Алексеев Сергей

Декабристы

Сергей Петрович АЛЕКСЕЕВ

ДЕКАБРИСТЫ

Историческая повесть

1825 год. Декабрь. В Петербурге, в тогдашней столице

Русского государства, вспыхнуло новое восстание против царя и

крепостных порядков. Главными его участниками были молодые

офицеры и передовые люди русского общества.

Но и это восстание было разгромлено царём. Декабристов было

мало. Они не решились поднять против царя народ. Они

рассчитывали справиться с царём собственными силами. Но этого не

получилось.

О декабристах - людях отважных, благородных, глубоко

преданных идеям освобождения народа, - вам и расскажет третья

повесть, вошедшая в эту книгу. Она так и называется

"Декабристы".

________________________________________________________________

ОГЛАВЛЕНИЕ:

Глава первая. Сенатская площадь

МЧАЛ В ПЕТЕРБУРГ КУРЬЕР

ДВА БРАТА

ШУМНО СЕЙЧАС У РЫЛЕЕВА

НОЧЬ. ТИШИНА. СПИТ ПЕТЕРБУРГ

БАРАБАНЩИКИ БЬЮТ ТРЕВОГУ

ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО

"ПОЧЕМУ НИКОГО НЕ ВИДНО?!"

"МЫ БЫ В ОДИН МОМЕНТ..."

СТОЯТ НА ВЕТРУ СОЛДАТЫ

ВЫСТРЕЛ КАХОВСКОГО

ПРИПЕЧАТАЛ

КАКОЙ ГРЕНАДЕРСКОЙ РОТЫ?

Глава вторая. Жив, не убит солдат

ЖЕЛВАКИ НА ЩЕКАХ ИГРАЮТ

ГОЛОС ЛЬВИНЫЙ, ПИСК МЫШИНЫЙ

ЗАБЛУДИЛСЯ

НЕПОКОРНЫЙ ВЗВОД

ЗОЛОТОЕ СЕРДЦЕ

"ЭТОТ ДУРАЦКИЙ СЛУЧАЙ"

ФАМИЛЬНОЕ ПРАВО

ОТЕЦ СЕРАФИМ И ОТЕЦ ЕВГЕНИЙ

СНАРЯДЫ

ЧТО ОТВЕЧАЕТ ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ

САВВАТЕЙКА

ГРУДЬЮ НА ПУШКИ

НАГРАДА

ЖИВ, НЕ УБИТ СОЛДАТ

Глава третья. Гроза на юге

ПЕСТЕЛЬ

КТО РАНЬШЕ?

ДВА ОБЩЕСТВА

НАЧАЛОСЬ

ВАСИЛЬКОВ

УШАКОВ

ЗВЁЗДЫ ГОРЯТ, КАК СВЕЧИ

СЕМНАДЦАТЫЙ ЕГЕРСКИЙ

АРТИЛЛЕРИЙСКАЯ РОТА

Глава четвёртая. После боя. Снова бой

"ГДЕ АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ?"

ТРОЙКА

ЛУНИН И ЗАЙЧИКОВ

ПЯТЬ КЮХЕЛЬБЕКЕРОВ

"ВРЁШЬ!"

СТАРШИЙ ИЗ ЧЕТЫРЁХ

ОСОБАЯ ЧЕСТЬ

"НА КОЛЕНИ!"

"ПРАВДУ СВЯТУЮ, НЕГОДНИК, ПИШЕТ..."

ЧЁРНЫЕ ГЛАЗА

ЦЕЛОВАНИЕ

КОНСТИТУЦИЯ

"ЕСЛИ ВМЕСТО ФОНАРЕЙ..."

Глава пятая. Алексеевский равелин

ПРИМЕРНЫЙ СУКИН

ЧУДНОЙ

ЭТО ЕЩЕ СТРАШНЕЕ

ЖЕЛЕЗНЫЕ РУКАВИЧКИ

ФОНВИЗИН

ОЛЕНЬКА

"ОХ, ОХ..."

СЛУХ НА СЛУХЕ СИДИТ ВЕРХОМ

ПОСТАВЩИК ДВОРА

МАЛИНА

ПРИГОВОР

РАСПЛАКАЛСЯ

ПЯТЕРО

Глава шестая. Понравился чем-то солдат государю

ПЫЛЬ И ПАЛКИ

ПОПУТАЛ БЕС

НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ

ПРОСТИ

ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ ФАМИЛЯТ

ПОВЕЗЛО

ОСТАВЛЕН В ПОДОЗРЕНИИ

ЧУДАК ЧЕЛОВЕК

ОБМАНУЛИ

ХМЕЛЬНЫЕ СОЛДАТЫ

СПОХВАТИЛСЯ

Глава седьмая. Русские женщины

КНЯГИНЯ ТРУБЕЦКАЯ

КНЯГИНЯ ВОЛКОНСКАЯ

ПЕРВЫЙ СУП

КОРОТКОЕ СЛОВО "НЕТ"

ЖЕНА КАВАЛЕРГАРДА

ОКНА

ПОКЛОНИСЬ

САПОЖКИ

ОБОЗ

ВАРЕНЬКА ШАХОВСКАЯ

ЕЛЕНА, МАРИЯ, ОЛЬГА

НОНУШКА

С НЕБА, СО ДНА МОРСКОГО

Глава восьмая. Царская милость

УПАСИ

"ДАЛЕЕ В СИБИРЬ"

"РАЗРЕШИЛ"

ТЕЛЕГА

СОГЛАСЕН

БАТЕНЬКОВ

БЕСТУЖЕВ ПЯТЫЙ

"РАДИ ВАШЕЙ ЖЕ ПОЛЬЗЫ"

Глава девятая. "Сила в злодеях есть"

СОДЕРЖАТЬ И ДОНОСИТЬ

СУХИНОВ

ШЕСТНАДЦАТЬ АЛЕКСАНДРОВ

"СВИДЕТЕЛЬСТВОВАЛ"

"ЧЁРТОВА МОГИЛА"

"ОТЕЧЕСТВО"

АКАДЕМИЯ

ПУЩИН

УЛЫБНУЛСЯ

ПОРТРЕТ

"СТРУН ВЕЩИХ ПЛАМЕННЫЕ ЗВУКИ..."

Глава десятая. Двойная память

ИСПРАВИЛ

ССЫЛЬНЫЙ

МЕЛЬНИЦА

УРОДИЛОСЬ

"ОЗОЛОЧУ!"

"УЛАН-НОРОК"

ЗОЙКА

ГОРЧАКОВ

ЗАДАЧИ

МЯТЕЖНЫЙ ДУХ

ДЕВЯТЫЙ ВАЛ

________________________________________________________________

Г л а в а п е р в а я

СЕНАТСКАЯ ПЛОЩАДЬ

МЧАЛ В ПЕТЕРБУРГ КУРЬЕР

Из Таганрога, от берегов Азовского моря, мчал в Петербург курьер. Курьер был в высоком военном звании.

И если вдруг на почтовых станциях не находилось в тот час лошадей, тряслись и бледнели начальники станций.

- Из-под земли достать лошадей! В Сибирь упеку! - громыхал курьер. Сгною! Самих в упряжке бежать заставлю!

- Свят, свят, - крестились начальники станций. - Упаси в другой раз от таких гостей.

1825 год. Ноябрь. Осень стоит на юге. На севере выпал снег. То в таратайке летит курьер, то несётся в кибитке, в санках. Верста за верстой, верста за верстой. Хрипят, задыхаются в беге кони. То брызнут в прохожих копыта грязью, то снежные вихри взобьют полозья.

Из далёкого Таганрога с берегов Азовского моря мчит в Петербург курьер. А справа и слева лежит Россия.

Россия, Россия! То степью она раскинется, то прошумит дубравой. Зябью посмотрит в небо. Топью болотной ляжет. Встанет сосной и елью.

Мчит в Петербург курьер. А слева и справа лежит Россия.

Россия, Россия! То песней она откликнется, то в горе людском притихнет. То упадёт в молитве, то в гневе народном Россия вздыбится.

И днём и ночью летит курьер. Эй, пеший, эй, конный, сходи с дороги! С сообщением срочным, с сообщением тайным спешит курьер.

А следом несутся слухи:

- Может, снова война с неверными. (В те годы Россия часто сражалась с Турцией.)

- Может, снова явился Разин. (Не забыт он, не стихает в народе молва о Разине.)

- Может, царь-государь забыл в Петербурге сверхважный, сверхтайный, сверхсрочный пакет и гонит за ним курьера. (В те дни русский царь Александр I был как раз в Таганроге.)

Мчит в Петербург курьер. Верста за верстой, верста за верстой. Хрипят, задыхаются в беге кони.

Примчал наконец в Петербург курьер. Сдержал лошадей у Зимнего. Бросился в царский дворец.

- К его высочеству великому князю Николаю Павловичу. Из Таганрога.

Распахнулись немедля двери. Принял великий князь Николай гонца.

Замер курьер, как солдат на параде:

- Ваше высочество, в Таганроге...

- Так что в Таганроге?

- Горе какое, горе...

- Короче давай, короче!

- В Таганроге скончался царь.

Николай быстрым шагом прошёл по комнате, проверил, хорошо ли закрыты двери. Вернулся. Палец поднёс к губам:

- Тс!

И грозно взглянул на курьера.

ДВА БРАТА

Великий князь Николай любил манёвры, любил парады, любил команды.

- Раз, два, раз, два... Левой, левой... Батальон, к атаке в колонну стройся!..

Даже, бывало, во сне командовал. Даже жену пугал.

- Марш-марш!.. Эскадрон, развернись повзводно...

Стоит Николай перед зеркалом. Нравится сам себе. Мундир гвардейский. Ремень затянут. Роста высокого. Гладкий лоб. Вот, правда, глаза оловянные. Так ведь не у каждого голубые.

Александр I скончался бездетным. Кому же занять престол?

У Александра было три брата: Константин, Николай, Михаил. Старший из них Константин. Ему и вступать на престол российский.

Стал бы царём Константин. Да только ещё при жизни царя Александра I отказался (это хранилось в тайне) великий князь Константин от короны. Жил Константин в Варшаве. В те годы большая часть Польши входила в состав России. Был великий князь в Варшаве главнокомандующим польской армией.

Раз Константин отказался, значит, садись на престол Николай. Ой как хочет того Николай! Спит, а корону видит. Закроет глаза - и видит. Даже втайне от всех примерил великий князь Николай корону. Даже для пробы сел на престол. Сел, а сходить не хочет. Хорошо Николаю в короне. Великовата она немного, но это другое дело. Не увеличишь, конечно, голову. Можно корону слегка подогнуть.

Стал бы великий князь Николай царём. Да только для этого великий князь Константин должен вновь подтвердить отречение.

Посылает брат Николай к брату Константину в Варшаву гонца.

Не приходит оттуда прямой ответ.

Брат старший ни да, ни нет.

Злится брат Николай, как поступить, не знает.

Снова в Варшаву летит гонец.

Не приходит оттуда прямой ответ.

Брат старший ни да, ни нет.

Неделя проходит, вторая. Кому же Россией править?

В третий раз несётся гонец в Варшаву.

В третий раз не приходит оттуда прямой ответ.

Брат старший ни да, ни нет.

ШУМНО СЕЙЧАС У РЫЛЕЕВА

- Смерть тиранам! Царям и монархам смерть!

На квартире у отставного поручика поэта Кондратия Рылеева собрались члены тайного общества.

Свечи горят в подсвечниках. Виден в углу камин. Подошёл Рылеев к камину. К поленьям свечу поднёс. Побежал огонёк. Заиграло пламя.

Тайных обществ в России два. Одно - в Петербурге, на севере. Оно так и называлось - Северным тайным обществом. Второе возникло на юге, на Украине. Оно называлось Южным.

Стонет под властью царей Россия. Сбросить царей в России, дать землю и волю крестьянам - вот главное в планах обоих обществ.

Шумно сейчас у Рылеева. Всё веселее гудит камин. Тянется пламя в трубу кинжалами.

Офицеры сидят у Рылеева. Большинство - совсем молодые люди. Гвардейские здесь офицеры, армейские. Гусары, уланы, драгуны. Офицеры морские, от артиллерии, от инфантерии* - представители разных войск.

_______________

* И н ф а н т е р и я - пехота.

Шумно сейчас у Рылеева. Обсуждается план восстания. Удачный настал момент. Не дождался великий князь Николай от Константина прямого ответа.

- Ах, так!

Решил Николай не медлить. Рвётся он стать царём. Уже заготовлен о том манифест. 14 декабря утром он будет зачитан сенаторам. Сенаторы принесут присягу. И с этой минуты великий князь Николай станет царём Николаем I.

- Не быть Николаю царём!

- Не быть Николаю царём!

- К оружию, братья, к оружию!

План у молодых офицеров такой: вывести 14 декабря утром войска на Сенатскую площадь, вступить в Сенат, заставить сенаторов отклонить манифест Николая, а затем собрать представителей ото всех областей России и вместе с ними решить, кому и как дальше Россией править.

Всё ярче и ярче горит камин. Пламя бурлит и пляшет.

С чего же начать восстание? Как обеспечить его успех?

Предлагает Рылеев:

- Нужно ворваться в Зимний дворец. Нужно схватить Николая.

Нет тут другого мнения.

Капитан Александр Якубович обещает штурмом ворваться в Зимний дворец.

- Нужно взять Петропавловскую крепость.

- Верно, верно. И это верно.

Полковник Александр Булатов дал слово солдат повести на крепость.

- Нужен диктатор (то есть предводитель всего восстания). Кому же диктатором быть?

- Трубецкому! Трубецкому! Пусть полковник князь Сергей Трубецкой старшим над всеми будет!

Согласен Рылеев, согласны все. Князь Сергей Трубецкой согласен. Поднялся Кондратий Рылеев:

- Друзья! Минуты дороги. Смерть тиранам! Свобода родине! К делу, друзья. Ура!

- Ура! - пронеслось по комнате.

Разошлись по домам офицеры. Остался один Каховский. Давно вызывался поручик Пётр Каховский убить царя.

Спросил Рылеев:

- Не передумал?

- Стою на прежнем, - сказал Каховский.

Поклялся Каховский убить царя.

Бушует, бушует в камине пламя. Рвётся в трубу пожаром.

НОЧЬ. ТИШИНА. СПИТ ПЕТЕРБУРГ

Ночь. Тишина. Спит Петербург. У городских застав в караулах стоят дозорные. Ветер идёт с Невы. Падает с неба снег. Ночь. Тишина. Входит в Санкт-Петербург История.

Слышат солдаты в ночи шаги.

- Стой! - закричали дозорные. - Кто там?

Прислушались.

- Кто там?

Слышат в ответ:

- История.

Переглянулись солдаты:

- Эй, не шути!

- Остановись!

Мимо прошли шаги.

Прибежал офицер на крики.

- Что тут такое?

- Кто-то прошёл.

- Эх вы, скоты, разини! Вида какого?

- Не видели вовсе. Имя лишь слышали.

- Кем же назвался?

- Голос был женский.

- Что же сказал?

- История.

Посмотрел на солдат офицер изумлённо. Ясно ему, что ночные страхи помутили дозорным разум. Сплюнул с досады, вернулся в тепло.

Ночь. Тишина. Спит Петербург. А в это время по улицам города властным шагом идёт История.

Всё громче и громче слышны шаги. Смотрит направо, смотрит налево. Что-то признает. Где-то задержится. Снова продолжит путь.

Спустилась к Неве, постояла, задумалась. Достала часы. Взглянула. Спохватилась. Ускорила шаг.

Прошла по казармам гвардейских полков. На спящих солдат посмотрела.

- Вставайте, пора! - шепнула.

По ступенькам поднялась Зимнего.

- Где здесь великий князь Николай? Ах, вот этот?!

Брезгливо поморщилась. Быстро спустилась вниз.

Пришла на Сенатскую площадь. Осмотрелась вокруг внимательно. Царя Петра на коне увидела.

- Здравствуй. Стоишь, великий? Вижу, потомками ты не забыт.

Посмотрела вперёд История.

- Час пробил, - сказала громко и поднялась куда-то ввысь.

БАРАБАНЩИКИ БЬЮТ ТРЕВОГУ

Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та! - барабанщики бьют тревогу.

- Выходи! Становись!

- Выходи! Становись!

Утро. 14 декабря. Члены тайного общества, штабс-капитаны братья Александр и Михаил Бестужевы и штабс-капитан князь Дмитрий Щепин-Ростовский взбунтовали лейб-гвардейский Московский полк.

- Выходи! Становись!

- Выходи! Становись!

Распахнулись ворота полковых казарм. Устремились вперёд солдаты.

Рядовой Епифан Кириллов чуть запоздал к командам. Бросился вслед за своей уходящей ротой. Почти догнал. Только хотел пристроиться. Но вдруг:

- Стой! Ни с места! Ни шагу вперед!

Замер, оцепенел солдат. Застыл столбом верстовым на месте.

Перед восставшими появился командир полка генерал-майор Фредерикс.

- Кругом! - кричал Фредерикс. - Быдло! Кругом! В казармы!

Хотел повернуться кругом Кириллов. Да только видит другие стойки. Никто из солдат не дрогнул. Не повернулся никто кругом.

Слышит Кириллов:

- Прошу, генерал, отойдите. - Это сказал Александр Бестужев.

- Прочь, прочь, убьём! - раздались солдатские голоса.

- Молчать! - вскипел Фредерикс. - Слушай мою команду!

Озверел Фредерикс. Рот до ушей от крика. И главное, смотрит именно на Епифана Кириллова. Оробел гренадер. Подтянулся по стойке "смирно". Ждёт, какую ж команду слушать.

Только команду так и не успел прокричать Фредерикс. Штабс-капитан Щепин-Ростовский ударом сабли сбил генерала с ног.

Упал, замолчал Фредерикс. Хотел Епифан Кириллов скорей подбежать к своим. Но тут же:

- Стой! Ни с места! Ни шагу вперёд!

Вздрогнул солдат, снова застыл на месте.

Это бежал к воротам бригадный командир генерал-адъютант Шеншин.

- Кругом! - закричал на солдат Шеншин. - Быдло! Кругом! В казармы! Молчать! Слушай мою команду! - и тоже, как генерал Фредерикс, на Епифана Кириллова смотрит.

Застыл Епифан. Ждёт, какую ж команду слушать.

Но не успел закончить команду Шеншин. Сабельным ударом сбил и его Щепин-Ростовский с ног.

Рухнул как сноп генерал на землю. Рванулся Кириллов быстрее к своим. Но тут же:

- Стой! Ни с места! Ни шагу вперёд!

Снова застыл солдат. Даже пот у бедного выступил. Это подбегал к восставшим полковник Хвощинский.

- Кругом! В казармы! Кругом! Изменники! Быдло! - кричал Хвощинский. Кричит и тоже, как на грех, на Епифана Кириллова смотрит. Отдельно стоит Кириллов. Больше других приметен. Поёжился под пристальным взглядом солдат. Хотел повернуть к казармам. Да в это время снова вскинул Щепин-Ростовский саблю. Однако хитрее других оказался Хвощинский. Не пожелал он на землю падать. Зайцем метнулся в сторону. Чуть Кириллова с ног не сбил. От неожиданности даже Кириллов вскрикнул.

- На Сенатскую, братцы. За мной! Вперёд! - скомандовал Александр Бестужев.

- Наконец-то команда ясная, - просиял Епифан Кириллов.

Вышли солдаты на улицу. Идут на Сенатскую площадь. Стройно чеканят шаг. Не двадцать, не тридцать идёт солдат. В строю восемьсот гвардейцев.

ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО

За день до восстания, 13 декабря, сенатор Дивов, как обычно, в десять часов отошёл ко сну. Натянул до подбородка стёганое одеяло. Зажмурился.

Уютно, тепло в постели.

Завтра утром в сенате присяга царю. "Слава богу, - вздохнул Дивов, кончились все страдания".

Истомился Дивов за эти дни. Кто будет новым царём, гадал. Константин? Николай? Николай? Константин? К кому поближе из них держаться?

Не хотел ошибиться Дивов. Знает, цари обидчивы. Ездил он несколько раз в Зимний дворец. Старался попасться на глаза Николаю. А попадаясь, до пола кланялся и величал Николая "ваше величество" (так обращались к царю), а не "ваше высочество", как полагалось обращаться к великому князю. Пусть видит великий князь Николай, как предан его высочеству Дивов.

Ну, а как же быть хитрецу с Константином? Жалко, далеко Константин. Далеко до Варшавы ехать, чтобы и ему на глаза попасться. Другое придумал Дивов. Пишет письмо Константину. Письмо пустячное. Дело не в нём. Дело, конечно, в титуле. Не "ваше высочество" - "ваше величество" пишет Дивов.

"Кто же будет царём? Николай? Константин? Константин? Николай?" Две недели в муках ходил сенатор. И вот всё решилось, будет царём Николай. Уснул спокойно сенатор Дивов.

И вдруг среди ночи:

- Павел Гаврилыч! Павел Гаврилыч!

Вздрогнул сенатор. Открыл глаза. Слуга Федул перед барином.

- Павел Гаврилыч, вставайте.

- Ну, что там еще такое? - пробурчал недовольно Дивов.

- Жандармы, барин, - ответил Федул.

Сон из Дивова тут же вышел. Догадка шилом беднягу колет: "Дознался, дознался великий князь Николай, про письмо Константину, видать, проведал". Мерещится Дивову страшное: немилость царя, ссылка, а то и каторга.

Одевался он медленно. Руки тряслись. Никак не хотел попасть в рукава горностаевой шубы.

- Быстрее, быстрее, - командовал старший жандарм. - В санки садитесь, в санки.

Усадили жандармы сенатора в санки.

"Неужто ходом прямым в Сибирь?" - в страхе подумал Дивов.

Однако не свернули санки на тракт сибирский, не поскакали кони ни к Шлиссельбургской, ни к Петропавловской крепости. К Сенату, на Сенатскую площадь примчались санки.

"ПОЧЕМУ НИКОГО НЕ ВИДНО?!"

Сенатская площадь. Берег реки Невы. Памятник царю Петру I. Вздыбил бронзовый Пётр коня.

Кажется, что вот-вот с огромного камня рысак сорвётся и стукнет копытами по мостовой.

Если станешь лицом к Неве: справа Адмиралтейство, слева Сенат. Сзади за памятником Петру I стройка Исаакиевского собора. Прямо перед тобой мост через реку Неву. На том её берегу, если глянуть чуть-чуть правее, стены и шпиль Петропавловской крепости.

Идут лейб-гвардейцы на Сенатскую площадь, а в это время в других местах...

- Стройся! Шибче! Не трусь, ребята! - Это морской офицер Николай Бестужев и лейтенант Антон Арбузов подымают моряков гвардейского экипажа.

- Дружнее, ребята, дружнее. Другие уже на площади. Нам ли в последних быть! - Это поручики Александр Сутгоф и Николай Панов выводят лейб-гренадеров.

Призывают декабристы к восстанию солдат и в других местах.

Пришёл Московский полк на Сенатскую площадь. Построились солдаты в боевое каре - четырёхугольником, перепроверили, хорошо ли заряжены ружья.

Тихо, пусто возле Сената. Беспечно кружит позёмка. Ветерок по камням шныряет.

Смотрят солдаты, а где же кареты, где экипажи, где же сами сенаторы?

Утро, сейчас начнётся присяга царю. Но почему никого не видно?!

- Почему никого не видно?!

Попался солдатам какой-то старик. В длинной енотовой шубе.

- Были. Разъехались... Состоялась уже присяга.

- Как - состоялась?!

- Да вот так. По закону: присягнули, и всё.

Что же случилось?

Накануне восстания великий князь Николай вдруг узнал о заговоре декабристов. Нашёлся предатель - поручик Яков Ростовцев. Рассказал Ростовцев великому князю, что утром войска выйдут на Сенатскую площадь.

- А ты... того... не придумал? - грозно спросил Николай.

- Никак нет, ваше высочество. Сам своими ушами слышал. Сам при уговоре злодеев был. - Сбавил Ростовцев голос: - Выйдут на площадь они пораньше. До начала присяги поспеть хотят...

- Ах, до присяги! - воскликнул великий князь. - Ну что ж, на всякое "раньше" бывает раньше.

Разбудили, порастолкали среди ночи в тёплых кроватях сенаторов. Привезли их сонных, небритых, неевших в Сенат.

В семь часов утра великий князь Николай огласил манифест. Принесли сенаторы присягу. В семь двадцать стал Николай царём.

Пришёл Московский полк на Сенатскую площадь. Ни царя, ни сенаторов. К этому времени все разъехались.

"МЫ БЫ В ОДИН МОМЕНТ..."

Надломился, стал рушиться план восстания.

Выдал Яков Ростовцев Николаю I замысел декабристов. Но это ещё не всё.

Капитан Александр Якубович отказался захватить Зимний дворец.

Поручик Пётр Каховский отказался убить царя.

Полковник Александр Булатов вовсе куда-то скрылся. Так и не взята Петропавловская крепость.

А где Трубецкой? Где диктатор восстания, военный его предводитель?

- Не решился я вести солдат на Зимний дворец, - объясняет капитан Якубович. - Солдаты - толпа, стихия. Не усмотришь за ними, не уследишь. А вдруг при стрельбе были бы убиты члены царской фамилии?! Солдаты... того... могли бы сделать такое и с умыслом.

- Не мог я, - объясняет поручик Каховский. - Не поднялась на государя рука. Поторопился я дать согласие. В глазах соотечественников цареубийцей прослыть не смею.

Булатов вообще ничего не сказал. Его и в глаза-то никто не видел.

А где же князь Трубецкой? Что ответил друзьям Трубецкой? Ничего не ответил князь. Нет ни дома его, ни на площади.

