Шон Хатсон

Отбросы

«Spawn» 1983, перевод Т. Мягковой

Часть первая

...Некоторые из нас родились после смерти...

Ницше

...Зародыш имеет сознание или способность к восприятию. Он может чувствовать и реагировать не только на такие эмоции, как любовь или ненависть, но и на более сложные и двусмысленные чувства.

Доктор Томас Берни

Глава 1

Трепыхание крылышек заключенных в банку комаров-долгоножек напоминало таинственные шорохи ночи. Гарольд Пирс поднес банку к уху и прислушался. Глядя на трех беспомощных насекомых, пытавшихся вырваться из стеклянной тюрьмы, он улыбнулся. Наверное, их привлекает свет, думал он, как и мотыльков. Но Гарольда не интересовали мотыльки, они слишком быстро двигались. Их трудно поймать. А вот комарики-долгоножки — другое дело: легкая добыча. Он улыбнулся, произнеся вслух: «долгоножка», и подавил смешок. Его мать звала их «томми», и это звучало еще смешнее. Сейчас она спала в комнате, отделенной от спальни Гарольда узким коридором, и, как ни странно, одна. Гарольд не мог вспомнить всех мужчин, которых она приводила домой, да и не пытался. Все, что он знал, — так это то, что его отец никогда не вернется.

Джек Пирс погиб под Дюнкерком шесть лет тому назад. С тех пор мать Гарольда развлекала бесконечный поток мужчин. Иногда Гарольд видел, как, прощаясь, они оставляли деньги, но, будучи четырнадцатилетним подростком, не имевшим обыкновения разговаривать с незнакомцами, он никогда не спрашивал, почему они это делали. Однажды ночью он прокрался к комнате матери и стал подглядывать в замочную скважину. Кроме нее, там было еще двое мужчин. Все смеялись, и Гарольд учуял запах алкоголя. Все трое были голые, и мальчик, довольно долго наблюдавший за этой троицей, был озадачен происходящим между ними.

Вскоре после той ночи мать объявила, что у него будет брат или сестра. В положенный срок появился младенец, и Гарольда потащили в церковь на крещение. Его удивило, что, кроме него и матери, на церемонии никто не присутствовал. Честно говоря, большинство соседских женщин избегало общества матери. Они, правда, равнодушно здоровались с ней на улице, но это было всего лишь мимолетным приветствием и ничем больше.

Гарольд еще раз поднес к лицу банку с комарами-долгоножками, размышляя, может ли их писк дать ответы на интересовавшие его вопросы.

Он опустил банку и оглянулся на своего маленького брата Гордона. Ребенок спал, лежа на спине. На его лицо была наброшена фланелевая пеленка. Стало с некоторых пор невыносимо делить детскую с братом. Вначале все шло нормально. Гордон спал в своей колыбельке в комнате матери. Но едва ему исполнился год, его переселили к Гарольду. А это означало, что Гарольд должен был ложиться спать, когда укладывали младшего брата, что обычно происходило в семь часов вечера. Большую часть времени Гарольд обычно проводил у окна, наблюдая за тем, как другие дети там, внизу, на улице, гоняют большой старый кожаный футбольный мяч. Со своего наблюдательного пункта он следил за ними до девяти вечера, пока родители не загоняли всех домой. Потом Гарольд включал ночник и смотрел, как в открытое окно влетают комары и мотыльки.

Гордон спал крепко. А когда шевелился во сне, из его кроватки неслись негромкие гукающие звуки. Нейлоновое стеганое одеяльце сбилось в ногах. На одеяле были вышиты кролики. Около массивной деревянной кроватки лежала кипа пожелтевших газет. Гарольд не очень хорошо читал, но знал: это все «Ньюс кроникл». А вот зачем мать их хранила, он понятия не имел. Внизу, возле угольного камина, валялась еще одна стопка газет — ими мать разжигала по утрам огонь. Может быть, и газеты в его спальне предназначались для той же цели?..

Пристроив на подоконнике банку с долгоножками, он свернулся клубочком в углу кровати и пролежал так довольно долго. Ночь была тихой и безветренной, где-то поблизости патефон играл «Нитку жемчуга». Какое-то время Гарольд прислушивался к музыке, затем слез с кровати и прошлепал к двери. Холод линолеума обжег босые ноги, и он с шумом втянул в себя воздух, на цыпочках пробегая коридор, ведущий к комнате матери. Портрет Георга VI в раме равнодушно взирал на то, как мальчик бесшумно повернул ручку двери и заглянул в нее. Мать спала. Черные волосы рассыпались по подушке и падали на лицо неопрятными прядями. Несколько долгих мгновений Гарольд стоял и следил за тем, как мерно вздымается во сне ее грудь. От сильного запаха лаванды, ударившего в ноздри, он чуть не закашлялся. В конце концов, довольный тем, что мать, похоже, не помешает ему, подросток мягко прикрыл за собой дверь и на цыпочках возвратился в свою комнату.

«Нитка жемчуга» сменилась «Полночной серенадой», но он уже не прислушивался к мелодии, так как сосредоточился на том, чем собирался заняться сию минуту. Засунув руку под подушку, выудил коробок влагостойких спичек, какое-то мгновение сжимал его в потной ладони, потом потянулся за стеклянной банкой.

Едва Гарольд начал отвинчивать крышку, как долгоножки с возросшим усердием принялись бить крылышками, словно в предвкушении свободы. Сняв крышку, мальчик поднес банку к глазам, следя за тем, как насекомые подбираются к горлышку стеклянного сосуда. Молниеносно он схватил одного комара за перепончатое крылышко и вытащил, тут же прикрыв банку крышкой.

Насекомое билось в его руках, пытаясь освободиться, но Гарольд немедленно оторвал у него оба крыла. То же он проделал и с тремя ножками. Несчастное создание упало на газету, откуда еще тщетно пыталось спастись бегством. Пару секунд Гарольд наблюдал за его беспомощными движениями, потом взял спичечный коробок и вынул из него спичку. Вспыхнуло оранжевое пламя, и запах серы тут же проник в ноздри. Мальчик наклонился и стал держать спичку в дюйме от долгоножки — трепыхание насекомого стало еще более неистовым. Гарольд поджег еще одну ножку, наблюдая, как длинная и тонкая конечность на глазах сокращается наподобие скручивающегося горящего волоса. Насекомое перевернулось на спинку, отчаянно суча двумя оставшимися ножками и неистово дергая крошечной головкой. Гарольд спалил еще одну конечность, прижал догорающую спичку к крошечному животику. Послышалось слабее шипение, головка несчастного создания и оставшаяся ножка задвигались с невообразимой скоростью.

Мучитель поспешно зажег еще одну спичку. Эту он держал прямо над насекомым, хихикая при виде того, как судорожно подергиваются крошечные культи, когда он приближает к ним пламя. Наконец он бросил спичку на комара, с улыбкой наблюдая за его кремацией. Желтое пламя стремительно пожирало крохотное тельце. В воздух поднялась струйка серого дыма. Когда спичка догорела, Гарольд взял другую и ткнул ею в почерневшие останки.

Необыкновенно возбужденный, он засунул руку в банку и выудил еще одного комара. Этого он держал за крылышки, а снизу водил горящей спичкой, пока не спалил ему ножки. Потом оборвал крылышки, чтобы насекомое не улетело, и бросил его на газету. Следующей спичкой он завершил процесс сожжения.

Для последней долгоножки он приготовил нечто необычное.

Взял пригоршню спичек и с величайшей осторожностью, терпением принялся укладывать их друг на друга, строя нечто вроде колодца. Внутрь воздвигнутого сооружения он бросил последнее насекомое, предварительно оборвав ему крылья. Затем положил сверху еще три спички. В общий погребальный костер пошло двадцать пять миниатюрных поленьев, и Гарольд, откинувшись назад, какое-то время любовался трудом своих рук. Было видно, как насекомое тщетно пытается выбраться наружу, просовывая свои длинные ножки в щели между спичками-поленьями.

В коробке еще оставалось с полдюжины спичек, и Гарольд зажег одну из них, с секунду понаблюдал за разгоравшимся пламенем, а затем поднес его к головке спички, лежавшей в основании импровизированной поленницы.

Огонь с шипением перекинулся на следующую спичечную головку, пошла цепная реакция. Маленькую конструкцию охватило желто-белое пламя, и Гарольд широко осклабился.

Он ухмылялся до тех пор, пока пламя подожженного им сооружения не перекинулось на лежавшую под ним газету.

Языки его весело пожирали сухую бумагу. Внезапно Гарольда охватила паника, и он выхватил загоревшуюся газету из-под устроенного им погребального костра, разбросав в разные стороны пылающие остатки своей конструкции. Горящие спички разлетелись по всей комнате. Одна из них упала возле кипы «Ньюс кроникл», и тотчас вспыхнул край сухой, как порох, газеты. Пламя разгоралось. Комната наполнялась запахом горящей бумаги и дымом.

Другая спичка угодила прямо в кроватку Гордона. Нейлоновое одеяльце немедленно вспыхнуло, как только яркие языки пламени добрались до ватной подбивки.

Гордон проснулся и закричал: пламя коснулось его кожи.

Несколько долгих секунд старший брат стоял как завороженный, не зная, что предпринять. Он шагнул было к кроватке, но отшатнулся с вытаращенными от ужаса глазами. На малыше уже горела распашонка, он вопил, пытаясь выбраться из всепожирающего адского пламени. Кожа на его ручках и ножках на глазах становилась ярко-пурпурной.

Гарольд открыл рот, чтобы закричать, но не смог издать ни звука. Кипа газет рядом с детской кроваткой полыхала с ужасающей силой, языки пламени достигали уже трех футов в высоту. Огонь охватил всю комнату. Постель Гарольда пылала, превратившись в бесформенную груду. Тяжелый, удушливый дым заполнял легкие, и, когда обрывок горящих обоев упал ему на руку, Гарольд наконец обрел способность кричать.

Клочок обоев на бесконечно долгие секунды прилип к руке, опалив плоть. Он смахнул бумагу и увидел, что кожа покраснела, покрылась волдырями. В голове все поплыло, и Гарольд, почувствовав, что теряет сознание, еще успел увидеть, что детская кроватка исчезла в дыму. Он ринулся к двери.

Крики разбудили мать, и Гарольд столкнулся с ней в коридоре. Дым валил из детской, она уже видела пляшущие языки пламени, но, все еще не веря своим глазам, в ужасе трясла головой. Оттолкнув Гарольда, бросилась в комнату, в это огненное пекло. Пламя тут же опалило ей кожу, одежда на ней вспыхнула. Держась от матери подальше, Гарольд следовал за ней. Он видел, как она пробралась к кроватке и попыталась вынуть оттуда то, что еще недавно было ее ребенком... От Гордона остался лишь обуглившийся скелет. Одна рука выгорела до локтя. Из открытого рта вылезал почерневший, распухший язык. Всю плоть словно содрали с мальчика раскаленными щипцами. Под обуглившимся мясом белели кости.

Мать зашлась криком и прижала к себе то, что осталось от его брата. Ее собственные волосы горели, и комната наполнилась невыносимым зловонным запахом. Она повернула к Гарольду перекошенное страданием лицо и что-то прокричала, но из-за рева пламени он не расслышал слов. Когда Гарольд кинулся к двери, чтобы открыть ее, прямо перед ним взметнулся мощный язык пламени. Мальчик завизжал, почувствовав, как огонь с одной стороны опалил ему лицо. Кожа немедленно покрылась волдырями, которые тут же лопались. Огонь сдирал кожу со щеки, подбородка, и рубцы моментально твердели: казалось, кто-то ткнул ему в лицо пылающим факелом. Он ощущал, как что-то сочится по обожженной щеке. Левый глаз вылез из глазницы и, казалось, взорвался от невыносимого жара. Из лопнувших сосудов хлынула кровь, мгновенно спекаясь в свирепом пламени. Гарольд прижал руку к лицу и почувствовал, что теряет сознание, но боль не дала ему отключиться, и мальчику удалось прорваться к двери спальни. Волосяной покров на руках обгорел, а вздувшиеся вены под опаленной кожей, казалось, вот-вот лопнут. Он обернулся, чтобы взглянуть на мать. Стоя на четвереньках, она пыталась подползти к нему. От ее покрытого волдырями тела отваливались куски, обнажая кости. Волосы у нее сгорели. Указывая на него пальцем, она еще нашла в себе силы, чтобы провизжать:

— Это ты виноват!

Рядом с ней валялся пустой спичечный коробок. Невыносимый смрад заполнил всю комнату. Дым валил в открытое окно, и соседи выбежали на улицу, чтобы посмотреть, что происходит. Вызвали пожарных.

Гарольд продолжал метаться в огне, визжа от боли, когда языки пламени касались его обгоревшего лица. Кое-как еще спасаясь от них, он сумел наконец выбраться в коридор и прижался там к стене, в надежде сбить огонь с горевшей на нем одежды, но, споткнувшись, тяжело повалился на пол.

Внизу уже кто-то пытался вышибить дверь.

Гарольд осмотрелся.

Сквозь неясную пелену он видел мать — темнеющее видение, словно вышедшее из пламени ада. Она протягивала к нему руки, кожа ее напоминала рассыпающийся пергамент.

Когда она открыла было рот, из него вырвались, словно пар в морозный день, клубы дыма. Глаз у нее уже не было — две черные ямы зияли на кровоточащем изуродованном лице. Сквозь обуглившуюся кожу были видны суставы кости, огромные волдыри, увеличившись до невероятных размеров, тут же лопались. Череп венчали пляшущие огненные змеи, делая ее похожей на Медузу Горгону.

Она еще стояла, покачиваясь, но, когда выломали входную дверь, рухнула в бушующее пламя.

* * *

— Мистер Пирс!

Все поглотила тьма. Он ощущал, как его сотрясает дрожь.

— Мистер Пирс!..

На этот раз голос был более настойчивым.

Откуда-то поблизости доносились крики, резавшие слух. И тут же:

— Гарольд, да проснитесь же!

До него дошло наконец, что вопли издает он сам. Гарольд тут же открыл свой единственный глаз и сел, судорожно глотая воздух. По телу струился пот. Осмотревшись, он остекленелым взглядом уставился на женщину.

— Гарольд, с вами все в порядке? — спросила та, что будила его.

Сделав глубокий вдох, он потер свой глаз. Его руки безумно тряслись, словно у наркомана. Но в конце концов дыхание стало ровным, а сердце забилось в обычном ритме. Гарольд посмотрел на женщину, ее форменную бело-голубую одежду, на маленький треугольный головной убор, непонятно как державшийся на макушке. Окончательно придя в себя, понял, где он и что с ним, и на его лице появилась робкая улыбка.

— Мне приснился сон, — сказал он извиняющимся тоном.

Женщина с улыбкой кивнула:

— Знаю. Но вы перепугали всех нас до смерти.

Он еще раз извинился и вытер лоб тыльной стороной ладони. Его взгляд упал на двух врачей-интернов в коричневом, стоявших по другую сторону кровати. В одном из них он узнал Пата Лиэри, огромного ирландца со шрамом над правым глазом.

— Вы в порядке, Гарольд? — спросил он.

Тот кивнул и пересел на край своей кровати. Пижамная куртка промокла от пота, на спине от воротника до поясницы расплылось темное пятно. Он стянул с себя пижаму и принялся рыться в шкафчике с одеждой.

Медперсонал удалился. Интерны двинулись к двери, находящейся в дальнем конце палаты. Медсестра Битон засеменила к соседней с Гарольдом койке, намереваясь разбудить спавшего на ней человека. Это был пожилой мужчина, совершенно лысый. Кожа на его лице чем-то напоминала складки плохо подогнанного пиджака. Именно такие ассоциации всегда вызывало у Гарольда лицо соседа. Теперь он наблюдал за тем, как сестра Битон разбудила спящего и вынула из пластиковой коробочки две красные таблетки. Пока лысый мужчина запивал их, она поддерживала его, промокая стекавшую по подбородку воду, которую он расплескал, пронеся стакан мимо непослушного рта. Гарольд слышал, как сестра спросила, проглочены ли таблетки, и мужчина медленно кивнул. Сестра осторожно уложила его в постель и пошла к другим больным.

К этому времени Гарольд уже оделся. Из своего шкафчика достал небольшой футляр из искусственной кожи с бритвенным прибором и пошел в туалетную комнату, расположенную в конце коридора. Здесь как обычно пахло жидкостью для дезинфекции, но он уже давно привык к этому запаху.

Гарольд Пирс являлся пациентом игзэмской психиатрической больницы с тысяча девятьсот сорок шестого года. Если не считать первых четырнадцати лет его жизни, заведение было единственным домом Гарольда. В нем сосредоточился весь мир, и за все это время здесь мало что изменилось. Он был свидетелем смены поколений как среди персонала, так и среди пациентов, и теперь стал такой же принадлежностью больницы, как окрашенные в желтое стены.

Гарольд вошел в туалет и направился к облюбованному им когда-то умывальнику, наполнил раковину водой и плеснул ею в лицо, одновременно нащупывая полотенце. Медленно распрямившись, он поглядел на свое отражение в зеркале и прерывисто втянул в себя воздух.

Даже по прошествии стольких лет вид собственного обезображенного жуткими шрамами лица вызывал в нем отвращение. Оно напоминало ярко-красное лоскутное одеяло, сплошь покрытое рубцами и отметинами от ожогов. Бровь над левым глазом отсутствовала, как и сам глаз. На его месте тускло поблескивало искусственное глазное яблоко. Левое ухо было изуродовано и, если не считать мочки, не намного превосходило размером ушное отверстие. Один угол рта приподнялся таким образом, что губа изогнулась в какой-то непристойной ухмылке. Темный нарост, бывший когда-то большой родинкой, красовался на левой скуле и выступал наподобие шишковатого обрубка обуглившейся ветки. Левая ноздря непомерно расширилась. Немногие оставшиеся волосы на левой стороне головы были тонкими, бесцветными и резко контрастировали с густыми черными прядями, покрывавшими остальную часть черепа.

В сущности, правая сторона лица оставалась неповрежденной, если не считать небольшого шрама на лбу. В основном пострадала левая половина.

Гарольд вынул электробритву и быстро прошелся ею по правой щеке и подбородку. Слева щетина не росла.

Он обернулся, чтобы посмотреть на двух интернов, извлекавших пациента из кресла-каталки и препровождавших его в туалет. Старик был полностью парализован. Одному из интернов предстояла малоприятная работенка — подтереть несчастного, когда он справится с нуждой. Старику перевалило за восемьдесят, и он страдал еще старческим слабоумием — наиболее распространенным недугом обитателей заведения.

Пациент лет тридцати, которого Гарольд знал под именем Джон, с энтузиазмом мыл тряпкой пол в туалете, расплескивая повсюду воду.

— Аккуратнее, Джон, — сказал Фил Кут, пытаясь умерить его пыл. — Ты нас всех утопишь.

Джон разразился гортанным смехом и снова со всего размаха погрузил тряпку в ведро, исторгнув оттуда целый фонтан грязной воды. Кут, старший медбрат палаты, с улыбкой покачал головой, наблюдая за тем, как его пациент весело шлепает по залитому водой плиточному полу.

— Как вы себя чувствуете сегодня утром, Гарольд? — спросил Кут, подходя ближе.

— Отлично, мистер Кут, спасибо.

Медбрат помедлил.

— Вас что-то беспокоило ночью?

Гарольд выглядел озадаченным.

— Ваш сон... — напомнил Кут.

— Ax да, это... — Гарольд слегка улыбнулся и поднял руку, чтобы привычно прикрыть изуродованную часть лица, но Кут перехватил ее и мягко отвел в сторону.

— Все тот же кошмар?

Гарольд кивнул.

— Вам ведь уже не дают лекарства? — спросил медбрат.

— Нет, мистер Кут.

— И вам уже давно не снился этот сон, правда?

— Да. И я не знаю, почему он приснился снова. Извините.

Кут улыбнулся:

— Не надо извиняться, Гарольд. Возможно, причина отчасти в одной лишь мысли о том, что вас выписывают после столь долгого пребывания здесь. — Он похлопал Гарольда по плечу. — Как только выйдете отсюда, все будет хорошо. Вы устроитесь на работу и совсем забудете наше местечко. — Он широким жестом обвел интерьер и задумчиво продолжал: — Сказать по правде, я не огорчусь, когда мы все уберемся отсюда. Дом рушится прямо на глазах — слишком уж стал старый.

— И куда же вы отправитесь? — поинтересовался Гарольд.

— Через пару недель персонал и пациенты переедут в новую больницу в другой части Игзэма.

Гарольд с отсутствующим видом кивнул и опустил глаза. Он почувствовал, как Кут еще раз дотронулся до его плеча и пошел дальше.

Напоследок еще раз посмотревшись в зеркало, он вынул пробку из раковины и стал наблюдать, как вода, закрутившись воронкой, исчезает в стоке. Его всегда почему-то зачаровывал этот процесс.

Возвратившись к своей койке, Гарольд спрятал бритву и ладонями разгладил складки на брюках. Посмотрев в ближайшее окно, он принялся изучать окрестности. Ветер, дувший всю ночь, утих, и листья, сорванные им с деревьев, теперь недвижимо покоились на газонах. Несколько пациентов уже трудились, сгребая их большими граблями. Рядом наблюдали два интерна и курили.

К одному врачу подошли три сестры и стали что-то оживленно обсуждать. Гарольд видел, как они расхохотались, а потом врач поцеловал одну из них в щеку. Тут они опять засмеялись. В последние дни Гарольд редко слышал смех. Почти с завистью он наблюдал за этой небольшой компанией, потом отвернулся от окна и принялся заправлять постель.

Наконец, убедившись, что все в порядке, он побрел к лестнице, которая вела вниз, в отделение трудовой терапии.

* * *

Двое пациентов уже сидели там за работой, когда Гарольд вошел в просторную комнату, втянул носом воздух, наслаждаясь запахом масляной краски. Его собственный мольберт стоял у одного из затянутых сеткой окон, и, пересекая комнату, он пошел прямо к нему, на ходу изучая холст, который с таким упоением расписывал последние три недели. Картина представляла собой серию ярких цветных мазков, преимущественно красных и желтых. Что это означало, никто не знал, даже сам художник. Из деревянного шкафчика рядом с мольбертом он быстро достал кисть, краски и принялся за работу.

Перед тем как нанести на холст первый яркий мазок, Гарольд внимательно поглядел на свое творение. И словно что-то увидел за этими вспышками красного и желтого цветов, что-то, пробудившее в нем воспоминания. Его кисть немного помедлила над палитрой, на которую он выдавил оранжевую краску.

Пламя...

Он судорожно сглотнул. Да, это похоже на языки пламени. Воспоминания о давнем кошмаре вновь нахлынули на него, и Гарольд отступил от холста, будто обнаружил на нем что-то отвратительное и непристойное. Возможно, подсознательно он изображал красками ту кошмарную ночь, которая постоянно являлась ему во сне все эти долгие годы. Было ли это наказанием? Навечно запечатлеть на холсте собственное преступление?.. Он наклонил голову и свободной рукой коснулся изуродованной стороны лица. Одинокая слеза блеснула в уголке глаза и стекла по уцелевшей щеке. Гарольд сердито смахнул ее, поднял глаза и снова стал внимательно изучать холст. Яркие цвета и в самом деле напоминали пламя.

Он слегка коснулся кистью оранжевой краски и сделал несколько пробных мазков. Рука почему-то дрожала, но он переборол себя, размышляя над тем, что за последние недели ему ни разу не пришло в голову отождествить свою картину с танцем огня. Пережитый ли ночной кошмар подсказал ему это? Ожившие ли воспоминания, которые, как ему казалось, удалось навсегда упрятать в потаенных уголках измученного сознания? Как ни пытался Гарольд, но у него не было сил забыть ту ужасную ночь сорок шестого года. И если бы только шрамы напоминали о ней!..

От запястья до локтя тянулись длинные отметины — следы фатальной попытки покончить жизнь самоубийством. Теперь рубцы почти исчезли, но, бывало, иной раз он садился и смотрел на них, вспоминая тот день, когда нанес себе порезы, надеясь хотя бы в смерти обрести желанное забвение — абсолютную темноту, которая избавила бы его от чувства вины, пожиравшего его душу, как голодная крыса. Тогда он заперся в туалете и осколком стекла исполосовал себе руки: сильным ударом разбил окно туалета и начал водить предплечьями по обломкам стекла, торчащим из рамы, до тех пор, пока его худые руки не превратились в кровавое месиво. Кровь лилась на ноги, и Гарольд помнил странное чувство безмятежности, охватившее его при виде ран, из которых не прекращался яркий красный поток. Боль была мучительной, но не такой страшной, как огонь. Огонь... Только о нем он и думал, стоя там и разрезая острым стеклом превратившиеся в кровоточащие лохмотья руки.

Два интерна выбили тогда дверь и добрались до Пирса. Они вытащили его, и, пока один из них накладывал на руки жгуты, Гарольд бормотал:

— Простите, простите...

Они пытались успокоить его, но он уже проваливался в беспамятство. Им было невдомек, что слова, произносимые им, предназначались не для живых, а для мертвых — брата и матери.

Теперь Гарольд, опустив глаза, стоял в комнате трудовой терапии с кистью в руке. В голове беспорядочно толпились мысли.

Он научился жить с чувством вины в душе, сознавая, что бремя сие ему придется нести всегда, и смирился с этим. Он был ответственен за смерть брата. Ничего тут не поделаешь: кошмар будет преследовать его всю жизнь. Он не сможет ни искупить эту вину, ни, увы, получить прощение. Чувство вины росло и отравляло жизнь, как злокачественная опухоль, порождая сны, похожие на выделения из созревших фурункулов.

— Доброе утро, Гарольд!

Он вздрогнул и быстро обернулся, едва не выронив палитру. Рядом стояла трудотерапевт Дженни Кларк и рассматривала его холст.

— Как будет называться картина, Гарольд? — поинтересовалась она.

— Мне кажется, это напоминает огонь, — ответил он. — Разве вы не видите языки пламени? — Гарольд взглянул ей прямо в лицо, а она пыталась смотреть в его единственный уцелевший глаз, избегая даже невзначай взглядывать на изуродованную кожу. Какое-то время она выдерживала его немой вопрос, потом снова перевела глаза на холст. И легко улыбнулась.

— Да, это действительно похоже на огонь, — мягко согласилась она.

Так они долго стояли молча, вдыхая крепкий запах масляной краски, пока Гарольд не заговорил снова.

— Мисс Кларк, вы когда-нибудь совершали проступки, за которые вам было стыдно?

Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба и застал ее врасплох. Она судорожно сглотнула и едва заметно нахмурилась.

— Полагаю, да, Гарольд. А почему вы спросили?

— Эта картина, — объяснил он, — нечто вроде наказания для меня. Напоминание о том, что я сделал с братом, мисс Кларк. Думаю, именно это я пытаюсь изобразить.

Дженни вздохнула. И только она собралась было что-то сказать, как Гарольд пояснил:

— Наверное, таким образом я прошу прощения. Прощения за то, что совершил.

Некоторое время она молчала, пытаясь перехватить его взгляд. Ее глаза блуждали по его лицу.

Вдруг Гарольд с неожиданным облегчением заявил:

— Я назову эту картину «Огонь». Просто «Огонь».

Появились новые пациенты, и Дженни оставила Гарольда наедине с его «шедевром», поспешив на помощь к другим. Вскоре комната заполнилась гулом голосов. Кто-то уронил палитру, но Гарольд не обращал внимания на весь этот шум и продолжал трудиться над картиной. В конце концов, решив, что работа завершена. Пирс выдавил из алого тюбика на палитру немного густой краски. Взяв ее на кисть, он жирными буквами вывел сверху одно слово:

ОГОНЬ

Глава 2

Обширные поля окружали дорогу из Игзэма в более крупный город Корнфорд, находившийся милях в двенадцати от него. Земля принадлежала фермам, разбросанным в окрестностях, но довольно обширные ее пространства представляли собой неухоженные, пустующие участки, буйно поросшие сорняками.

Дорога, обычно оживленная в эти ранние утренние часы, когда над полями медленно рассеивался туман, казалась на удивление пустынной, лишенной привычной транспортной сутолоки. А потому «фиату-панде» встретились лишь три машины, одной из них был большой грузовик для перевозки овощей.

Констебль Билл Хиггинс до отказа вдавил педаль тормоза и прижал «панду» к обочине, заехав на пешеходную дорожку, идущую параллельно шоссе, покрытому гудроном. Грузовик промчался мимо, прицеп грохотал, его мотало из стороны в сторону, и Хиггинс смотрел ему вслед в зеркало заднего вида в предчувствии того, что содержимое прицепа вот-вот начнет вываливаться на дорогу. Констебль вывел машину на проезжую часть и поехал дальше.

Рядом с ним на сиденье устроился его начальник и смотрел в ветровое стекло на проносившиеся мимо деревья. Прохладный воздух проникал через опущенное стекло и хоть немного освежал спертый воздух кабины. Обогреватель «панды» работал не переставая, его заклинило на максимуме, и салон машины стал напоминать сауну на колесах.

Инспектор Лу Рэндол нащупал в кармане пачку сигарет «Ротманс» и, вытащив одну, закурил, но тут же закашлялся и замахал перед собой рукой, ибо сквозь сигаретный дым до него дошел сильный запах навозных испарений.

— Почему это сельская местность всегда пахнет дерьмохранилищем? — спросил он, фыркнув с отвращением.

— Просто вы терпеть не можете свежего воздуха, шеф, — осклабился водитель.

— Я бы не назвал это свежим воздухом.

Рэндол родился и жил в Лондоне, привык к нагромождению домов, толпам людей и за городом чувствовал себя удивительно незащищенным, будто свет и пространство были чужды его натуре. Не считая каникул в пору отрочества, он никогда не покидал столицу больше чем на две недели. В детстве родители всегда брали его с собой на озера. И до чего же возненавидел он воду! Обширные озерные пространства всегда навевали на него мысли о муках Христовых, хоть он и был хорошим пловцом.

Странная, тягостная тишина всегда тревожила его. Вот и теперь вечное одиночество бесконечных полей снова пробудило в нем то юношеское беспокойство.

Тридцатишестилетний Рэндол был крепко сбитым мужчиной с хорошо развитой мускулатурой. Три или четыре раза в неделю он тренировался для поддержания формы. Правда, в Игзэме ему не так уж часто приходилось демонстрировать свою физическую подготовку. Вот уже год и четыре месяца он возглавлял местное отделение полиции с небольшим штатом, и за это время, если не считать пары случаев изнасилований, ничего серьезного здесь не произошло.

Констебль откинулся на спинку сиденья, горячий пластик которого тут же прилип к мокрой спине, и, попыхивая сигаретой, изучал своими голубыми глазами бесконечные просторы полей. Проведя рукой по каштановым волосам, он глубоко вздохнул.

Часы на приборной панели показывали девять минут девятого, и Рэндол зевнул. Прошлой ночью он плохо спал, и теперь веки его слипались. Сделав последнюю затяжку, инспектор швырнул окурок в окно и, недовольно ворча, потянулся. Протянув руку назад, взял с заднего сиденья папку и раскрыл ее. Тут лежал рапорт с приколотым к нему листком бумаги, на котором стояла подпись следователя графства. Рэндол снова зевнул и пробежал глазами машинописные листы доклада, который нынешним утром просматривал уже шестой раз.

— "Пол Харви, — прочел он вслух. — Двадцать девять лет. Содержится в корнфордской тюрьме особою режима с июня тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Ранее к заключению не приговаривался". — Он закрыл папку и возбужденно забарабанил по ней пальцами. — За два убийства приговорен к пожизненному заключению.

— Я помню, как мы его брали, — сказал Хиггинс, и его обычно румяное лицо слегка побледнело. — Мы вчетвером с трудом скрутили этого ублюдка, чтобы надеть на него наручники. Кровожадный маньяк!

Рэндол поднял бровь.

— Ваше мнение не расходится с тем, что говорится в рапортах. Должно быть, для такого местечка, как Игзэм, это явилось настоящим потрясением.

— Так оно и было, — подтвердил Хиггинс.

— Убийства не связаны между собой. Мотивы не установлены, — рассуждал инспектор.

— Что конкретно он сделал с ними? — спросил Хиггинс. — Мы так до конца и не поняли.

Рэндол снова открыл папку.

— "Обе жертвы были расчленены, — читал он. — От них осталось так мало, что идентификация оказалась практически невозможной". Этот ваш Харви обожал свой старый разделочный нож, — сардонически добавил он. — Большую часть расчлененных тел так и не нашли.

— О Господи! — пробормотал Хиггинс.

— И теперь он снова на свободе, — без всякого выражения в голосе произнес Рэндол. — Сбежал сегодня в пять утра.

Оба мужчины в молчании продолжали свой путь. Хиггинс свернул с главного шоссе на более узкую боковую дорогу, по обеим сторонам которой росли деревья. Через ветровое стекло им были видны очертания мрачного здания корнфордской тюрьмы. Выстроенная когда-то из добротного красного кирпича, она потеряла свой первозданный цвет и вид под разрушительным воздействием времени. Тюрьму окружала высокая, под стать ей, вся в выбоинах и отметинах стена, увенчанная рядами железных шипов и колючей проволоки. Констебль остановил «панду» перед огромными, выкрашенными в черную краску воротами, преградившими им путь.

Рэндол поправил галстук и ругнулся, когда одна из пуговиц на его рубашке отлетела. Хиггинс ухмыльнулся:

— Жена бы вам пришила...

Улыбка и незаконченная фраза повисли в воздухе, и констебль покраснел под взглядом Рэндола.

— Извините, шеф, — мягко сказал он.

Рэндол отыскал пуговицу, сунул ее в карман и, выбираясь из машины, произнес:

— Не знаю, как долго я там пробуду.

Хиггинс кивнул и посмотрел вслед своему начальнику, идущему по асфальту к гигантским темным воротам. Он поравнялся с ними и прошел мимо голубой вывески. На ней большими белыми буквами значилось:

ТЮРЬМА ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА КОРНФОРД

У ворот стояла старая «мини» с прогнившими крыльями и облупившейся краской, обнажавшей ржавчину. Металл цвета засохшей крови и отставшая краска — все это вместе напоминало инспектору содранные струпья.

Он дошел до ворот и постучал в расположенную справа небольшую дверь. Через пару секунд отворилось окошечко: в нем появилось чье-то лицо.

Рэндол показал свое удостоверение, и окошечко захлопнулось. Секунду спустя открылась дверь, и полицейский вошел внутрь, очутившись в тюремном дворе. Одетый в форму охранник показал ему главный вход в здание, и Рэндол зашагал по просторному двору, покрытому влажным асфальтом.

Слева от себя он заметил группу заключенных в одинаковых синих робах, слонявшихся без дела. Рядом с ними о чем-то болтали два охранника. Одна или две головы повернулись вслед инспектору, наблюдая за тем, как он идет к огромному главному корпусу, окутанному, словно призрачным саваном, все еще не рассеявшимся серым утренним туманом.

Кабинет начальника тюрьмы также поражал своими размерами — не менее тридцати футов в длину и около двадцати в ширину. В центре стоял огромный дубовый стол овальной формы с полированной столешницей — вещь явно антикварная. Стол окружали девять стульев, и, подавив улыбку, Рэндол подумал о короле Артуре и его рыцарях. Мысль, впрочем, была мимолетной.

Выкрашенные некогда небесно-голубой краской стены посерели под многолетним слоем пыли, равно как и все, к чему ранее прикасалась в тюрьме кисть маляра. На высоком потолке крепились три длинных ряда флюоресцентных ламп — единственная уступка прогрессу. Остальная же обстановка кабинета не менялась как минимум лет сорок. Большие окна выходили на западное крыло тюрьмы. Сам кабинет отделялся от тюремных камер высокой каменной стеной и большим участком хорошо ухоженного газона. Устилавший пол ковер оказался настолько вытертым, что нисколько не заглушил шагов Рэндола, когда тот направился к столу в дальнем углу. Начальник тюрьмы Джордж Стоукс поднялся, чтобы поздороваться с вошедшим.

Мужчины представились друг другу. На столе Стоукса стояла табличка — молчаливое официальное подтверждение того, что он действительно является начальником тюрьмы. Стоуксу уже перевалило за шестьдесят, голова его почти побелела, как и пучки волос, торчавших из широких ноздрей. Тем не менее рукопожатие оказалось крепким. Правда, при своем высоком росте он выглядел несколько неуклюжим. На нем была коричневая двойка, но брюки следовало бы удлинить по меньшей мере на дюйм. Внешне начальник чем-то напомнил Рэндолу насекомое.

Стоукс представил еще одного присутствующего в кабинете — доктора Кевина Хэйеса. Тот являлся психиатром Харви, вернее, был им до побега заключенного. Невысокий нервный человек лет пятидесяти, он все время ковырял в ухе тупым концом булавки.

— Вероятно, вы задаетесь вопросом, почему я попросил вас приехать, Рэндол? — спросил Стоукс.

— Честно говоря, мне этот вопрос приходил в голову, — признался инспектор.

— У нас есть основания полагать, что Харви возвратится в Игзэм, — сообщил Стоукс. — Мы сочли необходимым предупредить вас. — Пожилой мужчина ухватил себя за кончик носа. — И если мы сможем чем-либо помочь вам, скажите.

— Во-первых, я хотел бы знать, почему он подвергался психиатрическому лечению, — начал инспектор. — В данном мне на ознакомление материале я нигде не обнаружил упоминания о психическом расстройстве.

— Последние полгода, — заговорил Хэйес, — Харви был очень замкнут, подавлен. Он всегда-то слыл одиночкой, а тут с каждым днем становился все более враждебным к другим заключенным. Постоянно лез в драку.

— Большую часть времени мы и продержали его в одиночке, — вставил Стоукс. — Исключительно ради безопасности других.

— И насколько же, по-вашему, он опасен? — поинтересовался Рэндол.

Хэйес задумчиво потер подбородок.

— Трудно сказать, — произнес он уклончиво.

— Может он взяться за старое, как вы думаете? — настаивал Рэндол. — Будет ли он убивать?

Психиатр быстро переглянулся со Стоуксом, посмотрел на Рэндола и неохотно признался:

— Не исключено.

— И вообще, как это ему, черт возьми, удалось отсюда выбраться? — спросил Рэндол с особым нажимом.

— А вот это, Рэндол, не ваше дело, — огрызнулся Стоукс. — Теперь главное — снова поймать его. Именно в этом и заключается ваша работа, которую следует выполнить. — Мужчины скрестили взгляды, и инспектор увидел гнев в глазах старика. Побег подмочил его репутацию, что могло, по мнению Рэндола, стоить ему места. Понятно, у Стоукса были причины для гнева. И еще в его глазах читался страх.

Рэндолу ничего не оставалось, как откланяться.

* * *

По дороге в Игзэм инспектор почти не разговаривал, и в голове его вертелись многочисленные вопросы. Один особенно донимал: где и когда может объявиться этот Пол Харви?

Глава 3

Пол Харви споткнулся и упал, больно ударившись о дерево. Некоторое время он лежал на мокром мху, с болью вдыхая воздух, который, казалось, прожигал легкие насквозь. Икры и бедра болели так, будто каждую ногу зажали в тиски и медленно закручивали винт. Он ухватился за низко свисающую ветку и попытался с ее помощью подняться. Часто дыша, как гончая, Харви привалился к дереву и стал растирать бедра. Опухшим языком провел по растрескавшимся губам. Было такое ощущение, будто рот забит ватой. Постояв какое-то время неподвижно, он нетвердой походкой побрел по лесу.

Шатаясь, словно пьяный, он цеплялся за ветки и кусты, пытаясь сохранить равновесие. Харви не знал, как долго он бежал. Четыре, пять часов?.. Возможно, больше. Уверенности не было ни в чем, кроме ноющей боли в ногах и жжения в желудке. Ему надо достать еды — вот что теперь важно. От тюрьмы он, видно, ушел на добрых шесть миль. Беглец позволил себе улыбнуться и продолжал беспорядочное продвижение в глубь леса.

Над головой защебетала какая-то пташка, и Харви, захваченный врасплох неожиданным звуком, быстро огляделся по сторонам. Он замахнулся рукой, непонятно зачем пытаясь спугнуть птицу. Когда это не получилось, Харви попробовал крикнуть, но ни один звук так и не вырвался из его пересохшего горла. С опущенной головой он поковылял к следующему дереву, напряженно прислушиваясь к каждому шороху. Они, конечно, уже бросились за ним в погоню, но им не удастся его поймать. На этот раз нет.

Он снова напряг слух, но ничего не услышал — только непрекращающийся щебет птиц и...

Где-то поблизости треснула ветка, и беглец застыл, припав к стволу вяза и пытаясь слиться с ним воедино, чтобы быть незаметным.

Он увидел, как, продравшись через кусты, Маленький мальчик не старше двенадцати лет подобрал футбольный мяч. Со своей добычей он тем же путем вернулся назад, на поляну, где его ждали двое товарищей. Теперь Харви заметил и этих двоих. Он слегка расслабился и двинулся дальше с необычайным для человека его роста проворством. Его коротко остриженные черные волосы блестели, а зеленые глаза сверкали лихорадочным блеском из-под красных, опухших век. Пригибаясь, чтобы не заметили играющие дети, он подкрался к краю поляны. Трое мальчиков с азартом гоняли мяч. Чтобы за ними было удобнее следить, Харви раздвинул кусты. Когда он заметил, что дети прекратили игру и побежали к большому пластиковому пакету, лежавшему рядом с импровизированными воротами, его длинные пальцы судорожно задергались, а на лице появилось выражение замешательства.

Дети вынули сандвичи и принялись за еду.

Харви положил руку на желудок, который тут же отозвался громким урчанием.

Он наблюдал, как эти трое ели. Придет и его время. Придет. Он смотрел и ждал.

* * *

Грэм Фелпс запихнул в рот остатки сандвича с ветчиной и громко зачавкал.

— Давайте запьем! — махнул он рукой в сторону одного из двух термосов.

Колин Фалтон услужливо налил ему в чашечку горячего шоколада. Грэм отхлебнул и обжег язык.

— Мать его так! — Грэм с шумом втянул в себя воздух. — Горячий!

Колин и его младший брат Майлс захихикали. Грэму уже было не до смеха.

— Какого хрена вы развеселились? — со злостью спросил он.

Грэм часто ругался, как его отец и старшие братья. Старший брат мальчика шесть месяцев провел в исправительном учреждении для несовершеннолетних, и Грэм боготворил его, как и своего отца. Обоим ничего не стоило, если возникал хоть малейший повод, ударить женщину по лицу. Это были грубые и жестокие люди. В голове Грэма сложилось простое уравнение, такое же элементарное и незатейливое, как и его ум: ругань и грубое отношение к женщинам — это мужественность.

Вот так просто.

Грэм снова накинулся на Майлса. Двенадцатилетний пацан, на три года моложе его и Колина, представлял собой идеальную мишень.

— Я спросил, какого хрена ты так веселишься? — настаивал Грэм.

— Ты обжег себе рот, — ответил Майлс. — Не надо быть такой свиньей.

— Отвали! — рявкнул Грэм, вскакивая на ноги и подгоняя мяч поближе к братьям. Он начал бить мячом по ногам Майлса. До братьев наконец дошло, что от них требовалось, они повскакали со своих мест и начали запихивать в пакет недоеденные сандвичи.

Пол Харви совершенно неподвижно лежал в кустах. Его судорожное дыхание почти успокоилось, перейдя в хриплую одышку. Он наблюдал за тремя мальчишками, гонявшими мяч, и по его лицу расползалась кривая ухмылка.

* * *

Грэм решил продемонстрировать свое умение забивать голы и ударил по воротам, однако порыв ветра подхватил мяч и отнес его далеко за них, в сторону деревьев. Грэм шлепнул себя по ляжкам и посмотрел на Майлса.

— Ну давай, дуй за этой хреновиной! — заорал он и посмотрел Майлсу вслед, пока тот тащился к деревьям.

Пол Харви следил за тем, как мальчик приближался к тому месту, где он лежал.

Майлс пробирался вперед по кустам, пока его не обступили деревья. Впервые за это утро он обратил внимание на то, как тихо было в подлеске. Его ноги беззвучно ступали по мшистому ковру. Мяч как сквозь землю провалился, наверняка залетел дальше обычного. Несмотря на яркий оранжевый цвет, он легко мог затеряться в этой мешанине зеленых и коричневых оттенков, из которых состоял этот небольшой лесок, и Майлс, чтобы лучше осмотреться, взобрался на упавшее дерево. У его ног крупный паук поймал в свою паутину муху, и какое-то время он завороженно наблюдал за тем, как мохнатый монстр пожирает свою жертву. Мальчик вздрогнул и двинулся дальше, по-прежнему шаря глазами по подлеску в поисках мяча. Он наступил на крапиву и вскрикнул от боли: обожгло голую ногу между носком и завернутой штаниной джинсов. Майлс потер ужаленное место и зашагал дальше. Где же этот чертов мяч?

Он остановился, уперев руки в бока, и напряженно вглядывался в лесные сумерки. Туман все еще стелился по низу подлеска и окутывал ноги, словно одеялом из сухого льда. На немногих оставшихся листьях мерцали капельки влаги, напоминающие Майлсу слезинки.

И вдруг его глаз что-то уловил.

Он улыбнулся. Это был мяч, улетевший почти на двадцать ярдов и застрявший в чахлых кустах. Майлс поспешил к нему, почувствовав вокруг себя неестественную тишину, будто кто-то накрыл его стеклянным колпаком. Он вздрогнул и бросился за мячом, чтобы как можно скорее вырвать его из цепких объятий кустов и мчаться обратно.

Рядом с ним что-то зашевелилось. Мяч спокойно лежал на мшистом ковре. Мальчик резко обернулся, его сердце почему-то бешено колотилось.

Неожиданно поднялся легкий ветерок, закручивая туман в тонкие спирали.

Майлс двинулся назад к открытому месту, прочь из душного подлеска. Он прижимал грязный мяч к груди, не обращая внимания на запачканный джемпер. От влажной древесины и мха исходил удушливый запах. Он был так же осязаем, как сотканное из клочьев тумана одеяло, окутывавшее его ноги.

Что-то холодное коснулось его руки. Он судорожно выдохнул, выронил мяч и приготовился бежать.

Это была ветка дерева.

Наклонившись за мячом, Майлс заметил, что у него дрожат руки. Он выпрямился, на лбу блестели капли пота. И в этот момент чья-то рука схватила его за плечо.

Он громко закричал, пытаясь вырваться, но рука держала его крепко, и в ушах отозвался хриплый смех.

— Ладно, смотри не наложи в штаны, — послышался знакомый голос, и Майлс наконец нашел в себе силы обернуться. Он увидел стоявшего Грэма Фелпса, который сжимал ему плечо.

— Просто хотел тебя попугать немножко. — Грэм снова рассмеялся, толкая Майлса перед собой по направлению к игровой площадке.

— Как бы тебе понравилось, если бы кто-то проделал такое с тобой? — жалобно протянул Майлс.

— Ой, да заткнись и давай мне мяч! — огрызнулся Грэм и вырвал его у Майлса. Вдруг из-за упавшего дерева прямо перед ними возникла гигантская фигура Пола Харви. Он вырос будто из-под земли. Мужчина возвышался над мальчиками, как башня. Его огромные руки были сжаты в кулаки, напоминавшие два окорока. Появившись из тумана словно привидение, он шагнул к ребятам, которые тут же с воплями кинулись наутек. Они рванули в разные стороны, бросив мяч, который несколько раз подпрыгнул, ударившись о землю. Они бежали, а позади несся Харви.

Дети ломились сквозь кусты, не обращая внимания на царапавшие их ветки и колючки. Вырвавшись на открытое пространство, они были похожи на двух перепуганных насмерть кроликов. Колин, уловив ужас, застывший в их глазах, не задавая лишних вопросов, бросился следом за ними.

Харви смотрел, как дети несутся по лужайке. Он подождал, пока они не скроются из виду, потом, еще раз чутко прислушавшись, осторожно вышел из-за деревьев, подошел к пластиковому пакету, сунул внутрь руку и, обнаружив сандвичи, тут же набил ими рот, а оставшиеся стал распихивать по карманам. Потом поднял один термос, наклонил его и обнаружил, что тот пуст. Взяв второй, он поболтал его и услышал плеск жидкости. Крошки непрожеванных сандвичей сыпались из его набитого до отказа рта.

За поляной виднелись пустыри, примыкавшие к окраинам Игзэма. Стараясь не растерять из карманов еду, Харви поплелся дальше.

Через двадцать минут его и след простыл.

Было пять минут одиннадцатого утра.

Глава 4

Игзэмская полиция занимала двухэтажное здание из красного кирпича, расположенное в центре города. Небольшой дом с трудом вмещал хоть и немногочисленный штат сотрудников полиции, в котором было девять мужчин и три женщины, не считая самого Рэндола.

В два часа пятьдесят шесть минут пополудни весь состав собрался в так называемой комнате отдыха. Сидячих мест не хватало, и пара констеблей стояла, привалившись к выкрашенным белой краской стенам. Внимание всех было приковано к инспектору, стоявшему в дальнем углу комнаты у доски, к которой он приколол несколько черно-белых фотографий. На стуле, поставленном перед Рэндолом, лежала еще пара дюжин.

— Пол Харви, — сказал инспектор, показывая на фотографии. — Запомните это лицо, поскольку мы обязаны поймать его, и как можно быстрее.

Инспектор зажег сигарету и глубоко затянулся.

— Игзэм — не очень-то маленький городишко, — продолжал он, — и в нем хватает мест, где может скрываться этот ублюдок. Если он уже сюда добрался. — Рэндол помедлил. — Или если сумеет добраться.

По комнате прокатился одобрительный смешок.

— Я хочу, чтобы вы тщательно прочесали весь город, проверили все нежилые дома и прочие места, порасспросили людей. Пусть каждый возьмет по фотографии. Но будьте очень осторожны с расспросами: если проговоритесь, что Харви возвращается в Игзэм, возникнет жуткая паника. Наша задача усложнится, коли каждые пять минут сюда будут звонить жаждущие узнать, поймали мы его или нет. — Констебль выпустил струйку дыма. — А если местная пресса начнет досаждать своими вопросами, пошлите их всех подальше. Эти бумагомаратели не могут даже толком написать о дешевой распродаже, чтобы не исказить факты. Так что нам не нужны сплетни о Харви, наводняющие первые полосы местных газетенок.

Столбик пепла упал на пол, и Рэндол втоптал его в ковер.

— Вопросы будут?

— У Харви есть семья, шеф? — спросил констебль Чарлтон.

— Была. Если это можно назвать семьей. Информация не совсем достоверная, но, кажется, он жил с отцом, который умер три года назад. О его матери никто ничего не знает. Преступления были совершены после кончины отца.

— Откуда вам известно, что он возвратится сюда? — на этот раз вопрос задал констебль Рид.

Рэндол передал разговор со Стоуксом и психиатром, выразив и свои собственные сомнения по поводу того, что убийца появится в Игзэме. Объяснение, похоже, удовлетворило Рида.

Наступила неловкая тишина, и Рэндол обвел глазами собравшихся.

— Еще вопросы?

Их больше не оказалось.

— Хорошо, — он взглянул на часы. — Осталось два часа светлого времени. Мы можем начинать.

Одетые в форму сотрудников полиции мужчины и женщины поднялись со своих мест, и каждый прошел мимо стоявшего у доски Рэндола, захватив по паре черно-белых фотографий. Сам инспектор, подождав, пока все разойдутся, направился в свой кабинет на втором этаже. Он прикурил еще одну сигарету и, сев за стол, включил настольную лампу, взглянув в окно. Небо сплошь было обложено тяжелыми грозовыми тучами, что ускоряло надвигавшиеся сумерки: бледное солнце, целый день пытавшееся пробиться сквозь облака, теперь окончательно скрылось за ними.

Рэндол держал перед собой фотографию Харви, изучая крупные черты лица преступника. Снимок был черно-белым и нечетким, но пронзительный взгляд, казалось, видел тебя насквозь. На правой щеке Харви Рэндол заметил два шрама — наверное, порезы от бутылочного стекла. Они были, по всей видимости, глубокими, и инспектор задумался над тем, как и когда получил их беглец. Он откинулся на спинку и положил снимок на стол. Дым от сигареты лениво плыл по воздуху, закручиваясь кольцами. Рэндол закрыл глаза.

За окном отчаянно завывал ветер.

Глава 5

Харви не помнил, сколько времени он бежал. Единственное, что он знал наверняка — так это то, что вначале было светло, а теперь окрестности окутывал почти непроницаемый покров тьмы. Знать бы, не блуждает ли он по кругу, снова и снова возвращаясь на собственный след... В темноте холмы и поля выглядели одинаковыми. Каждая нога беглеца, отягощенная комьями налипшей грязи, весила, по крайней мере, тонну. Сердце бешено колотилось в груди, в легких клокотало, будто кто-то настойчиво раздувал неисправные меха.

Оказавшись на вершине холма, он остановился и осмотрелся. Впереди внизу горели огни: тусклый свет уличных фонарей и более яркий — из окон домов. Если бы Пол Харви мог измерить расстояние, он догадался бы, что находится в двух милях от центра Игзэма. Огни города, мерцавшие во тьме, напоминали стайку светлячков. Он шумно вздохнул, ощутив во рту привкус горечи. Ему было холодно. Вокруг поблескивала мокрая трава, на которой играли пробивавшиеся сквозь тяжелые тучи лучи лунного света. Харви посмотрел на белое ночное светило и подмигнул, подняв руку, словно пытаясь смахнуть луну с неба, а когда попытка потерпела неудачу, решил продолжать свой бег.

Холм резко обрывался, и Харви, поскользнувшись на мокрой траве, скатился вниз. Ему показалось, что он пролежал неподвижно целую вечность, чувствуя, как сырость добирается до тела сквозь промокшую одежду. Беглец теперь просто лежал на спине, уставившись на белесую луну, и тяжело дышал. Каждый мускул его тела болел, но он знал, что останавливаться ему нельзя. Только не сейчас!.. Зарычав от боли, Пол заставил себя встать на ноги и заковылял дальше. Он почувствовал тяжесть сандвичей в карманах куртки, один или два были съедены еще днем, — вскоре после того, как он отобрал их у детей. Термос теперь наполовину был пуст и успел остыть. Но что делать, когда закончатся скудные запасы? Этот вопрос занимал его всю дорогу. Да, еда — это очень важно, укрытие — тоже. Ночь уже коснулась его своими ледяными пальцами, он нуждался в укрытии. И не только от превратностей погоды. Прежде всего — от полицейских. Они ищут его. Харви знал, что рано или поздно они придут, но надеялся, что это случится не раньше, чем через несколько дней. Определенно, им будет непросто найти его.

Луна вынырнула из облаков и вдруг осветила своим холодным белым сиянием несколько домов прямо перед Харви.

Тот замер на месте, даже дышать перестал.

Укрытие?..

Харви был уверен, что это ферма. Там...

Он сжал кулаки. Почему так трудно думать?

Один, два, три... Возможно, зданий было больше. Выстроенные по принципу каре, с большим открытым двором посередине: фермерский дом, амбар, загон для свиней, сарай. Харви пошел дальше, к главному входу дома. Шаря глазами по сторонам, он прислушивался к малейшему шороху. По дороге к двери ничего не произошло. Он переходил от окна к окну, пытаясь разглядеть сквозь заляпанные грязью стекла внутреннее убранство, но в этой кромешной тьме трудно было что-либо понять. Надо проникнуть в дом. Можно разбить окно. С его незаурядной силой дверь не представляла серьезного препятствия. А вдруг кто-нибудь пройдет мимо? Заметит, что дверь взломана, и сообразит: что-то здесь не так? Его обнаружат, и полицейские придут за ним. Кривая усмешка вновь тронула губы: Не такой уж он дурак. Развернувшись, он пошел обратно через двор, к амбару. Огромные деревянные ворота стояли распахнутые настежь, и Харви осторожно ступил в раскрывшую ему объятия тьму.

В амбаре пахло сыростью и гнилой соломой. Связки ее лежали в углу и на сеновале, к которому была приставлена рахитичного вида лестница. Огромный мужчина поставил здоровенную ступню на перекладину, испытывая ее прочность. Она застонала под тяжестью его тела, но выдержала, и он стал подниматься наверх.

На сеновале лежало около дюжины тюков соломы, деревянный пол устилал тонкий слой ее полуразложившихся остатков. Зловоние было почти невыносимым, но Харви, казалось, не замечал его. Через щели в крыше пробивался слабый лунный свет, неспособный рассеять черноту ночи. Шифер сплошь был усеян прорехами, и Харви старался держаться от них подальше, прячась под спасительным покровом темноты. Он привалился к одному из тюков соломы и сунул руки в карманы пальто за оставшимися сандвичами, которыми разжился минувшим утром. Он запихивал пищу в свой огромный рот и жадно глотал ее, пока еда не закончилась. Оставался еще термос. Набрав полный рот, ощутил, что содержимое уже остыло, и Харви сердито выплюнул питье, далеко отшвырнув пустой сосуд.

Он устал, хотелось спать, интуиция подсказывала ему, что это самое безопасное место для ночлега. Даже полицейские не найдут его здесь. Харви был уверен. Он вытянул ноги и зевнул.

