Флоря Александр Владимирович

Русская стилистика - 2 (Словообразование, Лексикология, Семантика, Фразеология)

Флоря Александр Владимирович

РУССКАЯ СТИЛИСТИКА

КУРС ЛЕКЦИЙ

ЧАСТЬ 2.

СЛОВООБРАЗОВАНИЕ. ЛЕКСИКОЛОГИЯ. СЕМАНТИКА. ФРАЗЕОЛОГИЯ.

СТИЛИСТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ СЛОВООБРАЗОВАНИЯ

Первый словообразовательный аспект, связанный со стилистикой - это уяснение семантики той или иной морфемы и верное их употребление. Приведем следующий пример: писатель приступает к роману и размышляет:

Так, но с чего начать, какими словами? Все равно начни словами: там, на пристанционном пруду. На пристанционном? Но это неверно, стилистическая ошибка (...) Пристанционными называются буфет или газетный киоск, но не пруд, пруд может быть околостанционным. Ну, назови это околостанционным, разве в этом дело? Хорошо, тогда я так и начну: там, на околостанционном пруду...

Саша Соколов. Школа для дураков.

Кстати, отметим, что "околостанционный" - потенциальное слово, его не фиксируют обычные словари, оно создается автором в момент необходимости.

Следующий важный аспект словообразовательной стилистики - точное разграничение синонимических аффиксов и уместное использование их. Таковы, напр., префиксы ЛЖЕ-, ПСЕВДО- и КВАЗИ-. Все они передают семантику мнимости, но не вполне одинаково. Приставку ЛЖЕ- мы употребим скорее в ситуации самозванства (Лженерон, Лжедмитрий), подлога (лжеисидоровы декреталии), злостного заблуждения (лженаука). Префикс ПСЕВДО- означает все оттенки ложности, но, по-видимому, преобладают оттенки подделки, имитации (псевдоклассический, т.е. относящийся не к настоящему, а к эпигонскому классицизму; впрочем, столь же употребителен термин "ложноклассический"), мистификации, нередко безобидной (псевдоним). Префикс КВАЗИ- скорее передает смыслы мимикрии, суррогата (у А.М. Горького в "Жизни Клима Самгина" Дронов говорит: "марксисты, эти квазиреволюционеры без любви к народу"), нередко просто неудачной попытки (квазиреформы, квазиперестройка). При этом, конечно, все перечисленные приставки семантически диффузны и могут употребляться друг вместо друга. Стилистически они дифференцируются: ЛЖЕ- - приставка общекнижная, ПСЕВДОтяготеет к публицистической речи, КВАЗИ- - к научной.

Стилистически значимы бывают омофонические аффиксы, одинаково звучащие, но различающиеся орфографически. Их неразличение, путаница ведут к забавной языковой игре, но могут выражать и более серьезный смысл, как, напр., в следующем фрагменте:

Проходя мимо двухэтажного здания, огороженного зеленым штакетником, я сначала обратил внимание на вывеску у ворот: "Дом презрения пристарелых", где приставки "пре" и "при" перепутаны местами были, как мне показалось, символически.

В.Н. Войнович. Монументальная пропаганда

В путанице приставок пре- и при- действительно можно усмотреть нечто "знаковое". А. Солженицын очень удачно выразился, что человек иногда и хочет солгать, но язык выдает его. В приведенном выше примере язык выдает не только безграмотность, но и фарисейство современных "благотворителей". Они пытаются создать впечатление, будто подражают респектабельным дореволюционным "благодетелям обездоленных", имитируют даже их речь. Но на самом деле их "благотворительность" (форма саморекламы) превращается в карикатуру, которой соответствует такой же карикатурный язык. Оборот "дом презрения" обнажает их подлинное отношение к нищим и одиноким старикам.

В русском языке встречаются уникальные (исконно русские и иноязычные) морфемы, употребляющиеся в одном слове и производных от него: БАхвалиться, МУсор, РАдуга, ШИворот, КОСхалва (халва из грецких орехов на меду), ПАДИшах, ШТИРборт (правый борт судна) - последние три примера ярко экзотичны, годОВАЛый, дубРАВа, злЫДЕНЬ, голКИПЕР, клейСТЕР, ЛАУН-теннис, патронТАШ, попАДЬя, почтАЛЬОН, почтАМТ, стеклЯРУС, циферБЛАТ*. Почти все эти слова явно стилистически окрашены - напр., "детвора" и "злыдень" разговорные слова, но не следует преувеличивать их стилистическую яркость. Такие слова бывают экспрессивны из-за необычности своего состава, причем не всегда.

Более экспрессивны раритетные аффиксы, малотипичные или вообще не типичные для русского языка. К такой ситуации тяготеют случаи, когда аффиксальный уникализм, т.е. аффикс, употребляемый в одном слове и производных от него, окказионально переносится и на другие слова. Напр., уникальный суффикс -ИССИМУС в русском языке встречается только в слове "генералиссимус", но поддается переносу - напр., в письме В.П. Боткина Н.А. Некрасову:

О, доктора! О, докториссимусы! О, рутина! О, невежество! Прибавь еще 1000 разных О - и все-таки это не выразит моего изумления от их невежества - а главное невнимания.

Элемент - ИССИМУС уникален только в русском языке, в латинском он (сочетание суффикса и флексии) является элементом системы и означает превосходную степень прилагательного. Поэтому, хотя в русском языке нет слова "докториссимус", мы его понимаем как "наиученейший", причем с оттенком злой иронии. Здесь фактически выражается наивысшая степень самомнения и невежества. Добавим также, что это не единственный пример актуализации уникализма -ИССИМУС: напр., Ельцина называли алкоголиссимусом (Русский язык ХХ столетия 2000: 424), т.е. "главным алкоголиком" СНГ.

Для стилистики - главным образом, для публицистического стиля релевантен прием обособления аффиксов путем субстантивации. Давно уже стало традицией употребление суффикса - ИЗМ как своеобразного слова со значениями: "философия", "идеология", "направление в искусстве" и проч. или, по выражению Горького, "система фраз" - напр.: "Он против большевизма, бабувизма, бланкизма и тому подобных измов"; "Он не признает капитализма, социализма и других измов", "Он изучает футуризм, имажинизм, акмеизм и другие измы" и т.д.

Элемент изм употребляется преимущественно в публицистике или в жанрах, пограничных между публицистическим и научным стилями - напр., в некодифицированном (не придерживающемся строгих стандартов) отзыве или критической статье, написанной на научную тему, но в относительно свободной форме. Приведем пример из критического разбора "Словаря культуры ХХ в." В. Руднева: "Буквально на каждой странице "Словаря" он (Руднев - А.Ф.) обрушивает на читателя каскад весомо звучащих терминов вроде шизотизма, верификационизма, фальсификационизма, аутистизма и еще многого в этом же жанре. Потомки оценят эти старания внести посильный вклад в обогащение великого и могучего русского языка, и, может быть, им, усвоившим, что число измов есть главное мерило образованности, будет легче с беспристрастностью оценить ее качество" (Зверев А. Пуговки для сюртуков // Новый мир. 1998. № 11. С. 222; курсив наш - А.Ф.). Здесь под измами понимаются соответствуют псевдонаучные слова, затрудняющие понимание книги и засоряющие речь автора (автора, добавим, вполне банальной книги).

Но в любом значении лексема изм отмечена принципиальной неполнотой, она всегда предполагает целый ряд однотипных феноменов. Трудно привести более избитый пример субстантивированного использования морфемы, чем этот изм, и невозможно себе представить оригинальное употребление данного сегмента. Однако философ и писатель А.А. Зиновьев это делает в романе "Зияющие высоты". Его книгу можно назвать советским вариантом "Истории одного города", она написана в такой же гротесковой стилистике. Жители города, олицетворяющего собой в миниатюре всю страну, исповедуют идеологию, саркастически именуемую "измом" (кстати, не следует думать, что имеется в виду марксизм-ленинизм: Зиновьев сам марксист и один из лучших знатоков этого учения). "Изм" - это пседвомарксизм, т.е. так называемый "научный коммунизм", - учение Маркса, вульгаризированное бездарными эпигонами. Зиновьев смеется над его выхолощенностью, беспредметностью, но, кроме того, необычно применяет субстантивную морфему "изм" как название не одной из идеологий, а единственной идеологии, отрицающей все остальные.

Аналогичную морфему ("ист") весьма удачно обыгрывает А.М. Горький в "Жизни Клима Самгина":

[Макаров:] Из двух Успенских - Глеба я читал, а что был еще Николай впервые слышу. Глеб - сочинитель истерический. Впрочем, я плохо понимаю беллетристов, романистов и вообще - истов. Неистов я.

Сочетание ист проводится здесь едва ли не по всем языковым уровням по мере укрупнения. Сначала это комбинация звуков, причем данная в двух вариантах: глухом ("истерический") и звонком ("из двух"). В слове "истерический" ист ведет себя как своеобразная квазиморфема - радиксоид, т.е. корнеподобное образование: настоящим корнем этот сегмент не является, но для данного текстового фрагмента выполняет функцию, сходную с корневой, т.к. возникает целый ряд слов, в которых воспроизводится этот элемент - то как суффикс, а то и как часть корня. В словах "беллетристов" и "романистов" ист фигурирует в своем прямом - словообразовательном - значении, как суффикс. Затем он субстантивируется и употребляется как подобие слова: "и вообще - истов". И, наконец, уже не ист, а истов делается основой последнего сегмента - кратного прилагательного "неистов". При этом базовая комбинация звуков [ист] то и дело видоизменяется: то озвончается, то снова оглушается, то притягивает к себе другие звуки. Причем этот процесс сопровождается активнейшей пересегментацией: ист проявляется то как корневая, то как суффиксальная морфема, ов - то флексия существительного, то суффикс прилагательного. Кроме того, на фоне всего высказывания фраза "Неистов я" воспринимается и в прямом смысле, и в дополнительном: я не из этих "истов", я не хочу ни к кому примыкать. Горький лингвистическими средствами передает протест Макарова против стремления "обузить" жизнь, свести ее к схемам, к "измам", примитивизировать человеческую личность. В речи Макарова даже одна морфема ни в какие однозначные схемы не укладывается.

Такому же обособлению через субстантивацию поддаются и другие морфемы, в том числе префиксы, особенно иноязычные: см. названия произведений: "Контр" Н.А. Тэффи, "Квази" В.С. Маканина.

Обособленные морфемы обладают семантикой обобщенности (обобщенное значение морфемы соответствует смыслу семантического поля, объединяющего слова с данным аффиксом) и, следовательно, множественности. Напр., изм фактически значит "один из так называемых измов" и т.п. То же самое можно сказать и о других субстантивированных аффиксах. Обычно подразумевается, что у них должно быть одинаковое значение, однако это не обязательно напр., в "Правде" от 31 мая 1989 г. (т.е. "перестроечного" периода) говорится о необходимости трех де- - демократизации, демонополизации, демилитаризации. В двух последних словах де- является приставкой со значением ликвидации, но этого нельзя сказать о первом слове, где де- вообще не приставка, а квазиморфема. Автор объединяет три слова по формальному признаку единоначатия просто для гармонизации высказывания.

Субстантивированные радиксоиды (сокращенные корни, функционально подобные префиксам) типа зав-, зам-, пом-, пред- и т.п. - элементы бюрократического жаргона (с языковой точки зрения, это аферезис, или апокопа). В следующем тексте

я не стану

ни замом,

ни предом,

ни помом,

ни даже продкомиссаром

В.В. Маяковский. IV Интернационал

такие лексемы прежде всего употребляются как языковая примета динамичной эпохи. Но здесь есть и оттенок отрицательного отношения к бюрократизму, который автор "волком бы выгрыз" - и который, естественно, к нему - поэту - не относится ни в какой форме. Для этого текста релевантно противопоставление коротких "неполноценных" лексем и гораздо более "респектабельного" и более (хотя и не окончательно) полного слова "продкомиссар".

Общеизвестно, что у различных функциональных стилей есть типичные для них морфемы и способы словообразования (см. гл. 1).

Это относится и к маргинальным слоям различных стилей - в каждом из них есть свой жаргон, со своей словообразовательной спецификой. Напр., Э.М. Береговская перечисляет разнообразные способы образования квази-словечек молодежного сленга (Береговская 1996). Среди них:

1) адаптация иноязычных слов, преимущественно англицизмов - на стриту, герлы (девицы; в Р. п. почему-то: герлов - вероятно, вследствие нежелания видеть в "герлах" прекрасный пол), в том числе производные: без(д)ник день рождения, кантровый - деревенский, крезанутый - сумасшедший;

2) "новые заимствования" (вернее, ресемантизации - А.Ф.) - речь идет о лексико-семантическом способе словообразования, когда уже известные слова приобретают новые значения: рекорд - пластинка, митинг - встреча, ринг телефон, спич - разговор;

3) безаффиксный способ: оттяг - наслаждение, прикол - розыгрыш;

4) перенос значения - метафорика: колеса - таблетки, мочалка - девица, как сказано в фильме "АССА", не отягощенная умственной деятельностью; метонимия: волосатые - хиппи, корочки - диплом, трав(к)а - наркотик;

5) блатные заимствования - беспредел, ксива, клево [оговорим это пункт особо; мы называем это явление "пиджинизацией", или "сленгизацией", арго, т.к. перечисленные и подобные им псевдослова не являются арго в настоящем смысле слова: оторвавшись от своей главной функциональной среды, войдя в широкий речевой обиход некриминальных слоев общества, эти лексические единицы теряют свой исконный - "профессиональный", а значит, арготический, - смысл и превращаются в расхожий сленг - А.Ф.];

6) развитие полисемии: кинуть - украсть - взять, а потом присвоить смошенничать - обмануть;

7) антономасия, т.е. метонимический переход имени собственного в нарицательное: левиса и луисы - джинсы, катюша и марфа - наркотики;

8) апокопа: юг - югослав, нал(ы) - наличные;

9) сложение корней: кайфолом(щик), рингафон (телефон);

10) телескопия (вернее, контаминация1 - наложение слов): мозжечокнуться - не просто сойти с ума, а полностью потерять ориентацию в окружающем мире, всякое подобие устойчивости (за это отвечает мозжечок);

11) универбализация, т.е. превращение словосочетания в слово: академический отпуск - академ, зарубежная литература - зарубежка, автоматический зачет - автомат;

12) аббревиация: зоя - змея особо ядовитая;

13) парономазия: сема - семинар, шпора - шпаргалка;

14) метатеза: сабо самой - само собой (верлан), фарш - шарф (анаграмма).

В последние годы входит в широкое употребление компьютерный сленг, в том числе произведенный от иноязычных (английских) слов: аська (программа ICQ), клава (клавиатура) - антономасия. "В других случаях остается английский вариант, происходит калькирование с одновременным добавлением словообразовательного элемента, несущего эмоционально экспрессивную нагрузку, в данном случае, пренебрежительности: мессага (от message), флудитъ (от flood), сервак (от server), флопак (от floppi-disk)" (Трофимова Г. Н. Русская речь в Интернете // РР. 2002. № 1. С. 127).

Стилистически релевантны и особенности журналистского жаргона - напр.:

(...) мне порядочно надоел псевдомолодежный словарь нашей газеты, ее постоянное бесплодное бодрячество. Мне надоели задумки вместо замыслов, живинки вместо живости, веселинки вместо веселья и даже глубинки вместо глубины.

Ф.А. Искандер. Созвездие Козлотура.

Выделим также универбализацию словосочетаний в речи интеллектуалов: Художественный, Большой, Малый - московские театры, "Лебединое" (озеро), "Вестсайдская" (история) - спектакли. Об экспрессивности подобных универбов можно судить, напр., по такому тексту:

Возбужденные, все в ожидании необыкновенных перемен, с блестящими глазами, бывшие подруги (...) категорически заявили: не придет на премьеру - вовеки не простят...

- У нас такая "Вестсайдская", что вам тут и не снилось...

"Не спастись", - подумала Татьяна Николаевна (...) Ей не хотелось смотреть эту потрясающую "Вестсайдскую", стоившую (...) Элле переломанного ребра: они там по замыслу режиссера все время откуда-то прыгали.

Г.Н. Щербакова. Вам и не снилось...

Сокращенное (т.е. как бы "неполноценное") название спектакля гармонично вписывается в этот "истерический" контекст, воспроизводящий речь и мышление бездарных, агрессивно-глупых, претенциозных людей.

Адъективные универбы, относящиеся к названиям культурных учреждений, вузов, улиц, городов и т.п. (Художественный, Политехниче-ский, Невский, Малая Бронная, Нижний, Первопрестольная, Белокаменная) часто передают семантику интимности, причастности говорящего к миру искусства, науки и т.д.

В речи ученых универбы, по-видимому, являются жаргонизмами, причем изощренными, если автор предпочитает более наукообразные синонимы - напр., эксплозивный вместо взрывной (звук), билабиальный вместо губно-губной, латеральный вместо боковой и т.д. Это стилистически оксюморонное сочетание строгой "книжности" с "разговорностью" как бы свидетельствует, что "ученые - тоже люди", а не педанты.

Ярко просторечны и экспрессивны существительные и наречия, образованные от глаголов путем деаффиксации: конский топ, людская молвь (А.С. Пушкин), руг, верт, мызг (А. Веселый) и т.п. По отношению к поэзии М.И. Цветаевой подобные девербативы характеризует Л.В. Зубова: они "в большой степени являются знаками звуковых и изобразительных жестов (...) Конечно, односложные существительные обладают большей изобразительностью, характеризуя, как правило, действие мгновенное или интенсивное независимо от вида производящего глагола" (Зубова 1995: 42) (очень ценное замечание). И там же: "Подобные слова (...) объединяются в контекстуальные ряды, актуализуя модель словообразования, как, например, в сатирической сказке "Крысолов", в сцене совещания ратсгерров, вынужденных исполнить свое обещание:

Кипяток.

Торопеж.

Раты - в скок,

Герры - в лежь.

Раты - в фырк,

Герры - в верт,

- Ну и франт!

- Ну и ферт!

Герры - в крехт,

Герры - в чох.

- С нами фохт!

- С нами Бог!" и т.д.

Стилистически релевантны - чаще всего как средство речевой характеристики персонажей - словообразовательные солецизмы, т.е. неграмотно образованные слова, обычно относящиеся к случаям "народной этимологии": полувер (т.е. пуловер), ракитники (рэкетиры - в романе "Тайна Кутузовского проспекта" Ю. Семенова), антилегенд (интеллигент - в "Жизни Клима Самгина" А.М. Горького) и др.

При изменении морфемного состава слова меняется и его значение, в том числе психологический регистр. Сравним две почти семантически тождественные фразы: "Я переводил "Гамлета" четырнадцать лет" и "Перевод "Гамлета" продолжался четырнадцать лет". Фактуальная информация в них одна и та же, но нюансы отношения к ней различны. Говоря: "Я переводил "Гамлета" четырнадцать лет", "я" просто констатирую факт. Работа продолжалась 14 лет, но "я" мог отвлекаться от нее, уходить с головой в другую деятельность. Фраза "Перевод "Гамлета" продолжался четырнадцать лет" может означать, что работа над переводом великой трагедии занимала "меня" целиком, что она составляла главное содержание этого периода. Во втором предложении акцент переносится с субъекта действия на его объект, а субъект превращается в психологический объект: не "я" переводил "Гамлета" - сама работа заставляла "меня" заниматься ею. Срав.:

Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут

Меня, и жизни ход сопровождает их.

Тициан Табидзе. Перевод Б.Л. Пастернака.

Общеизвестно, что посредством морфем (уменьшительно-ласкательных, преувеличительных и др.) передаются эмоциональные оттенки - напр.:

(Дронов) взмахнул полосками бумаги (гранками "Вех" - А.Ф.), как флагом, и спросил:

- Формулировочка прямолинейная, а? Это ударчик не только по марксистам...

А.М. Горький. Жизнь Клима Самгина.

Диминутивные суффиксы передают восторг обывателя, нашедшего респектабельное обоснование "религии мещанства".

Однако не менее выразительным бывает неупотребление экспрессивных морфем, а вернее - контраст между их объявлением и отказом от их использования:

Дело было в кабинете генерала Бетрищева. Именно там Павел Иванович Чичиков сказал: "Ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит". И поднесено это было с такой ловкостью и так внушительно, что генерал Бетрищев поверил, а вместе с Бетрищевым поверили и мы - и, кажется, до сих поверим, что это - аксиома. Но попробуйте перенести ее из плоского чичиковского мира, из мира мертвых душ - в мир, где горят трагические души, - и вы увидите, что эта общепризнанная аксиома окажется перевернутой на голову, вы увидите, что полюбить черненькой или серенькой любовью дано всякому (из Чичиковых), и лишь немногим под силу путь иной - б е л о й л ю б в и.

Е.И. Замятин. Белая любовь.

"Беленькая" и "белая" соотносятся здесь как "маленькая" и "большая", сентиментальная и настоящая любовь.

Аналогичный пример - известный романс на слова Р. Рождественского из фильма "Еще раз про любовь", где разочарование героини в "книжной" романтике выражается такими словами:

Я шагнула на корабль - а кораблик

Оказался из газеты вчерашней.

Контраст на отсутствии диминутивного суффикса и его последующем появлении передает впечатление шока. Мы еще не знаем, что корабль был фальшивым, но уже предчувствует это, когда он стремительно - мгновенно уменьшается, едва героиня хочет испытать его пригодность для настоящего плавания.

Кроме того, стилистически отмеченные морфемы обладают энантиосемией, "производное с уменьшительно-ласкательной морфемой в тексте может получить ироническое, а в результате и пренебрежительное звучание (напр., имя "Митенька" у Салтыкова-Щедрина в "Помпадурах и помпадуршах"; а образование с уничижительным значением - ласкательное значение и т.д."2.

Аффиксы могут быть стилистически диффузными или меняют свою стилистическую принадлежность: книжные становятся разговорными и наоборот. При этом они могут своеобразно, оригинально использоваться. Напр., В.В. Виноградов приводит примеры из произведений Ф.М. Достоевского, где префикс РАЗ-/РАС- употребляется с существительным (обычно он тяготеет к прилагательным и глаголам), передавая семантику усиления: раз-Брюллов ("Записки их Мертвого дома"), разгений ("Бесы"), раскапиталист ("Подросток"), а префикс АРХИ- (обычно употребляемый с существительными и прилагательными) - соединяется с глаголом: "Я соврал, архисоврал" ("Подросток")3. В своем традиционном функционировании РАЗ-/РАС- диффузен: он встречается и в нейтральных, и в книжных, и в разговорных словах. По происхождению он является старославянским, т.е. книжным, но в усилительным значении, как правило, бывает разговорным (разоткровенничаться, расхваливать). АРХИ- книжный префикс, хотя возможно его ироническое разговорное употребление: напр., архиплут. В примерах из Достоевского эти морфемы обладают разговорной окраской.

Многие морфемы имеют устойчивой, в том числе стилистическое, значение - напр., суффиксу -j- соответствуют значения собирательности и презрения (рухлядь, если речь идет о вещах - тряпье, или сброд, если речь идет о людях - ворье и т.п.):

Гетры серые носила,

Шоколад Миньон жрала,

С юнкерьем гулять ходила

С солдатьем теперь пошла

А.А. Блок. Двенадцать.

(Дополнительный экспрессивный эффект возникает из-за нестандартности выделенных слов: применять уничижительный суффикс -j- к юнкерам не было принято, а для солдат существовало другое презрительное собирательное слово - солдатня).

Но тот же суффикс может выражать и другие, в том числе и нетипичные, смыслы - напр.:

За окном рябина,

Словно мать без сына,

Тянет рук сучье.

И скулит трезором

Мглица под забором

Темное зверье.

Н.А. Клюев. Погорельщина.

Здесь существительные с -j- не обладают презрительной коннотацией (как и слово зверьё в известных примерах из Есенина и Маяковского: "зверьё, как братьев наших меньших", "Я люблю зверьё", впрочем, как и "людьё" в поэме Маяковского "Люблю", а также "машиньё" в поэме "Рабочим Курска...": "Машиньё сдыхало, рычажком подрыгав"). "Сучье" еще можно прочесть как собирательное существительное: сучья рябины - как пальцы (а весь образ интерпретируется как сравнение засыхающего дерева с матерью, потерявшей кормильца и просящей подаяния; напоминаем, что "Погорельщина" - поэма о гибели исконного уклада русской деревни). Но зверьё в этом тексте как-то не вписывается в обычное представление о собирательности: сумеречная мгла сравнивается с собакой (трезором), а одна собака - это не зверье, да и свора или стая собак - тоже. Смысл образа, по-видимому, в другом: мрак это подобие первоматерии, хаоса, в котором в слитом виде пребывают пра-образы живых существ. Погибающий мир обращается в первозданное состояние. Существительные с -j- передают здесь не столько семантику собирательности, сколько слитности, нерасчлененности, а кроме того ощущение первобытности, дикости и какой-то древней, как мир, неуютности и тоски.

Приведем забавный пример невообразования с тем же суффиксом:

Вот когда матушка с тятенькой еще живы были, хозяйство, конешно, крепше стояло. И курье держали, и червырей запасали толченых, и Котя был: мышей ловить. Да матушка ленива была и непроворна. Летом, в самую пору, ей бы яиц-то напастись - чтоб зимой квас-то варить. Ведь осень придет, холода нападут, курье на юг соберется, еще воротится ли?

Т.Н. Толстая. Кысь

"Курье" - это куры-мутанты с повадками, напр., "воронья".

Приведем еще один пример окказионального использования суффикса. Оно возникает из-за неоправданного отождествления русского суффикса с иноязычным или "народно-этимологической" адаптацией иностранного слова, а также с возникшим на этой почве "обратным словообразованием". Один пример такого рода стал хрестоматийным: возникновение формы "зонт" из "зонтика" от голландского zondek, т.е. тент, парусина от солнца (между прочим, слово "зондек" существовало в русском языке XVIII в. - в речи моряков). Приведем аналогичный пример обыгрывания суффикса -ИК, а вернее, неадекватной его идентификации. На сей раз пример взят из набоковского романа "Отчаяние", где герой жалуется на свою жену:

Она малообразованна и малонаблюдательна. Мы выяснили как-то, что слово "мистик" она принимала всегда за уменьшительное, допуская таким образом существование каких-то настоящих больших "мистов", в черных тогах, что ли, со звездными лицами.

-ИК в слове "мистик" - не суффикс, а субморф, т.е. часть морфемы, внешне омонимичная самостоятельной морфеме, но не являющаяся ею. -ИК входит в состав корня мистик. Образование "мистов" от "мистиков" - это типичный случай окказионального "обратной деривации". Типичной она является для детей: К.И. Чуковский и Н.А. Янко-Триницкая приводят много подобных примеров (лога - вместо ложки, подуха вместо подушки и т.п.). Любимый Набоковым Льюис Кэрролл тоже прибегал к "обратному словообразованию". Так что набоковская героиня в буквальном смысле ведет себя по-детски.

В главе I было сказано, что варианты, образованные суффиксальным способом от несклоняемых прилагательных (бежевый, бордовый вместо беж и бордо), являются разговорными. Но прилагательные, образованные от несклоняемых фамилий (чаще французских), с интерфиксами, соответствующими немым звукам оригинала, по-видимому, следует считать книжными: это прилагательные типа дидеротов, фальконетов, раблезианский, дюмазовский, беранжеровский и т.п.

Прием окказионального членения слова (пересегментации) нередко встречается в публицистической и философской литературе. Делается это пунктуационными средствами - обычно с помощью дефиса вычленяется та часть слова, которую следует переосмыслить, увидеть по-новому или вообще заметить. Путем дефисации обнажается внутренняя форма слова или осуществляется его переразложение. Так часто поступал М. Хайдеггер, а философ В. Подорога, подражая ему, озаглавил одну из своих статей таким образом: "Гео-логия языка и философствование М. Хайдеггера". В русском языке слово "геология" давно не воспринимается по частям. Мы не выделяем элементы "земле-" и "-словие". Для нас геология - это наука о полезных ископаемых и т.п., мы не подвергаем это слово калькированию. Когда Подорога ставит дефис, он не просто делит слово, но вкладывает в него другой смысл, а именно: слово ("логос") в чем-то повторяет метаморфозы Земли ("гео-"). Реальная Земля не имеет шарообразной формы (горы, впадины), однако стремится к ней: какие-то участки поднимаются. Какие-то опускаются, происходят разломы земной коры. Землетрясения - это не катастрофы, а знаки активной жизни Земли, ее стремления к идеальной сферической форме. Точно так же хайдеггеровское слово развивается, движется к своему "настоящему" значению, при этом разламываясь. Знак этого разлома - знаменитое дефисное написание слов у Хайдеггера. На месте разлома тотчас же возникает новое значение. Как пишет Подорога, хайдеггеровский разрыв - это сгиб, единство разделения и связности. Когда Подорога сам делит слово "гео-логия", мы понимаем это не как науку о земных недрах, а как метафорическое сходство слова и Земли: оба перестраиваются, в обоих возникают разломы. Аналогичный пример - название книги философа Ф.И. Гиренка "Пато-логия русского ума", т.е. мышление в "патовой" (безысходной) ситуации.

Поскольку мы коснулись словообразования на основе греческих морфем, остановимся на этом вопросе подробнее. Излишне говорить, что удельный вес подобной лексики высок в научных и общественно-политических текстах, и эта лексика привычна носителям русского языка. Однако в течение последних 10-15 лет в обиход вошли новые грецизмы. Такие слова, как "геополитика", "харизма(тический)", но особенно - "демократ", "патриот" и т.п., конечно, не возникли в наше время, а лишь наполнились актуальным, порою специфическим значением.

В конце 1980-х гг. вышла статья И.Р. Шафаревича "Русофобия" (правильно следует произносить с ударением на предпоследнем слоге), после которой это слово стало использоваться очень широко.

В ХХ в. появились или утвердились новые науки, научные направления, а вместе с ними - их наименования и термины. Это привело к ренессансу греческих словообразовательных элементов, и данный процесс охватывает весь ХХ век, иногда выходя за его рамки. Атомная физика, архетип, гелиобиология, кибернетика (синергетика, тектология - три науки о самоорганизации систем; слово "кибернетика" принадлежит М. Фарадею, "тектология" - А.А. Богданову), кинематограф, космонавтика, криогеника, ноосфера, экология, этногенез и др. Представители гуманитарных наук нередко заимствуют терминологию из наук естественных, тем самым словно придавая собственным исследованиям дополнительную корректность и объективность, - в чем вряд ли нуждался М.М. Бахтин, взявший термин "архитектоника" у З. Фрейда, а "хронотоп" - у физиолога А.А. Ухтомского.

Особенностью современной терминологии греческого происхождения следует признать использование мифологических элементов; таковы, напр., слова "клиометрия" (исторический аспект социальных наук - напр., политэкономии), "кентавристика" (синтез научного и эстетического мышления), "химера этническая" (по Л.Н. Гумилеву - сосуществование неоднородных этносов в общей государственной структуре) и др.

Говоря об использовании в словопроизводстве иноязычных элементов, отметим один момент, важный для культуры речи. В высшей степени неудачны многие "французско-нижегородские" образования типа "читабельный" (довольно старое словечко, было известно уже в первые советские годы), "смотрибельный", "подписант", "антинакипин" - и т.п. псевдонаучные и псевдокнижные конструкции. Они оправданны в двух функциях: стилизаторской и юмористической, причем нередко обе они совмещаются. Таковы, напр., пресловутый "веснулин Бабского" в повести И.А. Ильфа и Е.П. Петрова "Светлая личность" (средство от веснушек, после применения которого исчезает всё тело; квазинаучное наименование подчеркивает кустарность работы незадачливого изобретателя), "антихрапин" в романе Д.А. Гранина "Иду на грозу".

В юмористических целях писатели часто создают остроумные аббревиатуры - чаще всего названия учреждений и предприятий: КЛООП у Ильфа и Петрова, НИИЧАВО (НИИ чародейства и волшебства) в романе братьев Стругацких "Понедельник начинается в субботу", КУКУ в фильме Л.И. Гайдая "Жених с того света", ШИМЫЗ (Ширле-Мырлевский завод) в романе А.А. Зиновьева "Зияющие высоты". Эффект заключается в том, что аббревиатура должна затемнять содержание названия, здесь же аббревиатура его, напротив, безжалостно вскрывает, обнажает бесполезность организаций, носящих эти наименования. Логика приема заключается в том, что аббревиатура убирает всё лишнее, снимает камуфляж, открывает суть вещей, т.е. буквально сокращает название до его квинтэссенции.