Ждёт Трубецкого Рылеев, ждут Трубецкого Бестужевы. Другие ждут. Смутно ещё надеются.

Правда, собрался на площадь князь. Оделся, из дому вышел. Однако чем ближе к Сенатской площади, то шёл он всё тише и тише. Робкий какой-то шаг. Вот и вовсе застыли ноги. Глянул издали князь Трубецкой на Сенатскую площадь. Думал, что соберётся на площади пять или шесть полков. А пока там только один - Московский. Постоял князь Трубецкой, посмотрел, повернул назад.

Ищут декабристы диктатора.

- Где Трубецкой?!

- Где Трубецкой?!

Пропал диктатор иголкой в сене.

Тем делом на Сенатской площади стал собираться народ. Десятки, сотни, а вот и тысячи. Запрудили они тротуары. Рассыпались группами по мостовой. Жмутся к Адмиралтейству, жмутся к забору, что возле Исаакия, забили, как пробкой, мост. Стоят между колонн Сената. Самые шустрые даже залезли на крыши соседних домов.

Мастеровые здесь, мещане, крестьяне, студенты, чиновники, разный торговый люд.

Гомон стоит на площади.

- Глянь-ка, они супротив царя!

- Ай да орлы! Вот так ребята!

Смотрят люди на восставших солдат, на офицеров.

- Так чего же они стоят?

- Братцы, вали на Зимний!

- Э-эх, нам бы штыки и ружья, мы бы в один момент!

СТОЯТ НА ВЕТРУ СОЛДАТЫ

Стоят на ветру солдаты. Стоят час, стоят два. Промёрзли совсем солдаты. День морозный. Ветер идёт с Невы.

- Что мы стоим?

- Есть уже, братцы, хочется!

- Дядька Василий, - лезет безусый ещё солдат к седому как лунь гренадеру, - что мы стоим?!

- Стой, стой. Господам офицерам тут лучше знать. Такова, стало быть, диспозиция*.

_______________

* Д и с п о з и ц и я - расположение войск для боя.

Крепчает студёный ветер. То утихнет, то вновь сорвётся. Холодит, леденит солдат.

- Дядька Василий, - лезет опять безусый, - как же, если не будет у нас царя: не погибнет ли мать-Россия?

- Не погибнет, не погибнет. Даст бог, без царей управимся. Люди с умом найдутся.

Треплет ветер солдатские куртки. Под мундиры мороз вползает.

- Дядька Василий, неужто волю получат люди?

- Получат, получат. Ради того и вышли мы нынче сюда, на площадь.

Коченеют совсем солдаты. Устали стоять солдаты.

- Дядька Василий, неужто землю дадут мужикам?

- Дадут, дадут. А не дадут, так бороды сами её возьмут, - подмигнул озорно гренадер солдату.

Крепчает, крепчает, крепчает мороз. Ветер в штыках завывает.

- Дядька Василий, а верно, что нам срок поубавится в службе?

- Верно, родимый, верно. На десять лет - это по меньшей мере*.

_______________

* В то время солдатская служба продолжалась 25 лет.

- Так, дядька Василий, так чего мы стоим? Пока не поздно, нам бы как раз ударить!

- Стой, стой, - повторил гренадер. - Господам офицерам тут лучше знать. Такова, стало быть, диспозиция.

Понимал боевой солдат, что нарушилось что-то у декабристов. Однако не подал виду.

Сорвался у восставших намеченный ранее план. Время идёт, пока создаётся новый. Разъехались офицеры по разным полкам, призывают солдат к восстанию.

Помощь придёт, не придёт - от этого всё зависит.

Лезет безусый теперь с тревогой:

- Может, одни останемся? Может, конец всему?

Посмотрел на парня солдат сурово:

- Глуп ты, смотрю, Алёха. Начинается только дело. Драка ещё впереди.

ВЫСТРЕЛ КАХОВСКОГО

Переживал Каховский свою измену - то, что не решился убить царя.

Ходит он по Сенатской площади.

- Я не трус, я не испугался, - объясняет Рылееву.

- Готов доказать, что не трус, что ради общего дела жизни своей не жалко, - уверяет Александра Бестужева.

Обращается к штабс-капитану Щепин-Ростовскому:

- Пойми, не оробел. Рука бы не дрогнула. Но это же царь. Не способен к цареубийству.

Ходит Каховский от роты к роте, повторяет одно и то же.

Санкт-петербургский генерал-губернатор граф Милорадович, узнав о восстании, прискакал на Сенатскую площадь. В орденах и наградах граф. Прославленный он генерал. Вместе с Суворовым в Альпийский поход ходил. В 1812 году вместе с Кутузовым бил французов. Любят его в полках. Умеет он говорить с солдатами.

Подъехал Милорадович к восставшим войскам.

- Братцы! Друзья! Что вы затеяли?!

Не отвечают ему солдаты. Стоят, опустивши головы.

- Братцы! Друзья! Не вы ли ходили со мной походами! Не вы ли герои Смоленска, соколы Бородина! Не вы ли в битвах далёких были, со славой вошли в Париж!

Всё верно, всё так. Московский полк - прославленный полк. Сражались его солдаты и под Смоленском, и на полях Бородинской битвы, гнали французов сквозь всю Россию. При Тарутине были, при Красном были. Сражались в далёких землях. Помнит русских солдат Париж. Много различных наград у героев. Блестят на груди у солдат медали.

- Друзья! Солдаты! Позор вам, солдаты! - не утихает Милорадович.

Заволновались восставшие офицеры. Уговорит генерал солдат.

- Ваше сиятельство, уезжайте, - сказал один.

- Уезжайте, - сказал другой.

- Немедля покиньте площадь!

Не слушает Милорадович.

- Друзья! Солдаты! За мной, солдаты!

Приподнялся Милорадович в стременах.

Приподнялся, и в ту же минуту грянул на площади выстрел.

Все замерли. Стихло кругом. Повернулись на выстрел люди.

Видят, стоит Каховский. В руке пистолет дымится.

Ударила пуля в графа. Стал оседать Милорадович.

- Солдаты!.. - крикнуть успел генерал и рухнул с коня на землю.

- Ну что, - говорил Каховский, - видали, рука не дрогнула.

- Да ты бы лучше стрелял в царя.

- Не смог я. Не смог, - повторяет Каховский. - Цареубийцей прослыть не смел.

- Э-эх, пожалел государя. Посмотрим, пожалеет ли он тебя.

ПРИПЕЧАТАЛ

Царь Николай I был на Дворцовой площади. Дворцовая рядом с Сенатской. Десять минут ходьбы.

Давно уже отдан приказ верным царю войскам немедля прибыть на площадь. Что-то не очень торопятся "верные".

В беспокойстве великом царь:

- А вдруг и эти туда - к злодеям?!

Ходит Николай I по Дворцовой площади, губы себе кусает.

Около Зимнего дворца тоже народ собрался. Толпятся, ожидают чего-то люди.

Раздаются смешки в народе:

- Царь наш, кажись, без войска.

Ждёт Николай I войска. Пока не идут войска, решил государь обратиться к народу. Подумал: лучше всего прочитать манифест. Пусть знают, что он государь законный.

- Я государь законный, - заявил государь народу. - Слушайте волю господню.

Достал Николай I бумагу, выпятил грудь, прочитал:

- "Манифест..." Знаете, что такое есть манифест?

Кто-то ответил:

- Знаем.

- "Манифест", - повторил Николай I и стал нараспев читать, что с этого дня не старший брат Константин, а он, Николай, и есть государь законный.

- Так кто государь законный? - спросил у собравшихся царь.

Никто ничего не ответил.

Насупился Николай I. Как же понять молчание? Может, люди не очень поняли?

- Так кто государь законный?

Кто-то один нашёлся:

- Ваше величество и есть государь.

- Верно, - ответил царь.

Ждёт Николай I, что сейчас закричат "ура".

Однако никто не крикнул.

Ждёт вторую минуту царь.

Снова кругом молчание.

Неловко царю уходить без "ура". Хоть сам ты возьми и крикни.

- Ура! - закричал Николай I.

Один из толпы ответил.

- Ура! - повторил государь.

Ответили сразу трое.

- Государю ура! - в третий раз закричал Николай I.

Теперь уже крикнули многие. Дружно неслось "ура". За первой волной вторая.

"Наконец-то неумные поняли", - самодовольно отметил царь. Повернулся, пошёл от толпы. И только теперь увидел. С той стороны Невы, прямо по льду, сокращая дорогу, на Сенатскую площадь, на помощь к восставшим, торопились солдатские роты. Им и кричали сейчас "ура".

Скривилось лицо Николая I. От обиды и злобы дёрнулось. А тут ко всему какой-то шутник бросил снежок в государя. Метко пульнул, паршивец. Между лопаток как раз попал.

- Припечатал, припечатал! - выкрикнул кто-то. - Государев поставил знак.

КАКОЙ ГРЕНАДЕРСКОЙ РОТЫ?

Двое дворовых крестьян из-под Луги Фёдор Рытов и Африкан Косой вместе с барским обозом прибыли в Питер.

Остановился обоз где-то в конце Галерной. Видна отсюда Сенатская площадь. Видны и войска и народ. Бросив на улице сани, побежали крестьяне на площадь, смешались они с народом.

То тут, то там раздаются возгласы:

- Долой Николая! Даёшь Константина!

- Конституцию! Конституцию! - кто-то кричал.

А вот и вовсе кинжальный голос:

- На плаху царя, на плаху!

Слово за словом, слово за словом - разобрались вскоре Фёдор и Африкан, что происходит сейчас на площади, что и к чему.

- Ну и ну, Африкан. Значит, они за волю.

- Выходит, что против бар.

- Так это и наше дело.

Переглянулись крестьяне:

- Давай на подмогу!

Выбирают, к кому бы поближе стать. Облюбовали солдатский изгиб в каре. Туда и направились.

- Дозвольте, - обратился к солдатам Фёдор.

- Ух ты, никак, пополнение!

Рассмеялись солдаты:

- Какого, скажи, полка? Какой гренадерской роты?

- Лужские мы, - отвечает Фёдор.

- Барона Рейндорфа, - сказал Африкан.

- Калужские, лужские, баронские, графские - наши, короче, давай становись.

Сразу пошли вопросы, как в деревне, очень ли барин лют, что говорят мужики о земле и воле.

Что говорят? Исстрадались совсем мужики - дай ты им только призыв-сигнал, сразу на бар подымутся.

Заметили люди на площади, что два мужика к солдатским рядам пристроились, тоже поближе к восставшим двинулись. Обступили они солдат. Но тут подошёл офицер:

- А ну отойди в сторонку.

- Как так?

- Мы тоже с вами. Мы заодно!

- Нам бы вместе, так силы больше!

- Ступайте, ступайте, - стал оттеснять офицер.

Второй подошёл:

- Ступайте, ступайте, не ваше тут дело. Не занимай солдат.

Оттеснили народ офицеры. Вместе со всеми отошли Африкан и Фёдор.

Стоят, пожимают плечами:

- Как так не наше дело?

- Может, ошиблись с тобой, Африкан? Может, господа офицеры ради другого пришли на площадь?

Нет, не ошиблись лужане. За народ декабристы, за волю крестьянам. Но только так, чтобы сделать всё это самим. Сторонились они народа. Смуты большой боялись.

Стоят войска на Сенатской площади. Стоит Николай I на Дворцовой площади: "Придут, не придут полки?"

Тянется, тянется это ждание. Кончится скоро ждание. Битва не где-то за синим морем. Вот-вот - и на этом она берегу.

Г л а в а в т о р а я

ЖИВ, НЕ УБИТ СОЛДАТ

ЖЕЛВАКИ НА ЩЕКАХ ИГРАЮТ

Царь Николай I доволен. Переломилось. Свершилось. Идут на помощь царю войска. Преображенцы идут, семёновцы, Павловский полк, лейб-гвардии конный, Измайловский, Егерский, Кавалергардский её величества полк.

Шепчут Николаю I советчики:

- Про пушки, ваше величество, не забыть бы, про пушки.

- Доставить пушки! - скомандовал царь.

- Не мешало б охрану к дворцу поставить.

- Самых надёжных веди к дворцу!

Осмелел Николай I, переехал поближе к Сенатской площади. Сам расставляет войска.

- Окружай их со всех сторон. Слева зайди и справа. Конных гони вперёд!

Шепчут советчики:

- Ваше величество, к мосту бы послать побольше. Отрезать тот берег Невы.

Командует царь:

- Преображенцы, ступай к мосту!

- Крюков канал занять бы.

- Живее шагай на Крюков!

- Прикрыть бы подход с Галерной.

- Заходи на Галерную!

В стройном марше идут войска. Раздаются команды ротных:

- Лево плечо вперёд!

- Право плечо вперёд!

- Эскадрон, развернись повзводно!

Крутится возле царя флигель-адъютант Дурново.

- Орлы, ваше величество.

- Орлы, Дурново, орлы, - соглашается царь. - Только как бы они, Дурново, и тебя и меня не клюнули.

Не унимается Дурново, Николаю щебечет льстиво:

- Преданны вам, государь, солдаты. За вас хоть в огонь, хоть в воду.

Грошовая это, конечно, лесть. А слушать царю приятно.

Вышли войска на Сенатскую площадь. Кольцом окружили восставших. Десять тысяч солдат у царя. У декабристов их меньше тысячи.

Торжествует царь Николай I. Желваки на щеках играют.

ГОЛОС ЛЬВИНЫЙ, ПИСК МЫШИНЫЙ

Торжествует царь Николай I, торжествует, да рано...

Не менее Московского прославлен лейб-гренадерский полк. Тоже в боях заслужен. Тоже бывал в Париже.

Не пошёл к царю на Сенатскую лейб-гренадерский полк, пошёл на Сенатскую - к декабристам. Первой в полку поднялась рота поручика Александра Сутгофа.

- Дружнее, ребята, дружнее! - поторапливал гренадеров Сутгоф.

Слышится голос ротного:

- Надеть шинели!

Предусмотрительным был поручик. Другие явились на площадь в одних мундирах.

- Взять боевые патроны!

Решительным был Сутгоф.

- Ротную кассу не оставляй!

Командиром он был хозяйственным.

Схватился командир лейб-гренадеров полковник Стюрлер:

- Где рота Сутгофа?

- Ушла на Сенатскую площадь.

Выбежал Стюрлер на улицу. Стал догонять солдат. Вскочил на извозчика:

- Живо, разиня, живо!

Голос у Стюрлера громкий, львиный:

- Рысью, болван, галопом!

Догнал он восставших.

- Стой!

Идут гренадеры.

- Стой!

Заедет полковник слева, заедет справа:

- Стой!

Идут солдаты. Чеканят шаг.

- Дети, - кричит полковник, - остановитесь!

Тычет он шпагой в спину извозчика:

- Быстрее давай, скотина. Стой! Трогай! Бери поперёк. Да стой же ты, леший, стой!

Снова кричит солдатам.

Идут гренадеры. Чеканят шаг.

Обессилел несчастный Стюрлер. Измучил коня извозчик. Понимает полковник - не остановить ему роту Сутгофа, приказал повернуть назад.

Вернулся Стюрлер к себе в казармы. Едва отдышался, как тут:

- Ваше высокородие, другие роты пошли на площадь.

Это поручик Николай Панов повёл остальных гренадеров.

Выбежал Стюрлер опять на улицу.

- Стойте! Куда вы! Стойте!

Не сбавляют солдаты шаг.

Забежит полковник то слева, то справа:

- Стойте! Куда вы! Стойте!

Не сбавляют солдаты шаг.

Опередил полковник Стюрлер колонну, стал поперёк пути:

- Братцы, стойте! Братцы, побойтесь бога!

Не сбавляют солдаты шаг. Чуть не растоптали солдаты Стюрлера.

"Разбойники", - хотел прокричать полковник. Однако не вышло наружу слово, раздался какой-то сип.

Чуть не плачет бедняга Стюрлер. Давит себя в кадык. Ясно всем, что охрип полковник. Ни за что пропал его голос львиный. Остался мышиный писк.

ЗАБЛУДИЛСЯ

На помощь к восставшим торопился и гвардейский морской экипаж. Становились матросы в строй, тут и вспомнили вдруг про патроны: брать их, не брать?

- А что тут думать, конечно, брать!

- Что же это за ружья, если в дулах, как в дудках, пусто!

- Давай волоки патроны!

Вот и послали матросы на склад фельдфебеля Чиркова. Нагрузился Чирков, тащит патронов гору.

Идёт матрос, улыбается, ношей своей доволен.

И вдруг где-то на лестничном переходе столкнулся фельдфебель с самим бригадным командиром генералом Шиповым.

- Куда ты? - окликнул его генерал.

Растерялся Чирков - генерал, да ещё бригадный! Слетела с лица весёлость. Замямлил невнятное что-то матрос.

- Назад! - скомандовал Шипов.

Повернулся Чирков, патроны понёс обратно.

Шагает матрос и думает: "Как же так, зачем же иду назад, что я скажу товарищам? Эх, была не была..."

Вернулся Чирков на склад. Минуты две простоял за дверью. Вышел опять наружу. Понёс патроны другой дорогой.

Идёт, улыбается вновь матрос и вдруг снова встречает Шипова.

"Ну, - понимает матрос, - пропал". Спрятаться негде. Повернуться и вовсе поздно. Рядом совсем генерал.

- Ты что же приказ не выполнил?!

И вдруг не растерялся, нашёлся матрос.

- Никак нет, - отчеканил. - Заблудился я, ваше превосходительство. Не той дорогой на склад пошёл!

- Заблудился? В казармах своих заблудился?!

- Так точно, ваше превосходительство.

Посмотрел на Чиркова Шипов, хитринку в глазах заметил.

- Так, так. Заблудился, значит. Не той дорогой, сказал, пошёл. Шипов повысил голос: - Тем, что примкнул к мятежному сброду, вот ты где заблудился, любезный.

- Никак нет, - произнёс Чирков.

- Что - никак нет?

Совсем осмелел матрос. Глянул на генерала.

- Тут я точной пошёл дорогой.

Обошёл генерала Чирков, потащил свою ношу дальше.

Не окликнул матроса Шипов. Не к чему, бесполезно - понял.

НЕПОКОРНЫЙ ВЗВОД

Неспокойно в Финляндском полку. Вот-вот и восстал бы полк. Однако замешкались здесь офицеры. Пока решали, идти ли им на Сенатскую площадь, пока дали команду солдатам строиться, пока становились в ряды финляндцы, прискакал от царя посыльный. Оказался посланец проворным, увёл за собой солдат.

Идут солдаты, дорогой думают:

"Эх бы чуть-чуть пораньше!"

"Как не к месту посыльный прибыл!"

"Не ждать бы нам офицеров - самим идти!"

Вторым в колонне шёл взвод декабриста поручика Андрея Розена. Любят солдаты Андрея Розена. Любит Розен своих солдат.

Вышли солдаты на берег Невы. Свернули на Исаакиевский мост. Вот и видны впереди восставшие.

На середине моста финляндцев остановили. Прозвучала команда:

- Патроны в ружья!

Зарядили солдаты ружья. "Неужто будем в своих стрелять?!"

- Вперёд! - прокричал генерал. Он и был от царя посыльным.

Перекрестились солдаты, сделали шаг вперёд.

И вдруг:

- Стой!

Это скомандовал Розен.

Остановились солдаты.

- Вперёд! - повторил генерал.

- Стой! - снова скомандовал Розен.

Не тронулись с места солдаты. Не тронулся взвод, а за ним и другие. Стоят на мосту финляндцы.

Забегали верные царю офицеры, понукают они солдат:

- Вперёд, вперёд! Что вы, оглохли? Команды не слышали?

- Слышали, как же, глухих тут нет. "Стой" же была команда.

- Не "стой", а "вперёд", - надрываются офицеры.

- "Вперёд" мы не слышали, слышали "стой"!

- Так "стой" же кричал поручик. Генерал вам сказал: "Вперёд!"

- Не знаем, не знаем, - твердят солдаты. - Мы нашего взводного только и слышали.

Так и остались стоять на мосту финляндцы. Загородили они движение. Не могут другие войска пройти.

Хотел Розен прорваться на Сенатскую площадь. Но заслонили проходы войска царя. Не пробиться сквозь них финляндцам.

Хотел повернуть назад. Но и тут уже стали царские силы. Попал в окружение взвод.

Стоят на мосту солдаты:

- Эх бы чуть-чуть пораньше!

- Как не к месту посыльный прибыл!

- Не ждать бы нам офицеров - самим идти.

И Розен о том же думает: "Взялся за меч - на пальцах считай минуты".

ЗОЛОТОЕ СЕРДЦЕ

Казармы лейб-гренадерского полка находились по ту сторону Невы. Поручик Сутгоф повёл свою роту на Сенатскую площадь кратчайшей дорогой, прямо по льду Невы. Гренадеры во главе с поручиком Пановым шли через Дворцовую площадь. Торопились солдаты. Идут то шагом, то вдруг - бегом.

Тут на Дворцовой площади и повстречали лейб-гренадеры царя Николая I. Приехал сюда на минуту царь.

Когда император увидел бегущих солдат, вначале подумал: свои, надёжные. Даже крикнул:

- Остановитесь! Куда вы? Я тут!

Задержались на миг гренадеры. Узнали они царя.

И Николай I опознал солдат. Ему уже доложили, что взбунтовался лейб-гренадерский полк.

Замерло сердце у царя-императора. Гренадеров семь или восемь сотен. В охране царя пятьдесят человек, не более.

Взглянул Николай I на солдатские лица. Лица как лица: юные, старые, в морщинах, безусые, суровые, нежные, красивые лица и так себе, - много кругом солдат. Однако со страху царю Николаю солдаты кажутся все на одно лицо. И конечно, лица у всех ужасные. Что ни солдат, то разбойный вид.

"Дёрнул господь окликнуть, - сам на себя обозлился царь. - Эка какие рожи. Что им штыком прикончить".

Бывает так, что в испуге вдруг человек находчив. Нашёлся и Николай I.

- Вам на Сенатскую?

- Так точно.

- Раздайся! - подал охране команду царь.

Расступилась охрана царская. Побежали лейб-гренадеры дальше.

- Пронесло, - прошептал Николай I.

Когда потом в дворце вспоминали об этом случае, все говорили:

- Какой благородный у нас государь. Сам разрешил мятежному сброду идти на площадь.

Флигель-адъютант Дурново и тут больше других старался:

- Золотое сердце у государя. Добрейшей души человек наш государь.

Кивал головой Николай I. Видать по всему - соглашался.

"ЭТОТ ДУРАЦКИЙ СЛУЧАЙ"

Когда верные царю войска окружили восставших, не стал Николай I тратить напрасно время. Дал он команду конным идти в атаку.

Полковник Вельо хвастал царю:

- Да я их, ваше величество, вот этой самой рукой, - поднял он руку, взмахнул палашом, - враз приведу к смирению. Побегут у меня злодеи.

- Вперёд! - скомандовал конным Вельо.

Устремились вперёд драгуны.

Однако не дрогнули восставшие на Сенатской площади. Встретили конных огнём солдаты.

Остановились, попятились конные.

- Вперёд! - надрывается Вельо. - Орлы, вперёд!

Однако атаки конных всё тише и тише. Даже та, что считалась первой, если сказать по правде, не отличалась особой силой.

Объясняют драгуны:

- Кони у нас не подкованы.

- Не наточены палаши.

Ясно слепому - хитрят драгуны.

Да и восставшие стреляют скорее для вида. Пули проходят поверх голов.

Понимают драгуны - гренадеры нарочно стреляют вверх. Не хотят убивать своих.

Понимают гренадеры - драгуны нарочно в атаках плохи. Не хотят разгонять своих.

Понял это и царь Николай I. Дал он сигнал прекратить атаки.

Неудобно царю признаваться в том, что драгуны нарочно щадили восставших. Объясняет своим приближённым:

- Кони у них не подкованы. Не наточены палаши.

Делают вид приближённые, что так и есть всё на самом деле. Повторяют слова государя:

- Кони у них не подкованы.

- Не наточены палаши.

Без смертей обошлись атаки. И всё же с потерей один нашёлся. Пострадал сам полковник Вельо. Лишился руки полковник.

Когда он занёс палаш и кричал громко команды, кто-то в руку ему и стрельнул. Пуля попала в локоть. Вскрикнул полковник, выпал палаш.

Сокрушался полковник Вельо;

- Наглецы! Стервецы! Злодеи! Да если бы не этот дурацкий случай, кивал на повисшую плетью руку, - я бы в момент их привёл к смирению!

Как видно, Вельо любил похвастать. Даже конь, на котором сидел полковник, хотя он всего и обычный конь, и тот при этих словах не сдержался

Рассмеялся драгунский конь.

ФАМИЛЬНОЕ ПРАВО

Молод. Весел. Как тополь строен. Золотистые кудри. Соболиные брови.

Это и есть Бестужев. Пётр Бестужев - кронштадтский мичман.

Вот он мчится в санках по первому снегу. Как ветер летит рысак. Вьются по ветру кудри. Золотистые кудри. В серебро разукрасились брови. Соболиные брови.

В числе декабристов Бестужевых было четыре брата: штабс-капитан Александр Бестужев, штабс-капитан Михаил Бестужев, морской офицер Николай Бестужев и Пётр. Пётр Бестужев - младший из братьев. Годами и чином младший. Он мичман пока всего.

Полны отваги братья Бестужевы. Преданны общему делу. Двое из них, Александр и Михаил, вместе со штабс-капитаном Щепиным-Ростовским привели на Сенатскую площадь Московский полк. Николай, из братьев он самый старший, призвал к восстанию гвардейский морской экипаж, привёл моряков на Сенатскую площадь. Пётр...

