Кларов Юрий

Станция назначения - Харьков (Розыск - 2)

Юрий Михайлович Кларов

Станция назначения - Харьков

Роман

Розыск - 2

Юрий Михайлович Кларов родился в 1929 году в Киеве. В 1951 году после окончания Московского юридического института работал в Архангельской коллегии адвокатов, был юрисконсультом. С 1957 года его рассказы, очерки и статьи печатались в центральных газетах и журналах Член Союза писателей и Союза журналистов СССР. Автор книг "Повесть о следователе", "Допрос в Иркутске", "Печать и колокол", "Пять экспонатов из музея уголовного розыска" и др.

Дилогия "Розыск", которую составили романы "Черный треугольник" и "Станция назначения - Харьков", посвящена поиску национальных сокровищ, похищенных из патриаршей ризницы, и ценностей составляющих казну монархической организации "Алмазный фонд". Автор знакомит читателей с малоизвестными страницами истории первых лет Советской власти, рисует яркую картину того времени со всеми его противоречиями, стремительной сменой событий, активным темпом жизни.

Пролог

В президиум Московского Совета рабочих,

крестьянских и солдатских депутатов

Строго конфиденциально

На ваш запрос от 27 ноября 1918 года о

монархической организации "Алмазный фонд" и

ценностях, коими она располагала, сообщаю:

Сведения о существовании вышеименованной

организации были нами получены и переданы в ВЧК в

ходе дознания, учиненного по факту известного хищения

национальных сокровищ России из патриаршей ризницы в

Московском Кремле.

Непосредственно руководивший розыском

заместитель председателя Московского совета народной

милиции тов. Косачевский (в настоящее время находится

на подпольной работе на Украине) установил, что во

время ограбления в патриаршей ризнице наряду с

церковными находились и иные, неизвестные ценности,

не внесенные ювелиром патриаршей ризницы гражданином

Кербелем в опись похищенного. Так, в частности, там

хранились так называемый "Батуринский грааль"

вырезанная из цельного перуанского изумруда чаша

весом 182 карата, которая некогда принадлежала

сподвижнику Петра Первого князю Меншикову; шедевр

русского ювелирного искусства "Два трона"; известная

ювелирам жемчужина "Пилигрима", фамильная

драгоценность рода Юсуповых; изготовленный в

ювелирной мастерской Мелентьева в Риге "Золотой Марк"

и другие вещи, украденные преступниками вместе с

церковным имуществом.

Как выяснилось, эти ценности были привезены в

Москву из Петрограда бывшим заместителем начальника

Царскосельского гарнизона полковником Василием

Мессмером. По объяснению Мессмера, эти вещи отдали

ему на хранение его друзья.

Однако проведенные тов. Косачевским оперативные

действия и опрос причастных к делу лиц показали, что

в действительности вышеуказанные ценности принадлежат

не частным лицам, а петроградской монархической

организации, именующей себя "Алмазным фондом".

В дальнейшем об этой организации группе тов.

Косачевского удалось добыть дополнительные данные. Из

оных следовало, что "Алмазный фонд", созданный в 1917

году, вскоре после высылки царской семьи в Тобольск,

представлял собой некое подобие кредитного банка,

призванного финансировать освобождение царской семьи

и формирование монархических офицерских отрядов на

юге России. Казначеем совета "Алмазного фонда"

являлся полковник Василий Мессмер (застрелился в

марте сего года на квартире отца).

Как явствует из прилагаемой справки, "Алмазный

фонд" в силу различных объективных и субъективных

причин не сыграл какой-либо существенной роли в

борьбе против Советской власти. После Октябрьской

революции значительная часть его членов эмигрировала

за границу. Совету "Фонда" не удалось установить

постоянных и устойчивых связей с монархически

настроенным офицерством, а крупные денежные суммы,

переданные Борису Соловьеву для организации побега из

Тобольска царской семьи, были последним присвоены.

Между тем имущество "Алмазного фонда",

состоявшее из ювелирных изделий, пожертвованных его

членами, к концу семнадцатого года оценивалось в 20

25 миллионов золотых рублей. Опасаясь обысков,

казначей "Фонда" Василий Мессмер вначале хранил все

эти ценности в Валаамском Преображенском монастыре,

где находился его брат Олег Мессмер (в иночестве

Афанасий). А затем все ценности были им перевезены в

Москву и с разрешения московского митрополита

помещены в патриаршую ризницу.

Церковное имущество, похищенное из патриаршей

ризницы братьями Прилетаевыми, было обнаружено и

изъято группой Косачевского частично в Саратове у

скупщика краденого Савелия Бровина (он же Савелий

Чуркин), а частично в Москве, в особняке

Лобановой-Ростовской, где в марте сего года

размещался анархистский отряд "Смерть мировому

капиталу!". Однако, за исключением колье "Двенадцать

месяцев", ничего из ценностей "Алмазного фонда" найти

не удалось.

Арестованный по делу патриаршей ризницы помощник

коменданта Дома анархии Д.Ритус (расстрелян по

постановлению МЧК за убийство, грабежи и прочие

преступления в апреле сего года) утверждал, что как

ценности патриаршей ризницы, так и ценности

"Алмазного фонда" после ликвидации Прилетаева на даче

в Краскове были им самолично доставлены в особняк

Лобановой-Ростовской и вручены под расписку командиру

отряда "Смерть мировому капиталу!"

анархисту-коммунисту Галицкому.

После апрельской операции ВЧК по разоружению

анархистов в Москве Галицкий был арестован и

доставлен в уголовно-розыскную милицию. На очной

ставке с Ритусом он подтвердил показания последнего,

но заявил, что один из чемоданов, привезенных

помощником коменданта Дома анархии, он передал на

хранение своей сожительнице Эгерт.

Проверить объяснения Галицкого не представилось

возможным, ибо гражданки Эгерт по указанному им

адресу не оказалось. Опрошенные тов. Косачевским

соседи Эгерт показали, что она в конце марта выехала

из Москвы в неизвестном направлении. При обыске на

квартире Эгерт ничего из ценностей "Алмазного фонда"

обнаружено не было.

В связи с указанными обстоятельствами и учитывая

бесперспективность дальнейших поисков ценностей

"Алмазного фонда", которые Эгерт, видимо, вывезла из

Москвы, розыскное дело было прекращено производством

5 сентября 1918 года. Постановление о прекращении

утверждено начальником административного отдела

Московского Совдепа тов. Рычаловым 5 октября сего

года.

Копии документов из вышеименованного розыскного

дела и копию описи драгоценностей "Алмазного фонда"

прилагаю.

Приложение на 72 листах.

Начальник уголовно-розыскного подотдела

административного отдела

Московского Совдепа Н.Давыдов

Москва, 9/XII - 18 г.

Глава первая

"Лучезарная Екатерина"

I

В Москву я вернулся весной двадцатого. Поезд тащился из Киева более трех суток и прибыл на Брянский вокзал утром.

Старик паровоз долго и мучительно откашливался, а затем, отхаркнув густые клубы пара и скрипнув своими ревматическими суставами, затих, прижавшись к заплеванной щербатой платформе.

Утро было серым и мутным. Сквозь давно не мытые стекла вагона чернильными пятнами на промокашке расплывались лица выстроившихся вдоль перрона бойцов заградотряда. Они отбирали у мешочников привезенные с благодатных южных краев пшеницу, картошку, яйца. Заградотряды были символом военного коммунизма и продразверстки: "Спекуляцию - к стенке!"

Пассажиры стремительно ринулись к выходу из вагона. Наиболее предприимчивые выскакивали из окон на противоположную сторону, где стоял изукрашенный плакатами агитпоезд. Шмякались на рельсы мешки с хлебом, всполошенно кудахтали обезумевшие от ужаса куры. Вереща и повизгивая, мчался под колесами агитпоезда поросенок. Перрон огласился бабьими воплями, пронзительными свистками и забористым матом. Но заградотрядников было мало, и большей части приезжих удалось прорваться на привокзальную площадь, где их уже поджидали москвичи. В переулках, дворах, подворотнях продовольствие обменивалось на одежду, обувь и мануфактуру.

Столица республики встречала сырым, дующим с реки ветром, промозглым холодом и тяжелым, застоявшимся запахом нежилого, давно покинутого хозяевами дома.

За Москвой-рекой выглянуло и тут же исчезло бледное, изъеденное золотухой солнце. Оно ничем не напоминало сдобное солнце Украины, толстые щеки которого лоснились от сочных галушек, скворчащего на сковородках сала и пышного, как довоенные перины, пшеничного хлеба.

Стены вокзала и прилегающих к площади домов были оклеены ободранными на курево декретами и постановлениями. На фонарном столбе возле трамвайной остановки белел свеженаклеенный листок с изображением Врангеля: "Вам мой фамилий всем известный: их бин фон Врангель, герр барон. Я самый лючший, самый шестный есть кандидат на царский трон".

Длинноносый Врангель сильно смахивал на хорошо знакомого мне содержателя шашлычной на Арбате. Но у того физиономия была более жизнерадостной. Барон же явно от чего-то страдал - то ли от малокровия, то ли от запоров...

Я решил не дожидаться трамвая, а взять извозчика, благо извозчичья биржа располагалась рядом с трамвайной остановкой.

- Сколько до Варварки возьмешь?

Пожилой извозчик оценивающе посмотрел на меня:

- Чем платить будешь? Ежели бумажками, не сойдемся. Нам, гражданин хороший, дензнаки ни к чему. Нам бы что по части пропитания.

Когда я достал из вещевого мешка небольшой шматок сала, он взвесил его на ладони, понюхал, поскреб ногтем:

- Лежалое небось? Да, уж ладно. Где наше не пропадало! - Он тщательно завернул сало в платок. - В лучшем виде доставлю, с ветерком!

Насчет ветерка было сказано так, по привычке. И сам извозчик, и его мосластая кобыленка уже давно успели забыть про быструю езду. Лошадь шла валким шагом в меру подвыпившего мастерового, старательно обходя раскинувшиеся вдоль дороги грязевые озера. Изредка она переходила на унылую тряскую рысь. Но это была лишь дань радужным воспоминаниям о дореволюционной жизни, когда московских лошадей кормили не сухой соломой, а сеном и овсом. И каким овсом! Да, жили лошади при покойном государе императоре, царствие ему небесное!

Извозчик разделял стихийный монархизм своей отощавшей кобылы. Когда лошадь привычно замедлила шаг возле здания на углу Плющихи, где некогда размещался излюбленный лихачами трактир "Отрада", а теперь какое-то учреждение, он обернулся ко мне и неопределенно сказал:

- Скотина бессловесная, а понимает... Плохо живем, хуже некуда!

Москва изменилась. И все перемены так или иначе были связаны со словом "исчезать". Исчезли ярко выкрашенные заборы и палисадники, которыми зимой растапливали буржуйки. Исчезли спиленные и превращенные в дрова деревья многочисленных скверов, бульваров и садов. Исчезли висевшие некогда чуть ли не на каждом доме кумачовые флаги.

Заколоченные крест-накрест досками витрины магазинов, дома с облупившейся штукатуркой, унылые очереди у хлебных лавок...

О былом лишь напоминали зеленеющий свежевымытой листвой Пречистенский бульвар да бывшее Александровское юнкерское училище на Знаменке. Основательно пострадавшее в семнадцатом во время штурма красногвардейских отрядов, оно теперь казалось только что отстроенным - сверкающие стекла окон, девственная чистота стен. Над крышей здания развевался красный флаг, а на булыжной мостовой у фасада вытянулась длинная вереница мощных "паккардов", кургузых "ройсов" и вертких "нэпиров".

В училище теперь размещались Реввоенсовет и Главный штаб Красной Армии.

Лошаденка покосилась на автомобили и прибавила шагу. То ли ее взбодрил запах керосина - бензин, точно так же, как и овес, исчез в восемнадцатом, то ли она почуяла долгожданный конец пути, но по Знаменке и Кремлевской набережной мы промчались с обещанным мне ветерком.

А вот и Варварка.

- Какой дом-то? Этот, что ли? - спросил извозчик и, остановившись у глубокой, ведущей во двор кирпичной арки, вяло и безнадежно сказал: - На чаек бы...

С щедростью загулявшего сибирского купца, стремящегося поскорей освободить карманы от избытка золота, я сунул ему триста целковых. Но он лишь презрительно хмыкнул. А по влажным укоризненным глазам лошаденки я понял, что она вновь вспомнила об овсе и покойном государе императоре. Увы, теперь на эти деньги нельзя было выпить ни водки, ни чая, разве что приобрести на Сухаревке коробок спичек или несколько фунтов все той же соломы.

Я достал из мешка два соленых огурца, и лицо извозчика расплылось в улыбке.

- Премного благодарен, - сказал он.

На расположенном в глубине тесного двора двухэтажном особнячке не было никакой вывески. Тем не менее в годы гражданской войны дорогу сюда хорошо знали сотни людей. Отсюда они направлялись в распоряжение местных подпольных центров на оккупированную немцами Украину, в Поволжье, Крым, Сибирь. Здесь снабжали деньгами, документами, адресами явок и конспиративных квартир. Разрабатывали системы связи и обучали технике конспирации.

Возле особняка охраны не было. Но когда я вошел в подъезд, стоявший за дверью красноармеец придирчиво проверил мои документы.

- Вы к кому, товарищ?

- К Липовецкому.

- Имя?

- Мое?

- Товарища Липовецкого.

- Зигмунд.

- Отчество?

- Брониславович.

- Правильно, - удивился красноармеец, который, кажется, подозревал во мне агента Антанты.

- А кого вы здесь еще знаете?

Я почувствовал, что мое терпение кончается, но все-таки назвал две-три фамилии.

С видимой неохотой он отдал мне документы.

- Надеюсь, все?

- Можете пройти. Второй этаж, комната пятнадцать.

Я поднялся по лестнице и оказался в небольшом зале, посредине которого стоял нелепый кожаный диван, приспособленный для чего угодно, но только не для человеческих ягодиц. Тем не менее два года назад именно на нем я долго беседовал с неким длинноволосым человеком в кургузом пиджаке с протертыми локтями и в мальчишечьих башмаках, которого привела ко мне Роза Штерн.

"Длинноволосый мальчуган", как его тут же окрестил Зигмунд, рвался на Украину, где хотел подготовить покушение на гетмана Скоропадского. Я никогда не был поклонником террора, но считал, что если одним гетманом станет меньше, то ни Россия, ни Украина от этого не пострадают. Расходы же были невелики. По раскладкам моего собеседника, гетмановская голова должна была обойтись партийной кассе сравнительно дешево, не дороже нескольких мешков пшеницы на Сухаревке.

Внешность анархистского боевика и его манера держаться симпатий не вызывали. Он походил на невоспитанного подростка, которого слишком мало секли в детстве и тем самым безвозвратно упустили золотое время. Самоуверенный и честолюбивый, он говорил чересчур громко странным металлическим голосом, излишне часто употребляя местоимение "я".

Однако рекомендация Штерн кое-что да значила. Роза плохо разбиралась в людях, но смыслила в боевиках. И я склонялся к тому, чтобы пойти ему навстречу. Но Зигмунд начисто отверг мое предложение, и "мальчугану" лишь выдали скромную сумму для возвращения на его родную Екатеринославщину.

В дальнейшем я не раз вспоминал о посетителе в кургузом пиджачке, который собирался во славу анархии превратить с помощью адской машины высокородного гетмана в куски кровоточащего мяса, и о нашей беседе на этом продавленном диване. Как-никак, а "длинноволосого мальчугана" звали Нестором. Фамилия же его была Махно...

Любопытно, что о своем неудачном визите на Варварку не забыл и сам батька.

Когда в конце девятнадцатого года махновская "Революционная повстанческая армия Украины", разросшаяся за счет мелких партизанских отрядов до восьмидесяти тысяч, прорвала деникинский фронт и заняла Бердянск, Никополь и Екатеринослав, я был направлен ЦК КП(б)У в ставку строптивого батьки с весьма деликатным поручением - выяснить его ближайшие планы.

После одной из встреч батька вызвал своего казначея и приказал выдать мне под расписку пятьсот рублей керенками, ту сумму, которую мы ему ассигновали в июне тысяча девятьсот восемнадцатого... "За Нестором Ивановичем никогда не пропадет, - сказал он своим металлическим голосом и обнажил в улыбке крупные желтые зубы. - Как там диван, обновили?"

Диван не обновили. Кожа пришла в полную ветхость. Из дыр торчали ржавые пружины. Если Махно рассчитывал на то, что диван займет почетное место в музее анархии, он ошибался. Скорей всего, диван скоро окажется на свалке. И не исторической - обычной.

Миновав диван, я свернул по коридору налево и распахнул хорошо знакомую мне дверь.

Зигмунд, бородатый и низкорослый, как обычно, сидел за своим просторным столом в глубине комнаты и что-то быстро писал, нервно ерзая локтем по раскиданным на столе бумагам. На скрип двери он поднял голову, уставился на меня близорукими глазами и недовольно буркнул:

- У нас принято стучаться, товарищ!

- Постараюсь учесть.

- Вот, вот, постарайтесь, - сказал он и осекся, поспешно схватив со стола пенсне, нацепил его на переносицу.

- Косачевский?!

Встреча приобретала несколько театральный характер.

- Живой?!

- Живой, - как можно убедительней подтвердил я, опасаясь взрыва эмоций: Зигмунд не был чужд сентиментальности.

Мои опасения подтвердились. Колобком выкатившись из-за стола, Зигмунд подскочил ко мне и вцепился обеими руками в отвороты шинели. Мы поцеловались.

- И впрямь живой, - удивленно сказал он, отстраняясь и заглядывая снизу вверх в мое лицо. - Никак не думал, что еще раз тебя увижу.

- Почему?

- Да тут у меня один сукин сын был... Рассказывал, как тебя расстреляли...

"Сукин сын" было единственным сильным выражением, которое Зигмунд взял себе на вооружение из богатейшего арсенала русских ругательств. И тут, на мой взгляд, сказывалось некоторое пренебрежение к многовековой истории Руси, где этот арсенал трудолюбиво и любовно пополнялся еще со времен татаро-монгольского ига.

- Так что же тебе рассказал этот "сукин сын"?

По старой тюремной привычке Зигмунд ходил по комнате, заложив руки за спину, а я, удобно расположившись в кресле, слушал рассказ о последних часах своей жизни.

Моим убийцей, как выяснилось, был один из участников восстания в Москве левых эсеров, бывший командир отряда ВЧК Дмитрий Попов, который после разгрома восстания нашел себе прибежище у Махно. Узнав о моем приезде в Екатеринослав, Попов якобы посоветовал батьке убрать меня, или, как выражались махновцы, "украсть". Но тот заупрямился. Ему не хотелось из-за какого-то Косачевского осложнять и без того неважные отношения с большевиками, дивизии которых в хвост и в гриву гнали деникинцев. Тогда Попов решил обойтись без батьки. Когда Косачевский возвращался в Киев, в его вагон ворвалось несколько махновцев...

Расстреляли меня на каком-то полустанке, недалеко от насыпи железной дороги.

За исключением того, что перед смертью я запел "Интернационал", все выглядело довольно достоверно, тем более, что на совести Попова было немало подобных дел. Но "Интернационал" - это уж слишком.

- Ты же знаешь, что у меня никогда не было ни слуха, ни голоса.

- Что? - Зигмунд остановился, недоумевающе посмотрел на меня. - Ну, знаешь... в такой ситуации иногда появляются и слух и голос. - Он снял пенсне, протер стекла. - Никак не ожидал, что увижу тебя. А ты вот... Даже пощупать можно. Чудеса!

- Еще поцелуемся? - поинтересовался я.

- Иди к чертовой матери!

"К чертовой матери"... Прогрессом не назовешь, но все-таки некоторый сдвиг.

- А ты, оказывается, время зря не терял. Еще что-нибудь освоил?

Он засмеялся:

- О тебе на прошлой неделе Ермаш справлялся. Я ему сказал, что тебя уже давно нет в живых.

Фамилия ничего мне не говорила.

- Кто такой?

- Начальник Центророзыска.

- Ермаш... - После сыпного тифа, который свалил меня в Новозыбкове, память мне порой отказывала, но фамилии я все-таки запоминал неплохо. - Где он раньше работал?

- В ВЧК. А еще раньше - где-то в Сибири или на Урале. Кажется, тоже в ЧК.

- Не помню такого.

- Откуда же он тебя знает?

- Представления не имею.

Липовецкий, отличавшийся дотошностью, наморщил лоб и задумался. Он не выносил, когда что-либо оставалось не выясненным до конца.

- Постой, постой, - сказал он. - Ты же когда-то работал в Совете милиции. Верно?

- Верно.

- И занимался розысками ценностей "Алмазного фонда".

- Собирался заниматься, - уточнил я.

- Ну собирался. Вот потому-то Ермаш о тебе и спрашивал, - подвел он черту. - Центророзыск интересуемся "Фондом".

- Но ведь дело прекращено в восемнадцатом.

- Значит, возобновили.

- В связи с чем?

- Вот чего не знаю, того не знаю, - безразлично сказал он.

Зигмунд, занимавшийся с небольшими перерывами подпольной работой уже добрый десяток лет, считал ее единственным стоящим делом, которым должен заниматься профессиональный революционер. Все остальное в его представлении было второстепенным, не имеющим существенного значения. И, конечно же, меньше всего Липовецкого могла интересовать судьба каких-то там ценностей. Центр всего в всея находился здесь, на Варварке, все остальное - обочина.

Он поинтересовался моими планами. Они были крайне неопределенны. В связи с наступлением Красной Армии сеть подпольных центров на Украине и в Сибири неуклонно уменьшалась. Похоже было на то, что гражданская война долго не продлится. Поэтому на Варварке делать мне было нечего. Рычалов предлагал работу в Московском Совдепе, но окончательного ответа я ему не дал.

- Недельку передохну, а там видно будет.

Зигмунд неодобрительно хмыкнул: неделю отдыха он считал непозволительной роскошью.

- Остановиться у тебя есть где?

- Нет, конечно. Я же перекати-поле.

- Тогда будешь жить у меня. Я здесь рядом обитаю - во 2-м Доме Советов, бывший "Метрополь".

- У тебя же жена и дочка?

Зигмунд помолчал, а затем неохотно сказал:

- Ида в Ревеле. С месяц, как туда направили. И Машка при ней. Вот так...

- Какие-нибудь известия получал?

- Получал. Недавно товарищ оттуда приезжал. Пока как будто все в порядке.

Зигмунд тщательно протирал стекла пенсне, и я понял, что на эту тему больше говорить не следует.

- Ну так как?

Никаких возражений против 2-го Дома Советов у меня не было.

II

Если Липовецкий считал, что центр земли находится в двухэтажном особняке на Варварке, то Борин был убежден в том, что весь мир всего лишь филиал сыскной полиции, а в душе каждого скрывается сыщик.

"Не следует забывать, Леонид Борисович, что человек создан по образу и подобию божьему, - как-то в шутку сказал он, - а всевышний - великий мастер сыска".

В высказывании Борина имелась доля истины. Видимо, действительно в душе некоторых представителей рода человеческого живет сыщик, который терпеливо дожидается своего часа.

К этим "некоторым", судя по всему, принадлежал и я. Сказанные Липовецким мимоходом слова о том, что Центророзыск вновь заинтересовался "Фондом", не только не пролетели мимо моих ушей, но гвоздем засели в памяти.

Я мысленно перелистывал немногочисленные страницы этого дела, в котором основное место занимал допрос Галицкого.

Галицкого доставили ко мне сразу же после разоружения черной гвардии. Он был взвинчен и раздражен.

"Как вы думаете, Косачевский, - спросил меня после очной ставки с Ритусом бывший командир бывшего партизанского отряда, - чего бы мне сейчас больше всего хотелось?"

Отгадывать желания этого милого молодого человека в мои обязанности не входило. Но Галицкий на это и не рассчитывал.

"Больше всего мне бы хотелось поставить вас к стенке, - любезно объяснил он. - Ведь вы, большевики, разоружили не нас - вы разоружили революцию. - А затем мечтательно добавил: - Может быть, вы сами пустите себе пулю в лоб, Косачевский?"

Я вынужден был его разочаровать: так далеко мои симпатии к нему не заходили.

Естественно, что начавшаяся подобным образом беседа ничем путным закончиться не могла.

Разговорить его не удалось. Он неохотно и односложно отвечал на вопросы. У меня создалось впечатление, что, рассказывая об Эгерт, он чего-то не договаривает, а говоря о ценностях "Фонда", и просто лжет.

Впрочем, на успех первого допроса я и ее рассчитывал. Галицкому надо было дать возможность остыть, трезво взглянуть на происшедшие события, которые не имели никакого отношения к разоружению революции. Но в те суматошные дни, когда я уже приступил к работе на Варварке, я не мог уделить ему достаточно времени. Поэтому результатами нашей встречи были лишь впечатления и изъятая у Галицкого при обыске фотография Елены Эгерт, волоокой женщины с неправдоподобно красивым лицом.

Больше Галицкого никто не допрашивал. А в мае тысяча девятьсот восемнадцатого ему, по ходатайству анархиста Муратова, известного под кличкой Отец, дали возможность беспрепятственно покинуть Москву.

Где теперь этот юноша - бог весть.

Не были "разработаны" ни брат покойного Василия Мессмера, монах Валаамского монастыря Афанасий, ни любовница Галицкого очаровательная Елена Эгерт, ни ее соседи по дому.

Даже частично не проверялась версия о том, что Галицкий солгал и чемодан с ценностями отдал на сохранение не Эгерт, а где-то спрятал. (Никто из соседей не видал среди вещей Эгерт желтого кожаного чемодана с металлическими бляхами.) Повисло в воздухе и предположение Борина о том, что Афанасий, поспешно покинувший в марте восемнадцатого Валаам, имел отношение к исчезновению ценностей "Фонда" и был каким-то образом связан с Эгерт. Между тем это предположение основывалось на показаниях дворника. По его словам, Эгерт в марте дважды навещал человек средних лет в монашеской одежде. Первый раз он приходил один, а вторично с каким-то господином.

И еще одно очень любопытное обстоятельство, о котором я узнал много месяцев спустя в Брянске от сотрудника Зафронтового бюро ЦК КП(б)У Яши Черняка. Он мне рассказывал, что в мае восемнадцатого, когда в Екатеринбурге находилась привезенная из Тобольска царская семья, вокруг которой вертелись всяческие монархисты и плелись нити заговоров, Уралсовет принял некоторые предупредительные меры по очистке города. Одной из них была высылка из Екатеринбурга в Алапаевск членов царской фамилии: великого князя Сергея Михайловича, бывшей сербской королевы Елены, сыновей великого князя Константина Константиновича, князя Владимира Палея и сестры царицы Елизаветы Федоровны.

Их привезли в Алапаевск и разместили в школе 20 мая. А в начале июня в городе появился некий монах, который снял квартиру рядом со школой. Звали этого монаха Афанасий, и по описаниям Черняка он очень походил на брата Василия Мессмера.

Черняк, командовавший тогда в Алапаевске интернациональным красногвардейским отрядом, которому впоследствии была поручена охрана школы (вначале члены царской фамилии находились на вольном положении), говорил мне, что Афанасий доставил ему немало хлопот. Монах несколько раз встречался с сестрой царицы и великим князем Сергеем Михайловичем, передавал им деньги, письма. Не чуждался он и благотворительности, которая носила слишком односторонний характер: монах помогал только семьям красногвардейцев, охранявших школу...

Афанасием, разумеется, заинтересовались, но арестовать его не удалось: он успел скрыться.

В ночь с 17 на 18 июля в связи с наступлением белых все члены царской фамилии были расстреляны.

А когда в город вошли белые, здесь вновь объявился вездесущий Афанасий.

Черняк, оставшийся тогда в Алапаевске для подпольной работы, рассказывал, что Афанасий организовал розыск расстрелянных. Тому, кто их найдет, было обещано пять тысяч рублей золотом. А затем он вместе с игуменом Серафимом организовал пышные похороны.

Черняк утверждал, что "благотворительность" и похороны обошлись Афанасию в пятнадцать - двадцать тысяч рублей золотом.

Откуда такие деньги у скромного монаха из Валаамского монастыря?

Семья Мессмеров богатством не отличалась. Их родовое имение в Серпуховском уезде давало более чем скромный доход. Следовательно, Афанасий тратил в Алапаевске не собственные деньги.

А чьи, не "Алмазного ли фонда"? Похоже было на то, что Борин не ошибся и Афанасий действительно навещал Эгерт. К нему, возможно, и перешли ценности, полученные ею от Галицкого.

Но если это так, кто тогда Елена Эгерт, любовница командира партизанского отряда "Смерть мировому капиталу!", и какие нити ее связывали с братом казначея "Алмазного фонда"?

Куда девалась Эгерт и где теперь обитает Афанасий?

Видимо, на все эти вопросы можно было бы найти ответы. Но, к сожалению, после того как я ушел из Совета милиции, ценностями "Фонда" никто практически не занимался. Специальная группа, созданная для расследования ограбления патриаршей ризницы, была расформирована, а у Московской уголовно-розыскной милиции, преобразованной к тому времени в уголовно-розыскной подотдел административного отдела Совдепа, забот и без того хватало. Достаточно сказать, что в Москве в 1918 году было зарегистрировано около четырнадцати тысяч преступлений, а вопрос о борьбе с вооруженными грабежами рассматривался под председательством Ленина на заседании Совнаркома.

Но как бы то ни было, а прекращать дело о розыске ценностей "Алмазного фонда", конечно, не следовало.

И вот теперь оно возобновлено Центророзыском.

Любопытно. Весьма любопытно.

- А чего, собственно, любопытного? - пожал плечами Рычалов, которого я навестил в день своего приезда. - Тогда нам было не до жиру, а теперь пришло время ликвидировать прежние огрехи. Все закономерно.

Детерминист по натуре, Рычалов во всем ухитрялся отыскивать закономерности. Случайности он исключал или относился к ним с настороженной подозрительностью человека, который понимает, что его хотят обмануть. В том, что слух о моей смерти не подтвердился, он тоже, кажется, усматривал закономерность. Во всяком случае, мое появление его не удивило и почти не нарушило привычный распорядок дня начальника отдела фронта Московского Совдепа. Рычалов отнюдь не собирался меня целовать - не уверен, что он когда-либо целовался даже с собственной женой. Не прервал он в беседу с командиром, который пытался получить для своей части партию керосиновых ламп.

- Заходи, Косачевский. Значит, живой? - сказал он и, подумав, добавил: - Это хорошо, что живой.

Я не мог не согласиться с ним.

- Садись. Через пять минут мы кончим.

Действительно, ровно через пять минут он проводил посетителя до дверей кабинета. Затем подошел ко мне и с таким видом, будто мы расстались только вчера, спросил:

- Как в Киеве идет сбор сапог для армии?

Второй вопрос касался нательного белья, а третий - портянок. Затем он посмотрел на часы - мое появление распорядком дня не предусматривалось - и предложил работу в отделе фронта.

Работа была не по мне.

- Очень важный участок, - сказал Рычалов, который любую работу рассматривал только с этой точки зрения.

- Липовецкий мне говорил, что Центророзыск занялся "Фондом"?

- Да, - подтвердил он, - постановление о прекращении дела отменено.

Рычалов уделил мне полчаса. И это убедительней любых слов свидетельствовало о том, как он меня любит, ценит и счастлив видеть живым и невредимым. Таким отношением к себе начальника отдела фронта мог похвастаться не каждый.

- Кстати, Ермаш тоже живет во 2-м Доме Советов, - сказал на прощание Рычалов. - Заглянешь к нему?

- Через недельку.

Но встретились мы значительно раньше. Во время обеда в громадной столовой 2-го Дома Советов, где из изящных серебряных мисок разливали в не менее изящные фарфоровые тарелки жидкий чечевичный суп, к нашему столу подошел бритоголовый плотный человек, одетый в кожаную куртку "Правь, Британия!", или, как ее еще именовали в Москве, "Подарочек английского короля" - иронический намек на поспешную эвакуацию английских войск из Мурманска, где на вещевых складах интервентов осталось много обмундирования, в том числе и кожаные куртки.

Это и был начальник Центророзыска республики Фома Васильевич Ермаш.

Архимандриту Димитрию Ермаш бы не понравился. От всего облика этого человека - от его походки, жестов, манеры говорить, слушать - исходила уверенность. А Александр Викентьевич не любил людей, которые слишком уверенно шагают по жизни. В этом, как, впрочем, и во многом другом, мы с ним расходились.

- Косачевский? - спросил Ермаш у Липовецкого и кивнул в мою сторону.

- Косачевский, - буркнул Зигмунд, не отрывая глаз от тарелки. Он терпеть не мог во время еды никаких разговоров. - Ты же небось уже все знаешь.

- Знаю, - подтвердил Ермаш, - мне Рычалов говорил. Ну, будем знакомы.

Он протянул мне руку.

- А ты вовремя воскрес из мертвых. Хочу с тобой поговорить об "Алмазном фонде". Не возражаете, если переберусь к вам?

Не дожидаясь ответа - кажется, Ермаш исходил из того, что его присутствию всегда и все должны быть рады, - он перенес свою тарелку с супом на наш столик.

Во время еды я несколько раз ловил на себе его изучающий взгляд.

После обеда он пригласил меня к себе.

- Если не возражаешь, давай потолкуем. - И точно так же, не дожидаясь ответа, поднялся из-за стола.

Мы отдали свои пустые тарелки судомойке, которая тут же опустила их в серебряную лохань с горячей водой, и поднялись к Ермашу.

Он жил двумя этажами выше. Через всю его комнату была протянута веревка. На ней сушилось выстиранное белье.

- Холостой?

- Как видишь. Только верней будет сказать - вдовец. С восемнадцатого вдовствую. Когда Пермь сдавали, жена брюхатой была... Ну и осталась по недомыслию бабьему... Вот так.

Как я имел возможность убедиться, Ермаш досконально изучил все материалы дознания не только по "Алмазному фонду", но и по патриаршей ризнице. Он хорошо ориентировался во всех эпизодах дела, помнил фамилии свидетелей, названия драгоценностей и даже даты.

Он рассчитывал получить от меня сведения, которые по каким-либо причинам не были зафиксированы в документах. Но тут его ждало разочарование. Ничего, кроме алапаевской истории, я ему рассказать не мог. А деятельности брата Василия Мессмера в Алапаевске Ермаш особого значения не придал.

- С Афанасием, понятно, попытаемся раскрутить. Но я не очень-то верю, что через него мы на что-нибудь выйдем.

- Недаром же тебя Фомой окрестили, - пошутил я.

Ермаш лениво улыбнулся:

- Фома неверующий? Это ты в точку... А с чего его так прозвали? Когда-то в церковноприходском учил, да запамятовал.

- Никак не хотел поверить в воскресение Христа, покуда своими собственными руками его раны не ощупал.

- Вот-вот, - кивнул Ермаш. - Так нам и толковали. А ведь правильный был апостол. Ежели все своими руками пощупаешь, не ошибешься.

Я спросил, что послужило поводом к возобновлению дела.

- Про Кустаря небось слышал? Вот от него все и пошло.

Кустарь была кличка Федора Перхотина, происходившего из крестьян Жиздринского уезда Калужской губернии.

До семнадцатого года Перхотин занимался ложкарным промыслом, то есть делал и продавал в Москве деревянные ложки. А после Февральской революции освоил более рискованную, но зато и более выгодную профессию налетчика.

Среди московских бандитов того времени Кустарь занимал довольно скромное положение. Куда ему было до таких прославленных знаменитостей, как Сашка Семинарист, Яков Кошельков, Сабан или Мишка Чума!

Он не участвовал в нападении на машину Ленина, в нашумевшем на всю Россию ограблении Сената, в налете на Народным комиссариат по военным делам. Кустарь предпочитал грабить квартиры и магазины, преимущественно ювелирные. К чужой жизни относился уважительно: на его совести было "всего" пять или шесть убийств.

И все же с этим налетчиком бандоотдел МЧК и Московский уголовный розыск намучились больше, чем с Мишкой Чумой, Сашкой Семинаристом и Яковом Кошельковым. Секрет тут заключался не в удачливости, не в особом уме или хитрости ложкаря, а в его основательности.

С той же тщательностью, с какой он некогда вырезал ложки, Кустарь совершал и свои налеты. Иной на удачу понадеется, на русское авось. Другой поленится или лихость захочет показать. А Кустарь все делал на совесть, честно, добросовестно - не придерешься.

И еще. Став налетчиком, Кустарь по своей натуре остался мужиком. Уголовный мир с его обычаями и традициями был ему чужд. Он не посещал притонов Хитровки, не нюхал кокаина, не пользовался услугами профессиональных скупщиков краденого. И за месяц до моего возвращения в Москву Ермаш решил поручить розыск Кустаря своей бригаде "Мобиль", которая занималась особо важными делами.

Так бывший ложкарь удостоился чести оказаться под опекой одного из опытнейших работников сыска, Петра Петровича Борина.

Подход Борина к поставленной перед ним задаче был одновременно и прост, и психологически точен. Он исходил из того, что ни один бандит не может действовать без сообщников. Ему всегда потребуются наводчики и те, что смогут реализовать награбленное. Если Кустарь не имеет никаких дел с профессиональными уголовниками, значит, он пользуется услугами других людей, которым полностью доверяет. Скорей всего, это его земляки. На родине налетчика Борин собрал сведения об односельчанах и родственниках Перхотина.

Список жиздринцев, осевших в разное время в Москве, оказался обширным. Но после отсева в нем осталось несколько фамилий, в том числе фамилия Марии Степановны Улимановой, двоюродной тетки Перхотина, которая некогда занималась сбытом деревянных ложек оптовикам.

Борин установил за домом Улимановой наружное наблюдение. Оно ничего не дало. Тогда он пошел на определенный риск и произвел неожиданный обыск. Его результаты превзошли все ожидания. В обширном темном чулане обнаружили под тряпьем пачки денег, золотые и серебряные вещи. В том, что это добыча Кустаря, не было никаких сомнений. Тогда же в руки Борина попало и письмо, которое послужило поводом к возобновлению дела о розыске ценностей "Алмазного фонда". Это письмо было использовано как оберточная бумага. Аккуратный и педантичный Кустарь завернул в него золотые кольца...

- В том письме "Лучезарная Екатерина" поминается, - объяснил Ермаш. Вот мы и ухватились.

"Лучезарная Екатерина" среди драгоценностей "Алмазного фонда" занимала такое же почетное место, как "Батуринский грааль", "Два трона" и "Золотой Марк". Когда я в свое время поинтересовался у профессора Карташова ее стоимостью, он только усмехнулся: "Из тех вещей, что не покупаются и не продаются, Леонид Борисович. Уникум".

- А чье письмо? Кто писал?

- Покуда не установлено.

- Но адресат известен?

- Нет. Копать нужно, Косачевский. Глубоко копать.

- Кто же у тебя занимается... земляными работами?

- Борин и занимается. Кому ж еще?

Ермаш улыбнулся той простодушной улыбкой, которая меньше всего свидетельствует о простодушии.

- А хочешь, чтобы занялся я?

Такого лобового вопроса он не ожидал и несколько опешил.

- А ты не лыком шит, Косачевский.

- Это точно. Не лыком - дратвой.

- Я тут о тебе с Рычаловым беседовал...

- Ну и как?

- Что - как?

- Подхожу тебе?

Ермаш засмеялся:

- Иначе бы с тобой разговора не затевал.

- Ну, разговор-то, положим, затеял я. Ты все возле да около ходил.

- Пойдешь к нам начальником бригады "Мобиль"?

- Надо подумать.

- А чего думать? Ты всю эту кашу с "Фондом" заварил, тебе ее и расхлебывать.

- Сними с веревки белье. Высохло.

- А ведь верно, - сказал он, - и впрямь просушилось. Выходит, не зря с тобой толковали: один добрый совет я от тебя уже получил. Ну так как? Договорились?

Я поднялся:

- Отложим до завтра.

- Думать будешь?

- Ничего не поделаешь, - извинился я, - привычка.

Из описания драгоценностей "Алмазного фонда",

выполненного по указанию заместителя

председателя Московского совета

народной милиции тов. Косачевского

профессором истории изящных искусств Карташовым,

приват-доцентом Московского университета Шперком,

ювелирами Гейштором,

Оглоблинским и Кербелем в апреле 1918 г.

"ЛУЧЕЗАРНАЯ ЕКАТЕРИНА" - первый экземпляр

дамского ордена, учрежденного Петром Первым в

ознаменование заслуг императрицы Екатерины в Прутском

походе.

"Лучезарная Екатерина" сделана по эскизу

императора придворным ювелиром Францем Мерлингом.

История ордена святой великомученицы Екатерины,

или ордена Освобождения, такова.

Прутский поход сложился для Петра крайне

неблагоприятно. Окруженному и прижатому к реке

русскому войску грозила гибель. "Извещаю вам...

писал император Сенату 10 июля 1711 года, - что я,

без особливыя Божия помощи, ничего инаго предвидеть

не могу, кроме совершеннаго поражения, или что я

впаду в турецкий плен".

А через три дня после этого письма турки сняли

свои заслоны и беспрепятственно выпустили из

прутского лагеря русские войска. Какую именно роль

сыграла в происшедшем Екатерина, неизвестно. Но в

манифесте о ее коронации Петр указывал: "Наша

любезнейшая супруга, государыня императрица Екатерина

великою помощницею была... а наипаче в Прутской

кампании с турки... о том ведомо всей нашей армии..."

По уставу ордена святой великомученицы Екатерины

(Освобождения), разработанному самим императором,

"кавалерственные дамы" обязывались "освобождать

одного христианина из порабощения варварского,

выкупая за собственные деньги", что являлось, видимо,

своеобразным намеком на участие самой Екатерины в

освобождении окруженной русской армии во время

Прутской кампании (по некоторым свидетельствам,

Екатерина тогда отдала туркам все свои

драгоценности).

Знаками ордена Петр установил крест с

изображением святой великомученицы Екатерины и

золотую восьмиконечную звезду. Надпись на красной с

серебряной каймой ленте гласила: "За любовь и

отечество".

По статуту орден не полагалось украшать

драгоценными камнями. Однако для императрицы было

сделано исключение. Овал в центре креста, который в

дальнейшем покрывался обычной эмалью, был заполнен

крупным рубином с резным изображением святой

Екатерины, держащей в руках крест, а лучи

восьмиконечной звезды окантовали бриллиантами весом

от одного до двух каратов.

Вышеуказанный рубин, который обычно именуют

"Гагаринским", принадлежал губернатору Сибири князю

М.П.Гагарину. Губернатор подарил его Меншикову, а

последний - Екатерине. "Гагаринский рубин", вес

которого определялся в 32 карата, густого темного

цвета, относится к числу рубинов, добываемых в Индии

в Ратнапуро ("Город рубинов"). По своим качествам

может соперничать с лучшими рубинами в мире.

После смерти императрицы "Лучезарная Екатерина"

(имеется в виду крест с "Гагаринским рубином", звезда

была утеряна) перешла к ее брату, бывшему ямщику,

получившему в год смерти Екатерины графский титул,

Федору Самойловичу Скавронскому, а от него - к

двоюродному брату императрицы Елизаветы, графу

Мартыну Карловичу Скавронскому.

По слухам, перед революцией "Лучезарная

Екатерина" принадлежала князю Юсупову.

Письмо неизвестного, обнаруженное инспектором

бригады "Мобиль" тов. Бориным

при обыске на квартире гр. Улимановой,

имеющей жительство в бывшем доходном доме

Оловяшникова по Свиньинскому переулку

Здравствуй, Алексей!

Пересылаю тебе по прежним каналам через Заику

уже третье письмо, но от вас, кроме той записки,

которая вселила в меня столько надежд, ничего не

получил. Впечатление, что цепочка связи где-то

порвалась. Надеюсь, произошло это без участия

Красавца. Избави бог, чтобы наша почта оказалась у

него в руках.

Похоже, он водит вас за нос. Не исключаю и

ловушку. Когда снова будете выходить на связь с ним,

примите меры предосторожности.

Мое положение улучшилось. Пока это единственный

реальный результат. Сижу в одиночке. В нарушение

тюремной инструкции мне разрешено днем спать, а также

пользоваться чернилами и бумагой. Избиения

прекратились. Короче говоря, ко мне относятся, как к

курице, которая несет золотые яйца. Покуда она их

несет, разумеется...

Допрашивает он меня по-прежнему ежедневно,

преимущественно по ночам, но уже без кровопусканий,

деликатно. Дает понять, что все это пустая

формальность. Пожалуй, так оно и есть.

Допросы начинаются традиционно: кто продавал нам

оружие, как я его транспортировал, где находится

перевалочная база и так далее. Затем он записывает

мои столь же традиционные ответы человека, по ошибке

оказавшегося за решеткой.

Закончив официальную часть, Красавец неизменно

переходит к разговору "по душам". Темы самые

разнообразные, но без "Лучезарной Екатерины",

разумеется, не обходится. За время гражданской войны

он поднаторел не только в пытках, но и в ювелирном

деле - формы огранки драгоценных камней, скань,

финифть...

Несколько раз Красавец исподволь пытался узнать

что-нибудь о тебе. Особенно его интересует,

находишься ли ты постоянно в городе или бываешь здесь

наездами. Это не может не настораживать. Подлец

что-то замышляет.

Вчера напомнил ему об его обещании. Он стал

сетовать на различные причины, которые связывают ему

сейчас руки, а закончил милой шуткой: во сколько я

оцениваю свою голову?

Я ответил, что недорого.

"Скромничаете, дорогой, скромничаете!" - И стал

перечислять тех, с кем ему нужно будет поделиться.

Список получился длинный...

Боюсь, Алексей, что моя голова окажется тебе не

по карману.

Аристократа видел всего лишь раз - на допросе.

Они на "ты". Но, кажется, Красавец ему не очень-то

доверяет. Признаюсь, что Аристократ мне особого

доверия тоже не внушает. Такое впечатление, что он

успел начисто забыть, для чего его сюда направили.

Впрочем, может быть, я к нему несправедлив. Тюрьма

обостряет подозрительность.

Но пора кончать. В коридоре шум - похоже, повели

на убой очередную партию.

Привет товарищам.

P.S. Если со мной что произойдет, переправь мое

письмо матери. Оно у Заики. Выругай меня еще раз за

сентиментальность - и переправь.

Глава вторая

Первые шаги

и первые сюрпризы

I

На следующее утро Ермаш постучал в дверь нашего номера. Он был чисто выбрит и щеголеват. Английская кожаная куртка сидела на нем как влитая.

- Подумал?

- Подумал.

Мое решение он воспринял как нечто само собой разумеющееся: Ермаш относился к числу тех, которым все удается.

- Значит, так, - сказал он, - сейчас я еду на совещание, в Совдеп. Пробуду там час, от силы - полтора. А оттуда - к себе. Буду тебя ждать.

Хватка у Ермаша была железная. Кажется, Центророзыску повезло с начальником.

- Окрутил, выходит? - спросил Зигмунд, когда дверь за Ермашом закрылась, и меланхолично заметил: - Единственно, что люди охотно делают, это глупости.

На Липовецкого теория Борина не распространялась. К своей душе он сыщика и близко не подпускал. Как и некоторые другие бывшие политкаторжане, Зигмунд относился к людям этой профессии с предубеждением человека, которого всю жизнь выслеживали, ловили, допрашивали и обыскивали.

Я его мог, конечно, понять. Нечто похожее испытывал я я в семнадцатом, когда меня вопреки моему желанию назначили заместителем председателя Совета милиции.

Но это было в семнадцатом, два с половиной года назад. Много с того времени и воды утекло, и крови, и слюнявых иллюзий.

Ермаша с Рычаловым роднило одно - точность. Когда я приехал в Центророзыск, он уже был на месте. Быстро ввел меня в курс дел, которыми занималась бригада, представил сотрудников. И меньше чем через час я уже получил возможность уединиться с Бориным.

На письмо, о котором мне говорил Ермаш, я особых надежд не возлагал. И все же оно меня разочаровало.

Где все происходило - в Перми, Киеве, Екатеринбурге, Ростове, Омске?

В каком году?

Кто такие Алексей и сам автор письма - большевики, правые эсеры, анархисты, боротьбисты или максималисты?

У кого находилась тогда "Лучезарная Екатерина" - у друзей автора письма или у Красавца, офицера контрразведки?

Как письмо попало в Москву? Кто и с какой целью привез его сюда?

Было, конечно, соблазнительно перебросить мостик от письма неизвестного к тем событиям в Екатеринбурге и Алапаевске, о которых мне рассказывал Черняк. Тогда можно было бы хоть за что-то ухватиться. Но я знал: предположение, основанное на предположении, плохая подпорка в розыскной работе. Мостик должен опираться на нечто реальное, вещественное. А этого реального у нас не было. По сути, ничего не было, кроме предположений, нагромождающихся на те же предположения.

- Само по себе письмо нам покуда ничего не дает. Одна игра воображения, Леонид Борисович! - сказал Борин, безошибочно читая мои мысли. - Плясать надо не от него, а от Кустаря и Улимановой.

- Рассчитываете, что допляшетесь до чего-нибудь путного?

Борин огладил свою вконец поседевшую бородку:

- Смею надеяться, Леонид Борисович. - Он достал из серебряного портсигара с монограммой папироску, покрутил ее в пальцах и вновь положил в портсигар: с куревом в Москве было небогато. - Только плясать, понятно, с толком надлежит, на трезвую голову.

- Не слишком топать и поменьше руками размахивать?

- Вот, вот. Авось до чего путного, как вы изволили выразиться, и допляшемся.

- Ну что ж, для разминки можно и поплясать, - согласился я. - А пока расскажите мне об Улимановой. Ведь вы пляску без меня начали.

Оказалось, что Улиманова, некогда содержавшая небольшое белошвейное заведение на Солянке, хотя и не была профессиональной преступницей, но все-таки числилась до революции в канатчицах. Канатчиками или канатчицами в Московской сыскной полиции называли тех, кто, занимаясь временами "противузаконной" деятельностью, ухитрялся так ловко "ходить по канату", что ни разу не попадал не только в тюрьму, но и в участок. От случая к случаю в полицию поступали сведения, что Улиманова приторговывает наркотиками, а в ее квартире организован тайный игорный притон - "мельница". Но уличить эту оборотистую даму не могли, а может, и не очень стремились.

По мнению Борина, Улиманова оказывала помощь Кустарю уже не первый год. Но встречались они редко, только в случаях крайней необходимости.

Причастность Улимановой и бывшего ложкаря к событиям, описанным в письме, представлялась маловероятной. Скорей всего, письмо попало к Кустарю случайно во время очередного налета вместе с вещами, представляющими реальную ценность. Оно могло, например, находиться в портфеле, где лежали деньги. И налетчик не выбросил его лишь потому, что нашел для него практическое применение - чего зря бумаге пропадать?

Люди, у которых хранилось это письмо, могли бы поведать нам немало интересного. Но кто они и где их искать?

На эти вопросы мог ответить только сам Кустарь. А он отнюдь не торопился засвидетельствовать нам свое почтение...

Удастся ли его взять?

Обыск на квартире Улимановой мог его вспугнуть, согнать с насиженного места. В конце концов, налетчика ничто не удерживало в Москве. Но даже если он останется в городе, то шансов разыскать его тоже не так уж много.

Однако Борин не разделял моих опасений.

- Мария Степановна, понятно, встревожена, - сказал он, - хотя обошлись мы с ней честь по чести: и выпустили, и вещички вернули, и за напрасное беспокойство извинения принесли - в дурачков, словом, сыграли. А Кустарь, осмелюсь доложить, в неведении пребывает.

- Так ли?

- Так, Леонид Борисович, - с несвойственной ему обычно уверенностью сказал Борин. - Посудите сами. Через третьих лиц связи у них нет - мы проверяли. Да и не в натуре Кустаря вмешивать в свои родственные дела посторонних. Ни к чему ему это. Значит, что? Личная встреча. Так? А рандеву у них покуда не было. Встретятся - накроем. Уважаемую Марию Степановну мы из вида не упускаем - как нитка за иголкой. Наши агенты ее днем и ночью пасут, разве что под кроватью у нее не ночуют. Куда она от них денется?

- А вдруг? - поддразнил я. - Это же вы, помнится, как-то сказали, что в жизни все бывает, даже то, что никогда ее бывает?

- Хвощиков, - уточнил Борин, - он так говорит.

- Но вы-то согласны с сиим афоризмом?

- Справедливая мысль, - кивнул Борин. - В жизни все бывает. Это верно. Вот потому-то я запасся еще одним выходом на Кустаря. Я ведь не зря список жиздринцев, имеющих жительство в Москве, составлял...

- Вы что же, их всех в пособники к Перхотину определили?

- Всех не всех, а на одного кое-какой материал у меня имеется. И Кустарь, говорят, ему как-то визит нанес, и Улиманова... Похоже, он все ювелирные изделия через Улиманову скупает. А может, и наводкой не брезгает. Мы сейчас все это проверяем. Ну и его, натурально, под своим попечением держим. Так что Кустарю деваться некуда: куда ни кинь - везде клин. А из Москвы он без крайней нужды никуда не уедет. Он же скопидом: свое кровное за здорово живешь не бросит. Да и привычно ему тут, все налажено, все известно - как в собственной избе. А мужичок он основательный, не вертопрах какой, чтобы с места на место мотылять. Ежели где осел, то крепко. Такого только с корнем выдернешь.

Рассуждения Борина выглядели убедительно. Действительно, судя по всему, арест Кустаря - дело времени. На неделю раньше или на неделю позже, но на крючок он попадется. А там вполне можно "доплясать" и до тех, у кого хранилось письмо неизвестного.

Я поинтересовался жиздринцем, который занимался скупкой драгоценностей.

- Старый наш знакомый, - сказал Борин. - Вы его знаете. По патриаршей ризнице проходил. Ему Дублет долю Никиты Африкановича Махова продал - черную парагону с митры Никона и кокосовые жемчужины.

- Уж не член ли союза хоругвеносцев?

- Он самый, - подтвердил Борин, - Анатолий Федорович Глазуков.

Поистине пути господни неисповедимы!

Допрашивая в восемнадцатом Глазукова, я не сомневался, что этот рыхлый, беспрерывно потеющий человек с испуганными глазами будет теперь за версту обходить те места, откуда дорога ведет в тюрьму. "Я же не жулик какой, - со слезой в голосе говорил он мне. - Я же человек честный, в темных делах никогда замешан не был, вот только с этими жемчужинами черт попутал..." И вот тот же неутомимый черт вновь сбил члена союза хоругвеносцев с тернистого пути праведников.

Тяжела была бы без черта людская доля. Без бога еще туда-сюда, а без черта не обойтись. И сослаться есть на кого, и опереться, и лишние грехи сбросить... Кем его, трудягу, заменишь? Неизменный друг страждущего человечества! Не каждый выдюжит тяжесть десяти заповедей. Вот и Анатолий Федорович Глазуков - не зря, видно, потел...

Улыбнулся я, похоже, не к месту, потому что Борин удивленно приподнял брови.

- Продолжайте, Петр Петрович. Я вас слушаю.

- Так вот, помимо наружного наблюдения за домом Глазукова мы и внутренним пользуемся.

Детали меня не интересовали, но Борина следовало поощрить.

- Внедрили нашего сотрудника?

- Нет. Его приказчик нам услуги оказывает, - не без некоторой доли самодовольства сказал Борин. - Верно, тоже его помните. Филимонов.

Борин снова достал из портсигара папиросу и на этот раз не удержался закурил.

В его маленькой комнате удушливо пахло нафталином. Этот запах преследовал меня во всех учреждениях, где я успел побывать. Считалось, что нафталин предохраняет от тифа. Судя по густоте запаха, Борина в Центророзыске ценили...

- Нафталином вас снабдили щедро. А бумагой?

Борин достал из ящика письменного стола стопку бумаги, и мы приступили к обсуждению плана розыска ценностей "Алмазного фонда".

В бригаде "Мобиль" числилось двадцать семь оперативных сотрудников. По мнению Борина, восемь из них можно было без особого ущерба для других дел перебросить на розыски ценностей "Фонда". Я округлил это число до десяти и тут же договорился по телефону с начальником Московского уголовного розыска Давыдовым, что его работники, ведущие наблюдение за Улимановой и Глазуковым, тоже поступят в мое распоряжение.

Таким образом, группа выросла до восемнадцати человек.

К сожалению, среди этих восемнадцати специалистов сыскного дела было немного. Самостоятельно могли работать лишь четверо. И все же роптать на судьбу не приходилось. Как-никак в этой четверке были Павел Сухов и старый сыщик Хвощиков, извлеченный мною по просьбе Борина в восемнадцатом году из артели "Раскрепощенный лудильщик".

Работу предполагалось вести в нескольких основных направлениях. Прежде всего - члены "Алмазного фонда".

В своей докладной президиума Совдепа Давыдов не покривил душой, утверждая, что "Алмазный фонд" не сыграл существенной роли в борьбе против Советской власти. Действительно, в начале восемнадцатого года организация фактически распалась. Но это совсем не означало, что ее бывшие члены, все, как один, сложили оружие. Примером мог служить тот же Афанасий. А ведь вполне возможно, что Афанасий был не одинок.

Сведения о членах "Фонда" и их деятельности могли дать нам ориентир для розыска ценностей.

Во-вторых, Кустарь, к которому нас должны были привести канатчица Улиманова и вновь поддавшийся искушениям черта Анатолий Федорович Глазуков.

В-третьих, Галицкий.

Следовало установить его местопребывание и, если представится такая возможность, подробно допросить. Для этого нужно было попытаться использовать легальных анархистов, которые в восемнадцатом имели какое-либо отношение к Московской федерации анархистских групп, в частности к помощнику коменданта Дома анархии Ритусу и отряду "Смерть мировому капиталу!".

В-четвертых, Елена Эгерт.

Кто она и что она? Действительно ли Эгерт увезла драгоценности, а если да, то где они теперь?

Источниками сведений могли стать те же анархисты и соседи Эгерт. Возможно, удастся разыскать ее родственников, друзей, знакомых.

В-пятых, Афанасий.

Его "разработка" представлялась весьма перспективной. О нем должны были знать монахи Валаамского монастыря, жители Алапаевска и сотрудники соответствующих органов на Урале.

В-шестых, предполагалось через руководителей подпольных центров попытаться выяснить, кого имел в виду неизвестный под кличками Красавец, Аристократ, Заика. Здесь, разумеется, приходилось рассчитывать только на везение. И, внося этот пункт в план розыскной работы, Борин позволил себе слегка улыбнуться. Дескать, у каждого свои слабости. Стоит ли из-за этого спорить?

Кроме того, нужно было досконально прощупать возможные каналы реализации ценностей. Их могли продать или заложить тот же Афанасий, который так щедро раздавал деньги в Алапаевске, Елена Эгерт, Галицкий.

Следовало опросить владельцев ювелирных магазинов и ростовщиков в разных городах.

К концу дня план розыскной работы по "Алмазному фонду" уже лежал на столе Ермаша.

Ермаш внимательно читал, подолгу останавливаясь на каждой странице. Лицо его светилось простодушием, и это простодушие наводило меня на мрачные мысли. Видимо, так же простодушно выглядел в определенные минуты евангелический скептик Фома, у которого чесались руки от непреодолимого желания поскорей и поосновательней ощупать раны своего ближнего.

- Что скажешь?

- Красиво написано, - одобрил Ермаш. - Почерк - загляденье.

- Все?

- Все. А тебе мало?

- Покуда достаточно.

Он подписал мандаты сотрудникам бригады, которые на неопределенное время должны были покинуть Москву, и напомнил:

- Вначале было слово...

- Будет и дело.

- Вот тогда и потолкуем. А сейчас что? Красиво написано. Хоть в рамочку да под стекло.

В отличие от Рычалова Ермаш обладал чувством юмора. Мне даже показалось, что с избытком...

II

К моему немалому удивлению, отыскать людей, имевших в свое время какое-то отношение к Московской федерации анархистских групп, оказалось не так уж сложно.

Несмотря на разоружение отрядов черной гвардии и события, связанные со взрывом в Московском комитете партии, Москва по-прежнему кишела анархистами всех мастей и направлений.