Мощнейшим источником выразительности являются окказиональные слова, которые иногда не вполне корректно называются "авторскими неологизмами". На самом деле, существует многоступенчатая градация слов, которые обычно не фиксируются в словарях литературного языка:

а) потенциализмы, т.е. лексемы, которые легко и даже неизбежно создаются по продуктивным моделям данного языка в конкретной ситуации напр., самка и детеныш кита могут быть только китихой и китенком, учение Ламарка - только ламаркизмом и т. д.;

б) потенциальные слова, у которых есть номинальные авторы, - данные лексемы мог бы создать и кто-нибудь другой - таковы "гражданин" А.Н. Радищева, "промышленность" Н.М. Карамзина, "партийность" В.И. Ленина, "образованщина" А.И. Солженицына; иногда авторы подчеркивают, что только вводят не ими придуманное слово в оборот (напр., Е.А. Евтушенко - слово "притерпелость" в одноименной статье);

в) авторские новообразования - слова, придуманные писателями для конкретного контекста, по сравнительно продуктивным моделям, но требующие известной доли фантазии - они довольно легко входят в язык, поскольку не противоречат его системе - "головотяпство", "благоглупость" М.Е. Салтыкова-Щедрина, "заумный" А.Е. Крученых и т.п.; близки к ним "авоська" А.И. Райкина и введенное в язык (а вовсе не придуманное) Ф.М. Достоевским слово "стушеваться", взятое из жаргона чертежников и метафорически переосмысленное;

г) системные окказионализмы - слова не потенциальные, образованные по менее продуктивным моделям (чаще всего каламбуры), но вполне предсказуемые и сочиняемые разными людьми независимо друг от друга - напр., "мылодрама" (т.е. "мыльная опера"), "дикоданс" (дикие танцы), "прихватизация" и т.п.; в переводе Н.М. Демуровой "Алисы в Зазеркалье" встречается насекомое "стрекозел", сочиненное самостоятельно название не связяно со словом В.В. Маяковского. Тот же Маяковский придумал для гипотетического персонажа ученого-злодея - каламбурную фамилию Тимерзяев; трудно сказать, знал ли об этом Г. Горин, сценарист известного фильма "О бедном гусаре замолвите слово", но там с фамилией графа Мерзляева происходит аналогичная метаморфоза; для плохого скрипача было бы вполне естественно придумать игровую фамилию Поганини, а субъекта, промышляющего "политической проституцией" и пришедшего к власти, весьма логично было бы назвать "дуче Мессалини" и т.д.; отметим, что такая игра слов имеет ярко выраженную негативную коннотацию;

д) авторские неологизмы в очень строгом смысле слова - это то же, что общеязыковые неологизмы (т.е. названия новых реалий), но придуманные конкретными людьми; чаще всего это социальные и научные термины - таково, напр., слово "нигилист", сочиненное философом Ф. Якоби, но особенно - это же слово, введенное в активное употребление И.С. Тургеневым; это сочиненный Н.И. Глазковым "самсебяиздат", утвердившийся в языке в несколько сокращенном виде, и т.п. - такие лексемы отражают определенную конкретно-историческую реальность; заметим, что они без труда интегрируются в языковую систему;

е) окказионализмы - слова, сочиненные писателями по случаю; такие лексемы, как правило, созданы по непродуктивным моделям и потому малопредсказуемы; вписаны в определенный контекст; практически не входят в общенациональный язык; с точки зрения семантики, не представляют собой инновации - во всяком случае, это не обязательно, их денотаты могут быть и связанными с конкретной эпохой, и вневременными; в структуре их значения особой релевантностью обладают и изобразительный, и эмотивный компоненты напр., во фразе В.В. Маяковского "Сливеют губы с холода" нет ничего типичного для данной эпохи или невозможного с точки зрения физиологии; семантически оно совешенно обыкновенно - оно только изобразительно и экспрессивно.

Здесь нужно сделать уточнение насчет временной индифферентности окказионализмов. Трудно сказать, существуют ли слова, не несущие на себе вообще никаких отпечатков эпохи, которая их создала. Кроме того, столь авторитетный словотворец, как В.В. Хлебников, считал, что новые слова создаются не по произволу автора4 (), за ними должны стоять новые значения или оттенки значений. Напр., довольно непрезентабельное образование Е.А. Евтушенко "какбычегоневышлизм" - это не просто пресловутая "беликовщина", вечная, как мир обывателей, - это мещанство как жизненное кредо, типичное именно для 70-80-х гг. Придуманная А.А. Вознесенским лексема "алчь" (поэма "Ров") - не просто "алчность", это какая-то античеловеческая подлость, жестокость, патологическое отсутствие стыда - "бездуховный процесс", тоже "реалия" 70-80-х гг.. Алчность -лишь одно из ее проявлений, "алчь" просвечивает в "алчности" как внутренняя форма этого слова. Слэнгизм Ю.М. Полякова "апофегей" - не просто контаминация "апофеоза" и "апогея": мы без труда обнаруживаем и третий компонент данного окказионализма (слегка искаженный орфографически: "А по фигу!"). Смысл этого компонента - легкое отношение к жизни, в котором можно усмотреть реалию все той же эпохи5.

Т.Н. Толстая придумала остроумное слово "клель":

Вот в аккурат на восход от городка стоят клелевые леса. Клель - самое лучшее дерево. Стволы у нее светлые, смолистые, с натеками, листья резные, узорчатые, лапчатые, дух от них здоровый, одно слово - клель! Шишки на ней с человеческую голову, и орешки в них - объеденье! Если их вымочить, конечно. А то их в рот не возьмешь. На самых старых клелях, в глуши, растут огнецы

("Кысь")

Действие романа происходит в гипотетическим будущем после ядерного Взрыва (так пишется это слово). Клель - это одно из его Последствий, которые не всегда оказываются плохими. Клель - гибрид клена и ели, а его название - контаминация соответствующих слов. Особенность этого окказионализма состоит в его органичности, целостности - в нем не видно "швов". Аналогично и название романа6.

Так что заявление о семантической а-хроничности окказионализмов верно только в грубые приближения к объекту, более тонкий подход требует уточнений.

ж) Особо следует выделить "заумные" лексемы и лексоиды, за которыми, как правило, не бывает никакой реальности, кроме языковой. Это "глокая куздра", сказки-нонсенсы Л.С. Петрушевской ("Сяпала калуша с калушатами" и т.п.), сочинения футуристов, обэриутов, конструктивистов и др., русские переводы и переделки Л. Кэрролла. Основная функция таких конструкций, по-видимому, людическая, т.е. игровая, хотя возможны и другие - напр., иллюстративная, как в знаменитой фразе Л.В. Щербы. Немало остроумных примеров "заумных" конструкций можно найти у русских кэрроллианцев, напр., в сказках лингвиста Е.В. Клюева, где встречаются такие персонажи, как Шармен, Бон Жуан (т.е. хороший Жуан, в отличие от "плохого" Дон Жуана), Пластилин Мира, Смежная Королева, Белое Безмозглое, Тупой Рыцарь, Соловий (птица с веками до земли) и т. п. Автор не только играет, но и демонстрирует читателям различные филологические феномены.

Писательские новообразования, окказионализмы и т. п. часто бывают каламбурными, как в поэме А. А. Вознесенского "Компра":

Объявлена всеобщая мобилизация компромата. Генштаб не спит. Компрабабушки пикетируют комправнуков. Про. Контра. Мат. Компрадорскую буржуазию вытесняет компрадорский пролетариат. Держите братьев Компрамазовых!

Словообразовательные приемы Вознесенского в целом прозрачны. Напр., создавая контаминации аферезиса, т.е. усечения, "компра" со словами "прабабушки" и "правнуки", он иллюстрирует распад глубоких родственных связей и установление новых отношений в обществе - отношений, основанных на шантаже, торгашестве и т. п. Они пронизывают весь современный социум: затронуты и семья, и сословная структура (упоминание "компрадорских" буржуа и пролетариев), и культура (братья "Компрамазовы"). "Война компроматов" это "наше все". Оговорим некоторые особенности данного микротекста. Во-первых, словосочетание "компрадорская буржуазия" (только она, потому что "компрадорского пролетариата" не существует) подвергается ресемантизации. Прежнее значение: буржуазия отсталых стран, посредничающая между собственным рынком и иностранными монополиями, - уступает новому: мафия, действующая на "рынке компромата". Оба значения связаны семантикой особого цинизма и паразитизма, беспринципности и аморальности. Новообразование Вознесенского "компрадорский пролетариат", вероятно, в данном контексте относится к мелким шантажистам, которые оказываются еще более хищными и подлыми, более изощренными, чем "воротилы" этого "бизнеса". Во-вторых, аллюзия на "Братьев Карамазовых" задана уже в сегменте "Про. Контра. Мат" (первые два слова - в латинской транскрипции - употреблены в заглавии пятой книги этого романа), так что мы оказываемся подготовленными к упоминанию "Братьев Компрамазовых". Скорее всего, Вознесенский противопоставляет героев Ф.М. Достоевского - заблудших, даже преступных, но живущих интенсивной духовной жизнью - их дегенерировавшим потомкам. Кстати, сами форма реплики - лозунг "Держите братьев Компрамазовых!" - противостоит лозунгу Достоевского "Ура Карамазову!". Наконец, отметим и оформление этого микротекста не как стихов, а как прозы с элементами рифмовки: предмет разговора омерзителен и "недостоин поэзии".

В рассмотренном примере мы наблюдали ресемантизацию как средство образования окказионализмов. К этому приему часто прибегают юмористы, как бы следуя примеру Шалтая-Болтая из "Алисы в Зазеркалье", у которого слова означали то, что он вкладывал в них. Писатели-юмористы предлагают нам свежий, оригинальный взгляд на слово. Приведем в этой связи несколько остроумных примеров из "Бестолкового словаря" орского поэта Игоря Кореня к сожалению, рано ушедшего из жизни: "БАНДАЖ - сход преступников; БАНКИР выпивка в банке; БАРДАК - концерт бардов (последнее слово осмыслено с большим знанием предмета - А.Ф.); ГОНОРЕЯ - заносчивость (очень удачно это осмысление гордыни как "срамной болезни" - А.Ф.); ИЗБРАННИК (срав. с "изборником" - А.Ф.) - "сборник ругательств (к сожалению, вполне обыкновенная продукция современного книгоиздания - А.Ф.); ЛАЙНЕР-скандалист; ОМЕРЗЕНИЕ - минусовая температура". В некоторых из этих слов учитываются оба значения, эффект производит именно их пересечение (напр., "бардак", "гонорея", "избранник"), в некоторых первоначальная семантика полностью вытесняется ("бандаж", "лайнер"). При переосмыслении же слова "омерзение" верно почувствована этимологическая общность обоих значений. Такие каламбурные слова называются также псевдоомонимами. От настоящих омонимов они отличаются своей окказиональностью.

В 1970 г. Б.Ю. Норман, М.А. Зубков, В.А. Карпов и др. опубликовали в сборнике "Вопросы языка и литературы" (Новосибирск, 1970. - Вып. 4) словарь псевдоомонимов (204 единицы), где, в частности, есть такие остроумные лексемы, как "договор" (вор собак), "завербовать" (засадить участок вербами), "кинология" (киноведение), "левша" (львица), "привратник" (мелкий лгун), "самогонка" (дрезина). У Ю.М. Полякова встречается слово архилох т.е. в высшей степени простофиля (так называемый "лох"). Излишне уточнять, что это псевдоомоним (вернее, псевдоомофон) созвучен имени (скандально) знаменитого греческого поэта-пасквилянта.

Примеры псевдоомонимов из телепередачи "Семейные радости" (ОРТ. 07.11.2002):

Пила - воспоминание алкоголички

Куропатка - ненормальная курица

Ищи свищи - работа хирурга

Крахмал - небольшой кризис

Муза - голосование у коров

Мышьяк - чудо селекции

Баталия - удивление женщины после диеты

Глюкоза - коза-наркоманка

Лорнет - лор-врач в отпуске

Алкаши - поклонники Пугачевой.

И завершить рассмотрение данного вопроса хотелось бы следующим замечанием: оригинальное словотворчество уместно и удачно тогда, когда оно необходимо. Вспомним в этой связи резкое замечание И.А. Бодуэна де Куртенэ: "Сочинение подобных "слов" я объясняю себе прежде всего беспросветным сумбуром и смешением понятий и по части языка, и по части искусства, сумбуром, насаждаемым в головах и школьным обучением языку, и безобразиями современной жизни. Кроме того, на этом сочинительстве отражается повальное стремление к самоубийству в той или иной форме (...) Мстят языку за безобразие и ужасы жизни. Наконец, некоторых толкает на этот путь желание чем-нибудь отличиться, заменяя убожество мысли и отсутствие настоящего таланта легким и ничего не стоящим сочинительством новых "слов" (1914)7.

Не меньшего, если не большего, искусства от писателя требует работа над "обыкновенными" словами. Как сказал поэт,

Люблю обычные слова,

Как неизведанные страны.

Они понятны лишь сперва,

Потом значенья их туманны.

Их протирают, как стекло,

И в этом наше ремесло.

Д.С. Самойлов. Слова

Лексико-семантические группы

Синонимия

С синонимией связана прежде всего проблема лексического богатства. К.И. Чуковский писал о плохих переводчиках: "Запас синонимов у них скуден до крайности. Лошадь у них всегда только лошадь. Почему не конь, не жеребец, не рысак, не вороной, не скакун? Лодка у них всегда лодка, и никогда не бот, не челнок, не ладья, не шаланда... Словесное худосочие надо лечить. Конечно, если болезнь запущена, окончательное выздоровление едва ли возможно. Но все же мы должны озаботиться, чтобы анемия приняла менее тяжелую форму, а для этого (...) следует изо дня в день пополнять свои скудные запасы синонимов. Даль - вот кого (...) нужно читать, а также тех русских писателей, у которых был наиболее богатый словарь: Крылова, Грибоедова, Пушкина, Лермонтова, Сергея Аксакова, Льва Толстого, Тургенева, Лескова, Чехова, Горького"8.

Это замечание относится не только к переводу, а, разумеется, к литературному творчеству вообще. Кстати, сам Чуковский подает пример словесного разнообразия, употребив синонимы "худосочие" и "анемия". Вот на них и остановимся. Только ли во избежание повторения прибегает к ним автор? У них явно общий референт, т. е. явление действительности: бедный словарный запас литераторов. Но одинаковы ли значения этих слов? Их стилистическая принадлежность различна: первое слово разговорное, второе - ярко книжное. "Худосочие" функционирует в сфере бытового общения. Худосочным называют человека, имеющего болезненный вид, но не обязательно больного. "Анемия" медицинский термин. Это однозначная болезнь, название которой синонимично не "худосочию", а "малокровию" (возможно, разница между двумя последними словами состоит в том, что первое отражает более отсталые медицинские взгляды - учение Галена). У "худосочия" и "анемии" общий референт, но разные денотаты - представления об этом референте. О "худосочии" автор говорит, пока рассуждает на житейском уровне, "анемия" возникает в "медицинском" контексте - точнее, в контексте медицинской метафорики. "Худосочие" может быть просто недостатком, "анемия" - уже несомненное "заболевание".

Чуковский сетует, что у "худосочных" писателей лодка всегда лодка, но никогда не бот, не челнок, не ладья, не шаланда. Это, вероятно, следует понимать так, что они называют лодками боты, челноки, шаланды и ладьи, поскольку все эти слова можно заменить "лодкой", но не наоборот. Кроме того, данные слова не взаимозаменяемы: "шаланда" - не то же, что "ладья" и т.д.

Синонимы различаются объемом значений, контекстом функционирования, стилистической окраской и некоторыми другими факторами: "У синонимов тождественны не значения, а потенциальные референты"9. В сущности, наша дисциплина - это наука о синонимии. Настоящий стилист -тот, кто из многих вариантов выбирает оптимальные для данного контекста. Настоящий стилистик (т.е. ученый) - тот, кто умеет обосновать выбор, сделанный другими. Ш. Балли во "Французской стилистике" разрабатывает метод идентификации, т.е. замены стилистически значимой единицы ее нейтральным синонимом с последующей оценкой возникших при этом информационных потерь.

Очень выразительно бывает сопоставление или противопоставление синонимов в общем контексте - напр.:

Бросит сын мой - дряхлой Европе (Богатырь - здесь не у дел):

- Как мой папа - на Перекопе

Шесть недель - ежиков ел!

Скажет мать: - Евшему - слава!

И не ел, милый, а жрал!

Тем ежам - совесть приправой.

И поймет - даром, что мал!

М.И. Цветаева. Перекоп.

Как известно, Цветаева была апологетом белого движения и царской семьи. Поэма "Перекоп" типична в этом отношении. При оценке таких произведений трудно сохранить объективность. Конечно, и на них лежит печать цветаевского гения, однако, на наш взгляд, их художественность сильно подавлена идеологией и еще больше - экзальтацией. По мнению автора этих строк, процитированный фрагмент небезупречен с точки зрения вкуса. Крайне выспренняя манера сочетается с сентиментальностью и грубым просторечием, которое, по-видимому, должно говорить о нечеловеческих условиях, в которых шли и сражались защитники Перекопа. Отталкивающие подробности отталкивающие других - для Цветаевой оказываются наиболее привлекательными. Герои должны утратить человеческий облик - и стать святыми, подобно святым, которые во славу Всевышнего поедают собственных паразитов, запивая это гноем, собранным с язв (срав. у Цветаевой: "Евшему - слава!" - евшему не что-нибудь, и ежей, как подвижники). Добавим, что когда Цветаева не пыталась создавать апокрифы, там более - на проблематичном материале, тогда у нее получались образцы и высотой поэзии, и высокой риторики (напр., "Челюскинцы").

В той же поэме Цветаева употребляет те же синонимы в другом контексте:

Не ем глазами - жру

Русь.

Просторечный вариант не только передает крайнюю интенсивность чувства, но еще и разрушает подобострастный, "лакейский" фразеологизм "есть глазами": фанатичная любовь к России далека от рабского обожания, от идолопоклонства. Тонкость этого цветаевского глагола состоит в том, что упомянутый "холопский" оборот существует и в другом, более семантически интенсивном, варианте - "пожирать глазами", выражающем гораздо большую степень раболепия. Здесь происходит уже отказ от собственного "Я" и полное подчинение чужой воле. Цветаева парадоксальным образом движется в этом направлении, но приходит к духовному раскрепощению, отказываясь, по сути, не от одного, но от двух клишированных оборотов и предпочитая свой собственный.

Один из распространенных видов синонимии - сопоставление нейтрального и книжного вариантов - напр.: "Твой поцелуй - воистину лобзанье" (К.Д. Бальмонт. Зарево зорь). Здесь сквозь обыкновенное просвечивает высокое.

Разновидностями синонимов являются эвфемизмы и дисфемизмы, т.е. "благопристойные" и "неблагопристойные" замены слов. Эвфемизмы бывают табуистическими и этическими, т.е. ими подменяются слова, неуместные по религиозным (суеверным) или моральным (этикетным) причинам. Иногда различить их довольно нелегко:

- Вам нужно мертвых душ? - спросил Собакевич очень просто, без малейшего удивления, как бы речь шла о хлебе.

- Да, - ответил Чичиков и опять смягчил выражение, прибавивши: несуществующих.

- Найдутся, почему не быть... - сказал Собакевич.

- А если найдутся, то вам, без сомнения, (...) будет приятно от них избавиться?

- Извольте, я готов продать.

Н.В. Гоголь. Мертвые души

На первый взгляд, "избавиться" вместо "продать" - "этикетный" эвфемизм, порожденный ханжеством Чичикова, а "несуществующих" вместо "мертвых" - табуистический. Но точнее было бы сказать, что оба они относятся к одному разряду: если для Чичикова не существует табу на торговлю мертвыми душами, то суеверия в области наименований для него тем более эфемерны. Контраст между прямыми и косвенными указаниями на предмет основной прием этого микротекста - подчеркивает различие между грубой торгашеской цепкостью Собакевича и фарисейской торгашеской цепкостью Чичикова.

Обратим внимание и на то, что эвфемистические пары не синонимичны сами по себе - напр., "избавиться" - еще не значит "продать". Синонимами такие слова делает контекст, в котором под ними понимается одно и то же.

Дисфемизмы - это эвфемизмы со знаком "минус": это такие же косвенные, часто метафорические, наименования предметов, однако они намного предосудительнее, а то и непристойнее, чем прямые названия: "окочуриться" вместо "умереть", "осточертеть" вместо "надоесть", "мусор" вместо "милиционер" и т. п.

Дисфемизмы не противоположны эвфемизмам. Напротив, они в заостренной форме выражают суть последних. Как заметил В.Б. Шкловский, "эвфемизм не столько способ говорить пристойно, сколько способ говорить непристойности, не столько скрывая их, сколько обостряя"10.

Иногда эвфемизмы и дисфемизмы совмещаются - таково наименование продажной журналистики "второй древнейшей профессией". Дисфемизм состоит в том, что журналистика уподобляется проституции, эвфемизм - в том, что последняя обозначается косвенно.

Как мы сказали, синонимы иногда возникают в контексте, вне которого между словами нет ничего общего. Иными словами, контекстуальные (окказиональные) синонимы появляются на основе метафоризации. Поскольку речь только что зашла о продажной прессе, то уместно вспомнить одно из лучших стихотворений на эту тему:

Ползет подземный змей,

Ползет, везет людей.

И каждый - со своей

Газетой (со своей

Экземой!). Жвачный тик.

Газетный костоед.

Жеватели мастик,

Читатели газет.

Кто - чтец? Старик? Атлет? Солдат? - Ни черт, ни лиц,

Ни лет. Скелет - раз нет

Лица: газетный лист (...)

Что для таких господ -Закат или рассвет? Глотатели пустот, Читатели газет,

Газет - читай: клевет.

Газет - читай: растрат.

Что ни столбец - навет,

Что ни абзац - отврат...

О, с чем на Страшный суд Предстанете: на свет!

Хвататели минут,

Читатели газет (...)

Уж лучше на погост,

Чем в гнойный лазарет

Чесателей корост, Читателей газет!

Кто наших сыновей Гноит во цвете лет? Смесители кровей, Писатели газет!

М.И. Цветаева. Читатели газет

Стихотворение строится на окказиональной синонимии. Смысл этого приема понятен: Цветаева вскрывает суть бульварной прессы. Она показывает, что "газета" и "читатель" - это эвфемизмы, и находит "подлинные" названия для них.

Иногда синонимия связана с личностными особенностями персонажей: с их характером, интеллектом или, напр., степенью профессиональности при подходе к вопросу, представляющему особый интерес для автора. Таковы наименования шахматных фигур, различающихся в зависимости от подготовленности героев:

Остап проанализировал положение, позорно назвал "ферзя" "королевой" и высокопарно поздравил брюнета с выигрышем.

И.А. Ильф, Е.П. Петров. Двенадцать стульев

Как мы помним, Великий Комбинатор выдавал себя за гроссмейстера (хотя играл в шахматы второй раз в жизни), так что слово "королева" прозвучало в его устах действительно "позорно". А вот еще ряд примеров:

"Сперва расставим фигуры, - начала тетя со вздохом. - Здесь белые, там черные. Король и королева рядышком. Вот это - офицеры. Это - коньки. А это - пушки, по краям"

"Тура летит", - сказал Кребс. Лужин, следя за его рукой, с мгновенным паническим содроганием подумал, что тетя назвала ему не все фигуры. Но тура оказалась синонимом пушки.

Старик же играл божественно (...) Лужину показалось, что он играет совсем в другую игру, чем та, которой его научила тетя (...) Старик называя королеву ферзем, туру - ладьей.

В.В. Набоков. Защита Лужина

Симпатичная тетя не умеет играть в шахматы, гимназисты играют по-дилетантски, а старик, как сказано, - "божественно", и этим трем компетенциям соответствуют три системы шахматных терминов: наивно-окказиональная (тетя придумывает для фигур собственные названия), "бытовая" и профессиональная. Но в этой терминологической эволюции есть еще один важный смысл: перед нами "пунктир", обозначающий постепенное вхождение Лужина, будущего шахматного гения, в мир, который станет его судьбой. Тетя, как добрая фея, вводит Лужина в шахматную сказку, в волшебное "Зазеркалье". Гимназисты связаны со средой относительно грамотной, но посредственной любительской игры. Наконец, со стариком Лужин выходит на уровень высокого мастерства. Сказка - быт - искусство - стадии его шахматной эволюции.

Мы отчасти коснулись синонимии типа "непрофессионализм / профессионализм (т.е. термин)". Она в целом не нуждается в комментариях, отражая, как уже было сказано, уровень компетентности говорящего: с профессиональной или дилетантской точки зрения он судит о предмете. Но в художественном тексте посредством такой синонимии могут противопоставляться "казенное, формальное" и "человеческое" отношение к ситуации:

- Но их убьют! - крикнула строгая [женщина - А.Ф.] И то, что она крикнула не "расстреляют", а "убьют", полоснуло его [адвоката Седова А.Ф.] по сердцу.

"А то их убьют!" - крикнул кто-то в нем. Крикнул не "расстреляют", как следовало бы юристу, а "убьют".

И.Ю. Зверев. Защитник Седов.

Речь идет о людях, ложно обвиненных во вредительстве в 1930-е гг. Седов поневоле произносит не то слово, которое приличествовало бы юристу и которое затемняет суть дела. Это слово ("расстреляют") придает сфабрикованному делу видимость законности. Седов, как юрист, не может видеть в произволе что-то другое и употребляет слово, точно соответствующее положению вещей. Обратим также внимание на тавтологичное повторение глагола "крикнуть": сначала кричит женщина, обратившаяся к защитнику Седову, а затем - эхом - в Седове откликается голос совести.

Антонимы

Сущность функционирования антонимов в литературе и публицистике можно сформулировать так: антиномия рождает антонимию. Антонимы служат для оформления парадоксов, контрастов, противоречий.

Типичный антонимический парадокс часто передается через однокорневые слова; напр., об авторах сборника "Вехи": "Это они со страха до бесстрашия дошли" (А.М. Горький. Жизнь Клима Самгина). Однокорневые антонимы усиливают эффект парадоксальности; не такие уж это противоположности, одно органически вырастает из другого.

Пример антонимического контраста:

Он был стар, они были молоды; он был худ, они были сыты; он был скучен, они были веселы. Стало быть, он был совсем чужой, посторонний, совсем другое существо, и нельзя было жалеть его.

Л.Н. Толстой. Холстомер

Контраст подчеркивается одинаковостью синтаксических конструкций, обрамляющих антонимы, и дополняется грамматической антонимией - по числу: одно несчастное существо / много злых существ.

Контрарные антонимы, обозначающие резкие противоположности, между которыми существует целый ряд переходных смыслов, позволяют заостренно передать контрасты действительности и концентрированно выразить, напр., проблему нравственного выбора:

Предоставленная сама себе в этом круговороте человеческих страстей, видя разврат и возвышенную любовь, дружбу и предательство, я поняла, что мне остается либо опуститься на самое дно, либо выйти из этого месива недосягаемой и сильной.

Г.П. Вишневская. Галина

Контрарные антонимы - не единственное в этом фрагменте языковое средство, указывающее на максималистский характер знаменитой певицы. Это и выделение собственного я развернутыми препозитивными конструкциями (они фактически однородны, хотя совершенно грамматически разнотипны - данный прием называется зевгмой), местоимениями "сама" и "себе". Это и местоимение "самое" (дно), и союз "либо - либо" и параллелизм "этот круговорот" - "это месиво" (чем более хаотичным становится мир, тем отчетливей проявляется монументальный образ героини), и хиазматическое расположение антонимов по принципу "плохое - хорошее

- хорошее - плохое" (такой порядок слов подчеркивает резкость контрастов). Добавим еще форму пассивного залога "мне остается", передающую далеко не пассивное отношение к жизни. Вишневская подчеркивает как жесткость выбора, так и свободу воли.

Если по аналогии с приведенными контрарными антонимами взять уже не свободные, а фразеологические сочетания - напр., "стар и мал" и "стар и млад", - то обе идиомы, по-видимому, передают семантику тотальности, о которой говорилось выше. Допустим, на концерт земляка - В. Данилина пришли "стар и мал" - это не означает, что изо всех жителей Орска насладиться мастерством артиста захотели только старики и младенцы. Возможно, что они-то как раз и не пришли - по крайней мере, грудные дети и самые древние старцы. Это явная гипербола, и смысл ее, вероятно, "люди всех возрастных групп". Последнее вполне реально, и эта реальность смысла компенсирует, уравновешивает гиперболическую формулировку. Если мы скажем: "пришли стар и млад", здесь уже не будет гиперболизма, поскольку под этим оборотом подразумеваются некие условные "старшее" и "младшее" поколения. Их не разделяет пресловутый "средний возраст", между ними нет промежутка. Эти антонимы, по внешнему виду контрарные, в составе фразеологизма является комплиментарными, т.е. взаимодополняющими11.

"Стар и млад" означает "все, весь город", и по смыслу это уже гипербола, Ситуация прямо противоположная: негиперболичность формы уравновешивается гиперболичностью содержания. Впрочем, оба эти оборота могут приравниваться друг и другу и употребляться без семантических различий на основе общего смысла тотальности.

Антонимы часто суммируются в художественном тексте и "приводятся к общему знаменателю". Синтаксически это оформляется как сочинительный ряд при общем члене предложения:

Крик разлук и встреч

Ты, окно в ночи!

М. И. Цветаева

Ни душ, ни рыб не мил ему улов.

И .-Северянин. Алексей Н. Толстой

У человека разлуки и встречи исторгают не один и тот же крик, зато ночное окно отвечает на них одинаково - светом. Само окно безучастно к тому, что за ним происходит, но свет в нем - знак живых человеческих чувств. Во втором примере союз "ни" фактически означает "и". А.Н. Толстой утверждает И.-Северянин - это не "рыбак" и не "апостол", его одинаково мало интересуют вещи и священные, и сугубо утилитарные. В последнем случае слова антонимичны не в буквальных, а в аллегорических своих значениях. Срав. с контекстом, в котором они прямо противопоставляются :

Конечно,

почтенная вещь - рыбачить.

Вытащить сеть.

В сетях осетры б!

Но труд поэтов - почтенный паче

людей живых ловить, а не рыб

В.В. Маяковский. Поэт рабочий.

Между прочим, в заглавии этого стихотворения объединены понятия, которые сначала (следуя общепринятому мнению) репрезентируются как антонимы - тоже окказиональные, а не словарные, - затем же синонимизируются.

Еще одна функция антонимии - передача смысла взаимоисключения:

Я не знаю, как остальные,

но я чувствую жесточайшую

не по прошлому ностальгию

- ностальгию по настоящему.

А.А. Вознесенский. Ностальгия по настоящему

Взаимоисключающая семантика существительных подчеркивается синтаксическими средствами - бессоюзием, оформленным тире, а также анадиплосисом, т.е. совпадением окончания одной строки и начала другой. Ана-диплосис одновременно является здесь хиазмом, т.е. "крестообразным" расположением компонентов: субстантив + "ностальгия" - "ностальгия" + субстантив. Таким образом, антонимия заключается в рамки жесткой конструкции, которая максимально ее заостряет.

Антонимия может выражать ограничительный смысл - напр., в том же стихотворении:

Будто послушник хочет к господу,

ну а доступ лишь к настоятелю

Так и я умоляю доступа

без посредников к настоящему.

Как и в трех предыдущих примерах, антонимия здесь окказиональная, а не словарная.

Антонимией передается крайняя глубинная противоречивость чего-либо это характерная черта философского текста, в частности - медитативной лирики (размышлений поэта):

И в зле добро, и в добром злоба

И.-Северянин. Промельк

Вероятно, это реминисценция (неточное воспроизведение) шекспировской формулы "Праведность омерзительна, мерзость праведна" ("Макбет")

Fаiг is foul, foul is fair

или, как в большинстве русских переводов, "Зло есть добро, добро есть зло".

Эффект глобального противоречия производят тексты, в которых сконцентрированы различные функции антонимии:

Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нем - будь то в хорошем или в дурном смысле - говорили не иначе как в превосходной степени.

Ч. Диккенс. Повесть о двух городах. Перевод С. Боброва12 и М. Богословской

Диккенс говорит о Великой Французской революции - времени, перенасыщенном антиномиями. Оппозиции "самое прекрасное время/самое злосчастное время", "мудрость/безумие", "вера/безверие", "свет/тьма", "весна надежд/стужа отчаяния" контрарны и выражают взаимоисключающие понятия, смысл которых не вполне ясен. Им можно дать следующее толкование. Сочетания "век мудрости" и "век безумия" составляют парадокс: мудрость просветителей обернулась безумием их "эпигонов". "Свет" и "тьма", "весна надежд" и "стужа отчаяния" - это чередующиеся состояния, поскольку оформлены лексикой, имеющей отношение к природной цикличности. Зато "вера" и "безверие", по-видимому, не сменяли друг друга, а составляли "единство противоположностей", ядро духовной жизни той эпохи: просветители отрицали христианского Бога, но учредили культ Верховного Существа. Наконец, обороты "самое прекрасное время" и "самое злосчастное время" могут выражать и крайнюю, предельную противоречивость эпохи, осознаваемую автором почти век спустя. Но это могут быть и односторонние восприятия эпохи, относящиеся к разным людям, и сведенные автором воедино (в последнем случае эти характеристики не дополняют, а словно вытесняют друг друга). В пользу такого прочтения говорит дальнейший текст: "самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нем (времени - А. Ф.) - будь то в хорошем или в дурном смысле - говорили (...) в превосходной степени".