Любят старшие братья младшего, оберегают. В канун восстания договорились они отправить Петра подальше от Петербурга, в Кронштадт, к месту военной службы. Состоял молодой Бестужев в адъютантах у командира Кронштадтской крепости.

Брат Николай, прощаясь, сказал:

- Не смей возвращаться назад без вызова.

Брат Александр добавил:

- И даже если услышишь стрельбу, чтобы в руки не брал оружия.

Михаил от Петра потребовал:

- Дай слово, если придёт беда, для матери стать опорой.

Не стал младший перечить старшим. Уехал в Кронштадтскую крепость. Успокоились старшие.

И вдруг на Сенатской площади в самый разгар восстания заметили братья знакомые брови, заметили братья знакомые кудри. Золотистые кудри. Соболиные брови.

- Как ты посмел!

- Мальчишка!

- Немедля ступай отсюда!

- Не уйду, не уйду! Право на то имею.

- Марш отсюда, немедля марш!

- Не уйду, не уйду! Право на то имею.

"Ну и наглец, - поразились братья. - Право ещё придумал!"

- Кто же право тебе пожаловал?

- Вы, - отвечает младший.

- Мы?! - возмутились старшие.

- Вы, - повторяет Пётр. - Право моё - фамильное. Я, как и вы, Бестужев.

ОТЕЦ СЕРАФИМ И ОТЕЦ ЕВГЕНИЙ

Не смог генерал Милорадович уговорить солдат. Не разогнали восставших конные.

Задумался царь Николай I: что бы ещё придумать?

Кто-то и шепнул царю:

- Ваше величество, слуг бы господних послать к злодеям.

Понравилась мысль Николаю I. Приказал он срочно вызвать к себе попов.

Явились отцы святые - отец Серафим и отец Евгений.

Глянул царь Николай на отца одного, на отца другого:

- Ну что же, ступайте с богом.

Подкатила карета. Уселся в карету отец Серафим. Уселся в карету отец Евгений.

- Боязно что-то, - шепчет отец Серафим.

- Аж мурашки идут по телу, - отзывается поп Евгений.

Приехали они на Сенатскую площадь. Остановилась карета. Вылез наружу отец Серафим, вылез отец Евгений. Подошли святые отцы к восставшим. Задрали кресты в поднебесье.

- Побойтесь бога. Он всё видит, всё слышит, - начинает отец Серафим.

- Он всё видит, всё слышит, - повторяет отец Евгений.

- Покарает за дело такое господь, - продолжает отец Серафим. Наложит проклятие вечное.

- Наложит проклятие вечное, - повторяет отец Евгений.

Неловко солдатам от этих слов. Притихли, потупили головы.

Вовсю разошёлся отец Серафим, даже ногой притопнул:

- Гореть вам, отступники, в пламени адовом. Не видеть вам райских садов.

- Не видеть вам райских садов, - повторяет отец Евгений.

Всё шло у попов хорошо. Но вдруг среди солдат озорник нашёлся.

- Фьить! - присвистнул какой-то лихой гренадер. И лицо на страшный манер состроил.

Сбился с мысли отец Серафим.

На полуслове запнулся отец Евгений.

Хихикнули дружно солдаты. А тут ко всему ударили вдруг барабаны. На парадах не выбивали солдаты такую дробь, как тогда на Сенатской площади.

Показалось святым отцам, что расступилась земля под ними, что в небе грохочет гром.

Схватился за уши отец Серафим. Схватился за уши отец Евгений.

- Боже, спаси, помилуй!

Развеселились совсем солдаты:

- В церковь ступайте, святые отцы. Тут нам попов не надо.

Пытался отец Серафим снова начать о боге. Только раскрыл в полуслове рот, как тут же солдаты опять подняли такой барабанный стук, что даже царь Пётр I на своём пьедестале вздрогнул.

- Ступайте, ступайте! - кричат солдаты. - Разберёмся без вас, без бога!

Кто-то пристукнул ружейным прикладом. Кто-то лязгнул для большего веса штыком. А тут гренадер-озорник снова состроил такую рожу, что обоим отцам показалось вдруг, будто бы сам дьявол своей особой явился сюда на площадь.

Попятились слуги господни. Повернулись - и прочь отсюда.

- Свят, свят, - крестился отец Серафим.

- Ик, ик, - икал от испуга отец Евгений.

СНАРЯДЫ

Коротки в Петербурге зимние ночи. Солнце взошло и тут же бежит к закату.

Боялся царь Николай темноты. Пойди уследи в темноте за солдатами. Не верил в преданность войск Николай I. Не покидала царя тревога: "Защищают пока меня, а сами небось, как бы к злодеям, думают".

Шепчут царю приближённые:

- Многие, ваше величество, ждут темноты. Перебежки возможны. Слухи идут нехорошие.

Посмотрел государь на небо. Сереет, сереет, сереет восток. Ещё час и совсем стемнеет.

Николаю I представилось страшное. Взбунтовались кругом полки. В темноте осмелел народ. Всколыхнулась, как море, Сенатская площадь. Бегут на него солдаты. Тянут вперёд штыки. Содрогнулся от мысли подобной царь. Подумал: спасение в пушках.

Давно уже отдан о них приказ. Время идёт. Однако что-то не едут пушки.

- Где пушки? - вскричал Николай I.

Разбежались в момент посыльные.

Ждёт государь. Слез с коня. Словно в клетку посаженный волк, взад-вперёд перед свитой ходит.

- Прибыли пушки, - наконец доложили царю.

- Где пропадали?! - грохочет царь.

Объясняют артиллеристы:

- Коней запрягали, ваше величество. Дюже брыкались кони. Пушки - хоть на руках кати.

- "Брыкались"! - ругнулся царь.

А сам понимает: "Тянут, злодеи, тянут. Ждут темноты, злодеи".

- Заряжай! - скомандовал государь.

Офицеры бросились к орудиям, смотрят - снарядов нет.

- Снарядов, ваше величество, нет.

Вскипел Николай I, набросился на артиллеристов.

- Торопились очень, - объясняют артиллеристы. - Впопыхах, государь, забыли.

- "Впопыхах"! - кричит Николай I. - Болваны! Скоты! Разини!

А сам понимает: "Тянут, злодеи, тянут. Ждут темноты, злодеи".

Смотрит царь с тревогой на небо. Сереет, сереет, сереет восток. Полчаса - и совсем стемнеет.

Послал Николай I на склад посыльных. Вернулись посыльные.

- Ваше величество, нет снарядов.

- Как - нет?

- Не дают их на складе.

- Как - не дают? - взревел Николай.

- Ваше величество, бумагу от величества вашего требуют.

"Измена", - подумал царь. Пробил его пот холодный. Пишет бумагу царь, а сам понимает: "Тянут, злодеи, тянут".

Поднял снова глаза он к небу. Сереет, сереет, сереет восток. Вот-вот и совсем стемнеет.

ЧТО ОТВЕЧАЕТ ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ

Великий князь Михаил был младшим братом царя Николая I. Пока царь ожидал снарядов, решил он к восставшим послать Михаила.

- Пообещай им чего желают. Уговори.

Не хочется ехать к войскам Михаилу. Однако что же тут делать. Сел на коня, поехал. Правда, с изрядной свитой...

Декабрист Вильгельм Кюхельбекер больше всего любил книги.

На службе военной Кюхельбекер не был. Верхом на коне никогда не сидел. Сабли в руке никогда не держал. Как стреляет ружьё, не знал.

Был он школьным другом поэта Пушкина. Сам сочинял стихи. "Кюхля" нежно называли его друзья.

Добрым, отзывчивым был Кюхельбекер. Один недостаток - уж больно вспыльчив.

Обиделся на кого-то однажды Кюхля, вызвал обидчика на дуэль.

- Кюхельбекер - и вдруг дуэль! - хохотал, узнавши об этом, Пушкин.

Однако Кюхля хотел стреляться. Дуэль состоялась. Целил Кюхля в обидчика, попал в своего секунданта. Хорошо, что не в голову, только шляпу ему пробил.

- Друг Кюхельбекер, вот мой тебе совет, - сказал после дуэли приятелю Пушкин, - никогда не бери пистолетов в руки.

Но Кюхля взял. 14 декабря Кюхельбекер оказался в числе восставших. Вот он шагает по площади. Высокий, сутулый, не в мундире гвардейском, не в шляпе с султаном, в гражданском поношенном платье. Держит в руках пистолет.

- Свобода, свобода. Ура - свободе! - кричит восторженно Кюхельбекер.

Дважды ронял пистолет он в снег. Давно в нём заряд подмочен. Не понимает того Кюхельбекер. Уверен в оружии грозном.

Устал от ожидания долгого Кюхля. Хочется Кюхле действовать.

Узнал Кюхельбекер, что к восставшим подъехал великий князь, решил застрелить Михаила. Подошёл он вплотную к великому князю. Поднял руку, навёл пистолет. Дуло всаднику в грудь направил.

Увидел дуло князь Михаил, чуть с седла не слетел от испуга.

Нажал на крючок Кюхельбекер. Щёлкнул курок, и только.

Развернул Михаил коня. Мчал от восставших ветром. Вернулся назад к Николаю, лопочет что-то совсем невнятное.

- Что говорят злодеи?

- Б-б-б, - трясутся у великого князя губы.

- Согласны сложить оружие?

- Б-б-б, - отвечает великий князь.

САВВАТЕЙКА

Два брата, Игошка и Савватейка, вот уже третий час сидят на железной крыше.

- Домой хочу, - хнычет Савватейка.

- Сиди, сиди, - успокаивает брата Игошка. - Зорче смотри на площадь. Запоминай. Потом всем обо всём расскажешь.

Удобно на крыше. Место хорошее. Рядом сенатский дом. Всё видно. И офицеры видны, и войска, и народ. Наблюдали ребята и то, как ходили в атаку конные, и как приезжали к восставшим святые отцы, и как появились на площади пушки.

Савватейке шесть лет. Интересно, конечно, то, что происходит внизу на площади. Однако устал и промёрз Савватейка.

- Домой хочу, - начинает хныкать опять мальчишка.

- Сиди, сиди, - повторяет Игошка. - Запоминай. Потом всем обо всём расскажешь. - Показал рукой туда, где стояли пушки. - Давай подождём. Может, они бабахнут.

Смирился Савватейка, ковырнул пальцем в носу, снова на площадь смотрит. Смотрел, смотрел и заснул.

Николай I в это время находился как раз возле пушек. Привезли наконец снаряды.

Однако медлит что-то царь Николай. Страшно открыть огонь. Вдруг не пожелают солдаты стрелять в своих. Команду дашь, а они взбунтуются.

- Стреляйте, ваше величество! - наседают советчики. - Стреляйте!

Наконец Николай решительно двинулся к батарее.

- Стрельба орудиями по порядку, - скомандовал государь. - Первая, начинай!

Царь ожидал услышать артиллерийский раскат, но пушка молчала. Николай I скосил на солдат-канониров глаза. Увидел: один из них с зажжённым фитилём в руках стоит навытяжку перед офицером.

- Почему не стреляешь?! - кричит офицер.

- Там же свои, ваше благородие.

- Молчать, башка твоя вшивая! Свои не свои, раз приказ - стреляй!

Офицер был из тех, кто умел ругаться.

- Стреляй, говорю, паршивец, бычьи твои глаза!

Не тронулся с места солдат. Фитиль не поднёс к орудию. Выхватил тогда офицер фитиль из рук канонира, поднёс к запалу. Змейкой юркнул огонёк. Гулко раздался выстрел. Звук его заполнил Сенатскую площадь. Долетел до Сената, Адмиралтейства. Ударив о стены, вернулся назад. Громовым заметался эхом.

Николай I улыбнулся.

Картечь ударила в мостовую, рикошетом разлетелась по сторонам. Врезалась в ряды солдат, в людей, заполнявших площадь. Взметнулась выше, поверх голов, ударила градом в соседние крыши.

Что случилось, Игошка не сразу понял. Рядом, уткнувши нос в воротник, спал Савватейка - и вдруг Савватейки нет. Потянулся Игошка к обрезу крыши. Видит, лежит на снегу Савватейка. Спрыгнул Игошка вниз.

- Савватейка! - тормошит. - Савватейка! Вставай, Савватейка!

Не встаёт Савватейка. Мёртв Савватейка. Из-под шапки алая струйка на снег бежит.

ГРУДЬЮ НА ПУШКИ

Зашевелилась, задвигалась Сенатская площадь. За первым выстрелом грянул второй, третий, четвёртый, пятый... Врезалась в людей картечь, валила снопами наземь.

Распалось боевое каре. Солдаты шарахнулись в разные стороны.

И вдруг:

- На пушки! Грудью на пушки! Ура! Вперёд!

Это поручик Панов звучно подал команду.

- Ружья к бою! Вперёд! За мной!

Это штабс-капитан Щепин-Ростовский под свист картечи строил своих солдат.

- Ребята, не трусь! Ребята, вперёд! Нам ли картечи кланяться!

Это поручик Александр Сутгоф обращался к своим гренадерам.

Рванулись вперёд смельчаки. Открыли огонь из ружей. Но новый шквал преградил дорогу. Отступили солдаты к реке. Спустились на лёд Невы.

Тут принял команду штабс-капитан Михаил Бестужев.

- Стройся! Повзводно! - кричал Бестужев.

Собрались к нему солдаты. Строится к ряду ряд. Смотрит Бестужев на Петропавловскую крепость. Рядом она совсем. Вот куда поведёт он теперь солдат. Нет, не всё ещё кончено. Надёжны у крепости стены. Соберутся туда восставшие, поспорят ещё с Николаем. Тем временем пушки открыли огонь по Неве. Ударяют ядра в ряды солдат. Не дают им собраться вместе.

- Стройся! Стройся! - кричит Бестужев.

Заполняют живые места убитых. Вот и готова уже колонна. Собрался Бестужев подать команду - мол, на крепость, друзья, вперёд! Как тут:

- Тонем! - раздались крики.

Глянул Бестужев - пробили ядра лёд на Неве. Повалились солдаты в воду. Сорвался поход на крепость.

Лишь немногие вышли тогда на берег. А в это время с той стороны Невы, оголив палаши, мчались навстречу восставшим конные.

Понял Бестужев - всему конец.

Последний отряд декабристов укрепился при входе на Галерную улицу. Недолго продержались и здесь восставшие. Смёл их картечный залп.

К шести часам вечера опустела Сенатская площадь. Восстание было подавлено.

НАГРАДА

Когда солдаты Прохор Ильин и Макар Телегин шли со своей ротой на Сенатскую площадь (полк их остался верен царю Николаю I), возник между ними давнишний спор.

Ильин был солдатом смирным. Верил в бога, любил царя, тех, кто восстал, называл смутьянами.

- Смутьяны они, смутьяны. Царь же отец солдатам. От господа бога царёва власть.

Телегин - другого склада. Хотя и ходил к молитвам, однако в бога не очень верил.

- Попы придумали бога, - твердил солдат. - Когда бы на небе господь имелся, мужик бы не маялся, как грешник в аду, как в масле сыр, не катался бы барин.

И о царе у Макара другое мнение:

- Не отец он, Прохор, солдатам, нет. Тех же кровей он - барских.

Рота, в которой служили Ильин и Телегин, разместилась на Исаакиевском мосту, как раз напротив каре восставших.

- Ах смутьяны, смутьяны, - качал головой Ильин, обращаясь к Макару Телегину. - А нам ведь, поди, Макар, будет за верность царю награда.

- Жди, жди, - усмехался Телегин. - Может, землю и волю тебе пожалует.

В самое точное место попал солдат. Не понял Ильин насмешки:

- А как же, конечно, награда будет.

Простояли они на мосту до начала пальбы из пушек. Когда грянули первые залпы и шарахнулись в стороны люди, перекрестился Прохор Ильин:

- Ну, слава богу. Делу пришёл конец. - Снова полез к Макару: - Видал, как смутьянов лупят? Это господь покарал неверных.

Хотел ещё что-то сказать солдат, но помешал ему новый залп. Пушки стреляли теперь по Неве. Одним зарядом ударило в мост. Картечь и оборвала его на слове. Рухнул на мост солдат.

Когда Ильин очнулся, вокруг никого уже не было. Опустели и мост и Сенатская площадь.

Шевельнул головой солдат. Видит, рядом лежат побитые. Все из их же, из верной царю-государю, роты. Вот Васин Иван, вот Аристарх Извеков, Клюшкин, фельдфебель Павлов. А вот в полушаге всего от Прохора языкастый его сосед. Страшно взглянуть на Телегина. Картечь угодила солдату в голову.

- О боже, - прошевелил губами Ильин. Потом о себе подумал: "Нет, заметил всё же меня всевышний. Сохранил в живых за моё смирение".

На этом снова Ильин забылся.

Сразу же после разгрома восстания Николай I отдал приказ очистить площадь от тел убитых. Явились жандармы. Стали мёртвых сносить к Неве. Бросали убитых в проруби, толкали под невский лёд.

Потащили жандармы и тех, кто лежал на Исаакиевском мосту. Подхватили за ноги Васина, подхватили Извекова, Телегина, Клюшкина, Павлова. Вместе со всеми и Прохора поволокли.

Уже на льду, у самой проруби, вдруг застонал солдат.

Остановились жандармы. Кто-то сказал:

- Братцы, кажись, живой.

Голос второй ответил:

- Живой не живой - волоки. Все они тут смутьяны.

За секунду до этого явилось к Прохору сознание. Казалось солдату, что стоит он в строю на плацу. Сам отец-государь обходит войска и за верность вручает ему награду. Какую награду, не успел разобрать Ильин. Столкнули жандармы солдата в прорубь.

ЖИВ, НЕ УБИТ СОЛДАТ

Был он высокого роста. Приметен среди других. Лихо сидит гренадерская шапка. Медаль на груди блестит.

Стоял он в каре на площади. Вынес напор Милорадовича. Отбивался от конных атак. Над призывом попов смеялся. Вместе с другими кричал "ура!".

Когда ударили царские пушки, солдата опять в общем ряду приметили. Шёл он грудью вперёд на огонь. Валит картечь восставших. Кровь заливает снег. Вот-вот и конец солдату.

Но не упал, не сражён солдат.

Жив, не убит солдат. Лихо сидит гренадерская шапка. Медаль на груди блестит.

За залпом грохочет залп. Окутало площадь дымом. Торжествует царь Николай I:

- Так им, так им! Кроши злодеев!

Градом стучит картечь. Вот-вот и конец солдату.

Но не упал, не сражён солдат.

Жив, не убит солдат. Лихо сидит гренадерская шапка. Медаль на груди блестит.

Когда Михаил Бестужев на льду Невы собирал гренадеров, снова солдата видели.

Взвизгнули ядра над головой. Шипя по-змеиному, в солдатские роты врезались. Вот-вот и конец солдату.

Но нет, не погиб, уцелел солдат.

Жив, не тронут судьбой солдат. Лихо сидит гренадерская шапка. Медаль на груди блестит.

Ядра пробили лёд. Место страшнее ада. Стоны. Призывы. Крики. Люди живые идут под лёд. Вот-вот и конец солдату.

Но нет, не погиб, уцелел солдат.

Жив, не тронут судьбой солдат. Лихо сидит гренадерская шапка. Медаль на груди блестит.

На том берегу Невы, когда конные мчали во весь опор, снова солдат на глаза попался.

Метнулись сабли над головой. Опустились смертельным жалом. Казалось, вот-вот и конец солдату.

Но нет, не упал, устоял солдат.

Жив, не убит солдат. Лихо сидит гренадерская шапка. Медаль на груди блестит.

Снова взлетели сабли. Кони непокорных копытами бьют. Упавших на землю топчут. Вот-вот и конец солдату.

Но не упал, устоял солдат.

Жив, не убит солдат. Доброй дороги тебе, солдат. Славы тебе солдатской.

Г л а в а т р е т ь я

ГРОЗА НА ЮГЕ

ПЕСТЕЛЬ

1823 год. Царь Александр I производил смотр Южной армии. Лихо шли гренадеры, стройно рубили шаг. Лучше других перед царём прошёл Вятский пехотный полк.

- Превосходно! Точно гвардия! - закричал Александр I. - Кто командир?

Доложили:

- Полковник Пестель.

- Молодец!

За отличное командование полком царь пожаловал Пестелю три тысячи десятин земли.

Вот бы удивился царь Александр I, если бы узнал, что командир Вятского пехотного полка полковник Павел Иванович Пестель и был руководителем Южного тайного общества.

Много думал о судьбах родины Пестель.

Почему богатые есть и бедные?

Почему всем правит самодержавно царь?

Как сделать так, чтобы люди бедных сословий жили в России лучше?

Девятнадцатилетним прапорщиком Пестель принимал участие в войне 1812 года. Защищал батарею Раевского. Был ранен на Бородинском поле. Сам фельдмаршал Кутузов вручил ему за храбрость награду - золотую шпагу.

Корпусной командир говорил о полковнике Пестеле: "Этой умной голове только и быть министром".

Члены Южного тайного общества уже много лет готовились к восстанию. Дважды оно срывалось. Наконец был назначен окончательный срок - лето 1825 года. Ждали царя. Александр I должен был снова приехать на смотр полков Южной армии. Было решено во время смотра царя убить. Однако Александр I не приехал.

Восстание пришлось вновь отложить на год. Но тут всё резко изменилось.

Неожиданно Александр I скончался. Южное тайное общество решило восстать немедленно. В Петербург был срочно направлен курьер. Пестель предлагал и на юге и на севере выступить одновременно. Юг приготовился. Ждал ответа.

И вдруг Пестель был арестован. Случилось это 13 декабря, за день до восстания декабристов в Петербурге на Сенатской площади.

КТО РАНЬШЕ?

Пестель был арестован. Но гроза пронеслась по югу. Во главе восставших стал подполковник Черниговского пехотного полка Сергей Муравьёв-Апостол.

Вот как началось всё на юге. Узнав об аресте Пестеля, Муравьёв-Апостол тут же поехал по другим полкам предупредить друзей о случившемся.

Только уехал Сергей Муравьёв-Апостол, как тут примчались к командиру Черниговского полка полковнику Гебелю жандармы:

- Где Сергей Муравьёв-Апостол?

Оказывается, вслед за приказом арестовать Пестеля получен новый приказ - арестовать и Сергея Муравьёва-Апостола.

Собрался полковник Гебель, бросился вместе с жандармами догонять Муравьёва.

Прискакали они в Житомир.

- Был здесь Сергей Муравьёв-Апостол?

- Был.

- Где он?

- Отбыл.

- Куда отбыл?

- Кажись, в Любар.

Помчались они в Любар.

- Был здесь Сергей Муравьёв-Апостол?

- Был. Отбыл.

- Куда?

- Кажись, в Бердичев.

Примчались в Бердичев.

- Был здесь Сергей Муравьёв-Апостол?

- Был. Отбыл.

- Куда?

- Кажись, в Поволочь.

Мчит Гебель с жандармами в Поволочь, мчит и не знает того, что вслед за ними несётся подпоручик Михаил Бестужев-Рюмин.

Подпоручик Полтавского пехотного полка Бестужев-Рюмин был ближайшим помощником Пестеля и Муравьёва-Апостола. Узнал он, что Муравьёву-Апостолу грозит арест, что помчались за ним жандармы и Гебель, вскочил на коня. Понёсся вслед. Догнать! Опередить! Предупредить Сергея Муравьёва-Апостола.

Проезжает Бестужев-Рюмин местечки и сёла.

- Был здесь полковник Гебель?

- Был. Отбыл.

Несётся дальше.

- Был здесь полковник Гебель?

- Был. Отбыл.

Только уехал Бестужев-Рюмин, как примчался на тройке лихой курьер.

- Где подпоручик Бестужев-Рюмин?!

На руках у курьера приказ: арестовать Бестужева-Рюмина. Понёсся курьер догонять Бестужева.

Проезжает местечки и сёла.

- Был здесь подпоручик Михаил Бестужев-Рюмин?

- Был. Отбыл.

Несётся дальше.

- Был здесь подпоручик Бестужев-Рюмин?

- Был. Отбыл.

Догоняют Гебель и жандармы Сергея Муравьёва-Апостола. Догоняет жандармов и Гебеля подпоручик Михаил Бестужев-Рюмин. Догоняет Бестужева-Рюмина на тройке лихой курьер. Всё зависит сейчас от того, кто раньше кого догонит.

ДВА ОБЩЕСТВА

На юге долгое время было два тайных общества. Одно во главе с Павлом Пестелем и Сергеем Муравьёвым-Апостолом - Южное тайное общество. Во главе второго стояли братья Пётр и Андрей Борисовы. Это общество называлось Обществом соединённых славян. Оба общества возникли независимо одно от другого. Члены Южного тайного общества не знали о том, что существует Общество соединённых славян, и наоборот - славяне не знали, что существует Южное тайное общество.

Оба общества привлекали в свои ряды новых членов.

Присмотрелся Сергей Муравьёв-Апостол к братьям Борисовым. Офицеры честные, смелые. Солдаты их любят. "Вот кто достоин быть принятым в общество".

И братья Борисовы присматриваются то к Пестелю, то к Сергею Муравьёву-Апостолу, то к Бестужеву-Рюмину. "Эх, вот если бы этих - в общество!"

Попросили они поручика Тютчева разведать, каковы настроения у понравившихся им офицеров. Советуют:

- Начни, пожалуй, с Бестужева-Рюмина.

А в это же самое время вызывает Сергей Муравьёв-Апостол Михаила Бестужева-Рюмина и поручает ему, чтобы он разведал, каковы настроения у братьев Борисовых и у тех офицеров, с которыми в дружбе Борисовы. Советует:

- Начни хотя бы с поручика Тютчева.