Что-то холодное коснулось его правой руки, и от неожиданности он чуть не вскрикнул.

Оглядевшись по сторонам, Харви отполз в сторону и попытался разглядеть, на что наткнулась его рука. Он прислушался, но ничего не услышал, только стук собственного сердца. Постепенно он успокоился. Лунный свет, пробившись сквозь щели, упал на потревоженный Харви предмет, и Пол поднялся на ноги, не сводя с него взгляда.

Это был серп.

Засунутый в тюк соломы, он торчал теперь из прогнившей обвязки. Поржавевшее лезвие оставалось предательски острым. Харви ухватился за ручку и вытащил серп. Взвесил его на руке, осклабился и полоснул им по воздуху. Раздавшийся свист нарушил тишину амбара. Харви издал гортанный звук, радуясь находке, как ребенок новой игрушке. Он вытер деревянную ручку о штаны, ибо влага, казалось, пропитала дерево насквозь. В желудке громко заурчало, и сосущее чувство голода вновь напомнило о себе. Харви заскрежетал зубами и полоснул серпом по ближайшей связке соломы, срезав мощным движением изрядный пук. Другой рукой он потер живот и раздраженно заворчал.

Огромный мужчина повертел серп в руках, внимательно разглядывая лезвие. Провел по нему большим пальцем. Нажал чуть сильнее, чем следовало бы, и на месте пореза выступила капелька крови. Харви чертыхнулся и поднес палец ко рту. Зарычал. Острый! Его отец пользовался опасной бритвой; и иногда, ребенком, ему случалось наблюдать за тем, как тот бреется. Все остальное время бритва лежала в деревянном ящичке на полке в ванной комнате. Ремень для правки бритвы висел рядом. Харви хорошо помнил этот ремень, его запах. И этот пригорный запах маслянистой кожи он возненавидел.

Он помнил тот ремень и на ощупь. Перед его мысленным взором предстала картина далекого прошлого, и Харви почти физически ощутил боль... Маленький мальчик, избиваемый пьяным разъяренным отцом, хохотавшим всякий раз, когда он опускал ремень на бледное детское тело.

На бледное тело Харви.

Он снова взмахнул серпом, срезав пук соломы. Воспоминания детства навеки врезались в память — незаживающая, кровоточащая рана, которая вечно будет мучить его.

Он был единственным ребенком в семье, никогда не имевшим ни сестры, ни брата, которые разделили бы с ним его грустное бедное существование. Об этом позаботилась мать Элизабет. Из-за неправильного положения плода ее первые роды были долгими и мучительными, после чего она поклялась никогда больше не испытывать подобного. Ее страх вновь забеременеть был настолько силен, что она стала отказывать отцу Харви в любовных утехах. Но Ричард Харви не привык, чтобы ему отказывали. Вначале он искал утешения в бутылке, за три года превратившись из крупного, сильного мужчины в жалкое подобие человека. Когда он пил, казалось, не бутылка отдавала ему свое содержимое, а он переливал в нее свои жизненные силы.

Харви до сих пор помнил ту ночь, когда отец, как обычно, пьяный, пришел домой. Однако на этот раз он был настроен воинственно и требовал, чтобы Элизабет дала ему то, что принадлежало ему по праву. Юный Харви четырех лет от роду слышал, как они ссорятся за стеной. Слова перерастали в крики, а потом в такой визг, что он встал с постели и пошлепал на звуки воплей и проклятий. Харви толкнул дверь и увидел, как отец пытается повалить мать на постель, одной рукой грубо раздвигая ей ноги, а другой пытаясь ввести в нее свой вялый член. Элизабет кричала, а он бодал ее своим морщинистым лбом, пока не разбил ей нос. Забрызганные кровью, они извивались на кровати, как две змеи. Их движения были судорожными и беспорядочными.

Юный Харви повернулся, чтобы уйти, но отец зарычал на сына, заставив остаться. И тот вынужден был повиноваться.

Дрожа от беспомощности, мальчик в смущении наблюдал, как его мать дергается от боли под навалившимся на нее отцом, который наконец, достигнув оргазма, скатился с кровати, оставив Элизабет почти в бессознательном состоянии. Ричард Харви схватил сына за плечи, дыхнул ему в лицо перегаром, выругался и потащил в ванную, где бил ремнем для правки бритв до тех пор, пока тело ребенка не покрылось рубцами. При этом он кричал, что из-за него, щенка, между родителями не ладятся отношения: если бы он появился на свет без осложнений, все было бы по-другому.

На следующее утро мать ушла из дома.

Но для Пола Харви кошмар только начинался. Отец запил пуще прежнего. По ночам вытаскивал Пола из постели, кричал и проклинал его, обвиняя в том, что тот виновен в уходе матери.

И всегда это заканчивалось поркой ремнем.

Даже когда Пол подрос, ему приходилось мириться с яростью отца, так как это стало привычным для него образом жизни. Оскорбления, как физические, так и моральные, стали неотъемлемой частью его жизни, но он все равно остался с отцом в их маленьком домике в Игзэме, где жил годами как привык, потому что не знал ничего другого. У него не было ни друзей, ни родственников, к которым он мог бы пойти. Иногда рядом с ненавистью в нем вдруг шевелилось чувство, похожее на жалость к этому иссушенному алкоголем подобию человеческого существа, к его отцу. Возможно, Харви и в самом деле уверовал в то, что виноват в разрыве между родителями, и, скорее всего, решил, что действительно заслуживал наказания.

Три года назад умер отец, и мир Харви перевернулся. Остатки самоконтроля и смирения умерли в нем.

Вырвавшись на свободу из земного ада, в котором вырос, он оказался отрезанным от остального сурового мира, и не было у него ни единого человека, к кому бы он мог обратиться за утешением.

Харви не знал, как заводить друзей. Люди Игзэма его отвергли. Они относились к нему с едва скрываемым презрением, так как все знали, каков был Ричард Харви. А разве яблоко от яблоньки далеко падает?..

И Пол Харви страшно отомстил. Три года назад двоих убил. Они даже Не делали попытки заговорить с ним, но он чувствовал, по глазам видел их отвращение к нему. И убил. Его упрятали за решетку... Но теперь все изменилось. Он снова на свободе, и людям Игзэма придется заплатить. Они его не найдут. Может, потом, когда будет уже поздно.

Харви криво ухмыльнулся и снова взмахнул серпом.

Внизу что-то задвигалось.

Он замер, прислушиваясь. В затхлой атмосфере раздались ровные звуки, доносившиеся снизу. Харви опустился на колени и стал вглядываться в щели между балками, пытаясь обнаружить нарушителя тишины. Может, это они? Рука крепче сжала серп.

Движение усилилось.

С гулко стучавшим сердцем он осмотрелся по сторонам.

На этот раз что-то происходило уже на сеновале.

Всматриваясь в темноту, Харви вскочил на ноги. Он крепко сжимал серп, готовый защищаться.

Луна вдруг скрылась за тучами, и амбар поглотила кромешная тьма. Харви охватило странное смешанное чувство страха и голода. Он возбужденно втянул в себя воздух.

Что-то коснулось его ноги и заставило вскрикнуть.

Прямо за собой он услышал шуршание и, обернувшись, ничего не различая в темноте, стал наугад размахивать серпом. Что-то снова коснулось его ноги, и он отпрыгнул, но, застряв ногой в щели между балками, упал лицом вниз. В нос ударила страшная вонь. Что-то заскребло по щеке. Что-то влажное.

В этот самый момент луна снова пробилась сквозь тучи и залила амбар серебристым светом.

Харви обнаружил, что смотрит в холодные черные глаза крысы. Еще одна была сзади. Так вот кто шуршал и метался по сеновалу! Ухмыльнувшись, он встал на колени и принялся наблюдать за крысой, которая спокойно сидела и грызла что-то, зажатое между передними лапами. Какое-то время Харви следил за животным, затем стремительным движением обрушил на него свой серп. Не успела крыса даже шевельнуться, как смертоносное лезвие воткнулось ей в спину и глухо ударилось о деревянную балку. Крыса завизжала, и Харви схватил ее за голову, не обращая внимания на слабые попытки укусить его за руку. Он снял крысу с серпа, ничуть не беспокоясь из-за того, что кровь капает ему на брюки. Великан держал крысу в огромной руке, а его рот переполняла слюна, стекавшая по подбородку. Крыса была такой теплой, такой теплой... Ощущение голода усиливалось и становилось невыносимым.

А она такая теплая...

Одним мощным движением челюстей он откусил маленькую головку животного, пару раз прожевал, чувствуя, как хрустят кости, и проглотил. Голыми руками он разорвал тушку пополам и принялся вгрызаться в сырое теплое мясо, отрывая зубами серую шкурку и заглатывая желеобразную кашицу внутренностей. Он даже немного пожевал хвост, перед тем как выбросить остатки. В желудке разлилась приятная теплота, хотя первые пару секунд Харви думал, что его вырвет. Тем не менее он стер кровь грызуна с подбородка и с серпом в руке принялся охотиться на второго зверька. А когда поймал, то решил на сей раз выбросить голову, и отсек ее серпом. Из миниатюрных артерий хлынула кровь, и Харви по-детски захихикал, наблюдая за тем, как обезглавленное животное судорожно бьется в его огромной руке.

Он коснулся лезвия серпа и улыбнулся.

Кроме того, у него на уме было еще кое-что. И когда какое-то время спустя Харви заснул, в его руках так и осталось смертоносное орудие.

Глава 6

Гарольд Пирс смахнул с рукава белого больничного комбинезона воображаемую пылинку и судорожно сглотнул. Он спускался в лифте и, уставившись в пол, прислушивался к его равномерному гудению. У другой стенки тесной кабинки стоял Уинстон Гривс. Он смотрел на Гарольда, не в силах оторвать глаз от бесформенного шрама, закрывавшего половину лица. Гривс глядел на ожог с такой же гипнотической завороженностью, с какой ребенок таращится на что-то необычное, и делал это почти бессознательно. Только когда Гарольд с глуповатой улыбкой поднял голову, Гривс вдруг обрел способность отвести глаза в сторону.

Гарольд знал, что и второй санитар разглядывает его. Для него это не внове, он и прежде множество раз ловил на себе посторонние взгляды, а иногда слышал и насмешки в свой адрес. Он мог понять их любопытство, вызванное, может быть, отвращением к его уродству, но тем не менее их откровенные взгляды всегда вызывали в нем чувство неловкости.

Что касается Гривса, ему стоило неимоверных усилий не выразить ужаса при виде лица Гарольда. Он убеждал себя в том, что со временем, конечно, привыкнет, но теперь никак не мог оторвать глаз от темно-красной бесформенной массы. Его взгляд как магнитом притягивал вид изувеченного лица, хотя за пятнадцать лет службы больничным санитаром навидался всяких ужасов. Жертвы дорожных происшествий (вспомнить хотя бы того, пролетевшего сквозь лобовое стекло парня, у которого отвалилась голова, когда Гривс с другим санитаром поднял его на носилки), дети с увечьями, обожженные, пострадавшие от несчастных случаев, особенно от уличных нападений. Припомнился и юноша, случайно попавший в уличную драку, заполучивший нож в живот, и то, как он пытался запихивать назад вываливавшиеся внутренности. Женщина, до смерти забитая мужем так, что в ее проломленном черепе виден был мозг. Ребенок с отрубленной рукой — результат баловства с работавшей сельскохозяйственной техникой. Старуха, запустившая порез на бедре до такой степени, что в нем завелись черви...

Список воспоминаний можно было бы продолжать до бесконечности.

Санитар Гривс имел примечательную внешность. В черных, жестких, как проволока, волосах серебрились седые пряди, смотревшиеся нелепо на фоне черной кожи негра. Это был маленький человечек с длинными руками, заканчивавшимися огромными кистями, несоразмерными с остальными частями тела. Гривс слыл усердным работником и хорошо справлялся со своими обязанностями. Видимо, по этой причине, думал он, именно ему поручили ознакомить Гарольда с клиникой. Всю первую неделю Гривс почти постоянно будет опекать Гарольда, помогая ему войти в курс дела.

Гарольд взглянул на чернокожего напарника и снова улыбнулся, помня о своем шраме, но даже не пытаясь его прикрыть. Гривс блеснул зубами в ответной улыбке, и Гарольд мысленно сравнил их с клавиатурой пианино. Зубы негра ослепляли. Казалось, кто-то забил ему рот кусочками фарфора. Его глаза слезились и были налиты кровью, но улыбка и печальный взгляд излучали тепло, на которое откликнулась душа Гарольда.

Только вчера он прибыл в фэйрвейлскую больницу. Фил Кут привез его сюда из психушки и помог перенести скудные пожитки Гарольда в его новый дом — небольшое строение, которое примыкало к ограде, окружавшей больничную территорию. Домик уютно располагался посреди буковой рощицы и зарослей бузины. До центрального больничного корпуса было не более четырехсот ярдов.

Больница в Фэйрвейле состояла из трех основных корпусов. Центральный блок насчитывал двенадцать палат и поднимался более чем на восемьдесят футов в высоту. На каждом этаже находились палаты А и Б, в совокупности способные вместить более шестидесяти пациентов. Детское отделение располагалось на первом этаже во флигеле, примыкавшем к больнице и соединявшемся с центральной частью длинным коридором. Так что его можно было считать тринадцатой палатой. Отдельно от главного здания размещался корпус трудотерапии, немногочисленный, но преданный делу медперсонал которого помогал пожилым, вымотанным болезнями пациентам восстановить силы и навыки, которыми они обладали до поступления в больницу. Среди больных были и такие, для кого даже такая простейшая процедура, как наливание в чашку чая, представлялась не более не менее, как двенадцатым подвигом Геракла. К корпусу трудотерапии примыкал небольшой гимнастический зал, в котором сердечники проделывали нетрудные физические упражнения, а пострадавшие от переломов рук и ног подвергались серьезной восстановительной нагрузке. В паре минут ходьбы от больницы, отделенные от главного здания стоянкой машин, располагались выстроенные из красного кирпича жилые помещения медперсонала.

Фэйрвейл находился приблизительно в миле от центра Игзэма и обслуживал население района площадью в тридцать квадратных миль. Так как в своем районе он являлся единственной больницей «Скорой помощи», пациентов всегда было более чем достаточно. Больница гордилась поддерживаемым в сверкающем состоянии медицинским оборудованием, в числе которого был опухолевый сканнер и другое современное медицинское оснащение. Безостановочная работа отделений рентгена, ЭЭГ, ЭКГ и патологии обеспечивала постоянный наплыв амбулаторных пациентов, превышавший даже число стационарных больных. В кабинете патологии, который посещали амбулаторные больные, делались анализы крови и мочи. Настоящая же работа патологоанатомов Фэйрвейла проходила в лабораториях полуподвального помещения основного здания. В каждой из этих четырех отдельных лабораторий стояло по три стальных анатомических стола, где вскрывали и исследовали человеческие трупы. Досконально изучались частицы тканей, родинки, опухоли, даже в случае необходимости подвергались тщательному исследованию кожные чешуйки. Здесь все под контролем. Каждый образец сопровождался детальными записями — от развернутого аутопсического отчета до описания мельчайшей частицы мягких тканей. Картотека с этой информацией занимала две большие комнаты в двадцать футов шириной и в два раза большей длины. Лаборатории освещались холодным белым светом, исходившим от нескольких рядов флюоресцентных ламп, в то время как широкий коридор, ведущий от лабораторий к лифтам, казался темным из-за тускло мерцавшего света, отражавшегося в плитках пола и стен.

Когда лифт остановился, Гарольд посмотрел вверх на световое табло и увидел, что ряд букв и цифр над дверью погас. В темноте светилась лишь одна буква "Б". Уинстон Гривс повел его за собой по коридору, ведущему к патологоанатомическим лабораториям, и Гарольд ощутил, как по коже его пробежал холодок, он вздрогнул.

— Здесь всегда холодно, — объяснил ему Гривс. — В лабораториях поддерживают температуру в пятьдесят пять градусов (12° С). Иначе нельзя: то, что в них исследуют, начинает попахивать. — Он улыбнулся. Его зубы, казалось, пожелтели в этом тусклом свете.

Гарольд понимающе кивнул и зашагал рядом, ощущая, как, приближаясь к двери одной из лабораторий, весь покрывается гусиной кожей. Входящих приветствовала вызывающая надпись:

ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН

— В данный момент это касается и вас, — с улыбкой заметил Гривс.

Попросив Гарольда подождать, он постучал в дверь. Мгновение спустя чей-то голос пригласил войти, что Гривс и сделал, прикрыв за собой дверь. Гарольд же почувствовал себя одиноко и простоял так довольно долго, воротя нос от запаха, исходившего из лаборатории, подумал: какой-то непривычный запах антисептика, — более едкий, отталкивающий. На самом деле это был формальдегид. Засунув руки в карманы униформы, Гарольд стал ходить взад-вперед около двери, оглядываясь по сторонам. Из лаборатории не доносилось ни звука. Если кто-то и работал там, делал он это удивительно бесшумно. Гарольду наскучило ожидание, он миновал одну дверь, потом другую и подошел к повороту коридора.

Прямо перед собой, в конце более короткого его ответвления на расстоянии двадцати футов, увидел грубую деревянную дверь. Гарольд подошел к ней и замер. Никаких запрещающих надписей не было видно. Расслышать ему тоже ничего не удалось, кроме...

Он шагнул поближе.

За дверью раздалось глухое урчание, тотчас сменившееся прерывистым звуком, напоминавшим шумное дыхание астматика.

Он взялся за ручку и повернул ее.

Дверь поддалась, и Гарольд вошел.

В него ударила почти осязаемая волна жара, заставив отпрянуть, и какое-то время Гарольд пытался адаптироваться к необычной атмосфере. Осмотревшись, он поразился, насколько велика была комната — квадрат со стороной не менее сорока футов и высоким потолком. Выкрашенные когда-то в белое стены почернели от грязи и копоти. Прямо перед ним на голом полу стоял огромный металлический котел. Торчавшая из него труба уходила в потолок. Вот оттуда и доносилось урчание!

Между тем внимание Гарольда привлек еще один звук: слева от него раздавалось громкое жужжание. Повернувшись, он увидел сооружение, напоминавшее генератор и изобилующее шкалами, проводами и выключателями. Гарольд вновь повернулся к котлу и примыкавшей к нему топке. Ее плотно прикрывала тяжелая дверца из проржавевшего металла. Потолок почернел и покоробился, в воздухе пахло горелым. Гарольд отчего-то вздрогнул, руки задрожали, и его слегка затрясло. Он попытался сделать глубокий вдох, но горло сдавил спазм.

В углу комнаты стояло с полдюжины тележек, заваленных постельным бельем. Гарольд шагнул поближе и закашлялся от ударившего в нос смрада. То были мятые простыни, выпачканные экскрементами, засохшей кровью и рвотной массой.

У него на лбу выступили капельки пота, и он, смахнув их дрожащей рукой, двинулся к топке. По мере приближения к котлу жара усиливалась. На выступе, рядом с закрытой дверцей, лежала пара грубых рукавиц, набор длинных щипцов и гаечный ключ. Тут же была навалена гора угольных брикетов, от обломков которых в горячий воздух поднималась черная пыль.

Гарольд отчетливо различил рев бушующего пламени, и тело его стала сотрясать еще более неудержимая дрожь.

В его воспаленном мозгу возник кошмарный образ матери. Охваченная огнем, с отпадавшей от лица и рук кожей, она что-то держала в своих пылающих руках. Это был маленький брат Гордон — огненный шар с торчащим из него черным обрубком руки...

Гарольд крепко зажмурил глаза, пытаясь отогнать страшное видение. Он сделал шаг назад, подальше от печи.

— Гарольд!

Он чуть было не закричал, услышав голос за спиной. Обернулся. Лицо его пылало, дыхание стало частым и прерывистым.

В дверном проеме стоял Уинстон Гривс.

— С вами все в порядке? — обеспокоенно спросил негр, видя, что напарник чем-то встревожен.

Гарольд кивнул и едва слышно произнес:

— Прошу прощения. Я тут бродил и зашел в эту комнату.

Гривс понимающе кивнул.

— Котельная, — пояснил он. — Бойлер отапливает часть больницы. А это, — он указал на генератор, — служит как запасной вариант. На случай перебоев в работе центральной системы электрообеспечения он автоматически включается в режим.

— А что там? — Гарольд кивнул в сторону тошнотворно пахнувших тюков с бельем.

— Они лежат здесь до тех пор, пока прачечная не заберет их в стирку. Которые уже не годятся, мы сжигаем.

Чернокожий повернулся и повел Гарольда прочь, прикрыв за собой дверь. Они пошли обратно по коридору к лифту.

— В любом случае я собирался показать вам котельную, — сказал Гривс. — За этим мы и спустились сюда. Сегодня днем нам придется выполнить там кое-какую работу.

Гарольд с трудом проглотил слюну, но ничего не сказал. Мягко, почти бессознательно он коснулся изуродованной щеки и подумал об ужасном, невыносимом жаре внутри топки, и вновь в его сознании возникли образы горящих в огне матери и брата. Гривс только что сказал ему, что им придется выполнить кое-какую работу... Какую же? Голова шла кругом.

Пока они ждали лифт, у Гарольда взмокла спина.

Без какой-либо видимой причины он ощутил, как его охватывает ужас.

* * *

До обеда Гривс проводил с Гарольдом экскурсию по больнице. Он рассказывал новичку о его обязанностях, показывал, где что находится, представлял его другим сотрудникам, и только у двух из них при виде Гарольда лица остались невозмутимыми. Гривс доброжелательно болтал на разные темы: о погоде, своей работе, футболе, политике... И Гарольд слушал его: По крайней мере, делал вид, что слушает. Мысли же его были далеко, его занимало послеобеденное время, когда они с Гривсом снова пойдут в котельную.

В час пятнадцати оба отправились в больничную столовую, чтобы пообедать. Гарольд взял пару сосисок и гарнир, но едва поковырял в тарелке вилкой. Гривс же, со ртом, набитым рыбой и жареным картофелем, продолжал беззаботно болтать, однако беспокойное состояние Гарольда постепенно передалось и ему. Потягивая чай из огромной кружки, он спросил:

— Что случилось, Гарольд?

Гарольд вздрогнул, огляделся по сторонам. Столовую заполняли медсестры, санитары, врачи. Все вокруг уже ели и разговаривали. Равномерный гул голосов напоминал жужжание генератора.

— Это связано с котельной? — осторожно поинтересовался Гривс, видя, как нервничает его подопечный.

— Я боюсь огня, — признался Гарольд.

Гривс поверх края кружки внимательно посмотрел на своего напарника по предстоящей работе.

— Извините, что спрашиваю... — Он старательно подбирал слова. — Ваше лицо... Это... ожог?

Гарольд кивнул.

— У меня он с четырнадцати лет, — пояснил Гарольд, но продолжать не стал. Остальное... к чему вспоминать и говорить об этом? Он попытался улыбнуться, тон его немного смягчился. — Надеюсь, со временем мой страх пройдет.

Гривс понимающе кивнул и сделал большой глоток чая. Они сидели, беседовали, и Гарольд наконец тоже заговорил. Утренние видения отступили. Он расслабился, успокаивая себя тем, что напряжение, видимо, вызвано первым рабочим днем, его первым в жизни рабочим днем. Гривс ненавязчиво расспрашивал о психиатрической лечебнице, и Гарольд отвечал на вопросы честно и без утайки. Ему не было стыдно оттого, что тридцать пять лет он провел в сумасшедшем доме. Стыд, с которым он жил все эти годы, имел отношение к другому, к тому, что только что вскользь затронул Гривс. На его счастье, чернокожий санитар не любопытствовал, каким образом четырнадцатилетний мальчик оказался в дурдоме, а Гарольд не имел ни малейшего желания добровольно об этом рассказывать.

Наконец Гривс закончил трапезу и отодвинул тарелку, одновременно заглядывая в кружку, не осталось ли чего. С удовлетворением погладил живот и улыбнулся напарнику, который ответил ему тем же. Гарольд поглядел по сторонам, и взгляд его упал на сидевшую неподалеку компанию медсестер. Каждой из этих юных созданий было не больше двадцати, все хорошенькие, пухленькие, как и положено быть девушкам этой профессии.

Зрелище захватило его. Самая молоденькая, шатенка, со спрятанными под белую шапочку волосами, почувствовала явный интерес мужчины и улыбнулась ему. Гарольд с улыбкой опустил глаза, потянувшись рукой к изувеченной стороне лица жестом, давно вошедшим в привычку. Покраснев, обернулся к улыбавшемуся Гривсу.

— Вы женаты? — поинтересовался Гарольд.

— Да, — ответил его коллега.

— А как зовут вашу жену?

— Линда. Мы женаты уже двадцать лет.

Гарольд кивнул. Интересно, каково это — быть женатым, когда о тебе кто-то заботится, нуждается в тебе? Наверное, это так здорово, когда тебя хотят и любят. Когда-то и он любил свою мать, но это было так давно, что представить себе подобное чувство теперь казалось уже невозможно. Правда, нередко Гарольд ощущал пустоту. Он нуждался в чьем-то внимании. Перспектива закончить земные дни наедине лишь с жуткими воспоминаниями пугала его, но и в равной мере страшила боязнь, что кто-то разделит их с ним. Пирс судорожно сглотнул.

Гривс легонько стукнул по столу.

— Ну, нам нужно идти. Думаю, пора браться за работу.

Гарольд кивнул и последовал за напарником, оставляя позади оживленный гомон столовой.

Вторую половину дня он усердно трудился на третьем этаже, подметая и натирая до блеска линолеум в холле между палатами ЗА и ЗБ. Гарольд ворчал на посетителей, которые оставляли грязные следы (шел дождь) на сверкающем полу, снова и снова драил и скреб.

В начале четвертого пришел Уинстон Гривс. Гарольд аккуратно сложил моющие средства, щетки и тряпки в шкафчик, указанный Гривсом, и последовал за своим напарником к лифту. Старший санитар нажал кнопку, и они стали спускаться вниз.

Гарольд чувствовал, что внутри у него снова все холодеет. Чем ниже они спускались, тем явственнее давало о себе знать необъяснимое дурное предчувствие.

Лифт, вздрогнув, остановился, двери открылись. Мужчины вышли и тут же попали в объятия холода. Двинулись в конец коридора, к одной из лабораторий, около которой примостилась каталка. На передвижном столе что-то лежало, покрытое пластиком. С одного края каталки свисали два передника. Гривс протянул один Гарольду и велел надеть. Гарольд повиновался, одновременно натягивая резиновые перчатки, тоже полученные от Гривса. Оба санитара, экипированные таким образом, направились к котельной, толкая впереди себя стол на колесиках.

Открыв дверь, Гарольд снова окунулся в волну тепла, вдохнул спертый воздух, насыщенный угольной пылью. Он видел, как черные частицы кружат по комнате. Кучи грязного белья лежали развороченными, будто кто-то здесь что-то искал. Часть белья исчезла.

— Оставшееся придется сжечь, — решил Гривс, указывая на источавшие зловоние простыни.

Он толкнул стол ближе к топке и сунул руки в лежавшие тут же рукавицы, взял гаечный ключ и с его помощью стал открывать печную заслонку. Ржавая дверца отворилась, и волна горячего воздуха вырвалась наружу, заставив обоих мужчин отпрянуть и задержать дыхание. Гарольд застыл, словно завороженный, уставившись в пылающую утробу печи. Внутри топки, напоминавшей пасть огнедышащего дракона, бушевали желто-белые языки пламени. «Прямо, как у ворот ада», — подумал Гарольд.

— Принесите простыни, — попросил Гривс. — Сначала разделаемся с ними.

Но Гарольд оцепенело замер, явно загипнотизированный танцем огня в топке, принимавшего самые причудливые формы. Из пылающего нутра исходил глухой угрожающий рев. Даже с расстояния в шесть футов жар касался Гарольда, заставляя отступить.

— Гарольд, — повысил голос Гривс, — простыни!

Тот очнулся, кивнул и пошел в угол котельной, собрав в охапку столько замаранных простыней, сколько смог унести. Зловоние стало непереносимым, и ему делалось дурно. Часть экскрементов попала на его передник, и Гарольд, вздрогнув, даже задержал дыхание, пока подбирался к топке. Гривс хватал белье и запихивал его кочергой в бушевавший огонь. Буйство огня немного уменьшилось, но даже влажные, пропитанные кровью и мочой простыни быстро исчезали в прожорливом пламени. Из разверзнутой пасти печи повалил черный ядовитый дым, заставивший обоих мужчин закашляться.

— Терпеть не могу эту работенку, — признался, выдохнув, Гривс, продолжая подбрасывать в огонь смердящую ткань.

Гарольд возвратился с последней охапкой загаженного белья и стал помогать напарнику заталкивать его в топку, наблюдая за тем, как пламя пожирает добычу.

— Те тележки очистим позднее. — Гривс указал подбородком на зловонные передвижные столы в углу котельной.

Гарольд машинально кивнул. Теперь взгляд его был прикован к стоявшей перед ними каталке с чем-то, что скрывал пластик. Он наблюдал, как Гривс сдернул покрывало, открыв то, что лежало под ним.

Гарольд громко застонал и опять отпрянул, повернув лицо в сторону. Его единственный живой глаз уставился в пол, стеклянный же безучастно следил за происходящим. Он стиснул зубы, пытаясь бороться с рвотными позывами и спазмами, пульсировавшими в желудке. На висках вздулись вены, тело тряслось.

На подносе, в луже темной жидкости, лежал зародыш, не более шести дюймов, с огромной головой и черными провалами глаз. Его слегка отмыли после отделения патологии, но все же следы повреждений были явными. Из запекшегося узелка пупка сочилась густая желтоватая жидкость. Крошечный рот был открыт. Вокруг головы, выглядевшей бесформенной мягкой массой, скопилось много крови.

Весь этот едва начавший развиваться эмбрион напоминал студенистый, съежившийся комок, грозивший распасться при малейшем прикосновении.

Гривс наблюдал, как Гарольд отступил еще на шаг.

— Не очень-то приятное зрелище, да? — заметил негр, явно не слишком впечатлительный. Да и с какой стати, если он уже много раз сталкивался с подобными вещами? У Гарольда перехватило горло, и он обеими руками вцепился в стол, чтобы не упасть. Его взгляд был прикован к зародышу, сердце в груди Пирса бешено колотилось. Гривс взял большие хирургические щипцы, лежавшие рядом с подносом, попытавшись ухватить ими голову зародыша, что было не так-то просто: он то и дело выскальзывал. От растревоженных крошечных останков начал исходить тяжелый запах крови, гноя и химикалиев. Гривс поморщил нос. Наконец почти с отвращением ухватил и бросил зародыша в топку. Пламя тут же набросилось на добычу, последовала серия громких хлопков и шипящих звуков.

Гарольд не отрывал взгляда от топки.

— Гордон, — прошептал он, не спуская глаз с исчезнувшего зародыша, в считанные секунды превратившегося в пепел.

Он думал о брате.

— Гордон!.. — заскулил он.

На этот раз не было крика. Его мать не бросилась в адское пламя, чтобы вынуть из него крошечное существо. На этот раз ничего подобного не произошло. Только страшное ощущение опустошенности. Холодная дрожь, будто кто-то ножом мясника отрезал ему гениталии и вспорол живот. Он чувствовал себя так, словно ему выпотрошили кишки.

Гривс толкнул дверцу топки, завернул болт гаечным ключом и положил ключ на место. Обернувшись к Гарольду, заметил, что того слегка покачивает, и на мгновение старший санитар подумал, что его напарник сейчас потеряет сознание.

— С вами все в порядке?

Гарольд, схватившись за край стола, машинально затряс головой в знак согласия.

— Привыкнете! — Гривс пытался придать своему голосу сочувственные нотки.

Гарольд испытывал смущение. Он просительно смотрел на Гривса, словно хотел, чтобы тот развил его собственное последнее утверждение.

— Вот последствия абортов! — кивнул негр. — Мы сталкиваемся с ними по крайней мере раз пять в месяц.

— И мне придется этим заниматься? — спросил Гарольд.

— Время от времени.

Несколько минут они помолчали, и только приглушенный рев пламени да ровное гудение генератора нарушали тишину.

Гарольд провел трясущейся рукой по волосам. Лицо вспотело, было трудно дышать, будто топка всосала в себя весь воздух котельной. Ему вдруг нестерпимо захотелось броситься вон, вернуться в прохладный коридор. Прочь от огня! Подальше от пасти дракона, пожиравшего детей! Прочь от воспоминаний! Но Гарольд знал, что они неотвратимо всегда будут преследовать его. Не важно, куда бежать, где попытаться спрятаться, — они его всегда найдут, потому что живут в нем самом. И теперь, думая о только что сожженном крошечном тельце, Гарольд мысленно перенесся в тысяча девятьсот сорок шестой год, снова и снова переживая ужас, который испытал при виде кремации младенца-брата.

Гарольд повернулся и ринулся прочь из котельной. Прижавшись к стене коридора и тяжело дыша, он ждал своего старшего напарника. Чернокожий санитар закрыл дверь, будто в момент отрубил рев топки и жужжание генератора.

Мягко коснулся плеча Гарольда.

— Пойдемте.

Гарольд пошел рядом, смахнул одинокую слезу, скатившуюся по щеке из его единственного глаза.

Слова Гривса все еще обнадеживающе звучали у него в голове: «Вы привыкнете...»

Глава 7

Дверь амбара громко заскрипела на ветру, и этот пронзительный звук разбудил Пола Харви. Он сел, крепко сжал в руках серп и затаил дыхание. Звук повторился, и стало ясно, что это всего лишь дверь. Устало вздохнув, Пол опять растянулся на соломенном ложе и уставился в зиявшую над ним дыру на крыше... Подгоняемые ветром, по небу мчались тучи, то и дело заслоняя луну. Все это напоминало какой-то гигантский небесный стробоскоп[1], и Харви подумал, что не заслоненная тучами луна походит на ввинченную в небо электрическую лампочку.

Ему приходило в голову немало разных мыслей, и все они не были связаны между собой. Вспомнилось вдруг, что в доме, где он вырос, на лампочках отсутствовали плафоны или абажуры. Комнаты внизу были светлыми, зато верхние освещались тусклыми шестидесятиваттными, ничем не затененными лампочками. Его спальня — тоже. Он до сих пор хранил это в памяти. Голая лампочка, большая кровать с ржавыми ножками, пыльные доски пола. Когда мать ушла от них, дом превратился в настоящую помойку. Отец никогда не убирался, но многолетняя пыль и грязь ничуть его не беспокоили. Летом кухня становилась рассадником разнообразных насекомых. Мухи засиживали стоявшие повсюду немытые тарелки и кастрюли с застывшим жиром и гниющей пищей. Грязная посуда переполняла сальную расколовшуюся раковину. Раз в неделю отец заставлял Пола помыть тарелки, и он безропотно повиновался, боясь ослушаться. Страх был сильнее ненависти. Годами Харви проверял это на своей шкуре. Уже подростком он был крупным парнем мощного телосложения, и для него не представляло труда одной рукой свернуть тощую папашкину шею. Но страх так глубоко пустил в нем свои корни, что не давал никакой возможности причинить отцу вреда: в конце концов, он был единственным человеком, который разделял с ним это жалкое существование... Сын готовил отцу еду, как мог, поддерживал в доме порядок. Иногда стирал перепачканные пьяным отцом простыни. Харви делал все это не только из страха, но и из-за неосознанной приверженности искаженному чувству долга: он обязан этому сморщенному садиствующему ублюдку своим существованием, и это было самым страшным для него.

Харви представлял себе иногда, что бы случилось, если бы он ушел тогда вместе с матерью. Началась бы другая жизнь?.. Наверняка! Без драк и оскорблений... Правда, Пол знал: иной раз слова ранят больше, чем физическое наказание, и, возможно, мать навязчиво напоминала бы ему, как тяжело он ей достался.

Харви сжал пальцами виски, словно мысли причиняли ему боль, сощурился. В глазах замелькали белые звезды. Он напряг челюсти и так стиснул зубы, что голова и в самом деле разболелась. Только теперь воспоминания, казалось, покинули его. Раскачиваясь, Пол растирал лицо огромными ручищами и просидел так довольно долго.

Снаружи завывал ветер.

Глава 8

Гарольд смотрел, как в щербатой кастрюльке закипает молоко, одновременно прислушиваясь к завыванию ветра. Временами порывы его были столь мощными, что, казалось, вот-вот снесут непрочный деревянный домик, содрогавшийся при каждой очередной атаке разбушевавшейся стихии.

Уединенное жилище Пирса находилось не более чем в четырехстах ярдах от основного здания, видного из окон комнаты. В кухоньке окна отсутствовали, и Гарольд стоял в желтоватом свете голой, без абажура, пятидесятиваттной лампочки, свисавшей с потолка на скрученном шнуре. Тут стояла небольшая газовая плита, в углу примостились старая эмалированная раковина и несколько навесных шкафчиков, наскоро прибитых к деревянной стенке поржавевшими гвоздями. На кухне, едва ли имевшей двенадцать квадратных футов, пахло сыростью. Западную стену сплошь покрывала плесень. «Но, слава Богу, хоть крыша не течет», — подумал Гарольд. Перед его приходом кто-то пытался, очевидно наскоро, произвести уборку, но по многим признакам можно было догадаться, что здесь не жили по крайней мере лет пять-шесть. Везде лежал толстый слой пыли и сажи, поэтому Гарольд решил сам все основательно вычистить в выходные дни. В конце концов, отныне здесь его дом.

Пирс выключил газ и, сняв с плиты кастрюлю, стал аккуратно переливать молоко в стоявший рядом кувшин. Пустую кастрюлю опустил в раковину, отозвавшуюся металлическим звуком. Гарольд побрел в соседнюю комнату. Она показалась чуть больше кухни, в ней разместились впритык узкая кровать, стол, два обшарпанных стула и несколько шкафчиков, выглядевших так, будто их наскоро мастерили нерадивые столяры-практиканты. Парафиновая плитка, стоявшая рядом с кроватью, являлась единственным источником тепла. Немного согревшись, Гарольд подошел к окну, соскреб со стекла налипшую грязь и взглянул в темноту. В ночи ярко светились огни больницы.

Он оторвался от окна. Нахлынули воспоминания о пережитом дне. Гарольд повернулся спиной к окну, как бы перечеркивая то, что видел там. Подойдя к кровати, присел на край и стал потягивать из кувшина молоко. Оно было горячим, обжигало горло.

Гарольд глубоко вздохнул. Мысль о крошечном зародыше, пожираемом пламенем, опять заставила его содрогнуться. О Господи, увиденное в котельной возродило к жизни те ужасные воспоминания. Он думал, что его работа поможет ему забыть или, по крайней мере, смириться с тем, что случилось тогда, много лет назад. И что же? Ему нужно привыкать к мысли, что его работа — сжигать... Иногда это будут человеческие существа, иногда... Его мучил этот вопрос. Тот, на подносе, напоминал пришельца из космоса, но вместе с тем это тоже было человеческое существо. Детеныш. А его просят сжигать детей. Заставляют, хоть и невольно, выпустить его кошмар на свободу.

Просят сжечь Гордона, его братика, снова и снова, и так много раз...

...Гарольд медленно шел к двери котельной. Уже за десять футов от нее он услышал размеренное жужжание генератора. Его шаги эхом отдавались в тускло освещенном коридоре, а дыхание облачками пара повисало в тяжелой, гнетущей атмосфере. Почему-то на сей раз в подвале было холоднее, чем обычно. За спиной оставались плотно закрытые двери анатомических лабораторий, скрывавших свои секреты. Гарольд взялся за ручку котельной и вошел. Ударивший в нос смрад от загаженного белья заставил сжаться. Мимо жужжащего генератора он направился к топке. Слышался приглушенный рев пламени, и Пирс поднял лежавшие на выступе топки толстые рукавицы. Надел их, потянулся за гаечным ключом и крепко ударил сплеча по засову.

Дверца отворилась.

Бело-оранжевое пламя кружилось в бешеном танце, обдавая жаром лицо Гарольда. Огнедышащая пасть топки, казалось, пожирала воздух котельной, и Гарольд стал задыхаться, отступая назад, не выдерживая напора жара.

Позади вдруг с шумом захлопнулась дверь, и Пирс с бешено колотящимся сердцем обернулся, не спуская глаз с нее, ожидая, что вот-вот войдет Гривс или какой-нибудь другой санитар. Дверь оставалась плотно закрытой. Гарольд снова глянул на бушующее пламя. Так он и стоял, пока его единственный глаз не начал различать какие-то таинственные фигуры внутри этой адской печи. Подобно детям, которые часто видят что-то в пламени угольного камина, Гарольд, не мигая, пожирал взглядом разгоравшийся огонь.

Хотел было шевельнуться, но ноги будто прибили гвоздями к полу, и он все продолжал смотреть и смотреть на пламя.

В уголке глаза появилась слеза, скатилась по щеке. Они там, там... обугленные останки бесчисленного множества детей, и одного из них на его глазах сжег Гривс.

Пирс чувствовал себя таким беспомощным, наблюдая за тельцем, пожираемым пламенем — как и тогда, в ночь тысяча девятьсот сорок шестого года, при виде заживо сгоревших брата и матери.

Он разжег тот огонь...

Языки пламени принимали теперь причудливые формы, и Гарольд увидел лицо брата Гордона. Он должен вырвать его из огня. И, повинуясь внезапно возникшему желанию, Гарольд сунул руки в печь.

Боль, расколовшая мозг, перекинулась на руки. Пламя, коснувшись рукавиц, в секунды обратило их в прах. Гарольд не мог шевельнуться. Боль распространилась по всем телу, его руки обуглились и почернели. Огромные волдыри вздувались на глазах, как зловещие темные цветы, и тут же лопались, выпуская из себя густую спекшуюся жидкость. Сквозь обугленное мясо просвечивали белые кости... И наконец Гарольд нашел в себе силы, чтобы закричать...

Проснувшись, он все еще кричал, ощущая почти ту же боль, что испытывал во сне. Он долго не мог остановиться, пока наконец не понял, где находится, и тогда стал понемногу успокаиваться, крик перешел во всхлипывания, потом — в беззвучные рыдания.

Скрючившись под одеялом, Пирс неудержимо плакал и плакал.

Глава 9

Джудит Майерс стояла перед зеркалом спальни и рассматривала свое отражение. Она провела рукой по небольшой, почти незаметной выпуклости под грудью и повернулась, чтобы посмотреть на себя сбоку. Мягко коснувшись живота и оглядев его, она продолжала изучать свое обнаженное тело. Джудит только что приняла душ, и с ее мокрых волос, свисавших черными прядями, капала вода, оставляя темные следы на бежевом ковре. Макияж уже был смыт, но от этого лицо выглядело не менее выразительным. В приглушенном мерцании ночника щеки казались запавшими. Джудит оценивающе оглядела свою упругую грудь и выпуклость живота. Бедра несколько округлились, и это также вызывало в ней раздражение. Последний раз взглянув на выпирающий живот, она отвернулась от зеркала, потянулась за махровым полотенцем, лежавшем на большой двуспальной кровати, и принялась вытирать голову.

— Ты по-прежнему хочешь сделать это? — спросил Энди Паркер. Он лежал, вытянувшись под простынями, и наблюдал за ней. Сделав последнюю затяжку, он загасил окурок в пепельнице на ночном столике.

— Кажется, я уже просила тебя не курить здесь, — заметила Джудит, продолжая энергично вытирать волосы полотенцем.

— Не уходи от ответа.

Она немного помолчала, потом взглянула на него.

— Да, я по-прежнему хочу это сделать.

Паркер выдержал взгляд, неодобрительно покачал головой.

— Послушай, Энди, — раздраженно снова заговорила Джудит. — Мы постоянно возвращаемся к тому, что уже решено. Мне надоела эта тема.

— А мне иногда кажется, что ты еще недостаточно серьезно подумала, — сказал он.

— Господи! — она отшвырнула полотенце. — Я только и делаю, что думаю об этом, с тех пор как обнаружила, что беременна. — Какое-то время в комнате стояла тишина. Джудит опять взяла полотенце и продолжала водить им по уже подсохшим волосам. Когда она заговорила снова, тон ее казался подавленным.

— Послушай, я могу предположить, как ты себя чувствуешь, но попытайся понять и мое состояние. Заиметь ребенка именно сейчас не совсем... — Она подыскивала подходящее слово.

— Удобно? — подсказал Паркер.

Она кивнула.

— Не понимаю, что тебя тревожит, Джудит? Если это вопрос денег, так я зарабатываю более чем достаточно. Мы ведь не нуждаемся, Джудит.

— Деньги здесь ни при чем, и ты прекрасно это знаешь, — решительно заявила женщина, складывая полотенце.

Она встала и направилась в угол комнаты, к корзине для белья. Он наблюдал, как, обнаженная, она бросила полотенце в грязное белье, затем наклонилась и взяла лежавший рядом носовой платок. Джудит была аккуратисткой — все должно иметь свое место. За шесть прожитых вместе лет Паркер успел изучить ее привычки. Ей было двадцать пять, на восемь лет меньше, чем ему, и они вот уже шесть лет жили вместе, четыре из которых провели в этом доме неподалеку от центра Игзэма. Вопрос о женитьбе никогда между ними не возникал. Существовал просто молчаливый уговор о том, что они, вероятнее всего, проживут всю жизнь вместе, не отягчая себя матримониальными соображениями. Это, безусловно, подходило обоим. Однако когда заходила речь о детях, их мнения расходились. Паркер страстно хотел, просто горел желанием стать отцом. Все остальное он уже имел. Преуспевающий владелец престижного игзэмского ресторана, прошедший огонь, воду и медные трубы и всегда бравший от жизни все, теперь жаждал закрепить свой успех, их связь и собственное, впервые обретенное стремление окружить себя уютным семейным теплом.

Но, как оказалось, Джудит имела иное мнение. Она работала художником-дизайнером в одной из крупных городских фирм и очень серьезно относилась к своей работе. Вот-вот ожидая повышения, возможность возглавить собственный отдел, она не радовалась предполагаемому появлению ребенка, который мог послужить помехой ее карьере.

Джудит уселась перед трюмо, взяла щетку и принялась тщательно расчесывать волосы. Посматривая в зеркало на Паркера, она одновременно энергичными движениями укладывала свои роскошные волосы. Потом отложив щетку и взбив прическу руками, она двинулась к кровати и легла рядом с Паркером.

— Неужели это чертово повышение так важно для тебя? — требовательно спросил он, едва скрывая раздражение.

— Для меня — да. Я хочу иметь этот отдел.

— Ты можешь вернуться туда, как только родишь ребенка, — заметил он.

Она положила руку ему на грудь, накручивая на палец жесткие волосы, и провела своим длинным ногтем по линиям мускулов от шеи до пупка. Мышцы его живота слегка напряглись от ее прикосновений, когда она выводила пальцем узоры, спускаясь все ниже, пока не добралась до лобка. Головка его члена дернулась, и Джудит захватила ее всеми пальцами, почувствовав, как она твердеет. Свободной рукой коснулась лица Паркера, удивляясь его очевидному нежеланию откликнуться на ее ласки.

— А как ты относишься к моральному аспекту этого дела? — неожиданно спросил он.

Джудит выглядела озадаченной.

— У тебя срок перевалил уже за четыре месяца.

Она тут же отпустила его пенис и откинулась на спину. Тяжело вздохнув, оперлась о локоть и уставилась на него.

— Не отстаешь, да? — В ее голосе зазвучали жесткие нотки. — Оставь это, Энди. Раз и навсегда оставь.

— Джудит, это же человеческая жизнь, — настаивал он.

— Ради Бога, прекрати разговоры об этом проклятом ребенке. — Она села и посмотрела на него сверху. — В последний раз предупреждаю: я делаю аборт. И брось молоть эту свою философскую чепуху о человеческой жизни. Ты и так уже слишком далеко зашел, пытаясь вынудить меня сделать то, чего я делать не хочу. А кроме того, мои чувства тебя не касаются. И что бы ты ни говорил, что бы ты ни делал, свое решение я не изменю. — Ее лицо вспыхнуло от гнева, голос зазвенел: — Мне не нужен этот ребенок. Я не хочу этого ребенка.

У нее вдруг перехватило дыхание, страшная боль пронзила живот.

— О Господи! — выдохнула она и снова откинулась на спину.

Паркер отбросил простыни и увидел, что она прижимает руки к своему выпуклому животу. Тут Джудит снова вздрогнула. Было такое ощущение, будто кто-то раз за разом вонзает ей раскаленный нож чуть пониже пупка. Она глубоко вздохнула, и ее вновь захлестнула волна боли. Однажды, когда Джудит была совсем маленькой, ее искусал домашний кот, и вот теперь эта боль под пупком почему-то напомнила ей те давние детские страдания.

Джудит отвела руки от живота, и они с Паркером увидели одновременно, как под мышечной стенкой что-то шевельнулось, сначала выше пупка, затем в стороне от него. Какое-то время волнообразные движения продолжались, потом наконец прекратились. Боль стихла так же внезапно, как и началась.

Казалось, Джудит пролежала неподвижно целую вечность. А вдруг этот кошмар снова повторится?! Лоб взмок от пота, дыхание стало частым и прерывистым. Она попробовала коснуться живота — чувство дискомфорта исчезло.

— Что, черт возьми, случилось? — обеспокоенно спросил Паркер.

Побледневшая Джудит слабо улыбнулась.

— Не знаю. Наверное, мышечный спазм, — как можно спокойнее произнесла она, потом опять посмотрела на живот и вспомнила о своих только что пережитых ощущениях при виде непонятных движений внутри живота.

Она вздрогнула и повернулась лицом к Паркеру, который обнял ее и прижал к себе.

Они долго не могли заснуть в ту ночь.

Глава 10

Рэндол вышел из машины и двинулся по тротуару к кинотеатру. Несколько красных букв еще сохранились на куполе здания, остальные давно сдул ветер. Он посмотрел наверх и прочитал:

— П... Л... С

— Помню, когда «Палас» был лучшим кинотеатром в Игзэме, — сказал ему констебль Хиггинс, изучая фасад здания.

— Да, он уже два года пустует, — отозвался Рэндол. — Вполне подходящее место, где можно спрятаться.

— Уж не думаете ли вы, что он решил укрываться в самом центре города, ведь нет, шеф?

— Сомневаюсь, конечно, — признался Рэндол. — Но все же лучше проверить. — Он вытащил из кармана большой ключ, позаимствованный утром у хозяина здания. Кроме «Паласа» ему принадлежал еще и «Гомон», расположенный чуть дальше по дороге. Естественно, хозяина заинтересовало, зачем это полиции понадобились два заброшенных кинотеатра. Рэндол объяснил ему, что недавно зарегистрирована серия поджогов, и они хотят проверить здания, чтобы предупредить последующие акции вандализма. Хозяин вроде был удовлетворен.

— Оставайтесь в машине, — обратился Рэндол к водителю, — на случай, если что-нибудь произойдет на дороге.

Хиггинс заколебался.

— Со мной все будет о'кей, — успокоил его инспектор.

Подождав, пока констебль возвратится в машину, он вставил ключ в висячий замок двустворчатых дверей. Навалившись на них всем своим весом, инспектор не без труда отворил их. Ударивший в нос запах сырости и запустения заставил его закашляться.

Дверь слева вела в партер, справа — на балкон. Он проверил ряды партера, проведя по ним лучом фонарика, едва способного чуть рассеять темноту. Потревоженная его передвижениями пыль, которая лежала повсюду двухдюймовым слоем, поднялась и лениво закружилась в конусе света.

Вид балкона был удручающ.

Сиденья изодраны и свалены в кучи в проходах по обеим сторонам прохода, а затхлый запах, ударивший в нос, заставил Рэндола приложить к лицу носовой платок. Он проверил все, включая будку киномеханика, где обнаружил лишь пару пожелтевших экземпляров журнала «Только для мужчин». Бегло пролистав один из них и ухмыляясь, он выбросил его в урну. По всему полу были разбросаны ржавые бобины из-под кинопленок.

Убедившись в том, что в кинотеатр вроде бы никто не заходил с момента его закрытия, Рэндол направился к выходу, к ожидавшей его «панде».

— Ни черта! — сказал он, опуская фонарь в карман сумки.

Всюду было одно и то же: ни малейших следов беглеца и в тех местах, которые проверял Рэндол, и там, где побывали его сотрудники. Инспектор приказал выходить на связь каждый час, но к полудню никаких известий о Харви так и не поступило. Вряд ли он прятался в самом Игзэме: Хиггинс мягко влился в общий поток. Рэндол тем временем наблюдал за людьми, толпившимися на улицах. Кто-то спешил с покупками, кто-то разговаривал. Дети с мамашами, стайки курящих подростков... Инспектор сделал глубокий вдох и подумало том, что все эти люди, мирно занятые своими повседневными делами, сказали бы, узнай, что в их город направляется сумасшедший маньяк. Если это и в самом деле так. Но Рэндол никогда не принимал на веру слова людей, тем более мнение тюремного психиатра и такого ублюдочного выскочки, как этот Джордж Стоукс.

Инспектор вынул и заполнил бланк уже второго рапорта и стал размышлять над тем, что он вместе со своими полицейскими оказался вовлеченным в большую охоту за химерами.

Пол Харви проспал почти до часу дня глубоким сном без сновидений. От забытья очнулся сразу же и немедленно вскочил на ноги. Ощутив горечь во рту, сплюнул, потянулся, громко хрустнув суставами рук, наклонился и поднял серп, зажав его в огромном кулаке. Со своей верхотуры он хорошо видел дом. В желудке заурчало, и он громко рыгнул. Наверняка в доме найдется еда.

Как бы там ни было, он решил сходить на разведку.

Глава 11

Гарольд Пирс работал уже самостоятельно и, свободный от бдительной, хотя и полезной опеки Гривса, чувствовал себя все более уверенно. Сейчас он мыл пол, весело мурлыча себе под нос какую-то мелодию.

Он еще напевал эту маловыразительную песенку, когда рядом с ним открылся лифт и из него вышел Брайан Кэйтон. Одет он был в такую же, как и у Гривса, одежду санитара, на лацкане куртки блестел голубой значок с его именем. Молодой человек лет тридцати, Кэйтон являлся обладателем роскошной рыжей шевелюры и целой россыпи веснушек на лице и шее. Пирсу и прежде не раз приходилось с ним сталкиваться.

— Гарольд, вы не сделаете мне одолжение?

Пирс отложил тряпку.

— Какое? — спросил он и улыбнулся, отметив, что Кэйтон старается не смотреть на него: этот санитар был одним из немногих коллег, кто еще не привык к его изувеченному лицу.

— Есть кое-какая работенка в этой чертовой патологии, — сообщил Кэйтон. — Я помогу вам, если не будет срочной операции в девять, на которой я должен присутствовать. Так что, если можете, спуститесь в патологию.

Улыбка исчезла с лица Гарольда, и он судорожно сглотнул.

— Какого рода работа? — осторожно поинтересовался он.

— Точно не знаю, — ответил Кэйтон, отступая в лифт и нажимая кнопку с цифрой "9".

Двери захлопнулись, и лифт загудел, поднимаясь вверх.

Гарольд долго стоял, уставившись в пол и рассматривая свое искаженное отражение на его влажной поверхности. Затем, оставив ведро и тряпку посреди холла, направился к ступенькам, ведущим в подвал.

* * *

По дороге к первой патологии Гарольд почувствовал, что уже весь покрылся потом. Он робко постучал и застыл в ожидании, прислушиваясь к звуку шагов, приближавшихся к двери изнутри.

В дверном проеме появился мужчина средних лет в белом пластиковом переднике. Он посмотрел на Гарольда поверх толстых очков, смахивая со лба прядь волос. От его беглого взгляда не ускользнуло увечное лицо санитара и тот факт, что он нервничает.

— Подождите здесь, — попросил мужчина, безуспешно пытаясь изобразить на лице улыбку.

Гарольд заглянул в полуоткрытую дверь и увидел рядом с ней стол со стальным покрытием и лежавшим на нем телом, над которым трудился еще один мужчина в белом халате. Тут же стояли весы, и Гарольду было видно, как мужчина взял со стола какой-то кроваво-красный кусок и положил на чашку весов, поглядывая на показания стрелки шкалы. Мужчина ткнул в нее окровавленным пальцем и назвал вес с точностью до одного грамма. Потом что-то сказал про печень, и его коллега записал данные в блокнот. Кровавый сгусток переместился на стоявшую рядом каталку: из него продолжала сочиться полузапекшаяся кровь. Гарольд попятился и отвернулся. В желудке у него все переворачивалось.

— Ну вот...

Голос заставил Пирса вздрогнуть. Он обернулся и увидел мужчину в очках, который стоял в дверном проеме и опирался на каталку, покрытую белой простыней.

— Э... образцы, от которых нужно избавиться, — сказал он и подтолкнул каталку к Гарольду.

