатеринбурга. Ты ведь до сих пор там работаешь? Когда мы последний раз виделись? В 1959 году — тсс, никому не говори, наверное, об этом до сих пор говорить не надо!

Знаешь, тогда, 30 с лишним лет назад, я вышла замуж за того самого майора Зингера, только он к тому времени уже был подполковником, занимал серьезную должность в ЦАХАЛе — ты ведь знаешь, что мы так называем нашу Армию обороны Израиля. Только он был тогда в запасе. Я с ним все время просто хохотала, потому что он был по-прежнему такой же смешной и постоянно надо мной подтрунивал. Представляешь, он называл меня «госпожа Нурмухаметова», а я его — «Анвар Бахтиярович» — и оба хохотали как безумные, вспоминая наш вояж. Было потрясающе, несмотря на все наши приключения, ведь я тогда увидела тебя и все эти годы знала, что ты есть, что ты со мной.

Ашер погиб в 1973 году, во время войны Судного дня. Он был заместителем командира бригады, которая сражалась у Восточной фермы на Синае. 16 октября его бригада пыталась атаковать важный объект, но атака провалилась, Ашер был смертельно ранен. Ты же помнишь, Анвар Бахтиярович был настоящий герой, он всегда шел первым и ничего не боялся. И никого. А египтяне его убили.

Потом был мир с Египтом, израильтяне полюбили ездить на Синай, там, говорят, прекрасные пляжи, чистейшее лазурное море, в котором забываешь обо всем. Впервые после нескольких тысячелетий евреи смогли ездить в Гизу, чтобы увидеть пирамиды, которые строили их предки. А я не могу себя заставить. Я даже, когда в Эйлат еду, то думаю об Ашере, как он погибал в то раннее утро. Но я и в Германию не могу себя заставить поехать. И речь немецкую слышать не могу.

У нас с Ашером родилось двое детей, старшему, Яиру, 30, он живет и работает в США, у него там бизнес, он занимается электронными технологиями, надеюсь, у него все получится. Говорят, это весьма перспективно. Он очень способный мальчик и очень целеустремленный.

Яир женился на американке, но каждый год приезжает нас проведать. У них растет чудесный мальчик 3 лет, представляешь, я — бабушка! Это такое чудо! Я учу его говорить на иврите и — кто бы мог представить! — пою ему колыбельные по-русски. Вспомнила мамины колыбельные, которые она нам пела. Столько лет, более полувека не вспоминала, а тут — вспомнила. Не чудо ли?

Ну и девочка — Яара, прекрасное существо 25 лет. Мне кажется, что она похожа на нашу маму, только мама была намного… нет, я ее совсем не помню, просто мне кажется, что похожа, вот и все. В голове у девочки моей до сих пор ветер, никак не может себя найти, я в ее возрасте была совсем другой! Так, наверное, говорят все старушки, похоже, что я старею — первый признак, когда начинаешь предъявлять претензии к молодежи.

А и то сказать, мне уже 57-ой год! Мне до сих пор не верится, что такое возможно, внутри я все та же Лея, что и 40 лет назад! Ну как можно в такое поверить?!

Я работаю, но не очень могу распространяться о том, где. А ты все там же? Все-все, не задаю лишних вопросов!

Борька! А ты женат? У тебя есть дети? Внуки? Где ты живешь? Я пишу на тот адрес, который у меня был когда-то, надеюсь, что он правильный, а если нет — то я попрошу написать на конверте, чтобы попытались передать тебе, если они знают твой новый адрес, конечно.

Я очень хочу тебя увидеть, я мечтаю, чтобы ты приехал в Израиль навсегда, напиши, когда и в каком составе вы приедете, мы вам, конечно же, поможем, и с жильем, и с работой, вообще со всем тем, с чем сталкиваются новые репатрианты. Приезжай, Бойка, у нас никого больше нет из родных, а семья должна держаться вместе.