Здесь находились Всероссийская федерация анархистов, которая издавала свой еженедельный журнал, и Московский союз, куда помимо универсалистов вошли также анархо-индивидуалисты.

Пропагандировал на московских фабриках и заводах анархо-кооператор Атабекян. Выступали с лекциями неутомимые фантазеры братья Гордины.

И Липовецкий, не задумываясь, перечислил десятка два людей, которые могли бы мне пригодиться в моей "полицейской", как он выразился, работе.

Среди названных им оказалась и фамилия патриарха русских бомбометателей Христофора Николаевича Муратова.

Отец, как именовали Муратова его сподвижники, вполне заслуживал участи Ритуса. Но за него было его богатое революционное прошлое. Поэтому Муратова в конце концов полностью освободили от наказания.

- Что он теперь делает? - спросил я у Липовецкого.

- Обижается, - коротко ответил Зигмунд.

Этот ответ не только исчерпывающе характеризовал отношение Отца к происходящему, но и всю его послереволюционную деятельность.

Как и многие анархисты-эмигранты, начисто оторвавшиеся от русской действительности, Отец считал, что русский народ, народ-бунтарь, поднявший в 1917 году, в полном соответствии с учением Михаила Бакунина, кровавое знамя всемирного восстания, нуждается лишь в одном - в вождях. А такими вождями, естественно, были старые, закаленные в борьбе бойцы-анархисты. По глубокому убеждению Муратова, народ с нетерпением ждал их возвращения на родину, чтобы под их руководством сбросить с себя путы государственности, которые навязывали массам всякие там монархисты, кадеты, большевики или эсеры.

И, чувствуя свою ответственность перед народом, который изнывает в ожидании, Муратов, преодолев тысячи трудностей, возвращается в Россию.

Но, увы, никто не украсил цветами и флагами железнодорожную платформу, на которую ступила нога Муратова. Не было ни речей, ни митингов.

Как тут не обидеться на Россию и русский народ?

Другой бы на его месте плюнул на все и вернулся в солнечную Испанию. А Отец не вернулся. Он, как всегда, решил проявить великодушие и простить эту несчастную, погрязшую в невежестве Россию. В конце концов, несмотря на свой революционный инстинкт, массы слепы. Надо им открыть глаза.

И Муратов с жаром берется за эту трудную, но необходимую работу. Он выступает на митингах, посещает фабрики и заводы, выезжает в Кронштадт - все напрасно. Массы не желают прозревать. И вообще такое впечатление, что их совершенно не тяготят путы большевистской государственности.

Для чего, спрашивается, он лучшую часть своей жизни провел в тюрьмах Австро-Венгрии, Испании и Франции?

Затем новая, еще более жгучая обида. Ее нанесли Муратову единомышленники.

Неожиданно пошел на сотрудничество с большевиками член ВЦИК Александр Ге, на которого Отец возлагал столько надежд. За ним - один из организаторов Октябрьского восстания, член Военно-революционного комитета при Петроградском Совете Шатов. Протянули руку большевикам участники штурма Зимнего дворца Анатолий Железняков и Мокроусов...

На кого же положиться?

Ответ пришел с Украины, где по бескрайним степям, опережая тачанки, катилась слава батьки Махно.

Ведь как писал Бакунин? "Кто не понимает разбоя, тот ничего не поймет в русской народной истории. Кто не сочувствует ему, тот не может сочувствовать русской народной жизни... Разбойник в России настоящий и единственный революционер - революционер без фраз, без книжной риторики, революционер непримиримый, неутомимый и неукротимый на деле, революционер народнообщественный, а не политический и не сословный..."

Муратов все более убеждался, что "длинноволосый мальчуган" именно тот человек, который сможет вывести русскую революцию из тупика, куда ее загнали большевики, и повернуть на правильный путь, предначертанный Бакуниным.

Старания Отца привлечь к махновщине крупных деятелей русской анархии особого успеха не имели. С Махно установила контакт только украинская группа "Набат". Зато Муратова очень обнадежило восстание, поднятое против Советской власти командиром частей, взявших Одессу, "атаманом партизан Херсонщины и Таврии" Григорьевым.

Никакого отношения к анархистам Григорьев не имел, и его расхождения с Советской властью носили не столько теоретический, сколько практический характер. Когда полки Григорьева вошли в Одессу, в городе начались такие грабежи, что все повидавшие одесситы и те удивились. Одесский ревком принял соответствующие меры, и Григорьев оскорбился: а из-за чего, собственно, проливалась кровь? По его мнению, запрещение грабежей было открытой контрреволюцией, прямым вызовом вождю трудящихся масс, "атаману партизан Херсонщины и Таврии". И вскоре Махно получил от Григорьева дружескую задушевную телеграмму: "Батько, чего ты смотришь на коммунистов? Бей их!.."

Конечно, атаман Григорьев никак не вписывался в образ великодушного русского разбойника, созданный пылким воображением Муратова. Но присоединение его войск к отрядам батьки могло сделать махновщину внушительной силой, а это, с точки зрения Отца, было главным.

Муратов с нетерпением ждал сообщения о союзе Махно с Григорьевым, который должен был увенчаться провозглашением царства анархии на всей территории Украины. А там - чем черт не шутит? - может, придет день, когда махновские тачанки со свистом и гиканьем промчатся по улицам Петрограда и Москвы... Все может быть!

В Москву просачивались скупые сведения о встрече Махно с Григорьевым, о переговорах между ними и, наконец, о состоявшемся соглашении, по которому Григорьев становился командующим объединенными силами, а Махно председателем Реввоенсовета. Зигмунд утверждал, что в этот день Муратов впервые в своей жизни выпил рюмку водки.

И напрасно, потому что на следующий день все газеты опубликовали полученную с юга телеграмму.

"Всем. Всем. Всем, - значилось в ней. - Копия - Москва, Кремль. Нами убит известный атаман Григорьев". Подписи: Махно, начальник оперативной части Чучко.

На кого же положиться? Теперь на этот вопрос не смог бы, пожалуй, ответить и сам Бакунин.

И Христофор Николаевич снова обиделся. Обиделся окончательно и бесповоротно.

Он был обижен на неблагодарную Россию, на историю, на диктатуру пролетариата, на крестьян, которые приняли эту диктатуру, на батьку Махно, убившего по своей глупости и политической безграмотности атамана Григорьева, на идиота Григорьева, который из-за той же политической безграмотности позволил убить себя батьке Махно, на большевиков, на недальновидных и беспринципных коллег по партии, на свою квартирную хозяйку, которая, считая, видимо, что он печатает деньги, ежемесячно требовала с него плату за квартиру, не учитывая его финансовых затруднений, - на всех.

Единственный человек, на которого патриарх русских бомбометателей, кажется, не обижался, был он сам. Но что значит один человек в этом многомиллионном мире, где люди руководствуются всем чем угодно, кроме разума и святых идей всемирной анархии?

Я не был уверен, захочет ли Муратов со мной встретиться. Как-никак, а мое имя было связано для него с одной из первых обид, которые его ожидали в России. Ведь ценности "Алмазного фонда" и патриаршей ризницы предназначались им для формирования отрядов черной гвардии. Правда, теперь все это было вчерашним днем, забавным эпизодом, пригодным лишь для будущих мемуаров. А то, что этот курьез завершился убийством Прилетаева и расстрелом Ритуса, особого значения, разумеется, не имело: Отец всегда философски относился к чужой смерти.

И все же неудача с драгоценностями, вывезенными из Краскова, могла царапнуть его самолюбие, а таких царапин Муратов не прощал.

Но мое предложение о встрече, сделанное ему по телефону, никаких возражений не вызвало.

- А почему бы и нет? - сказал он. - Заезжайте, мой дорогой. Старым друзьям всегда есть о чем поговорить.

В его приторном, как патока, голосе ощущалась кислинка. Но заниматься дегустацией мне было ни к чему.

- Когда можно к вам приехать?

- Завтра в середине дня вас устраивает?

- Я бы предпочел сегодня.

- Как всегда, торопитесь? Ну что ж, можно и сегодня. Я не у дел. Когда прикажете ждать?

- Через час, - сказал я и, положив на рычаг трубку, дал отбой.

Муратов снимал квартиру на окраине Москвы в ветхом деревянном доме, первый этаж которого некогда занимал магазин бакалейных и колониальных товаров.

На шаткой лестнице, ведущей на второй этаж, к затхлому запаху гнилой древесины примешивался густой аромат корицы и других экзотических пряностей.

Открыла мне пожилая простоволосая женщина, видимо, хозяйка.

- К Муратову, что ли?

Я кивнул.

- Ноги вытрите.

Рекомендация была нелишней: двор, в глубине которого стоял дом, был запружен грязью.

Из глубины большой полутемной передней появилась другая женщина, сухощавая, светловолосая. Казалось, она только что сошла с полотна художника-кубиста: вычерченные о помощью линейки идеально прямые линии узкого лица, тупые углы бровей, треугольник маленького подбородка - ни одной округлой линии. Портрет неизвестной был выполнен в серебристо-серых тонах.

- Драуле, - сказало произведение кубиста и протянуло мне угловатую костлявую руку.

Об этой американской анархистке, приехавшей в Россию для изучения тактики русских анархистов в условиях гражданской войны, я слышал от Зигмунда, которому она успела порядком надоесть.

При всех своих сомнительных достоинствах Драуле отличалась двумя несомненными недостатками: приличным знанием русского языка и неисчерпаемой любознательностью.

Устав от бесконечного потока вопросов, Зигмунд мечтал сплавить американку куда угодно, даже к батьке Махно. "Если "длинноволосый мальчуган" в конце концов ее пристрелит, то меня не будет среди тех, кто бросит в него камень", - доверительно сказал он мне.

- Прошу вас, - гостеприимно сказала Драуле.

Похоже, она была здесь своим человеком. Меня это не обрадовало. Я бы предпочел побеседовать с Муратовым с глазу на глаз. Но выхода у меня не было.

Я ожидал застать Отца за разработкой конструкции новой бомбы, предназначенной стать надежным залогом грядущего счастья человечества и отправной точкой для всемирной гармонии. Но ошибся. Муратов сидел на цветастой козетке и мирно пил морковный чай с сахарином. Заходящее солнце высвечивало его серебряные волосы. Этот милый хрупкий старичок, от которого веяло покоем и патриархальностью, не имел ничего общего с известным террористом.

Динамит? Международные заговоры? Выстрелы? Покушения? Ну что за фантазии!

Такие старцы копаются не спеша в саду, рассказывают сказки внукам, поучают сыновей ("В наше время, мой милый...") и читают на ночь сентиментальные романы из жизни добропорядочных буржуа.

Муратов сделал вид, что хочет подняться мне навстречу, а я сделал вид, что не хочу обременять его излишними движениями - старость следует уважать.

- Садитесь, - он показал на место рядом с собой и с предупредительностью опытного гида объяснил Драуле: - Это Косачевский, Эмма. Леонид Борисович. Сын священнослужителя и большевик. Один из тех, кто разоружал наши дружины. - Он помолчал, словно что-то припоминал, и добавил: - Мой друг.

- Косачевский? - переспросила Драуле и что-то записала в своем пухлом блокноте. Произведение кубиста одолевала жажда познания...

Да, больше всего Зигмунду мешала интеллигентность. Будь я на его месте, и Эмма Драуле, и ее блокноты были бы уже за тысячи верст от Москвы.

- Вы все записываете? - доброжелательно поинтересовался я.

Ее улыбка с тщательностью гимназиста первого класса воспроизвела трапецию:

- По возможности.

- Вон как?

Еще одна трапеция. Пошире:

- Русская революция - кладовая опыта.

Кажется, американка считала, что пользоваться чужими кладовыми можно и без разрешения хозяев...

Муратов наслаждался. Теперь я понял, почему он так охотно откликнулся на мое предложение: старичок просто соскучился. Ему хотелось развлечься.

Лишать Отца одного из немногих удовольствий, которые еще могла дать ему жизнь, было бы, конечно, жестоко. Но он уже достиг того почтенного возраста, когда во всем должна соблюдаться мера. Поэтому, выпив предложенную мне чашку чаю и поговорив минут пятнадцать на общие темы, я вспомнил, что Драуле ждет Липовецкий.

- Товарищ Липовецкий? - Она поспешно захлопнула блокнот.

- Да, Зигмунд Брониславович. Совсем забыл. Я ведь, признаться, давно не был в дамском обществе, особенно таком приятном.

- У него ко мне дело?

- Видимо. Во всяком случае, он вас разыскивал. Вы, кажется, о чем-то его просили.

Муратов подозрительно посмотрел на меня, потом на американку. Та встала.

- Вы нас покидаете?

- К сожалению.

Мы обменялись рукопожатиями.

- Надеюсь, вы меня извините? - почти кокетливо сказала она.

- Безусловно.

Спина у нее, как я убедился, была тоже прямоугольной. В этом был определенный шарм.

Муратов допил чай. Поставил чашку на стол. Искоса поглядел на меня:

- Насчет Липовецкого соврали небось?

- Скажем так: использовал тактический маневр.

- Тактический?

- Именно. Думаю, ей это пригодится. Ведь она приехала сюда изучать тактику...

Отец чмокнул губами:

- А вы веселый человек, Косачевский. Истинно русский. Россия, она страна веселая. Со времен Ивана Грозного веселится. Ее кнутами - хихикает. На дыбу - хохочет. Теперь вот ваши чрезвычайки ее к стенке поставили. А ей хоть бы что, и у стенки пляшет... Вприсядочку. Разлюли-люли малина, ввернул он "истинно русское выражение", которое на досуге извлек из словаря где-нибудь в Вене или Мадриде. - Ну-с, чем обязан?..

Его уши налились кровью, а небесно-голубые глаза стали прозрачными от бешенства. Какие уж там внуки, садик да сентиментальные романы? Динамитику бы нам пуд-другой...

- Рад, Христофор Николаевич, - сказал я.

- Чему? Тому, что страна веселая, или тому, что к стенке ее поставить ухитрились?

- Нет.

- А чему же?

- Тому, что вы еще не растеряли былого пыла. Вашей молодости радуюсь, Христофор Николаевич. Радуюсь и немного завидую. Но стоит ли так волноваться? Пусть себе веселится. Разве переделаешь характер? Да и не такое уж плохое качество жизнерадостность.

- Э-хе-хе!

Он вздохнул, подложил себе под спину подушечку и вновь прекратился в милого старичка, думающего о своей душе и вечности.

- Чем же обязан, мой дорогой?

Приступить к цели своего визита я поостерегся. Пусть Муратов сначала остынет. "Алмазный фонд" лучше оставить на десерт. А вместо закуски можно предложить беседу о Махно. Почему не рассказать о встрече с ним? Только сделать это следует деликатно - без иронии, но и без настораживающего восхищения. Дескать, чужак, конечно, разбойник, однако какая широта натуры, размах, сила воли!

Я полагал, что обида Отца на любимца не была чрезмерной. Излишне веселая Россия, верно, доверия не оправдала: взяла и кинулась очертя голову в объятия к большевикам, которые только о том и мечтают, как бы поскорей поставить ее к стенке. Массы, те тоже, прямо скажем, по-свински с Отцом поступили, в самую душу харкнули. Что же касается Махно... Ну что с Нестора Ивановича возьмешь? Человек есть человек... Ну ошибся малость. Ну, убил вгорячах не того, кого нужно. С кем не бывает? Опять же отсутствие культуры, поверхностное знакомство с идеями анархизма, дурное влияние большевиков... В конце концов, сам Отец тоже не без греха. Разве всегда его бомбы взрывались только там, где положено? Нет, конечно, всякое случалось. Без ошибок не обойтись. Всем известно: лес рубят - щепки летят. И какие щепки! Порой из-за них и леса не разглядишь...

Я не ошибся: поданное мною блюдо пришлось Муратову по вкусу.

По мере моего рассказа о встречах с руководителями повстанческой армии его лицо все более и более оттаивало. Особенно Отцу понравилось, что в ближайшем окружении Махно есть рабочие, а знаменитый Белаш, начальник штаба, разрабатывавший и обобщавший тактику гражданской войны, по специальности железнодорожный машинист. За одно это он готов был простить мне упомянутое вскользь решение общего собрания махновцев из 1-го Екатеринославского полка, на котором обсуждался вопрос о необходимости выполнять приказы командиров, "Обсудив этот вопрос, собрание товарищей-повстанцев решило единогласно приказы выполнять, но с тем условием, чтобы командиры, издающие их, были трезвы".

- Крестьянская стихия, - благодушно заметил Отец и даже улыбнулся.

Он сидел в коконе из подушечек, подперев ладонью подбородок, и глаза его туманила старческая сентиментальность. Если бы все эти подушечки можно было перенести в тачанку, он бы, пожалуй, тряхнул стариной.

Я представил себе Отца за гашеткой "максима" и развеселился.

Муратова интересовали классовый и возрастной состав махновских частей, принцип выборности командного состава, роль и структура Реввоенсовета, культотдела, подход батьки к решению финансовых и экономических проблем в захваченных им городах. Мое замечание о возрастающем влиянии на Махно анархистов из группы "Набат" он воспринял очень болезненно. Среди набатовцев было много анархо-синдикалистов, а Отец считал это направление в анархистском движении наиболее пагубным.

- Суслики, - сказал он, - скунсы. Испортят батьку, обинтеллигентят.

Разговор о "длинноволосом мальчугане" несколько затянулся. Но зато когда я наконец рискнул затронуть интересующую меня тему, Отец находился в том расслабленном состоянии, которое сулило успех.

- Ценности "Алмазного фонда"? - В глазах его мелькнуло удивление, причину которого я понял несколько поздней. - А вы любопытный человек, Косачевский. Весьма любопытный...

- Вы хорошо знали Галицкого, Христофор Николаевич?

- Что значит хорошо? Знал, встречался, разговаривал. Принимал в нем участие, оказывал в необходимых случаях поддержку...

Отец скромничал. О Галицком он звал многое.

Выяснилось, что командир партизанского отряда родом из Тобольска, сын крупного местного чиновника. К анархистам примкнул еще в гимназии, в шестом или седьмом классе. Участвовал не только в пропагандистской, но и в боевой работе. После вооруженной экспроприации крупной суммы денег был в январе семнадцатого арестован, но вскоре освобожден. Сформировал в Тобольске небольшой отряд, который занимался разоружением городовых и жандармов. За самовольный расстрел провокатора, внедренного в группу анархо-коммунистов, был предан суду. В тюрьме познакомился и сдружился с Ритусом. После Октябрьской революции вместе с другими политическими был освобожден.

Когда атаман Дутов, возглавивший в Оренбурге Комитет спасения родины и революции, совершил переворот и арестовал Оренбургский Совет рабочих и солдатских депутатов, отряд Галицкого присоединился к красногвардейским отрядам и участвовал в боевых действиях на Оренбургском фронте. В дальнейшем ему поручили сопровождать отправляемые из Сибири в Москву эшелоны с хлебом.

В феврале тысяча девятьсот восемнадцатого, когда немцы нарушили перемирие и в Московской федерации анархистских групп дискутировался вопрос об отправке на фронт отрядов черной гвардии, Галицкому и его людям предложили остаться в Москве.

По отзыву Отца, отряд "Смерть мировому капиталу!", насчитывавший тогда около ста человек, был наиболее дисциплинированным и боеспособным. Поэтому ему поручили охрану Дома анархии, а Галицкого предполагалось избрать в секретари федерации.

Я поинтересовался, участвовал ли Галицкий вместе с Ритусом в "красковском пикнике".

Оказалось, что нет.

- Мы решили его к этой акции не привлекать, хотя Ритус и вносил такое предложение.

- Почему же?

- Галицкий не был в курсе предшествовавших событий. Кроме того, по своему характеру он не совсем подходил к этой операции. Он, я бы сказал, отличался излишней впечатлительностью, - объяснил Муратов. - В этом отношении он был похож на вашу приятельницу Штерн.

Кажется, этот юноша, так страстно мечтавший поставить меня к стенке, не зря мне понравился...

- А бойцов из отряда "Смерть мировому капиталу!" Ритус использовал в Краскове?

Отец улыбнулся и поглубже втиснулся в свой кокон из подушечек:

- Не помню. Это так давно было, мой дорогой...

- Но кого-нибудь из тех, кто отправился с Ритусом в Красково, помните?

- Их давно нет в Москве. Зачем ворошить старое? Люди, которые помогли Ритусу изъять ценности, выполняли обычное задание. Не будем их трогать.

Я спросил, почему Ритус отвез ценности в особняк Лобановой-Ростовской.

- В Доме анархии бывало много случайных посетителей, а в особняк Лобановой-Ростовской посторонние проникнуть не могли. Кроме того, Ритус полностью доверял Галицкому.

- А вы, Христофор Николаевич?

- Тоже.

- Тогда?

- И тогда и сейчас. Ему можно было доверять. При всех своих недостатках Борис всегда отличался честностью. В его отряде расстреливали за каждый случай грабежа.

- Почему же он отдал часть ценностей своей любовнице?

- Это он сделал по моему совету. Мы считали целесообразным разделить ценности. И не ошиблись. То, что находилось в особняке Лобановой-Ростовской, было вами тотчас же изъято.

- Значит, у Елены Эгерт драгоценности находились только на хранении?

- Разумеется.

- Следовательно, вы ей тоже доверяли?

- В отличие от вас, мы всегда доверяем, Косачевский.

- Это не ответ, Христофор Николаевич. Вы ее лично знали?

- Знал.

- Давно?

- С февраля восемнадцатого.

- Через Галицкого?

- Да.

- Она тоже анархистка?

- Беспартийная. Эгерт, насколько мне известно, стояла в стороне от политики.

- Но сочувствовала анархистским идеям?

- Как и каждый порядочный человек, - подпустил шпильку Муратов.

- Бывала в Доме анархии?

- Довольно часто.

- Вы ей раньше что-либо поручали?

- Случалось.

- А какого рода были эти поручения?

- Не террористического характера.

- Уроженка Москвы?

- По-моему, Петербурга. Но жила в Тобольске. Служила там у кого-то в гувернантках.

- Галицкий с ней познакомился в Тобольске?

- Видимо.

- Они вместе в Москву приехали?

- Нет. Борис говорил, что они встретились здесь случайно. Она тут гостила у сестры.

Итак, у Елены Эгерт есть сестра, которая жила, а возможно, и до сих пор живет в Москве. Но что-либо выяснить мне не удалось. Кажется, Муратов действительно ничего о ней не знал. По его словам, он видел ее лишь один раз, на квартире у Елены Эгерт.

- Куда Галицкий уехал в мае восемнадцатого?

- К матери.

- В Тобольск?

- Да.

- А затем?

- Был в Екатеринбурге.

- Где он сейчас?

- Представления не имею. Во всяком случае, не в Москве.

- Вы с ним переписывались?

- До середины восемнадцатого года.

- Я бы хотел вас попросить об одной любезности, Христофор Николаевич. Вы не могли бы познакомить меня с письмами Галицкого?

- Сожалею, но я не имею привычки сохранять письма. Да и не было в них ничего такого, чего бы вы не знали. - Последние слова он почему-то выделил курсивом. - В них было лишь то, о чем вы предпочли бы забыть...

- Простите?

- Охотно прощаю, мой дорогой.

- Вы что-то начали говорить загадками, Христофор Николаевич.

- А вы не обращайте внимания. Какой со старика спрос? Да и устал я. Не пора ли кончать, а?

- Еще несколько минут, Христофор Николаевич.

- Ну если несколько минут...

- Елену Эгерт вы после марта восемнадцатого видели?

- Видел, мой дорогой. Раза три-четыре.

- Когда?

- В мае и июне восемнадцатого. После отъезда Галицкого. Он меня просил навещать ее. Мы с ней очень подробно обо всем говорили. Особенно о вас.

Снова непонятный мне курсив...

- Вы что-то не договариваете, Христофор Николаевич.

- А вам бы хотелось, чтобы я договорил?

- Естественно.

- Вы в этом уверены?

Отец откинулся на подушки и прошелся своими глазками, словно штангенциркулем, по моему лицу.

- Будем откровенны, мой дорогой, а?

- С удовольствием.

- Тогда объясните, зачем вам потребовалось ломать комедию?

- Какую комедию? - опешил я.

- Да вот эту, с "Алмазным фондом". Ведь я все знаю от Галицкого и Эгерт.

- Что именно?

- Все, - повторил Муратов.

Это "все" расшифровывалось в нескольких фразах. Оказалось, что в марте восемнадцатого Елена Эгерт никуда из Москвы не уезжала, о чем мне, Косачевскому, известно лучше, чем кому бы то ни было. Опасаясь уголовно-розыскной милиции, Галицкий по распоряжению Отца перевез находившиеся у нее драгоценности на квартиру одного из анархистских боевиков. Туда же переехала и Эгерт. Квартира считалась надежной. О ней не знал даже Ритус. И все же Косачевский каким-то образом установил ее. Когда командира отряда "Смерть мировому капиталу!" арестовали, к Эгерт явился Косачевский. Чемодан он получил обманным путем, сославшись на Галицкого. Поняв, что произошло в действительности, Эгерт наложила на себя руки. Но ее удалось спасти. По просьбе Галицкого, который никак не мог отложить своего отъезда (чем была вызвана такая поспешность, Отец умолчал), Муратов несколько раз навещал Эгерт в больнице.

И вот теперь Косачевский делает вид, что он очень озабочен розысками давно им найденного.

Нелепость? Да, но только в том случае, если он в 1918 году сдал драгоценности властям. А если нет, то все становится на свои места.

Эгерт и Галицкий, которыми он так интересуется, всего лишь нежелательные свидетели происшедшего. Он хочет их найти и устранить. Такую же участь он готовит и Отцу.

Но попович переоценил свои карты. Его партнер не даст ему сорвать банк. Вон они, козыри, на столе.

Так-то, уважаемый товарищ Косачевский!

Отец готов был принять все меры предосторожности, но не осуждал меня. Мой предполагаемый поступок полностью вписывался в его представление обо мне и обидевшей его России, где только и делают, что крадут и веселятся. Веселятся и крадут. Отец испытывал горестное удовлетворение: он не ошибся ни во мне, ни в России. Такая уж страна. Печально, конечно, но... приятно.

Я прикинул все плюсы и минусы. Разубеждать Отца не стоило. Сложившаяся ситуация могла дать мне в дальнейшем определенные преимущества. Да и зачем старика разочаровывать? Ему и так досталось на родине.

- Еще чашечку чая?

- Пожалуй.

На этот раз глаза Отца голубели лаской. Кажется, он готов был меня полюбить. Не сразу, разумеется, постепенно.

- Что скажете, дорогой?

- Спасибо.

Действительно, я был ему искренне благодарен. Сегодня и "длинноволосый мальчуган", и он сам принесли нам существенную пользу. Похоже, бригада "Мобиль" приобрела неоценимых помощников.

Он заботливо размешал в моей чашке сахарин:

- Попробуйте. Не слишком сладко?

- В самую меру, Христофор Николаевич. Вы маг и волшебник. Ваш чай напоминает по вкусу довоенный.

- Очень рад, мой дорогой.

А ведь, кажется, он меня уже полюбил.

III

Появление лже-Косачевского, у которого оказались драгоценности "Фонда" или, по крайней мере, большая их часть, было неприятной неожиданностью. К многочисленным загадкам прибавилась еще одна. Предположить, что Эгерт солгала Галицкому, я не мог: ложь редко пытаются подкрепить самоубийством. Для этого выбирают другие, менее рискованные, способы. А Эгерт, судя по рассказу Отца, пробыла в больнице длительное время.

Лже-Косачевским мог быть кто угодно: анархист, проведавший, где хранятся ценности, приверженец монархии, просто авантюрист. Но выйти на него мы могли только с помощью Эгерт, Галицкого или кого-нибудь из их окружения.

Где еще он мог почерпнуть сведения о ценностях? Только там.

Поэтому я не утратил интереса ни к бывшему командиру партизанского отряда, ни к его любовнице, ни к Афанасию.

Результатами встречи с Муратовым я был более или менее доволен: по крайней мере, как-то наметились пути розыска Эгерт и Галицкого - не определились, но наметились.

В Тобольске, где жили Галицкие и люди, у которых служила Эгерт, можно было собрать немаловажные сведения. Да и сама Москва открывала широкие возможности. То, что Муратов не захотел назвать больницы, где лечилась Эгерт, наводило на мысль, что любовница Галицкого обитает в Москве и по сей день. А если так, то почему не попытаться разыскать ее? Для этого можно было использовать больницу, сестру Эгерт, с которой она наверняка встречается, а возможно, и живет у нее, наконец, самого Христофора Николаевича Муратова. Зачем старику на всех обижаться и тосковать без дела в своей Марьиной роще? Пусть поработает. Ведь Отец считает, что, присвоив ценности "Фонда", я теперь стремлюсь найти и ликвидировать свидетелей. К Эгерт он относится хорошо. Следовательно, ежели она находится в пределах досягаемости, старик попытается предупредить ее об опасности. При хорошо поставленном наблюдении за любителем морковного чая и его немногочисленными посетителями это предупреждение принесет пользу не столько Эгерт, сколько нам.

Порадовало меня и сообщение Борина, который успел в тот день опросить прислугу генерала Мессмера (сам генерал скончался осенью прошлого года) и бывших соседей Эгерт по квартире. Выяснилось, что у Мессмера Эгерт была чуть ли не своим человеком. Горничная, служившая у генерала с 1913 года, говорила, что помнит ее по довоенному времени. Эгерт, по ее словам, жила тогда не в Москве, но время от времени и приезжала сюда и останавливалась у своей старшей сестры, квартира которой находилась где-то в районе Шереметьевского переулка (генерал Мессмер снимал квартиру в бывшем доме вдовы действительного тайного советника Бобрищева по Шереметьевскому переулку). Это утверждение основывалось на том, что Елена никогда не пользовалась извозчиком, а приходила пешком. Сестру ее горничная не знала, но слышала, что та замужем за каким-то пьяницей чиновником и очень бедствует. К Мессмеру она никогда не приходила. Эгерт же неоднократно навещала генерала, который оказывал ей покровительство, хотя и был о ней, как казалось горничной, весьма невысокого мнения. Василий Мессмер просто не любил ее и в беседе с отцом назвал как-то Елену Эгерт "медхен фюр аллес" девочка для всех. Он считал, что та каким-то поступком опозорила род Мессмеров и теперь за это расплачивается. Что имел в виду Василий, горничная не знала.

Последний раз она видела Эгерт незадолго до кончины генерала, то есть в августе или сентябре девятнадцатого, через полтора года после исчезновения ценностей "Алмазного фонда" и неудавшейся попытки самоубийства. Они о чем-то очень долго разговаривали, не меньше часа.

Но самым любопытным было, пожалуй, то, что Эгерт появилась здесь как-то вместе с Олегом Мессмером - монахом Афанасием. Произошло это весной восемнадцатого, уже после похорон Василия Мессмера, когда прибывший в Москву Афанасий гостил у отца около недели. Тогда же к старику дважды приходила вместе со своим мужем и его племянница Ольга Уварова.

Таким образом, предположение Борина о том, что Афанасий и Эгерт хорошо знакомы, полностью подтвердилось. Теперь уже не было никаких сомнений, что дворник из дома Эгерт видел в марте восемнадцатого именно Афанасия, и никого иного.

Что же касается визитов к генералу четы Уваровых, то они, возможно, и не привлекли бы моего внимания, если бы Павел Алексеевич Уваров не фигурировал в материалах дела об ограблении патриаршей ризницы. Ведь именно член совета "Алмазного фонда" Уваров передал в ноябре семнадцатого из Петропавловской крепости зашифрованное письмо казначею "Фонда" Василию Мессмеру. Кроме того, Уваров имел прямое отношение к Тобольску, где жили Галицкий и Эгерт. Когда мы взяли Ритуса, он показал на допросе, что бывший Тобольский вице-губернатор Уваров осуществлял евязь с приближенными царской семьи, которая находилась в том же Тобольске.

Тобольск, Тобольск и еще раз Тобольск. Тут было над чем поразмыслить.

Сведения, собранные Бориным об Эгерт, отличались поразительной несообразностью. Любовница командира отряда "Смерть мировому капиталу!" анархистского боевика Галицкого вдруг оказалась приятельницей схимника Афанасия, своим человеком в доме генерала Мессмера и хорошей знакомой отъявленного монархиста, члена совета "Алмазного фонда" Уварова.

Какие же еще нас ожидают сюрпризы?

- Послушайте, Петр Петрович, - сказал я, - а горничная не сообщила вам о многолетней дружбе, которая связывала покойного генерала Мессмера с Кустарем?

- Нет, - сказал Борин. Он никогда не мог сразу понять, когда я говорю всерьез, а когда шучу.

- Вот видите, самое главное она от вас утаила.

- Вы сомневаетесь в ее правдивости?

- Нет, Петр Петрович, не сомневаюсь. Все, что она вам рассказала, настолько абсурдно, что, скорей всего, является чистейшей правдой. Да и зачем горничной все это придумывать? Конечно же, правда. Но уж больно неожиданная. Поэтому хочу вас на будущее предупредить, что теперь вы меня ничем не удивите. Я уже заранее допускаю, что Елена Эгерт вовсе не Елена Эгерт, а переодетая английская королева, покойный генерал Мессмер - тайный агент Махно, Муратов - свояк Распутина...

- Ну, а тот человек, который воспользовался вашим именем, чтобы присвоить ценности "Фонда"? - включился в предложенную игру Борин.

- Не догадываетесь?

- Нет.

- Деникин.

- Кто, кто?

- Антон Иванович Деникин, предшественник барона Врангеля.

Борин улыбнулся, и клинышек его бородки весело подпрыгнул:

- Помилуйте, Леонид Борисович, как генерал Деникин в Москве мог оказаться?

- Точно так же, как любовница командира отряда "Смерть мировому капиталу!" в доме генерала Мессмера, - объяснил я. - А впрочем, не буду отбивать у вас хлеб - выясните.

- Через ту же горничную?

- А почему бы и нет? Девица, говорите, наблюдательная. И слушать умеет, и в замочную скважину заглядывать. Совсем не исключено, что Антон Иванович к старику на огонек забрел в жилетку поплакаться. Но какими сведениями она вас еще снабдила?

Борин развел руками:

- Разве мало?

- Да нет, с избытком. Но вы меня избаловали. А что дал опрос соседей Эгерт? "Английская королева" не появлялась больше в своем временном пристанище?

- Нет, к сожалению. Но ее сестра, или женщина, выдававшая себя за таковую, - на всякий случай оговорился Борин, - туда приходила. Дважды.

- Когда?

- Весной или летом восемнадцатого. Она интересовалась письмами на имя Елены.

- А такие письма были?

- Ни одного. Ни тогда, ни после.

- О чем она разговаривала с соседями?

- Только о корреспонденции. Якобы Елена просила перед отъездом справиться о письмах и переслать ей.

- Не говорила, от кого Эгерт ждала письма?

- Нет.

- И фамилию свою не называла?

- Представилась Марией Петровной.

- Номера телефона, конечно, не оставила?

- Нет.

- Внешность посетительницы соседи смогли описать?

- Более или менее. Похожа на Елену, но значительно старше. Думаю, идентифицировать сможем.

- А отыскать?

- Надеюсь, что тоже сможем. И ее и Елену.

- Авось?

- Авось, - подтвердил он, не желая замечать моей иронии, и философски заметил: - Не такое уж плохое слово это "авось", Леонид Борисович. Осмелюсь доложить, что в сыске без него никак не обойдешься. Иной раз и палочкой-выручалочкой становится. Да еще какой! Ежели вдуматься, то вся земля русская испокон веку на "авось" стоит. А крепко стоит, не шатается.

За прошедшие два года у Борина развилась склонность к философствованию. Раньше он ограничивался сыском, теперь же мыслил в масштабах России. Профессор Карташов, считавший, что философов порождает голод, связал бы это с неуклонным уменьшением продовольственного пайка. По его мнению, главным препятствием прогресса всегда была сытость. В России это препятствие исчезло. Что-что, а жировая эпидемия республике не угрожала. Судя по очередям за хлебом, Москва уже созрела для того, чтобы в ближайшие месяцы дать миру Ньютона, Сократа, Дарвина и сотни полторы Гегелей. Жаль только, что они могут раньше оказаться на Ваганьковском кладбище, чем на Олимпе.

- Петр Петрович, - осторожно поинтересовался я, - у вас еще не появилась потребность создать собственную философскую систему?

Он с некоторым удивлением посмотрел на меня и отрицательно покачал головой. Это меня обрадовало. Если бы он стал Гегелем, то человечество, возможно, и выиграло, но бригада "Мобиль" наверняка бы проиграла. О Ваганьковском же вообще думать не хотелось.

- Тогда давайте попытаемся что-нибудь выкроить из вашего "авось", предложил я. - Эгерт надо найти во что бы то ни стало. Туго нам без нее придется.

День выдался тяжелым и сумбурным. Освободиться мне удалось лишь к десяти вечера. Когда я приехал во 2-й Дом Советов, Липовецкий уже спал. На столе лежала записка: "Если можешь, не храпи. Мне завтра рано вставать. Зигмунд".

Забираясь в постель, я считал, что с сюрпризами покончено. Но ошибся: меня ожидал еще один...

Ни канализация, ни водопровод в нашем номере не работали. Электричество напоминало о себе временами. Зато телефон никаких нареканий не вызывал. Его пронзительный звон можно было услышать даже в коридоре.

В ту ночь он зазвонил около часа...

Зигмунд был интеллигентом уже в третьем поколении, поэтому он вскочил с постели первым.

- Тебя, - сказал он, и по его лицу нетрудно было догадаться, что он в эту минуту думает обо мне, Центророзыске и бригаде "Мобиль"...

- Косачевский у аппарата, - машинально сказал я, не в силах выкарабкаться из зыбкой трясины сонной одури.

Звонил дежуривший по Центророзыску Сухов.

- Л-леонид Борисович? - Павел после полученной на фронте контузии слегка заикался. - Извините, что беспокою. Но у нас тут ч-чрезвычайное происшествие...

- Что случилось?

- П-приказчик Филимонов принес табакерку работы П-позье.

Спросонья я никак не мог понять, что произошло и что он от меня хочет.

- Какая табакерка? Какой Позье?

- П-позье - брильянтщик императрицы Елизаветы, - терпеливо объяснил Павел. - Эта т-табакерка числится в описи драгоценностей "Алмазного фонда".

Теперь что-то стало до меня доводить.

- Каким образом табакерка оказалась у Филимонова?

- Ему ее отдал в п-починку Глазуков. Там к-крапаны надо исправить, к-камни выпадают. Вы меня с-слышите?

Я его слышал. Хорошо слышал.

Как табакерка Елизаветы, которая под седьмым номером числилась в описи драгоценностей "Фонда", попала к члену союза хоругвеносцев? Неужто ее принес Кустарь? Но ведь за домом Глазукова установлено круглосуточное наблюдение.

- Где Борин?

- С-скоро приедет.

- Кто определил, что это табакерка Елизаветы? Вы сами?

- Н-никак нет.

- А кто?

- Ювелир Г-гейштор.

- Он сейчас у вас?

- Т-так точно. П-позвать его к телефону?

- Не надо. Пришлите за мной автомобиль.

Трубка облегченно вздохнула:

- Уже в-выслал, Леонид Борисович. Д-десять минут назад.

Сна как не бывало. Я положил трубку на рычаг, зажег свечу и стал одеваться.

Зигмунд натянул одеяло на голову и демонстративно повернулся на бок.

- Спишь?

Он промолчал. Весь его вид говорил о том, что ему плевать на меня, на Елизавету Петровну, ее придворного ювелира и табакерку работы Позье, утеху и гордость стареющей русской царицы. Плевать ему было и на профессора Карташова, прочитавшего мне некогда двухчасовую лекцию о табакерках XVIII века, когда табак нюхали бочары и императоры, священники и воины. По табакерке, говорил Карташов, можно было судить об имущественном положении ее владельца, о сословии, к которому он принадлежал, и даже о древности его рода. К каждому костюму полагалась особая табакерка. Одна - к выходному, другая - к будничному, третья - к дорожному.

Видимо, у принца Конти было несколько сот костюмов, так как после его смерти, по утверждению того же Карташова, осталось восемьсот табакерок. Собрание же табакерок Фридриха Великого насчитывало что-то около полутора тысяч.

Не отставала от моды и Елизавета Петровна. По словам Карташова, ее коллекция считалась одной из лучших в Европе, а табакерка работы Позье являлась жемчужиной всего этого собрания.

Видимо, у меня с Карташовым и покойной императрицей были разные вкусы. Во всяком случае, рисунок табакерки, сделанный ювелиром Гейштором, который оценивал ее перед войной четырнадцатого года, особого впечатления на меня не произвел.

Не поразила она моего воображения и сейчас, когда я получил возможность не только увидеть, но и повертеть ее в руках. Довольно массивная, оправленная в золото, она была вделана в форме рога изобилия и если чем-либо и отличалась от изделий подобного рода, то только количеством драгоценных камней - красных, синих, зеленых, голубых, желтых. Из-за самоцветов почти не видно было золота и резной янтарной подставки, украшенной серебряной филигранью. Та же серебряная филигрань паутинкой окутывала свободную от камней поверхность рога. В центре табакерки на овальном фарфоровом медальоне была изображена в облике Минервы сама Елизавета Петровна. В шлеме, панцире и голубом плаще она восседала на облаках, которые прогибались под ее тяжестью. У ног Минервы пристроился вместе со своей трубой крылатый гений в лавровом венке. У него было счастливое лицо. Чувствовалось, что он наслаждается беззаботной заоблачной жизнью и очень польщен тем, что оказался в обществе дебелой императрицы. Елизавета снисходительно улыбалась. Она всегда любила переодевания и маскарады. Ее забавляли и шлем, и панцирь, и облака.

Героем дня, вернее, ночи, был приказчик Филимонов. Он чувствовал всеобщее внимание и искренне восхищался собой и своим почти что героическим поступком. Дескать, другой кто, из несознательных, принес бы в сыск табакерку? Ни в жизнь. Сунул бы в карман - и фьють, поминай как звали! А он, Филимонов, не сунул, потому как совесть имеет и преданность Советской власти. Филимонов - человек. Вот как! А хозяин его, хотя и член союза хоругвеносцев, а все одно - не человек. Фармазон он. За бриллианты мать родную продаст. А он, Филимонов, не продаст - кукиш.

И все же мне показалось, что в ликующую симфонию самолюбования, которая лилась из этого длинного жилистого человека, вплетались и грустные мотивы. Честность, она, конечно, добродетель. И в рай дорогу проторит, и все такое. А шубу с нее не скроить. И пропитания не даст. И вообще, чего она ко мне, дураку, привязалась, эта честность? Как муха осенняя. Жужжит, жужжит над самым ухом. И не прихлопнешь подлую - увертлива. Эх, Филимонов, Филимонов, и с чего тебе такая планида выпала?!

Чтобы заглушить непрошеные мысли, приказчик ненужно суетился, вертя головой, беспрерывно хватался за табакерку, сыпал горохом слов. Он хвалил себя, табакерку, Позье.

Умелец, по всему видать, что умелец. А каков трудяга! Полмира, говорят, исколесил, чтобы, значит, все ювелирные секреты выведать.

Ног своих швейцарец не жалел, это верно. Рассказывая мне о Позье, который ухитрился быть придворным ювелиром трех русских императриц, злоязычный Карташов сказал, что для этого швейцарцу пришлось приложить намного больше усилий, чем Ломоносову, чтобы стать великим ученым. Если Ломоносов прошел пешком от Архангельска до Москвы, то Позье, тогда еще мальчишке, пришлось с отцом в поисках счастья пройти всю Швейцарию, Германию, Голландию, а затем, совершив морское путешествие и высадившись в Архангельске, добраться тем же пешим порядком до Москвы. При этом ни Позье, ни его отец ни слова не понимали по-русски. "И все же ноги его Ньютоном не сделали", - заключил свой рассказ Карташов.

- А к-как она открывается? - спросил любознательный Сухов.

- Очень даже просто. Вот, глядите. - Приказчик Глазукова нажал указательным пальцем на один из бриллиантов, обрамляющих медальон, и крышка табакерки откинулась с мелодичным звоном. - Она раньше песенку играла, объяснил Филимонов. - Устройство у нее внутри такое имеется для музыки. Да только испорчено оно, устройство это. То ли пружина сломалась, то ли колесико какое погнулось. Надо бы часовщику показать. Да только где такого часовщика возьмешь, чтобы и честным был и сведущим? Народ известно какой ненадежный.

- З-здорово сделано! - восхищенно сказал Павел, закрывая табакерку, и я подумал, что Позье, возможно, и не зря перетруждал свои ноги. Для того чтобы твоей работой любовались почти два столетия спустя, можно немного и походить. Особенно в молодости.

- Позье? - спросил я у Гейштора, который так же внимательно разглядывал потолок, как Сухов табакерку.

- Вне всякого сомнения, - подтвердил он.

В отличие от Кербеля Гейштор не был поэтом ювелирного дела и не любил лишних слов. Даже рифмованных. В его красивых темных глазах застыла грусть. То ли он скорбел о несчастном человечестве, то ли о своем разбитом сне. Но к достоинствам табакерки ювелир относился с тем же равнодушием, что и я.

- Удачное сочетание с-сапфиров и р-рубинов. Верно? - сказал Павел, которого буквально распирали недавно приобретенные познания в ювелирном деле. Сухову очень хотелось, чтобы еще кто-нибудь из сидящих в этой примыкающей к дежурке комнате отдал должное известному ювелиру и его произведению.

- М-да, - неохотно подтвердил заспанный Борин.

А Гейштор бесстрастно заметил:

- Лубок.

К счастью Сухова, в комнату заглянул только что сменившийся с дежурства агент первого разряда Московского уголовного розыска Прозоров, который вел наружное наблюдение за домом Глазукова.

Прозоров был артиллерийским офицером, затем командиром батареи в Красной Армии, откуда демобилизовался по ранению.

- Глеб Григорьевич! - окликнул его Сухов. - Погляди-ка.

Прозоров, широкоплечий и гибкий, с выправкой кадрового военного, подошел к столу и тихо свистнул:

- Мать честная! Ну и ну. Это где ж такую раздобыли?

- У т-твоего.

- У Глазукова? С ума сойти!

Сухов удовлетворенно улыбнулся. Большего ему не требовалось.

Я попросил Прозорова отвезти ювелира домой, и Гейштор, у которого сразу же повеселели глаза, поблагодарил меня. Он не разделял склонности Позье к пешим прогулкам.

- Если вам потребуется заключение о подлинности табакерки, я к вашим услугам, - сказал он. - Но желательно, конечно, чтобы это было днем. Ночью я предпочитаю спать - с двенадцати до шести.

Сухов слегка сконфузился.

- Ч-чрезвычайные обстоятельства, Лев Самойлович.

- Да, да, я понимаю, - кивнул ювелир и неожиданно улыбнулся: - А рубины с сапфирами мог себе разрешить только Позье... Слышали пословицу: что позволено Юпитеру, то не дозволено быку? Сейчас стараются избегать таких сочетаний. Двадцатый век - век приглушенных тонов. А впрочем... Когда говорят пушки, музы молчат. - Он вздохнул. - Молчат и стоят в очереди за хлебом. Честь имею.

Борин подкрутил фитиль в керосиновой лампе, которая висела рядом с электрической, и вопросительно посмотрел на меня:

- Вам решать, Леонид Борисович...

Да, решать, к сожалению, нужно было мне, и никому иному. И от моего решения зависело многое, может быть, все. Но как решать это уравнение, в котором столько неизвестных?

Ни Улиманова, ни Кустарь последнее время у члена союза хоругвеносцев не появлялись. Табакерку ему отдали еще до обыска у канатчицы. Так? Так. Но... И вот тут начиналась бесконечная вереница всяческих "но", "возможно", "если".

Одну ли табакерку работы Позье передали Глазукову? Ведь не исключено, что в результате налета Кустарь стал обладателем всех ценностей "Алмазного фонда".

На квартире Улимановой ничего из принадлежащего "Фонду" не нашли. Не оказалось ли все это в сейфе у Глазукова? Тогда розыскное дело можно завершить немедленным обыском.

Два-три часа - и все. Одним ударом мы разрубим все узлы и вернем ценности республике.

"Гром победы, раздавайся! Веселися, храбрый росс!"

Но не торопись веселиться, храбрый росс. Прежде подумай. Хорошенько подумай, не спеша.

А если налетчик поживился у неизвестных только табакеркой, тогда как?..

То-то и оно.

Или другой вариант. Кустарь действительно завладел сокровищами "Фонда", но Глазукову передал для реализации лишь табакерку. Остальное хранится бог весть где - у Иванова, Петрова, Сидорова.

Что тогда?

Обыск на квартире Улимановой, обыск в доме Глазукова... Улиманова же не последняя дура. Она не может не понять, что происходит. И Кустарь не идиот. А Глазуков?

Сухова позвали к телефону. Он с видимым сожалением оставил творение Позье и вышел.

Филимонов бестолково бегал по комнате, натыкаясь на мебель. Опрокинул стул. Поднял, извинился, конфузливо зашмыгал носом. Кажется, он продолжал свой немой диалог с совестью. С медальона на табакерке улыбалась бело-розовая, как пастила, Елизавета. Не в пример мне, веселая императрица все умела воспринимать с улыбкой... даже географию. Кажется, до конца своих дней она так и не узнала, что Англия - остров. Но веселиться ей это не мешало. Хороший характер был у Елизаветы.

Филимонов наконец налетел на стол и ушиб колено. Сморщился от боли. Растирая ногу, спросил:

- Выходит, к ногтю Анатолия Федоровича-то?

- Побегайте покуда в коридоре, любезнейший, - посоветовал ему Борин. Мы вас потом пригласим...

- Можно и в коридоре, - согласился приказчик.

У Глазукова имелось два сейфа. Я спросил у Борина, не знает ли Филимонов, в каком именно сейфе хозяин хранил табакерку.

- В том, что в спальне. В американском, - тотчас же ответил Борин, словно заранее готовился к моему вопросу.

- Какой в нем замок?

- Системы Гоббса. Надежный замок.

- Но видимо, и такие замки иногда портятся?

- Случается.

- Надо, чтобы замок в сейфе Глазукова испортился на этих днях. Чем быстрее, тем лучше. А о слесаре, который его исправит, мы позаботимся.

- Хотите ознакомиться с содержимым сейфа?

- Другого выхода у нас нет, Петр Петрович.

- Пожалуй, - согласился он. - А табакерку возвращаем Глазукову?

- А табакерку возвращаем Глазукову. Пусть только Филимонов не забудет починить крапаны. И побеседуйте с ним: уж слишком он нервничает. Чтобы не было никаких фокусов.

- Все будет сделано, Леонид Борисович.

По лицу Борина трудно было понять, одобряет он мое решение или нет. В комнату вошел Сухов.

- Сейчас в-выезжаем к Глазукову?

- Нет.

- А к-когда?

- Во всяком случае, не сегодня.

- А т-табакерка?

- У вас еще есть время ею полюбоваться, - сказал я. - А пока пригласите сюда Филимонова. Хватит ему бегать по коридору. Пусть немного отдохнет.

- С-слушаюсь, Л-леонид Б-борисович, - заикаясь больше обычного, сказал Павел, который никак не мог понять, что же здесь произошло в его отсутствие.

Удобно расположившаяся на облаках Елизавета по-прежнему улыбалась...

Начальнику бригады "Мобиль"

тов. Косачевскому Л.Б.

В соответствии с Вашим указанием произведена

негласная проверка предметов, хранящихся гр.

Глазуковым А.Ф. в двух сейфах.

Сообщаю результаты.

В сейфе за № 32546 находятся:

1. Отделанная эмалью, золотом и слоновой костью

шкатулка в виде домика с двускатной кровлей.

2. Четыре табакерки: работы Позье и три других

(эмаль, золото, серебро).

3. Восемь гемм с мифологическими сюжетами.

4. Шестьдесят семь жемчужин и девять пар запонок

с жемчугом.

5. Семь пар серег с подвесками из небольших

самоцветов, бриллиантов и жемчужин.

6. Пять золотых перстней со вставками из камней.

7. Кулон с грушевидным камнем фиолетового цвета.

8. Четыре эмалированных серебряных портсигара с

золотой филигранью и мелкими самоцветами.

9. Брошь в форме двенадцатиконечной звезды, в

центре которой пять крупных бриллиантов.

10. Восемнадцать обручальных золотых колец,

некоторые из них с мелкими бриллиантами.

11. Карманные часы с репетитором. Крышка

украшена эмалью и драгоценными камнями.

В сейфе за № 1561 находятся:

1. Около унции мелкого жемчуга розоватого цвета.

2. Пять-шесть фунтов малахита, яшмы и других

поделочных камней.

3. Четыре книжечки листового золота, по 25

листов в каждой.

4. Серебряные пластинки, стержни и проволока

(два фунта).

5. Припой из серебра и золота (ленты, опилки).

6. Приспособления и инструменты для различного

вида ювелирных работ: кубики из бронзы и чугуна с

полушаровыми углублениями разных радиусов ("анки"),

пунзеля, завинчивающиеся чугунные шары

("штраубкугели"), гравировальные иглы, щетки из

латунной проволоки, полировальные диски из пальмового

дерева, олова, смолы, фетра и др.

Учитывая, что некоторые из предметов, хранящихся

у гр. Глазукова, могли принадлежать "Алмазному

фонду", они были представлены на заключение эксперту.

Агент второго разряда

Б.Денесюк

Заключение ювелира Гейштора

1. "ШКАТУЛКА В ВИДЕ ДОМИКА" является

реликварием, т.е. предназначена для хранения

религиозных реликвий.

На фронтонных сторонах реликвария изваяны

Христос и богородица, в нишах помещены золотые

фигурки апостолов. Каждая из фигурок в соответствии с

христианской символикой украшена одним из двенадцати

камней: над головой апостола Петра - яспис, который

символизирует твердость, Филиппа - аравийский

сардоникс, Матвея - аметист и т.д.

Те же двенадцать камней-символов окантовывают

изображения Христа и богородицы.

Реликварий является высокохудожественным

произведением ювелирного искусства XII - XIII веков.

До революции принадлежал Киево-Печерский лавре.

2. "ТРИ ТАБАКЕРКИ (ЭМАЛЬ, ЗОЛОТО, СЕРЕБРО)". Эти

шкатулки (их нельзя именовать табакерками) относятся

к лучшим из известных мне образцов живописной, или

лиможской, эмали, которая в XIV - XV веках пришла в

Европе на смену выемчатой, перегородчатой и частично

вытеснила просвечивающую.

Вначале при производстве таких изделий металл

(преимущественно медь) покрывался темной непрозрачной

эмалью, на которой огнеупорными красками рисовали

библейские сцены, портреты и орнаменты. Позднее

изображения исполнялись иногда прозрачными красками

нескольких тонов на серебре и золоте, что придавало

лиможским эмалям особую красоту и изящество (две

шкатулки - восьмиугольная и круглая, украшенная

веткой из самоцветов, - выполнены именно в такой

манере).

Шкатулки следует отнести к концу XV - началу XVI

века. Судя по исполнению, рисунку, чистоте колеров,

восьмиугольная является произведением самого

известного эмальера того времени Леонара Пенико. Две

другие, видимо, сделаны Пьером Реймоном или Жаном

Куртуа.

Похожие эмали находились в собрании покойного

харьковского коллекционера Переяслова. В 1913 году

они экспонировались в музее Харьковского

университета.

3. "ВОСЕМЬ ГЕММ С МИФОЛОГИЧЕСКИМИ СЮЖЕТАМИ".

Геммы бывают двух видов: камеи - резные камни с

выпуклым изображением и интальи - резные камни с

углубленным изображением. Все представленные мне

геммы - камеи.

"Амур и Психея", "Похищение Прозерпины", "Марсий

с содранной Аполлоном кожей" являются античными

геммами, из числа тех, которые принято именовать

подарочными (В Древнем Риме "Амура и Психею" обычно

дарили невестам; тем, кто перенес несчастье,

преподносились камеи с изображением похищения

Прозерпины, и т.д.).

Остальные камеи значительно более позднего

происхождения и, за исключением выполненной на

восьмислойном сардониксе геммы "Кентавр и вакханки",

особой ценности не представляют. Что же касается

"Кентавра", то это, видимо, работа известного

французского мастера XVIII века Жака Гюэ, придворного

резчика Людовика XV.

Камею отличают артистическое использование

богатых возможностей восьмислойного камня,

живописность изображения, тонкий рисунок,

уравновешенность композиции, экспрессия. Она ни в чем

не уступает лучшим камеям середины XVIII века в

собрании императорского Эрмитажа.

Камеи "Амур и Психея", "Похищение Прозерпины",

"Марсий с содранной Аполлоном кожей", "Кентавр и

вакханки", так же как и лиможская эмаль,

экспонировались в № 13 году в музее Харьковского

университета вместе с нумизматической коллекцией.

4. "БРОШЬ В ФОРМЕ ДВЕНАДЦАТИКОНЕЧНОЙ ЗВЕЗДЫ",

хотя и имеет некоторое сходство с известной брошью

"Северная звезда" ("Описание драгоценностей

"Алмазного фонда", № 31), таковой не является. "Пять

крупных бриллиантов" в центре ее - подделки.

Самый крупный камень является французским

фальшивым бриллиантом (ограненное бриллиантовое

стекло с подкладкой в виде двойной красной капсулы).

Остальные четыре изготовлены по известному еще сто

лет назад рецепту: горный хрусталь, углекислый натр,

бура, сурик, белый мышьяк, селитра.

Подобным же образом сделан и "ГРУШЕВИДНЫЙ КАМЕНЬ

ФИОЛЕТОВОГО ЦВЕТА", имитирующий бразильский аметист

со "стрелами Амура" (аметист со включением игольчатых

кристаллов бурого железняка).

Таким образом, среди представленных мне на

заключение предметов нет ни одного, который бы

числился в описи драгоценностей "Алмазного фонда".

Л.Гейштор

Справка подотдела минц-кабинетов

и ювелирных коллекций Народного комиссариата

художественно-исторических имуществ РСФСР

Начальнику бригады "Мобиль"

Центророзыска РСФСР тов. Косачевскому Л.Б.

На Ваш запрос сообщаю:

Музей изящных искусств Харьковского

университета, включающий в себя минц-кабинет

(коллекция монет и медалей), пинотеку (картинная

галерея), собрание художественных ювелирных изделий

(эмали, геммы, филиграни и пр.), был основан в 1808

году.

За время своего существования он неоднократно

пополнялся за счет частных пожертвований. Так,

адмирал Чичагов передал университету богатейшую

коллекцию монет и медалей князей Радзивиллов (13 200

экземпляров), известный собиратель Юзефович подарил

98 гемм и 67 филигранных старинных изделий из золота

и серебра, коллекционер Переяслов отказал

университету по завещанию 59 художественных

византийских, старорусских и западноевропейских

эмалей, в том числе лиможские эмали Леонара Пенико и

Жана Куртуа.

В 1916 году с разрешения Синода в музей были

переданы из ризницы Великой лаврской церкви

(Киево-Печерская лавра) художественные изделия,

характерные для римско-католической церкви средних

веков (реликварии, статуэтки святых и т.п.).

Ко времени Октябрьской революции музей

Харьковского университета помимо перечисленных Вами в

запросе лиможских эмалей, камней и реликвария обладал

многими экспонатами, привлекающими к себе внимание

специалистов. Считаю необходимым перечислить:

1. Вырезанная на изумруде античная камея "Аякс и

Кассандра"; вырезанная на сапфире камея первой

половины XVIII века "Эдип и сфинкс"; четыре

вырезанных на агате геммы Abraxas (талисманы, которым

придавали мистическое значение последователи

александрийской религиозно-философской секты. На всех

этих геммах изображена человекоподобная фигура. В

правой руке - венок, внутри которого находится

двойной крест, в левой - бич).

2. Два златника и три сребреника великого князя

Владимира Равноапостольного (980 - 1015 годы); два

сребреника великого князя Ярослава Мудрого (1016

1054 годы); десять золотых монет великого князя

Дмитрия Донского с именем хана Тохтамыша на оборотной

стороне (1380 - 1389 годы); две золотые монеты царя

Василия Шуйского (1606 - 1610 годы); шесть золотых

монет лидийского царя Креза (середина VI века до

рождества Христова); золотая монета достоинством в 20

статеров царя Бактрия Евкратида (II век до рождества

Христова).