Тот крепко ухватился за ее поручни и повез каталку к котельной, услышав, как позади закрылась дверь лаборатории. Одно из колес скрипнуло, и этот звук прозвучал диссонансом в ритмичной барабанной дроби шагов Гарольда, гулко раздававшихся в тиши холодного коридора. По дороге он с опаской поглядывал на то, что вез. Ему был знаком этот насыщенный резкий запах химикалий, заставлявший слезиться глаза. Гарольд попытался судорожно сглотнуть, но обнаружил, что горло пересохло, а язык неповоротлив, будто кусок вяленого мяса. Он какое-то время постоял у двери котельной, затем открыл ее. Знакомый поток теплого воздуха обволакивал его. Генератор все так же непрестанно гудел, пока Пирс провозил мимо коляску и захлопывал дверь. Горя непреодолимым желанием узнать наконец, что же находится под простыней, Пирс резким движением сдернул ее.

И застонал, словно от боли. Его единственный глаз не видел уже ничего, кроме зародыша, лежавшего на подносе. Гарольд долго не мог оторвать от него взгляда и чувствовал, как по щеке струились слезы. Он не мог определить возраст зародыша, но видел, что этот был крупнее того, которого в первый день сжег Гривс. Его глаза были прикрыты пленкой. На голове, такой же вздутой и мягкой на вид, виднелся теперь едва заметный пушок. Зародышевый пушок покрывал и все тельце. Гарольд не удержался и трясущейся рукой коснулся шелковистого покрова. Но тело было холодным, и в то же время таким податливым, что он тотчас отдернул руку. Рядом под носом, лежали щипцы, поблескивая в холодном белом свете флюоресцентных ламп.

Гарольд подтолкнул каталку ближе к топке и, надев рукавицы, стал открывать дверцу с помощью гаечного ключа, как это делал Гривс. Волна жара вырвалась наружу и обдала санитара своим обжигающим дыханием. Под напором этой стремительной атаки он отступил назад и, надевая тонкие резиновые перчатки, смотрел то на зародыша, то на щипцы. Печь призывно завывала. Гарольд глубоко вдохнул спертый воздух и, выпрямившись, уставился на зев топки. В его глазах, обжигая сетчатку, отражались бело-желтые языки пламени. Он не может и не будет класть зародыша в эту голодную пасть!.. Возбужденный, Пирс вновь взглянул на недоноска и вздрогнул.

— Гордон, — мягко прошептал он. В голове у него запульсировала кровь, глаз и ноздри щипало от испарений едкой жидкости, в которой лежал зародыш. Пирс оглядел окружающие его предметы, генератор и стоявшие в углу каталки с наваленными на них кучами смердящего белья. Было еще что-то, чего он не заметил в первый раз — большой пластиковый контейнер для мусора, возвышавшийся за кипами вонючих простыней. Гарольд поспешно направился к нему и поднял крышку. Страшная вонь чуть не сбила его с ног, вызвав рвотные позывы. Он заглянул внутрь и увидел, что там полно использованной одежды, часть которой заскорузла от крови, другая же еще оставалась просто влажной. Контейнер изобиловал марлевыми тампонами, пропитанными какой-то желтой жидкостью, бинтами с частицами налипшей на них кожи. Гарольд отшатнулся, и в голове его вдруг родилась идея. Он направился к каталке и с трогательной заботой, будто поднимая спящего ребенка, взял зародыша обеими руками. Из пуповины на одежду Гарольда хлюпнула жидкость, но он, не обратив на это никакого внимания, понес выкидыша к мусорному контейнеру. Аккуратно положив свою ношу на пол, Пирс принялся копаться в гниющих кусках ткани. Освободив место, он поднял зародыша с пола и опустил его в приготовленное углубление, прикрыв сверху марлей и тампонами. Стряхнув с перчаток гной, Гарольд быстро водрузил на место крышку контейнера. Едва он успел сделать это, как дверь котельной отворилась, и в комнату вошел Уинстон Гривс.

Пирс обернулся, сердце его бешено колотилось. Гривс посмотрел на него, на мусорный бак и, слегка улыбнувшись, сказал:

— Я подумал, что следовало прийти посмотреть, как вы тут справляетесь.

Гарольд шагнул к топке, довольный тем, что Гривс ничего не заметил. А в конце-то концов, что он такого может заподозрить? Вместе они избавились от остатков, лежавших на каталке, и возвратили ее в патологию.

Покидая котельную, Гарольд, следуя за Гривсом, бросил последний взгляд на мусорный бак. Зародыш надежно спрятан от любопытных взоров. Для всех остальных он подвергся сожжению вместе с другими ненужными вещами. Гривсу же Гарольд сказал, что сжег содержимое контейнера вместе с образцами из патологии, за что заслужил одобрение старшего санитара. Гарольд улыбнулся своим мыслям и захлопнул дверь котельной.

Зародыш будет в безопасности до тех пор, пока он не вернется за ним.

Наступила ночь, так и не принеся дождя, который собирался целый день. В воздухе висела изморозь и в свете больничных огней мерцала на траве и листьях миллиардами бриллиантовых россыпей. Гарольд стоял возле окна, наблюдая за тем, как один за другим гаснут огни огромного здания. Он смотрел на все это почти с нечеловеческим терпением, а его голова была абсолютно пустой. Единственное, что фиксировало его сознание — это тиканье будильника. Пирс стоял в своей комнате, даже не давая себе труда включить свет. Его взгляд упал на фосфоресцирующие зеленоватые стрелки часов, показывавшие тридцать шесть минут пополуночи.

Он не чувствовал себя утомленным несмотря на то, что был на ногах с шести утра. Мысли, роившиеся в мозгу, не давали подумать об усталости. Где-то через полчаса он выскользнет из своей хибары, пересечет несколько сотен ярдов открытого пространства, отделявшего его обитель от главного здания, и войдет туда через задний вход.

Пирс спустится, минуя морг, на один пролет и сядет в лифт, который доставит его в подвальный этаж к котельной.

Стрелки часов медленно подползали к часу ночи, и Гарольд решил, что ему пора. Бесшумно выскользнув из домика и заперев за собой дверь, он торопливо двинулся прямо по газону к ближайшему входу. Иней скрипел у него под ногами, а подмерзшая почва оказалась скользкой, и Гарольд дважды едва не растянулся во весь рост. Дыхание клубами пара вырывалось изо рта. И только подойдя к больнице, Пирс заметил, насколько темно вокруг. На каждом этаже светилось по паре окон, из которых лился тусклый свет, не рассеивающий тьму даже у самого фасада.

Он помедлил, придерживаясь тени кустов, пока не услышал, что где-то хлопнула дверь. Две медсестры возвращались домой. Они весело смеялись, их оживленные голоса нарушали холодное молчание ночи. Гарольд смотрел им вслед, пока те не исчезли из виду, и почти бегом заторопился ко входу.

На голубой табличке над ним значилось:

МОРГ

Пирс толкнул раздвижные двери и очень тихо пробрался в короткий коридорчик, ведущий к лестнице. Света не было, и Гарольд широко раскрыл свой единственный глаз. Добравшись до ступенек, он ухватился за перила, чтобы сориентироваться в темноте.

Внутри здания, казалось, было еще холоднее, чем снаружи, и Гарольд продрог, на ощупь спускаясь вниз. Как бы теперь пригодился фонарик! Он ничего не видел, не мог даже рассмотреть свою собственную вытянутую руку, и это было неприятно. Пирс почувствовал, что весь дрожит. Вытянув ногу, чтобы нащупать очередную ступеньку, он вдруг споткнулся и тут же ощутил тяжесть в низу позвоночника. Боль пронзила все тело, и он долго сидел, поскуливая, на ступеньке, ухватившись одной рукой за перила, а другой растирая поясницу. Затаив дыхание и боясь, что кто-то может его услышать, Гарольд беспокоился о том, что его предприятие закончится провалом из-за какого-нибудь сверхсознательного патологоанатома, решившегося подольше задержаться в лаборатории. Тревога усилилась, когда он заметил, что у подножия лестницы горит свет. Чтобы попасть в подвальное помещение, нужно было еще завернуть за угол, а потом одолеть еще с дюжину ступенек. Лампа едва светилась, и Гарольд, подбадривая себя, тащился дальше на свет, как бабочка стремится на огонь.

Наконец он спустился в самый низ, очутившись на площадке перед лифтом. Двери всех лабораторий были закрыты. Может быть, подумалось ему, кто-то просто забыл выключить свет? Но, с другой стороны, люди, которые здесь работали, слишком аккуратны, чтобы не заметить оставленную включенной лампочку. Сердце по-прежнему выскакивало из груди, и Гарольд, подойдя к первой лаборатории, приложил ухо к двери.

Ни звука.

Он нажал на ручку, но она не поддалась. Подобным же образом Гарольд проверил двери остальных трех лабораторий и, удовлетворенный, решил, что, видимо, так было предусмотрено — оставлять свет зажженным. В какой-то степени он чувствовал признательность к тем, кто принял такое решение. Хотя света хватало ровно настолько, чтобы вырвать из мрака маленькую площадку перед лифтом, все-таки в его тусклом мерцании можно было сориентироваться, куда идти дальше.

В котельной, как всегда, стояла жара. На этот раз Гарольд обрадовался ей, так как продрог до мозга костей. Все так же непрерывно гудел генератор. Пирс быстро прошел к мусорному баку, поднял крышку и принялся разгребать смердящие куски ткани, не обращая внимания на гнойные выделения, прилипавшие к рукам. Наконец его пальцы нащупали мягкую, желеобразную массу.

Очень бережно он вынул зародыша и долго держал его перед собой. Даже в неясном свете было видно, что кожа зародыша посинела. Гарольд обернулся и положил его на одну из запачканных простыней, сваленных позади него на каталке. Затем, будто упаковывая хрупкий рождественский подарок, завернул крошечное тельце в простыню. Запах разложения ударил в нос, но Пирс старался не обращать на него внимания. Его «драгоценность» была при нем, и, как мать с младенцем на руках, он пустился в обратный путь.

* * *

Перебежав открытое пространство, Гарольд замедлил шаг, когда почти подошел к хилому своему жилищу. Запыхавшись, привалился к стене, вглядываясь единственным глазом в темноту, откуда только что пришел. Никто его не видел и не слышал. Никто за ним не гнался. Гарольд слабо улыбнулся и закрыл глаза, жадно вдыхая морозный воздух, пытаясь очистить дыхательные пути от смрадного запаха, исходившего от простыни и того, что в ней находилось. Впрочем, теперь эти мелочи уже не имели значения. Главную и самую опасную часть своей миссии он выполнил. Следующий шаг можно считать простой формальностью.

Хибара, в которой жил Гарольд, стояла в десяти ярдах от низкой изгороди из колючей проволоки, окружавшей больничную территорию. За ней открывались необъятные просторы полей. Некоторые участки земли на них принадлежали больнице, но не были огорожены. Там, вдалеке, виднелись огни Игзэма, мелькали фары машин, проезжавших время от времени по ведущему в город двухполосному шоссе. Гарольд подошел к изгороди и осторожно переступил ее, все же неловко зацепившись штаниной за предательские колючки. Материя на штанине слегка треснула, и Гарольд дернулся, чтобы освободиться.

Прямо перед ним участок земли отлого спускался вниз, к оврагу, напоминавшему жадно открытую черную пасть, зияющую в ночи. Гарольд собрался с духом и двинулся в направлении ложбины. Над ним возвышались опоры высоковольтных линий, металлические ноги которых застыли в широком шаге, а венчавшие их высоковольтные провода, растворившись во мраке, не были видны. Воздух напоен запахом озона, как после грозы, и было слышно слабое потрескивание сверху.

Гарольд добрался до подножия небольшого холма и остановился рядом с опорой. Он совершенно обессилел, был опустошен морально и физически. В глаз будто насыпали песку, а горло пересохло; но он все шел и шел дальше и дальше, пока наконец не обнаружил подходящее, по его мнению, место: естественного света здесь оказалось вполне достаточно. Он постоял, затем, положив сверток в грязной простыне на подмерзшую траву, принялся скрести землю голыми руками. К счастью, почва была еще достаточно мягкой, чтобы выкопать необходимое углубление. Гарольд напоминал собаку, облюбовавшую хорошенькое местечко, чтобы запрятать любимую кость. Скоро позади него вырос холмик земли. Громко отдуваясь, пропитанный запахом пота и загаженной простыни, он вынул зародыша из вонючей ткани и очень осторожно опустил в яму.

Слезящимся глазом Гарольд долго смотрел на голое тельце. Потом поднял голову. Его била дрожь.

— Гордон! — прошептал он. — Прости меня.

В нем боролись противоречивые чувства: глубокая печаль и в то же время нечто, похожее на облегчение. Возможно, ему наконец удастся искупить свою вину? Он принялся забрасывать крошечное тельце влажной землей.

— Мама, — еле слышно говорил он, продолжая бросать землю в могилу. — Теперь все будет по-другому. На этот раз я не допущу этого. Сожжений больше не будет.

Он глянул вверх, как бы ожидая кого-то увидеть или услышать чьи-то голоса, но только ветер свистел в высоковольтных проводах.

Гарольд сровнял края ямы и утоптал ногами, вытер руки о край грязной простыни и, скрутив ее, спрятал в ближайший кустарник. Обернувшись к могиле, он снова попытался что-то сказать, но слова застревали в пересохшем горле. Сложив перед собой руки, Пирс судорожно сглотнул.

Гарольд не знал приличествующих обряду погребения молитв и песен. Поэтому просто опустил голову и закрыл глаза.

— Перед тем как отойти ко сну, — запинаясь, начал он, — я молю Господа... — Он напряг память: — Я молю Господа принять мою душу... — Долгая пауза. — Когда я... если я... — лицо его искривилось в гримасе... — не проснусь, молю Господа Бога принять мою душу... — По его щекам теперь потоком струились слезы. — Аминь.

Он повернулся и, не оглядываясь, пошел обратно к своей хибаре.

Не в последний раз Гарольд проделал этот очистительный ритуал.

Глава 12

Линн Тайлер потыкала вилкой кусок бекона, перевернув его на раскаленной сковородке. Она терпеть не могла жареного, а маленькая кухня уже совершенно пропиталась этим ненавистным тошнотворным запахом. У нее не укладывалось в голове, как, это, черт побери, кто-то может есть жареное на завтрак; но через пять минут должен спуститься Крис и сожрать свои четыре куска бекона, пару яиц и два ломтика поджаренного хлеба. В данный момент он мирно спит наверху, ничуть не потревоженный звуками, доносящимися снизу, где радио вело борьбу за первенство со шкворчащим беконом.

Линн отпрыгнула в сторону, так как со сковородки брызнула струйка жира, попав на рукав футболки, по крайней мере, на три размера большей, чем требовалось: футболка с надписью «Иудейский жрец» доходила ей чуть ли не до колен. Это все, что было на ней надето, и, стоя босыми ногами на линолеуме, она почувствовала, что замерзла. Запустив руку в нечесаную гриву черных волос, она глубоко вздохнула, глядя на сковородку и одновременно на свое тело. Оно совершенно расплылось под свободными складками ее одеяния, и даже их оказалось недостаточно, чтобы замаскировать очевидные недостатки фигуры. Груди, которые давно не поддерживал лифчик, начали обвисать — последствие всех этих лет, что она бурно провела, ублажая мужчин. Едва ей минуло четырнадцать (а случилось это более пяти лет назад), как стала щеголять во всевозможных прозрачных блузках и майках. С тех пор она пропустила через свою постель десятки мужчин — достаточно, чтобы сбиться со счету. И всех их привлекал в ней не столько ее объемистый бюст, сколько легкость поведения, и «легкость» — это как раз подходящее слово. Она знала, что ее называют подстилкой, девкой, а случалось, и шлюхой, но Линн Тайлер казалась нелепой двойная мораль, которой руководствовались мужчины и женщины в своей половой жизни. И еще нечестной. Если мужчина гуляет направо и налево, его гладят, похлопывая по спине и восхищаясь им, и с каждой новой победой его все одобрительнее называют жеребцом. Если же женщина для своего личного удовольствия и по собственному желанию выбирает, с кем ей спать, ее презирают и оскорбляют, а порой, как в ее случае, выгоняют из дома. Родители вышвырнули Линн в семнадцать лет, когда обнаружили ее на полу в собственной гостиной в страстных объятиях тогдашнего ее дружка. С тех пор вместе со своей лучшей подругой Джил Уоллис она снимала дом с тремя спальнями недалеко от центра Игзэма. Джил работала в близлежащем Корнфорде и по роду своей службы частенько была вынуждена на несколько дней покидать дом. Во время ее отсутствия Линн приглашала пожить у себя Криса. Сама она не работала уже больше года, Крис же трудился в крупнейшей инженерной фирме города. Они жили вместе более девяти месяцев, и это стало личным рекордом Линн. За этот промежуток времени с ней произошло кое-что, чего раньше она сознательно избегала. Линн влюбилась. В сущности, подобного рода эмоции были вообще чужды ее натуре, и вначале девушка не могла понять, что с ней происходит. Но главное, захлестнувшее ее чувство оказалось в десять раз сильнее всего того, что ей доводилось испытывать прежде. И еще она понимала, что Крис необходим ей постоянно, а не три раза в неделю плюс уик-энд: Линн хотела выйти за него замуж.

Вот почему она перестала принимать таблетки. Последние три месяца они так и пролежали невостребованными в своей зеленой коробочке. Наконец она убедилась, что беременна. Два месяца не было менструаций, и поход к врачу на прошлой неделе подтвердил ее уверенность. Возможно, узнав про будущего ребенка, Крис захочет жениться? Надо сообщить ему эту новость.

Линн закончила готовить завтрак, и, пока на плите закипал чайник, зажгла сигарету, подошла к лестнице и позвала его. Дождалась, покуда не скрипнули пружины кровати, свидетельствуя о том, что он поднялся, и пошлепала обратно на кухню, чтобы заняться собственным завтраком: чашка «Нескафе» и сигарета «Мальборо».

Через пару секунд Крис уже спустился вниз, голый торс его был поджар и мускулист, на груди росли светлые волосы. Потертые джинсы украшал кожаный ремень с заклепками, кисть руки охватывал похожий на пояс, тоже украшенный металлом кожаный браслет. Крис почесал живот и подсел к тарелке с едой.

— Ты никогда не умываешься по утрам? — спросила она с улыбкой, наблюдая, как он набросился на бекон.

— Сегодня утром не успел, проголодался, — пояснил он, прожевывая с остервенением мясо.

Она передернула плечами.

— Не понимаю, как ты можешь есть это по утрам? — Линн затянулась и выпустила длинную струю дыма. Скрестив под столом ноги, она возбужденно постукивала пяткой об пол. Сказать сейчас?.. «Прошу прощения, Крис, ты скоро будешь папой!..» Вместо этого она отхлебнула кофе.

По радио соловьем заливался диск-жокей, чьи плоские шуточки не доходили до сознания: Крис был слишком поглощен едой, а Линн — своими мыслями. Она смотрела, как он расправляется с первым яйцом, разрезав его пополам и обмакивая поджаренный хлеб в желток. Крис взглянул на нее и улыбнулся той теплой, добродушной улыбкой, которую она так хорошо изучила. Линн раздумывала, скрывается ли за этой привычной улыбкой хоть капелька любви к ней.

— Что у тебя на уме? — поинтересовался Крис.

Линн сделала удивленный вид.

— Ничего особенного, — солгала она. — А почему ты спрашиваешь?

— Ты сегодня какая-то необычно притихшая.

Линн усмехнулась, но тут же притворилась обиженной.

— Ну спасибо.

Он снова улыбнулся ей, отправив в рот пол-яйца.

Линн глубоко затянулась, задержала дым во рту, выпустила длинную струю.

— Крис, я беременна.

Слова произнеслись как-то сами собой, но только она их выговорила, как почувствовала, что внутри у нее все оборвалось. Ну вот. Теперь он знает. Она отпила кофе и осторожно взглянула на Криса.

Перестав жевать, он смотрел в тарелку, а не на нее, как она ожидала. И молчал.

— Я сказала...

Он резко оборвал ее:

— Да, я слышал тебя. — В его голосе прозвучало едва заметное, но явное раздражение. Как невидимое в темноте отточенное лезвие ножа.

Линн загасила сигарету в блюдце, откуда поднялся траурный дымок и тут же растаял, как и ее несбыточная мечта.

— Тебе нечего мне сказать? — поинтересовалась она.

— Ты уверена в том, что залетела? — спросил он, не отрывая глаз от тарелки.

Линн рассказала ему о визите к врачу и об отсутствии месячных. Он покивал головой.

В молчании они просидели чуть ли не вечность, затем Крис со стуком положил на тарелку нож и вилку. И наконец поднял на нее глаза.

— Я думал, ты принимаешь эти чертовы таблетки, — со злостью процедил он.

— Я принимала. Вот только несколько недель, как перестала.

Признавшись в обмане, она опустила голову, не в состоянии выдержать сурового взгляда его зеленых глаз.

— Господи Иисусе! — пробормотал Крис. Его голос набирал силу. — Твою мать, ты решила меня провести?

— Нет, — слабо возразила она, прекрасно осознавая всю тяжесть подобного обвинения.

— Ты давала мне понять, что предохраняешься, и все это время не принимала таблеток? Значит, ты меня использовала, как хотела! — Он пытался сдержать гнев, но это ему плохо удавалось.

— Крис!

— Два месяца! Два года! Какая разница? Все равно: тем, кто вляпался, оказался я, разве нет?

Она чувствовала, как к глазам подступают слезы, но постаралась сдержаться, разозлившись на себя.

Они долго молчали. Наконец Крис заговорил:

— Итак, что ты собираешься делать?

— Что ты имеешь в виду?

— С ребенком?

— Собираюсь оставить.

Он покачал головой:

— Ну, в общем-то это твое дело, но, полагаю, ты просто дура.

Линн нахмурилась.

— Это не только мое дело! — с вызовом бросила она. — Твое тоже. В конце концов, отец — ты.

— Ты уверена?

Тон и само замечание глубоко ранили ее.

— Ты подонок! — прорычала она. — Да, я уверена, что он твой. Если бы кто-то еще трахал меня, ты бы имел возможность это выяснить.

— Ну и что же ты собираешься с этим делать?

— Я уже сказала. Собираюсь рожать. Я хочу ребенка. Это наш ребенок.

До него наконец дошло сказанное, и горькая усмешка исказила его лицо.

— Знаешь, Линн, у тебя больше мозгов, чем я предполагал.

— Что это должно означать?

— Ребенок. То, что ты перестала предохраняться. Ты все спланировала, да?

Она коснулась его руки, почти удивленная тем, что он не отшатнулся, и заговорила тихим, умоляющим тоном:

— Крис, только таким путем я могла тебя удержать. Я люблю тебя. Никогда прежде я никого не любила. Я не хочу тебя потерять.

— И ты решила обманом сделать меня папашей? — Его голос был полон сарказма.

Она отдернула руку.

— Я думала, ты женишься на мне, узнав о ребенке, — призналась Линн. — Ты же его отец...

— Только потому, что ты перестала пить свои чертовы таблетки! — огрызнулся он, вскочив на ноги. — Прости, Линн, но к подобному я не готов. — Крис сделал глубокий вдох, не вполне уверенный в том, что ему следует делать: пожалеть ее или как следует врезать... Она тоже поднялась со своего места.

— Я люблю тебя. Я хочу от тебя ребенка, я хочу тебя, — сказала она, позволив первой слезе скатиться по щеке.

— Извини... Послушай, ты мне нравишься, ты хорошая девочка, с тобой весело и...

Линн не дала ему договорить, чувствуя, как гнев захлестывает ее.

— И легко трахаться, — прорычала она.

— Я просто не люблю тебя, — проговорил с заметной неохотой Крис.

Несколько секунд она стояла, дрожа и пытаясь удержать поток слез.

— Итак, каким будет твой ответ? — потребовала она надломленным голосом.

Он отступил от стола.

— Думаю, будет лучше, если мы перестанем встречаться, — проговорил он.

— Так просто? Забыть наши отношения? Девять месяцев коту под хвост? Значит, для тебя все это было легкой забавой? — Теперь она кричала, слезы струились по щекам. — Захочешь всласть потрахаться, пожалуйста! А я всего лишь удобная девка под рукой, которую в любой момент можно использовать!

— Кажется, мне лучше уйти, — спокойно решил Крис.

— Да, иди! Уходи! Отваливай! — Она принялась стаскивать с себя футболку, невзирая на его просьбы не делать этого. Освободившись от одежды, она швырнула ею в него, оставшись стоять голой в тесной кухне, заполненной дымом и запахом жареного.

— Мне очень жаль, Линн, — сказал он.

— Убирайся! — завизжала она, схватив бутылку с кетчупом и запустив в него. Бутылка попала в стену рядом с ним и разбилась, забрызгав все вокруг красной густой жидкостью. На линолеуме заблестели осколки стекла.

Всхлипывая, она присела к столу и уронила голову на руки. Послышался звук захлопнувшейся двери.

Обнаженная, Линн продолжала сидеть в одиночестве на кухне, ее слезы обильно поливали бумажную скатерть и растекались по ней, как прозрачные чернила на промокательной бумаге.

Так она просидела минут тридцать. Затем вытерла лицо и побрела наверх одеваться. Натянув на себя узкие джинсы и футболку цвета хаки, Линн спустилась на кухню и навела там порядок.

В половине одиннадцатого позвонила своему врачу и договорилась с ним об аборте.

Глава 13

— Да, это получше, чем торчать под этим хреновым деревом, не так ли? — заметил Кит Тодд, регулируя громкость в кассетном магнитофоне.

Пенни Уолш хихикнула и придвинулась к нему поближе, глядя в ветровое стекло и наблюдая за тем, как надвигаются зловещие грозовые тучи. Уже стемнело, и готовая вот-вот разразиться буря сделала воздух тяжелым, словно стиснула небольшую машину в непроницаемо черном кулаке. Фары были выключены, и единственным источником света оставался газоразрядный фонарь, горевший в десяти ярдах от них на аллее, которую с обеих сторон обрамляли густые заросли деревьев и высоких кустарников. Параллельно аллее шли широкие травяные газоны, на одном из которых припарковался Кит.

— Так ты действительно хочешь выкупить ее у отца? — спросила Пенни, похлопав по удобному сиденью.

— Да, как только получу работу, — заверил ее Кит. — А до того он ничего не будет иметь против, если я время от времени буду пользоваться ею.

Ни Кит, ни Пенни не имели работы с тех самых пор, как два года назад шестнадцатилетними подростками закончили школу. Мечты о том, как славно они заживут, когда наконец получат работу, стали для них, как и для сотен тысяч их сверстников, чуть ли не способом жизни. Кит, однако, оставался неиссякаемым оптимистом, а сегодня вечером он испытывал особый подъем. Его интуиция переросла в уверенность, когда он почувствовал на своем бедре руку Пенни. Кит: притянул девушку к себе, и, вцепившись друг в друга губами, они неистово заработали языками, исследуя друг друга.

Кит ощутил, как ее рука подбирается к растущему бугорку в его джинсах. В ответ он стиснул ее левую грудь, чувствуя, как под тонкой тканью блузки напрягается сосок.

Пенни развернулась на сиденье, поджав под себя одну ногу. Нетерпеливой рукой он расстегнул ей блузку и принялся тискать пухлые груди. Она, в свою очередь, ухитрилась расстегнуть молнию на джинсах, выпустив на волю затвердевший член, пробежала по нему пальцами от головки до основания, а потом схватила его теплой ладошкой.

Кит застонал и засунул руку под ее короткую юбку. Ее рука ритмично двигалась вверх-вниз, ноги она слегка расставила, и он, отодвинув в сторону тонкую материю трусиков, принялся ощупывать влажное тепло ее лона. Вложив два пальца ей во влагалище, он почувствовал, как она напряглась в ответной реакции.

* * *

Пол Харви был менее чем в десяти ярдах от машины.

Согнувшись в три погибели в кустах, он крепко сжимал серп и наблюдал за действиями молодой парочки со смешанным чувством отвращения и смущения. Упали первые капли дождя, но Харви не обратил на них никакого внимания, не в силах оторваться от того, что происходило в машине. Стекла ее запотели, и теперь ему стало трудно различать внутренность автомобиля с той весьма выгодной позиции, которую он занимал. Фигуры двух молодых людей расплылись и превратились в неясные пятна. Он тверже сжал серп.

Ни в детстве, ни в отрочестве ему не посчастливилось испытать радости от общения со сверстниками. Он пытался завязывать дружбу, когда отец позволял ему это, но его застенчивость и наивность заранее обрекали его на неудачу, так что в конце концов он сам приговорил себя к одиночеству. И ни один человек в Игзэме никогда не попытался ему помочь преодолеть его слабости. Рок и городское окружение, казалось, вступили против него в сговор, пытаясь сделать все, чтобы он никогда не узнал, что такое быть частью общества. Правда, вполне возможно, Харви и не хотел стать его частью.

Медленно он направился к машине.

* * *

Пенни склонила голову и сомкнула губы вокруг напряженной головки пениса, стряхнув с его кончика несколько прозрачных капель. Кит чуть не задохнулся, когда почувствовал, как ее теплый язык лижет его плоть, и с каждой секундой ощущение становилось все острее и острее. Сам он продолжал действовать пальцами у нее во влагалище, используя большой палец для возбуждения клитора. Наконец юноша откинулся на сиденье и закрыл глаза, ощущая, как все более энергично она трется о его руку. Он слышал ее прерывистое дыхание и чувствовал его жар на своем члене.

Оглушительный раскат грома пророкотал, как океанская волна, разбившаяся о скалу. Звук заставил Кита открыть глаза.

Он чуть не закричал.

Через боковое окно на него глядело лицо Харви, искаженное струящейся по стеклу водой.

Оттолкнув Пенни и отдернув руку, Кит лихорадочно зашарил ею в поисках ключа зажигания. Ошеломленная и смущенная девушка отпрянула назад.

— Кит, что...

Взревел мотор, и юноша еще раз посмотрел в окно.

Лицо исчезло, пропало без следа.

Кит откинулся на сиденье, его била дрожь. Высоко над ними мощная стрела молнии разорвала тучи.

Глава 14

Земле был предан уже восьмой эмбрион, его тельце покоилось рядом с остальными под скользкой грязью. Гарольд вытер голову полотенцем и проверил, не уходит ли молоко на плите.

Значит, в неглубокой могиле их уже восемь. Он зевнул и взглянул на будильник. Час сорок пять пополуночи. Последние похороны его не слишком задержали. Непрекращающийся дождь превратил поле в болото, но двухдневный ливень облегчил ему задачу. Размытая глина поддавалась легко.

Он вовремя снял кастрюлю с огня и перелил закипевшее молоко в кувшин, поставив кастрюлю в раковину.

Снаружи раздался очень мощный раскат грома, отзвуки которого, казалось, прокатились по всей земле. Хлипкое строение заходило ходуном, и Гарольд на мгновение замер, ожидая, что его непрочное жилище расколется прямо над головой. Грохот постепенно затих и сменился сильным ударом молнии, пронзившей тяжелое набухшее небо. Ее ослепительная вспышка отпечаталась на сетчатке глаза Гарольда, смотревшего в окно. Зачарованный неистовством и мощью стихии, он приблизился к маленькому окошку и наблюдал за тем, как гроза собирается с силами для новой атаки на Игзэм и его окрестности. Черная туча, подгоняемая ветром, спешила освободиться от своего груза, а молнии перечеркивали небеса сверкающими белыми зигзагами.

Ворчание грома снова переросло в крещендо, будто кто-то залпом выпалил из тысячи пушек. Маленькая хибара вновь содрогнулась. Гарольд наблюдал за разбушевавшейся стихией со священным ужасом, съеживаясь при каждой неистовой вспышке молнии и при особенно мощных раскатах грома. В дополнение ко всему по крыше дома неустанно барабанил дождь и превращал землю вокруг в густую вязкую жижу. На асфальте перед входом в больницу образовались лужи глубиной по щиколотку. Даже в своем домике Гарольд ощущал сильный запах озона, когда небо раздирали мощные вспышки света, прорывая толстые черные тучи, как пальцы мокрую туалетную бумагу. Угрожающе гремел гром. Кое-где в здании больницы дребезжали стекла. Для, тех пациентов, которые не могли заснуть, внешний мир за окном представлялся расплывчатым пятном, По стеклам текли не жиденькие ручейки, а настоящие потоки, водопады, как будто там, снаружи, множество людей стояли с ведрами и то и дело выливали их на окна. Несколько горевших уличных фонарей, атакованные неистовым ливнем, казались просто неясными блеклыми пятнышками.

Гарольд потягивал молоко и смотрел на небесный фейерверк, всякий раз вздрагивая при ослепительных вспышках зигзагообразных или похожих на вееры молний, сопровождавшихся оглушительными раскатами грома. Эти звуки напоминали рев гигантского раненого животного, сражающегося с соперником невиданной силы.

В поле, позади хижины Гарольда, зловеще раскачивались от сильного ветра опоры высоковольтных линий. Очень устойчивые в обычных условиях, они теперь стали вдруг выглядеть непрочными. Мачты громко скрежетали, а толстые электрокабели тревожно гудели под напором бури. Металл с трудом сопротивлялся натиску ветра. Неглубокую могилку, вырытую Гарольдом под одной из опор, в пятидесяти футах от ее основания, начало размывать водой.

Черные небеса разорвала вспышка молнии, длившаяся целых пять секунд. Это был энергетический разряд такой мощи, что, казалось, даже гром перестал грохотать. Молния ударила в ближайшую к больничной ограде опору, прямо в то место, где крепились высоковольтные провода. Вспыхнуло ослепительное сияние из голубых и белых искр, и раздался сердитый треск, когда мощнейший кабель выбило из гнезда. Он рухнул на землю, оставаясь прикрепленным другим своим концом к следующей опоре, а свободный стал извиваться и ползать по мокрой земле, как змея гигантской величины. Кабель осыпал влажную грязь искрами и перекачивал в вязкую глину ток напряжением в сотни тысяч вольт. Сама опора страшно тряслась, пока провод, как угорь на раскаленной сковородке, дергался и извивался у ее основания и выпускал в землю огромное количество энергии. Разряд невообразимой электрической силы моментально сжег всю траву поблизости. Грязь кое-где даже вспучилась, пока бесконечный запас электричества продолжал изливаться в почву. Провод крутился, плетью хлестал по земле, высвобождая свою мощь в ярких вспышках, которые затмили даже устрашающие зигзаги молний, все еще терзавших небо. Линия электропередачи вливала кажущийся бесконечным поток электричества во влажную землю, которая, будучи сама по себе проводником, только помогала продолжать это феерически сверкающее представление.

Глава 15

Картинка в телевизоре сменилась сеткой помех, и Джудит Майерс подняла голову, услышав чертыхание Энди Паркера.

— Я говорил, что нам давно нужно было поменять этот ящик, — ворчал он, стуча ладонью по телевизору.

— Это буря, — сказала Джудит, взглянув из окна спальни на зигзаги молний, прошивающие небо. Она опустила книгу и оценивающим взглядом окинула фигуру Паркера, который голым стоял перед телевизором и словно подбадривал его заработать снова. Изображение постепенно появилось опять, он удовлетворенно кивнул, но по-прежнему не отходил от телеэкрана. Джудит хихикнула.

— Что тебя так рассмешило? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ты. Возвращайся в постель или, по крайней мере, задерни шторы, а не то кому-нибудь придет мысль вызвать полицию, и тебя упекут за эксгибиционизм[2]. — Она прыснула снова. Паркер не двинулся с места и остался стоять в той же позе.

Медленно, почти неохотно, она стянула с себя простыню, обнажив живот, погладила рукой по его упругой плоскости. Ненавистная ей выпуклость исчезла. Операцию сделали успешно, и прошло уже больше недели, как она покинула Фэйрвейл, а недавно даже приступила к работе.

Особенно сильный разряд молнии расколол темное небо, гроза достигла своего апогея. Джудит вздрогнула, почувствовав в этот самый момент резкую боль чуть ниже пупка. Она осторожно коснулась этого места. Паркер между тем разразился очередной порцией проклятий из-за помех на экране.

Джудит болезненно поморщилась, не отрывая взгляда от низа живота. В области таза ее кожа натянулась и заблестела, затем из пупка появилась капелька крови, выкатившаяся наружу, как одинокая алая слеза.

— О Господи! — выдохнула она, в ужасе расширив глаза.

— Что такое? — поинтересовался Паркер, стоявший к Джудит спиной и по-прежнему поглощенный вышедшим из повиновения телевизором.

Она открыла было рот, но голос не повиновался ей. Одинокая капля крови скатилась с живота и заалела на простыне. Боль усилилась, и ей стало казаться, что кто-то пинает ее изнутри. Брюшные мышцы помимо ее воли сократились, живот опал, потом вздулся, снова опал и снова вздулся — все это происходило в определенном ритме.

Она откинула простыни, и Паркер наконец обернулся.

Он увидел кровь, пульсирующий живот Джудит и ее трясущееся обнаженное тело.

Она замерла, не чувствуя собственного тела, потом со вздохом свернулась калачиком. Он бросился к телефону, но Джудит жестом остановила его.

— Джудит, ради Христа! — В его голосе звучал страх.

— Боль прошла, — произнесла она дрожащим голосом. Потом потянулась за салфеткой и вытерла с тела кровь. — Я в порядке.

— В порядке! — крикнул он. — Это все проклятый аборт. Просил же я тебя не делать его. Я вызываю врача. Немедленно! — Он снова снял трубку и стал набирать номер.

Она опять коснулась живота, но на этот раз боли не было.

Паркер с кем-то разговаривал, объясняя, что это срочно, но слова проходили мимо ее сознания. Кровь в пупке стала вязкой, она сняла ее салфеткой. Паркер кончил говорить и сказал, что врач уже в пути.

Новый удар молнии потряс небо, и секундой позже грянул раскат грома, угрожавший обрушить дом на их головы.

Они сидели в гнетущей тишине и ждали.

Глава 16

Даже в непроглядной темноте комнаты Гарольд различал черты лица своей матери. Кожа с него слезала клочьями, в тех местах, где ее тронуло тление, она позеленела. Когда она открыла рот, чтобы что-то сказать, наружу вывалился распухший черный язык, с которого на обугленные губы сочилась темная жидкость. Мать шагнула к нему, и он почти физически ощутил запах разложения, который коснулся и его горла, сжал мерзкими щупальцами.

Смрад заполнил его ноздри, и Гарольд зашелся в крике.

* * *

Проснулся он от собственных конвульсивных движений — одеяла были сброшены на пол. Тело покрылось потом, в горле саднило от крика. Не сразу до него дошло, что ему приснился очередной кошмар.

Кто-то стучал в дверь.

Гарольд тихонько вскрикнул от страха, но, увидев в окне свет пасмурного утра, собрался с духом и пошел открывать.

— Кто там? — спросил он.

— Гарольд, с вами все в порядке? — послышался голос с улицы, и через пару секунд он узнал его, отпер дверь и широко распахнул.

На пороге стоял Уинстон Гривс, весь мокрый от дождя, по-прежнему моросившего с обложенного тучами неба. Осмотрев Гарольда с головы до ног, старший санитар отметил, что неповрежденная часть лица коллеги была очень бледной. Под глазами чернели глубокие тени, волосы прилипли к потному лбу.

— Вы в порядке? — еще раз спросил Гривс, шагнув внутрь дома.

Гарольд кивнул.

— А знаете, сколько сейчас времени?

Гарольд отрицательно покачал головой, присев на край кровати.

— Уже начало десятого, — сообщил негр. — Вы должны были приступить к работе более часа назад. Я подумал, может, заболели или еще что-нибудь случилось...

— Прошу прощения, — сказал Гарольд извиняющимся тоном. — Я плохо спал эту ночь. — Он поднялся на ноги. — Если вы подождете, я через минуту буду готов.

— Может, вы себя неважно чувствуете, так я могу прислать доктора. Вы...

Гарольд прервал его:

— Нет, со мной все в порядке. Я просто устал.

Гривс кивнул и сел на скрипучий старый стул, в то время как Пирс прошел в маленькую клетушку, где находился биотуалет. Потом, сполоснув лицо холодной водой из кухонного крана, стал одеваться. Грязную одежду, в которой прошлой ночью хоронил зародыша, Гарольд засунул под кровать. Надев робу санитара, он вышел из дома вместе с Гривсом и зашагал в сторону главного корпуса больницы. Гарольд посмотрел на небо, по-прежнему сулившее дождь, но мелкая изморось, стоявшая сейчас в воздухе, не шла ни в какие сравнения с ночным ливнем.

— Я слышал, прошлой ночью тут произошли неполадки с электричеством, — сказал Гривс.

Гарольд кивнул.

— Это была самая страшная гроза, какую я помню, — признался Гривс. — Но к полудню электрическая компания должна все исправить. Я слышал, упал один из проводов. — Он остановился и посмотрел назад, в сторону поврежденной опоры. — Как раз сейчас они этим и занимаются.

Гарольд обернулся: действительно, около опоры по полю двигались люди. Кто-то лез наверх, кто-то приставлял лестницы, чтобы добраться до труднодоступных мест. Пригнали даже небольшой подъемный кран.

— О Господи! — только и пробормотал Гарольд.

Опору окружили ремонтники. Они работали на том поле. Около могилы.

Пирс судорожно сглотнул. Если они найдут...

Гривс продолжал идти вперед, но Гарольд застыл на месте, не в силах оторвать взгляда от людей в синих робах, толпившихся вокруг опоры и пытавшихся устранить повреждение. Он смотрел на кран, на стоявший рядом с краном большой бело-голубой фургон. Его начала бить дрожь. Они найдут. Должны найти. Однако это место находится по меньшей мере в пятидесяти ярдах от основания опоры, принялся успокаивать себя Гарольд. Все-таки относительно далеко. Тем не менее убедить себя окончательно ему не удалось. Теперь его беспокоило, что дождь мог размыть верхний слой земли и открыть захороненные в ней тела. В полном смятении он поспешил присоединиться к Гривсу.

Большую часть дня Пирс думал об этих рабочих на поле, каждую секунду ожидая, что кто-нибудь из них явится в больницу и расскажет о могиле, которую они обнаружили. И тогда все узнают о тайне. Раскроется его преступление. Именно так они это назовут — преступление. Не разбираясь, они накажут его, даже не захотят слушать. Они не способны понять мотивов его поступка.

Единственное, что оставалось — это бросать украдкой взгляды на поле, чтобы определить, насколько продвинулась работа. Ждать, что вот-вот они наткнутся на могилу. Спазмы страха сжимали его желудок, и Гарольд не мог даже думать о еде. Весь обеденный перерыв он простоял под дождем, наблюдая за одетыми в синее ремонтниками, устранявшими повреждение опоры.

Наконец пятнадцать минут четвертого они уехали, и Пирс облегченно вздохнул.

Глава 17

Гарольд натянул на себя рубашку, вздрагивая от прикосновения к телу влажной ткани. Времени постирать одежду у него не было, и куртка заскорузла от засохшей глины. То же произошло и с брюками, от которых исходил тяжелый дух грязной одежды. Сверху он накинул пальто и сунул в карман фонарик, который еще днем захватил в больничной кладовой. Над головой болталась пятидесятиваттная лампочка, которую он так и не включал с тех пор, как возвратился в свою хибару более четырех часов назад. Стрелки его будильника показывали ноль часов двадцать шесть минут. Гарольд знал, что немного рискует, выходя из дома раньше обычного, но дело не терпело отлагательств, а если вдруг кто-нибудь заметит его, нетрудно будет выпутаться. Гарольда буквально трясло от страха, хотя он и понимал, что рабочие из электрической компании, чинившие поврежденную электролинию, не обнаружили могилу с эмбрионами, иначе бы он уже узнал об этом. Тем не менее его беспокоил теперь непрерывный дождь, который мог размыть верхний слой земли.

Гарольд как можно компактнее сложил одеяло, засунул его под пальто. Оно послужит дополнительным покровом для могилы. Он прикроет им восемь зародышей, а сверху досыплет еще земли, чтобы надежно спрятать захоронение от любопытных взглядов. Было холодно, но на лбу и под мышками у него выступил пот: Судорожно сглотнув, Гарольд еще раз все проверил и направился к выходу.

Выглянув за дверь и убедившись, что поблизости никого нет, Пирс выскользнул из дома и растворился в глубоких тенях ночи. Он подошел к невысокой ограде, шагнул через нее, поскользнулся и чуть не упал. Дождь прекратился, ночной воздух был полон свежести и аромата мокрой травы. С каждым выдохом изо рта Гарольда вырывались белые облачка пара. Почти половину пути он скользил по липкой грязи, но, добравшись наконец до дна ложбины, почувствовал удовлетворение. Гарольд направился к опоре и тут же увяз в глине, развороченной за день множеством ног и колесами самой разнообразной техники. Включив фонарик, он осветил землю под ногами, чтобы рассмотреть следы деятельности ремонтной бригады.

Вокруг было черным-черно, и он уже не выключал фонарика.

Над головой нависли тяжелые тучи, между которыми кое-где проглядывали звезды. Небо напоминало черное покрывало из мокрого бархата, на которое бросили горстку блесток.

Дул ветер, холодный и достаточно сильный, чтобы привести в движение облака.

Луч фонарика Гарольда скользил по земле, которую вспахал повалившийся кабель. Пирс и понятия не имел, сколько вольт несут провода у него над головой, но понимал, что ущерб авария нанесла заметный. Почерневшая трава и грязь простирались на тридцать, а может, и больше ярдов. На почве отпечатались следы гусениц, рядом валялась пустая пачка от сигарет. Он поддел ее носком ботинка и пошел дальше, учащенно дыша. Могила была уже совсем рядом.

Следы ног и гусениц в одном месте резко обрывались, и Гарольд понял, что к вырытой яме они не приближались. Он замедлил шаг и судорожно вздохнул, ощутив холодок в груди и сухость в горле. Хотел сглотнуть, но не смог. Ему казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Он направил луч света прямо перед собой и сделал шаг вперед.

Мелькнуло какое-то светлое пятно, и Гарольд задержал луч на этом предмете, все увереннее приближаясь к знакомому месту.

— О Господи, — прохрипел он, подойдя.

Из-под земли вылезла выпуклая голова эмбриона: почва вокруг была сильно размыта дождем. Случилось то, чего Гарольд так боялся. Он провел лучом фонарика по всей длине ямы и обнаружил еще несколько крошечных созданий, торчавших вертикально из полураскрытой могилы. Он озадаченно почесал голову. Даже если ремонтники и не подходили к этому месту так близко, как он, все равно они не могли не заметить эти тела. Трава вокруг сгорела — видимо, кабель дотянулся и сюда, — и ремонтники не могли пройти мимо могилы. Впрочем, важно лишь то, что его до сих пор ни в чем не уличили. Гарольд встал на колени и начал горстями набирать землю, чтобы забросать открывшееся захоронение.

Но, взглянув на эти ужасные последствия абортов, Гарольд остановился. Что-то шевельнулось в его сознании. Он отбросил влажную горсть земли и нахмурился. Было нечто странное в позе зародышей. Гарольд хоронил их, положив в один ряд, а теперь трое, а может и больше, лежали немного в стороне. Один даже растянулся поперек своих незадачливых собратьев. Конечно, проливной дождь мог размыть верхний слой почвы, но никак не был способен изменить положения эмбрионов.

Наткнулись ли на них люди из электрической компании? Донесли ли уже на него?.. Мысли лихорадочно сменялись в голове, сердце стучало еще сильнее. Пройдет день или два, прежде чем в больнице узнают, что все это дело его рук. Не сразу, но его найдут. Гарольда затрясло от холода и страха. Как с ним поступят?.. Сжав кулаки, он в замешательстве искал все новые объяснения. А существуют ли они, эти иные объяснения случившемуся? Возможно, могилу разрыли животные... Лиса? Барсук?.. Он взял фонарь и осветил ближайшего зародыша, чтобы поискать на нем следы повреждений, укусов. Но руки, ноги и тело оставались нетронутыми. Гарольд наклонился пониже, бросив робкий взгляд на его голову. Вспухшая, вся в красно-черных пятнах, она выглядела как огромная гнойная рана. Крошечный ротик был открыт и забит грязью. Трясущимися пальцами Гарольд выковырял оттуда глину. Тельце выглядело таким хрупким, но, что удивительно, не казалось окоченевшим, наоборот, было мягким и податливым. Гарольд приблизил фонарик и попробовал кожу зародыша на ощупь, испытав при этом отвращение от прикосновения к скользкой плоти. Он тяжело задышал, но непреодолимое любопытство оказалось сильнее страха. Он тыкал в тельце пальцами, касаясь даже подгнивающей пуповины. И только потом снова посмотрел на лицо. Из могилы исходил сильный запах разложения, который не способен был разогнать даже поднявшийся свежий ветерок, однако Пирс, казалось, не замечал его. Держа фонарь повыше, он обратил внимание на то, что некоторые эмбрионы разложились уже достаточно сильно.

С чувством, похожим на жалость, Гарольд довольно долго смотрел на трупики. Потом вытащил из-за пазухи одеяло и положил рядом. Он решил уложить всех зародышей в прежнем порядке, а потом накрыть и присыпать землей. Подняв ближайшего к себе крупного, он осторожно поместил его между двумя меньшими, у одного из которых в незрячих глазницах кишели черви. Гарольд вздрогнул всем телом и поспешил завершить обряд. Не замечаемый им до этого момента смрад ударил в нос и вызвал головную боль.

Зародыши, которых он касался, были одинаково холодными и мягкими, что вызывало у него эту дрожь. Однако он закончил свою работу. Оставался последний эмбрион, которого Гарольд заметил самым первым. Снова недоумевая по поводу его странного положения в могиле, он аккуратно поднял зародыша, чтобы уложить на предназначавшееся ему место. Этот показался тяжелее, чем остальные: видимо, был извлечен из утробы матери в более поздний срок, догадался Пирс. Он бережно опустил зародыша в уготованное для него место и последний раз осветил его фонарем. И тут...

Зародыш открыл глаза.

Гарольд окаменел, его рука сжалась в конвульсивном движении, чуть не раздавив фонарь. Будто тысячи вольт вдруг пропустили через тело, и шок сделал его неподвижным. Единственный глаз словно вылез из орбиты, голова слегка подергивалась.

Зародыш пошевелил рукой, медленно поднял ее, словно взывая о помощи. Гарольд услышал тихий чмокающий звук, исходивший из крошечного ротика. Капля черной жидкости появилась на губе эмбриона и стекла по подбородку. Миниатюрная грудная клетка вздрогнула и ритмично задвигалась.

Гарольд, хотя его неудержимо трясло, все-таки продолжал удерживать существо в конусе света.

Слева послышался еще один низкий булькающий звук, напоминавший дыхание астматика, но более густое, с переливами, и Гарольд повел фонарем в сторону звука. У него, как говорится, отвалилась челюсть, когда он увидел второго зародыша, неуклюже трепыхавшегося в липкой жиже. Этот экземпляр был мельче первого, его пуповина напоминала щупальце, извивающееся в грязи.

Сердце Гарольда замерло, голова, казалось, распухла до невероятных размеров. Отвратительный смрад проник в его ноздри и повис в воздухе едва ли не осязаемым облаком. Он уронил фонарик, который, соскользнув в могилу, успел осветить третьего зародыша, тоже пришедшего в движение. Зародыш перекатился на бок, из его пупка сочилась желтая жидкость, густая, как желе. Часть тела почернела и разложилась, на одной руке, покрытой пятнами, недоставало двух пальцев. Существо уставилось на Гарольда пустыми глазницами, пригвоздив его к месту, словно то был гипнотический взгляд.

Пирс прижал руки к голове и беззвучно завизжал. Рот его широко открывался, вопль ужаса и отвращения рвался на волю, но он не смог издать его. Этот отчаянный крик так и застрял в его глотке. Гарольд попытался встать и уйти прочь, но его колени подгибались, и он шлепнулся лицом в грязь, беспомощно наблюдая за тем, как три оживших эмбриона ползут по направлению к нему. Возникло ощущение, что его придавила какая-то непомерная тяжесть, и, когда он попытался встать, то не смог оторваться от земли даже на сантиметр, словно его пригвоздили к ней огромным ножом. Ему оставалось только зачарованно следить за тем, как омерзительное трио приближается к нему. Гарольд издавал какое-то несуразное бормотание, но слов разобрать не мог даже сам. Разум его пытался воспринять то, что видел глаз, но и на это он оказался не способен. Борясь с какой-то непонятной давящей силой, наваливающейся на него, Гарольд умудрился наконец встать. Но его глаз по-прежнему не отрывался от маленьких приближающихся чудовищ.

— Нет! — бормотал он, содрогаясь всем телом. — Нет!

Первый зародыш достиг края могилы и попытался перелезть через него.

Гарольд яростно затряс головой и услышал голоса:

«Есть с ним кто-нибудь еще?»

Он огляделся, высматривая, откуда доносился голос.

«Его уже изобличили?»

— Кто здесь? — выдохнул Гарольд, не в силах оторвать взгляда от барахтающейся внизу троицы.

Опять прозвучал голос, на сей раз к нему присоединился еще один и еще... Неясные, шипящие звуки, которые трудно было разобрать, вспыхивали и гасли в мозгу Гарольда, как пламя умирающей свечи. Он прекратил свои попытки убежать подальше от могилы с трепыхавшимися в ней зародышами. Попытался убедить себя в том, что через мгновение проснется в своей постели и избавится от этого кошмара, от этого плода собственного болезненного воображения.

Гарольд опустил голову, и слезы заструились по его щеке. Он опять стоял на коленях, словно кающийся грешник, тело его сотрясали рыдания, взгляд туманился. Он плакал, как ребенок. Постепенно рыдания утихли, и он молча уставился на трех уродцев, которые лежали перед ним в липкой грязи и пронзали его своими невидящими взглядами. Очень медленно Пирс развернул одеяло и, подняв первого, осторожно опустил его на мягкую материю. Такую же операцию он проделал и с двумя другими. Они лежали перед ним — гротескные пародии на человеческих младенцев, кошмар наяву. Третий слегка дернулся, и Гарольд нагнулся, чтобы убрать с его живота густые желтые выделения. Потом вытер руку о влажную землю.

— Ах да, могила! — сказал он, безучастно кивнув, будто разговаривал с невидимым собеседником. И принялся, потея от отвращения, забрасывать комьями земли оставшиеся в могиле тела. Это отняло у него полчаса. Закончив, он повернулся к трем существам, лежавшим на одеяле.

— Я найду вам укрытие, — пообещал он. Хитрая улыбка тронула его губы. — Гордон. — Он посмотрел на трио: — Гордон!

Имя брата эхом отозвалось в голове, закружилось в затуманенном сознании, которое рождало кошмары, а от них не было спасения.

* * *

Гарольд сидел на краю постели, глядя в сторону лежавших на одеяле зародышей. Сидел в темноте, не включая электричества. Светящиеся стрелки показывали два часа двадцать три минуты. Голова гудела, тело онемело, каждая клеточка его существа взывала об отдыхе, но он в состоянии был только сидеть. Сидеть и смотреть на них...

Он даже не знал, кто они. Понимал, конечно, что это эмбрионы, извлеченные в результате аборта, но, видимо, они были чем-то неизмеримо большим для него. Его мысли снова стали путаться.

Слова. Мягкие, шипящие, они опять зашелестели в голове, и Гарольд подумал, уж не пригрезилось ли ему все это. Может, это его собственные мысли? Он проглотил слюну. Голоса стали более отчетливыми, теперь они обращались прямо к нему.

Он кивнул в ответ на немой вопрос.

— Да, — тихо сказал он. — Я боюсь вас. Пауза.

— Потому что я не знаю, кто вы.

Если бы он не щипал себя постоянно за руку, то мог бы подумать, что этот кошмар ему снится и что в любой момент, весь взмокший от пота, он может очнуться, захлебываясь криками и дрожа от страха. Между тем голова полнилась голосами, резонирующими, как шепот в пещере.

Он давал ответы даже на непрозвучавшие вопросы.

— Еда? Что я могу сделать?

Шипение в мозгу.

Шепот стал громче.

— Нет! — Он попятился, и вдруг его виски пронзила жгучая боль, похожая на взрыв. Перед глазами заплясали белые вспышки света, и что-то теплое и влажное закапало из его носа. Он поднес к нему руку и увидел на пальце темную жидкость: кровь в темноте выглядела черной. Гарольд покачнулся, как пьяный. Ему показалось, что его череп зажали в тиски, и винт закручивают все туже и туже.

— Хорошо! — вырвался вопль, и боль отступила. Он прислонился к ближайшей стене, с трудом переводя дух. — Скажите только как, — прохныкал он.

Слова медленно складывались в фразы. Вначале они пробуждали в нем отвращение, но память о страшной боли, вызванной попыткой ослушаться, заставила вникать в их смысл. Слезы ручьями струились по его лицу. Теперь он неподвижно сидел, сжав руки и кивая головой. Потом поднялся и пошел в маленькую кухню. Вытащив один из прогнивших ящиков, пошарил в нем, пока не наткнулся на большой разделочный нож. Это было впечатляющее орудие, местами проржавевшее, с отвалившейся заклепкой на черной рукоятке, но, как оказалось, с предательски острым лезвием. Гарольд приковылял обратно в комнату и сел на кровать, держа нож в дрожащей руке. Призрачные голоса снова заговорили, и он, отложив нож, решил снять рубашку. Расстегивая пуговицы. Пирс слышал чмокающие звуки, которые издавали зародыши. Чмоканье разносилось по всей комнате. Эмбрионы беспорядочно двигались на одеяле, но их темные глаза неотступно следили за Гарольдом. Самый маленький хрипло загукал, изрыгая поток жидкости изо рта, который открывался и закрывался, как у рыбы в аквариуме. Гарольд посмотрел на него, потом на нож.