Наташа — наша соседка, она чудесная (Борис Ильич! Лея тут говорит обо мне всякие хорошие вещи, мне неудобно самой о себе такое писать, уж извините — Н.Л.). Я положу в конверт нашу фотографию, мы там все вместе, такое редко бывает, но ты рассмотришь своих племянников и даже внучатого племянника! Приезжай! Они все тебя любят — по моим рассказам.

Люди к старости становятся сентиментальны — вот и еще один признак! Знаешь, к нам сегодня приезжает столько людей из бывшего СССР! Это так замечательно! Правда, наши израильтяне немного разочарованы: они ожидали тихих благодарных сионистов, а приехали бойкие и самолюбивые… даже не знаю как назвать! Наверное, просто люди, просто евреи. Сегодня везде можно услышать русскую речь, я вспоминаю забытые слова, можно много говорить по-русски, только у них совсем другие интонации и многие слова они произносят совсем не так. Так что мы учимся друг у друга.

Напиши мне, Борька! Напиши, даже если совсем не захочешь репатриироваться, я пришлю тебе приглашение, и ты приедешь просто погостить, посмотреть наш Израиль, искупаться в море и обязательно — слышишь? Обязательно! — съесть питу с фалафелем! Уверена, тебе понравится. Приезжай! Ты бы хотел увидеть Иерусалим, правда же? Искупаешься в Мертвом море, такого ты нигде больше на Земле не увидишь. Господи, да мало ли у нас потрясающих интереснейших мест! А вечерами будем сидеть у меня в садике, смотреть на звезды, пить прекрасное израильское вино и говорить, говорить, говорить — обо всем на свете.

Я так надеюсь, что мы с тобой увидимся, что так и будет. Обнимаю крепко-крепко тебя и твою семью, о которой ничего не знаю, но уже их очень люблю! Целую крепко-крепко!

С любовью и благословением,

Твоя Лея (я Зингер, конечно, хотя и выходила второй раз замуж. Но это совсем другая, неинтересная история).

P. S. Мне не дает покоя один вопрос: а если бы нас тогда не забрали, ты бы смог поймать ту крысу или нет?

Пометка на конверте: адресат не найден, возвращено отправителю.

Примечания

1

Piece of cake (англ.) — проще простого

(<< back)

2

ЦАХАЛ (ивр.) — Армия обороны Израиля

(<< back)

3

Ингале (идиш) — мальчик

(<< back)

4

Ганев (идиш) — вор

(<< back)

5

Фардинст (идиш) — заработок

(<< back)

6

Gut (нем.) — хорошо

(<< back)

7

Хадар охель (ивр.) — общая столовая в кибуцах

(<< back)

8

Эрец Исроэл (идиш) — Земля Израиля

(<< back)

9

Geheime feldpolizei (нем.) — тайная полевая полиция

(<< back)

10

Gut! sehr Gut! (нем.) — Хорошо! Очень хорошо!

(<< back)

11

Bauer (нем.) — фермер

(<< back)

12

Zwei beer noch einmal (нем.) — два пива еще раз

(<< back)

13

pivní restaurace (чешск.) — пивной ресторан

(<< back)

14

Dr. Livingston, I presume (англ.) — Доктор Ливингстон, я полагаю? Фраза, сказанная путешественником Генри Мортоном Стэнли в 1869 году, когда он организовал поиски пропавшего в Африке известного путешественника Дэвида Ливингстона, с которым сам Стэнли не был знаком и даже никогда его не видел. Стэнли прошел шесть тысяч километров по Африке и, выйдя на берег озера Танганьика, увидел хижину, откуда вышел белый человек, и Стэнли вежливо сказал: «Доктор Ливингстон, я полагаю?»

(<< back)

15

isn't it? (англ.) — «Не так ли»?

(<< back)

16

Геверет (иврит) — госпожа

(<< back)

17

Грубое арабское ругательство

(<< back)

18

Кидуш (иврит) — благословение

(<< back)

Content

Виленский Саша Некама [Калибрятина]