Дело происходило летом. Полки Южной армии стояли в лагерях под Житомиром. И вот как-то после дневных учений встретились Тютчев с Бестужевым-Рюминым. Заговорили. Вначале, конечно, о том о сём. Как принято, прежде всего о погоде.

- Лето нынче стоит отменное, - сказал Бестужев-Рюмин.

- Отличное, - согласился Тютчев. - Дожди словно про наши места забыли.

Поговорив о погоде, начали о природе.

- И места тут на редкость дивные, - проговорил Бестужев-Рюмин.

- Можно сказать, что райские, - ответил Тютчев.

- Райские - это верно, - ухватился Бестужев-Рюмин. - Но взгляните кругом, как угнетён народ. - Сказал и выжидающе глянул на Тютчева.

- Угнетён, унижен, - ответил Тютчев и скосил глаза на Бестужева-Рюмина.

Идут они лесом, какой-то тропкой. Всё смелее Бестужев-Рюмин. Всё смелее, смелее Тютчев.

- Нам надо самим отыскать свободу.

- Царь - вот кто всему виной.

- Лишь смелые люди спасут Россию.

- Смерть не страшна, если для блага Родины.

Понял Тютчев, что Бестужев-Рюмин из тех, кому можно во всём открыться. Остановился и тихо:

- Тайное общество есть на юге. Можно в него вступить. Берусь вам содействовать в этом.

Смотрит удивлённо на Тютчева Рюмин.

- Что вы?! - смутился Тютчев.

Расхохотался Бестужев-Рюмин:

- Да я уже принят. Я-то на вас надеялся.

Рассказал он Тютчеву про Южное тайное общество. Рассказал ему Тютчев про Общество соединённых славян.

- Рядом жить - и не знать! Вот это да! - хохотал Бестужев-Рюмин. Значит, дельное ваше общество, значит, по-настоящему тайное.

Вскоре члены обоих обществ встретились. Подумали, зачем им бороться отдельно. Решили объединиться. Вместе удобнее и сил больше.

Вместо двух обществ на юге стало одно - Южное тайное общество.

НАЧАЛОСЬ

Быстро несутся кони, подковами цок да цок. Едет Сергей Муравьёв-Апостол. Спешат жандармы и Гебель. Птицей несётся лихой курьер. Но быстрее курьера, быстрее птицы мчится Бестужев-Рюмин.

Опередил Бестужев-Рюмин других, первым догнал Муравьёва-Апостола, предупредил, что сзади идёт погоня. Свернули друзья в Трилесы. Здесь квартировала одна из солдатских рот. Остался Сергей Муравьёв-Апостол в Трилесах. Бестужев-Рюмин поехал дальше. Договорились, что скоро сюда вернётся.

Устал полковник Гебель. Истомились жандармы. На многие вёрсты исколесили они округу. Понуро плетутся кони.

- Давайте съездим ещё на Фастов, - предложил Гебель.

Едут чины на Фастов. По дороге попались Трилесы. Остановились в Трилесах. Решили кормить лошадей.

Выбрал Гебель избу глазами - куда бы зайти погреться, решил: "Вот в эту".

Подошёл он к избе. Дёрнул за дверь. Ввалился с мороза в комнату. Глянул - остолбенел. Перед ним стоит Сергей Муравьёв-Апостол. Не поверил полковник. Думает, что мерещится. Прикрыл глаза. Ущипнул себя в руку. Снова открыл. Стоит Сергей Муравьёв-Апостол.

Выбежал Гебель стремглав на улицу:

- Тут он! Тут! Ставь караулы! Бери в ружьё!

Взяли в ружьё солдаты.

- Попался, голубчик, попался! - торжествует полковник Гебель.

Сидит он в той же избе, что и Сергей Муравьёв-Апостол. Пьёт с дороги горячий чай, рассуждает: "Будет схвачен сейчас и второй". Сидит, Бестужева-Рюмина дожидается.

Сидит полковник Гебель, пьёт чай. Вдруг топот коней по дороге. "Едет, едет Бестужев-Рюмин!"

Остановились кони. Слышит Гебель, как кто-то подходит к избе. "Торопись, торопись, злодей!"

Привстал полковник от нетерпения. Вытащил пистолет. Приготовился. "Руки вверх, закричу", - решил.

Скрипнула дверь на петлях.

- Ру... - крикнул Гебель и тут же осекся.

В комнату входил поручик Кузьмин. А сзади стоял поручик Щепилло. А там во дворе виднелись офицеры Сухинов и Соловьёв. И от солдатских мундиров в глазах рябило.

Узнали офицеры, члены Южного тайного общества, что Сергей Муравьёв-Апостол схвачен, примчались к нему в Трилесы на помощь.

- Что делать, Сергей Иванович?

- Освободить, - спокойно ответил Сергей Муравьёв-Апостол.

Освободили офицеры Сергея Муравьёва-Апостола.

- Вперёд к свободе!

Восстание началось.

ВАСИЛЬКОВ

Если ехать из Киева по дороге на Белую Церковь, то, осиливши треть пути, на тридцатой версте от Киева попадёшь ты негаданно в рай.

Два холма здесь прижались к речке. Между ними давнишний спор: кто краше, кто выше, кто круче, который из них зеленей. На одном из них, на том, что на киевской стороне, примостился маленький городок. Сбегают домишки с холма под откос. Улочки змейкой вьются. По весне здесь полыхают белым огнём садочки. К осени ветки под урожаем пудовым в глубоком поклоне гнутся.

Это и есть Васильков.

Здесь в Василькове была штаб-квартира Черниговского полка. Сюда и собрались восставшие роты.

Штабс-капитан Маевский первым услышал необычный шум и возбуждённые голоса. "Бунт", - сообразил Маевский. Приказал он ударить тревогу.

Смотрит Маевский - за взводом вступает взвод. (Это был авангард восставших.) Шагает впереди офицер. "Кто бы такой?" - подумал Маевский. Всмотрелся - Иван Сухинов.

Знает Маевский Сухинова. Взгляд ястребиный. Язык кинжальный. Не любит Сухинов таких, как Маевский. "Ваше мышиное превосходительство" - вот как однажды Сухинов назвал Маевского. За это "мышиное превосходительство" хотел Маевский вызвать Сухинова на дуэль. Да постеснялся что-то.

Поёжился Маевский, увидя Сухинова. Не дай бог ему сейчас на глаза попасться. Попятился, шмыгнул за плетень, присел на корточки, прижался к прутьям, сквозь прутья смотрит.

В это время, услыша сигнал тревоги, на улицу выбежал заместитель полковника Гебеля майор Трухин. Пошёл он навстречу восставшим:

- Остановитесь! Одумайтесь!

Знают солдаты Трухина. Из всех командиров здешних - не человек, а зверь.

- Плетей захотели! - кричит Трухин. - Не толпись! Расступись! Разойдись!

А следом - ещё зычнее:

- Кру-гом! Бе-гом!

Рассмеялся Сухинов. Мигнул солдатам. Схватили солдаты Трухина. Сорвали погоны. Сломали шпагу. Мундир разнесли в клочья.

Съёжился Маевский. От страха даже зажмурился. "А вдруг, - кольнуло его иголками, - Сухинов спросит:

- Кто тут поднял тревогу?

Скажут:

- Маевский!

- Маевский!

- Штабс-капитан Маевский!"

Глянул Маевский опять на дорогу. Всё больше и больше идёт солдат. Не одни, с командирами. Вот Сергей Муравьёв-Апостол. Вот Михаил Бестужев-Рюмин. Вот Щепилло, Кузьмин, Соловьёв.

Совсем растерялся, бедный. Холодок пробежал по телу: "Убьют, убьют. На липе ближайшей вздёрнут".

Осмотрелся Маевский. Видит, клуня стоит в огороде. Скачками, как заяц, метнулся к клуне. Открыл ворота. Влетел. Забился в сено. Ни жив ни мёртв. Затих, как мышь. Прислушайтесь: даже не дышит.

УШАКОВ

Штаб-ротмистр гусарского его величества принца Оранского полка Ушаков в день восстания Черниговского полка проезжал через Васильков.

Задержали его у заставы. Доставили к Сергею Муравьёву-Апостолу.

Узнав, в чём дело, Ушаков пришёл в сущий восторг.

- Долой Николая! - шумел штаб-ротмистр. Даже саблю из ножен выхватил. Даже с силой по воздуху рубанул.

Нужно сказать, что Ушаков ненавидел царя Николая I. Служил Ушаков когда-то в гвардии. Жил в Петербурге. Блистал на балах и приёмах званых.

Но вот из-за какого-то каприза в ту пору ещё не царя, а великого князя Николая перевели Ушакова из гвардии в армию. Поклялся Ушаков отомстить за обиду.

- Долой Николая! - шумит Ушаков.

Понравился восставшим пыл офицера. Решил Сергей Муравьёв-Апостол дать Ушакову революционные прокламации - пусть Ушаков распространит их среди офицеров гусарского его высочества принца Оранского полка.

- Исполню, - поклялся Ушаков.

Едет он в свой гусарский его величества принца Оранского полк, решает: дай прочитаю, что в тех бумагах сказано.

Читает и чем дальше читает, то едет всё тише и тише. Вот и вовсе остановил коня.

Думал штаб-ротмистр Ушаков, что в бумагах лишь против царя Николая I, а там против царя любого, за то, чтобы в России больше цари не правили, чтобы стала Россия республикой.

Думал штаб-ротмистр Ушаков лишь отомстить Николаю, а там и про то, чтобы крестьян отпустить на волю. И много ещё другого.

"Свят, свят", - закрестился штаб-ротмистр Ушаков. Порвал прокламации. Бросил в канаву. Отъезжал с опаской, как от чумного места.

ЗВЁЗДЫ ГОРЯТ, КАК СВЕЧИ

Около суток пробыли восставшие в Василькове.

Дал Сергей Муравьёв-Апостол приказ идти на Мотовиловку. Легла Мотовиловка на полпути между Киевом и Житомиром. Желаешь - отсюда ступай на Житомир. Желаешь - иди на Киев. Дневной переход и туда и сюда.

Послал Муравьёв-Апостол надёжных офицеров с извещением о восстании Черниговского полка по разным другим полкам - в Ахтырский, Кременчугский, Алексопольский, Александрийский. В Житомир послал и в Киев.

Наказал, что с ответами ждёт в Мотовиловке.

Здесь, в Мотовиловке, черниговцы встретили Новый год. Луна лениво плывёт по небу. Звёзды горят, как свечи. Синим, синим искрится снег.

Разместили солдат по крестьянским избам. Трое из них попали к Фоме Полуяку.

Угощает Фома постояльцев кашей и квасом, а сам:

- Куда - на войну, служивые?

- На войну, на войну, - усмехнулся один из черниговцев.

- Неужто снова француз задрался?

Развеселились вовсе теперь солдаты. Рассказали они Полуяку, ради чего поднялись в поход.

Рад Фома поверить в слова солдатские, да что-то не очень верится.

- Чтобы волю крестьянам дали? Да разве может такое быть!

- Может, может, - смеются солдаты. - Это уж точно, лишь бы господь помог.

Улеглись на покой солдаты. А Фома - хвать за армяк, выскочил в сенцы. Бросился к двери. И вот уже мчит по улице. Летит, что есть силы в ногах, Фома. Новость несёт небывалую.

- Воля ведь будет, воля!

Новогодняя ночь. Луна лениво плывёт по небу. Звёзды горят, как свечи. Синим, синим искрится снег.

Не спит Сергей Муравьёв-Апостол. Ожидает вестей из других полков.

Представляет Сергей Муравьёв-Апостол, что вот подымется полк за полком. Пойдут войска на Москву, на Петербург. Присоединятся дорогой новые. Станут восставшие перед царём несокрушимой силой.

Утром Сергей Муравьёв-Апостол ехал верхом по селу. Шумела, как рой, Мотовиловка. Толпились крестьяне у церкви. Увидели они Муравьёва-Апостола:

- Добрый ты наш полковник!

- Избавитель!

- Да поможет тебе господь!

Улыбнулся крестьянам Сергей Муравьёв-Апостол.

- Братцы, для вас стараемся. Да будет угодно судьбе - добьёмся для вас облегчения. Для дела святого жизни не жалко...

Вернулся Сергей Муравьёв-Апостол к себе в избу. Ожидает вестей из других полков. Тревожно у него на душе. Что привезут посыльные?

Печальные вести достигли юга. В Петербурге, на севере, царь разгромил восстание. Как поведут себя тут полки?

И вот прибыл посыльный первый.

- Ну как?

- Не поднялся Ахтырский гусарский полк.

Прибыл второй посыльный.

- Ну как?

- Не поднялся Кременчугский пехотный полк.

Третий посыльный прибыл.

- Ну как?

- Не поднялся, Сергей Иванович, полк Алексопольский.

А вот несётся ещё один. Разгорячённый конь пену с губы роняет.

- Ну как?

- Не выступит Александрийский. Арест идёт в полку.

СЕМНАДЦАТЫЙ ЕГЕРСКИЙ

Не поддержали восставших полки соседние.

Куда же идти черниговцам?

На Брусилов Новоград-Волынский, Бердичев, Бобруйск, Любар? А может, идти на Киев?

- Нам бы немедля идти на Киев!

- На Житомир упасть по-суворовски! (В Житомире находился штаб Южной армии. В Киеве - арсенал.)

За этот план выступали офицеры-славяне (так называли тех, кто раньше состоял в Обществе соединённых славян): Сухинов, Кузьмин, Соловьёв и Щепилло. Из всех декабристов офицеры-славяне отличались самой большой решительностью.

Не принял план Сергей Муравьёв-Апостол. Приказал выступить на Белую Церковь. Здесь, в Белой Церкви, находился Семнадцатый егерский полк. Отважные люди в Семнадцатом егерском. К примеру, хотя бы Вадковский. Обещали они поддержку.

- Ну, силы теперь удвоятся, - заговорили среди восставших.

- Кум у меня в егерях, - объяснял какой-то тощий солдатик взводному унтеру.

- Там Гришка Тютюник служит. - Кто-то вспомнил односельчанина.

Не дойдя нескольких вёрст до Белой Церкви, восставшие остановились. Сергей Муравьёв-Апостол выслал вперёд разведку.

Вернулась разведка.

- Ушёл, ваше благородие, Семнадцатый егерский. Нету его в местечке.

- Как - ушёл?! Куда?

- Неизвестно. Из солдат, ваше благородие, лишь караульный стоит при шлагбауме.

Не поверил всё же Сергей Муравьёв-Апостол. Решил, что разведка ошиблась. Новых послал солдат.

Вернулись и эти.

- Всё верно, ушли егеря. Куда - неизвестно. Было это ещё намедни.

Гадает Сергей Муравьёв-Апостол: "Что же случилось?! Куда ушли?"

И вдруг:

- Нашлись! Нашлись! Нашлись!

Тот тощий солдатик, у которого кум в егерях, уверял, что, спустившись в овражек, что рядом с лесом, он слышал в лесу голоса и фигуры людские видел. Правда, много ли - не разобрал. Дело было уже к темноте.

- Я по голосу кума признал, - заявил солдат.

Опять снарядил Сергей Муравьёв-Апостол разведку. Старшим послал офицера.

Через час офицер вернулся. А вместе с ним пришёл и солдат в егерской форме.

- Кум, кум! - закричал тощий солдатик. - Так и есть, не ошибся - кум!

- В лесу люди, это верно, Сергей Иванович, - доложил офицер. - Но не солдаты - крестьяне. Собралось их больше тысячи. (Это были крестьяне окрестных сёл. Узнав, что восстали черниговцы, они хотели примкнуть к солдатам.)

Доложил офицер и про егерей:

- Арестованы наши, Сергей Иванович. Солдат же, боясь возмущения, полковой командир срочно увёл на Сквиру.

- Так точно, - поддакнул кум. - Поручиком Вадковским с оным сообщением к вашей милости я и послан.

Офицер сделал паузу, переступил с ноги на ногу, глянул на Муравьёва-Апостола.

- Сергей Иванович!

- Что?

- Как быть с крестьянами? Может, призвать их для общего дела?

Солдатский кум оживился:

- Так-с точно. Они-с с удовольствием.

Не ответил ничего Сергей Муравьёв-Апостол. Лишь задумчиво глянул вдаль. Да и что бы он смог ответить? Поднимать на борьбу народ не входило в замысел декабристов. Так было на севере. Так было и тут - на юге.

АРТИЛЛЕРИЙСКАЯ РОТА

Поручик Щепилло дружил с полковником Пыхачёвым...

И вот снова идут по снежным полям черниговцы. Шли на Мотовиловку. Потом на Белую Церковь. Повернули теперь назад.

Слева сёла вдали видны. Снег - впереди и справа. Ни души.

И вдруг за холмом верстах в двух, не более, зарябило от тёмных точек. Всмотрелись солдаты: люди, кони, а рядом пушки.

- Пыхачёв! Пыхачёв! - закричал Щепилло.

Приободрились черниговцы. Сразу теплее стало. Вверх полетели солдатские шапки. "Ура!" - понеслось по полю.

И правда, к черниговцам приближалась Пятая конноартиллерийская рота. Этой ротой и командовал Пыхачёв.

Помнит Щепилло тот день. Было это незадолго до восстания декабристов. Собрались члены Южного тайного общества... Решали вопрос, кому и когда начинать восстание. Горячился тогда Пыхачёв.

- Никому не позволю раньше меня выступить за свободу отечества! Пятой конной роте такую честь. Пятой!

Членом тайного общества был не только один Пыхачёв, но и все остальные офицеры Пятой артиллерийской роты.

Рота была надёжной.

Всё ближе и ближе подходят к черниговцам артиллеристы.

- Эх, молодец. Эх, молодец, - поминает Щепилло полковника Пыхачёва. Повернулся к Муравьёву-Апостолу: - Артиллеристы слово держать умеют!

И вдруг... Оттуда, от Пятой роты, летит команда:

- Стой!

Остановилась Пятая рота.

- К бою!

Развернули солдаты пушки.

- Слева первая начинай!

Гаркнула пушка. Взорвала картечью снег. За первой пушкой - вторая, третья...

Попятились черниговцы.

Не сразу понял Щепилло, в чём дело. А когда понял, выхватил шпагу:

- Изменник! Будь проклят!

Побежал он навстречу огню и картечи.

За залпом новый грохочет залп. Вот рядом картечь ударила. Рухнул на снег Щепилло. Выпала шпага, вонзилась в снег, как-то жалобно, тихо звякнула.

- Будь проклят! - успел простонать Щепилло.

Погиб Щепилло, не зная правды. Не был виновен ни в чём Пыхачёв. Ещё до того как рота вышла в поход на черниговцев, Пыхачёв был схвачен и брошен в тюрьму. Артиллерийской ротой другой командовал.

Разгромили пушки черниговцев. Захлебнулись в крови черниговцы.

Г л а в а ч е т в ё р т а я

ПОСЛЕ БОЯ. СНОВА БОЙ

"ГДЕ АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ?"

Восстание против царя на севере и на юге было раздавлено. Начались аресты декабристов.

Задержанных немедленно доставляли в Зимний дворец к царю Николаю I.

Вот схвачен Рылеев. Вот схвачен Каховский. Князь Трубецкой задержан. Штабс-капитан Щепин-Ростовский взят прямо в бою на Сенатской площади. В бою на юге взяты Сергей Муравьёв-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин. Арестованы Розен, Сутгоф, Панов...

Царские сыщики искали Александра Бестужева.

Александр Бестужев был не только гвардейским офицером, но и известным в стране писателем. Печатался он под именем Марлинский.

Ворвались сыщики в дом Бестужевых.

- Где Александр Бестужев?

- Нет Александра Бестужева.

Бросились к месту военной службы.

- Где Александр Бестужев?

- Нет Александра Бестужева.

Стали вспоминать жандармские офицеры, с кем Бестужев был близок, с кем находился в приятельских отношениях. Ездили на Мойку, на Фонтанку, на Васильевский остров.

- Где Александр Бестужев?

Сбились с ног царские сыщики, прибыли в Зимний дворец, докладывают:

- Нет Александра Бестужева.

- Разыскать! - последовал строгий приказ.

И снова по петербургским улицам, по разным домам, по офицерским квартирам и клубам забегали сыщики и жандармы.

- Где Александр Бестужев?

- Где Александр Бестужев?!

А в это время к Зимнему дворцу подходил офицер. Был он в полной парадной форме. В мундире, при сабле, в белых как снег рейтузах, на ногах сапоги драгунские. Шпоры на сапогах. Пересек офицер Дворцовую площадь. Быстрым шагом направился к Зимнему. Перед ним распахнули дверь. Офицер переступил порог и представился:

- Я - Александр Бестужев.

- По-рыцарски поступил сочинитель Марлинский, - доложили царю приближённые. - Явился, ваше величество, сам.

"По-рыцарски" ответил на это и царь Николай I. Приказал заточить Александра Бестужева в Петропавловскую крепость, в Алексеевский равелин.

ТРОЙКА

Пронька Малов первым заметил тройку. Выскочила она из-за леса, птицей с бугра слетела. Тряхнув бубенцами, пронеслась перед самим Пронькой. Исчезла за поворотом.

"К барам, в гости", - подумал Пронька.

Помчал по селу мальчишка:

- Тройка, тройка, а в ней военный!

Гадали тогда в селе, кто же приехал к барину. И к какому из них: к молодому ли, к старому?

А через час тройка неслась обратно.

И снова Пронька её увидел. А вместе с ним увидел тройку и бывалый солдат Гурий Донцов.

- Эка дела, - произнёс Донцов. - И с чего бы?.. За что бы?..

Объяснил он Проньке, что тройка была фельдъегерской, что в кибитке сидел жандарм. А рядом... Впрочем, молодого барина Пронька и сам разглядел. Умчал неизвестно куда жандарм молодого барина.

...1812 год. Русские войска отступают под ударами французского императора Наполеона I. В барском доме переполох.

- Никита! Никита! Никитушка!

Дворовые сбились с ног.

- Никита! Никита! Никиту-ушка!

Шестнадцатилетний Никита Муравьёв исчез из дому.

Через несколько дней младший брат Никиты - Александр признался: Никита бежал на фронт.

Никита Муравьёв сражался под Дрезденом, под Лейпцигом. Вместе с русскими войсками вступил в побеждённый Париж. В Париже он прожил несколько лет. Изучал здесь политику и историю.

В 1816 году вышла в свет большая работа историка Н. М. Карамзина "История государства Российского". Предисловие к этой работе кончалось словами: "История народа принадлежит царю".

"История народа принадлежит народу" - так ответил на слова знаменитого историка молодой офицер Никита Муравьёв.

Вместе с Кондратием Рылеевым Никита Михайлович Муравьёв был одним из главных руководителей Северного тайного общества. В день Декабрьского восстания на Сенатской площади его не было. Никита Муравьёв находился в орловском имении родителей своей жены. Сюда и примчался за ним жандарм.

Долго гадали в селе крестьяне, за что и куда увезли их молодого барина. Барин был добр, крестьяне его любили.

Вместе со всеми гадал и Пронька.

- Знаю, знаю! - кричал мальчишка. - К царю он поехал. На званый приём.

- Во-во - на приём названный, - усмехался солдат Донцов.

По всей России носились тогда фельдъегери. Хватали они декабристов.

ЛУНИН И ЗАЙЧИКОВ

Декабрист подполковник Михаил Сергеевич Лунин отказался спастись от расправы. Спасти же Лунина намеревался сам великий князь Константин. Подполковник был у него в адъютантах.

14 декабря Лунин находился в Варшаве и, конечно, на Сенатской площади не был. Но и ему угрожал арест. Лунин состоял членом тайного общества.

Великий князь Константин любил своего адъютанта. Умён, находчив молодой подполковник. Ростом высок, подтянут. К тому же лихой наездник. А князь Константин обожал лошадей.

Распорядился великий князь Константин приготовить для Лунина иностранный паспорт.

Паспорт готов. Граница рядом. Бери бумагу. Скачи к границе. И ты свободен.

И вдруг Лунин отказался взять паспорт.

Великий князь Константин даже обиделся:

- Ну смотри, смотри...

- Не могу, - объясняет Лунин. - Не могу побегом обесчестить себя перед товарищами.

Дежурный офицер Зайчиков, узнав про такое, сказал:

- Хитёр, хитёр Лунин. Не зря не берёт паспорт. Иное, видать, придумал.

Предположение дежурного офицера вскоре подтвердилось. На охоту стал собираться Лунин. Давно он мечтал съездить в леса, к самой силезской границе, сходить с ружьём на медведя. Много медведей в силезских лесах. Знатная там охота.

Попросил Лунин у великого князя Константина разрешение на отъезд. Дал великий князь разрешение. Получил Лунин нужный пропуск, уехал.

- Не дурак он. Ищи теперь ветра в поле, - посмеивался дежурный офицер Зайчиков.

Только уехал Лунин, как тут примчался из Питера на тройке фельдъегерь:

- Где Лунин?

- Нет Лунина. На охоте Лунин. На силезской границе, - объясняют фельдъегерю.

- Фить! - присвистнул царский посыльный. - На силезской границе!

- Не дурак он, не дурак, - опять о своём начинает Зайчиков.

И всё-таки Лунина ждут.

- Приедет, - сказал Константин. - Знаю характер Лунина. Приедет.

Ждут день, второй, третий. Четвёртый кончается день. Не возвращается Лунин.

- Обхитрил, обхитрил, - не унимается Зайчиков.

Прошёл ещё день, и вдруг Лунин вернулся. Разгорячённый, красивый, стройный. С убитым медведем в санках.

Спрыгнул Лунин на снег.

- К вашим услугам, - сказал фельдъегерю.

Все так и замерли.