Отметим еще одну деталь этого фрагмента. Он не просто противоречив, его противоречивость динамична. Она постепенно захватывает, вовлекает в свою орбиту все более крупные текстовые блоки. Начинаясь на уровне лексем, она распространяется на словосочетания ("весна надежд"/ "стужа отчаяния", и далее: "то витали в небесах"/"то обрушивались в преисподнюю") и даже фразы ("у нас было все впереди"/"у нас впереди ничего не было" ). Более того, сам текст насыщается смыслом какой-то глобальной - и очень изящно выраженной парадоксальностью. Обилие антонимов как будто указывает на исключительность описываемой эпохи, но тут же делается вывод о ее обыкновенности: "словом, время это было очень похоже на нынешнее".

Извиняемся за некоторый "вульгарный социологизм" интерпретации, но можно сказать, что эта насыщенность текста антонимией создает образ "противостояния классов", "общественных противоречий", а выход антонимии за пределы фрагмента, характеризующего Век Просвещения, воспринимается как "эхо" Революции, "качание" поколебленного ею мира.

Антонимические отношения динамизируются также за счет хиазма -напр.,

Я царь - я раб - я червь - я Бог!

Г.Р. Державин. Бог

Высокое и низкое здесь не просто чередуются. Без последнего элемента эта цепочка выглядит как антиклимакс, т. е. постепенное понижение, ослабление чего-либо (в данном случае ослабляется семантика могущества и силы: "червь" - это, разумеется, не животное, а "парий", еще более ничтожный, чем раб). Но когда появляется слово "Бог", смысл всей строки меняется. Строка распадается на две квази-симметричные части, соотносящиеся друг с другом, но не равнозначные. Вторая половина гиперболи-зует первую, поскольку элементы первой - по крайней мере, на вербальном уровне являются социально значимыми, "человеческими" терминами, а лексемы второй вырываются за границы человеческого мира и социума. Державин сначала обозначает самое высокое и самое низкое в человеческом обществе, а затем для усиления этого контраста то, что ниже низкого и выше высокого.

Другой пример динамизации антонимических отношений - изменение в пределах одного и того же контекста критерия для противопоставления:

Я всюду и нигде. Но кликни - здесь я!

М.А. Волошин. Два демона.

Сначала противопоставляются первые два наречия по принципу "тотальной" и "нулевой" локализации. Затем оба сразу противопоставляются наречию "здесь" по принципу абстрактной/конкретной локализации. Фактически основанием для антонимии в последнем случае стал признак рассредоточенности/сосредоточенности.

Похоже на антонимию, но не тождественно ей явление конверсии, при котором соотносятся элементы, противоположные по какому-то признаку, но выражающие одни и те же отношения. Признак чаще всего оказывается половым или возрастным, отношения - родственными: напр., жена и муж, мать и дочь. Конверсивы превращаются в антонимы, если начинают выражать антагонистические отношения: "отцы и дети" - расхожая формулировки для конфликтующих поколений.

Иногда, напротив, антонимия осмысливается как конверсия. Значение этого приема определяется как мнимое противоречие и глубинное родство:

Не отстать тебе. Я - острожник,

Ты конвойный. Судьба одна.

И одна в пустоте порожней

Подорожная нам дана.

М.И. Цветаева. Ахматовой

Обратим внимание на отсутствие в этом тексте личных глагольных форм. Безличность и пассивный залог передают значение несамостоятельности человека. Цветаева говорит: мы не противники, сама судьба соединила нас. Антонимы производят игровой эффект относительности (сильный именно их противоположностью), когда меняются местами, характеризуя одни и те же предметы или одних и тех же людей, как в забавной детской балладе:

Вот как это было:

Принцесса была

Прекрасная,

Погода была

Ужасная.

Днем,

Во втором часу,

Заблудилась принцесса

В лесу.

Смотрит: полянка

Прекрасная.

На полянке - землянка

Ужасная.

А в землянке - людоед:

- Заходи-ка на обед!

Он хватает нож,

Дело ясное.

Вдруг увидел, какая...

Прекрасная!

Людоеду сразу стало

Худо.

- Уходи, - говорит,

Отсюда.

Аппетит, - говорит,

Ужасный.

Слишком вид, - говорит,

Прекрасный.

И пошла потихоньку

Принцесса.

Прямо к замку вышла из леса.

Вот какая легенда ужасная!

Вот какая принцесса прекрасная! и т. д.

Т. Власихина. Людоед и принцесса, или Все наоборот

Потом, естественно, ужасной становится принцесса, прекрасной - погода и т. д. Особенно замечательным оказывается то, что в этой "релятивистской вакханалии" неизменным остается одно - людоедский аппетит: то ужасный, то прекрасный, но всегда один и тот же. Слова, проходящие через весь текст как антонимы, вдруг синонимизируются, усугубляя тем самым общий ералаш.

И напротив, в роли антонимов могут выступать синонимы:

Петр. Общество! Вот что я ненавижу! (...) Человек должен быть гражданином прежде всего! - кричало мне общество в лице моих товарищей. Я был гражданином ... черт их возьми ... Я ... не хочу ... не обязан подчиняться требованиям общества! Я личность! Личность свободна ... Слушайте! Бросьте это ... этот чертов звон ...

Тетерев. Я же аккомпанирую вам ... мещанин, бывший гражданином полчаса?

А. М. Горький. Мещане

В своем первоначальном значении (житель города) выделенные слова совпадают, только первое из них - польского происхождения, а второе -французского. Коннотации же их прямо противоположны, вплоть до полной несовместимости: "эгоист/альтруист" и т. п.

Аналогичный пример (из сцены казни Стеньки Разина):

И сквозь рыла,

ряшки,

хари

целовальников,

менял,

словно блики среди хмари,

Стенька

ЛИЦА

увидал

Е. А. Евтушенко. Братская ГЭС

Антонимичны не словарные, а эстетические значения существительных, являющихся словарными синонимами. В основе этой антонимии лежат признаки "безобразное/прекрасное", "низменное/возвышенное", "недостойное/достойное человека". Эта окказиональная антонимия "узаконивается" другой контекстуально-антонимической парой "блики/хмарь" (эти слова противопоставляются по признаку "яркое/тусклое"). Отмечаем другие детали, значимые для данного текста:

а) пунктуационный акцент: слово "ЛИЦА" выделено сплошными прописными, шрифтовая оппозиция "сплошные строчные"/"сплошные прописные" усиливает антонимичность данных существительных;

б) "просвечивание" одних слов через другие (это называется па-ронимической аттракцией): "блики" и "хмарь", как было сказано, ан-тонимичны, первому слову созвучны соотносимые с ним через сравнение "ЛИЦА", а второму - тоже компаративно соотносимые с ним "хари", так что антонимия "ЛИЦ" и их словарных синонимов подчеркивается еще и звукописью.

К антонимии близок оксюморон (в буквальном переводе с греческого: "остро-тупой") - троп, который в концентрированной форме выражает парадоксальность явлений. В структуре оксюморона как правило сочетаются разные словоформы - напр., прилагательное и существительное ("Мое взрослое детство" - название мемуаров Л.М. Гурченко), наречие и прилагательное или глагол (у А.А. Ахматовой - о царскосельской статуе: "нарядно обнаженная", в том же стихотворении: "весело грустить"), существительные или субстантивы в разных падежах (у И.-Северянина: "О, некрасивых красота!"; в сонете о Б.Л. Пастернаке: "Безглавых тщательно-головый пастырь"), глагол и существительное (в том же сонете: "Когда в поэты тщится Пастернак, // Разумничает Недоразуменье"; автор подчеркивает "искусственность" пастернаковской поэзии). В сонетах И.-Северянина вообще нередки оксюмороны - как образ противоречивости его персонажей: "Трагичный юморист, юмористичный трагик, // Лукавый гуманист, гуманный ловелас" (Мопассан); "Его душа - заплеванный Грааль, // Его уста - орозенная язва (...) // И солнечна была его тоска" (Оскар Уайльд); "Сласть слез соленых знала Изергиль, // И сладость слез соленых впита Мальвой" (Горький); "Благочестивый русский хулиган" (Есенин) и др.

Оксюморонны - также сложные слова - напр.:

Настал для нас огнисто-льдистый, Морозно-жаркий русский рай!

М.А. Кузмин

Оксюмороны, по-видимому, более выразительны, чем просто антонимы -за счет грамматического разнообразия, языковой "раскованности". В анто-нимические отношения в этом случае вовлекаются различные языковые единицы, разные грамматические категории. Это эффект тождества в различии.

Авторы учебников по стилистике отмечают две сферы, в которых антонимы встречаются особенно часто: афоризмы (напр., у Джеймса Рассела Лоуэлла: "Компромисс - хороший зонтик, но плохая крыша") и заглавия литературных (т.е. не только художественных, но и публицистических) произведений (напр., "Десница и шуйца Льва Толстого" - статья Н.К. Михайловского о "силе" и "слабости" великого писателя). Добавим: не только произведений, но также их композиционных частей - разделов, глав и др., причем антонимия особенно выразительна в вопросительных конструкциях, как постановка проблемы, приглашение к размышлению - напр., в "Этногенезе" Л.Н. Гумилева: "Накопление или растрата?", "Второй Рим или Антирим?".

Противопоставления в высшей степени типичны для научных и еще больше для философских текстов. Эти противопоставления бывают отрицательными, когда автор, пытаясь определить предмет, перечисляет, чем тот не является, и антонимическими, когда автор находит точную противоположность данного предмета и определяет его "от противного":

Скучное неотделимо от интересного. Но заявление "неинтересно" может означать: оставляет меня равнодушным, не волнует, не трогает. "Скучное" же есть нечто безнадежно неинтересное, нудное, притупляющее. "Скукин сын" безнадежная характеристика (...) "Пустота" бывает сперва любопытной, затем она скучна. "Пустое место" - также безнадежная характеристика, даже худшая, чем "пустая голова": это нечто презрительно-неинтересное.

Я.Э. Голосовкер. Интересное

Итак, философ сначала пытается понять, что не-интересно: то, что неволнительно, не-трогательно. Затем он сужает круг понятий, подходящих под эту характеристику, до скучного, нудного, притупляющего и т.д. Если мы подберем антонимы к этим словам, то довольно точно, хотя и не полно, опишем "интересное". Антонимия, как и синонимия, учит человека точности, пониманию тонких различий.

Омонимы

Главное назначение омонимов - быть строительным материалом для каламбуров, поэтому они чаще всего употребляются в игровых текстах, особенно детских. Чаще других примеров такого рода в учебных пособиях упоминаются стихи Д. Минаева и Я. Козловского - в частности:

Сев в такси, Спросила такса:

- За проезд какая такса?

А водитель:

- Денег с такс

Не берем совсем,

Вот так-с!

Я. Козловский

Здесь рифмуются разнообразные омонимы (омонимия усиливается парономазией за счет слова "такси"). Первая пара рифм содержит неполные омонимы: у слова "такса" в значении "норма расценки" нет множественного числа, т.е. эти существительные совпадают не во всей парадигме; кроме того, одно из них - одушевленное, другое - нет, так что даже при наличии множественного числа у обоих формы винительного падежа все равно не совпали бы. Во второй рифме совмещаются омоформия и омофония. Разнообразие форм омонимии, конечно, значительно украшает стих, демонстрируя виртуозность автора.

По-видимому, более эффектны неполные омонимы, неожиданное совладение которых обнаруживается случайно. Ими часто оказываются омофоны, т.е. звуковые тождества:

Молчи, семья! -Сказала стая,

-В тебе семь Я,

Во мне до ста Я!

До ста, да!

Да стадо!

Н.И. Глазков

В этой эпиграмме присутствуют голофразы, т.е. случаи слияния нескольких слов в одно.

Вот пример голофрастического каламбура из романа А. М. Горького "Жизнь Клима Самгина". Ребенок Самгин боялся и ненавидел своего сверстника Бориса Варавку. Однажды он узнал, что "Бориса исключили из военной школы за то, что он отказался выдать товарищей, сделавших какую-то шалость (...), а один учитель все-таки сказал, что Боря ябедник и донес; тогда (...) мальчики ночью высекли его". Климу захотелось уязвить своего врага.

Поймав какого-то запоздалого жука и подавая его двумя пальцами Борису, Клим сказал:

- На, секомое.

Каламбур явился сам собою, внезапно и заставил Клима рассмеяться.

Заметим, что Самгин вообще испытывал определенный интерес к этому классу животных. Напр., Варавке, отцу того же Бориса, он сказал, что у того "насекомая" фамилия. Своего приятеля Туробоева Самгин, правда, подхватив чужое сравнение, называет "осенней мухой". Разгадав "тайну" своей любовницы Нехаевой, которая играла роль пессимистки, "чтоб, осветив себя необыкновенным светом, привлечь к себе внимание мужчины", Самгин отмечает: "Так поступают самки каких-то насекомых" и т. д. Приведенный выше каламбур следует воспринимать в контексте этой "инсек-тивной" образности. Мы не будем здесь ее комментировать, но для романа она значима.

Приведем пример сугубо игрового голофраза:

Однажды Пушкин сидел в кабинете графа С. и читал про себя какую-то книгу. Сам граф лежал на диване.

На полу, около письменного стола, играли его двое детишек.

- Саша, скажи что-нибудь экспромтом... - обращается граф к Пушкину. Пушкин, мигом, ничуть не задумываясь, скороговоркой отвечает:

- Детина полоумный лежит на диване. Граф обиделся.

- Вы слишком забываетесь, Александр Сергеевич, - строго проговорил он.

- Ничуть... Но вы, кажется, не поняли меня... Я сказал: - дети на полу, умный на диване.

Анекдоты из жизни Пушкина (1899)

Эффект состоит в превращении оскорбления в комплимент путем смещения границ между фонетическими словами. Излишне говорить, что обе фразы только состоят из одинаковых фонем (Пушкин, вероятно, сказал: "полуумный", а не "полоумный"), но звучат вовсе не одинаково, даже произнесенные скороговоркой: ударения, интонационный рисунок у них разные. Иначе говоря, они одинаковы на сегментном, но не на суперсегментном уровне.

Когда этот прием применяется в визуальной форме, он называется гетерограммой. Приведем примеры из С. Федина:

Стихнет орда, // стих - нет, ор - да!

Словно ров // слов норов.

Музыка - приз, // музы каприз.

Небеса ликуют - // не беса ли куют?

В огне веры цари, // во гневе рыцари...

Азам учили

а замучили

Пока лечили

покалечили

И, наконец, кульминация:

Несу разное, несуразное!

Особая разновидность омофонии - тавтология, представленная в следующих строках:

В "Правде"

пишется правда.

В "Известиях"

известия.

Факты.

Хоть возьми

да положи на стол.

А поэта

интересует

и то,

что будет через двести

лет

или

через сто

В.В. Маяковский. Летающий пролетарий.

В принципе, неплохо, что содержание газет совпадает с их названиями, но в данном случае Маяковский говорит об их банальности, примитивизме и приземленности.

Другой вид неполной омонимии - омоформия, т. е. совпадение не лексем, а словоформ, относящихся обычно к разным частям речи:

Лиф души расстегнули.

Тело жгут руки.

Кричи не кричи:

"Я не хотела!"

резок

жгут

муки!

В. В. Маяковский. Из улицы в улицу

Превращение глагола в существительное показывает, как мучительное действие переходит в мучительное ощущение, "застывая" в нем.

Омографы - это слова, которые совпадают лишь в правописании, но не в произношении:

"Все перемелется, будет мукой!"

Люди утешены этой наукой.

Станет мукою, что было тоской?

Нет, лучше мукой!

Люди, поверьте: мы живы тоской!

Только в тоске мы победны над скукой.

Все перемелется? Будет мукой?

Нет, лучше мукой!

М. И. Цветаева. Мука и мука

Цветаевские омографы здесь выступают в роли окказиональных антонимов, противопоставляемых по признаку забвения / незабвенности.

Аналогичный пример в поэмах В.В. Маяковского:

Чудно человеку в Чикаго!

Чудно человеку!

И чудно!

(150 000 000)

Мне ль

вычеканивать венчики аллитераций

богу поэзии с образами образов

("Пятый Интернационал")

Паронимия и парономазия

Энантиосемия, т.е. омонимия, обладающая антонимическим значением, в крайней форме выражает диалектику тождества и различия. Паронимы передают ее смягченно, потому что эти слова этимологически близки

Восхищенной и восхищённой,

Сны видящей средь бела дня,

Все спящей видели меня,

Никто меня не видел сонной

М.И. Цветаева.

"Восхищенной" значит "похищенной, привлеченной"; "восхищённой" -"исполненной восхищения, очарованной". Первое слово указывает на высшую силу, которая притягивает к себе поэта, второе - означает ответ поэта на призыв.

Парономазия (паронимическая аттракция) - это случайное сближение неродственных; слов, признак особой виртуозности:

Ночь Евья,

Ночь Адамья.

Кочевья

Не отдам я.

Табун

Пасем.

Табу

На всем.

Н. И. Глазков. Поэтоград

Парономазия помогает увидеть неожиданное родство - глубинное, невидимое глазу - в далеких друг от друга словах. Мы уже приводили пример из того же "Поэтограда" - с "творителями" и "вторителями". А вот аналогичный случай - стихотворение молдавской поэтессы Л. Лари в переводе А. М. Бродского. Оно называется "Молитва Пигмалиона":

Творенье - одухотворенье,

Без духа оно - ремесло.

Как дар есть по сути - даренье,

Так тело по сути - тепло.

Сначала переводчик берет просто однокоренные слова "творенье" и "одухотворенье", затем дублеты "дар" и "даренье". Последние слова являются абстрактными существительными ("дар" означает "дарование", а не "подарок") и построены по одному и тому же принципу суффиксации (в слове "дар" она нулевая). Автор настраивает нас на объемное видение слова, на открытие в нем второго плана. Однако эти лексические параллели мотивированы словообразованием. Они подготавливают пару, не имеющую такой мотивировки "тело/тепло". Эта параллель тем более удачна, что она "изобразительна": первое слово в данном контексте воспринимается неполным вариантом второго. "Тело" - это "не готовое", "не завершенное" слово, как тело Галатеи не завершено, пока оно остается холодным мрамором. Фактически оно может называться телом в другом смысле, то есть трупом. Переводчик очень удачно обыгрывает и полисемию слова: тело без тепла - это тело мертвое.

Парономазия может принимать курьезнейшие формы. Так, например, И.А. Гончаров однажды обнаружил у своего лакея Валентина тетрадку, озаглавленную "Сенонимы".

Под этой надписью, попарно, иногда по три слова, (...) написаны были однозвучные слова. Например, рядом стояли: "эмансипация и кон-стипация", далее "конституция и проституция", потом "тлетворный и нерукотворный", "нумизмат и кастрат", и так без конца.

- Что это такое? - спросил я.

- Тут написано что: сенонимы! - сказал он.

- Да что такое "синонимы", ты знаешь?

- Это похожие друг на друга слова.

- Кто это тебе сказал?

- Да тот же дьякон Еремей: он был ученый.

И.А. Гончаров. Слуги старого века.

Валентин совершенно прав, когда называет эти слова "сенонимами", потому что, строго говоря, здесь нет ни синонимии, ни паронимии, ни даже паронимичесиой аттракции, а есть лишь пародия на параномазию. Для ее терминологической квалификации буквально нет слов, почему бы не назвать ее "сенонимией". И все же некоторые смысловые отношения между словами в перечисленных парах есть. По крайней мере, в трех парах вторые элементы своей семантической "непрезентабельностью" снижают "респектабельность" первых. Сопоставляются социальное раскрепощение женщин и запор, система демократических законов и "древнейшая профессия" (можно сделать вывод о смысле, объединяющем первые четыре слова - это называется "концептом"13 всевозможные права и свободы, особенно для женщин, - "от лукавого"; но не будем заходить так далеко и трактовать намерения автора столь произвольно). С парой "нумизмат и кастрат" у читателя могут быть свои ассоциации. У автора этих строк, например, - со Скупым рыцарем, наверное, не нужно объяснять почему.

Наконец, к паронимам близки дублеты - однокоренные слова, различающиеся чаще всего суффиксами и выражающие оттенки общего смысла. Сочетание дублетов в одном контексте не только украшает произведение, но и создает впечатление разностороннего, объемного раскрытия темы.

Он жалобен, он жалостлив и жалок, - пишет И.-Северянин о М.А. Кузьмине, тремя штрихами рисуя вполне целостный характер, (одновременно разнообразный и единый: его качества группируются вокруг главного чувства жалости).

На первый взгляд, в том же ряду и следующий пример:

"... Игнатий был предан колхозному движению до свирепости. Поднимал народ в пять часов утра, как утопистов. Про утопистов слыхал? (...) Народ такой был - утописты. У них все было бесплатно (...)

- А колхозы у них были? - спросил Митя.

- Нет. Колхозного движения у них не было. Поскольку там не было деревни. На сельскую работу погоняли без разбору, всех подчистую - и дворника, и академика - на полных два года без перерыва (...).

- А где, дядя Макун, эти утописты жили? - спросил Митя.

- В Утопии.

- А Утопия где?

- Кто ее знает. Гордей Николаич, кузнец, говорит, что такого народа никогда не было. А Федот Федотыч объяснил, будто (...) утописты добились уничтожения частной собственности и противоположности между городом и деревней, а после того забрались на кирпичную стену, попрыгали оттуда в море и утопились. Поэтому и называются "утописты".

С.П. Антонов. Овраги

Конечно, при комментировании данного микротекста напрашивается вывод, что говорящий, по малограмотности, смешивает понятия "утопийцы" (жители острова Утопия из романа Томаса Мора) и "утописты" (создатели утопий, в пределе - беспочвенные мечтатели вообще). Но правильнее было бы сказать, что как раз по малограмотности Макун ничего не смешивает. Скорее всего, слова "утопийцы" он вообще не знает. Но крестьяне в романе С.П. Антонова и Макун в том числе - правильно чувствуют языковые значения. Ведь, в принципе, даже не зная слова "утопийцы", они могли бы образовать его по аналогии с "австрийцами" и т. п. или придумать какое-нибудь другое название по продуктивной словообразовательной модели. Однако они вряд ли сочинили бы для этой цели слово "утописты" - этнонимов с суффиксом -ист- не существует. Данный формант специализируется на словах, характеризующих человека по профессии, на со-ционимах вообще, и крестьяне очень точно употребляют слово "утописты", как будто чувствуя, что это не этноним ("такого народа никогда не было"), а соционим. Это слово в том же ряду, что "баптисты" или "уклонисты". Случай осложняется еще и компонентом "народной этимологии" -вернее, ресемантизации: от глагола "утопиться".

Игнат Шевырдяев обещал Федот Федотыча за такое объяснение загнать в Нарым, да не успел. А я думаю, может, и верно, утопились. Какой интерес весь век под дудку бегать. Люди, чай, не цыплята. Верно? Вот и называют их, бедолаг, не баптисты, не уклонисты, а все же таки утописты. Каждое название проклевывается и кустится от одного зернышка.

Последнее заявление "этимологического" характера подчеркивает, что Макун вполне адекватно ощущает смысловые нюансы. Мы имеем дело не с дублетной нейтрализацией, когда разные слова воспринимаются как почти не отличающиеся друг от друга наименования одного и того же предмета, но с настоящей, хотя и латентной, паронимией. Макун склонен думать, что "утописты" не название мифического народа, а номинация, произведенная от действия. Иначе говоря, "утопистами" могут оказаться все.

Полисемия

Многозначность в художественном тексте демонстрирует богатство и экономность языка. Это особенно существенно для текстов, предназначенных для детей и подростков, например:

Она (учительница - А. Ф.) заговорила легко и свободно, как на уроке, к которому хорошо подготовилась:

- Обратите внимание на корень таких слов: "ковать", "коваль", "ковчег". Кованный сосуд, окованный сундук или ларец - все это ковчеги в прямом смысле слова. А в переносном - слово "ковчег" может иметь множество значений: и старинная карета, и ветхий кораблик, и просто какое-нибудь убежище. У поэтов есть ковчег надежды, ковчег спасенья, ковчег любви. И если хотите, этот дом - эту будущую школу тоже можно назвать ковчегом. Ковчегом просвещения!

- Ваши ученики будут знать родной язык! - восхищенно произнес Михаил Потапович.

А.В. Власов, А.М. Млодик. Мандат.

Это сугубо дидактическое, то есть довольно бедное, использование полисемии. Хотя, впрочем, здесь есть и поэтические словоупотребления. А вот пример "художественной полисемии":

Это - круто налившийся свист,

Это - щелканье сдавленных льдинок,

Это - ночь, леденящая лист,

Это - двух соловьев поединок.

Это - сладкий заглохший горох.

Это - слезы вселенной в лопатках.

Это - с пультов и флейт - Фигаро

Низвергается градом на грядку.

Б.Л. Пастернак. Определение поэзии.

Формально поэзия не является ничем из того, что перечислено автором. Все "значения" слова "поэзия" здесь являются окказионнальными -образными. Они если не раскрывают смысловое богатство поэзии, то указывают на него.

С полисемией связаны случаи ресемантизации то есть переосмысления слова, развития у него нового значения - например:

Мышлаевский (Лариосику - А. Ф.)

Вы водкой полы моете? Я знаю, чья это работа! Что ты бьешь все?! Это в прямом

смысле слова - золотые руки. К чему ни притронешься - бац - осколки! Ну, если уж у тебя такой зуд - бей сервизы!

М.А. Булгаков. Дни Турбиных

Здесь мы видим пример окказиональной энантиосемии: оборот "золотые руки" приобретает не просто другое, я противоположное значение - неумелые, неловкие.

А вот еще один очень остроумный пример ресемантизации: в киносценарии Е.Л. Шварца и Н.Р. Эрдмана "Каин XVIII" король Каин спрашивает: "Где моя каинова печать?" Ему подносят королевскую печать. Это уже удачный ход. Но следующая фраза еще лучше: "Я имел в виду прессу".

Этот прием - qui pro quo - часто используется в драматургии как словесный аттракцион:

Варвара Сергеевна. Погодите, вы кто? (...)

Шарманщик. Я... народный артист.

Варвара Сергеевна. Нет, вы из какого класса вышли?

Шарманщик. Из второго. Церковно-приходского училища.

Варвара Сергеевна. Я не про то говорю, вы из рабочего класса?

Шарманщик. Нет, я из искусственного - музыкант-самоучка..

Н.Р. Эрдман. Мандат.

Сами по себе каламбуры этого текста остроумны (они строятся на омонимии - "класс" училища и рабочий - и полисемии; здесь выделено лишь последнее), однако их тонкая семантика работает в широком контексте: они закрепляют не низовом уровне главные для этой пьесы мотивы самозван-чества в деклассированности - главный герой, председатель домкома, сам себе выписывает мандат, возводя себя в ранг "комиссара", и шарманщик объявляет себя музыкантом и "народным артистом".

Источник особого смыслового эффекта - неснятая семантическая нейтрализация, совмещение в слове различных значений или смысловых оттенков (это еще называется "отраженным значением"). Кроме основного смысла", в слове "просвечивает" и другой, создавая фон, второй план:

- Удостоверение дай, что украли.

- От кого?

- От домового.

М.А. Булгаков. Дьяволиада.

Имеется в виду, конечно, домовой комитет, но в мистическом контексте повести зловеще актуализируется более привычный нам смысл слова "домовой" дух дома ("полтергейст", если угодно). В четверостишии:

Когда порою без толку стараясь,

все дело бесталанностью губя,

идет на бой за правду бесталанность,

талантливость, мне стыдно за тебя.

Е.А. Евтушенко

Еще примеры отраженного значения:

В борьбе за язык общенья

народы дружной державы

выходят

на поле нецензурной брани,

ища общий язык

русский.

С. Моротская

Слово "брань" употребляется одновременно в составе двух накладывающихся друг на друга контекстов: "поле брани" и "нецензурная брань", отчего в нем сосуществуют оба смысла: битва и ругань. То же самое относится и к языку, осмысляемому в составе словосочетаний "общий язык" и "русский язык".

Уходит август; в крови неповинна,

В ветвях рябит багряная рябина,

Сентябрь-Тиберий входит на порог.

Евг. Кольчужкин.

Здесь игра слов строится на омонимии август (месяц) - Август (император Октавиан). Омонимия вырастает из первоначальной метонимии (как известно, месяц был назван в честь императора). В развитие этой параллели возникает другая: Сентябрь-Тиберий. Она поддерживается фонетически (повторением комплекса звуков: Тиберий воспринимается как "внутренняя форма" слова сентябрь) и логически: если за июлем следует август так же, как за Юлием Цезарем - Август Октавиан (причем двенадцати месяцам года соответствуют двенадцать цезарей из книги Светония), то в этой образной системе Тиберию (который пришел на смену Октавиану Августу) должен соответствовать сентябрь14.

Все эти случаи колебания семантики - ресемантизация, контаминация (или интерференция - наложение, совмещение смыслов) - являются разновидностями катахрезы.

Перенос значения

Видом катахрезы можно считать и метафору, то есть перенос значения по принципу сходства. Бельгийские филологи, члены группы "мю" (греческая буква, с которой начиняется название их любимого тропа - метафоры) определяют этот прием как соположение двух синекдох. В при-митивизированной форме технику процесса можно описать так: одно из сопоставляемых слов расширяет свой семантический объем, другое сужает. Например: "Ползет подземный змей" (М.И. Цветаева), т.е. поезд метрополитена. Слово "змей" теряет семы "животное", "рептилия", "гад" "сказочное существо" и некоторые другие. Остается то, что может быть общим для поезда и змеи: "протяженность", "ползание" и т.п. Зато слово "поезд", которое только подразумевается, приобретает семы "нечто зловещее", "нечто опасное" и т. п.

Французский герменевт П. Рикер очень проницательно сказал: "Метафора это не загадка, а решение загадки". Как любое тонкое замечание, это может быть понято неоднозначно. В том числе и так: метафора - это перенесение информации на другой уровень понимания. Человек выражает свою мысль метафорически именно тогда, когда глубоко продумает ее в буквальном смысле. Только "решив загадку", человек может позволить себе оригинальное творчество, то есть введение понятого смысла в новый контекст. Например, нужно очень хорошо понять и прочувствовать серьезность художественного творчества, чтобы написать такое:

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью - убивают,

Нахлынут горлом и убьют!

От шуток с этой подоплекой

Я б отказался наотрез.

Начало было так далеко,

Так робок первый интерес.

Но старость - это Рим, который

Взамен турусов и колес

Не читки требует с актера.

А полной гибели всерьез.

Когда строку диктует чувство,

Оно на сцену шлет раба,

И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба.

Б.Л. Пастернак

В этом стихотворении гармонично уравновешены разум и чувство. Оно концептуально, и концепты выражены в классически четкой форме, особенно в последней строфе, это плод глубокого размышления над жизнью и творчеством. И размышление порождает не только вполне тривиальные образы кровотечения и раба на сцене, которые именно за счет своей обыкновенности помогают читателю понять Пастернака, но, главное -потрясающую своей точностью параллель "старость/Рим" - образ не только абсолютной безнадежности, но и стирания грани между зрелищем к реальностью.

Кстати, об античности. Еще со времен Аристотеля выделяются два вида метафор:

а) диафоры - простые сопоставления двух конкретных образов (например, "колосья-кони" у С.А. Есенина) и

б) эпифоры - своего рода "познавательные" метафоры: нечто смутное и трудноопределимое формулируется через нечто относительно знакомое и привычное (например, "жизнь есть сон") (у слова "эпифора" есть более привычное значение: одинаковое завершение поэтических строк).

Метафора тесно связана со сравнением. Очень упрощенно можно сказать, что сравнение - троп, в котором эксплицированы, т.е. формально выражены, оба компонента: то, что сопоставляется, и то, с чем оно сопоставляется. В метафоре присутствует только второе. Так, цветаевский "под-земный змей" метафора, а хлебниковский "змей поезда" - сравнение. Сравнение оформляется с помощью союзов "как", "будто", "как будто", "словно" и т. п., а также бессоюзными моделями - однопадежными, (у С.А. Есенина - "Руки милой - пара лебедей"), включая косвенные падежи (у него же: "Ее (т.е. планету - А.Ф.) и Солнцем-Лениным пока не растопить"), конструкциями с родительным ("глаз златокарий омут"), творительными падежами ("Оренбургская заря красношерстой верблюдицей рассветное роняла мне в рот молоко").