Наверное, сейчас он уничтожит этих гнусных тварей. Зарежет...

И вдруг он взвыл от боли, обрушившейся на его мозг. Голова будто непомерно раздулась и тут же разорвалась на тысячи мелких кусочков. Он расстегнул последнюю пуговицу на рубашке и трясущимися руками сбросил ее. Потянулся за ножом. В темноте тело его выглядело бескровным, от холода и страха покрылось гусиной кожей. Глядя на безжалостное лезвие, Пирс направил нож на себя и почти бессознательно прижал острие к груди. Ощутил холод металла и держал его так чуть ли не целую вечность. Затем быстрым движением провел им поперек грудных мышц, вскрывая вены и разрезая плоть. Он застонал от боли, чувствуя, как подступает тошнота, но подавил ее и еще раз полоснул себя. Из разрезов на груди хлынул поток крови. Второй удар был еще более необдуманным, чем первый, и ему повезло, что он не отрезал себе левый сосок. Грудь жгло, будто раскаленным огнем, и Пирс покачивался, обрызгивая кровью постельное белье. И все это время в голове звучали подстегивающие, торопящие его голоса.

Гарольд наклонился, поднял одного зародыша и какое-то время убаюкивал его на руках, позволяя собственной крови стекать на крошечное тельце. Потом поднес его к порезам на груди, осязая желеобразную разлагающуюся плоть, чувствуя исходившее от нее зловоние и тем не менее продолжая прижимать выпуклую голову к открытым ранам. Ощутив прикосновение губ существа, Пирс неудержимо затрясся. Зародыш между тем будто исследовал рваные края двух порезов, погружая свой крошечный ротик в кровоточащие раны и глотая живительную влагу. Войдя в раж, зародыш неистово забился в руках Гарольда, которому показалось, что он вот-вот грохнется в обморок, но боль в груди не позволила потерять сознание. Слезы ручейками текли по его подбородку, смешиваясь с кровью и вонючей жидкостью, которую выделял эмбрион.

Глубоко, где-то в темных уголках сознания, Гарольд услышал голос и, повинуясь ему, положил существо на место, где оно с окровавленным лицом и раздувшимся телом замерло в неподвижности.

Он повторил процедуру со следующим монстром, предварительно сделав третий разрез на груди, чтобы насытить и этого. Застонав от боли, Пирс почувствовал, как существо вцепилось в его плоть пальцами-обрубками и присосалось к свежей ране. Но и оно дало знать о том, что насытилось, и Гарольд, завершая кровавый ритуал, прижал к порезам на груди третьего зародыша.

Покончив с кормлением, он беспрепятственно встал с кровати и, спотыкаясь, пошел на кухню, наклонился над раковиной, и его вывернуло наизнанку. Он долго не отходил от крана и все спускал и спускал воду, пока не смыл вонючую массу в сток. Потом промокнул раны влажным полотенцем, с усилием прижимая его к груди, словно стремился запечатать ее. Когда он посмотрел на полотенце, то обнаружил, что оно стало оранжево-красным. В местах, где на груди присасывались монстры, образовались черные синяки. Он снова и снова прижимал полотенце, пока не остановилась кровь, потом вытерся насухо и пошел за пластырем, который лежал у него в прикроватной тумбочке. Отрезав несколько ленточек, осторожно наложил их на раны. По-прежнему не покидало ощущение, что внутри него горит факел, однако боль постепенно затихала.

Затуманенным взглядом он посмотрел на трех зародышей.

Где их спрятать?

Дрожа всем телом, Гарольд глубоко вздохнул и огляделся в поисках подходящего места.

Похоже, оно существовало, и только одно.

Большой посудный шкаф под раковиной подходил идеально. По одному он перенес уродцев на кухню и наклонился над дверцей шкафа, пытаясь ее открыть.

— Я должен вас спрятать, — сообщил он им. — Кто-нибудь ведь может сюда прийти...

Немые вопросы...

Пирс кивнул, открыв дверцу. В нос ударил затхлый запах плесени, заставив отшатнуться. Он заглянул внутрь и увидел, что, кроме пары кастрюль и пластикового ведра, там ничего не было. Он быстро расчистил место, сдвинув вещи в одну сторону. Из темного угла выползла мокрица. Гарольд раздавил ее ногой и с секунду разглядывал оставшееся от нее бесформенное пятно. Потом расстелил в шкафу одеяло и осторожно положил на него эмбрионов, прикрыв их сверху краем того же одеяла. Вглядываясь в темноту шкафа, он слышал гуканье, ужасные чмокающие и мяукающие звуки. Пирс закрыл глаза и опять услышал голоса, тихие, но грозные и могущественные. Он захлопнул дверцу шкафа и, приковыляв обратно в комнату, тотчас рухнул на кровать. К нему пришло наконец долгожданное забытье. Заснул он или потерял сознание, трудно сказать. Так или иначе. Пирс лежал, распростершись на запятнанной кровью простыне, а в комнате стоял тяжелый дух, исходивший от существ в кухонном шкафу.

Снова пошел дождь, барабаня в окно, стуча по крыше. Единственным звуком в хибаре было тихое тиканье часов.

Стрелки показывали три часа семнадцать минут.

Часть вторая

...Смерть может родиться из мрака так же легко, как песня.

Исаак Розенберг

Глава 18

Инспектор Лу Рэндол опустил две монеты в автомат в конце коридора и нажал кнопку. Выскочил пластиковый стаканчик, но чай в него так и не полился. Рэндол что-то пробурчал и нажал кнопку возврата. Не тут-то было! Автомат проглотил его деньги и не имел ни малейшего желания с ними расставаться. Инспектор нецензурно выругался сквозь зубы и пнул несговорчивую штуковину ногой, тут же расплывшись в улыбке при виде того, как сразу же в стаканчик полилась струйка. Ухмыляясь, он взял свой чай и пошел в кабинет, захлопнув за собой дверь.

Сел за рабочий стол, зажег сигарету и рывком придвинул к себе кипу папок.

Самая верхняя содержала показания четырех жителей Игзэма, заявивших, что в последние два дня видели Пола Харви. Рэндол внимательно вчитывался в их показания, не переставая удивленно качать головой. Все четверо дали совершенно разные описания внешности Харви, двое же вообще утверждали, что видели преступника в одно и то же время, но в разных концах города. Инспектор закрыл папку и бросил ее к остальным. С сигаретой в одной руке и стаканчиком из автомата в другой он откинулся на спинку кресла. Кабинет был полон дыма — у локтя Рэндола лежала пустая пачка сигарет «Ротманс». Он отставил остывший чай и принялся большим и указательным пальцами массировать переносицу, пытаясь как-то осмыслить, собрать воедино те немногочисленные сведения, которыми он располагал на сегодняшний день.

Инспектор мысленно отмечал галочкой пункты, как в каком-нибудь списке для покупок:

1. Харви сбежал шесть недель назад.

2. До сих пор поступило только четыре сообщения, что его видели, и те еще ничем не подтверждены.

3. Проверены все предполагаемые места, где можно было бы надежно спрятаться...

Рэндол выпрямился на стуле. Если сбежавший заключенный находится в городе или его окрестностях, где, черт его дери, он может прятаться? Инспектор уже успел ознакомиться с данными психиатрического исследования заключенного Харви, однако решил снова их проанализировать, чтобы попытаться лучше разобраться в человеке, за которым охотился.

Харви опасен, в этом сомнений не оставалось, но, насколько Рэндол мог судить, он не идиот. Тюремный психиатр протестировал его, и результаты показали склонность к приступам маниакальной депрессии. Коэффициент умственного развития оказался ниже среднего. И, хотя Пол не проявлял особых способностей, дебилом его все же не назовешь. Что делает Харви особенно опасным, размышлял Рэндол, так это его непредсказуемость.

Инспектор отложил папку и прикрыл глаза. Поскольку до сих пор никто не пострадал, возникало ощущение, что преступника поблизости не было. Тем не менее где-то в глубине души Рэндол чувствовал уверенность, что ему еще предстоит столкнуться лицом к лицу с Полом Харви, и такая перспектива вовсе не радовала инспектора.

* * *

Линн Тайлер с трудом поднялась с постели и вздрогнула, ощутив боль внизу живота. Она выпрямилась, и боль отпустила. Врачи предупреждали об ощущениях дискомфорта после операции. В конце концов, прошла всего неделя. Она стояла и смотрела на свое бледное тело, удивляясь тому, что ее живот увеличился в размерах. Странно, ведь после аборта он вроде бы должен стать плоским. Линн сделала вдох и задержала дыхание, пытаясь его втянуть. Но когда выдохнула, живот не шелохнулся, от груди и до лобка кожа оставалась туго натянутой, и Линн положила на живот обе ладони. Он был горячим, словно она стояла рядом с радиатором. Осторожно нажимая на упругую кожу, Линн не могла понять, в чем же дело. Никакой боли, только странное чувство жара внутри. Она села на край кровати, подвернула под себя ногу и обеими руками принялась ощупывать брюшные мышцы. Потом легла на спину и вытянула руки вдоль тела. Постепенно жжение прекратилось. Вновь коснувшись живота, на сей раз она ощутила обычную прохладу кожи. Линн уставилась в потолок, исследуя многочисленные трещины на нем, и мысленно возвратилась к событиям последних двух недель, как бы прокручивая назад кадры фильма.

Она вспомнила, какой счастливой почувствовала себя, впервые обнаружив, что беременна. И как боялась сказать об этом Крису, и как этот страх оправдался. Она не могла забыть того утра, когда он бросил ее — того самого утра, когда она решилась на аборт.

Линн лежала на кровати, ощущая горечь. Она потеряла не только единственного мужчину, которого любила, но и ребенка, которого хотела. Обстоятельства вынудили ее пойти на аборт, так как одной ей малыша не воспитать.

Как-то сразу и неожиданно потекли слезы, и, перевернувшись на живот, женщина зарылась лицом в подушку. Линн хотела забыть его, сказать ему: исчезни, ты мне не нужен! Она хотела выплеснуть все это ему в лицо, крикнуть, что вокруг и без него полно мужчин. В голове все смешалось, Линн перевернулась на бок, и слезы закапали на простыню. Она вытерла лицо, размазав тушь, и вздрогнула, ощутив, что жжение внутри возобновилось, а кожа живота опять стала натягиваться, едва не лопаясь.

Она задохнулась от боли в паху.

Но неожиданно возникнув, боль тут же прошла. Линн поднялась на ноги, осторожно поглаживая живот, и неприятное ощущение пропало.

Она подошла к шкафу и начала одеваться.

Глава 19

Гарольд наклонился над раковиной и, взглянув на свое отражение в зеркале, увидел лицо бледного призрака. Под глазами темные круги, веки покраснели и опухли. Он тяжело вздохнул. В больничном туалете не было ни души, и Гарольд благодарил за это судьбу.

Господи, как тянется день!.. Казалось, он приступил к работе не восемь часов, а восемь лет назад. Гарольд пришел вовремя и изо всех сил старался скрыть свое ужасное состояние. Три страшных пореза на груди болели под пластырем, и все его суставы и мышцы ныли при малейшем движении.

Попытки скрыть обуревавшие его чувства и могли бы увенчаться относительным успехом, если бы не внешний вид: он выдавал его с головой. Гарольда вполне можно было принять за ожившего мертвеца. За обедом он совсем ничего не ел, кроме двух шоколадных печений. Но даже это вызвало приступ тошноты. Желудок восставал против любой пищи, и был момент, когда Гарольд едва удержался от рвоты.

Он вытащил пробку из раковины и поплелся к полотенцу, выискивая на нем более или менее чистое место, чтобы вытереть руки. Бросив последний взгляд на свое изможденное лицо, он вышел в коридор.

Настенные часы напротив показывали семь тридцать: до окончания рабочего дня оставалось еще два часа. Гарольд вздохнул, благодарный судьбе хотя бы за то, что предстояла небольшая передышка. Он направился к лифтам и нашел свободный. Нажав кнопку с цифрой "5", привалился к стенке кабины и поехал вверх. Ему хотелось где-нибудь уединиться, но Уинстон Гривс настоял на том, чтобы он пришел в комнату санитаров для беседы с глазу на глаз. Лифт остановился на пятом этаже, дверцы распахнулись, и Гарольд подумал, что беседа — это совсем не то, что ему надо было в данный момент. Но ничего не поделаешь, придется изо всех сил делать вид, что ничего не произошло. По дороге в комнату санитаров он вдруг почувствовал, как слабеют ноги, и подумал, что вот-вот потеряет сознание. Слава Богу, нет никого поблизости. Гарольд прислонился к стене и пару минут стоял неподвижно, приходя в себя. В голове все пылало, пол уходил из-под ног. Постоянно пульсирующая в затылке боль теперь сменилась таким ощущением, словно по черепу колотили молотком. Вновь подступила тошнота. Глубоко вдохнув застоявшийся воздух с запахом дезинфекции, он шагнул к двери.

Гривс кипятил чайник, когда на пороге появился Гарольд. Чернокожий санитар взглянул на вошедшего и улыбнулся ему.

Гарольд выдавил ответную улыбку. Тяжело опустившись на пластиковый стул, он откинулся на спинку. Гривс изучающе смотрел, и от него не укрылась нездоровая бледность неповрежденной части лица напарника. Круги под глазами были таким черными, будто их навели сажей. Зрячий глаз налился кровью, заметно отличаясь от безмятежно яркого искусственного собрата, выглядевшего, как никогда, неуместно на фоне изможденного лица.

Гривс дождался, пока закипит вода, приготовил чай и протянул кружку Гарольду. Негр наблюдал, как тот неуклюже пытается вытащить из кипятка пакетик с заваркой, обжигая при этом пальцы. Гривс протянул ему ложечку, и Гарольду наконец удалось подцепить пакетик, выудив его из кружки. Он положил его в стоявшую рядом пепельницу и уставился в свой чай.

— С вами все в порядке? — спросил Гривс, устраиваясь напротив.

— Да.

Ответ прозвучал слишком поспешно и малоубедительно.

— У вас несколько нездоровый вид, — заметил Гривс. «В действительности, — подумал он про себя, — Гарольд сегодня — вылитый мертвец».

— Я в порядке, — напарник бодро отхлебывал чай.

— Надеюсь, вы не очень перетруждаетесь на работе, а? — спросил участливо Гривс. — Я хочу сказать... иногда она действует на нервы.

Гарольд провел рукой по волосам.

— Я плохо спал этой ночью, — признался он.

— И ведь это уже не в первый раз? Почему бы вам не попросить у врача снотворное?

Гарольд покачал головой:

— Я поправлюсь. Просто у меня болит голова.

— Вас ничего не беспокоит?

Гарольд посмотрел на Гривса.

— Что? — Его голос прозвучал подозрительно и настороженно.

Гривс уловил изменение интонации.

— Я спросил просто так, — улыбнулся негр, надеясь, что его голос прозвучал все же достаточно убедительно.

Поднося кружку ко рту, Гарольд не смог унять дрожи в руках, что тоже не осталось незамеченным его коллегой. Негр с тревогой наблюдал за ним поверх своей кружки. Гарольд определенно выглядит раздраженным и каким-то необычайно взвинченным, думал Гривс. Конечно, если человек не спит... Увидев, что Гарольд покачнулся на стуле, чернокожий вскочил со своего места и бросился на помощь: Гарольд одной рукой держался за голову, второй упирался в стол.

— Гарольд! — позвал Гривс.

Тот жестом попросил его сесть на место.

— Сейчас пройдет. Просто слабость.

Гарольда трясло, на лбу выступил пот. Набрав полные легкие воздуха, он постепенно выпрямился, но Гривс на всякий случай остался стоять рядом.

— Мне кажется, вам лучше вернуться домой и часок полежать, — посоветовал санитар. — Поесть тоже не мешало бы. В этом заключается половина ваших проблем: вы плохо питаетесь. — С этими словами он протянул руку, за которую ухватился Гарольд.

— Идемте, — предложил Гривс. — Я помогу.

Они вместе подошли к лифту и спустились на первый этаж. По дороге к главному входу Гарольд не проронил ни слова. Он дважды останавливался, чувствуя, что сознание оставляет его, но Гривс поддерживал. Старший санитар снова предложил сходить к врачу, но Гарольд с маниакальной настойчивостью отказывался.

Выйдя из главного здания, они медленно двинулись к домику Гарольда. За сотню ярдов до хлипкого строения Пирс сделал вид, что может обойтись без поддержки и, покачиваясь, с остекленелым взглядом, заявил:

— Со мной все в порядке.

Гривс выглядел озадаченным:

— Я все же доведу вас до дома. Чтобы убедиться...

Гарольд оборвал его:

— Нет!..

В тоне, каким было произнесено это короткое слово, звучала мольба. Гривс нахмурился.

— Не надо заходить туда, — попросил Гарольд, с трудом выдавливая вымученную улыбку. — Я в порядке. В самом деле.

Гривс не предпринимал больше попыток довести напарника до дома, но сомнения не покидали его.

— Я вернусь на дежурство в четверть девятого, — пообещал Гарольд, усиленно кивая головой. — В четверть девятого.

Он повернулся и побрел к хибарке, шатаясь как пьяный. Гривс смотрел на него, щурясь в темноте и ожидая, когда там зажжется свет. Но окна дома оставались темными. Негр задумчиво поскреб подбородок. Все-таки, наверное, ему следует сходить и посмотреть.

И он направился к дому Гарольда.

Пройдя ярдов десять, замедлил шаг и остановился, сказав себе: наверное, Гарольд хочет побыть один. В конце концов, он же обещал прийти на работу через сорок пять минут. Гривс еще постоял, не отрывая глаз от домика. Свет по-прежнему не зажигался. Старший санитар глубоко вздохнул, развернулся и пошел обратно к больнице. Его мучили вопросы, на которые он не находил ответов. Почему Гарольд не захотел, чтобы он зашел в дом? Что он там прячет?.. Тут Гривс мысленно упрекнул себя в излишней подозрительности: скорее всего, ничего не прячет он. Возможно, Гарольду просто неловко за свое убогое жилище... Тем временем Гривс достиг главного входа и еще раз обернулся, надеясь увидеть свет в хибарке. Она оставалась неосвещенной, и Гривс забеспокоился.

В нем заговорило любопытство, и по дороге к своему кабинету он все больше убеждался в том, что Гарольд все же что-то у себя прячет. Может, он вор? Но Гривс быстро отбросил эту мысль. Во-первых, в больнице нечем поживиться; во-вторых, Гарольду не хватит смекалки, чтобы заниматься воровским ремеслом. Скорее всего, причина вполне невинная, размышлял Гривс, дойдя до кабинета. Он уселся за стол и стал допивать свой чай, который уже совсем остыл. «Можно выпить еще чашечку», — подумал он и поставил на огонь чайник, взглянув на часы.

Они показывали семь сорок шесть. Гарольд вернется через полчаса.

И Гривс стал ждать, когда закипит чайник.

* * *

Гарольд стоял в темноте, прижавшись спиной к двери и закрыв глаза. С трудом он доковылял до окна, посмотрел и увидел Гривса, который, постояв немного, наконец все-таки ушел. Гарольд облегченно вздохнул. Не включая света, он на ощупь двинулся на кухню и долго смотрел на посудный шкаф под раковиной. Потом протянул трясущуюся руку, чтобы открыть дверцу, но тут же отдернул ее. У него перехватило дыхание, порезы на груди запульсировали, и он отступил назад.

В голове возник знакомый шелест. Гарольд прижал руки к вискам. Боль усиливалась. Голоса в его воспаленном мозгу вели диалог из какого-то полузабытого сна.

Гарольд снова подошел к шкафу.

Наклонился и приоткрыл дверцу на дюйм, но тут же отпрянул: запахло плесенью и чем-то еще более неприятным — сильным и едким. Тяжелый дух разложения ударил Гарольду в нос и заставил закашляться.

Уходя, он накрыл трех эмбрионов одеялом и теперь наблюдал, как эти три существа медленно перемещаются под грубой тканью.

В голове завертелись слова, которые он уже слышал когда-то раньше. Невнятный шепот и приказы, которым он должен повиноваться и которые, как оказалось, он хотел выполнять.

Большой кухонный нож лежал подле раковины с пятнами ржавчины и засохшей крови на лезвии. Гарольд в темноте нащупал нож, и его пальцы сомкнулись на рукоятке. Он проглотил слюну, прислушиваясь к словам, вихрем кружившимся в голове и притуплявшим сознание. В ушах стоял звон, и ему стоило большого труда сосредоточить взгляд на трех извивающихся под одеялом комочках. Но вдруг на секунду в голове у него прояснилось, он потянулся к краю грубого одеяла и отбросил его, обнаружив под ним кошмарное трио.

От удивления Гарольд разинул рот, дыхание перехватило, когда он вдохнул смердящий воздух. Вначале ему показалось, что он ошибся, но приглядевшись повнимательней, понял, что первое впечатление оказалось правильным. Никакой ошибки не могло быть: три зародыша... подросли.

Глава 20

Уинстон Гривс взглянул на часы и забарабанил пальцами по столу. Было восемь тридцать пять. Куда это Гарольд запропастился? Он ведь обещал возвратиться не позднее четверти девятого. Гривс задумчиво прикусил нижнюю губу. Возможно, он уже вернулся и приступил к работе, не заходя к нему в кабинет? Но Гривс тут же отбросил эту мысль. Нет. Гарольд должен был сперва подняться и сообщить ему, что все в порядке. Старший санитар уставился на дно своей пустой кружки. Скорее всего, отнюдь не все в порядке: Гарольд выглядел больным и, вероятно, не в состоянии вернуться к работе. Ему наверняка понадобится медицинская помощь.

Гривс просидел еще пять беспокойных минут, затем встал и вышел из кабинета. Спустившись на первый этаж, он порасспросил сотрудников, не видел ли кто-нибудь из них Гарольда. Таких не нашлось. Гривс с шумом выдохнул воздух. Теперь ясно, что в главное здание Пирс не возвращался. То ли озабоченный, то ли сердитый, Гривс направился к центральному входу с твердым намерением отыскать напарника. Видимо, тот все еще находится у себя в хибаре. Скорее всего, заснул. Болен ли он на самом деле?.. Эти и другие мысли не давали покоя чернокожему санитару, когда он пересекал заросший травой пустырь и приближался к жилищу своего напарника.

В окне по-прежнему не было света.

Интересно, как Гарольд воспримет его визит? Не впустит, как накануне? Все-таки что-то он там наверняка прячет... И Гривс твердо решил во что бы то ни стало это выяснить.

Приблизившись к домику, он отметил про себя, как здесь тихо. И темнота, казалось, способствовала этому, накрыв хижину бархатной перчаткой и заглушив все другие звуки.

Гривс замедлил шаг и напряг слух, пытаясь уловить малейший намек на движение внутри. Было тихо и неуютно, как в могиле. Впервые Гривс ощутил, попав сюда, как здесь холодно. То была не обычная осенняя промозглость, а более глубокий, какоц-то леденящий, пронизывающий до костей озноб. Он осмотрелся по сторонам. Деревья слегка покачивались, у земли клубился туман, заполняя ложбины в полях, окружавших больницу.

Гривс громко постучал в дверь.

Ни звука.

Он вновь постучал, одновременно похлопывая себя по бедру ладонью другой руки.

Ничего. Тишина. И холод.

— Гарольд! — позвал он, не переставая стучать.

Потом встал на колени и попытался заглянуть в замочную скважину, но внутри было слишком темно. Он выпрямился, подошел к окну и прижался лицом к стеклу, сложив ладони лодочками, чтобы попытаться разглядеть то, что творится в хибаре. Сощурившись, различил на кровати что-то темное. Негр постучал в окно, но лежащее на кровати оставалось неподвижным. Возвратившись к двери, он покрутил ручку.

Дверь была заперта.

Наверное, стоит возвратиться за подмогой. Какое-то мгновение он прокручивал в голове эту мысль, но потом решил действовать самостоятельно. Ему не хотелось без крайней надобности добавлять Гарольду неприятностей. Гривс нажал на ручку замка и снова повернул ее, налегая на дверь всем своим весом. Замок был старый, ржавый и поддался с неожиданной легкостью. В следующее мгновение Гривс влетел в хибару, чуть не потеряв равновесия и не упав. Аккуратно прикрыв за собой дверь, он тут же ощутил отвратительную вонь, наполнявшую помещение. Едкий тошнотворный запах вызвал у него рвотные позывы. Казалось, смрад исходит не из какого-то конкретного источника, а пропитывает всю хибарку, сочась из дерева, как пот из пор.

Гривс повернул выключатель. Лампочка вспыхнула, сердито зажужжала и взорвалась. Негр полез в карман за зажигалкой и поднял маленький язычок пламени над головой. В слабом ореоле оранжевого рассеянного света он увидел: та бесформенная масса, что покоилась на кровати, оказалась Гарольдом.

Гривс подошел к распростертому телу, и то, что он увидел, ввергло его в состояние, близкое к шоку.

Гарольд лежал на спине, одна нога его была вытянута вдоль кровати, другая, свесившись, касалась пола. Одна рука покоилась на груди, а другая касалась пола. Сделав шаг вперед, Гривс заметил темные пятна на полу и постельном белье. Он понял, что это кровь, и склонился над товарищем, задев ногой свисавшую руку. Из нее с глухим стуком выпал нож, и Гривс чуть не закричал: все лезвие было в крови. На прикроватной тумбочке лежали куски пластыря и ваты, тоже пропитанные кровью. В темноте они казались черными. Но именно вид Гарольда вызвал у негра шок. Он нагнулся как можно ближе и увидел глубокие порезы на груди напарника, один из них еще кровоточил. Другие уже подсыхали, покрытые коркой запекшейся крови.

— О Господи! — пробормотал Гривс, прикоснувшись к плечу Гарольда. Он видел, как вздымается порезанная грудь, но никакой реакции от неподвижно лежащего на кровати Пирса так и не дождался. Гривс коснулся его век, раздвинул их и поднес ближе зажигалку. Искусственный глаз отразил ее пламя. Зрачок здорового глаза сузился. Указательным пальцем Гривс осторожно надавил на яремную вену и почувствовал слабое биение пульса.

Что-то упало и разбилось на кухне. Гривс оглянулся.

— Кто здесь?

Тишина.

Он двинулся в другую комнату и снова крутанул колесико зажигалки, используя для освещения ее скудное пламя. В тишине шаги звучали гулко и, показалось ему самому, как-то вызывающе.

Гривс услышал дыхание. Слабое сиплое дыхание, казалось, стало громче за то время, что он стоял в дверном проеме кухни. Гривс поднял зажигалку повыше. Она нагрелась, и ему пришлось переменить руку, пока он осматривал небольшую комнатенку. На полу лежала разбитая тарелка. В эмалированной раковине виднелись темные пятна. Гривс приблизился, и в ноздри ему вновь ударил запах мертвечины. Он попробовал пальцем пятно, понюхал.

То опять была кровь.

Еще больше ее оказалось на дверце шкафчика под раковиной. Гривс встал на колени и распахнул дверцу до отказа. Почти осязаемая волна страшного зловония ударила в нос, и Гривсу стоило немалых усилий снова подавить рвотный позыв. Он увидел одеяло с пятнами крови и потянулся к нему рукой.

Первый зародыш словно выкатился из темного угла шкафа.

При виде чудовища Гривс открыл рот и вытаращил глаза, но не смог оторвать взгляда от пары черных глазниц. Вокруг рта маленького монстра запеклась кровь, она же была на груди и даже на крошечных сморщенных гениталиях.

Гривс попытался отступить, но обнаружил, что словно прикован к полу чьим-то гипнотическим взором. В поле зрения возник еще один эмбрион, и его адский взгляд присоединился к взгляду собрата. Гривс отшатнулся, пытаясь ухватиться за низ дверного косяка, но вместо этого его рука коснулась чего-то мягкого и желеобразного. Он вскрикнул, увидев третье создание. Гривс отдернул руку, успев заметить кровавый след, который оставляло за собой крохотное чудовище, выползшее из-под кровати Гарольда.

Гривс понял, что попался. Прикованный, он стал пленником собственного парализующего страха, почувствовал, как за глазницами и у основания черепа у него возникла боль, когда все три чудовища сфокусировали на нем свои леденящие кровь взгляды. Их глаза жгли его. Застонав, негр прижал руки к голове, пытаясь унять боль, которая усиливалась с каждой секундой. Он попробовал закрыть глаза, чтобы не видеть больше этой страшной картины, но не смог. Кровь брызнула из носа, заполнила уши. Его слезные каналы, казалось, вспухли и лопнули, источая кровавую влагу. Боль в голове достигла непереносимого предела, Гривс почувствовал, как онемели ноги. Открыл рот, чтобы позвать на помощь, но язык стал неповоротливым и беспомощным, будто в него впрыснули новокаин. Кровь забурлила в горле. Руки безвольно упали. Ему только и оставалось, что стоять на коленях и смотреть сквозь красную пелену, как три существа готовятся к очередной объединенной атаке. Обе височные артерии негра вздулись и долгие мучительные секунды бешено пульсировали. Глаза вылезали из орбит, будто кто-то выталкивал их изнутри. Тем не менее Гривсу каким-то образом удалось лечь на живот, и, отталкиваясь ногами, он пополз прочь от этих отвратительных уродцев. Он полз в другую комнату, мимо неподвижной массы под именем Гарольд, пока не достиг двери. Боль превысила пределы терпения. Ценой неимоверных усилий Гривс исхитрился подняться на ноги и с отчаянным воплем толкнул дверь. Переступив порог, он, как пьяный, поковылял на свет манящих огней главного корпуса.

Он почти дошел, когда его поразил ослепляющий приступ боли: сосуды и артерии мозга взорвались с такой силой, что лобная и височная доли почти полностью разрушились. Уинстона Гривса хватил удар, и какие-то секунды тело его еще судорожно подергивалось, хотя он был уже мертв.

Тело обнаружил утром водитель «скорой помощи». Вскрытие показало, что Гривс умер в результате обширного кровоизлияния в мозг.

Гарольд очень тяжело воспринял смерть друга. Так тяжело, что весь выходной пролежал в постели, но заснуть не смог: в его голове все время звучали голоса.

Прошло немало времени, прежде чем Гарольд смирился с кончиной Уинстона. Одиночество, которое, казалось, немного отпустило его, вновь накатило с невыразимой силой.

Глава 21

Наступление ночи вызывало у Пола Харви противоречивые чувства. Он был рад ее приходу, поскольку она прятала его и скрывала тайные вылазки за пределы фермы. С другой стороны, он боялся ее прихода, так как вместе с нею приходили воспоминания. В прошлом ночь всегда была для него полна страха, когда мать и отец дрались между собой, а позднее, когда отец, вытащив его из постели, избивал и кричал на него, дыша в лицо винным перегаром и табаком.

Харви терпеть не мог, когда его закрывали на ключ. Еще одно наследие юных лет. Дверь его спальни всегда была заперта снаружи, и так продолжалось вплоть до смерти отца. В его комнате не было горшка, и ему часто приходилось мочиться из окна, если он просыпался ночью. Но прежде чем освоить такой трюк, он вынужден был делать это в постель или в один из ящиков комода. Со временем его одежда навсегда пропиталась запахом мочи, и, к какому бы из этих методов Харви ни прибегал, его все равно постигала суровая кара отца. Во время беспокойных школьных лет учителя донимали Харви своими расспросами, а ученики насмехались над многочисленными порезами и синяками, которые почти никогда не сходили с его тела. Да и Харви, конечно, никогда бы не посмел рассказать кому-нибудь правду об их происхождении.

Его ненависть к закрытым пространствам особенно усилилась в корнфордской тюрьме. Тот факт, что его заперли в одиночке ради спокойствия других заключенных, только ухудшил положение вещей. Теперь же, в какой-то степени впервые в жизни, с наступлением темноты он получил возможность свободно бродить по открытым просторам в окрестностях Игзэма.

Он стоял на вершине холма и смотрел на приветливо мерцающие внизу огни города. Сжав в руке серп, начал спускаться по склону. Где-то рядом заухала сова, но Харви даже внимания не обратил на этот крик.

Город звал его, и Харви откликнулся на этот зов. Он испытывал какое-то удивительное чувство, похожее на приятное возбуждение.

А пока пригородная лесопилка скрыла его от посторонних глаз.

Глава 22

Ян Логан вздрогнул и плотно застегнул кожаную куртку.

Он стоял под раскачивавшейся вывеской «Черного лебедя», нащупывая в кармане пачку «Мальборо» и коробок спичек. Из-за сильного ветра прикурить сигарету удалось только с третьей попытки. Засунув руки в карманы, он принялся расхаживать взад и вперед.

Другие сотрудники заведения, включая и еще одного бармена, тоже вышли на улицу, и Логан пробормотал им вслед проклятия. Все, кроме него, имели машины, и почти все ехали в противоположном направлении. Единственный человек, кому было с ним по дороге, промчался мимо, даже не предложив подбросить. Логан глубоко вздохнул, выпустив в ночной воздух облачко пара.

Он глянул на часы: четверть первого. Обычно ему удавалось возвратиться домой не позднее четверти двенадцатого. И теперь Логан мог представить себе реакцию Салли. Он уже почти слышал ее вопли, которыми она разразится, едва он войдет в дверь. Она начнет ныть по поводу остывшего ужина и станет выведывать, где это он так долго пропадал. Логан работал шесть вечеров в неделю и только один проводил дома, вынужденный весь этот день выслушивать Салли, которая пилила его, требуя найти работу получше и подыскать для них приличный дом.

Логан решил срезать путь — ведь в любом случае его ждала стычка, так что лучше уж покончить с ней поскорее.

Он свернул налево и двинулся по заросшей травой аллее, зная, что будет дома через десять минут. Логан взял хороший темп, и огонек зажатой в зубах сигареты подпрыгивал в такт его шагам.

Аллея, по которой он шел, плохо освещалась и в лучшие времена; теперь же, за полночь, горело всего три фонаря, не считая неяркого света у парадных дверей пары коттеджей. Все остальное тонуло во мраке. Было плохо видно еще и из-за тумана, нависшего над полями. Подгоняемый ветром, он, казалось, растекался по округе, словно какое-нибудь призрачное море с медленно вздымавшимися волнами.

Логан окинул взглядом белые коттеджи. К каждому вела подъездная дорога, и вряд ли их владельцы ограничивались одной машиной. Да, эти частные владения сильно отличались от его Собственного жилища. Они с Салли обитали в одном из унылых стандартных муниципальных домов, стоявших ярдах в пятистах от аллеи и не имевших ничего общего с этими богатыми виллами, будто напоказ демонстрировавшими яркую индивидуальность стиля их владельцев. Конечно, Салли можно понять: в таком доме никто бы не отказался жить... Размышляя на ходу обо всем этом, Логан заметил, как справа от него что-то зашевелилось.

Он огляделся по сторонам, слегка замедлил шаг и стал всматриваться в темноту, пытаясь определить, что это такое. Слышалось что-то похожее на шарканье, царапанье, а мгновение спустя откуда-то из-под ограды выкатился еж и быстро засеменил, пересекая аллею. Логан улыбнулся, наблюдая, как зверек исчез в саду напротив. А пройдя всего несколько ярдов, он вдруг увидел на дороге раздавленного ежа. Да, этому явно не повезло — попал под колеса одной из машин, которые иногда проезжали по аллее, и, видно, пролежал тут довольно долго: даже в темноте Логану было видно, что расплющенные останки затвердели и напоминали своеобразную, утыканную шипами летающую тарелку фризби. Такими любят перебрасываться дети. Он улыбнулся еще раз и пошел дальше.

Справа от него стояла ферма. Выкрашенный в темное дом был почти не виден во мраке ночи. Послышался собачий лай. Чертова тварь уже гналась как-то за Логаном, и он поспешил пройти мимо, хоть и понимал, что на сей раз собака привязана. Одолев еще несколько ярдов, он наткнулся на подгнившие деревянные ступеньки перехода. Рядом накренилась видавшая виды табличка:

ПЕШЕХОДНАЯ ДОРОЖКА

Так называемая пешеходная дорожка пересекала поле и вела прямо к его дому. Он решил, что стоит рискнуть, вляпавшись в коровьи лепешки, щедро усеявшие поле. Зато этим путем быстрее добираться. Поставив ногу на первую ступеньку перехода, Логан стал подниматься. Ветхое сооружение отчаянно заскрипело, и на какое-то мгновение ему показалось, что сейчас оно развалится. Изловчившись, он чуть ли не птицей перелетел ограду и с громким хлюпаньем приземлился в грязь по другую ее сторону.

— Мать твою! — выругался Логан, счищая с ботинок липкую глину. Спустя минуту он уже шел через поле почти в абсолютной темноте. Единственным проблеском света оставалась еще пара непогасших окон в домах, которые стояли за полем. Но при таком освещении было просто невозможно разглядеть хоть что-нибудь уже в пятнадцати — двадцати ярдах. Свежий ночной воздух обострил все запахи, и Логан морщился, вдыхая крепкий дух коровьего помета. Земля под ногами оставалась мягкой несмотря на то, что уже чуть подмораживало. Ян уже не раз поскользнулся и, падая в очередной раз, ухватился рукой за идущую параллельно тропинке изгородь. В пальцы вонзилась колючая проволока, и Логан взвыл от боли. Он остановился и, бормоча ругательства, полез в карман за носовым платком, чтобы вытереть пораненную ладонь. Вытащив сигарету, он прикурил, затянулся, немного постоял и продолжил путь.

От ближайшего дома поле отделял двойной ряд деревьев и густые заросли кустарника. Буйно разросшиеся утесник и ежевика во многих местах достигали его плеча. В воздухе стоял терпкий запах гниющей листвы, и Логан всю дорогу чертыхался.

Совсем рядом хрустнула ветка. Он инстинктивно отступил назад, потому что в тишине ночи звук прогремел, словно гром среди ясного неба.

Нога завязла в чем-то мягком, явно не в грязи.

— Проклятые коровы! — прорычал Логан, отряхивая ногу.

Внезапно его ругань была прервана новым звуком — кто-то явно пробирался через кусты. Логан метнул взгляд в направлении густых зарослей, но ничего не увидел. Мгновение стояла тишина, потом звук повторился, на этот раз уже ближе.

Может, лиса? Или очередной еж?

Он с трудом сглотнул и прибавил шагу. В нем нарастало беспокойство. Второй переход, у которого заканчивалась пешеходная дорожка, был от Логана не более чем в ста ярдах, и он уже видел мерцающий свет ближайшего дома. Под ногами громко чавкала грязь, глаза беспокойно метались от дерева к дереву.

В паре шагов от него, в кустах, раздался громкий скребущий звук, и Логан затаил дыхание. В полной тишине этот звук показался настолько громким, что Ян пустился бежать, не отрывая глаз от света впереди, который теперь представлялся таким далеким и недосягаемым.

Треск веток позади достиг, казалось, канонадной мощи, и Логан с ужасом осознал: что бы там ни скрывалось в этих кустах, оно бежит за ним по пятам.

Его мозг лихорадочно искал объяснения, пытаясь найти логический ответ, но на ум приходило только одно: нужно как можно скорее добежать до этого чертова перехода, чтобы убраться наконец с поля.

Оставалось всего каких-нибудь пятьдесят ярдов, он по-прежнему бежал, кусты трещали уже совсем рядом с ним, раздвигаемые невидимым преследователем. Ян боялся даже смотреть в ту сторону.

Тридцать ярдов...

Впереди уже хорошо был виден свет, и у Логана открылось второе дыхание, как вдруг рядом кто-то утробно взвыл.

У бегущего перехватило дыхание.

Еще десять ярдов, и вот уже переход рядом. В двух местах он был проломан, и Логан благодарил за это судьбу — не надо терять времени на то, чтобы взбираться по ступенькам.

Пять ярдов...

Он чуть не упал, поскользнувшись на коровьей лепешке. Отчаянно взмахнув руками, все же сумел сохранить равновесие. По лицу струился пот. Логан задыхался. Ноги болели от бега, а сердце готово было выскочить из груди.

Справа от него раздался какой-то громкий, зловещий звук, треснула ветка, да так близко, словно источник звука находился прямо у него в голове. Что-то вылетело из кустов и набросилось на Логана. Он хотел закричать, но у него перехватило дыхание. Он упал лицом в грязь, вскочил, глаза его, чувствовал он, вылезли из орбит, горло сжал спазм.

Кошка, выпрыгнувшая на него из кустов, тут же растворилась в темноте, так и не выпустив зажатой в зубах мыши.

— Господи Иисусе! — выдохнул Логан, вытирая рукой лицо. Ему понадобилось несколько долгих мгновений, чтобы прийти в себя. Закрыв глаза, он набрал полные легкие воздуха, задержал его в себе, а потом с явным облегчением перевел дыхание. Его одежда была испачкана грязью и коровьим навозом, и он принялся счищать их с куртки. Что бы на это сказала Салли? Он вдруг улыбнулся и, следя за петлявшей по полю кошкой, начал смеяться.

— Чертов идиот! — сказал себе Логан и, по-прежнему ухмыляясь, стал перебираться через ограду.

Позади него, как бы материализовавшись из ночного воздуха, прямо из мрака возникла огромная тень.

Яну Логану показалось, что он услышал шум ветра, на самом же деле это был свист опускавшегося по широкой дуге металлического орудия. Крик замер на губах у Логана. Он дико вытаращил глаза, заметив только, как сверкнул над ним металл. Темное очертание...

Еще до того, как он смог определить, кому принадлежит это очертание, горло его оказалось перерезанным от уха до уха.

Темнота обернулась ночью вечности.

Глава 23

Несмотря на то что солнце светило вовсю, было прохладно, и Рэндол невольно вздрогнул, выйдя из «панды». Он зевнул и потер лицо руками. За спиной заговорило радио, и констебль Хиггинс потянулся к микрофону. Рэндол не слышал, о чем тот разговаривал, так как уже приближался к небольшому спуску, который вел к тропинке. Ее перегораживала натянутая веревка, около которой стоял еще один констебль в форме. Инспектор узнал в нем Криса Фаулера, самого молодого своего подчиненного. На днях ему исполнялось двадцать шесть. Его свежее лицо и крепко сбитое тело словно специально напоминали инспектору о том, что сам он уже не слишком молод и чертовски от всего устал.

— Доброе утро, сэр, — приветствовал его Фаулер.

Рэндол слегка улыбнулся. Юноша немного нервничал. После шести месяцев службы он все еще испытывал нечто вроде благоговейного трепета перед начальством. Проходя мимо, инспектор потрепал молодого человека по плечу, и, перешагнув через веревку, двинулся по узкой тропке. По обе ее стороны стояли дома, окруженные высокими изгородями, укрытые буйной растительностью, которая продолжала еще вовсю зеленеть, несмотря на наступившие холода. С обеих сторон тропа густо заросла крапивой, которая умудрилась пробиться даже из щелей в бетонных фундаментах оград. Цепкие побеги ежевики хватали инспектора за полы мундира. Освобождаясь от них и бормоча под нос проклятия, Рэндол с трудом продвигался вперед. Дурманящий запах мокрой травы и сырой древесины проникал в легкие, и он поспешно закурил, будто специально для того, чтобы заглушить ароматы свежего загородного воздуха, делая глубокие затяжки и продолжая путь.

Впереди, в кронах высоких деревьев, чернели вороньи гнезда. Большинство из них было покинуто птицами. Только одна-единственная парила в морозном голубом небе, как бы следя за тем, что происходит на земле. Рэндол взглянул на ряд выстроенных из красного кирпича домов с аккуратными, ухоженными садами и приветливо поблескивавшими окнами. Все говорило о порядке, каждый дом выглядел безукоризненно.

В это самое время в одном из них через улицу мать Салли Логан утешала дочь, а смущенная женщина-полицейский пыталась извлечь хоть какие-то сведения из истерических причитаний вдовы.

Рэндол преодолел переход в конце пешеходной дорожки и спустился вниз, пытаясь не наступить в лужицы вонючей жижи. Потянуло едким запахом навоза. «Так и есть, коровье дерьмо», — подумал инспектор, чуть не наступив на лепешку. Он осмотрелся. Деревья и кусты, росшие параллельно колючей ограде, обозначали границу поля справа. Слева другая ограда отделяла от пустыря задние дворы ближних домов. Впереди он увидел группу из трех человек, окруживших накрытое одеялом тело.

Да, все на своих местах. Даже труп в поле прямо перед домом.

При его приближении все трое повернули головы. Констебль Рэй Чарлтон и сержант Норман Виллис были людьми инспектора. Третий мужчина казался лилипутом в сравнении с двумя дородными великанами-полицейскими. Он поздоровался с Рэндолом, и тот ответил человеку приветственным жестом. Доктор Ричард Хайэм отступил на шаг от тела и, сняв очки, принялся с энтузиазмом протирать их вынутым из кармана носовым платком с вышитой монограммой. Рэндол с шумом выдохнул воздух, глядя на серое одеяло, покрытое пятнами цвета ржавчины — запекшейся кровью, смешанной с засохшей глиной. Инспектор глубоко затянулся и выпустил тонкую струйку дыма.

— И что же мы имеем? — спросил он, ни к кому персонально не обращаясь. Взгляд его был прикован к тому, что лежало под одеялом у его ног. Из-под него выглядывала рука со скрюченными окоченевшими пальцами.

Сержант Виллис передал инспектору бумажник. Тот открыл его. В бумажнике лежало около двадцати фунтов, в основном однофунтовыми бумажками, удостоверение личности на имя Яна Логана и пара небольших фотографий. На одном снимке была изображена молодая женщина, жена погибшего, как предположил Рэндол. На другом в камеру улыбалась та же женщина, стоя рядом с темноволосым мужчиной. Рэндол задержал взгляд на этой второй фотографии, а потом перевел его на неподвижное тело под одеялом.

— Нам не удалось точно идентифицировать труп, шеф, — сказал Виллис, — но мы практически уверены, что это он.

Рэндол с озадаченным видом вернул бумажник сержанту.

— А какие могут быть проблемы с идентификацией? — Рэндол взглянул на Хайэма, который, встав на колени, взялся за край одеяла. — Тип, который там лежит — это тот, кто изображен на фотографии, разве нет? — Инспектор сделал последнюю затяжку.

— Может, вы мне сами ответите на этот вопрос? — отозвался доктор, отбрасывая одеяло и демонстрируя труп.

— О всемогущий Боже! — воскликнул Рэндол, сжав зубы и изо всех сил стараясь сдерживать рвотные позывы.

Виллис наклонил голову, Чарлтон смотрел в сторону. Один Хайэм сначала взглянул на Рэндола, затем на труп.

Голова отсутствовала.

Рэндол провел рукой по лицу и несколько раз глубоко вздохнул. Желудок по-прежнему бунтовал, а лицо, он это чувствовал, заметно побледнело. И все же ему удалось справиться с собой: он сумел не отвести взгляда от обезглавленного тела. Кровь густо запеклась на передних полах пальто Логана и на нескольких квадратных ярдах земли вокруг него. Темные пятна были повсюду. Рэндол почувствовал, как взмок у него лоб, пока он внимательно разглядывал рваный обрубок шеи, из которого торчал позвоночник. Голова была отсечена очень близко к плечам и, видимо, с некоторыми трудностями, так как у основания шеи и на плечах виднелись многочисленные глубокие порезы. Но, судя по первому взгляду, повреждения были нанесены только в этой части тела: кровь лилась из разорванных вен и артерии, а не из ран на торсе.

— Накройте его, — отдал распоряжение Рэндол, и Хайэм повиновался.

Инспектор потянулся за сигаретами и снова закурил.

— "Скорая помощь" в пути, — сообщил Виллис. — Она отвезет тело в больницу.

— Сколько времени он мертв? — поинтересовался Рэндол у врача.

— Трудно сказать, не имея на руках результаты вскрытия. Патологоанатом Фэйрвейла скажет точнее, чем я.

— Ну хотя бы приблизительно, — настаивал Рэндол, затягиваясь сигаретой.

Хайэм пожал плечами.

— Подкожной синюшности почти нет. — Он откинул одеяло и показал на бледную руку со скрюченными пальцами. — Может, причиной тому обширная потеря крови. — Доктор вздохнул. — Но я бы сказал, что он мертв уже восемь или девять часов.

Рэндол взглянул на часы. Стрелки показывали девять ноль шесть утра. Он кивнул.

— Кто его нашел?

— Двое детишек, — ответил Виллис. — По дороге в школу.

— Господи, — пробормотал Рэндол. — Где они сейчас?

Виллис объяснил, что детей сейчас выводят из состояния шока у них дома, недалеко отсюда.

Инспектор походил вокруг трупа и неторопливо двинулся в сторону густых зарослей. Часть изгороди была выломана, и кусты возле нее примяты.

— Здесь вы все осмотрели? — спросил он своих людей.

Подошел Виллис.

— Мы обнаружили отпечатки здесь и там, в поле. — Он показал Рэндолу на углубление в земле.

Инспектор присел и тоже тщательно осмотрел следы.

— Выглядит так, будто он бежал, — выпустив струйку дыма, решил Рэндол чуть погодя. — Но почему, черт возьми, здесь следы только одного человека? Не видно, чтобы кто-нибудь преследовал его.

— Как бы там ни было, ясно, что это дело рук какого-то маньяка, — заметил Виллис. — Кто еще, мать его так, станет отрезать людям головы и...

Рэндол оборвал его:

— Кстати, где голова?

— Ее нет, шеф, — медленно произнес Виллис. — Мы нигде не могли ее найти.

Рэндол приподнял бровь, его вдруг осенила мысль:

— Пол Харви. Сколько он уже в бегах?

Виллис пожал плечами.

— Восемь недель или больше. Нам не удалось ни услышать что-нибудь о нем, ни увидеть его. Возможно, сейчас он уже где-нибудь в другой части страны, шеф. — Двое мужчин долго смотрели друг на друга, и до полицейского с большим стажем, каким являлся Виллис, наконец дошло, что смутные подозрения Рэндола имеют под собой основания.

— Выводите машины. Я хочу снова прочесать этот вонючий городишко, — заявил Рэндол.

— Но, начальник, мы все здесь излазили вдоль и поперек. И занимались этим целый месяц, — запротестовал Виллис. — Невозможно, чтобы он прятался в Игзэме или где-нибудь поблизости.

— Я хочу, чтобы поиски возобновились, сержант. — Инспектор чуть помедлил. — Послушайте, за всю его историю в этом городе произошло лишь два убийства, и совершил их Пол Харви. В последние два дня четверо утверждали, что видели его здесь. Теперь мы имеем это. — Он кивнул на прикрытые одеялом останки Яна Логана. — Не кажется ли вам, что слишком много совпадений?

Виллис пожал плечами.

— Словом, шеф, вы утверждаете, что это Харви убил Логана?

— Могу поспорить. А после вскрытия у меня появится еще большая уверенность. — Инспектор подошел к ограде. — Вы можете снять отпечатки с обнаруженных в кустах следов?

Виллис покачал головой:

— Там слишком натоптано, и это при том, что всю ночь лил дождь... — Он позволил себе не закончить предложение.

— Вот дерьмо! — пробормотал Рэндол.

Он повернулся и проследил взглядом за двумя людьми в униформе, которые карабкались по ступенькам. Один из них нес сложенные носилки. Добравшись до тела, они, внимательно слушая то, что говорил им доктор Хайэм, уложили парня на носилки. Рэндол наблюдал, как санитары, отягченные неудобной ношей, уносят обезглавленный труп, с трудом преодолевая ступеньки.

— Как только рапорт следователя будет готов, доставьте его мне, — попросил инспектор Виллиса. — Пошлите в больницу кого сочтете нужным.

Сержант кивнул. Оба вернулись к ожидавшим Хайэму и Чарлтону, и вчетвером они двинулись вслед за санитарами. Машина «Скорой помощи» припарковалась за одной из «панд», двумя колесами заехав на траву, чтобы дать возможность другим машинам проезжать по узкой дороге. Рэндол проследил за тем, как грузили тело в машину, и с неудовольствием заметил, что обитатели ближайших домов уже выглядывают из окон. Некоторые даже открыли двери и, стоя на пороге, беззаботно глазели, удивленные происходящим. Кто-то уже знал, что в поле произошло нечто зловещее, и к обеду, возможно, вся улица и половина окрестных мест будут в курсе дела. Рэндол знал человеческую страсть к жутким историям. Если что-то хоть на йоту выходило за рамки обыденного, это «что-то» всегда служило предметом бесконечного любопытства, и он испытывал своеобразную жалость к таким людям, чье нудное существование скрашивалось лишь чьей-нибудь смертью или скандалом в семье. Убийство, несомненно, на несколько месяцев оживит скучные беседы за чашечкой кофе. История будет обрастать слухами, досужими вымыслами, пока в конце концов не станет достоянием местного фольклора. Пройдут годы, а историю все будут мусолить и мусолить и, возможно, рано или поздно начнут даже над этой историей и посмеиваться.

А вот Лу Рэндолу, который устало тащился к поджидавшей его «панде», было сейчас совсем не до смеха.

Стемнело рано. Было четыре часа, и Рэндол обнаружил, что в помещении игзэмской полиции уже пора включать свет. Двухэтажное здание из красного кирпича находилось в пяти минутах ходьбы от центра города. Первый его этаж занимала приемная со столом дежурного, за которым в данный момент Виллис решал кроссворд, и рядом было что-то вроде комнаты отдыха, которую использовали одновременно для проведения совещаний и инструктажа. Лестничный марш вел в подвал, где находилось шесть камер. На втором этаже располагались кабинеты и цейхгаузы[3]. Наверху, где заканчивалась лестница, стоял автомат, из которого Рэндолу с помощью испытанного приема, то есть крепкого пинка, удавалось нацедить чашку еле теплого чая. Чертова машина, казалось, только при таком обращении действовала безотказно. Обычно, заглотнув двадцатипенсовик, автомат беззастенчиво принимал его как должное, ничего не предлагая взамен. Бесконечные жалобы привели Рэндола к решению связаться с производителями и заменить автомат на новый. Однако в данный момент, когда он сидел за своим столом и постукивал карандашом по журналу регистрации приводов, проблемы, занимавшие Рэндола, не имели ничего общего с этими автоматами.

Мысли в голове инспектора сменяли одна другую с головокружительной быстротой, не давая возможности сосредоточиться на какой-нибудь одной.

Убийство Яна Логана. Поиск Пола Харви. Смерть жены и дочери... Когда это случилось, Рэндол не был уверен, что сможет все пережить. Он чувствовал себя так, словно что-то вырвали у него из груди, словно какая-то часть его "я" перестала существовать, лишенная их общества, их любви. Последние несколько лет он замечал в себе перемены. У него осталась только работа, и это было кое-что, но жену и дочь работа не могли заменить. Против собственной воли он превратился в циника, в ожесточившегося человека. В какой-то мере цинизм всегда был присущ ему, являясь неотъемлемым атрибутом его профессии, как кто-то однажды подметил. Одиночество и горечь, которые нередко перерастали в злость, поселились в нем недавно, и он уже научился мириться с ними, а в худшие моменты даже в какой-то степени и наслаждаться. А случалось, он позволял семенам негодования перерасти даже в ненависть и ярость... Рэндол прикрыл глаза, как никогда ощущая себя теперь потерянным и одиноким.

Стук в дверь кабинета возвратил его к реальности.

Появился констебль Стюарт Рид, высокий, нескладный детина с изрытым оспой лицом. Ему было тридцать с небольшим, на несколько лет меньше, чем Рэндолу. На лице констебля блуждала улыбка.

— Рапорт следователя по делу Логана, шеф, — объявил он, помахивая папкой.

— Спасибо, — сказал Рэндол, протягивая за ней руку.

Констебль повернулся, чтобы уйти, но инспектор остановил его:

— Узнайте, Рид, может, у Нормана найдется для меня чашка кофе или чая. Бурда из этого дрянного автомата, как кошачья моча.

Стюарт с улыбкой кивнул и оставил шефа в одиночестве. Рэндол открыл папку и обнаружил в ней всего лишь три листка бумаги. Рапорт следователя, еще один рапорт о предполагаемых орудиях убийства и копия под заголовком:

ФЭЙРВЕЙЛСКАЯ БОЛЬНИЦА (Результаты вскрытия)

Под всеми тремя документами стояла одна и та же размашистая подпись: Рональд Поттер.

Поттер являлся главным патологоанатомом Фэйрвейла, что было засвидетельствовано печатными буквами под его факсимиле.

Рэндол по очереди тщательно просмотрел каждый документ, останавливаясь и вновь возвращаясь к прочитанному. Нащупав в кармане пачку сигарет, он вытащил ее и, обнаружив, что она пуста, раздраженно выругался. Вместо сигареты взял шариковую ручку и принялся грызть ее кончик. Основной рапорт состоял из текста, большая часть которого изобиловала медицинскими терминами. Когда Рэндол отложил отчет, то, по крайней мере, понял, как, если не почему, умер Ян Логан.