Усадили Лунина в фельдъегерскую тройку.

- По-ошёл! - дёрнул ямщик вожжами.

Тронулись кони. Ударили бубенцы.

- Чудак человек, - говорили в Варшаве. - По доброй воле голову в пасть.

"Чудак", - подумал и сам великий князь Константин.

Даже дежурный офицер Зайчиков и тот заявил:

- Да, не каждый бы, ваше высочество, способен к поступку оному.

- Ну, а ты бы? - спросил Константин.

- Я бы, ваше высочество, - поминай как звали...

- Да, не каждый... - задумчиво повторил Константин. Потом посмотрел на дежурного офицера, брезгливо поморщился и, нахмуривши брови, бросил: В том-то беда для трона: Луниных мало, Зайчиковых много.

ПЯТЬ КЮХЕЛЬБЕКЕРОВ

Жандармский унтер Нафанаил Сысоев ходил по улице. Вертел головой, как курица. Щупал людей глазами.

Повторял про себя Сысоев: "Роста высокого, сутуловат, зарос бородой немного, когда говорит, рот на правую сторону кривится".

Это были приметы декабриста Вильгельма Кюхельбекера. Искали его повсюду - по всему Петербургу и даже в других городах.

Прошёл унтер-офицер Сысоев по Литейному, Невскому, свернул на Фонтанку, затем на Мойку. Был и в Летнем саду, и на Марсовом поле. Версты три прошагал вдоль невского берега и вот вернулся опять на Литейный. Тут и заметил Сысоев, как кто-то поспешно шмыгнул в подворотню. Бросился унтер вслед за прохожим, перехватил. Смотрит: роста высокого, сутуловат, зарос бородой немного.

Схватил унтер человека за руку:

- А ну-ка, любезный, стой!

- Позвольте, - сказал прохожий. - Не понимаю. В чём дело?

Когда прохожий говорил, рот у него кривился, и как раз на правую сторону.

"Он!" - понял Сысоев.

Приволок унтер прохожего в жандармскую часть.

Глянул жандармский полковник на человека: роста высокого, сутуловат, зарос бородой немного.

- Кюхельбекер? - спросил полковник.

- Я коллежский асессор* Семён Мигайло-Немигайлов, - отвечает приведённый к нему человек.

_______________

* К о л л е ж с к и й а с е с с о р - мелкий чиновник.

Видит полковник - у человека рот при ответе кривится, и как раз на правую сторону. "Кюхельбекер, - понимает полковник. - Вот же, мошенник, имя какое выдумал".

Решил полковник тут же отправить схваченного Кюхельбекера в Зимний дворец к генерал-адъютанту Левашову. Начал писать письмо. Вывел: "Его превосходительству..."

И вдруг входит унтер Каблуков:

- Ваше высокородие, схвачен злодей!

- Что ещё за злодей?

- Кюхельбекер, ваше высокородие.

Представил унтер Каблуков жандармскому начальнику схваченного им человека. Глянул полковник: роста высокого, сутуловат, зарос бородой немного.

- Господин полковник, - возмущается человек, - это же чёрт его знает что. Да я - государю... Да я... Я - отставной генерал Лафетов.

Смутился жандармский полковник, но тут же пришёл в себя. "Ловко, злодей, придумал, ловко. Ишь ты, отставной генерал. Не проведёшь. Рот-то на правую сторону кривится!"

Всё хорошо. Плохо одно - в жандармском участке два Кюхельбекера. Какой же из них настоящий?

Гадает полковник: "Этот? Нет, этот?" А в это время открывается дверь. Входит жандарм Удавкин.

- Ваше высокородие, схвачен злодей!

И тут же "злодея" вводит.

Смотрит полковник: роста высокого, сутуловат, зарос бородой немного.

- Кто ты? - вскричал полковник.

- Отто-Ганс-Иохим Кюхельгартен, булочник местный, из немцев, отвечает "злодей". И рот при этом, конечно, кривит.

"Боже! - взмолился полковник. - Какой же теперь из троих? Может, как раз последний... Кюхельгартен, Кюхельбекер, Кюхельбекер, Кюхельгартен", стал повторять полковник.

К вечеру Кюхельбекеров стало пять. Запутался вовсе теперь полковник. Ложился в постель с головой чугунной.

Ждал он утра с тревогой. Но утром от генерал-адъютанта Левашова пришёл приказ прекратить поиски Кюхельбекера. Задержан уже Кюхельбекер.

Раздосадован был полковник, что не он задержал Кюхельбекера. К тому же боялся жалоб.

Но успокоил его генерал-адъютант Левашов:

- Лучше невинных схватить десяток, нежели хоть одного упустить из злодеев.

Даже награду за усердие получил жандармский начальник.

На радостях этой награды он и унтерам раздал по рублю серебром на водку.

- Хватай! Не жалей! - говорил полковник.

Рады стараться царские слуги. Хватают они безвинных.

"ВРЁШЬ!"

Старый князь Иван Александрович Одоевский поднялся со сна в сквернейшем духе. Пнул ногой казачка Варварку - оплошал Варварка, неловко подсунул под барские ноги ночные туфли. Норовил плюнуть в лицо камердинеру Агафонычу ("Не отворачивай буркалы, не отворачивай!") - не тот притащил камзол. "Глашка, негодница!" - кричал на коридорную девушку Глашу. Замешкалась где-то Глашка, не тащит кувшин с водой. Съездил по шее лакея Кузьку. Этого просто так.

Наконец князь оделся. Вышел в просторную залу. Подошёл к окну, смотрит в окно наружу. Зима. День морозный-морозный. Иней схватил берёзки, повис на ветвях серёжками. Рядом сосна у дома. Бьёт по сосне деловито дятел. Подумал Одоевский: "Эка же шея крепкая!"

Но не на берёзки, не на сосну, не на дятла, на дорогу смотрит сейчас Одоевский.

- Пало дворянство, пало!

Весть о восстании декабристов уже дошла и до этих мест. Здесь, в Юрьев-Польском уезде, родовое гнездо Одоевских. Знатен Одоевских род. Ещё при царе Алексее Михайловиче прапрадед князя Ивана князь Яков Одоевский в самых видных боярах был.

- Пало дворянство, пало. Опозорилось!

Знает князь, что восстали полки Московский, лейб-гренадерский, гвардейский морской экипаж.

- Мальчишки! - поминает восставших князь.

Одно утешение для старика. Не поколебалась конная гвардия. Верной осталась царю. Именно в конной гвардии служил когда-то сам князь Иван. А сейчас в том же самом конногвардейском полку служит корнетом сын князя Ивана молодой князь Александр Одоевский.

- Верен царю род Одоевских, верен. В старых родах опора!

Гордится сыном Иван Одоевский.

Кто лучший наездник во всём эскадроне? Любой ответит - корнет Одоевский. Кто ловчее владеет саблей? Скажет вам всякий - корнет Одоевский. Не жалеет денег для сына князь. В лучшие сукна одет Одоевский. Восемь комнат один снимает.

Стучит за окном, не стихает дятел.

- Ишь ты разбойник, - ворчит старик. - Долбит и долбит. Глянь, и сосну повалит.

Смотрит князь на дорогу. Ждёт. Десятый день как староста Селиверст Прахов уехал в Питер. Пора бы уже вернуться. Специально погнал его князь Одоевский. Захотелось вдруг князю взглянуть на сына. Наказал Одоевский Прахову:

- Привези. Скажи, что отцова воля!

И вот оттуда, где кромка парка, с бугра, с пригорка брызнул раскат бубенцов.

- Едут!

Ближе, всё ближе кони. Вот мелькают среди берёз. Вот Звездочёт коренным несётся. Копыто кладёт в копыто. "Эка красавец конь!" Видны уже санки. В санках - ямщик. В овчинном тулупе Прахов. А где же князь?! Вот бежит уже Прахов лестницей. Вот стоит перед князем в зале:

- Князь, батюшка Иван Александрыч, беда!

Князь Одоевский посмотрел на старосту. Кольнула тревожная мысль. Однако не подал вида.

- Ну!

Замялся Прахов под колким взглядом.

- Ну!

"Тук, тук", - вновь забил деловито дятел.

Не сдержался Одоевский:

- Говори, не молчи, каналья!

- Схвачен князюшка наш Александр Иваныч, - проплакал Прахов. - С бунтовщиками взят.

Глянул на Прахова князь, ёжисто повёл бровями. Понял, что это верно. А сам:

- Врёшь! - закричал. - Выдумал всё ты, безбожник. В плети! - кричал Одоевский.

Лакей Кузька сунулся было на крик. Однако, князя увидя в гневе, тут же захлопнул двери.

СТАРШИЙ ИЗ ЧЕТЫРЁХ

Гордо держали себя декабристы во время допросов.

По Петербургу ползли слухи о смелом ответе царю Николая Бестужева.

- Так и сказал?

- Так и сказал.

Морской офицер Николай Бестужев был старшим из братьев Бестужевых. Это он призвал к восстанию, а затем и привёл на Сенатскую площадь гвардейский морской экипаж.

Стоят друг против друга царь Николай I и Николай Бестужев.

Внимательно смотрит на декабриста царь.

- Ты Николай Бестужев?

- Так точно, ваше величество, я и есть Николай Бестужев.

- Значит, поднял руку свою на отечество?

- Никак нет, ваше величество. За святынь почитаю родину. Ценю превыше всего отечество.

- Против чего же ты бунтовал?

- Против негодных порядков, ваше величество.

Генерал-адъютант Левашов - он сидел за большим дубовым столом и записывал ответы Николая Бестужева - при этих словах оторвал голову от бумаги, глянул на Бестужева, на государя. Щёки царя зарозовели - признак того, что царь подавляет гнев.

- Да знаешь ли ты, - Николай I заметно повысил голос, - что все вы в моих руках...

- Знаю, - спокойно ответил Бестужев.

Спокойный ответ и взорвал царя.

- Ах, знаешь! - закричал Николай I. - Нет, ты пока ничего не знаешь. Хочешь, тебя помилую?

Не отвечает Бестужев.

- Хочешь, тебя повешу?

Не отвечает Бестужев.

- Да знаешь ли ты, слово одно государя - и...

Вот тут-то Николай Бестужев и произнёс ту самую фразу, о которой потом говорил Петербург:

- Ваше величество, в том-то и всё несчастье, что каприз царей в России превыше любых законов. Против порядков этих я и поднял с друзьями меч.

ОСОБАЯ ЧЕСТЬ

Как поступить с царём? - вот вопрос, который не раз возникал у декабристов.

Большинство декабристов было за то, чтобы царя убить.

Разные были планы: убить на манёврах, убить на балу, устроить засаду возле Зимнего дворца, напасть на царя в масках среди дороги.

Года за полтора до восстания группа молодых офицеров собралась для того, чтобы бросить жребий, кому из них, если понадобится, совершить покушение на царя.

В числе офицеров был и Иван Якушкин.

- Не надо жребия, - заявил Якушкин. - Предлагаю свои услуги. Сочту за честь.

После разгрома декабристов, на следствии, генерал-адъютант Левашов допытывал у Якушкина, кто был на том памятном совещании.

- Я был, - ответил Якушкин.

- Так, так, ну, а ещё кто?

- Ещё был Иван Якушкин.

Левашов усмехнулся.

- Так, ну, а кроме Якушкина?

- Был ещё один капитан...

Левашов придвинул лист бумаги, записал: "Капитан".

- Ну, ну, как же его фамилия?

- Капитан Якушкин, - ответил Якушкин.

- Значит, только одного Якушкина и помните? - уже зло спросил Левашов.

- Так точно, ваше превосходительство...

Понял генерал-адъютант Левашов, что Якушкин не выдаст своих товарищей. Решил не тянуть с допросом.

- А ведь мне, милостивый государь, давно уже всё известно. И кто на том злодейском сборище был, и кто о чём говорил. Всё, всё, - повторил Левашов. - Знаю и тех, кто выступил там в зачинщиках, знаю и о том, что на вас пал жребий убить государя.

- Вот и неправда, - резко ответил Якушкин.

- Нет, правда, - сказал Левашов.

- Неправда, ваше превосходительство, - повторил Якушкин. - Жребий вовсе не пал на меня.

Поднял глаза Левашов на Якушкина.

- Я вызвался сам нанести удар императору, - произнёс Якушкин. - Счёл за особую честь. Не хотел уступить никому из товарищей.

В это время дверь, ведущая в соседнюю комнату, с шумом раскрылась. На пороге стоял Николай I.

- За особую честь?! - закричал государь.

Повернулся Якушкин навстречу царю, приставил каблук к каблуку по-военному:

- Так точно, ваше величество.

"НА КОЛЕНИ!"

За день до восстания Михаил Бестужев со своей ротой находился в Зимнем дворце. Он командовал караулом, который нёс охрану у царской спальни.

Неспокойно спал в ту ночь Николай. Ворочался с боку на бок. В голову лезли тревожные мысли. Николаю стало уже известно, что в России существует тайное общество.

Где-то в дворцовых залах половица чуть слышно скрипнула, не скрипнула - просто скорей вздохнула, и сразу же вздрогнул, замер, застыл Николай. В окно застучался ветер, да где застучался - просто игриво прошёл по стёклам, и сразу мурашками - кожей гусиной - покрылось холеное царское тело.

Но вот сомкнулись в дремоте усталые веки. И вдруг - металлический звяк, словно удар штыками. Николай встрепенулся. Повёл глазами. За дверями спальни услышал шаги. "Всё, - пронеслось в голове у великого князя. Сейчас ворвутся, сейчас убьют". Закрыл он глаза. Приготовился.

Но нет. Всё тихо опять за дверью. Николай поднялся с постели, осторожно двинулся к двери. Минуту стоял. Открыл.

- Ах, это ты, Бестужев?!

Царь узнал начальника караула.

- Так точно, ваше высочество.

- Что здесь такое?

Объясняет Бестужев: менялись, мол, на посту часовые, повернулись не очень точно, вот штык и задел за штык.

Николай облегчённо вздохнул. Вернулся назад к постели.

14 декабря Михаил Бестужев со своей ротой оказался в числе восставших. В числе первых он был схвачен после поражения восстания. В числе первых прошёл допрос. Николай I, который присутствовал на этом допросе, кричал:

- Злодей! Совершенный злодей! Да он же караулил меня перед бунтом. Признавайся - хотел убить?!

- Нет, ваше величество, не хотел.

- А на Сенатской, на Сенатской, - наседал царь и сам же давал ответ: - Не пожалел бы. Мерзавец, только о том и думал! Все вы мерзавцы, все. На колени! - кричал Николай I. - На колени!

Не стал на колени Бестужев.

- В кандалы! В Алексеевский равелин!

"ПРАВДУ СВЯТУЮ, НЕГОДНИК, ПИШЕТ..."

Из Петропавловской крепости от декабриста Александра Якубовича царь получил письмо.

Рад государь письму. Раз прислал Якубович письмо, значит, будет, конечно, каяться, будет просить прощения.

Глянул - письмо большое.

"Эка сколько всего написал. Совесть, видать, пробрала. А он ничего. Он молодец. Надо его помиловать", - стал рассуждать Николай I.

Царь уже знал о том, что Александр Якубович не выполнил поручения декабристов. Именно он 14 декабря должен был захватить Зимний дворец.

Уселся царь в кресло, начал читать письмо.

Пишет Якубович ему о том, что Россия страна богатая. Не считаны богатства её, не мерены.

"Прав Якубович, прав, - кивает царь головой. - Правду святую, негодник, пишет..."

А дальше Якубович пишет о том, что страна, мол, богатая, но народ вот в России несчастен, замучен народ поборами, гнётом дворян придавлен.

Хмыкнул на это царь Николай I. Недовольно поморщился.

Пишет Якубович царю о русских солдатах. Мол, более геройских солдат не сыщешь на целом свете.

"Прав Якубович, прав, - соглашается царь. - Правду святую, негодник, пишет"...

А дальше Якубович пишет о том, что этот самый русский солдат-герой солдатской лямкой, словно удавкой, схвачен. Бесправен. Начальством бит. Трудно порой понять, человек ли вообще солдат.

Хмыкнул снова царь Николай I, на письмо покосился недобрым взглядом.

Пишет Якубович царю о законах (мол, писаны эти законы богатыми против бедных), о жизни торгового люда (и эти от разных поборов стонут), о многих других делах.

Читает Николай I письмо, мрачнеет от строчки к строчке.

- Не прощу, не прощу, - шепчет царь. - Пусть хоть трижды теперь покается.

Тем более хочется Николаю I, чтобы Якубович просил у него прощения. Гадает царь, на какой странице начнёт Якубович каяться - на пятой, шестой, на последней?..

Глянул царь на страницу пятую, читает: "Нет защиты утеснённому".

Глянул на страницу шестую, читает: "Нет грозы и страха утеснителю".

Морщится в гневе царь. Сжал кулаки от злобы. Дочитал письмо до конца. А где же слова о прощении? Нет ни строчки о том в письме.

- Ах ты разбойник, дрянь! - совсем не по-царски ругается царь. - Все они сволочи, все. Нет им прощения, нет им пощады!

Разволновался совсем государь. Схватился рукой за сердце:

- Дурново! Дурново!

Мчит Дурново, тащит капли ему от сердца.

ЧЁРНЫЕ ГЛАЗА

Николай I почему-то боялся чёрных глаз. Полагал, что у всех революционеров глаза непременно чёрные.

Допрашивая декабристов, царь прежде всего обращал внимание на глаза. Подводил заключённых к свету, свечку к самым бровям подносил. Долго смотрел, прикидывал. Декабристу Андрею Розену даже ресницы слегка подпалил.

Преследовать стали чёрные глаза Николая I. Ночами, представьте, снились. Успокаивал генерал-адъютант Левашов царя. Приводил примеры: мол, Пестель, Сергей Муравьёв-Апостол, Каховский на что уж самые отъявленные злодеи, а ведь глаза-то у них не чёрные.

Однако не успокоило это вовсе Николая I. Скорее наоборот. На своих приближённых стал теперь государь коситься. Однажды чуть ли не до смерти напугал престарелого графа Хвостова. Встретил император Хвостова.

- Назад, назад! - закричал.

Попятился старый граф, чуть на паркет не рухнул.

- Стой!

Остановился Хвостов.

Подвёл Николай I старика к окну. Долго не отпускал. Никак не мог понять, глаза у Хвостова чёрные или зелёные.

- Зелёные, ваше величество, зелёные, - уверяет Хвостов, а сам от страха как осиновый лист трясётся.

Начался в Зимнем дворце переполох. В страхе живут приближённые. Ходят ваши сиятельства, ваши превосходительства, ваши высокородия и высокоблагородия по комнатам и залам Зимнего дворца, друг другу в глаза заглядывают.

Даже придворный батюшка архиепископ Авраам и тот живёт в испуге. Какой-то шутник сказал Аврааму, что царь теперь и за духовных особ возьмётся. И подмигнул, негодник, глянув в глаза Авраама. А глаза у архиепископа действительно чёрными были, пречёрными. Стал ходить с той минуты батюшка, словно кот-лежебока, щурясь. А при встречах с царём и вовсе старался глаза закрыть. Закроет, ладошку прижмёт к ладошке, идёт, молитву господу богу шепчет.

Кончилась эта странная блажь царя враз, неожиданно. Подошёл он однажды к коту Митридату, тоже вздумал глаза проверить.

Не понравилось это, видать, Митридату. Хватанул он когтями царя по носу.

- Ай! - вскричал государь. Вот тут-то вместе с криком отлетела и блажь государева.

ЦЕЛОВАНИЕ

Декабристов Александра Муравьёва, Ивана Анненкова и Дмитрия Арцыбашева на допрос к царю привели не по отдельности, а всех вместе. Встретил их Николай I учтиво, даже приветливо.

- Эка каковы молодцы. Молодцы каковы, - повторял государь, посматривая на молодых людей.

Все они были гвардейскими офицерами.

- Мундиры-то как сидят. И сшиты с большим искусством. Похвально для офицеров, похвально.

Николай I прошёлся по кабинету.

- Как матушка? - спросил у Александра Муравьёва. (Екатерина Фёдоровна, мать декабристов Никиты и Александра Муравьёвых, была известна на весь Петербург. Дом её посещали разные знаменитости: поэты, художники, музыканты.) - А ты, кажись, одинок: ни сестёр у тебя, ни братьев, обратился к Ивану Анненкову. - Помню, помню отца твоего, - сказал Дмитрию Арцыбашеву, - лестное только могу сказать.

Смотрят молодые люди на государя. Вот ведь милый какой государь. Даже неловко им как-то стало.

Николай I был неплохим актёром. Умел он принять вид устрашающий и тут же на редкость добрый. Знал, где мягко сказать, где твёрдо. Где голос повысить, где перейти на шёпот. Тренировался царь перед зеркалом. Даже у настоящих актёров уроки брал. Вот и сейчас: выпятил грудь государь, голову важно вскинул, посмотрел по-отечески на декабристов.

- Уверен, господа, пробудете в крепости вы недолго. Надеюсь вас видеть снова в гвардейских полках.

Слова эти были равны прощению.

Стоявшие рядом с царём приближённые бросились целовать Николаю I руки. Кто-то шепнул молодым офицерам, чтобы и они подошли к руке государя.

Переглянулись друзья. "Эх, была не была! Бог не выдаст, свинья не съест..."

Протянул Николай I им руку для целования. Протянул и опять говорит:

- Надеюсь вас видеть в гвардейских полках. Уверен в чистосердном вашем признании. Жду рапорт от каждого с описанием всех возмутительных дел.

Кто-то подсказал Николаю I:

- О Рылееве пусть больше напишут. Пусть не забудут про братьев Бестужевых.

- О Рылееве - больше, о Бестужевых - больше, - сказал Николай I.

Вот тут-то и поняли друзья, почему царь стал вдруг таким добрым, во имя чего обещал им прощение.

Стоит Николай I с протянутой рукой. Не подходят к руке офицеры.

- Целуйте же, - кто-то опять шепнул.

- Целуйте!

- Целуйте!

Не хотят целовать офицеры. Стоит Николай I, держит на весу руку, от неудобства как рак краснеет.

Хорошо, не растерялся флигель-адъютант Дурново, выскочил он вперёд, наклонился к руке государя. Чмок! - разнеслось по залу.

КОНСТИТУЦИЯ

14 декабря на Сенатской площади не раз раздавались призывы:

- Конституцию!

Кричали в народе и даже в войсках. То есть люди хотели, чтобы в России была республика.

Об этих призывах много говорили тогда в Петербурге. Неприятно, конечно, царю Николаю I подобное слышать. Хочется ему что-то такое придумать, слово "конституция" как-то так объяснить, чтобы получилось вовсе не то, что означает это слово на самом деле.

Думал, думал царь Николай I, ничего не придумал. Поручил придумать своему младшему брату великому князю Михаилу.

Думал, думал великий князь Михаил, ничего не придумал. Вызвал царь генерал-адъютанта Левашова.

Но и Левашов оказался на выдумку тоже слаб.

Позвал государь флигель-адъютанта Дурново.

- Думай, - сказал и этому.

Вскоре Дурново заявил:

- Придумал.

- Ну, ну?

- Нужно так объяснить, - сказал Дурново, - что не "Конституцию!" тогда кричали на площади, а "Экзекуцию!". Мол, верноподданные вашего величества требовали быстрей наказать виновных. Вот и кричали они "Экзекуцию!". А про конституцию это кто-то потом придумал.

Хмыкнул царь Николай I. Что-то в ответе ему понравилось.

- Ну, а как же с солдатами быть? Они-то чего кричали про экзекуцию?

Походил Дурново по комнате. Вскоре сказал:

- Придумал.

- Ну, ну?

- Раскаялись, ваше величество, мятежники. Вот и просили себя наказать. Смыть свой позор перед вами, перед государем своим старались.

Насупился Николай I:

- Ну и глуп же ты, Дурново. Кто же в ересь такую поверит?

Не получилось ничего у царя. И вот неожиданно при допросе штабс-капитана Щепина-Ростовского нашлось вдруг то, чего так искал Николай I.

На следствии Щепина-Ростовского стали обвинять в том, что солдаты его роты кричали "Конституцию!". Понимает Щепин-Ростовский, если признается он, что солдаты кричали, будет солдатам за это вдвойне. Хочется хоть как-то смягчить ему солдатскую участь. Но ведь сказать, что не кричали, тоже нельзя. Всем об этом уже известно.

- Кричали, - сказал Щепин-Ростовский. - А как же! И даже громко. И даже с великой радостью.

Генерал-адъютант Левашов и министр внутренних дел граф Чернышёв, они и вели допрос, переглянулись.

- Значит, громко? - переспросил Левашов.

- И даже с великой радостью? - переспросил Чернышёв.

- Так точно, - ответил Щепин-Ростовский.

Записали эти слова в следственный протокол.

- Но выступили не против царя солдаты, - продолжил Щепин-Ростовский. - А за царя-государя они кричали.

Переглянулись опять Чернышёв и Левашов, что за вздор тут несёт подследственный.

- За царя, - повторил Щепин-Ростовский. - За Константина были они. И за его жену. Подумали - раз государь Константин, то жена у него Конституция. Вот почему кричали.

Подивились Левашов и Чернышёв. Исподлобья на Щепина-Ростовского глянули. Шутит, что ли, Щепин-Ростовский.

- В протокол запишите, прошу в протокол, - напоминает им Щепин-Ростовский.

Записали и эти слова в следственный протокол. Спас ротный своих солдат от двойной расправы.

О показаниях Щепина-Ростовского донесли Николаю I. Почитал Николай I, просиял Николай I.

- Ну и хитрец! Ну и хитрец! Голова! - сказал о Щепине-Ростовском. Когда бы не взбунтовал он Московский полк, взял бы его министром.