А. Вежбицка различает эти тропы не по внешнему, формальному устройству, а по глубинной семантической структуре: для сравнения -"Можно сказать, что А может быть В":

И меня твои лебяжьи руки Обвивали, словно два крыла

("Можно сказать, что эти руки могут быть крыльями"); для метафоры: "Можно сказать, что это А не А, а В" ("Можно сказать, что этот поезд - на самом деле не поезд, а змей")15.

Поскольку грани между метафорами и сравнениями прозрачны даже на формальном уровне (например, в выражении А.А. Вознесенского "человек породы "сенбернар" присутствуют оба компонента, но из-за смещения родо-видовых отношений это - метафора; сравнение 'выглядело бы так: человек - это собака породы сенбернар), то мы не будем класть в основу их разграничения конструктивный принцип. Более того, мы вообще не будем их разделять, и станем называть компаративными тропами (далее - КТ), не потому, что такое различение ненужно или невозможно. Просто определение статуса того или иного КТ индивидуально в каждом случае, и, кроме того, есть закономерности, общие для метафор и сравнений.

Оснований для сопоставления можно выдвинуть много. Не претендуя на полноту изложения, назовем некоторые наиболее типичные или интересные из них. Прежде всего, сравниваются живые существа:

Эти люди - большие растения, Осознавшие собственный рост

М. Шатуновский. Посторонние мысли

Полина, полынья моя!

Когда снег любит, значит лепит.

А я как плавающий лебедь

В тебе, не любящей меня.

Л. Губанов. Полина

живое и неживое, в том числе живые существа и артефакты, т.е. искусственно созданные предметы:

Ты влилась в мою жизнь, точно струйка Токая

В оскорбляемый водкой хрусталь

И.-Северянин. Последняя любовь

(здесь перенос не по внешнему, а по функциональному сходству промежуточное звено между метафорой и метонимией):

Пробочка над крепким йодом,

Как ты скоро перепрела!

Так вот и душа незримо

Жжет и разъедает тело

В. Ф. Ходасевич На ту же тему - у Арс. А. Тарковского:

Мерцая желтым язычком,

Свеча все больше оплывает.

Вот так и мы с тобой живем:

Душа горит, а тело тает

(у него же:

Я - свеча, я сгорел на пиру.

Соберите мой воск поутру).

Разновидность этого сопоставления "человек - продукт мыслительной деятельности" - например, циник Безбедов говорит о фарисействующей Лидии Муромской: "Не женщина, а - обязательное постановление городской управы" (А.М. Горький. Жизнь Клима Самгина) или "человек - произведение искусства" (в том же романе: "Варавка стал похож на уродливо увеличенную статую китайского бога нищих"; живописность этого сравнения станет яснее, когда мы уточним, что Горький имеет в виду "нецке" - миниатюрные китайские и японские фигурки, которые он, кстати, коллекционировал).

КТ почти всегда включают момент изменения ранга сопоставляемых элементов: он повышается или понижается. Вот пример резкого понижения:

Слова - хамелеоны,

Они живут спеша,

У вас свои законы,

Особая душа.

Они спешат меняться,

Являя все цвета;

Поблекнут - обновятся,

И в том их красота.

Все радужные краски. Все, что чарует взгляд, Желая вечной сказки, Они в себе таят.

И сказка длится, длится

И нарушает плен.

Как сладко измениться,

Живите без измен!

К.Д. Бальмонт. Слова - хамелеоны

Иногда повышение и понижение могут сочетаться, как в следующем рассуждении об эволюции материи:

Все вначале просто, потом сложно, потом вторично упрощается, сперва уравниваясь внутренне, а потом еще более упрощаясь отпадением частей и общим разложением, до перехода в неорганическую "Нирвану".

К. Леонтьев. Византизм и славянство.

Леонтьев (по образованию врач) нередко прибегает к банальному сравнению общества с организмом (кстати, то же самое делает его последователь - Л.Н. Гумилев), и это можно трактовать как понижение ранга. Но метафора "неорганической "Нирваны" - то есть одухотворение косного вещества - это, безусловно, возвышенный образ.

Видимо, повышением статуса следует считать сравнение живых существ с артефактами - созданий природы с созданием человеческих рук, то есть тем, чего природа сотворить не может, - особенно если артефакты обладают высокой социальной значимостью. Напр., Ю.К. Олеша, "на старости лет открывший лавку метафор, восторгался образом И.Л. Сельвинского, сказавшего о тигре: "Ленивый, как знамя":

(...) это блистательно, в силу Данте. Чувствуешь, как (...) поэт, увидев много красок, чувствовал, что есть еще... еще есть что-то. Глаза раскрывались шире, и в действительно жарких красках тигра, в его бархатности поэт увидел "ленивое знамя".

Ю.К. Олеша. Ни дня без строчки

Примером повышения можно считать и осмысление реальных явлений или материальных артефактов через духовные ценности, продукты ментальной деятельности:

Как и слова, вещи имеют свои падежи. Чернышевский все видел в именительном

В.В. Набоков. Дар

Перенос может осуществляться и между явлениями одного порядка -например, природными феноменами. Вот определение Луны:

Жемчужина небесной тишины

На звездном дне овьюженной лагуны!

М.А. Волошин. Lunaria

(сопоставляются море и небо, низ и верх, глубина и высота; "материализации" этих понятий - жемчужина и Луна). В другом тексте, глядя на землю, глаз Луны

Видит: радуг паутина

Почернела, порвалась.

В малахиты только тина

Пышно так разубралась

И.Ф. Анненский. Конец осенней сказки

КТ здесь подчеркивают непрочность красоты и прочность, твердость далеко не прекрасного.

Сравниваться могут и артефакты или произведения искусства:

Ты, словно незаконченная ода,

В суровом высечен известняке

Бен. К. Лившиц. Баграт

- речь идет о грузинском храме.

Для художественной литературы типично осмысление человека через призму иной эпохи, другой социокультурной среды:

Проста моя осанка,

Нищ мой домашний кров.

Ведь я островитянка

С далеких островов

М.И. Цветаева

Аналогичный образ, но более откровенно "окультуренный":

Толпа всегда толпа! В толпе себя не видно;

В могилу заодно сойти с ней не обидно;

Но каково-то тем, кому судьба - стареть

И ждать, как подрастут иные поколенья

И окружат собой их, ждущих отпущенья,

Последних могикан, забывших умереть!

К.К. Случевский. Будущим могиканам

Сонет Случевского посвящен людям, не растратившим высоких нравственных ценностей и потому "дико" смотрящимся на фоне воинствующего и торжествующего бесстыдства.

Образ, противоположный по значению, но тоже передающий смысл "архаичности" писателя, не вмещающегося в свою эпоху:

Я - конквистадор в панцире железном

Н.С. Гумилев.

И, наконец, в художественных текстах сильный эффект производят комплексы КТ - например:

И пред царевичем знакомый призрак встал,

Как воплощенный гнев, как мщение живое ...

Угрозой тайною пророчило былое:

"Не может он простить! Не для того он звал!

Нещадный, точно смерть, и грозный, как стихия,

Он не отец! Он - царь! Он - новая Россия!

П.Д. Бутурлин. Царевич Алексей Петрович в Неаполе

Этот вихрь образов передает хаос мыслей героя. Неясно, кто или даже что - царь Петр I. Это лишь сумбурные мазки, из которых слагается только намек на образ. Петр ужасен, потому что неопределим. Особая экспрессивность текста проявляется в том, что, стилизуя эстетику XVIII в., автор использует не столько метафоры, сколько аллегории. В отличие от метафоры, аллегория эмблематична, тривиальна, сравнительно бедна смыслом, а главное стабильна. Царевич Алексей, пытаясь хоть как-то осмыслить свое драматическое положение, ищет каких-то устойчивых понятий, но ясности не достигает, все рушится.

Некоторые поэты используют композиционный принцип ревю, нанизывая один образ на другой. Эти образы идут потоком, создавая впечатление детального, разностороннего, может быть, даже исчерпывающего раскрытия темы:

Не то копыт, не то лопат

Стук: о косяк - костыль.

Земля была суха, как склад,

Почуявший фитиль! (...)

Осточертевшая лазорь

(С нее-то и ослеп

Гомер!)

... была суха, как соль,

Была суха, как хлеб

Тот, не размоченный слезой

Паек: дары Кремля.

Земля была - перед грозой

Как быть должна земля (...)

Безостановочный - не тек

Пот: просыхал, как спирт.

Земля была суха, как стог,

Была суха, как скирд.

Ни листик не прошелестит

Флажок повис, как плеть.

Земля была суха, как скит,

Которому гореть.

М.И. Цветаева. Перекоп.

Цветаева максимально концентрирует семантику сухости и подводит читателей к мысли о неизбежности пожара.

КТ, близким к сравнению, является метаморфоза, то есть превращение, троп, чаще всего оформляемый творительным падежом: "глядеть орлом", "лететь стрелой", "виться ужом" и т. п. Это отголоски "мифологического мышления". По поводу таких строк А.А. Ахматовой, как:

Еще недавно ласточкой свободной

Свершала ты свой утренний полет,

В.В. Виноградов пишет: "Все эти превращения созерцаются героиней как реальность. Стало быть, здесь дело не в языковых метафорах, а в способе восприятия мира16.

Такие же рефлексы (отражения) архаического мышления и мировосприятия видны в олицетворении (прозопопее, персонификации): в метафорическом оживлении косной природы:

Взгляни, как злобно смотрит камень (..)

Он скроет жгучую обиду,

Глубокое бешенство угроз,

Он промолчит, он будет с виду

Неподвижен, как простой утес17

Н.С. Гумилев. Камень

или в одухотворении живой, но не мыслящей:

Здесь кипарис - ближайший друг березы,

Здесь льнут к рябине винограда лозы,

Здесь нам являет благородный нрав

Союз дерев, сотрудничество трав.

С.И. Липкин. Нестор и Сария.

Прозопопея - не столько троп (прием), сколько восприятие действительности (вообще или в данный момент), мировоззрение или мироощу-щуние, реализуемое различными способами, включая метафоризацию.

Последняя лежит в основе эпитета. Подчеркиваем: эпитет - не любое, а именно образное, метафорическое определение: "холодная и блестящая храбрость" (А.С. Пушкин), "черное ерничество" (А. Вознесенский).

В.П. Москвин подразделяет разновидности этой фигуры 1) по характеру номинации - на "эпитеты с прямым значением" (желтый луч, зеленый лес) [эти случаи требуют оговорок, ибо они не во всех контекстах являются эпитетами А.Ф.], метафорические (золотой луч) и метонимические (зеленый шум), 2) по семантическому параметру - на цветовые (лазурное небо, янтарный мед), оценочные (золотой, серебряный век) и др.; 3) по структурному - на простые (дремучий лес) и сложные (пшеннчно-желтые усы, черногривый конь); 4) по степени освоенности языком - на общеязыковые (белая береза, лазурное море) и индивидуально-авторские: нецензурная погода (Чехов); 5) по степени устойчивости связи с определяемым словом - на свободные (синие глаза) и постоянные (туманный Альбион, светлое будущее) и т.д. С эпитетами связаны фигура смещения (эналлага) (белый запах роз, срав. запах белых роз), антономасия и др.18

Эпитеты бывают синестетическими (синестезия - объединение различных чувств - зрения, слуха, вкуса и др.); наиболее примитивные примеры: "тяжелый взгляд", "сладкий голос"; есть образы интереснее: "эфирно-прозрачная музыка" (П.И. Чайковский о "Руслане и Людмиле"), "горячий свист" пуль (в "Тихом Доне" М.А. Шолохова), "неуютная жидкая лунность" (С.А. Есенин), "гремящая тьма" (Ф.И. Тютчев), "тихая, какая-то конфетная сладкая боль" (в "Голубых песках" Вс.Вяч. Иванов), "острый, жаркий, сухой аромат" (А.И. Куприн). Синестетический эпитет говорит о напряженности человеческих чувств, об эмоциональном подъеме, об активном восприятии мира и т.п.

Иногда эпитет весьма неудачно именуется "перенесенным"19 - потому что, эпитет - это уже перенос значения. Здесь имеется в виду эналлага - перенос определения с предмета на другое слово, которое относится к этому предмету. Например, в уже упомянутой формулировке Л.М. Гурченко "мое взрослое детство" "взрослеет", разумеется, не детство, а героиня мемуаров. Справедливости ради следует отметить, что во многих случаях эпитет и рождается при таких перенесениях. В словосочетании "взрослая Людмила Гурченко" не видно ничего иносказательного. Если мы уточним, что речь идет о девочке, возникнет смысл метафоричности и оксюморонности - очень слабый и почти неощутимый, поскольку "взрослая девочка" -дважды устойчивое выражение: как идиома и языковая метафора. Но когда мы перенесем значение "взрослости" с девочки на ее детство, метафоричность и оксюморонность этого определения резко усилятся. К этим приемам добавляется прозопопея.

В двух близких по смыслу формулировках:

Что так же трогательно-юно, Как ваша бешеная рать?

М.И. Цветаева. Генералам двенадцатого года

Дней моих безумная орда

Н.С. Тихонов

эналлага передает семантику единства и, если можно так выразиться, "сверх-единичности". Например, "ваша бешеная рать" - это не "рать бешенных" офицеров. Каждый из них по отдельности может быть сколь угодно неистов, но это качество как бы выходит за пределы личности. Оно объемлет всех, это их ореол, или "аура". Во втором примере нет конкретных "безумных" дней - есть нескончаемый поток "безумия" молодости.

Эпитет чисто базируется на энантиосемии, то есть за счет иронии приобретает противоположное значение. Когда позитивная семантика меняется на негативную, возникает антифразис:

- Отлично-с, - поспокойнее заговорил он (Преображенский - А. Ф.) (...) Итак, что говорит этот ваш прелестный домком?

- Что ж ему говорить... Да вы напрасно его прелестным ругаете. Он интересы защищает.

М. А. Булгаков. Собачье сердце

Ирония, направленная в противоположную сторону, называется астеизмом. Можно взять пример из того же "Собачьего сердца": "потаскуха была моя бабушка, царствие ей небесное, старушке".

К астеизму подходит определение "уничижение паче гордости" -например:

- Полноте, Генрих, я всего лишь бестолковая, старая женщина. Все, что я могу, - это молиться и каяться (...). Я мыслю категориями другого века. Да и что такое мудрость стариков? Это подозрительность, и только. Чтобы старая Екатерина (Медичи - А. Ф.) в своем возрасте, дала сколько-нибудь пригодный совет! Полноте, сын мой, это невозможно.

А. Дюма. Графиня де Монсоро

И в том же романе антонимическое сочетание астеизма и антифразиса:

- Вот вы, господин Шико, - сказал Келюс, - распекаете нас тут на все корки, а два часа тому назад сами (...) кричали, как мы.

- Я?! - воскликнул Шико.

- Конечно, кричали "Смерть анжуйцам!" и при этом колотили по стенам шпагой.

- Да ведь я, - сказал Шико, - это совсем другое дело. Каждому известно, что я -дурак. Но вы-то, вы ведь люди умные.

Иронический эпитет может выражать различные эмоциональные оттенки например, сарказм:

- Я еще вчера сказала вам, - продолжила Настя, - что не могу быть вашей женой. Вы видите: меня не хотят у вас (...) Вы сами, хоть и не раскаетесь потом, потому что вы великодушнейший человек, но все-таки будете несчастны из-за меня... с вашим добрым характером...

- Именно с добрым характером-с! именно добренькие-с! так, Настенька, так! -поддакнул старик отец (...) - именно, вот это-то вот словечко и надо было упомянуть-с.

Ф.М. Достоевский. Село Степанчиково и его обитатели

Ежевикин, произносящий последнюю реплику о полковнике Роста-неве, конечно, порицает этого в целом прекрасного человека за безволие, дорого стоящее в том числе и его, Ежевикина, дочери. В иронию входит множество смысловых полутонов, и при лингвистическом анализе их нужно выявлять.

В состав иронии включается и гиперболический компонент - например:

Так вот, вам, как другу, сообщу по секрету, - конечно, я знаю, вы не станете срамить меня - старый осел Преображенский нарвался на этой операции как третьекурсник. Правда открытие получилось, вы сами знаете - какое (...) Теоретически это интересно. Ну, ладно! Физиологи будут в восторге, Москва беснуется... Ну, а практически что? Кто теперь перед нами?

М.А. Булгаков. Собачье сердце

Мы недаром приводим здесь такой обширный контекст. Его главный смысл в том, что профессор Преображенский - не "осел". Более того: он намного проницательнее всех остальных - и собеседника, И.А. Борменталя, и физиологов, которые "будут в восторге", но не увидят опасности в подобных евгенических опытах. Преображенский вполне трезво (хотя и с запозданием) оценивает свою работу, ее сильные и слабые стороны" Причем оценивает достаточно высоко. Он не просто не глуп, он и сам не считает себя таковым. Через астеизм Булгаков передает сократическую мудрость своего героя ("Я зная только то, что ничего не знаю"). Преображенский говорит о себе почти словами Фауста, с которым его сравнивают:

Я философию постиг,

Я стал юристом и врачом ...

Увы, с усердьем и трудом

И в богословье я проник,

И не умней я стал в конце концов,

Чем прежде был... Глупец я из глупцов!

Перевод Н.А. Холодковского

Астеизм отличается от антифазиса тем, что второй строится по модели "-А", или "анти-А", его смысл меняется на прямо противоположный, ни одна сема буквального значения не содержится в объекте характеристики (напр., в Швондере нет ничего "прелестного" - напротив, он отвратителен). Модель астеизма: "не А" В нем преувеличивается или доводится до абсурда вполне реальное содержание, присутствующее в данной ситуации в эмбриональном виде" Например, Ф.Ф. Преображенский - безусловно, не "осел", но он действительно стар и в самом деле совершил серьезную ошибку по принципу "На всякого мудреца довольно простоты".

В заключение рассмотрим вопрос об устойчивых фольклорных определениях. Обычно их относят к эпитетам без оговорок, но если мы условились считать эпитетами только метафорические определения, то следует определить, есть ли непрямое значение в таких формулировках, как "синее море", "белые руки" и т. п. На первый взгляд, нет, эти значения буквальны. Однако вот рассуждение Б.В. Томашевского: "В сказке о рыбаке и рыбке" Пушкина, когда старик приходит к морю, он находит море в разном состоянии, в зависимости от степени дерзкой настойчивости в просьбах старухи. Одно из этих состояний Пушкин определяет выражением "почернело синее море". Почему возможно такое сочетание? Потому что синее - постоянный эпитет, который выделяет некую типическую черту моря, а не характеризует его состояние в описываемую минуту. В выражении "почернело синее море" в системе народной поэзии (а Пушкин создает сказку именно в этом стиле) никакого противоречия нет. Подобные примеры встречаются в разных областях народного творчества. Так, когда говорится про арапа, то у него оказываются "белые руки", потому что белые - это постоянный эпитет народной поэзии, сопровождающий слово руки20.

Итак, эта проблема должна решаться в контексте. Если мы просто констатируем, что море синее, а руки - белые, это, конечно, не эпитеты. Определения становятся таковыми в системе народной поэзии, где их номинальное значение опустошается. В пушкинском примере определение "синее" приобретает еще и эстетическое значение, и мы полагаем, что в данном случае первоначальная семантика синего цвета здесь не приглушается, а, напротив, актуализуется. Когда море принимает "неестественный" для него цвет (оно не черное и не "иссиня-черное", а действительно какое-то неопределимо странное - неопределимость и передается столь противоречивой формулировкой), это гармонирует с противоестественностью старухиных претензий быть "владычицей морскою". Пока старуха остается в известных пределах "приличий", и море, хотя и меняется, но остается синим. Цветопись в данном случае - это сигнал перехода известных пределов естества.

Аналогичный пример - тоже из Пушкина - с другим названным эпитетом:

Вдруг она, моя душа,

Пошатнулась, не дыша,

Белы руки опустила.

Плод румяный уронила

"Физическим движениям героини соответствуют душевные движения автора. И вдруг забывается традицинность постоянного эпитета "белы руки", "постоянное" обнаруживает свою текучесть - и мы видим рядом с румяным яблоком мертвенную белизну царевниных рук"21. Можно было бы сказать, что, когда фольклорные эпитеты употребляются в художественной литературе, они максимально утрачивают свой буквальный смысл, но приобретают особую функцию - подключают авторский текст к народно-поэтической образной системе, подчеркивают экзотичность, "сказочность" сюжета и т.п. Но, как видим, у больших поэтов значение этих формулировок более сложно. Эти штампы подвергаются деидиоматизации, в них актуализуется изначальная семантика, вносящая в текст дополнительные краски и оттенки.

Наконец, такие определения могут употребляться в своем собственном абсолютно прямом - значении, предельная буквальность которого иногда порождает особые экспрессивные смыслы, более сильные, чем любой эпитет. Вот, например, фрагмент рассказа одного великого актера - А.А. Остужева - о другом - Томмазо Сальвини (оба, кстати, прославились в роли Отелло):

Билеты расхватаны в тот же час, нельзя достать ни за какие в мире блага, потому что мальчишки-перекупщики сегодня сами будут смотреть Сальвини.

Театр переполнен за час до начала. В сущности он мог бы уже не играть: в зале атмосфера триумфа.

Наконец пошел занавес (...) И не успел мелькнуть в кулисе край плаща Отелло, весь черный, Сальвини стремительно вышел и остановился посреди сцены, положив руки на эфес сабли ... Аплодисменты как срезало! И сразу: топот! крики! мяуканье! (...) Все ревет!!!

Он понимает: случилось нечто ужасное! ... Что???!!! (...)

У него белые руки! ... Он забыл их нагримировать! ...

Другой бежал бы со сцены! .. Из города!.. Из Италии!.. Но этот?..

Затем рассказывается, как Сальвини укротил публику, доиграл сцену и ушел. В начале второго акта у него снова были белые руки, что исторгло у зрителей новые крики негодования.

Тогда совершенно спокойно - под рев толпы - Сальвини одну за другой снял с рук - белые перчатки и отдал солдату!.. У него черные руки! (...) Буря аплодисментов вознаградила его за находчивость

И.Л. Андроников. Ошибка Сальвини

Затем Сальвини многократно повторяя этот трюк, внушил публике, что и на самом первом представлении (во Флоренции) он не ошибся. Итак, в рассказе Остужева эпитета нет, но есть экспрессема. Добавим, что она максимально усиливается интонациями. Остужев был почти глух и поэтому излагал свою историю в своеобразнейшей манере (в устной форме этого рассказа Андроников ее блестяще спародировал).

Другой вид переноса значения - метонимия, то есть переименование по принципу сложности. В высокой поэзии метонимия часто выступает в форме эмблематичной символики, аллегории неметаморфического типа: корона, скипетр, престол и т. п. - верховная власть, лавры - слава, Пегас вдохновение и др. Например:

Промчались навсегда те времена златые,

Когда под скипетром великия жены

Венчалась славою счастливая Россия,

Цветя под кровом тишины!

А.С. Пушкин. Воспоминания о Царском Селе

Наболее очевидные метонимии - "скипетр" и "великая жена", то есть императрица, то есть Екатерина П. В первых трех элементах выстроенного ряда в той или иной форме присутствует метонимия. Чтобы она возникла и в последнем наименовании, нужно перейти на синтаксический уровень - например: "При Екатерине II к России был присоединен Крым".

В своей интересной и глубокой статье, предваряющей сборник "Теория метфоры", Н.Д. Арутюнова разграничивает метафору и метонимию, в том числе по такому признаку: "метонимия обращает внимание на индивидуализирующую черту, позволяя адресату речи идентифицировать объект, выделить его из области наблюдаемого, отличить от других соприсутствующих с ним предметов, метафора же дает сущностную характеристику объекта (...) Можно сказать: "Вон та голова - это голова" или "Эта шляпа - ужасная шляпа", где имена голова и шляпа получают в субъекте метонимическое (идентифицирующее) прочтение, а в предикате - метафорическое"22, то есть подлежащие указывают на головной убор или на большую голову как отличительную чету объекта, а сказуемые - на умного или рассеянного (недалекого и т.п.) человека.

Это, конечно, не значит, что метонимии чужды указания на сущность объекта. Если мы, например, выделяем какую-то деталь одежды - ту же шляпу это может свидетельствовать о вкусах человека, о котором мы говорим. Ведь чаще всего при такой метонимии мы отмечаем не случайные, а наиболее яркие, характерные приметы человека, сущность которого воплощается в них опосредованно.

Некоторые формы метонимии основываются на передаче самого главного в предмете, например:

Янтарь на трубках Цареграда,

Фарфор и бронза на столе,

И, чувств изнеженных отрада,

Духи в граненом хрустале

А.С. Пушкин. Евгений Онегин

Автору нет дела до формы, внешнего вида, цвета, размеров прелестных безделушек из онегинского кабинета. Важно просто указать на любовь героя-сибарита к комфорту. Кроме того, употребление вещественных существительных может подчеркивать политэкономические пристрастия Онегина (для которого Адам Смит - кстати, тоже метонимия - тоже предмет роскоши). Кроме того, вещественные существительные как бы указывает на материал, из которого "лепится" быт Онегина.

Чаще всего мы имеем дело с синекдохами - то есть с метонимическими заменами точного названия гипонимом или гиперонимом, соответственно: более узким или более широким на именованием. Примеры гипо-нимической синекдохи соматизмы, т. е. обозначение человека его органом: "злые языки", "рабочих рук не хватает". Употребляющий соматизмы как бы отказывается видеть людей, личности: его интересуют только их функции, действия, иногда - угроза, исходящая от них. Гипонимические синекдоки часто бывают штампами, чаще газетными: "белые воротнички", "лучшая ракетка мира", "первая перчатка" (чемпион по боксу) и т. п. Метонимические значения могут совмещаться с прямыми. Возникающая при этом амфиболия (двусмысленность) иногда производит юмористический эффект:

- Весь мир без ума от этого тенора.

- Что, такой голос?

- Нет, такой тенор.

Мир "без ума" не от его пения.

Примеры гиперонимических синекдох - разнообразные канцеляризмы: "строение", "жилище" вместо "дома", "животное" вместо конкретного видя и т. п. Книжные гиперонимы, напр., "смертные" вместо "людей", могут употребляться в ироническом смысле. Замена человека его синонимом названием должности, общественного положения в целом - позволяет избежать тавтологии, вносит в текст различные эмоционально-смысловые оттенки: серьезности, официальности, укоризны, пиететности и т. д. Приведем примеры из романа Н.М. Соротокиной "Трое из навигацкой школы": "Помолчи, курсант (Белов - А. Ф.), - грустно сказад Лядащев", "- В путь, гардемарины! Нас ждут великие дела! - крикнул, выйдя на крыльцо, Никита", "Ого, - подумал Бестужев, - лейб-медик (Лесток) обижаться изволят, что ему взятку предлагают", "Двор ждет, что он, вице-канцлер (Бестужев), на колени бросится перед государыней" (Елизаветой).

Сопоставление человека с историческим лицом или вымышленным персонажем может быть метафорическим (Венера и Аполлон - о красивых людях), так и метонимическим, если ведет себя таким же образом (зоил -злой критик). Иногда грань между тем и другим весьма условна. Вот как А. А. Блок пишет о своем отце в молодости:

Его заметил Достоевский.

"Кто сей красавец? - он спросил

Негромко, наклонившись к Вревской:

Похож на Байрона". - Словцо

Крылатое все подхватили,

И все на новое лицо

Свое вниманье обратили (...)

(...) И в дом к ним приглашен

Наш новоявленный Байрон.

И приглашенье принимает (...)

И книжной крысой настоящей

Мой Байрон стал средь этой мглы;

Стяжал отменные хвалы

А. А. Блок. Возмездие.

Достоевский отметил сходство отца А.А. Блока с Байроном (метафора), но дело, видимо, было не только во внешем облике, в "дендизме" молодого ученого, но и в его поведении (функциональный перенос, метонимия).

Подобные сопоставления - с добавлениями "новый", "наш", "российский", "нашего века" и т.п. - типичны для высокого стиля и публицистики - напр.: князь Святослав - "сей Александр нашей древней истории"; Ермак "российский Пизарро, не менее испанского грозный для диких на родов, менее ужасный для человечества" (Н.М. Карамзин. История государства Российского), "валькирия революции" (А. Коллонтай - заглавие книги А. Ваксберга).

И последнее, хотя сказать можно еще о многом. Сфера употребления слов с переносным значением понятна: это литература, публицистика и разговорная речь. Напротив, официально-деловые и научные тексты, видимо, должны опираться на прямые значения слов. Однако это не совсем так. Во-первых, в этих стилистичестих системах используются языковые мета форы: "волны", "квадратный корень", "ядро атома", "связи" (экономические, политические, межатомные и т. п.), "рынок", "оборот товаров", "глубокоуважаемый" и т. п. Неязыковые метафоры, эпитеты, метонимии, прозопопеи воспринимаются как нарушение норм этих стилей. Переносные значения часто встречаются в "канцелярите", т.е. в извращенном варианте официально-делового стиля: "моральное разложение", "заострить вопрос", "смерть вырвала из наших рядов", "в свете постановлений" и т.п.

Наука относится к "эстетическому", образному переносу значений более либерально, поскольку настоящая наука - творческий процесс. Метафоры, сравнения и др. тропы, если они точны, помогают нам осознать подлинно оригинальные открытия, идеи, гипотезы. Таковы образы, ставшие классическими: "демон" Максвелла (позже появились "демон Брауэра", "демон Лебега", "демон Цермело" - у математиков), "черный ящик", "плазменный шнур" П.Л. Капицы; "королевский крокет" (из "Алисы в Стране Чудес") у Н. Винера как образ энтропии. По-видимому, более высок удельный вес таких тропов в гуманитарных науках, особенно в тех, которые непосредственно связаны с духовной жизнью личности и общества: в литературоведении, культурологии, семиотике, социологии, психологии, философии ("поток сознания" А. Бергсона, "работа сновидения", "человек-волк" 3. Фрейда, "карнавализация", "полифонизм", "диалогизм" М.М. Бахтина, "фокус" в искусствоведении Ж. Женетта).

Существуют квази-научные тексты, которые внешне напоминают научные сочинения, но фактически являются эссе. Их авторы иногда тонко улавливают некоторые стороны действительности, но абсолютизируют или превратно объясняют их. Такие произведения не обладают или почти не обладают объективно-познавательной ценностью. Такие тексты обладают определенной спецификой; в частности, их авторы, объясняя социальные феномены, часто прибегают к аналогиям из области естествознания. Это как бы должно придать таким трактатам авторитетность, но, по сути дела, создает противоположное впечатление, поскольку авторы применяют терминологию не своей научной дисциплины, а предположить их равную компетентность во всем затруднительно. Так, напр., Г.Д. Гачев в книге "Ускоренное развитие литературы" (болгарской, которая, возможно, описывается адекватно, иное дело расширительное истолкование авторской концепции) остроумно переносит в область истории литературы биогенетический закон Э. Геккеля: индивидуальное развитие организма (онтогенез) в сокращенном виде повторяет главные стадии эволюции (филогенеза). То же относится и к культурной жизни. Другой пример - использование этнологам Л.Н. Гумилевым биологических образов ("симбиоз", "химера" и т.п.). Пример того же типа - физические образы в лингвоэстетике и стилистике: "элементы", "атомы" смысла. Причем гуманитарные науки, по-видимому, достигли больших успехов, нежели сама физика: филологи уже говорят о кварках всё того же смысла.

Более подробно вопрос об образности научного стиля изложен в монографии С.С. Гусева "Наука и метафора" (Л., 1984).

Лексика и время

А.А. Тарковский назвал кинематограф "запечатленным временем", однако это определение можно распространить и на тексты, причем не обязательно художественные. В литературном произведении, официальном документе, научной или публицистической статье, в непринужденной беседе в любом случае отражается "стиль эпохи". Эта "хроникальность"23 распространяется на весь языковой строй, но особенно ярко проявляется на вербальном уровне, как наиболее мобильном.

Слова, как известно, приходят в язык, но, в общем, не уходят из него. Даже устаревшие лексемы не исчезают без следа. Историзмы иногда возвращаются в активный фонд языка, если восстанавливаются соответствующие им реалии. Правда, о полном соответствии говорить почти не приходится. Так, современная Государственная Дума - не то же самое, что парламент Российской Империи 1906-1917 гг., однако носит такое же название. В 1994 г. это словосочетание было для нас неологизмом, затем стало обыденностью.