Все они числились под индексами R^* (уник), R^8

(в высшей степени редкая), R^7 (чрезвычайно редкая) и

R^6 (весьма редкая).

3. Первая русская медаль, пожалованная в

правление царевны Софии за Троицкий поход генералу

Аггею Шепелеву (на медали указано имя награжденного);

золотая медаль работы Витторио Пизано (Пизанелло),

сделанная для византийского императора Иоанна VIII

Палеолога (первая половина XV века); две серии

исторических медалей, выбитых при русской императрице

Екатерине II. Первая серия изображает всех русских

великих князей, царей, императоров и императриц, а

вторая - все значительные события русской истории до

княжения Ярополка включительно (всего 94 медали, из

которых 22 посвящены княжению Рюрика).

Учитывая значительную историческую,

художественную и денежную ценность многих экспонатов,

их предполагалось при наступлении частей

Добровольческой армии на Харьков в мае 1919 года

перевезти в Курск. По представлению Харьковской

комиссии охраны памятников искусства и старины

командование Красной Армии выделило для музея

специальный вагон, который прицепили к эшелону

эвакуируемых из города семей партийных, военных,

советских и профсоюзных работников. Однако 10 июня

1919 года в пятнадцати - двадцати верстах южнее

станции Белгород Курско-Харьковской железной дороги

поезд подвергся нападению неизвестной банды. Во время

завязавшейся перестрелки было убито несколько

красноармейцев, сопровождавших эшелон, и пятеро лиц

из числа эвакуируемых. Коллекции оказались

разграбленными. Судьба находившихся в специальном

вагоне работников музея (трое человек) не выяснена.

После освобождения Харькова расследованием

указанного дела занимается бандотдел Харьковской ЧК,

где Вы можете получить дополнительные сведения. В

случае необходимости подробная опись похищенных 10

июня 1919 года экспонатов музея изящных искусств при

Харьковском университете будет Вам незамедлительно

прислана.

Если Вы располагаете какими-либо сведениями о

местонахождении коллекций музея, сообщите нам и

Харьковской ЧК.

Заведующий подотделом минц-кабинетов

и ювелирных коллекций Народного комиссариата

художественно-исторических имуществ РСФСР Б.Лапшин.

Старший делопроизводитель В.Дягиль

Глава третья

Смерть ювелира

I

Проверка ценностей, которыми располагал член союза хоругвеносцев, была организована настолько умело, что Глазукову и в голову не пришло, что приглашенный его приказчиком слесарь слесарит лишь в свободное от основных обязанностей время, а сам Филимонов получил после посещения "слесаря" дубликаты ключей от обоих хозяйских сейфов. Не узнал он, разумеется, и о том, что ювелиру Гейштору, который по ночам "предпочитал спать", пришлось вторично отказаться от этой привычки. Увы, ценности из сейфа Глазукова мы могли показать ему только ночью. К утру они вновь с помощью того же Филимонова оказались на прежнем месте.

Итак, "Алмазному фонду" принадлежала лишь табакерка работы Позье. Производить у Глазукова официальный обыск необходимости не было.

Теперь можно спокойно дожидаться визита к ювелиру Кустаря или Улимановой. Но, решив одну проблему, негласная проверка ставила передо мной другую, пусть менее важную, но все-таки весьма существенную: каким образом у Глазукова оказались вещи из музея Харьковского университета?

В своей справке заведующий подотделом минц-кабинетов и ювелирных коллекций писал о "неизвестной банде", напавшей на поезд в районе Белгорода.

При желании я бы мог внести в этот вопрос некоторую ясность.

Кто именно командовал бандитами, я, правда, не знал. Но зато я располагал сведениями о принадлежности этой банды, которая являлась одним из летучих отрядов, к повстанческой армии Нестора Ивановича Махно, и о местонахождении большинства экспонатов музея изящных искусств Харьковского университета. Более того, некоторые из вещей, перечисленных в справке Лапшина, я видел собственными глазами, а иные даже держал в руках.

Но сообщать обо всем этом заведующему подотделом Народного комиссариата художественно-исторических имуществ я пока не собирался. Полученные от меня сведения он при всем своем желании использовать бы не смог. А к чему напрасно волновать пожилого человека, который прекрасно разбирается в златниках святого Владимира и монетах лидийского царя Креза, но имеет весьма смутное представление о батьке Махно и его окружении?

Даром же популяризации я никогда не обладал. Да и вряд ли товарищу Лапшину и делопроизводителю подотделом товарищу Дягилю доставило бы большое удовольствие заочное знакомство с Володей Кореиным, прозванным в семинарии в честь известного юродивого Корейшей.

В каждом приличном учебном заведении обязательно имеются силач, о подвигах которого создаются легенды, шут, которому приписывают все известные остроты, и свой гений.

В вашей семинарии долго усидеть на троне былинного богатыря или короля шутов удавалось немногим. Зато корона первого ученика настолько приросла к Корейше, что сорвать ее можно было разве что вместе с головой. Кореин был странным парнем, с явно ненормальной психикой, но блестящими способностями. Он по праву считался гордостью бурсы, и ему прочили блестящее будущее. Но выгнали его из семинарии ровно на год раньше меня. И произошло это, по общему мнению, потому, что Корейша слишком много времени уделял наукам нравственному и догматическому богословию, священному писанию, литургике и гомилетике. Не зря же сказано, что многие знания порождают многие печали.

Неожиданно для нас смирный и благочестивый Корейша росстал против всевышнего и превратился в грозного богоборца.

Отношения с Иеговой у него испортились незадолго до пасхальных каникул, когда бурсаки, предвкушая сладость запретного плода свободы, довольно бурно отмечали день рождения одного из товарищей.

В самый разгар тайной вечеринки, когда волны хмельного веселья уже готовы были выплеснуться на улицу, в продымленной комнатушке появился, как всегда тихий, Корейша. Втиснулся бочком в дверь, огляделся, поздравил рожденника. Из вежливости ему поднесли стакан водки. Обычно он не пил. Но на этот раз, преодолевая отвращение, выпил. Выпил, закусил соленым огурчиком. От удивления ему предложили еще стакан, но Корейша отказался. Он почесал в затылке, что свидетельствовало о напряженной работе мысли, и, глядя поверх наших голов, сказал, что александриец Карпократ прав. "Кто?" - выкатил глаза быкоподобный Феофилов, который впервые услышал это имя. "Карпократ, вздохнул Корейша. - Мир создал не бог. Нет... Мир создали злые духи".

Собравшихся меньше всего волновали подобные вопросы, тем более что некоторые из них были "подпияхом отчасти", а большинство - "подпияхом зело". За честь Иеговы вступился один Феофилов, которому только с божьей помощью удавалось переползать из одного класса в другой. Да и тот по своей природной лени и скудоумию ограничился лишь тем, что щелкнул Корейшу по лбу. Остальные же просто не придали сказанному никакого значения.

А на следующий день мы узнали, что Корейша отнюдь не ограничился высказываниями. Оказалось, что накануне он отправил епархиальному архиерею длинное и аргументированное письмо, в котором поделился с ним своим открытием...

Суть письма сводилась к следующему. Мир несовершенен, ибо преисполнен зла, которое порождает страдания. Что это - возмездие за грехи? Нет. Страдают и праведники, и такие безгрешные существа, как дети, и бессловесные животные. Но допустим, вопреки очевидности, писал Корейша, что претерпеваемые муки - божеское наказание. Но за что, за грехи? Ведь, создавая мир, всезнающий бог не мог не знать, что люди будут грешить. Как же все это совместить с его всезнанием и всеблагостью?

Письмо кончалось довольно логичным выводом: если мир создал бог, он не достоин поклонения из-за присущей ему жестокости. Если же мир дело рук злого духа, то бог еще меньше заслуживает уважения. Зачем поклоняться такому беспомощному и слабому существу, которое не в состоянии справиться с силами зла и восстановить справедливость? Тогда уж лучше молиться дьяволу.

В заключение Корейша просил организовать диспут, заверяя епископа, что, если его смогут убедить, он готов тотчас же вернуться в лоно церкви.

Подобного наша семинария не знала со времен своего основания. О каком-либо диспуте или увещевании не могло быть и речи. Епархиальный архиерей, человек жесткий и ограниченный, который, подобно средневековому новгородскому архиепископу Геннадию Гонозову, считал, что спорить с еретиками ни к чему ("Люди у нас простые, темные, по мудреным книгам не разумеют, а потому с богохульниками следует не разговоры разговаривать, а жечь их и вешать"), хотел предать Кореина за богохульство суду. Но в дело вмешался Александр Викентьевич Щукин, единственный в епархии человек, с которым владыка считался. Поэтому училищный совет ограничился отчислением Корейши из семинарии "без балла по поведению", то есть с "волчьим билетом".

О дальнейшей судьбе Корейши я имел сведения из третьих рук. Сведения эти отличались крайней неопределенностью и противоречивостью. Говорили, что он создал какую-то секту и странствовал по Руси, обличая священнослужителей и проповедуя бунт против бога, и в одном из сел Подольщины возмущенные крестьяне так его избили, что он скончался в уездной больнице. Другие утверждали, что Корейша умер в Сибири на каторге, куда угодил за богохульство. Поговаривали о лечебнице для умалишенных. Рассказывали, что Корейша жив и здоров и в 1903 году его видели в Петербурге, где он стал ближайшим сподвижником известного Ганона, а позднее, после Кровавого воскресенья, принимал какое-то участие в его убийстве.

А в ноябре семнадцатого года, вскоре после утверждения в Москве Советской власти, я встретил фамилию Кореина в милицейском протоколе с неуклюжим и зловещим названием "О факте обнаружения динамитных зарядов в порталах собора Христа Спасителя". Действительно, в этом храме, где происходили тогда заседания Всероссийского Поместного собора, было совершенно случайно найдено несколько пудов динамита.

Трудно себе даже представить, что могло бы произойти в Москве и во всей России, если бы этот динамит взорвался! У обычно спокойного Рычалова, который все воспринимал с завидным хладнокровием, когда он передавал мне этот протокол, руки ходили ходуном. "Это покушение не на членов Поместного собора, - сказал он. - Это покушение на Советскую власть".

Для охраны Поместного собора немедленно был выделен отряд красногвардейцев, а телохранители патриарха Тихона, ражие монахи, которые, пожалуй, лучше разбирались в оружии, чем в священном писании, получили на складах Московского военного гарнизона карабины и револьверы.

К счастью, эта история продолжения не имела. Расследование же показало, что динамитный фейерверк, являвшийся, по сути дела, всероссийской провокацией, подготовляли не анархисты, как я сразу же предположил (подобные фокусы они именовали атеистической пропагандой действием), а кучка идиотов, называющих себя "Тайным союзом богоборцев". Союзом руководил некий В.Ф.Кореин, успевший бежать из Москвы вместе со своими немногочисленными единомышленниками...

А два года спустя я столкнулся с Корейшей носом к носу в Гуляйполе, куда приехал из Екатеринослава.

Увидев его, я потерял дар речи, хотя ничего удивительного в нашей встрече и не было. Окружение Махно всегда походило на Ноев ковчег. Среди людей, тершихся возле батьки, были садисты типа Щуся, которые выкалывали глаза пленным и бросали людей в паровозные топки; благородные разбойники вроде участника восстания на броненосце "Потемкин" Дерменджи; такие скопцы-фанатики, как Аршинов-Малин; заоблачные теоретики, живущие в мире фантазий, ничего общего не имеющем с реальностью, каким был, например, Барон; сбитые с толку трескотней красивых слов рабочие; украинские узколобые националисты; озлобленные неудачники и профессиональные уголовники, по которым не то что плакали, а просто рыдали тюрьмы. Почему же не занести по доброй русской традиции хоть бы одного юродивого?

Оказалось, что Корейша уже с полгода, как "сеет разумное, доброе, вечное" в культотделе армии Махно.

С диспутами о боге, атеистическими проповедями и динамитом было покончено. Корейша убедился, что этим всевышнего не проймешь, и, видимо, с благословения друга и наставника Махно Аршинова-Малина или высокомудрого Барона, который всегда любил смелые эксперименты, решил подсидеть бога другим, более хитроумным способом.

Люди по своей природе рабы, утверждал он. Рабство у них вошло в плоть и кровь. Они способны убить того, кто попытается освободить их от религиозных цепей. Им необходимо кому-либо или чему-либо поклоняться. Значит, уничтожая старого идола, тут же нужно создать нового.

Человеческую натуру декретом не переделаешь, Робеспьер это понимал и дал французам то, что они от него требовали. Так пусть богом освобожденной России, а затем и всего мира станет красота. Ты понимаешь меня, Косачевский? Всемирный культ красоты. Искусство превратится в религию, а его деятели - в иерархов новой церкви, которая навеки похоронит христианство, буддизм, иудаизм и ислам.

В Гуляйполе я пробыл всего три дня, но Корейше все-таки удалось затащить меня к себе. В тот вечер я получил возможность досконально познакомиться с его новыми идеями.

Трясясь от возбуждения и не замечая тонкой усмешки седоватого человека, которого он мне представил как сотрудника контрразведки и своего единомышленника, Корейша говорил о Всемирном храме искусств, где станут молиться на полотна Рафаэля, Рубенса и Тициана. В этот храм, который после победы мировой революции воздвигнут в центре Европы, будут свезены шедевры скульптуры и живописи из музеев Брюсселя, Вены, Парижа, Дрездена, Петербурга и Мадрида. Не все, конечно. Религия не только изувечила души людей, но и наложила свою дьявольскую печать на их творчество. Поэтому картины того же Рафаэля, Рембрандта, Веласкеса, написанные ими на библейские или евангелические сюжеты, придется, к сожалению, предать огню. Но это будет искупительный огонь. Огонь очищения. Перед Всемирным храмом искусств будут пылать костры, в которых превратятся в золу и пепел тысячелетние заблуждения человечества.

На губах его пузырилась слюна, а в расширившихся зрачках полыхали отблески костров будущего...

Похоже было, что Корейша окончательно свихнулся.

Спорить с ним было, конечно, бессмысленно. Но меня интересовала практическая сторона дела.

Я осторожно поинтересовался, приступил ли он к осуществлению своих грандиозных планов.

Да, приступил. В отрядах повстанческой армия уже проведено несколько бесед о роли искусства в преобразовании мира. Правда, покуда они еще не дали ощутимых результатов. Образовательный уровень бойцов, как мне, конечно, известно, слишком низок. Но он не сомневается, что при переходе к наглядной агитации дело пойдет значительно успешней.

А Всемирный храм искусств?

Основы его уже закладываются.

Где и каким образом?

Здесь, в Гуляйполе. Сюда по указанию культотдела свозятся спасенные произведения живописи, скульптуры и графики.

И много ли удалось "спасти"?

Учет еще не налажен, поэтому точную цифру он назвать затрудняется. Но на складе культотдела уже не хватает места. Скоро им выделят дополнительное помещение.

А этот... "искупительный огонь"?

Нет, до костров, к счастью, еще не дошло. Костры, так сказать, светлое будущее. Но ежели я приеду в Гуляйполе через два-три месяца, то смогу полюбоваться музеем, который станет прообразом Всемирного храма искусств.

А что будет с этим "прообразом", если допустим, доблестным войскам батьки придется покинуть Гуляйполе?

Кажется, эта простая мысль в голову Корейше не приходила. Но его всегда отличала находчивость. Что ж, если Гуляйполе удержать не удастся, анархистская "республика на колесах" не покинет на произвол судьбы предметы религиозного культа Красоты. Их, разумеется, погрузят на тачанки и увезут.

Куда?

Разве это так уж существенно. Главное - то, что повстанцы будут отстаивать их с тем же непоколебимым мужеством, с каким они отстаивают идеи анархии, счастье освобожденного от бога и государства человечества и свою жизнь. Рубенса, Рембрандта и Микеланджело оградит от посягательств белых и красных нерушимая стена пулеметного огня.

Затем, исчерпав запас красноречия, Корейша повел меня на склад культотдела, бывший некогда ничем не примечательным амбаром местного купца Плюснина, которого еще в восемнадцатом пристрелили то ли гетмановцы, то ли петлюровцы.

К счастью, полотен Рубенса, Рембрандта и Рафаэля там не оказалось. Но, насколько я мог судить, в купеческом амбаре действительно находилось немало "спасенных" вещей, представлявших художественную ценность, и среди них экспонаты музея Харьковского университета: эмали, геммы, старинные монеты времен Владимира святого, Ярослава Мудрого и Дмитрия Донского...

Каким же образом эти вещи, предназначавшиеся для Всемирного храма искусств, который Корейша предполагал в недалеком будущем воздвигнуть в центре Европы, перекочевали с Украины, из амбара Плюснина, в Москву, в сейф члена союза хоругвеносцев Анатолия Федоровича Глазукова?

Что могло связывать полубезумного Корейшу, мечтавшего о новой религии под сенью черного знамени анархии, с практичным приятелем Кустаря, который устраивал свои темные делишки, пользуясь смутным временем?

На всякий случай я заехал к заведующему подотделом минц-кабинетов и ювелирных коллекций Народного комиссариата художественно-исторических имуществ, который оказался весьма милым и весьма разговорчивым человеком, а затем, не заезжая в Центророзыск, связался по телеграфу с бандотделом Харьковской ЧК. Это заняло у меня целый день. Взамен же я получил более чем скромные данные, которые ничем не могли помочь разобраться в происшедшем.

Да, действительно, летом 1919 года теплушка с коллекциями университета была разграблена. В настоящее время установлено, что нападение на поезд совершила банда Лупача, оперировавшая тогда в Белгородском уезде. По сведениям Белгородской ЧК, вышеуказанную банду летом того же года ликвидировали отступавшие под напором белых части Красной Армии. Однако ценности университета обнаружены не были. Видимо, Лупачу удалось их где-то укрыть. Банда Лупача являлась так называемым "летучим отрядом" махновской армии, поэтому не исключено, что экспонаты музея могли оказаться у Махно.

Из экспонатов Харьковской ЧК найдены пока лишь две вырезанные на агате геммы Abraxas и золотая медаль работы Витторио Пизанелло. Эти вещи изъяты у харьковского спекулянта Кробуса. На допросе Кробус показал, что приобрел их во время оккупации Харькова белыми у неизвестного гражданина возле гостиницы "Метрополь".

Сотрудниками Харьковской ЧК опрашивались также махновцы и анархисты из группы "Набат", однако ничего существенного выяснить не удалось, хотя некоторые наметки и имеются.

Дознание продолжается. Сотрудник бандотдела, который по вызову ВЧК в ближайшее время прибудет в Москву, обязательно посетит меня и подробно проинформирует по всем затронутым вопросам. Бандотдел Харьковской ЧК рассчитывает, что сотрудничество с бригадой "Мобиль" Центророзыска окажется плодотворным. Вот, пожалуй, и все.

А на следующий день в Москву вернулся командированный мною в Петроград и на Валаам Хвощиков.

II

Большеухий, нескладный и, как всегда, какой-то пришибленный, Хвощиков появился у меня рано утром, сразу же с вокзала. Осторожно приоткрыл дверь кабинета:

- Разрешите?

- Входите, Григорий Ксенофонтович.

- Не помешаю?

- Наоборот, с нетерпением жду свидания с вами.

За время своей долголетней службы Хвощиков усвоил, что, когда начальник шутит, обязательно надо улыбаться. От улыбки его и без того некрасивое лицо стало еще более непривлекательным.

Швейцарский поэт, богослов и физиономист Лафатер считал лицо человека зеркалом его души. И я подумал, что если даже у Сократа проницательный швейцарец разглядел задатки глупости и склонность к пьянству, то физиономия Хвощикова привела бы его в ужас.

К счастью, несмотря на свою непривлекательную внешность, Хвощиков все-таки не был прирожденным висельником, хотя и ничто человеческое не было ему чуждо. Исполнительный чиновник, привыкший беспрекословно повиноваться вышестоящим, в том числе и улыбаться, когда того требовали ситуация и начальство, он совсем неплохо справлялся со своими обязанностями. Хвощиков обладал интуицией, знанием человеческой натуры, практической сметкой, умением найти подход к тому или иному человеку и даже некоторым представлением о морали. Во всяком случае, Борин, несколько склонный к идеализации коллег, утверждал, что Хвощиков не брал взяток даже тогда, когда их ему предлагала, - ни при паре, ни при Керенском. Прав ли был Борин садить не берусь. Но я никогда не жалел, что вернул Хвощикова в лоно уголовного розыска. А когда он докладывал результаты своей поездки, я испытывал к нему даже нечто похожее на уважение.

Бывший полицейский, а после революции полноправный член московской артели "Раскрепощенный лудильщик" потрудился не за страх, а за совесть. Впрочем, вернее было бы сказать: и за страх и за совесть, так как перспектива вновь заняться лудильным делом его не устраивала и он всячески старался избежать этой возможности.

Всего за неделю Хвощиков ухитрился собрать весьма обширный и важный материал, которому предстояло сыграть существенную роль в распутывании всех узлов и узелков этого трудоемкого дела.

Первое, что я узнал, - это то, что Елена Эгерт вовсе не переодетая английская королева, а дочь парикмахера. Правда, парикмахера не обычного, а придворного. Потомственного придворного парикмахера, занимающего на иерархической лестнице почетное место где-то между лейб-акушером и гофкондитером или камер-фурьером.

Не чуждый тщеславия отец Елены, Поль Эгерт, любил говорить, что род Эгертов имеет перед Россией исторические заслуги. И действительно, по семейным преданиям, прадед Поля, Эжен Эгерт, незадолго до Бородинского сражения был удостоен чести подстригать и расчесывать великолепные бакенбарды Александра Первого, что не могло, разумеется, не сказаться на духе и стойкости русских войск, боготворивших твоего красавца монарха. Не остался в долгу перед Россией и дед Поля, который ежедневно в поте лица трудился над прической супруги Николая Первого, любимейшей дочери прусского короля.

Самому Полю Эгерту повезло значительно меньше. Из-за каких-то сложных придворных интриг непосредственно к царствующей чете его не подпустили. Но все-таки он не остался на обочине истории. Его пригрела сестра царицы Елизавета Федоровна, с помощью которой он выстриг себе к концу жизни чин девятого класса, несколько медалей и весьма приличный пенсион.

После смерти Поля Эгерта обе его дочери оказались под высоким покровительством сестры царицы, которая хотела обеспечить их будущее. Но обеим не повезло. Старшую выдали замуж за подающего надежды чиновника. Но чиновник возлагавшихся на него надежд не оправдал, запил горькую и утонил свое чиновничье будущее в стакане водки. Еще меньше преуспела младшая, к которой Елизавета Федоровна особенно благоволила. Она попала в историю, которая наделала слишком много шума, чтобы из нее можно было благополучно выбраться.

Еще когда я занимался расследованием ограбления патриаршей ризницы, меня заинтересовало, почему полковой адъютант лейб-гвардии гусарского полка барон Олег Мессмер в 1912 году отказался от карьеры и вышел в отставку, а затем принял пострижение. Беседуя с архимандритом Димитрием, я как-то затронул эту тему, но Димитрий уклонился от ответа на мой вопрос, а особой необходимости докапываться до сути у меня тогда не было. Суть же заключалась не в ком ином, как в Елене Эгерт...

Познакомившись с ней в 1911 году, Мессмер увлекся ею. И увлекся всерьез. Как высокопарно и уважительно выразился Хвощиков, "воспылал страстью". Это словосочетание, видимо вычитанное старым чиновником в каком-то романе графа Салиаса, настолько нравилось Хвощикову, что он употребил его в разговоре со мною несколько раз, с особым вкусом произнося непривычное и чем-то привлекавшее его слово "страсть". Кто его знает, может быть, лет сорок назад юный гимназист Гриша Хвощиков, а я допускал, что он когда-то мог быть юным, тоже "пылал", "изнывал" и испытывал всю ту гамму чувств, которые остались для него самими яркими воспоминаниями в уже прожитой жизни? В конце концов, у каждого бывает в жизни яркое пятно или, по крайней мере, заплата. Лафатер попытался бы определить все это по лицу, но я Лафатером не был и юность Хвощикова коня не волновала. А вот отношения Олега Мессьера и Елены Эгерт, которые на многое проливали свет, - весьма.

Насколько я знал, гвардейским офицерам разрешалось спать с хористками, белошвейками, шансонетками, горничными и даже с "цветами асфальта", как стыдливо именовали либеральные деятели уличных проституток. Но жениться им полагалось лишь на девицах своего круга. Дочь же парикмахера, даже придворного, род которого имел "исторические заслуги" перед Россией, в этот круг не входила. Поэтому Олегу Мессмеру оставалось либо перестать "пылать" и немедленно принять меры противопожарной безопасности, либо, не дожидаясь решения офицерского собрания, подать в отставку. Он выбрал второе.

Все развивалось в добрых литературных традициях графа Салиаса. Благородный пылкий офицер, презрев мнение света и благоразумие, глухой к мольбам старика отца, решил пожертвовать своим будущим во имя любви. Они обручились. Затем должен был следовать трогательный эпилог: бедная четырехкомнатная квартирка, одна-единственная горничная и одна-единственная кухарка, похожие на ангелочков дети, которые во что бы то ни стало хотят увидеть и обнять своего дедушку. А в заключение: скупая слеза, медленно сползающая по щеке старика генерала, прощение, щедро вознагражденная за преданность прислуга (одна-единственная горничная и одна-единственная кухарка), новая обширная квартира с приличной мебелью и, само собой понятно, завещание умершего на радостях генерала.

Но видимо, на чтение романов у Елены времени не было, поэтому венчание не состоялось.

- Сбежала-с, - горестно, но и с некоторой долей злорадства сказал Хвощиков и потер указательным пальцем кончик носа, что, как я заметил, служило верным признаком охватывающего его временами душевного волнения. За неделю до свадьбы сбежала. Со штаб-ротмистром Винокуровым. В Варшаву укатили. Да-с.

Так разразился скандал, который получил широкую огласку и привел Олега Мессмера в Валаамский монастырь.

Елене тоже не ахти как повезло. В отличие от Мессмера у Винокурова был трезвый ум, и, "воспылав страстью" к очаровательной девице, он отнюдь не собирался сжигать на костре любви свое будущее. Поэтому варшавские каникулы бывшей невесты Мессмера продлились всего месяца три, не больше.

Шокированная происшедшим богомольная Елизавета Федоровна не прочь была отправить свою любимицу вслед за Мессмером в какой-нибудь монастырь. Но Елену монастырская жизнь не прельщала. Она обладала жизнерадостным характером и не без основания считала, что прежде, чем замаливать грехи, желательно совершить их как можно больше.

Бурный, но непродолжительный роман с Винокуровым был закончен, и продолжения не предвиделось. Красавец штаб-ротмистр жениться не собирался. Вынужденный покинуть гвардию, он продолжал служить царю и отечеству где-то в заштатном городке, поражая скромных армейцев своим размахом, сказочными проигрышами в карты и столичным шиком. Варшавское приключение, конечно, повредило ему, но в то же время принесло и некоторую пользу. Скандал окружил его романтическим ореолом, и Винокуров не сомневался, что через год-другой ему удастся вернуться в Петербург.

Положение Эгерт было значительно хуже. Но она не пала духом и пустилась во все тяжкие. А порастратив запасы веселья и устав от приключений, Елена решила взяться за ум. Предприимчивая девица попыталась восстановить отношения с Мессмером, который еще числился в бельцах, то есть послушниках, и выполнял какие-то обязанности на монастырском свечном заводе.

Иеромонах Феофил и некий Слюсарев, ведавший на Валааме странноприимным домом, рассказывали Хвощикову, что Елена тогда несколько раз приезжала в монастырь, где встречалась с Мессмером и архимандритом Димитрием. Видимо, эти встречи ее надежд не оправдали: время было упущено. И все же их нельзя было назвать и безуспешными. Кое-чего она добилась. Мессмер не только простил свою бывшую невесту, но и обратился с соответствующим письмом к Елизавете Федоровне. Кроме того, Феофил говорил, что по просьбе Олега его отец генерал Мессмер неоднократно оказывал Елене "вспомоществование" и устроил ее домоправительницей к Уваровым.

После 1915 года, когда "малосхимник" Афанасий перебрался в скит, куда по монастырскому уставу доступ женщинам был запрещен, Елена длительное время не приезжала, но переписка между ними, кажется, продолжалась.

Последний раз она появилась на Валааме в марте 1918 года. Приехала она вместе с кузиной Мессмера Ольгой Уваровой, у которой служила в Тобольске, и каким-то господином в партикулярном платье, но очень смахивающим на переодетого офицера. Гости остановились в монастырской гостинице и подолгу беседовали с Афанасием, покинувшим по такому случаю свой скит.

Кто был господин в партикулярном платье, Хвощиков выяснить не смог. Но по тому, как тот держался и разговаривал с Афанасием, можно было заключить, что они старые знакомые, а возможно, и друзья. Раньше этот господин на Валаам не приезжал.

Уж не Винокуров ли? Нет, не Винокуров. Бывшего сослуживца Олега Мессмера, так же как Угарова и Василия Мессмера, на Валааме хорошо знали, Винокуров придерживался старого доброго правила: "Не согрешишь - не покаешься, не покаешься - не спасешься". Поэтому к Олегу он приехал просить прощения значительно раньше Елены, сразу же после возвращения из Варшавы. А затем, пополнив своим вкладом казну монастыря, приезжал еще два раза: перед самой войной - на петровский пост и в июле 1917 года - в день памяти преподобного Сергия, мощи которого находились в соборном храме.

По словам Слюсарева, Афанасий был крайне взволнован приездом и разговорами с этими тремя посетителями, которые, судя по всему, нагрянули неожиданно, не предупредив его о своем приезде. Елена Эгерт уехала на следующий день, а остальные двое пробыли на Валааме еще сутки. Вскоре после их отъезда Афанасий покинул монастырь и больше там не появлялся.

От Борина я знал, что старик Мессмер телеграфировал Афанасию о смерти Василия. Не с телеграммой ли отца связан его отъезд?

Нет, сообщение о самоубийстве брата Афанасия в монастыре получили позднее, дня через два-три.

Следовательно, покинуть Валаам его побудило нечто иное, не имеющее отношения к судьбе брата. Что же именно?

Точно установить даты всех мартовских событий было невозможно: как-никак, а времени прошло порядочно. Но по нашим прикидкам получалось, что троица пробыла в монастырь вскоре после убийства Ритусом в Краскове Дмитрия Прилетаева, когда ценности "Алмазного фонда" уже находились на квартире Елены Эгерт.

На обычный визит к страждущему иноку все это не походило. Для обычного визита можно было выбрать другое, более подходящее время. Создавалось впечатление, что посещение Валаама любовницей командира партизанского отряда "Смерть мировому капиталу!", Уваровой и неизвестным господином имеет какое-то отношение к ценностям "Алмазного фонда".

Не передала ли тогда Эгерт имущество "Фонда" Уварову или тому же Афанасию?

Нет, исключено. По словам Отца, в конце марта он сам перевез ценности на квартиру какого-то анархистского боевика, куда переехала и Эгерт. Тогда все было в наличии. Драгоценности исчезли во время ареста Галицкого - с 25 до 30 апреля, когда ни Афанасия, ни Уварова в Москве не было. Именно в конце апреля миллионные сокровища растаяли, как леденец во рту, оставив после себя лишь сладкие воспоминания.

Не согласовывалось это и с попыткой Эгерт наложить на себя руки. А такая попытка действительно была. Сухов не только установил больницу, в которой она лежала, но и допросил лечившего ее врача.

Факты. Куда от них денешься? И все же... И все же я не мог избавиться от мысли, что рассказанное Хвощиковым имеет прямое отношение к исчезновению сокровищ и что любовница Галицкого обвела своих новых друзей анархистов вокруг пальца.

Но как?

Этого я не знал и даже не догадывался, где следует искать разгадку. Но для допроса Эгерт материала накопилось уже достаточно. Кое-какие щекотливые вопросы я мог ей подбросить. А как некогда утверждал Волжанин, грецкий орех и тот колется...

Ко времени моей беседы с Хвощиковым мы не только установили адрес сестры Эгерт, но и знали, что Елена у нее живет. Мое предположение, что, обидевшись на Россию, Отец все-таки не откажет в любезности бригаде "Мобиль", подтвердилось.

Муратов, поверив в "подлеца Косачевского", действительно решил предупредить Эгерт о грозящей ей опасности. К Елене была отправлена не кто иная, как Эмма Драуле, которую наши люди перехватили, когда она уже выходила из дома сестры Эгерт, Марии Петровны Соколовой.

Когда Драуле привезли ко мне, она была в восторге: как-никак первое приключение за все время пребывания в России. Ей уже мерещились подвалы с подземными коридорами, ночные допросы, пытки...

"Чека?" - со сладким ужасом спросила она.

"Нет, Центророзыск".

"Центророзыск?"

Это длинное труднопроизносимое слово ничего ей не говорило. То ли дело Чека - словно удар бойка по капсюлю.

"Управление уголовного розыска республики, - скучно объяснил я. Кражи, хищения, разбой..."

"Криминальная полиция?"

"Что-то в этом роде".

Драуле поджала губы. Острый от многообещающих ожиданий угол рта стал тупым, почти плоским, вытянулась и уныло выгнулась дугой гипотенуза нижней губы. Центророзыск ее не устраивал. Она считала себя достойной лучшего.

Это было первое глубокое разочарование, постигшее ее в моем кабинете. Обидно, конечно. И все же еще оставалось "а вдруг?..". Но вскоре исчезло и оно.

Сообразив наконец, что ее не собираются подвешивать на дыбу, разводить под ногами костер, заставлять заучивать цитаты из сочинений Маркса или, на худой конец, просто выворачивать руки, произведение кубиста поблекло. Пожухли и выцвели краски, расплылись четко вычерченные линии.

Стоило ли совершать почти кругосветное путешествие, чтобы оказаться в таком ничем не примечательном кабинете, где густо пахнет нафталином и нет даже места для приличного костра!

"Но я все же арестована?" - спросила она, цепляясь за последнюю надежду превратить случившееся пусть в третьесортную, но все-таки сенсацию, на которую польстились бы хоть некоторые газеты.

"Нет, - безжалостно сказал я, не испытывая ни малейших угрызений совести. - Вы не только не арестованы, но даже не задержаны".

"Но меня сюда все-таки привезли..."

"Насильно?"

"Нет, но мне предложили..."

"Просто вам передали мою просьбу, - объяснил я. - Мне хотелось продлить удовольствие от беседы с вами. Но если вы, как тогда, торопитесь к товарищу Липовецкому, то мне остается лишь выразить свое сожаление".

Драуле осторожно улыбнулась:

"Я не тороплюсь. А вы... как это по-русски... обманщик, товарищ Косачевский".

Я изобразил недоумение.

"Ваш друг тогда не разыскивал меня", - объяснила она.

"Разве?"

"Не разыскивал".

"Он просто забыл. С ним это иногда бывает. Липовецкий очень занятый человек. Но как бы то ни было, он просил вам передать, что ваша просьба о поездке на Украину рассмотрена и удовлетворена".

Лицо Драуле преобразилось: расплывшиеся линия вновь приобрели четкость хорошего чертежа.

"Когда я могу ехать?"

"Сегодня, если, разумеется, у вас нет здесь неотложных дел. Вам уже выделен сопровождающий".

"А товарищ Липовецкий... не забудет?"

"На этот раз нет. Я за него ручаюсь".

Все сказанное мною соответствовало истине. О поездке Драуле я договорился с Зигмундом по телефону, как только мне стало известно, что Отец использовал ее в качестве курьера. Больше ей в Москве делать было нечего. Тогда же я принял некоторые меры, чтобы она не могла перед отъездом переговорить по телефону с Муратовым.

Из нашей короткой встречи я извлек все, что меня интересовало. Оказалось, что Муратов, не посвящая Драуле в суть вопроса, просил лишь передать записку по названному им адресу.

Кому именно говорил?

Да некой Елене Эгерт. А если той не окажется дома, то ее сестре.

Эгерт отсутствовала. Сестра сказала, что она куда-то уехала и вернется через несколько дней. Поэтому Драуле оставила ей записку, предназначавшуюся Елене.

Соколова спрашивала ее о чем-либо?

Только об одном - требуется ли ответ. Ответа Муратов не ждал.

Я на всякий случай спросил, имеется ли на квартире Соколовой телефонный аппарат. Нет, телефона она не заметила. Если бы он был, Христофору Николаевичу вряд ли потребовалась бы ее помощь.

"Мне только надо сообщить Христофору Николаевичу, что я выполнила его поручение", - неуверенно сказала Эмма Драуле, которая готова была тотчас же мчаться на вокзал.

Я галантно заверил ее, что с удовольствием возьму это на себя. Впрочем, если она хочет, то может черкнуть Муратову несколько слов - телефон его, к сожалению, неисправен. Ее записку незамедлительно доставят адресату.

Она последовала моему совету и тут же набросала несколько строчек. Затем прибыл присланный Зигмундом сопровождающий, и Драуле была передана с рук на руки.

Таким образом, у нас имелись все основания быть довольными друг другом.

Драуле уехала в тот же день, а на следующий Муратову передали ее прощальное послание, так что "динамитный старичок" мог считать свой долг перед Еленой Эгерт и Центророзыском полностью выполненным.

...Хвощиков сидел в неудобной позе на краю стула, терпеливо дожидаясь моего очередного вопроса. Но, насколько я понимал, он больше не располагал никакими сведениями ни об Афанасии, ни об Эгерт. Расспрашивать же его о Винокурове было бессмысленно. Когда Хвощиков уезжал из Москвы, мы даже не подозревали о существовании этого лихого гвардейца, перебежавшего дорогу Олегу Мессмеру. Поэтому, естественно, никакого задания относительно его Хвощиков не получал. Но я все же спросил, не интересовался ли он Винокуровым.

- Как же-с, как же-с, - к моему глубочайшему удивлению, весело заквакал он и потер указательным пальцем кончик носа.

Нет, не зря я обездолил артель "Раскрепощенный лудильщик". Хвощиков был рожден для уголовного розыска.

Но побеседовать о Винокурове нам не удалось. Дверь распахнулась, и в комнату вошел Борин. За его плечом белело лицо приказчика Филимонова. Обычно Борин предварительно стучался.

- Что случилось, Петр Петрович? - спросил я.

- Глазуков убит.

III

К двадцатому году упали в цене не только деньги, но и человеческая жизнь. Поэтому покойники в России исчезли. Их заменили "покойнички", "жмурики", "подснежники" (если трупы находили по весне), "мертвяки", "дохлики". Люди теперь не умирали. Они "откидывали копыта" "отдавали концы", "околевали", "играли в ящик", или, в лучшем случае, "загибались". Их не убивали, а "ставили к стенке" "разменивали", "шлепали", "цокали", "пришивали", "вздергивали", "отправляли на луну" и "в ставку Духонина". А о символе вечного покоя придумывали веселенькие загадки - "Начинка мясная, а пирожок из дерева...".

Но Борин отличался консерватизмом. Об цеплялся за вышедшие из употребления слова с тем же упорством, с каким, несмотря ни на что, продолжал носить галстук, бриться, подстригать бородку, усы, следить за ногтями. Поэтому Анатолия Федоровича Глазукова не "укокошили" и даже из "пристукнули", а респектабельно убили. Но все же то чего он опасался еще в восемнадцатом году, когда назвал мне на допросе Михаила Арставина, Дублета и Пушка, произошло: помер он без покаяния. Судя по всему, на это времени ему не оставили...

Труп члена союза хоругвеносцев обнаружила кухарка Глазукова, которая тут же кинулась к постовому милиционеру, а тот в свою очередь сообщил об убийстве в районный комиссариат. Когда Филимонов пришел к хозяину, в доме Глазукова уже находились работники уголовного розыска. А несколько позднее о случившемся Борина поставил в известность наш пост наружного наблюдения.

Было уже одиннадцать часов. Отослав Хвощикова отдыхать, я спросил у Борина, кого из бригады он направил на место происшествия.

- Там сейчас наши работники, которые вели наблюдение за домом.

- А кто дежурил?

- Агент первого разряда Прозоров и агент третьего разряда Синельников.

Оба агента были прикомандированными к бригаде сотрудниками Московского уголовного розыска и оба не имели никакого опыта розыскной работы, Прохоров попал в розыск после демобилизации по ранению всего три месяца назад. А стаж Синельникова был и того меньше. Вряд ли мог быть какой-либо толк от их участия в осмотре места происшествия.

Борин без слов понял меня и объяснил:

- Я туда сам хочу подъехать и уже заказал машину. Сейчас выеду.

- Вместе со мной, - сказал я.

Он наклонил голову.

- Выходит, убили под бдительной охраной вашего наружного наблюдения, а, Петр Петрович?

- Прозоров и Синельников не виноваты. Их обязанность - Кустарь. Инструкция.

Это я знал и без него. Но инструкция, однако, не предусматривала убийство человека, за домом которого следят работники милиции.

- Они слышали какой-нибудь шум, крики?

- Нет, говорят, все было, как обычно.

- Время убийства установили?

- Судебно-медицинский эксперт тогда еще не приезжал.

- Где обнаружен труп?

- В комнате, примыкающей к мастерской, - сказал Борин и взглянул в сторону сидящего на диване Филимонова. Это был деликатный намек: дескать, стоит ли вести подобные разговоры в присутствии приказчика покойного?

Филимонов, пресноглазый, с желтым, обескровленным лицом, сидел, уткнув подбородок в ладонь, и снизу вверх безотрывно смотрел на меня, будто чего-то ожидая.

- Вы в какое время обычно приходили к Глазукову?

- К Анатолию Федоровичу? - переспросил он меня, словно не понимая, о ком идет речь.

- Да, к хозяину.

- Как положено.

Я никак не мог преодолеть нарастающее раздражение:

- А как "положено"?

Филимонов замигал заплывшими глазами:

- Спозаранку положено. К семи, значит.

- Сегодня, выходит, запоздали?

- К Анатолию-то Федоровичу? - вновь переспросил Филимонов.

- К нему самому, к Анатолию Федоровичу.

- Выходит, запоздал.

- Почему?

Приказчик со всхлипом вздохнул:

- Ежели меня в чем подозреваете, то напрасно. Бог свидетель.

- Я вас не подозреваю, а спрашиваю: почему сегодня вы явились к хозяину позднее, чем обычно?

- Гулял я ночью.

- По улицам?

- Зачем по улицам? Как положено гулял, на дому.

Филимонов умоляюще посмотрел на Борина.

- На свадьбе, говорит, был, - пришел тот на помощь.

- Вот, вот, - подхватил Филимонов. - Племяша своего женил, сынка сестры, значит. Потому и припоздал.

- Всю ночь на свадьбе были?

- Всю ночь, чтоб без обиды.

- Покойного предупреждали, что придете позже обычного?

- А как же? - удивился приказчик и торопливо сказал: - Давеча предупреждение о том сделал: так, дескать, и так, свадьба, значит, и все такое прочее. Так что малость припоздаю, извиняйте.

- Ну а он что?

- Да ничего. Гуляй, говорит, Филимонов. Делов, говорит, у нас с тобой нынче не много, не то что в старое время. Чего не погулять? Что ни день, то воскресенье. Настоящий наш покупатель, дескать, или помер, или в хлебные края подался. Потому, говорит, утром и без тебя очень даже свободно управлюсь. Ну и шутку пошутил: чтоб я пьян-де не был, а из пьяна не выбивался.

- Вы когда от Глазукова ушли?

- На свадьбу-та? - Он на мгновенье задумался. - Видно, часа в четыре пополудни. Может, в пять.

- Хозяин один оставался?

- Один.

- Ждал кого-нибудь?

- Будто нет.

Наступила пауза. Потом Филимонов сказал:

- Весел давечи был Анатолий Федорович. Не вещало, видать, сердце чего дурного. А прихожу сегодня - нет человека. Вчера был, а сегодня нет. Вон оно как. Не зря, видно, говорят, что промеж жизни да смерти и блошка не проскочит. Завсегда так: живем с пооглядкой, а помираем - впопыхах... Вы только про меня чего не подумайте, гражданин Косачевский. Я Анатолию Федоровичу - хорошо ли, худо ли - двадцать лет служил. Всякое, конечно, бывало: в плохое было, и доброе. А двадцать годков никуда не скинешь. Потому и сострадание к нему имею. Как без сострадания? Без сострадания никак нельзя. Хоть и эсплотатор он был, а все ж благодетель мне.

Филимонова прорвало. Он говорил без умолку, дергаясь и захлебываясь словами. Я никогда не был любителем поспешных выводов, но похоже, что смерть хозяина действительно потрясла его.

- Дубликаты ключей от сейфов у вас?

- Нет, у меня, - сказал Борин. - После завершения операции он их мне вернул.

Дежурный доложил о машине.

- А мне как же? - вскочил приказчик. - С вами или остаться?

- Пусть подождет в дежурке? - спросил у меня Борин.

- Пожалуй. Посидите пока у дежурного, Филимонов. Газету почитайте. Когда вернемся с Петром Петровичем, пригласим вас. Не возражаете?

- Чего тут возражать? Я человек маленький. Как прикажете...

Приказчик проводил нас на первый этаж. Когда мы с Бориным вышли, нас уже ждала машина.

У лавки, расположенной по соседству, толпился народ, преимущественно женщины. Тут же наклеенное на стену объявление оповещало всех о том, что в городе по решению Московского Совдепа проводится банная неделя. Каждому гражданину предоставлялась возможность приобрести по талону в своей лавке кусок мыла. Тут же красовался агитплакат с изображением лихого парня в картузе и смазливой девицы в красном платочке. Чувствовалось, что парень не столько мечтает о бане, сколько о любви. Но не тут-то было. Стихотворный текст плаката убедительно свидетельствовал о том, что путь к взаимности лежит только через баню. Он (подчиняясь зову серца): "Полюби, красотка, Ваню. Разговоры коротки". Она (следуя разуму и призыву Совдепа): "Ты сходил бы прежде в баню да заштопал бы портки".

У плаката, прислонившись плечом к стене, стояла прозрачная молодая женщина из "бывших". В одной руке она держала кошелку фасона "Как Иркутская ЧК разменяла Колчака", а в другой - томик Блока. Увы, автор стихов на плакате Блоком не был... Но я подумал, что если трубадур бани особым поэтическим талантом и не отличался, то был, по крайней мере, чистоплотным человеком, добросовестно отрабатывающим свой паек. А это в конечном итоге самое главное в любой профессии.

Борин открыл передо мной дверцу машины, и я протиснулся на сиденье.

- Как, Петр Петрович, приобрели уже залог взаимной любви?

- Мыло в смысле? - улыбнулся он одними глазами. - Еще вчера. Я четверть фунта, да еще жена столько же. Великолепное мыло, довоенное. Говорят, с юга привезли...

Нет, судя по военным сводкам, мыло в Москву могли привезти откуда угодно, но только не с юга. Там теперь было не до мыла. "Болярин Петр", как именовали Врангеля в церквах, провозглашая ему многолетие, уже закончил со своим "великим сидением". Как только Красная Армия прорвала оборону белополяков и, в прорыв была введена Первая Конная, части генерала Слащева высадились у озера Молочное и начали наступление на Мелитополь. А вскоре перешли в наступление и другие врангелевские корпуса. Похоже, что линия нашего фронта на юге уже опрокинута. Вряд ли 13-я армия в состоянии выдержать такой мощный удар. Нет, на юге не до мыла. Это о Москве, видно, позаботился Омск.

"Полюби, красотка, Ваню. Разговоры коротки..."

А почему бы и не полюбить ей Ваню, особенно ежели он откликнется на призыв Совдепа? Я лично ничего против этого не имел...

В отличие от Цетророзыска, на улице пахло не нафталином, а недавно отцветшей сиренью, кусты которой робко жались к решеткам бульвара.

В машине было душно, и я впервые по-настоящему понял, что в Москве лето.

По-летнему громыхали и заливисто вызванивали редкие старенькие трамваи с выбитыми стеклами и надписями, по которым можно было изучать историю гражданской войны. Чирикали, перекрикивая друг друга, пережившие голодную зиму оптимисты воробьи. Отбивали частую дробь по выщербленной мостовой копыта извозчичьих кляч, которых добрый лошадиный бог спас от жалкой участи оказаться на Сухаревке или Смоленском в виде "свиной" колбасы и пирожков "с говядиной"...

Блаженствовали среди столетних лил и кустов отцветшей сирени на чудом сохранившихся скамьях бульваров, а то и просто на траве разомлевшие от тепла беспризорники. Сбившись гуртами, переругивались, играли в буру, три листика, ремешок, дымили самокрутками.

На Тверском, против трехэтажного белого особняка, принадлежавшего некогда присяжному поверенному Шубинскому и известному в Москве как "дом с розовыми окнами", сухопарый пожилой господин в сверкающем на солнце цилиндре пас на цепочке козу. На господине был засаленный сюртук, из-под которого голубела нательная рубаха. Тут же под присмотром разбитной бабы копался в земле голенастый петух с веревочными путами на лапах.

- Живут же люди! - позавидовал наш шофер. - Говорят, кто поумней да пооборотистей, и по две, и по три козы содержит... А чего? И молоко и мясо. Кормежка задарма. Походил по бульварам - сыта Манька. Коза не человек. Много ли ей надо? Там - кусточек, тут - цветочек. А дураки с голоду пухнут...

Глазуков жил в самом центре Москвы. Его двухэтажный каменный дом находился в одном из тихих переулков Козихи, как издавна именовали район Патриарших прудов Большого Бронного проезда и Воскресенской улицы.

Дом этот он приобрел за бесценок еще до того, как овдовел, сразу же после реквизиции в тысяча девятьсот восемнадцатом в Верхних торговых рядах его ювелирного магазина, где мы некогда обнаружили жемчуг из патриаршей ризницы.

В том же восемнадцатом торговля золотыми изделиями и драгоценными камнями была запрещена. Поэтому, продолжая заниматься прежним ремеслом член союза хоругвеносцев сменил вывеску. Новая вывеска на доме уведомляла посетителей, что здесь они могут приобрести переносные чугунные печки ("как для обогрева буржуазных квартир, так и пролетарских жилищ"), зажигалки и "всевозможный скобяной товар".

Вывеска не лгала. Просто она немного не договаривала: ассортимент в оборудованной под лавку нижней части дома был значительно шире. Помимо гвоздей здесь можно было при желании разжиться и жемчугом, и дорогими дамскими украшениями. Но об этом, разумеется, знали только те, кому положено.

Наш автомобиль миновал церквушку, свернул в переулок и резво запрыгал по булыжникам мостовой, отгороженной от тротуара каменными тумбами.

У дома Глазукова стояли запряженная парой лошадей карета скорой помощи и старенький "даймлер", который после упразднения Совета милиции перешел по наследству к Московскому уголовному розыску.

Расположившийся на задней ступеньке кареты кучер о чем-то разговаривал с пожилым дворником, картуз которого украшала медная форменная бляха. Тут же стоял и важный шофер в сдвинутых на лоб очках-консервах и кожаных перчатках с крагами. Двое мальчишек с интересом разглядывали "даймлер".

Народа возле дома не было. В отличие от выдачи мыла, убийство в Москве уже давно не считалось сенсацией. Экая невидаль! Ну ежели семью какую от мала до велика, вырежет, бомбу бросят или пальбу затеют, тогда еще куда ни шло, можно и полюбопытствовать. А так - без интереса. Подумаешь, еще одного пришибла. Насмотрелись уже. Досыта. И на трамваях везут гробы, и на тележках ручных, и так тянут... Каждый божий день одно и то же. Скучно.

Из дома Глазукова поспешно вышел знакомый мне судебно-медицинский эксперт - седой, низкорослый, худеньким, похожий на внезапно состарившегося подростка. Церемонно раскланялся с нами. Крикнул кучеру:

- Василий! Ты где там запропастился? Сейчас едем.

- Куда едем? - лениво откликнулся тот.

- В Хамовники. Куда ж еще?

- А с этим как же, со жмуриком? С собой возьмем?

- Его в морг без нас доставят.

- Доставят так доставят... - сказал кучер и, поднявшись со ступеньки, потянулся.

Я подошел к эксперту.

- Да? - рассеянно сказал он.

- Хочу с вами побеседовать.

- Могу быть чем-нибудь полезным?

- Надеюсь.

- М-да...

Эксперт относился к тем людям, которые все делают впопыхах: женятся, разводятся, живут, помирают... Артюхин называл их "заполошенными".

Он извлек из жилетного кармана часы-луковицу, щелкнул крышкой и сокрушенно покачал головой. Времени, понятно, у него было в обрез...

- Антон Никитович! - окликнул его уже влезший на козлы кареты скорой помощи кучер.

- Да, да, Василий. Сейчас. Погоди минутку. - Он повернулся ко мне: - Я к вашим услугам, товарищ Косачевский. Но, к сожалению...

- Вы очень торопитесь.

- Да, тороплюсь. Очень тороплюсь.

- Мы тоже, - сказал я и, не обращая внимания на его страдальческую физиономию, предложил пройти в дом.

- Труп убитого вы осмотреть успели? - спросил я, когда мы расположились в прихожей.

Он обиделся:

- Вы слишком весело настроены, товарищ Косачевский.

- Да уж какое там веселье.

- Но ваш вопрос...

- Вы осматривали труп или нет?

- Разумеется.

- Протокол составлен?

Он замялся:

- В общих чертах.

- Как это прикажете понимать?

- Протокол не полностью оформлен, но в общих чертах...

- Выходит, свои обязанности вы тоже освоили только в общих чертах?

- Видите ли, сотрудники уголовного розыска...

- С ними я побеседуй. Можете не сомневаться.

Он вновь достал часы, но на этот раз крышки не открыл и опустил луковицу обратно в кармашек жилета.

- Время наступления смерти вы определили?

- Более или менее.

- Более или менее?

- Судя по трупным пятнам, степени охлаждения трупа, трупному окоченению и другим признакам, Глазуков убит вчера между восемнадцатью и двадцатью часами.

- Не раньше и не позже?

- Ну, с абсолютной уверенностью ответить на ваш вопрос затруднительно. Возможны, конечно, различные отклонения. Но, видимо, все-таки между восемнадцатью и двадцатью.

- А если мы, допустим, скажем так, - вмешался в разговор Борин, смерть наступила между семнадцатью и двадцатью одним часом. Не ошибемся?

- Нет, не ошибемся.

- Тогда так и скажем, - кивнул Борин. - А то, знаете ли, чрезмерная точность создает порой дополнительную путаницу. У меня так уже не раз бывало. Значит, между семнадцатью и двадцатью одним... А каким оружием убит Глазуков? Колющим?

- На теле убитого обнаружены две раны, - сказал эксперт. - Одна от огнестрельного оружия, а другая - от холодного.

Мы с Бориным переглянулись.

- Где расположены раны?

- Грудная клетка. Колотая - в пятом межреберье, слева по сосковой линии.

- Район сердца?

- Да. Похоже, что она была нанесена Глазукову, когда тот сидел в кресле. А выстрел уже был произведен в лежачего.

- Колотая рана смертельная?

- Возможно. У меня создалось впечатление, что задет левый желудочек сердца.

- Извините, Антон Никитович, - сказал я, - мне весьма любопытны ваши впечатления, но я бы предпочел факты.

- Пока могу только предполагать. Bот завтра, когда произведу вскрытие...

- Завтра?

- Ну, если успею, сегодня.

- На вашем месте, Антон Никитович, я бы постарался успеть.

Он затравленно посмотрел на меня. По привычке схватился за цепочку часов, но тут же, словно обжегшись, отдернул пальцы. Боковым зрением я увидел, как в комнату своей бесшумной кошачьей походкой вошел агент первого разряда Прозоров, который был старшим поста наружного наблюдения за домом Глазукова.

- Вам что-нибудь нужно?

- Никак нет, товарищ Косачевский. Ежели помешал...

- Можете остаться. Мы здесь как раз подводим итоги вашего дежурства.

Прозоров усмехнулся:

- Нельзя было услышать выстрел. Можете проверить.

- Ладно, об этом мы поговорим с вами потом, - сказал я и повернулся к "заполошенному" медику. - Значит, сегодня к шести вечера я буду ждать протокол вскрытия.

- К шести?

- Не позже. А теперь скажите мне, каким клинком нанесена колотая рана?

- Плоским, обоюдоострым.

- Кинжалом?

- Во всяком случае, не финкой. Входное отверстие линейной формы, края ровные и гладкие, а углы острые.

- А что из себя представляет огнестрельная рана?

- Расположена рядом с первой. Видимо, тоже смертельная. Нападавший стрелял в упор, через диванную подушку.

- Сквозная?

- Да.

- Пулю нашли?

- Нашли, - сказал Прозоров. - В полу застряла. Ребята вытащили.

- Ну что ж, пойдем к "ребятам".

- Я свободен, товарищ Косачевский? - спросил эксперт.

- Да, до шести вечера. Впрочем, надеюсь, что вы управитесь раньше.

Москва, Центророзыск республики,

начальнику бригады "Мобиль"

тов. Косачевскому Л.Б.

Строго конфиденциально

Настоящим довожу до Вашего сведения, что во

время антиколчаковского восстания в Иркутске в январе

сего года на станции Инокентьевская в сборном эшелоне

были обнаружены архивы департамента милиции

колчаковского министерства внутренних дел, губернских

управлений государственной охраны и некоторых

территориальных отделений контрразведки.

Вышеуказанные архивы были переданы командованием

Северо-Восточного партизанского фронта Реввоенсовету

Пятой армии, а затем пересланы для разбора в

Екатеринбург.

Среди этих материалов имеются документы, имеющие

касательство к розыску белогвардейцами ценностей

"Алмазного фонда".

Направляю Вам копии.

Приложение на 122 листах.

Агент первого разряда бригады "Мобиль"

Б.Ягудаев

Срочная телеграмма.

Вне очереди.

Екатеринбургское отделение контрразведки

Совершенно секретно

ВСЕМ ОТДЕЛЕНИЯМ КОНТРРАЗВЕДКИ И

КОНТРРАЗВЕДПУНКТAM ПО ЛИНИИ ТРАНССИБИРСКОЙ МАГИСТРАЛИ

И СИБИРСКОМУ ТРАКТУ. К НЕМЕДЛЕННОМУ ИСПОЛНЕНИЮ. КОПИЯ

ГЛАВУПРАВДЕЛАМИ КАНЦЕЛЯРИИ ВЕРХОВНОГО ПРАВИТЕЛЯ.

По данным Екатеринбургской особой комиссии

полковника Шереховского, в июне 1918 года, когда

большевистское правительство подготовляло суд над

ныне покойным императором, в Екатеринбург нелегально

прибыла анархистская террористическая группа,

намеревавшаяся напасть на дом Ипатьева и уничтожить

царскую семью. После освобождения Екатеринбурга

войсками "сибирского" правительства указанная группа

продолжает оперировать на контролируемой нами

территории. Ею совершен ряд террористических актов в

различных городах Урала и Сибири, в том числе и

недавнее покушение в Чите на атамана Семенова.

Руководит указанной группой анархист Б.Т.Галицкий

(описание внешности прилагаю).

Прошу принять безотлагательные меры к розыску и

задержанию вышеуказанных опасных преступников, кои

подлежат этапированию в Екатеринбург. Обнаруженные

при них ценности (деньги, золото, драгоценные камни)

также надлежит незамедлительно переслать по описи в

наш адрес.

Начальник Екатеринбургского отделения

контрразведки подполковник Ю.Винокуров

Из донесения старшего инструктора

осведомительного отдела Омского губернского

управления

государственной охраны Горлова.

В связи с циркуляром департамента милиции №

351/14- ВА (о ценностях петербургской монархической

организации "Алмазный фонд") имею честь сообщить.

На благотворительном бале в гостинице "Лондон",

сбор от коего предназначался увечным воинам,

гражданская жена коменданта Омска генерала Волкова

госпожа Ясинская привлекла к себе всеобщее внимание

оригинальными серьгами в виде бриллиантовых каскадов

с большими (десять - двенадцать каратов) свободно

висящими грушевидными сапфирами.