— "Восемь смертельных ран на плечах и шее, — читал он вслух. — Голова отсечена режущим предметом с односторонним лезвием. Глубина ран от четверти до двух с половиной дюймов. Других внешних повреждений не обнаружено".

Рэндол бросил рапорт на стол и, взяв другой листок, откинулся на стуле. В листке содержалось предположительное описание орудия убийства. Он снова прочел вслух:

— "Следы ржавчины обнаружены во всех ранах, кроме одной".

Инспектор забарабанил пальцами по столу.

— Ржавчина, — пробормотал он и, положив перед собой блокнот, записал:

"1. Ржавый нож?

2. Сильный мужчина (глубина порезов)?

3. Нет мотива?"

Он приподнял бровь, размышляя над тем, что написал. Необходимо обладать сверхъестественной силой и жестокостью, чтобы отрезать голову, не имея при себе пилы или какого-то другого, похожего инструмента. А кто сказал, что убийца использовал орудие с гладким лезвием?.. Рэндол вновь вернулся к первому рапорту. В нем ни разу не упоминалось гладкое лезвие. Заточенное с одной стороны — да. Он вычеркнул слово «нож» и поставил рядом три вопросительных знака. Топор? Но тут же он исключил его. При использовании топора раны были бы намного глубже. Тем не менее порезы достигали двух с половиной дюймов глубины. Рэндол решил, что оружием ударяли, а не кололи. Голова Яна Логана была отрублена, а не отрезана. Еще раз просмотрев рапорт, инспектор отметил, что патологоанатомом обнаружены частицы стесанного спинного мозга, так что голову отделили от туловища несколькими мощными ударами.

Рэндол глубоко вздохнул и, нервно барабаня пальцами по столу, думал теперь об одном: удалось ли его людям найти Харви. Это сделал Харви, и никто другой! Все говорит об этом. А ублюдок еще в окрестностях Игзэма. Инспектор в буквальном смысле слова заскрежетал зубами. Его необходимо найти, даже если придется разбирать каждый дом по кирпичику. В последний раз глянув на результаты вскрытия, он ощутил, как волосы на затылке у него встают дыбом: инспектором вдруг овладела непоколебимая уверенность, что он читает не последний такой рапорт.

Глава 24

Столовая для сотрудников Фэйрвейла казалась в этот день многолюдной, как никогда, и Гарольду Пирсу было нелегко продвигаться с подносом. Кружка с чаем опасно кренилась, и жидкость грозила расплескаться. Дважды тарелка с бобами на тостах съезжала к краю пластикового подноса. Наконец Гарольду посчастливилось найти одно свободное место, и он благополучно приземлился со своей едой, возблагодарив небо за удачу. Сел, тяжело отдуваясь. В желудке урчало — чувство голода давало о себе знать, но в то же время вид лежащего на тарелках вызывал тошноту. Взяв нож и вилку, Гарольд держал их перед собой и смотрел на исходящую паром еду. Через минуту-другую он отложил приборы в сторону и решил довольствоваться лишь чаем.

Болела голова, и гул переполнявших столовую голосов усугублял его плохое самочувствие.

Медсестры, врачи, санитары и прочий больничный персонал — все вокруг за обедом болтали, смеялись, жаловались и ругались. Гарольд же был один в нескончаемом потоке льющихся звуков. С утра сначала все сливалось в сплошное громкое жужжание, но с течением времени, стихая, превращалось в слова. Правда, они оставались неясными, неразборчивыми, но все же это были слова. Гарольд никак не мог понять, что говорили голоса, но они на чем-то настаивали. Он закрыл глаза и прижал ладонь к уху, как будто мог таким образом заглушить эти, навсегда поселившиеся в его голове звуки. Но они продолжали и теперь взывать к нему, откуда-то из глубины его существа, смешиваясь с какофонией в столовой.

Гарольд потягивал чай, морщась всякий раз, когда нужно было оторвать кружку от стола. С заметным усилием он подносил ее к губам, будто кружка была не фарфоровой, а свинцовой. Но коричневый напиток благотворно действовал на его обложенный, еле поворачивающийся во рту язык.

Кто-то попросил его подвинуться. Гарольд, сначала ничего не поняв, поднял глаза и увидел привлекательную женщину, остановившуюся рядом. На ней был расстегнутый белый халат, не скрывавший высокую грудь под нарядной блузкой, тонкую талию и стройные бедра, плотно обтянутые юбкой. Гарольд посмотрел ей в лицо и оказался во власти самых ярких синих глаз, какие ему когда-либо приходилось видеть. Тонкое лицо обрамляли короткие каштановые волосы. Женщина улыбалась.

Довольно долго Гарольд разглядывал ее, догадавшись в конце концов по цвету халата, что перед ним врач. До него дошло, что он оказался на ходу, и поспешил отодвинуть свой стул, освобождая дорогу. Женщина снова улыбнулась и поблагодарила его, а он смотрел ей вслед, наблюдая за тем, как она пробирается к стойке с едой, выбирает блюда и оживленно переговаривается с другими женщинами. Гарольд прикоснулся к изувеченной щеке, его рука дрожала, а единственный глаз все еще был не в силах оторваться от женщины в белом. Казалось, исчез куда-то гвалт столовой, все внимание Гарольда сосредоточилось на докторе. Она понесла свой поднос к столику, где уже сидели несколько других врачей, и Гарольд видел, как она смеется, обмениваясь с ними шутками. Он опустил голову, снова испытывая ноющую боль в затылке. Голоса в голове продолжали что-то мямлить и бормотать на неразборчивом языке, и Гарольд так стиснул зубы, что у него свело челюсти.

Наконец он решился встать, но тут же колени подкосились, и он выбросил в сторону руку, чтобы сохранить равновесие. Рука задела край тарелки, и, прежде чем он что-либо успел предпринять, та слетела со стола и, ударившись об пол, разлетелась вдребезги. Сидевшие поблизости обернулись, чтобы узнать, в чем дело, и Гарольд покраснел под их любопытствующими взглядами. Он взглянул на смесь битого фарфора с запеченными бобами и, как бы извиняясь, пожал плечами, заметив крупную женщину в зеленом халате, направлявшуюся через всю столовую к нему с ведром и тряпкой.

— Прошу прощения, — пробормотал Гарольд.

— Ничего страшного, дорогуша, — успокоила женщина. — Это случается сплошь и рядом, но если вам не нравится наша стряпня, вы так и скажите. Вовсе не обязательно вываливать ее на пол. — Громко смеясь, она посмотрела на Гарольда.

Тот судорожно сглотнул, дрожа всем телом.

— Извините, — повторил Пирс, не уловив шутки. Секунду помедлив, он круто повернулся и двинулся к выходу. Ему казалось, будто вся столовая смотрит ему вслед.

— Кто этот человек? — поинтересовалась доктор Мэгги Форд у коллег, проведя рукой по своим коротким каштановым волосам. Она сочувственно наблюдала за тем, как Гарольд поспешно покидает столовую. — Что-то раньше я его не видела. Фредерик Паркин допил остатки кофе и промокнул носовым платком уголки рта, уделив особое внимание своим густым белокурым усам над верхней губой.

— Насколько мне известно, его зовут Пирс, — сообщил он Мэгги. — До недавнего времени являлся пациентом старой психиатрической лечебницы.

Мэгги понимающе кивнула:

— Интересно, как он заполучил это страшное увечье? Бедняга...

— Похоже, никто о нем ничего не знает, — ответил Паркин. — Судя по всему, ожог. — Он оживился и широко улыбнулся Мэгги. — Что за внезапный интерес, доктор?

— Вы же знаете меня, Фред. Любопытной Варваре... — Она показала на свой нос и подмигнула. Оба засмеялись. — Просто мне стало его жаль, — добавила она. — Должно быть, это тяжелая травма — перенести такое и жить с этим. Ему еще хватило мужества пойти на работу, в его-то положении.

— Ваша способность сопереживать поразительна, Мэгги, — добродушно промолвил Паркин. — Иногда я думаю, что вы не тем занимаетесь. Вам следовало бы, наверное, стать работником социальной службы.

— Разве плохо, когда проявляется интерес к людям? — стала защищаться она. — В конце концов, нам всем за это платят, не так ли?

Паркин улыбнулся:

— Склоняюсь перед вашей железной логикой. — С этими словами он встал, перекинулся парой слов с коллегой на дальнем конце стола и направился к выходу. Мэгги еще потягивала свой кофе, и мысли ее, как ни странно, все еще были заняты Пирсом.

Тридцати двух лет от роду, она вот уже четыре года работала в Фэйрвейле консультантом-гинекологом и за это время завоевала завидную репутацию. Вопреки ожиданиям, она не встретила и тени злопыхательства со стороны коллег-мужчин, когда пришла сюда, скорее, даже наоборот. Они охотно приняли Мэгги в свой круг, покоренные ее профессиональными способностями. Но, думала про себя с улыбкой Мэгги, не менее покоренные и ее женскими достоинствами. В манере поведения доктора удивительно сочетались чувственность и какая-то детская невинность, хотя, естественно, такая привлекательная женщина имела на своем счету нескольких любовников и никак не могла претендовать на невинность в буквальном смысле слова. Она была натурой целеустремленной и до самозабвения преданной своей работе, что нередко приводило к конфликтам даже с близкими людьми. Но что касалось ее работы, тут она твердо стояла на своем и не шла ни на какие компромиссы. Ее мать не уставала повторять, что ей следует поскорее выйти замуж, но для Мэгги главным в жизни было ее дело. Мужчины, когда она находила для них время, являлись для нее лишь коротким, проходным эпизодом. В настоящее время молодая женщина жила одна в маленькой квартирке в двадцати минутах езды от больницы, и каждый вечер ее ждал пустой неуютный дом. Но она утверждала, что такое положение совсем не беспокоит ее, и это было похоже на правду. Между тем где-то в глубине души жила потребность в чем-то большем, нежели случайные короткие связи. В душе поселился молчаливый страх одиночества. Бывало, ночами, лежа в постели, Мэгги мечтала о мужчине, которого бы в первую очередь волновала она сама, а потом уже все остальное. Но такие мысли всегда заканчивались безнадежным опасением, что из этого ничего не выйдет, как бы ей ни хотелось. Дело в том, что Мэгги Форд относилась к той категории людей, которые считали, что главное — это полюбить самой, вопреки утверждению многих о том, что важнее всего все-таки быть любимой. Однако, похоже, судьба решила, что такую роскошь она не сможет себе позволить.

Довольно долго просидев в столовой перед опустевшей чашкой кофе, она наконец встала из-за стола, взглянула на часы и вспомнила, что через десять минут у нее назначен прием.

Было без пяти два.

* * *

Гарольд вытолкнул каталку из лифта в зловещие сумерки подвала и направил по гладкому полу к котельной. Его голова, казалось, распухала от боли и сжималась в такт биению пульса. Голоса непрерывно шелестели, однако теперь они стали пугающе ясными. Гарольд прислушивался к собственным шагам, гулко отдающимся в пустынном коридоре, а подойдя к котельной, с удивлением обнаружил, что дверь в нее открыта.

Он помедлил и с внезапной дрожью в руках так крепко сжал поручни каталки, что побелели костяшки пальцев. Шум в голове достиг предела, и возникло ощущение, будто кто-то приложил к ушам две гигантские морские раковины — настолько невыносимым стал этот шум, превращавшийся периодами в рев.

Через приоткрытую дверь виднелась топка с разверзнутой пастью, в которой плясали языки пламени, будто старавшиеся заглушить вечно гудящий генератор. Мир Гарольда состоял теперь из сплошной какофонии звуков, и, перед тем как войти в котельную, он на секунду закрыл глаза, уже заранее ощущая жар пламени. Каталкой он толкнул дверь, и она открылась настежь.

На звук обернулся Брайан Кэйтон и улыбнулся при виде входившего.

— Привет, Гарольд! — Кэйтон потянулся за щипцами, лежащими на каталке, возле которой он стоял.

Гарольд увидел, как тот ухватил щипцами мягкое тельце зародыша. Крошечная голова запрокинулась назад, будто ему перерезали горло, изо рта вытекла кровь.

— Что вы делаете? — требовательно спросил Гарольд, шагнув к Кэйтону, который держал зародыша в вытянутой руке, воротя нос от неприятного запаха.

— Вы знаете, что я делаю, — несколько раздраженно ответил он. — Я только что из патологии.

Он поднес эмбрион к печи.

— Вы собираетесь сжечь ребенка? — ужаснулся Гарольд. Улыбка сползла с лица Кэйтона.

— Да, конечно, я его сожгу. — Он помедлил, всматриваясь в лицо Гарольда. — И это вовсе не ребенок.

Изводившие Гарольда голоса ослепительным взрывом рассеяли туман нерешительности.

— Прекратите! — потребовал он, подходя ближе.

Кэйтон предупреждающе поднял руку.

— Послушайте, Гарольд, знаю, что эта процедура не из приятных, но она должна быть доведена до конца, — произнес он с нажимом. — Господи, да вы ведь сами все это делали! Какая муха вас укусила?

Голова Гарольда словно горела в огне, и его качнуло к Кэйтону, который в замешательстве отступил, потом решительно повернулся и бросил зародыша в топку.

Гарольд страшно закричал. Из его горла вырвался пронзительный жалобный вопль, похожий на дикий вой раненого животного. В тот же миг он тяжело рухнул на пол, уронив на себя каталку. В последние мгновения перед тем, как потерять сознание, он думал о зародыше, пожираемом пламенем. Перекатившись на спину, Гарольд еще успел заметить, как Кэйтон ринулся к двери.

«Я хотел остановить его...»

Слова бились в его голове: низкие, гортанные, скрежещущие звуки, исполненные власти.

«Я пытался...»

Боль. Мучительная, жгучая боль, казалось, навсегда поселилась в его голове, но, к счастью, Гарольд Пирс потерял сознание.

* * *

Мэгги Форд зевнула и принялась растирать шею, упираясь затылком в стенку лифта. Поскольку в лифте она была одна, то сбросила с ноги одну туфлю и пошевелила освободившимися пальцами. Ноги порой просто убивали ее: усталость к концу дня становилась такой невыносимой!.. Когда она даже только думала об этом, ей становилось дурно.

— Принять дома горячую ванну! — произнесла она вслух и слегка смутилась, так как не заметила, что лифт уже остановился.

Мэгги увидела перед собой Брайана Кэйтона. Лицо его пылало, на лбу застыли бисеринки пота.

— Доктор! — хрипло проговорил он, врываясь в лифт. — Не могли бы вы спуститься в подвал? Прямо сейчас. Один из санитаров потерял сознание.

Она собралась было протестовать, но встревоженное лицо молодого санитара заставило ее промолчать. Мэгги нажала на кнопку подвального этажа, и лифт поехал вниз. Когда они вышли, Мэгги обнаружила, что уже бежит вслед за Кэйтоном, заразившись его тревогой. Добравшись до котельной, она чуть не задохнулась в душном смраде, который шел от перепачканного белья и от валящего с ног жара, исходившего из открытой топки. Рядом с опрокинутой каталкой она увидела распростертого на полу Гарольда.

— Идите за помощью, — приказала она Кэйтону. — Возьмите кого-нибудь в помощь, чтобы вынести его отсюда. — Говоря это, она раздвинула Гарольду веки и посветила в глаз ручным фонариком.

Прикоснувшись к изуродованной коже, Мэгги испытала отвращение и тут же мысленно упрекнула себя за неподобающую реакцию. Ее беспокоило, что зрачок не реагирует на свет. Она попыталась проделать ту же процедуру с другим глазом, почувствовав себя словно обманутой, когда оказалось, что всматривается в стеклянную его имитацию. Еще раз раскрыв здоровый глаз, доктор Форд облегченно вздохнула при виде сузившегося зрачка. Положив фонарик в карман, она заметила, что Пирс пошевелился, пытаясь встать, но Мэгги ему не позволила.

— Лежите спокойно, — мягко успокоила она, и выражение испуга, появившееся на лице Гарольда, сменилось болезненным смущением.

Он обнаружил, что перед ним знакомое лицо. Прекрасное, тонкое лицо, обрамленное каштановыми волосами. Ее мягкие руки касались его запястья, нащупывая пульс.

— Зачем они это делают? — едва шевеля губами, прошептал он.

— Что делают? — спросила она, проверяя пульс по секундомеру.

— Сжигают детей.

Она выглядела озадаченной.

— Они сжигают детей вон там, — проговорил Гарольд, кивая на топку и готовый вот-вот разрыдаться.

Мэгги все поняла и была рада, что именно в этот момент появился Кэйтон, ведя с собой санитара. Следуя ее совету, они осторожно поставили Гарольда на ноги и повели к лифту.

— Куда его? В кабинет доврачебной помощи? — спросил Кэйтон.

Мэгги покачала головой.

— Нет, проведите его в мой кабинет на четвертом этаже. Думаю, его должен осмотреть врач.

Вчетвером они вошли в лифт и стали подниматься наверх.

Глава 25

Гарольд примостился с краю кушетки, испытывая чувство беспокойства и дискомфорта оттого, что видел, как Мэгги подошла к своему столу и отобрала какие-то непонятные предметы, с помощью которых она, очевидно, намеревалась провести обследование. Ему были неизвестны все эти вещи, хотя одна или две попадались на глаза во время работы в больнице.

В кабинете было тепло, только монотонное негромкое жужжание радиатора напомнило ему о котельной. Ничто не нарушало однообразия ослепительной белизны стен, кроме разве большого окна, из которого открывался живописный вид на больничную территорию. Обстановка была довольно скромной и состояла из трех жестких стульев, большого стола и кушетки, на которой сейчас сидел Гарольд. У дальней стены стояла картотека, на каждом ящичке которой бросалась в глаза красная этикетка с крупной буквой. На столе перед доктором высилась небольшая стопка книг, стояли подставка для карандашей и, как показалось Пирсу, неестественно громко тикающие в тишине кабинета часы.

— Когда последний раз вы проходили осмотр, мистер Пирс? — Мэгги повернулась к кушетке.

Гарольд едва заметно улыбнулся.

— Я не помню. Вы можете называть меня Гарольд, если хотите, — смущенно добавил он.

Мэгги улыбнулась и попросила его снять рабочий комбинезон, что он и сделал. Под комбинезоном на нем оказалась не слишком чистая старая рубашка с обтрепанными обшлагами. Доктор попросила отвернуть рукав, и он повиновался, слегка оголив запястье. Мэгги еще раз пощупала пульс и сделала запись на листке бумаги.

— Вы давно здесь работаете, Гарольд? — спросила доктор Форд, одновременно беря офтальмоскоп и направляя луч света себе на ладонь. Удовлетворившись пробой и настроив инструмент на нужное увеличение, она стала исследовать его здоровый глаз.

— Около двух месяцев.

Мэгги наклонилась над Пирсом, и он почувствовал запах ее духов. Очень слабый, но вполне различимый запах, придающий ей благоухание чистоты и свежести. Когда Мэгги смотрела в офтальмоскоп, ее шелковистые волосы пощекотали здоровую часть его лица, и он ощутил какой-то необъяснимый трепет, дыхание его участилось.

— Вы раньше когда-нибудь теряли сознание?

Гарольд пожал плечами.

— Кажется, нет.

Она попросила его снять рубашку.

На его лице отразилась такая паника, будто ему предложили немедленно спрыгнуть с четвертого этажа. Пирс вздрогнул, у него перехватило дыхание.

— Зачем? — возбужденно выдавил он из себя.

Доктор улыбнулась, удивленная реакцией пациента.

— Я хочу прослушать ваше сердце и легкие. — Она потянулась за стетоскопом.

В замешательстве он опустил взгляд, потом почти с мольбой поднял на нее глаза.

— Я не совсем в порядке, — проговорил он каким-то неестественно надтреснутым голосом.

— Ну пожалуйста, Гарольд, — настаивала она.

Мысли лихорадочно замелькали в его голове. Что она скажет, когда увидит? Он ведь знал, что потом они придут за ним, и когда это случится... Лучше об этом не думать.

— Гарольд, прошу вас снять рубашку.

Трясущимися руками он начал расстегивать пуговицы. Мэгги вынула из металлического футляра сфигмоманометр, намереваясь после прослушивания грудной клетки измерить ему кровяное давление. Она раскрыла манжету, и шуршащий треск отрывавшихся друг от друга липучек неприятно резанул слух.

Гарольд стянул с себя рубашку, скомкав ее и положив на колени; его тело била дрожь.

Мэгги обернулась и взглянула на него.

Она судорожно сглотнула, пытаясь скрыть ужас при виде того, что предстало ее взору. Гарольд сидел безучастно, с закрытыми глазами, словно стыдясь своего обнаженного тела.

Его грудь и плечи были покрыты множеством глубоких порезов. Некоторые из них подсохли, другие, успевшие превратиться в пурпурные шрамы, очевидно, были вскрыты заново и плохо заживали. Темные глубокие рубцы покрывали руки от запястий до локтей, а часть торса и плечи выглядели мелочно-белыми. Для нее было очевидно, что он потерял много крови.

Кое-где порезы нарывали; особенно глубокая рана, полная гноя, зияла чуть ниже левого локтя. Но что потрясло Мэгги больше всего, так это расположение порезов относительно друг друга. Казалось, их наносили на тщательно вымеренном друг от друга расстоянии, словно это было какое-то ритуальное действо. Его грудь выглядела мешаниной струпьев и засохшей крови. На месте одного соска, рассеченного надвое, теперь зиял синяк черного цвета. И еще одна поразительная деталь бросалась в глаза: каждый порез словно был обведен темным кружком, напоминавшим Мэгги любовный засос. Складывалось впечатление, что чьи-то губы постоянно присасывались к коже Гарольда, не оставляя на теле живого места.

— Откуда у вас эти порезы? — спросила она тихим голосом, полным затаенного страха. Страха?.. Да, призналась себе Мэгги, это настоящий страх. По шее бегали мурашки, волосы на затылке, чувствовала она, вставали дыбом.

Гарольд молча смотрел в пол.

Она придвинулась поближе и взяла его за левое запястье, стремясь получше разглядеть многочисленные раны. Он отшатнулся, прерывисто дыша.

— Почему вы сами наносите себе удары? — не унималась Мэгги, хотя страх и не отпускал ее.

Множество мыслей по-прежнему не давали Гарольду покоя, и он открыл было рот, чтобы дать хоть какое-нибудь объяснение своему шокирующему виду, но в голове с нарастающей силой зазвучали знакомые голоса.

— Я думаю, мне следует позвать доктора Паркина, пусть он...

— Нет! — Он почти закричал. — Нет!

— Необходимо что-то делать с этими порезами, Гарольд. Может, вы скажете, как вы их заполучили? Прошу вас.

— Я видел сон... — промямлил он.

— О чем? — Доктор взяла его левую руку в свою и на этот раз не встретила сопротивления. Она коснулась деревянным шпателем краев ближайшей раны, тут же убрав, когда Гарольд вздрогнул.

— Мне снится много чего, — уклончиво ответил он, вперив взгляд в дальний угол комнаты.

— Что же вы все-таки видите в этих снах, Гарольд? — Мэгги отвлекала его своими вопросами, чтобы получше рассмотреть порезы. Под локтем была свежая рана, и она промокнула ее марлевым тампоном — на этот раз Гарольд никак не реагировал.

— Огонь, — вяло ответил он. — Я вижу огонь.

— Не могли бы вы подробнее рассказать о ваших снах? — попросила доктор Форд.

— Я убил брата и мать, — признался Гарольд. — Вот почему они меня забрали.

От улыбки, которой он одарил ее при этих словах, у Мэгги все тело покрылось гусиной кожей, но она нашла в себе силы и размышляла над тем, насколько сильно травмирует его процесс сжигания выкидышей после абортов и почему он настойчиво называет их детьми. Как долго он сможет это выносить? Совершенно очевидно, что раны он нанес себе сам. Возможно, это своеобразное возмездие за совершенное преступление...

— Как умерли ваши брат и мать?

Он рассказал ей. И все тут же встало на свои места — и значение огня в его снах, и болезненная реакция на уничтожение эмбрионов.

— Иногда мне снятся сны об этом, — пояснил Гарольд. — Эта комната с печью...

Голову пронзила внезапная боль, неумолимые голоса, набирая силу, отдавали приказы.

— Расскажите мне, — попросила Мэгги.

Он с трудом проглотил слюну и мягко произнес:

— Я не могу сейчас припомнить. Лучше не говорить... Я не хочу даже думать об этом.

Мэгги кивнула и приставила к его груди стетоскоп. Сердце Пирса билось медленно. Давление оказалось чуть ниже нормы. Судя по всему, Гарольд должен чувствовать себя возбужденным и обеспокоенным, но ни один из жизненных показателей не подтверждал этого. Она попросила его надеть рубашку.

— Могу я идти? — осведомился Гарольд.

— Если вы уверены, что с вами все в порядке. Но мне было бы спокойнее, если бы вы согласились, чтобы я пригласила доктора Паркина и он осмотрел бы вас.

Гарольд снова решительно отказался, запихивая рубашку в брюки и надевая комбинезон.

— Я бы просила вас, Гарольд, заглянуть ко мне через пару дней.

Он кивнул, счастливый, что может уйти.

— Почему бы вам сейчас не пойти домой и не прилечь ненадолго?

— Мне уже лучше, благодарю вас.

Мэгги пожала плечами. Быстро попрощавшись, Гарольд вышел, прикрыв за собой дверь. Он медленно шел по коридору, в его голове возбужденно жужжали голоса.

— Я же ничего не сказал. Я сохранил тайну, — прошептал Гарольд. — Вы не причините ей вреда? — задал он вопрос в пустое пространство.

Голоса что-то отвечали, и Гарольд напряженно вслушивался, пытаясь понять.

* * *

Мэгги сидела за столом, задумчиво поглаживая ладонью волосы. За окном собирались серые дождевые тучи, и на стекло, как утренняя роса на паутину, оседала изморозь. В кабинете было темно, но она не спешила зажигать свет. Поглощенная мыслями, Мэгги сидела в сгущавшихся сумерках и никак не могла отделаться от впечатления, когда увидела исполосованное тело Гарольда. Что могло заставить человека нанести себе такие раны? Она долго смотрела на телефонный аппарат, раздумывая, стоит ли звонить прежнему психиатру Пирса. Возможно, если она лучше ознакомится с его историей болезни, легче будет понять, почему он сделал с собой такое. Не сводя глаз с телефона, Мэгги беспокойно барабанила пальцами по столу. Наконец поднялась, подошла к окну и не могла оторвать глаз от обкладывавших небо серых туч.

Если он видел кошмары, то, возможно, порезы наносил во время сна. Она слышала о людях, способных во сне поднимать такие тяжести, которые в состоянии бодрствования не могли и подумать сдвинуть с места. Видимо, в случае с Гарольдом действовал тот же принцип. Очевидно, и в нем пробуждалась эта подспудная сила во время сна, и он совершал то, что никогда не сделал бы наяву, в данном случае — это членовредительство... Мэгги глубоко вздохнула. Слишком просто что-то получается. Расстояния между порезами выглядят слишком тщательно вымеренными, раны нанесены совсем не беспорядочно. В отличие от психов, у которых случайно оказалось в руках режущее оружие и которые кромсают себя как попало. Складывалось впечатление, что им кто-то руководил...

Мэгги потрясла головой, пытаясь отбросить последнюю, как ей показалось, нелепую мысль. Во-первых, насколько ей известно, Гарольд жил один. У него было мало друзей и, скорее всего, отсутствовали враги. Предположение, что он нанес себе раны в безумном припадке мазохизма, не выдерживало критики. И, несмотря на то что Гарольда что-то тревожило, он определенно не являлся психопатом.

Мэгги подошла к столу и поглядела на часы.

Одиннадцать минут пятого.

Что действительно ее озадачивало, так это темные синюшные круги вокруг каждого пореза. Если бы Гарольд был гематофилом, то есть пил собственную кровь, то порезы на руках еще можно было бы как-то объяснить, но, похоже, это не тот случай.

А кроме того, как с точки зрения подобной гипотезы объяснить исполосованную грудную клетку?

Мэгги задумчиво прикусила верхнюю губу и приняла решение: если через пару дней Гарольд не объявится, она сама пойдет к нему домой и все выяснит.

Глава 26

Джудит Майерс встала из-за своего стола и одарила присутствующих счастливой улыбкой. Она боялась, что кто-нибудь заметит, как плохо она себя чувствует — весь низ живота по-прежнему пекло, как огнем. Она пыталась убедить себя, что это мускульный спазм. Просто долго отсутствовала на работе, а теперь слишком много времени провела, склонившись в неудобной позе над чертежной доской...

Эта-мысль отпала сама собой, когда теперь она почувствовала мучительный приступ боли в боку. Джудит остановилась в коридоре и прижалась к стене, ощущая, как что-то толкается у нее внутри. Она осторожно приложила руку к пульсировавшему участку тела. Боль вроде бы отпустила, позволив ей продолжить путь к туалету, располагавшемуся этажом ниже.

Оказавшись в уборной, Джудит с облегчением обнаружила, что здесь никого нет. Она закрылась в одной из кабинок, села на крышку унитаза и, прерывисто дыша, принялась растирать бок. Боль перемещалась все ниже и ниже. Джудит встала, спустила трусы с колготками до колен и осторожно просунула указательный палец во влагалище. Вынув его, она с испугом посмотрела на свою трясущуюся руку, почти уверенная, что увидит кровь. Напуганная приступом, случившимся минувшей ночью, она вспомнила слова врача о том, что небольшое кровотечение — не такая уж необычная вещь после аборта. Хотя пупковое кровотечение было необычным, тем не менее ее лечащий врач не обнаружил каких-либо отклонений, и, несмотря на протесты Энди Паркера, Джудит вышла на работу.

Натянув колготки, она вышла из кабинки, ощущая, что боль теперь распространяется по всей брюшной полости. Внезапный приступ тошноты подтолкнул к раковине, и ее вырвало. Джудит рвало до тех пор, пока в желудке не осталось ничего. Вместе с тем ей показалось, что она освободилась от боли. Она открыла оба крана, чтобы смыть рвотную массу, и прополоскала рот. Подняв глаза, посмотрела на свое отражение в зеркале. Лицо стало цвета прогорклого масла, темные круги под глазами придавали сходство с привидением. Оторвав от рулона бумажное полотенце, она вытерла рот, швырнула скомканную бумагу в урну и опять прижала руки к животу.

— Джудит, с тобой все в порядке?

Голос застал ее врасплох. Она повернулась и увидела входящую в туалет Терезу Холмс.

— Все нормально, Терри.

— Ты выглядишь ужасно! Может, принести аптечку?

— Нет, все будет хорошо. Меня просто вырвало.

Терри подошла к раковине и встала рядом с Джудит. Ее яркий румянец заметно контрастировал с бледностью подруги. Она была на два года старше Джудит, и они подружились с того момента, как начали работать вместе.

— Моя приятельница после аборта еще несколько месяцев мучилась животом, — успокаивала Терри.

Джудит сардонически усмехнулась:

— Спасибо, Терри, ты меня здорово утешила.

— Прости, я не это имела в виду. Просто я хотела сказать, что плохое самочувствие после этого — обычное явление.

Джудит пожала плечами.

— Но ведь прошло уже три недели...

Она рассказала о том, что произошло минувшей ночью.

Терри, нахмурившись, слушала, но не могла помочь ни полезным советом, ни информацией. Она еще раз осведомилась у Джудит, сможет ли та возвратиться к работе, и получила утвердительный ответ.

А чуть позже, в два часа дня, Джудит Майерс потеряла сознание и была доставлена домой. Никто не заметил при обследовании в больнице небольшую опухоль в районе желудка.

Глава 27

Сильные порывы ветра заставляли дребезжать двухстворчатые двери подвала, и разбуженный Пол Харви сердито заворчал. Он сел, прищурился, пытаясь сориентироваться. В подвале стояла темень, лишь немного света проникало через щель, образовавшуюся на стыке дверных створок. Стояла ночь, взошедшая луна освещала землю своим холодным белым сиянием. Большой, во весь фундамент фермерского дома подвал служил надежным укрытием, и Харви довольно долго не осмеливался отходить далеко от того места, где скрывался, во всяком случае, днем.

Они явились, чего и следовало ожидать. Двое на машине. Он вовремя заметил их и спрятался здесь. Ему хватило сообразительности разбить небольшую стеклянную панель парадной двери и огромной рукой просто оторвать замок. Побродив по заброшенному запыленному жилищу, он сумел найти дверь в подвал, в замке которой торчал ржавый ключ. Он забрал его с собой и заперся изнутри. Те двое обыскали дом. Было слышно, как они ходят по комнатам, а один из них даже предложил выломать дверь в подвал. Однако убедившись, что дверь заперта, они отказались от этой затеи и ушли. Все это время Харви сидел тихо, как мышь, крепко зажав в руке серп. Когда один подергал ржавую цепь, соединявшую створки двери, Харви решил, что его обнаружили, но везение было на его стороне. Ему даже удалось рассмотреть одного из них в дверную щель. В синей униформе, он что-то говорил в коробочку, которую держал в руке, и та вроде отвечала ему. Спустя некоторое время, показавшееся Харви вечностью, они вернулись к машине и уехали. Чтобы не попасть в ловушку, он решил на всякий случай отсидеться в своем убежище. Нет, больше они его не поймают.

Подвал оказался довольно большим. Харви обнаружил, что там было полно деревянных полок, заставленных пыльными банками с консервами, соленьями, вареньями и даже несколькими бутылками самодельного вина. Прежние владельцы фермы определенно увлекались домашними заготовками, и Харви возликовал, наткнувшись на неисчерпаемые запасы еды. Прямо руками он выгребал из банок джем, до головной боли упивался вином из одуванчиков, поглощал огромные банки маринованных огурцов, не забывая при этом выпить и уксусный маринад. В конце концов, его зверский аппетит сыграл с ним скверную шутку. Он не помнил, как долго это продолжалось: три, четыре дня... В сыром погребе Харви потерял счет времени. Это была настоящая клоака, повсюду он натыкался на экскременты и крысиный помет. Вначале грызуны дрались между собой за остатки пищи, оброненные Харви, но по мере того, как рос его аппетит, они сами становились его жертвами — как тогда, в амбаре.

Пол устилали осколки разбитых банок. Их содержимое гнило и плесневело. Две деревянные полки были разбиты в щепки во время одного из безумных припадков Харви. Он попытался съесть испорченный мармелад, прилипший к полу, и его вырвало. Теперь он сидел в углу, в мокрых брюках, весь пропитанный мочой. Сидя посреди собственных испражнений, с ноющей болью в желудке, он чувствовал, как внутри закипает гнев. Только однажды, две ночи назад, он выбрался наружу, чтобы вдохнуть свежего воздуха вместо окружавших его зловонных испарений. Харви бродил по полям, всматриваясь в манящие огни Игзэма, притягивавшие его так же непреодолимо, как пламя свечи манит мотылька. Серп, заткнутый за пояс, он носил с собой.

Сейчас он держал его перед собой, пробуя время от времени пальцем его лезвие, покрытое пятнами ржавчины и запекшейся крови. Харви понял, что ему пора покидать это место, и полез в карман за ключом. Ночь станет его сообщницей. Она спрячет его, позволит свободно передвигаться. Пол начал карабкаться по ступенькам вверх, с каждой минутой все острее ощущая ноющую боль в желудке.

Лиз Мэйнард поднесла книгу к глазам, напряженно вглядываясь сквозь очки в печатный текст. Одной рукой она держала детектив, другую под простыней зажала в кулак. Каждый новый поворот событий она комментировала, что-то бормоча себе под нос, а страницы переворачивала с трепетом, который усиливался по мере того, как плотоядное чудовище все ближе и ближе подбиралось к герою и героине, попавшим в ловушку в заброшенном доме. Лиз вздрогнула и опустила книгу, когда от очень сильного порыва ветра задребезжали стекла в окне спальни. Мгновение спустя она уже опять не отрывалась от строчек и теперь перелистывала страницы с удвоенной скоростью. Чудовище подкрадывалось к молодой паре, и Лиз в возбуждении стала тянуть на себя простыню. Тусклый свет прикроватной лампы прибавлял остроты сюжету, и читательница оказалась целиком во власти леденящих кровь событий. Захваченная повествованием, она не заметила, как перетянула на себя все одеяло и простыни.

Чудовище обнаружило наконец молодых людей и приготовилось к прыжку.

Чья-то рука ухватила ее за запястье.

Лиз заорала не своим голосом и уронила книгу. Взглянув туда, откуда к ней тянулась рука, она обнаружила... собственного мужа, который пытался отобрать у нее хотя бы часть одеяла, которое она с него стянула.

Лиз облегченно вздохнула и уставилась на Джека.

— Ты до смерти напугал меня.

— А ты отобрала у меня это чертово одеяло, — возмутился муж. Потом улыбнулся и поднял оброненную ею книгу, бросив взгляд на обложку. С нее смотрело чудовище с горящими красными глазами и огромными клыками, с которых капала кровь.

— Господи, как можно читать подобную чушь! — ухмыльнулся Джек.

Жена возмущенно вырвала книгу из рук мужа и положила на прикроватную тумбочку рядом со стопкой произведений подобного же толка.

— Она очень интересная. — Лиз заняла оборонительную позицию. — Более того, читать такие книги даже полезно. Это доказано медициной. То же самое можно сказать и о фильмах ужасов: полезно испытывать напряжение и испуг.

Джек кивнул.

— Ну-ну... А меня вот пугает проклятый инспектор налоговой службы, и мне нет нужды читать про монстров из ада и химер с двумя головами. — Он глубоко вздохнул. — Даже не знаю, что меня больше беспокоит: то, что люди расстаются с честно заработанными деньгами ради покупки этих дурацких книжонок, или же то, что находятся типы, которые их сочиняют. Просто любопытно представить, что творится в голове придурка, пишущего подобные книги.

— У тебя отсутствует воображение, Джек, и это твоя беда. А тебе надо бы расслабляться время от времени. Вот, возьми и почитай одну из этих книг.

Муж возмущенно фыркнул.

— Знаешь, что я думаю? В нашей жизни и без того полно ужасов, и вовсе нет необходимости еще и придумывать их.

Лиз одарила его пренебрежительным взглядом, и оба рассмеялись.

Мэйнарды были женаты вот уже двадцать восемь лет и содержали небольшой магазинчик на окраине Игзэма. Там продавалось все — от свежих фруктов до свежих газет. В век супермаркетов такое заведение представляло собой крайне редкое и желанное явление, имея притом свою немалую и преданную клиентуру.

Лиз наклонилась, чтобы выключить свет, и принялась натягивать на себя простыню, устраиваясь в кровати поудобнее.

Она как раз взбивала подушку, когда услышала какой-то подозрительный шум. Очень похожий на звон разбитого стекла. Лиз села на кровати и навострила уши. Ветер неистово бился в окно, затем порывы ослабли, и стало тихо. Лиз снова улеглась, чутко прислушиваясь к тишине и ощущая, как часто бьется сердце. Она закрыла глаза. Джек негромко похрапывал рядом: едва только его голова касалась подушки, он засыпал, как убитый.

Звон повторился, и на этот раз Лиз была уверена, что разбилось стекло. Она опять села и потрясла мужа за плечо. Он заворчал, но открыл глаза.

— В чем дело? — заплетающимся языком пробормотал он.

— Послушай, там кто-то есть...

Джек Мэйнард привстал на кровати и прислонился затылком к деревянному изголовью.

— Я уверена, что слышала.

— Что?

Она объяснила.

— Наверное, это ветер, дорогая. — Он улыбнулся. — Или твое богатое воображение, разыгравшееся не без помощи этой дурацкой литературы.

Она почти готова была согласиться, когда оба одновременно услышали намного более громкий звук. На этот раз первым отреагировал Джек. Он моментально выпрыгнул из постели, прошел к двери спальни и тихо приоткрыл ее. Внизу не было света, и он заглядывал туда, будто в черную яму. В паре ярдов от него находилась лестница, ведущая в гостиную, за которой сразу располагался сам магазин. С того места, где стоял Мэйнард, теперь уже определенно внизу слышались шаги. Поспешно прикрыв дверь, он вернулся в постель.

— Думаю, кто-то пробрался в магазин, — сказал он тихо.

— О Боже, — пробормотала Лиз. — Мы должны немедленно вызвать полицию.

Джек кивнул.

— Конечно, — задумчиво проговорил он. — Но если ты помнишь, этот чертов телефон находится в гостиной. Мне в любом случае для этого необходимо спуститься вниз.

Он встал на колени, пошарил под кроватью и вытащил из-под нее длинный кожаный чехол. Положив его на кровать, расстегнул и извлек блестевшую вороненым отливом двустволку, которую тут же зарядил.

Лиз потянулась к выключателю и щелкнула им.

Ничего не произошло: свет не зажегся.

Она встала с постели и попыталась включить верхнее освещение. Комната по-прежнему оставалась в темноте.

— О Господи, — прошептал Джек. — Видимо, ветер повредил линию...

— Или кто-то позаботился о распределительном щитке, — зловеще заметила Лиз.

Он кивнул, свободной рукой коснувшись ее щеки и отметив про себя, что она холодна как лед.

— Джек, прошу тебя, береги себя.

— Наверное, кто-то решил позабавиться, — неуверенно откликнулся Джек. — Я их пугану. — Он выставил перед собой ружье. — Запри за мной дверь.

Лиз кивнула и посмотрела, как муж начал спускаться вниз, тут же растворившись в темноте. Она закрыла за ним дверь и довольно долго стояла, прислушиваясь к ударам собственного сердца.

За окнами выл ветер, как какой-нибудь хищный зверь.

Джек Мэйнард также слышал вой ветра, когда, крадучись, шел к лестнице, перемещаясь с необыкновенным проворством для мужчины его комплекции. Остановившись на верхней ступеньке, он уставился в темноту, окутавшую его непроницаемым покровом. Сдерживая дыхание, он крепко сжал ружье, но понял, что просто не увидит того, кто вторгся в его владения. Подумалось, в подобной ситуации шансов попасть в цель было у него не более, чем у слепого, стреляющего по бутылкам.

Проклиная отсутствие электричества, Джек начал спускаться по лестнице.

Третья ступенька скрипнула под ним, заставив замереть и вспотеть от напряжения. Он отчетливо теперь слышал, как кто-то роется в магазине, и стал спускаться быстрее, прижимая ружье к груди, готовый вскинуть его к плечу при малейшем намеке на какое-либо движение. Добравшись до выключателя, он повернул его.

Гостиная оставалась в темноте.

Джек проглотил слюну и осторожно двинулся по комнате, сощурив глаза, чтобы разглядеть хотя бы те предметы, которые стояли у него на пути. С улицы в комнату проникал слабый свет, а развесистое дерево затеняло большую часть окна. Слева — дверь на кухню, а прямо перед Мэйнард ом — дверь в магазин.

Ударившись голенью о кофейный столик, Мэйнард чуть не упал, подавив невольный вскрик, но восстановил равновесие, мысленно прошипев какое-то ругательство, и потер ушибленную ногу. Джек по-прежнему продолжал прислушиваться к каждому звуку, но, кроме завывания ветра, не услышал ничего. С бьющимся сердцем напряг слух, ожидая, что шорохи, которые всего секунду назад доносились до него из магазина, опять повторятся.

Что-то ударило вдруг в оконную раму, и Джек обернулся, вскинув ружье и положив палец на двойной курок. Но тут же понял, что это ветки дерева, качаясь на ветру, бьют в оконное стекло, словно пытаются проникнуть внутрь. Джек довольно шумно перевел дыхание и решил проверить кухню, перед тем как войти в магазин.

Она была пуста.

Когда Джек вернулся в гостиную, в комнате на мгновение зажегся свет и тут же снова погас. Дом опять погрузился в темноту.

Мэйнард добрался до двери, которая вела в магазин, и дрожащей рукой стал нащупывать ключ. Краем глаза он разглядел телефон. Следует ли звонить в полицию сейчас? Джек глубоко вздохнул. К черту! Сначала он посмотрит сам.

Его рука повернула ключ. В тот же момент опять мигнул свет и снова погас.

* * *

Пол Харви слышал, как медленно открывается дверь и кто-то входит в магазин. Шаги в гостиной он услышал еще раньше и успел нырнуть за один из трех прилавков, уставленных банками и консервами. Харви было видно, как человек осторожно пробирается к входной двери. Несколько витражей застекленной двери оказались разбитыми, и, едва Джек коснулся ее, она с шумом распахнулась под мощным напором ветра.

Хозяин магазина отпрыгнул и поднял ружье. Харви увидел оружие и задумчиво поскреб подбородок. Он посмотрел на дверь, через которую вошел мужчина. Стараясь не произвести ни звука, молниеносно метнулся в гостиную и исчез за дверью.

* * *

Лиз Мэйнард мерила шагами спальню, прислушиваясь к звукам внизу. Она взглянула на будильник и сверила время с собственными часами. Казалось, Джек отсутствует уже вечность. Снова несколько секунд помигал свет, и она от неожиданности открыла рот. Какого черта он там делает? Что-то не слышно его голоса. Почему он не звонит в полицию? Наверное, тот, кто вломился к ним в дом, напал на мужа в темноте, и тот лежит теперь с перерезанным горлом... Мысли одна другой страшнее беспорядочно проносились у нее в голове. Лиз присела на край кровати, но ее трясло, и она снова принялась расхаживать взад-вперед. Опять взглянула на часы. Еще одна минута и, хочет он или нет, она спустится вниз: беспокойство за Джека пересилило собственный страх. Она уставилась на секундную стрелку, отсчитывая, когда пройдет минута.

* * *

— Ублюдки! — пробормотал Джек Мэйнард.

Он стоял перед одной из полок. Банки с открученными крышками валялись на полу, часть содержимого из них вывалилась. Пыльный пол был усеян остатками недоеденных фруктов. Одна из жестянок с супом, оказалась грубо вскрытой чем-то острым, содержимое исчезло. Джек нахмурился. Взломщик, должно быть, был очень голоден, раз съел холодный суп. Джек держал перед собой изуродованную банку из-под него, другой рукой прижимая к груди ружье. Пропали и другие банки с коробками — одна из полок, увидел он, совершенно опустела. Конфеты, лежавшие рядом с газетами, тоже исчезли. Дети?.. Джек покачал головой. Вряд ли это сделали дети. Он опустил руку с банкой, размышляя над тем, кто бы это мог быть.

* * *

Лиз Мэйнард больше не могла ждать. Она открыла дверь спальни и выглянула на площадку. Сердце бешено колотилось в груди. Стояла кромешная тьма, и она нервно шагнула к перилам. Ни из гостиной, ни из магазина не доносилось ни звука. Лишь ветер завывал за окном. Держась рукой за стенку, она осторожно ступила на лестницу. Когда она стояла на третьей ступеньке, зажегся свет и продолжал мигать целых полторы минуты.

Лиз Мэйнард закричала.

Харви уже прошел половину лестницы. Его рука крепко сжимала серп.

Она повернулась и бросилась назад в спальню, слыша за собой его тяжелую поступь. Вновь испустив вопль, она захлопнула дверь и прижалась к ней своим легким телом, ожидая, что вот-вот в нее начнут ломиться. Вместо этого она услышала тяжелый стук и звук расщепляемого дерева: Харви рубил дверь серпом. Кончик изогнутого лезвия пробил филенку насквозь и на несколько дюймов высунулся из нее, а когда Харви потянул серп на себя, вместе с ним вырвал и часть панели.

Лиз опять закричала.

Джек услышал ее и ринулся в гостиную. Посмотрев вверх, он увидел огромную фигуру Харви, который стоял у двери спальни, мерно размахивая серпом, крошил дерево в щепки. Джек вскинул ружье к плечу и одновременно что-то крикнул этому сумасшедшему, который тут же повернулся к нему лицом. Со скоростью молнии Харви метнулся в сторону и, истекая слюной, как бешеный зверь, бросился на пол.

Раздался оглушительный выстрел. Звук в закрытом помещении многократно усилился. Смертоносный заряд попал в стену как раз над головой Харви. Посыпалась краска и куски штукатурки. Джек выругался вслух, видя, как Харви вскочил на ноги и теперь бросился к окну на лестничной площадке.

С энергией несущегося на всех парах паровоза он всем телом столкнулся с оконной рамой, ничуть не беспокоясь о том, что может поджидать его внизу. Осколки стекла брызнули в разные стороны, когда он пролетел сквозь оконный проем. Какое-то мгновение Харви извивался в воздухе, а потом рухнул на землю, упав на живую изгородь из бирючины и избежав серьезных повреждений. Скатившись с помятых кустов, он не мешкая поднялся на ноги.

Мэйнард подбежал к окну и выглянул наружу. Пол Харви, петляя, удирал в темноту ночи. Потом Джек, не выпуская ружья, кинулся в спальню, где нашел безудержно рыдающую Лиз, стоящую на коленях у кровати. Целых пятнадцать минут он приводил ее в чувство. Потом спустился вниз и набрал три девятки.

Глава 28

Инспектор Лу Рэндол еще раз просмотрел папку и швырнул ее на стол.

— Господи Иисусе! — простонал он. — Ну неужели так никто и не видел этого выродка? Он человек или, мать его так, привидение? — Откинувшись на спинку, инспектор потер лицо обеими руками, ощущая, как колется щетина на щеках и подбородке. Его подняли с постели в шесть утра и привезли в участок, не дав возможности даже поесть и побриться. Желудок недовольно урчал, а во рту было гадко, как в нечищенной птичьей клетке.

— Кто нашел его? — устало спросил он.

— Молочник, — ответил Норман Виллис. — Сказал, что тело лежало на дороге. Никакой попытки спрятать. — Сержант изучал озабоченное лицо начальника. — От него трудно было добиться чего-то путного, он все еще в шоке.

Рэндол хмыкнул.

— Я не удивлен. Найти обезглавленное тело в полшестого утра посреди улицы... Это кого угодно приведет в шок. — Он вновь посмотрел в отчет: — То же орудие убийства! — Фраза прозвучала на этот раз скорее как утверждение, нежели как вопрос.

Виллис кивнул.

— Все выглядит, как при убийстве Яна Логана. Ржавчина в ранах, одностороннее лезвие, отсутствие головы...

Рэндол порылся в карманах в поисках сигарет и не без труда нашел их. В пачке оставалась последняя сигарета, и он смял пустую коробку, швырнув ее наугад, нимало не заботясь о том, долетит она до мусорной корзинки или нет. Закурив, сделал глубокую затяжку.

— А что там со вторым случаем? — поинтересовался инспектор, взяв заявление Джека Мэйнарда о вторжении в жилище и нападении на его жену.

Пока начальник просматривал заявление, Виллис рассказывал.

— Вторжение произошло в половине второго, — констатировал Рэндол, открыв лежавшую перед ним папку. — А в рапорте патологоанатома сказано, что смерть наступила около двух часов ночи. — Он постукивал указательным пальцем по столу, мучительно надеясь на какой-нибудь намек, внезапное озарение, которое подскажет, что же делать дальше. — Он ведь никого не убил, когда вломился в магазин. Может, слегка поизносился и решил одолжить что-либо из одежды?.. И этот несчастный придурок первым попался ему по дороге, когда он выбрался из дома Мэйнардов. — Инспектор снова затянулся сигаретой. — Где нашли тело? В какой части города?

— Рядом с главной дорогой на Мэйфорд. Там сплошные поля, — пояснил Виллис.

— Окрестности обыскали? — спросил Рэндол.

— Нет еще. Наши люди ищут его в разных местах. Как только я их соберу, сразу пошлю в том направлении. Инспектор кивнул.

— Не могу взять в толк, как это Харви удается так долго скрываться у нас под носом? — устало проговорил Рэндол. — Наверняка он бродит где-то в окрестностях Игзэма, а ведь мы все тщательно проверили. — Губы инспектора тронула сардоническая усмешка: — Видимо, он не настолько уж сумасшедший, как многие думают.

— Недаром говорят, что те, у кого есть мозги, сидят в дурдоме, а психи гуляют на свободе, — глубокомысленно заметил Виллис, пожав плечами.

— Начинаю в это верить. — Рэндол погасил сигарету, задумчиво поглядев на струйку дыма.

— Мы возьмем его, шеф, — заверил Виллис.

Рэндол приподнял бровь.

— Могу я получить письменное подтверждение? — обронил он без какого бы то ни было намека на юмор. Позвонил телефон. Инспектор поднял трубку. Виллис повернулся к выходу. Рэндол, прикрыв рукой микрофон, крикнул: — Эй, Норман, чашка чая может заставить меня забыть ваше обещание.

Виллис, улыбаясь, вышел.

Рэндол приложил трубку к уху:

— Говорит инспектор Рэндол.

— Я не буду ходить вокруг да около, Рэндол, — зазвучал в трубке голос главного инспектора Фрэнка Аллена. Рэндол сразу узнал этот жесткий ледяной тон и застыл в напряжении.

— Да, сэр, — отозвался он, гадая, чего хочет начальник. Посмотрев на настенные часы, отметил время: девять ноль пять. В любом случае, раз старый гнусный педик звонит сам, значит дело важное.

— Как я понимаю, у вас там проблемы, — начал Аллен. — С этим сбежавшим маньяком Харви. Правильно? И как долго он уже в бегах?

Рэндол с усилием сглотнул.

— Уже более девяти недель, сэр. Предпринято все возможное для его поимки. Мои люди...

— И скольких он уже убил? Одного или двоих?

— Двоих, сэр, — обреченно признался Рэндол.

Трубка ответила глубоким вздохом. Голос Аллена зазвучал еще жестче:

— Понятно. Слушайте, Рэндол, вам не нужно напоминать, насколько все серьезно. Тот факт, что до сих пор вы его не поймали, плох уже сам по себе. Но теперь еще и эти убийства... Ради Христа, найдите Харви и покончите с этим как можно скорее. — Повисла долгая пауза. Тон главного инспектора показался менее суровым, когда он спросил: — Вам нужна помощь?

— Пара ищеек не помешала бы, сэр, — пошутил Рэндол.

— Не слишком ли вы игривы, Рэндол? — неодобрительно бросил Аллен. — Последние события, похоже, не украсят ваш послужной, список. Я еще раз спрашиваю, нужна ли вам помощь?

Инспектор сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Он с трудом сдерживал гнев.

— Несколько людей не будут лишними, сэр, — резко бросил он.

— Очень хорошо. Но чтобы поймали этого ублюдка. И быстро.

— Да, сэр.

Аллен отключился.

Рэндол какое-то время подержал трубку в руке, слушая гудки, потом зло швырнул ее на рычаг. У него возникло неприятное ощущение, что его держат под контролем. Господи, как хотелось курить, но сигареты кончились. Он раздраженно пробормотал себе под нос: «Поймать Харви!» — и затряс головой. «Эй, башка, когда в тебе родятся идеи?..» Он по-прежнему смотрел на телефон, но гнев не утихал. Рэндол встал из-за стола и подошел к карте города, которая висела напротив. На ней алели два красных креста, обозначавших места убийств. Оба в разных концах Игзэма. По крайней мере в двух милях друг от друга.

— Выходи, появись на свет, чертов ублюдок, — бормотал инспектор.

Глава 29

«Дворники» «ауди» методично двигались вправо-влево, вправо-влево, борясь с дождем, который лил вот уже три часа подряд.

— Мне нужны новые щетки, — забубнил Мик Калвин, тыча пальцем в грязное лобовое стекло.

— Тебе вечно что-то нужно, Мик, — откликнулась жена Диана, прочно пристегнутая ремнем к месту рядом с водителем. — Ты клонишь к тому, что нам нужно приобрести новую машину?

Калвин фыркнул.

— Конечно, дорогая, — саркастически проговорил он. — Как только мы доберемся до дома, ты выпишешь мне чек на шесть тысяч, а я выскочу на секунду и куплю новую машину.

— Ты знаешь, о чем я говорю, — раздраженно сказала она. — Сам талдычишь об этом месяцами.

— Я просто хотел бы, чтобы твоя чертова мамаша не жила так далеко.

Диана какое-то время изучала его профиль.

— Получается, это она виновата, что машина разваливается по частям? — ядовито заметила она.

— Разве я говорил такое? Просто сказал, что до нее очень долго добираться.

Диана злорадно улыбнулась.

— Она в любой момент готова переехать к нам, тогда мы сможем экономить на поездках.

Увидев выражение его лица, Диана громко рассмеялась.

— Я, кажется, способен полюбить дальние путешествия, — улыбнулся Мик.

— Она не доставит нам никаких хлопот.

— То же самое говорили о Гитлере.

Диана игриво ущипнула его за руку.

— Папочка, мы можем остановиться?

Голос прозвучал с заднего сиденья, на котором расположился их одиннадцатилетний старший сын Ричи, одетый в свежевыстиранные джинсы и свитер-водолазку. Он стоял на коленях и возбужденно дергал подголовник переднего сиденья. Рядом сидел его брат Вэйни, на два года моложе, с круглым и таким красным лицом, будто намеренно долго задерживал дыхание.

— Папа!

— Что?

— Остановись. Мы с Вэйни хочем по-маленькому, — канючил Ричи.

— Что, нельзя потерпеть? Мы уже почти дома. И не «хочем», а хотим, — поправил отец.

Ричи нетерпеливо заерзал.

— Папа! — настаивал сын, зажав обеими руками пах, словно опасаясь, что, как только он их уберет, тотчас же случится конфуз.