Другие историзмы выходят из активного употребления и функционируют как термины в научной исторической литературе:

На соборе 1599 г. Боярская дума была представлена почти в полном составе. В перечне утвержденной грамоты 1599 г. присутствовали влиятельные бояре Голицыны, Куракины, Иван Шуйский, Шестунов, Сицкий (...) Помимо членов думы, правительство привлекло для участия в новом соборе значительную часть столичного дворянства, высшие дворцовые чины, стольников, стряпчих, жильцов, приказную бюрократию, стрелецких голов.

Р.Г. Скрынников. Борис Годунов

В отличие от историзмов, архаизмы - это только устаревшие наименования, денотаты которых будут существовать всегда: глаза (очи), зрачки (зеницы), веки (вежды), плечи (рамена), правая и левая руки (десница и шуйца) и т.п. Стилистические функции таких слов не нуждаются в комментариях: это или создание высокого стиля, или оформление иронии. Чем больше литературный язык и язык художественной литературы отходят от ломоносовских норм "высокого штиля", тем фальшивее звучат архаизмы даже в торжественной поэзии. Вот, напр., какую реакцию вызывали у здравомыслящих современников стихи В.Я. Брюсова, который пытался рекрутировать деятелей искусства на империалистическую войну - разумеется, не личным примером, но исключительно поэтически:

Когда в лицо вам дерзость ветра

Бросают вражьи знамена,

Сломай свой циркуль геометра,

Взложи доспех на рамена.

Хорошо, если их дряхлые рамена выдержат доспехи. Может быть, кому-нибудь из них посчастливится узнать, что мертвые сраму не имут. Если ж нет, тогда зачем позорить войну? Война - профессия.

В.В. Маяковский. Штатская шрапнель

В этом тексте мы видим обе функции архаизмов. Одно и то же слово употребляется Брюсовым торжественно, а Маяковским - саркастически. Чтобы сильнее уязвить оппонента, Маяковский добавляет еще один архаизм -слова князя Святослава, не столь устаревшие и высокопарные.

Ярко сатирически используют архаизмы И.А. Ильф и Е.П. Петров, у которых Васисуалий Лоханкин, заговорив шестистопным ямбом, перешел и к соответствующей лексике:

- Уйди, Птибурдуков, не то по вые, по шее то есть, вам я надаю.

- Больной человек, - сказал Птибурдуков, стараясь держаться в рамках приличия.

И.А. Ильф, Е.П. Петров. Золотой теленок

Высокий стиль взвинчивает истерику Лоханкина до неприличия. Неуместность слова "выя" подчеркивается тем, что Лоханкину приходится его "переводить".

В следующем фрагменте из стихотворения Евг. Кольчужкина употребление архаизма длани поддерживается парономазией:

Архипелаг кленового листа:

Грядою бухт изрезаны заливы,

Прожилки рек, тонки и прихотливы,

В долинах длани тонут. Темнота

Легла на карту низких берегов

Морского переменчивого лона,

Где сетью стала страннику Дидона,

И Калипсо Улиссовых шагов

Мольбе не внемлет. Полночь обагрив,

Горят костры на стогнах Карфагена.

Я знаю, где вскипает солью пена,

Где мой корабль ударится о риф.

Здесь же встречается еще один архаизм - стогны (улицы), - который обосновывается контекстом, относящимся к глубокой (баснословной) древности - эпохи, последовавшей за Троянской войной.

Историзмы, лексические и грамматические архаизмы в художественной литературе не только создают стилизацию, но и, главным образом, - в сказе формируют образ повествователя или персонажа, чьими глазами автор смотрит на мир:

Голова уж не раз говорил Лазарю, чтоб Сеньку записать в приказ, но Лазарь Палыч медлил. Сеньку часто тянуло утечи из дому, куда глаза глядят, опричь того, что мать Секлетея Петровна за ленивую молитву била, а еще потому, что тать (здесь: не "разбойник", а "отец" - А. Ф.). Лазарь получал еду за караул в Кремле натурой не вареную - Сенька носил ему обед ежедень и стклянку водки

А.П. Чапыгин. Гулящие люди

Очень выразительно характеризуют эпоху неологизмы, в частности, аббревиатуры.

"Наша доля прекрасна, а воля крепка!"...

РВС, ГОЭЛРО, ВЧК...

Наши песни взлетают до синих небес!

СТЗ, ГТО, МТС...

Обожженной, обугленной станет душа.

ПВО, РКГ, ППШ...

Снова музыка в небе! Пора перемен.

АПК, ЭВМ, КВН...

Р.И. Рождественский. Аббревиатуры

Такой же характерной приметой эпохи являются заимствованные слова напр., германизмы петровского времени:

Петр увидел его издали и крикнул:

-Зоон!

По-голландски зоон значит сын. Так называл он его (Алексея - А. Ф.) только в редкие минуты милости. Царевич удивился тем более, что в последнее время отец перестал говорить с ним не только по-голландски, но и по-русски

Д.С. Мережковский. Антихрист

или галлицизмы - в салонном обиходе:

(Санька Бровкина - А.Ф.) Направо-налево качнула напудренной головой, страусовыми перьями. Окончив, подняла синие глаза, улыбнулась, приоткрыв зубы:

- Бонжур, прынцес!

Буйносовские девы (...) так и ели гостью глазами

- Сколько у тебя было амантов (любовников - А. Ф.), Катерина? Катерина отвернула голову, и - шепотом:

- Три аманта.

А. Н. Толстой. Петр I

Для XVIII в. типичны такие слова, выражения, как "амурное ривали-те", "адорация", "амант(а)", "авантюра", "бонтон" и "моветон", "компрометация", "курьез", "мизерабль", "нотация", "плезир", "политес", "резон" и т. п. Заменить их русскими словами невозможно, т.к. они все несут на себе печать особого стиля поведения. "Ривалите" - не просто соперничество, "адорация" не только обожание, "авантюра" - больше чем приключение. Все это галантерейно, куртуазно, подчинено определенным правилам игры.

В XVIII в., особенно в первой его половине, заимствования чаще бывают вкраплениями и адаптируются к русской фонетике и грамматике:

- А табак? В каких книгах читано человеку дым глотать? У кого дым-то из пасти? Чаво? За сорок за восемь тысяч рублев все города и Сибирь вся отданы на откуп англичанину Кармартенову - продавать табак. И указ, чтобы эту адскую траву никоциану курили (...) А чай, а кофей? А картовь - тьфу, будь она проклята! Похоть антихристова - картовь!

А.Н. Толстой. Петр I

Советница

Я капабельна с тобой развестись, ежели ты еще меня так шпетить станешь.

Д.И. Фонвизин. Бригадир

Это макаронизмы, т.е. видоизмененные заимствования, указывающие на невежество, в том числе полуграмотность, говорящих. Сын той же Советницы бойко говорит по-французски, и его реплики даются в тексте в своем исконном виде - это варваризмы. Комедия Фонвизина относится к эпохе Екатерины II, и характер использования иностранных слов уже отличается от петровской эпохи. Почти исчез шарм наивности, осталась лишь манерность. "Смешенье языков французского с нижегородским" еще вполне типично, но производит прежде всего впечатление глупости:

Шалунья некая в беседе,

В торжественном обеде,

Не бредила из слов французских ничего, Хотя она из языка сего

Не знала ничего,

Ни слова одного,

Однако знанием хотела поблистати

И ставила слова французские некстати;

Сказала между тем: "Я еду делать кур".

Сказали дурище, внимая то, соседки:

"Какой ты мелешь вздор! кур делают наседки"

А.В. Сумароков. Шалунья

Трудно сказать, что намеревается "делать" эта "шалунья": лечиться (faire un cure) или куртизировать (faire la cour). Если второе, то ее выражение особенно неуместно и анекдотично.

В XIX в. так изъясняться могли разве что дамы города К:

- Как, неужели он и протопопше строил куры?

- Ах, Анна Григорьевна, пусть бы еще куры, это бы еще ничего (...) Словом, скандальезу наделал ужасного: вся деревня сбежалась, ребенки плачут, все кричит, никто ничего не понимает, ну просто оррер, оррер, оррер (ужас - А. Ф.)

Н.В. Гоголь. Мертвые души

В наше время галлицизмы, хоть и нередки, но передают главным образом иронический смысл:

Он тогда канал под пейзанина (колхозника - А. Ф.) и показательно презирал всех, имеющих московскую прописку

К нему подошла Ляля Кутепова. "Валерпалыч, - сказала она. - Я давно хотела вас попросить, не нужно завязывать галстук таким широким узлом, это не комильфо". "Что?" - оторопел он.

Ю.М. Поляков. Апофегей

Поэты "серебряного века" употребляли галлицизмы преимущественно в эстетических целях - напр.:

Не море ли?

Нет, это только хвоя Могильная, и в накипаньи пен

Все ближе, ближе...

Marche funebre. Шопен...

А.А. Ахматова. Поэма без героя

Траурный марш Ф. Шопена до такой степени привычен, что его высокое трагическое звучание многими уже не воспринимается, как, впрочем, если не всегда, то часто, не воспринимается трагически чужая смерть. Стремясь возвратить всему этому исконное значение, Ахматова здесь воспроизводит исконное название марша.

А вот примеры чистейшего эстетства - из стихотворений И.-Северянина:

О, Лилия ликеров, - о, Creme la Violette!

Я выпил грез фиалок фиалковый фиал...

Я приказал немедля подать кабриолет

И сел на сером клене в атласный интервал.

Затянут в черный бархат, шоффэр - и мой клеврет

Коснулся рукоятки - и вздрогнувший мотор,

Как жеребец заржавший, пошел на весь простор,

А ветер восхищенный сорвал с меня берэт

(Фиолетовый транс)

Вы прислали с субреткою мне вчера хризантэмы

(Боа из хризантэм)

Mignon с Escamillo! Mignon с Escamillo! Шампанское в лилии - святое вино.

(Шампанский полонез)

Виконт целовал башмачок виконтессы,

Она отдавалась виконту!

(Chanson coquette)

Это больше напоминает пародии, чем серьезные стихи.

В современной русской речи галлицизмы почти совершенно вытеснены англицизмами, или, вернее, американизмами. Однако в художественном тексте французские слова активизируются и насыщаются весьма своеобразной - сугубо эстетической - семантикой. Покажем это на примере повести Ю.М. Полякова "Парижская любовь Кости Гуманкова". Ее фабула проста: "рядовому советскому инженеру"-программисту выпадает сказочная удача - он едет в Париж по профсоюзной путевке, у него завязывается роман с прекрасной (советской) женщиной, который заканчивается ничем. Этот мотив победы долга над чувством, в духе театра классицизма, и феерическая, раскрепощающая и облагораживающая человека любовь вполне органично ассоциируются с Францией, их можно воспринимать как культурно-семантические галлицизмы.

Непосредственный "французский" сюжет повести вводится через образ пивного бара "Рыгалето" - по контрасту с ним:

- Ну и грязища! - кротко возмущается пожилой мужичок, с виду командировочный (...)

- Не в Париже! - беззлобно отвечает ему человек с фиолетовым лицом.

И мне совершенно ясно, что "Париж" - последнее географическое название, чудом зацепившееся в его обезвреженных алкоголем мозгах.

- Да уж...- соглашается командировочный (...)

Надо ли объяснять, что ни тот ни другой в Париже никогда не были24. Для них это просто звучный символ, таинственное место вроде Беловодья или Шамболы, где люди существуют по иным, замечательным законам, где пол в пивных настолько чист, что можно безбоязненно ставить чемодан, и где посетители никогда не допивают до дна, давая возможность лиловым бомжам поправиться и захорошеть.

А вот я в Париже был. Честное слово!

Обратим внимание на откровенно двусмысленное словосочетание "поправиться и захорошеть", т.е. не только впасть в алкогольную эйфорию, но также излечиться от нравственных недугов и буквально стать хорошими.

Париж эстетически репрезентуется здесь как сказочно-утопический символ инобытия (Беловодье, Шамбола), причем автор сразу же определяет то, что станет стратегией всего текста: тему превращения утопии в реальность (А вот я в Париже был). Связующим звеном между Москвой и Парижем оказывается пивная. Оставим в стороне ироническую символику этого образа - она прозрачна - и обратимся к тому, как Поляков реализует семантику перехода от СССР к Франции на языковом, лингвоэстетическом, уровне.

Повесть начинается с рассуждения о наименовании пивбара:

"Наш пивной бар называется "Рыгалето", хотя на самом деле он никак не называется, а просто на железной стене возле двери можно разобрать полустершуюся трафаретную надпись:

Павильон № 27

Часы работы: 10.00-20.00.

Перерыв с 13.00 до 14.00.

Выходной день - воскресенье.

(...) Павильон... Его сооружали прямо на моих глазах: варили из металлических труб и листового железа, а потом красили в ненавязчивый серый цвет. Но тогда никто и не догадывался, что это будет пивная! Думали, ну вторсырье, ну - в лучшем случае, овощная палатка. Даже спорили на бутылку, но никто не выиграл, никому даже в голову не залетало: ПИВНОЙ ПАВИЛЬОН!"

Пивная у Полякова - образ двойственный: сгусток российской действительности и одновременно - "островок Франции" среди советского быта. Она непредсказуемо возникает, рождаясь из серости, убогой ординарности позднесоветских реалий, вместо привычных и ожидаемых "вторсырья" или "овощной палатки" - как своеобразная обитель вольномыслия, которое провоцируется именно Францией: "В "Рыгалето" можно услышать что угодно: (...) от парнокопытного мычания до искрометной полемики вокруг воззрений Пьера Тейяра де Шардена". Выбор Тейяра де Шардена, а не Лима де Фариа или Бердяева (которые тоже писали о проблемах эволюции), показателен.

Примечательно и название, которое посетители придумывают для безымянной пивной. Они изначально отказываются принимать официально-показушное французское наименование и заменяют его русскими:

Конечно, нашу пивную павильоном мы не называли никогда. Смешно! Сначала безыскусно именовали "точкой", потом некоторое время "гадюшником", года полтора держалось название "У тети Клавы" - по имени уборщицы, одноглазой старушки, которая смело бросалась разнимать дерущихся с криком: "У тети Клавы не поозоруешь!".

Если французское название "павильон" отвергается потому, что выглядит неуместным - фальшивым и даже "смешным", то русские наименования "точка" и "гадюшник" отвергаются по другим причинам - из-за их заурядности и невыразительности. Более удачным выглядит вариант "У тети Клавы", потому что он так же "национально двойствен", как и само заведение. Название порождено совершенно русской ситуацией, но остроумно подогнано под названия образцовых парижских ресторанов - напр., "У Максима" (Chez Maxim). При этом значение родительного падежа меняется: с каузатора на посессивный локатив.

Итак, посетители пивной отвергают ее первоначальную - семантически пустую, формальную - "французскую" коннотацию (павильон), но движутся через неудачные русские - к французскому же смысловому ореолу. Этот вариант не окончателен, но более удачен, потому что интериоризован - проведен через личный опыт завсегдатаев пивбара, окрашен их добрыми чувствами (заметим a propos: русскими).

Но окончательным вариантом оказалось "народно-этимологическое" "Рыгалето" (отметим и здесь типичный для всего текста контаминационный характер этого названия: совмещение "иностранного" и "русского"). Поляков мотивирует его следующим образом:

"Но вот выявился один замечательный завсегдатай - спившийся балерун из Большого театра. Интересно, что даже в совершенно пополамском состоянии он все равно ходил по-балетному - вывернув мыски. За дармовую кружку пива балерун охотно крутил фуэте и кричал при этом дурным голосом: "Р-риголетто-о-о!" Почему "Риголетто", а не, допустим, "Корсар" или "Щелкунчик",- никто не знал. Пивную начали называть "Риголетто", потом "Рыгалето", что, в общем-то, более соответствовало суровой общепитовской действительности. Сам балерун вскоре, весной, умер прямо на пороге нашей забегаловки, не дожив пяти минут до открытия, до 10.00. до реанимационной кружки пива. А название намертво (sic!) пристало к нашему железному павильону. Вспоминая того несчастного фуэтешника и видя, как все вокруг переименовывается вспять, я думаю о том, что не удается оставить после себя такой прочный след в жизни" ("балерун" сыграл роль "строительной жертвы": он довел до завершения образ этого заведения и умер - оттого запущенное им в обиход словечко "Рыгалето" оказалось наиболее жизнестойким). В этом фрагменте тоже встречаются галлицизмы, в том числе с элементом русификации (балерун, фуэте), которые выполняют роль аттракторов25 - элементов, которые в данном случае актуализуют "французский" фон повествования (вернее, концепт "Франция в советском контексте").

Окончательное название пивбара, на первый взгляд, вызывает итальянские ассоциации, но поскольку опера Верди написана на сюжет драмы В. Гюго "Король забавляется", то и здесь первоисточник названия оказывается французским.

Более того, эта череда переименований настраивает персонажей на возможную перспективу дальнейших поисков названия. Примечательна в этом отношении реакция жены героя на его появление после обмывания путевки всё в том же "Рыгалето".

- Картошки не было! - доложил я первым делом, так как с утра имел приказ купить пять килограммов

- А картошки в пивных никогда и не бывает! - пожала плечами жена.

- Прости, я просто забыл... Мне сегодня на собрании... выделили путевку! (...)

-А куда ты едешь?

- В Париж!

--- Вы переименовали "Рыгалето" в "Париж"? - предположила язвительная супруга моя Вера Геннадиевна.

При всей язвительности этой ремарки, в ней содержится доля истины: в предшествующем тексте пивбар уже достаточно подготовлен к такому варианту наименования.

Таким образом, в отличие от бистро - французских кафе с "русскими коннотациями", - "Рыгалето" - это зона советской действительности, пронизанная "флюидами" Франции - явными и латентными. К последним относятся грамматическая модель названия "У тети Клавы" и косвенная связь с пьесой Гюго. Эти латентные галлицизмы функционально даже важнее явных: именно они свидетельствуют, что "дух Франции" проникает глубоко в ткань повествования (он существует независимо от того, ощущаем мы его или нет). "Рыгалето" и официально именуется на французский лад - павильоном, и его неформальное название аллюзивно связано с Францией, его посетители спорят о Тейяре де Шардене, сравнивают московский пивбар с неизвестными им парижскими заведениями и, наконец, сам Гуманков рассказывает о своей парижской любви, находясь в "Рыгалето" и обращаясь с повестью-диатрибой к воображаемому соседу. Экспансия явных и завуалированных галлицизмов постепенно захватывает пространство текста и подготавливает читателя к последующему перенесению во Францию в прямом смысле.

"Рыгалето" оказывается своеобразным "окном в Париж", и эта его роль оправданна. Во-первых, это адрес "внутренней эмиграции" героев, в том числе Гуманкова: сюда люди бегут от суеты и пошлости быта. Во-вторых, здесь происходит духовное и умственное раскрепощение человека (примечательно, что Гуманков полуиронически-полусерьезно именует свое времяпрепровождение в "Рыгалето" медитациями). Глоток пива для героя - это воистину "глоток свободы". Состояние слабого алкогольного опьянения способствует установлению бахтинского "фамильярного контакта" и перенесению "в другую реальность". В-третьих, объединительным мотивом является питие: от русских "любителей пива" естествен переход к французам, не злоупотребляющим трезвостью. В-четвертых, "Рыгалето" - территория ностальгии. Сначала герой тоскует по иному варианту жизни, а в конце повести его ностальгия и вовсе приобретает своеобразный смысл. Это ностальгия-наоборот: тоска на Родине по Франции (при несомненном патриотизме Гуманкова). Напомним, что в строгом смысле слова ностальгия - тоска именно по стране, иные коннотации (ностальгия по детству, "по настоящему" и т.п.) факультативны.

Итак, экспозиция повести строится на комическом сближении советских и французских языковых и др. элементов. Употребляемые автором галлицизмы русифицированы и в обычной речи малозаметны. Аккумулируя и обыгрывая их в тексте, Поляков актуализует их первоначальную инородность. Он выявляет, "кристаллизует" "растворенную" в российской реальности Францию, подготавливая читателя к настоящей встрече с ней.

Другим существенным пластом заимствований в различных сферах социальной коммуникации являются латинизмы. В научном стиле латинизмы, как правило, функционируют в роли терминов, в том числе номенклатуры наименований - живых существ, органов, минералов, заболеваний. В научных текстах они, особенно оформленные латиницей, производят впечатление докторальности, точности. Такие термины есть и в филологии: singularia и pluralia tantum, verbum cordis (внутрення речь), uvula и т. д.

Строгие научные термины, введенные в художественный текст, могут транслитерироваться кириллицей:

- (...) Сейчас я вам... Поискав в траве, он (Дежкин - А.Ф.) сорвал что-то. - Что это?

- Плантаго! - торжествуя, сказала Елена Владимировна.

- А какой плантаго? Подорожников много. Майор, медиа...

- Ну, это, конечно, не медиа...

- Майор. Плантаго майор (подорожник большой - А.Ф.). Видите, черешок длинный и желобком

В.Д. Дудинцев. Белые одежды

Кстати, в том же романе действует Стефан Игнатьевич Вонлярлярский -культурный цитолог, состоящий в демонстративно-латентной оппозиции к лысенковщине. Он сохраняет явный нейтралитет по отношению и к ней, и к генетике, следит за белизной не столько "одежд", сколько рук (подобно Понтию Пилату) и, в частности, эпатирует невежественных коллег латинской (но не "вейсманистско-морганистской") терминологией не только биологического, но и общекультурного содержания: "персифляция" (антифразис), "детумесценция" (угасание), "резиньяция" (воздержание от замечаний), "амплификация" (расширение), "дефиниция" (определение) и т. п., а заодно и соблазнительными словами змия

- Эритис сикут дии, сциентес бонум эт малюм, - сказал, кряхтя, Вонлярлярский.

- Переведите, пожалуйста, - попросила Лена.

- Станете яко боги - будете ведать добро и зло.

Впрочем, даже это может считаться крамолой в среде ученых, употребляющих лексемы наподобие "кубла", а также "критически" читающих "Шопенгаура", как доцент Ходеряхин:

- Я тут читал Шопенгаура (...) Критически, критически читал (...) у этого реакционного философа есть в одном месте... - продолжал Ходеряхин. По-моему, подходяще. Кто хорошо мыслит, хорошо и излагает (...) И еще он говорит: непонятное сродни неосмысленному. Я к чему это? Сидел я как-то среди них. Среди вейсманистов-морганистов (...) По-моему, они сами не понимают, что говорят. Кроссинговер... Реципроктность... Аллель... Так и сыплют.

В этой связи следует сделать вполне тривиальное замечание, что использование сложной терминологии должно подчиняться принципу сообразности и соразмерности. Злоупотребление такой терминологией нередко сочетается с банальностью концепции, бессодержательностью или свидетельствует о неумении автора оптимально выражать свои мысли.

В "Белых одеждах" латинские наименования почти всегда дублируются русскими, не только для облегчения читателям понимания. В следующем, напр., фрагменте это дублирование обладает психологически значимыми обертонами:

Это была мушка-дрозофила - знаменитый объект изучения у морганистов (...)

- Кажется, дрозофила меланогастер, - сказал Федор Иванович. - Правда, я не очень в этом...

- Фруктовая мушка, могла запросто с улицы прилететь, сейчас лето, небрежно заметил Стригалев.

Федор Иванович - ревизор и агент академика Рядно - не подлавливает здесь генетика Стригалева, как это выглядит на первый взгляд. Его слова -это своеобразный пароль, заявление одного культурного человека и настоящего ученого о желании "найти общий язык" с другим. Стригалев пока уходит от ответа. Но можно дать и другую, более интересную интерпретацию: в этом уходе есть зерно будущего сближения. Генетик и мичуринец обмениваются терминологией, принятой в кругах друг друга (понимаю, насколько эта формулировка приблизительна и требует оговорок, примем ее в целом), они оба делают осторожный шаг навстречу друг другу.

В официально-деловом стиле латинизмы встречаются редко, разве что в медицинской документации.

Весьма богата история латинизмов, функционирующих в высокой поэзии, публицистике и разговорной речи. Вот что пишет об этом Ю.М. Лотман: "Знание латыни, обычное в среде воспитанников духовных семинарий, не входило в круг светского дворянского образования. Однако еще Радищев подчеркнул значение латинского языка для воспитания гражданских чувств (...) Латынь для разночинной интеллигенции XVIII - начала XIX вв. была таким же языком-паролем, как французский для дворянства. От Ломоносова, кричавшего в Академии одному из своих противников: "Ты де что за человек (...), говори со мною по латыне" (раз не можешь - значит, не ученый!), до Надеждина, уснащавшего свои статьи эпиграфами и цитатами на античных языках, с целью изъять литературную критику из сферы дворянского дилетантизма, протянулась единая нить ранней русской разночинной культуры (...) К 1820-м гг. знание латыни стало восприниматься как свидетельство "серьезного" образования в отличие от "светского". Знание латинского языка было распространено среди декабристов"26.

На основе соотношения латинского языка с русским в поэзии может использоваться паронимическая аттракция - скрытая (книга А. А. Ахматовой "Anno Domini", где первое слово весьма прозрачно "рифмуется" с именем автора) и явная. Таков, напр., эпиграф А.С. Пушкина ко II главе "Евгения Онегина": "О rus! (О деревня!) О Русь!": "двойной эпиграф создает каламбурное противоречие между традицией условно-литературного образа деревни и представлением о реальной русской деревне"27. Аналогичная, но откровенно игровая парономазия есть и у И. Кутика: "О mores! О море!". Есть и цветаевское ( в "Поэме Горы"):

Гора горевала о нашем горе":

Завтра! Не сразу! Когда над лбом

Уже не memento, а просто - море!

Завтра, когда поймем!

А.М. Горький в "Жизни Клима Самгина" пишет о редакторе провинциальной газеты, питавшем слабость к расхожим латинским оборотам -таким, ab ovo, o tempora, o mores, dixi, testimonium paupertatis (свидетельство о бедности, в данном случае - умственной) "и прочее, излюбленное газетчиками". Россия империя периода упадка - вводит в свою речь "осколки" другой империи.

Грецизмы в русском языке употребляются главным образом как термины (см. Русскую стилистику, 1, гл. 4, напр.: архитектоника, атомная физика, архетип, гелиобиология, кибернетика, синергетика, кинематограф, космонавтика, криогеника, ноосфера, хронотоп, экология, этногенез и др.).

В последнее десятилетие в высокой поэзии происходит своеобразное возрождение классицизма - в том числе неоклассицизма ХХ в.: А.А. Ахматовой, О.Э. Мандельштама или, напр., С.В. Шервинского, как это делает Евг. Кольчужкин, автор следующих стихов:

Памяти учителя,

Сергея Васильевича Шервинского

Лиловый зной палит полынь,

Медовый вереск, дальний донник.

Шмеля военная латынь,

Дыханья колокольный дольник.

Мне будет снова голос дан,

И, тая в памяти лакунах,

Пеон ликующий пеан

Окликнет в касталийских струнах.

Анапест конницы мелькнет,

Бежит пехотный дактиль в страхе,

Амфибией из лона вод

Плывет галера-амфибрахий,

И, геральдических зверей

Яря пред схваткой, под сурдинку

На ямб разгневанный хорей

Готовит стрелы к поединку.

Я вывел строгие полки;

Ревнуют ветры флот к причалу,

И рифм призывные рожки

Готовы дать сигнал к началу.

В сетях пифагорейских числ

Судьба раскрылась как свобода.

Простегивает молний смысл

Сухую карту небосвода.

И в паутине смысловой

Зову на выучку Арахну.

Как в этой пляске грозовой

Найти утраченную драхму?

Как в кутерьме октав и квинт

Прервать в небытие паденье?

Но паутине лабиринт

Дарует третье измеренье.

Здесь дух на миг переведу,

Пока перо настигнет голос,

Пока о влажную звезду

В сердцах весло не раскололось,

Пока в притоне не сошлись

Размер с фонетикой земною,

И в Эмпирее не зажглись

Слова, непонятые мною.

На их возвышенный пожар

Свечой дочернею отвечу,

Но Ариадны кроткий дар

Ведет чудовищу навстречу,

И если путь не обагрит

Прозренье рифмою двойною,

Безумья призрак - черный Крит

Как парус встанет за спиною.

Но я благословляю вас,

Арахны спутанные нити.

Покуда голос не угас,

Томите, требуйте, ведите.

Мне только музыка - навек,

Как гончару - в небесной скрыне

Чернофигурный легкий бег

На вечностью согретой глине.

Далеко не все грецизмы, встречающиеся в этом стихотворении, старинны и экзотичны. Многие из них обыденны и незаметны, лишь в общем контексте они рельефно проступают и актуализуют семантический ореол благородной античности, напоминают о бессмертии высоких ценностей.

Такие грецизмы нередко употребляются для контраста с отвратительными образцами современного псевдоискусства:

Мудра, неотразима,

Дородна и светла,

Богиня Мнемозина

От Зевса понесла.

Рожала, не скудея,

Храня священный груз,

И вырастила девять

Неповторимых муз.

Кто с флейтою, кто с лирой,

Кто в маске игровой,

Они дарили миру

Красу и разум свой.

Они благоговейно

В заветный день и час

К Шекспиру и Эйнштейну

Входили, не стучась.

Повсюду поспевая

И с вечностью в ладу,

То в Болдине бывали,

То в Дантовом аду.

К Ахматовой вплывала

Подруга налегке,

Откинув покрывало

И с дудочкой в руке.

... Но времена другие,

И век-прелюбодей

Явил в обход богини

Побочных дочерей.

Внезапный жребий выпал

Скопленью новых муз.

Рекламы. Шоу. Клипы.

Низкопородный вкус.

Лихие переплеты

Прельстительно блестят.

Страшилки. Анекдоты.

Блудливый хит-парад.

Столетье быстро мчится,

Скрипит земная ось.

Античным чаровницам

Подвинуться пришлось.

Раскрученное ныне

На шумном вираже

Едва ли Мнемозине

Пришлось бы по душе.

Мы вынужденно терпим.

Утраченного жаль...

Урания! Эвтерпа!

Воспрянуть не пора ль?

Я. Хелемский

Для современного общественного сознания в большой степени характерна ориентация на американские социокультурные модели, поэтому в речевое употребление вошло много англицизмов, даже имеющих русские эквиваленты: "стагнация" (застой), "рэкет" (вымогательство), "маркетинг" (торговля), "конверсия" (преобразование), "имидж" (образ), "презентация" (представление)28 и т. п. Безвкусица и псевдокультурность этой лексики многократно высмеивалась юмористами - напр.:

Путаны. Рэкетиры. Рокеры.

На плейере - кассетный триллер.

Где киллер взял на мушку брокера

И долларов лишился диллер

Я. Хелемский.

Специфическая функция заимствованных слов - стилистическое повышение ранга слова, оттенок "респектабельности". Поэтому они могут выступать в роли эвфемизмов. Такова лексика сексуальной сферы: "интимные отношения", "девушки без комплексов", "спонсор" (богатый любовник), "селадон" и т. п.29 Вот более интересный случай:

Энрике было восемь лет всего,

когда его отец - лингвист и бабник

(что по-испански мягче - "мухерьего",

поскольку нет в испанском слова "баба",

а только слово "женщина" - "мухер")

-расстался с его матерью, женился

на женщине, чей муж был не лингвист,

а дипломат, но тоже "мухерьего",

и за торговца мебелью старинной,

как ни фатально, "мухерьего" тоже,

с отчаянья поспешно вышла мать

Е.А. Евтушенко. Голубь в Сантьяго

Эвфемизм приходит на смену вульгаризму, не замещая его; а функционируя рядом с ним как реалия, элемент "местного колорита".

Аналогичный и весьма колоритный пример встречается у Г. Гейне: от вожатого сбегает ручной медведь, и вожатый обрушивает свою ярость на медведицу:

Бьет ее и называет

Королевою Христиной,

Доньей Муньос,

проституткой

Г. Гейне. Атта Тролль

Конечно, последнее слово здесь необязательно - смысл авторского сарказма ясен и без того. Эффект в данном случае состоит не в иностранных -для Гейне и его немецких читателей - именах, а в высоком социальном статусе упомянутых особ и, в еще большей степени, в употреблении как "нарицательных" имен, не являющихся таковыми. Когда, напр., Екатерину II называют Мессалиной, это в порядке вещей, значительно оригинальнее было бы назвать падшую женщину Екатериной Великой.

Иноязычные слова могут быть эвфемизмами и несексуального характера напр., "ябеда" - т.е. жалоба - "корреспонденция" (в пьесе А.М. Горького "Варвары"), "доносчик" - "филер" (или каламбурный вариант "Науходоносор"), "гадюшник" - "террариум" или "серпенталий" (о коллективе), "рак" - "канцер"; "смерть" - "летальный исход" или "финал"; биологические названия половых органов; "слабоумие" - "клиника" (синекдоха). Зюганов о Ельцине в связи со смещением Степашина: "Это уже клиника".