Оные серьги-каскады опознаны госпожой

Бобровой-Новгородской как некогда ей принадлежавшие.

По словам Бобровой-Новгородской, оне были

приобретены у Фаберже ея покойным мужем,

шталмейстером двора его величества

Бобровым-Новгородским в 1886 году и подарены ей ко

дню ангела. В августе 1917 года, движимая

верноподданническими патриотическими чувствами,

госпожа Боброва-Новгородская, через казначея

"Алмазного фонда" барона В.Г.Мессмера пожертвовала их

для высоких целей поименованной организации (у

госпожи Бобровой-Новгородской сохранилась расписка

Мессмера).

Серьги-каскады появились у госпожи Ясинской

(сведения приватно получены от ея горничной) около

месяца назад, когда она вернулась в Омск из

Екатеринбурга, где гостила у своей петербургской

приятельницы, бывшей танцовщицы госпожи Лерер, коя

содержит кабаре "Яик". Генералу Волкову она сказала,

что приобрела указанные серьги у екатеринбургского

ювелира Кутова на деньги, одолженные у госпожи Лерер.

Однако достоверность такого объяснения представляется

сомнительной, поскольку госпожа Лерер находится в

крайне стесненных денежных обстоятельствах и ее

кабаре заложено господину Иванчееву. Кроме того,

ювелир Кутов отрицает, что серьги-каскады куплены в

его магазине.

Учитывая известную фривольность поведения

госпожи Ясинской, ея многочисленные любовные связи, а

также некоторые данные, полученные от наших

осведомителей, есть основания предполагать, что

серьги-каскады подарены ей в Екатеринбурге

любовником. Установление личности оного имеет

существенное значение для розыска ценностей

"Алмазного фонда". Посему полагал бы целесообразным

свой выезд в Екатеринбург для всесторонней негласной

проверки вышеуказанного предположения.

Резолюция на донесении Горлова

начальника Омского губернского управления

государственной охраны Светозарова:

"Разделяю мнение старшего инструктора

осведомительного отдела, коего надлежит

незамедлительно откомандировать в Екатеринбург. Во

избежание возможных недоразумений екатеринбургские

органы государственной охраны и контрразведки о

данной командировке и ее целях не информировать".

Из личного письма

начальника Екатеринбургского отделения контрразведки

подполковника Винокурова начальнику

Омского губернскою управления

государственной охраны Светозарову

...Из вчерашней встречи с прибывшим в

Екатеринбург генералом Волковым, дражайший Владимир

Семенович, понял, что Ваши недоброжелатели в

министерстве внутренних дел немало потрудились, чтобы

очернить Вас в глазах Волкова. Не обошлось, кажется,

и без Ваньки Каина*, который не прочь пристроить на

Ваше место кого-то из своей шайки.

______________

* Ванька Каин - прозвище министра финансов

"Всероссийского Временного правительства"

И.А.Михайлова.

Волков рвет и мечет. Он убежден, что Вы по

каким-то личным соображениям хотите превратить

пресловутые серьги, купленные Вандой у Кутова

(кстати, перепуганный негоциант продал свой магазин и

поспешно отбыл подальше от греха в приморье), в

адскую машину и подложить эту машину под него и

очаровательную Ванду. Он утверждал, что Вы установили

за ним и Вандой слежку, что засылаете в Екатеринбург

своих агентов и прочее, прочее, прочее. Особенно его

беспокоит, что может быть нанесен ущерб репутации

Ванды. Он от нее без ума. Кажется, сумасшедшая мечта

Ванды, которую она лелеяла еще в Петербурге,

свершится, и свершится довольно скоро: быть ей

генеральшей! Впрочем. Ванда сумела вскружить голову и

атаману Красильникову, и "велителю чехословэнского

войска на Руси" Сыровому. С такими глазами и такими

ножками не трудно добраться и до Олимпа.

Чтобы убедить Волкова, что Вы сугубо порядочный

человек и ничего против него не замышляете, мне

пришлось выложить все свое красноречие и выставить

полдюжины вполне приличного по нынешним скудным

временам шампанского, так что вы передо мной в

долгу...

Кажется, и красноречие и шампанское

подействовали. Но Вы все-таки постарайтесь умаслить

Ванду, а затем нанесите визит Волкову. Капельку

присущего Вам такта - и все уладится. Кстати, имейте

в виду, что в департаменте милиции должна открыться

вакансия, а генерал обладает достаточным влиянием,

чтобы оказать Вам соответствующую протекцию. Дунаю,

такой возможностью пренебрегать не следует.

Что же касается интересующего Вас вопроса, то

опасаюсь, что смогу быть Вам мало чем полезным. В

наше время драгоценности приобрели новое качество:

они испаряются, превращаются в туман. Туманное время!

Знаю лишь, что после ограбления в 1918 году

патриаршей ризницы ценности "Алмазного фонда" попали

какими-то неведомыми путями в руки московского

анархиста Галицкого, банда коего и по сию пору

доставляет нам столько хлопот, хотя недавно и

поступила ориентировка, что сей энергичный молодой

человек собирается переменить суровый сибирский

климат на более мягкий. Дай бог, чтобы составитель

ориентировки не ошибся: забот у меня и так хватает.

Предполагалось, что Галицкий использовал и использует

присвоенные им ценности в террористических целях, что

более чем вероятно. Не исключено, что ювелир Кутов,

который так подвел очаровательную Ванду, купил

серьги-каскады именно у него.

Не считаю себя вправе умолчать еще об одной

версии, имеющей некоторое касательство к казначею

"Алмазного фонда" покойному барону В.Г.Мессмеру. Дело

в том, что Галицкий хранил ценности "Алмазного фонда"

в Москве на квартире у своей содержантки Елены.

Эгерт, на коей некогда собирался жениться брат

казначея "Алмазного фонда" - О.Г.Мессмер, променявший

впоследствии офицерский мундир на монашескую рясу (в

иночестве - Афанасий). По утверждению ротмистра

Белостокова, лично знавшего некоторых членов совета

"Фонда", Эгерт точно так же мечтала стать баронессой,

как Ванда генеральшей. Поэтому она натянула нос

Галицкому и вручила О.Г.Мессмеру в качестве своего

скромного приданого все драгоценности "Алмазного

фонда", а тот от избытка чувства благодарности,

разумеется, тут же исчез в Москву, забыв по

рассеянности захватить с собой бедную девушку...

Глубоко уважая семейство Мессмеров и имея

некоторое представление о Белостокове (пшют и

сплетник), я этому рассказу никакого значения не

придаю, поэтому даже не пытался разыскать

О.Г.Мессмера, который сейчас, по слухам, находится,

кажется, в Японии или Харбине. Сообщаю об этом лишь

как о забавном анекдоте.

Вот, пожалуй, и все, дражайший Владимир

Семенович. Собираюсь через недельку посетить Омск,

так, что не забудьте про шампанское.

С дружеским расположением. Ваш покорный слуга

Ю.Винокуров.

Только что мне телефонировали со станции

Екатеринбург-2, что на железнодорожных путях

обнаружены трупы госпожи Лерер и Вашего сотрудника

Горлова, кои погибли в результате несчастного

случая - наезд паровоза. Сожалею, что мне приходится

сообщать Вам эту прискорбную новость. Но Вы хитрец,

дражайший Владимир Семенович! Выходит, не зря сетовал

на Вас генерал Волков, а? Но как бы то ни было, а

Горлова, мир праху его, уже нет, а следовательно,

можно считать, что его никогда и не было... Никого из

своих агентов Вы в Екатеринбург не присылали и

никаких каверз против доблестного генерала и

очаровательной Ванды не затевали. Не так ли?

Ваш Ю.Винокуров

Из отношения начальника

Омского губернского управления

государственной охраны Светозарова

директор департамента милиции

Министерства внутренних дел Игореву

...Таким образом, опознание серег-каскадов

госпожой Бобровой-Новгородской представляется крайне

сомнительным, а подозрение в отношении госпожи

Ясинской безосновательным, не нашедшим подтверждения

в последующих материалах учиненной нами проверки.

В настоящее время управление располагает

сведениями, полученными от ротмистра Белостокова и

коммерсанта Кутова. Из оных со значительной долей

вероятности явствует, что ценности "Алмазного фонда"

или большая их часть присвоены и вывезены на Урал, а

затем в Сибирь братом казначея вышеуказанной

организации О.Г.Мессмером (в иночестве - Афанасий),

находившимся до 1918 года в Валаамском Преображенском

монастыре.

На основании изложенного считал бы необходимым

про извести арест господина О.Г.Мессмера, коий имеет

жительство в Иркутске, где снимает квартиру у купца

первой гильдии Бориса Леонова (второй особняк от

Сиропитательного дома Елизаветы Медведниковой), и

препроводить его для учинения дознания в Омскую

следственную тюрьму.

Одновременно ставлю Вас в известность о гибели в

Екатеринбурге при исполнении, служебных обязанностей

сотрудника нашего осведомительного отдела

В.С.Горлова, отправлявшего должность старшего

инструктора. Учитывая беспорочную службу Горлова, а

равно, что семья оного не имеет достаточных способов

к своему пропитанию, прошу Вас поддержать ходатайство

вдовы покойного о назначении ей и двум ея малолетним

детям ежегодного пенсионного оклада и единовременного

вспомоществования за счет эмеритальной пенсионной

кассы ведомства Министерства внутренних дел или

специальных фондов Министерства финансов.

Резолюция на отношении Светозарова

директора департамента:

"В.С.Светозарову. Против ареста и этапирования

О.Г.Мессмера в Омскую следственную тюрьму не

возражаю.

Члену совета департамента Ф.Д.Барсову. Прошу

вопрос о возможности поддержать ходатайство вдовы

господина Горлова о назначении ей ежегодного пенсиона

и едино временного вспомоществования тщательно

изучить с учетом основательности оного, а равно с

учетом стесненного финансового положения

правительства".

Записка генерала Волкова

начальнику Омского губернского управления

государственной охраны Светозарову

Милостивый государь Владимир Семенович!

Счастлив буду видеть Вас у себя в ближайшую

среду на обеде. Жду к трем часам дня. Будут только

свои и подполковник Винокуров, вчера приехавший из

Екатеринбурга. Для Вас имеются кое-какие приятные

новости.

Ванда Стефановна шлет поклон и выражает надежду,

что мое приглашение не нарушит Вашего привычного

распорядка, которого Вы так тщательно

придерживаетесь. На это же надеется Ваш покорный

слуга

Г.Волков.

Глава четвертая

Три кляксы,

две любви и один ангел

I

- Как, говоришь, в Ветхом завете? Вначале было слово, а уж потом всяческие дела пошли?.. Вот и у нас с тобой... Спервоначала ты мне план розыска представил, а там и за дело принялся. Да как принялся! И месяца не прошло, а Глазукова уже пришибли... Молодец, Леонид Борисович!

На этот раз в широкой улыбке Ермаша было столько благожелательного простодушия, что его, пожалуй, хватило бы с лихвой Иванушке-дурачку и на царевну, и на жар-птицу и на обоих старших братьев. Ермаш лучился простодушием, а его широко распахнутые, наивные, как у младенца, глаза смотрели на меня с восхищением.

У Рычалова так не получалось. Куда там!

- Аукнулась табакерочка-то, а?

- Аукнулась.

- А с ней и все остальное?

- Сейф, что стоит в спальне, полностью очищен. Второй сейф убийца не открывал.

- Та-ак.

Ермаш помолчал.

- Ты только на меня не обижайся.

Он потер ладонью свежевыбритые щеки, словно стирая с них наигрыш простодушия и наивности. Лицо его сразу же стало серьезным и усталым.

- Я ведь все это не в упрек тебе, - примирительно сказал он.

- В похвалу?

- И не в похвалу. За что хвалить-то? Прошляпили Глазукова. Факт. Грустный факт. Но в вину тебе не ставлю. Просто с языка сорвалось. Уж характер у меня такой - шпынястый. Да ты и сам про то знаешь. Так что к сердцу не принимай. Розыск - дело такое: будь хоть о семи пядей во лбу, а всего не угадаешь. И так прикинул, и эдак. Вроде все верно, а на поверку вон как получилось. Ежели откровенно, то я бы на твоем месте шкатулку тоже вернул. Попробуй угадай, что Глазукова прихлопнут.

Пожалуй, с Ермашом было все-таки легче работать, чем с Рычаловым. Этот, по крайней мере, мог себя представить на месте другого.

- Бумаги уже смотрел? - спросил я.

- Те, что из Екатеринбурга прислали, читал. А те, что по убийству Глазукова, - нет. Руки еще не дошли. Видишь что творится? - он кивнул на загромождавшие стол папки. - Выяснил обстоятельства убийства?

Все установленное можно было изложить в нескольких фразах. По словам Филимонова, которые подтверждались сотрудниками нашего поста наружного наблюдения, он отправился на свадьбу в начале пятова, почти за два часа до конца рабочего дня. Кухарка Глазукова ушла домой на час раньше. Таким образом, после четырех член союза хоругвеносцев оставался дома один и чем-то занимался в своей мастерской (кажется, вставлял выпавший бриллиант в кольцо, которое накануне принесла ему старая клиентка - жившая неподалеку чиновница).

Опрошенные Павлом Суховым старший поста наружного наблюдения агент первого разряда Прозоров и его напарник агент третьего разряда Синельников показали, что минут через пятнадцать - двадцать после ухода приказчика к Глазукову приехали на извозчике старик и пожилая женщина. Старик высокого роста, худощавый, с тростью. На нем было летнее однобортное пальто с закрытой застежкой и бархатным черным воротником и коричневая фетровая шляпа. Спутница его, похоже из мещанок, без каких-либо характерных примет, щеголяла в белой батистовой блузе и длинном, до пят, платье без рукавов, какие носили в Замоскворечье лет шесть-восемь назад. Старик как-то навещал Глазукова. Женщина же со времени установления нами поста наблюдения появилась здесь впервые. Пробыли они в доме около получаса, а потом уехали в поджидавшей их пролетке, причем Глазуков проводил их до извозчика и даже подсадил даму. Затем его навестили мастеровой с сыном, которые сбывали через лавку зажигалки собственного производства. Эти пробыли несколько минут. А вскоре после того, как Проворов отпустил напарника домой пообедать перед самым закрытием лавки, он заметил подошедшего со стороны Большого Бронного проезда брюнета с бородкой и усами, лет двадцати - двадцати пяти. По одежде его можно было принять за студента института гражданских инженеров темно-зеленая форменная куртка с малиновыми выпушками, такая же фуражка с бархатным околышем, заправленные в сапоги диагоналевые брюки. В правой руке он держал что-то вроде коричневого портфеля или маленького саквояжа. Этого молодого человека Прозоров раньше у Глазукова не видел. Студент, словно прогуливаясь, прошелся вдоль переулка, миновав дом Глазукова. Затем, так же не спеша, вернулся и позвонил. Ювелир тотчас же отворил ему и пропустил в прихожую. Этот посетитель пробыл дольше предыдущих - около часа - и ушел непосредственно перед возвращением с обеда Синельникова. Покинув дом ювелира, студент быстрым шагом направился к Большому Бронному проезду, настолько быстрым, что Прозоров, заподозрив что-то неладное, даже пожалел, что нет Синельникова и нельзя проследить за ним. ("Трое суток ареста за нарушение порядка несения службы, - коротко сказал Ермаш. - Обоим".).

Глазуков посетителя не провожал. Студент сам закрыл за собой дверь.

Примерно через полчаса после ухода студента к ювелиру наведался, как выяснилось, одолжить свечей его сосед Петельников. Он несколько раз звонил в дверь, но ему не открыли. Решив, что Глазукова нет дома, ушел. Вернулся через полтора часа, но ему снова не открыли дверь. Свет в окнах не горел. Больше у дома члена союза хоругвеносцев до утра следующего дня никто не появлялся.

Из всего этого следовало, что Глазукова убили приблизительно в половине седьмого вечера, что совпадало с заключением судебно-медицинской экспертизы: "заполошенный медик" все-таки внял моему настойчивому совету и в тот же день представил все необходимые документы.

Когда Глазукову звонил сосед, того уже не было в живых. Не вызывало также никаких сомнений, что убийство совершил человек, который пришел к ювелиру перед закрытием лавки.

Все это было ясно.

Но уже в самом начале дознания выяснилось одно странное обстоятельство, в котором мы так и не смогли толком разобраться.

Опрашивали соседей Глазукова - было опрошено около пятидесяти человек, - мы наткнулись на портного Семенюка, который уже лет десять снимал маленькую квартиру в доме на противоположной стороне переулка, наискосок от ювелира.

Около семи часов вечера Семенюк, поливавший цветы, которые стояли у него на подоконниках окон, выходивших в переулок, заметил, как от Глазукова вышел какой-то человек. По времени им мог быть только убийца ювелира, а Семенюк категорически утверждал, что цветы он поливал именно в это время не раньше и не позже. ("Цветы, граждане-товарищи, не люди какие: по божеским установлениям живут, к порядку приучены. Вянут они без порядка. Для них что старый строй, что новый, а, будь любезен, полей в положенное время, без запоздания. Потому и говорю: семь часов пополудни было...")

Портной довольно подробно описал внешность незнакомца, особенно его платье. И то и другое во многом не совпадало со свидетельством Прозорова.

По показаниям Семенюка, человек, который вышел из дома Глазукова, был одет не в тужурку института гражданских инженеров, а в темный шевиотовый френч с надстроченными карманами с большими клапанами, какие носили во время германской войны земгусары, то есть сотрудники союза земств и городов. Пояс на этом земгусарском френче был тоже шевиотовый с костяной пряжкой. Из кости и пуговицы. Костюм дополняли офицерские серовато-синие шаровары и черные хромовые сапоги на высоких каблуках.

На осторожный вопрос Павла Сухова, не ошибся ли он, Семенюк развел руками:

"Обмишулиться всякий могет, да только не в своем деле, гражданин-товарищ. В своем деле не обмишулишься, потому как свое".

"Всякое бывает".

"Всякое, да не всякое. Я ж не в учении. Я ж четверть века портняжу. И пальцы портняжьи, и зад, извините за невежество, и глаз. Увижу, к примеру, кого - как личность определяю? По одеже. Вы как скажете? "Гражданин-господин из бывших гуляет". А я: "Визитка цвета маренго променад совершают". Или: "Редингот от Либермана шествует". Или: "Однобортный сюртук с черным французским шелком за терракотовой юбкой со вшитыми карманами ухлестывают". Ремесло завсегда ремесло..."

Семенюк сказал, что "шевиотовый земгусарский френч" "смотрелся" не на двадцать - двадцать пять, а на все тридцать годков, ну, может, малость поменьше. Усы "френч", верно, носил при себе, английские, щеточкой. А вот бородки на "френче" не было. Бритый подбородок был у "френча".

Не менее важным в показаниях портного являлось утверждение, что человека, вышедшего от Глазукова, он видел и раньше.

"Где?" - спросил Сухов.

"А здеся".

"Где "здесь"?"

"На Козихе, где ж еще? Впервой заприметил его в чайной Общества трезвости, что на Патриарших прудах. Сидел он вместях с "солдатскими шароварами в вытяжных сапогах" да кипяточком баловался".

"И еще раз видели?"

"И еще. Вдругорядь в переулке его заприметил. Вон у той тумбы стоял. Курил и с каким-то пацаном разговаривал".

"Одет был так же?"

"Не. Шаровары и сапоги, как и тогда, а замест земгусарского френча китель офицерский. Без погонов, понятно, потому как погоны еще в семнадцатом отменены".

"А борода на "кителе" была?"

"Не".

"Одни усы?"

"Не".

"Что "не"?"

"И усов не было".

"Как не было?!"

"А вот так, товарищ милицейский. Ни бороды, ни усов".

"Вы уверены?"

Портной обиделся:

"А я когда не уверен, языком не болтаю".

"Но, посудите сами, куда же он мог деть усы? В карман сунул, что ли?"

"Не могу знать".

"Ерунда же получается".

"Может, и ерунда, а только бритый "китель" был. Как есть бритый".

"Люди бывают похожими".

Портной не возражал.

"Так, может, обознались? Одного за другого приняли?"

"Но, не обознался".

"Но как же тогда все это объяснить? - пытался свести концы с концами Сухов. - Усы-то за два-три дня не вырастают. Сами знаете".

"А чего не знать? Премудрость не велика".

"Ну так как же?"

Портной только кряхтел и стоял на своем: за несколько дней до того, как он увидел незнакомца выходящим от Глазукова, у того не было ни усов, ни бороды.

Ни объяснить, ни отбросить показания Семенюка я не мог. Но Ермаш, считавший, что если в жизни и бывают загадки, то только потому, что их придумывают, подошел к делу достаточно прозаически:

- Небось твой Семенюк за воротник закладывает?

Действительно, по отзывам соседей, портной был горьким пьяницей. Трезвым его видели редко, разве что в церкви. Не "просыхал" он и всю последнюю неделю.

- И до белой горячки допивался? - полюбопытствовал Ермаш.

Такое тоже случалось. Дважды.

- Так чего ты себе и мне голову морочишь? С пьяницы какой спрос? Мой крестный говорил: "Выпьешь рюмку-другую да и слушаешь - то ли корова рычит, то ли в животе бурчит..." - Он засмеялся. - Нет, Косачевский, у таких глаза вразбежку, а мозги набекрень. Он не то что усы, а "Ивана Великого" не приметит. Есть у тебя показания Прозорова? Есть. Может, еще кто его видел? А портного этого оставь - запутает. Как был убит Глазуков?

Тут было все более или менее ясным.

Никаких следов борьбы в прихожей у Глазукова не обнаружили. Похоже, ювелир принял убийцу за обычного клиента. Возможно, знал его раньше. Во всяком случае, Глазуков провел молодого человека в контору, где между ними состоялся какой-то разговор (ювелир сидел в кресле). Во время этого разговора убийца неожиданно нанес сильный удар кинжалом. Когда смертельно раненный Глазуков сполз на пол, тот, видимо, не уверенный, что хозяин лавки убит, выстрелил в него в упор через квадратную диванную подушечку - такие на Украине называют "думками". Затем он вынул у Глазукова из кармана халата связку ключей, прошел в спальню, открыл сейф, переложил все находившиеся в нем драгоценности к себе в портфель или саквояж, вымыл руки и преспокойно покинул дом ювелира.

- Кажется, и пулю и гильзу кашли?

- Совершенно верно.

- Какому-нибудь оружейнику показывали?

- Показывали. Пуля с закругленной верхушкой. Такие употребляются и для браунинга, и для маузера, и для кольта. Кроме того...

- Калибр? - прервал Ермаш.

- Вот тут одна зацепочка. Оружейник считает, что девятимиллиметровый патрон использован для пистолета меньшего калибра, возможно браунинга калибра семь и шестьдесят пять. Уж очень вытянута пуля, да и отпечатались на ней не только поля, но и дно нарезов ствола.

- Это тебе ни черта не даст, - сказал Ермаш.

- Почему?

- Толком не налажен выпуск патронов ни для револьверов, ни для пистолетов. Винтовочные вовсю гонят, а эти - нет. Патронами другого калибра, как правило, и у нас, и в МЧК пользуются. По этому признаку можешь и меня заподозрить. Вот, полюбуйся. - Он выдвинул ящик и высыпал на стол пригоршню лоснящихся от густой смазки патронов. - Видишь? В свой кольт вгоняю. - Он смахнул патроны в ящик письменного стола, брезгливо вытер испачканную смазкой ладонь носовым платком, помолчал. - Ты почему считаешь, что он только один сейф открывал? Потому, что ничего не взял из другого?

- Не только.

- А что еще?

- Кровь. На том сейфе, что в спальне, мазки крови на дверце. И на ручке кровь. А на другом - ни пятнышка. Да и лежало в нем, по словам Филимонова, все в прежнем порядке...

- Выходит, знал где искать?

- Выходит, знал. И где искать, и что искать. Да и когда убивать, тоже знал. Конец дня, Филимонов на свадьбе, один из наших людей ушел обедать...

- Предполагаешь, он знал, что мы наблюдаем за домом Глазукова?

- Во всяком случае, не исключаю этого.

- Действовал хладнокровно. Не торопился.

- Перед уходом даже руки в спальне вымыл. У Глазукова там шкаф-рукомойник стоит...

- Как с отпечатками пальцев?

- Бесцветных нет, а отпечатки окровавленных пальцев имеются, но плохие, смазанные. А где несмазанные, там такой густой слой крови, что папиллярных узоров не различишь.

- Ни одного годного для сличения?

- Ни одного.

- Ищейку привозили?

- Попусту. Следа не взяла. То ли нюхательный табак, то ли еще какая пакость.

- М-да-а, - протянул Ермаш. - С какой же стороны собираешься приступить?

- Со всех четырех, - сказал я.

Но Ермаш шутки не принял. Он был настроен более чем серьезно и хотел получить исчерпывающее представление о том, о чем не могли пока получить такого представления ни я, ни Борин.

- Как считаешь, не Кустарь ли здесь расстарался?

- Да нет, пожалуй. Не похоже.

- Ну, мог не сам, через кого-либо.

- Проверим, конечно, но не похоже, - повторил я.

- А какие еще возможны версии?

- Версий-то предостаточно. Возьми хотя бы Корейшу.

- Корейша?

- Я тебе о нем говорил в связи с ограблением Харьковского музея.

- Махновец?

- Да, организатор "Тайного союза богоборцев". Его друзья в семнадцатом храм Христа Спасителя взрывать собирались...

- Ну как же, помню. Твой однокашник. Ты с ним в Гуляйполе встречался.

- Вот-вот. Пожалуйста - готовая версия. Ведь целый ряд вещей, которые находились после ограбления поезда у Корейши и предназначались им для Всемирного храма искусства, вдруг оказались у Глазукова. Как? Почему? Каким образом? Неизвестно. Может, после убийства ювелира они вновь вернулись к Корейше... Так что предположений хватает. Будем проверять.

Ермаш старался ничего не упустить из того, что имело или могло иметь отношение к убийству Глазукова, и все-таки у меня создалось впечатление, что события, которые произошли в 1919 году в Екатеринбурге и Омске, его интересовали значительно больше. Мне тоже казалось, что документы, присланные из Екатеринбурга агентом первого разряда Ягудаевым, многое проясняют и еще больше смогут нам дать, когда их прокомментирует Елена Эгерт.

Я не сомневался, что бесславно закончивший в Екатеринбурге свою филерскую карьеру старший инструктор осведомительного отдела Омского управления государственной охраны Горлов, к своему несчастью, стоял на правильном пути. Серьги-каскады, которыми потрясла избранное омское общество любовница коменданта колчаковской столицы Ясинская, безусловно, принадлежали "Алмазному фонду", куда были пожертвованы госпожой Бобровой-Новгородской. Опознав их, старуха не ошиблась, как в дальнейшем пытался уверить директора департамента милиции непосредственный начальник покойного Горлова Светозаров, поставленный перед дилеммой: или истина, или карьера.

Именно поэтому Горлова и подругу Ясинской - Лерер, на молчаливость которой, видимо, не рассчитывали, постарались в Екатеринбурге убрать. И устроил "несчастный случай" на железнодорожной станции не кто иной, конечно, как начальник Екатеринбургского отделения контрразведки Винокуров. Он же, посулив излишне ретивому начальнику Омского управления государственной охраны Светозарову дружбу всесильного коменданта Омска генерала Волкова и связанное с этим повышение по службе, подбросил тому на выбор две весьма удобные версии. По одной расхитителем сокровищ был Галицкий (ищи ветра в поле!), по другой - бывший однополчанин начальника Екатеринбургской контрразведки Олег Григорьевич Мессмер, у которого Винокуров в тысяча девятьсот двенадцатом году похитил и увез в Варшаву невесту.

Не знаю, чем страдал в своей жизни приятель Олега Мессмера, но, во всяком случае, не избытком совести.

С Екатеринбургом была налажена вполне приличная телеграфная связь, поэтому еще до убийства Глазукова я переговорил по прямому проводу с Ягудаевым, поручив ему собрать дополнительные сведения о деятельности группы Галицкого на Урале и в Сибири, а также о судьбе всех лиц, причастных к истории с серьгами-каскадами.

Как выяснилось, Ягудаев к тому времени уже располагал кое-какими новыми данными. Некоторые сведения о Винокурове я получил от Хвощикова.

- Генерал Волков эмигрировал? - спросил Ермаш.

- Покуда точно не установлено. Есть сведения, что убит в бою год Олонками в декабре девятнадцатого.

- А Винокуров?

- Вместе с Гришиным-Алмазовым был послан Колчаком через линию фронта с заданием к Деникину. Оба добрались благополучно. Когда Гришина-Алмазова назначили комендантом Одессы, Винокуров был там начальником контрразведки. Дальнейшая судьба неизвестна.

- Как он вообще на Урале оказался?

- Его в семнадцатом прикомандировали к Академии Генерального штаба. Вместе с академией он и прибыл в Екатеринбург. А при эвакуации наших из города летом восемнадцатого, разумеется, остался.

- Об Олеге Мессмере какие-либо документы сохранились? Светозаров его арестовывал или нет?

- Арестовал и этапировал в Омск. Три месяца в тюрьме держал.

- Потом выпустил?

- Нет. Ягудаев раскопал в архивах уведомление тюремной администрации вице-директору департамента милиции - Мессмер скончался в камере после ночного допроса якобы от разрыва сердца. А знаешь, кто был к тому времени вице-директором?

- Ну-ну?..

- Светозаров...

Ермаш усмехнулся:

- Не зазря же его Винокуров уверял, что с Волковым ссориться не след. Сразу же тебе и награда - продвижение по службе. Ну а пенсию-то хоть назначили семье того филера, что все это дело раскопал?

- Нет. Единовременное вспомоществование выплатили, а в пенсионе отказали.

- Чего так?

- "Стесненное финансовое положение правительства"... Вдова лично к Колчаку обращалась - все равно отказ. Но хоронили на казенный счет... Правда, по второму разряду.

- И то слава богу, - сказал Ермаш. - Ты когда собираешься допрашивать Эгерт?

- Сейчас. Ее уже доставили в Центророзыск.

- На что-нибудь рассчитываешь?

- На многое.

- Ну, ты у нас известный оптимист, - улыбнулся Ермаш. - А впрочем... Используя все эти факты, из нее, пожалуй, можно кое-что и вытянуть. С перекрутинкой баба... Все красивые бабы с перекрутинкой. И не глупа. Как считаешь?

- На это я тебе уже после допроса отвечу.

Ермаш угадал: Эгерт действительно оказалась неглупой бабой. И с перекрутинкой...

Но главным в ней было все-таки другое.

II

За два месяца пребывания в 1912 году в камере Таганской тюрьмы я проглотил массу книг, в том числе "Историю культуры" Липперта. Фундаментальный немец обрушил на мою голову такой мощный поток фактов из прошлого человечества, что в нем потонуло все, даже мысль о предстоящей виселице. Но виселицы я избежал, и моя память которая всегда напоминала то ли лоток коробейника, то ли мусорный ящик, обогатилась массой любопытнейших вещей.

Липперт утверждал, что, вопреки общепринятому мнению, украшения появились у наших предков значительно раньше, чем одежда. Первый франт среди пещерных жителей вначале вставил себе в нос каменное кольцо, я уж только затем обернул свои чресла медвежьей шкурой. Более того, писал Липперт, сама одежда отчасти не столько дань необходимости, сколько неуемному желанию украсить себя. Мы знаем, писал он, немало народов, которые не носили никакой одежды, но ни один из них не обходился без украшений.

И вот после очередного допроса, когда мы со следователем сидели недовольные друг другом и молча курили, я, чтобы разрядить обстановку, заговорил об этой гипотезе. К моему глубочайшему удивлению, следователь, прирожденный неудачник с тусклыми глазами старой, всем надоевшей собаки, которая постоянно озирается, пытаясь угадать кто и с какой стороны пнет ее в очередной раз сапогом, так заинтересовался Липпертом, будто это был не ученый, а один из руководителей вооруженного восстания девятьсот пятого года.

"Как, говорите? Липперт? Надо бы записать для памяти. Инстинкт украшательства... Весьма справедливая мысль. Особо для россиян".

Я спросил, почему он решил выделить наше любезное отечество.

"Ну как же? Папуасы мы с вами, Леонид Борисович, дикари, не в обиду будь нам сказано, - живо откликнулся он. - Да и какой с нас спрос? Всего-то полсотни лет, как с рабством расстались, да и расстались ли? Где уж за европейцами поспешать. Человечинку не едим, верно. А так как есть папуасы. Вот и украшаем себя чем поярче, лишь бы сверкало да глаза жмурило. Кто несостоятельней - гувернеров, устриц, вина для украшения из-за границы выписывает. Кто победней - сапогами со скрипом обзаводится и волосья лампадным маслом смазывает. Мы в мундирах щеголяем, при орденах да эполетах. Вы тоже чего бы поярче выискиваете. Лассаля, Маркса, Прудона читаете. Прогресс, эволюция, революция, идейки всякие, баррикады, прокламации, "весь мир насилья мы разрушим...". Куда как красиво!

О русских дамах и не говорю - никак не придумают, чем бы себя разукрасить. И туалеты им подавай, и эманципацию, и любовь свободную, и в губернаторов стрелять разреши... Чего улыбаетесь? Какой уж тут смех! Причесалась такая вот папуаска перед зеркалом, припудрила носик и разрядила свой браунинг в старичка генерала. Чего, дескать, за красивую идею не сделаешь? В цивилизованной стране с ней бы не церемонились. А у нас? Преступница? Кто преступница? Она преступница? "Нет, господа присяжные заседатели, - говорят адвокаты, - перед вами не преступница, а украшение нашего общества. Перед вами, господа присяжные заседатели, современная Жанна д'Арк!" Ну а тем-то что, в держимордах ходить? С какой стати? Тоже желают перед любезнейшей публикой передовыми взглядами покрасоваться. Вот и выносят оправдательный вердикт: признать-де русскую папуаску французской Жанной д'Арк.

А тут уж и другая Жанна к браунингу примеряется, под фасон да под цвет платья подбирает... Пиф-паф! - и сразу же в украшение общества. Чего ж не побаловаться? А уж генерала она для себя отыщет. Генералами наша Папуасия всегда богата была. На всех Жанн хватало...

Вот так, Леонид Борисович, - закончил он свою филиппику, - все с украшений началось, все украшениями и кончится... Инстинкт. Остроумнейший человек был ваш Липперт. Его бы к нам в Россию..."

"Шефом жандармского корпуса?"

"Могли бы и в председатели Государственной думы определить. Там тоже, видно, без варягов не обойтись..." И спросил: "Показания давать будете?"

"Зачем? Для украшения вашего послужного списка или чтобы виселицу собой украсить?"

"Тоже верно, - согласился он. - На кой ляд вам показания давать!"

Чувствовалось, что возвращаться домой ему так же не хотелось, как и мне в камеру. Как-то мельком я видел его жену, решительную даму с поджатыми губами и гусарскими усиками под тонким носом. Не знаю, что именно украшало его жизнь, но только не она...

Представив себе задушевную беседу немецкого ученого и русского жандармского офицера о роли украшений у дикарей и цивилизованных народов, я, видимо, улыбнулся, потому что блестевшие от сдерживаемых слез глаза Елены Эгерт мгновенно просохли и она, будто камень, бросила в меня настороженный взгляд.

Пожалуй, Липперта все-таки забавней было бы свести не с моим бывшим следователем, который придавал вопросу об украшениях, я бы сказал, несколько жандармский колорит, а с Эгерт. Во всяком случае, от знакомства с ней он бы получил большее удовольствие.

Насколько я мог судить, Эгерт действительно была красива и понимала толк в украшениях.

К концу гражданской воины русские женщины, в том числе и тургеневские, значительно изменили свой традиционный облик. Виной тому были и копоть горевших повсюду родовых дворянских усадеб, и отсутствие воды в городских водопроводах, и астрономические цены на мыло, и то, что поэтические шелка превратились в вульгарную мануфактуру.

Привередничать с туалетами не приходилось, и блоковские незнакомки научились обходиться шляпками из ломберного сукна, платьями из гардин и дырявой обувью, зашнурованной веревочками, выкрошенными в фиолетовый цвет чернилами.

Как ни странно, но Эгерт все эти неприятности военного быта не коснулись. Она напоминала довоенного ангела, который пересидел год-другой на небе, затем спустился на землю и, заглянув мимоходом на Сухаревку, где обменял крылья на французскую косметику, украсил наконец своим присутствием мой кабинет.

Одного взгляда на эту женщину было достаточно, чтобы понять, насколько могуч в ней воспетый Липпертом инстинкт. В ней все предназначалось для украшения: лицо, осанка, жесты и даже умение рассказывать на допросе о некоторых щекотливых фактах из собственной биографии.

В общем-то весьма банальная история отношений с Олегом Мессмером, Винокуровым, а затем Галицким приобретала в ее трактовке неповторимый аромат романтики, красоту кружевного изящества чувств, самоотреченности и чего-то еще, трудноуловимого, непонятного, может быть, и вовсе не существовавшего, но тем не менее щекочущего нервы и вызывающего умиление.

Впрочем, она не столько трактовала факты, сколько воображала их, прибегая в необходимых, по ее мнению, случаях к привычной помощи пудры, румян и помады.

Следует признать, что получалось у нее все это весьма неплохо.

К своему удивлению, я узнал, что Эгерт не только любила некогда Олега Мессмера, но любит его до сих пор и будет любить до конца жизни. Любовью к нему вызван и ее побег из-под венца вместе с Винокуровым.

Не искушенный в казуистике бедняга Хвощиков, который протоколировал показания Эгерт, именно в этом месте оставил на бумаге жирную кляксу.

- Но согласитесь, Елена Петровна...

Она была со мной согласна: все сказанное ею могло восприниматься лишь как парадокс. Но в конце концов, вся человеческая жизнь - это цепочка парадоксов, а чтобы судить о чем-либо, надо знать. И знать не то, что лежит на поверхности, а то, что скрыто в глубине.

Олег Григорьевич Мессмер и Василий Григорьевич внешне были очень похожи. И тем не менее трудно найти людей, более несхожих по характеру, идеалам, устремлениям.

Олега Мессмера судьба предназначала для служения богу. Он это понимал с детства. Но в семье Мессмеров для детей существовал лишь один путь - военная карьера: кадетский корпус, юнкерское училище, служба в гвардии...

Елена Эгерт встретилась с Олегом Мессмером в году и сразу же беззаветно полюбила его. К сожалению, он ей ответил тем же. К сожалению - потому что именно тогда, после длительной душевной борьбы, вопреки отцу и брату, он принял безоговорочное решение уйти в монастырь и посвятить остаток своей жизни богу.

Любовь по своей сути эгоистична, и Елене стоило немало усилий отказаться от счастья и помочь Олегу Мессмеру преодолеть собственную слабость.

Винокуров...

Если бы он знал, какая жалкая роль ему тогда отводилась... Ведь ей было все равно кто. На месте Винокурова мог оказаться первый встречный. Да, собственно, он таковым и был - первым встречным. Их ничто не связывало - ни до, ни после... Она тогда бежала от себя, от своей любви, которая могла навеки искалечить жизнь Олега Григорьевича Мессмера.

Искупительная жертва. Принеся ее, чувствуешь себя чище, добрей, ближе к богу.

Давно это произошло, а порой кажется, что только вчера. Нетрудно себе представить, какой скандал вызвал ее поступок в обществе. Ведь каждый все воспринимает в меру своей испорченности. Впрочем, Олег Григорьевич и тот не сразу ее понял. Но все-таки понял.

Глупо, конечно, откровенничать с человеком, которого видишь впервые, но зато и легче, чем с кем-нибудь из близких. И если уж зашла речь об Олеге Григорьевиче... Что ж, ей скрывать нечего, хотя она никак не может понять, почему ею интересуется сыскная милиция.

Еще очаровательней выглядела ее связь с Галицким. Здесь Елена Эгерт представала уже не в образе героини, самоотверженно отказавшейся во имя высших идеалов от счастья своей великой неземной любви, а в обаятельном облике снисходительной и терпеливой матери, помогающей обессиленному страстями сыну вновь обрести в этом сложном, противоречивом мире душевный покой, гармонию, веру в людей и бога.

Мальчик влюбился в нее. Но дело не в этом. Вернее, не только в этом. Оказывается, командир анархистского партизанского отряда "Смерть мировому капиталу!", как и многие, лишенные в детстве родительского внимания и теплоты (а это было именно так, она хорошо знала в Тобольске семью Галицких), был склонен к крайностям. Вспыльчивый и взбалмошный, он иной раз совершал жестокие поступки, которых впоследствии сам же стыдился. Ее долг заключался в том, чтобы оказать ему помощь.

...Когда протокол украсился в третий раз кляксой, я понял, что пора наконец Хвощикова пожалеть, и задал Эгерт вопрос: навещала ли она Олега Мессмера в монастыре? Разумеется. Она там неоднократно бывала - и одна, и с его родственниками.

- Вы поддерживали отношения с Мессмерами?

- Люди, которые были дороги Олегу Григорьевичу, были дороги и мне. Это так естественно.

- А когда вы последний раз посетили Валаам?

Эгерт с ответом не торопилась. Она понимала, что это уже похоже на начало настоящего допроса.

- Года два назад.

- А точнее?

- Кажется, в марте восемнадцатого года. Да, в марте восемнадцатого.

- Так давно?! - поразился я, всем своим видом давая понять, что великая любовь, о которой она рассказывала, с подобным ответом как-то не согласуется.

- Видите ли... Олег Григорьевич в марте восемнадцатого покинул монастырь.

- Совсем? - еще более удивился я.

- Уверена, что нет, но пока на Валаам он не возвращался. Он тогда приезжал в Москву на похороны брата, Василия Григорьевича.

- Казначея "Алмазного фонда"? - проявил я некоторую осведомленность, которая ей не понравилась.

Теперь Эгерт необходимо было обдумать внезапно возникшую ситуацию, а мне - не дать ей такой возможности.

- Олег Григорьевич покинул Валаам с разрешения настоятеля монастыря?

- Не знаю. Он уехал после моего возвращения в Москву.

- Но ведь вы встречались в Москве?

- Встречались...

- И в доме старика Мессмера, и на похоронах, и у вас?

- Да...

- Разве он вам ничего не говорил по этому поводу?

- Представьте себе.

- И вы не спрашивали?

- Нет.

- Странно, очень странно... А где он сейчас, в Москве?

- Нет, не в Москве.

- А где?

- Он тогда пробыл здесь неделю, а затем уехал.

- Куда? - быстро спросил я, навязывая ей ускоренный темп допроса и не давая тем самым возможности тщательно взвешивать ответы.

- В Тобольск.

- В Тобольск?!

- Его туда пригласили кузина и ее муж.

- Уваровы? - вновь проявил я осведомленность.

- Да, Уваровы.

- Зачем?

- Погостить.

Экспромт был не из удачных: 1918 год, как известно, мало подходил для такого рода поездок. Я широко и добродушно улыбнулся, давая тем самым понять, что оценил ее шутку. Улыбнулся и Хвощиков.

- А если серьезно?

- Погостить, - повторила она, и лицо ее стало почти таким же простодушным, каким оно бывало у Ермаша.

Наступившую паузу никто не торопился заполнить.

- У меня, конечно, нет никаких сомнений в вашей правдивости, Елена Петровна, - наконец сказал я. - Но согласитесь, что все выглядит... скажем, непонятно. Монах-схимник, еще не получив от отца телеграммы о смерти брата (мы проверяли), но зато побеседовав с тремя неожиданными посетителями, - для сведения Эгерт сообщил я, - поспешно выезжает в Москву на похороны брата, забыв спросить на это разрешение настоятеля монастыря. Ладно, допустим, его мучили предчувствия или он обладал даром предвидения, а в согласии настоятеля он не сомневался. Но ведь потом количество странностей не уменьшается, а возрастает.

- Вы находите? - любезно спросила Эгерт, и я испугался, как бы на протоколе не появилась четвертая клякса. Но за время допроса Хвощиков несколько пообмялся.

- Увы, нахожу. Похоронив брата, который застрелился при хорошо известных всем нам обстоятельствах, - мимоходом ввернул я, - он не остается утешить несчастного старика отца, что было бы, конечно, вполне естественным. Не стремится он задержаться в Москве и ради любимой женщины - я имею в виду вас, Елена Петровна. Более того, он начисто забывает даже про монастырь и совсем не торопится в скит спасать свою душу. Но зато у него возникает непреодолимое желание немедленно отправиться в Тобольск и погостить там у двоюродной сестры, с которой раньше почти не поддерживал никаких отношений... Странно, не правда ли?

Мне было любопытно, как она выкрутится. Эгерт сделала это с присущими ей изяществом и непосредственностью.

- Действительно странно, - поразмыслив, сказала она. - Вы совершенно правы. Но, наверное, у Олега Григорьевича были на это какие-то свои соображения. Как вы думаете?

Не знаю, кем была Эгерт, но только не папуаской: уж слишком хорошо был приспособлен ее ум к самым неожиданным ситуациям. На сидевшем против меня ангеле негде было ставить пробы. По сравнению с ней и Олег Мессмер и Галицкий были, конечно, щенками.

- И сколько же Олег Григорьевич пробыл тогда в Тобольске?

- Не знаю.

- Вы от него не получали оттуда никаких вестей? И сами не писали?

Эгерт на мгновение запнулась. "Нет" перечеркивало весь ее красивый рассказ об отношении к Олегу Мессмеру. "Да" вынуждало к каким-то объяснениям.

- Он мне писал, конечно. Но сами понимаете, условия гражданской войны... И я ему писала...

- За два года никаких вестей?

- Нет, почему же. Вскоре после его приезда в Тобольск я получила от него письмо. Оно очень долго шло...

- И о чем же он писал?

- Да, пожалуй, ни о чем заслуживающем внимания. Обычное письмо, адресованное близкому человеку. Содержание подобных писем передать очень трудно. Как будто ничего особенного, и в то же время каждая строка наполнена содержанием - настроением, чувствами, мыслями... Вы меня понимаете, такие письма на своем веку писал и получал каждый.

Изящные ручки Елены Эгерт вновь пытались выхватить у меня нить нашей беседы и завладеть ею.

- Простите, Елена Петровна, а о своих планах Олег Григорьевич писал вам?

- Что вы имеете в виду?

- Сколько он собирался гостить в Тобольске? Неделю? Месяц? Год?

Эгерт улыбнулась, но в ее улыбке ощущалась грусть человека, который еще живет воспоминаниями об утраченной любви, о принесенной во имя ее великой жертве.

- Я так поняла из письма, что он собирается в ближайшие дни уезжать.

- Куда?

- В Москву, а затем возвращаться на Валаам в Преображенский монастырь.

- А из Алапаевска вы писем не получали?

- Простите?..

- Я спрашиваю: из Алапаевска вы письма получали или нет?

- У меня там никогда не было знакомых.

- Но там весной и летом восемнадцатого года находился Олег Григорьевич Мессмер, он же монах Афанасий.

- Вы в этом уверены?

- Уверен, Елена Петровна.

- Чем же он там занимался?

- Об этом вы знаете лучше меня, но я готов освежить вашу память.

В лице Эгерт ощущалась настороженность. Но я бы не сказал, что она потрясена сведениями, которыми я располагаю. Отнюдь нет. И если ее что-то потревожило за время нашей беседы, то нечто иное.

- Итак, я вас слушаю, - напомнила она. - Вы что-то хотели рассказать об... Алапаевске. Я не ошиблась, об Алапаевске?

Ангел наглел на глазах и, наглея, несколько переигрывал. Впрочем, возможно, Эгерт хотела вывести меня из состояния равновесия и заставить сделать глупость. В этом случае она была не так уж далека от цели.

- Вы не ошиблись, Елена Петровна, - проникновенно сказал я, удивляясь собственному терпению и любезно улыбаясь. - Дело в том, что покровительница вашего отца и ваша благодетельница, сестра царицы, Елизавета Федоровна, в восемнадцатом году некоторое время находилась в Алапаевске. Ее туда выслали из Екатеринбурга, где была царская семья.

- Да, мне кто-то говорил об этом, - равнодушно заметила Эгерт. - Не помню кто, но говорили. Кажется, в этом городке она и погибла.

- Совершенно верно. Так вот, после того как Елизавету Федоровну привезли в Алапаевск, там вскоре оказался и Олег Григорьевич Мессмер. Как видите, он не очень долго злоупотреблял радушием своих тобольских хозяев. И привела его в Алапаевск не тяга к перемене мест. Следует отдать ему должное, что он потратил немало усилий на то, чтобы организовать побег Елизаветы Федоровны из Алапаевска. Неподходящее занятие для великосхимника, весьма далекого от политики и политических страстей. Но будем считать, что в наше время все в какой-то степени приобщены к политике, даже те, кто отрекся от мирских соблазнов и посвятил свою жизнь служению богу. Олег Григорьевич в Алапаевске несколько раз встречался с Елизаветой Федоровной и великим князем Сергеем Михайловичем, передавал им деньги, пытался подкупить охрану. Затем, после смерти Елизаветы Федоровны...

- Убийства, - не удержалась она.

- Скажем так: смертной казни. Итак, после казни великих князей и княгинь монах Афанасий активно участвует в розыске трупов расстрелянных и занимается переправкой гроба Елизаветы Федоровны на территорию Китая. Более того, есть данные, что он финансирует предполагаемую перевозку останков сестры царицы в Иерусалим.

- Но почему я должна была обо всем этом знать?

- Существует такое понятие, как логика, Елена Петровна. Елизавета Федоровна оказывала покровительство вашей семье, а здесь вы довольно долго и весьма красочно рассказывали нам о своих отношениях с Олегом Григорьевичем Мессмером. Вот и будем исходить из этого. Так вот, в марте восемнадцатого года вы, оставив в Москве другого близкого вам человека, Галицкого, вместе с женой члена "Алмазного фонда" и в сопровождении некоего господина отправляетесь на Валаам навестить Олега Григорьевича. Вскоре после вашего визита великосхимник, не покидавший Валаам шесть лет, оказывается в Москве, а затем в Алапаевске, где активно включается в политическую авантюру. Причем, заметьте, обеспокоен он судьбой не всех представителей царской фамилии, а именно Елизаветы Федоровны. Его интересует Елизавета Федоровна, и только она одна.

Но это еще не все. Олег Григорьевич Мессмер щедро тратит в Алапаевске деньги. Очень щедро. По самым скромным подсчетам, им было тогда потрачено не менее двадцати тысяч золотом. Как вам хорошо известно, монахи не имеют и не могут иметь собственности. Кроме того, род Мессмеров никогда не отличался богатством. Их подмосковное имение давало весьма скромный доход, который отнюдь не увеличился после революции. Какой бы вы сделали на моем месте вывод?

Похоже, Эгерт не ждала такого сильного нажима и допустила промашку:

- Но ведь кто-либо мог финансировать поездку Олега Григорьевича.

- Безусловно.

- Вот видите... Но кто?

- Например, вы, Елена Петровна, - ласково сказал я, с удовлетворением отмечая, что впервые за все время допроса Эгерт слегка побледнела.

Хвощиков перестал писать, глубоко вздохнул и, приподняв голову, снизу вверх посмотрел ей в лицо. Он понимал, что мы, кажется, добрались до кульминации.

- Но у меня никогда не было ни поместья, ни счета в банке...

- Однако у вас хранились ценности монархической организации "Алмазный фонд".

- Вы имеете в виду тот чемодан, который привез ко мне на квартиру Галицкий?

- Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

- Но тот чемодан был у меня отобран чинами сыскной милиции.

Уже в самом слове "отобран" заключалась накладка: Муратову Эгерт говорила, что чемодан у нее выманили хитростью, ссылаясь на Галицкого, которому он якобы срочно потребовался. Но по ряду соображений я решил к формулировке не придираться.

- Когда у вас отобрали чемодан?

- Я точно не помню...

- По вашему собственному заявлению, заявлению Галицкого и Муратова, чемодан с ценностями "Алмазного фонда" был у вас якобы изъят в апреле восемнадцатого года, не раньше.

- Какое это имеет значение?

- Весьма существенное. Ко времени отъезда из Москвы Олега Григорьевича Мессмера ценности "Фонда" находились в полном вашем распоряжении.

- Не хочу с вами спорить. Может быть, вы тут и правы, но...

- Кто у вас отобрал чемодан с ценностями?

- Я уже вам говорила - чины московской сыскной милиции.

- Вы называли Галицкому и Муратову, если я не ошибаюсь, конкретную фамилию. Называли?

- Да.

- Чью?

- Косачевского.

- Кем он тогда был?

- Заместителем председателя Совета милиции или чем-то в этом роде. Но ведь вы мне опять не верите... Не верите?

- Не верю.

- Но почему? - с надрывом спросила она.

- Только потому, что Косачевский - это я, а мы с вами встречаемся впервые, Елена Петровна.

Кажется, залетный ангел не прочь был вновь оказаться на Сухаревке, продать там приобретенную косметику и вернуть себе крылья. Но, как утверждал умерший в прошлом году от сыпняка Артюхин, купить, что вошь убить, а продать, что блоху поймать... Впрочем, ангела уже не было. Не было и красавицы со всепоглощающим инстинктом украшательства. Их сменила надломленная, уставшая от допроса женщина.

- Так чего вы от меня хотите?

- Честного ответа на несколько вопросов, Елена Петровна.

- Спрашивайте, - сказала она и достала из своей сумочки узкую и плоскую папиросочницу, сделанную из плетеной египетской соломки, с притаившимся в углу жуком-скарабеем.

Из отчета по командировке в Петроград

инспектора бригады "Мобиль"

Центророзыска РСФСР Сухова П.В.

Утверждение гражданки Эгерт Е.П. о том, что

деньги в сумме 20 (двадцать) тысяч рублей были

предоставлены в марте 1918 г. гражданину Мессмеру

О.Г. (монах Валаамского Преображенского монастыря

Афанасий) для оказания помощи великой княгине

Елизавете Федоровне в связи с филантропическим

отношением вышеупомянутой княгини к террористу

Каляеву И.П. гражданином Жаковичем А.З., который

"всегда испытывал к Каляеву и его подвигу чувство

глубокого уважения", проверить не удалось, так как

гражданин Жакович А.З. после посещения им вместе с

Уваровой и Эгерт Афанасия в марте 18-го года уехал из

Петрограда и более туда не возвращался.

...Опрошенный мною краском товарищ Кизяков В.В.,

работавший в сентябре 1917 года вместе с Мессмером

В.Г. и Жаковичем А.3. в артиллерийском управлении

штаба Петроградского военного округа, сообщил, что

Жакович, по его словам, действительно был знаком с

Каляевым и оказывал после казни последнего его семье

материальную помощь. Однако, по мнению товарища

Кизякова Б.В., к концу 1917 года гражданин Жакович

А.3. не только не сочувствовал эсерам, но, скорее,

симпатизировал монархически настроенным офицерам,

среди которых был и его сослуживец гражданин Мессмер

В.Г., наложивший на себя руки в марте 18-го года.

...Затребованную Вами архивную справку о Каляеве

И.П. и великой княгине Елизавете Федоровне прилагаю.

Начальнику бригады "Мобиль"

Центророзыска республики

товарищу Косачевскому Л.Б.

СПРАВКА

по делу члена боевой организации партии

социалистов-революционеров Каляева И.П., осужденного

и казненного царскими сатрапами в 1905 году за

террористический акт в отношении дяди Николая II,

Московского генерал-губернатора, великого князя

Сергея Александровича.

Вышеуказанное дело слушалось 5 апреля 1905 года

в Москве, в Сенате, в здании Судебных установлений,

под председательством сенатора Дрейера с участием

сословных представителей. Обвинение поддерживал

обер-прокурор Сената Щегловитов. Защищали подсудимого

присяжные поверенные Жданов и Мандельштам.

О посещении Каляева в тюрьме после убийства

великого князя вдовой последнего судебных документов

не имеется. Однако в делах департаментов царской

полиции обнаружен рапорт директора департамента

Лопухина на имя министра внутренних дел, в котором

Лопухин сообщал, что действительно великая княгиня

Елизавета Федоровна пожелала видеть Каляева, чтобы

сказать ему, что прощает его за убийство мужа и что

сам великий князь также простил бы его. Встреча

состоялась в Пятницком полицейском доме, куда Каляев

был привезен из отдельной башни Бутырской тюрьмы, где

содержался в строжайшей изоляции.

При этом свидании великая княгиня просила

Каляева в знак того, что он не питает к ней злобы,

принять от нее крест и образок.

О посещении Каляева в тюрьме после убийства

великого князя вдовой последнего свидетельствует со

слов Каляева и его защитник, бывший присяжный

поверенный М.Л.Мандельштам, который, в частности,

цитирует в своем реферате одно из писем Каляева к

Елизавете Федоровне: "Вы сами пришли ко мне из

вражеского стана, - писал Каляев. - Я был рад, что вы

остались живы, и принимал это как благодарность. Я

был к вам сострадателен" и т.д.

Таким образом, вышеуказанный факт встречи

Каляева и Елизаветы Федоровны представляется более

чем вероятным.

Старшему инспектору бригады "Мобиль"

Центророзыска республики тов. Борину

Копия: начальнику Московского

уголовного розыска тов. Давыдову

РАПОРТ

Настоящим ставлю Вас в известность, что сегодня

вечером, около двадцати одного часа, мною и

прикомандированными к бригаде "Мобиль" сотрудниками

Московского уголовного розыска, агентами третьего

разряда товарищами Федорчуком и Вострецовым задержан

в Свиньинском переулке, недалеко от бывшего доходного

дома Оловяшникова, подозрительный гражданин, который

при задержании оказал отчаянное вооруженное

сопротивление, пытаясь произвести выстрел из личного

оружия системы "наган" и бросить гранату системы

"лимонка". Благодаря мужеству и находчивости,

проявленным товарищами Федсрчуком и Вострецовым,

подозрительный был обезоружен и доставлен в стол

приводов Московского уголовного розыска.

Задержанный гражданин оказался уроженцем

Жиздринского уезда Калужской губернии Федором

Перхотиным, известным под кличкой Кустарь.

Перхотин, подозреваемый в убийстве дантиста

Бреймана в Троицком тупике, ограблении часового

магазина Неволина по Б.Дмитровке, налете на квартиру

Макаревича в Гимназическом переулке, ограблении

ювелирной лавки Удриса по Клубной улице и других

многочисленных преступлениях, разыскивался с апреля

1917 года сыскной милицией Временного правительства,

а затем бандотделом МЧК и Московским уголовным

розыском.

После личного обыска, при котором у Перхотина

были изъяты вторая граната системы "лимонка", деньги,

золотые и серебряные вещи (см. протокол обыска),

Перхотин впредь до Вашего распоряжения помещен в КПЗ

стола приводов Московского уголовного розыска.

Агент второго разряда Б.Глумаков

Глава пятая

История четвертой кляксы

I

Борин настолько убедил меня в неизбежности ареста обложенного со всех сторон Кустаря, который обязательно должен навестить или Улиманову или Глазукова, что арест Перхотина был мною воспринят как нечто само собою разумеющееся. Кажется, это покоробило Петра Петровича. Он, естественно, ожидал, что его работа будет оценена. Но виду не подал, а только спросил:

- Допрашивать Перхотина сами будете?

- Видимо.

- Сейчас?

- А как вы считаете, Петр Петрович? - спросил я, понимая, что уже один этот вопрос доставил старику некоторое удовлетворение. Борин любил, когда я с ним советуюсь, хотя и не страдал болезненным самолюбием.

- Я бы ему дал маленько обмякнуть - так денька два-три, - усмехнулся он, оглаживая клинышек своей бородки, и рассказал мне о свидании с Кустарем. Кустарь был крайне недоволен камерой, в которую его поместили. Вернее, не столько камерой, сколько ее обитателями. "Нелюдь, - жаловался он Борину. Обмежуи да мазурики, плюгавцы да побродяги... Трава подзаборная, словом. Только один человек с поведением и есть".

"Человек с поведением" в представлении Кустаря был проворовавшийся член коллегии Главспички толстый и пожилой инженер Пятов, который обычно начинал свои показания словами: "Мне очень неудобно, что я вынужден отнимать у вас драгоценное время..."