— Остановись, Мик, — попросила Диана. — Пусть сбегают в кусты.

— Ты же знаешь, что там мокро после дождя, — заметил Калвин, будто этот факт мог удержать его сыновей от необходимости справить естественную нужду.

Диана посмотрела на Вэйни, который еще больше покраснел в титанической попытке удержать в себе то, что, совершенно очевидно, в любой момент могло прорвать все препоны.

— Если ты не дашь им выйти, потоп будет здесь.

Калвин кивнул и посмотрел вперед в поисках подходящего места. С обеих сторон дороги тянулись поля, чахлый кустарник. Он увидел массивное здание больницы Фэйрвейла, возвышавшееся над деревьями, и вспомнил, что возле него есть съезд на обочину. Окружавшие больницу поля предоставляли массу удобных мест, чтобы укрыть двух ребятишек от посторонних глаз. Над полями возвышались опоры высоковольтных линий с раскачивающимися на ветру проводами. Взглянув в зеркало заднего вида, Калвин развернул машину на встречную полосу и съехал на обочину. Тут же оба парнишки ухватились за дверные ручки, и Калвин не мог сдержать улыбки, наблюдая, как поспешно они выскочили из машины.

— Идите вон в те кусты, — крикнул отец им вслед, махнув на заросли утесника в широкой ложбине, начинавшейся у одной из опор.

Они с Дианой наблюдали, как дети перелезли через низкую ограду, отделявшую съезд от поля, и помчались наперегонки к кустам, пока не исчезли в их зарослях. Калвин широко улыбнулся.

— Может, ты тоже хочешь? — поинтересовался он. — На поле еще масса кустов. — Он рассмеялся.

— Нет, — наклонившись к нему, прошептала она. — Но я скажу тебе, чего хочу. — Диана притянула мужа к себе, и их губы слились в поцелуе. Потом она что-то зашептала ему на ухо, покусывая мочку и поглаживая бедро.

— Ну, уж это может подождать до дома, — сказал он.

Оба рассмеялись.

Крики, которые они услышали, заставили обоих замереть, но Калвину потребовались считанные секунды, чтобы, освободившись от ремня безопасности, выскочить из машины. Он поскользнулся на мокром асфальте, но все же сохранил равновесие и поспешил к ограде. Диана неслась за ним по пятам, хотя ее высокие каблуки то и дело проваливались в мягкую почву. Пока она перелезала через ограду, муж уже подбегал к кустам, из которых неслись крики.

Он задыхался, вопли сыновей звенели в ушах, мокрые волосы лезли в глаза, но он не обращал на это внимания: главное — поскорее добраться до детей. И вдруг он увидел Ричи, который нетвердой походкой выбрался из кустов. Лицо его было белым, как полотно, рот открыт. Позади плелся Вэйни. Идти ему мешали спущенные и мокрые штаны. Теперь и Диана увидела обоих детей. Она открыла рот, чтобы позвать их, но слова застряли в горле.

Калвин схватил старшего сына за плечи и заглянул ему в лицо. Глаза мальчика были широко открыты, он показывал на что-то у себя за спиной и судорожно всхлипывал. Вэйни просто замер в прострации, не обращая внимания на дождь. Калвин шагнул к нему и поднял сына на руки. Ребенок обмяк, как марионетка с обрезанными веревочками, и только широко открытые и часто мигающие глаза говорили о том, что он жив.

— Что случилось? — В голосе Дианы звучал ужас. — Вэйни, Ричи, в чем дело? — повторила она.

Калвин прижал к груди старшего сына, а Диана обняла Вэйни.

— Там!.. — только выдохнул Ричи, махнув рукой за спину.

— Отведи их в машину, — приказал Калвин, но Диана осталась стоять на месте, наблюдая, как муж двинулся к кустам, прошел вдоль ложбины и вдруг остановился. Он обернулся к жене, на лицо которой мокрыми прядями свисали волосы.

— Идите к машине. — Он махнул рукой.

— Что там, Мик? — требовательно спросила Диана, не двигаясь с места.

— Отведи их в машину, — закричал на нее Калвин, и, уловив в его тоне нешуточную злость, Диана развернулась и молча пошла с детьми к «ауди».

Калвин подождал, пока его семья добралась до машины, и только потом повернулся к тому, что обнаружил. Он присел на корточки и уставился в размытую дождем землю. Трава была срезана примерно на участке шесть на двенадцать футов. Густая и липкая грязь напоминала вонючий соус, в котором просматривались очертания человеческого лица. С большой натяжкой его можно было принять за младенческое. На круглой голове в двух черных провалах на месте глазниц кишели черви. Один из них высунулся из открытого рта и исчез в недрах разложившегося тела. Калвин отчаянно боролся с подступавшей тошнотой. Рядом из земли торчала полуразложившаяся, в трупных пятнах ручка с тремя оставшимися пальцами. Тут же вымытый из почвы дождем лежал крошечный трупик, обглоданный крысами или барсуком. В разодранном его животе виднелись размякшие внутренности. Невыносимое зловоние, исходившее от этой жуткой могилы, заставило Калвина достать носовой платок и прикрыть им лицо. Голова шла кругом. Он насчитал с полдюжины разных частей младенческих тел и один целый трупик. О том, что лежало глубже, можно было только догадываться. Калвина покачивало. Одно сознание того, что он стоит на краю своеобразной могилы, подействовало на него столь сильно, как и удушающее зловоние. Он долго не отрывал взгляда от изъеденного червями тела одного из эмбрионов, а когда из живота того вылез длинный извивающийся скользкий червяк, похожий на ожившую пуповину, Калвин не выдержал — его вырвало.

Диана сделала все возможное, чтобы успокоить детей, и с заднего сиденья машины наблюдала за тем, как ее муж неровной походкой бредет по полю. Дойдя до деревянной ограды, он перебрался через нее и был вынужден опереться на машину, прежде чем смог открыть дверцу. Потом тяжело опустился на сиденье и неподвижно застыл, глядя прямо перед собой. До Дианы доносилось тяжелое дыхание мужа.

— Нам следует сообщить об этом, — заикаясь, проговорил он наконец, потянувшись к ключу зажигания.

— Что ты нашел там. Мяк? — потребовала ответа жена. — Ради Бога, говори же!

Калвин опустил голову.

— Там... захоронение... — Он прокашлялся и подумал, что его снова вот-вот вырвет. Он с силой сжал зубы. Тошнота отступила.

— Там... эмбрионы... В том месте могила... — Он с шумом втянул в себя воздух. — Мы должны сообщить об этом. Немедленно.

Калвин завел машину, развернул ее и направил к главному входу больницы Фэйрвейл.

Через час Мик Калвин подробно отчитался перед главврачом и повел его в сопровождении трех санитаров, включая Гарольда Пирса, к тому месту, где обнаружил могилу. Оттуда извлекли останки пяти зародышей, сложили в мешок и доставили в больницу, где их уничтожили обычным путем — бросили в печь и сожгли, что должно было произойти несколько недель назад.

Гарольд наблюдал за тем, как пламя пожирает крошечные тела. Его била дрожь.

Голоса в голове снова набирали силу.

Глава 30

Пирс сидел в приемной главврача, нервно сжимая руки. В просторной комнате с белыми стенами стояло три кожаных кресла, в углу секретарша стучала на старой машинке «Империал». Неприятный треск машинки напоминал серию микровзрывов. Лицо секретарши, пухлой женщины лет сорока, с седеющими, гладко зачесанными волосами, покрывал толстый слой косметики, и оно блестело при ярком свете флюоресцентных ламп. На ее столе стояла кружка с надписью, выполненной большими красными буквами. Гарольду было интересно, означает ли то, что там написано, имя секретарши: «Джун»[4]. Она то и дело поглядывала на Гарольда, и он, машинально прикрывая рукой изувеченную щеку, пытался избежать ее взгляда. Она тепло улыбнулась ему, и Гарольд робко ответил ей тем же. Он ерзал на своем сиденье, производя не слишком мелодичные звуки, стараясь сидеть спокойно, но ему это плохо удавалось. Он взглянул на настенные часы за спиной секретарши: четыре двадцать шесть. Под ними висела картина, смысл которой Гарольд не мог понять. Разрозненные квадраты, разбросанные как попало. Совсем не похоже на те картины, которые сам Гарольд писал в отделении трудотерапии.

Какими далекими казались теперь те дни. Тогда он чувствовал себя частью лечебницы. У него были приятели, и, что еще важнее, его не обременяли обязанности, как сейчас. С тех пор, казалось, прошли миллионы лет. Теперь он в ожидании сидел перед кабинетом главврача, мысленно возвращаясь к недавним событиям, когда помогал выкапывать из могилы зародышей, которых с такой заботой пытался уберечь от злой участи. Он хотел спасти их, а теперь боялся, что его за это накажут. Гарольд прикрыл глаза и прислонился затылком к стене. В голове опять шумели знакомые голоса.

Он выпрямился, открыл глаза. Оглянулся, словно ожидая увидеть собеседников, но тут же вспомнил, что голоса звучат в его собственной голове.

Он с трудом проглотил слюну.

Громко зажужжал зуммер, и на приборной панели на столе секретарши загорелся зеленый свет. Она щелкнула выключателем, и Гарольд услышал ее голос по селектору. Потом она подняла глаза на Гарольда, опять улыбнулась ему и попросила пройти в кабинет. Он кивнул, встал и двинулся к двери, покрытой лаком, расположенной справа от него. На ней висела табличка:

ДОКТОР КЕННЕТ МАКМАНУС

Гарольд постучал и услышал приглашение войти. Шагнув в кабинет, он увидел Брайана Кэйтона, а также Макмануса, сидевшего за огромным столом из красного дерева. После обмена приветствиями Гарольду предложили сесть. Макманус был крупным мужчиной, высоким и сильным, с запавшими щеками и блестящими зачесанными назад черными волосами, росшими на лбу вдовьим треугольником[5]. Его близко посаженные глаза тут же пригвоздили Пирса к стулу и напомнили ему почему-то противотуманные фары, в отличие от которых, источали бледно-серый свет.

— Пирс, правильно? — осведомился Макманус со слабой улыбкой.

Гарольд кивнул.

— Сколько вы уже у нас работаете?

— Два месяца, сэр, — ответил Гарольд, опуская голову. — Возможно, чуть больше.

— За это время вам поручали ликвидировать останки эмбрионов после абортов, не так ли? — слова прозвучали резко, почти обвинительно.

Гарольд сглотнул.

— И вы действительно доводили эту процедуру до конца? — неумолимо допытывался Макманус.

— Я исполнял все, как мне было ведено, сэр, — ответил Гарольд, чувствуя ноющую боль в затылке.

Макманус кивнул в направлении Кэйтона, сидевшего слева от Гарольда.

— Мистер Кэйтон сообщил мне, что вы пытались помешать ему уничтожить мертвый эмбрион, — тоном приговора произнес врач. — Это правда?

— Я неважно себя чувствовал в тот день, — безразлично ответил Гарольд, тупо уставившись единственным глазом на Макмануса. Он пребывал в сумеречном состоянии, его рот открывался и закрывался, произнося слова, исходившие будто бы вовсе не от него.

— Сколько раз вы пытались помешать процедуре уничтожения зародышей?

— Я не делал... Я не пытался больше никого останавливать... — Слова звучали медленно, монотонно, будто произносились с усилием. И врач, и Кэйтон заметили это.

— С вами все в порядке. Пирс? — поинтересовался Макманус.

— Да, сэр, — заверил его Гарольд.

Доктор и Кэйтон обменялись озадаченными взглядами.

— Пирс, это вы похоронили тела в поле? — напрямик задал наконец вопрос Макманус.

Гарольд замешкался с ответом, на секунду прикрыв глаза, затряс головой.

— Почему нужно сжигать детей? — спросил Гарольд, вперясь в доктора таким взглядом, что тот отпрянул и тяжело вздохнул.

— Не могли бы вы минутку подождать в приемной, Пирс? — сказал он, глядя вслед санитару, который неуверенными шагами двинулся к выходу и тихо прикрыл за собой дверь.

— Пирс — единственный, кто мог воспрепятствовать сожжению эмбрионов и захоронить их на поле, не так ли? — обратился Макманус к Кэйтону.

— Да, сэр. Но одному Богу известно, как он это сделал.

— Думаю, более важно, почему он это сделал. Видимо, объяснение надо искать в его прошлом. — Доктор глубоко вздохнул. — Не вижу другой альтернативы, как уволить его. Это печально, но я рад, что вся эта история не попала в газеты.

— Пару лет назад в Германии произошел подобный случай, — заметил Кэйтон. — Только там они из останков делали мыло.

Макманус удивленно поднял бровь.

— Он живет на территории больницы?

— Да. В старом бараке.

— Что ж, боюсь, ему придется съехать.

— А что, если ему некуда, сэр?

— Это не наша забота, Кэйтон. Человек явно неуравновешен. Скорее всего, он окончит свои дни там, откуда пришел. Возможно, там ему и место. В любом случае, я не желаю, чтобы он оставался в моей больнице. — Макманус потянулся к селектору и что-то включил на панели, сказав:

— Пожалуйста, пусть Пирс войдет.

Врач сел за стол, переплетя пальцы на колене. Гарольд опять появился в кабинете, рассеянно выслушав известие о том, что ему придется уйти с работы. Когда же главврач упомянул, что Гарольду предстоит оставить и жилище, на лице санитара отразились какие-то эмоции. Его зрячий глаз на мгновение как бы вылез из орбиты, но сам он продолжал безмолвно сидеть в наступившей тишине. Короткое перечисление причин его увольнения закончилось, но Гарольд совсем и не слушал Макмануса: его внимание целиком сосредоточилось на голосах, обращавшихся к нему изнутри.

Макманус закончил тираду и откинулся на стуле, сперва взглянув на Кэйтона, потом на Гарольда.

— Мне жаль, что так случилось, Пирс. Я понимаю, у вас проблемы. Может, для вас будет лучше... — Он лихорадочно подыскивал слова, способные более или менее подсластить горькую пилюлю. — Будет лучше, если вы вернетесь в прежнее заведение? Я поговорю с доктором Винсентом. Уверен, что если вам некуда пойти, он поймет.

— Спасибо, — отрешенно произнес Гарольд, машинально прикасаясь к изуродованной щеке.

— Гарольд, вам есть куда пойти? — настойчиво спросил Кэйтон.

— Да, — почти сердито ответил Гарольд. — У меня есть куда пойти. — Он поднялся на ноги, в него словно влилась вдруг какая-то неведомая сила. — У меня есть куда пойти.

Свистящие команды так громко и отчетливо звучали в его голове, что он задрожал и, развернувшись, с видимым усилием пошел к двери.

— До свидания, — сказал он, перед тем как закрыть ее за собой, и вышел.

Макманус не сразу обрел дар речи.

* * *

Гарольд вошел в лифт и очутился лицом к лицу с Мэгги Форд. Она улыбнулась, но ответной реакции не дождалась. Его живой глаз остекленел под стать искусственному, кожа лица приобрела цвет прогорклого масла.

— Гарольд, — позвала Мэгги, положив руку ему на плечо.

Он вновь поглядел на нее, и в его глазу промелькнуло осмысленное выражение. Гарольд дотронулся до своего лица и судорожно сглотнул.

— Гарольд, с вами все в порядке? — встревожилась Мэгги, когда двери лифта захлопнулись.

Он открыл было рот, но губы зашевелились беззвучно. В голове послышались предупреждения.

Нахмурив бровь, Гарольд посмотрел в лицо Мэгги. Она отдернула руку от его плеча с тем же чувством, как если бы, гладя собаку, вдруг заметила, что та в любую минуту готова укусить ее. Доктор Форд смотрела на Гарольда с беспокойством, которое постепенно сменялось облегчением — по мере того, как он становился похожим на самого себя.

— Я ухожу из больницы, — тихо сообщил он.

Мэгги озадаченно посмотрела на него.

— Уходите? Почему?

— Мне приказали уйти. Из-за детей.

— Каких детей, Гарольд? — спросила она. — И кто приказал вам уйти?

— Доктор Макманус сказал, что я должен уйти. — Пирс взглянул на нее с каким-то неистовым отчаянием, лицо его вновь потемнело. — Они убивают детей, — прошептал он.

Мэгги почти обрадовалась, когда лифт остановился на нужном этаже, и она смогла выйти. Оглянувшись, увидела, как двери лифта закрывают обезображенное ожогами лицо Гарольда. Какое-то мгновение Мэгги постояла в раздумье, потом повернулась к лестнице и пошла на четвертый этаж в кабинет главврача Макмануса.

* * *

Мэгги не знала, как долго пробыла там — позднее она предположила, что не более пяти минут, — попытавшись убедить шефа, что у Пирса проблемы как в психическом, так и в физическом плане.

— Он болен, — настаивала она. — Его необходимо лечить, а не выбрасывать на улицу.

Макманус был непреклонен:

— Он нарушил правила нашего заведения. Пусть еще скажет спасибо, что его просто уволили, а не отдали под суд.

Когда Мэгги спросила, в чем дело, он рассказал ей о зародышах, о могиле в поле и о том, что именно Гарольд тайно захоронил их там, вместо того чтобы сжечь в топке, как положено.

— О Господи! — только и пробормотала Мэгги.

— Теперь вам понятно, почему его следует уволить? — раздраженно бросил Макманус. — У этого человека психическое расстройство, и если бы я знал об этом раньше, не позволил бы ему работать у нас.

— Да, но это только подтверждает, что ему необходима медицинская помощь, — стояла на своем Мэгги. — Ему нужна помощь психиатра.

И она рассказала шефу о порезах на теле Гарольда, но Макмануса явно тяготил этот разговор, и он довольно резко подвел черту:

— Поскольку за больницу отвечаю я, это дело решенное, мисс Форд. Завтра утром Пирса здесь не будет. — Он взглянул на часы и многозначительно постучал по циферблату. — Полагаю, вам следует вернуться к вашим обязанностям. Думаю, вас ждут пациенты, которые нуждаются в вашем внимании.

— Да, доктор. — Мэгги покраснела.

Она вышла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало. С Гарольдом творится что-то неладное, и она непременно должна выяснить, что именно. Мэгги посмотрела на часы — половина шестого, через два часа она освободится. А после этого, решила доктор Форд, она пойдет в хибару Гарольда и поговорит с ним.

Глава 31

Пирс неторопливо ходил по комнате, собирая свои скудные пожитки и складывая их в старый, видавший виды чемодан, который одолжил на время. Он то и дело останавливался и бросал взгляды в сторону кухни, словно пытался уловить какой-то звук. Голоса постоянно шептали ему о чем-то, и шепот этот напоминал шелест листьев, встревоженных ветром.

Из кухонного шкафа доносилась беспокойная возня. На кухне лежал мешок. Когда последняя вещь была брошена в чемодан, Гарольд направился во вторую комнатку, встал на колени перед дверцей шкафа и дрожащей рукой открыл ее.

Ужасное зловоние вырвалось наружу, и Гарольд отпрянул перед почти осязаемой волной смрада. Зачарованно он смотрел внутрь шкафа.

Все три зародыша вдвое увеличились в размерах.

Мэгги Форд поглядела на часы. Было почти без двадцати восемь. Откинувшись на стуле, она закрыла ручку колпачком и принялась растирать ноющие шею и плечи. Небо затянуло тяжелыми дождевыми тучами. Тонкий налет изморози прозрачным саваном осел на окне. Мэгги зевнула, встала из-за стола и вспомнила данное себе обещание перед уходом домой посетить Гарольда. Она сняла белый халат, повесила на крючок и вместо него надела легкий плащ. Взглянув на расписание, Мэгги отметила, что завтра утром, с половины девятого, у нее дежурство в хирургии. Окинув напоследок взглядом кабинет, она погасила свет и вышла за дверь.

По дороге к выходу Мэгги раскланивалась с попадавшимися ей навстречу коллегами. Достигнув центрального входа, она постояла минутку, подняла воротник и вышла в непогоду. На улице шел мокрый снег, и Мэгги, вздрогнув от озноба, повернула налево, чтобы самым коротким путем добраться до хибарки Гарольда. В сгущавшихся сумерках неосвещенный домик был почти невидим, и Мэгги подумала, что хозяин уже мог лечь спать. Она подозревала, что Гарольд вряд ли ходит куда-нибудь по вечерам и наверняка сидит дома. Неодобрительно бормоча что-то себе под нос каждый раз, когда ее каблуки проваливались в грязь, Мэгги упрямо пробиралась к прятавшейся в тумане хибарке.

Она чувствовала, что озноб возник не только из-за промозглой погоды: с приближением к жалкому строению в Мэгги поднималась необъяснимая волна страха. Видимо, она еще не оправилась от последней встречи с Гарольдом в лифте, думала Мэгги, ругая себя за беспричинную тревогу, нахлынувшую на нее. Ведь сам Гарольд не вызывал у нее страха, а только жалость.

Мэгги увидела, что дверь хибары слегка приоткрыта. Тем не менее она постучала, назвав Пирса по имени. Не дождавшись ответа, она толкнула деревянную дверь, которая со скрипом отворилась. Мэгги еще раз позвала санитара и вошла внутрь.

В нос ударил запах сырости и чего-то еще — едкого, удушающего, труднопереносимого. Она осмотрелась. Постель разобрана, простыни и одеяло отсутствуют, на голом матраце чернеют темные пятна. Мэгги коснулась их пальцем и почувствовала под ним сухую крошащуюся корку. Взглянув на руку, она поняла, что это запекшаяся кровь. Мэгги огляделась по сторонам. Дверь справа, которая вела на кухню, оказалась запертой.

— Гарольд, — позвала она, шагнув к ней вплотную.

Ответом была тишина.

Дверь не поддавалась.

Мэгги попробовала еще раз, и ей удалось сдвинуть ее на несколько дюймов. Поняв, что дверь разбухла от сырости и оттого не поддается, она навалилась на нее всем телом и распахнула наконец, оказавшись в крошечной кухне.

Под раковиной стоял посудный шкаф с открытой дверцей и перепачканной кровью ручкой.

Мэгги подошла ближе и, напрягая в темноте зрение, рассмотрела красное пятно. Оно поблескивало в полумраке, и было ясно, что кровь свежая. Из шкафа исходила тошнотворная вонь, и Мэгги довольно долго не решалась заглянуть внутрь. Потом взялась за ручку, стараясь не прикасаться к пятну крови, и распахнула дверцу настежь.

Внутри что-то шевелилось. В темноте нельзя было определить, что именно.

Она услышала легкое царапанье, оживленную возню, которая внезапно прекратилась. Посудный шкаф был просторным, в нем вполне мог бы поместиться взрослый человек, но Мэгги не имела ни малейшего желания залезать внутрь и проверять, что там происходит. Она кашлянула, ее внимание привлекло что-то, лежавшее у ее ног на деревянном полу. Взяв предмет в руки, она ощутила ворсистую поверхность.

В посудном шкафу опять произошло какое-то движение, и Мэгги вскрикнула, когда ее нога коснулась чего-то мягкого и пушистого. Она выронила поднятый с пола кусочек меха.

Мимо пробежала мышь и скрылась в норе под плинтусом.

Мэгги глубоко вздохнула, потом выдохнула.

— Господи, — пробормотала она и поднялась на ноги.

Женщина рассеянно провела рукой по волосам. Ясно, что Гарольд Пирс покинул жилище. Но куда он мог пойти? Куда?

* * *

Старая городская психиатрическая лечебница стояла заброшенной, толстый слой пыли покрывал полы и подоконники. Некоторые окна были выбиты, в пустых палатах валялись грязные осколки стекла, койки из них вынесли. Непроницаемая тьма окутывала покинутое здание, и Гарольд усиленно мигал здоровым глазом, словно это могло помочь ему рассеять мрак. Во всяком случае, многолетнее пребывание в лечебнице позволяло ему уверенно двигаться по длинным коридорам, где он помнил каждый дюйм. Его шаги отдавались в тишине гулким эхом. Он вдыхал запах плесени и ни о чем не думал, кроме того, что от долгой ходьбы у него заболели ноги. Гарольд понятия не имел, который теперь час. В окна глядела большая бледная луна, скупо бросая под ноги немного света.

Трех зародышей Пирс оставил в комнате на первом этаже, в то время как сам тщательно обследовал остальные в заброшенной психушке. Впервые за несколько месяцев он ощутил себя счастливым. Им овладело такое чувство, будто он наконец вернулся домой. Он принадлежал этому месту, этой пустой викторианской раковине, пахнущей сыростью и пылью. Столько лет здесь был его дом, и теперь он снова вернулся сюда.

Спускаясь вниз, Гарольд остановился на лестничной площадке, прислушиваясь к голосам, шелестевшим в его голове. Они звали его, и Гарольд с готовностью устремился на зов — туда, где его ждали.

Глава 32

Линн Тайлер удовлетворенно застонала, ощутив на себе мужское тело. Она глубоко вздохнула и сладострастно вскрикнула, ощутив проскользнувший в нее напрягшийся пенис. Мужчина наклонил голову, царапнув ее щеку небритым подбородком.

— Ты когда-нибудь бреешься? — промурлыкала Линн в очередном похотливом всхлипе, ощущая внутри себя энергичные движения.

Она не помнила его имени. Бэрри или Гэри, что-то в этом роде. Но сейчас это не имело никакого значения. Она познакомилась с ним на дискотеке пару часов назад и сейчас наслаждалась совокуплением, в чем только и видела смысл подобных знакомств.

Она запустила руку в его густые черные волосы и слегка вздрогнула, когда почувствовала, какие они липкие и жирные. От него разило пивом, и когда он целовал ее, это больше напоминало слюнявое чавканье, с каким тебя облизывает сенбернар. Тем не менее Линн не обращала на это внимания, упиваясь самим процессом полового акта. Одной рукой он грубо сжал ей грудь. Линн вскрикнула от боли, но партнер только хищно осклабился и с такой же силой сжал другую грудь. Ее соски затвердели, бедра стали плавно двигаться навстречу ритмичным движениям его члена.

Внезапно Линн почувствовала ноющую боль в паху, постепенно распространявшуюся по всему животу, которая отнюдь не напоминала приятную теплоту, предвещавшую оргазм. То было пугающее, уже знакомое ей ощущение, которое довелось испытать два или три раза по возвращении из больницы. Линн судорожно вздохнула, ее пронзила острая боль. Партнер решил, что она дернулась в порыве страсти, и зарычал. Линн не слышала его: все ее внимание сосредоточилось на ощущениях внизу живота, на боли, которая усиливалась с каждой секундой. Тяжесть навалившегося на нее мужского тела теперь казалась невыносимой, но, стиснув зубы, она шептала ему в ухо подбадривающие слова, пытаясь отвлечься от жжения в животе.

Бэрри, или Гэри, или как там его еще, неожиданно вынул свой орган, оставив партнершу в полной прострации, но, как оказалось, успокоился ненадолго. Мгновение спустя она ощутила его горячее дыхание сначала на левой груди, а затем и на правой. Он принялся водить языком по набухшим соскам, покусывать их до тех пор, пока они опять не стали твердыми, как камень.

Боль в животе стала еще острее. Кожа вокруг пупка сначала сжалась, потом растянулась, образовав в двух местах едва заметные выпуклости. Линн тяжело дышала, с трудом перенося это жжение в области пупка. Было ощущение, что кто-то вылил ей на живот полный чайник кипятка.

Справа от пупка внезапно возникла крупная шишка, натянув кожу так, что она чуть не лопнула, затем так же внезапно исчезла.

Мужчина стоял на коленях и глядел вниз, на ее промежность. Линн едва не закричала, когда увидела кровь.

Она ввела пальцы во влагалище и медленно вытащила их — пальцы тоже были в крови. Линн чувствовала, как все горит у нее внутри, смотрела на капающую кровь и наконец нашла в себе силы закричать.

Глава 33

В анатомичке было холодно, и Рэндол глубоко засунул руки в карманы брюк. От сильного запаха химикалий инспектор морщил нос, его цепкий взгляд блуждал по большой комнате с бело-зелеными стенами. В ней стояли три анатомических стола из нержавеющей стали, на самом дальнем лежало тело, прикрытое простыней. На большом пальце левой ноги у него висела бирка, на которой стояли имя и трехзначное число. Оно совпадало с номером на одной из секций холодильной установки, занимавшей всю дальнюю стену.

Над столом висели весы. Рядом лежал поднос с хирургическими инструментами, в одном из них Рэндол с содроганием узнал пилу. Он метнул взгляд на констебля полиции Фаулера, выглядевшего бледнее обычного в свете флюоресцентных ламп. Молодой полицейский смотрел на прикрытое простыней тело. Его бил озноб, и парень знал, что это не только из-за пониженной температуры помещения. В углу лаборатории находилась раковина, возле которой стоял главный патологоанатом больницы. Он вымыл руки, надел резиновые перчатки, тщательно расправив их на пальцах, чтобы сидели, как вторая кожа. Потом Рональд Поттер повернулся и двинулся к столу. Сорока лет от роду, он носил накладку из искусственных волос, прикрывавшую рано появившуюся лысину. Кое-где из-под накладки выбивались пряди немногих оставшихся у доктора собственных волос, но Рэндола в данный момент беспокоили более важные вещи, чем плохо пригнанный парик Рональда Поттера. Вместе с Фаулером инспектор подошел к столу, у которого уже стоял Поттер, сдернув с тела простыню.

Патологоанатом безучастно оглядел труп, наклонился и принялся искать на нем внешние повреждения. В задумчивости он поглаживал подбородок, изучая лежавший перед ним объект с таким же выражением на лице, с каким ребенок стоит перед открытой коробкой конфет, решая, какую бы из них взять первой.

Рэндол на секунду задержал взгляд на трупе, потом посмотрел на врача.

Фаулер, стиснув зубы, глядел в сторону, пытаясь сохранить завтрак на его законном месте — в желудке.

Тело было страшно изуродовано, особенно плечи. И у этого трупа опять отсутствовала голова. Желоб, идущий по краю стола, заполняла кровь, которая вытекла из обрубка шеи. На этот раз голову отсекли гораздо выше, насколько успел заметить Рэндол, где-то под нижней челюстью. В том месте, где должна была находиться голова, на столе лежали фрагменты челюсти и даже один-единственный зуб.

Поттер взял металлический зонд и принялся тыкать им в многочисленные порезы на шее.

— Похоже, это становится традицией, не так ли, инспектор? — спросил патологоанатом, потянувшись за лежавшим на подносе пинцетом.

— Что? — озадаченно переспросил Рэндол, пытаясь отвлечься от выворачивающего желудок зрелища.

— Я имею в виду обезглавленные трупы. — Поттер решил продемонстрировать чувство юмора. — Сколько их уже, три?

Рэндол сжал кулаки и уставился на шутника тяжелым взглядом.

— Кто-то где-то наверняка занимается коллекционированием, — не унимался Поттер. — Даже не подозревал, что у нас в Игзэме имеются охотники за головами.

— Вы кто? Патологоанатом или комедиант сраный? — вдруг зло рявкнул Рэндол. — Я хочу знать, чем его убили. Мы не на воскресном спектакле в лондонском «Палладиуме».

Теперь Поттер уставился на инспектора, и мужчины на мгновение скрестили взгляды. Патологоанатом, как ни в чем не бывало, вернулся к своей работе. Добрых десять минут он молча возился с трупом, наконец выпрямился и стряхнул капельки крови с передника.

— Насколько я могу судить, голова отделена от тела тем же орудием, что и в двух предыдущих случаях, — он сделал паузу. — С односторонним лезвием. В трех ранах обнаружены следы ржавчины. — Поттер накрыл тело простыней. — Никаких других внешних повреждений. Тот же почерк.

— В двух предыдущих случаях вы отметили обилие крови в легких, — напомнил Рэндол. — А как у этого?

Поттер вяло улыбнулся и взял в руки очередной инструмент. Он держал его перед собой, и Рэндол увидел, что это была миниатюрная циркулярная пила. Ее стальные зубчики поблескивали в ярком свете ламп.

— Давайте посмотрим, — сказал Поттер и проверил, включен ли инструмент в сеть. Пила зажужжала, напомнив Рэндолу бормашину. Патологоанатом направил вращающееся лезвие пилы в точку под грудиной, затем одним ловким движением вонзил ее в плоть, позволив визжащей стали пробивать себе дорогу сквозь кости в глубь тела. Ужасный смрад вырвался из разверзнутой груди, и оба полицейских одновременно отпрянули.

Визгливый вой пилы резко оборвался, его сменил вызывающий тошноту треск, когда врач стал ломать надпиленные ребра, выставляя на всеобщее обозрение внутренние органы. Взяв ножницы и аккуратно разрезав плевру, Поттер начал вскрывать легкие чуть ниже трахеи. Инструмент в руках мастера точно прошел сквозь оболочку легкого, выпустив прозрачную жидкость, за которой тут же последовали первые темные сгустки крови. Не обращая внимания на густой красный поток, Поттер руками раскрыл легкое сверху донизу. Рэндол напряженно сглотнул.

— Точно такая же картина, инспектор, как и в предыдущих случаях, — констатировал Поттер.

— И что же все-таки это означает? — поинтересовался Рэндол, отведя взгляд от развороченного торса. Ему хотелось курить, его пальцы беспокойно мяли в кармане пачку «Ротманса», в то время как он сам изо всех сил пытался сохранить самообладание.

Поттер пожал плечами:

— Убийца нападал сзади. Это видно по этим вот порезам. — Он указал на три особенно глубокие раны в нижней части шеи. — Холодное оружие использовалось для рубящего удара. Это резаные, не колотые раны. Тот факт, что на руках жертвы отсутствуют порезы, которые неизбежно появились бы, если бы жертва оборонялась, свидетельствует о том, что пострадавший был мертв после первого же или второго удара.

— А можно ли отсечь голову одним ударом? — спросил Рэндол. — Если, например, его наносит очень сильный человек.

Поттер покачал головой:

— Нет.

— Вы, похоже, абсолютно в этом уверены.

— Дело в том, инспектор, что сила здесь совершенно ни при чем, — он слегка улыбнулся. — Все дело в технике. В средние века, вплоть до шестнадцатого столетия, обезглавливание являлось повсеместно принятым способом смертной казни. И необходимо было виртуозно владеть этим искусством, если можно так выразиться. Палачей готовили к их работе, необычно, чтобы отрубить голову, им требовалось два или три удара. А они ведь использовали топоры или большие мечи. В наших же случаях раны нанесены сравнительно небольшим орудием.

Рэндол кивнул.

— Благодарю за урок истории.

— Кроме того, в этом случае, — Поттер кивнул на труп, — как и в двух предыдущих, голова была отрублена серией ударов. Отрублена, а не отпилена.

Белый словно мел, Фаулер попросил разрешения выйти на свежий воздух. Рэндол приказал ему дожидаться в машине. Молодой полицейский с облегчением направился к двери, и его шаги гулко прозвучали в просторной холодной лаборатории. Оставшиеся подождали, пока она за ним закроется, и оживленно заговорили. Рэндол наблюдал, как патологоанатом завершает аутопсию. В голове инспектора рождались самые разные мысли. Харви... Орудие убийства... Но что-то, сказанное Поттером, не давало ему покоя: а, вот эти его слова о том, что сила здесь совершенно ни при чем. Он обдумал эту мысль всесторонне и, не придя ни к какому выводу, отложил ее на потом. Инцидент в магазине бакалейщика прошлой ночью подтверждал его подозрения. Пол Харви в ответе уже за три убийства. Главное теперь — найти его. Инспектор задумчиво покусывал нижнюю губу. Найти Харви. Да, он пытается это сделать вот уже почти три месяца и ничуть не приблизился к решению проблемы. Пока он стоит в этой холодной комнате, его люди рыщут по всему Игзэму и его окрестностям, прочесывая по второму разу каждую пядь земли в тщетной попытке поймать маньяка. Рэндол глубоко вздохнул и поглядел на часы. Десять тридцать четыре. Он пробыл в больнице больше трех часов с того момента, когда в саду перед домом в южной части города нашли этот труп. Инспектор прибыл на место преступления, затем сопровождал «скорую помощь» в больницу и остался, чтобы подождать результатов вскрытия. По правде говоря, у него не было намерения присутствовать при последней процедуре, но, поскольку в его собственном кабинете делать было абсолютно нечего, кроме как бить баклуши да выходить из себя, ломая голову над тем, куда мог подеваться этот чертов Харви, он решил остаться.

Поттер закончил работу, накрыл тело простыней, приказав одному из лаборантов зашить труп. Рэндол смотрел, как старший патологоанатом моет руки под краном и весело напевает себе под нос какую-то мелодию. Покончив с водными процедурами, он обернулся к полисмену:

— Я могу еще чем-нибудь помочь вам, инспектор? — с неприкрытой иронией поинтересовался он.

Рэндол покачал головой.

— В таком случае... У меня немало другой работы, — напомнил патологоанатом, недвусмысленно указывая Рэндолу на дверь.

Инспектор молча бросил на него убийственный взгляд и двинулся к выходу, охотно покидая это гнусное местечко. Хлопнув дверью, он направился к лифту и нажал кнопку вызова. Не успел он и глазом моргнуть, как лифт доставил его на первый этаж. В тесной закрытой кабине пахло пластиком и потом, и Рэндол обрадовался, выбравшись на свежий воздух. Засунув руку в карман, он вытащил сигарету и поспешно закурил. Но едва успел сделать пару затяжек, как услышал обращенный к нему вопрос. Повернувшись, инспектор увидел приближавшуюся к нему привлекательную женщину. На ней был белый халат, из-под которого выглядывали зеленая блузка и серая юбка. Когда она подошла совсем близко, Рэндол зачарованно посмотрел в ее пронзительно ясные синие глаза. Они сияли, как два сапфира, но в них была притягательная теплота.

Она кивнула на табличку, висевшую на стене справа от него. Большие красные буквы предупреждали: НЕ КУРИТЬ.

Он вынул изо рта сигарету и бросил на пол, затоптав каблуком.

Докторша видела, как он выходил из лифта, и не сдержала любопытства:

— Вы ведь не сотрудник больницы, правда? — Фраза прозвучала как утверждение, а не как вопрос.

— Вы правы, — улыбнулся инспектор, не в силах оторвать взгляда от ее сияющих глаз. — Скажем так: я здесь по долгу службы.

Она озадаченно посмотрела на Рэндола. Тот вынул удостоверение и продемонстрировал его.

— Полиция, — констатировала она.

Он кивнул.

— Фото не очень удачное, — отметила женщина, указывая на карточку. Их глаза встретились, и Рэндол обнаружил намек на улыбку в уголках ее рта.

— Вы тут по поводу этих убийств?

Он закрыл бумажник, выражение его лица стало более жестким.

— Что заставляет вас так думать? — резко спросил он.

— Не так уж часто нас посещает полиция в такой ранний час. — Она изучала его лицо: суровое, изборожденное морщинами, с темными кругами под глазами от недосыпания. На подбородке проглядывала плохо выбритая щетина. — Не надо так напрягаться. Слухом земля полнится, как вам известно. Три убийства меньше чем за неделю — сногсшибательная новость.

Рэндол согласно кивнул.

— Кто вы? — поинтересовался он.

Она представилась, и, пожимая ее руку, он вновь ощутил гипнотическую силу ее синих глаз. Да, она была чертовски привлекательной женщиной. Он взглянул на безымянный палец ее левой руки и с удивлением обнаружил, что на нем нет обручального кольца. Они обменялись краткими любезностями, и Рэндол сообщил, что ему пора идти.

Мэгги задержала его:

— У вас есть представление, инспектор, о том, кого искать? — вдруг спросила она.

Рэндол с удивлением окинул ее взглядом.

— Это следственная тайна, мисс Форд. Почему вы спрашиваете?

— Ну, возможно, это не имеет... — Она позволила фразе повиснуть в воздухе, и этим возбудила в Рэндоле приступ любопытства.

— О чем вы? Если вы что-то слышали, скажите мне. — В его голосе прозвучала нотка нетерпения.

Она рассказала о Гарольде. Запинаясь, опасаясь, что выглядит глупой в глазах инспектора, Мэгги поведала ему об истории жизни бывшего санитара, проведенном ею осмотре его тела и очевидной регрессии. Рэндол слушал, явно равнодушный к ее сообщению. Тогда она упомянула о поисках в хибаре, о пятнах крови и наконец, почти с неохотой, о могиле зародышей.

— Господи Иисусе! — пробормотал Рэндол. — А где этот Пирс сейчас?

— Никто не знает.

Инспектор провел рукой по волосам.

— Кажется, все куда-то исчезают, — устало проронил он.

— Возможно, у меня разыгралось воображение, но у него не в порядке психика, — сказала Мэгги.

Рэндол кивнул.

— Не думаю, что этот... — Он переспросил имя санитара — ... Пирс связан с совершенными убийствами. Отрубленные головы — это фирменный знак Харви. Не думаю, что убийца кто-то другой. — Он помедлил. — Но я в любом случае проверю вашего Пирса. — Рэндол повернулся, чтобы уйти. — Спасибо, мисс Форд.

— Мэгги, — подсказала она.

— Спасибо, Мэгги, — улыбнувшись, повторил он. — Знаете, если каждый врач выглядел бы как вы, служба здоровья не имела бы отбоя от пациентов. — Он подмигнул и пошел к выходу.

Она стояла, смотрела ему вслед и думала, правильно ли поступила. У нее появились сомнения относительно причастности Гарольда к убийствам, но если Рэндол выяснит, где он, ей будет спокойнее. Мэгги вошла в лифт и поехала на свой этаж. Жесткое, но привлекательное лицо Рэндола все еще живо стояло у нее перед глазами. Такие лица надолго остаются в памяти.

Рэндол уселся рядом с Фаулером и махнул констеблю, чтобы тот заводил машину. Он приказал молодому подчиненному ехать в новое здание психиатрической лечебницы, расположенное на окраине Игзэма. Путешествие заняло не больше двадцати минут. Оба молчали, каждый занятый своими мыслями. Фаулер по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке, не в силах отогнать стоявшую перед глазами картину вскрытия обезглавленного трупа. Рэндол же пытался разложить по полочкам сведения, только что полученные от Мэгги. Кроме того, в голове инспектора мелькнули мысли и еще кое о чем, вовсе не связанном с делами службы. Он думал о самой докторше. Откинувшись на подголовник, вспоминал искрящиеся синие глаза и мягкие каштановые волосы. И даже позволил себе улыбнуться.

По дороге инспектор принимал информацию, поступавшую от полицейских патрулей. Новости ничем не отличались друг от друга: по-прежнему никаких следов Харви. Рэндол отключил связь и обратил внимание на то, что Фаулер уже выруливал на подъездную дорогу, которая вела к новому зданию психушки. Да, по сравнению со старым помещением контраст разительный, подумал Рэндол. Там, где раньше был гранит, теперь сияло стекло. Вместо решеток на окнах в рамы вставлены двойные небьющиеся стекла. Все сооружение выглядело легким и воздушным по сравнению с прежней отталкивающей монолитной громадой.

Рэндол вышел из машины, предупредив Фаулера о том, что не знает, когда вернется. Инспектору сообщили, что у доктора Винсента пациент, и ему пришлось подождать, пока заведующий больницей освободится. Рэндол мерил шагами просторную приемную, выкурив за полчаса ожидания шесть сигарет, ехидно игнорируя табличку, призывающую воздержаться от дурной привычки. Он как раз раздавил последний окурок, когда дверь кабинета отворилась, и его пригласили войти. Рэндол отказался от чашки кофе, так как в этот момент его куда больше интересовала информация о Гарольде Пирсе. Психиатра несколько удивила просьба инспектора. Он достал папку с делом бывшего пациента, в котором имелась и его фотография. Рэндол взглянул на фотографию, потрясенный отталкивающим видом изувеченного лица. Он поинтересовался, каким образом Гарольд получил увечье, и Винсент рассказал ему историю.

— Вы больше не встречали Пирса после того, как он покинул вашу лечебницу?

Винсент покачал головой.

— Его не принимали повторно?

Психиатр выглядел озадаченным.

— Разве у Гарольда неприятности, инспектор?

Рэндол покачал головой и спросил:

— Какие у вас предположения относительно того, куда он мог пойти? Есть ли у него родственники?

— Послушайте, инспектор Рэндол, если что-то случилось, скажите мне прямо. Что все-таки происходит?

— Насколько я знаю, ничего. Просто Пирс пропал, и я хотел бы знать, где его можно отыскать. Это все.

Винсент задумчиво поскреб подбородок, чувствуя себя несколько уязвленным, будто отклонения в поведении Гарольда могли послужить личным упреком ему.

— У меня на этот счет нет никаких догадок... где его искать.

Мужчины долго молчали, потом Рэндол, привлекая внимание врача, кашлянул.

— Когда Пирс находился под вашим наблюдением, проявлял ли он когда-либо склонность к насилию в отношении других пациентов? — задал вопрос инспектор.

— Однозначно — нет, — твердо ответил Винсент.

— А в отношении себя? Членовредительство или что-нибудь в этом роде?

Винсент выглядел явно шокированным.

— Нет, ничего похожего.

Рэндол кивнул, в последний раз взглянул на фотографию и встал. Поблагодарив психиатра за беседу, вышел на улицу к ожидавшей его «панде».

Фаулер дремал за рулем, неисправная печка шпарила вовсю. Рэндол постучал в окно, и констебль тут же выпрямился. Инспектор устроился на сиденье; Фаулер, протерев глаза, завел мотор и развернул машину в направлении к Игзэму. Меньше чем за полчаса они добрались до полицейского участка.

* * *

Рэндол снял пальто и повесил на вешалку, прибитую к входной двери кабинета. Направляясь к столу, он зажег сигарету и, погрузившись в кресло, выпустил перед собой синеватую струйку дыма. Инспектор задумчиво следил за тем, как дым образовывает в воздухе причудливые фигуры, а потом на глазах растворяется в воздухе. Подавшись вперед, Рэндол положил перед собой блокнот, взял карандаш и несколькими штрихами набросал приблизительный портрет Гарольда Пирса, несколько акцентируя внимание на изувеченной части его лица. Закончив, он поставил под наброском два имени:

Пол Харви.

Гарольд Пирс.

Какое-то время размышлял о них обоих, затем решительно вычеркнул нижнее имя и принялся постукивать по блокноту тупым концом карандаша. Так...

Оба исчезли без следа. Существует ли между ними какая-то незаметная связь, которую он, инспектор, не сумел уловить? Рэндол зачеркнул свой малохудожественный рисунок, вырвал листок из блокнота, скомкал и швырнул в корзину. И тотчас выбросил из головы мысли о Пирсе. Он ищет ответы там, где их просто не может быть. Но в последнее время у него появилось хобби хвататься за соломинку.

Зазвонил телефон.

— Говорит Рэндол.

— Инспектор, это я. — Он тут же узнал голос. — Мэгги Форд.

Рэндол улыбнулся про себя.

— Чем могу быть полезен, мисс... — Он поправился. — Мэгги? — И услышал на другом конце смех.

— Это о том, что я вам говорила. О Гарольде Пирсе. Тогда я забыла сказать, а теперь вспомнила: когда его уволили, он настаивал на том, что ему есть, куда пойти.

— И вам посчастливилось узнать, куда именно? Оказалось, нет.

— Ладно, не тревожьтесь, у меня для вас тоже есть новости. Покинув вашу больницу, я направился в новую психиатрическую лечебницу, чтобы навести справки о вашем друге Гарольде. Думаю, вам незачем беспокоиться. Я разговаривал с главным психиатром, и он заверил меня, что Пирс никогда не проявлял склонности к насилию. Если бы у меня был список подозреваемых, я вычеркнул бы его немедленно. — Рэндол рассмеялся.

— Значит, вы убеждены, что это Харви?

— Несомненно.

На другом конце провода помолчали. Рэндол нахмурился.

— Мэгги!

— Да, я слушаю. — Пауза затянулась, чувствовалось обоюдное напряжение. Оба хотели продолжить разговор, но не знали, о чем говорить дальше. Рэндол ощущал себя школьником и с удивлением заметил, что рука его слегка дрожит.

— Во сколько вы сегодня заканчиваете работу? — наконец спросил он.

— Я освобожусь в десять, — сообщила она почти извиняющимся тоном.

— Я знаю один милый маленький ресторанчик, который работает допоздна. Могу подхватить вас после работы.

Мэгги рассмеялась.

— Если вы просите меня пообедать там с вами, отвечу «нет».

Рэндол почувствовал себя так, будто ему внезапно дали под дых, настолько он был разочарован ее отказом, однако его настроение заметно улучшилось, когда она продолжила:

— Я знаю ресторан, о котором вы говорите. Он слишком дорогой. Кроме того, я готовлю лучше, и квартира моя ближе. И вам не придется далеко ехать.

Рэндол с облегчением рассмеялся.

Она назвала адрес.

— Будьте у меня без четверти одиннадцать.

Они распрощались, и Рэндол положил трубку, ощущая себя таким счастливым, каким уже давно не чувствовал себя.

В дверь постучали, и Рэндол крикнул, чтобы входили. Появился сержант Виллис.

— Я думал, вы несете мне чашечку чая, Норман.

— Извините, шеф, — ответил Виллис. — Всего лишь полный аутопсический отчет и вот это. — Он вручил начальнику еще один листок бумаги. На нем значились все номера «панд», принадлежавших игзэмской полиции. Напротив каждого номера стояла фамилия водителя.

— Они все проверили, — сказал Виллис. — Восточная часть города чиста. Никаких признаков Харви.

Улыбка исчезла с лица Рэндола, и привычное выражение мрачного напряжения сменило мимолетный подъем настроения, который он испытал мгновение назад.

— Продолжаем поиски? — осведомился Виллис.

Рэндол кивнул.

— Да, — пробормотал он еле слышно. — Продолжаем поиски.

На улице темнело.

Глава 34

— Чувствую, что автобуса мы не дождемся, — проронила Дебби Снелл, отправляя в рот очередную пластинку жевательной резинки.

— Если бы мы не прогуливали математику, нас бы не оставили после уроков и мы не пропустили бы этот чертов автобус, — раздраженно высказалась Колетт Хилл.

— Да, но мы прогуляли математику, и нас оставили после уроков, — заметила Дебби, привалившись к павильончику автобусной остановки.

— Почему бы тебе не позвонить своему драгоценному Тони? — предложила ей Белинда Вернон. — Если бы ты так не носилась с ним, мы бы не нарвались на неприятности.

— Ой, отвали! — невозмутимо парировала Дебби. — Но, так или иначе, если автобус вскоре не появится, мне придется это сделать.

Все три девушки учились в игзэмской единой школе[6], самой большой из трех городских, и носили форменные темно-бордовые фланелевые куртки. На Дебби куртки не было, так как она не могла втиснуть в нее свой огромный бюст. Всем троим было по пятнадцать, но Дебби выделялась и ростом и куда более зрелыми, чем у подружек, формами. С несчастным видом девушки топтались на остановке, то и дело поглядывая на часы и на дорогу в надежде, что из-за поворота вот-вот появится автобус. Сама автобусная остановка, легкое сооружение из стекла и металла, примыкала к густым зарослям деревьев, за которыми, в свою очередь, тянулись окружавшие Игзэм поля.

Именно из-за этих деревьев за тремя девушками наблюдал Пол Харви.

Будучи подростком, он никогда не умел поладить с девчонками. Все эти их шуточки, подковырки и другие разные штучки... Он никогда не знал, как нужно реагировать на них, и однажды, когда одна из них чересчур откровенно дразнила его и у него возникла непроизвольная эрекция, он стал посмешищем целой толпы окружавших его сверстников. Эти воспоминания, как и многие другие, до сих пор причиняли ему боль.

Теперь, сидя в своем укрытии, он находился достаточно близко от девушек, чтобы слышать, о чем они говорят. Его рука твердо сжимала серп.

Дебби снова взглянула на часы.

— Все, больше ждать не буду! — объявила она. — Иду звонить Тони.

Пошарив в кармане, чтобы найти монетку, бросив высокомерное «до свидания», она стала спускаться с холма, направляясь к ближайшей телефонной будке. Оставшиеся две девушки наблюдали за ней до тех пор, пока она не исчезла из виду.

Харви, держась в тени деревьев, пригибаясь, быстро и бесшумно двигался параллельно удалявшейся девушке. Сумерки сгущались, что было на руку Харви, который предпочитал оставаться незамеченным, но неотрывно следовал за Дебби.

Она добралась до телефонной будки и вошла в нее, оставив дверь открытой.

Харви видел, как девушка набирает номер, слышал, как она что-то говорит в трубку. Спустя минуту она закончила разговор и вышла.

Целых пять минут он наблюдал, как она шагает взад-вперед, затем, выпрямившись в полный рост, двинулся через кусты прямо к ней.

Дебби стояла к нему спиной, а шум ветра заглушил треск ломавшихся под его ногами веток. И вот великан вышел на открытое место. И был уже на расстоянии десяти ярдов от нее, весь на виду.

Девушка взглянула на часы, все еще не замечая его приближения. Но тут из-за поворота на большой скорости вылетел черный «капри», его фары ярко горели в темноте. Дебби бросилась на дорогу и, довольная, забралась в машину. Водитель, молодой человек лет двадцати, крутанул руль и, сделав поворот на сто восемьдесят градусов, поехал обратно в Игзэм.

Харви растворился в зарослях, слившись с темнотой, будто был ее частью.

Глава 35

Гарольд сел, кошмар постепенно отпускал его, уступая место пробудившемуся сознанию. Он заморгал в темноте, потер глаза руками и почувствовал, что лицо его вспотело.

В заброшенной психушке было темным-темно, хоть глаз выколи. В комнате стоял фонарь «молния», но Гарольд не осмеливался воспользоваться им. Он сидел в темноте и дрожал, прислушиваясь к жалобному завыванию ветра, проникавшего в многочисленные щели и дыры и поднимавшего клубы многодневной пыли.

Зародыши лежали в углу комнаты, укутанные от холода в одеяло. Гарольд щурился в темноте и напрягал слух, чтобы уловить их шелестящее дыхание. Ему было видно, как прерывисто поднимается и опадает одеяло. Казалось, целую вечность просидел он тут со скрещенными ногами на грязном полу. Наконец медленно потянулся за лампой и коробком спичек. Чиркнул, поднял стеклянный колпак и наблюдал, как разгорается желтым пламенем фитиль, потом опустил колпак на место. Тусклый свет заполнил комнату, расплываясь, как чернильное пятно, оттесняя темноту в углы. Держа лампу в руке, Гарольд на четвереньках подполз к спавшим зародышам.

Бесконечно долго он держал руку с лампой над одеялом, потом тихонько отогнул его край.

Существа спали, глаза их были закрыты тонкой пленкой кожи, сквозь которую тускло просвечивала чернота магнетических глаз. Гарольд оглядел их оценивающим взглядом, и в горле у него пересохло.

Один из них пошевелился, и его ручка вяло коснулась колена Гарольда. Пирс издал приглушенный возглас удивления и поднес лампу к месту прикосновения. У него перехватило дыхание, а глаз широко раскрылся.

Будто вытянутые невидимыми тягами, короткие пальцы ближнего к Пирсу зародыша постепенно, у него на глазах, удлинялись и становились похожими на паучьи лапки. Плоть на вид была мягкой, но не дряблой. Гарольд еще чуть-чуть приоткрыл одеяло и увидел, что подобное происходит и со второй рукой монстра.

Он отшатнулся, сердце бешено стучало в груди.

Они развивались и росли гораздо быстрее, чем он мог себе вообразить...

Гарольд в смятении разглядывал растущих монстров, и его наполняло чувство страха, смешанное с завороженностью. Он уже не испытывал к ним былого отвращения, только дурные предчувствия мучили его.

Интересно, сколько времени им понадобится, чтобы вырасти окончательно?

Глава 36

Рэндол припарковал машину и, перейдя улицу, двинулся к небольшому многоквартирному дому. В газовом свете уличного фонаря он посмотрел на часы. Десять сорок три.

— Как в аптеке, — сказал он самому себе, толкнув двойную дверь, которая вела на лестничную площадку. Впереди шла лестница, справа был лифт. Он выбрал лестницу и стал медленно подниматься, несколько смущенно и неловко держа перед собой букет красных гвоздик. Два пятнадцатилетних подростка со смехом промчались мимо него по ступенькам, и минуту спустя он услышал рев заводимых мотоциклов. «Где-нибудь ближе к полуночи они, вполне возможно, врежутся в дерево», — подумал инспектор. В детстве он всегда мечтал иметь мотоцикл, но родители категорически возражали. «Самоубийцы», — называл мотоциклистов его отец. Спустя годы, повидав на своем веку немало аварий, Рэндол был склонен согласиться с ним.

Лестничная площадка была чисто убрана и радовала глаз парой картин, висевших на стенах. У одной из дверей стояла огромных размеров гевея, вызывавшая ассоциации с «Днем триффидов». Здание насчитывало всего Три этажа по шесть квартир на каждом и представляло собой разительный контраст с многоквартирными домами в других кварталах Игзэма. Никаких надписей на стенах, никакого тебе собачьего дерьма на площадках или запаха кошачьей мочи. «Благоухание и свет», — подумал он с легкой иронией. На площадке было тихо. То ли здесь рано ложились спать, то ли Мэгги одна живет на этом этаже, размышлял Рэндол, подходя к ее дверям. Он нажал кнопку звонка и услышал его мелодичные переливы. Держа гвоздики перед собой, он тут же протянул их, лишь только Мэгги появилась на пороге.