Иноязычные слова бывают и дисфемизмами напр., "дрянь" (бездарное произведение) - "порнография"; "показуха" - "эксгибиционизм" (особенно о фарисействе - демонстративной религиозности).

У какого-нибудь неприглядного явления могут быть иноязычные наименования, из которых лишь одно эвфемистично - причем по отношению не только к денотату, но и ко второму названию:

Татьяна. Шишкину не понравилось, что Прохоров антисемит (...)

Петр. Ну, да! Тебе это нравится. Ты же совершенно лишен чувства уважения к чужим взглядам ... Дикие люди! (реплика обращена не к Татьяне А. Ф.)

Нил. Постой! Ты сам-то разве склонен юдофоба уважать?

А.М. Горький. Мещане

"Антисемит" и "юдофоб" - не просто синонимичные иноязычные слова. Первое из них более "пристойно", второе - резко и откровенно.

Наконец, иноязычные слова бывают псевдоэвфемизмами, как в песне талантливого барда А. Непомнящего "Автостопная 2":

Патронов нет. Макабры с косами стоят.

Смеются молча, и во тьме костьми трясут.

Непомнящий иронически обыгрывает знаменитую фразу из "Неуловимых мстителей" (и, впрочем, не менее знаменитой песни "Любэ") "Мертвые с косами стоят". Макабров, по-видимому, следует понимать как русский аналог (грамматическую кальку) мертвых, т.е. субстантивированного прилагательного (в роли чистого существительного уместнее было бы слово кадавры мертвецы). Иностранное слово в данном случае, разумеется, употреблено не из "суеверия" - вместо более "откровенного" русского. Галлицизм предельно заостряет и без того гротескный образ, иностранное звучание подчеркивает его уродство и безжизненность.

Иноязычные слова могут использоваться в качестве не только эвфемизмов, но и приближаться к дисфемизмам - о "Ромео и Джульетте": "Вы помните эту пьеску, Ильич? Вы ее интерпретировали на сцене нашего театра" (Н. Коляда. Курица). Это говорит провинциальная актриса - циничная, талантливая, знающая себе цену и безгранично презирающая свой захолустный театр и всё, что с ним связано. Ее ироническое замечание адресовано бездарному и претенциозному главному режиссеру. Мы не знаем, как он "интерпретировал" "Ромео и Джульетту", но не заблуждаемся на этот счет.

Кроме того, иноязычные синонимы русских слов придают обозначаемому понятию респектабельность, повышают его ранг. Но возможна и противоположная ситуация. Бывают времена, когда человек, употребляющий иностранные слова, внушает подозрение, - напр., 1930-е гг. Так, в повести И.Ю. Зверева "Защитник Седов", действие которой происходит в годы сталинских массовых репрессий, неоднократно сопоставляются слова "адвокат" и "защитник". Предпочтение оказывается второму, причем не только потому, что "адвокат" символ "буржуазного права", неуместный в эпоху произвола, но и потому, что в слове "защитник" раскрываются личность главного героя и его отношение к профессии.

Приведем еще один интересный пример использования заимствованных слов в структуре явления, которое мы называем метапейоративностью, т.е. "переадресованием бранной лексики". За последние 10-15 лет значительная часть СМИ деградировала и утратила приличия, но осталась и журналистика, уважающая свой профессиональный кодекс. Эта последняя не может позволить себе откровенные оскорбления противника, но ее авторы не в состоянье заставить себя быть "политкорректными", вести полемику "цивилизованно", тем более - "уважать" оппонента. Следует признать: в своем презрении к врагам эти журналисты совершенно правы. Им нельзя копировать манеру бульварной прессы, которая обзывает противников как угодно, не стесняясь в выражениях, но эти авторы позволяют себе цитировать чужую брань и с видимым удовольствием солидаризуются с ней. Это позволяет им откровенно, без лицемерия выразить свою позицию и соблюсти респектабельность. Так, в статье А.Н. Тарасова "Гигант и пигмеи" - по поводу помещенной в журнале "ОМ" статьи М. Новикова о Че Геваре - подробно цитируется интернетовский отклик на последнюю - "Такая тема, как Че, журналу "ОМ" не по уму", подписанный Антонио Нубаррон Тремендо. Затем Тарасов комментирует его: "Такие вот сильные эмоции могут вызывать безграмотные и безответственные "омовские" тексты у экспрессивного латиноамериканца, случайно наткнувшегося в Интернете на "творчество" наших журналистов из буржуазного молодежного журнала. Позволю себе перевести некоторые выражения, употребленные А. Нубарроном. "Tachos" значит "дефективные". "Sato" перевести сложнее: в данном случае это емкое слово объединяет в себе понятия "невежда", "недоумок", "щенок", "шавка". На Кубе "sato" называют самую захудалую и паршивую беспородную бродячую собаку. В некоторых странах Карибского бассейна "sato" значит "необразованный", "неграмотный", "неумный", "невежественный". "Marikon de enano" перевести полностью, не покушаясь на приличия, уже невозможно. Скажу только, что "enano" означает "карлик". Но пафос и возмущение А. Нубаррона я разделяю полностью" (СМ. 2000. № 11. С. 90-91).

В последние 20 лет в русском языке активизировалась тенденция к использованию восточных слов (ориентализмов) - тюркского и арабского происхождения. Расхожие слова известны всем: душман, моджахед, джихад, ваххабит, шахид и др.

Серьезные публицисты глубоко изучают сложные политические, исторические проблемы. Их лексикон заметно отличается от языка дилетантов прежде всего многослойностью. Так, упомянутый А.Н. Тарасов в статье "Революция и джихад" (СМ. - 2002. - № 12) использует самые разнообразные тюркизмы и арабизмы

широко распространенные, общеизвестные, понятные большинству читателей - даже неподготовленных: "иранские левые опрометчиво закрыли глаза на реакционный, мистический, ненаучный и параноидальный характер фундаменталистской идеологии, которую навязывал своим последователям аятолла Хомейни"; "Нури был учеником Баба, шиитского повстанца и религиозного реформатора, который провозгласил Коран и шариат устаревшими"; "20 марта 1963 года имам выступал перед огромной толпой в кумской мечети Азам. Он напомнил всем, что раньше советниками иранских шахов были улемы"; "Далее аятолла сообщил пастве, что Сабет Пасал получил скидку при сделке с Национальной нефтяной компанией и обеспечил себе прибыль в 25 миллионов туманов. Это было, конечно, "доказательством" существования "еврейско-бехаитского заговора"; "В Ираке Хомейни поселился в священном для шиитов городе Неджефе (где расположена могила первого имама Али) и стал читать лекции в богословском центре при мечети шейха Ансари"; "28 июня "народные моджахедины" взорвали в Тегеране штаб-квартиру правящей Исламской республиканской партии (ИРП)"; "встав на ноги, фундаменталисты занялись уничтожением сторонников и активистов левых организаций, входящих в ООП, которых фундаменталисты устами креатуры "Братьев-мусульман" верховного муфтия Иерусалима шейха Саад-ад-Дина Алями провозгласили "врагами Аллаха" (атеистами)"; "речь идет не о талибах, созданных армией Пакистана на деньги США и Саудовской Аравии при участии ЦРУ и "Ми-6"; "Саудовская Аравия, ваххабистская абсолютная теократическая монархия"; иногда они гармонируют с содержанием текста: "До 11 сентября в мире западных левых был, кажется, всего один человек, проповедовавший ислам и джихад - американский анархист Питер Л. Уилсон, предпочитающий писать под псевдонимом Хаким-Бей. Но Хаким-Бей - человек безответственный: накурится гашиша - и пишет, что бог на душу положит; съездит в Индию - назовется тантристом, съездит в Иран назовется суфием; никакими организациями он не руководит, никаких вооруженных последователей у него нет" - здесь идет речь о поверхностном человеке, превратившем революцию в игру, расхожие ориентализмы (не только тюрксикие и арабские) стилистически соответствуют его несерьезной деятельности;

экзотические, редкие ориентализмы, свидетельствующие о профессионализме автора: "Еврейско-бехаитский заговор" звучит, пожалуй, еще страшнее, чем "жидо-масонский", - поскольку о бехаитах вообще мало кто знает. Что такое бехаизм? Это "малая мировая религия", возникшая в середине XIX века среди последователей Мирзы Хусейна Али Нури, принявшего имя "Бехаулла" ("Блеск божий"). Нури был учеником Баба, шиитского повстанца и религиозного реформатора, который провозгласил Коран и шариат устаревшими и написал взамен книгу "Беян". Последователей Баба называли бабидами"; "всеобщая грамотность грозит подорвать уважение к улемам (исламским богословам)"; "Вообще-то, исламская традиция исходит из того, что иудеи и христиане, в отличие от "язычников" (сторонников многобожия) и атеистов, "ближайшие братья" мусульман, "ахль ал-Китаб" ("люди Писания"): они молятся "Единому Богу"; "Под пытками члены ТУДЕ признавались в совершенно фантастических преступлениях (помимо шпионажа): (...) в личном общении с Иблисом (дьяволом)"; "Несколько лет "народные моджахедины" и "народные федаины" вели вооруженную борьбу с исламским режимом"; "Кроме того, 20 июля они совершили покушение на исламистского "ястреба", депутата меджлиса (иранского парламента) Хабиболлу Асгароулади-Мосальмана (он был ранен), а 30 июля убили ходжат-оль-эслама Резу Камияба"; "Фундаменталист Саад-ад-Дин Алями, посаженный на свой пост израильской администрацией, прославился, между прочим, и другим интересным заявлением, а именно, фетвой (официальным разъяснением, обязательным для верующего)"; "самые отсталые слои населения, традиционно связанные обязательствами верности своим вождям, феодалам и религиозным лидерам (пирам)"; "С. Моджадидди, например, происходил из семьи хазратов (то есть прямых потомков пророка Мухаммеда)"; заметим, что Тарасов считает целесообразным разъяснить такие слова, как "Иблис" и "меджлис", которые, в принципе, должны быть известны читателям;

особый лексический (терминологический) слой статьи составляют названия политических организаций: "В результате имам отдал распоряжение, чтобы десятая часть всех денег, собираемых шиитским духовенством, предоставлялась в распоряжение правых, фундаменталист-ских палестинских группировок сначала в распоряжение ФАТХ, затем ФАТХ и ХАМАС, затем - ХАМАС и "Хезболлы" ("Хизб'Аллах", "Партия Аллаха")"; "С "Моджахедин-э Халк" и "Федаин-э Халк" справиться было труднее, чем с ТУДЕ, - это были организации городских партизан"; исламские "консерваторы были объединены в созданное еще в 1950-е годы общество "Ходжатие"; пакистанская фундаменталистская организация "Джамаат-и ислами"; "С. Моджадидди, например, происходил из семьи хазратов (...), основателей влиятельного на Востоке исламского ордена Накшбандия. Клан Моджадидди был одним из самых богатых и влиятельных кланов Афганистана. С.А. Гилани также происходил из семьи хазратов, основателей суфийского ордена Кадирия, особенно влиятельного в Северной Африке и Ираке".

Кроме того, в тексте немало аббревиатур, в том числе русских - напр., ООП (Организация Освобождения Палестины). Их мы перечислять не будем, однако они усиливают общий "реалистический" (от слова "реалии") фон текста.

Яркими приметами времени бывают и ненормативные лексические пласты жаргон (профессионализмы), арго (воровской социолект) и слэнг (социолекты непрофессионального характера - напр., молодежная речь). Так, жаргонизм "лабух" и слэнгизм "гирла", типичные для 60-х гг., сейчас могут употребляться лишь как архаизмы. Автор этих строк категорически отказывается признавать подобные единицы полноценными словами, считая их лексоидами, квази-лексемами, псевдословами.

Слэнгизмами бывают слова, переосмысленные в определенной социальной среде - напр., в богемной и/или журналистской (когда журналистика тесно связана с богемой). Типичны в этом отношении слова мастодонты и монстры (употребляемые, как правило, во множественном числе) в значениях "гиганты" и "корифеи". Для таких переосмысленных лексем даже задуман "Словарь семантических новаций" 30. Слово "мастодонты" употребляется, как правило, с оттенком чего-то архаичного, отжившего, хотя еще живого: Остались, конечно, мастодонты типа Маркеса или Фаулза, того же Астафьева... (Независимая газета. 1999. № 21), но этот смысл не обязателен: (Голос Алсу), по словам мастодонта нашей эстрады Льва Лещенко, чем-то напомнил ему голос Анны Герман (Всем. 1999. № 16) - в последнем случае "мастодонт" означает еще и "ветеран".

Эпитет "монстры" в упомянутой статье относится к С. Бэлзе, О. Табакову, Н. Михалкову, А. Пугачевой, М. Насырову, А. Апиной, О. Газманову, В. Сташевскому (цитируются газеты 1997 и 1999 гг.). Судя по этому весьма разнородному списку, слово "монстры" обладает различными коннотациями. Напр., по отношению к С. Бэлзе и О. Табакову оно означает "корифеи" - и больше ничего. Зато настоящими корифеями нельзя назвать последних четырех упомянутых лиц, зато в их деятельности есть нечто устрашающее. Персон, выделенные курсивом, многие люди считают своими кумирами, но для многих людей - это одиозные фигуры, т.е. опять-таки монстры почти в буквальном смысле - "чудовища" современной культуры. Кроме того, монстрами называют еще и огромные, и, как правило, хищные по отношению к другим, организации: "Его (Спилберга - Э.Г.) не удовлетворили самые лучшие условия, предлагавшиеся студиями-монстрами (АиФ. 1999. № 8); Телеканал СТС занял четвертое место, пропустив вперед только общенациональных "монстров" ОРТ, РТР и НТВ! (АиФ. 2001. № 18); Программе "Изумрудный город" пришлось состязаться с работами таких монстров телевидения, как "ТВ-6 Москва" (Киров вечерний. 1999. № 18); Сегодня в нашем политическом пространстве вращаются три крупных конгломерата, три монстра (АиФ. 1999. № 45); А не так давно "SONY" вторглась и на рынок компьютерных технологий, изрядно потеснив таких монстров, как IBM и MICROSOFT (Киров вечерний. 1997. № 40)" и др.

От себя добавим, что эти эпитеты поддерживаются массовым увлечением общества вымершими животными, из которых предпочтение отдается "монстрам", т.е. динозаврам. "Мастодонты" - животные кайнозойской ("нашей") эры, "современники" человека - менее экзотичны и, следовательно, менее "интересны".

Эпоху маркирует не только употребление определенных квазилексем, но и характер их функционирования. Сами по себе они могут существовать века без изменений, но иногда меняют сферу своего употребления - напр., расширяют ее. Так, арготизмы "клевый" и "на стреме" (вернее, "на стрему") встречаются у В.В. Крестовского в "Петербургских трущобах" при передаче блатных разговоров. В середине XX. в. они активно функционируют как слэнгизмы "стиляг". В 70-80-е гг. подобные лексоиды используются в речи людей из самых разных социальных слоев, но, по-видимому, с различными стилистическими обертонами: в молодежной субкультуре это экспрессемы самодостаточные или эпатажные; другие люди, даже вполне консервативные, произносили подобные квази-лексемы с ироническим оттенком, как правило, после очередного показа "милицейских" сериалов, вносивших разнообразие в жизнь обывателей. Но до конца 80-х гг. жаргон (включая арго) и слэнг играли в официальном искусстве маргинальную, декоративную роль и употреблялись дозированно. "Химики говорят, что грязь - это вещество не на своем месте (масляная краска на рукаве пиджака, чернозем на паркете). Пока молодежный сленг используется молодыми людьми, когда они общаются между собой в непринужденной, неофициальной обстановке, никакого "загрязнения" не происходит. То же касается и языка художественной литературы, когда сленгизмы входят в него как элемент речевой маски персонажа"31 (в слове "сленг" сохраняем орфографию автора) - так дело и обстояло до начала 90-х гг., затем ситуация резко изменилась. Публикация или републикация произведений А. Солженицына, В. Шаламова, С. Довлатова, а также менее значительных сочинений, как, напр., "Одлян" Л. Габышева, выход конъюнктурного фильма И. Гостева "Беспредел" постепенно легализовали ненормативную квази-лексику, ввели ее в "респектабельный" культурный контекст. Напр., показательно название рецензии Е. Евтушенко на указанный фильм - "Беспредел и беспредельность". Правда, ее автору никогда не был свойствен безукоризненный вкус (как, впрочем, и небезукоризненный), что проявилось и в этот раз, но все-таки Евтушенко отразил тенденцию, отчетливо проявившуюся в то время: пятью годами раньше такое сочетание было бы немыслимо.

До тех пор в нашей культуре преобладала "романтическая" парадигма отношения к уголовному миру, который воспринимался как "параллельная реальность" - экзотическая и нецивилизованная (срав. с формулой А. Дюма "могикане Парижа"). Напоминаем, что романтизм основывается на принципе двоемирия. Рудименты его можно найти в мемуарах историка и социолога, опубликовавшего их в 1989-80 гг. в журнале "Нева" под псевдонимом "Лев Самойлов". В отличие от большинства "перестроечных" публицистов, писавших на эту тему, Самойлов видит в уголовном мире не воспроизведение стереотипов "тоталитарного общества" (вернее, авторитарного32), а социальный регресс обращение в "первобытное" состояние.

В начале 90-х гг. эта "романтическая" схема ломается окончательно. Уголовный мир перестает быть "иной реальностью", сливаясь с миром ле-гитимным. Поэтому в наше время возможны парадоксы, немыслимые 15 лет назад. Напр., уважаемый ученый - юрист, философ или филолог - возмущается "беспределом" чиновников или бескультурием депутатов Думы: "Они говорят, как на малине!". Допустим, не только говорят, но и ведут себя, как в притоне, но ведь и сам ученый говорит о "малине" и "беспределе", хотя мог бы употребить литературные синонимы. Это происходит так естественно, органично, что он не замечает никакого противоречия. Для него данные псевдослова - не просто экспрессемы. И он не только переадресует их продажным чиновникам и депутатам, живописуя мир и менталитет последних, напр., когда мы говорим: "Следите за своей речью, вы не на малине", это не значит, что нам хорошо известны нравы "малины", - мы подразумеваем, что они знакомы собеседнику. Нет, ученый, видимо, чувствует за этими квази-лексемами самостоятельную - весьма отвратительную - реальность. Как ни странно, человек может употреблять такие лексоиды из крайнего презрения к этой реальности: она недостойна "нормальных" слов, которые оскверняются от прикосновения к ней.

Об употреблении слэнга в любой коммуникативной сфере (кроме научной как объекта изучения) автор этих строк недвусмысленно высказался в предыдущем учебном пособии: это социолект закомплексованных и неумно фрондирующих людей, не уважающих себя.

Добавить в данном случае нечего, но тема уважения, в том числе самоуважения, далеко не исчерпана. А ведь именно этим фактором определяется общественное самосознание, в конечном итоге - вся социальная стилистика. В эпоху "перестройки", напр., изменилась форма официальных наименований, произошел переход к неполным вариантам имен. Ю.М. Поляков иронически изображает этот процесс в романе "Козленок в молоке", главный герой которого занимается мелкой литературной халтурой, в том числе сочинением рифмованных приветствий:

Реет над нами победное знамя,

И словно клятва, доносится клич:

Мы счастливы жить в одно время с вами,

Дорогой Леонид Ильич!

Впоследствии он заменил адресата на Михаила Сергеевича, но идеолог, принимавший приветствие в качестве цензора, потребовал переделки с учетом новых реалий. "Пришлось напрячься:

Свежими ветрами вздыблено знамя.

Клич перестройки нам дорог и мил:

Мы счастливы жить в одно время с вами,

Дорогой Горбачев Михаил!"

Этикетная неполнота имени должна была подчеркивать "прирожденный демократизм" "руководителя нового типа". Но если учесть, что и автор романа, и главный персонаж презирают Горбачева, то фамильярный вариант имени в данном случае оказывается своеобразной синекдохой, эмблемой "перестройки". "Великие преобразования" свелись к мелочным формальным изменениям, общество не раскрепостилось духовно, зато (воспользуемся выражением А. Миллера) произошел "взрыв хамства".

На исходе 80-х гг. чрезвычайно агрессивный публицист Карем Раш в статье, которая, по иронии судьбы, называлась "Армия и культура", возмущенно писал:

Нелепо называть человека из англосаксонского мира по имени и отчеству, как дико русских мужчину или женщину называть одним (т.е. общим для обоих полов - Валя, Паша и т.п.? - А. Ф.) именем. И не надо нас насильно к этому приучать, как бы ни старались "Московские новости" быть западнее, чем сами западники. Но мы не примиримся с их "Михаил Горбачев", для нас он всегда Михаил Сергеевич.

Те, кого Раш именует "западниками", на самом деле называются иностранцами. Настоящие западники - это русские сотрудники "Московских новостей". Остается непонятным" с чьим "Михаилом Горбачевым" "мы" никогда не согласимся - "западников" или "Московских новостей". И кто такие "мы". Грамматику автора оставляем без комментариев. Далее Раш, как бы следуя совету Станислава Ежи Леца доводить вещи до абсурда ("Пусть узнают своего родителя"), требует запретить космонавтам называть друг друга по имени, ибо "космонавт, герой не может никогда и ни при каких (?) обстоятельствах быть ни Колей, ни Васей, ни Юрой, а Юрием Алексеевичем, коль речь заходит о Гагарине". Выступив столь экспансивно в защиту человеческого достоинства и уважения к личности, Раш демонстрирует высокие образны последнего:

При профсоюзах существует Центральная комиссия по шефству работников культуры и искусства под личным составом Вооруженных Сил СССР. Долгие годы ее возглавляла артистка Гоголева, теперь - Чурсина.

Вероятно, имени с отчеством заслуживают в его глазах только Горбачев и космонавты. У Раша есть еще много интересного, и его обширная по объему публицистика удобна для использования на занятиях по стилистике и культуре речи - в качестве отрицательного примера33.

Добавим, что Раш в одном отношении оказался прав: сокращенное именование политиков, утвердившееся за последние 10 лет даже в официальном стиле, хотя и не во всех жанрах, свидетельствует о падении авторитета политических деятелей в глазах общества. Когда СМИ попытались произвести аналогичную операцию под именами классиков искусства, "успеха" не последовало. Такие формы, как "Александр Пушкин", "Федор Достоевский", "Илья Репин" и т. п., у нас не привились.

Ярким хроникальным значением обладают соционимы - "крестьянин", "колхозник", "фермер", "гражданин", "товарищ", "господин" и проч. Комментировать их стилистическое содержание излишне. Все понимают, когда, напр., слово "господа" звучит фарисейски, когда - саркастически, когда произносится с отвращением, когда - с горькой иронией.

Стилистически релевантной бывает и топонимика. Напр., люди часто очень болезненно реагируют на переименование городов, улиц и т.п. -вплоть до фрондерского отказа употреблять (чаще в неофициальной речи) "кощунственные" названия. Напр., 3. Гиппиус откликнулась на переименование северной столицы инвективой, которую так и назвала: "Петроград" - заключив отвратительное для нее слово в кавычки:

Кто посягнул на детище Петрово?

Кто совершенное творенье рук

Смел оскорбить, отняв хотя бы слово,

Смел изменить хотя б единый звук? (...)

Изменникам измены не позорны.

Придет отмщению своя пора...

Но стыдно тем, кто, весело-покорны,

С предателями предали Петра34.

Чему бездарное в вас сердце радо?

Славянщине убогой? Иль тому,

Что к "Петрограду" рифм гулящих стадо

Крикливо льнет, как будто к своему?

Но близок день - и возгремят перуны...

На помощь, Медный Вождь, скорей, скорей!

Восстанет он, всё тот же, бледный, юный,

Всё тот же - в ризе девственных ночей,

Во влажном визге ветренных раздолий

И в белоперистости вешних пург,

Созданье революционной воли

Прекрасно-страшный Петербург!35

Гиппиус излагает свое отношение к проблеме в духе имяславской доктрины. Однако, при всей своей "эзотеричности", Гиппиус оказалась неудачной Сивиллой. Через 10 лет после ее прорицания, когда "перуны" уже давно отгремели, ненавистный ей "Петроград" был заменен ... на Ленинград. И сейчас, когда город официально именуется Санкт-Петербургом, фальшь этой помпезной номинации раздражает многих граждан. И вот уже А. Солженицын говорит режиссеру А. Сокурову (в фильме "Узел"), что по-настоящему город должен называться Петроградом. Итак, Гиппиус против Петрограда за Санкт-Петербург, Солженицын - против Санкт-Петербурга за Петроград36.

Признавать или не признавать то или иное название города - дело вкуса и убеждений конкретного человека, но все-таки следует считаться с собственной историей. Город может называться Волгоградом, но в истории были оборона Царицына и Сталинградская битва. И не было никакой Санкт-Петербургской блокады. Поэтому весьма неэлегантно выглядят люди, которые демонстративно именуют Санкт-Петербургом то, что называлось Ленинградом (т.е. то, что, в сущности, было другим городом). В этом показном пренебрежении к подлинным реалиям трудно усмотреть патриотизм и гражданственность37. Этого нельзя сказать, напр., о В.Ф. Ходасевиче, который в своих мемуарах о М. Горьком именует данный город только Петербургом - причем когда речь идет даже о 1921 г.: и Ходасевич воспитан "имперской" эпохой, и с Петроградом у советских людей еще не сформированы дорогие им ассоциации.

Переименования "города на Неве" - "это вопрос социальный, вопрос наличия социального смысла в имени города, тогда как сама история с переименованием - часть политических манипуляций того времени, когда страна "голосовала" за смену режима. Дело не в том политическом противостоянии Санкт-Петербурга и Ленинграда, которое задавалось и задается извне, а в том, что имена "Ленинград" и "ленинградцы" имеют однозначный, явный и внятный социальный смысл, смысловую наполненность. В то время как понятия "Санкт-Петербург", "петербуржцы", "питерцы" - проблематичны и проблематизированы. Когда мы говорим "Санкт-Петербург" - о каком городе речь? О каком историческом периоде?"38.

Приведем без комментариев еще несколько цитат из этой содержательной статьи:

"Петербург строился, осуществлялся и существовал (этот изначально заданный импульс жив и доныне) как имперский город. Именно державный аспект неизменно подчеркивался в русской литературе уже с XVIII века. Но изначально при этом не шла речь ни о какой петербургской региональной идентичности или хотя бы региональной особости города. Начало осознания/рефлексии особости Петербурга пришлось на середину XIX века, когда в рамках создания массовой литературы и публицистики, точнее, социальной беллетристики, происходила рефлексия повседневности Петербурга и петербургской "непарадной" жизни масс, горожан, плебса, а не аристократии. С рубежа 1830 - 1840-х годов появляются статьи-зарисовки, альманахи, сборники, в том числе и знаменитая "Физиология Петербурга" (1845). Редактора этого альманаха Н.А. Некрасова и его соратников обвиняли в намеренном и буквальном "очернении" города: "Неужели в Петербурге... нет прекрасных зданий, изящных вещей, лиц и предметов, ...это не физиология Петербурга, а физиология петербургской черни...". И прежде в русской литературе существовали тексты, обозначавшие эту тему разрыва массового, маленького человека и имперского города ("Медный всадник" и "Пиковая Дама" А. Пушкина, "Невский проспект" Н. Гоголя); но только с 1840-х, после некрасовского сборника, появляются тексты, сфокусированные на жизни петербургских горожан: "Петербургские вершины" Я. Буткова, "Обыкновенная история" И. Гончарова, "Бедные люди", "Преступление и наказание" Ф. Достоевского и др. В итоге к концу XIX века сформировались, вернее, явно отрефлексировались в массовом сознании два лика Петербурга: Петербург как город изначально державный, парадно-имперский, и Петербург как город черни, масс, зажатых этой имперскостью, роскошью, парадностью".

"Задачу осознания особости города (...) через "пристальный,

анализирующий и синтезирующий взгляд" поставил в 1920-х Н.П. Анциферов (1889-1958). Но его интересовала практическая задача налаживания

экскурсионного дела в послереволюционном Петрограде, с тем чтобы в доступной для учащихся и пролетарских масс форме определить место города в культуре и истории России, а не проблема идентичности его жителей.

Примечательно, однако, что Анциферов всегда считал себя "петербуржцем", а не питерцем и не ленинградцем".

"Досоветская петербуржская идентичность, как и идентичность любого крупного города империи, была разнородной и разновременной, только многократно увеличенной в силу столичности. Это хорошо видно по цитате из повести Л. Борисова "Волшебник из Гель-Гью": "Был поздний холодный вечер... Питеряне в этот час ужинали, петербуржцы сидели в театрах, жители Санкт-Петербурга собирались на балы и рауты...". Здесь "питеряне" или питерцы - пролетариат и пролетаризированные горожане, "петербуржцы" интеллектуальная элита и интеллигенты, "жители Санкт-Петербурга" столичная светская элита и сопутствующая ей "тусовка". После переименования в Петроград имя города наполнялось новыми смыслами, а затем и памятью революции и победившего пролетариата. Причем разведение понятий "петербуржец" и "питерец" становилось еще рельефнее, четче, осознаваемо и осознанно социальным. "Петербуржцы" - те, кто принадлежал или относил / соотносил себя с потерянной элитарной культурой Российской империи. "Питерцы" - те, кто соотносил себя с пролетаризированным слоем городских масс".

"В послереволюционном Петрограде "петербуржцами" стали все "бывшие", вне зависимости от их реальной принадлежности к прежней интеллектуальной элите, в то время как "питерцами" - пролетарии и все пролетаризированные горожане. Понятие "питерцы" поддерживалось идеологически и имело вполне внятный смысл: питерцы, конечно же, - жители города, но конкретнее - это рабочие знаменитых питерских заводов. И именование "Петроград" вполне внятно коррелировало с индустриальным ресурсом, рассматривавшимся партийными идеологами как главный ресурс города. Они же девальвировали ресурс петербургской культуры как "надстроечный", "несерьезный", требующий если не замены на новую (пролетарскую) культуру, то ограничения в амбициях. Переименование в Ленинград отчасти сняло и смягчило эту изначальную раздвоенность и противопоставленность символов и самоименований Петрограда".

"Блокада - тот социальный опыт, который "спаял" горожан, когда ни стало "ни эллина, ни иудея", все стали едины - ленинградцы. До войны в социальной структуре города выделялся высокий процент неработающего населения - прежде всего "бывших". По данным о выдаче продовольственных карточек, в течение осени 1941 - весны 1942 годов (вплоть до массовой эвакуации летом 1942-го) иждивенцы составляли 31-32 процента (дети до 12 лет, которых было около 20 процентов, в эту группу не входят). Страшный опыт общего голода с равной для всех (помимо власти и работников общепита) удаленностью от пищевых ресурсов уравнял горожан. Интеллектуалы и промышленный пролетариат, молодые и старые, богатые и бедные, "бывшие" и нынешние, - все оказались равны перед травмой города, который "приобрел всеобщую социальную значимость и значительность, оплаченную страшным опытом зимы". Опыт выживания, взаимопомощи в обороне и восстановлении города весь этот опыт социального единения способствовал осознанию и созданию единой региональной идентичности ленинградцев. Лидия Гинзбург, описывая разговоры случайно собравшихся людей, прячущихся от артобстрела в парадной ленинградского дома в начале лета 1942-го, отметила состояние общности совершенно разных людей: "...Все столпившиеся здесь люди, (...) повинуясь средней норме поведения, выполняют свою историческую функцию ленинградцев". Идентичность ленинградцев основывалась на общности пережитого в блокадном городе, на общности усвоенных и выработанных в блокаду социальных норм и практик повседневного поведения, отношения к пище и еде, к социальным запретам, к себе и окружающим".

В начале 90-х гг., в период "парада суверенитетов", в СМИ и официальном стиле стали употребляться новые государственные самоназвания: Молдова, Балтия, Кыргызстан, Республика Саха, Республика Тыва, Башкортостан и т.п., но с середины 90-х гг., когда сепаратизм был в достаточной степени осознан как деструктивное явление, в СМИ возникла тенденция или к реставрации прежних названий - Молдавия, Прибалтика, Тува, или к компромиссным вариантам - напр., Киргизстан. Уважать чужое национальное достоинство следует, но весьма неуместно деформировать при этом собственную орфоэпию.

Пассивный запас лексики

Диалектизмы и вульгаризмы используются для "этносоциальной точности". Злоупотребляет ими, как правило, эпигонская натуралистическая литература. Зато такие писатели, как П.И. Мельников (А. Печерский), В.Я. Шишков, М.А. Шолохов, сами комментировали сибирские или донские диалектизмы в сносках, причем использовали наиболее частотные, типичные лексемы. Иногда встречаются элементы билингвизма, когда рядом, напр., с тунгусским словом дается его русский перевод:

Сон Прохора неспокойный, огненный. Красное-красное - кровь. Земля красная, небо красное, красная тунгуска в кумачах, шаманка: "Бойе, друг, обними меня!.. Ну, крепче, крепче!" Истомно, жарко Прохору, сладостно.