Пятова, оттесненного сокамерниками к параше, Кустарь сразу же взял под свое покровительство, поместив на нарах рядом с собой. Под влиянием Кустаря ему даже вернули шелковые кальсоны и брюки со штрипками.

Остальные подследственные вызывали у Кустаря приблизительно такую же брезгливость, какую вызывают у чистоплотного человека клопы, тараканы, крысы и прочая нечисть.

Создавалось впечатление, что Перхотин не столько переживает сам арест, сколько обстановку, в которую попал.

Сельскому кулаку по натуре, а Кустарь таким был и остался, претила вся эта блатная шваль, несолидная, несерьезная, "без поведения", не умеющая по-настоящему ни жить, ни работать, ни грабить, ни убивать. Замест самопляса - кокаин, замест махры - опиум, замест топора - перышко... Тьфу, нелюдь!

- Слезно в другую камеру просился, - сказал Борин. - Уж так слезно!

- Обещали?

- Покуда нет.

- Что так?

- Сказал, что подождем первого допроса. Ежели заслужит, тогда можно будет и перевести. В порядке поощрения...

- Улиманову тоже арестовываем?

- Ежели у вас каких-либо особых соображений на сей счет нет, то... чего ей зря без дела болтаться? - позволил себе скудную шутку, не выходящую за пределы среднепайковой нормы, Борин и перечислил: - Укрывательство награбленного, пособничество, скупка заведомо краденого, а главное - поможет Кустаря "разговорить". Ведь она тоже... "человек с поведением".

Каких-либо "особых соображений", препятствующих аресту Улимановой, у меня, разумеется, не было. После задержания Кустаря оставлять ее на свободе представлялось не только нецелесообразным, но и несправедливым.

- Не думаете использовать ее в расследовании убийства Глазукова?

- Думать-то думаю, Леонид Борисович. Только надежда тут малая. На сей счет не обольщаюсь. Ежели она скажет, что ни сном ни духом об убийстве не ведала, поверю.

- Интуиция?

- Бог его знает, Леонид Борисович. Как изволите, так и называйте: нюхом, опытом, интуицией, психологией. А только поверю. В чем ином - нет, а в этом поверю. И ей поверю, и Кустарю. В сторонке они от этого дела стояли, да и не слышали ничего.

- Говорят, земля слухами полнится...

- Пустое, Леонид Борисович.

- Но все-таки за кого цепляться будем? За Корейшу? За Филимонова?

Он отрицательно покачал головой.

- За кухарку покойного?

- Тоже в сторонке. В наводке она не участвовала.

- Где же концы искать?

- Может быть, в дальнейших показаниях Эгерт, - как нечто само собой разумеющееся сказал Борин, - а может, Семенюка...

- Этого пьяницы? - скептически спросил я, невольно становясь на позицию Ермаша.

- Пьяница-то он пьяница, верно. Но ежели Семенюк не ошибся, отвечая на десятки других вопросов, то почему должен был ошибиться, описывая внешность, а тем паче одежду преступника?

- "Земгусарский шевиотовый френч, офицерские шаровары и черные хромовые сапоги на высоких каблуках"?

- Совершенно справедливо.

- Как же расценивать тогда показания нашего Прозорова о том, что последним посетителем Глазукова был студент в темно-зеленой куртке института гражданских инженеров, лет двадцати - двадцати пяти?

- Прозоров без года неделю службу в сыске проходит, Леонид Борисович, а Семенюк всю жизнь портняжит. Ремесло почище клейма: всегда о себе напомнит.

- Но противоречия в описании внешности убийцы.

- Бородка и усы?

- Вот именно.

- Нет так уж трудно обзавестись фальшивыми.

- А не игра ли все это воображения, Петр Петрович?

- Может, и игра. Не смею спорить, Леонид Борисович, - наклонил он голову с редеющими волосами, четко разделенными на две части косым английским пробором. - Да только гражданина, о котором говорил Семенюк, похоже, видела накануне убийства Глазукова модистка Басова. И при усах видела, и без оных...

Борин поскромничал. За прошедшее время расследование убийства Глазукова продвинулось значительно дальше, чем я думал. О Басовой я не знал.

- Тогда следует исходить из того, что убийца гримировался, опасаясь быть опознанным? Тогда он или жил на Козихе, или часто бывал там?

- А собственно, кто нам мешает предположить это? - вопросом на вопрос ответил Борин.

Эгерт вместе с Хвощиковым должны были появиться у меня минут через сорок. Это давало возможность собраться с мыслями и подготовиться к допросу.

Материалами проверки предыдущих показаний Эгерт я к тому времени еще не располагал: Сухов только выехал в Петроград, и известий от него не поступало.

Правдивость была не самой заметной чертой в характере дочери придворного парикмахера. И все-таки предыдущие ее показания особых сомнений не вызывали, хотя они являлись не столько правдой, сколько полуправдой. Я чувствовал, что в механизме довоенного ангела что-то сломалось и он не то чтобы полностью капитулировал, но потерял нечто важное в своей способности к сопротивлению и украшательству.

Да и то, что я слышал или читал о Каляеве, которого, как и Розу Штерн, всегда относил к "книжным революционерам", как-то естественно вписывалось в эту нелепую и несуразную встречу его с великой княгиней, в еще более нелепую поездку великосхимника Афанасия в Алапаевск и, наконец, в финансирование этой дурацкой затеи проэсеровски настроенным офицером Жаковичем.

Итак, будем пока исходить из того, что вояж Олега Мессмера в Алапаевск совершен не за счет "Алмазного фонда", а на личные средства поклонника Каляева господина Жаковича, который одновременно был не прочь оказать услугу и царской семье. Не аксиома, разумеется, а гипотеза, но достаточно вероятная. В том, что это рискованное поручение взял на себя Олег Мессмер, присутствовала даже некоторая логика. Мессмер хорошо знал алапаевского игумена Серафима, ценил участие Елизаветы Федоровны в судьбе сестер Эгерт, поэтому Уваровым, Жаковичу и Эгерт не так уж сложно было на него воздействовать.

Что же касается лже-Косачевского, который якобы изъял (отобрал или выманил хитростью?) у Елены чемодан с ценностями "Фонда" и тем самым толкнул несчастную на самоубийство, то эта история представлялась значительно менее правдоподобной, чем предыдущая.

Я готов был поверить в лже-Косачевского, завладевшего чемоданом.

Почему бы и нет? Авантюристов всегда хватало, а тем более в то бурное и смутное время. Я даже не сомневался, что Елена или пыталась в апреле восемнадцатого покончить жизнь самоубийством, или так добросовестно инсценировала эту попытку, что чуть было не погибла в действительности. Тут мы располагали показаниями Муратова, сестры Елены - Марии, ее мужа, наконец, опрошенного Павлом Суховым врача больницы.

Чего уж тут говорить!

Но вот в то, что изъятие лже-Косачевским чемодана с ценностями "Фонда", если подобное вообще имело место, толкнуло несчастного ангела на самоубийство, в это я мог поверить, только слушая Муратова и еще не познакомившись лично с Эгерт. Когда я получил некоторое представление о дочери придворного парикмахера, даже само предположение, что она способна из-за такого с ее точки зрения пустяка на самоубийство, могло вызвать лишь улыбку.

Собственность федерации?

Да пропади она пропадом вместе с самой федерацией, Прудоном, Бакуниным и прочими столпами анархии! Какое это имеет отношение к Елене Эгерт?

Всемирное братство, коммуны, союзы производителей? Ими что, можно подмазать губы, нарумянить щеки, припудрить носик? Нет? Тогда почему Елена Эгерт должна этим интересоваться, когда в никуда уходят годы, молодость, надежда на блестящую светскую жизнь?

Правда, в кожаном чемодане было не просто имущество федерации, принадлежавшее ранее, как объяснил ей Галицкий, монархистам из "Алмазного фонда". Там находились изделия ювелиров, способные украсить уши Елены Эгерт, ее шею, грудь, руки. Но, увы, все это было не ее, а чужое, игрушки для других, для того же старичка Муратова, видевшего вместо колье, перстней или кулонов горы динамита, винтовки, взорванные здания и мчащиеся по степи тачанки, для смешного мальчика Бори Галицкого, который пытался занять ее досуг шумными диспутами в Доме анархии и ужасно скучными сочинениями какого-то Михаила Бакунина.

Это были их игрушки, а не ее.

Ответственности за чемодан, который у нее официально изъяли официальные представители Советской власти (такими, по крайней мере, должны были выглядеть лже-Косачевский и сопровождавшие его люди), она ни перед кем не несла. Что ей угрожало? Ну, разочаровался в ней Борис Галицкий. Насколько я понял, взаимоотношения с ним не были самым главным в ее жизни, во всяком случае, из-за них она не стала бы накладывать на себя руки. Да и не разлюбил ее Галицкий, если обратился к Муратову со специальной просьбой навещать Елену в больнице.

Итак, самоубийство из-за лже-Косачевского, который завладел чемоданом с ценностями, чепуха. В эту чепуху мог поверить ослепленный любовью к Эгерт наивный Галицкий или привыкший мыслить только мировыми категориями Муратов.

Потрясение, чуть было не лишившее меня удовольствия познакомиться с сим ангелом, а Хвощикова ляпать кляксы на страницах протокола, к лже-Косачевскому прямого отношения не имело.

И в то же время между исчезновением в апреле восемнадцатого ценностей "Фонда" и покушением Эгерт на самоубийство существовала какая-то непонятная мне связь.

Какая?

Вот тут на откровенность Эгерт рассчитывать, к сожалению, не приходилось. Кажется, довоенный ангел, расставшись со своими еще не стиранными крылышками, готов был поступиться чем угодно, но только не этим. Тут находилась болевая точка, и касаться ее, ежели я хотел наладить с допрашиваемой деловой контакт, покуда не следовало.

С таким расчетом и был составлен план предстоящего допроса.

II

Вторая встреча с Эгерт произошла в менее напряженной обстановке, чем первая.

Описать, как выглядел человек, выдававший себя за Косачевского? Она, разумеется, понимает, насколько важно для розыска иметь такое описание и по мере своих возможностей готова помочь.

Лже-Косачевский, понятно, был груб, грозил ей оружием. У него был крючковатый нос (характерная примета почти всех литературных злодеев) и пронзительный взгляд бесцветных глаз.

"Врет", - твердо решил я и, рассыпавшись в благодарностях, попросил Хвощикова тщательно записать эти "крайне важные показания".

- Они вам, надеюсь, предъявляли мандаты?

Да, главный, тот, что с крючковатым носом, показывал ей свой мандат и ордер на обыск.

- Печати, подписи?

Она собственно не вчитывалась. Но как будто в мандате было все, как положено.

- Вы сами им выдали чемодан с драгоценностями?

- Нет, они не нашли его во время обыска, - сказала Эгерт, придерживаясь своей новой версии.

- Понятые при обыске присутствовали?

- Понятые?

- Ну, дворник, соседи, еще кто-нибудь?

- Нет, только они - тот, что выдавал себя за вас, и еще двое.

- Почему же вы не попросили пригласить кого-либо из домового комитета или союза квартиросъемщиков?

- Я была слишком растеряна и подавлена происходящим. Поставьте себя на мое место. Ведь это ужасно.

Что ж, все естественно, не придерешься.

- Они открывали при вас чемодан или так и увезли его закрытым?

Эгерт почувствовала подвох и заколебалась. Жулики не могли просто так забрать чемодан: они должны были прежде убедиться, что именно в этом чемодане хранятся драгоценности. Но с другой стороны, когда на квартиру в любую минуту могут нагрянуть черногвардейцы, работники ВЧК или уголовного розыска, особо задерживаться им тоже не полагалось.

Эгерт решила, что середину не зря называют золотой.

- Они открыли чемодан, - сказала она, - и быстро ознакомились с его содержимым. Чувствовалось, что торопятся.

- Содержимое они сверяли с описью драгоценностей "Алмазного фонда"?

Опять едва заметное замешательство. Чувствовалось, что ангел устал лгать, но что-то мешает ему быть откровенным даже в тех рамках, которые он сам для себя заметил.

В чем же дело?

Трудно, конечно, быть ангелом, но еще трудней вести допрос небожителя, не располагая необходимыми для такого допроса фактами.

- Мы вас слушаем, Елена Петровна.

Эгерт уже приняла какое-то решение.

- Тот, кого я считала Косачевским, - сказала она, - иногда заглядывал в бумагу. Была ли то опись драгоценностей или иной документ, судить не берусь. Я была так подавлена происходящим! Но, видимо, это была все-таки опись. Да, определенно опись. Можете так и запротоколировать, - благосклонно сказала она Хвощикову.

- Что ж, он остался доволен?

- Кто?

- Ну этот, с крючковатым носом...

Эгерт метнула в меня испытующий взгляд из-под длинных ресниц. Кажется, она почувствовала иронию.

- Как вам сказать...

- Видимо, так, как оно было в действительности, - посоветовал я, позаимствовав немного простодушия из безграничных запасов Ермаша.

- Убедившись в отсутствии некоторых вещей, главарь был явно раздосадован, - сказала Эгерт, переоценившая мою осведомленность, ибо я не имел ни малейшего представления о том, что произошло за несколько дней до описываемых ею теперь событий.

- Вон как? - сказал я, будто меня больше всего на свете интересовала реакция лже-Косачевского на пропажу, остальное же было так же хорошо известно, как самой Эгерт. - Весьма любопытно. Он сразу обратил внимание на это обстоятельство?

- Сразу. Ведь отсутствовало довольно много ценностей...

"Много" и "мало" - понятия неопределенные. Этим я и воспользовался.

- Ну, не так уж много.

- Около трети.

- Да, пожалуй, - сделав вид, что прикидываю, согласился я. Приблизительно около трети. Вы правы, Елена Петровна.

- Поэтому, если он что-либо знал о разыскиваемых им ценностях, это не могло не броситься ему в глаза, - сказала Эгерт, уже почти ощущая себя моей помощницей в разоблачении лже-Косачевского (любопытно все-таки, существовал он в действительности или нет?)

- Да, это должно было броситься ему в глаза, - снова согласился я.

Хвощиков потер указательным пальцем кончик своего носа, и его вислые большие уши налились краской. Он понимал, какую рискованную игру я сейчас веду, но не знал, чем мне помочь. "Ничего, Григорий Ксенофонтович, мысленно успокоил я его, а заодно и себя, - главное - не суетиться. Ежели не суетиться, все станет на свои места".

Несколько нейтральных, ничего не значащих вопросов, в я вновь вернулся к лже-Коеачевскому.

- Кстати, Елена Петровна, - небрежно сказал я, - он у вас спрашивал о судьбе исчезнувших из чемодана ценностей?

- Да.

- Как же вы объяснили их отсутствие?

- Я ему сказала все, как оно и было. Вы же знаете, что я не умею лгать, - поскромничала она. - Я объяснила, что Галицкий отобрал эти вещи и куда-то их унес, что он собирался их продать или заложить, чтобы достать деньги для готовящейся акции, что...

- Какой акции? - вырвалось у меня, и уши Хвощикова из розовых мгновенно стали рубиновыми. Оплошность! Заданный вопрос ставил под сомнение мою репутацию всезнающего человека. Но Эгерт то ли не обратила внимания на сказанное, то ли не придала ему особого значения.

- И что же человек, выдававший себя за Косачевского, - поспешно спросил я, - его удовлетворили ваши объяснения, он вам поверил?

- Не все ли мне равно, Леонид Борисович?

Я понимающе кивнул и попросил перечислить отобранные Галицким вещи.

Само собой понятно, что нам они известны не хуже, чем ей. Но что поделаешь, формальности приходится соблюдать. Увы, мы с ног до головы опутаны ими.

Благородный ангел готов был войти в наше положение. Он не знал наименований всех ценностей "Алмазного фонда", да и времени прошло порядочно, но в старательности отказать ему было нельзя.

Я ожидал, что перечень начнется с серег-каскадов, из-за которых погибли в Екатеринбурге агент-осведомитель Горлов и содержательница кабаре "Яик" Лерер, а в Иркутске был арестован злосчастный монах Афанасий. Но ошибся: в апреле восемнадцатого года серьги-каскады еще покоились в чемодане. Галицкий их не продавал и не закладывал. Вместе с другими ценностями "Алмазного фонда" они были присвоены лже-Косачевским. Во всяком случае, так утверждала Елена Эгерт.

Может быть, она их перепутала с какими-либо иными драгоценностями? Ведь там еще были серьги.

Да, были, но если я имею в виду серьги Фаберже в виде бриллиантовых каскадов с большими грушевидными сапфирами, то она ничего не перепутала. Ошибка исключена. Именно эти серьги она запомнила.

Почему? Что ж, она готова признаться. Это, конечно, нехорошо, но... В общем, она их примеряла перед зеркалом. Что поделаешь, женщина всегда остается женщиной. Доставала она их и в тот злосчастный день, благо они лежали в чемодане на самом верху в черном футляре с золотым тиснением. Очень изящные и красивые серьги. Похожие носила некогда мать Елены, Полина Эгерт. Но эти были, конечно, значительно дороже тех. Ни отец, ни дед Эгерт не могли бы себе позволить подобную роскошь. Самой Елене не приводилось раньше видеть таких крупных грушевидных сапфиров чистейшей воды - целое состояние. И бриллианты... Какие в них были чудесные бриллианты!

Щеки ангела зарумянились, глаза заблестели, и я, похоже, впервые безоговорочно поверил в его искренность.

Восхищаясь серьгами-каскадами, ангел ни о чем не умалчивал, не лгал, не изворачивался.

Да, любопытно было свести вместе Липперта, моего бывшего следователя и дочь придворного парикмахера. Но это было не реально. Зато, кажется, не представляло особых трудностей выяснить, что именно подразумевалось анархистами под "акцией", для которой требовалось продать или заложить часть ценностей "Алмазного фонда", а заодно попытаться уточнить список отобранных Галицким вещей.

Почему бы "динамитному старичку" не оказать еще одной услуги Центророзыску республики? Это было бы только справедливо. В конце концов, одним из немногих, в ком он, как ему казалось, не ошибся в обидевшей его России, где только и делают, что веселятся и крадут, был именно я мерзавец, стяжатель и лицемер, присвоивший сокровища "Алмазного фонда" в тысяча девятьсот восемнадцатом.

Кажется, это открытие доставило Муратову наибольшее удовлетворение после его возвращения на родину. Какое удовлетворение? Счастье! Следовательно, своими самыми счастливыми минутами он обязан мне и "длинноволосому мальчугану". А за счастье положено платить, дорогой Христофор Николаевич! Пока вы мой должник. Не забывайте об этом.

Я прервал допрос, чтобы продумать дальнейшую тактику и посоветоваться с Бориным, который находился в соседнем кабинете.

Отсутствовал я недолго, и, когда вернулся к себе щеки Эгерт по-прежнему румянились воспоминаниями о серьгах-каскадах.

Она явно не подозревала о той роли, которую они сыграли, покинув хранившийся у нее чемодан. Похоже, она не знала и о смерти Олега Мессмера, а тем более о том, что к этой смерти приложил руку Винокуров.

Что ж, Елена Петровна, с некоторыми материалами нашего розыскного дела я готов вас познакомить. Думаю, они вас заинтересуют.

Когда я читал бумаги, присланные Ягудаевым, я обратил внимание на некую деталь в прошлом любовницы генерала Волкова, а она была женщина с весьма богатым прошлым.

Теперь в сочетании с таким странным обстоятельством, как то, что серьги-каскады госпожи Бобровой-Новгородской в начале девятнадцатого года оказались у Ванды Ясинской после ее посещения Екатеринбурга, эта несущественная, казалось бы, деталь представлялась уже более существенной. Во всяком случае, возникшее предположение нуждалось в проверке. И проверке тщательной.

Ежели то, что я предполагал, соответствовало действительности, то все остальное, извлеченное из допроса Эгерт, отходило на второй план.

Но не будем загадывать.

Я задал ей несколько формальных вопросов, которыми обычно принято завершать допрос, а затем, будто бы между прочим, сказал:

- Кстати, Елена Петровна, может быть, я коснусь неприятных для вас воспоминаний, но уж таковы мои обязанности. Где вы жили во время... посещения в двенадцатом году Варшавы? Я имею в виду вашу совместную поездку с Винокуровым.

Эгерт была озадачена:

- В начале Винокуров снимал номер в гостинице "Бристоль", а затем мы переехали к его приятелю на дачу, расположенную под Варшавой на берегу реки Буго-Нарев. Но мне там не понравилось, и мы вернулись в "Бристоль".

- Если не ошибаюсь, тогда при гостинице "Бристоль" имелось кабаре "Белый филин"?

- Вы не ошибаетесь.

- Вы там бывали?

- Несколько раз.

- Певицу из кабаре помните?

- Эту белокурую девочку? - спросила Эгерт, и в ее голосе я почувствовал напряжение.

- Да, Ванду Ясинскую.

- Очень смутно. Кажется, она тогда находилась на содержании приятеля Винокурова... того, чьей дачей мы воспользовались. Запамятовала его фамилию.

- Ну а в Петрограде?

- Что - в Петрограде?

- Когда в конце шестнадцатого года Ясинская объявилась в Петрограде в театре "Веселая минута", вы с ней не встречались?

- С какой стати?

- Я просто спрашиваю.

- Нет, конечно. Она меня никогда не интересовала - ни как певица, ни как человек.

- А господина Винокурова?

- Думаю, ваш вопрос лучше всего адресовать ему, - раздраженно сказала Эгерт.

- Согласен. Но в данном случае мне хочется рассчитывать на вашу любезность.

Она усмехнулась:

- Ну что вам сказать? Знаю лишь, что эта певичка многим вскружила голову. Кто-то из-за нее разорился, кто-то собирался стреляться или даже застрелился - не помню. В общем, с ее именем были связаны скандалы. Она умела производить впечатление и превращать мужчин в свиней. Что же касается Винокурова, то даже не знаю, что сказать вам. Я ведь тогда совсем не интересовалась ни им, ни его жизнью. Но не думаю, чтобы он был среди ее поклонников. Нет, не думаю. При всех его недостатках, а их у него имелось неисчислимое множество, он обладал достаточно изысканным вкусом. Этого у него не отнимешь. Видимо, сказывалась порода. Я, признаться, верю в голубую кровь. Но разрешите и мне вопрос. Я донимаю, что при допросах этого не полагается...

- Нет, отчего же.

- Почему вас вдруг заинтересовала Ясинская? Ведь она уж наверняка не имеет никакого отношения ни к ценностям "Алмазного фонда", ни вообще ко всей этой истории. Уверена, что эта милая певичка уже давно поет или танцует где-нибудь в Париже, Праге или Берлине.

- Может быть, - согласился я, - но дело в том, что в девятнадцатом году она еще находилась в России.

- Вон как? - поразилась Эгерт. - Где же?

- В столице Колчака, в Омске, Елена Петровна.

- Любопытно.

- Безусловно. Но еще любопытней, что оттуда она ездила в Екатеринбург, где служил тогда господин Винокуров. А самое любопытное заключается в том, что из Екатеринбурга в Омск она привезла серьги-каскады, о которых мы с вами так подробно говорили, Елена Петровна.

Я взглянул на Эгерт и поразился: мне еще ни разу не приходилось видеть, чтобы лицо человека так быстро и так разительно менялось. Менялось на глазах. Посерела и обвисла кожа щек, запали глаза.

- Вы... хотите... сказать...

- Нет, Елена Петровна. Я ничего не хочу сказать. Абсолютно ничего, за исключением, понятно, того, что я вам уже сказал. Мне бы только хотелось, чтобы вы прочли вот эти документы.

- До-ку-менты?

- Да, вот в этой папке.

Я налил в мутный граненый стакан немного воды:

- Выпейте.

- Бла-го-дарю.

Она отстранила стакан. Как слепая, зашарила по столу, натыкаясь на лампу, чернильницу, пресс-папье.

Хвощиков поспешно протянул ей папку. Трясущимися руками она схватила ее, но не удержала. Папка выскользнула из рук и упала на стол.

- Вот здесь, - сказал Хвощиков и раскрыл папку на нужном месте. Прошу-с.

- Да, да... благодарю, - и вновь слепые руки зашаркали по столу.

Мне было неприятно наблюдать эту сцену. Кажется, нечто похожее испытывал и Хвощиков.

Болела голова.

За окном в четко разграфленных решеткой квадратах серело мутное, напоминающее суп из мерзлой картошки, небо. Будто подвыпивший мастеровой, покачивался тополек - единственное дерево, которое росло в обширном дворе Центророзыска. Оно напоминало о том, что где-то, совсем недалеко, есть леса, реки, озера. А впрочем, черт с ними, с этими лесами и озерами. Существуют ли они? Может, просто кем-то выдуманы от нечего делать.

Шелест страниц, прерываемый деликатным покашливанием Хвощикова. Сдавленный, словно гвоздь клещами, голос Эгерт:

- Мерзавец... Он подарил этой шлюхе украденные у меня серьги.

Всхлипывания. Шуршание переворачиваемых Эгерт страниц.

Теперь она, видимо, уже читает резолюцию директора колчаковского департамента милиции.

Как он там написал? Да... "Против ареста и этапирования О.Г.Мессмера в Омскую следственную тюрьму не возражаю..."

А может быть, уже добралась до уведомления начальника тюрьмы о смерти схимника Афанасия, которого никогда не причислят к великомученикам, упокой господь его беспокойную душу?..

Может быть.

Упорно скребется в окно своими зелеными ветками тополек. Головная боль утихла, зато явственней стал почему-то запах нафталина.

Я прислушался - снова шелест страниц. Затем - тишина. Значит, дочитала.

Эгерт уже не плакала, но глаза ее были полны слез. Конфузливо и в то же время деловито возился у стола Хвощиков.

Теперь следовало ждать признания. Что ж, подождем.

А некоторое время спустя, украсив протокол допроса последней кляксой, Хвощиков поспешно записывал новые показания Елены Эгерт.

Да, она солгала. Она никогда не любила Олега Григорьевича Мессмера и стыдилась этого. Он заслуживал настоящей любви, которой достойны немногие. Честный, благородный и великодушный человек, все прощающий людям и ничего себе.

Но что поделаешь? Русские говорят: сердцу не прикажешь.

Банально? Но оттого, что истина банальна, она не перестает быть истиной.

Да, она неблагодарная, подлая тварь. Но иной она быть не может. И когда в девятнадцатом году Винокуров поманил ее пальцем, она забыла про все и пошла за ним. Забыла про свои обязательства перед богом и людьми, перед сестрой, обществом и в первую очередь перед Олегом Григорьевичем, которому исковеркала жизнь. Она бросила под ноги Винокурова свою и чужую честь. Ей нужно было от него так мало. Но она не получила и этого. Тогда же, в Варшаве, он готов был завести интрижку с Вандой, которая была совсем ребенком.

Но к чему вспоминать о Варшаве?

А потом... Потом промелькнувшие, как в кошмаре, все эти страшные годы война, Февральская революция, Октябрьская...

Она старалась забыть о нем, и ей казалось, что это ей удалось.

Казалось...

А потом случайная встреча у общих знакомых. И все началось заново.

Знал ли он о том, что у нее хранятся ценности "Алмазного фонда"?

Разумеется. Может быть, от нее. Может быть, от кого-то другого. Ей трудно сейчас вспомнить. Да и какое это имеет значение?

А потом... Потом он предложил ей вместе с ним уехать за границу. Да, они собирались взять с собой эти драгоценности. Ради него она готова была на все: на любую подлость, преступление...

Он увез чемодан днем в день ареста Галицкого. А вечером Винокуров должен был заехать за ней. Но он не приехал... Она прождала всю ночь напрасно. И тогда она поняла, что вновь обманута, что единственное, что ей осталось, - это умереть.

К несчастью, ее спасли.

Зачем? Кому теперь нужна ее жизнь?

А этот мерзавец по-прежнему процветает. Теперь из-за него и его любовницы, этой Ванды, погиб Олег Григорьевич Мессмер...

- Не торопитесь, Елена Петровна. Ваши показания трудно протоколировать, - сказал я. - Итак, все оставшиеся в чемодане ценности "Алмазного фонда" были вами в апреле 1918 года добровольно отданы господину Винокурову?

- Да.

- И больше никакими сведениями о Винокурове и ценностях вы не располагаете. Так?

- Да.

- История с человеком, выдававшим себя за Косачевского, вами придумана?

- Мне не оставалось ничего иного.

Из информационного сообщения

Центророзыска республики

по делу о ценностях ликвидированной

в 1918 году монархической

организации "Алмазный фонд"

(разослано для сведения и руководства

ряду губернских управлений уголовного розыска)

...В то время как весной 1918 г. во ВЦИК

рассматривался вопрос о подготовке судебного процесса

над бывшим русским императором Николаем II

(вышеуказанный процесс, как известно, не состоялся

из-за наступления белых на фронте и невозможности

эвакуации царской семьи из Екатеринбурга), левые

эсеры и анархисты, настаивавшие на уничтожении

царской семьи, нелегально подготовляли эту

террористическую акцию. В Сибирь и на Урал ими были

направлены боевики. Одну из таких групп возглавил

Б.Галицкий, анархист-коммунист (местонахождение в

настоящее время неизвестно), в распоряжении которого

находились экспроприированные анархистами ценности

"Фонда".

По сведениям Центророзыска, нуждавшийся для

выполнения задания в денежных средствах Б.Галицкий

намеревался реализовать значительную часть

хранившихся у него драгоценностей. Список отобранных

им для указанной цели вещей уточняется. Однако, как

показал опрос причастных к делу лиц, среди

подлежащего реализации находились: 1) "Гермогеновские

бармы", 2) жемчужина "Пилигрима", 3) "Батуринский

грааль", 4) брошь "Северная звезда", 5) "Амулет

княжны Таракановой", 6) "перстень Калиостро", 7)

"Комплимент" и др.

В случае обнаружения вышепоименованных и иных

ценностей "Алмазного фонда" просим принять меры к их

незамедлительному изъятию и сообщить об указанном

начальнику бригады "Мобиль" Центророзыска тов.

Косачевскому...

Приложение:

1. Установочные данные о Галицком и членах его

группы.

2. Предположительный список подлежавших

реализации в 1918 г. ценностей.

3. Описание драгоценностей "Алмазного фонда".

Из описания драгоценностей "Алмазного фонда",

сделанного в 1918 г. по указанию Косачевского

профессором истории изящных искусств Карташовым,

приват-доцентом Московского университета Шперком,

ювелирами Гейштором, Оглоблинским и Кербелем

"АМУЛЕТ КНЯЖНЫ ТАРАКАНОВОЙ" ("Емелькин камень").

Под таким наименованием в среде русских ювелиров

известен медальон в форме сердца из белого (горного)

хрусталя, обрамленный понизу золотой и серебряной

сканью. В скань вставлено усыпанное алмазами кольцо

оправа для крупного (18 каратов) "восточного

изумруда", т.е. зеленого корунда (изумруд-берилл),

который является исключительно редким камнем,

значительно превосходящим по красоте, блеску и

твердости лучшие изумруды.

Принято считать, что медальон принадлежал

известной авантюристке - княжне Таракановой,

выдававшей себя за дочь русской императрицы Елизаветы

и графа Разумовского.

Объявившаяся во время русско-турецкой войны и

восстания Пугачева, Тараканова пыталась использовать

и то и другое в своих целях. Она утверждала, что

Пугачев - ее сводный брат, сын Разумовского от первой

жены, искусный храбрый генерал и математик, человек,

обладающий редким даром привлекать к себе симпатии

народа.

Обратившись за покровительством к турецкому

султану, Тараканова копию своего письма направила

великому визирю с просьбой переслать ее "сыну

Разумовского, монсиньору Пугачеву". Молва утверждает,

что вместе с копией письма для "монсиньора Пугачева"

был также отправлен и этот медальон.

Любопытно, что при аресте Пугачева в его

кошельке обнаружили два камня, один из них - "белый

восточный хрусталь в форме сердца" (П.С.Потемкин во

время "Пугачевщины". - Русская старина, 1870, т. 2,

с. 412).

По имеющимся в распоряжении историков

документам, оба камня были переданы Пугачеву ржевским

купцом Евстафием Трифоновичем Долгополовым, который в

молодости поставлял в Ораниенбауме фураж для лошадей

будущего императора Петра III и часто того видел. Во

время восстания он "опознал" в Пугачеве свергнутого

царя, а несколько позднее предлагал императрице

выдать правительству "бунтовщика".

"ПЕРСТЕНЬ КАЛИОСТРО". По мнению профессора

Карташова и ювелира Оглоблинского, составители описи

ценностей "Фонда" имели в виду масонский перстень из

коллекции Довнар-Запольского.

Указанный перстень принадлежал вельможе

екатерининских времен Ивану Перфильевичу Елагину,

гроссмейстеру созданного тогда в Петербурге союза

русских масонских лож (по некоторым сведениям, первая

ложа всемирного тайного ордена свободных каменщиков,

или масонов, была основана в России Петром Великим в

Кронштадте).

Получившее широкое распространение во второй

половине восемнадцатого века масонство привлекло к

себе внимание многих известных теософов, алхимиков и

просто авантюристов, в том числе пресловутого графа

Калиостро, учредившего в Париже ложу египетского

масонства.

В 1779 году Калиостро посетил Петербург, где жил

в доме Елагина. Он встречался с Потемкиным, Григорием

Орловым, а возможно и с императрицей, хотя в

дальнейшем Екатерина II написала две комедии,

высмеивающие самозваного графа, а сам Калиостро был

выслан за границу.

Легенда утверждает, что, покидая гостеприимный

дом Елагина, Калиостро подарил великому мастеру союза

русских масонских лож свой "магический" перстень.

Однако это представляется маловероятным хотя бы в

силу того, что "великий мастер египетского масонства"

в то время слишком нуждался в деньгах, чтобы делать

подобные подарки. Достаточно сказать, что жена

Лоренца совсем не стеснялась продавать русским

придворным дамам "жизненный эликсир", который должен

был омолодить их, а сам Калиостро так увлекся платным

врачеванием вельмож, что возмущенный конкуренцией

придворный доктор великого князя, будущего императора

Павла I, вызвал его на дуэль. Поединок, правда, не

состоялся. "Так как право выбора оружия за мной,

сказал, якобы, Калиостро, - а дело идет о

превосходстве противников по части медицины, то я

предлагаю вместо шпаг или пистолетов яд. Каждый из

нас дает друг другу по пилюле, и тот, у кого окажется

лучшее противоядие, останется победителем".

По утверждению современников, врач великого

князя предпочел от подобного рода дуэли

воздержаться...

О том, что перстень Елагина был сделан в России

во второй половине восемнадцатого века и не имеет

никакого отношения к Калиостро, свидетельствуют также

манера исполнения и вставка. Для перстня использован

модный в высшем русском обществе того времени и

крайне редкий цейлонский водяной сапфир - драгоценный

камень, обладающий превосходным дихроизмом, т.е.

двухцветностью, способностью менять свой цвет в

зависимости от того, как и при каком освещении на

него смотришь.

Перстень был лучшим экспонатом в собрании

Довнар-Запольского и представляет значительную

художественную, историческую и денежную ценность.

Основа перстня - вырезанная на овальном водяном

сапфире весом 22 карата с четвертью гемма,

вставленная в серебряный каст с короткими овальными

крапанами. Шинка кольца - из золота, широкая,

особенно в своей верхней части. На гемме изображен

символизирующий могучую преобразующую силу масонства

Геркулес. Он вооружен палицей, на его правое плечо

наброшена шкура льва (победа над звериным царством

жестокости, страстей, страхом неведения и слепого

фанатизма). В правой руке гиганта - оливковая ветвь,

означающая мир между людьми, братскую любовь человека

к человеку, гуманность и великодушие. Над головой

Геркулеса сияет солнце, т.е. озаряющий все и вся

истинный свет учения свободных каменщиков. На

крапанах, с помощью которых гемма закреплена в

перстне, чернью изображены обычные атрибуты

масонства: циркуль, наугольник, молоток каменщика,

акация, череп со скрещенными берцовыми костями и др.

Архив Елагина хранился в архиве министерства

иностранных дел. Судьба коллекции Довнар-Запольского

неизвестна.

"КОМПЛИМЕНТ" - бонбоньерка работы ювелира

Сушкаева. Золото, перегородчатая эмаль, самоцветы.

Описывая моды середины восемнадцатого столетия,

знаток старого Петербурга и Москвы М.И.Пыляев уделяет

немало места мушкам и блохоловкам. И те и другие

пользовались тогда широкой популярностью.

Помимо своего прямого назначения ловушки для

блох являлись украшением, и некоторые были подлинными

произведениями ювелирного искусства. Их обычно носили

на груди. Они делались из золота, серебра или

слоновой кости и представляли собой небольшие трубки

со множеством дырочек. Внутрь такой трубки

ввертывался стволик, смазанный липким веществом, к

которому и приклеивались надоедливые насекомые.

Необходимой принадлежностью являлась также

бонбоньерка для мушек. Ее обязательно возили с собой

на балы, гулянья, в театр и т.д. Мушки, которые

иногда именовались "языком любви", являлись

своеобразным средством общения. С помощью тафтяных

мушек можно было кокетничать с кавалерами,

объясняться с любовником или устраивать сцену мужу.

Все зависело от размеров мушек, их формы, а главное

от того, где именно дама их наклеила на своем лице.

Так, мушка в виде звездочки на середине лба

называлась "величественной". Она означала, что

красавица не расположена сейчас к флирту и не желает

замечать своих поклонников. Мушку на виске у самого

глаза именовали "страстной", на носу - "наглой", на

верхней губе - "кокетливой". А приклеив крошечную

мушку к подбородку, дама говорила предмету своей

страсти: "Увы, я вас люблю, но это совершенно не

значит, что вы можете на что-либо рассчитывать".

Бонбоньерка работы Сушкаева - овальной формы,

внутренняя сторона крышки - зеркальце в золотой рамке

с виньетками. Внутри коробочка разделена узорчатой

перегородкой на две части: одна - для набора тафтяных

мушек, другая - для стволиков блохоловки.

Известна среди специалистов под названием

"Комплимент", так как в ее украшении самоцветами

широко использована символика драгоценных камней.

Так, крупный гиацинт в центре крышки означал, что

владелица бонбоньерки умна и бережет свою честь.

Гранат свидетельствовал о ее верности обещаниям,

аметист - о том, что она умеет обуздывать свои

страсти. Яспис заверял в скромности, а изумруд сулил

счастье.

На аукционе в Петербурге в 1884 году, когда

распродавалась коллекция Галевского, "Комплимент" был

приобретен неизвестным покупателем за двенадцать

тысяч рублей ассигнациями.

Глава шестая

При попытке к бегству...

I

После психологических вывертов Эгерт, ее вранья, истерик и надрывов Перхотин и его родственница действовали на меня успокаивающе. Я даже проникся некоторым пониманием народничества. Что ни говори, а длительное общение с интеллигенцией утомляет. Почему же не "пройтись" в народ? Для здоровья и то полезно.

Правда, Кустаря и Улиманову нельзя было отнести к лучшим представителям мужицкой Руси. Но тут следовало сделать скидку на то, что мое "хождение" ограничивалось стенами уголовного розыска, а здесь, как известно, привередничать не приходится.

Кустарь не относил себя к людям дна. Скорей, наоборот. Он считал, что кое-чего в жизни добился. Чувствовалось, что Перхотин, по кличке Кустарь, ему нравится. А почему бы и нет? Не ветродуй какой, а мужик самостоятельный, солидный с поведением.

Держался он не вызывающе, но с чувством собственного достоинства, как человек, хорошо знающий себе цену и не собирающийся продешевить. Кустарь охотно отвечал на вопросы, уважительно именуя себя "мы".

"Мущинский разговор - он и есть мущинский разговор. Такой разговор мы завсегда понимаем, - говорил он, деликатно почесывая мизинцем правой руки затылок. Мы, гражданин уголовный начальник, все напрямки выкладываем. Что было, то было - чего не было, того не было. Чего нам тень на плетень наводить?"

Перхотин стосковался в камере по собеседнику и был не прочь потолковать с "мышлявым" человеком, как он благосклонно охарактеризовал меня. Его жизненная мудрость своей прямолинейностью и увесистостью напоминала железный лом. С ее помощью легко было сбить с амбара замок или проломить чью-либо голову. По мнению Перхотина, главное - чтобы каждый при деле находился. Делом же он именовал все, что может прокормить. Один сапожничает, другой портняжит, третий убивает. У каждого свое. Ложкарство, понятно, тоже дело, но невыгодное, с которого не то что не разжиреешь, а ноги протянешь. Ведь как ложкари промеж себя шутят. "Два дня потел, три дня кряхтел, десять верст до базара, а цена - пятак пара".

Вон оно как!

Ежели б ложки шли подороже - ну, пусть не все, а первого разбора, - он бы, Перхотин, и не помышлял бы о ином промысле. А так что оставалось делать? С голоду помирать, с хлеба на воду перебиваться? Это для дураков. Умному помирать допрежь времени не с руки. Вот он помытарился, помытарился и согрешил. Не по охоте - по нужде. Грех - он грех и есть. Да только кто не грешен? Все грешны. От одного греха бежишь - об другой спотыкаешься. Ну и еще: кака рука крест кладет, та и нож точит... Раз согрешил, другой, а там и пошло. Каждому известно: в гору тяжело, а под гору санки сами катятся, не удержишь...

Учитывая, что "санки" Кустаря безостановочно "катились под гору" уже не первый год, список его грехов разросся до весьма внушительных размеров. И хотя Перхотин не прочь был выбрать меня в качестве исповедника (смертную казнь отменили, поэтому "исповедь" особыми осложнениями ему не угрожала), я предпочел увильнуть от этого сомнительного удовольствия. "Исповедника" мы ему готовы были подыскать в Московском уголовном розыске. Нас же интересовало только то, что имело или могло иметь прямое отношение к ценностям "Алмазного фонда".

Кустарь и Улиманова были той самой печкой, от которой мы с Бориным собирались плясать. А после показаний Эгерт и некоторых данных, добытых Бориным, расследующим дело об убийстве ювелира, эта печка приобретала особое значение, так как находилась в точке скрещивания двух линий - прошлого и настоящего.

От арестованных предполагалось узнать многое.

Во-первых, каким образом в чулане у Марии Степановны Улимановой оказалось письмо, автор которого упоминал об одной из наиболее ценных вещей "Алмазного фонда" - "Лучезарной Екатерине".

Известно ли Кустарю и канатчице, чье оно и кому адресовано?

Во-вторых, табакерка работы Позье, из-за которой, видимо, и погиб осторожный Глазуков, всегда умевший поддерживать хорошие отношения и с богом и с чертом. Как, когда и через кого она попала к покойному? Кто знал или мог знать об этом? Кому Глазуков собирался ее продать и так далее?

В третьих - экспонаты Харьковского музея, хранившиеся у Глазукова: золотой реликварий, лиможская эмаль, античные камеи, гемма "Кентавр и вакханки" работы придворного резчика Людовика XV.

Не требовалось особого воображения, чтобы представить себе, как они в июне 1919 года оказались в руках бандитов, а затем у моего бывшего соученика по семинарии полусумасшедшего Корейши. Но их путь к сейфу покойного ювелира уже представлялся цепью загадок, видимо имевших какое-то отношение к исчезновению сокровищ "Алмазного фонда".

И наконец, смерть Глазукова.

Прикинув все "за" и "против", я готов был согласиться с Петром Петровичем, что ни Кустарь, ни Улиманова тут не повинны. Более того, вполне вероятно, что убийство Глазукова, сопровождавшееся ограблением покойного, ничего, кроме убытков, им не принесло. Допустим, что так. Но может быть, тогда они помогут нам напасть на след убийц или, по крайней мере, как-то очертить круг подозреваемых? Ведь им виднее, кто мог быть заинтересован в смерти их контрагента.

Короче говоря, на Кустаря и его напарницу возлагалось немало надежд. И видимо, они бы их как-то оправдали, если б не одно обстоятельство, не имевшее, казалось, отношения ни к ценностям "Фонда", ни к убийству ювелира. Я имею в виду возвращение в Москву жены и дочери Зигмунда Липовецкого.

Но не будем забегать вперед и вернемся к Кустарю, который с добросовестностью старательного, хотя и малоспособного ученика пытался ответить на все интересующие нас вопросы. От избытка старательности на его низком покатом лбу выступил пот.

А как иначе? Дело - оно завсегда дело...

Раньше Кустарь находился при ложкарном занятии, затем - при уголовном, теперь - при следственном. Доходным, понятно, не назовешь, а все ж дело...

Вот он в меру своих сил и выполнял требуемое, благо теперь его тюремная камера отвечала самым взыскательным вкусам: ни мазуриков тебе, ни побродяг только "люди с поведением". Сидеть с такими одно удовольствие: и поговорить приятно, и помолчать.

К сожалению, о письме, которое послужило поводом и возобновлению розыскного дела, Кустарь не мог сообщить ничего вразумительного.

Действительно, попало оно к нему, как мы и предполагали, во время одного из налетов. Но какого именно, Перхотин сказать не мог. Письмо не представляло никакой ценности - исписанный торопливым почерком двойной лист бумаги. Какой с него толк? И не заложишь, и не продашь. Вот кольца в него завернул - какая ни есть польза.

А где кольца раздобыл?

"Кольца те мы в лавке взяли", - объяснил Перхотин.

Золотые кольца, большей частью обручальные, оказались у Кустаря, а затем были переданы им Улимановой после ограбления ювелирной лавки Удриса на Клубной улице в феврале нынешнего года. Эту лавку Кустарь "брал" вопреки своим обычным правилам работать в одиночку, вместе с печальной памяти калужским уголовником Живчиком, который застрелил тогда на Клубной Волжанина, а затем в свою очередь был убит в тот же день на Верхней Масловке, где его пытались задержать наши агенты.

Уж не Удрису ли принадлежало письмо неизвестного? Кольца его - это точно. А вот писулька...

Кустарь потел и смущенно приподнимал свои тяжелые покатые плечи. Очень ему хотелось нам помочь. Но нет, никак не мог он припомнить, каким образом у него оказалась эта бумажка. Ежели бы он знал, что у меня до этого будет интерес, то оно конечно. А так...

Удрис.

Проверка этого предположения оказалась весьма хлопотной. Сам Удрис успел к тому времени помереть, а семья его уехала из Москвы. Поэтому Павлу Сухову пришлось порядком поработать. А итогом кропотливой проверки оказалось короткое слово "нет".

Увы, письмо не имело никакого отношения ни к Удрису, ни к его лавке. К Кустарю оно попало во время какого-то другого ограбления.

Какого же?

Семь или восемь раз нам казалось, что мы уже установили квартиру, в которой налетчик подобрал это письмо. И семь или восемь раз нам пришлось убеждаться в своей ошибке.

Да, с письмом нам не везло. Зато бывший ложкарь и его напарница порадовали нас с экспонатами Харьковского музея и табакеркой Позье. Эти вещи были опознаны ими по имеющимся рисункам. Причем Улиманова заявила, что Кустарь в конце прошлого года или в начале нынешнего передал ей сперва табакерку, а недели две спустя и остальное. Все это было ею продано покойному Глазукову. Кстати говоря, на допросе выяснилось, что член союза хоругвеносцев, сославшись на то, что камни в табакерке поддельные, уплатил канатчице сущие гроши. За бесценок были им приобретены и экспонаты Харьковского музея. Его не смущало, что он имеет дело со своими земляками и старыми клиентами. Увы, честность в торговых сделках никогда не была добродетелью покойного, который, впрочем, вообще не гнался за количеством добродетелей, проявляя тут максимум скромности.

Допрашивая Улиманову, Борин ознакомил ее с описанием всех ценностей "Алмазного фонда". Насколько я понял, сделано это было скорей для проформы. Но дело по розыску вещей "Фонда" вновь одарило нас сюрпризом. Ткнув пальцем в эскиз бонбоньерки для мушек работы Сушкаева - "Комплимент", Улиманова заявила, что "эту золотую коробочку" Перхотин передал ей тогда же вместе с другими вещами, которые были проданы ею Глазукову.

"Перепутала", - решил Борин.

Перед Улимановой разложили фотографии и рисунки двух или трех десятков похожих друг на друга бонбоньерок. Из всех них она безошибочно выбрала шкатулку "Комплимент".

Более того, Перхотин не только подтвердил показания родственницы, но так же уверенно, как и она, указал на бонбоньерку Сушкаева. Опознал ее и приказчик члена союза хоругвеносцев Филимонов. По словам Филимонова, эту вещицу он видел у хозяина в феврале или марте. Глазуков тогда реставрировал ее и хотел продать своему старому клиенту, коллекционеру Марголину. Но сделка по каким-то причинам не состоялась, и дальнейшей судьбы "Комплимента" он не знает. В Центророзыск о бонбоньерке Филимонов не сообщал, так как не знал, что она имеет какое-либо отношение к "Алмазному фонду".

Но самым удивительным во всей этой истории с драгоценностями, оказавшимися у Кустаря, а затем через Улиманову переданными Глазукову, было то, что Кустарь добыл их в одной и той же квартире на Покровке.

"Комплимент", как известно, вместе с "Амулетом княжны Таракановой" ("Емелькин камень") и масонским перстнем гроссмейстера русских масонских лож Елагина ("перстень Калиостро") был взят из чемодана, хранившегося у Эгерт, Галицким для осуществления екатеринбургской террористической акции.

Знаменитая табакерка работы Позье, принадлежавшая некогда русской императрице Елизавете Петровне, была увезена вместе с другими драгоценностями "Алмазного фонда" будущим начальником отделения контрразведки у "всероссийского верховного правителя Колчака" Винокуровым, посулившим Елене Эгерт свою любовь и земной рай за пределами бывшей Российской империи.

А экспонаты Харьковского музея, разграбленные бандой Лупача и предназначавшиеся для мифического Храма искусств во всемирном царстве анархии, хранились в Гуляйполе у сотрудника культотдела крестьянской повстанческой армии батьки Махно, бывшего семинариста, а ныне богоборца Владимира Кореина, прозванного в честь известного Псковского юродивого Корейшей.

И вот все эти вещи - вместе со своими временными хозяевами или без них - оказались в Москве. Мало того, не только в одном городе, но в одной и той же квартире доходного дома на Покровке.

Как? Каким образом? Где и при каких обстоятельствах перекрестились пути-дорожки экзальтированного Галицкого с циничным Винокуровым, а Винокурова с полусумасшедшим Кореиным? И перекрестились ли? Кто хозяева ограбленной Кустарем квартиры?

Это уже был не узелок, а узел. Гордиев узел, который, вопреки практике Александра Македонского, следовало не рубить, а терпеливо распутывать, не жалея ни сил, ни времени. Это понимали все приобщенные к расследованию, и в первую очередь Борин и Сухов.

Итак, квартира на Покровке...

Расспрашивая о ней Кустаря, Борин щедро угощал подследственного папиросами, что уже само по себе свидетельствовало об исключительном значении этих показаний.

Из объяснений Перхотина следовало, что заинтересовавшая нас квартира была для него чем-то вроде награды всевышнего за исключительное трудолюбие.

Наводка?

Нет, его никто не наводил. Эта квартира, как он изволил выразиться, была "приварком". Так получилось, что подготовляемый ранее налет по ряду причин не состоялся - "не выгорел". Другой на месте Перхотина выругался бы, плюнул и завалился пьянствовать в какую-нибудь ближайшую хазу. Но к счастью для бригады "Мобиль" Центророзыска, трудолюбивый Кустарь не привык зря терять время и где-то пролеживать бока, ежели есть возможность подзаработать, а такая возможность, как известно, всегда есть. Тут ему и подвернулась эта квартира. Подвернулась - надо "брать". Вот он и "взял", благо хозяев на месте не оказалось...

- А письмом не там ли разжился? - спрашивал Борин, пододвигая Кустарю свой портсигар с пайковыми папиросами, количество которых катастрофически уменьшилось.

Перхотин кряхтел от усердия, пытаясь что-то извлечь из своей намозоленной событиями памяти. Под страдальческим взором Петра Петровича безбожно дымил чужими папиросами, скреб в затылке, но вспомнить, как к нему попало это проклятое письмо, не мог.

- Могет, и на той квартире... Кто его знает? Рази упомнишь?

И все же к тому времени, когда в портсигаре инспектора Центророзыска оставалась одна лишь папироса, мы обогатились рядом сведений, имевших отношение не только к ценностям "Алмазного фонда", но и к убийству Глазукова.

По утверждению Кустаря, которое согласовывалось с некоторыми данными, полученными нами из других источников, убитый был уже не тем малопримечательным и в меру жуликоватым ювелиром, которого задержали в восемнадцатом в связи с ограблением в Кремле патриаршей ризницы.

За прошедшее время член союза хоругвеносцев, примерный христианин Анатолий Федорович Глазуков, побаивавшийся некогда и Дуплета, и Мишки Арставина, успел сделать на Хитровом рынке карьеру.

В 1919 году, когда мой старый приятель Никита Африканович Махов был наконец расстрелян бандотделом Московской ЧК, хитрованская верхушка - и до того благоволившая к Глазукову, который оказал ей немало услуг, - признала его "министром торговли и финансов вольного города Хивы".

Что и говорить, Никита Африканович, которого боялась сыскная полиция, был значительно крупнее трусливого Глазукова. Но из кого выбирать? Да и сам Хитров рынок уже не был прежним. К двадцатому году от государства в государстве, центра преступного мира необъятной Российской империи, мало что осталось.

Революция каленым железом выжигала доставшиеся ей по наследству язвы. Обескровленная облавами, обысками, расстрелами, потрясенная до основания разгромом крупнейших притонов, Хитровка потеряла свое былое значение. Время маховых безвозвратно прошло.

Но все же Хитровка существовала, и авторитет атамана Хитрова рынка среди уголовников Москвы был по-прежнему непререкаем. Устоев единовластия революция здесь не расшатала. Хитровка оставалась империей. Поэтому полностью исключалось, чтобы кто-либо из профессиональных преступников мог решиться на убийство Анатолия Федоровича Глазукова, находящегося под непосредственным покровительством атамана Хитрова рынка. Более того, учитывая положение, занимаемое Глазуковым, следовало предположить, что ежели хитрованцам удастся отыскать виновного - а розыски его, вне всякого сомнения, идут, - то он тотчас же будет убит, благо на Хитровке никто смертной казни не отменял...

Так выяснилось, что у Борина, расследующего убийство Глазукова, имеются конкуренты. И достаточно серьезные конкуренты...

- Кури, - сказал Петр Петрович, протягивая Кустарю портсигар, на дне которого сиротливо перекатывалась последняя папироска.

- Нам бы махры...

- Чего не держу, того не держу, - с облегчением сказал Борин и, закрыв портсигар, положил его в карман. - Значит, сможешь нас привести к квартире?

- Сможем.

- Не запамятовал ненароком?

- Адреса не скажем, а дом и квартеру помним. С зажмуренными глазами приведем. Не сумлевайтесь.

II

Кустарь сидел в Таганской тюрьме, или, как тогда говорили, в Таганском допре, то есть доме предварительного заключения.

Предполагалось, что с утра я, Борин и агент первого разряда Московского уголовного розыска Прозоров, который был старшим поста наружного наблюдения за домом Глазукова, когда произошло убийство, встретимся в комендатуре допра и отправимся оттуда на Покровку, где находилась интересовавшая нас квартира. Но так получилось, что в Таганский допр к обговоренному времени приехал лишь Прозоров.

Борин, человек скрупулезно точный и обязательный, прибыл с некоторым опозданием, так как вынужден был под утро посетить Сухаревку, где в бакалейном ряду обнаружили труп постового милиционера. Петр Петрович задержался всего на полчаса, но к его приезду Прозоров, не телефонировав дежурному по Центророзыску, оформил в комендатуре документы, получил Перхотина и вместе с ним уехал на извозчике.

Не смог принять непосредственного участия в подготовлявшейся операции и я.

Жена Зигмунда Ида, приходившаяся дальней родственницей Розе Штерн, невысокая брюнетка с большими библейскими глазами, очень напоминающая внешностью, но не темпераментом Розу (кто-то не без ехидства назвал ее бледной копией с яркого оригинала), всю свою жизнь обожала экспромты. Гимназисткой она сочиняла сентиментальные стихи, а затем совсем неожиданно не только для семьи, но, кажется, и для самой себя оказалась в тюрьме за сочинение и распространение прокламаций, призывающих к свержению существующего строя. Потом в коротком промежутке, образовавшемся между двумя тюрьмами, она ухитрилась не только познакомиться с Липовецким, но и выйти за него замуж. Не успел Зигмунд освоиться с положением женатого человека, как его уже ожидал новый экспромт - рождение дочери. После длительных дискуссий новорожденную решено было назвать Татьяной, и тогда Зигмунд узнал, что Ида назвала ее Машкой...

При одном слове "экспромт" Зигмунд бледнел и вздрагивал. Впрочем, может быть, мне это просто казалось.

Последнее время, не получая никаких вестей из Ревеля, где находилась Ида с дочерью, Липовецкий сильно нервничал. По заверению товарищей, которые ее туда направили, Ида уже успешно завершила порученное ей задание и должна была через Петроград сообщить о своем возвращении в Москву. Каждый день Зигмунд ждал телеграммы, оттягивая свою командировку в Орел. Телеграммы не было. Но стоило Липовецкому на два дня уехать в Орел, как в ту же ночь дежурная по 2-му Дому Советов вручила мне предназначавшуюся ему краткую телеграмму из Петрограда, которая начиналась со слова "встречай", а заканчивалась: "Целую Ида".

Этот очередной Идин экспромт и лишил меня возможности приехать утром в Таганский допр.

Не встретить ее было бы свинством по отношению к Зигмунду. Правда, если бы я знал, что Борин задержится, то Иде пришлось бы добираться до 2-го Дома Советов самой.

Если бы я знал...

Было раннее утро, но две афишные тумбы перед фасадом Метрополя уже белели свеженаклеенными декретами, приказами, постановлениями, призывами и сообщениями.

Еженедельная информационная сводка Чрезвычайной комиссии по изъятию шинелей, сапог и валенок для фронта; объявление Театра революционной сатиры о двух ближайших премьерах - "Деревня" и "Кукиш для Антанты"; набор студентов, делегируемых по разверстке губкомами и губисполкомами в Коммунистический университет имени Свердлова: "Студенты зачисляются после строгого медицинского осмотра. Туберкулезные, малокровные и слабые ввиду тяжелых условий московской жизни вовсе не принимаются..." Университет сулил абитуриентам фронтовой паек, стипендию в пять тысяч рублей в месяц, но заранее предупреждал, что никакой одежды и обуви в распределителях Московского потребительского общества они не получат. Обуть и одеть будущих студентов обязаны делегирующие их в университет организации.

В объявлениях многократно мелькали слова "фронт", "продовольствие", "армия", "трудовая повинность".

Центральная комиссия помощи фронту доводила до всеобщего сведения, что "из числа собранных для фронта вещей уже отправлено в действующие части: нательных рубах - 39 396, теплых рубах - 5970, теплых кальсон - 7444, брюк разных - 7376, спичек - 2454 коробки, кружек чайных - 78, махорки - 12 ящиков". Тут же обращение к "честным гражданкам Москвы и Московской губернии": "Вас Советская Республика стремится освободить от тысячелетнего рабства. Помните о ее армии. Помните о бойцах, которые сражаются и умирают за тысячи верст от своих домов. Шлите им свои приветы не словами, а тем, что может спасти их жизни, что сохранит им здоровье, что поможет им одержать славные победы и вернуться домой к упорному труду, к бескровной войне с разрухой, к строительству нашего будущего".

Было и сообщение, имевшее самое непосредственное отношение к деятельности милиции.

Москомтруд, то есть Московский комиссариат труда, сообщал, что в городе были случаи ограбления квартир трудовых семей в то время, как члены этих семей находились на работе. Поэтому Москомтруд обязывал домовые комитеты в порядке трудовой повинности возлагать охрану таких квартир на проживающих в тех же домах нетрудовые элементы, домохозяек и лиц преклонного возраста.

Из подъезда 2-го Дома Советов вышел Ермаш.