Она широко улыбнулась. Эта улыбка озарила ее лицо, и Рэндола вот уже в который раз потрясло необыкновенное сияние ее глаз. «Все равно что смотреть в ясное июньское небо», — подумал инспектор. Она была одета в тщательно выглаженное серое платье, на ногах — золотистые туфли на высоких каблуках, подчеркивавшие стройность ее ног. Особым ростом Мэгги не отличалась — около пяти футов и трех дюймов, прикинул Рэндол, — но изящная линия ног делала ее выше. Быстрым оценивающим взглядом он осмотрел ее с головы до высоких каблуков и подумал, что сейчас она выглядит совсем по-другому, нежели утром в больнице. Мэгги впустила его в квартиру, с благодарностью принимая цветы.

— Я не знал, какие вы любите конфеты, — смущенно сказал Рэндол. — Поэтому решил не рисковать.

— Цветы прекрасные! — воскликнула Мэгги и вышла за вазой. — Присаживайтесь, — махнула она рукой.

Он погрузился в мягкие объятия дивана и огляделся. Комната была достаточно просторной и не слишком заставлена мебелью: два кресла, диван, сервант и кофейный столик. У его ног горел газовый камин с имитацией пылающих поленьев. В дальнем углу комнаты на высоком столике помещался переносной телевизор, слева от него — музыкальный центр. Одна дверь, через которую вышла Мэгги, вела на кухню, другая — в спальню и ванную.

У дивана, на котором он сидел, стоял небольшой обеденный стол, сервированный на двоих, и до инспектора донесся запах готовящейся еды. Приглушенное освещение комнаты и вся ее атмосфера благотворно подействовала на Рэндола, и он тут же расслабился.

Мэгги возвратилась с цветами в белой вазе и поставила их на кофейный столик. Когда она наклонилась, он почувствовал тонкий аромат духов.

Мэгги налила ему вина, и они какое-то время непринужденно болтали, потом она поднялась, объявив, что ужин готов. Рэндол встал и прошел к столу, наблюдая за тем, как она вносит еду.

Рэндол наслаждался ужином. Какое это было удовольствие — есть пищу, приготовленную руками женщины, особенно такой привлекательной, как Мэгги. Он посмотрел на нее, и ему на секунду показалось, что он сидит напротив покойной жены. Потом видение исчезло.

— Я не привыкла готовить на двоих, — донесся до него голос Мэгги.

Он потянулся за бутылкой вина и наполнил бокалы.

— Это меня удивляет, — заметил он.

— Почему?

— Вы очаровательная женщина. Не так часто женщины, подобные вам, живут в одиночестве.

— Похоже, мужчин не интересуют женщины, с которыми приходится общаться на равных. Я имею в виду, когда речь заходит о карьере, их это отпугивает. Женщина с интересами, выходящими за пределы кухни, является угрозой для их обожаемого "я".

— Да полноте! — с улыбкой произнес Рэндол, поднимая бокал. — Где это вы откопали подобные умозаключения?

— Извините, если они вас раздражают.

— Да ради Бога. Просто, как я уже сказал, меня удивляет, что вы одиноки.

— То же я могу сказать и о вас, — улыбнулась Мэгги.

Рэндол ухмыльнулся.

— Вероятно, вы хотели сделать мне комплимент, но я что-то не пойму, в чем же он заключается.

— Но вы ведь действительно живете один?

Его улыбка растаяла. Он кивнул и отхлебнул вина.

— Последние пять лет — да.

Рэндол снова занялся едой, ощущая на себе ее взгляд.

— Я был женат. У меня была дочь, Лиза. Когда все это случилось, ей было два годика. — Он медленно прожевал пищу, потом откинулся на спинку стула и стал водить указательным пальцем по краю бокала. Мэгги молча смотрела на него.

— Моя жена Фиона, — начал он, — попросила отвезти их с дочкой к ее матери. Я как раз собирался это сделать, когда меня вызвали по телефону на вокзал. Задержали подозреваемого, и я должен был его допросить. Я уже не помню этого дела. В общем, я сказал ей, чтобы она сама садилась за руль: случай оказался серьезным, и мне нельзя было не ехать по вызову. — Он потягивал вино, голос его звучал глухо и отстраненно, как будто принадлежал не ему, а кому-то другому. Он осознал теперь, что сегодня впервые заговорил о событиях пятилетней давности, и ему показалось, что с тех пор прошла целая вечность.

— На водительские права она сдала всего за несколько недель до того дня, — невесело улыбнулся он. — Помню, как она радовалась, когда выдержала экзамен. Но боялась вести машину ночью и поэтому попросила меня сесть за руль. — Он помедлил. — В них врезался грузовик. Огромный, четырехосный. Пожарная команда четыре часа вытаскивала их из-под обломков. Конечно же, они были мертвы. — Рэндол сделал большой глоток вина.

— О Господи, Лу, простите меня, — смутилась Мэгги.

Он кивнул.

— Если бы я вел машину, скорее всего, такого бы не случилось.

— Вы не можете знать наверняка.

— Иногда мне хотелось бы погибнуть вместе с ними.

— Вы не должны себя винить.

Он невесело улыбнулся.

— Мне потом часто говорили это. Все, кроме матери Фионы, которая считает, что вина моя. Со дня их гибели она со мной не разговаривает.

Наступила долгая пауза, пока Рэндол не нарушил ее снова.

— Что-то мрачный у нас разговор получается. Может, сменим тему, Мэгги?

Он предложил помочь убрать со стола и вымыть посуду. Они вместе отнесли тарелки на кухню, она мыла, он вытирал, и непрестанно говорили, неожиданно найдя друг в друге исповедников. Они изливали друг перед другом свои души, не опасаясь осуждения или неверного толкования. И в своей открытости обнаружили, какой одинокой и пустой была их жизнь до сих пор. Это еще больше сблизило их. К полуночи, с чашками кофе, они вернулись в гостиную с таким ощущением, будто знали друг друга всю жизнь. Рэндол сел на диван, Мэгги, сбросив туфли и поджав под себя ноги, устроилась возле него на полу. Поставив свою чашку на подлокотник дивана рядом с Рэндолом, она задумчиво провела рукой по его волосам.

Рэндол смотрел на нее и думал, как сильно он ее хочет. Мэгги испытывала подобное же чувство, но что-то сдерживало ее. Что-то такое, чего она не замечала за собой раньше в общении с другими мужчинами. Она очень хотела его, но по какой-то непонятной причине боялась отказа. Она понимала, что его влечет к ней, пусть даже только физически, но не могла отделаться от ощущения, что если поддастся своим эмоциям, то запятнает его память о жене и ребенке. Тем не менее чувства, заполнившие ее, были настолько всепоглощающими, что, разговаривая с ним, она не смогла удержаться: взяла его большую руку в свои и стала поглаживать тыльную часть его ладони, проводя пальцем по выступающим венам и по волосам, густо покрывавшим кисть его мужественной руки.

Рэндол думал о Фионе, сомневаясь, следует ли ему сидеть тут, рядом с этой привлекательной женщиной, которую он так страстно желает, так жаждет прижать к себе, почувствовать ее тело под своими руками и ощутить на себе ее руки. Когда Фиона и Лиза погибли, он потерял не только семью, в нем умерла частица его "я", та, которая умела радоваться, сочувствовать и верить в лучшее. Не исключено, что Мэгги поможет воскресить в нем все это... Он посмотрел на нее сверху вниз, когда она наклонилась, чтобы поцеловать ему руку, и не смог устоять против искушения: опустил другую руку ей на шею и принялся гладить ее своими сильными пальцами. Кожа ее оказалась такой мягкой, такой податливой, что он ощутил дрожь, пробежавшую по телу. Ты встретил ее только сегодня утром, говорил он себе, но это уже ничего не значит. Они вместе, и это хорошо, как будто они уже принадлежат друг другу. Из уголка его глаза выкатилась слеза. Все эти годы в нем жил страх, причем жил довольно долго. До чего же давно это было, когда он делил свои чувства с женщиной! Он уже сомневался, что сможет все это когда-нибудь испытать снова.

Мэгги забралась к нему на диван и смахнула пальцем слезинку с его щеки.

Она молчала, думая о своих прежних мужчинах. Будет ли этот другим? Сможет ли она найти в нем того, кого полюбит? Она почувствовала, как его рука крепко обнимает ее, и положила голову ему на плечо. Так они просидели довольно долго. Потом она изогнулась и, нежно прижавшись к нему всем телом, поцеловала в губы. Рэндол ответил на поцелуй сильно и страстно, и оба вздрогнули. Почти с неохотой Мэгги оторвалась от Рэндола, ее широко открытые глаза, не мигая, смотрели на него.

— Тебя не смущает то, что я спала с мужчинами просто потому, что так хотела?

— С какой стати? Это твое личное дело, Мэгги. И, кроме того, твое прошлое меня не касается.

— Мне кажется, я была слишком наивна. Путала желание с необходимостью. Я хотела физической близости, а необходимо мне было нечто большее.

Рэндол обнял ее и опять вздрогнул, ощутив ее руку на своем бедре.

— Тебя всегда в этот ночной час посещают философские размышления? — улыбаясь, спросил он.

— Это зависит от того, кто рядом со мной. Ты хороший слушатель, — улыбнулась она в ответ.

Они лежали на полу и занимались любовью перед излучающим тепло камином. Потом, опустошенные бурным всплеском страсти, долго приходили в себя. Почти не дыша, они крепко держали друг друга в объятиях.

Она слегка укусила его за плечо и на какое-то время зажала кожу между зубами. Когда отпустила, остался красноватый след.

— Ух! — воскликнул Рэндол и ущипнул ее за мочку.

Мэгги рассмеялась, взъерошила ему волосы, проследила пальцем линию его бровей, провела им по складкам и глубоким морщинам, пересекавшим его лоб. Опершись на локоть, она смотрела на него, зачарованная его мужественным лицом, изборожденным глубокими складками, каждую из которых она пыталась разгладить пальцем.

— Ты, должно быть, много страдал.

Он непонимающе взглянул на нее.

— Морщины, — сказала она, нежно целуя его в кончик носа. Он нахмурился, и она хихикнула: — А тебе известно, что, для того чтобы нахмуриться, необходимо задействовать сорок пять лицевых мускулов и только пятнадцать, чтобы улыбнуться?

— Благодарю вас, доктор, — отозвался он, сжимая ее нежную руку. — Мне нечасто выпадают поводы для улыбок.

Она кивнула, выражение ее лица смягчилось.

— А завтра я буду улыбаться, Мэгги? — с надеждой спросил он.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что произошло между нами сегодня. Или это было очередным приключением на одну ночь?

Она нежно поцеловала его в губы.

— Надеюсь, нет, — прошептала она.

— Одинокая докторша и циничный ожесточившийся коп, — произнес он. И ей показалось, что в его голосе прозвучала нотка сарказма, — просто идеальная парочка.

Она улыбнулась, заметив, что тон его смягчился. Он потянулся и прижал ее к себе. Они смотрели друг другу в глаза, и в который раз он оказался в плену этих сапфиров, светивших прямо в душу.

— Тебя не удивит, если я скажу, что ты у меня первая женщина после смерти Фионы?

У Мэгги это признание вызвало легкий шок.

— Лу, прости, что заставила тебя чувствовать себя виноватым. Я...

Он приложил палец к ее губам и заставил молчать.

— Надеюсь, что не буду вечно жить прошлым, — мягко пообещал он. — Ничто уже не вернет ее и Лизу. У меня есть воспоминания, и я благодарен за это судьбе. Я любил Фиону так сильно, что, думал, большего чувства уже невозможно испытать. Но после рождения Лизы моя любовь разгорелась еще сильнее. Когда их не стало, что-то умерло во мне вместе с ними. — Горло его сдавил спазм, и Мэгги видела, что его глаза затуманены воспоминанием о прошлом.

— Не надо об этом, — произнесла она, гладя его по щеке.

— Нет, все в порядке, — заверил Рэндол. — Впервые с тех пор я хочу говорить об этом. Пять лет я носил все это в себе. И до сегодняшнего дня не было ни одного человека, кому бы мне захотелось рассказать...

В душе Мэгги что-то дрогнуло, ее захлестнуло какое-то удивительное чувство к этому человеку.

Ее голос прозвучал сначала задумчиво:

— Знаешь, все эти годы я считала себя независимой. — И с горечью, помолчав, закончила: — А на самом деле была ни чем иным, как отработанной породой.

— Не говори так.

— Это правда. Не помню, скольких мужчин я имела. Или здесь я тоже ошибаюсь: скорее всего, они имели меня. — Она поцеловала его в щеку. — И, знаешь, чего мне больше всего недоставало?

Он покачал головой.

— Детей. Я всегда любила детей, но моя проклятая работа непременно оказывалась на первом месте, даже если речь заходила о детях. Может, поэтому я работаю с детьми. Несостоявшаяся мать!.. Родитель по доверенности, — невесело улыбнулась она. — Чего бы я ни отдала, чтобы иметь собственного ребенка... — Она позволила фразе повиснуть в воздухе.

— А не многовато ли душевного стриптиза для одной ночи? — усмехнувшись, сказал Рэндол, коснувшись ее лица. Он снова притянул ее к себе и поцеловал. Она пылко ответила на его ласку и тут же вскочила на ноги. Обнаженная, она стояла перед ним, и он зачарованно смотрел на плавные линии ее мерцавшего в полумраке тела.

— Давай спать, — произнесла Мэгги, выключая свет.

Оказавшись в постели, они вновь почувствовали, как в них поднимается страсть, и слились в любовном порыве.

Потом, изможденные, уснули. И после неистового совокупления они как бы очистили душу и тело, освободившись от общего демона, покинувшего их после ритуала изгнания дьявола.

Часть третья

...Зло, что есть зло? Существует только одно зло — отрицание жизни.

Д.Х. Лоуренс

...А после огня — тихий ласковый голос...

Книга царей, 19:12

Глава 37

Гарольда трясло, тело била безудержная дрожь. Он опустился на колени перед тремя зародышами и протянул руку, чтобы коснуться лежавшего с краю. Кожа эмбриона напоминала на ощупь вздувшийся шар или готовый лопнуть волдырь. Когда пальцы Гарольда коснулись его груди, тот едва заметно пошевелился. Существо сипло булькало, и Гарольд весь съежился при виде появившейся в уголке его рта желтоватой жидкости. Глаза эмбриона-мутанта были закрыты, сквозь тонкую пленку век просвечивала чернота зрачков.

Двое других монстров подползли ближе к Гарольду, их черные глаза мерцали угрожающим блеском. Гарольд огляделся по сторонам. На него обрушилась лавина звуков. Он затряс головой, пытаясь избавиться от шума и треска в ней, напоминающих радиопомехи. Постепенно слышимость прояснилась, беспорядочное шипение обрело смысл.

— Да что с ним такое? — спросил вслух Гарольд, не сводя глаз с вяло шевелившегося зародыша. Постепенно тот затих, тонкие губы подрагивали, густая жидкость, напоминавшая гной, вытекала изо рта. — Пожалуйста, скажите мне, — чуть ли не умолял Пирс.

Шипение стало более громким.

Гарольд покачал головой.

— Нет.

Они настаивали.

— Что я должен делать?

Последовали приказы, которых он не мог ослушаться. Гарольд взглянул на заболевшего зародыша и на его более жизнеспособных собратьев. Какое-то мгновение он колебался, поняв, чего от него требуют. Но его сопротивление длилось не больше секунды. Он поднялся на ноги и двинулся в дальний угол комнаты к одеялу, на котором спал. Под скрученным пальто, служившим ему подушкой, лежал кухонный нож. Гарольд поднял его, задержав взгляд на тусклом лезвии, и поспешил к зародышам. В затылке стала подниматься ноющая боль. Он наклонился над квелым выкидышем и увидел, как два других вперили в него свои глаза. Они не спускали с него грозного взгляда, следя за тем, как он закатывает рукав и оголяет руку с чудовищными пурпурными шрамами и рубцами. Держа нож в правой руке, он вытянул левую руку и принялся сжимать и разжимать пальцы до тех пор, пока не обозначились вены. Он с трудом сглотнул и занес нож над собственной плотью.

Гарольд быстро провел лезвием по руке и вздрогнул от боли. Холодный металл разрезал кожу и вскрыл вздувшиеся вены. Кровь хлынула из раны. Выронив нож, Гарольд схватил правой рукой левую. Порез саднило, и левая рука начала неметь. Переборов подступившую слабость, он медленно опустил порезанную руку, позволив крови стекать вниз. Красный поток бежал по руке, потом по пальцам, и Гарольд осторожно поднес их к губам умиравшего зародыша таким образом, чтобы живительная влага попадала тому в рот. Существо слабо зашевелило губами, часть крови попала ему на лицо и живот. Оно издало какой-то мяукающий звук, пытаясь проглотить кровь, смешавшуюся с выделениями, вытекавшими изо рта. Гарольда трясло, боль охватила всю левую руку, но он продолжал держать ее над зародышем, жадно слизывавшим кровь распухшим языком. Гарольд как во сне дотронулся правой рукой до существа.

— Я сделал, что вы хотели, — прохрипел он, обращаясь к двум приковавшим его своими взглядами монстрам. Господи, они уже такие крупные, подумал он и, застонав, отшатнулся. Он зажал порез на руке, задев пальцами недавний рубец. Кровь сочилась сквозь стиснутые пальцы.

Голоса возобновили свое шипение и на этот раз звучали обвиняюще.

— Я не убивал Гордона, — запротестовал Гарольд. — Я не убивал братика.

Голоса набирали силу, пока Гарольд не завизжал. Крик был душераздирающий. Посмотрев вниз на умиравшего зародыша, он увидел, как на его глазах происходит метаморфоза: существо меняло форму, превращаясь в младенца, похожего на его брата. После стольких лет Гордон очутился в этом сыром темном месте!.. Гарольд начал безудержно рыдать, протянул руки и поднял маленькое тельце. Оно было таким мягким и желеобразным, что Гарольд боялся причинить ему вред своими грубыми пальцами. Тем не менее он поднял тельце, прижал к груди и заглянул в лицо.

— Гордон, — шептал он сквозь струившиеся по щекам слезы.

Вновь раздались обвинения, слова презрения бились в его голове.

— Я не убивал его! — визжал Гарольд. — То был несчастный случай!

Гарольд поднял голову «младенца», ощущая вялость его шеи. Грудь существа теперь едва вздымалась, и Гарольд уже не слышал утробного свистящего звука его дыхания. Он наклонился и поцеловал существо в губы, заметив каким-то внутренним зрением, что это уже не братик Гордон, а что-то, весьма отдаленно напоминающее его — весь вздувшийся зародыш-мутант. Он ощутил, как его губы коснулись влажной холодной плоти, почувствовал вкус крови, собственной крови, смешанной с густым гноем, тут же прилипшим к губам. Гарольд снова пронзительно закричал и попытался избавиться от гнусной субстанции, приставшей к губам. Но покачнулся и упал на спину, выпустив тельце из рук. Почувствовав во рту вкус отвратительной смеси крови с гноем, Гарольд ощутил рвотный позыв. Он перекатился на бок, и его рвало до тех пор, пока желудок не освободился совсем.

Когда наконец спазмы отпустили, Пирс оперся на локоть. Голова шла кругом. Он утер с лица слезы и взглянул на агонизировавшего зародыша. Во рту все еще ощущался привкус рвоты.

— О Господи, — бормотал он.

Гарольд настолько ослабел, что долго не мог встать на ноги. Вытащив из брюк носовой платок, он приложил его к ране на руке и ждал, пока остановится кровотечение.

— Я всегда буду стараться, — выдохнул он, глядя на чудовищ. — Я обещаю.

Гарольд сделал шаг назад и чуть не упал, споткнувшись о какую-то рухлядь. Пол был загажен экскрементами и засохшей кровью. Воняло, как в открытой клоаке. Чувствовался и тяжелый дух разлагавшейся плоти. Гарольд упал на колени, ослабленный постоянной бессонницей и напряжением, с трудом дополз до одеяла и тяжело повалился на него, не позволяя себе заснуть. Если бы он сделал это, на него нахлынули бы кошмары, и он был бы не в силах вынести этих мук. Как ему сейчас недоставало таблеток, которые ему давали прежде, чтобы он не видел этих ужасных кошмаров. Исчезли бы затаившиеся в подсознании видения, поджидавшие и готовые наброситься на его спящий мозг. Но без таблеток видения снова становились реальностью. Теперь он уже с трудом отличал грезы от действительности. Гарольд взглянул туда, где лежали зародыши, и вздрогнул, плотнее укутываясь в одеяло.

Чуть затихшие было голоса снова непрестанно шипели в его мозгу.

Глава 38

Мэгги Форд быстро вымыла руки, вытерла их стерильным полотенцем и надела хирургические перчатки. Волосы ее были тщательно убраны под белую шапочку. Она поспешно направилась в операционную, где на столе без сознания лежала молодая женщина. Вокруг стола собрались медсестры и анестезиолог, проверявший приборы. Он уже надел маску, и, последовав его примеру, Мэгги шагнула к столу.

— Что тут у вас? — осведомилась она, осматривая пациентку, задранная рубашка которой обнажала тело. Из-за наспех выбритых лобковых волос кожа выглядела покрасневшей и раздраженной, но больше всего Мэгги волновала кровь, сочившаяся из влагалища. Левая часть живота сильно вздулась, натянувшаяся кожа блестела в ярком свете ламп.

— Подозрение на эктопическую беременность, — сообщила медсестра, стоявшая рядом. — Имя женщины — Джудит Майерс, доставлена десять минут назад после того, как потеряла сознание на работе.

Мэгги нахмурилась. Со вздохом она внимательно пригляделась к выпиравшему животу Джудит Майерс. Похоже, выпуклость пульсировала.

Профессиональное чутье подсказывало Мэгги, что нельзя терять ни минуты, от этого зависит жизнь пациентки. Она принялась за работу с каким-то неопределенным тягостным предчувствием. Имя Джудит Майерс было ей знакомо.

Мэгги сделала первый надрез и быстро раскрыла вздувшуюся фаллопиеву трубу. В операционной раздались приглушенные возгласы.

— О Господи, — пробормотала Мэгги, — дело зашло слишком далеко!

Она взяла протянутые ей инструменты, на лбу выступил пот. Опухоль была огромной и невероятным образом пульсировала. Сигнал на стоявшем рядом осциллоскопе бешено запрыгал, раздался ритмичный тревожный звук на высокой ноте. Сестра измерила пациентке кровяное давление.

— Давление падает, — озабоченно констатировала она.

Мэгги, держа в руке скальпель, прекрасно знала, что ей нужно делать, но вдруг руки ее налились свинцом, и она не могла отвести глаз от пульсирующей опухоли, которая в любой момент могла разорвать фаллопиеву трубу.

* * *

Гарольд скорчился в углу комнаты, наблюдая за зародышами. Они лежали тихо, и только едва уловимые движения грудных клеток свидетельствовали о том, что они еще живы. Вены на их головах вздулись и пульсировали, глаза постепенно тускнели, мерцая загадочным черным светом, который, казалось, наполнял комнату и окружал монстров какой-то странной дымкой. Их тела вдруг начали сотрясаться.

* * *

Сигнал на экране осциллоскопа неистово мигал, писк на какое-то время прекратился. У Мэгги пересохло во рту, когда она увидела, что до предела растянутая фаллопиева труба начинает рваться. Услышав сдавленные возгласы, она начала разрезать ее. Встревоженная огромным количеством крови, скопившейся в брюшной полости, потребовала тампон. Моментально пропитавшись кровью, он был немедленно удален и заменен следующим, потом еще одним и еще...

На тонкой стенке фаллопиевой трубы появился второй надрыв, ткань разлезалась на глазах, как гнилой трикотаж.

— Доктор, мы теряем ее! — воскликнул кто-то, и Мэгги подняла глаза на затихший осциллоскоп.

* * *

Гарольд в немом крике открыл рот, когда комната вдруг наполнилась оглушительным ревом. Он прижал руки к ушам, но звук не утихал. Он звучал в нем самом, в его голове, и казалось, что под его страшным напором вот-вот рухнут стены. Зародыши продолжали неудержимо трястись, вздувшиеся вены на их телах покраснели, впадины глаз превратились в озера кипящей крови.

* * *

Мэгги отпрянула, когда непомерное вздутие фаллопиевой трубы Джудит Майерс сначала сократилось, а затем она лопнула, и наружу вырвался целый фонтан крови, гноя и кусочков ткани. Молодая медсестра неожиданно упала в обморок. Анестезиолог сорвался с места и бросился к Мэгги. Они оба смотрели на осциллоскоп, который показывал сплошную непрерывную линию, дополняя картинку заунывным монотонным звуком. Мэгги работала над удалением лопнувшей трубы, тщетно пытаясь спасти пациентке жизнь. Все было забрызгано кровью, даже большая лампа над операционным столом. Мэгги вытерла кровь, попавшую ей на лицо, в растерянности глядя на невероятную картину внутриполостных разрушений. Молодую медсестру; потерявшую сознание, вынесли из операционной.

Пока другая сестра в последний раз мерила пациентке давление, Мэгги тщетно пыталась нащупать у нее пульс. Его не было. Вынув из кармана миниатюрный фонарик, она посветила женщине в глаза. Зрачки не реагировали.

Джудит Майерс умерла.

Мэгги сняла маску и обернулась к ближайшей сестре:

— Пошлите за санитаром. Я настаиваю на немедленном вскрытии.

В забрызганном кровью халате Мэгги прошла в ванную комнату. Ее движения стали чисто механическими. Она никак не могла поверить в то, что видела. Слишком большой срок для эктопической беременности. По ее предположениям, плод развивался в трубе не менее пяти месяцев. Майерс, Джудит Майерс. Опять Мэгги испытала какое-то непонятное беспокойство. Да, это имя ей уже встречалось.

Стянув окровавленные перчатки, она швырнула их в раковину и подставила руки под струю воды.

И вдруг она вспомнила, и это поразило ее, как удар парового молота. Замерев на месте, она долго не могла прийти в себя. Покончив с мытьем рук, Мэгги надела свежий халат и вышла в коридор. Перед тем как отправиться в анатомичку, она завернула в регистратуру, вспомнив, откуда знает имя Майерс. Через пару минут работник регистратуры выложил перед ней историю болезни только что скончавшейся. Поблагодарив, Мэгги с папкой в руках двинулась к столу в углу комнаты. Здесь она села и открыла папку.

ИМЯ: Джудит Майерс, ДАТА РОЖДЕНИЯ: 13.3.57.

ПРИЧИНА ПОСТУПЛЕНИЯ: Клинический аборт.

Мэгги пробежала глазами по странице, но взгляд ее постоянно возвращался к дате поступления. Возможна ли ошибка? Она сомневалась. Она сама делала этот аборт. Снова и снова Мэгги возвращалась к дате. Наконец, прижимая папку к груди, она поднялась на ноги. Попросив у сестры разрешения взять папку с собой и пообещав вернуть ее через час, она вышла из регистратуры и направилась в патологоанатомическое отделение.

* * *

Рональд Поттер справился со вскрытием Джудит Майерс меньше чем за час. Мэгги сидела в его кабинете и пила кофе, когда главный патологоанатом наконец присоединился к ней. Тяжело опустившись на стул, он пробежал рукой по своим фальшивым волосам, проверяя, не сместилась ли накладка.

— Ну что?

Поттер шмыгнул носом.

— Что ж, доктор Форд, я уверен, нет нужды объяснять вам, что это была эктопическая беременность. Она скончалась от обширного внутриполостного кровоизлияния.

— Вы исследовали саму фаллопиеву трубу?

Поттер в задумчивости поскреб подбородок.

— Да, исследовал. — Его голос прозвучал как-то странно.

— Что спровоцировало такое... — Она подыскивала слово. — Бурное кровоизлияние?

— Самое любопытное, что я не знаю, — сказал патологоанатом и слегка покраснел. — Размер растянутой фаллопиевой трубы свидетельствует о том, что в ней находился шестимесячный плод, а это, как известно нам обоим, клинически невозможно. Но есть вещь, которая озадачивает еще больше. — Он сделал паузу. — В ходе исследования я не обнаружил ни плода, ни каких-либо признаков зародышевой жизни, ни даже яйца. Ее фаллопиева труба не содержала ничего такого, что могло вызвать разрыв подобной силы. В ней, если быть абсолютно точным, вообще ничего не было. И точка.

— То есть вы хотите сказать, что причина ее смерти не патологическая?

— Именно. В ее фаллопиевой трубе нет никаких подтверждений оплодотворенной формы жизни. Выглядит все так, будто вздутие и последующий разрыв трубы явились... — Он замялся.

— Явились чем?

— Ну, были индуцированы психосоматически. В исследованной мной фаллопиевой трубе женщины не обнаружено никаких следов плода, эмбриона или яйца. — Патологоанатом глубоко вздохнул и провел пальцами по складкам лба.

— Ну что ж, я тоже кое-что нашла, — сказала Мэгги и потянулась за папкой. — Какой срок вы упомянули у этого предполагаемого зародыша?

— Минимум шесть месяцев.

— Джудит Майерс сделала клинический аборт в нашей больнице шесть недель тому назад.

— Этого не может быть! — воскликнул патологоанатом и протянул руку к папке, желая убедиться в том, что ему сказала Мэгги. Нахмурившись, он пробежал глазами записи. — Здесь какая-то ошибка.

— Да, я тоже так думала, — призналась Мэгги. — Но, как вы можете убедиться, операцию проводила лично я.

Поттер откинулся на стуле и потряс головой, не желая смириться с фактами.

— Женщина делает аборт шесть недель тому назад, — произнесла Мэгги, — а затем умирает от разрыва фаллопиевой трубы, вызванного развитием в ней плода, доросшего до шести месяцев. И после всего этого вы не находите даже намека на зародыш. Никаких следов даже яйца.

Оба уставились друг на друга, не зная, что сказать. Гнетущая тишина тяжким грузом опустилась им на плечи. И не только Мэгги ощутила на спине холодок страха.

Глава 39

Констебль полиции Стюарт Рид остановил «панду» у ворот заброшенной фермы. Ворота и забор доживали свои последние дни. Повсюду валялись щепки и обломки дерева.

Фермерские постройки в лучах утреннего солнца казались особенно темными и грязными. Слабый ветерок шевелил флюгер на крыше амбара, и он жалобно пищал, как мышь, угодившая в мышеловку.

— Какого черта мы должны снова проверять эту дыру? — недовольно заметил констебль Чарлтон. — Мы уже два раза были здесь, и никаких признаков Харви.

Рид пожал плечами.

— Сержант Виллис сказал, что мы должны снова все прочесать, — пояснил он, поглядывая на строение. — Все-таки лучше проверить. — Он потянулся за рацией и настроился на нужную волну. Виллис подтвердил вызов.

— Кинем жребий? — предложил Рэй Чарлтон.

Рид непонимающе взглянул на него.

— Кому все тут осматривать, — пояснил Чарлтон.

— Наверное, нам следует идти обоим, — сказал младший по возрасту.

— И оставить машину? Да ты что? Если сержант вызовет нас и обнаружит, что мы оба где-то шляемся, он подвесит нас за яйца. — Секунду Чарлтон изучал лицо напарника, потом потянулся к перчаточному ящику за уоки-токи. — Ладно, я сам пойду, — пробурчал он и, открыв дверцу машины, тут же попал ногой в огромную лужу. Рид подавил ухмылку.

— Черт! — воскликнул Чарлтон и захлопнул за собой дверцу. Младший полицейский наблюдал за тем, как напарник с трудом пробирается по грязи к воротам. Чарлтону пришлось приподнять их створки, вытаскивая из жижи, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель. Рид достал свою уоки-токи и включил ее.

— Почему ты не перепрыгнул? — хихикая, поинтересовался он.

Чарлтон обернулся и поднял два пальца в привычном жесте. Он пробирался вперед, с облегчением отмечая, что земля под ногами становится более твердой. Солнце уже не обладало той силой, которая способна подсушить почву — видимо, холодный ветер превратил в твердую корку верхний ее слой. Констебль стоял посреди двора и осматривался. Было тихо, как в могиле. Справа от него располагались два амбара, слева — фермерский дом. Все эти постройки уже осматривались раньше. Как только Харви бежал из тюрьмы, им с Ридом поручили обследовать эту заброшенную ферму, но, как и ожидал Чарлтон, ничего они тут не обнаружили. Это было почти три месяца назад, и теперь инспектор думает, что этот чертов маньяк до сих пор торчит в этой дыре. Как бы не так! Да он давным-давно убрался отсюда куда подальше. Однако в городе произошло три убийства, и Чарлтон, как и все в местной полиции, понимал, что обезглавливание — дело рук Харви. Ублюдок прячется где-то в окрестностях Игзэма, но Чарлтон сомневался, что именно здесь.

Сперва он решил проверить амбары и двинулся к этим просторным строениям. Констебль вошел в открытую дверь и закашлялся от запаха сырости и резкого духа гнилой соломы. Он поглядел вверх и, заметив приставленную к сеновалу лестницу, решил забраться на всякий случай туда. Он включил уоки-токи:

— Стюарт, отзовись.

Металлический голос Рида ответил:

— Ты что-то нашел?

— Нет, — огрызнулся Чарлтон. — И вряд ли найду. Просто проверяю первый амбар.

Он отключился и пристегнул переговорное устройство к ремню, готовясь к подъему по ведущей на сеновал лестнице. Неустойчивый деревянный настил чердака угрожающе заскрипел под весом полицейского, и он на какое-то время замер-, ожидая, что в любую секунду пол под ним провалится, потом, соблюдая предосторожности, быстро осмотрел сеновал.

Обнаружив пару дохлых крыс и обглоданные кости, наклонился поднять кость и увидел, что это миниатюрное бедро. Он предположил, что обитавшие в амбаре крысы стали добычей совы. Отшвырнув кость, констебль спустился вниз и, выждав некоторое время, сообщил Риду, что в амбаре все чисто.

С тем же успехом он осмотрел второй амбар, в котором не нашел ничего, кроме пары заржавевших фермерских машин.

— Я иду в дом, — сообщил Чарлтон в переговорное устройство и двинулся к большому зданию.

Наблюдавший за ним из машины Рид заметил, что напарник приблизился к дому и озадаченно остановился. Послышался треск уоки-токи.

— Дверь открыта, — с некоторым удивлением произнес Чарлтон. — Наверное, ветер.

— Может, тебе нужна подмога? — спросил Рид.

Оказалось, нет, не нужна. Чарлтон не спеша приблизился к двери и пнул ее носком ботинка. Дверь протестующе заскрипела, и констебль зашел внутрь, еще раз ощутив промозглый запах сырости. Затхлая атмосфера как бы приняла его в свои объятия. Он прокашлялся и двинулся в глубь дома. Первой оказалась прихожая. Прямо перед ним вел наверх лестничный пролет со ступеньками, изъеденными червями и сыростью. Справа от себя он заметил дверь, слева — еще одну, слегка приоткрытую. Он заколебался, решая, в какую из них войти сначала. И выбрал третий путь — наверх по прогнившим ступенькам. Добравшись до второго этажа, обнаружил, что из-за опущенных на окнах штор в помещении царит почти непроницаемый мрак.

В комнату выходили три закрытых двери.

Сняв одной рукой с пояса фонарь, другой он взялся за ручку двери, толкнул ее и оставил открытой. Дверь ударилась о стену, и полицейский тут же стал водить фонарем по комнате, в которой ничего не оказалось, кроме старого громоздкого комода, явно слишком неподъемного для перевозки на новое место. Пол покрывал толстый слой пыли, и быстрый осмотр подтвердил, что ее давно никто не тревожил.

Чарлтон двинулся к следующей двери.

Она тоже легко поддалась. За дверью оказался небольшой совмещенный санузел. Изъеденные ржавчиной краны, покрытая плесенью ванна. Захлопнув за собой дверь, он пошел к последней комнате.

Ручка не поддавалась. Тогда он навалился на дверь всем своим телом, но и это не помогло. Выключив фонарик и повесив его на пояс, он сделал шаг назад и, разбежавшись, ударил по замку ногой.

Дверь приоткрылась на несколько дюймов.

Чарлтон распахнул ее настежь и стоял в дверном проеме, готовый отреагировать на любое движение. Как и в двух первых комнатах, все здесь оставалось нетронутым. Он с облегчением включил переговорное устройство:

— Верхний этаж чистый. Спускаюсь вниз.

— Есть признаки жизни? — полюбопытствовал Рид.

— В могиле этих признаков больше, — отозвался напарник и отключился.

Заглянув в гостиную, убедился, что и эта комната пуста, и двинулся в последнее помещение дома.

Он остановился у двери в подвал, рука его нащупала ручку. В прошлый раз они с Ридом не заходили сюда, но на этот раз работу придется довести до конца. Замок был старым и ржавым, но оказался тем не менее прочным и вначале не поддавался даже самым сильным ударам. Наконец упрямая ржавая железка уступила и со стуком полетела на пол. Дверь слегка приоткрылась. Стоя на верхней каменной ступеньке, одной из многих, ведущих вниз, в темноту погреба, констебль потянулся за фонариком. В нос ему ударила такая вонь, что он вынужден был прикрыть его рукой. Чарлтон посветил фонариком вниз, но луч света едва пробивался сквозь тьму. Осторожно, стараясь не поскользнуться, он спускался все ниже и дышал ртом, чтобы хоть как-то бороться с атаковавшим его тошнотворным смрадом.

Добравшись до подвала, он направил луч фонарика сначала вниз, в пол, высвечивая на нем разбитые бутылки, банки, остатки пищи, перевернутые полки. Сердце его забилось чуть быстрее, когда он двинулся дальше, в темноту просторного подземного помещения. Свет фонарика едва рассеивал мрак, освещая стены тонким, едва заметным лучом.

Он наступил на что-то мягкое и, посмотрев себе под ноги, выругался.

— Господи! — добавил он.

Это были экскременты.

Полицейский вздрогнул, пытаясь освободить подошву ботинка от налипшего дерьма, явно человеческого. Внезапно похолодев, он застыл на месте, уверенный, что услышал какой-то звук: совсем рядом тихий, скребущийся шорох. Быстро обернувшись, констебль направил луч света на подозрительное место.

Ничего.

Громкий треск нарушил тишину, и Чарлтон чуть не заорал от страха, только потом сообразив, что это уоки-токи. Он со злостью сорвал ее с пояса и включил.

— Что-нибудь нашел? — послышался голос Рида.

— Твою мать, больше так не делай! — гаркнул Чарлтон, не переставая трястись.

— А в чем дело? — настаивал напарник.

Придя в себя, Чарлтон, сердитый оттого, что позволил ситуации выйти из-под контроля, ответил:

— Я нахожусь в подвале под домом. В прошлый раз, когда мы были здесь, мы его не проверили.

— И?..

— Кто-то здесь был. Харви или нет, я не знаю, но местечко выглядит так, будто здесь кто-то довольно долго отсиживался. Тут небольшой погромчик. — Он описал картину опустошения и степень загаженности помещения. — Вызывай центр, — добавил он. — Пусть пришлют еще одну машину. — И отключился.

Чарлтон в последний раз осветил фонариком вонючий погреб и повернулся к ступенькам.

Массивная фигура Пола Харви возникла в дверном проеме, и в тусклом свете, проникающем из кухни, констебль заметил блеск серпа, рассекавшего воздух.

Обычно отличавшийся быстротой реакции, на сей раз Чарлтон застыл, словно парализованный, при виде внезапно выросшего перед ним человека. Он попытался увернуться от смертоносного лезвия, но все же пропустил удар в левую руку — длинный разрез от плеча до локтя. Кровь хлынула из раны, и Чарлтон, вскрикнув, упал на спину, выпустив из рук переговорное устройство. Он попытался встать на ноги, но мгновенная потеря крови, хлеставшей из ужасной раны, ослабила его.

Быстро подскочивший к нему Харви еще раз размахнулся серпом. На этот раз полицейскому удалось откатиться в сторону, и страшное лезвие застряло в сломанной полке. Харви зарычал и вырвал серп из дерева, заметив, что Чарлтон пробирается к ступенькам.

— Рэй, с тобой все в порядке? — Бесплотный голос Рида, донесшийся из брошенной уоки-токи, безответно повис в воздухе.

Чарлтон достиг первой ступеньки и, зажимая рану на руке, кинулся вверх, но Харви двигался с удивительной для его габаритов быстротой. Он настиг убегавшего полицейского, вонзил серп ему в бедро и провел им вниз, перерезая сухожилия. Горячая волна боли накатила на Чарлтона, и он рухнул на каменные ступеньки.

— Рэй, отзовись, что там такое? — тревожно неслось из уоки-токи.

Слабея с каждой секундой, Чарлтон перевернулся на спину и увидел возвышавшегося над ним Харви. Серп еще раз опустился, на этот раз Харви целил в определенное место: маньяк вонзил лезвие в полицейского, чуть пониже грудины, и, вложив в этот удар всю свою огромную силу, повел им вниз, вспарывая живот. Спутанная масса внутренностей вывалилась наружу, и крик Чарлтона захлебнулся в хлынувшей горлом крови. Его голова дернулась вперед, руки рванулись к дышащему паром комку его собственных кишок, чтобы запихнуть их назад.

— Рэй, ради Бога!

Харви оглянулся в поисках звука, но понял, что он доносится из уоки-токи. Он поспешил по ступенькам на кухню, перешагнув через выпотрошенный труп полицейского.

Рид смотрел на фермерский дом и уже слышал, как вдали завывают сирены полицейских машин. Он собрался было выйти из «панды», но в этот момент услышал знакомый хрип рации.

— Альфа-1, прием, — раздался голос Рэндола.

— Рид слушает. Думаю, мы нашли Харви.

— Остановите ублюдка, — приказал Рэндол. — Можете его убить. Главное — остановите.

Сирены выли уже близко, и Рид увидел две подъезжавшие «панды». Бросив взгляд в сторону дома, он оторопел: в свете ясного дня перед ним предстал Харви в залитой кровью одежде. Молодой констебль приказал ему стоять, но отчаявшийся преступник только замедлил шаг, как бы поджидая Рида, и тут полицейский увидел серп. С изогнутого лезвия капала кровь.

Рид побежал по грязному двору, зацепился за что-то и упал. Вскочив на ноги, он обнаружил, что споткнулся о вилы. Он поднял их и выставил перед собой, как какой-нибудь древний трезубец.

Харви не двинулся с места, даже когда первая «панда» остановилась у ворот фермы. Из машины выскочил Рэндол и ринулся к преступнику.

Именно этот момент Харви выбрал для нанесения удара.

Он бросился на Рида, который теперь выставил вилы перед собой как щит.

Серп ударил по деревянному черенку и легко перерубил его. Рид упал на спину и попытался отползти, извиваясь в грязи, в то время как гигант неумолимо надвигался на него.

Подбежавший ближе Рэндол набрал горсть грязи и швырнул ею в лицо преступника. Ослепленный Харви поднял руку к лицу, чтобы протереть глаза, и Рэндол использовал свой шанс. Он бросился на противника, с размаху ударив его по почкам. Оба шлепнулись в грязь, серп вылетел из рук Харви. Рэндол среагировал первым: с угрожающим рычанием он воткнул своему противнику два пальца в левый глаз. Харви завизжал от боли и ярости и, когда Рэндол отступил назад в поисках чего-нибудь потяжелее, быстро вскочил на ноги и с ревом набросился на инспектора, схватив того за плечи и прижав к земле. Рэндол задохнулся, ощутив у себя на горле железные пальцы, в глазах вспыхнули белые огни, лицо приобрело цвет черного винограда, и ему показалось, что его голова вот-вот лопнет. Сквозь пелену боли он увидел, как Рид схватил металлический наконечник вил.

Соединив в ударе невесть откуда взявшуюся сверхъестественную силу и ужасное отчаяние, молодой констебль обрушил ржавое железо на затылок Харви. Раздался глухой стук и одновременно резкий треск ломающейся кости. Рэндол откатился в сторону и с помощью констебля Хиггинса поднялся на ноги. Почти с благоговейным ужасом они наблюдали, как приподнявшийся на локте Харви пытается встать на ноги. Рэндол сделал шаг вперед и со всей силой, на какую был способен, ударил Харви ногой в лицо, из разбитого носа которого хлынула кровь.

— Сволочь, — прошипел Рэндол, растирая горло. Пнув ногой распростертое тело, он повернулся к Хиггинсу: — Вызовите «Скорую помощь», — приказал инспектор. — Но сперва наденьте на ублюдка наручники.

Хиггинс бросился вызывать машину «Скорой помощи». Фаулер стал застегивать наручники на руках потерявшего сознание преступника.

— Он убил констебля полиции Чарлтона, — сказал Рид, указывая на дом. Рэндол медленно пошел к заброшенному зданию. Там он нашел Чарлтона, и в его желудке все перевернулось, когда он увидел изувеченный труп. Не в силах задерживаться там дольше, Рэндол вышел на воздух и глубоко вздохнул.

«Скорая» уже приближалась к ферме. Ее синяя мигалка бешено вращалась. Рэндол увидел, как санитары в темных халатах грузят Харви в машину. Машина развернулась в обратную сторону и поехала в направлении Фэйрвейла. Звук сирены постепенно затих.

— Слава Иисусу Христу за то, что мы его нашли, шеф, — произнес Хиггинс.

Рэндол кивнул.

— Ага, — сказал он довольно ядовито. — Но мы опоздали на три месяца, не так ли?

Глава 40

Рэндол закурил очередную сигарету и выпустил перед собой струйку дыма, который лениво поплыл к потолку уютного бара «Егерь». В забегаловке было менее людно, чем обычно, однако хозяин заведения Ральф не скучал за стойкой, обслуживая клиентов и непрерывно болтая, в равных пропорциях распределяя напитки и сплетни. Это был крупный мужчина года на четыре старше Рэндола. Ральф сильно хромал (под брюками он носил шарнирное устройство для вытяжки конечностей). Вот уже восемь лет он владел заведением, а раньше служил в шотландской гвардии, в рядах которой в Северной Ирландии и заработал свою хромоту.

Он то и дело поглядывал на инспектора и доброжелательно кивал ему. Тот сидел в дальнем углу зала рядом с камином. В зале было тихо, поэтому, наверное, шипение огня и треск поленьев казались ненатуральными. Из соседней комнаты доносились едва слышные звуки музыкального автомата, время от времени прорывавшиеся сквозь размеренный приглушенный треп посетителей «Егеря». Там под звуки музыки веселилась молодежь, тут же в основном сидели завсегдатаи постарше, довольствуясь кружкой пива и партией в домино.

— Эй, где витают твои мысли? — спросила Мэгги, заглянув Рэндолу в лицо.

Он поднял на нее глаза и улыбнулся.

— Извини, Мэгги. Я был за тысячу миль отсюда.

— Я заметила. Что-то не так, Лу? Ты все время молчишь.

— Писание учит быть благодарными и за малые милости, — ухмыльнулся он.

— Что у тебя на уме? — настаивала она.

Он потянулся за своей кружкой и сделал большой глоток.

— Знаешь, думал о Харви, — признался Рэндол. — Я позвонил своему начальнику Фрэнку Аллену, чтобы сообщить ему о поимке. И он сказал: «Как раз вовремя». — Инспектор помедлил. — Ублюдок!

— И как теперь с ним поступят?

— Полагаю, его засунут в Рэмптон или Бродмур. А пока отправили назад, в Корнфорд. Хотя, если честно, меня совершенно не волнует, куда его запрут. Главное, что мы от него избавились. Единственное, чего не могу себе простить, — это то, что не смог поймать его раньше. Четыре человека погибли, а ведь этого могло и не случиться, будь я порасторопнее.

— Ну перестань, Лу, ты ведь не можешь нести ответственность за эти смерти. — В ее голосе зазвучала нотка раздражения. — Прекращай взваливать на себя вину за все на свете! Ты выполнил свою работу. Сделал все, что мог.

Рэндол отсалютовал ей кружкой и улыбнулся.

— Принято. — Он вытер пену с верхней губы. — А что за день был у тебя?

— Рутина, — солгала Мэгги. — Тебе это не интересно. — Она пригубила вино и быстро переменила тему: — Завтра у меня выходной. Ты сможешь пораньше освободиться?

Рэндол улыбнулся:

— Ну, после того как с Харви покончено, осталась только бумажная работа. — Он коснулся ее руки. — Думаю, мне удастся улизнуть около пяти.

Мэгги улыбнулась.

— Чем ты обычно занимаешься в выходные? — поинтересовался он.

— Валяюсь в постели... — начала она.

Он прервал ее:

— Мне это кажется теперь самым привлекательным способом времяпрепровождения.

Оба рассмеялись.

— А еще убираю квартиру, смотрю телевизор, читаю. Хожу по магазинам. — Она приподняла бровь. — В самом деле захватывающе, не так ли?

Он слегка улыбнулся и посмотрел в свою кружку.

— Мэгги, надеюсь, ты не обидишься, если я спрошу о тех, других мужчинах, с которыми у тебя были романы...

Теперь она прервала его:

— Вряд ли это можно назвать романами.

— Ладно, ты знаешь, что я имею в виду. Ты испытывала какие-нибудь чувства к кому-либо из них?

— Почему это тебя интересует, Лу?

Он пожал плечами.

— Я — коп, не забыла? Задавать вопросы — моя вторая натура. Мне любопытно, вот и все.

Она снова отпила из бокала.

— Нет, ничего серьезного прежде не случалось. Как я тебе уже говорила прошлой ночью, я завидую твоим воспоминаниям. Все, что было у меня, — это приключения на одну ночь. — Она горько улыбнулась. — И теперь я уверена, что для большинства мужчин, с которыми я спала, именно таким приключением я и являлась: еще одно имя в их списке. — Мэгги замолчала, потом продолжила: — Был один мужчина, который хотел на мне жениться.

— И что же случилось?

Она улыбнулась.

— Он работал в нефтяной компании. Фирма хотела, чтобы он на полгода отправился в Бахрейн, и он предложил мне поехать с ним. Я отказалась. Все просто. Я только получила работу в Фэйрвейле и не желала ее терять. Он сказал, что мне нет нужды работать, что у нас будет много денег, но он не понял главного. Так и не понял, как важно для меня чувствовать себя нужной. Мне нравятся обязанности, которые возложены на меня в больнице. Они дают мне возможность почувствовать себя... — Она попыталась подыскать слово: — Нашедшей признание у людей... — Мэгги взглянула на Рэндола. — Какая разница? В любом случае я его не любила. — Она допила остатки пива и отставила бокал.

Перед столиком тут же возник Ральф, чтобы убрать пустую посуду.

— Привет, Лу! Тебе бы не мешало удостовериться, что никто из твоих ребят не выследил тебя и не засек, как ты тут бьешь баклуши. Тебе следует затаиться. — Шотландец весело рассмеялся. Он с улыбкой взглянул на Мэгги: — Миссис Рэндол, как поживаете?

У Мэгги пересохло в горле, и, взглянув сначала на инспектора, а затем на хозяина бара, она слегка покраснела и выдавила из себя ответную улыбку, в то время как шотландец уже пробирался назад к стойке.

— Прошу прощения, Лу, — мягко промолвила она.

— За что? — весело спросил он.

— Бармен... Он принял меня за твою жену...

— Не о чем беспокоиться. Ты не виновата, и в любом случае Ральф не знал Фиону. — Он отпил из своего бокала. — Видимо, мы похожи на женатую пару.

— Кто тут знает о твоей жене? Знает обо всем случившемся?

— Думаю, большинство моих подчиненных знает, как все было. Слухи распространяются быстро. Тем более, что копы любят разнюхивать больше, чем простые смертные. Но, кроме них и тебя, — он бросил на нее быстрый взгляд, — здесь никто не знает, что я был женат и что у меня был ребенок. — Он зажег сигарету. — Это ведь одна из причин, из-за чего я приехал в Игзэм. После их гибели я подал прошение о переводе. Подумал, что если буду держаться подальше от Лондона и его окрестностей, напоминавших мне о несчастном случае, то скорее забуду о нем. Ну и они перебрасывали меня с места на место, пока я не очутился здесь.

Она коснулась его руки.

— Ты по-прежнему скучаешь по ним?

— Естественно. — Он ответил на ее рукопожатие. — Но уже не так, как раньше.

Он сжал ее ладонь, как бы опасаясь, что она собирается исчезнуть, и Мэгги ощутила, как нужна ему.

Глава 41

Сержант Норман Виллис убедился, что Пол Харви надежно связан ремнями в заднем отсеке машины «Скорой помощи», и возвратился к ожидавшей его «панде». Задние дверцы «скорой» были закрыты. Голубая мигалка вращалась, но сирена была выключена. Виллис взглянул на часы: десять ноль восемь. «Скорая помощь» двинулась вперед, за ней поехала полицейская машина с Фаулером за рулем.

Виллис и Фаулер получили от Рэндола приказ оставаться в Фэйрвейле до тех пор, пока Харви не окажут медицинскую помощь (по поводу трещины в черепе и сломанного носа) и они лично не убедятся, что преступник препровожден в корнфордскую тюрьму.

Виллис зевнул и потер глаза.

— Ну и жара, — сказал он, отдуваясь.

— Печка свихнулась, сержант, — сообщил Фаулер, не отрывая глаз от машины «Скорой помощи» и сохраняя дистанцию в тридцать — сорок ярдов.

— У меня хорошая идея: разбудишь меня, когда приедем в Корнфорд, — пошутил сержант.

Внутри «скорой» напротив носилок с Харви сидел санитар и читал «Ридерз дайджест», то и дело поглядывая на пациента. Тот беспокойно двигался и постанывал. Санитар встал со своего места и склонился над преступником. Голова того была туго забинтована; наложенная на нос шина закрывала и щеки. Из приоткрытого рта текла густая слюна. Санитар Питер Смарт (на груди у него поблескивал значок с именем) взглянул на стягивавшие пациента ремни и задумчиво поскреб подбородок. Громкие булькающие звуки, издаваемые Харви, почему-то встревожили Смарта. Он забеспокоился, что тот может захлебнуться собственной слюной. Санитар еще немного поколебался, затем принялся ослаблять первый ремень, чтобы повернуть Харви на бок.

Ослабив первую застежку, Смарт, повернувшись к Харви спиной, стал возиться с ремнями, стягивающими его ноги.

Смарт не видел, как Харви открыл глаза.

Довольно долго тот не мог сообразить, где находится и что с ним случилось.

Голову раздирала тупая боль, и было ощущение, что кто-то тяжелый стоит у него на лице. Вдруг он заметил санитара в форме, который склонился над ним и развязывал ремни на его ногах. Тут Харви все наконец вспомнил.

И как только ремни ослабли, он так внезапно лягнул ногой санитара, что несчастный отлетел к дальней стенке, сильно ударившись об нее головой.

Тем временем Харви развязывал уже последний, третий ремень.

Смарт потянулся к аптечке, пытаясь достать шприц и впрыснуть, пока еще не поздно, беглому заключенному двадцать пять миллиграммов промазина. Он подполз к Харви, которому уже удалось освободиться от ремней и который как раз в этот момент пытался подняться на ноги.

Смарт приготовился сделать укол в грудь здоровяка, но Харви опередил его, ухватив огромной ручищей запястье санитара и так сдавив его, что кисть побелела, словно зажатая в тиски. С отчаянным стоном Смарт выронил шприц, Харви двинул его кулаком в лицо, чувствуя, как трещат под ручкой кости. Еще немного подержав свою жертву за руку, он опять с силой швырнул Смарта о стенку.

Водитель услышал удар и тотчас замедлил ход машины.

Фаулер подъехал ближе, увидел, как зажглись тормозные огни «скорой», и толкнул Виллиса в бок.

— Сержант! — встревоженно проговорил он. — Посмотри-ка, они останавливаются.

— Наверное, кто-то из них захотел отлить.

В эту минуту машина «Скорой помощи» действительно остановилась. Фаулер притормозил «панду» в двадцати ярдах от нее, наблюдая за тем, как из «скорой» вышел водитель, двинулся к задним дверцам и повернул ручку.

Харви вырвался наружу, как танк, сметающий все на своем пути. Дверца ударила водителя, сбив его с ног, и, прежде чем кто-либо сумел опомниться, беглец бросился в сторону темневшего по левую сторону от дороги леса, мгновенно растворившись в зарослях, словно призрак в ночи.

Виллис с Фаулером выскочили из машины. Сержант ринулся следом за Харви, но все сразу поняли, что это бесполезно. Сержант видел, как великан ломился сквозь подлесок, словно совершал какой-то безумный полет, и понимал, что ему беглеца не догнать. Он припустился бегом назад, к раненым работникам «Скорой помощи». У водителя из разбитого лба текла кровь, санитар в машине лежал без сознания.

— Беги к рации! — крикнул Виллис Фаулеру. — Поднимай по тревоге все патрули и сообщи им о происшедшем.

Фаулер вернулся к машине и включил рацию.

Через несколько минут вся полиция Игзэма уже знала о случившемся.

