Иванов Всеволод

Подкова

Всеволод Вячеславович ИВАНОВ

ПОДКОВА

Рассказ

I

Перемеченные огнем снарядов - красные, кроваво-красные и тяжелые, низко обламывались облака над городом. Невнятные гулы шли по деревянным тротуарам, между досок их - мокрая, седая осенняя трава. Люди в узких деревянных щелях домов; слышен шепот:

- Через Сусловицу перешли...

- Сначала коммуну бить... начнут...

- Говорят, всех прощают, только масштабы их признавай...

- Какие масштабы?

- Господи, а мы-то при чем?..

В этот вечер, когда калечили облака желтые - пахнущие углем и серой снаряды, когда солнце в маслянистой крови - как незарубцованная рана, уездный кузнец Василий в горне варил картошку. Был он подслеповат - не от кузнечной, а от портняжной работы; от болезни глаз и в кузнецы пошел.

Кузница была под горой - "на подоле"; ниже - город; выше, на горе кладбище. Почему кладбище на горе, а не город - неизвестно. Живым и так весело, а мертвецу с горы лучше видно: может быть, так думали?

Подручный Ерошка - кузнец всех подручных Ерошками звал - качал мехи. Голосенко у него какой-то подтянутый, словно пищали мехи или скрипела сухая кожа. Грызя полусырую картошку, махал он тонкой, как ремень, рукой и спрашивал:

- А обозы белу муку скоро повезут? Утикают...

- Муки белой не полагается, муку белую едят белые, а нам надо исть муку черную.

Кузнец погнул в пальцах изржавевший жестяной обручишко, изорвал его в куски и бросил в угол. Обошел вдоль сен, выглянул, вдохнул сладковатой сырости и захлопнул торопливо дверь.

- В городе-то - тьма, даже в тюрьме огня нету. Ты картошку не проследи, уплывет... Белые поди сегодня придут, надо б домой идти. Пущай здесь убивают, одна могила, да и та хоть своя, а?.. Всех трудящихся чересчур, говорят, убивают. Возьмут нас, Ерошка, да и повесят вот тут, в станке на перекладинах, где коней куем.

- А за ноги вешают? У которых шея поди тонкая, не выдержит, дяденька?

- Проси - повесят за ноги.

- А на том свете в рай попадем?

Василий оттянул котелок, щеточкой попробовал картошку. Седоватая бороденка отсырела и запахла табаком. Ему захотелось курить, он поскоблил в карманах.

- А на этом свете в рай хочешь?

- Хочу.

- Давай табаку, дорогу расскажу.

Ерошка выпустил ремень меха и сказал медленно:

- Я некурящий.

Подумал и, подхватывая ремень, кашлянул тихонько:

- У нас, дяденька, парнишки порешили в бога не верить.

- Ишь!

- Большевики в бога не верют... Кипит!..

- Кипит. Доставай.

В крестах, на горе, ухнуло и посыпало мелким треском.

- Бонба, - сказал боязливо Ерошка.

- Ешь, пока картофель горяч.

А сам кузнец не стал есть. Разломил, понюхал: пахнуло сыростью. Отложил. Поднялся и вдруг, ссутулясь, накрыл корчагой угли в горне. Ерошка зачавкал медленнее:

- Темно, дяденька.

Василий стоял у дверей. Ржала где-то далеко лошадь; по дороге неустанно шел ветер. У станка для ковки, подле кузницы, свистела, как бич, веревка... Кузнецу стало холодно, он вспомнил, что у воротника рубахи нет пуговиц. Тоненько пискнул в углу Ерошка:

- Дяденька, темно... Пойдем в город... тут крысы...

Обстрел, должно быть, кончился. Щели дверей расширились.

Запах угля отяжелел.

Здесь, от станка для ковки, глухо и медленно позвал голос:

- Хозяин!

II

Ерошка для чего-то задергал ремень мехов; метнулась зола в очаге. Василий хотел было промолчать, но туго потер загривок и хрипло крикнул:

- Чего ты-ы?..