- Гляжу, у тебя тумбы вроде газет, а?

- А как же, все новости.

- Липовецкую едешь встречать?

- А ты откуда знаешь?

- Я, брат, все знаю, - усмехнулся он. - Потому-то меня начальником Центророзыска и назначали. Сегодня у меня в номере переночуй, а завтра, если захочеш жить один, сможешь перебраться в 5-й Дом Советов. Я там договорюсь с комендантом. Но лучше у меня оставайся, вдвоем веселее.

Лето было в разгаре, но Москва готовилась к зиме. На телегах, трамваях, грузовиках везли топливо. Дрова заготовлялись трудовыми ротами и батальонами, сформированными из бывших чиновников, дельцов, куртизанок, биржевых маклеров, купчих и светских дам.

"Даешь топливо!" - кричали плакаты.

Подъезжая к вокзалу, я обогнал разношерстную гомонящую толпу с пилами и топорами. Судя по знамени, которое нес впереди толстый господин в котелке, это был 1-й лесозаготовительный батальон Сокольнического района имени Розы Люксембург.

Играл оркестр.

"Ать-два! Левой!" - стараясь перекрыть звенящую медь, командовал человек в кителе с алым бантом на груди. Но толпа уныло тащилась вразброд, никак не желая оправдывать свое почетное название.

На перроне перед разрисованными художником теплушками - три васнецовских богатыря с пилами и топорами, готовые хоть сейчас завалить Москву, а ежели потребуется, то и всю республику первосортными дровами теснились жеманные дамы из лесозаготовительной роты Городского района.

- Вы есть кто, дорогие гражданочки? - риторически вопрошал своих трудармеек командир роты, приземистый рабочий в надвинутом на лоб картузе. Вы есть бывшие эксплуататорши. А республика что? Республика доверие вам оказывает, дровишки заготовлять отправляет. Верно? Верно. Значит, по теплушкам - и за дело. Ударная работа - ударный паек. Не обидим. Так что, как говаривали до революции, с богом!

Вопреки моим ожиданиям, Идин поезд опоздал всего за час. Кто-то мне говорил, что после многих лет совместной жизни муж и жена становятся похожими друг на друга и внешне и внутренне. Раньше я этого как-то не замечал. Но когда Ида впилась в меня своими близорукими, широко открытыми глазами, а затем оседлала переносицу болтавшимся на шнурке пенсне, я понял, что этот "кто-то" был прав.

- Косачевский? - спросила она и выдернула за руку из круговерти толпы Машку.

- Косачевский.

- Живой?

- Живой, - покорно подтвердил я и в доказательство сказанного взял у нее чемодан.

- Странно, - сказала Ида, продолжая изучать меня через стеклышки пенсне. - Мы тебя давно считали мертвым.

- Знаю.

- Говорили, что тебя расстреляли махновцы...

- Знаю.

- ...и что ты перед смертью пел "Интернационал".

- Слышал.

- Выходит, врали?

- Получается, что так.

- Чудеса, - раздумчиво сказала она и добавила: - Я очень рада, что ты жав.

- Я тоже.

Все до мелочей напоминало первую встречу с Зигмундом. Теперь нам лишь оставалось поцеловаться. Но тут выяснилось, что "кто-то" несколько преувеличивал.

- Целоваться? Зачем? - удивилась Ида и сказала Машке: - Поздоровайся с дядей Леней.

Машка, выглядывавшая из-за спины матери, неуверенно протянула мне свою костлявую лапку:

- Здрасте...

- Здравствуй, Мария Зигмундовна. С приездом.

Машка была польщена.

- А чего мы, собственно говоря, стоим?

Я пожал плечами:

- Ты же никак не хочешь поверить, что я жив.

- Уже поверила. Почти поверила...

- Тогда пошли.

Когда мы подошли к извозчичьей бирже, Ида замедлила шаг, словно припоминая что-то, и рассеянно спросила:

- Да, кстати, а где Зигмунд? - Она вновь надела на нос пенсне и внимательно оглядела меня с ног до головы, словно рассчитывая обнаружить своего мужа в одном из карманов моего френча или галифе. - Так где же он? недоумевающе повторила она.

- Уехал.

- Куда?

- В Орел.

- Но я же отправила телеграмму.

- Если бы ты догадалась это сделать на день раньше, тебя бы встречал не я, а он.

- Понимаешь, все получилось...

- ...Экспромтом, - закончил я.

- Да, а как ты догадался? - удивилась она и тут же рассмеялась: Знаешь, какую подпольную кличку мне дали в Ревеле?

- Понятия не имею.

- Экспромт.

- Видимо, ты успела себя там соответствующим образом зарекомендовать.

- С самой лучшей стороны, - заверила меня Ида и спросила: - Так куда ты собираешься нас везти?

- Ты же знаешь, что я не любитель экспромтов.

- Во 2-й Дом Советов?

- Совершенно верно, туда. В тот самый номер, в котором ты оставила Зигмунда, отправляясь в Ревель. Никаких экспромтов.

В "Метрополь" мы приехали в начале одиннадцатого. Как раз в это время агент первого разряда Московского уголовного розыска Прозоров, прикомандированный к бригаде "Мобиль" Центророзыска республики, сидя в кабинете Борина, писал на мое имя объяснение:

"Когда мы подходили к расположенному у Покровских ворот Салону искусств, подследственный Перхотин неожиданно напал на меня, пытаясь обезоружить, а когда это ему не удалось, кинулся бежать вдоль правой стороны Белгородского проезда в направлении интендантского вещевого склада. После оклика "Стой!", а затем "Стой, стрелять буду!" мною, в соответствии с инструкцией, было применено оружие, в результате чего гражданин Перхотин, по уголовной кличке Кустарь, был убит..."

III

Прозоров своим обычным бесцветным голосом, почти дословно, пересказывал мне объяснительную записку:

- Когда мы подошли к Салону искусств, Перхотин, схватив меня за кисть правой руки, пытался обезоружить. Я вырвал руку и отбросил его ударом в челюсть. Он, как мне показалось, опять хотел на меня кинуться, но затем, верно, раздумал и бросился бежать вдоль правой стороны Белгородского проезда, мимо булочной, к интендантскому вещевому складу...

По мере его рассказа во мне нарастало глухое раздражение, которое я никак не мог приглушить.

- Вы уже об этом писали в своем объяснении.

- Да, - подтвердил он и попросил у меня разрешения закурить.

- Курите.

Прозоров достал из нагрудного кармана френча мятую папиросу, чиркнул зубчатым колесиком пузатой зажигалки, прикурил, глубоко затянулся.

- А теперь давайте разберемся.

- Да в чем тут разбираться, товарищ Косачевский? И так все ясно.

- Хочу кое-что уточнить.

- Слушаю.

- Когда Перхотин побежал по Белгородскому проезду, вы пытались его преследовать?

- Простите? - сказал он.

- Вы бежали за Перхотиным и стреляли в него на бегу?

- Нет, не бежал я за ним. Смысла бежать за ним не было, скрылся бы он.

- Значит, стреляли стоя?

- Стоя.

- С того самого места, где он на вас напал?

- Вроде.

- Вроде или с того самого?

- С того самого.

- Покажите мне это место на плане.

Он взял у меня лист бумаги с тщательно вычерченным Суховым планом места происшествия и поставил карандашом маленький крестик.

- Вот здесь он на меня напал, у этого дерева. Отсюда я и стрелял.

- Сколько было произведено выстрелов?

- Четыре.

- Один вверх и три в убегающего?

- Так точно.

- Когда вы в первый раз выстрелили в Перхотина, где он находился? Покажите на алане.

- Вот здесь, у этого дома с мезонином. Я еще опасался, что он забежит во двор.

- Понятно. Вы куда целились?

- В ноги. Но тут дело такое - лишь бы не промазать. А уж куда попадешь...

- Но вы не промазали: все три пули в цель попали. Не многовато ли?

- Так вышло.

- После какого по счету выстрела Перхотин упал?

- После третьего. Иначе я бы трижды не стрелял в него.

- А после первого выстрела он продолжал бежать?

- Вроде бы приостановился, но точно сказать не могу: не в тире ведь. Все вгорячах. Как угадаешь - первым выстрелом задел или третьим? Одна мысль - не дать убежать. Тут уж лучше перестараться, я так думаю...

- С какого расстояния вы стреляли в Перхотина?

- Точно не скажу.

- А вы прикиньте по плану. Вот дом с мезонином, а вот место, где он на вас напал.

- Метров двадцать будет, может, двадцать пять. Так?

- Так, - подтвердил я. - Именно так получается по вашему письменному и по вашему устному объяснению: двадцать - двадцать пять метров.

За дверью комнаты, в коридоре четко прозвучали и заглохли в отдалении чьи-то шаги. Вокруг люстры кружились в своей дурацкой карусели мухи. Тихо и жалобно скрипел стул под плотно сбитым, мускулистым телом Прозорова.

О чем он сейчас думал и думал ли о чем-либо?

Прозоров докурил папиросу до мундштука, аккуратно пригасил ее в пепельнице. Обращая на себя внимание, кашлянул. Дескать, во всем разобрались, все выяснили, так чего зря время терять?

Вполголоса спросил почтительно:

- Разрешите быть свободным, товарищ Косачевский?

- Нет, не разрешу.

- Как прикажете.

- Из этого кабинета вы уйдете уже под конвоем, Прозоров.

Колыхнулась сбоку от меня задернутая штора. Это не выдержали нервы у стоявшего между ней и окном оперативника, которого поместил туда на всякий случай Сухов.

Я тоже ожидал, что сказанные мною слова вызовут у Прозорова бурную реакцию, что он, например, кинется на меня, попытается обнажить оружие, в котором благодаря заботам того же Сухова не было ни одного патрона...

Такое развитие событий хотя и было чревато неприятностями, но зато вносило в создавшуюся ситуацию необходимую мне определенность.

Однако я недооценил сидящего передо мной человека. И тогда и позже Прозоров проявил поразительное самообладание. Он не сделал ни одного резкого движения, даже не изменился в лице. Единственное, что он себе позволил, легкое недоумение:

- Вы собираетесь меня арестовать?

- Разумеется.

- За что?

Он извлек из кармана френча еще одну смятую папиросу. Закурил. Его холодные, вдавленные в мякоть лица глаза ничего не выражали - ни гнева, ни настороженности, ни страха.

- Почему вы убили Перхотина, Прозоров?

Он выпустил изо рта дым. Снова затянулся.

- Я действовал в соответствии с инструкцией, товарищ Косачевский.

- Инструкция не предписывает убивать людей.

- Перхотин был убит, потому что пытался бежать. Если бы не попытка к побегу...

- А никакой попытки к побегу не было, Прозоров.

- Но, товарищ Косачевский!..

- Не было. Кстати, вы кончали краткосрочные курсы по криминалистике и судебной медицине при Московском уголовном розыске?

- Нет, не успел: меня тогда в Центророзыск откомандировали. Но вы это к чему?

- К тому, что если бы вы кончили эти курсы, то смогли бы придумать что-нибудь более убедительное. У вас концы с концами не сходятся.

- Не понимаю.

- Сейчас поймете. Вы утверждаете, что Перхотин напал на вас, пытался бежать и вы в соответствии с инструкцией открыли по нему после предупреждений огонь, когда он находился от вас на расстоянии двадцать двадцати пяти метров. Верно?

- Да.

- А вот заключение экспертизы: один выстрел в Перхотина произведен в упор, а два других - на расстоянии, не превышающем полутора метров. Одно это исключает вашу версию о побеге. Перхотин никуда не собирался бежать. Он находился рядом с вами. Убийство, Прозоров. Убийство, не имеющее никакого отношения к инструкции, на которую вы пытаетесь сослаться.

- Эксперт мог ошибиться.

- Заключение давал квалифицированный специалист.

- И все же он мог ошибиться, - повторил Прозоров.

- Мог, если бы не основывался на признаках, которые известны каждому опытному работнику уголовного розыска и даже неопытному, но прослушавшему курс лекций по судебной медицине и криминалистике. Определяя дистанцию, с которой были произведены выстрелы, экспертиза исходила из воздействия на одежду убитого пороховых газов, следов опаления и пятен копоти. А если учесть еще направление пулевых каналов... Тут невозможно ошибиться, Прозоров. Так что ваше объяснение выглядит детским лепетом. А ведь мы располагаем не только заключением экспертов, хотя оно более чем убедительно, но и показаниями двух свидетелей. Вот, как можете сами убедиться, собственноручные показания художника Энтина, который после первого выстрела, сделанного, кстати говоря, не вверх, как положено при попытке к бегству, а в спину Перхотина, наблюдал за происходящим через окно малого зала Салона искусств. Хотите ознакомиться? Если желаете, могу прочесть. Прочесть?

- Не смею затруднять вас.

- Воля ваша. А вот, как видите, протокол допроса другого свидетеля дворника Емельянова. Показания обоих свидетелей совпадают до мельчайших деталей и полностью подтверждают выводы экспертизы. А сейчас, насколько мне известно, инспектор Центророзыска Сухов опрашивает третьего свидетеля, оказавшегося очевидцем событий в Белгородском проезде. Этот свидетель видел то же самое, что и два предыдущих. Так что эксперт не ошибся. На этот раз, похоже, ошиблись вы, сильно ошиблись. А за ошибки положено платить...

- Звонкой монетой?

- Это самая дешевая плата. Иной раз за ошибки расплачиваются головой.

- Ну, "вышка" мне не грозит.

- К сожалению.

В комнате повисло молчание.

- Одного не пойму, - сказал Прозоров. - Вы считаете, что моя вина в умышленном убийстве Перхотина полностью доказана экспертизой и свидетелями. Ведь так?

- Так.

- Но тогда чего вы от меня хотите? Чистосердечного раскаяния?

- Нет. На ваше раскаяние я не рассчитываю.

- А на что же вы, позвольте полюбопытствовать, рассчитываете?

- На то, что вы объясните, зачем вам нужно было убрать Кустаря.

Он слегка присвистнул:

- Всего-то?

- Всего-навсего.

- Но я ведь объяснил.

- Не слышал.

- Ну как же! - удивился он, уже не скрывая издевки. - Вы просто были невнимательны... гражданин Косачевский. Я вам досконально объяснил, что я не "убирал" Кустаря. Избави бог! Я лишь выполнял свой служебный долг, гражданин Косачевский. Подследственный Перхотин, полученный мною из Таганского допра, был убит при попытке к бегству, в полном соответствии с известной вам инструкцией.

- А в соответствии с какой инструкцией вы убили ювелира Глазукова? тихим и ровным голосом спросил я.

На мгновение Прозоров опешил. Но только на мгновение...

- Вы считаете, что у меня достаточно широкая спина, чтобы взвалить на нее и второе убийство?

- Нет, я исхожу из другого.

- Из чего же? - спросил он своим бесцветным голосом, будто выполняя скучный, но необходимый ритуал.

- Я исхожу из того, что ученье - свет, а неученье - тьма. Если бы вы прослушали курс по криминалистике и судебной медицине, Прозоров, то совершенное вами убийство Глазукова, возможно, не было бы раскрыто и по сей день, хотя мы и так запоздали. Но вы не прослушали этого курса. Отсюда и допущенные вами ошибки. С Глазуковым вы наделали порядочно ошибок, не намного меньше, чем с Кустарем. Ну, прежде всего, студент института гражданских инженеров, который якобы пришел перед самым закрытием лавки со стороны Большого Бронного проезда. Тут, пытаясь навести нас на ложный след, вы дали полный простор своей фантазии. А ведь совсем ни к чему было придумывать этого студента с усами и бородкой. Прослушав соответствующий курс, вы бы сразу сообразили, что нами прежде всего будут опрошены, по возможности, все соседи покойного ювелира. И в результате опроса окажется, что студента никто не видел. Никто! Зато человека в земгусарском шевиотовом френче, серовато-синих шароварах и черных хромовых сапогах заметили. Его видели или входящим в лавку перед самым закрытием или выходящим из нее. Вот и первый пока повод сомневаться в вашей искренности...

- О человеке в земгусарском френче говорил только этот пьяница Семенюк, - вяло возразил Прозоров. - Он еще что-то путал относительно усов. То у земгусара были усы, то их не было...

- Устаревшие сведения, Прозоров. Человека в земгусарском френче видел не только Семенюк. Его, оказывается, видели и модистка Басова, и ее сын Егор Басов. Причем действительно усы у него "выросли" только в день убийства... Так что преступником был не выдуманный вами студент, а человек в земгусарском френче, которого, кстати говоря, замечали на Козихе и раньше, правда несколько в иной одежде.

Прозоров пожал плечами:

- Ну пусть Глазукова убил не студент, а земгусар. Не все ли равно? Какое, в конце концов, все это имеет отношение ко мне?

- Хотите узнать, чем мы располагаем?

- Естественное желание человека, которого обвиняют в двух убийствах.

- Я бы предпочел послушать вас, но... извольте. Тайны здесь нету. Готов познакомить вас с некоторыми доказательствами. Может быть, это расположит вас к откровенности. Прежде всего о земгусарском френче. В то время как вы отправились в тюрьму за Кустарем, на чердаке, где находился пост наружного наблюдения за домом Глазукова, наши сотрудники нашли шевиотовый френч, который так подробно описал Семенюк. При осмотре на нем были обнаружены многочисленные пятна крови. Там же нашли кинжал, тоже со следами крови. Опрошенный инспектором Суховым ваш напарник по посту наблюдения Синельников рассказал, что обнаруженный кинжал принадлежит вам, а френч вместе с другим ненужным тряпьем валялся на чердаке в большой соломенной корзине, оставшейся от прежних хозяев. В той же корзине Синельников видел театральные парики, бороды, усы... Кстати говоря, Синельников вспомнил, как вы примеряли при нем земгусарский френч. Синельников говорил, что он очень вам шел...

- Френч и кинжал... - сказал Прозоров. - Не маловато ли для обвинения в убийстве? Ведь ими мог воспользоваться кто угодно, тот же Синельников.

- Правильно. Но воспользовались все-таки вы, Прозоров. Час назад Семенюк и Басовы опознали вас по фотографии. Очень, я бы сказал, уверенно опознали. Из восемнадцати предложенных фотографий они выбрали именно вашу. Опознал вас и половой в чайной Общества трезвости на Патриарших прудах, где вы часто бывали, когда вели наблюдение за домом Глазукова, и где вас как-то видел Семенюк вместе с "солдатскими шароварами в вытяжных сапогах", то есть с тем же Синельниковым.

Как видите, улик более чем достаточно, а ведь я не перечислил и половины тех доказательств, которыми мы теперь располагаем. Человеком в земгусарском френче, который убил Глазукова, были вы, Прозоров, и никто иной. Так что дело не в широкой спине, на которую можно взвалить два убийства, а в том, что вы совершили эти два убийства. Теперь, надеюсь, у вас появилось желание высказаться?

- Нет, не появилось, гражданин Косачевский.

- На что же вы рассчитываете?

- Я фаталист.

По всему было видно, что я зря теряю время. Допрос следовало отложить, а пока суд да дело, произвести обыск на квартире Прозорова.

- С Перхотиным вы мне все объяснили, - сказал Прозоров. - Вас интересуют мотивы, которыми я руководствовался, "убирая" его. А что вы хотите от меня касательно Глазукова?

- Прежде всего узнать, где вы спрятали награбленное.

Кажется, слово "награбленное" шокировало его. Это уже было забавно.

- Награбленное?

- Награбленное, - подтвердил я. - Надеюсь, вы не собираетесь ссылаться на присущую вам с детства любознательность к содержимому чужих сейфов?

- Я ни на что не собираюсь ссылаться, - резко ответил он. - Что же касается любознательности, то она, скорей, свойственна вам.

- Только по службе, - заверил я. - Так куда вы девали драгоценности, извлеченные вами из сейфа после убийства Глазукова?

Вместо ответа он встал, широкоплечий, гибкий, отдернул штору, за которой скучал оперативник, и иронически спросил у меня:

- Оружие вам сдать или этому... "товарищу"?

- Мне. А этот товарищ проводит вас.

- В Таганский допр?

- Совершенно верно. Подумайте там на досуге, Прозоров. Надеюсь, что следующая наша беседа будет более плодотворной.

- А я надеюсь, что ее вовсе не будет, - в тон мне ответил он.

К сожалению, высказанная им тогда надежда осуществилась: больше беседовать нам не пришлось... В ту же ночь бывшего агента первого разряда Московского уголовного розыска Прозорова, обвинявшегося в убийстве двух человек, задушили во сне в камере Таганского допра. Так Хитровка расквиталась с ним за смерть Глазукова.

Кто именно исполнил приговор, установить не удалось. При опросе все девять сокамерников подследственного Прохорова заявили, что ночью они крепко спали и ничего не слышали.

Смерть Глазукова, смерть Кустаря и смерть Прозорова... Ермаш считал, что расследование окончательно зашло в тупик и теперь придется все начинать сначала. Мы с Бориным и Павлом Суховым расценивали перспективы более оптимистично. Ведь сам факт вмешательства Прозорова в естественный ход развития событий был для дознания далеко не безразличен. Кто такой Прозоров? Почему он убил Кустаря и убил именно тогда, когда тот хотел показать квартиру, где хранились шкатулка работы Позье, экспонаты Харьковского музея и "Комплимент"?

На следующий день на квартире Прозорова был произведен обыск. Похищенных у Глазукова драгоценностей там не нашли, но зато нам удалось обнаружить другое...

Из объяснительной записки Л.Б.Косачевского

на имя начальника Центророзыска

республики Ф.В.Ермаша

...Таким образом, утверждение бывшего агента

первого разряда Московского уголовного розыска

Прозорова, прикомандированного к бригаде "Мобиль", о

том, что оружие было им применено в связи с попыткой

подследственного Перхотина бежать, опровергается

актами судебно-медицинской и криминалистической

экспертиз, показаниями очевидцев происшедшего

убийства гражданина Перхотина и другими материалами

дознания.

Не вызывают никаких сомнений и многочисленные

доказательства, свидетельствующие о вине Прозорова в

убийстве и ограблении ювелира Глазукова, когда

убийцей были похищены из сейфа известная табакерка

работы Позье, числившаяся в списке драгоценностей

"Алмазного фонда", реликварий XIII века, сделанный из

золота и украшенный драгоценными камнями, шкатулки из

лиможской эмали работы знаменитых мастеров прошлого,

античные камеи и другие вещи.

Однако до настоящего времени не выяснены мотивы,

коими руководствовался Прозоров при убийстве

Перхотина. Не удалось также обнаружить похищенные из

сейфа Глазукова драгоценности.

При обыске на квартире Прозорова сотрудниками

Центророзыска найден портфель черной кожи с

документами украинской анархистской организации

"Набат" и бумагами, имеющими непосредственное

отношение к Махно. По отзывам людей, знавших

Прозорова, последний не интересовался политикой и не

симпатизировал ни одной из существующих в России

партий. Однако обнаруженные документы позволяют

предположить, что Прозоров каким-то образом был

связан с анархистами.

Из содержимого портфеля,

изъятого при обыске на квартире

у бывшего сотрудника Московского

уголовного розыска Прозорова

К позиции, занятой конфедерацией "Набат"

по узловым политическим вопросам:

"Ввиду того, что так называемые "Советы

депутатов" превратились ныне окончательно и

повсеместно в политические органы демократического

парламентаризма, покоящиеся на началах власти,

государственности, управления и мертвящей

централизации сверху, - съезд высказывается

окончательно и категорически против вхождения в них

анархистов."

(газета "Набат", 1919, № 13)

"Долой комиссародержавие! Долой однобокий

большевистский Совет!"

("Набат", 1919, № 14)

"Принимая во внимание, что Советская власть

стала могильщиком революции, что война Советской

власти с буржуа и белогвардейщиной не может служить

смягчающим обстоятельством в нашем отношении к

Советской власти... конференция "Набат" призывает

всех анархистов и честных революционеров к

решительной непримиримой борьбе с Советской властью и

ее институтами, не менее опасными для дела социальной

революции, чем другие менее прикрытые ее враги

Антанта и Врангель..."

("Набат", 1920, № 1-28)

К позиции Н.И.Махно:

Из выступления Махно в феврале 1919 года в

Гуляйполе на Втором районном съезде Советов (245

делегатов от 350 волостей):

"Если товарищи большевики идут из Великороссии

на Украину помочь нам в тяжелой борьбе с

контрреволюцией, то мы должны сказать им: "Добро

пожаловать, дорогие братья!" Но если они идут сюда с

целью монополизировать Украину, скажем им: "Руки

прочь". Мы сами сумеем поднять на высоту освобождение

трудового крестьянства, сами сумеем устроить себе

новую жизнь, где не будет панов, рабов, угнетенных и

угнетателей".

После восстания, поднятого против Советской

власти атаманом Григорьевым, командование Красной

Армии направило 12 мая 1919 г. Махно телеграмму:

"Подошел решительный момент: или вы пойдете с

рабочими и крестьянами всей России, или на деле

откроете фронт врагам. Колебаниям нет места...

Неполучение ответа буду считать объявлением войны..."

Подпись: "Каменев 277".

В своей ответной телеграмме Н.И.Махно написал:

"Я и мой фронт останутся неизменно верными

рабоче-крестьянской революции, но не институтам

насилия в лице ваших комиссариатов в чрезвычаек,

творящих произвол над трудовым населением... Такие

органы принуждения и насилия, как чрезвычайки и

комиссариаты, проводящие партийную диктатуру,

встретят в нас энергичных противников".

ИЗ ПРОЕКТА ДЕКЛАРАЦИИ К ПОДГОТОВЛЯЕМОМУ В 1920

г. ПЯТОМУ РАЙОННОМУ СЪЕЗДУ КРЕСТЬЯНСКИХ И

ПОВСТАНЧЕСКИХ ДЕЛЕГАТОВ:

"Народное повстанческое движение на Украине

является началом Великой третьей революции (Первая

Февральская, вторая - Октябрьская), стремящейся к

окончательному раскрепощению трудящихся масс от

всякого рода гнета власти и капитала, как частного,

так и государственного".

Попытки белогвардейского командования

вступить в союз с повстанческой армией

и использовать популярность Н.И.Махно

в своих контрреволюционных целях:

Письмо белогвардейского командования,

адресованное Махно:

"1. Оставаясь один, батько Махно рискует,

находясь между двух огней, быть разбитым той или иной

стороной, и его идеалы не будут так скоро

осуществлены.

2. Его стремления могут во всей полноте быть

проведены в жизнь при содействии Добрармии, которая

сейчас, желая исправить старые ошибки, изменит

совершенно свою политическую физиономию и ведет

переговоры о союзе со всеми борющимися против

коммунистов армиями. Сговориться о будущем устройстве

бывшей Российской империи можно будет потом, разбив

коммунистов.

3. Сейчас можно забыть старую распрю, бывшую

плодом недоразумений и незнания друг друга. Пора

вспомнить, что родина и народ, т.е. то, что и батьки

и нам дороже всего, уже шесть лет мучаются в кровавом

кошмаре.

Коммунисты не дадут мира и довольства, и это

не власть народа. Нужно нам сплотиться, избавить Русь

от насильников и строить новую жизнь, вольную жизнь,

вольную для всех.

ВОЗЗВАНИЕ БЕЛОГВАРДЕЙСКОГО ОТРЯДА:

"Славные повстанцы Украины!

Я, командир партизанского отряда имени батьки

Махно, призываю вас в свои партизанские ряды, чтобы

ударить всей силой и атакой на тех

кровопийцев-коммунистов, которые расстреливают наших

товарищей - партизан.

Сметем с нашей земли коммунистический

комиссариат самодержавия!

Деникина нет, есть Русская Армия, которой

подадим руку, и сомкнем ряды, станем любить друг

друга и освободим истерзанную Русь святую от

комиссарского царства и создадим власть по воле

народа.

Да здравствует Русь святая и русский народ!

Командир партизанского отряда имени батьки Махно

Яценко".

Глава седьмая

Фотография

I

Помимо портфеля с бумагами, найденного на квартире, в письменном столе Прозорова, Сухов отыскал пакет со старыми фотографиями. Одна из них привлекла мое внимание.

Но прежде о портфеле.

Хранящиеся в нем документы были типичной для набатовцев последнего времени демагогией, которая уже не могла обмануть не только рабочих и крестьян, но и подавляющее большинство самих анархистов, не связанных с конфедерацией. Набатовцы изжили себя, но не хотели сами себе в этом признаться.

Скатываясь все ниже и ниже, эта группка фанатиков и отщепенцев закономерно должна была закончить свой путь в политике прямым призывом "к решительной непримиримой борьбе с Советской властью и ее институтами, не менее опасными для социальной революции", по мнению набатовцев, чем Антанта и Врангель.

Ни для кого не была секретом и практическая политика Махно, который, свято блюдя принцип равноправия, добросовестно громил и грабил как белые тылы, так и красные. Позиция батьки, широко освещавшаяся в нашей печати, представлялась достаточно ясной: кулацкий бандитизм, прикрытый легким пропагандистским флером.

Не столь трудно было развеять туман и вокруг его дальнейших планов, которые, точнее говоря, следовало бы именовать мечтой. "Длинноволосому мальчугану" не терпелось превратить восстание против Советской власти на Украине в Великую третью социальную революцию, на этот раз анархистскую, всемирную, осененную пороховым дымом и черными знаменами, сметающую на своем пути все и вся. А там... А там кто его знает? Может, именно ему, Нестору Ивановичу, и суждено сыграть роль этакого анархистского мужицкого Наполеона. Взовьется Нестор Иванович соколом!

Высоко взовьется! Главное - не просчитаться, момент не упустить...

Из всего содержимого черного портфеля единственное, что могло привлечь наше внимание и заставить задуматься, было письмо "болярина Петра", как именовали в церквах Врангеля, провозглашая ему, последней надежде русского православного воинства, здравие, и воззвание командира белогвардейского партизанского отряда имени Махно штаб-ротмистра Яценко, который с детской непосредственностью предлагал сомкнуть ряды, взяться всем за руки, полюбить друг друга и, проливая слезы умиления, тотчас же начать резать комиссаров.

Но и здесь главным было не содержание. О попытках Врангеля объединить все антисоветские силы, включая Махно и Петлюру, и о белогвардейцах, выдающих себя за махновцев, мы, конечно, знали. Но разве не любопытно, что на документах в портфеле едва-едва успели обсохнуть чернила, что их, как говорится, доставили в Москву на квартиру Прозорова с пылу с жару, тепленькими, с румянящейся и похрустывающей корочкой!

Кто же так расстарался и кому предназначались эти гостинцы, ежели покойный Прозоров действительно был далек от анархистов всех мастей и оттенков?

Исчерпывающий ответ на эти вопросы мог пролить свет и на фигуру самого Прозорова, поступки которого во многом представлялись загадочными, и на судьбу драгоценностей, похищенных покойным у Глазукова.

Поэтому предложение Павла Сухова организовать на квартире Прозорова засаду ни у меня, ни у Борина возражений не вызвало. Риск не велик, а польза могла оказаться большой: если повезет, сможем выявить связи Прозорова, разобраться в происшедшем.

Надо сказать, что нашим оперативникам не долго пришлось тосковать в бездействии. Уже на следующий день к дому подкатила пролетка, из которой с помощью извозчика выбрался благообразный седенький дедушка с тросточкой в руке и в высоких кожаных калошах, которые некогда носили биржевые маклеры и генералы в отставке. Старичок был не из бодреньких. Казалось, он готов рассыпаться от легкого дуновенья летнего ветерка. Но это только казалось.

Небрежно постукивая тросточкой по ступенькам, он, не останавливаясь для отдыха на лестничных площадках, резво взбежал на третий этаж и энергично нажал на перламутровую кнопку электрического звонка.

Посетителя ждали, поэтому дверь мгновенно распахнулась:

- Вам кто нужен?

- Товарищ Прозоров здесь... э-э... проживает?

- Ша, папаша, - интимно сказал оперативник и, приподняв старичка за шиворот, аккуратно внес его в переднюю, где так же аккуратно поставил на ноги.

Дверь за дедушкой с легким щелканьем захлопнулась.

- Вы... вы кто такой? - спросил старичок дрожащим от бешенства голосом.

- Я?

- Да, вы.

- Сотрудник уголовного розыска, красный Пинкертон.

- Нет, - затряс головой визитер, - ошибаетесь, глубоко ошибаетесь!

- А кто же? - придерживая старичка за воротник, с прежним благодушием поинтересовался оперативник, не забывая при этом прощупать карманы брюк, пиджака и жилетки.

- Палач! Опричник!

- Ну, знаете, папаша, за такие контрреволюционные слова не грех и по морде дать, - обиделся оперативник. - Будь я не при исполнении, а вы малость помоложе, не удержался бы...

- Я старый революционер.

- Бросьте, папаша!

- Я - Муратов!

- А я - Сергеенко.

На этом разговор агента уголовного розыска и патриарха русских бомбометателей, удостоившегося чести сидеть почти во всех тюрьмах Европы, Христофора Николаевича Муратова сам собой закончился. Но это вовсе не означало, что бурный поток возмущения иссяк. Просто он был временно перегорожен плотиной, которую тотчас же прорвало, как только Муратов переступил порог моего кабинета.

- Как это именуется на вашем ханжеском языке? - спросил он язвительно.

- Печальная необходимость, - отмерил я щедрую порцию грусти по поводу случившегося.

- Необходимость?!

Надо было в спешном порядке поправляться:

- Прискорбный факт, Христофор Николаевич.

- Не прискорбный, а возмутительный! - вскинулся он.

- Вы правы.

- Вам не стыдно смотреть после всего происшедшего в глаза демократической общественности?

- Стыдно, Христофор Николаевич, - признался я и даже зажмурился.

- Арестовывать старого политкаторжанина...

- Вы правы.

- Черт знает что!

- Абсолютно верно.

- Ведь это произвол!

- Грубейший.

Старичок смолк, долго смотрел на меня, а затем уже совсем иным тоном спросил:

- И долго вы еще собираетесь разыгрывать из себя идиота, Косачевский?

- Ровно столько времени, сколько вам потребуется, чтобы успокоить нервы.

- Гм... - хмыкнул он. - Это вы что, в интересах сыска?

- Нет, - смиренно объяснил я, - в интересах мировой анархии. Ведь я ваш старый поклонник, Христофор Николаевич.

- Не замечал.

- Естественно. Я не привык афишировать свои чувства.

- Фигляр вы, Косачевский!

- Не фигляр, Христофор Николаевич, а весельчак. Мы с вами как-то пришли к выводу, что все истинно русские люди весельчаки.

- Да, особенно Иван Грозный, - поддержал он. - Это кажется, он любил своих подданных в тесто запекать вместо начинки для пирогов?

- Он.

- Богатые традиции. Перенимать не думаете?

- Нет, Христофор Николаевич. Мы же интернационалисты, а не русофилы. А вот Щусь, говорят, у батьки Махно новые традиции вводит: вилкой глаза пленным выкалывает... Не слыхали?

Упоминание о Щусе Муратову не понравилось:

- Мне кое-что о вас Елена Эгерт рассказывала, Косачевский.

- Очередную сказку?

- Да нет... Здорово вы ее на допросе прижали. Вам бы в жандармы. Большую карьеру сделали бы!

- А больше она вам ни о ком не рассказывала, о Винокурове, например?

Личико Отца потемнело:

- Да, надула она нас тогда с ценностями "Фонда", - признался он. - Да и то сказать, надуть-то нас немудрено. Мы ведь не вы: мы к каждому человеку с открытой душой и открытым сердцем.

Мне показалось, что Муратов не столько расстроен фортелем, который выкинули Эгерт и Винокуров, сколько тем прискорбным обстоятельством, что я, вопреки его надеждам, оказался честным человеком и ничего не присвоил из ценностей. Он считал, что с моей стороны это просто непорядочно.

Отец всегда пытался отыскать у своих идейных противников что-нибудь ущербное, компрометирующее: хамоватость, скупость, болтливость, тщеславие, а на худой конец - наследственный сифилис или гонорею.

Это облегчало ведение дискуссий и помогало обосновывать свои философские и идейные взгляды. Кто-то мне говорил, что в комнате Муратова в Доме анархии на столе всегда лежала характеристика Бакунина, посвященная его главному оппоненту - Карлу Марксу.

Если в Доме анархии возмущались какими-либо действиями большевиков, например, отказом предоставить черной гвардии хранящиеся на складе пулеметы, Муратов, улыбаясь своей паточной улыбочкой, от которой поташнивало не только меня, спрашивал:

"А что вас, собственно, удивляет? Помните, что Бакунин писал о Марксе? Каков учитель, таковы и ученики".

Так что ненароком я обидел старика, огорчил. Ну что мне, спрашивается, стоило положить в карман хотя бы одну из вещиц "Фонда", какое-нибудь там дешевое колечко, браслет? Ведь ничего не стоило, а не положил. Из сатанинской гордости не положил, из постыдного тщеславия, лишь бы свою честность да бескорыстие напоказ выставить. Вот, дескать, полюбуйтесь, каков я, враг анархии, не подкопаетесь, кукиш! Скромности не хватает этим большевикам-марксистам, человечности, в боги метят. Все у них не так как у людей!

Старик сморщился всем лицом и, с отвращением глядя на меня, спросил:

- Так зачем же я вам потребовался, Косачевский?

- Сформулируем вопрос несколько иначе, Христофор Николаевич, предложил я. - Что вам потребовалось от Прозорова?

Он кособоко дернул плечом:

- Все заговоры ищете? Я вашего Прозорова и в глаза не видел.

- Тем более непонятно, почему вы вдруг оказались у него на квартире?

- Ему документы для меня оставили.

- Кто оставил?

- Затрудняюсь сказать. Фамилии этого товарища я не запомнил, а возможно, он ее мне и вовсе не называл. Мы ведь с ним в прошлый раз мельком виделись. Он тогда сказал, что у него поручение от Драуле, передал письмо и все. А вчера телефонировал мне на квартиру и назвал адрес Прозорова. Объяснил, что документы для меня там оставил, а сам ко мне заехать, к сожалению, не сможет - срочно уезжает.

- О каких документах шла речь? Об этих? - Я показал Муратову бумаги, найденные нами в черном портфеле.

- Возможно.

- То есть как - "возможно"?

- Какие именно документы мне должен был передать Прозоров, я не знаю.

- А кто же это знает?

- Драуле.

Из дальнейшей нашей беседы выяснилось, что Эмма Драуле, то самое произведение художника-кубиста, с которым я имел честь познакомиться у Муратова, не только благополучно добралась с моего благословения и с помощью Липовецкого до ставки Махно, но и пришлась там ко двору.

"Длинноволосый мальчуган" всегда считал себя фигурой международного масштаба. Приезд на Украину Драуле подтверждал это. Анархисты из далекой Америки и те интересуются батькой. Это не могло не льстить, и по приказу Махно Драуле предоставили, в достаточно приглаженном виде конечно, все интересующие ее материалы, начиная от поучительной и красочной биографии "вождя" и кончая его опытом насаждения основ анархизма в жизни крестьян и рабочих.

Человек обязательный и добросовестный, Драуле не забыла о своем московском покровителе. Поэтому ее обещания информировать Муратова о махновщине сразу же стали приобретать осязаемые формы.

Приблизительно две недели назад некий человек, ранее Муратову незнакомый, передал Отцу обширное письмо Драуле, в котором она описывала свои первые впечатления от батьки и его ближайшего окружения, в том числе и от знаменитой Галины Андреевны, удостоившейся чести попасть в боевую песню махновцев ("Мы их же порежем, да мы их же побьем, последних комиссаров мы в плен заберем... Ура, ура, ура, пойдем мы на врага за матушку Галину, за батьку за Махна!").

Это письмо завез Муратову тот самый неизвестный, который теперь адресовал его к Прозорову.

Человек этот, конечно, мог находиться в стороне от интересовавших меня событий. Но я был убежден в противном, в у меня для этого имелись некоторые основания.

- Письмо Драуле у вас, разумеется, не сохранилось?

- Разумеется. Вы же знаете, что я не имею привычки править письма.

- Но у вас, насколько я помню, всегда была привычка запоминать лица людей?

- Да, когда-то я на свою память не жаловался, - подтвердил Муратов. Но это было когда-то... Старость, Косачевский, старость!

- И все-таки...

- И все-таки?..

- Вы смогли бы опознать человека, который привез вам письмо Драуле?

Муратов хмыкнул и с любопытством спросил:

- Вы что ж, его тоже взяли?

- В данном случае речь идет о фотографии, - дипломатично сказал я. Но Муратов был не из воробьев, которых можно провести на мякине.

- Упустили, выходит? Что ж вы так опростоволосились? Ведь начальство вас за это по головке не погладит. Как вы думаете?

- Не погладит, Христофор Николаевич.

- То-то и оно, - усмехнулся он. - Как видите, недаром мы против всякой власти выступаем. Тот, кто у власти стоит, добряком не будет. Портит власть человека. Кропоткин как-то говорил, что власть можно доверить только ангелам, да и у тех скоро рога вырастут...

То ли оттого, что нам не удалось задержать неизвестного, который был на квартире Прозорова, и меня в связи с этим ждет нагоняй от испорченного властью начальства, то ли от воспоминаний о Кропоткине, к которому, несмотря на расхождения во взглядах, он испытывал симпатию, но старик пришел в благодушное настроение. Если бы я теперь мог еще ему сообщить о том, что прикарманил кое-что из вещей "Фонда", дескать, был все-таки такой грех, то приобрел бы в его лице самого искреннего доброжелателя. Но увы, не все в нашей власти...

Я достал пухлый и потертый пакет с фотографиями.

- Ну-ну, что у вас там, покажите.

Муратов взял пакет, взвесил его на ладони:

- Фунта два потянет, не меньше... Поглядим.

Он по одной вытаскивал из пакета фотографии и, взглянув, небрежно кидал на стол.

На столе лежало десятка два карточек, когда я заметил, как в пальцах Муратова на какую-то долю секунды дольше других задержалась некая фотография.

- Знакомый?

- Нет.

Муратов поспешно, словно фотография жгла ему пальцы, бросил ее на стол и потянулся за следующей.

Перебрав все хранившиеся в пакете снимки, он собрал со стола карточки, перетасовал их, словно колоду игральных карт, и аккуратно вложил в конверт.

- Других фотографий нет?

- Нет.

- Весьма сожалею, Косачевский, но здесь я его не обнаружил.

- Ну что ж, на нет и суда нет, Христофор Николаевич.

- А документы, которые прислала Драуле, я смогу получить?

- Конечно, только попозже, через недельку. Как видите, власть меня еще не испортила и я вполне могу сойти за ангела...

Когда Отец вышел из кабинета, я вновь извлек из пакета фотографию, привлекшую его внимание. На ней был узколицый человек в черкеске.

Да, никаких сомнений: с ним я встречался у Кореина в Гуляйполе. Корейша говорил, что это его единомышленник.

Мечтал ли узколицый о Всемирном храме искусства, куда будут приходить паломники со всех концов мира, я не знал, но в том, что он имел какое-то отношение к Прозорову, ценностям "Алмазного фонда" и экспонатам Харьковского музея, я не сомневался.

II

После моего переезда, а вернее, перехода в 5-й Дом Советов (от предложения Ермаша переселиться к нему я отказался) в номере Липовецкого внешне как будто ничего не изменилось, разве что стало немного чище. И в то же время это уже был не прежний гостиничный номер, надежное пристанище двух неприкаянных мужчин. Теперь здесь жила семья. И номер как-то облагородился, смягчился, стал уютней и привлекательней. В нем появилось даже нечто неуловимо кокетливое.

- Что скажешь? - настороженно спросил Зигмунд, наблюдая за тем, как я внимательно рассматриваю комнату.

- Ничего.

- Ни одной гадости?

- Ни единой.

- Но желание высказаться есть?

- Нет.

- Странно. - Зигмунд незаметным движением ноги засунул под диван Идины туфли и прикрыл своим пальто валявшуюся на спинке стула юбку. - Не узнаю тебя.

- Я тоже.

- Располагайся. Скоро придут Ида с Машкой, чайку попьем.

- У меня к тебе дело, Липовецкий.

- Может, отложим?

- Нельзя.

Я достал из нагрудного кармана фотографию узколицего и объяснил, что мне требуется.

- Гляжу, не клеится у тебя расследование?

- Ничего, склеится. А без неудач в таком деле не обойтись.

- Фотографию мне оставишь?

- Если требуется.

- Ну а как же, надо будет товарищам показать. Заранее обещать что-либо не берусь, - сказал Зигмунд, - но, думаю, задача не из сложных. Кое-какие справки можно будет о нем навести. У меня есть несколько человек, которые в разное время крутились вокруг нашего "мальчугана".

- Сможешь сегодня меня с ними свести?

- Почему бы и нет? Сведу. Ты у себя на работе будешь? Я тебе телефонирую.

- Только без экспромтов, - предупредил я, - ладно?

Зигмунд расхохотался, и тотчас же гостиничный номер превратился в прежнее пристанище двух неприкаянных мужчин.

- Вот теперь тебя, сукина сына, узнаю! Не можешь ты обойтись хотя бы без одной гадости, душа не позволяет. Даже когда хочешь, все равно не можешь. Не в твоей это натуре.

Как я его ни убеждал, что слово "экспромт" было сказано без всякого умысла, что я и не думал намекать на Иду, он не поверил:

- Я ж тебя как облупленного знаю, Косачевский!

Зигмунд слов на ветер не бросал.

В тот же день вечером я уже располагал достаточно обширными, хотя и далеко не исчерпывающими сведениями о человеке с фотографии, который в ставке Махно был известен под фамилией Шидловского, но, кажется, имел еще одну или несколько других.

Гость Прозорова не был "природным" махновцем, как именовали в повстанческой армии тех, кто примкнул к батьке в восемнадцатом.

Появился он у Махно вместе с "атаманом партизан Херсонщины и Таврии" небезызвестным Григорьевым. Но я григорьевцам его тоже нельзя было отнести. Скорей всего, это был деникинский офицер, который перешел линию фронта и оказался у Григорьева в марте 1919 года, когда Kpacная Армия, в том числе и входившие в ее состав Григорьевцы, подошла к Одессе.

Вот в этот-то период в штабе Григорьева и появился. Шидловский - или как парламентер, или как "честный офицер", последовавший пламенному призыву атамана оставить ряды Добровольческой армии и перейти на сторону трудящихся масс.

В дальнейшем Шидловский присутствовал при расстреле махновцами "атамана Херсонщины и Таврии", но не шевельнул пальцем, чтобы попытаться спасти Григорьева.

Все трое, с кем я беседовал о Шидловском в тот вечер, утверждали, что он очень быстро завоевал доверие не только у Махно, человека эмоционального и очень переменчивого в своих симпатиях и антипатиях, но и у начальника контрразведки Зинковского и у личного друга Нестора Махно и его брата Григория - бывшего матроса с мятежного броненосца "Потемкина" Дерменджи, которого обычно бросало в жар при одном лишь виде офицерских погон.

Шидловский сумел поставить себя и среди идейных анархистов-теоретиков, заполонивших культотдел, редакцию газеты "Махновец" и Реввоенсовет армии, и среди командиров отряда бесшабашной партизанской вольницы, которые ни в кого, кроме батьки, не верили, никому, кроме батьки, не подчинялись, и имели такое же представление об анархии, как слепой о красках.

Какой-либо официальной должности в штабе, Реввоенсовете, а тем более в контрразведке Шидловский не занимал. Тем не менее его всюду знали и он пользовался влиянием. Оно, видимо, объяснялось не только его личными качествами, но и услугами, которые он оказывал Махно, хотя о характере этих услуг оставалось лишь догадываться. Один из моих собеседников, бывший сотрудник конфедерации "Набат", поддерживавший постоянную связь с культотделом махновской армии, худой человек с чахоточным лицом, некто Василий Соловей, теперь работающий в Москве, в типографии Сытина, говорил мне, что Шидловский использовал в интересах Махно свои старые знакомства среди офицеров деникинской армии.

Он бывал в Екатеринославе, Одессе и других захваченных белыми городах, где имелись подпольные анархистские организации разных направлений.

Мой бывший товарищ по семинарии, организатор Всероссийского союза богоборцев и сотрудник культотдела армии батьки Махно, основатель новой религии и "великий жрец Всемирного храма красоты" Володя Кореин был значительно менее известен, чем Шидловский.

"Блаженный", - коротко охарактеризовал его тот же Василий Соловей.

Увы, сотрудники культотдела махновской армии, хотя мыслили только мировыми категориями, особым уважением не пользовались.

Впрочем, о самом Кореине и о его занятиях знали, хотя и не придавали им значения: дескать, чем бы дитя не тешилось...

- Шидловский случаем не участвовал в сборе картин, скульптур, ювелирных изделий?

- Для Храма красоты, что ли? Пустое дело!

- Дело, возможно, и пустое, но помощь-то он Кореину оказывал?

- Может, и оказывал, не знаю, - покачал головой Соловей.

- А он бывал у Кореина?

- Кто его знает! Раз или два видел их вместе, да только так думаю, что Шидловский больше для забавы с этим Кореиным знакомство водил, хотя сам батько привечал Кореина, даже в сарай к нему ходил картины глядеть.

Еще меньше, чем с "великим жрецом Всемирного храма красоты", повезло мне с Прозоровым. Никто из троих его и в глаза не видал. В искренности моих собеседников я не сомневался. Похоже было, что Прозоров непосредственного отношения к махновцам не имел. Не опознали Прозорова, впрочем как и Шидловского, и легальные анархисты Москвы (фотографии демонстрировались пятидесяти двум анархистам различных направлений).

Я склонялся к тому, что давние отношения между Шидловским и Прозоровым носили не политический, а деловой или даже сугубо личный характер, а о том, что они были знакомы давно, свидетельствовала сама фотография Шидловского. Снимок был сделан, по меньшей мере, лет восемь назад.

Нам требовались сведения о Прозорове. Павел Сухов о присущей ему педантичностью расспрашивал о нем сотрудников уголовного розыска и соседей по дому. Результаты оказались более чем скромные и несколько странные.

Среди товарищей по работе Прозоров считался рубахой-парнем. Весельчак, балагур. Если нужно, то без всякой корысти, или чего там еще, помощь окажет. Нет, не скуп, не прижимист. У него всегда можно было перехватить деньжат до получки, разжиться махоркой. Да и скрытным не назовешь. Закадычных друзей не было, верно, а приятелей - пруд пруди. И с тем шуткой перебросится, и с этим.

С кем помимо товарищей по работе встречался? Кто его знает. Жил будто, как все...

Приблизительно так же отзывались о нем и соседи. Чтобы пьянствовать там, хулиганничать - ни-ни. Во всем скромность и поведение соблюдал. Товарищи? Нет, не водил в дом товарищей. А ежели и приводил, то все чинно. Посидели, поговорили - и по домам. И благородство опять же. Ни в чем соседа не обидит.

Таким образом, на страницах дела о розыске драгоценностей монархической организации "Алмазный фонд" появились два Прозорова, совсем не похожие друг на друга.

Один из них был свойским рубахой-парнем, балагуром и весельчаком, который жил открыто, с душой нараспашку, ничего не скрывая.

Другой - человек с подозрительными связями, скрытный, расчетливый, корыстный и жестокий.

Эти два образа никак не сливались в один.

Где же подлинный Прозоров, а где подделка?

"Будто девица на выданье", - сказала о нем одна соседка.

Несмотря на то, что ситуация была не из веселых, это определение не могло не вызвать улыбку. Как-никак, а "девица на выданье", не моргнув глазом отправила на тот свет двух человек. Причем убийство и ограбление Глазукова были продуманы до мельчайших деталей и осуществлены с предельным хладнокровием. С Кустарем, верно, накладки. "Девица на выданье" тут немного поспешила и не учла ряда обстоятельств. С Кустарем, конечно, было сработано грубо, как говаривали некогда на Хитровке, "на хапок".

И все-таки чем помешал Прозорову Кустарь?

Если на убийство члена союза хоругвеносцев его подтолкнула корысть - он знал, что в сейфе ювелира хранятся знаменитая табакерка работы Позье, ценные вещи из Харьковского музея, - то от Кустаря он абсолютно ничем не мог поживиться. В этом смысле "девица на выданье" ни на что не могла рассчитывать. Корысть отпадала.

Тогда что?

Улиманова утверждала, что видит Прозорова впервые и что Кустарь никогда с ним раньше знаком не был.

Почему же Прозоров со своей малоубедительной версией убийства при попытке к бегству стреляет все-таки в Кустаря и убивает его?

Зачем? Для чего? С какой целью?

Все это казалось мне головоломкой. Но, видно, не зря ангел-хранитель Борина позволил своему подопечному в младые годы играть в сыщиков-разбойников, а в зрелые определил на вакантное место в сыскной полиции. В отличие от моего ангела, который никак не знал, куда меня сунуть - то ли в церковники, то ли в революционеры, могущественный покровитель Борина сразу же сумел правильно оценить таланты своего подопечного. Петр Петрович был прирожденным сыщиком. В этом я убедился лишний раз, когда благодаря ему головоломка с убийством Кустаря перестала быть головоломкой. И оставалось лишь удивляться, как мы до всего этого не додумались раньше.

Уже по лицу Борина, когда он вошел ко мне в кабинет, было видно, что произошло из ряда вон выходящее.

- Новости?

- Кое-какие, - и он пикой выставил вперед свою остроконечную бородку.

- Убийство Кустаря?

- Да, - подтвердил он, не пытаясь делать вид, будто поражен моей прозорливостью.

- Садитесь и рассказывайте.

Борин сел, аккуратно поддернув как всегда идеально выглаженные брюки.

Деникин, Врангель, тиф, голод - все это имело самое прямое отношение к гражданину РСФСР Петру Петровичу Борину, но отнюдь не к его брюкам. Брюки старшего инспектора бригады "Мобиль" занимали строгий нейтралитет к тревожным и неустроенным будням. Их не могли смять наступление Врангеля и белополяков, ночные выстрелы и перебои со снабжением хлебом. Они были для старика символом нерушимости и надежности его личного мира, непоколебимости всех его жизненных ценностей, условностей и предрассудков.

Если на человеке хорошо выглаженные брюки, значит, он по-прежнему уважает себя, значит, его не сломило настоящее и он твердо верит в будущее.

Да-с, Леонид Борисович, можете, конечно, улыбаться, но это так. Именно так. Только так.

- Если бы всевышний дал Кустарю память похуже, он бы остался жив, загадочно сказал Борин и нежно погладил свою бородку. - Помните, как писали раньше в дурных романах? "Пал жертвой собственной памяти". Прозоров не собирался его убирать. Он к этому не готовился, потому так неуклюже и выкручивался. С Глазуковым все заранее было продумано, а тут...

- Экспромт? - вспомнил я Иду Липовецкую.

- Ежели вам угодно.

- А зачем ему потребовался сей экспромт? Чем ему помешал Кустарь?

- В том-то все и дело. Кустарь, сам того не зная, за горло Прозорова взял. Помните, он как-то обмолвился на допросе, что входная дверь в пещеру Алладина, где его все эти сокровища дожидались, была обита то ли клеенкой, то ли кожей зеленого цвета?

Не могу сказать, что память тут же пришла мне на помощь, но я все-таки кивнул головой.

- Так вот, - продолжал Борин, - как вам известно, эти дни мы обследовали квартиры всех девяти доходных домов в районе Покровки. Среди ста двадцати трех квартир лишь в двух двери оказались обиты зеленым. Одна такая квартира находится на пятом этаже доходного дома Ругаева на Покровском бульваре...

- Общежитие коммуны "Красный факел"?

- Да-с, общежитие. Там, понятно, никакого ограбления не было и не могло быть. Что там возьмешь, кроме пригоршни вшей? Так что дом Ругаева сразу же отпал.

- А где же оказалась вторая квартира с зеленой дверью?

- В Белгородском проезде, Леонид Борисович.

- В каком доме?

- В доме Котова.

- Это там, где Прозоров жил?

- Да-с, там, где Прозоров.

- Уж не хотите ли вы сказать, что Кустарь ограбил квартиру Прозорова?

- Именно так. Дверь этой квартиры обита зеленой клеенкой.

- Может быть, совпадение?

- Мы несколько раз перепроверяли, Леонид Борисович. Ошибка исключена. И драгоценности "Алмазного фонда", и экспонаты Харьковского музея Кустарь похитил там. И письмо, видно, там же хранилось.

- Но, может быть, квартира была ограблена Кустарем при прежнем съемщике?

- Нет, Прозоров тогда уже жил здесь. Он вселился сразу же после выписки из госпиталя. Он-то и обил зеленой клеенкой дверь. Такую клеенку выдавали по ордерам в пятнадцатом распределителе.

Итак, человек, которого мы с Бориным столько времени разыскивали, пытаясь разгадать тайну письма и отыскать драгоценности "Фонда", находился, оказывается, рядом с нами, в здании Центророзыска. И хотя плясали мы, как и положено, от печки, а ни до чего путного не доплясались...

- Прозоров не был в курсе подготовленной нами операции, - сказал Борин. - А когда сообразил, куда и зачем Кустарь его ведет, то...

Да, Кустаря погубила память, а Прозорова - нервы. Прояви он тогда немного выдержки - и вряд ли бы Борин добрался до квартиры с зеленой дверью...

Но чего сама по себе стоит теперь эта квартира!

III

"Тупик" - это полюбившееся Ермашу слово мы тщательно избегали, но иной раз оно вертелось на языке у меня самого.

Что поделаешь, вся история с квартирой Прозорора и с ним самим представлялась настолько несуразной, а главное - перекрывающей основные пути дальнейшего розыска, что после нее трудно было говорить о перспективах. Практически теперь вся надежда сводилась к Шидловскому. Предполагалось, что он попадет в засаду, которую мы по-прежнему держали на квартире Прозорова. Если Шидловский бывал у Прозорова раньше, то, видимо, должен появиться и теперь. Но уж слишком много здесь было всяческих "если".

Да и когда Шидловский может зайти или заехать к Прозорову? Через неделю? Через две? Через месяц?

Да, проморгали Прозорова, проморгали! И когда Ермаш с предельно простодушной улыбкой вспомнил как-то о своей бабушке, которая целый день разыскивала очки, оказавшиеся у нее на носу, я только смог ему ответить еще более широкой улыбкой, настолько простодушной, что на лице Ермаша мелькнуло что-то вроде сочувствия.

- Да ты уж слишком, Косачевский, - сказал он. - Как вышло, так вышло... А об "Алмазном фонде" можешь покуда мне не докладывать. Поговорим о других розыскных делах. Всему свой черед. - И не удержался: - Эгерт ты показывал фотографии Прозорова и Шидловского?

- Показывал.

- Ну?

- Прозорова будто видит впервые.

- А Шидловского что, опознала?

- Говорит, что это Жакович.

- Кто?

- Офицер, который, после казни Каляева помогал его семье, а в восемнадцатом финансировал попытку освободить в Алапаевске сестру царицы Елизавету Федоровну.

- Тот, что ездил вместе с Уваровой и Эгерт на Валаам к Олегу Мессмеру?

- Вот-вот. Я еще тогда Сухова для проверки в Петроград посылал.

- Помню. Уверена, что Жакович?

- Уверена.

- Этого еще здесь для пущей путаницы не хватало, - со злостью сказал Ермаш. - Паршивое дело!

Что и говорить, паршивое. Уж такое паршивое, что дальше некуда!

Ни одно дело, которыми занималась бригада "Мобиль", не было связано с таким неимоверным количеством неудач, как розыск сокровищ "Алмазного фонда". Чехарда фактов, обилие версий, нагромождение самых разнородных событий и ошибки. Бесчисленные ошибки.

Казалось, судьба не то что подсмеивается, а просто издевается над нами, заманивая в тот или иной тупик гигантского лабиринта с бесчисленным количеством перекрещивающихся между собой ходов и переходов.

И все же, как я неоднократно убеждался, судьба вовсе не стремилась полностью лишить нас надежды на благополучный исход. Вдоволь поиздевавшись, она не забывала и обнадежить, подбросив тот или иной подарок.

К таким подаркам своенравной судьбы, которую покойный Артюхин почтительно именовал богом ("Бог не обидит: бабу отымет, так девку даст"), я бы отнес письмо Харьковского губернского уголовного розыска, полученное вскоре после открытия, сделанного Бориным относительно зеленой двери, и долгожданный приезд в Москву комиссара бандотдела Харьковской ЧК Сергея Яковлевича Приходько.