* * *

Выйдя из бара, Мэгги подняла воротник пальто и ждала, пока Рэндол откроет машину. К вечеру опустился туман, и Мэгги любовалась светлыми нимбами вокруг уличных фонарей. Предметы приобрели неясные очертания и выглядели загадочными.

Рэндол достал ключи, открыл дверцу. Они сели, и он стал заводить мотор, как вдруг заработала рация. Инспектор вынул из зажима микрофон.

— Рэндол слушает. В чем дело?

— Харви... — отозвался голос.

Мэгги увидела, как Рэндол мгновенно помрачнел.

— Харви удрал! — сообщил голос по рации.

Глава 42

Гарольд возбужденно шагал по коридорам заброшенной психушки. Врывавшийся в разбитые окна ветер посвистывал в пустых помещениях, словно аккомпанируя бесцельным шатаниям Гарольда. А тот уверенно передвигался по темным проходам и комнатам, которые так хорошо изучил когда-то, но теперь будто знакомился с ними заново. Пирс не мог спать и не то чтобы боялся: просто впервые за много лет долгожданное забытье не приходило.

Он толкнул дверь и вошел туда, где когда-то находилась его спальня. Пара кроватей, слишком старых, чтобы перевозить эту рухлядь в новую больницу, стояла на прежних местах. Их металлические сетки проржавели, матрацы разорвались и отсырели. Гарольд подошел к одной из них, присмотрелся, и перед ним предстало видение, казалось, не из такого уж далекого прошлого, когда он мирно спал на этом самом месте.

Приблизившись к окну, Гарольд выглянул в ночь. Будто миллионы лет прошли с тех пор, как он жил здесь. Воспоминания мелькали перед ним, как поблекшие фотографии с нечеткими лицами и пейзажами.

Довольно долго простояв у окна, Пирс наконец развернулся и пошел прочь из бывшей спальни, захлопнув за собой дверь. Он медленно пробирался по темному коридору, рассеянно прикасаясь рукой к изувеченной части лица, пока не добрался до лестницы, ведущей наверх, в комнату на втором этаже, где остались зародыши. Какое-то время он постоял, бездумно уставившись в темноту, словно ожидая кого-то увидеть, а потом начал устало подниматься наверх. Ноги и голова-гуд ели, и по мере приближения к комнате усиливался ужасный смрад, опутывавший его невидимыми щупальцами.

Кое-как доковыляв до двери, он распахнул ее, вцепившись обеими руками в дверной косяк с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

Самый крупный из трех монстров встал на ноги.

Слегка покачиваясь, не отрывая гипнотического взгляда черных глаз от Гарольда, он медленно двинулся ему навстречу.

Глава 43

Пол Харви сорвал с лица последнюю повязку и отшвырнул ее в сторону. От бинтов на голове он тоже уже успел освободиться. Медленно продвигаясь по тропинке, жадно впитывал в себя утренний воздух, но ему трудно было дышать носом, и дыхание стало хриплым. Непрестанная боль вгрызалась в его череп сзади, и время от времени он осторожно касался трещины рукой.

Игзэм еще только пробуждался к жизни. На рассвете город спал, но Харви знал, что скоро на улицах и в своих садах начнут появляться люди, станут выгуливать собак. Ему необходимо найти укрытие. Он провел ночь в сарайчике на задворках огромного сада. Именно там он подобрал садовые ножницы, которые теперь сжимал своей огромной ручищей. Но по мере того, как дневной свет неумолимо вступал в свои права, Харви все сильнее понимал, что ему необходимо побыстрее найти надежное убежище.

Церковь стояла на холме, на границе одного из жилых массивов Игзэма. Старое, повидавшее виды каменное здание со щербатыми стенами и поблекшими витражами выглядело заброшенным. На ветру уныло поскрипывал флюгер, и Харви решил, что здесь он, возможно, найдет то, что ему нужно. Могильные плиты церковного кладбища поросли мхом, на запущенных участках буйно разросся бурьян. Повсюду валялись пожухлые сморщенные головки засохших цветов, напоминавшие разбросанное конфетти.

Добравшись до главного входа церкви, Харви обнаружил, что дверь заперта. Разозлившись оттого, что она не поддавалась его мощным ударам, он, что-то бормоча себе под нос, двинулся в обход. Попалась еще одна дверь, деревянная и очень старая, вся в трещинах, цвета засохшей крови. Ее удерживала закрытой довольно хрупкая на вид цепочка. Харви потянул за нее и заскрежетал зубами, ощутив, как поддаются его усилиям ржавые звенья. Цепь разорвалась, и ее концы глухо лязгнули по дереву. Харви просунул пальцы в проем между косяком и дверью, пытаясь открыть ее.

Петли протестующе заскрипели, но Харви не ослаблял напора. В конце концов дверь слегка поддалась, и он протиснулся внутрь. Спертый воздух и непроницаемый мрак чуть было не вынудили его изменить решение, но из-за сломанного носа запахи не очень беспокоили его, а вскоре он обнаружил, что в подземелье даже проникает какой-то свет. Харви осторожно спустился по каменным ступенькам и, только достигнув дна подвала, понял, что очутился в склепе.

Как бы там ни было, но и склеп мог послужить ему укрытием. Харви сел и положил ножницы на колени.

Он дожидался темноты.

Глава 44

Поднявшись по ступенькам, Мэгги остановилась, чтобы перевести дыхание. Она считала, что находится в неплохой форме, но, карабкаясь вверх по ступенькам, совершенно выбилась из сил. Подходя к двери своей квартиры, она подумала о том, что напрасно не надела туфли на низком каблуке. Ноги гудели, и единственным ее желанием было поскорее погрузиться в ванну. Опустив сумки на пол, Мэгги полезла в карман джинсов за ключами.

Было слышно, как в квартире зазвонил телефон, и Мэгги, раздраженно чертыхаясь, никак не могла попасть ключом в замочную скважину. Открыв наконец дверь, она схватила сумку и поспешила к телефону, уверенная, что он перестанет звонить за долю секунды до того, как она возьмет трубку. Метнувшись к аппарату, Мэгги схватила трубку:

— Алло?

— Доктор Форд?

Голос показался знакомым, но Мэгги не сразу поняла, кому он принадлежит.

— Это Рональд Поттер.

Мэгги недоуменно подняла бровь.

— Чем могу быть полезна?

Голос Поттера звучал озабоченно, даже как-то потерянно:

— Я уже три часа пытаюсь с вами связаться, — быстро заговорил он, не давая ей вставить и слова. Она взглянула на часы — тридцать пять минут пятого. — У нас еще одна смерть. Симптомы идентичны той, что и вчера. — Мэгги услышала на другом конце провода шелест переворачиваемых страниц. — Эктопическая беременность. Джудит Майерс.

— Я помню, — сказала Мэгги.

— Сегодня днем произошел второй такой же случай. Результаты вскрытия аналогичны. Ни зародыша, ни яйца. Пациентка так же умерла от разрыва фаллопиевой трубы.

Мэгги перевела дыхание и до боли сжала трубку телефонного аппарата.

— Доктор форд?

Голос Поттера вывел ее из столбняка.

— Да, слушаю вас... Я сейчас подъеду в больницу. Буквально через десять минут.

Положив трубку на рычаг, не переодеваясь, она выбежала из квартиры. Сумка с покупками так и осталась стоять неразобранной на полу в гостиной.

...Мэгги отхлебнула едва теплый кофе и поморщилась. На столе перед ней лежало несколько папок, включая и ту, на которой стояло имя Джудит Майерс. Но ее внимание сейчас привлекал аккуратно отпечатанный листок под рубрикой:

ФЭЙРВЕЙЛСКАЯ БОЛЬНИЦА: ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Было ей известно и имя, занесенное в соответствующую графу: Линн Тайлер.

Мэгги глубоко вздохнула и в четвертый раз пробежала глазами записи. Результаты вскрытия она также прочитала несколько раз, то и дело сравнивая с историей болезни Джудит Майерс. Возникало впечатление, что описания обеих аутопсий буквально повторяли друг друга. Все до мелочей совпадало в этих двух случаях. Обе молодые, явно здоровые женщины умерли от внутреннего кровотечения в результате разрыва фаллопиевой трубы, и не просто разрыва, а полного разрушения этого жизненно важного внутреннего органа. Никаких предварительных признаков, сразу стремительное развитие смертельных симптомов, приведших к гибели в считанные часы.

— "Свидетельств развития зародыша или плода не обнаружено", — вслух читала Мэгги.

То же заключение в обоих случаях. В чем она была уверена, так только в том, что это не вирус. Возможно ли здесь совпадение? Шансы в пользу такого предположения бесконечно малы. Линн Тайлер умерла от разрыва фаллопиевой трубы, размеры которой соответствовали развитию в ней шестимесячного зародыша. Даже размеры перфораций совпадали, думала Мэгги. И еще одно обстоятельство приводило ее в замешательство.

Линн Тайлер, как и Джудит Майерс, был сделан клинический аборт семь недель назад.

Мэгги провела рукой по волосам и попыталась найти какое-то объяснение двум летальным исходам, описание которых лежало перед ней в цифрах и выкладках. Похоже, ответа не находилось, а лишающая покоя идентичность двух смертей приводила в еще большее замешательство.

И еще одна папка лежала на столе. Теперь Мэгги взяла ее в руки и открыла. В ней лежала докладная записка старшего санитара о том, что обнаружены зародыши, захороненные Гарольдом Пирсом на территории больницы. Мэгги прочла это один раз, потом, более внимательно, второй. В докладной сообщалось также, как обнаружили могилу, как откопали останки, а потом уничтожили их обычным способом. В конце стояла отметка о том, что Гарольд Пирс уволен за нарушение правил больницы.

Итак, выкопали и сожгли пять зародышей... Мэгги нахмурилась и взглянула еще на один листок бумаги, лежавший слева от нее: список всех клинических абортов, произведенных с начала августа до конца сентября. Их было восемь. И в каждом случае ответственным за уничтожение зародышей назначался Гарольд Пирс.

Восемь абортов... Но в могиле найдено всего пять эмбрионов.

Возможно, этих троих он просто пропустил, предположила Мэгги. Она в задумчивости прикусила нижнюю губу. Навязчивая идея Гарольда насчет «сжигания детей», как он это называл, еще тогда удивила ее; но сейчас, сидя в своем кабинете, Мэгги вдруг задумалась над тем, насколько далеко мог зайти Гарольд в осуществлении этой идеи.

— Сделано восемь абортов, — проговорила Мэгги вслух. — Пять тел эксгумировано. — Она забарабанила пальцами по столу.

В дверь постучали.

— Войдите, — пригласила Мэгги и удивилась, увидев Рэндола.

— Я зашел к тебе домой, там — никого. И я решил попытать счастья здесь.

— Извини, но кое-что произошло. — Потом, с трудом отрешившись от своих дум, она вспомнила, что и у него есть свои проблемы, и уже более мягко спросила: — Есть что-нибудь новое о Харви?

Он покачал головой и извлек из-за спины газету.

— И так тошно, а тут еще вот это, — пробормотал он и протянул ей газету.

Она развернула ее и прочла броский заголовок:

МАНЬЯК ХАРВИ СНОВА УБЕГАЕТ ОТ ПОЛИЦИИ

— О Боже! — воскликнула Мэгги, быстро пробежав статью. — «Убийца Пол Харви, предположительно ответственный за четыре недавних смерти в Игзэме, вторично сбежал от полиции, в то время как много дней...» — Она решила не читать до конца. — И что ты собираешься делать?

Рэндол смотрел в окно на темнеющее небо. Первые капли дождя уже ползли по оконному стеклу, как безмолвные слезы.

— По поводу чего? — резко спросил он. — Харви или этой вонючей статейки?

— Того и другого.

— Гнусные местные газетчики! Впрочем, они везде одинаковы, — рявкнул Рэндол. — Горстка грошовых писак. С таким же успехом они могут создавать свои шедевры на туалетной бумаге — пригодится для подтирки зада. — Он зло стукнул кулаком по оконной раме.

— Так как же с Харви?

Рэндол тяжело вздохнул.

— Мои ребята ищут его. Я приказал связаться со мной, как только нападут на след. — Он повернулся к ее столу и окинул взглядом разложенные на нем бумаги. — А у тебя какие проблемы? — Инспектор уселся напротив Мэгги. И она заговорила. Рассказала ему все. О двух смертях, о результатах вскрытия, об абортах, о могиле зародышей.

— Господи! — поразился Рэндол. — Как же ты все это можешь объяснить?

— Никак.

— И у патологоанатома тоже нет ответа?

Она покачала головой.

Рэндол поинтересовался, не мог ли вирус стать причиной обеих смертей.

— Любая инфекция была бы обнаружена при вскрытии, — пояснила Мэгги.

Он нагнулся и взял со стола одну из папок.

— В обоих случаях, — начала Мэгги, — нет физической причины для разрыва фаллопиевой трубы, что и является самым обескураживающим. Все выглядит так, будто обе смерти были... — Она подбирала наиболее подходящее слово. — Ну, внушены, что ли.

Рэндол поднял на нее глаза.

— Я не совсем уловил твою мысль.

— Каждая женщина по-разному реагирует на аборт, — объяснила Мэгги. — Для некоторых это огромное облегчение, но даже те, кто хочет этой операции, кто понимает, что она неизбежна, все же чувствуют вину. Чувство вины может прятаться глубоко в подсознании, но оно непременно существует.

— Ты хочешь сказать, что обе эти женщины сами себе внушили симптомы эктопической беременности в наказание за то, что избавились от детей?

Мэгги приподняла бровь.

— Звучит безумно, верно?

Рэндол опустил папку на стол.

— Звучит чертовски странно, Мэгги.

— Ладно, тогда скажи мне, как ты можешь объяснить то, что произошло?

— Послушай, врач — ты, а не я, но ты должна признать, что твоя версия выглядит... несколько высосанной из пальца.

— Лу, скажи, что тебе известно о способностях человеческого мозга?

— Ну, примерно то же, что и любому другому рядовому человеку. О каких именно способностях ты говоришь?

— О навязчивых идеях, самовнушении, самогипнозе... О вещах подобного рода.

Он вздохнул.

— Послушай, Лу, — тихо проговорила Мэгги. — Я знаю, что хватаюсь за соломинку, но это все, что у меня есть. Обе женщины подверглись аборту без медицинских показаний.

— Что это значит?

— В медицинской практике необходимы аборты, когда плод недоразвит, ущербен или нежизнеспособен. Как Джудит Майерс, так и Линн Тайлер должны были произвести на свет прекрасных здоровых младенцев. Дети нормально развивались в утробах матерей. Аборты они сделали из соображений удобств, а не по необходимости.

— Ты сказала, что в могиле не хватало трех зародышей? А что с матерью третьего абортированного ребенка?

— Этот аборт был необходим. Сканирование показало ненормальное развитие плода.

Рэндол кивнул.

— Если твоя теория эктопической беременности верна, тогда, как понимаешь, ты пытаешься внушить мне, будто обе женщины покончили жизнь самоубийством.

Мэгги вздохнула.

— Да, звучит дико, но ты прав. — Наступила долгая пауза. — Лу, выглядит все так, будто, несмотря на произведенные недели назад аборты, зародыши, как ни в чем не бывало, продолжали развиваться в их фаллопиевых трубах. Не знаю, что и думать...

— А это дело с захоронением? Найдены ли три пропавших зародыша?

— Мне об этом ничего не известно, — сказала Мэгги.

Рэндол нахмурился, понимая, что собирается сказать нечто совершенно идиотское. Он прокашлялся.

— Скажи, Мэгги, а существует ли вероятность развития зародыша после его удаления из матки? — выпалил он.

— Нет. Даже в лабораторных условиях поддержать такую жизнь очень сложно. Не невозможно, но чрезвычайно маловероятно.

Он глубоко вздохнул.

— Вот что. Я сам точно не знаю, что пытаюсь тебе сказать, — признался он, — но уверен в одном: я хочу побеседовать с Гарольдом Пирсом.

— Он-то как может быть связан со всем этим?

— Возможно, он знает, что случилось с остальными тремя зародышами.

Мэгги закрыла папки и сложила их в стопку на углу стола. Встала и выключила свет. Комната погрузилась во мрак.

— Возможно, полный желудок поможет стимулировать мыслительные процессы, — подытожил Рэндол, открывая перед ней дверь.

Они вышли в коридор и направились к лифту. Мэгги выглядела расстроенной и, когда они спустились вниз, крепко взяла своего спутника под руку. Они пошли к стоянке, где Рэндол припарковал свою машину. Он открыл дверцу и пропустил Мэгги вперед. С явной неохотой она отпустила его руку. Рэндол мягко коснулся ее щеки и нежно поцеловал в губы.

Внутри машины было тепло, но оба слегка дрожали.

Через двадцать минут они добрались до дома Рэндола.

Поели без особого аппетита. А потом тихо разговаривали, словно опасаясь, что кто-то может их подслушать. Снова и снова возвращались к тому, что произошло в больнице, будто повторное обсуждение странных событий могло навести на какое-нибудь решение. Не было оснований во всем подозревать вмешательство сверхъестественных сил, однако в атмосфере ощущалась какая-то напряженность и непонятная тревога. Они сидели в гостиной, Рэндол обнимал Мэгги за плечи, и она чувствовала приятное умиротворение. Но задаваясь вопросами, они не находили на них ответов.

— Мы можем так просидеть всю ночь, а ведь это ни к чему не приведет, — говорила Мэгги с грустной улыбкой. — Теперь я понимаю, что ты чувствуешь, когда пытаешься вычислить Харви.

— Похоже, в нашем стогу спрятана не одна иголка, — отозвался Рэндол и затянулся только что зажженной сигаретой. Он поднялся и пошел к бару, чтобы налить им обоим по солидной порции бренди.

Мэгги обвела взглядом комнату. Она была небольшой и опрятной. Сразу видно, что хозяин заботится о своем жилище. В комнате стоял приятный запах лимона (средство для чистки ковров, подумала Мэгги), который только добавлял штришок к общей картине чистоты и порядка. На полочке над газовым камином стояли три фотографии: Рэндола с женой и дочкой и отдельно Фионы и Лизы. Мэгги потрясла красота женщины. Ребенок тоже выглядел очаровательным, улыбка демонстрировала милые ямочки на щеках, в искрящихся глазах светилась задорная игривость.

— Твоя жена была настоящей красавицей, — заметила Мэгги.

Рэндол улыбнулся.

— Знаю, — сказал он и протянул ей бренди. — И Лиза была очень похожа на нее. — Он подошел к каминной полке и взял в руки фотографию дочери. — Моя маленькая принцесса, — произнес он с мечтательной улыбкой. Неохотно поставив фотографию на место, повернулся к Мэгги:

— Точно так же Фиона, уверен, отозвалась бы и о тебе, — он улыбнулся и поднял свой бокал.

Рэндол сделал большой глоток и ощутил, как янтарная жидкость теплом разливается по телу. Мэгги тоже отпила немного.

— Итак, что еще мы можем сказать об этих смертях? Патологоанатом высказал свое мнение? — спросил Рэндол.

Мэгги покачала головой.

— Не знаю, Лу, — призналась она, посмотрев на свой бокал, а затем на Рэндола. — Единственное, что меня сейчас тревожит, это вот что: если мы не найдем объяснения этим двум смертям, то как предотвратить подобные случаи в дальнейшем? А вдруг такое произойдет и с теми, кто не избавлялся от беременности?

— Почему это должно распространяться и на них?

— Раз вскрытие показало, что фаллопиева труба не содержала ни эмбриона, ни яйца, тогда теоретически подобное может произойти с любой женщиной детородного возраста.

— Ты не можешь этого утверждать, пока не обнаружена причина, — запротестовал Рэндол.

— В этом-то вся проблема, не так ли? Мы не знаем причины.

Оба долго молчали. Тишину нарушил только резкий телефонный звонок. Рэндол подошел к аппарату, снял трубку.

— Слушаю вас.

Мэгги посмотрела на него и по выражению его лица догадалась, что новости явно неважные. Она встала со своего места и подошла к нему.

— Да. Когда? Где? — Он открыл лежавший перед ним блокнот и сделал какую-то запись. Слушая, он чертил в блокноте карандашом маленькие кружочки.

— Что случилось? — прошептала Мэгги.

— Убийство, — сказал он, протягивая ей блокнот, где было записано место происшествия, — но на этот раз у нас есть свидетель.

У Мэгги пересохло в горле, и она наблюдала за тем, как Рэндол, не отрывая трубки от уха, чертит в блокноте спиральные узоры.

— Виллис, у жертвы было при себе удостоверение личности?

— Нет, шеф. — Голос сержанта звучал напряженно. — Мы сняли отпечатки пальцев и трижды их перепроверили.

— Перепроверили?! Что, ради Бога?! — повысил голос Рэндол.

Виллис вздохнул.

— Жертву нашли обезглавленной. Рэндол с хрустом сломал карандаш.

— Ну и как это связано с проклятыми отпечатками пальцев?

— Жертва — Пол Харви.

Глава 45

Машина Рэндола с визгом затормозила, колеса еще несколько секунд вращались на мокром асфальте. На дороге стояла «скорая помощь», бесшумно поблескивая голубой мигалкой, а рядом — две «панды». В темноте сновали люди в униформах, и, выйдя из машины, инспектор увидел, что у дальней стороны дороги растут деревья, за ними проходит узкая дорожка, ведущая к двум домам. Дорожку с обеих сторон обрамляли высокие заросли кустарника. В обоих домах горел свет, горел он и в тех домах, что стояли дальше по улице. Несмотря на дождь, у ворот торчало несколько человек, пытаясь разглядеть, что же произошло. Мэгги тоже вышла из машины, захлопнув за собой дверцу. Вместе они поспешили к месту, где кипела лихорадочная деятельность. Рэндол увидел констебля полиции Хиггинса и подозвал его.

— Где тело? — поинтересовался инспектор.

— Сюда, шеф. Мы все оставили, как есть, до вашего приезда. — Он подвел их к окруженной живой изгородью дорожке, на которой лежал накрытый простыней труп. Рэндол присел и отвернул край простыни, почувствовав, как по спине пробежала дрожь.

— Черт, — пробормотал он.

Мэгги тоже взглянула на обезглавленное тело и едва перевела дух.

— Где свидетель? — требовательно спросил Рэндол.

— В «скорой». Пожилая дама из соседнего дома принесла ему кружку чая, а бедный парень в шоке. По существу, он еще ребенок.

Рэндол и Мэгги последовали за Хиггинсом к машине «скорой помощи». Инспектор забрался в салон. Там сидел подросток лет пятнадцати с мертвенно-бледным лицом и трясся, как осиновый лист. Обеими руками он держал кружку с чаем и словно не знал, что с ней делать.

Он ошарашенно поглядел на Рэндола и на появившуюся следом за ним Мэгги.

— Как тебя зовут, сынок? — спросил Рэндол.

Парень принялся нервно ковырять прыщ на подбородке. Судорожно сглотнув, запинаясь, промямлил:

— М... Марк Роллингз.

— Я хочу всего лишь узнать, что ты видел, — мягко произнес Рэндол.

Юноша изо всех сил пытался унять дрожь, но эта задача оказалась невыполнимой. Он расплескал чай и обжег себе руку. Мэгги взяла у него кружку.

— Ну... — начал он. — Я возвращался домой из кино после того, как проводил свою подружку. Она тут за углом живет. В общем, я решил сократить путь и пошел по этой дорожке. И увидел этого типа с ножом.

— На дорожке? — спросил Рэндол.

— Ага. Он как раз склонился над чем-то. Я видел, как он поднял нож... там лежало тело. Он взял и к чертовой матери отрезал голову. — Юноша побледнел еще сильней и стиснул зубы. — Я видел, как он поднял ее и положил в мешок или во что-то еще. Меня он не заметил.

— Ты рассмотрел его лицо? Этого мужчины с ножом? — спросил Рэндол.

— Ага. Было, конечно, темно, но... в общем, у него на лице такой большой шрам или что-то в этом роде на целых поллица.

Рэндол и Мэгги обменялись тревожными взглядами. Их посетила одна и та же догадка.

— Он выглядел точно как из фильма ужасов, — продолжал Роллингз, — будто обгорел или его пытали.

Рэндол встал, ободряюще потрепал парня по плечу и спрыгнул на землю, подав руку Мэгги. Никто из них не произнес ни слова — не было необходимости. Рэндол только перекинулся парой слов с сержантом Виллисом и повел Мэгги к своей машине. Забравшись внутрь, они с минуту сидели молча. Инспектор тяжело вздохнул и спросил:

— Когда Пирс покинул больницу, куда он пошел?

— Лу, я тебе уже говорила, никто не знает.

Рэндол с досадой ударил по рулю. Гнев его постепенно шел на убыль, особенно когда он встретился взглядом с Мэгги.

— Он проторчал в этой психушке более тридцати лет, не так ли?

Она кивнула, недоумевая:

— Я пока не улавливаю...

— Это единственный дом, какой он когда-либо знал. — Рэндол завел мотор.

Теперь до нее дошло.

Включив передачу, Рэндол развернул машину и выехал на трассу.

Они мчались по дороге к заброшенной психиатрической больнице.

Глава 46

— Почему ты так уверен, что он здесь? — спросила Мэгги, когда Рэндол остановил машину.

— Сам не знаю, — сказал он, открывая дверцу. — Давай просто надеяться, что эта догадка оправдается.

Он вышел из машины и направился к воротам, преграждавшим подъезд к зданию. На каменной арке выше ворот он разобрал три слова:

ИГЗЭМСКАЯ ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА

Ворота были на замке. Рэндол подергал его. Ржавые петли недовольно заскрипели, но не поддались. Инспектор посмотрел по сторонам. На машине можно было проехать только через ворота, но было множество лазеек, куда спокойно проходил человек. Рэндол внимательно посмотрел под ноги. Нашел камень. Подошел к воротам и, что было сил, ударил по замку, который с глухим стуком упал к его ногам. Инспектор уперся плечом в одну половину ворот и приналег на нее всем телом. На поверку ворота оказались тяжелее, чем на вид. От напряжения Рэндол вспотел, но не сдавался. Наконец ему удалось сдвинуть одну из створок с места. То же он проделал со второй и поспешил к машине. Включив двигатель, провел машину под аркой и двинулся к зданию лечебницы.

Подъездную дорогу обрамляли деревья, листья с которых уже опали. Рэндол прикинул, что до здания будет добрых полмили. Машину он вел медленно, внимательно вглядываясь в темноту, готовый реагировать на малейшую неожиданность.

— Что ты будешь делать, если найдешь там Гарольда? — спросила Мэгги.

— Когда найду — сообщу, — загадочно ответил Рэндол.

Очутившись перед главным входом, они остановились, разглядывая здание. Представший перед ними памятник викторианской эпохи уже одним своим видом вызывал легкую дрожь. В темноте лечебница казалась вытесанной из единой гигантской гранитной глыбы. Пятиэтажное здание было построено в форме буквы "Е", на крыше возвышалось непонятное сооружение, напоминавшее церковный шпиль, увенчанный флюгером, который бесстрастно взирал на окружавшие его запустение и мрак.

Инспектор выбрался из машины, Мэгги последовала было его примеру, но Рэндол предупредительно поднял руку:

— Ты останешься в машине, — сказал он.

— Но, Лу, ты ведь не знаешь наверняка, здесь ли он? И даже если это так, я с ним, по крайней мере, знакома. Я смогу поговорить...

— Этот человек — чертов маньяк, — резко бросил он. — Оставайся в машине, запри все дверцы и ничем не выдавай своего присутствия, пока я не вернусь. Если через час меня не будет, используй это. — Он схватил рацию и потряс ею перед лицом Мэгги. — Свяжись со станцией и сообщи, где мы находимся. Поняла?

Она ничего не ответила.

— Ты поняла меня? — повторил Рэндол с нажимом.

— Хорошо, Лу. Будь осторожен.

Он кивнул, хлопнул дверцей и подождал, пока Мэгги запрется изнутри. Потом двинулся по направлению к главному входу. Как он и ожидал, двери были заперты, и он пошел вдоль фасада здания, заглядывая по очереди во все окна и подмечая все, что могло бы ему подсказать, где прячется Пирс. Завернув за угол, Рэндол исчез из поля зрения Мэгги. Она застыла в ожидании, нервно прижав локти к бедрам.

Рэндол осторожно продвигался вперед, отмечая по пути, как много здесь разбитых окон, теперь он мог с уверенностью сказать, что все они, пожалуй, стали жертвой детских забав.

Круглые дыры в стеклах явно свидетельствовали о том, куда попадали камни. Пока еще ничто не говорило о насильственном проникновении в здание. Нетерпеливо переведя дыхание, инспектор стал гадать, не подвело ли его предчувствие. Положив руку на подоконник, он ощутил, что пальцы прикоснулись к чему-то влажному. Инспектор обернулся, присмотревшись, — на облупившейся краске темнело пятно. Он поднес пальцы к носу и понюхал. Ошибки быть не могло — четко различимый, с медным оттенком запах крови.

Взглянув вверх, он увидел, что темная жидкость скопилась между двойными рамами окна, которое было наполовину выбито — как раз около ручки. Полицейский ухватился за оконную раму, подтянулся и забрался на подоконник. Побалансировав на нем пару секунд, он толкнул раму, и окно охотно распахнулось, словно приглашая в здание. Рэндол спрыгнул внутрь.

В нос ударил запах сырости. Инспектор энергично замигал и прищурился, чтобы дать глазам возможность привыкнуть к темноте. Естественного света, проникавшего через окна, было еще достаточно, чтобы понять, что он попал во врачебный кабинет. Под порывом ветра поднялась и закружилась пыль, проникая в нос и горло, но он справился с желанием чихнуть, боясь спугнуть того, кто, возможно, прятался в этих стенах где-то рядом. И вдруг прямо перед собой на полу инспектор обнаружил большое кровавое пятно, а рядом с ним уже подсыхающие ярко-красные капли. След вел к двери, и Рэндол замер, прислушиваясь. Бывший сумасшедший дом встречал его тишиной и какой-то заговорщической атмосферой, от которой инспектору вдруг стало как-то не по себе.

Он медленно открыл дверь.

За ней увидел коридоры — прямо, вправо, влево — и после минутного раздумья выбрал тот, который вел прямо.

* * *

Гарольд услышал доносившийся снизу шум.

Он схватил длинный разделочный нож с еще влажным от крови лезвием и, чутко прислушиваясь к каждому звуку в здании, поспешил в коридор. Его губы кривились в зловещей ухмылке. Кто-то залез в его обитель. Но ему не уйти.

Ум Пирса, казалось, внезапно прояснился, чего не случалось уже несколько месяцев, и он бросился во мрак коридоров, готовый сразиться с неизвестным противником.

Найти незваного гостя — это всего лишь дело времени.

* * *

Мэгги взглянула на часы. Через десять минут настанет полночь. Рэндол ушел почти пятнадцать минут назад. Она вздохнула и нервно заерзала на сиденье. Прямо перед ней, у ветрового стекла, лежал фонарик, и она поглядывала на него чуть ли не с вожделением. На секунду закрыла глаза, пытаясь еще раз обдумать все, что произошло. Ей было трудно смириться с мыслью, что Гарольд Пирс — убийца, но это стало очевидным фактом. И все же, если бы только ей удалось поговорить с ним, убедить его...

Со своего места она хорошо видела, что многие окна здания разбиты. Представлялось относительно легким делом проникнуть туда через окно. Она еще раз поглядела на фонарик и на сей раз решилась его взять. Потом вышла из машины и захлопнула за собой дверцу. Поспешив к ближайшему разбитому окну, засунула руку в брешь и открыла шпингалет. Распахнув окно, она подтянулась на руках, взобралась на подоконник и, преодолев его, спрыгнула на пол. Тут Мэгги включила фонарик и увидела, что дверь перед ней открыта. Мощный луч света хорошо освещал путь.

Затаив дыхание, она тихо вышла в коридор.

* * *

Рэндол толкнул очередную дверь, не переставая удивляться тому, что так много помещений в здании оставлены незапертыми. Впрочем, рассудил он, никто и не предполагал, что кому-нибудь приспичит вернуться сюда снова. К чему лишние хлопоты? Он осторожно вошел в большой зал, видимо, бывшую столовую. В одном углу сгрудились длинные столы, другой занимала большая стойка, закрытая спереди листом рифленого железа с навешенным на нем замком. Инспектор подошел ближе, стуча ботинками по каменному полу. Большие окна, затянутые сеткой, пропускали с улицы чуть больше света, но Рэндол уже устал от постоянной необходимости напрягать зрение. Он замер и долго стоял, прислушиваясь, пытаясь уловить хоть малейший намек на какое-то движение.

Тишина.

Инспектор глубоко вздохнул и вернулся в коридор, потом зашел в соседнюю комнату, тоже незапертую. И только осмотрев ее, вдруг осознал, что, если натолкнется на Пирса, ему нечем будет себя защитить. Судорожно сглотнув, полицейский двинулся в следующий коридор, в котором комнаты шли через каждые пятнадцать ярдов. И все их следовало проверить.

Он распахнул первую дверь.

* * *

Гарольд постоял у подножия лестницы, оглядываясь по сторонам. Незваного гостя нигде не было видно, но он знал — его добыча бродит где-то здесь. Волна адреналина хлынула в кровь, и он еще крепче сжал нож, дыхание стало частым и возбужденным. Гарольд дотронулся до изувеченного лица, ощущая под пальцами омертвевшую корку кожи. Повернув налево, он медленно двинулся по коридору и замер, услышав впереди себя какое-то движение. С зажатым в руке ножом он юркнул в ближайшую комнату.

* * *

Мэгги положила руку на перила и тут же отдернула ее, коснувшись чего-то липкого.

Кровь.

Кровь была на перилах и на ступеньках. Посветив перед собой фонариком, Мэгги начала подниматься по лестнице. Вытерла руку о джинсы и почувствовала, что сердце забилось быстрее. Ступеньки круто поднимались вверх и заканчивались лестничной площадкой, на которую выходило два коридора. Мэгги выбрала левый и двинулась на цыпочках по каменному полу, стараясь не стучать своими высокими каблуками.

И тут она вся сжалась от внезапной тошнотворной вони, которая словно окутала ее невидимым облаком. Она прикрыла рот рукой, подавляя приступы кашля. Чем дальше она продвигалась по коридору, тем невыносимее становился запах, в голове ее все поплыло, и она была вынуждена прислониться к стене, чтобы прийти в себя. Направив перед собой луч света, Мэгги попыталась выяснить источник одуряющего смрада и, увидев в конце коридора открытую дверь, направилась к ней. Она прижалась к стене и прислушалась. Из комнаты доносились мягкие булькающие звуки, напоминающие хриплое гуканье. На секунду Мэгги прикрыла глаза от ужаса и отвращения, вызванных мелькнувшей в голове догадкой. Она уже пожалела, что не осталась в машине.

Направив луч света в комнату, Мэгги заглянула внутрь.

Ей стоило неимоверных усилий подавить внезапно подступившие позывы к рвоте. Покачнувшись, она прислонилась к дверному косяку и, помимо воли, притягиваемая зрелищем, которое открылось ей, медленно вошла в комнату.

Мэгги затрясла головой, будучи не в состоянии поверить в то, что увидела. Ей казалось, что она вот-вот очнется от дурного сна, и выяснится, что все это просто ночной кошмар. Но никакой кошмар не мог бы сравниться по своей ужасающей омерзительности с представшей перед ней реальностью.

Она направила фонарик на первого зародыша, и существо слегка сжалось в луче яркого света, злобно сверкнув на нее темными глазами. Оно стояло, зажав в своих пальцах что-то густое и липкое. Еще один эмбрион лежал на полу, третий ползал вокруг какого-то круглого предмета.

Прошло несколько секунд, прежде чем Мэгги осознала, что этим предметом была человеческая голова.

Она невольно отступила на шаг, и нога ее наткнулась на что-то, тут же откатившееся в сторону. Посветив фонариком, она обнаружила нечто, от чего по коже пошел мороз.

Вторая голова частично уже разложилась, кожа вокруг шеи и глаз позеленела. Череп оказался расколотым пополам каким-то тяжелым предметом, так что был виден мозг. Когда Мэгги снова направила луч света на копошившихся перед ней монстров, она поняла, что за липкое серое вещество держал в руке самый крупный из них. Она смотрела на него, а существо тем временем подносило желеобразную массу к губам и неуклюже запихивало ее себе в рот.

Мэгги закрыла глаза.

Казалось, ее присутствие не смущало зародышей. Они были всецело поглощены отрезанной головой, с которой забавлялись с видимым удовольствием. Весь пол был заляпан кровью, смешанной с экскрементами, обрывками волос и кожи. В луче света поблескивало серое вещество мозга.

Внезапно все предстало перед Мэгги с ужасающей ясностью: обезглавленные жертвы, найденные полицией, навязчивая идея Гарольда по поводу кремации зародышей и, наконец, самое страшное открытие — теперь она понимала, почему в раскопанной могиле около Фэйрвейла нашли только пятерых зародышей из восьми.

Мэгги стояла, парализованная увиденным, пытаясь заставить себя сдвинуться с места или закричать, но не могла сделать ни того, ни другого. Она чувствовала, что сознание покидает ее, желудок сжимали спазмы, к горлу невыносимо подступила тошнота. Она отвернулась, и ее начало рвать. Кислый запах низвергавшейся из нее массы смешался с удушающей вонью, которой до того уже была заполнена комната. Правда, рвота вывела Мэгги из транса, и она наконец шагнула к двери.

СТОЙ!

Мэгги обеими руками схватилась за голову, фонарик упал на пол.

ТЫ НЕ УЙДЕШЬ.

«Это мое воображение диктует мне», — сказала она себе.

НЕТ, ЭТО НЕ ТВОЕ ВООБРАЖЕНИЕ.

Она обернулась, чтобы посмотреть на существа.

Может ли это быть телепатией? Она обдумала это и тут же отвергла предположение. Ее ум искал более привычное объяснение.

ТВОИ МЫСЛИ ОТКРЫТЫ ДЛЯ НАС.

Она уставилась на монстров. Ее лицо исказила гримаса, в которой соединились отвращение и какая-то заторможенность.

— Кто вы такие? — спросила Мэгги.

НИКТО. МЫ — НИКТО.

— Откуда вы знаете, о чем я думаю?

Слабое хихиканье — и Мэгги почувствовала вдруг, как волосы у нее становятся дыбом.

ОТ НАС НЕ МОЖЕТ БЫТЬ НИКАКИХ СЕКРЕТОВ, МЫ ЗНАЕМ ТВОИ МЫСЛИ И ТВОИ СТРАХИ.

Она подумала о Рэндоле. Если бы она могла предупредить его об опасности!

В мгновение ока он уже стоял возле нее и улыбался.

— Лу, — позвала она и шагнула вперед, протягивая руку, но тут же видение растаяло, и она снова осталась в одиночестве.

Легкое хихиканье снова прозвучало в ушах.

МЫСЛИ, СТРАХИ. НИКАКИХ СЕКРЕТОВ.

«Навеивание мыслей? — размышляла Мэгги. — Самовнушение?»

Именно то, о чем она говорила Рэндолу. И теперь ей стало ясно, что привело к смерти Джудит Майерс и Линн Тайлер. Эти зародыши были как раз тех размеров, которые и должны были вызвать разрыв фаллопиевых труб.

— Вы убили двух женщин, — сказала Мэгги.

ОНИ ДОЛЖНЫ БЫЛИ УМЕРЕТЬ.

— Почему?

ОНИ ХОТЕЛИ УБИТЬ НАС.

Мэгги подошла ближе, к самому крупному существу, присела перед ним и профессиональным взглядом принялась осматривать его тело. Это был прекрасно сформированный зародыш, будто все это время он развивался естественным путем в утробе матери. Единственной пугающей вещью были глаза — черные и бездонные. Они приковывали к себе так же, как во время сеанса гипноза притягивает взгляд гипнотизера.

Рэндол услышал, что сверху доносятся какие-то неясные звуки, и побежал к лестнице. У первой ступеньки он на секунду остановился.

Из комнаты позади него выскочил Гарольд и с ножом в руке бросился на Рэндола.

Рэндол услышал свист рассекаемого сталью воздуха и попытался обернуться, но Гарольд опередил его, вонзив нож в плечо полицейского. Лезвие прошло сквозь плоть, задело ключицу и разорвало грудную мышцу, немедленно вызвав кровотечение. Пользуясь преимуществом внезапного нападения, Гарольд вытащил нож из раны и занес его, чтобы нанести еще один удар, но на этот раз Рэндолу удалось перехватить руку противника. Он отвел удар, и нож скользнул по стене. Мужчины упали на пол. Инспектор поразился силе этого сумасшедшего: пожилой человек обладал фантастической энергией. Рэндол ударил кулаком правой руки, его раненая левая почти вся онемела. Удар пришелся Гарольду прямо по скуле, но это лишь на миг остановило его. Тем не менее этой секунды хватило Рэндолу, чтобы вскочить на ноги. Когда Гарольд вздумал последовать его примеру, инспектор ударил его ногой в бок. Послышался хруст сломанного ребра.

Поверженный Гарольд выбросил вперед руку с ножом. Рэндол упал на колени и попытался ухватить запястье противника, но тот сделал еще один выпад, располосовав инспектору ладонь. Полицейский взвыл от боли, но все же сжал раненной рукой запястье Гарольда и стал колотить его кистью об пол, пытаясь заставить разжать руку и выпустить нож.

Гарольд вцепился Рэндолу в лицо, схватил его за волосы и сильно дернул голову в сторону. Они снова покатились по полу. На этот раз Гарольд вскочил на ноги первым, и Рэндол следил за тем, как отмеченный ужасным шрамом противник готовится к очередной атаке. Инспектор подождал, пока Гарольд подошел совсем близко, и мощно лягнул его в пах так, что тот согнулся пополам. Поспешно вскочив на ноги, Рэндол ухватил Гарольда за волосы, пригнул его голову и одним заученным движением ударил ею о свое колено. Из расплющенного носа брызнула кровь прямо инспектору на брюки. Все еще держа противника за волосы, Рэндол рывком выпрямил его и изо всех сил ударил в солнечное сплетение. Нож наконец упал на землю. Инспектор еще раз саданул Гарольду под дых. На этот раз противник кулем свалился на пол.

— Лу! — послышался вопль. Это кричала Мэгги.

Рэндол схватил нож и бросился вверх по ступенькам.

— Нет! — завопил Гарольд и заковылял за ним следом.

Он почти догнал инспектора, но силы покидали его. Рэндол развернулся, выставив нож перед собой, и Гарольд напоролся на него правым боком. Лезвие прошло рядом с почками и вонзилось в кишки. Полицейский выдернул нож, следя за тем, как Гарольд пытается одной рукой соединить края рваной раны, из которой била кровь, но пошатнулся и со стоном кубарем скатился вниз, к подножию лестницы, где и остался лежать неподвижно.

Рэндолу стало трудно дышать. Его левое плечо и рука онемели, а располосованная правая ладонь горела огнем. Он развернулся и устало преодолел несколько оставшихся ступенек. Дойдя до площадки, еще раз бросил взгляд на поверженного противника. Тот лежал на животе, уткнувшись лицом в пыльный пол. Вокруг него расползалось темное пятно.

Инспектор отвернулся. Теперь он стоял у того места, где сходились два коридора, и не знал, какой выбрать. Ударивший в нос смрад подсказал ему направление, и с зажатым в болезненно пульсировавшей руке ножом он осторожно двинулся налево.

Рэндол добрался до последней двери, оперся о косяк. В голове помутилось от боли, вызванной нанесенными ранами и тем, что открылось его взору.

— О Господи! — прохрипел он, окидывая взглядом ужасную картину. Головы, кровь, экскременты и...

Он уставился на зародышей-монстров, не веря своим глазам, и, качая головой из стороны в сторону, сделал шаг в комнату и только тут заметил Мэгги.

— Выбирайся отсюда! Немедленно! — приказал он ей, стиснув в руках нож.

Зародыши повернули головы в его сторону, и он почувствовал нарастающую боль в затылке. Рэндол медленно приближался к монстрам, отмечая про себя каждую отвратительную подробность их обличья.

— Лу, не трогай их, — тихо попросила Мэгги, все еще стоящая тут же.

Он, казалось, не слышал ее и продолжал идти вперед — медленно, с таким нечеловеческим усилием, будто на ногах его висели пудовые гири.

— Не трогай их! — продолжала умолять Мэгги.

— Что это? — прохрипел он, оглядываясь на нее.

— Это те самые зародыши, которые спрятал Пирс, те трое, которых не досчитались в могиле. Они выросли теперь...

— О Иисусе! — простонал Рэндол.

НАЗАД!

Его словно огрели металлическим прутом. Покачнувшись, он едва не упал, из носа потекла струйка крови.

— Лу! — кричала Мэгги. — Отойди, они убьют тебя!

Рэндол заскрежетал зубами и окровавленной рукой поднял нож. Ему казалось, что кто-то надувает ему голову мощным насосом. Глаза вылезали из орбит, из слезного канала выкатилась кровавая капля и сползла по щеке. Боль в голове нарастала. Но это не остановило его.

До монстров оставалось менее десяти ярдов.

— Лу!

Ноги его подкосились, и он упал на колени, но продолжал ползти вперед. Вены на руках и на шее угрожающе вздулись, кровотечение из раны в плече и на руке усилилось. Он будто толкал тысячетонную дверь, наваливаясь на нее всем своим телом, и она после каждой попытки приоткрывалась лишь на дюйм. Рэндол до боли стиснул зубы в челюстях, его нож звякнул о каменный пол, когда он опустился на четвереньки.

И едва не закричал, увидев перед собой незрячие глаза Пола Харви.

Голова мертвеца лежала в луже подсыхающей крови в нескольких дюймах от лица полицейского. Густые алые потоки все еще лились из носа и ушей. Язык вывалился из побледневших губ. В черепе зияла широкая трещина, чуть выше правого уха, и Рэндол видел кусочки серого вещества, прилипшего к волосам. Черепная полость была опустошена, мягкие ткани выедены маленькими монстрами, которые в нескольких шагах от него довершали свою страшную трапезу, разрывая мозг жадными ручонками и запихивая его в свои прожорливые рты.

Не переставая ползти вперед, Рэндол задел лежавшую на его пути голову, и она откатилась, обнажив обрубок шеи с торчавшими из него венами и артериями, напоминавшими окровавленные щупальца.

Зародыши обрушили на Рэндола всю мощь своих сверхъестественных способностей, сфокусировав ее на инспекторе наподобие невидимого лазерного луча.

Из его ушей хлынула кровь, и он оглох на несколько долгих мгновений.

— Лу! — завизжала Мэгги. — Остановись!

Но ему оставалось до них всего несколько футов. Исходившая от монстров вонь заполняла его ноздри, смешиваясь с медным запахом собственной крови, струившейся из носа и капавшей на пол. Каждый дюйм требовал все больше усилий для продвижения, и инспектор стонал от невыносимого напряжения.

Рэндол поднял нож для удара.

И едва не закричал, обнаружив, что смотрит в глаза собственной дочери.

НЕТ.

— Лиза, — произнес он надтреснутым голосом, и нож завис в воздухе над ее головой.

НЕ УБИВАЙ МЕНЯ.

Он покачнулся, решил, что теряет сознание, и медленно опустил нож, не в силах оторвать взгляда от глаз дочери.

ПОЛОЖИ НОЖ.

Он бросил его перед собой, по-прежнему не сводя с нее глаз. Господи, как красива! Она лежала перед ним, и он протянул руку, чтобы коснуться ее гладкой кожи, но то, что он ощутил под пальцами, заставило его задохнуться. Плоть была мягкой и желеобразной. И холодной, как лед. Видение исчезло, и Рэндол обнаружил, что смотрит на зародышей-монстров.

— Нет! — закричал он и, снова схватив нож, мгновенно вонзил его в ближайшее существо. Огромный фонтан крови хлынул из раны, забрызгав Рэндола, который, всхлипывая, снова занес нож и отсек правую руку зародыша. Маленькая конечность, судорожно дергаясь, отлетела в сторону, кровь лилась потоком из перерезанных артерий. Рэндол опускал и поднимал нож снова и снова, пока тот не стал липким от его собственной крови и от крови этого существа. Второй зародыш попытался уползти, но Рэндол тут же поймал его, вонзил ему нож между лопаток и провел им вниз, вырезая почки и печень. Инспектор держал монстра за затылок и вонзал нож в шею, не обращая внимания на брызги крови, попадавшие ему в лицо. Он отрубил ухо, часть носа, воткнул лезвие в темный провал глаза.

Третье существо даже не пошевелилось, когда он вспорол ему живот и голыми руками с остервенением стал рвать маленький клубок внутренностей.

Наконец Рэндол перекатился на спину и бездумно уставился в потолок. Мэгги бросилась к нему, вытирая своим носовым платком кровь с его лица. Крови на нем было столько, что невозможно было разобрать, где его собственная, а где чужая. Она помогла ему встать на ноги и вывела в коридор.

— Надо возвращаться к машине, — прошептал он, пребывая в полуобморочном состоянии.

Она поддерживала его, кровь капала с его рук, попадая ей на одежду.

Добравшись до площадки, они начали осторожно спускаться.

— А Гарольд? — спросила Мэгги.

— Я убил его.

Но когда они спустились вниз, полицейский обнаружил лишь лужу крови. И никаких следов Гарольда.

— Идем! Быстро! — сказал инспектор и повел ее лабиринтами коридоров. — Он не мог уйти далеко, а мы должны вызвать подмогу.

Гарольд, как адское видение, возник из двери напротив. С разинутым ртом, окровавленным животом и пахом, он набросился на них, отшвырнув Мэгги в сторону. Рэндол попытался ударить его ножом, но Гарольд опередил его. И, хотя он был тяжело ранен, на его стороне на сей раз оказалось преимущество — внезапность нападения. Взмахнув деревянной палкой, похожей на ножку стула, он нанес по лицу Рэндола удар такой силы, что инспектор рухнул как подкошенный.

Мэгги завизжала и бросилась наутек, увидев, что Гарольд вновь завладел ножом и намерен преследовать ее.

Она влетела в какую-то дверь и очутилась в бывшей столовой. Захлопнув за собой дверь, она метнулась к окну в тот момент, когда Гарольд вломился в помещение. Он ринулся за ней, держа над головой окровавленный нож. Видя, что Гарольд вот-вот настигнет ее, Мэгги, сжав зубы, выбила рукой стекло. Порезавшись осколками, она вскрикнула, но все же открыла окно, взобравшись на подоконник, и тяжело спрыгнула в траву. Гарольд вскарабкался следом за ней, но увидел, что она уже бежит к машине, припаркованной неподалеку.

Мэгги, добежав, рванула на себя дверцу и быстро закрылась изнутри. Подоспевший Гарольд стал бить ножом в лобовое стекло, и Мэгги вся съежилась, ожидая, что оно вот-вот разобьется. Вдруг она заметила, что дверца с другой стороны незаперта. Она перегнулась, чтобы нажать на защелку, но Гарольд уловил ее движение и, распластавшись на капоте, ухватился за ручку дверцы, потянув на себя и приоткрыв ее на дюйм. Мэгги закричала и изо всех сил налегла на внутреннюю ручку, но постепенно, усилиями Гарольда зазор стал увеличиваться.

Потом он просунул руку с ножом в салон и стал размахивать им, вонзая в сиденье всего в каком-нибудь дюйме от Мэгги.

Та с усилием потянула ручку на себя, зажала его кисть дверцей и чуть не расхохоталась от злорадного удовольствия, когда Гарольд завопил от боли. Он отдернул руку, и Мэгги наконец закрылась изнутри. Он снова залез на капот и принялся колотить кулаками в лобовое стекло.

Мэгги схватила рацию, включила ее и, не дожидаясь ответа, стала говорить в микрофон.

На стекле появились первые трещины, и Гарольд, не унимаясь, все колотил и колотил по нему кулаками.

— Помогите! — крикнула Мэгги в микрофон. — Мы в старой психушке! Инспектор Рэндол тоже здесь!

Послышался неразборчивый ответ, рация отключилась.

Трещина на стекле все разрасталась, покрывая его сеткой густой паутины, и вскоре со стороны водительского сиденья стекло стало выглядеть, как непрозрачный толченый лед. Мэгги повернула ключ зажигания, и двигатель заработал. Она включила передачу, но нога ее соскользнула с педали, и мотор заглох.

Чуть не плача, она снова и снова поворачивала ключ зажигания.

Лобовое стекло провалилось в кабину, когда кулак Гарольда пробил его насквозь. Но пальцы Пирса хватали воздух в попытке дотянуться до Мэгги. Зазубренные края стекла врезались ему в кисть, зажав ее, как в капкане. Мэгги надавила на акселератор, и машина рванула вперед. Женщина услышала дикие вопли Гарольда, который видел стремительно приближающуюся стену, о которой Мэгги не подозревала, не разглядела в кромешной тьме. На скорости двадцать пять миль в час машина врезалась в здание. Послышался глухой стук тела о камень. Гарольд попытался встать, но в этот самый момент машина врезалась в Пирса, а Мэгги вывалилась из кабины.

В следующую секунду машина взорвалась, и забушевало неистовое пламя. Послышался леденящий душу крик: зажатый между стеной и машиной, Гарольд вопил в агонии, в то время как языки пламени жадно пожирали его плоть. Он прижимал обе руки к лицу, искусственный глаз выпал из своего гнезда, открывая темный провал. От горевших волос поднимались клубы дыма, обугленное мясо отваливалось кусками, словно у змеи, меняющей кожу. Раздался последний душераздирающий вопль, и ревущее пламя поглотило Гарольда. Жар коснулся и Мэгги, обдав ее сладковатым запахом паленого мяса.

Она с трудом поднялась на ноги, понимая, что только страшная боль в раненой руке не давала потерять сознание.

Как зачарованная, она смотрела, не отрываясь, на пылающую машину и Гарольда Пирса, который словно таял на глазах вместе с нею, пожираемый адским огнем.

Мэгги набрала полные легкие воздуха и вспомнила о Рэндоле.

Когда она шла к зданию больницы, уже прибыла первая полицейская машина.

Глава 47

Рэндол пришел в себя, когда его вносили в «скорую». Он даже умудрился улыбнуться, прежде чем за ним закрылись дверцы. Мэгги нежно поцеловала его в губы и долго смотрела вслед отъезжавшей машине.

Пожарная бригада, вызванная на место происшествия сержантом Виллисом, потушила пылавший автомобиль и убрала останки Гарольда Пирса, погрузив их в другую «скорую помощь». Мэгги повела полицейских в комнату с мертвыми зародышами. Констебль полиции Фаулер при виде места этой бойни не выдержал, и его начало рвать. Даже сержант Виллис вдруг обнаружил, что и ему очень трудно удержать в себе свой обед. Тем не менее комнату постепенно очистили. Изувеченные тела зародышей и отрубленные головы положили в отдельный мешок и вынесли прочь. Мэгги попросила, чтобы останки эмбрионов отвезли в Фэйрвейл для исследования.

Все закончилось пятнадцать минут назад, и теперь Мэгги стояла одна в коридоре и смотрела на комнату, из которой все еще несло ужасающей вонью. Здесь еще предстояло побывать судебным экспертам, а потом дезинфекционной службе. Виллис обещал приехать за Мэгги, как только доставит свой страшный груз в Фэйрвейл.

У нее впереди была еще масса времени.

Она подошла к двери напротив, толкнула ее.

В центре комнаты лежал целый и невредимый зародыш — ведь никому и в голову не пришло проверять другие помещения. Да и зачем? Оказалось, способности зародышей к проецированию мыслей были более мощными, чем могла предположить Мэгги. Настолько мощными, что Рэндол даже не заподозрил, что третий зародыш, которого он убил, был всего лишь проекцией на его подсознание. И Мэгги сама спрятала существо в этой комнате еще до того, как инспектор поднялся на второй этаж. Пока он сражался с Гарольдом Пирсом, она, бережно взяв зародыша на руки, перенесла его через коридор в комнату напротив, в новое убежище. Опустилась рядом с ним на колени.

Он очень красивый, пришла она к выводу. Великолепно сформированный младенец. Ее ребенок. Мэгги подняла его на руки, удивляясь тому, какой он тяжеленький. Зародыш посмотрел на нее тяжелым, недобрым взглядом черных глаз.

Она прижала его к себе, целуя в шишковатую головку, позволяя ему тыкаться носом ей в лицо. Его губы медленно зашевелились.

Слова громко прозвучали в пустой комнате, но на сей раз они родились не в ее голове. Сильный голос эхом отразился от стен. И это было тем более невероятно, что голос исходил из такого крошечного тельца. Густой бас, полный силы и власти, произнес:

— БЕРЕГИ МЕНЯ.

Примечания

1

Стробоскоп — оптический прибор, дающий прерывистое освещение.

2

Эскгибиционизм — половое извращение, проявляющееся в публичном обнажении половых органов с целью полового удовлетворения.

3

Цейхгауз — склад оружия, обмундирования, снаряжения.

4

От англ. «June». Кроме женского имени, обозначает название месяца «июнь».

5

Волосы, растущие на лбу треугольным выступом, по примете, предвещают раннее вдовство.

6

Единая школа — объединяющая существующие в Англии три типа школ.

Content

Шон Хатсон
Отбросы

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть вторая

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Часть третья

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Примечания