В.Я. Шишков. Угрюм-река

Б.А. Ларин пишет о том, как А.С. Серафимович в "Железном потоке" создает условный северо-кавказский диалект украинского языка: "Показателем диалектичности выступают обычно два-три звуковых или формальных признака:

- Та це ж кулачье и здалось!

- Сынку, сынку мий! Вмер.

Обычно Серафимович чередует понятные украинские слова или фразы с чисто русскими, он как бы переводит часть реплики своего героя на литературный язык", т.е. описывает диалектную речь не как натуралист, а как реалист: не копирует, а стилизует39.

Иногда функцию диалектизмов выполняют умеренные вульгаризмы:

(...) и тут же перед ним (Огневым - А.Ф. ) расхлестнулось родное село - с горбатыми избами, и мужики ощеренные, готовые кинуться друг на друга из-за куска хлеба... Но, переступая порог калитки, он громко рассмеялся.

Ф.И. Панферов. Бруски

Впрочем, в 30-е гг. этот роман был объектом острейшей полемики, имевшей и литературное продолжение - в том числе в виде "Поднятой целины": Шолохов был ярым оппонентом Панферова. Появилось даже слово "панферовщина" - синоним злоупотребления диалектизмами, а сама крестьянская эпопея Панферова сделалась жупелом критики, причем А.М. Горький, в целом благожелательно отнесшийся к талантливой книге, отвергал языковые крайности автора, а тот же А.С. Серафимович выступал в защиту романа. В 1940 г. Панферов отредактировал "Бруски". Этот пример показателен: мы видим, что диалектизмы чаще всего бывают лишь орнаментальными, декоративными элементами текста и вполне заменяются другими языковыми средствами, способными выполнять ту же функцию указания на особый социокульрурный контекст, в котором происходит действие. Такими замещающими средствами (субститутами) бывают понятные диалектизмы, просторечия и т.п.

Подчеркнем эту мысль: умеренные диалектизмы и просторечия обычно выступают в роли субститутов, помогая автору избежать языкового натурализма. А также - это не одно и то же - избежать самодостаточной орнаментальности, когда диалектизмы и др. маргинальные средства (арготизмы, слэнг и т.п.) используются ради них самих ("Бруски" были ближе к этому варианту).

Однако и эти общепонятные диалектизмы и вульгаризмы иногда теряют свою функцию субститутов и сами превращаются в то, что они были бы должны замещать. Иногда литературные аристократы, поэтические гурманы, пресытившись "высоким штилем" подобно Кларе Эйнсфорд Хилл, очарованной языком лондонского дна, услышанным от Элизы Дулиттл, пытаются овладеть просторечием и превратить его в особо пикантное эстетство. В результате в крайних случаях получается нечто непристойное, как проза Викт. Ерофеева и В. Сорокина, а чаще - просто манерное:

А не видел ли, млад, - не вемо-што,

А не слышал ли, млад, - не знамо-што

В белохрущатых громких платьицах

В переулочках тех Игнатьевских.

Свет до свету горит,

Должно, требу творит,

Богу жертву кадит,

С дуба требоваит (!)

А звоньба-то отколь? - Запястьица!

А урчба-то отколь? - Заклятьице?

Попытай молодецка счастьица

В переулочках тех Игнатьевских!

М.И. Цветаева. Переулочки

Это отрывок из монолога ведьмы, соблазняющей молодца. Или:

Бывалый гул былой Мясницкой

Вращаться стал в моем кругу,

И, как вы на него ни цыцкай (!)

Он пальцем вам - и ни гу-гу

Б.Л. Пастернак. Бабочка-буря

Цветаева и Пастернак демонстрируют свое умение зарифмовать "язык улицы". Зарифмовать удалось виртуозно, однако поверить в то, что это на стоящая простонародная речь, затруднительно.

Недавно появился новый перевод трагедии Ю. О'Нила A Desire Under the Elms, выполненный В. Роговым. Видимо, очень хорошо ощущая "нетривиальность" своей работы, резко отличающейся от других переводов этого драматурга, В. Рогов пишет: "все русские переводы (...) чрезмерно "залитературены" (...) В оригинале текст реплик не содержит ни одной фразы, которая не нарушала бы элементарных норм литературного языка, хотя лексика персонажей и дифференцирована (...) И каким-то чудом в корявых, грубых фразах персонажей налицо явственно ощутимый поэтический субстрат - насколько мне удалось это воспроизвести, судить не мне"40. Создается впечатление, что переводчику удалось только заглавие - "Алчба под вязами". Вот, напр., как выглядит один из наиболее драматичных эпизодов в этой стилистической интерпретации:

КЭБОТ (говорит голосом, исполненным странным чувством). Он моим сыном должон был быть, Эбби. Меня ты должна была любить. Я - мужчина. Кабы ты меня любила, никакому шерифу я бы не донес, что бы ты не сделала, хоша живьем меня жарь! (...) Сказал шерифу?

ИБЕН. Ага (...)

КЭБОТ (с испепеляющим презрением). Молодец! Весь в мамашу (...) А когда шериф ее заберет, проваливай с фермы - не то, как перед Богом, придется ему сюда сызнова прийти и меня тоже за убивство заарестовать (...)

ИБЕН. И побег я назад. Как припущу через поля да скрозь лес. Думал, может, успеешь ты убечь (...)

ЭББИ (качая головой). Я должна кару принять, за грех мой расплатиться.

ИБЕН. Тогда и я с тобой (...) Я тебя на это навел. Я ему смерти желал!

Я все одно как толкнул тебя на это!

ЭББИ. Нет. Одна я.

ИБЕН. Я такой же виноватый, как и ты! Он был дитё нашего греха,

Возможно, это слишком строгая оценка, но процитированный текст выглядит скорее анекдотическим, нежели трогательным и возвышенным. Ради такой пьесы не следовало менять привычное русское название - "Страсти под вязами". Самому переводчику оно не нравилось, потому что вызывало в памяти "страсти-мордасти", но текст, в сущности, производит именно такое впечатление. На наш взгляд, достаточно было бы оставить подчеркнутые слова и словосочетания, чтобы они, давая адекватное представление о просторечном стиле трагедии, не раздражали читателя и не отвлекали его от человеческих переживаний.

Здесь не нужно было ничего изобретать. В русской литературе есть очень похожая пьеса, почти на тот же сюжет - "Власть тьмы" Л.Н. Толстого, где герои - деревенские люди - говорят вполне грамотным языком и читатель и зритель осознают его условность. Чтобы показать, что реальная речевая среда не такова, Толстой все ее косноязычие концентрирует в Акиме, который не то что говорит плохо - он вообще почти не говорит; его речь - это обрывки фраз, соединенные междометием "таё". Впрочем, понятно, что В. Рогов решал другую задачу: показать безграничное уродство жизни своих героев, деформацию душ - и муки рождения человеческого в этих душах. Но если задача не решена, тогда и остается одно - объяснять, в чем она заключалась. В. Рогов - очень талантливый, умный и творческий литератор, но в данном случае он избрал не самый удачный принцип работы, и его герои получились ряжеными.

Вторичная номинация

В этом разделе мы рассмотрим слова и обороты, возникшие на основе других лексических единиц, без которых они не понятны. Самой элементарной формой вторичной номинации, по-видимому, следует считать "народную этимологию", которая сама по себе имеет большее отношение к культуре речи, но может использоваться и в художественной литературе и публицистике. Напр.:

Бабулька дверь не открывала:

- Ракитники, - причитала она, - смотрите, вымогатели паскудные, я уж ноль-два набрала, тикайте добром...

- Ракитники - это как? - Костенко недоуменно обратился к Глинскому.

- Рэкетиры, - ответил тот. - Россия чужие слова трудно приемлет.

Ю. Семенов. Тайна Кутузовского проспекта

Подчеркнутое предложение разъясняет лингвистический смысл, причину данной - чрезвычайно искусственной - "народной этимологии".

В начале 90-х гг. в печати, которая именовала себя "патриотической", особенно в газете "День" нередко появлялись неологизмы, в которых давалась оценка только что возникшим реалиям, - напр., хлесткое словечко "прихватизация" или название новой власти, произведенное от слова "демократия". Как говорится в одной рекламе, "мы не будем его показывать", но прокомментировать его можно. Стилистическая окраска слова не заслуживает комментариев: какой бы скверной ни была власть, ее "духовной оппозиции" не следует ронять собственное достоинство, чтобы не позорить народ, от имени которого она выступает. Что же до самого слова, то оно свидетельствует о наивности своих создателей. Как большинство громких слов, оно некорректно, эмоций в нем больше, чем точности. Его можно отнести к любой власти, никаких других властей не бывает. "Аристократия", т.е. "правление лучших", - вещь невозможная по определению41. Возможно, имелось в виду, что даже на фоне представлений об аморальности любой власти "демократическое" государство из-за своей растленности, своего цинизма выглядит чем-то исключительным. С этим нельзя не согласиться, хотя, на наш взгляд, предпочтительнее и более точное, и "приличное" слово "демокрады" из повести Ю. Полякова "Демгородок". В отличие от предыдущего, в котором не слышится ничего, кроме бессильной злобы, это слово, исполненное благородного презрения, действительно клеймит свой объект.

Частными случаями вторичной номинации являются каламбуры:

Не быть тебе нулем

Из молодых - да вредным!

Ни медным королем,

Ни попросту - спортсмедным

Лбом

М.И. Цветаева. Стихи к сыну

и аллюзии (отсылки к другим текстам), прежде всего реминисценции, т.е. видоизменение цитаты:

К пушкинскому юбилею

Тоже речь произнесем:

Всех румяней и смуглее

До сих пор на свете всем

М. И. Цветаева. Стихи к Пушкину

Как было сказано, вторичные номинации обычно непонятны без апелляции к их источникам, т. е. они создают в тексте аномалию, которая привлекает внимание читателя и побуждает к ее истолкованию. Но "румяней и смуглее" вполне нормальная формулировка, аномалии как будто нет. Однако, во-первых, Цветаева слово "смуглее" выделяет курсивом, т. е. уже нарушает линейное однообразие текста, во-вторых, сам по себе не аномальный оборот выглядит алогичным на фоне остального текста: почему в связи с пушкинским юбилеем нужно говорить именно о цвете лица поэта, да еще покойного? Только соотношение с пушкинским оборотом "всех румяней и белее" позволяет осмысленно воспринять цветаевскую формулировку: Пушкин, вопреки "хрестоматийному глянцу", до сих пор остается самым живым и необыкновенным.

К реминисценциям можно отнести "квазицитаты", "квазиафоризмы": трансформации известных афоризмов или иронические речения, имитирующие афоризмы. Первые часто бывают парадоксальными, а квазиафоризмы усиливают это свойство ("Скажи мне, кто я, и я скажу тебе, что ты еще хуже")42.

Реминисценции часто функционируют как заглавия публицистических статей, почти всегда - неудачно. Как правило, примитивно, не остроумно и даже просто не умно эксплуатируются конструкции "зеркало революции" (напр., "Шараф Рашидов как зеркало узбекской революции") и "страсти по ...". В частности, после скандального фильма В. Пичула "Маленькая Вера" в журнале "Советский экран" вышла статья "Страсти по маленькой Вере", после фильма С. Снежкина "ЧП районного масштаба" -"Страсти по секретарю райкома". Это не значит, что после этого к Матфею, Марку, Луке, Иоанну, а также Андрею Рублеву (согласно фильму А. А. Тарковского "Страсти по Андрею") добавились два новых евангелиста -маленькая Вера и секретарь райкома. Подразумевались страсти, кипевшие вокруг этих посредственных картин.

Примеры удачного обыгрывания чужих формулировок можно почерпнуть из статей М. Геллера (точнее, их заглавий): "Марксианские хроники", "Товарищ Дефицит" (аллюзия на прозвище Марии-Антуанетты - "мадам Дефицит"), "Минус советская власть", "Химики" и "лирики" и др.

Один из фильмов А. Суриковой (сценарий Э. Брагинского) называется "Московские каникулы", хотя его главная героиня - итальянская миллионерша не школьница, не студентка и даже не депутат парламента. Эта картина парафраз знаменитой кинокомедии У. Уайлера "Римские каникулы", чем и объясняется ее название, поскольку похожий сюжет разворачивается в Москве. Правда, у фильма есть еще один - неявный - смысл: приключения героини связаны с собакой, а каникулы - в буквальном переводе с латинского: "собачьи дни", так что с этой точки зрения название все-таки мотивировано.

В повести В.А. Пьецуха рассказывается о том, как после исчезновения одной старушки (которая, как впоследствии выяснилось, скоропостижно скончалась, выйдя на прогулку) ее соседи по коммунальной квартире, еще ничего не зная о ее судьбе, предъявляют претензии на ее комнату:

- Больше всего прав у нас, - сразу решила Люба. - Потому что мы живем втроем, да еще мать у нас.

- Тем более что я разнополый, - добавил Петр (ее несовершеннолетний сын - А.Ф.)

- Грамотный ты у нас больно, как я погляжу, - сказал ему Фондервякин

В.А. Пьецух. Новая московская философия

Юмористический смысл этого фрагмента состоит в двусмысленности замечания Фондервякина. Заявление малолетнего Петра, конечно, вопиюще безграмотно с точки зрения семантики. Кроме того, детям "не полагается" говорить о "половых" вопросах. Тем не менее, Петр обнаруживает осведомленность в них, а также "юридическую грамотность". Ребенок еще не умеет правильно говорить, но уже готов драться за то, что считает своими правами. Курьезное словечко "разнополый" - вторичная номинация на основе существительного разнополый, которое в данном своем значении может относиться только к нескольким лицам.

Вторичная номинация типична и для бульварной субкультуры, эксплуатирующей, напр., названия произведений, уже имевших коммерческий успех. Так, после романа Э. Сю "Парижские тайны" появилось множество других "тайн" - "Лондонские", "Берлинские", "Брюссельские", "Стокгольмские" и проч., вплоть до "Тайн Нижегородской ярмарки". В.В. Крестовский, правда, уклонился от подобной пошлости, однако 100 лет спустя это упущение с избытком исправили потомки сериалом "Петербургские тайны".

Профессиональная лексика

Общее назначение профессионализмов в художественной литературе понятно: создание эффекта достоверности, ясно и другое: использование специальной лексики должно быть дозированным и уместным.

Однако терминология может обладать и эстетическим значением Д. Э. Розенталь пишет, что "обилие специальной лексики может быть использовано как средство создания особого эффекта. Ср. шуточное стихотворение А.Н. Апухтина, построенное на музыкальных терминах:

П. И. Чайковскому

К отъезду музыканта-друга

Мой стих минорный тон берет,

И нашей старой дружбы фуга,

Все развивается, растет

Мы увертюру жизни бурной

Сыграли вместе до конца,

Грядущей славы марш бравурный

Нам рано волновал сердца.

В свои мы верили таланты,

Делились массой чувств, идей ...

И был ты вроде доминанты

В аккордах юности моей

Увы! Та песня отзвучала,

Иным я звукам отдался,

Я детонировал немало

И с диссонансами сжился.

Давно без счастья и без дела

Дары небес я растерял,

Мне жизнь, как гамма, надоела,

И близок, близок мой финал.

Но ты, когда для жизни вечной

Меня зароют под землей,

-Ты в нотах памяти сердечной

Не ставь бекара надо мной43

Если мы верно поняли, Д.Э. Розенталь хотел сказать, что в данном случае сам факт употребления большого количества терминов важнее их конкретных значений, что термины создают "музыкальный" фон для отношений автора и адресата и что стихотворение в целом юмористично.

Но его можно прочесть и иначе, увидеть в нем скорбную иронию и в целом весьма печальный сюжет: поэт бесплодно растратил дары небес и предчувствует (к сожалению, безошибочно) скорую смерть. Не предугадал он только скоропостижной кончины Чайковского, они ушли почти одновременно. Стихотворение вполне серьезно, и, следовательно, термины играют здесь не только декоративную роль. Все вместе они составляют развернутую метафору "жизнь - музыка", по отдельности же каждый из них служит точной образной характеристикой того или иного поворота судьбы: юность - это увертюра, ошибки и заблуждения автора сравниваются с детонацией, т.е. взятием неверного тона, развитие дружбы с адресатом уподобляется фуге, т. е. полифоническому жанру, который строится на повторении темы с ее постоянным усложнением и т. д. В итоге складывается концепция стихотворения. Она не формулируется явно, однако суть ее прозрачна: автор убежден, что мир существует по законам музыки, гармонии которых человек не может разрушить, даже если он не очень гармоничен сам.

Все использованные автором музыкальные термины семантически однотипны (это метафоры), но, скорее всего, функционально неоднородны. Там, где автор сетует, что музыка в его душе затихает (она есть, но ее заглушают шумы житейской суеты), он употребляет термины, которые можно трактовать расширительно - не только в музыкальном смысле: "минорный тон", "диссонансы", "гамма", "финал", "детонировал". По крайней мере" первые четыре слова традиционно употребляются и в других контекстах ("минорное настроение", "дурной тон", "цветовая гамма", финал пьесы и т.д.) - это как бы не музыкальная, а общежитейская лексика, ее первоначальный смысл не исчезает, но едва улавливается. И напротив, когда музыка владела героем - в юности, - или когда смерть, уничтожив все мелкое и наносное, возродит эту музыку, - такие состояния описываются терминами, в которых, несмотря на метафоричность, отчетливо сохраняется музыкальная семантика: "фуга", "увертюра", "марш", "доминанта в аккордах", "ноты", "бекар" (знак отмены). Таким образом, в данном тексте специальная лексика не декоративна и не автономна, а связана с динамикой сюжета.

Конечно, в художественной литературе часто встречаются термины, значение которых само по себе не существенно. Так, злоупотребление сложной, тем более иностранной, терминологией обычно свидетельствует о невежестве говорящего:

Предмет моей лекции - плодотворная добротная идея. Что такое, товарищи, дебют и что такое, товарищи, идея? Дебют, товарищи, - это Quasi una fantasia. А что такое, товарищи, идея? Идея, товарищи, - это человеческая мысль, облеченная в шахматную форму. Все зависит от каждого индивидуума в отдельности

И.А. Ильф, Е.П. Петров. Двенадцать стульев

Речь Великого Комбинатора не просто банальна, она бессодержательна. Это в сущности, можно назвать стилистикой дьявола, который советовал будущему ученому:

Придайте глубины печать

Тому, чего нельзя понять

Красивые обозначенья

Вас выведут из затрудненья (...)

Бессодержательная речь

Всегда легко в слова облечь.

Из голых слов, ярясь и споря,

Возводят здания теорий.

Словами вера лишь жива.

Как можно отрицать слова?

И.-В. Гете. Фауст. Перевод Б. Л. Пастернака

Возможен и другой вариант использования терминологии, смысл которой не принципиален. Это стиль научно-фантастической литературы -например:

Жесточествует космос, как и люди.

Нет, человек классически жесток.

Как души заключенных в одиночках

Гнетет пространства каменный мешок!

И отвечает каменная мара:

- Здесь человек царит. Здесь - Аниара (...)

Летел на Лиру много тысяч лет Голдондер, превратившийся в музей сухих растений и земных лесов,

пожитков человеческих костей.

Вот он плывет, огромный саркофаг,

по морю пустоты, где свет ослеп

в безмолвной тьме и где прозрачный мрак

накрыл стеклянным колпаком наш склеп.

Вокруг Мимы мы лежим, заполнив зал,

преображаясь в чистый перегной,

который не боится звездных жал.

Сквозь мир Нирвана движется волной

X. Мартинсон. Аниара44. Перевод И. Бочкаревой

Поэма написана за 15 лет до знаменитого романа А. Кларка "Космическая Одиссея 2001", экранизированного С. Кубриком. Ее фабула состоит в следующем. На Земле происходит глобальная катастрофа, связанная с фотонотурбами - не совсем ясно, что это такое, известно только, что они более разрушительны, чем атомная бомба. Последние земляне спасаются на космических кораблях - голдондерах. Один из них - Аниара - держит путь к созвездию Лиры, но получает серьезные повреждения из-за столкновения с астероидом Хондо (Хондо, или Хонсю, - название острова, на котором расположена Хиросима). Единственной надеждой землян оказывается умная и даже тонко чувствующая электронно-вычислительная машина Мима - техногенная материализация человеческой души. Когда выходит из строя и она, люди оказываются беззащитными. Они бесцельно блуждают в космосе. На звездолете происходит бурная социально-культурная жизнь: делаются открытия, создаются учения, происходит сексуальная революция (жриц ее Мартинсон остроумно называет "либиделлами"), даже устанавливается фашистская диктатура. Поэма написана в 1953 г., в середине века, и Аниара как аллегория заблудившегося человечества - образ, не требующий комментариев. В конце концов, люди на этом корабле, очень далеком от Ноева ковчега, постепенно впадают в анабиоз. Столь пессимистический финал был автору не по душе, и Мартинсон задумал вторую эпопею - "Дориды", в которой будущее человечества рисовалось не таким беспросветным. Итак, Мартинсон, "Гомер XX в.", создает не просто антиутопию, а почти эзотерический эпос, необыкновенность которого требует необыкновенного языка. И поэт в изобилии, с явным удовольствием интеллектуала-самоучки, с какой-то обаятельной наивностью сочиняет диковинные слова, дегустируя их. Они откровенно символичны и вполне этимологически прозрачны, хотя некоторые приходится комментировать. Многие из них происходят от греческих, реже - латинских корней, а это не только следование нормам научного словообразования - Мартинсон как бы вдыхает новую жизнь в язык древних эпопей. Слово "Аниара", видимо, происходит от греческого "аниарос" - т.е. "скорбный", но есть и другая мотивировка "(пространство) без никеля и аргона", т.е. космический вакуум, в котором движется корабль. "Мима" произведена от слов "минимум" и "максимум", а также "мимесис", т. е. подражание: Мима - это копия человека в его слабости и величии. Либиделлы - это "объекты вожделения", жрицы "вселенского разврата" и т.д. Термины в этой поэме в основном условны. Мы не знаем, как устроены фотонотурбы и голдондеры, как работает Мима и т.д. Это поэма о далеком будущем, данные слова - его знаки. Мартинсон сосредоточен на универсальном, общечеловеческом.

В русской литературе трудно назвать адекватное произведение (известны духовно близкие к Мартинсону личности - напр., В.В. Хлебников или Д.Л. Андреев), но есть образцы хорошей научной фантастики - в частности, "Звездные корабли" и "Туманность Андромеды" И.А. Ефремова. Второй роман изобилует терминами, характеризующими науку будущего: "ионно-триггерные моторы", "бомбовые маяки", "силиколл", "тиратрон" (искусственные сердце и печень) и т.д. У Ефремова встречаются и другие термины, не связанные с отсутствием в современной нам реальности денотатов, порожденных технологией будущего. Иногда писатель придумывает названия для явлений, в принципе возможных уже в его время - напр., "флюктуативная психология" - изучение массовых исторических изменений в сознании людей. Иногда у Ефремова как фантастические неологизмы функционируют традиционные термины, которые обозначают вещи, по-новому утилизированные будущей наукой - напр., микроскопическая водоросль хлорелла используется для получения белковой пищи. Терминология Ефремова тоже в достаточной степени условна, однако правдоподобна. Стилистика терминов Мартинсона ориентируется на художественно-философское мировосприятие, Ефремова - на технико-математическое. То и другое почти одинаково виртуально, т.е. не существует в реальной действительности, но термины Мартинсона выглядят как аллегории, термины Ефремова - как "реалистические" детали.

Лексические излишества

Только что было употреблено словосочетание "реальная действительность". Можно ли в нем считать лишним слово "реальная"? Нет, потому что эта действительность противопоставлена действительности виртуальной, -мы знаем, что таковая существует. Но в контексте, не требующем такого уточнения (напр.: "Но в реальной действительности княжна Тараканова не была дочерью Елизаветы"), мы имеем дело с излишеством-плеоназмом. В данном случае он относится скорее к культуре речи, нежели к стилистике. Типичные плеоназмы в речи малокультурных людей: "в анфас", "внутренний интерьер", "для проформы", "ходить пешком" и т.п. Впрочем, бывают - воспользуемся определением Ш. Балли - обязательные плеоназмы, при сокращении которых положение только ухудшается. Напр., Ю. Семенов был склонен к весьма глубокомысленным рассуждениям по малозначительным поводам. Так, в романе "Противостояние", действие которого происходит в конце 70-х гг., полковник Костенко обрушивается на бездарную рекламу, в частности: ""Летайте самолетами" - А чем еще летать?" Понятно, что имел в виду Костенко: реклама превращается в формальность, поскольку Аэрофлот не имеет конкурентов. Но если мы уберем слово "самолеты", едва ли реклама "Летайте!" окажется умнее.

Иногда плеоназмы используются в юмористической литературе, где они часто приобретают оттенок оксюморонности - напр., "образованный профессор", "певица с голосом", "компетентный специалист". Если певец без голоса становится нормой для эстрады, то певец с голосом выглядит явлением из ряда вон выходящим (кстати, в этом обороте тоже содержится плеоназм: он усиливает семантику исключительности). Итак, в данной ситуации оборот "певец с голосом" формально плеонастичен, а фактически оксюморонен.

В художественном тексте плеоназмы обычно теряют смысл излишества, у них развиваются окказиональные эстетические значения, возникают конструктивно необходимые для данного текста функции:

Черный вечер.

Белый снег.

Ветер, ветер!

На ногах не стоит человек.

Ветер, ветер

На всем божьем свете!

А. А. Блок. Двенадцать

Словосочетание "белый снег" - хоть и довольно устойчивый, но плеоназм. "Черный вечер" - в общем, тоже, хотя и с оговорками. Но резкий контраст, лобовое противопоставление добра и зла - первый "аккорд" текста, задающий тон всей поэме, так что определения "черный" и "белый" художественно необходимы. Их структурно оправдывают, в частности, антонимические отношения, возникающие между ними, Отметим, что весь этот маленький текст перенасыщен избыточностью. Напр., выражение "на ногах не стоит" - тоже плеоназм, поскольку формально человек может стоять или не стоять не только ни ногах, однако трудно вообразить, чтобы в такой ситуации кто-то попытался устоять на голове. Это явный плеоназм. Можно сказать, что парадоксальным образом данное устойчивое выражение усиливает тему неустойчивости - именно своей избыточностью. Наконец, и "божий свет" - тоже фразеологический плеоназм, и в данном тексте слово "божий" также не лишнее. Бог должен незримо присутствовать в ткани этой поэтической мистерии. Кроме того, лексическая избыточность подчеркивается четырехкратным повторением слова "ветер". При своей скромной, лапидарной форме, этот стих должен создавать впечатление изобильности, какого-то беспокойного брожения в его недрах.

Избыточность, которая строится на повторении одних и тех же слов или корней, называется тавтологией. К ней не следует относить просто повторы, как, напр.:

Лицо ее, с того времени, как вошел Ростов, вдруг преобразилось. Как вдруг, когда зажигается свет внутри расписного и резного фонаря, с неожиданною поражающею красотою выступает на стенках та сложная искусная художественная работа, казавшаяся прежде грубою, темною и бессмысленною; так вдруг преобразилось лицо княжны Марьи. В первый раз вся та чистая духовная внутренняя работа, которою она жила до сих пор, выступила наружу.

Л.Н. Толстой. Война и мир

Здесь многочисленными повторами создается и укрепляется воистину светлый образ, в котором воплощается душа героини.

Тавтологичны те повторы, которые стилизованно живописуют, напр., убожество мещанской речи:

(...) и едет, между прочим, в этом вагоне среди других такая вообще бабешечка. Такая молодая женщина с ребенком.

У нее ребенок на руках. Вот она с ним и едет.

Она едет с ним в Новороссийск. У нее муж, что ли, там служит на заводе.

Вот она к нему и едет (...)

И вот едет эта малолетка со своей мамашей в Новороссийск. Они едут, конечно, в Новороссийск

М.М. Зощенко. Происшествие

в частности, язык малограмотных и наивных людей:

А в одном письме своем объяснительном н к лицу очень важному и влиятельному - директору подпись подписал, и не просто Петр Маракулин, а вор Петр Маракулин и экспроприатор.

"Вор Петр Маракулин и экспроприатор"

(А.М. Ремизов. Крестовые сестры).

Имитация психологии "маленького человека", возмущенного неслыханным поведением Маракулина, достигается повторами, подчеркнутым тавтологическим словосочетанием, плеоназмами ("важному и влиятельному", "вор и экспроприатор") и усиливается инверсиями.

Тавтология обладает и психологической изобразительностью - напр.:

Он (Шамшин - А. Ф.) отшатнулся к Рембрандту. Его глазами он написал эту вещь, думая, что берет только традицию (...) ... и здесь завяз. Это не годилось для современного сюжета. Он хотел быть современным. А современность не давалась

Н.Н. Никитин. Потерянный Рембрандт

Ключевое слово в этом микротексте - "завяз": тавтология как бы материализует его, показывает" как человек увязает в стремлении к современности (а не в ней самой). Мысли о ней - причина "увязания" Обратим внимание и на динамику слов, связанных с современностью: автор движется от прилагательных к существительному - к абстрактному качеству, к сути.

Тавтология может быть основным приемом, конструктивным принципом текста:

Итак, начнем, благословясь...

Лет сто тому назад

В своем дворце неряха князь

Развел везде такую грязь,

Что был и сам не рад.

И как-то, очень рассердясь,

Призвал он маляра.

"А не пора ли,- молвил князь,

Закрасить краской эту грязь?"

Маляр сказал: "Пора,

Давно пора, вельможный князь,

Давным-давно пора".

И стала грязно-белой грязь,

И стала грязно-синей грязь,

И стала грязно-желтой грязь

Под кистью маляра.

А потому, что грязь есть грязь,

В какой ты цвет ее ни крась.

А.Н. Галич. Кадиш

В этом тексте встречаются: типичная тавтология (закрасить краской), игровая тавтология (И стала грязно-белой грязь и далее, эти три строки складываются в симплоку), синтаксическая тавтология (грязь есть грязь), редупликация (давным-давно), тавтологический климакс (пора -давно пора давным-давно пора) и даже косвенная - каламбурная тавтология (созвучие слов грязь и краска - первое просвечивает сквозь второе, в полном соответствии с сюжетом стихотворения; фонетическое сближение достигает максимальной отчетливости в конце стихотворения, где раскрывается его основная мысль). Через тавтологию раскрывается иллюзорность перемен (реформ), которые не касаются существа проблемы, которую необходимо решать радикально.

Замена слова словосочетанием называется перифразом. Такие сочетания бывают эмблемами - клишированными ("российская Минерва" -Екатерина II, "северная Пальмира" - Санкт-Петербург) или сравнительно оригинальными (напр., "Соломон Севера", как Вольтер называл Фридриха "Великого").

Перифразы бывают эвфемистическими, нередко при этом каламбурными: "уехать в Могилевскую губернию" - умереть, а вернее - покончить с собой (см. "Дети солнца" А.М. Горького), "начитаться Бодуэна де Куртенэ" ("филологическое" наименование похмельного синдрома, т.е. "бодуна").

Перифразы типичны для "канцелярита" и даже для "нормального" официльно-делового стиля - напр., "уголовно-наказуемое деяние", "смертельный исход" и т. п. Перенесенные в художественную литературу, они обычно производят комический эффект. Напр., в романе В. Липатова "И это все о нем" следователь говорит свидетельнице: "Только не пишите: "Я его ударила". Пишите: "Я ему нанесла оскорбление действием". Эффект заключается в том, что вопиюще вульгарной ситуации придается неподобающая "серьезность".

Такие писатели, как М.М. Зощенко и А.П. Платонов, используют "канцелярит" не только для стилизации речи своих персонажей, но и для создания сказовой стилистики, исходящей как бы от лица самого автора. Здесь проявляется особая любовь к "маленькому человеку" - не только воссоздание его речевой манеры, но и вживание в его душу, попытка смотреть на мир его глазами:

Он (инженер Вермо - А. Ф.) управился - уже на ходу - открыть первую причину землетрясений, вулканов и векового переустройства земного шара. Эта причина, благодаря сообразительности пешехода, заключалась в временном астрономическом движении земного тела по опасному пространству космоса, а именно - как только, хотя бы на мгновение, земля уравновесится среди разнообразных звездных влияний и приведет в гармонию все свое сложное колебательно-поступательное движение, так встречает незнакомое условие в кипящей вселенной, и тогда движение земли изменяется, а погашаемая инерция разогнанной планеты приводит земное тело в содрогание, в медленную переделку всей массы, начиная от центра и кончая, быть может, перистыми облаками. Такое размышление пешеход почел не чем иным, как началом собственной космогонии, и нашел в том свое удовлетворение.