Письмо из Харькова было ответом на нашу ориентировку. Узнав от Эгерт, что Галицкий отобрал из ценностей "Фонда" ряд вещей для реализации, мы отправили в некоторые управления и отделы уголовного розыска соответствующие сообщения. Мы просили в случае обнаружения той или иной ценности "Фонда" принять меры к ее изъятию и незамедлительно сообщить об этом в Центророзыск.

Шансов на успех, учитывая условия гражданской войны, организационную неразбериху и всяческие неурядицы, было, конечно, мало. Но угадай, где потеряешь, а где приобретешь. И вот пожалуйста, неожиданно выскочило на поверхность пресловутое "авось", про которое никогда не забывал многоопытный и великомудрый Борин.

На этот раз "авось" имело форму официального письма с бледно-лиловым штампом, исходящим номером, датой и художественно выполненной подписью в овальном орнаменте завитушек.

Харьковское "авось" в лице начальника губернского уголовного розыска сообщало, что при обыске на квартире у Павла Алексеевича Уварова, подозреваемого в скупке и спекуляции золотом и валютой, среди прочих подлежащих изъятию вещей, спрятанных в отхожем месте (к письму прилагалась фотография отхожего места, являвшаяся наглядным свидетельством того, что бывшему тобольскому вице-губернатору пришлось в Харькове поступиться привычным комфортом), обнаружен мужской перстень с крупным сапфиром. На сапфире изображен Геркулес, вооруженный палицей, с наброшенной на плечо шкурой льва и оливковой ветвью в руке.

В качестве эксперта в уголовный розыск был приглашен "музраб". Сей "музраб", то есть работник музея, и дал заключение, что этот перстень в присланном нами описании драгоценностей "Алмазного фонда" именуется "перстнем Калиостро", "хотя не имеет, как научно доказано, никакого касательства к этому итальянскому авантюристу восемнадцатого века".

Об Уварове, одном из немногих членов "Алмазного фонда", застрявших в России, мы имели некоторые сведения от нашего сотрудника Ягудаева, который прислал из Екатеринбурга обнаруженные в архивах колчаковского департамента милиции документы о розыске ценностей "Алмазного фонда".

После Екатеринбурга Ягудаев отправился в Тобольск, где навел справки об Уваровых и матери Бориса Галицкого, вдове чиновника по особо важным поручениям при тобольском генерал-губернаторе, Марии Трофимовне Галицкой.

Ягудаев сообщил в Центророзыск, что чета Уваровых проживала в Тобольске до лета восемнадцатого года, а затем переехала куда-то на Урал. Но в начале девятнадцатого Павел Алексеевич Уваров (кузина братьев Мессмеров к тому времени перебралась в Харбин) трижды был в Тобольске, где неизменно навещал Галицкую и подолгу с ней беседовал.

К моменту приезда в Тобольск Ягудаева мать террориста, полуослепшая старуха, находилась в глубоком старческом маразме. Зато опрос ее приживалки, пожилой, но бойкой женщины с ясным умом и неплохой памятью, дал далеко не безразличные для нас сведения.

Так, в частности, мы узнали, что визиты Уварова к старухе если и не были инспирированы колчаковской контрразведкой, разыскивающей неугомонную группу Галицкого, которая или готовила очередное покушение на читинского диктатора атамана Семенова, или пыталась подстрелить, как зайца, "бесстрашного рыцаря" чешского воинства генерала Гайду, то уж, во всяком случае, были весьма далеки от филантропии.

Несчастная старуха и ее судьба не занимали Уварова. Его интересовали лишь ценности "Фонда", которые, по его предположениям, все находились у Галицкого. Уваров пытался запугать Галицкую, грозил ей земными и небесными карами, хотел с ее помощью вступить в какое-то соглашение с террористом. Но, кажется, с Галицким ему встретиться не удалось.

Со слов той же приживалки, Ягудаев сообщил, что Галицкий приблизительно в то же время, что и Уваров, несколько раз тайно, преимущественно по ночам, навещал мать. Затем он исчез. А в начале двадцатого какой-то приезжий сообщил Галицкой, что Бориса уже нет в живых. Где, когда и при каких обстоятельствах он погиб, приживалка не знала.

Весть о смерти сына окончательно доконала старуху. Она перестала узнавать знакомых, начала заговариваться, забывать о том, что произошло несколько минут назад. "Одной ногой на земле, а другой уж на небе", говорила о ней приживалка.

Предполагая, что Галицкий действительно мог хранить ценности в доме у матери, Ягудаев с помощью работников Тобольской милиции произвел обыск, но ничего там не нашел, кроме каблука от сапога Николая Второго (приживалка была ярой монархистской и обменяла у солдат эту стоптанную реликвию на три фунта постного масла, две головки сахара и фунт сала).

Что же касается Уваровых, то, по собранным Ягудаевым сведениям, кузина братьев Мессмеров была из Харбина переправлена заботливым супругом в Японию, где уже обосновался дальний родственник Уваровых, успевший заблаговременно перевести в Токийский банк солидную сумму в твердой валюте, что являлось надежным залогом гостеприимства, доброжелательности, искреннего сочувствия и горячей любви.

Сам же Павел Алексеевич то ли из патриотизма, то ли из какого иного, менее благородного, чувства решил пока Россию не покидать и отправился к далеким и манящим берегам Черного моря.

И вот он объявился в Харькове. Не в роли идейного противника Советской власти, члена "Алмазного фонда", борца, монархиста, а в роли спекулянта, хранящего свое достояние в отхожем месте. В этом была некоторая символика.

Но в данном случае меня интересовало совсем иное: как "перстень Калиостро" перекочевал от Галицкого к Уварову. Может быть, бывший командир анархистского отряда "Смерть мировому капиталу!" хранил драгоценности все-таки в Тобольске в доме матери и Уварову удалось их каким-то образом выманить или просто отобрать у старухи?

А может, Уваров, вопреки показаниям приживалки, все-таки встречался с Галицким в Тобольске или где-то еще и между ними состоялась сделка?

Но как бы то ни было, бывший тобольский вице-губернатор Павел Алексеевич Уваров, член монархической организации, созданной для освобождения царской семьи, и "перстень Калиостро", который сын чиновника по особым поручениям при тобольском губернаторе Борис Галицкий намеревался продать, чтобы уничтожить ту же самую царскую семью, забросав бомбами особняк Ипатьева в Екатеринбурге, заслуживали того, чтобы, не искушая судьбы и проглянувшего сквозь тучи манящего "авось", немедленно выехать в Харьков, препоручив все московские дела Борину и Сухову.

Чем черт не шутит, может, в Харькове на какой-нибудь скромной улочке, в не менее скромном домике, где-то в нужнике, вроде того, что изображен на присланной нам фотографии, и покоится разыскиваемый нами ключик?

Но когда я давал последние указания Петру Петровичу и Сухову, который, расследуя крупное хищение, давно уже мечтал приобщиться к розыску ценностей "Алмазного фонда", по узкой, как дорога в рай, лестнице Центророзыска, опираясь на трость, тяжело поднимался светловолосый человек с коротким носом, широким ртом и длинным мандатом.

Льняные волосы и курносый нос говорили сами за себя. Хромота свидетельствовала о ранении. Что же касается мандата, то он, по замыслу его создателей, должен был вызывать у всех глубокое почтение, некоторый страх и надежно защищать своего владельца от обывательского равнодушия, бюрократизма, контрреволюционного саботажа и прочих опасностей, которые могли помешать ему выполнить свой долг во время пребывания в столице.

Документ был составлен по всем правилам. Но в двадцатом году к мандатам успели привыкнуть. Теперь уже ни на кого не производили впечатления угрожающие штыки подписей, ядра печатей и шеренги штампов. Теперь, чтобы создать всепробивающий мандат, нужно было быть творцом. Из сотен мандатов, которые прошли через мои руки, на меня произвел неизгладимое впечатление всего лишь один, написанный красными, как кровь, чернилами. Каждый прочитавший его понимал, что, не окажи он всемерного содействия обладателю этого документа, он: а) предаст мировую революцию, б) будет объявлен вне закона, в) тут же поставлен к стенке.

Этот мандат действительно вызывал трепет. Он принадлежал полномочному представителю Особой чрезвычайной комиссии по сбору у населения кальсон для трудармии...

И все же мандат светловолосого человека с тростью и он сам были приняты у нас если не со страхом, то с должным уважением и радушием.

Несмотря на то что его приход прервал совещание, я, не дочитав до конца мандата, предложил ему стул, Борин, не задумываясь, угостил папиросой. Хвощиков, успешно осваивавший послереволюционный лексикон, выразил надежду, что погода в Харькове "на ять", а Сухов поспешно отправился в комендатуру распорядиться насчет самовара.

Короче говоря, по выражению самого гостя, комиссара бандотдела Харьковской ЧК Сергея Яковлевича Приходько, приняли его в Центророзыске "по першему классу".

Учитывая, что большинство бандотделов губернских ЧК - и в России и на Украине - работало в таком тесном контакте с органами уголовного розыска, что никто не мог толком разобраться, где кончается бандотдел, а где начинается уголовный розыск, я не сомневался, что смогу получить от Приходько исчерпывающие сведения об Уварове, его окружении и загадочном нужнике, где помимо "перстня Калиостро" хранились, видимо, другие интересные вещи. Но увы, каждый человек - неизменный должник. Как муха в паутине, он постоянно бьется в бесчисленных долгах: товарищеском, родственном, долге чести, совести, приличия. Я же бил по рукам и ногам опутан долгом гостеприимства. И этот проклятый долг мешал сразу же приступить к делу. Расплачиваясь по нему, следовало вначале побеседовать не о каких-то там спекулянтах валютой, а о вещах солидных, серьезных, волнующих каждого честного и солидного гражданина: о положении на фронтах, о том, что творится в деревне, о снабжении продовольствием в Харькове и Москве, о совещании в ВЧК, на которое и приехал Приходько. Потом нужно было выразить сочувствие бандотделу Харьковской ЧК, который пока не может ничего найти из расхищенных бандой Лупача экспонатов музея, кроме изъятых у Кробуса двух гемм и медали работы Витторио Пизанелло...

Что поделаешь! Мы лучше, чем кто бы то ни было, можем понять те трудности, с которыми сталкиваются сотрудники бандотдела. Но нет никаких сомнений, что рано или поздно Харьковская ЧК вернет народу все, что хранилось в музее. Что же касается нас, то мы со своей стороны постараемся оказать харьковчанам посильную помощь...

И вот тут моя тирада была прервана коротким, но внушительным "ни", произнесенным нашим гостем. Хотя я не был знатоком украинского языка, но все-таки понимал, что "ни" обозначает "нет".

- Простите?.. - выставил вперед свою остроконечную бородку Борин. - Вы отказываетесь от сотрудничества с нами?

- Ни.

- П-постой, Сергей Яковлевич, п-постой, - сказал Сухов, имевший привычку переходить с человеком на "ты" после первой же кружки чаю. - Что "ни"?

- Не лезь попередь батьки в пекло, - остановил его комиссар бандотдела. Он не торопясь допил чай и, не прибегая уже к "украинской мови" (как я потом узнал, несмотря на свою фамилию, он всю жизнь прожил в Костроме, а в Харьков его забросила гражданская война), сказал:

- Мы не три музейных экспоната нашли, а двести.

От неожиданности Павел обжегся кипятком и заговорил по-украински:

- Скильки?!

- Двести, друг ситцевый.

- Пяток, мабуть?

- Двести.

- Брешешь, - сказал Павел и смолк, исчерпав, видимо, свой скромный запас украинских слов.

Приходько с треском раздробил белоснежными зубами кусочек сахара и протянул Павлу пустую кружку:

- Плесни еще...

- ...парубок, - подсказал я.

- Во-во, парубок, - обрадовался он и, поставив на стол кружку с дымящимся чаем, солидно сказал:

- Брешут, парубок, тильки собаки у околицы, а я не брошу.

- Ну врешь, - миролюбиво поправился Павел.

- Ни, - не согласился Приходько. - Привираю - да, но не вру. Да и привираю-то самую малость. Избави бог от вранья. Я за правду держусь, как дитя за подол матери. Меня правде отец еще в отрочестве учил. Да как! Сколько лет прошло, а учебное то место и по сей день чешется! Как сяду - так тут же о правде и вспоминаю. Так что о вранье ты зря.

Борин улыбнулся: Приходько ему нравился.

- А "малость"-то... велика? - деликатно спросил он.

- С привиранием?

- Да-с, ежели позволите.

- Да нет, - заверил его Приходько. - Тильки для счету. Ровненько чтоб было.

- Вроде как бы для округлости?

- Для ее самой.

- А списочек-то имеется? - с той же деликатностью спросил Борин, стремясь уточнить размеры "малости", которая потребовалась Приходьке для "округлости".

- Имеется, имеется, - успокоил Борина Сергей Яковлевич. - Сейчас пошукаем.

- Мабуть, и н-найдем, - съехидничал Павел.

- Найдем, парубок, найдем, - заверил его Приходько. Он извлек из офицерской полевой сумки сложенные вчетверо листы бумаги. - Дывись, парубок, и завидуй. Нашими доблестными ребятами найдено, изъято и возвращено трудовому народу сто шестьдесят девять экспонатов музея.

Действительно, в списке насчитывалось сто шестьдесят девять предметов.

Тут были златники Владимира Равноапостольного и восемь золотых монет Дмитрия Донского с именем хана Тохтамыша на оборотной стороне, пять золотых лидийского царя Креза, одна из двух серий исторических медалей, выбитых при русской императрице Екатерине II, геммы и многие другие ценности из богатейших коллекций музея.

В отличие от нас, харьковчанам было чем похвастать. И если Приходько округлил, то самую малость, причем эта "малость" действительно была невелика. Выходило, что Харьковскому музею возвращено более половины разграбленных Лупачом экспонатов.

- Ну как? - спросил Приходько.

- З-здорово, - откликнулся Павел.

- Так-то, парубок.

- Гляжу я на список, та й думку гадаю... - сказал я.

- У кого нашли, где нашли и как нашли? - подхватил Приходько. - За тем к вам и заявился.

- Кстати, мы тут письмо из Харьковского уголовного розыска получили относительно одной из вещей "Алмазного фонда", - сказал я.

- О "перстне Калиостро", который в нужничке у гражданина Уварова обнаружили?

- Совершенно верно.

- Знаю, - кивнул Приходько. - И про письмо знаю, и про Уварова, и про нужничок. Ведь на тот нужничок я их вывел. Там немало и экспонатов музея было. Уж так получилось, что переплелось все. Вот с чего только начать?

- Может, с н-начала? - предложил Сухов.

- А где оно, начало-то? - сказал Приходько. - Куда ни ткнешь, всюду середина. Ну да ладно, нехай.

Значит, так. О том, что нами задержан спекулянт Кробус с двумя геммами и золотой медалью, мы вам сообщали. Верно? Ну вот. А допрашивал того Кробуса я. Самолично.

Скользкий гражданин, доложу я вам: ни за руку не ухватишь, ни за ухо. Будто салом смазали. И так я его, подлеца, вертел и этак - ни в какую. И чего только не вытворял!

Вроде как игру со мной какую затеял. В глаза смеется.

Так, дескать, и так, выкладывает, на фу-фу, гражданин начальник, желаете меня взять, а ежели по-интеллигентному - на сухую. Помилуй, говорю, какая сухая, когда с поличными тебя припечатали? Слепой ты, что ли? Вон она, медалька золотая. Не видят глазыньки, так пощупай, ручки-то есть? А это, говорит, не поличные. А что же? Так, говорит, то ли кукиш, то ли обман зрения. Я, говорит, мог эту медаль и в картишки выиграть, и в канаве найти. А нет - так у кого на пачку махорки выменять. И медаль и камешки. Врешь, говорю. А вы, говорит, докажите. Может - вру, а может - как на исповеди. И усмехается косенько. Дескать, что, взял? И не такие, как ты, умники-разумники на мне свои зубки ломали.

Ладно, думаю, парубок, - ввернул Приходько полюбившееся ему слово, мне своих зубов для дела не жалко. Хрен с ними, с зубами. Все до единого искрошу, а тебя хоть деснами, а дошамкаю.

Провожу у него обыск. Не по форме - по совести. Весь дом по кирпичикам, каждую половицу на ощупь.

Пустышка!

Обыск у евонного брата - пустышка!

Обыск по малинам да у друзей-приятелей - пусто.

Что дальше-то делать? Ума не приложу. Всем своим пролетарским нутром чувствую, что возле да около хожу, а до сути никак не доберусь. Будто колдовство какое.

И остаться бы мне при одной той медальке да при собственном интересе, ежели б не хитрость Кробуса... Ух хитрован был! До чего ж хитрован! Самого себя перехитрил парубок...

Вызывает меня через недельку начальство. Хмурится. Ну, дело ясное: по всему видать, откуда ветерок дует. Стою руки по швам, как положено.

"Долго еще, - говорит, - дорогой товарищ Приходько, собираетесь революционную законность нарушать?"

Молчу, а сам в угол поглядываю, где неимоверной красоты дама сидит. Не дама - королева. Ну будто с картинки. Кто такая?

А начальство говорит:

"Это, товарищ Приходько, сестра гражданина Кробуса, что за вами числится. И написала она заявление о незаконном двухнедельном содержании в тюрьме своего родного брата. И судя по документам дела, обоснованное заявление. Так что, дорогой товарищ Приходько, сами понимаете..."

"Так точно, - говорю, - понимаю: раз веских доказательств вины Кробуса нет, значит, надо выпускать. Ничего не поделаешь и ничего не попишешь законность. Пускай дышит всеми своими жабрами и дальше спекулирует, покуда по-настоящему не загремит. А потому, - говорю, - пусть эта миловидная гражданочка вытрет свои горючие слезы кружевным платочком и спокойненько почивает. С революционной законностью спору у нас нет - выпустим братца".

Начальство довольно. Дама всеми своими жемчужными зубками, как на экране синематографа, улыбается. А я грущу будто: тяжко, дескать, жулика выпускать.

Да только грусть та для вида...

Выхожу из кабинета - плясать хочется. Так бы я пошел вприсядку, ежели б не нога пораненная.

Влип, думаю, хитрован. По самую макушку влип.

Ведь я того Кробуса и всю его родню до сотого колена за прошедшие полмесяца вдоль и поперек доисследовал. И нрав, и биографию, и где у кого на каком месте бородавка растет или чирей вызревает. А ежели вызревает, то какой спелости и сочности. А потому досконально знаю: нет сестры у Кробуса. Братья есть, верно, а сестры нет. Значит, что? Вот то-то и оно...

Выпустили мы Кробуса. Ну, понятно, не одного - с "хвостиком". Все чин чинарем. А сами о "королеве" стали справочки наводить. Оказалось, что при деникинцах она с офицерами контрразведки хороводилась, всякие там картинки, камешки драгоценные да вещицы из золота коллекционировала. Ну и со спекулянтами на "черной" бирже пасьянсы раскладывала. А когда Советская власть установилась, то и такой мелюзгой, как Кробус, не брезгала. По домашности-де все пригодится.

Много чего о "королеве" узнали. А как узнали - с обыском к ней нагрянули.

Вот тут она и заплакала горючими слезами в кружевной платочек. И не зазря - было с чего плакать: тридцать семь старинных золотых монет изъяли да пяток золотых медалей.

Ну и пошли вопросики: как так - муж дьяк, а жена попадья?

Молчит. День молчит, другой, а там, глядишь, и заговорила. Стала на Кробуса капать. Так хитрована обкапала, что места живого не сыщешь. Уж он мне и то жаловался: "Выть, - говорит, - мне волком за мою овечью простоту!"

А там, глядишь, вывела "королева" и на Уварова...

Когда я слушал Сергея Яковлевича, у меня мелькнула некая мысль, а вернее, предположение - маловероятное, а потому и соблазнительное.

- Как фамилия дамы?

- "Королевы"-то?

- Ее самой.

- Ясинская.

- Ванда?

- Ванда. Ванда Стефановна Ясинская, - удивленно подтвердил Приходько, не забыв все-таки налить себе очередную кружку чаю.

С гостем из Харькова мы проговорили до вечера.

К концу нашей беседы я показал Приходьке несколько фотографий, в том числе фотографии Шидловского-Жаковича, Прозорова, Галицкого и Винокурова.

- Этого раньше видел, - сказал он, указывая на снимок Шидловского-Жаковича.

- Когда? Где?

- В Харькове, осенью девятнадцатого. Я тогда в подполье связным был. С партизанами связь поддерживал. Раза два видел его. Вот и запомнился. Офицер, фамилии не знаю. Будто в контрразведке служил. Вы о нем Леонова поспрашивайте. Он уж лучше, чем кто иной, знает. Все, что треба, от его получите - и что и как.

- Кто это Леонов?

- Василий Никанорович Леонов, - сказал Приходько. - Он в девятнадцатом был членом Харьковского подпольного большевистского ревкома. А теперь в Москве живет. Говорили, будто в ВСНХ служит. Поищите его.

- Ну как, Петр Петрович, - обратился я к Борину, - пошукаем Василия Никаноровича Леонова?

- Пошукаем, - усмехнулся тот.

- Видно, придется в Москву перебираться, - сказал Приходько.

- Зачем?

- Ну как же, где ж еще так украиньской мови научишься!

Из стенограммы допроса гражданки Ясинской В.С.,

произведенного в городе Харькове

инспектором бригады "Мобиль"

Центророзыска РСФСР тов. Суховым П.В.

С У Х О В. При обыске, учиненном у вас на

квартире агентами Харьковской ЧК, были обнаружены

старинные золотые монеты, медали, серьги в виде

бриллиантовых каскадов с грушевидными сапфирами,

серебряная брошь, представляющая собой узорчатую

двенадцатиконечную звезду с пятью крупными

бриллиантами в оправе из черного цейлонита, а также

золотой кулон с голубым бриллиантом весом девять

каратов тройной английской огранки. Что это за

драгоценности и каким образом они у вас оказались?

Я С И Н С К А Я. Я уже давала пояснения

следователю ЧК. Старинные монеты и медали

принадлежали моему другу, который, нуждаясь в

деньгах, просил меня и гражданина Уварова продать их.

Не имея должного опыта в финансовых операциях такого

рода, я вынуждена была прибегнуть к услугам

гражданина Кробуса как человека, сведущего в

нумизматике и коммерции. Часть ценностей была ему

обещана в качестве вознаграждения за хлопоты.

Серьги, брошь и кулон с голубым бриллиантом

являются моей собственностью и принадлежали мне

задолго до революции. Серьги и кулон получены на

бенефисах в Варшаве и Петрограде, а брошь досталась в

наследство от дяди, умершего в 1913 году в Кракове.

С У Х О В. Как фамилия вашего

друга-коллекционера?

Я С И Н С К А Я. К сожалению, вы его не сможете

допросить: он погиб еще в ноябре прошлого года. Вы же

не допрашиваете мертвых? Или уже и этому научились?

Монеты и медали - память о нем.

С У Х О В. Память не о нем, а память об

ограблении поезда.

Я С И Н С К А Я. Что вы этим хотите сказать?

С У Х О В. Вы не ответили на мой вопрос о

фамилии вашего друга.

Я С И Н С К А Я. Винокуров.

С У Х О В. Юрий Николаевич Винокуров?

Я С И Н С К А Я. Да.

С У Х О В. Заместитель начальника харьковской

контрразведки?

Я С И Н С К А Я. Я никогда не интересовалась

чинами и должностями своих друзей. Я его лишь знала

как очаровательного человека и чудака-коллекционера.

Разве этого недостаточно?

С У Х О В. Заключением экспертизы установлено,

что обнаруженные у вас старинные золотые монеты и

медали принадлежат Харьковскому музею. Вы этим

заключением, разумеется, тоже не интересовались?

Я С И Н С К А Я. Нет, не интересовалась.

Надеюсь, вы не собираетесь обвинять меня в ограблении

музея?

С У Х О В. Нет, не собираюсь. Но против вас

имеются другие обвинения...

Я С И Н С К А Я. Такие же вздорные?

С У Х О В. Вы помните о своем пребывании в

Омске?

Я С И Н С К А Я. Смутно. Это было так давно.

С У Х О В. Попытаюсь вам напомнить. По

документам колчаковского Омского управления

государственной охраны - вот они - серьги-каскады,

которые якобы получены вами во время бенефиса в

Варшаве, в действительности являлись собственностью

госпожи Бобровой-Новгородской, пожертвовавшей их в

семнадцатом году монархической организации "Алмазный

фонд".

Я С И Н С К А Я. Это ложь. Светозаров просто

хотел скомпрометировать моего друга и покровителя

генерала Волкова.

С У Х О В. Вы знаете Елену Петровну Эгерт?

Я С И Н С К А Я. Немного.

С У Х О В. У нее одно время хранились ценности

монархической организации "Алмазный фонд", в том

числе и серьги-каскады. Я могу устроить вам очную

ставку с ней. Хотите?

Я С И Н С К А Я. У меня нет никакого желания

встречаться с ней. Думаю, в этом вообще нет

необходимости. Меня вполне устраивает ваше общество.

С У Х О В. Тогда говорите правду.

Я С И Н С К А Я. Я стараюсь. Просто мне не

всегда это удается.

С У Х О В. Как у вас оказались серьги-каскады?

Я С И Н С К А Я. Мне их подарили.

С У Х О В. Кто и где?

Я С И Н С К А Я. Винокуров. Во время моего

посещения Екатеринбурга. Я там гостила у подруги.

С У Х О В. Почему же вы сказали генералу

Волкову, что приобрели эти серьги у ювелира Кутова на

деньги, одолженные у подруги?

Я С И Н С К А Я. Вы действительно настолько

наивны или просто притворяетесь?

С У Х О В. Попрошу ответить на мой вопрос.

Я С И Н С К А Я. Генерал Волков был слишком

ревнив. Такой дорогой подарок, как серьги-каскады,

мог навести его на всяческие мысли. А я его любила и

не хотела расстраивать.

С У Х О В. Вы хотите сказать, что между вами и

Винокуровым были тогда чисто дружеские отношения?

Я С И Н С К А Я. Нет, я этого не хочу сказать.

С У Х О В. А что же?

Я С И Н С К А Я. Я говорю лишь о том, что у

каждой красивой женщины, ежели она бедна, но любит

драгоценности, имеются свои маленькие тайны. Уверяю

вас, в них совсем не обязательно посвящать человека,

который собирается на тебе жениться. Можете мне

поверить на слово.

С У Х О В. Брошь "Северная звезда",

принадлежавшую некогда госпоже Шадринской, вам тоже

подарил Винокуров?

Я С И Н С К А Я. Да, он, но не в Екатеринбурге,

а в Харькове.

С У Х О В. И "Улыбку раджи"?

Я С И Н С К А Я. Что вы имеете в виду?

С У Х О В. Так называется в описи ценностей

"Алмазного фонда" найденный у вас кулон.

Я С И Н С К А Я. Нет, кулон мне подарил не

Винокуров.

С У Х О В. А кто же?

Я С И Н С К А Я. Павел Алексеевич Уваров.

С У Х О В. Он что... тоже одна из ваших

"маленьких тайн"?

Я С И Н С К А Я. Вы считаете, что у меня плохой

вкус?

С У Х О В. Не берусь судить.

Я С И Н С К А Я. Он меня в Харькове пригласил

как-то на "Ромео и Джульетту"... Перед ним одним я

бы, возможно, и устояла, но, сами понимаете,

Шекспир! Это уже было свыше моих сил. Я благоговею

перед классиками.

С У Х О В. На допросе Уваров заявил, что

Винокуров его ненавидел и даже готовил на него в

Одессе покушение. Соответствует ли это

действительности?

Я С И Н С К А Я. Возможно, хотя их и принимали

за друзей.

С У Х О В. Винокуров ревновал вас к Уварову?

Я С И Н С К А Я. Он не был ревнив и не ходил на

Шекспира. Просто Уваров слишком многое знал о нем, а

люди не любят, когда о них слишком многое знают.

С У Х О В. Уваров знал, что Винокуров присвоил

ценности "Алмазного фонда"?

Я С И Н С К А Я. Да.

С У Х О В. От кого?

Я С И Н С К А Я. Не знаю.

С У Х О В. Он настаивал на том, чтобы Винокуров

вернул присвоенное руководству организации?

Я С И Н С К А Я. Разве Уваров произвел на вас

впечатление идиота? После расстрела царской семьи на

подобном мог настаивать только идиот. Павла

Алексеевича вполне устроило, если бы ценности "Фонда"

были честно поделены между достойными и порядочными

людьми, которые рисковали жизнью и состоянием во имя

монархии.

С У Х О В. К ним он, вероятно, относил и себя?

Я С И Н С К А Я. Только себя.

С У Х О В. Он говорил об этом Винокурову?

Я С И Н С К А Я. Разумеется. Он относился к

Винокурову с истинной симпатией и считал нетактичным

скрывать от него свои искренние убеждения, тем более

что эта идея казалась ему очень удачной, так же как и

мне...

С У Х О В. Я так понял, что Уваров шантажировал

Винокурова?

Я С И Н С К А Я. Шантаж? Что вы! Люди из

общества так низко никогда не опускаются.

Единственное, что Павел Алексеевич мог себе

позволить, так это намек.

С У Х О В. На что?

Я С И Н С К А Я. Ну как на что? На то, что

неимоверная жадность и глупое упрямство чреваты

всяческими неприятностями и что он был бы очень

огорчен, если бы Винокурова разжаловали, посадили за

решетку или, не дай бог, расстреляли.

С У Х О В. И как же Винокуров реагировал на

эти... намеки?

Я С И Н С К А Я СИНСКАЯ. Он должен был понять,

что Павел Алексеевич желает ему добра.

С У Х О В. Как Винокуров реагировал на шантаж?

Я С И Н С К А Я. Если исключить упомянутое вами

маленькое недоразумение в Одессе, то можно сказать,

что положительно.

С У Х О В. Положительно?

Я С И Н С К А Я. Представьте себе, именно так.

Учтите, что Павел Алексеевич красноречив и всегда

умел привлечь симпатии собеседников. Он обладал даром

убеждать и как-то говорил мне, что готовил себя в

проповедники. Уверена, что на этом поприще его ждали

неувядаемые лавры и всеобщее признание. Ему ничего не

стоило бы обратить всех язычников в христианство, а

христиан тут же сделать мусульманами или буддистами.

С У Х О В. Вы знаете "перстень Калиостро",

который хранился у господина Уварова в отхожем месте?

Я С И Н С К А Я. Сапфир с вырезанным на нем

изображением Геркулеса?

С У Х О В. Он самый.

Я С И Н С К А Я. Знаю.

С У Х О В. Как он попал к нему?

Я С И Н С К А Я. Точно так же, как и мой кулон с

голубым алмазом, геммы, медали, старинные золотые

монеты...

С У Х О В. От Винокурова?

Я С И Н С К А Я. Да.

С У Х О В. Результат шантажа?

Я С И Н С К А Я. Красноречия.

С У Х О В. А каким образом у Винокурова

оказались изъятые у вас, Кробуса и Уварова экспонаты

музея?

Я С И Н С К А Я. Не знаю. Могу лишь сказать, что

покойный Юрий Николаевич любил коллекционировать все,

что можно было легко и выгодно продать, особенно

золото, картины, драгоценные камни. Он был

прирожденным коллекционером и...

С У Х О В. ...проповедником?

Я С И Н С К А Я. Нет, мечтателем.

С У Х О В. Вон как?!

Я С И Н С К А Я. Да. Он мечтал открыть в Париже

русский бордель. Патриот до мозга костей! Он так

хотел утереть нос этим наглым французам! Но увы, все

его дерзновенные мечты оборвала неожиданная смерть.

Он даже не успел организовать офицерский бордель в

самом Харькове. Представляете, как ему было тяжко

умирать? Просто сердце кровью обливается!..

С У Х О В. Почему вы не эвакуировались вместе с

белыми из Харькова?

Я С И Н С К А Я. Я не имела такой возможности.

С У Х О В. Почему же? По имеющимся у нас

сведениям, вам предлагали место в штабном вагоне. Я

не ошибаюсь?

Я С И Н С К А Я. Нет, не ошибаетесь. Но я не

могла покинуть на произвол судьбы Павла Алексеевича.

В ноябре он заболел сыпным тифом. Санитарные поезда

вывозили только раненых. Единственный санитарный

поезд, предназначенный для инфекционных больных, был

по приказу командования расформирован.

С У Х О В. Но ведь Уварова соглашались взять в

теплушку?

Я С И Н С К А Я. Я не могла обречь его на такую

муку.

С У Х О В. И кроме того, все ваши ценности

хранились у него в тайнике и вы не знали, где этот

тайник находится?

Я С И Н С К А Я. Это имело второстепенное

значение.

С У Х О В. Но все же имело?

Я С И Н С К А Я. А вы не столь наивны, как

кажетесь...

Из стенограммы опроса

помощника заведующего отделом утилизации

ВСНХ тов. Леонова В.Н.,

произведенного начальником бригады "Мобиль"

Центророзыска РСФСР тов. Косачевским Л.Б.

К О С А Ч Е В С К И Й. В Харьковском подполье вы

находились с конца сентября 1919 года?

Л Е О Н О В. Совершенно верно. Меня в Харьков

направило Зафронтовое бюро ЦК КП(б)У 20 сентября, а

25-го я был введен в состав Харьковского подпольного

ревкома и сразу же включился в работу.

К О С А Ч Е В С К И Й. Работы, понятно, хватало?

Л Е О Н О В. Конечно. Мы тогда вели пропаганду

на заводах, железной дороге, в белогвардейских

воинских частях, руководили организацией и

деятельностью подпольных "пятерок", "паспортного

бюро", поддерживали связь с командованием Красной

Армии, которому передавали сведения военного

характера, координировали действия партизанских

отрядов и диверсионных групп... Так что скучать не

приходилось.

К О С А Ч Е В С К И Й. А как и при каких

обстоятельствах вы познакомились с

Шидловским-Жаковичем?

Л Е О Н О В. Ревком уделял большое внимание

нашим товарищам, арестованным белогвардейцами. Мы

старались не только облегчить их участь. Иногда с

помощью подкупов нам удавалось устраивать побеги,

спасать товарищей от верной смерти. И вот в середине

октября, когда контрразведка арестовала одного из

членов ревкома, некий инженер Грамер, сочувствовавший

Советской власти, предложил свести меня с Жаковичем,

которого он знал по Петрограду. По его выражению,

Жакович был аристократом не только по крови, но и по

духу.

Грамер говорил мне, что Жакович некогда вращался

в революционно настроенных кругах студенческой

молодежи, "давал деньги на революцию", а после казни

Ивана Каляева щедро помогал его семье. И хотя за

последние годы взгляды Жаковича претерпели

значительные изменения, он, если располагает,

конечно, соответствующими возможностями, не откажет

нам в помощи.

Все это мало согласовывалось с тем положением,

которое занимал Жакович...

К О С А Ч Е В С К И Й. Приходько говорил, что

Жакович был офицером контрразведки.

Л Е О Н О В. Формально нет. Формально к

контрразведке он прямого отношения не имел. Жакович

числился в так называемом сыскном отделении,

размещавшемся тогда в гостинице "Харьков" на Рыбной

улице. Но все харьковчане, а в первую очередь

подпольщики, среди которых был и Приходько, прекрасно

знали, что это учреждение почти никакого отношения к

розыску уголовников не имеет, а занимается

политическим сыском. Это фактически был филиал

деникинской контрразведки, находившейся в Палас-отеле

на Кацарской. Даже агентура у них была общая.

"Аристократ духа", помогающий революционерам, и

заплечных дел мастер из гостиницы "Харьков"... Одно с

другим, конечно, не согласовывалось. Весьма странное

сочетание. Но с другой стороны, я очень уважал

старика Грамера, которому Харьковское подполье многим

обязано. Я ему доверял, а не рисковать, как вы сами

прекрасно знаете, в подполье нельзя. Риск

постоянный спутник подпольщика. Поэтому я и дал

согласие на встречу, которая вскоре состоялась на

квартире Грамера.

К О С А Ч Е В С К И Й. Вас представили как члена

подпольного ревкома?

Л Е О Н О В. Нет, конечно. Грамер пригласил к

себе Жаковича на чашку чаю. Обо мне вообще речи не

было. Я был для Жаковича своего рода сюрпризом. А

представил меня Грамер как родственника

арестованного, который только что приехал из Керчи в

Харьков и ошеломлен этой печальной новостью.

К О С А Ч Е В С К И Й. Жакович поверил?

Л Е О Н О В. Не думаю. Он был слишком умен для

этого. У меня создалось впечатление, что он не

догадывается, а просто знает, с кем имеет дело.

Однако и ему и мне было удобнее принять предложенные

Грамером правила игры, которая нас ни к чему не

обязывала.

К О С А Ч Е В С К И Й. Как он отнесся к вашей

просьбе в отношении "брата"?

Л Е О Н О В. Сдержанно, но в общем

благожелательно.

К О С А Ч Е В С К И Й. Он тогда помог вам?

Л Е О Н О В. Да. Но он ограничился функциями

посредника, или рекомендателя, что ли.

К О С А Ч Е В С К И Й. То есть?

Л Е О Н О В. Через него мы вышли на заместителя

начальника контрразведки в Палас-отеле полковника

Винокурова, который за взятку в пятьдесят тысяч

рублей керенками создал условия для благополучного

побега нашего товарища. Как выяснилось, полковник за

деньги мог пойти на что угодно. К сожалению, больше

мы не смогли воспользоваться услугами Винокурова.

К О С А Ч Е В С К И Й. Почему?

Л Е О Н О В. Через неделю после того побега он

был убит.

К О С А Ч Е В С К И Й. Разве Винокуров был убит

не по приговору подпольного ревкома большевиков?

Л Е О Н О В. Нет. Зачем нам было его убивать?

Этот взяточник мог принести немало пользы.

Белогвардейские газеты действительно писали, будто

покушение на него было совершено большевиками, но это

было чистой ложью. Никакого отношения к его смерти мы

не имели.

К О С А Ч Е В С К И Й. А кто же его в

действительности убил?

Л Е О Н О В. Не знаю и даже не имею на этот счет

никаких предположений.

К О С А Ч Е В С К И Й. Какое впечатление на вас

произвел Жакович?

Л Е О Н О В. Человека без идеалов, циничного, ни

в кого и ни во что не верящего, опустошенного... Но

не жестокого и не лишенного своеобразного обаяния.

Очень странная фигура. Не знаю, каким образом он мог

оказаться в контрразведке, где пытки считались

обычными методами допросов. Правда, в среде

подпольщиков ходили в отношении его разного рода

слухи...

К О С А Ч Е В С К И Й. А именно?

Л Е О Н О В. Говорили, что он входит в какую-то

подпольную организацию - то ли левых эсеров, то ли

анархистов - и выполняет в Харькове специальное

задание. Насколько это достоверно, судить не берусь.

К О С А Ч Е В С К И Й. А в Харькове

девятнадцатого года такие организации существовали?

Л Е О Н О В. Была небольшая группа

"боротьбистов" - так на Украине именовались левые

эсеры. Одно время представитель их входил даже в

состав нашего ревкома. Возможно, в городе действовала

и анархистская организация. Но мы о анархистами

контактов не искали и даже не пытались установить

какие-либо связи с их партизанскими отрядами, которые

оперировали в Харьковской и соседних губерниях. Знаю

лишь, что в тюрьме на Холодной горе содержался одно

время известный анархистский боевик Борис Галицкий,

который был направлен в Харьков батькой Махно.

Встретил я как-то и другого анархиста, Алексея

Мрачного, которого лично знал по Екатеринославу. Что

делал Мрачный в Харькове, не знаю.

К О С А Ч Е В С К И Й. Какова судьба Галицкого?

Л Е О Н О В. Расстрелян.

К О С А Ч Е В С К И Й. А когда именно: до

убийства Винокурова или после?

Л Е О Н О В. Кажется после, но утверждать не

берусь. Не уверен. Это вам лучше уточнить у

товарищей, которые содержались в то время в

Харьковской каторжной тюрьме. Возможно, они смогут

вам сообщить и какие-либо другие сведения о Галицком.

К О С А Ч Е В С К И Й. А удастся ли отыскать

таких товарищей? Мне говорили, что перед отступлением

деникинцы значительную часть политических заключенных

расстреляли, а остальные были выведены на Змиевское

шоссе и отправлены по этапу Харьков - Змиев - Изюм

Бахмут - Ростов, причем до Ростова живыми добралось

всего несколько десятков человек.

Л Е О Н О В. Правильно. Но фамилии оставшихся в

живых хорошо известны.

К О С А Ч Е В С К И Й. Кому известны?

Л Е О Н О В. Сразу же после освобождения

Харькова Красной Армией была образована губернская

комиссия по расследованию зверств, учиненных

Добровольческой армией, а в марте этого года Народный

комиссариат юстиции Украины создал такого же рода

центральную комиссию республики. Обе эти комиссии

имели списки оставшихся в живых политических

заключенных и данные о их местонахождении.

Поинтересуйтесь этими списками.

К О С А Ч Е В С К И Й. Обязательно.

Л Е О Н О В. Кроме того, вам, возможно,

пригодится и один мой старый знакомый - бывший

надзиратель каторжной тюрьмы Сергей Бобров. Он должен

был знать о Галицком.

К О С А Ч Е В С К И Й. А как отыскать этого

Боброва?

Л Е О Н О В. Это нетрудно. Я на прошлой неделе

получил от него из Харькова письмо. Пишет, что

работает на заводе сельскохозяйственных машин

Гельферих-Саде, а живет у тещи на Петинской улице.

К О С А Ч Е В С К И Й. Он оказывал помощь

подполью?

Л Е О Н О В. Да. Через него мы поддерживали

связь с тюрьмой. Сергей Афанасьевич Бобров. В

подполье ему почему-то дали кличку Заика, хотя он и

не заикался...

К О С А Ч Е В С К И Й. В качестве надзирателя

каторжной тюрьмы он обслуживал одиночные камеры?

Л Е О Н О В. В ноябре и декабре девятнадцатого

к кощу пребывания деникинцев в Харькове.

К О С А Ч Е В С К И Й. А полковнику Винокурову

заключенные или подпольщики давали какую-либо кличку?

Л Е О Н О В. Его называли Шомполом. В

контрразведке существовал специальный термин

"шомполовать".

К О С А Ч Е В С К И Й. Других кличек у него не

было?

Л Е О Н О В. Были и другие.

К О С А Ч Е В С К И Й. Не припомните, какие

именно?

Л Е О Н О В. Синеглазка, Лапа... И еще одна.

Красавец. Ну да, Красавец. Так его, кстати говоря,

обычно называл Бобров. Винокуров действительно был

красив. Говорили, что он пользовался у харьковских

дам исключительным успехом. Эдакий Чайльд Гарольд с

шомполом в руке...

К О С А Ч Е В С К И Й. А Жаковича звали

Аристократом?

Л Е О Н О В. Да.

Глава восьмая

И снова Корейша...

I

"Оставаясь один, батько Махно рискует, находясь между двух огней, быть разбитым той или иной стороной, и его идеалы не будут так скоро осуществлены" - значилось в адресованном батьке белогвардейским командованием письме, которое Эмма Драуле переслала через Жаковича своему московскому покровителю и товарищу по партии - Муратову.

Следовало отдать Врангелю должное: сделанное им батьке предупреждение было мудрым и своевременным. Если бы "длинноволосый мальчуган" сразу же оценил этот добрый совет, его части, оперировавшие в районе Полтавщины, не были бы подвергнуты под Миргородом сокрушительному разгрому Красной Армией. Не удалось бы захватить белым и родину Махно - Гуляйполе. Но лучше поздно, чем никогда. И в сентябре 1920 года, вняв голосу разума и барона Врангеля, Махно решил заключить союз с одной из враждующих сторон. Правда, этой стороной оказались красные, а не белые...

Из ставки Махно, временно обосновавшегося в районе Старобельска, в Харьков, где находилось рабоче-крестьянское правительство Украины, полетела длинная и прочувственная телеграмма. Из нее явствовало, что, выступая против государства как такового, Махно всегда испытывал сыновнюю любовь к Советской власти и, если махновцы порой рубили и стреляли коммунистов, то происходило это в результате различных мелких ошибок, которые неизбежны в таком большом деле, как мировая революция. Стоит ли вспоминать взаимные обиды, когда речь идет о ликвидации белой сволочи? Что касается батьки, то он готов делом доказать свою беззаветную преданность святому делу освобождения рабочих и крестьян Украины от гнета эксплуататоров.

И действительно, перегруппировав свои сильно потрепанные в последних боях части, Махно бросил их в контрнаступление против врангелевцев. Шокированные тем превратным и неожиданным толкованием, которое батько дал высказанному в письме Врангеля совету, белые генералы безропотно сдали ему только что взятые города, села и деревни.

Скосив пулеметным огнем сотен тачанок негнущиеся цепи прославленных дроздовцев, конные полки батьки шашками прорубали себе кровавую дорогу.

Махновцы заняли Синельниково, Александровск, Гуляйполе...

Батько лишний раз доказал, что он - сила, с которой нельзя не считаться.

Вскоре в Харьков прибыла официальная делегация Реввоенсовета "Революционной повстанческой армии Украины", как высокопарно именовали себя махновцы.

Первый этап переговоров прошел довольно быстро и завершился подписанием документа, в котором черным по белому значилось, что "повстанческая армия махновцев решила прекратить вооруженную борьбу с Советским правительством, установив с ним военно-политическое соглашение в целях разгрома отечественной и мировой контрреволюции".

Повстанческая армия поступала в оперативное подчинение Советскому командованию Южного фронта, "сохраняя внутри себя установленный распорядок".

О состоявшемся соглашении махновцы обязались "довести до сведения идущей за ними трудовой массы путем соответствующих воззваний с призывом о прекращении враждебных действий против Советской власти". Махно также обещал не принимать к себе тех, кто дезертировал из рядов Красной Армии.

Советская сторона в свою очередь амнистировала осужденных анархистов и прекращала всякого рода их преследование, за исключением, разумеется, тех, кто пытался доказать свою правоту с оружием в руках и динамитной бомбой в кармане.

Анархистам, если они не призывали к насильственному свержению существующего строя, предоставлялись полная свобода пропаганды и агитации, участие в выборах в Советы. Семьи махновцев в получаемых от государства льготах приравнивались к семьям красноармейцев.

Так октябрь тысяча девятьсот двадцатого года стал на Украине месяцем союза большевиков и анархистов, которых представлял бывший пастушок, бывший маляр, бывший политкаторжанин, бывший красный комбриг, а ныне ярый ненавистник Советской власти - Нестор Махно, мечтавший водрузить в Париже черное знамя анархии и вскоре оказавшийся там в положении третьесортного эмигранта из Советской России...

В устойчивость и длительность заключенного в Харькове соглашения не верил никто: ни командующий Южным фронтом Фрунзе, ни Махно, ни Врангель...

"Означает ли это соглашение разочарование махновцев во всем их прошлом и полную покорность их Советской власти? - риторически вопрошали анархисты в своей газете "Голос махновца" и тут же сами себе отвечали: - Совсем нет... Не далек тот день, когда махновцы выйдут на арену кровавой борьбы с Соввластью".

Еще более откровенно высказывался на митингах в театре "Миссури" представитель Махно в Харькове Дмитрий Попов, тот самый Попов, который в восемнадцатом году грозился за "Марусю Спиридонову" снести огнем своей артиллерии пол-Кремля, а в девятнадцатом, по дошедшим до Зигмунда Липовецкого слухам, собственноручно расстрелял Леонида Косачевского, дав, правда, ему возможность спеть перед смертью "Интернационал".

Речи Попова носили такой поджигательский характер, что в одном из своих писем Махно вынужден был напомнить ему, а через него и всей своей делегации в Харькове, что излишне увлекаться не следует. "Два слова о нашей тактике, писал Махно, - будьте во всем энергичны, настойчивы, но в то же время будьте осторожными, чуткими и тонкими политиками".

Но как-никак, а соглашение было подписано и даже выполнялось. Об этом свидетельствовали интенсивная переброска на Южный фронт махновских частей и сам вид Харьковского вокзала, где сразу же бросались в глаза плакаты с анархистскими лозунгами. А фасад раскинувшегося на Привокзальной площади громадного здания Управления южных дорог настолько густо был обклеен прокламациями и плакатами анархистов, что я невольно вспомнил московский Страстной монастырь, который в тысяча девятьсот восемнадцатом был передан федерацией анархистских групп в полное распоряжение пропагандистского отдела. Но если москвичи чаще всего расписывали стены изречениями князя Кропоткина, то харьковские анархисты явно предпочитали более близкого сердцу батьки Михаила Бакунина.

"Они утверждают, что диктатура, конечно их, может создать народную волю, - полемизировал Бакунин с фасада Управления южных дорог, - мы отвечаем: никакая диктатура не может иметь другой цели, кроме увековечения себя, и что она способна породить, воспитать в народе, сносящем ее, только рабство; свобода может быть создана только свободою..."

- Все, что им т-требуется, у Бакунина выискали, - засмеялся Сухов, встречавший меня на вокзале.

- Махновцы малярничали?

- Нет, не махновцы. Из культотдела п-повстанческой армии сюда только Червонный приезжал. За типографским оборудованием Н-набатовцы шкодят. Они от Харьковского Совета еще агиттрамвай требовали. А когда т-трамвай не дали, обиделись. Слухи ходили, будто даже к Махно жалиться ездили. Заступись, дескать, батько, нарушают большевики соглашение. Да только Махно не п-поддержал. Оружие, говорит, - дело, продснабжение - дело, а трамваи и прочее электричество - баловство. О т-трамваях, говорит, ни я, ни Бакунин, ни Кропоткин ничего не г-говорили. А потому для дела мировой анархии т-трамваи вроде бы и ни к чему. Так что отстояли наши харьковские трамваи. Да и здание Управления южных дорог им лишь н-наполовину уступили...

Действительно, повнимательней ознакомившись с фасадом управления, легко было убедиться, что анархистские листовки уравновешиваются большевистскими, в которых доставалось не только "черному барону", но и его "невольным пособникам, которые насаждают бандитизм и дезорганизуют тылы Красной Армии".

Специальный стенд рассказывал о положении в деревне. Незаможние крестьяне Роменского уезда послали на борьбу с Врангелем отряд в 80 человек, снабдив его за счет кулаков всем необходимым. Не отстали от них и незаможние крестьяне Зеньковского уезда, которые, отобрав у кулаков коней, сформировали для отправки на фронт целый кавалерийский эскадрон.

Коллегия Наркомпрода УССР сообщала о премиях, установленных ею для волостей, выполнивших продразверстку. Премии поражали поистине королевской щедростью. На каждую душу трудового крестьянского населения волости выдавались 3 фунта соли, 2 фунта керосина, 2 аршина мануфактуры и 5 фунтов подков и гвоздей.

Рядом с этим стендом - другой, посвященный неделе борьбы с бюрократизмом. Здесь в обращении некоего рабочего корреспондента, выступающего под псевдонимом "Трудовая Мозоль", высказывалась мысль о необходимости немедленно очистить коммунистическую партийную среду от всяких бюрократических пережитков, для чего предлагалось ответственных товарищей, замечаемых в бюрократизме, снимать на время со своих постов и направлять рабочими на фабрики и заводы для перевоспитания в пролетарской среде.

Над стендом - броский плакат: "Долой красное дворянство, да здравствуют настоящие коммунисты!"

Мы подошли к ожидавшей нас пролетке, которая стояла неподалеку от того места на Привокзальной площади, где к годовщине Октябрьской революции должен был быть открыт памятник Ленину.

- В уголовный розыск, Л-леонид Борисович? - спросил Сухов.

- Успеем.

- В бандотдел?

- Тоже успеем.

Павел немного растерялся.

- А куда? - озадаченно спросил он.

- А никуда, - сказал я. - Немного проедемся по городу. Давненько здесь не был. Надо же посмотреть. А пока я буду глазеть по сторонам да дышать харьковским воздухом, вы меня введете в курс последних событий.

Павел кивнул кучеру:

- Давай, Ванько, по Екатеринославской, а там поглядим.

- К бирже чи как?

- Можно и к бирже, а можно и "чи как", - объяснил я.

Кучер, молодой, круглолицый, с пушистыми и мягкими, как тополиный пух, усиками, сдвинул свой щегольской картуз с лаковым козырьком сначала на правое ухо, затем - на левое. Видно, в этих несложных на первый взгляд действиях было нечто магическое, полное скрытого смысла, ибо, как только картуз коснулся левого уха, лицо кучера просветлело, и он щелкнул кнутом. Я понял, что формулировка "чи как" его полностью устраивает.

Лошадь шла размашистой иноходью, посверкивая будто вылитыми из серебра подковами.

Весело шелестели по гладкой мостовой дутики. Ветер играл желтыми и красными листьями.

Воздух пах прелью опадающей листвы, густым травянистым настоем скверов и бульваров, сырой свежестью полосатых кавунов и дразнящей сладостью слегка перезревших дынь. Такой воздух можно было выдавать по карточкам к революционным праздникам, включая его в ударный паек. По осьмушке на душу...

Осень двадцатого года в Москве тоже была теплой. Но все же не такой, не харьковской. Да и относились к ней москвичи иначе - с подозрением и страхом. Она представлялась им чем-то вроде вкрадчивого наводчика с бандитского притона на Хитровке или Сухаревке. И одет чисто, и ласков будто, а показался где - жди беды. Большой беды! Октябрь - осень, а за осенью, известно, зима: холод, голод, смерть...

В Харькове же о зиме, похоже, не думали.

Хороша осень! А что за ней будет: чи зима, чи весна - одному богу известно.

Почти на всех улицах города октябрь выглядывал в проломах заборов добродушным чоловиком с запорожскими усами, который продавал, а еще охотнее менял розовое, как мечты юности, свиное сало, яйца и помидоры, или подмигивал прохожим разбитной смазливой жинкой с карими очима в мешком семечек за спиной.

И цены здесь были божеские, не то что на Сухаревке. Лучшие яблоки стоили не дороже ста рублей штука - только что не даром, а за куриное яйцо больше двухсот и не просили.

Разгуливают франтихи со своими кавалерами по Рымарской, в Коммерческом саду - танцы, духовой оркестр, зазывает красочными афишами синематограф...

Что вам еще нужно? Шампанского? Ничего, обойдетесь самогоном. Вон за углом дядька торгует. Выждите, когда поблизости нет милиционера, и пожалуйста!

Павел рассказывал о своем поиске свидетелей убийства Винокурова, об Уварове.

Бывший вице-губернатор и член совета "Алмазного фонда" вел себя, как мелкий и неопытный жулик. Панически барахтаясь в захлестывающих его вопросах, он топил не только Кробуса, который никем и ничем для него не был, но и свою любовницу Ванду Ясинскую. Что же касается Бориса Галицкого, его матери, Винокурова, Олега Мессмера, Елены Эгерт и собственной жены, то тут Уваров и вовсе ве стеснялся.

Во время последнего допроса - Сухов допрашивал его накануне моего приезда в Харьков - Уваров достаточно прозрачно намекал, что Винокурова, видимо, убил и ограбил Жакович. И если его, Уварова, выпустят из тюрьмы и дадут заграничный паспорт, то он постарается помочь Советской власти разыскать ценности "Алмазного фонда".

- Какое впечатление производит Уваров? - спросил я Сухова.

Он сделал рукой неопределенный жест:

- Дрянь ч-человечишко.

Формулировка была слишком неопределенной, и Павел понимал это.

- Т-трепло, - сказал он, подумав. - Трепло и трус. П-пустобрех.

- Не верите, что Жакович мог убить Винокурова?

Сухов не зря проходил школу у Борина.

- По-почему не верю? - сказал он. - Верю. И этому верю, и тому, что Винокурова Ясинская убрала, и тому, что его Уваров с п-перепугу пристрелил... Одному не верю - что б-большевики тут руку приложили. Вот этому не верю.

- Деникинцы убийство Винокурова именно так трактовали?

- А как же? "Бескорыстный б-борец за единую и неделимую... Р-рыцарь долга... Погиб на посту от руки притаившегося б-безжалостного врага, который не мог оценить великодушия командования Добровольческой армии..." Они за Винокурова десять п-политических заключенных расстреляли.

- Винокурова убили в здании контрразведки?

- Нет, на квартире.

- Дознание деникинцы проводили?

- И проводили.

- Кто расследовал?

- Сыскное отделение.

- Уж не Жакович ли?

Павел засмеялся. Кучер, хотя и не мог слышать, о чем идет речь, обернулся к нам и хохотнул. Он был компанейским парнем и не мог не принять участия в общем веселье.

- Нет, не Жакович, Леонид Борисович. Но Жакович, я так к-кумекаю, в курсе всех этих дел был.

- Вот и я так кумекаю.

Павел помолчал, вопросительно посмотрел на меня.

- Бумаги сыскного отделения сохранились?

- Нет, Л-леонид Борисович. Я уже искал. Вывезли они свои бумаги. А что не у-успели вывезти - сожгли. Ни черта не осталось! Но свидетелей я раздобуду. Швейцар т-там был. Отыщу его - не сегодня, так завтра.

- Бывшего тюремного надзирателя, о котором говорил Леонов, опрашивали?

- Ну как же. К-как только от вас запрос получил, так сразу же и отыскал этого Боброва.

- На Петинской?

- Так точно. Часа три б-балакали. Говорил мне, что в убийством Винокурова ему здорово повезло. П-подозревал его Винокуров. Бобров со дня на день ареста ждал. С-собирался даже бежать из Харькова.

- А сам Бобров не мог быть причастен к убийству Винокурова?

- М-мог, - сказал Сухов. - Да только не скрывал бы он этого. Зачем ему скрывать, к чему?

- Ежели бы убийство Винокурова не было связано с грабежом, то ни к чему...

- Вон вы о чем! - Павел задумался и решительно сказал: - Нет, не причастен он. Это т-точно.

- Почему?

- Потому что человек он, Леонид Борисович.

Аргумент этот для официальной бумаги, конечно, не подходил, но я хорошо знал Павла, поэтому приведенный им довод показался мне убедительным. Звание человека он присваивал далеко не всякому. В кажущейся наивности Сухова была подлинная мудрость. Как сказано в Новом завете? "Будьте как дети..." Неплохо сказано, хотя прямого отношения к розыскной работе и не имеет...

- Письмо, которое Борин нашел при обыске на квартире Улимановой, Галицкий адресовал Алексею Мрачному?

- Ему, - подтвердил Сухов. - Бобров говорит, что Мрачный руководил в Харькове а-анархистской подпольной группой, которая покупала и вывозила для отрядов батьки оружие и боеприпасы. Галицкий в эту группу входил.

- Какие ценности в качестве выкупа за Галицкого Алексей Мрачный передал Винокурову, Бобров знает?

- Нет. Л-леонид Борисович. Он к этому касательства не имел. Через него только переписка п-проходила - "почтовый ящик".

- Кого-нибудь Бобров подозревает в убийстве Винокурова?

- П-предполагает, что Винокурова после расстрела Галицкого убили анархисты. Или с-сам Мрачный, или кто-то из его группы.

- Что он говорит о Жаковиче?

- Н-ничего. Он считал Жаковича только офицером контрразведки. О том, что Жакович связан с анархистами, Бобров не знал.

Сухов говорил о Кробусе, об очных ставках между Уваровым и Ясинской. Но я слушал его вполуха. Главное из того, что он теперь рассказывал, я уже знал от Борина, вернувшегося в Москву из своей командировки в Харьков и Екатеринослав. Была и другая причина - события, которые произошли в Москве после моей беседы с Леоновым.

Засада на бывшей квартире задушенного в тюремной камере Прозорова, кроме сомнительного удовольствия лишний раз встретиться с "динамитным старичком", ничего не дала. Ни Жакович, ни другие предполагаемые друзья покойного совсем не торопились распахнуть обитые зеленой клеенкой двери и оказаться в объятиях наших оперативников.