Стал объяснять теперь Николай I, почему тогда на Сенатской площади раздавались крики: "Конституцию!"

- Тёмный, тёмный у нас народ. Надо же этак спутать. Тёмный, а любит своих царей.

Нужно сказать, что многие в это поверили. Среди таких даже нашлись историки. Написали они, что якобы всё это было на самом деле, а не Щепин-Ростовский выдумал.

"ЕСЛИ ВМЕСТО ФОНАРЕЙ..."

Ночь. Морозная. Зимняя. Вдоль опустевших улиц тускло горят фонари. Снег крупинками белых зёрен ложится на Зимний дворец, на Неву. Ветерок подымает молочные вихри, то беззаботно их гонит вдаль, то вдруг спотыкнётся, замрёт на месте и вскинет к нему снежный водоворот.

Ночь. Царь Николай I склонился над бумагами. Читает материалы Следственного комитета. Лежат перед ним папки с допросами Рылеева, Пестеля, Сергея Муравьёва-Апостола, братьев Муравьёвых, братьев Бестужевых...

За страницей листает страницу царь.

О чём же говорят декабристы? Об освобождении крестьян, о разделе барских земель, о сокращении сроков солдатской службы. Читает дальше. Снова об освобождении. А вот о том, как лучше организовать в России власть без царя. Опять об освобождении крестьян. Вновь о сроках солдатской службы.

Хмурится Николай I. "А где же про заговор? Где про то, что мою особу убить хотели?" Нашёл и про это. "Вот это - главное. А остальное - об этом потомкам не важно знать".

Не хотел Николай I, чтобы сохранилось в истории то, ради чего поднялись на бой декабристы. Приказал он из следственных материалов выбросить всё, что касалось и освобождения крестьян, и сроков солдатской службы, и раздела барских земель, и того, как представляли себе декабристы новую власть в России.

Продолжает царь Николай I за бумагой читать бумагу. Попались царю стихи. "Ну, ну, что тут такое?" Читает:

Если вместо фонарей

Поразвешивать князей...

Глянул царь Николай I в окно, как раз фонарь ему на глаза попался. Зеленеет от злости царь, однако опять читает:

Как идет кузнец да из кузницы.

Слава!

Что несёт кузнец? Да три ножика.

Слава!

Вот уж первой-то нож - на злодеев-вельмож.

Слава!

А другой-то нож - на попов, на святош.

Слава!

А молитву сотворя - третий нож на царя.

Слава!

Вскочил царь Николай I из-за стола, словно осой ужаленный. Стукнул кулаком по дубовой крышке.

- Татищев! Татищев!

Прибежал председатель Следственного комитета военный министр Татищев.

- Чьи?

- Рылеева, ваше величество.

- Вымарать! - кричит Николай I.

Исполнил Татищев приказ Николая I. Тушью забил стихи. Даже поставил подпись: "С высочайшего соизволения вымарал военный министр Татищев".

Г л а в а п я т а я

АЛЕКСЕЕВСКИЙ РАВЕЛИН

ПРИМЕРНЫЙ СУКИН

Петропавловская крепость. Алексеевский равелин. Равелин - это крепость в крепости. В казематах холод и мрак. Каменный пол. Каменный потолок. Сырость кругом. Стены, как в бане, стоят вспотевшие.

Сюда, в Алексеевский равелин, и были брошены декабристы.

Комендантом Петропавловской крепости был генерал от инфантерии Сукин. Наводил на подчинённых он страх и грозным видом своим, и своей фамилией.

Умом большим Сукин не отличался. Но служакой он был примерным.

- Из крепости, мне отцом-государем доверенной, муха и та не вылетит, - любил говорить генерал Сукин, - блоха, простите, и та не выпрыгнет.

И вдруг оказалось, что на волю попало письмо, написанное в крепости "государственным преступником" декабристом Иваном Пущиным. Слух о письме проник в Зимний дворец. Стало известно о нём царю.

Поднял комендант на ноги всю охрану, молнии мечет, ведёт дознание.

- Да чтобы в крепости, мне отцом-государем доверенной, и такое вдруг случилось!.. Государю о том известно. Кто виноват, говорите!

Молчат подчинённые.

- Да я любого из вас сгною! В кандалы вас, в Сибирь!

Молчат подчинённые. И даже те, которые готовы были бы обо всём рассказать, тоже сказать ничего не могут. Нет свидетелей тому, как попало письмо на волю.

Трудно гадать, что бы предпринял примерный Сукин, да тут нашёлся один из охранников:

- А может, вины здесь, ваше высокопревосходительство, вовсе ничьей и нет.

- Как так нет?! - поразился Сукин.

- А может, письмо из крепости ветром выдуло, - ответил охранник и тут же добавил: - Вестимо, ветром. Только это и может в доверенной отцом-государем вашему высокопревосходительству крепости быть.

Подумал Сукин. Ответ понравился.

В тот же вечер комендант докладывал царю:

- Ваше величество, всё проверено.

- Так, так.

- Виновных по этому делу нет. В крепости, доверенной мне вашим величеством, всё в полном порядке. Письмо из крепости выдуло ветром.

Царь посмотрел удивлённо на Сукина. Шутит, что ли, примерный Сукин? Однако вид у генерала вполне серьёзный. Стоит аршином. Грудь колесом. Не моргнёт, "ест глазами" отца-императора.

- Ладно, ступай, - произнёс Николай I. Понял: ждать от Сукина больше нечего.

- Да он же дурак, - сказал царю присутствовавший при этом разговоре князь Фёдор Голицын.

- Дурак, но опора отечеству, - ответил Голицыну Николай I...

- Опора - вот что сказал обо мне государь, - хвастал после этого Сукин.

- Опора, опора, - шептались люди. - На Сукиных всё и держится.

ЧУДНОЙ

Страшное место Алексеевский равелин. Тут и здоровый недолго выдержит.

Декабрист Михаил Митьков был болен чахоткой.

Стала мать Митькова обивать пороги у разных начальников, писать письма, прошения. Просит она совсем о немногом: хотя бы передачу разрешили принять для сына.

- Он же болен у нас, поймите. Христом богом прошу о милости.

Гонят отовсюду старушку мать:

- Тюрьма не больница. Шёл на царя - не кричал, что хворый.

И всё же кто-то из добрых людей нашёлся.

Наготовили дома для заключённого узел. Тёплое бельё уложили, носки из верблюжьей шерсти, шарф из козьего пуха, поддёвку из заячьих шкурок, большие крестьянские валенки. Собрали мешок съестного.

Приняла охрана для заключённого передачу. Унтер-офицер Соколов понёс её в камеру.

Стал Митьков разворачивать узел. Вот это тебе богатства: и шарф, и поддёвка, и валенки.

- А вот тут ещё, - уточняет унтер-офицер Соколов, - вот в этой холщине, для вас харчи: и сдобный калач, и тушка утиная, и сала целых четыре фунта.

Наголодался Митьков, как и все заключённые, сидел на воде и хлебе. При виде съестного обилия закружилась у него голова. Хотел он тут же потянуться к сдобному калачу, да постеснялся охранника.

- Ешьте, ешьте, - сказал Соколов. - Другой бы вам позавидовал.

Митьков насторожился. Повернулся к тюремщику:

- Как - позавидовал? Что, разве другим...

- Не полагается. Ни-ни, - покачал головой Соколов. - Это вы уж матушке в ноги своей поклонитесь. Сие никому не позволено.

- Как - не позволено?

- Строжайше, - сказал Соколов.

- Вот что, любезный. - Митьков посмотрел на еду и на вещи, отломил кусок от сдобного калача, отложил в сторону шарф, остальное придвинул к тюремщику. - Вот это тебе - раздели, как сочтёшь разумным. Рылеева не забудь и Лунина. Валенки лучше б всего Фонвизину. Поддёвку из заячьих шкурок - Басаргину.

- Да что вы, Михаил Фотиевич, что вы, бог с вами! Да за такие дела...

- Как?! И этого тут нельзя?!

- Ни-ни. И думать об этом страшно.

- Любезный, - просит Митьков, - сделай такую милость. Каховского не обдели, Бестужевых...

- Нельзя, - строго сказал Соколов.

Митьков сразу как-то обмяк, осунулся. Страшный кашель сдавил его грудь.

- Нельзя! Ах так! Нельзя!

Он хотел сказать ещё что-то, но кашель мешал. Слова вырывались хрипом.

Тогда поспешно, не разбирая, где провиант, где вещи, Митьков сгрёб всё в один мешок, сунул туда же оставленный шарф и кусок калача, бросил мешок Соколову.

- Уноси!

- Да что вы, Михаил Фотиевич! Да как же так? Так ведь матушка, они старались...

- Уноси! - кричал Митьков. - Уноси! Слышишь? - И неожиданно скомандовал: - Кругом!

Соколов растерялся. Попятился к двери. Унёс мешок.

Поступок Митькова произвёл впечатление даже на самых суровых тюремщиков.

- Чудной, - говорили одни.

- Чахоточный, с придурью.

Однако нашлись и другие:

- Эка каков молодец! Не мог такой ради дурного идти на площадь. Э-эх, не помог им тогда господь...

Правда, эти говорили негромко. Шептались из уха в ухо.

ЭТО ЕЩЕ СТРАШНЕЕ

Страшное место Алексеевский равелин. Но если ты кинул в бою товарищей, если совесть твоя в огне - это ещё страшнее.

На совещании у Рылеева полковник Александр Булатов дал слово захватить Петропавловскую крепость. Подвёл Булатов своих товарищей. Не явился в тот день к войскам.

И вот вместе с другими схвачен теперь Булатов. Сидит за крепкой тюремной стеной Булатов. Сырость кругом и мрак.

Не замечает Булатов сырости. Безучастен к тому, что мрак.

Холод кругом.

Не ощущает Булатов холода.

Казнит сам себя Булатов. Не может себе простить того, что предал, подвёл товарищей.

Лучшие люди России - Рылеев и Пестель, братья Муравьёвы, братья Бестужевы, Якушкин и Лунин, Пущин и Кюхельбекер и много, много ещё других - не там, на свободе, а здесь.

Бесстрашные дети России, герои войны 1812 года - генералы Волконский, Орлов, Фонвизин, командиры полков и рот Артамон Муравьёв, Повало-Швайковский, Давыдов, Юшневский, Батеньков и много-много ещё других - не там, на свободе, а здесь.

Повисла петля над всеми. Близок расправы час.

Терзает себя Булатов: это он, Булатов, за всё в ответе. Из-за него, по его вине на смерть и муки пойдут товарищи.

Снятся ему кошмары. Приходит к нему Рылеев; приходят к нему Каховский, Лунин, Якушкин, братья Бестужевы, Пестель, Сергей Муравьёв-Апостол. Обступают они Булатова, на бывшего друга с укором смотрят.

- Простите! - кричит Булатов.

Молча стоят друзья.

Проснётся Булатов, едва успокоится - на смену кошмару новый идёт кошмар. В тюремной до боли в глазах темноте, в тюремной до боли в ушах тишине вдруг явно Булатов слышит:

- Предатель.

- Предатель.

- Предатель.

Не вынес Булатов душевных мук. Покончил с собой. Разбил о тюремные стены голову.

Страшное место Алексеевский равелин. Но если совесть твоя в огне это ещё страшнее.

ЖЕЛЕЗНЫЕ РУКАВИЧКИ

Унтер-офицер Глыбов отличался особым рвением. Ходил он по тюремным коридорам Петропавловской крепости, заглядывал в камеры.

Если видел, что кто-нибудь спит:

- Не спать! Не спать!

Если видел, что кто-нибудь по камере ходит:

- Не ходить! Не ходить!

- Вы теперь - того... - пояснял Глыбов. - Я - старший. Чуть что - в железные рукавички.

Железными рукавичками он называл кандалы.

- Повезло нам, - говорил Глыбов другим охранникам. - Тут у нас словно сам Зимний дворец - князья, генералы, ваши превосходительства.

Гордился Глыбов таким положением.

- Повезло, повезло!

И тут же:

- Генерал Волконский? Что мне генерал! Я тут сам генерал. Я - Глыбов.

- Князь Оболенский? Что мне князь! Я тут сам князь. Я - Глыбов.

Особенно строго в Петропавловской крепости следили за тем, чтобы заключённые ничего не писали. Лишь тогда, когда от них требовались письменные показания, в камеры приносили бумагу, чернила. После дачи показаний чернила и бумагу уносили опять.

Глыбов и здесь старался. Ходил, подглядывал.

Декабрист Бобрищев-Пушкин каким-то образом ухитрился оставить чернила в своей камере. Стал он тайно вести записки. Надеялся потом передать их на волю.

Поступал Бобрищев-Пушкин осторожно. И всё же не уберёгся, не услышал кошачий шаг.

Подкрался тихонько Глыбов, глянул в замочную скважину - с поличным застал Бобрищева.

Заблестели глаза у тюремщика. Выполнил он угрозу. Надели на руки Бобрищева-Пушкина тяжёлые цепи - железные рукавички.

Глыбов был страшно доволен:

- Хи-хи, время нынче смотри какое: в рукавичках господа офицеры ходят.

И опять начинал:

- Мне что генерал? Я сам генерал. Мне что князь? Я сам князь. Я Глыбов.

Ходит Глыбов по коридорам Петропавловской крепости:

- Не спать! Не спать!

- Не ходить! Не ходить!

- Мо-о-лчать!

ФОНВИЗИН

Узникам Алексеевского равелина дважды в неделю разрешались короткие прогулки по тюремному двору.

Двор маленький, прогулка крохотная. Шаг вперёд, шаг назад - вот и вся прогулка.

Во время одной из таких прогулок декабриста генерала Михаила Александровича Фонвизина кто-то окликнул:

- Здравия желаю, ваше превосходительство!

Фонвизин поднял глаза:

- Петров?!

- Так точно, ваше превосходительство!

- Откуда же ты, Петров?

Объяснил солдат, что несёт караул в Петропавловской крепости.

- Да я не один, - добавил. - Здесь и Мышкин, и Дугин, и унтер-офицер Измайлов, может, помните, ваше превосходительство?

- Как же, помню, помню - орлы! - ответил Фонвизин.

Оказывается, охрану Петропавловской крепости в этот день несли солдаты, которыми генерал когда-то командовал.

Солдаты очень любили своего командира. Фонвизин был одним из немногих, кто отменил у себя в полку телесные наказания.

Посмотрел Петров на генерала:

- Михаил Александрович, ваше превосходительство, значит, и вы тут? Вон оно как. - Потом перешёл на шёпот: - Мало вас тогда было. Э-эх! Петров замолчал. Затем неожиданно: - Один минут, ваше превосходительство, - и куда-то исчез.

Вскоре солдат вернулся. Но не один. С ним ещё двое - Дугин и унтер-офицер Измайлов.

- Здравия желаем, ваше превосходительство, - поприветствовали солдаты своего бывшего командира.

Затем Измайлов тихо сказал:

- Бегите, Михаил Александрович. Караулы у крепости наши.

Фонвизин смутился.

- Бегите, - зачастил Измайлов, - не мешкав, бегите, ваше превосходительство. В другой раз такого не будет.

Караулы, что ни день, меняются.

Фонвизин покачал головой.

- Бегите, - повторил Измайлов, - о нас не тревожьтесь. Комар не подточит носа. Не видели, не знаем, не ведаем. А ежели и палок дадут, спина у солдат привычная.

- Спасибо, братцы, - сказал Фонвизин. - Спасибо. Ценю. До гроба ценить буду. Не помышлял о спасении. Об отечестве думал. Не получилось. Не один я тут. Не мне выходить одному отсюда. Прощайте!

- Кончай прогулку. Кончай прогулку! - раздался голос дежурного офицера.

- Прощайте, - ещё раз повторил Фонвизин.

ОЛЕНЬКА

Представился случай бежать из Петропавловской крепости и поручику Николаю Басаргину.

Поручик был молод. Отличался весёлым нравом. Однако в крепости Басаргин изменился.

Стал грустен, задумчив. Что-то мучило Басаргина. Нет, не суда он страшился, не суровой расправы. Человеком он был отважным. Осталась на воле у поручика дочка. Безумно любил Басаргин свою Оленьку. Думал теперь об Оленьке. "Эх, бежать бы из крепости!"

И вдруг однажды тюремный сторож сказал Басаргину:

- Жалко мне вас, ваше благородие. И я готов вам помочь.

"Чем же он может помочь? - подумал поручик. - Разве что притащит лишнюю порцию каши".

Через день унтер-офицер (тюремный сторож был в унтер-офицерском звании) снова появился в камере Басаргина и опять зашептал:

- Ваше благородие, хотите бежать из крепости?

Всего, что угодно, ожидал Басаргин, только не этого. Даже не поверил тюремному сторожу.

- Как же ты через все караулы - в кармане, что ли, меня пронесёшь?

- Хотя б и в кармане, - загадкой ответил сторож.

Долго не мог заснуть в ту ночь Басаргин. Лежал он на нарах, смотрел в сырой потолок. И представлялась поручику Оленька. Шли они вместе по лугу. Носились стрижи над обрывом. В небе висело солнце. Тихо шептались травы. Заливалась Оленька смехом.

"Убегу. Ради неё убегу", - решил, засыпая, поручик.

Заснул он и снова увидел Оленьку. Только девочке вовсе не три года, а взрослая Оленька. Красивая, стройная. Смотрит Оленька на отца и вдруг задаёт вопрос:

"Скажи, а это верно, что ты убежал из крепости?"

"Верно".

"А верно, что остальные пошли на каторгу?"

Запнулся с ответом поручик и тут же открыл глаза. Чувствует - пробил его пот холодный. Утром в камере вновь появился тюремный сторож.

- Всё договорено, ваше благородие. Готовьтесь. Нынче ночью.

Посмотрел Басаргин на унтер-офицера и говорит:

- Братец, прости, не могу: Оленька.

- Что - Оленька? - не понял сторож.

- Не велит.

Унтер-офицер удивлённо посмотрел на Басаргина.

- Не простит, понимаешь, Оленька. Ступай, дорогой, ступай.

Сторож хотел что-то сказать.

- Ступай, - повторил Басаргин.

"Э-эх, рехнулся, видать, поручик", - подумал унтер-офицер, выходя из камеры.

"ОХ, ОХ..."

- Ох, ох, - вздыхала княгиня Ордын-Нащокина, - от чего уберёг господь! Они-то, батюшка мой (княгиня имела в виду декабристов), все, как один, грабители.

- Да что ты, матушка Глафира Стократовна, - возражал княгине её сосед граф Пирогов-Пищаев, - не грабить вовсе они собирались, а подняли смуту по убеждениям, так сказать, политическим.

- Грабить, грабить хотели, - твердила княгиня, - награбить, и всё бы себе. Вот, к слову, хотя бы Бестужевы. Бедный же род у Бестужевых. Вот к чужому богатству они и рвались.

- А Муравьёвы? - вставлял Пирогов-Пищаев. - Да нам с тобой, матушка, такие богатства, как у Муравьёвых, даже во сне не виделись.

Не убедил Пирогов-Пищаев княгиню Ордын-Нащокину.

Стоит старая барыня на своём:

- Грабить злодеи хотели, грабить. Не дворяне они, а разбойники. С ножами их и схватили. Точно тебе говорю...

- Ты уж того, - насупился граф Пирогов-Пищаев. - Меру, матушка, знай. Зачем же с ножами. Чай же, шпаги у них имелись.

Разные слухи о декабристах по дворянским усадьбам тогда ходили. Решил Пирогов-Пищаев обо всём разузнать из надёжных мест. Собрался. Поехал в Москву, в Петербург. Повстречался с друзьями, с министрами, с генералами. Вернулся снова к себе в имение.

- Ну, матушка Глафира Стократовна, - сказал Пирогов-Пищаев, - всё-то ты на старости лет напутала. Тоже скажешь - разбойники! Да не о себе они вовсе думали. Хотели освободить от неволи крестьян - вот отчего бунтовали.

Посмотрела княгиня Ордын-Нащокина на графа Пирогова-Пищаева:

- Освободить крестьян! Так что я тебе говорила? Вот видишь, грабить они хотели, грабить. И Дуньку, и Прошку, и Маньку, и Фёклу, и Соньку моих отнять. Эка ж разбойники. Страшно подумать. Вот от чего уберёг господь.

СЛУХ НА СЛУХЕ СИДИТ ВЕРХОМ

Нифонт Пряхин примчал из большого села Зосимова. Был Пряхин на торжище. Возил на продажу соленья разные. Как раз в это время в самой они цене. И тут от местных мужиков, а народ там знающий, услышал такое!.. Бросил Пряхин свои соленья. Ветром летел назад.

- Мужики! - закричал он от самой околицы. - Сам царь на господ поднялся. Барам, считай, конец.

Весть, конечно, была потрясающей. Набежали и стар и мал.

- Сам царь-государь, - продолжает Пряхин, - слава ему великая, о нас, горемычных, вспомнил. Бар хватают по всем уездам. Дождались они, мучители. Попили нашей кровушки. За то и призвал государь к ответу. В крепость Петра и Павла - вот их куда сажают, в Алексеевский равелин.

Смотрят крестьяне на Пряхина: "Неужто и в самом деле?!"

- Слава отцу-государю! - крикнул Нифонт.

Радость в селе небывалая. Да только в любой деревеньке русской поперечный всегда найдётся. Оказался такой и тут. Вышел вперёд Лучезар Рассветов.

- Чтобы царь - да за нас, сермяжных? Не может такого быть. Что-то подпутал Пряхин.

- Подпутал! - возмущается Пряхин. - Да я своими ушами слышал. Я в Зосимове, чай, бывал.

- Не может такого быть, - стоит на своём Рассветов.

Был мужиком он дотошным. Сам поехать решил в Зосимов.

Слухов в Зосимове - пруд пруди. Пересуда идёт к пересуде. Каждый мелет, что в ум взбредёт. Доподлинно только одно известно: в Петербурге на Сенатской площади из пушек была пальба.

Покрутился Рассветов в Зосимове, в уездный поехал город.

Слухов в городе - пруд пруди. Каждый несёт, что с языка сорвётся. Одни говорят, что в царя стреляли, другие - что царь стрелял. Доподлинно только одно известно - в Петербурге из пушек была пальба.

Упорный мужик Рассветов - в губернский едет город.

И тут не лучше - слух на слухе сидит верхом. Рассветов и дальше бы, в сам Петербург, поехал. Да только тут попался ему человек - встречный, как раз из Питера. Толком всё и узнал Рассветов. Так и есть, всё подпутал упрямый Пряхин. Чтобы царь за крестьян, за униженных - да разве может такое быть!

Вернулся Рассветов к себе в село. Торопится рассказать обо всём мужикам и Пряхину. Только где же сам Пряхин? Пряхина нет в селе.

Что же случилось?

Взбаламутил всё же Нифонт Пряхин тогда крестьян.

- Жги утеснителей. Жги! Отец-государь благословляет!

Схватились крестьяне за косы, за вилы. Начали бар громить.

Но тут... Приехал исправник. А с ним солдаты.

Били крестьян нещадно. Пряхин ушёл в Сибирь.

Во многих местах заволновались тогда крестьяне. Да всюду итог один.

ПОСТАВЩИК ДВОРА

В Петербурге в торговых рядах владельцем одной из лавок был купец, по фамилии то ли Уткин, то ли Голубкин, то ли Голубкин-Уткин. Торговал он заморскими фруктами. Себя величал: "Поставщик двора его императорского величества". Действительно, был однажды случай, когда этот Уткин или Голубкин поставил в Зимний дворец ящик с апельсинами. С той поры и задрал он нос.

Когда начинал торговаться с кем-то в цене, а надо сказать, что брал он на редкость дорого, купец непременно вставлял:

- Я поставщик двора...

Если с кем-нибудь заводил разговор, пусть и не о торговых совсем делах, то и тут не мог удержаться:

- Я поставщик двора...

Даже как-то жандармского унтер-офицера Хваткина обозвав нехорошим словом, избежал ответственности лишь потому, что в жандармском участке вовсю кричал:

- Я поставщик двора...

И вот появились у этого Уткина или Голубкина новые покупатели. Приобретали они один за одним по целому ящику апельсинов и, что особенно поразило купца, не торгуясь.

После этого к купцу явился старый его знакомый жандармский унтер-офицер Хваткин.

- Собирайся!

- Я поставщик двора... - начал купец.

- Собирайся!

Привёл Хваткин Уткина или Голубкина в жандармский участок.

- Я поставщик двора... - снова начал купец.

- Вот мы сейчас разберёмся, какого двора, - грозно произнёс жандармский полковник.

- Его императорского величества! - гаркнул купец.

- Разберёмся, - повторил полковник.

А дело всё в том, что в Петропавловской крепости и даже в Алексеевском равелине у заключённых декабристов вдруг были обнаружены апельсины.

Как, откуда они попали? В самой крепости, у охраны, выяснить ничего не удалось. Стали тогда искать продавца. Им и оказался Уткин-Голубкин.

- Вот вы какого двора поставщик! - кричал на купца жандармский начальник. - Да за это тебя... шкуру с тебя... В кандалы да в Сибирь. Кто приходил за товаром?

Перепугался купец. Со страху забыл, кто приходил, как покупатели выглядят.

- Двое их было. Двое. Нет, кажись, трое. - Через минуту: - Точно припомнил - был он один.

Понял жандармский полковник, что от купца не добьёшься прока, приказал у лавки устроить засаду, схватить покупателей.

Однако за апельсинами больше никто не явился. Так и осталось неизвестным, как, через кого попадали заморские фрукты в Петропавловскую крепость.

Для купца эта история кончилась плохо. Правда, в Сибирь его не погнали, но в торговых рядах лавку приказали закрыть.