- Хозя-яин... - протяжно и густо позвал голос.

В распахнутую дверь сразу, под бороду и на потную грудь, хлестнуло холодом.

У станка, фыркая и звеня уздой, - лошадь. Выше ее - темный, широкий голос:

- Подковы есть?

Звякнуло стремя, мягко осела земля под пятой.

- Кузнец?

Василий порылся в карманах, сплюнул и, ленью голоса стараясь преодолеть дрожь, сказал:

- Покурить нету?

- Огня давай. - Потом, расстегивая одежду должно быть, медленнее добавил: - Коня куй.

- Откуда ты?

- Куй.

Человек стоял поодаль; дыханье у него было медленное. Тонко, прерывисто запахло кислым хлебом.

"Крестьянин", - подумал радостно Василий и, стукнув кулаком по бревну станка, твердо выговорил:

- Ерошка, дуй уголь.

Василий подошел к станку.

- За ночную работу берем вчетверо. От ночной работы у меня глаз сочится, оттого ремесло переменил. Опять, кто ночью кует? Лошади спать надо. Каков размер копыта?

Так же, словно роняя грузный мешок, повторил тот:

- Куй.

Огонь в горне поднялся, и отблеск переломился в синей луже за дверью. Огромное и теплое, лежало копыто перед Василием, как темное блюдо. Волос от копыта шел длинный, жесткий и седоватый, пахнущий прелой соломой. Ерошка, стукая пяткой по ящику, тащил подковы. И вот, перекидывая железо, набивая ладонь едкой ржавчиной, стал выбирать Василий подкову. Одна за другой, в связках, в одиночку, старые, стертые, блестящие, и совсем шершавые, и новые, еще пахнущие огнем, ложились подковы на кочковатую ладонь и звякали, падая обратно в ящик. Не то! От старых битюгов, давно, еще до войны, возивших барские клади, уцелело шесть пар, валялись они в углу. Ерошка вытащил их, свистнул и подкинул угля в горн - чтобы было светло. И эти - не то! Лежали они, словно кольца, на ладони.

Человек, сошедший с лошади, звякнул чем-то позади станка. Василий обернулся и поглядел на него.

Тоненькой ниточкой на огромном куске солдатского сукна блеснула винтовка. Ушастая островерхая шапка с пятиконечной звездой оседала на широкий лоб.

Василий поспешно спросил:

- Какой губернии?

- Я-то?.. Муромской.

Василий обежал кузницу; запнулся за подвернувшийся обруч, откинул его в угол. Подбросил для чего-то угля в горн, махая над углем куском железа, крикнул:

- Нету подходящих подков! Нету!

Звякнула тяжелыми кольцами узда.

- По коню куй.

Человек, сошедший с коня, огромным грузным шагом отошел куда-то в темень, и оттуда раздалось:

- Куй.

Раскаляя железо, Василий над искрами его хотел было охнуть, пожаловаться, а засвистел, заскрежетал молотом:

- И-их!.. И-их!.. Ирошка-а!..

И Ерошка вился худеньким телом: тоже под искрами, под молотом рвал мехи, в горн надавливал воздух, потел, попискивал:

- Их, дяденька-а! Их...

И только тогда, когда подкова лежала, как темновато-алая ржаная булка, крикнул Василий:

- Туда, что ль, на них?..

- Прямо! Куй.

- Кую! И-их!.. Пря-ямо?

- Прямо.

- И-их!..

Лошадь дышала тепло, прямо в затылок Василию. Человек в островерхой шапке так и не показывал лица.

Шлепая, разрезая грязь, прошел в гору обоз.

Хотел Василий пожаловаться, рассказывать долго и правильно, чего он, кузнец Василий, хочет. Конь, словно лопатами, откидывал подкованными копытами звонкую пахучую грязь. Седло под рукой Василия - теплое, ласковое.

Он сказал, указывая на гору:

- Город-то надо сюда перенести.

Из тьмы опять, как грузные пласты земли, последний раз упало:

- Перенесем. Обожди.

1922

Content

Иванов Всеволод
Подкова