Зато порадовал Хвощиков, который уже давно занимался пустым, по убеждению Ермаша, делом - прощупывал московских подпольных ювелиров, ростовщиков, скупщиков золота и драгоценных камней. Избранный Хвощиковым метод новизной не блистал, зато он был проверен и выверен не одним поколением сыщиков. К нему в свое время прибегали и наполеоновский Видок, и гениальный Ванька Каин, закончивший свою головокружительную карьеру где-то на каторге. Впрочем, Хвощиков не копировал старое, а творчески применял его в условиях военного коммунизма.

К подозреваемому гражданину заявлялся с солидными, разумеется, рекомендациями благообразный пожилой человек, по внешнему виду которого можно было безошибочно определить, что ежели он паче чаяния и не Рюрикович, то уж, во всяком случае, преуспевающий венеролог или удачливый делец с Сухаревки. Из короткой, но многозначительной беседы хозяин узнавал, что "карась" ("Рюрикович", спекулянт, венеролог) не сошелся характером с Советской властью и желает с ней полюбовно разойтись, променяв Москву на Вену, Париж или Лондон. Деньги у него есть - и николаевские, и керенки. Требуются лишь хорошие ювелирные изделия. За любую цену. Он не скуп.

По моим подсчетам, у Хвощикова был один шанс из ста, не больше. Но бывший член артели "Раскрепощенный лудильщик" этот шанс реализовал.

Некто по фамилии Берман предложил "Рюриковичу" из Центророзыска республики круглую шкатулку лиможской эмали работы Леонара Пенико и вырезанную придворным резчиком Людовика XV камею "Кентавр и вакханки".

"Рюрикович" мало смыслил в такого рода вещах, но зато в них хорошо разбирался наш эксперт Лев Самойлович Гейштор. Уже при беглом ознакомлении с этими ювелирными изделиями Гейштор дал категорическое заключение, что обе эти вещи, принадлежащие музею изящных искусств Харьковского университета, хранились до убийства Глазукова в его сейфе.

Тотчас же Берман был арестован. Перепуганный случившимся до умопомрачения, он еще по дороге в Центророзыск, окропив слезами раскаяния сиденье нашего авто, честно рассказал Хвощикову, как к нему попали эти вещи. Оказывается, их продала живущая в том же доме двумя этажами выше некая гражданка "из бывших" - Полина Захаровна.

Обыск в квартире Полины Захаровны, бойкой старушки с маленьким кукольным личиком, превзошел самые смелые ожидания. Мы обнаружили здесь табакерку работы Позье, реликварий с золотыми фигурками апостолов, еще две шкатулки лиможской эмали и семь гемм.

Но самым интересным было не это, а фамилия старушки - Прозорова. Полина Захаровна Прозорова.

Обыск, впрочем, как и все, происходящее в России начиная с февраля 1917 года, представлялся Полине Захаровне печальным недоразумением, которое обязательно должно разъясниться. Старушка охотно рассказала нам, что все обнаруженные вещи принадлежали ее сыну, человеку честному, благородному и порядочному.

Как они оказались у него?

Подарок. Их подарил брат его покойной жены, Анатоль Жакович, их давний благодетель, тоже человек честный, благородный и глубоко порядочный...

Много чего рассказала нам тогда старушка, даже не подозревавшая, что сына ее, который убил двоих, чтобы обеспечить старость своей матери, уже нет в живых.

В показаниях Прозоровой содержались важные сведения.

И основной вывод, который я из них сделал, сводился к одному: чтобы успешно завершить розыск ценностей "Алмазного фонда", необходимо во что бы то ни стало найти Жаковича. Временный союз с Махно создавал для этого благоприятную обстановку, которой грех было не воспользоваться.

Допросы Кробуса, Ясинской, Уварова, Боброва, хотя и представляли определенный интерес, имели второстепенное значение. Главная и определяющая цель поездки Сухова в Харьков заключалась в ином.

Мы миновали Бурсацкий спуск с узким сквером и выехали на Университетскую улицу, где за зданием пожарной команды и городским ломбардом начинался Гостинный ряд, который тянулся к Успенскому собору.

Возле дома епархиального управления женщины торговали цветами. Шла бойкая торговля и возле бывшего магазина Жирардовской мануфактуры. Пожилой бородатый стекольщик вставлял стекла в окна городского промышленно-художественного музея, ныне переименованного, судя по фанерному щиту у входа, в музей слободской Украины.

Я спросил у Сухова, как смотрит руководство махновской делегации в Харькове на мою поездку в Гуляйполе.

- В-возражений у них нет, - сказал Павел.

- О цели поездки спрашивали?

- Д-допытывались, но я отвертелся. Попов готов даже в-выделить сопровождающего. Только, по-моему, не стоит вам сейчас уезжать.

- Почему?

- Ж-жакович-Шидловский в Харьков собирается.

- Откуда у вас эти сведения?

- От Эммы Драуле. Она здесь уже ч-четвертый день.

- Вы с ней встречались?

- Н-нет, Леонид Борисович, - сказал Сухов, и я вздохнул с облегчением: американке совсем ни к чему было знать, что мы интересуемся Жаковичем. Все в свое время. - О Ж-жаковиче-Шидловском она говорила одному товарищу в редакции "Трудовой армии", Мерцалову. Ежели хотите, можем п-подъехать в редакцию на Донец-Захаржевскую. Или не н-надышались еще харьковским воздухом?

- Надышался, - сказал я. - Но поедем мы не в редакцию, а к Сергею Яковлевичу Приходько.

Кучер, у которого уши находились не там, где у всех людей, а на затылке, повернулся к нам всем туловищем:

- В бандотдел чи как?

Приходько встретил Сухова и меня, как близких родственников. Помимо самовара, украшенного медалями не хуже заслуженного генерала, нас ожидали еще и бублики. По целому бублику на душу.

- Яки гарны б-бублики! - восхитился Павел.

- Ничего бублики, сдобные, - небрежно сказал, сияя от удовольствия и гордости, Приходько.

В Харькове Приходько говорил по-русски. Украинцем он себя чувствовал только в Москве. Так комиссар бандотдела понимал интернационализм.

II

Моя поездка в ставку Махно предполагала не только встречу с Жаковичем. Мне хотелось также побеседовать с Алексеем Мрачным, который в конце девятнадцатого руководил в Харькове подпольной анархистской группой, поставляющей отрядам батьки Махно оружие и боеприпасы.

По сведениям Липовецкого, а сведениям Зигмунда всегда можно было доверять, Алексей Мрачный лояльно относился к большевикам и выступал за сотрудничество с Советской властью, что значительно облегчало контакт с ним. Между тем, судя по письму Галицкого из тюрьмы, которое волей судеб оказалось почему-то у Жаковича, затем у Прозорова, Кустаря, Улимановой и, наконец, у меня, Алексей Мрачный после ареста Галицкого установил, возможно, через Жаковича, связь с Винокуровым и пытался выкупить попавшего в руки контрразведки товарища. В качестве взятки он передавал Винокурову, видимо, не только деньги, но и экспонаты Харьковского музея и драгоценности "Алмазного фонда", отобранные в свое время Галицким для финансирования террористической акции в Екатеринбурге. Иначе трудно было бы объяснить, как в нужник к Уварову попали златники Владимира Равноапостольного, Дмитрия Донского, Креза, золотые медали, геммы, "перстень Калиостро", а другие музейные экспонаты и брошь "Северная звезда", пожертвованная в "Алмазный фонд" госпожой Шадринской, оказались у любовницы Винокурова, а затем Уварова, несравненной Ванды, так и не ставшей генеральшей Волковой.

Экспонаты Харьковского музея, предназначавшиеся Мрачным для подкупа Винокурова, находились, видно, у Корейши. Это было более или менее ясно. А вот где и у кого хранились жемчужина "Пилигрима", "Батуринский грааль", "Амулет княжны Таракановой", "Гермогеновские бармы" и другие ценности "Алмазного фонда"? А главное - где и у кого они сейчас находятся? Что, кроме "перстня Калиостро", броши "Северная звезда" и "Комплимента", было вручено в качестве взятки Винокурову?

Кто и с какой целью убил полковника?

Видимо, Алексей Мрачный смог бы ответить мне на большинство этих вопросов.

Хотелось мне также повидать в Гуляйполе бывшего председателя тайного союза богоборцев и будущего верховного жреца Всемирного храма искусств, где бога заменит красота, Владимира Корейшу. Если он и не являлся участником харьковских событий, то что-то слышал о них.

По имеющимся у меня сведениям, Борис Галицкий во время своего пребывания в Гуляйполе не только познакомился с Кореиным, но и неоднократно встречался с ним.

В дневнике Галицкого-гимназиста (дневник был обнаружен при обыске), пересланного Ягудаевым из Тобольска в Москву, содержались некоторые мысли, перекликающиеся с идеями Корейши о Всемирном культе красоты, богоборчестве во имя духовного раскрепощения человечества и превращении искусства в религию, а его деятелей в иерархов новой церкви. Видимо, между Галицким и Кореиным в Гуляйполе установились близкие отношения людей, объединенных общностью взглядов и интересов.

К сожалению, командированный в Екатеринослав и Харьков Борин, которому помимо всего прочего было поручено отыскать Алексея Мрачного, привез в Москву малоприятные вести. Петр Петрович сообщил мне, что Алексей Мрачный после возвращения из Харькова некоторое время работал в культотделе махновской армии, но не прижился там. Затем он выполнял какие-то задания в Амур-Нижнеднепровске Екатеринославской губернии, откуда его вызвали в Гуляйполе. А в августе двадцатого года Алексей Мрачный был отправлен реввоенсоветом махновской армии в Александровск, где бесследно исчез. Причем в Гуляйполе ходили упорные слухи, что до Александровска он не добрался. Знающие люди говорили, что Алексея Мрачного "украли" (так махновцы именовали тайное убийство) по приказу или самого батьки, или кого-то из его ближайшего окружения.

А уже приехав в Харьков, я через Сергея Яковлевича навел справки о Корейше (союз с Махно создавал благоприятные условия для работы не только нам, но и бандотделу Харьковской ЧК). Оказалось, что он покинул ставку Махно еще в ноябре девятнадцатого, причем произошло это при каких-то весьма странных и скандальных обстоятельствах. Человек, с которым беседовал Приходько, утверждал даже, что "главного жреца Всемирного храма искусств" разыскивала в конце девятнадцатого махновская контрразведка.

Таким образом, если Жакович действительно собирался в Харьков, моя поездка в Гуляйполе теряла всякий смысл.

Но насколько эти сведения, полученные Суховым через сотрудника газеты "Трудовая армия", достоверны?

Прикинув все "за" и "против", я решил восстановить знакомство с Эммой Драуле.

Почему бы нам случайно не встретиться?

"Случайная" встреча была организована тем же Сергеем Яковлевичем в эстрадном театре "Буфф", расположенном напротив облюбованного махновцами "Миссури". В тот вечер в "Буффе" читали свои "рабоче-крестьянские" стихи местные поэты и специально прибывшие по такому случаю из Киева завсегдатаи "Хлама" - литературно-артистического клуба, куда входили художники, литераторы, актеры.

Я приехал в "Буфф" незадолго до перерыва, когда служители муз уже успели разоблачить коварные замыслы Антанты, заклеймить позором белополяков, выругать Врангеля, воспеть продразверстку и опоэтизировать сбор теплого белья для Красной Армии. В зале было не густо - трудармейцы, шкрабы (школьные работники), совслужащие, десятка два рабочих... На задрапированной красным полотном эстраде подпрыгивал, извивался и завывал субтильный молодой человек в бархатной блузе:

Пылайте, багровые повести,

Греми, железный рассказ!

Сердце во власти совести,

Кровавой совести масс...

Затем молодой человек на мгновенье смолк, вобрал в свою хлипкую грудь побольше воздуха и уже не провыл, а прямо-таки прорычал в зал:

К дьяволу сирени и верески!

К черту Христа любовь!

Залежи проклятий вдребезги!

Сыпься горох голов!

"Горох голов", видно, уже успел надоесть. Слабогрудому хлопали вяло, из вежливости: не местный небось, с самого Киева ехал. А старался-то как? Взопрел даже...

Поэнергичней аплодировали другому, в тяжелых солдатских ботинках и обмотках, который, критикуя различные неполадки в Харькове, резво рифмовал "вон" - "самогон" и "вею" - "в шею". Но по всему чувствовалось, что для вечера поэзии вполне бы хватило одного отделения...

В антракте, когда уставшая от стихов публика повалила из прокуренного зала на свежий воздух, меня окликнули:

- Товарищ Косачевский!

Я обернулся и тут же был ослеплен белозубой улыбкой Драуле. Итак, мы встретилась.

За прошедшие месяцы американка сильно изменилась. Перемены не коснулись лишь углов и прямых линий. Драуле, как была, так и осталась произведением художника-кубиста. Его авторство было бесспорным. Но она загорела, обветрилась, а в ее жестах появилась уверенность и решительность махновца, который лихим ударом отрубил саблей гусю голову и готовился бросить его в котел.

В общем - "Взвейтесь, соколы, орлами!"...

- Не узнаете, товарищ Косачевский? Мы с вами встречались в Москве. Я Эмма Драуле. Помните?

Я припомнил. Но не сразу. Постепенно.

Приходько был великим мастером по производству "случайностей". У Драуле не возникло и тени сомнения в том, что Косачевский оказался в театре "Буфф" лишь потому, что не может жить без поэзии.

В отличие от Москвы, в Харькове Драуле не столько слушала, сколько говорила. Она была переполнена впечатлениями от пребывания в армии неугомонного батьки.

Еще бы! Не говоря уже о том, что Махно впервые в истории попытался материализовать анархистскую идею, поставив ее на колеса своих тачанок, сама по себе махновщина выглядела не менее экзотично, чем племя людоедов в окрестностях Нью-Йорка или Чикаго. Поэтому будущая книга - насколько я понял, Драуле не собиралась ограничивать себя вопросами тактики - должна была пронять самых пресыщенных, ко всему привыкших читателей Америки и Европы. Эта книга должна была стать сенсацией.

Незаметно для себя произведение кубиста подгоняло "длинноволосого мальчугана" под американские стандарты. Щуплый и низкорослый, не выносивший верховой езды, батька в ее восторженных рассказах выглядел мчащимся в прериях на необъезженном мустанге лихим ковбоем в широкополом сомбреро и с лассо в руках. Подобно киногерою вестерна, он вершил справедливость, стрелял, утирал слезы вдовам и сиротам, пил, не пьянея, виски (по-русски самогон) и вновь вскакивал в седло, чтобы поразить зрителя очередным головоломным трюком...

"Ваши планы, мистер Махно?"

"Осуществление идеалов анархистов в России и на Украине".

"А затем?"

"Анархия во всем мире".

"Анархисты Америки верят в вас, мистер Махно".

"О'кей, бэби!" - сказал он и тронул повод своего коня.

Приблизительно так же в трактовке Драуле выглядели и другие руководители повстанческой армии.

Драуле говорила не умолкая, я не пытался остановить поток ее воспоминаний. Я лишь хотел ввести его в нужное русло, особенно когда она назвала наконец фамилию Шидловского. Мне это удалось.

О Жаковиче-Шидловском я уже располагал обширными и разнообразными сведениями. Но Драуле, следовало отдать ей должное, основательно пополнила мою копилку. Правда, Жакович, как и Махно, приобрел некоторое сходство с американским киногероем, но соскрести с него "американизм" было не так уж сложно.

- Он был раньше очень богатым человеком, - говорила Драуле, - и щедро раздавал деньги революционерам. А потом сам стал революционером. Товарищ Шидловский хочет рассказать американцам правду о русских анархистах.

- Он собирается в Америку? - полюбопытствовал я.

- Да, - подтвердила Драуле. - Это необыкновенный человек. Вы обязательно должны с ним познакомиться.

- Мы немного знакомы.

- Немного - это мало. Вы должны хорошо познакомиться.

Я сказал, что такая счастливая возможность вряд ли представится мне. В Харьков я приехал по делам и через неделю вернусь в Москву.

- Но он скоро здесь будет.

- Скоро?

- Через три дня.

- Ну, где три дня, там и десять...

Нет, товарищ Шидловский точен. Очень точен. Он человек слова. Если он сказал, что приедет через три дня, значит, так оно и будет.

- Он много слышал о вас, - сказала Драуле.

Вот это уже, пожалуй, было ни к чему.

- От кого? От Муратова?

- Нет, от настоятеля Валаамского монастыря.

- Архимандрита Димитрия?

- Да, архимандрита Димитрия.

Ну конечно же Жакович посещал Олега Мессмера на Валааме. Это с его легкой руки отправился в свое рискованное путешествие монах Афанасий, умерший во славу Ванды Ясинской в Омской тюрьме. Видимо, тогда же, весной восемнадцатого, только что приехавший на Валаам Димитрий и беседовал с Жаковичем. Могли они встретиться и в Петрограде. Какое это, в конце концов, имеет значение?

О самоубийстве Василия Мессмера Димитрий тогда еще не знал, но он находился под гнетом московских событий.

Что же он говорил Жаковичу обо мне?

Я вспомнил нашу последнюю встречу в кабинете начальника уголовно-розыскной милиции, где я в тысяча девятьсот восемнадцатом организовал для депутации Соборного совета выставку найденных сокровищ патриаршей ризницы.

Густой запах мира, серебряные алавастры, старинные кадильницы, споротые с саккосов и мантий золотые колокольчики-звонцы, потиры времен Валентиана III и сгорбившийся в глубоком кресле седовласый старик-Димитрий, в прошлом самый любимый преподаватель нашей семинарии, Александр Викентьевич Щукин...

Длинные пальцы архимандрита перебирали янтарные четки, и он цитировал из Экклесиаста: "Что было, то и будет, и что творилось, то и творится. И нет ничего нового под солнцем. Бывает, скажут о чем-то: смотри, это новость! А уже было оно в веках, что прошли до нас".

Спор наш еще не окончен и вряд ли когда завершится. Димитрий хотел тогда укрыться от кровавых бурь времени за стенами Валаамского монастыря. Но ему это не удалось, да и не могло удасться. Ни от времени, ни от самого себя за стенами не спрячешься. Жив ли он? Я всегда считал, что вовремя умереть гораздо важнее, чем вовремя родиться.

Димитрий и Жакович, беседующие о Косачевском, - забавно!

- Шидловский, видимо, слышал обо мне не только от Димитрия, но и от Кореина?

- Да - подтвердила Драуле.

- Они дружили?

- Товарищ Шидловский очень высоко ценил мысли Кореина о превращении искусства в религию свободного человечества и помогал ему в организации музея изящных искусств. Но потом они разошлись...

- Вон как?

- Товарищ Кореин очень плохо поступил. Очень недостойно поступил, скорбно объяснила она, прижав к груди идеально вычерченный треугольник подбородка.

- А что он сделал, если не секрет?

- Это не секрет. По его вине в Харьковской каторжной тюрьме погиб один молодой товарищ.

- Галицкий?

- Да, Борис Галицкий. Вы его знали?

- Немного.

Если бы Эмма Драуле работала агентом третьего разряда в бригаде "Мобиль", я бы объявил ей благодарность в приказе. Но ни Муратов, ни она у нас не числились и даже не претендовали на имеющиеся вакансии. Поэтому, выслушав ее рассказ о происшедшем, я ограничился рукопожатием.

Похоже было, что розыски сокровищ "Алмазного фонда" не только выбрались из тупика, но и успешно приближались к своему завершению. В этой мысли я еще более укрепился после состоявшейся на следующий день беседы с найденным через Центральную комиссию по расследованию белогвардейских зверств Народного комиссариата юстиции Украины бывшим заключенным Харьковской каторжной тюрьмы Константином Ивановичем Матвеевым. Когда при отступлении белых из Харькова часть заключенных была расстреляна, а остальных погнали на Змиевское шоссе, Матвееву удалось бежать. Теперь он работал в ЦЕПТИ Центральном правлении тяжелой индустрии Украины.

В течение семи дней Матвеев находился в одиночке рядом с Галицким и перестукивался с ним через стенку.

- Простите за нескромный вопрос, - сказал он, когда мы с ним наконец нашли укромный уголок в одном из коридоров Центрального правления тяжелой индустрии. - Вы сидели когда-нибудь в тюрьме?

- Да, при царе.

- Тогда вы понимаете, что такое связь с товарищем, от которого тебя отделяет тюремная стена. За это время мы с Галицким сблизились, хотя ни разу не видели друг друга. Он мне рассказывал про свою мать в Тобольске, про жену...

- Он разве был женат?

- Да, ее звали Еленой. Он очень беспокоился за нее. Но это лирика. Вы меня, конечно, не для этого разыскивали.

Он был прав: знать, что Галицкий перед смертью вспоминал о Елене Эгерт, мне было ни к чему, впрочем, как и ей...

По словам Матвеева, Галицкий вначале даже не сомневался, что его скоро выкупят. Он спрашивал у соседа, не нужно ли тому что-либо передать на волю, и обещал после освобождения вызволить Матвеева из тюрьмы. Галицкий уверял его, что организация, к которой он принадлежит, имеет доступ к сотрудникам контрразведки и располагает ценностями для выкупа своих провалившихся товарищей.

Позднее Галицкий в значительной степени растерял свой оптимизм, но все же надеялся на освобождение. А за два дня до гибели он получил дурные вести: один из товарищей, некто Кореин, оказался предателем, и теперь его, Галицкого, ждет смерть. Тогда же Галицкий получил письмо от самого Кореина. Тот пытался оправдать свое предательство особыми соображениями и просил Галицкого простить его.

Матвееву рассказывали, что, когда за Галицким пришли в камеру, он кинулся на офицера комендатуры и чуть было не задушил его. Офицера спас надзиратель, который выстрелил в смертника из нагана. Тут же в камере конвойные добили раненого штыками.

Матвеев не знал Кореина. Но я знал Кореина достаточно хорошо - это был психически ненормальный человек, не отвечающий ни за себя, ни за свои поступки. Я не мог представить его себе ни идейным анархистом, ни предателем святого дела анархии. И для того, и для другого требовались как минимум не слишком вывихнутые мозги.

Корейшу точно так же нельзя было назвать предателем. Как свалившийся на голову кирпич - убийцей. Но то, что Жакович-Шидловский после гибели Галицкого порвал с Кореиным всякие отношения, а сам Галицкий называл его предателем, давало пищу для размышления. Заслуживало внимания и упоминание о письме Кореина, в котором тот "пытался оправдать свое предательство какими-то особыми соображениями и просил Галицкого простить его". В сочетании с тем, что Кореин в ноябре девятнадцатого при каких-то скандальных обстоятельствах покинул ставку Махно и его разыскивала махновская контрразведка, все эти факты приобретали значение и могли лечь в основу некой достаточно убедительной гипотезы. И все же эту гипотезу я выдвинул лишь после обстоятельной и поучительной беседы с импозантным седобородым мужчиной, напоминавшим мне архиепископа Антония Храповицкого.

Несмотря на внушающую благоговение внешность, хорошо сохранившийся старец никогда не был священнослужителем, хотя переменил на своем веку немало профессий.

Феофан Лукич Севчук служил сторожем, опилочником в трактире на Клочковской, вышибалой в фешенебельном публичном доме, конюхом, лакеем, а последние годы - швейцаром вначале в Коммерческом клубе на Рымарской улице, а затем в особняке фабриканта Бригайлова, где снимал квартиру полковник Винокуров. На этой же квартире полковник в ноябре девятнадцатого был убит...

После освобождения Харькова Красной Армией, когда особняк Бригайлова был занят под рабочий клуб, старик собрал в швейцарской свои вещички и исчез. Сухов, занимавшийся розысками старика еще до моего приезда, ухитрился отыскать его на станции Новая Бавария, где тот обосновался в домике у своего сына, железнодорожного рабочего.

Жизнь на маленькой, тихой станции Феофану Лукичу порядком надоела. Он привык к шуму большого города, к полнокровной, кипучей жизни публичного дома ("Ух и мамзели были - тигры! По сю пору в дрожь кидает!"), к пьяному раздолью трактиров и "господской деликатности".

- Всю жизнь, почитай, в образованности прожил - "Пожалуйте, ваше сиятельство!", "Пардон, мадам!" и прочее. А тут на старости годов и выпить не с кем, чтобы по-деликатному, без матерщины или еще чего такого, доверительно говорил он мне. - Станция - она и есть станция. Пыль да грязь, мастеровщина да необразованность. Не столько людей, сколь блох да тараканов. Оно известно - тоска. С тоски всякая нечисть и заводится. Ну и поезда гудят, будто им шило в зад воткнули. До того гудят, подлые, что не знаешь, чем уши заткнуть. А тут еще колеса - тук-тук, тук-тук. Поживешь так с годок и, не дождамшись смертного часа, живым в гроб на карачках полезешь. Ей-богу!

Я спросил его о Винокурове, который, как мне показалось, был таким же светлым воспоминанием, как и беспорочная служба в публичном доме. Феофан Лукич насупился.

- Ну что о ем сказать? - развел он своими мускулистыми, несмотря на возраст, руками. - Ныне как о таких, как он, говорят? Контра, говорят. Гнида, говорят, белогвардейская, в печенку его, в селезенку и прочие какие ни на есть места. А я так не могу, потому как совесть имею и деликатность в обращении ценю. Хоть в распыл пускайте, а душой не покривлю! Миль пардон!

Успевший где-то дерябнуть стаканчик-другой, Феофан Лукич тут же готов был погибнуть за правду. Он просто рвался в безвестные герои. Но я его не пустил: героев и так хватало, а мне требовались свидетели. Убийство полковника Винокурова до сих пор было загадкой, которую требовалось разгадать до встречи с Жаковичем.

Поэтому я успокоил Севчука, сказав, что ничего, кроме правды, от него не требуется. Более того, я даже пообещал, если он того пожелает, пристроить его вновь на работу в Харькове, дав понять, что, по моему мнению, без таких честных и принципиальных людей, как он, столица Украины теряет свою былую прелесть. Последнему он, кажется, не очень поверил, но успокоился. Расстрела, во всяком случае, больше не требовал: то ли опасался, что я по мягкости характера ни в чем не смогу ему отказать, то ли по-каким-то другим соображениям...

- Продолжайте, Феофан Лукич.

- Кресты, погоны, платочек в духах моченный, волосы с пробором да помадой, усы, сапоги зеркальные - это все было, - признал он. - Полковник, его высокоблагородие... Чего уж там! И революции не одобрял. Скорбел об государе императоре. Всяких там "гражданов" и "товарищев" тоже не признавал. По-старорежимному: "господин", "мадам", "сударыня", "Куда прешь, дубина?!". А душевности не отымешь. И справедливость не отберешь, и деликатность в обращении. Такой и в морду даст - а все одно приятно. Не скажу, что кисель гороховый - строгонький. И выругает иной раз, и порукоприкладствует... Не без этого. Но с понятием. Услужил чем? Вот тебе на чаек Рождество, к примеру, духов день, благовещение или преображение - не сомневайся, и на чай и на водку получишь.

Одно плохо: больно до баб был пылок. Оно-то вроде бы и понятно: мужчина в соку, кровь с молоком, видный из себя, игривый. Чего не побаловаться? Не жеребец на конезаводе: с какой хотит, с той я хороводится. Я был помоложе, тоже спуску женскому полу не давал. Да и сейчас при счастливом случае не безгрешен. Но разум-то господь человеку не зря дал. А он какую посмазливей приметит - все. Будто не полковник, не высокоблагородие, не дворянин столбовой, а кобель, миль пардон, подзаборный. Разве ж так можно? Баба бабой, а голова головой. А он - нет, не мог меру блюсти. Через эту слабость к женскому полу и смерть принял...

- То есть как? - поинтересовался я, чувствуя, что бывший вышибала в публичном доме может стать для нас неиссякаемым источником необходимых сведений.

- А вот так, - загадочно отрезал Феофан Лукич и горестно замотал своей архиепископской головой. - Вспоминать и то не хотится! Муторно от воспоминаний... Эх, Юрий Николаевич, Юрий Николаевич, ваше высокоблагородие! - патетически воскликнул он. - Ни за понюх табаку расстался с жизнею, упокой, господи, душу твою!..

Он перекрестился и от полноты чувств высморкался.

Помолчал горестно.

- Так о чем, бишь, мы?

- О том, что Юрий Николаевич не был жеребцом на конезаводе, - услужливо подсказал я.

- Чего?!

- Ну, о том, что не мог меру блюсти и через свою слабость к женскому полу смерть принял.

- Верно, - сам с собой согласился Феофан Лукич. - Что верно, то верно. Ведь он-то на квартеру к господину Бригайлову не один въехал...

- Разве? - поразился я.

- Не один, - подтвердил он. - С мамзелью въехал, что в полюбовницах у него была. Врать не буду, не приучен: хоть и стерва, а первого разбора мамзель. Без изъяну. Такая и самому государю императору впору. Не хочешь, а засмотришься. Покойника разбередит. Когда я у мадам Бычковой служил, то у ей в заведении, почитай, без малого сотня мамзелей числилась. На все, миль пардон, вкусы: и гнедые тебе, и вороные, и саврасые. И тощенькие, и в теле, и колобком, и мячиком. Сладенькие, с кислинкой... Глянешь ненароком, когда гости съезжаются, - глаза вразбежку и рот на перекос. А вот такой не было. Всем взяла. Но какая ни на есть раскрасавица, а все ж баба. Верно? Всех их всевышний из одного ребра для нас произвел. Вот и обращение с ей имей, как положено: когда приласкай, а когда и побей. А он - нет. Все свое благородное полковничье да дворянское происхождение ей показывает. Не то чтоб нагайкой или кулаком - пальцем не тронул. Туалеты, выезд собственный, кольца, сережки, браслеты всякие... В Киев за цацками ординарца посылал. А она морген фри, нос утри. Вконец разбаловал бабу. Вот и начала с жиру беситься: к другому сбегала любовь крутить. Юрию Николаевичу плюнуть бы. Мало их, что ли? Табунами по Рымарской да по Сумской ходют. А он - нет, заело. Хоть и езживали к нему опосля всякие мамзели, ей хода до себя не закрыл. К ейному полюбовнику в пай вошел. "Когда бы, - говорит, - Феофан, ни приехала, пущай, ежели, понятно, я от другого женского пола свободен". Вот я и пущал ее до Юрия Николаевича. А не послушай его, и греха бы не случилось.

- Какого греха?

- Известно какого - смертоубийства. Ведь не убивцам, а ей дверь открывал той ночью... Когда сыск учиняли опосля, я сыскному офицеру все как было доложил. А без толку. Видать, ейный любовник подмазал, где требовалось. А может статься, моим словам серьезу не придали...

В этом отношении Феофан Лукич мог быть мною доволен. Его показания я принял всерьез. В ту же ночь я устроил ему очную ставку с Вандой Стефановной Ясинской.

Ясинская действительно оказалась красавицей. В отличие от Елены Эгерт, ей почти не был свойственен инстинкт украшательства. Поэтому разговаривать с ней оказалось значительно проще. Она лгала лишь тогда, когда надеялась, что ей поверят, и умела ценить не только свое, но и чужое время.

Очень милая женщина. Пожалуй, полковник был прав, предпочтя ее Эгерт...

III

Я был в более выгодном положении, чем Жакович. Он обо мне лишь слышал. Я же специально собирал о нем сведения с помощью таких мастеров сыска, как Петр Петрович Борин, Хвощиков, Ягудаев и Сухов.

Сын крупнейшего фабриканта, бывшего внуком крепостного крестьянина и польской княжны, предки которой только и делали, что сажали и спихивали с престола неугодных им королей, Анатолий Жакович всю жизнь качался маятником между двумя линиями своей родословной.

Тик-так - демократ, тик-так - аристократ, тик-так - за народ, тик-так наоборот.

Авантюрист по натуре, он относился к породе политических гурманов, которые ни во что не уверовали, но зато все под тем или иным соусом перепробовали: и Штирнера, и Лассаля, и Маркса. Жакович мог смаковать любое кушанье как национальной, так и интернациональной кухни. Но больше всего ему все-таки нравились острые блюда: с уксусом, перцем, динамитом и браунингами.

И таких пикантных кушаний Жакович отведал немало. В девятьсот четвертом - он ярый последователь анархиста Махайского, автора нашумевшей книги "Умственный рабочий". Махайский был умелым поваром и не жалел перца. Он последовательно проводил мысль, что корень всех народных бед не в царизме или капитализме, а в интеллигенции, во всех этих инженерах, врачах, адвокатах и писателях. Многие интеллигенты за революцию? Возможно. Но для чего им нужна революция? Только для того, чтобы, свергнув царизм, захватить власть и стать эксплуататорами рабочего класса.

Вывод: интеллигенция - эксплуататорский класс, враждебный пролетариату.

Лидер махаевцев в Одессе Николай Стрига, с которым сошелся Жакович, шел еще дальше. Он считал, что сначала следует вырезать интеллигенцию (первый этап революции) и лишь только потом браться за царских сатрапов и капиталистов (второй этап революции).

Опробовав несколько переперченную махаевщину, Жакович позднее заинтересовывается эсерами. Снабжает их деньгами, знакомится с организатором убийства губернатора Богдановича, министра внутренних дел Сипягина и покушения на харьковского губернатора Оболенского знаменитым Гершуни, принимает участие в семье казненного Каляева.

Затем, дойдя до высшей точки, маятник, как ему и положено, уже движется слева направо. Без пяти минут эсер и цареубийца становится вначале весьма умеренным конституционным демократом, а затем и откровенным монархистом... К тысяча девятьсот четырнадцатому году маятник, устав качаться, занимает среднее положение.

Только что вернувшийся после своего трехлетнего пребывания за границей, Жакович совершенно безразличен и к трехцветному знамени империи, и к красному флагу. Война его тоже оставляет равнодушным. Он отдыхает и наслаждается жизнью, полностью разделяя мнение Игоря Северянина - "война войной, а розы - розами". Так же, как и Северянин, он хочет "пройтиться по Морской с шатенками, свивать венки из хризантем, по-прежнему пить сливки с пенками и кушать за десертом крем".

Срывая цветы удовольствий, которые пышным цветом расцветали на земле, удобренной трупами солдат, Жакович не забывал и о благотворительности: давал деньги на организацию госпиталей, помогал сестре, которая вопреки, воле отца вышла замуж за безродного и безденежного Прозорова и теперь медленно помирала на руках свекрови от чахотки.

Но это - передышка. Жаковичу по-прежнему необходимы острые ощущения. В шестнадцатом году он, к удивлению тех, кто его мало знал, отказывается от теплого места в генеральном штабе и подает рапорт об отправке на фронт.

Легкая контузия. Ранение. Георгиевский крест и крест на могиле умершей за это время сестры...

Фронтовой героизм и окопные вши так же приедаются, как махаевщина, терроризм, кадетство, монархизм, Игорь Северянин и филантропия.

В марте семнадцатого он дезертирует и вновь появляется в Петрограде - с красным бантом и Георгиевским крестом.

К апрелю семнадцатого он - меньшевик, к маю - почти большевик, к июлю член совета "Алмазного фонда"...

Потом участие в попытке освободить и переправить за границу Елизавету Федоровну, в деникинской авантюре, григорьевщине, махновщине...

Уксус, динамит, перец и черт знает что еще! А теперь потомок бунтовавшего во времена Пугачева крепостного и могущественного польского магната с голубой, как весеннее небо, кровью, собирался осчастливить собой Америку и американских анархистов. Эмма Драуле была, конечно, в восторге соратник мистера Махно, живой и, как ни странно, вполне интеллигентный экспонат из далекой России.

Ах, миссис Драуле, миссис Драуле, боюсь, что соратник мистера Махно принесет вам разочарования. Отсюда он, видимо, уедет анархистом. А вот кем он приедет в Американские Соединенные Штаты, одному богу известно. И то вряд ли. Я лично ни за что не поручусь. Он может стать у вас на родине и содержателем пивной, и сутенером, и пастором. Очень ненадежный экспонат, миссис Драуле, хотя и вполне интеллигентный. Но в конце концов, все это ваши дела. Ко мне они отношения не имеют. А вот побеседовать по интересующим меня вопросам с Жаковичем в Харькове - это уже мое дело. И не только мое, но и государственное.

Проще всего было бы, конечно, задержать Жаковича (он действительно оказался человеком слова и прибыл в Харьков ровно через три дня) и допросить его в уголовном розыске или бандотделе Харьковской ЧК. Но Жакович был не частным лицом. В кармане его френча лежал мандат, подписанный самим батькой, и в Харьков он приехал с поручением к главе махновской делегации Дмитрию Попову.

Это все осложняло. Советское правительство Украины и командование Южного фронта были, естественно, заинтересованы в скорейшем разгроме Врангеля. Некоторую, пусть и второстепенную, роль в готовящейся операции предстояло сыграть и махновцам. Поэтому "длинноволосого мальчугана", подозрительно следившего из своего Гуляйполя за развитием событий, старались без крайней нужды не раздражать, тем более что если он и нарушал некоторые пункты заключенного соглашения, то пока еще в меру.

Махновская делегация в Харькове, занимавшая роскошные апартаменты в центре города, находилась чуть ли ее на положении посольства иностранной державы. Свой собственный новенький автомобиль, свой шофер, своя охрана, свой специалист по самогоноварению, свои самогонные аппараты и свой начпрод, которому иногда удавалось выбивать из продовольственного комитета даже коньяк.

И несмотря на то что ответственные сотрудники "посольства" нередко затевали на улицах драки, пьянствовали, дебоширили, а в свободное от этих занятий время развлекались стрельбой по электрическим лампочкам (некий завхоз утверждал, что союз с Махно обошелся городскому коммунальному хозяйству в пятьсот сорок восемь электрических ламп)*, советские власти проявляли по отношению к махновцам максимум терпимости. Они справедливо считали, что для скорейшей ликвидации врангелевщины можно пожертвовать не только электрическими лампочками...

______________

* Сохранился рассказ хозяйки помещения, занимаемого махновским "посольством". "Недели три или около месяца, - говорила она, - были сплошным ужасом. Попов, его шофер Бондаренко и многие другие все время пьянствовали, бушевали и хулиганили, всегда угрожая оружием. С их приходом дом принял вид вертепа... День начинался с пьянства, ругани, стрельбы в квартирные лампы... и кончался тем же. Мы жили, как в плену, и вечно дрожали за свою жизнь, рискуя погибнуть от шальной пули кого-либо из пьяных разбойников".

В этих условиях "самое простое" оказывалось самым сложным, практически невыполнимым. Ни под каким предлогом нельзя было задержать на перроне посланца батьки, которого встречал сам Дмитрий Попов, бывший по этому торжественному случаю почти трезвым. Жакович являлся чем-то вроде дипкурьера, а дипкурьеров трогать не полагается, если не хочешь напороться на неприятности.

Да и какие, собственно, основания задерживать его? Никаких. Или почти никаких...

Мне оставалось лишь наблюдать за тем, как Жакович и сопровождавший его повстанец из личной сотни батьки, известный под малосимпатичной кличкой Федьки Сифилитика, усаживаются в роскошный ярко-красный "нэпир".

Визгливый звук сирены. "Нэпир" всхрапнул и, вихляясь, как пьяный, неуверенно поехал по направлению к "посольству", где уже гремела приветственная канонада револьверных выстрелов. Сухов так сильно закашлялся, что могло показаться, будто "нэпир" со всеми своими пассажирами застрял у него в горле.

- Обидно, - сказал он, провожая тоскливыми глазами удаляющуюся автомашину.

Конечно, обидно. Но что поделаешь?

"Случайная" встреча с Жаковичем исключалась. В такого рода "случайности" могла поверить Эмма Драуле, но не он. Но почему бы любителю острых ощущений специально не встретиться с начальником бригады "Мобиль" Леонидом Борисовичем Косачевским, заканчивающим - мне хотелось в это верить - розыски сокровищ "Алмазного фонда"? Что-что, а остроту ощущений я ему гарантирую.

Сразу же с вокзала я заехал на Донец-Захаржевскую в редакцию газеты "Трудовая армия", где в маленькой комнате, примыкающей к корректорской, жила Эмма Драуле.

На этот раз американка встретила меня сдержанно, я бы даже сказал, несколько настороженно. Да, она знает о приезде товарища Жаковича, и, наверное, сегодня вечером они увидятся. Она, конечно, сообщит ему о моем желании встретиться с ним и поговорить. Но как к этому отнесется товарищ Жакович, сказать заранее трудно.

Впрочем, если я ей сообщу свой номер телефона в Харькове, она мне обязательно телефонирует. Произведение кубиста позвонило мне около двенадцати ночи. Увы, товарищ Жакович занят. Очень занят. Он, пользуясь русским выражением, вертится как белка в колесе. Ему бы хотелось поближе со мной познакомиться, но он, к своему глубокому сожалению, вряд ли будет иметь такую возможность.

Несмотря на свою угловатую внешность, Драуле умела смягчать острые углы. Видимо, Жакович высказался куда проще и грубее. Но дело не в форме.

После показаний Севчука, очной ставки Севчука с Ясинской, а особенно последовавшего затем "чистосердечного признания" самой Ясинской мне уже было понятно если и не все, то почти все. Но, как обычно в таких случаях бывает, кое-что требовалось уточнить, многое нуждалось в дополнительном подтверждении, проверке и перепроверке.

Конечно, в случае крайней необходимости мы смогли бы обойтись и без Жаковича. Но лучше, если бы такой необходимости не было.

Что же делать? Пока я решал этот вопрос, маятник качнулся в противоположную сторону...

На этот раз мне позвонила не Эмма Драуле, а сам Жакович. Голос его излучал доброжелательность.

- Здравствуйте, Косачевский. Эмма говорила, что вы хотите со мной встретиться.

- Да, - подтвердил я.

- Ну что ж, если это желание у вас еще не пропало, то я к вашим услугам, тем более что мне необходимо кое-что у вас выяснить.

- Относительно Прозорова?

- Вы догадливы.

- Ну, об этом не так уж трудно догадаться.

Жакович предложил встретиться в клубе "Факел". Это был пропагандистский и агитационный центр набатовцев, которые после соглашения с Махно весьма привольно чувствовали себя в Харькове. Я бы предпочел какое-нибудь другое место. Но право выбора было за ним.

...Мы беседовали в расположенной за сценой узкой комнате, заваленной пропахшими карболкой матрасами и растрепанными книгами. Видимо, когда-то здесь хранился театральный реквизит. Не совсем подходящая для беседы комната.

- Неуютно, но безопасно, - сказал Жакович, любезно подвигая мне одно из двух соломенных кресел. - При белых здесь у нас был временный склад оружия.

- А вы, гляжу, стали печься о своей безопасности?

- Возраст, Косачевский, возраст, - сказал он. - Седею и умнею. Стал более нежно относиться к себе. Ведь с возрастом почти каждый человек убеждается, что самый близкий и самый верный его друг - это он сам. А друзей надо беречь, холить, хранить им верность. Лучше изменить идеям, чем друзьям, не правда ли?

Жакович философствовал с шутливой небрежностью богатого и знатного барина, привыкшего к подобострастному вниманию окружающих. В Гуляйполе я за ним такого не замечал. Как ни странно, но со времени нашей встречи у Корейши он помолодел, хотя, действительно, седины прибавилось. Вьющаяся густая шевелюра, узкое, как клинок, лицо, темные, снисходительно оценивающие меня глаза: и не велик будто, и не мал. Так, середка наполовину...

Кем он сейчас себя ощущал? Махновцем, членом совета "Алмазного фонда", прожигателем жизни или иностранным туристом, случайно попавшим в Харьков?

- Расскажите мне все о Глебе, Косачевский, - попросил он, и сразу же стало ясно, что передо мной заботливый родственник. - Мне говорили, что он арестован. За что?

Я рассказал об ограблении Кустарем квартиры Прозорова (Прозоров от него это скрывал), об убийстве Глазукова, у которого оказалась табакерка Позье, о смерти Кустаря, о том, как мы вышли на мать Прозорова, Полину Захаровну.

- Видите, как опасно делать подарки, - сказал Жакович и спросил: - Глеб в тюрьме?

- Теперь уже нет.

- Отправили в ставку Духонина? Смерть за смерть?

- Нет. Его задушили сокамерники.

- За что?

- За убийство ювелира. Глазуков был связан с уголовниками. Кто-то в камеру передал ксиву, то есть письмо.

- Жаль мальчика, - сказал Жакович. - Сестра любила его. Надеюсь, Полину Захаровну вы не арестовали?

- А какие основания для ареста? Она на свободе.

- Жаль мальчика, - повторил Жакович и, помолчав, сказал: - А любопытная штука табакерка Позье. Опасайтесь ее, Косачевский. Она принадлежала моей матери, и мать говорила, что всем своим владельцам эта табакерка приносила несчастье, даже Его величеству императору Павлу I. Вы что-нибудь слышали о его смерти? Нет? Ему проломили голову табакеркой. Утверждают, что именно этой. Не исключено. Во всяком случае, мать верила. Она за эту легенду дополнительно уплатила ювелиру, продавшему ей табакерку, двадцать или тридцать тысяч рублей. Легенда, пожалуй, стоила этого, как вы думаете?

- Каждая легенда чего-нибудь да стоит, - сказал я.

- Каждая, - согласился Жакович. - Легенды всегда были в цене и пользовались большим спросом на рынке. Когда-нибудь я устрою аукцион легенд. Первый в мире аукцион. Пущу с молотка легенду о золотом веке человечества, об Иисусе, о рыцарях, революциях... Каждая легенда от десяти до тысячи долларов. Я ведь стану миллионером.

- Вряд ли. Думаю, что, лишив людей легенд, вы на подобной распродаже ничего не заработаете.

- Почему?

- Потому что еще до открытия вас разорвут на куски.

Жакович засмеялся:

- Знаете, кого вы сейчас повторили, Косачевский? Архимандрита Димитрия. Он считает, что людей можно лишить еды, одежды, обуви, свободы - они это переживут и всегда найдут какой-нибудь выход из положения. Но если отобрать у них веру, они тут же погибнут. И люди знают это, поэтому убьют каждого, кто покусится на их веру.

- В легенды?

- Конечно. Только слово "легенды" архимандрит не любит, как вы знаете. Он предпочитает слово "бог". Но это уже детали... А вы в бога верите, Косачевский?

- В детстве перил.

- В детстве и в старости все в него верят. А сейчас вы во что верите? Архимандрит говорит, что только в Маркса, пролетариат и революцию.

- Не только. Я во многое верю, Жакович.

- Например?

- Например, в свою удачу.

- Считаете, что сегодня вашим агентам удастся пристрелить меня?

- Разве это удача? Это было бы очень печально, Жакович. Я верю в другое.

- Во что же?

- В то, что наша встреча даст какие-то результаты, что вы поможете в розыске ценностей "Алмазного фонда".

- Вы действительно в это верите?

- Конечно.

- Кредо, квиа абсурдум - верю, потому что абсурдно?

- Почему же абсурдно?

- Не вижу логики.

- А собственно, зачем она вам?

- То есть? - опешил он.

- Зачем вам вдруг потребовалась логика? По-моему, вы с ней всю жизнь сражались. И, насколько мне известно, весьма успешно. Последователь Махайского, чуть было не террорист, затем монархист, жуир, фронтовой герой, дезертир, меньшевик, член совета "Алмазного фонда" и, наконец, махновец. Где тут логика? По-моему, в вашей жизни было все, кроме нее.

Он прищурил глаза, усмехнулся:

- Так, может быть, стоит восполнить этот пробел?

- Не думаю. Надо быть хоть в чем-то последовательным, - сказал я. Если вы раньше стояли над логикой, то зачем вам теперь опускаться до ее уровня?

К счастью, Жакович почувствовал юмор ситуации. Впрочем, вполне возможно, что юмор здесь был ни при чем, а просто сработал еще раз закон маятника. Как бы то ни было, но по выражению его лица я понял, что близок к цели.

- Кажется, придется оправдать вашу веру, - сказал он. - Действительно, не стоит перед отъездом из России опускаться до уровня житейской логики. Это не мой, а ваш удел, Косачевский. Да и какое, собственно, значение имеет сейчас вся эта история!

- Для вас, - уточнил я.

- А я всегда имею в виду только себя, - сказал Жакович. - Так что именно вас интересует?

- Все, что вы знаете.

- Это слишком много. Не хочу вас обременять.

- Тогда то, что произошло после ареста Галицкого. Он был арестован здесь?

- Да, здесь, в Харькове, на Пушкинской, - подтвердил он. - Его опознал один человек, знавший по Тобольску и его, и его родителей. Некто Уваров.

- Ваш коллега по "Алмазному фонду"?

- Он самый.

Галицкий был арестован двадцать пятого октября девятнадцатого года, а уже тридцатого Жакович-Шидловский через третьих лиц устроил встречу Алексею Мрачному с полковником Винокуровым. Винокуров был сама предупредительность. Он заверил, что приложит все силы к освобождению мальчишки, но он не бог. Увы, это зависит не только от него. Тяжелое и сложное дело. Скупка и продажа оружия приобрели такой массовый характер, что этим обеспокоены в штабе Добровольческой армии и на прошлой неделе его специально к себе вызывал генерал Май-Маевский.

Алексей Мрачный правильно понял полковника. Приблизительно через десять дней в Харьков были переправлены хранившиеся у Кореина экспонаты университетского музея, брошь "Северная звезда", "перстень Калиостро", бонбоньерка "Комплимент" и александрит "Цесаревич", принадлежавший некогда патриаршей ризнице. Галицкий ходил у Корейши в друзьях. И все-таки, расставаясь с этими вещами, предназначавшимися для Всемирного храма красоты, Корейша разве что не плакал кровавыми слезами.

Новая встреча с Винокуровым. Полковник благосклонно принял подношения и сказал, что дело с освобождением Галицкого значительно продвинулось вперед. А через несколько дней Винокуров заявил, что для окончательного решения этого вопроса ему необходима "Лучезарная Екатерина", которая, как он точно знает, находилась у Галицкого.

Но "Лучезарной Екатерины" полковник не получил... Алексею Мрачному сообщили, что, узнав о новом требовании заместителя начальника контрразведки, Кореин скрылся вместе с находившимися у него сокровищами. А два или три дня спустя тюремный надзиратель (Заика) передал Галицкому письмо. Корейша писал, что по-прежнему любит своего друга, но не считает себя справе жертвовать во имя этой любви святынями новой религии, которую через несколько лет будут исповедовать миллионы и миллионы людей, сбросивших с себя вековые цепи рабства.

Да, Галицкого ждет смерть. Но разве не радостно погибнуть для грядущего счастья раскрепощенного человечества? Каждой религии нужны свои мученики, ибо именно на крови растет и крепнет вера. Нужны мученики и культу красоты. В некотором смысле Галицкому можно даже позавидовать: он будет первым мучеником религии свободных людей. Лучшей участи для себя Корейша бы не желал. Но судьба выбрала более достойного, и он гордится своим другом.

В заключение он уверял Галицкого, что тот будет отомщен, и не где-нибудь на небе, а здесь, на земле.

Это были не пустые слова, потому что Корейша был не просто юродивым, а юродивым при батьке Махно...

Вначале, сразу же после расстрела Галицкого, предполагалось убить не только Винокурова, но и Уварова. Но, убедившись в неосуществимости своих планов, Корейша и его друзья подарили Уварову жизнь, получив взамен несколько дельных советов и обещание Ванды Ясинской помочь им беспрепятственно проникнуть в квартиру Винокурова. Как я узнал при допросе Севчука, а затем и самой Ванды, Ясинская добросовестно выполнила свои обязательства...

Из ценностей, обнаруженных на квартире убитого, скуповатый "жрец Всемирного храма красоты" отдал Ясинской только "Северную звезду". (Когда Ясинскую допрашивал Сухов, она солгала, что брошь - подарок Винокурова).

Труп полковника горничная обнаружила под утро и тут же телефонировала в сыскное отделение. Дежурным был в ту ночь Жакович... Послав на квартиру убитого сыщиков, Жакович немедленно отправился в контрразведку.

Если полковника шантажировал, вытягивая из него ценности, Уваров, то полковник не прочь был шантажировать Жаковича, которого подозревал в связи с подпольщиками.

Жакович опасался - и не без оснований, - что Винокурову удалось перехватить несколько писем Галицкого и Алексея Мрачного, в которых он, Жакович, упоминался возможно даже под собственным именем. Поэтому еще до расстрела Галицкого он позаботился о том, чтобы изготовить ключи для служебного сейфа предприимчивого полковника.

Теперь было самое подходящее время, чтобы ими воспользоваться. Убийство Винокурова было для Жаковича весьма кстати. Если убийцы смогли проникнуть в квартиру Винокурова, то почему бы им не побывать в его служебном кабинете и не выпотрошить его сейф? В сейфе Жакович обнаружил не только досье на себя и перехваченные полковником письма, но и табакерку работы Позье, которую он некогда пожертвовал "Алмазному фонду", реликварий, шкатулки лиможской эмали, геммы, бонбоньерку "Комплимент".

Оставив в кабинете "улики" против побывавших якобы здесь убийц Винокурова и сфабриковав соответствующий этим уликам протокол осмотра места происшествия, Жакович мог считать свои обязанности полностью выполненными.

Так как убийц разыскать не удалось, расследование вскоре было прекращено.

- Но Севчук? - спросил я у Жаковича. - Ведь он прямо указывал на Ванду Ясинскую.

- Севчук дурак. Ему еще повезло, что он остался в живых, - объяснил Жакович. - Его показания никому не были нужны. Беря взятки, Винокуров не имел привычки делиться ни с начальством, ни с подчиненными, что, естественно, вызывало сомнения в его преданности белой идее.

Смерть полковника устраивала всех, тем более что ее можно было использовать для очередного расстрела находящихся в тюрьмах большевиков. Что же касается Ванды, то ей покровительствовал не только Уваров, но и начальник штаба Май-Маевского. Поэтому, если бы она на глазах у всех застрелила Винокурова, этого бы тоже никто не заметил... Я поинтересовался, что Жакович сделал с письмами Галицкого.

- Вначале я хотел их уничтожить, а потом передал вместе с драгоценностями Глебу. Глеб обещал переслать эти письма матери Галицкого. Сделал он это или нет - не знаю.

- Махновская контрразведка разыскивала Кореина?

- Ну а как же! Но, насколько мне известно, безрезультатно, хотя Федька Сифилитик и хвастался под пьяную лавочку, что напал на верный след...

Я задал ему еще несколько вопросов. Затем Жакович взглянул на часы и поднялся:

- Мне пора, Косачевский. Дима Попов уже заждался. Счастливо вам.

- До следующей встречи?

- Не думаю, что вам приведется еще увидеться. Вы же знаете, что я скоро уезжаю.

- Что вы собираетесь делать в Америке?

- Баллотироваться в президенты, - усмехнулся он. И, помолчав, добавил: - Или в гангстеры... Жизнь коротка, а я еще не был ни тем и не другим. Надо попробовать.

- Логично.

- Что?! - Жакович расхохотался. - Когда я был вам нужен, вы мне льстили, убеждая меня, что я всю свою жизнь возвышался над логикой, а теперь пытаетесь меня оскорбить. Нет, Косачевский, нелогично. Раб логики - это вы, а я - ее господин. Так что же вам пожелать на прощание? Отыскать основателя новой религии и увезенные им ценности? Желаю, хотя и уверен, что эти пожелания не сбудутся...

Жакович ошибся: его пожелания сбылись. Но все произошло не так, как мне хотелось...

Из докладной записки

начальника Центророзыска РСФСР

товарища Ермаша Ф.В.

от 27 декабря 1920 г.

по делу о розыске ценностей

монархической организации "Алмазный фонд".

...Таким образом, под руководством

г.Косачевского сотрудниками бригады "Мобиль" при

содействии местных opганов уголовного розыска и

бандотдела Харьковской ЧК уже к ноябрю сего года были

изъяты у различных лиц и сданы в госхран следующие

ценности: 1. Табакерка императрицы Елизаветы работы

придворного ювелира Позье. 2. Брошь "Северная

звезда", принадлежавшая до революции Шадринской. 3.

Бонбоньерка "Комплимент" работы известного русского

ювелира Сушкаева. 4. Елагинский масонский сапфировый

"перстень Калиостро". 5. Золотой кулон с голубым

бриллиантом тройной английской грани весом девять

каратов, именуемый в описи драгоценностей "Алмазного

фонда" "Улыбкой раджи". 6. Ограненный кабашоном

александрит "Цесаревич" весом двадцать шесть каратов

с четвертью. 7. Бриллиантовые серьги-каскады с

сапфирами весом по двенадцать каратов каждый

производства Фаберже, пожертвованные монархической

организации "Алмазный фонд" Бобровой-Новгородской. 8.

Реликварий XIII века с золотыми фигурками двенадцати

апостолов и изображениями на фронтонных сторонах

Христа и богородицы. 9. Три шкатулки лиможской эмали

(XV - XVI веков) работы Леонара Пенико и Жана Куртуа.

10. Восемь камей, в том числе три античные и одна

работы известного мастера XVIII века Жака Гюэ.

Тогда же по материалам прекращенного в декабре

семнадцатого года дела "Тайного союза богоборцев",

готовившего в Москве взрыв собора Христа Спасителя,

где заседал в то время Всероссийский поместный собор,

и полученным оперативным путем сведениям Центророзыск

установил адрес матери гражданина Кореина,

проживающей в городе Александровске Екатеринославской

губернии. В Александровск была направлена группа во

главе с инспектором бригады "Мобиль" тов. Суховым.

При обыске у гражданки Кореиной сотрудниками

розыска были обнаружены и сданы в госхран "Амулет

княжны Таракановой" ("Емелькин камень"), "Лучезарная

Екатерина" и принадлежавший некогда патриаршей

ризнице в Москве ограненный таблицей изумруд "Андрей

Первозванный".

Допрошенная тов. Суховым Кореина показала, что

после убийства заместителя начальника харьковской

контрразведки полковника Винокурова ее сын и его

приятель Паснов (член "Тайного союза богоборцев", в

дальнейшем - махновец, одно время был членом

гуляйпольского махновского ревкома) находились три

дня у нее. Куда они отправились потом, она точно не

знала. Однако Кореин говорил ей, что они хотят

пробраться в Симферополь, где жил в собственном доме

другой его приятель, тоже богоборец, гражданин

Головчук. У Головчука они намеревались спрятать, а в

дальнейшем переправить за границу вывезенные ими

драгоценности "Алмазного фонда" и остававшиеся еще у

Кореина экспонаты Харьковского музея.

После ликвидации симферопольской группировки

махновцев* сотрудниками бригады "Мобиль" был

установлен адрес Головчука. Наружное наблюдение

показало, что Кореин и Паснов действительно проживают

в этом доме. Вскоре выяснилось, что там же хранятся

подлежащие изъятию ценности. Однако подготовленная

сотрудниками бригады "Мобиль" операция успеха не

принесла.

______________

* Когда был завершен разгром Врангеля (махновцы

захватили Симферополь), командующий Южным фронтом

отдал приказ Махно: все части "бывшей повстанческой

армии, находящиеся в Крыму, немедленно ввести в

состав Четвертой армии", а гуляйпольские

расформировать и влить в запасные части. Это означало

уничтожение махновщины. Махно отказался подчиниться

приказу, последовали вооруженные столкновения. Из

крымской группировки махновцев вырвался из окружения

лишь отряд в 150 сабель. Приблизительно столько же

удалось Махно вывести из Гуляйполя.

Заметив приближавшихся к дому работников

розыска, Кореин и его сообщники открыли по ним огонь

из винтовок и ручного пулемета. Во время завязавшейся

перестрелки был убит агент третьего разряда

Синельников и ранен в бедро инспектор Сухов.

Перестрелка продолжалась около сорока минут.

Убедившись в том, что они окружены, осажденные решили

с помощью динамита взорвать дом, что и было ими

осуществлено. В результате взрыва дом Головчука был

превращен в груду обломков. Кореин, Паснов и Головчук

погибли. Погибли и находившиеся в доме ценности.

Таким образом, "Батуринский грааль", "Два трона",

"Золотой Марк", жемчужину "Пилигрима",

"Гермогеновские бармы" и другие уникальные

драгоценности "Алмазного фонда" следует считать

безвозвратно утерянными...

Content

Кларов Юрий
Станция назначения - Харьков (Розыск - 2)