Однако купец есть купец. Погоревал он, поохал. А затем перевёл свою лавку в другое место и снова открыл торговлю.

Теперь, когда он начинал торговаться в цене, а брал он и на новом месте на редкость дорого, то непременно вставлял:

- Я, к вашему сведению, этот продукт, - купец показывал на апельсины, - поставлял аж самим господам офицерам, тем, что... - В этом месте купец делал жест рукой, показывал в сторону Петропавловской крепости. - Во!

Нужно сказать, что теперь торговля лучше пошла у купца.

МАЛИНА

Большая, надёжная стража охраняла Алексеевский равелин. Много здесь грозных и злых тюремщиков. Но и тут нашлись люди, которые сочувствовали декабристам.

На хороших тюремных сторожей особенно повезло поручику Басаргину. Один из них хотел устроить ему побег, другой...

Лежал однажды Басаргин в своём каземате. Снова смотрел в потолок. Опять вспоминал свою Оленьку. А думая об Оленьке, вспомнил и своё детство: речку-певунью, густые травы, то, как ходил в лес по грибы, по ягоды. Лежал Басаргин, и представлялось ему, что он снова в густом лесу.

"Ау! Ау!" - раздаётся тревожный голос.

Это нянька разыскивает Николеньку Басаргина.

"Ау! Ау!"

Не отвечает Николенька. Забрался он в куст малины. Свисает с веток душистая ягода. Спелая-спелая. Вкусная-вкусная. Так и просится ягода в рот.

Лежит вспоминает поручик лес. И вдруг так захотелось ему малины, как в жизни ещё никогда не хотелось.

В это время тюремный сторож и зашёл в камеру к Басаргину. Видит, лежит, мечтает о чём-то поручик.

- Небось снова, ваше благородие, об Оленьке? - спросил сторож.

Почти все охранники знали, что у Басаргина осталась на воле любимица дочь.

- Об Оленьке, друг, об Оленьке, - сказал Басаргин. - А ещё о малине, - и усмехнулся. - Вот ведь какая блажь.

Рассказал он тюремному сторожу тот случай из детства, про речку-певунью, про лес.

- Да-а, - протянул тюремщик. Видно, детство тоже своё припомнил.

Прошло два дня. Поручик уже и забыл про разговор, про малину. И вдруг входит к нему в камеру сторож, протягивает бумажный кулёк.

- Что такое? - подивился Басаргин.

- Берите, ваше благородие, берите.

Взял Басаргин кулёк. Развернул. Посмотрел - малина.

- Откуда?!

Сторож замялся.

- Ешьте, ешьте, ваше благородие.

Басаргин взял одну ягодку, осторожно отправил в рот.

- Откуда же, друг?

- Да тут... Да это же... начальство, - стал что-то невнятно объяснять сторож. Наконец нашёлся: - По случаю престольного праздника.

В этот день действительно был какой-то церковный праздник.

- А-а, - протянул Басаргин. - Ах, хороша, ах, хороша! Ай да малина! Хитро улыбнулся: - Слава престольным праздникам.

ПРИГОВОР

Шесть томительных месяцев провели декабристы в Петропавловской крепости. Шесть томительных месяцев не прекращались допросы и следствия. И вот приговор объявлен. Пять декабристов - Кондратий Рылеев, Павел Пестель, Сергей Муравьёв-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин и Пётр Каховский - были присуждены к смертной казни через повешенье. Остальные лишались чинов и званий и ссылались в Сибирь на каторгу.

Декабристы гордо встретили свой приговор.

- И в Сибири есть солнце, - сказал декабрист Сухинов.

12 июля, впервые за все эти месяцы, заключённых собрали вместе. Была устроена церемония лишения осуждённых чинов и званий. Называлось это гражданской казнью. С осуждённых должны были сорвать эполеты и ордена, бросить в огонь. Над головой у каждого переломить шпагу.

Николай I находился в это время далеко за городом, в Царском Селе. Он приказал, чтобы через каждые 15 минут к нему являлся фельдъегерь, сообщал о том, как идёт церемония.

Приехал первый фельдъегерь.

- Построены, ваше величество. Генерал-адъютант Чернышёв приказал распалить костры.

- Так. Ну, а как же сами злодеи? Видно ль на лицах у них раскаяние?

- Да что-то не очень видно, ваше величество.

Прибыл второй фельдъегерь.

- Костры разложены, ваше величество.

- Так.

- Генерал-адъютант Чернышёв дал приказ срывать эполеты и ордена.

- Так. Ну, а как же сами злодеи? Видно ль на лицах у них раскаяние?

- Да что-то не очень видно, ваше величество.

Третий курьер явился.

- Срывают эполеты и ордена, ваше величество. Бросают в огонь.

- Так.

- Генерал-адъютант Чернышёв отдал приказ ломать шпаги над головами.

- Так. Ну, а как же сами злодеи? Видно ль на лицах у них раскаяние?

- Да что-то не очень видно.

Четвёртый курьер примчался:

- Шпаги ломают, ваше величество.

- Так.

- Генерал-адъютант Чернышёв отдал приказ в каторжные халаты одеть виновных.

- Так. Ну, а как же сами злодеи? Видно ль на лицах у них раскаяние?

- Осмелюсь доложить, государь, смеются, кажись, злодеи.

Царь побагровел, в гневе посыльным бросил:

- В цепи презренных, в цепи. Разойдись! - закричал посыльным. Схватился рукой за сердце. - Дурново! Дурново!

Мчит Дурново, тащит капли ему от сердца.

РАСПЛАКАЛСЯ

Гордо встретили декабристы приговор суда. А вот морской офицер лейтенант Бодиско расплакался.

- Морской офицер лейтенант Бодиско расплакался, - доложил генерал-адъютант Чернышёв царю.

Николай I улыбнулся, остался доволен.

- Вижу, среди негодяев хоть и один, да человек благородный есть. Если бы знал - помиловал. Что же он говорил?

Что говорил Бодиско, генерал-адъютант Чернышёв не знал.

- Разузнать. Доложить! - приказал Николай I.

Стал хвастать царь своим приближённым, что морской офицер лейтенант Бодиско расплакался.

Похвастал брату.

Похвастал жене.

Адъютантам своим похвастал.

- Расплакался! Расплакался! Расплакался! - повторял государь. Даже повеселел. Даже по-мальчишечьи насвистывать что-то начал. - Расплакался! Расплакался! А сегодня я вам передам, что при этом сказал Бодиско.

Разнесли адъютанты налево, направо слова государя о том, что морской офицер расплакался.

- "Среди негодяев человек благородный есть. Если бы знал, помиловал" - вот что сказал государь.

В богатых домах Петербурга о слезах лейтенанта Бодиско только теперь и речь.

- Морской офицер расплакался!

- Морской офицер расплакался!

Правда, надо сказать, что активного участия в восстании Бодиско не принимал. И по решению суда наказание было вынесено ему, по сравнению с другими, совсем не суровое, а даже, скорее, мягкое. Как других, не отправляли его на вечную каторгу. Лишался Бодиско чинов и дворянства, ссылался в Сибирь на поселение.

Вечером генерал Чернышёв снова докладывал царю:

- Дознались, ваше величество.

- Ну-ну. Что говорил Бодиско? Какими словами каялся?

- Ваше величество, он того...

- Что "того"? - насупился царь.

- Плакал этот злодей не потому, что в тяжких грехах раскаялся. Счёл, разбойник, ваше величество, за личное унижение столь мягкий ему приговор. "Стыдно смотреть мне в глаза товарищам" - вот что сказал Бодиско.

ПЯТЕРО

Петербург. Лето. Июльский рассвет. Неохотно плывут облака. Нева ещё сонно дремлет. Шпиль Петропавловской крепости шпагой вонзился в небо.

Осуждённых ведут на казнь. Вот они, пятеро: Кондратий Рылеев, Павел Пестель, Сергей Муравьёв-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин, Пётр Каховский.

Идут они в белых льняных рубахах. Прощально звенят кандалы.

Кронверк Петропавловской крепости. Слева стоят солдаты. Справа стоят солдаты. Помост. Два столба. Перекладина. В красной рубахе палач. Пять верёвок, как змеи, петлёй свисают.

Идут декабристы. Двадцать шагов до смерти... десять... последних пять.

Генерал-адъютант Чернышёв, он старший и тут - при казни, сидит верхом на коне, смотрит на обречённых. В руках у генерала лорнет. То поднесёт он его к глазам, то на секунду опять опустит.

Ждёт генерал-адъютант Чернышёв, не дрогнет ли кто-нибудь из осуждённых. Не раздастся ли стон, не сорвётся ли крик.

Четыре шага до смерти. Идут декабристы. Открытый, бесстрашный взгляд. Три шага. Два. Последний предсмертный шаг.

- Начинай! - закричал Чернышёв.

Накинул палач на осуждённых петли. Затянул. Перепроверил. Из-под ног ловким ударом выбил скамейки.

Натянулись верёвки-змеи, превратились в тугие струны.

Снова поднёс к глазам генерал-адъютант Чернышёв лорнет.

И вдруг. Оборвался Рылеев.

И вдруг. Оборвался Сергей Муравьёв-Апостол.

И вдруг. Оборвался Каховский.

Солдаты, присутствовавшие при казни, замерли. Кто-то быстро перекрестился, зашептал:

- Помиловал господь, помиловал.

В старину существовал обычай, по которому человека, который срывался с виселицы, второй раз не казнили - миловали.

Растерялся и сам палач. Повернулся он к Чернышёву.

Махнул генерал рукой. Не понял палач, замешкался.

- Вешай! - закричал Чернышёв.

Похоронили казнённых на острове Голодай - тайно. Где - неизвестно. Могилы их до сих пор не найдены.

Г л а в а ш е с т а я

ПОНРАВИЛСЯ ЧЕМ-ТО СОЛДАТ ГОСУДАРЮ

ПЫЛЬ И ПАЛКИ

Свистят, надрываются, плачут флейты. Нескончаемо бьют барабаны.

Жах, жах! - взлетают над строем и опускаются палки.

- Братцы, помилосердствуйте!

Солдаты стоят двумя рядами. Ряд перед рядом. Лицом друг к другу. В узком проходе идёт человек. Он оголён до пояса. Пригнулся, едва ступает. Взлетают палки над головами солдат, ударяют по оголённой спине несчастного.

Разносится в воздухе: жах, жах!

Бьют барабаны. Надрываются флейты.

- Братцы, помилосердствуйте!

На плацу перед казармами идёт экзекуция. Солдат, принявших участие в восстании декабристов, прогоняют сквозь строй. Гонят их в Московском гвардейском, в гвардейском морском экипаже, за Невой на Аптекарской улице в лейб-гренадерском полку. Гонят на Украине в полках Черниговском, Тамбовском, Саратовском. Гонят в других полках.

Жах, жах!

Бьют барабаны. Надрываются флейты.

- Братцы, помилосердствуйте!

Ещё до того как окончилось следствие по делу декабристов-офицеров, специальные военные суды огласили приговор солдатам восставших полков.

Погнали виновных под палки. Называлось это - шпицрутены. Солдаты получали по четыре, шесть, восемь и даже двенадцать тысяч ударов. Не все из них вынесли столько шпицрутенов, не все из них выжили.

Но это лишь часть наказания.

Что заклубилось там вдалеке?

Пыль, пыль, пыль.

Чей громыхает голос?

- Левой! Левой!

Чей раздаётся шаг?

Это идут солдаты.

Солнце палит. Идут солдаты. Непогода, град. Идут солдаты. Развезло от дождей дороги. Идут, месят солдаты грязь.

- Левой! Левой!

- Живее, скоты!

- Живее!

Приказал царь Николай I отправить восставших солдат на войну, на Кавказ.

В ссылку идут солдаты.

ПОПУТАЛ БЕС

- С тебя всё началось! - кричал при допросе на Михея Шутова командир Черниговского полка полковник Гебель. - Когда бы не ты, не бывать на свободе злодею! (Гебель злодеем называл Сергея Муравьёва-Апостола.) Не возмутить бы злодею Черниговский полк!

Не отпирался Шутов в своей вине.

- Ваша правда, ваше высокоблагородие, ваша правда. Так ведь попутал бес.

В канун восстания Черниговского полка подполковник Сергей Муравьёв-Апостол был схвачен и арестован. Сидел он под караулом в селе Трилесы.

Начальником караула был фельдфебель Михей Шутов. Вскоре в Трилесах появились офицеры-декабристы. Шутов с караулом примкнул к восставшим. Сергей Муравьёв-Апостол был освобождён и стал во главе восстания.

- Когда бы не ты, - продолжает полковник Гебель, - из караула никто не посмел бы команды моей ослушаться. (Полковник Гебель призывал тогда солдат сохранить верность царю.)

Не отпирался Шутов в своей вине.

- Ваша правда, ваше высокородие, ваша правда. Так ведь попутал бес.

- Ты чуть не убил меня, - наседает полковник Гебель.

И это правда. Бросились тогда солдаты с ружьями на полковника Гебеля. Еле полковник спасся.

Не отрицает Шутов и здесь вины.

- Ваша правда, ваше высокородие, ваша правда. Не убил. В живых вы остались. Так ведь попутал бес.

- Дурак! - закричал полковник.

- Так точно - дурак, - согласился Шутов. - Оно же, конечно, раз поднял ружьё, так что же тут думать - коли без промаха.

Взвизгнул полковник Гебель, хватанул по щекам гренадера.

Михея Шутова двенадцать раз провели сквозь тысячный строй солдат, а затем погнали в Сибирь на вечную каторгу.

НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ

Когда войска стояли на Сенатской площади, Николай I подсылал к восставшим разных лазутчиков. Интересно было ему узнать, какие речи ведут декабристы, кого ожидают к себе на помощь, кто старший у них над войсками, много ль вообще солдат, что говорят в народе, забившем Сенатскую площадь.

Подходили лазутчики то тихо, осторожно, через соседние улицы, крадучись, то словно свои - в открытую, заводили беседы разные. Затем возвращались опять к царю, доносили о том, что видели.

Были посланцы в чинах и званиях, просто жандармы были, появлялись люди в партикулярном - гражданском - платье. А тут подошёл подпоручик гвардейский, совсем молодой, кудрявый.

Покрутился подпоручик возле народа, потом поравнялся с солдатской цепью, завёл разговор с солдатами.

Вначале осторожно, издалека: мол, погода сегодня неважная, мол, пробирает насквозь мороз. Гренадеры стояли в одних мундирах.

Какой-то усач поддакнул:

- Ваше благородие, как есть, всё верно. Аж холодит внутри. Оно, конечно, в казармах лучше.

- Да и дело как раз к обеду, - обронил невзначай подпоручик.

Забурчало в гренадерских желудках от этих слов. Представились каша и щи солдатские. Кто-то слюну глотнул. Сожалеючи кто-то вздохнул:

- Как раз в эту пору к еде команда.

Смотрит подпоручик - народ податливый. Решает, пора о главном. Глянул быстро по сторонам, нет ли из восставших офицеров кого поблизости. Голос до тихого сбавил:

- Покайтесь. Простит государь. Покайтесь!

Не ожидали солдаты таких речей. Ясно теперь гренадерам, кто перед ними такой и зачем он сюда пожаловал.

- Покайтесь, - снова сказал подпоручик.

Всколыхнулся солдатский ряд:

- Да что тут слушать. Бей ты его, кудрявого!

- Прикладом его, прикладом!

- А ну придави штыком!

Избили солдаты лазутчика. На четвереньках едва отполз.

Потом на допросах, когда задавали вопрос - кто же избил подпоручика, все отпирались: не знаем, не ведаем, и в глаза-то не видели, и слыхом не слышали.

И вдруг:

- Я!

- Я!

- Я!

Десять, двадцать уже назвалось. Признаются всё новые, новые.

Оказалось, что солдатами был избит подпоручик Яков Ростовцев. Тот самый предатель, выдавший план декабристов царю Николаю I.

Узнали солдаты, кого они били. Проснулась солдатская гордость. Каждому хочется, чтобы знали теперь другие, что и он колотил предателя. Вот и стали они признаваться. Даже нашлись такие, которые и близко к месту тому не стояли да и вообще о том, что кого-то когда-то побили, впервые сейчас услышали, однако и эти теперь кричали:

- Я тоже его хватил!

- Я тоже по роже смазал!

Вот ведь поворот неожиданный.

Хоть и пришибли тогда на Сенатской солдаты изрядно Ростовцева, но нужно сказать, что ему повезло, конечно. Не знали солдаты в лицо предателя. Если бы знали, вовсе не встал бы с земли Ростовцев.

ПРОСТИ

Лежал он побитым. Без стонов и вздохов. Сил не хватало на стоны. Лежал в казарме, на полу, на соломе. Спина превратилась в кровавое месиво.

Два солдата пришли к несчастному. Ступали тихо, не по-солдатски, словно по пуху шли.

- Дядька Андрей!

Поднял тот веки, повёл глазами.

- Дядька Андрей, прости!

Опустились они на колени, пригнули солдатские головы.

Олимпий Лазыкин и Аким Петухов были из тех, кто не примкнул к восставшим. Служили они в лейб-гренадерском полку с дядькой Андреем в одном полувзводе. Дядька Андрей из бывалых солдат бывалый. Двадцатый год на солдатской службе. Петухов и Лазыкин почти новички - первых мундиров ещё не сносили. 14 декабря вместе со всеми восстал полувзвод. Дядька Андрей, как и все, ушёл на Сенатскую площадь. Петухов и Лазыкин в казармах остались. Разошлись их солдатские судьбы. Бывалый пошёл под палки. За верность царю молодые добились чести. Только честь вот им какая выпала палками бить своих.

Началась в лейб-гренадерском полку экзекуция. В два длинных ряда стоят солдаты. Это те, кто будет виновных бить. Среди них Петухов и Лазыкин. Друг против друга. Держат в руках шомпола.

Вот идёт Пантелей Долговязов. Жах! Вот Семён Рытов, Даниил Соловьёв. Жах! Жах! Трофим Федотов, Фёдор Трофимов. Жах! Жах!

А вот и дядька Андрей ступает.

Ещё издали видят его Петухов и Лазыкин. "Пропущу", - решает Лазыкин. "Пропущу", - Петухов решает. Поравнялся с ними дядька Андрей. Пропустили солдаты его без удара. Только прошёл гренадер, как тут:

- Стой! Назад!

Хитрость солдат офицер заметил. Заставил он дядьку Андрея вернуться назад.

- Бей! - закричал на Лазыкина.

Вскинул тот шомпол. Ударил.

Жах!

- Бей! - на Петрова кричит офицер.

Вскинул тот шомпол. Ударил.

Жах!

Двенадцать тысяч ударов назначили дядьке Андрею. Двенадцать раз он прошёл сквозь тысячный строй солдат. По двенадцать раз опустили Лазыкин и Петухов свои шомпола на его оголённую спину.

И вот теперь оба стоят на коленях.

- Дядька Андрей, прости!

Шевельнулся солдат. Повёл утухающим взглядом:

- За что вас простить, родимые?

- За палки, за палки, - частит Петухов. А про себя. "Помрёт, помрёт не простивши. Грех на душе оставит".

- Так то офицер, - добавляет Лазыкин. - Кабы да по нашей воле...

Привстал на руках страдалец.

- Дурни, за палки давно простил. Не мне - с кем не пошли на площадь, тем упадите в ноги.

Сказал и рухнул опять на пол. Подхватили душу его архангелы.

ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ ФАМИЛЯТ

На юге, во время летних лагерей, в палатке у Сергея Муравьёва-Апостола собирались офицеры-декабристы. Мечтали они о будущем, говорили о планах и целях восстания. Иногда приходили сюда и солдаты. Однако мало свободного времени у солдат. То наряды, то караулы. То строевым, то церемониальным шагом под солнцем палящим ходят: "Выше ногу! Ровнее шаг!" То ружья и сабли чистят.

Вот в Саратовском пехотном полку кто-то из солдат и придумал. Пожаловался он фельдфебелю:

- Господин фельдфебель, господу богу некогда помолиться.

Фамилия у фельдфебеля была Фамилят.

Доложил Фамилят ротному командиру, мол, приходил такой-то солдат, мол, была у солдата жалоба: господу богу некогда помолиться.

- Набожный солдат. Похвально, - сказал Фамиляту ротный. Посмотрел на фельдфебеля, распорядился: - Найти для солдата свободное время.

Через несколько дней другой солдат подошёл к фельдфебелю:

- Господин фельдфебель, господу богу некогда помолиться.

Доложил Фамилят ротному командиру, мол, приходил такой-то солдат, мол, была у солдата жалоба: господу богу некогда помолиться.

- Похвально. Похвально.

Разрешил ротный молиться и этому.

За этими двумя приходили к фельдфебелю третий, четвёртый, пятый. Отпускал своей волей фельдфебель теперь солдат.

Во время следствия оказалось, что посещали палатку Сергея Муравьёва-Апостола именно те солдаты, которых отпускал Фамилят из роты.

Взялись за Фамилята.

- Отпускал?

- Отпускал.

- Зачем отпускал?

- Господу богу некогда помолиться. Народ у нас набожный, - начинает Фамилят, - богобоязненный. Посты соблюдает каждый.

- "Посты"! - ругнулись на Фамилята. - Сколько отпускал?

- Пятерых.

- Ясно.

Допросили ротного.

- Отпускал?

- Отпускал.

- Скольких отпускал?

- Двоих.

Ясно.

Обвинили Фамилята в содействии декабристам. Сняли с него нашивки за безупречную службу, разжаловали в рядовые.

Жалели тогда фельдфебеля:

- Ни за что пострадал Фамилят!

И лишь немногие знали, что совсем не в последних здесь был Фамилят. Что не только фельдфебель знал, куда и зачем ходили его солдаты. Но и про бога не кто иной, как сам Фамилят, и выдумал.

ПОВЕЗЛО

Были они друзьями - Трофим Федотов и Фёдор Трофимов. Вместе в лейб-гренадерском полку служили. Вместе французов били, гнали с родной земли.

Есть что обоим вспомнить,

Грудью стояли они под Смоленском.

- Помнишь, Троша?

- Помню, Федя. Как же о том забыть!

Ломали хребет французу в Бородинской кровавой сечи.

- Помнишь, Федя?

- Помню, Троша. Как же о том забыть!

По Европе вместе друзья шагали. Гнали врага в Париж.

- Помнишь, Троша?

- Помнишь, Федя?

- Как же о том забыть!

На Сенатской площади тоже рядом друзья стояли.

Не простые они солдаты. Барабанщик - Трофимов. Знаменосец - Федотов.

Это он, Фёдор Трофимов, бил в барабан тревогу, когда поднимался лейб-гренадерский полк.

Это он, Трофим Федотов, на Сенатскую площадь полковое гвардейское знамя нёс.

Когда началась расправа над солдатами-декабристами, стали выяснять, кто первым в казармах лейб-гренадерского полка начал бить в барабан тревогу.

Доложили - Фёдор Трофимов.

Кто вынес из казарм полковое знамя?

Доложили - Трофим Федотов.

Всыпали Трофимову шесть тысяч шпицрутенов. Столько же всыпали и Федотову.

Разлучили друзей-приятелей.

На Кавказ погнали Трофимова. В Сибирь упекли Федотова.

Ходит Трофимов в огонь, в атаки. Глубоко под землёй в сырых рудниках таскает Федотов тяжёлые тачки.

Но не забыли друзья друг друга.

Есть что обоим вспомнить.

Вместе рвались они к свободе.

"Помнишь, Федя?"

Несётся из дальних далей:

"Помню, Троша. Как же о том забыть!"

Вместе о счастье народном думали.

"Помнишь, Троша?"

Несётся из дальних далей:

"Помню, Федя. Как же о том забыть!"

Не утихает их дружба солдатская.

"Э-эх, не повезло, не повезло Фёдору, - сокрушается в Сибири Трофим Федотов. - Я тут камни всего таскаю. А он ведь пошёл под пули".

"Э-эх, не повезло, не повезло Трофиму, - рассуждает Фёдор Трофимов. Я-то хожу на воле. А он в кандалы закован".

Кому повезло, разберитесь сами: на Кавказе убили Трофимова, сгноили в Сибири Федотова.

ОСТАВЛЕН В ПОДОЗРЕНИИ

Радовался солдат Агафон Щербинин. По шесть тысяч шпицрутенов получили его товарищи, в том числе и родной брат Агафона Филипп Щербинин, а он, Агафон, наказания избежал, хотя, как и все, когда взбунтовался Черниговский полк, был в общем строю со всеми.

При допросе Агафон Щербинин вину свою отрицал. Друзья тоже его не выдали. В общем, открутился солдат от палок. Избежал Агафон наказания. Однако в протоколах суда напротив его фамилии было помечено: "Оставлен в подозрении".

Отлежались друзья Агафона после шпицрутенов, пошагали кто в Сибирь, а кто на Кавказ. Щербинин в полку остался.

Рад был солдат, да рано радовался.

Не стало жизни ему в полку. Чуть что - солдат в подозрении.

Отлучится ль куда солдат, лишнее слово при встрече бросит, закричит ли во сне Щербинин, сразу начальство теперь гадает, спроста ли так поступил солдат, не замыслил ли снова солдат худого.

Повернётся не так солдат, собьётся, спутает шаг, в стрельбе из ружья промахнётся, опять на солдата все косо смотрят. Спроста ли так поступил солдат?

Измучился Агафон Щербинин. Стал проситься в соседний полк. Добился.

Прибыл сюда. И что же?

То же самое. Даже хуже.

Стал проситься в дальний какой-то полк. Добился.

Прибыл сюда. И что же?

То же самое. Даже хуже.

В подозрении ведь солдат. Всюду за бедным слежка.