В конце пятого дня этот человек увидел вдалеке, в плоскости утомительного пространства, несколько черных земляночных жилищ , беззащитно расположенных в пустом месте.

А.П. Платонов. Ювенильное море

Ярчайшими "канцеляритами" этого текста являются подчеркнутые перифразы. Человек мысленно рвется в космос, но он прочно привязан к неуютной земле с "черными земляночными жилищами" - привязан, в том числе, путами корявого полубюрократического мышления. Его рассуждения "космического масштаба и космической глупости" и неустроенная земля описаны одним и тем же языком - газетно-канцелярским.

Фразеологизмы

О фразеологических единицах мы, так или иначе, говорили в связи с перифразами, аллюзиями, заимствованной лексикой и т.д. То, что приемлемо для лексики вообще, то релевантно и для идиом. Поэтому добавим лишь некоторые частности.

Фразеологизмы, в силу своей метафоричности, практически не бывают стилистически нейтральными. Объединение стилистически разнородных фразеологизмов в общем контексте возможно. Как правило, при этом они приводятся к единому знаменателю, Напр., в предложении "Ты думал, что тебе будут петь дифирамбы, а тебе прищемили хвост", первый оборот - книжный, второй - просторечный, но оба звучат иронически, что и способствует их употреблению рядом.

Идиомы и афоризмы часто употребляются как заглавия художественных и публицистических текстов: "Не все коту масленица", "Свои собаки грызутся, чужая - не приставай" - комедии А.Н. Островского. "Власть тьмы, или Коготок увяз - всей птичке пропасть", "И свет во тьме светит" - драмы Л.Н. Толстого, "Мильон терзаний" И. А. Гончарова, названия статей М. Геллера: "Куда ж нам плыть?", "Хотят ли русские войны?", "Где право, где лево?", "Тяжелые времена". Хотя в таких заглавиях исходные (они также называются прецедентными) тексты не искажаются - по крайней мере, лексически, - перед нами не цитаты, а реминисценции, поскольку меняется их семантика. Напр., выражение "Где право, где лево?" уже не вытекает из ситуации, описанной в III главе "Мертвых душ" и приобретает сугубо современный смысл: в период политического "плюрализма" легко заблудиться среди партий, особенно если между "левыми" и "правыми" не видно принципиального различия.

Иногда, хотя и крайне редко, вышедшее из употребления фразеологическое сочетание, подвергается ресемантизации, т.е. переосмыслению, и даже на некоторое время становится крылатым. Впрочем, при изменении политической, идеологической конъюнктуры оно легко забывается, напр.:

В 1946 году, когда Жданов организовал погром Ахматовой и Зощенко, родилась у исстрадавшихся от него ленинградцев (...) невеселая шутка, грозившая шутникам, в случае доноса, немалым "сроком" (а могло обойтись и хуже). Дело в том, что была в прошлом веке так называемая "ждановская жидкость", в которой заглушали, забивали трупный запах (об этом есть и в предпоследней главе "Идиота"). Ну и, совершенно натурально, "жидкость", которой Жданов "кропил" культуру, люди, помнившие историю, не могли не прозвать "ждановской". Только она, в отличие от прежней, сама была смертельной, трупной, сама смердела, а выдавалась за идеологический нектар.

Ю. Карякин. "Ждановская жидкость", или Против очернительства

Старое специальное выражение "ждановская жидкость" было возрождено в 40-е гг. в новом специфическом значении, о котором говорит Карякин: идеология и практика удушения культуры, связанные с именем А. Жданова и шире - со сталинским тоталитаризмом. Однако и сам Карякин вызывает к жизни словосочетание, уже ставшее крылатым после ресемантизации, а затем забытое. И у Карякина оно употребляется в другом значении: тоталитарная идеология как таковая, включая неосталинизм - напр., письмо Н. Андреевой. В середине "перестройки" именно это - карякинское - выражение стало довольно модным в "демократических" кругах.

Иногда изменяется коннотация фразеологизмов, когда первоначально явно отрицательные по смыслу обороты становятся семантически нейтральными или даже положительными. Напр.: "То же самое и в сфере политики. Как страдала наша интеллигенция от того, что в СССР ей не позволяли многопартийные игры. Казалось, вот только разрешат - и, как черти из табакерки, выпрыгнут искрящиеся идеями, устремленные в будущее партии. Что же мы видим? Немцова!" (С.Г. Кара-Мурза. Матрица-2003 // Литературная газета. - 2002. № 52. - С. 2). Если здесь употребление оборота, первоначально обладавшего негативной коннотацией, еще можно мотивировать ироническим тоном, то в следующей цитате оборот, тоже относящийся к бесам, вообще теряет дурной смысл: "Русский характер - это не только "маленький человек", Акакий Акакиевич, но и "большой человек" - древний князь, гордо бросающий "Иду на вы", победитель Мамая Дмитрий Донской, казачий атаман Ермак, императрица Екатерина Великая, Суворов - имя им легион" (А.В. Гулыга Русская идея и ее творцы. - М., 1995. - С. 18). Заметим, что оба автора - люди религиозные.

В литературе и публицистике чужие слова могут обыгрываться путем различных сдвигов в оформлении. Напр., очень типично превращение утверждения в вопрос, как в заголовках М. Геллера: "Есть такая партия?" или "А прошлое ясней? Ясней? Ясней?" - здесь выражается сомнение. В сущности, то же самое можно сказать и об уже названном заголовке "Хотят ли русские войны?". Вопросительный знак, конечно, стоит и у самого Е. А. Евтушенко, но у него это негативно-риторический вопрос, т. е. отрицание, не требующее аргументов, потому что главный аргумент самоочевиден: русские, разумеется, войны не хотят, потому что хорошо помнят Великую Отечественную. Однако современное общество почти не помнит ее, не говоря о гражданской войне, оно резко поляризовано и озлоблено, и то, что для Евтушенко было аксиомой, сейчас уже не бесспорно. Что касается другой упомянутой формулировки - "Где право, где лево?", - то Геллер поставил знак вопроса, отсутствующий у Н. В. Гоголя, но в данном случае не поставил саму формулировку под сомнение, как в перечисленных случаях, а лишь применил ее к другой ситуации.

С большой художественной силой тем же приемом пользуется М. И. Цветаева в "Диалоге Гамлета с совестью":

- На дне она, где ил

И водоросли. Спать в них

Ушла, - но сна и там нет!

- Но я ее любил,

Как сорок тысяч братьев

Любить не могут!

- Гамлет!

- На дне она, где ил:

Ил! ... И последний венчик

Всплыл на приречных бревнах ...

- Но я ее любил,

Как сорок тысяч...

- Меньше

Все ж, чем один любовник.

На дне она, где ил.

- Но я ее

любил??

Возможна передача лишь части хорошо известной цитаты. Пример такого рода - уже упомянутое заглавие статьи М. Геллера "Минус советская власть" (правда, это не частичная цитата, а реминисценция). Другое заглавие его же статьи - "Беззастенчиво": обыгрывается скандально известное заявление К.Н. Леонтьева "Нужно властвовать беззастенчиво" (т.е. власть, в силу своей божественной природы, может чинить любой произвол, не считаясь ни с кем и ни с чем, - заявление, чрезмерное даже для полицейского государства второй половины XIX в.).

У Б.Л. Пастернака в поэме "Девятьсот пятый год" глава "Детство" начинается словами "Мне четырнадцать лет". А.А. Вознесенский, чьи молодые годы прошли в общении с Пастернаком, назвал свои художественные мемуары "Мне 14 лет" - графическое различие в данном случае, указывая на преемственность (поскольку цифровая запись синонимична буквенной), в то же время разграничивает воспоминания разных людей. Можно было бы предположить, что это различие разграничивает человеческие характеры: Пастернак более привержен к словам, Вознесенский - к числам, но, возможно, это и преувеличение.

Фигура умолчания (апосиопесис)

Наши читатели еще помнят шок, пережитый ими несколько лет назад" после выхода в СССР романа Э. Лимонова "Это я, Эдичка!", где не было почти ни одного предложения без мата. Потом автор утверждал, что "Эдичка" - это не он, а совершенно другое лицо с тем же именем, приме-тами и биографией и что нецензурная стилистика романа порождена исключительно художественной необходимостью. Впоследствии, когда были опубликованы роман "Палач" и др. произведения писателя, выяснилось, что таковые необходимости у него обыкновенны, т.е. что обойтись без мата он не может.

Иначе поступает другой, не менее знаменитый, представитель советского анде(р)граунда:

Первое издание "Москва-Петушки", благо было в одном экземпляре, быстро разошлось. Я получил с тех пор много нареканий за главу "Серп и Молот Карачарово" и совершенно напрасно. Во вступлении к 1-му изданию я предупредил всех девушек, что главу "Серп и Молот - Карачарово" следует пропустить, поскольку за фразой "И немедленно выпил" следует полторы страницы чистейшего мата, что во всей этой главе нет ни единого цензурного слова, за исключением фразы "И немедленно выпил". Добросовестным уведомлением этим я добился только того, что все читатели, в особенности девушки, сразу хватались за главу "Серп и Молот - Карачарово", даже не читая предыдущих глав, даже не прочитав фразы "И немедленно выпил". По этой причине я счел необходимым во втором издании выкинуть из главы "Серп и Молот - Карачарово" всю бывшую там матерщину. Так будет лучше, потому, что, во-первых, меня станут читать подряд, а во-вторых, не будут оскорблены.

Вен. В. Ерофеев. Москва-Петушки

В романе это выглядит так:

Серп и Молот - Карачарово

И немедленно выпил

Карачарово-Чухлинка.

Понятно, что если бы Ерофеев обрушил на читателей лавину нецензурщины, то добился бы очень сомнительного результата. Фигура умолчания, или "минус-прием", в данном случае работает как гипербола. Автор намекает, что мат был не просто многоэтажным. Это целая Вавилонская башня, воспроизвести которую невозможно, поскольку язык автора "смешался".

В той же книге Венедикт Ерофеев разыгрывает читателей не менее остроумно:

Вы, конечно, спросите, вы, бессовестные, спросите: "Так что же, Веничка, она ....................................?" Ну, что вам ответить? Ну, конечно, она ..........................!

"Еще бы она не .............................! Она мне прямо сказала: "Я хочу, чтобы ты меня

властно обнял правой рукою!"

Наивные читатели, возможно, принимаются угадывать слово, обозначенное отточием, и лишь потом понимают, что, во-первых, ни в одном матерном слове не может быть такого количества букв (сначала их 37, потом 25, затем 23), даже если к нему добавить несколько префиксов, суффиксов и флексий. Во-вторых, судя по контексту, слово это одно и то же, но почему-то при втором употреблении оно сокращается на треть. И наконец, по языковой логике, последняя словоформа, стоящая в творительном падеже, должна быть хотя бы на одну букву длиннее предыдущей, которая дана в именительном. У Ерофеева третья словоформа короче на две точки. Этой языковой несообразности можно попытаться придумать какое-нибудь объяснение. Напр., это "психологическая пунктуация": количество точек соответствует уровню эмоциональности. Любопытствующие спрашивают с повышенным интересом и сладострастным предвкушением скабрезного ответа. Автор отвечает более спокойно, хотя не без раздражения. Когда же он говорит: "Еще бы ей не быть" и т.д. - это уже констатация неизбежного, когда от эмоций ничего не зависит, поэтому и количество точек в нем меньше. Однако в данном случае автор явно делает то же самое, что и в предыдущем примере, т.е. "матерится, не матерясь", - потешается над читателями.

Образ белого листа или белого холста - ненаписанного шедевра (стихотворения, картины), нераскрытой тайны, невыразимого и т. п. нередко. Можно вспомнить "Микромегаса" Вольтера, ненаписанный сонет С. Мал-ларме, роман В.В. Орлова "Альтист Данилов", пьесу Ясмины Резы "Art", поставленную в БДТ, и еще многое другое. Однако чистый лист или холст может быть насыщен весьма разнообразными смыслами:

На первой строчке пусто и бело,

Вторая - чей-то след, порошей стертый,

На третьей - то, что было и прошло,

И зимний чистый воздух на четвертой.

На пятой вздох: "как поздно рассвело",

Шестая - фортепьянные аккорды,

Седьмая - ваше белое письмо,

Восьмая - мысль: "здесь нечто от кроссворда".

И две терцины: все, что вам придет

На ум, когда наступит Новый год,

И все, о чем вы здесь не прочитали.

И основное: то, что мой концепт

Из белых звуков сотканный концерт,

Поэзия же - просто комментарий

Г. Сапгир. Новогодний сонет (1975)

Белое содержит много различной информации, невидимой постороннему глазу.

А вот ситуация, которая могла возникнуть именно в нашу эгоцентрическую эпоху и о которой саркастически, остроумно повествует здравомыслящий беллетрист - начитанный, но не зараженный новомодными исканиями. Главный герой его истории - человек, весьма скептически относящийся к отечественному культурному процессу и уверенный в том, что основой успеха является не талант, а умело созданная репутация, - берется доказать это своим друзьям, сделав известного на всю страну писателя из существа, абсолютно "девственного" в булгаковском смысле - т. е. невежественного. Таковым оказывается "простой сибирский парень" Витек Акашин, чья филологическая подготовка сводится к умению читать и писать (его за двойки выгнали из ПТУ). Эксперимент увенчивается более чем успехом: Акашину присуждают "Бейкеровскую" премию (подразумевается международная Букеровскея премия - не путать с ее отечественные аналогом), а его эпохальный роман "В чашу" (написанный, впрочем, не им, а его "клакером" - рассказчиком этой истории) издают за границей, где он становится бестселлером. Этот мировой шедевр состоит из имени автора, если это слово здесь уместно, заглавия и стопки чистых листов. О заглавии повествователь говорит так:

"В чашу" ...Замечательно! Деревенщики увидят в этом явный намек на один из способов рубки избы, когда в нижнем бревне делается выемка, а в верхнем, наоборот, шип, что обеспечивает особую крепость и устойчивость сруба. А чистоплюи-постмодернисты и сочувствующие им усмотрят в этом нечто мусикическое и мистери-альное. В общем, неважно что. Любин-Любченко растолкует. Соцреалисты вообще ничего не поймут, что, собственно, от них и требуется.

Уже здесь немечается эскиз произвольного толкования романов с нулевым текстом. Однако по-настоящему, со знанием деле интерпретацию производит элитарный критик Любин-Любченко (собирательный образ, списанный, возможно, с эпигонов Тартуско-Московской школы):

- Это гениально! - говорил он. - Вы, конечно, знаете, что в эзотерической философии пустота определяется как место, которое создано отсутствием вещества, требуемого для строительства небес?

- Амбивалентно, - ответил я.

- Отлично. На саркофаге Сети Первого есть изображение пустоты, представляющей собой полунаполненный сосуд. Чашу... Я сразу понял тонкость названия романа. Но такой глубины даже не предполагал. (...) Теперь о чистых страницах. Они - белого цвета. Я даже не буду останавливаться на том, что, по Генону, белый цвет представляет собой духовный центр - Туле, так называемый "белый остров" - страну живых или, если хотите, рай. Кстати, Лойфлер в исследованнии о мистических птицах связывает белых птиц с эротизмом (...) Но это еще не все. Чистая страница - это окно в коллективное бессознательное, поэтому, существуя в сознании автора и не существуя на страницах рукописи, роман, тем не менее, существует в коллективном бессознательном, куда можно проникнуть, распахнув, как окно, книгу ... Понимаете?

- Скорее нет, чем да...

- А это практически и нельзя понять, не учитывая новейшие теории, трактующие человеческий мозг как особое считывающее устройство! Таким образам, чистая страница - это прежде всего шифр для выхода сознания в надсознание - к астральным сгусткам информационной энергии, где безусловно есть и сочиненный, но не записанный роман вашего Виктора ...

- Трансцендентально ...

- Да бросьте! Роман мог быть не только не записан, но даже и не сочинен вообще. Неважно! Главное - это шифр, открывающий тайники астральной информации, где каждый может найти свое. Только за это Виктору нужно поставить памятник напротив Пушкина (...) Надеюсь, вы одобрите название, которое я дал творческому методу, открытому Виктором! Та-булизм (...) Это же - от tabula rasa. Помните, римляне называли так чистую, выскобленную доску? Понимаете? Табулизм - это не просто возносящая нас вверх энергия чистой страницы, это вообще запрет - табу на всякое буквенное фиксирование художественного образа! Любое ... В общем, подобно "концу истории" мы подошли к "концу литературы". И в этом гениальность открытия Акашина, равного открытию Эйнштейна!

Ю. Поляков. Козленок в молоке

Предельный анекдотизм этой ситуации станет ясен, если мы учтем, что Любченко-Добченко излагает свою "трактовку" настоящему "автору" данного шедевра - мелкому литературному халтурщику, сочиняющему пионерские стихотворные приветствия и т. п. (см. раздел "Лексика и время"). Совершенно очевидно, что "Любченке" (так его называет автор) нет дела до реального замысла этого "романа", его "анализ" - это произвольная игра собственных ассоциаций, полный интерпретаторский анархизм. Пикантная деталь: Любченко жрец однополой любви (воспылавший ею к Витьку Акашину), т. е. извращенец извращенец во всем, в том числе и в своей профессии. Он извращает принципы стилистики декодирования, доводя их до полнейшего абсурда, вплоть до провозглашения "конца литературы". Парадоксальным образом Любченко оказывается прав. Не то чтобы он разгадал глубинный замысел автора, не то чтобы все это просто совпало. Автор создавал свой роман, зная "Любченку", рассчитывая на него ("Любин-Любченко растолкует"). Сравним:

Деревенщики увидят в этом намек на один из способов рубки избы. Постмодернисты вающий тайники астральной информации, усмотрят в этом нечто мусикическое и где каждый может найти свое мистериальное. В общем неважно что

Автор

Неважно! Главное - это шифр, открывающий тайники астральной информации, где каждый может найти свое. Только за это Виктору нужно поставить памятник напротив Пушкина

Любин-Любченко

Фигура умолчания может возникать в тексте как результат постепенной редукции наименования, как в одном из лучших романов Ф.А. Искандера, где король кроликов, имевший обыкновение скармливать неугодных ему подданных удавам, желает уничтожить Задумавшегося кролика. Он вызывает Находчивого кролика и приказывает ему выйти на нейтральную тропу и несколько раз громко пропеть куплет, сочиненный придворным стихотворцем:

Задумавшийся кролик

На холмике сидит.

Видны оттуда пампа

И Лягушачий Брод.

Но буря все равно грядет

Вздрогнуло сердце Находчивого от страшной догадки (...): пропеть этот куплет - значит выдать удавам своего собрата Задумавшегося. И он предлагает компромиссный вариант:

Задумавшийся - некто

На холмике сидит.

Пам-пам, пам-пам, пам-пам-па

И Ля-ля-ля-чий Брод.

Но буря все равно грядет!

- Ну, это уже романс без слов, - махнул рукой Король, - вот что значит дать слабину ...

- Ничего, ничего, - вдруг перебила его Королева. - Так получается еще приманчивей. Только у меня одна просьба. Пожалуйста, когда будешь петь, последние два слога в третьей строчке бери как можно выше. Пам-пам, пам-пам, пам-ПАМ-ПА (...)

- Ладно, - сказал король, - так и быть. Добавь только одно слово... Значит, так: "Видны пам-пам, пам-ПАМ-ПА" и не будем торговаться

Ф.А. Искандер. Кролики и удавы

Находчивый все-таки не стал петь "видны" (т.е. "умыл лапы"), удав и без того понял его как нельзя лучше. Этот пример дает великолепный материал для практического занятия по лингвистике текста. Можно прокомментировать производимые автором микротекстовые трансформации, проследить за информационными колебаниями, которые ими производятся, и за тем, как информационный баланс все же сохраняется. Строчка о грядущей буре в куплете придворного пиита заслуживает отдельного комментария. Это форма легального фрондерства, "фига", наполовину выглядывающая из "кармана": представитель "творческой интеллигенции", повинуясь королевскому приказу, совершает подлость и предательство, но угрожает монарху революцией.

Дополнение. Семантизация реальности

Люди высокого интеллектуального уровня, художественно мыслящие или, напротив, амбициозные и эгоцентричные, нередко воспринимают происходящее с ними или с другими людьми (или вообще в мире) как символы, "знаки свыше". Этот прием обычно применяется в мемуарах, публицистике и т. п. сферах причем иногда совершенно произвольно.

Я буквально на минуту остановился у метро "Павелецкая" и ждал, пока жена покупала пачку сигарет (...) Вдруг пожилой, плохо одетый человек таких бедствующих стариков в городе очень много,- в сумерках не заметив ступенек, споткнулся и упал на асфальт. Падая, он резким судорожным движением ударил своей палкой меня по лодыжке ниже колена. Сделал он это, естественно, ненамеренно, из-за потери равновесия. (...) Полученный мной удар палкой можно сравнить с ударом посохом, которым дзенский учитель напоминает ученику, что данный им ответ еще слишком заражен смыслом, которого в вопросе нет. Русские интеллектуалы в известном смысле остаются учениками имперского большинства (...) Именно в состоянии распада имперского государства подсобная роль интеллигенции становится особенно очевидной - она выступает на сцену во всей своей бутафорской ненужности. Интеллигенция нуждается в ударе посохом как напоминании о том, что ситуация не непонятна тем или другим из ее представителей (не хватило ума, способностей и т. д.), но в принципе непостижима

М.К. Рыклин. Дзенский старик

История рассказана с большим пиететом автора к себе. Он сообщает массу деталей, не имеющих прямого отношения к сюжету: где именно он остановился, надолго ли и зачем, куда именно получил удар и т. д. (кое-что из его рассказы мы пропустили), а затем из этих мельчайших бытовых подробностей вырастают высокоумные абстракции, еще менее относящиеся к данному случаю. Аллегория создается Рыклиным совершенно произвольно. Однако следует отдать должное эстетизму его мышления.

Однако бывают такие насыщенные содержанием времена, что и случайные события обретают особый смысл и делаются символом эпохи, напр.: "В 1937-1939 годах, многим казалось, что сама история готова изменить сове течение ("История остановилась в 1936! - говорил Артур Ке-стлер, ранее других это почувствовавший). Это смутное трагическое ощущение и обрело свое символическое выражение. В середине тридцатых годов кончилась эпоха дирижаблей, они слишком часто гибли (...) Казалось, они что-то говорили эпохе, эти чудовищные водородные костры, гигантские тени "Диксмюда" и "Италии", уносящиеся в хмурое небо и исчезающие бесследно. Сначала они предсказывали, потом свидетельствовали: конец! Конец эпохе, конец медленным, блистающим в солнечных лучах воздушным кораблям. Наступало время пикирующих бомбардировщиков - вторая мировая война"45.

Весьма распространены и такие ситуации, когда реальные люди ведут себя, чаще всего непроизвольно и неосозанно, как известные литературные персонажи или исторические деятели, и другие люди, чаще всего гуманитарно образованные, сразу же устанавливают эти аналогии - напр., М.Л. Гаспаров сравнивает К.Д. Бальмонта с Паганелем, который, попав в Патагонию, пытался изучать испанский по "Лузиадам" Камоэнса: Брюсов говорил о Бальмонте: "Когда захотел переводить Ибсена, стал изучать шведский язык"; по иному поводу: "Полежаев (автор порнографической поэмы "Сашка", за которую он был сослан на Кавказ - А.Ф.) - пародия на Овидия, как Николай I - пародия на Августа (который выслал в Дакию Овидия за любовную лирику - А.Ф.)" (М.Л. Гаспаров. Записки и выписки).

* Курсивом выделены слова, взятые из статьи Л.В. Рацибурской "Морфемный статус единичных частей заимствованных слов" (РЯШ. - 2002. - № 1).

1 Полезные материалы о контаминационном словообразовании можно найти в работе М. Эпштейна "Слово как произведение. О жанре однословия" (http://www.russ.ru/antolog/intrenet/ds_odnoslovie.htm).

2 Шейдаева С.Г. Категория субъективной оценки в русском языке: Автореф. дис. ... д-ра филол. наук. - Н. Новгород, 1998. - С. 13.

3 Виноградов В.В. Русский язык. - М., 1947. - С. 254-255

4 Хлебников В.В. Творения. - М., 1987. - С. 624 и далее

5 В этом слове можно усмотреть и другую ассоциацию: с "апофегмой" (поучительной историей). Напомним, что Поляков тяготеет к этому жанру, и у него даже есть небольшой публицистический цикл "Апофегмы". Так что в повести "Апофегей" можно усмотреть еще и "притчу".

6 "КЫСЬ, БРЫСЬ, РЫСЬ, РУСЬ, КИС, КЫШЬ! Татьяна Толстая удачно придумала это слово; соединила ласково-подзывательное: кис-кис, резко-отпугивательное: кышшш! и присовокупила к этим древним словам хищную рысь и брезгливое - брысь! (Где-то подале, подале замаячила старая Русь, мечта славянофилов и почвенников.) Получилась странная хищница из породы кошачьих: нежная как кис-кис, мерзкая как кышь, хищная как рысь и стремительная как брысь, ну и русская, разумеется, как Русь" (Н. Елисеев. http://www.guelman.ru/slava/nrk/nrk6/11.html)

7 Бодуэн де Куртенэ И.А. Избр. тр. по общему языкознанию. - М, 1963. Т. 2. - С. 240-241.

8 Чуковский К.И. Высокое искусство. - М., 1988. - С. 82-83.

9 Скребнев Ю.М. Очерк теории стилистики. - Горький, 1975. - С. 47.

10 Шкловский В.Б. Художественная проза. Размышления и разборы. - М., 1961. - С. 23.

11 Новиков Л.А. Семантика русского языка. - М., 1982. - С. 245.

12 Один из переводчиков - С.П. Бобров - талантливый, однако ныне малоизвестный поэт, возглавлявший группу московских футуристов "Центрифуга" - туда входили Б.Л. Пастернак и Н.Н. Асеев. Литератор с широкими интересами, Бобров проявил себя как беллетрист, популяризатор математики, стиховед, критик; занимался он и переводами.

13 Аскольдов С.А. Концепт и слово // Русская речь. - Л., 1928.

14 Тиберий не удостоился месяца, названного в его честь. С ним у римлян возникали другие ассоциации: Тибр, куда его хотели бросить после смерти.

15 См.: Вежбицка А. Сравнение - градация - метафора // Теория метафоры. - М., 1990.

16 Виноградов В.В. Поэтика русской литературы. - М., 1976. - С. 411-412.

17 См.: Белецкий А.И. Изображение живой и мертвой природы // Белецкий А.И. Избранные труды по истории русской литературы. - М., 1964.

18 Классификацию эпитетов см. в: В.П. Москвин. Стилистика русского языка. - Волгоград, 2000

19 См.: Левицкая Т.Р., Фитерман Л.М. Перенесенный эпитет // Проблемы перевода. - М., 1976; а также: Рябцева Э.Г. К вопросу о смещенном определении и его стилистических функциях // Стиль т контекст. - Л., 1972.

20 Томашевский Б.В. Стилистика и стихосложение. - Л., 1959. - С. 204.

21 Непомнящий В.С. Поэзия и судьба. - М., 1983. - С. 155.

22 Арутюнова Н.Д. Метафора и дискурс // Теория метафоры. - М., 1990. С. 31. Те же примеры приводит В.Б. Шкловский в "Теории прозы".

23 В отличие от темпоральности, которую мы будем соотносить с грамматическими временами.

24 Примечательно, что разговаривают москвич и приезжий, для которого Москва - почти заграница. При этом присутствует Гуманков - москвич, который побывал в Париже. Поляков, таким образом, выстраивает "цивилизационную" градацию, протягивает цепочку от российской глубинки до "столицы мира".

25 См.: Герман И.А. Линвосинергетика. - Барнаул, 2000. - С. 77.

26 Лотман Ю.М. Роман А.С. Пушкина "Евгений Онегин". Комментарий. - Л., 1983. - С. 130-131. Срав. это замечание о "крамольности" латыни с приведенными выше примерами из "Белых одежд", где латынь воспринимается как "тайный" ("крамольный") язык генетиков.

27 Там же. - С. 175.

28 См.: Костомаров В.Н. Языковой вкус эпохи. - М., 1997. - С. 104.

29 См.: Крысин Л.П. Иноязычное слово в роли эвфемизма // РЯШ. - 1998. - № 2.

30 Здесь и далее см. материал статьи: Головина Э.Д. Как монстры заменили мастодонтов // РР - 2002. - № 1. - С. 123-124

31 Береговская Э.М. Молодежный сленг: формирование и функционирование // ВЯ. - 1996. - № 3. - С. 40-41.

32 Одно из заблуждений, существующих до сих пор, состоит в том, что малограмотные политологи и конъюнктурные публицисты именуют послесталинское общество "тоталитарным". Об этом см.: Арендт Х. Истоки тоталитаризма. - М., 1996, включая предисловие Ю.Н. Давыдова к нему.

33 Кстати, для стилистики негативный материал имеет важное значение см., напр.: Бельчиков Ю.А. Стилистика и культура речи. - М., 1999. - С. 50 и далее.

34Это замечание заслуживает пояснения. Город Санкт-Петербург был назван в честь апостола Петра, но это никого не вводило в заблуждение (напр., в стихотворении К.С. Аксакова "Петру":

Ты граду дал свое названье,

Лишь о тебе гласит оно,

И - добровольное сознанье

На чуждом языке дано).

Когда город был переименован в Петроград, "очевидно, что смысл названия при этом переименовании был изменен - город стал именоваться уже не в честь святого, а по имени самого императора" (Поспелов Е.М. Историко-топонимический словарь России. Досоветский период. - М., 1999. С. 162). Последнее утверждение остроумно, однако стихи Аксакова и Гиппиус с ним не согласуются - хотя и вовсе не опровергают его.

35 Эти анафемы в духе Евдокии Лопухиной производят тем большее впечатление, что пятью годами ранее Гиппиус проклинала именно Петербург (в одноименном стихотворении) и пророчествовала о его гибели.

36 Солженицын, впрочем, не удовлетворен и этим названием. Он предлагал такие варианты, как Свято-Петроград и Невоград (см.: Поспелов Е.М. Там же).

37 Политическая тенденциозность и/или конъюнктурность таких подмен нередко граничит с аморальностью - напр.: "в передаче "Взгляд" А. Любимов настойчиво называл Калининград Кенигсбергом и радовался тому, что Калининградская область активно заселяется немцами" (Кара-Мурза С. Манипуляция сознанием. - М., 2001. - Гл. 19; цит. по электронному варианту текста)

38 Рабжаева М., Семенков В. В поисках петербургской идентичности // Свободная мысль-XXI. - 2002. - № 11. - С. 14.

39 Ларин Б.А. Эстетика слова и язык писателя. - Л., 1974. - С. 241-242.

40 Рогов В. От переводчика. Юджин О'Нил. Алчба под вязами // Драматурги-лауреаты Нобелевской премии. - М., 1998. - С. 255.

41 Экономист и социолог Ф. Хайек пишет более чем откровенно: власть это всегда худшие (см.: Хайек Ф. Дорога к рабству // Новый мир. - 1991. - № 8. - Гл. 10). Проблема в том, чтобы она не доставалась наихудшим.

42 Береговская Э.М. КВАЗИ // Лингвистические исследования: К 75-летию В.Г. Гака. - М., 2001.

43 Розенталь Д.Э. Практическая стилистика русского языка. - М., 1974. - С. 83.

44 Харри Мартинсон (1904-1978) - возможно, величайший шведский поэт ХХ в., примитивист. В детстве был потрясен гибелью "Титаника", а в зрелом возрасте - бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки. Одна из главных тем его творчества - трагический путь прогресса, наука и нравственность. В юности был кочегаром на корабле и бродягой. Увлекался А.М. Горьким, впоследствии познакомился с ним на I съезде советских писателей. Входил в возглавляемую Артуром Лундквистом коммунистическую литературную группу "Пятеро молодых", имевшую важное значение для шведской литературы. Писал романы ("Дорога в царство колоколов"), пьесы ("Кормщик с Молуккских островов"), дал великолепные образцы маринистской лирики. Интересовался астрономией, дружил с Н. Бором. Был разносторонне образованным человеком и самобытным философом-виталистом, создал теорию "гиралитета", т.е. космического равновесия. Верил в прогресс, в человеческую духовность. Поэтизировал знание и разум. Главное произведение - пессимистическая поэма-антиутопия "Аниара", эпос о гибели человечества после тотальной войны. Лауреат Нобелевской премии 1974 г.

45 Брудный А.А. Психологическая герменевтика. - М., 1998. - С. 143.

Content

Флоря Александр Владимирович
Русская стилистика - 2 (Словообразование, Лексикология, Семантика, Фразеология)