Исстрадался совсем Щербинин. Решает уж лучше во всём признаться. Пусть всыплют, как всем, шпицрутенов. Пошлют на Кавказ. Вместе со всеми будет.

Признался Щербинин.

Обрадовалось начальство: "Ага, не зря в подозрении был!"

Прогнали солдата сквозь строй. Всыпали шесть тысяч шпицрутенов. А за то, что молчал, за то, что не сразу сознался, и ещё добавили столько же. Выжил солдат после шпицрутенов, ждёт, когда же пошлют его на Кавказ.

Ждал, ждал. Не послали.

Решило начальство:

- Пусть остаётся здесь. Глаз за ним острый нужен.

Был оставлен солдат в полку. До конца своих дней промаялся.

ЧУДАК ЧЕЛОВЕК

Рядовой лейб-гвардии Московского полка Николай Поветкин отказался присягать Николаю I.

- Не желаю, - сказал солдат. (До этого Поветкин уже присягнул Константину.)

Уговаривали его товарищи:

- Дура! Царь есть царь, Николай, Константин - кому ни служи, едино.

- Не желаю, - твердил солдат.

Рассмотрение солдатских дел в Московском полку вёл полковник барон Шлиппенбах. Шлиппенбах уговаривал.

Не помогло.

Начальник Главного штаба генерал Дибич уговаривал. Родной брат Николая I великий князь Михаил уговаривал. Не помогло.

Случай был редкостный.

Побили солдата тюремщики. И это не помогло. Упрям человек. Чудак человек.

Доложили Николаю I. Обозлился царь: "Ах он такой-сякой!" Погнал солдата в Сибирь на вечную каторгу.

Отказался присягнуть Николаю I и старый генерал-аншеф Долгоруков.

Уговаривали Долгорукова друзья-генералы. Жена просила, в ногах валялась. Дети молили. Не помогло.

Уговаривал военный министр Татищев. Родной брат Николая I великий князь Михаил уговаривал. Не помогло.

Доложили Николаю I.

- Долгоруков? Генерал-аншеф?

- Так точно, ваше величество.

Обозлился царь: "Ах он такой-сякой! Лишу упрямца я царской милости". Приказал не пускать на балы во дворец.

Узнали солдаты, какое наказание Долгорукову.

- Вот так тебе немилость!

- Волк на волка, считай, не бросится!

- Аист лягушку глотнёт, не аиста!

Обидно им за Поветкина.

- Раз солдат - так гони в Сибирь!

- Коль лютость - так к нашему брату!

- Братцы! Не любит наш государь солдат - вот она горькая правда.

Солдат Касьян Епиходов молчал, молчал. Однако при этих словах сорвался:

- Любит не любит - не в этом стать. Глубже смотрите в дело. Не генерал ему страшен, а страшен солдат. Вот она, лютость, идёт откуда. Вот где зарыта правда.

ОБМАНУЛИ

Николай I всячески старался доказать, что солдаты по ошибке, случайно пошли за декабристами. Мол, декабристы их обманули.

Приехал как-то царь в Царское Село, в свой загородный дворец. Смотрит, у входа на карауле стоит солдат. С ним и заговорил Николай I.

- Ну что, служивый, обманули злодеи вас?

- Так точно, ваше величество! - гаркнул солдат.

Доволен царь Николай I. "Вот она, правда, в словах народа".

Понравился чем-то солдат царю. Костью крепок, в плечах широк. Глаза ясные-ясные, синие-синие.

- Обманули, государь, обманули, - продолжает солдат. - Говорили, поубавится срок нашей солдатской службы. А где оно всё? О том и не слышно.

Царь вскинул глаза на солдата. "Да что он - дурак? - подумал. Конечно, дурак. Эко глаза коровьи".

Раздосадовал солдат Николая I своим ответом. Плохо спал в эту ночь государь. Всё о солдате думал. "А может, он не дурак, может, очень хитрый солдат попался".

Утром вышел в парк на прогулку царь. Выходит, видит - на карауле стоит солдат. Другой, конечно. Прежний давно сменился.

Обратился Николай I к солдату:

- Обманули злодеи вас?

- Так точно, ваше величество! - гаркнул солдат. Замер по стойке "смирно".

Царю солдат чем-то понравился. Строен, подтянут, высок солдат.

- Обманули, государь, обманули, - продолжает солдат. - Обещали народу волю. А где она, воля? Теперь-то с кого спросить!

Глянул царь на солдата. "Да что он - дурак? - подумал. - Дубина. Вона как вымахал. Конечно, дурак".

Пошёл государь по парку. Пруд обогнул. Поравнялся с беседкой. Смотрит, и здесь на карауле стоит солдат.

Обратился к солдату царь:

- Обманули злодеи вас?

- Так точно, ваше величество! - гаркнул солдат.

Понравился чем-то солдат государю. На редкость лицо симпатичное.

- Обманули, ваше величество, обманули, - продолжает солдат. - Про землю они говорили. Мол, будет земли передел. А где передел? По-прежнему всё осталось.

Сплюнул царь Николай I от обиды. Глянул в лицо солдату. "Дурак, конечно, дурак. Вот и морда какая противная".

Обозлился, обиделся царь. Прекратил он прогулку. Быстрым шагом пошёл ко дворцу. Идёт, о солдате думает: "Дурак, дурак. А может, просто хитрый солдат попался?!"

Подошёл государь ко дворцу. Смотрит, на карауле стоит солдат. Другой, конечно. Сменился прежний.

Понравился чем-то солдат государю. Хотел Николай I солдату задать вопрос. Однако не решился, не задал. Лишь бровью, как ворон крылом, повёл. Лишь глазом недобрым глянул.

ХМЕЛЬНЫЕ СОЛДАТЫ

Нет покою царю Николаю I. Хочется ему доказать, что офицеры-декабристы - это одно, а солдаты-декабристы - это совсем другое. Мол, вышли солдаты на Сенатскую площадь совсем случайно. Произошло, мол, всё по недоразумению.

Думал, думал царь Николай. Ничего не придумал.

Поручил придумать своему брату великому князю Михаилу.

Думал, думал великий князь Михаил. Ничего не придумал.

Вызвал царь военного министра Татищева.

- Думай! - сказал и этому.

Но и Татищев оказался на выдумку тоже слаб.

- Дурново! Дурново! - позвал государь.

Явился флигель-адъютант Дурново.

- Думай!

Сидит думает Дурново. Наконец просиял:

- Придумал!

- Ну, ну?

Объясняет Дурново: мол, надо сказать, что были солдаты в тот день хмельные. Вот почему на Сенатскую площадь они и вышли.

- Хмельные! Откуда?! - нахмурился царь.

- Злодеи их подпоили. Вот откуда, - сказал Дурново.

Царь улыбнулся:

- Идея! Умён Дурново. Идея!

Стал после этого царь и налево и направо всем говорить:

- А солдаты того - выпивши были тогда солдаты.

Даже английскому посланнику Николай I как-то сказал:

- А вы знаете, милостивый государь, солдаты оказались в тот день хмельные. Я даже и сам не думал. Представьте, подпоили их офицеры. Вот до чего дошли.

Затем то же самое сказал и посланнику французскому.

Доволен царь Николай I. Разнесут теперь посланники эту весть по всему белому свету. Интересно ему, что же они в свои страны напишут. Приказал проследить. Перехватили жандармы донесения посланников, показали царю.

Писал английский посланник о том, что был у него разговор с царём Николаем I. Разговор касался недавних событий.

"Верно, правильно", - кивает головой Николай I.

Почти слово в слово передал английский посланник свой разговор с Николаем I, а в конце: "Судя по тому, какую нелепицу мне говорил государь, был он в состоянии вряд ли трезвом".

Глянул царь на письмо французского посланника, а там и ещё сильнее: "Судя по тому, какую глупость мне говорил государь, не солдаты тогда на Сенатской площади, а сам император русский находился явно в хмельном возбуждении".

Помутилось в глазах у царя Николая I. Схватился рукой за сердце:

- Дурново! Дурново!

Мчит Дурново, тащит капли ему от сердца.

Однако на этот раз не потянулся к лекарству царь. Размахнулся отец-император и по шее советчика съездил.

СПОХВАТИЛСЯ

Уже на Кавказе давно солдаты. Тот, кто приговорён к сибирской каторге, давно дошагал в Сибирь. После этого время ещё прошло. И вдруг спохватился, подумал царь Николай I, а всех ли он наказал примерно, не забыт ли какой солдат.

- Дурново! Дурново!

Явился флигель-адъютант Дурново.

Вместе сидят, гадают.

Дурново называет полки и солдат. Царь вспоминает - наказаны, нет ли?

- Лейб-гренадеры?

- Наказаны.

- Гвардейский морской экипаж?

- Наказан.

- Солдаты, что несли полковое знамя, когда шёл на Сенатскую площадь Московский полк?

- Не забыты, Дурново, не забыты.

- А те, что, потерявши последний стыд, били в барабаны, когда выступали святые отцы - отец Серафим и отец Евгений?

- И этих господь приметил.

- Унтер-офицер Фёдор Анойченко?

- Наказан, наказан. До смерти, кажись, забит.

- Михей Шутов?

- Фёдор Трофимов?

- Трофим Федотов?

Называет Дурново всё новых и новых солдат. Хорошая память у государя:

- Наказан.

- Наказан.

- Наказан.

Сидят Дурново и царь. Гадают, ломают головы. Кто же ещё забыт?

И вдруг:

- Знаю, - кричит Дурново. - Знаю!

- Ну, ну?

- Про этих забыли, ну как их... про тех.

- Да толком же ты говори!

Забыл Дурново, как называют тех, про кого он вспомнил.

- Ну про тех, ну как их... про этих.

Водит рукой Дурново по воздуху.

- Болван, - обозлился царь.

- Про... про... - Наконец Дурново просиял: - Про писарей.

- Фу ты!

Некоторые из армейских писарей были причастны к восстанию декабристов. Они переписывали революционные воззвания.

О них и вспомнил теперь Дурново.

- Молодец, - похвалил Николай I. Дал он приказ разыскать писарей.

Ищут. Не могут найти.

- Ищите! Ищите!

Ищут. Не могут найти.

- Ищите! Ищите!

Наконец разыскали.

- Кто же такие?

- Иван Хоперский, Иван Дмитриевский, Иван Нововоздвиженский.

Похвалил государь жандармов за верную службу. Приказал наказать писарей.

Вечером кто-то шепнул царю: мол, безвинных он посылает под палки. Мол, не нашли жандармы виновных, вот и других назвали.

- Иван Нововоздвиженский, ваше величество, в то время и вовсе при роте не был.

Посмотрел на советчиков царь.

- Был, не был, раз писарь, гони под палки. Знаю я этих писак. Разбойное это племя.

Г л а в а с е д ь м а я

РУССКИЕ ЖЕНЩИНЫ

КНЯГИНЯ ТРУБЕЦКАЯ

- В Сибирь!

- Бог ты мой!

- Катенька!

Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая уезжала к мужу в Сибирь на каторгу.

Когда прошение Трубецкой попало в руки к царю, он долго вертел бумагу. Не хотел Николай I отпускать Трубецкую:

- Пример нехороший. Поедет одна, а за ней и другие следом.

Мечтал Николай I о том, чтобы забыли вообще декабристов, чтобы отвернулись от них и отцы и жёны. Решил припугнуть Трубецкую.

- Если поедет, лишить её титула княжеского. Посмотрим, посмотрим, усмехнулся Николай I. - Сразу небось передумает.

Сообщают царю:

- Трубецкая согласна, ваше величество.

Хмыкнул царь Николай I. Уставился в потолок. Что бы ещё придумать?

- Денежных сумм не брать. Ценных вещей не брать. Подчиняться во всём коменданту. Видеться с мужем в неделю раз. Ладно, пусть будет - два, зато в арестантстой палате. И при свидетелях. Посмотрим, посмотрим, усмехнулся Николай I. - Сразу небось передумает.

Сообщают царю:

- Трубецкая согласна, ваше величество.

Хмыкнул царь Николай I. Грозно повёл бровями. Уставился в потолок. Что бы ещё придумать?

- Если родятся дети, - царь поднял палец над головой, - лишать их отцовской фамилии. Приписывать к местным заводам. Считать крестьянами. Посмотрим, посмотрим, - усмехнулся Николай I. - Сразу небось передумает.

Сообщают царю:

- У княгини слёзы стоят в глазах.

Улыбнулся царь Николай I. Ладошкой потёр ладошку. Молодец, неплохо, видать, придумал.

- Значит, не едет теперь Трубецкая!

- Ваше величество, едет, согласна.

- Ах так, - обозлился царь. - Навеки её в Сибирь. Дороги назад не будет!

Тронулась в путь Трубецкая. Верста за верстой, верста за верстой. Десятки, сотни, тысячи вёрст. Приволжские степи. Уральские горы. Просторы сибирских лесов и рек.

- Быстрее, быстрее, - просит княгиня.

Едет и ночью и днём. Через месяц Трубецкая была в Иркутске. Рядом совсем Благодатский рудник - там находился сейчас Трубецкой. Ещё несколько дней - и увидит княгиня мужа. Однако не пропускает иркутский генерал-губернатор Трубецкую дальше. Находит причины разные. Получил он приказ от царя чинить непокорной помехи.

- Не могу, не могу, княгиня. Осень. На Байкале обвалы, большая идёт волна.

При новой встрече:

- Не могу, не могу, княгиня. Не предвидится транспортных средств.

Проходит ещё неделя.

- Не могу, не могу, княгиня. На дорогах идёт разбой. Я же за вас в ответе.

Не отступает отважная женщина.

Сослался губернатор тогда больным.

Ходит к нему Трубецкая и раз, и второй, и пятый, слышит одно в ответ:

- Его превосходительство хворые.

- Его превосходительство хворые.

- Не может принять, не может.

Пять месяцев добивалась Трубецкая приёма. Не отступила. Доконала она губернатора. Получила право тронуться дальше в путь.

Но это было ещё не всё. Приехала Трубецкая на Нерчинские рудники, и тут началось всё сначала.

Встретил её начальник Нерчинских рудников Бурнашев:

- Княгиня, княгиня. Жалко мне вас, княгиня. Там не дворцы.

- Знаю!

- Не хоромы...

- Знаю!

- Там снега и кандальный звон!

- Знаю!

Развёл Бурнашев руками. Приказал для Трубецкой приготовить санки.

КНЯГИНЯ ВОЛКОНСКАЯ

В доме Волконских давали бал. Свечи костром пылают. Мелькает за парой пара. Кружатся. Кружатся. Кружатся. Плавно играет вальс. Марии Волконской всего восемнадцать лет. 1825 год. Весна.

Всем известна батарея Раевского. Все помнят суровый 1812 год. Неман, Витебск, Смоленск, Бородино... Кутузов, Барклай де Толли, Багратион, Николай Раевский... Мария Волконская - дочь генерала Раевского.

Твои пленительные очи

Милее дня, чернее ночи,

так Пушкин писал о Марии Раевской.

В 1825 году, меньше чем за год до восстания декабристов, юная Мария Раевская стала женой князя Волконского.

Сергей Волконский, как и отец Марии, был прославленным героем войны 1812 года.

В семнадцать лет он уже командовал полком. В двадцать пять стал генералом. В пятидесяти восьми сражениях участвовал князь Волконский. Не счесть наград и орденов, полученных им за отвагу.

Князь Волконский был активным участником Южного тайного общества. И вот приговор - Сибирь, двадцатилетняя каторга, вечное там поселение.

Ещё с большим трудом, чем княгиня Трубецкая, добилась Мария Волконская права поехать следом за мужем на каторгу.

Княгиня Трубецкая ехала летом. Княгине Волконской пришлось двигаться тем же путём зимой!

Снова бежали вёрсты. Мелькали поля в сугробах. Угрюмо смотрели Уральские горы. Грозно качали ветвями сибирские кедры. Бушевали бураны, стонали метели. Кони сбивались с пути. А где-то выли голодные волки. И птицы, не выдержав лютых морозов, падали в снег, как камни.

В Иркутске Марии Волконской, как и княгине Трубецкой, пришлось выдержать нелёгкий разговор с губернатором. Пугал губернатор княгиню.

- Согласна! Согласна! На всё согласна!

В Нерчинске - с Бурнашевым:

- Согласна!

- Согласна!

- Согласна!

И вот Благодатский рудник.

Вот он - Сергей Волконский.

Мария Николаевна бросилась к мужу. Замерла: послышался звон цепей. Это рванулся навстречу Волконский.

Не ожидала Мария Николаевна увидеть мужа в цепях. Растерялась. Но тут же пришла в себя. Опустилась перед Волконским она на колени, поцеловала его кандалы. Потом поднялась и нежно прижалась к мужу.

Начальник рудников Бурнашев, бывший при этой встрече, остолбенело смотрел на молодую княгиню. Было Марии Волконской двадцать неполных лет.

ПЕРВЫЙ СУП

Богат и славен Волконских род. Под Петербургом у них имения. На Украине у них имения. И леса, и луга, и поля - к одной десятине другая нижется.

Ещё богаче князья Трубецкие.

В домах гувернантки, лакеи, слуги. Да и сами дома - стены метровые, двери дубовые, входы с колоннами. Внутри кабинеты, залы, столовые, комнаты детские, комнаты взрослые - для себя, для родных, для гостей.

А тут...

Поселились молодые княгини в хилой, убогой каморке. Два аршина вдоль, два поперёк - вот и вся каморка. Если ляжешь, протянешь ноги - дверь не открыть. Если откроешь двери - некуда сунуть ноги. Чтобы хоть что-то увидеть в оконце, надо неделю тереть оконце. К тому же

надо печку самим топить,

надо стирать,

пол подметать,

подметать и мыть,

надо кровать стелить,

картошку чистить,

обед варить,

штопать,

латать и шить.

У русской печки стоят княгини. Впервые в жизни варят княгини суп. Рядом книга лежит поваренная.

Положили картошку, нарезали лук.

- Не забыли ли мы чего?

Положили морковку, лавровый лист.

- Не забыли ли мы чего?

Положили ложку топлёного масла.

- Не забыли ли мы чего?

Бросили соли горсть.

Получился на славу суп. Пар над горшком как облако.

Несут Волконская и Трубецкая в камеру суп - мужьям. Разлили его по мискам. Суп и горяч, и красив, и душист. И жиринки, как льдинки, плавают.

Попробовал суп Трубецкой. Попробовал суп Волконский. Смотрят на них княгини. Мол, не тяните, скажите, как суп.

- Сладок, сладок, - сказал Трубецкой.

- Ой, как сладок, - сказал Волконский.

Смутились княгини. Суп - и вдруг сладок! Что же они сварили?!

- Сладок, сладок! - опять Трубецкой.

- Ой, как сладок! - опять Волконский.

Смутились совсем княгини. Может, книга их подвела поваренная? Может, спутали соль и сахар?

- Сладок, сладок! - хором твердят мужья.

Растерялись жёны теперь окончательно. Недогадливы.

Ну, а вы?

Суп ведь руками любимых сварен. Оттого он мужьям и сладок.

КОРОТКОЕ СЛОВО "НЕТ"

Вслед за Трубецкой и Волконской приехали в Сибирь жёны и других декабристов. Александра Григорьевна Муравьёва - жена Никиты Муравьёва, Наталья Дмитриевна Фонвизина - жена генерала Фонвизина, Александра Ивановна Давыдова, Елизавета Петровна Нарышкина, Александра Васильевна Ентальцева. Приехали и другие.

Рвалась к мужу и Мария Андреевна Поджио. Но где же сам Поджио? Нет о нём никаких вестей. Куда же Марии Андреевне ехать? На рудник Благодатский, на Зерентуйский? В остроги Читинский, Петровский, в другие места? Куда?!

- Забудь ты его, забудь, - говорит Марии Андреевне отец - сенатор и генерал Бороздин. - Он преступник. Забудь!

Иосиф Викторович Поджио был приговорён к двенадцатилетней сибирской каторге.

Посылает Мария Андреевна письма в Сибирь.

"Не привезён", - отвечают с рудника Благодатского.

"Не привезён", - отвечают с рудника Зерентуйского.

Приходит ответ из острога Читинского. Приходит из острога Петровского. Из других далёких сибирских мест. Во всех ответах один ответ: короткое слово "нет".

- Забудь ты его, забудь, - начинает опять отец. - Из головы ты злодея выброси.

Но не забывает Мария Андреевна Поджио.

Летят её письма в далёкие дали: в Якутск, в Верхоянск, в Верхне-Колымск, Туруханск, на Витим. По многим местам Сибири разослал декабристов царь. Может, Поджио именно здесь?

Приходят ответы из дальних далей. Во всех ответах одно слово, короткое слово "нет".

- Помоги, разузнай, - просит Мария Андреевна отца. - Ты сенатор, ты генерал, ты у царя в почёте. Неужели тебе откажут?

Пообещал генерал Бороздин. Слово сдержал. Через неделю принёс ответ.

- Разузнал. Помер давно злодей.

Плачет Мария Андреевна. Не верит. Не хочет в такое верить.

Идут годы. Один за другим. Не верит Мария Андреевна. Всё ждёт: вот-вот откроются двери, хотя бы письмо принесут от мужа. Десять лет дожидалась она вестей. Наконец сникла, смирилась. Поверила - нет в живых Поджио.

А Поджио был и жив и здоров. Томился он в Шлиссельбургской крепости. Сам Бороздин декабриста туда запрятал. Не зря он сенатор, не зря генерал, не зря у царя в почёте.

Не хотел генерал Бороздин, чтобы дочь вслед за мужем в Сибирь уехала.

- Я хитрее других, - хвастал друзьям Бороздин. - И Трубецких и Раевских. Я свою дуру обвёл вокруг пальца. Ради счастья её старался.

А какое у Марии Андреевны счастье? До самой смерти она томилась. Всё вспоминала Поджио.

ЖЕНА КАВАЛЕРГАРДА

- Я выйду замуж за русского!

- Что за фантазии?!

- За русского, за русского, - смеялась Полина Гебль.

Полина Гебль родилась во Франции. И вдруг сложилось так, что девушка приехала в Россию, в Москву. Здесь в Москве Полина Гебль и познакомилась с молодым гвардейским офицером, будущим декабристом кавалергардом Иваном Анненковым.

Редкой преданностью отличалась Полина Гебль. Когда Анненков был арестован, она немедленно приехала из Москвы в Петербург, бросилась к Петропавловской крепости, добилась с ним встречи.

- Кто вы? Куда! Тут и жён не пускают, - преградили ей путь дежурные офицеры. И всё же уступили просьбам молодой девушки.

Пропустили её офицеры, а потом сами же поражались: "Как это мы её пропустили?!"

Полина Гебль и вторично проникла в крепость. Прошёл слух, что Анненков собирается кончить жизнь самоубийством. Стояла ночь. Мосты через Неву были разведены. Шёл лёд. Казалось, перебраться на противоположную сторону нет никакой возможности. И всё же Полина Гебль уговорила старика лодочника.

- Погибнем же, милая, - отговаривался старик.

- Прошу тебя, дедушка.

- Не пропустит Нева, не думай.

- Пропустит, дедушка, пропустит! - твердила Полина Гебль.

Сдался старик, перевёз её на ту сторону.

Перевёз, а потом сам же и поражался: "Как это я её перевёз!"

Дежурные офицеры остолбенели, увидя Полину Гебль. Разрешили они ей второе свидание с женихом. Разрешили, а потом сами же и поражались: "Как это мы ей опять разрешили?!"

После объявления Анненкову приговора Полина Гебль решила ехать за ним в Сибирь. Но для этого нужно было получить согласие царя. Узнав, что Николай I будет на военных манёврах под городом Вязьмой, Полина Гебль помчалась под Вязьму. В день манёвров ей удалось подойти к царю. Николай I нахмурился:

- Что вам угодно? Кто вы, жена?

Раздражённо поморщился: "Свои надоели. Так вот тебе на, тягайся теперь с француженкой".

И всё же разрешил Николай I Полине Гебль поездку в Сибирь. Разрешил, а потом сам же и поражался: "Как это я ей разрешил?!" Хотел отменить согласие. Да оказалось - поздно.

И вот Чита. Читинская церковь. Священник. Алтарь. Кадило.

Стоят рядом Полина Гебль и Иван Анненков.

- Да соединит вас господь на веки веков, - выводит батюшка и машет кадилом.

- На веки веков... - тянут певчие.

В Сибири закончилась история француженки Полины Гебль. Она стала Прасковьей Егоровной Анненковой.

Прямо из церкви, заковав в кандалы, Ивана Анненкова вновь увезли в острог.

ОКНА

По Петербургу ходили слухи:

- Вы слышали, тюрьма-то без окон.

- Без окон?!

- Без окон, без окон. Как гроб!

За Байкалом на Петровском заводе для декабристов построили специальную тюрьму. Привезли заключённых, смотрят они на тюрьму - нет окон. Даже хотя бы самых маленьких, даже с решётками, хотя бы у самого потолка...

- Как - без окон?! - возмутились декабристы.

Но не заключённым тюрьму выбирать по вкусу.

- Как - без окон?! - негодовали жёны.

Окружили они со всех сторон генерала Лепарского:

- Фельдфебель!

- Жандарм!

- Палач!

- Будьте благоразумны. Будьте благоразумны, - повторял генерал Лепарский и отступал под защиту тюремных стен. Уж больно грозным был вид у женщин.

Вечером Лепарский вызвал к себе Трубецкую. Из всех жён была она самой решительной.

- Вот посмотрите.

Лепарский показал Трубецкой план Петровской тюрьмы. По плану окна не полагались. Снизу стояла подпись: "Быть по сему. Николай".

- Вот так, Екатерина Ивановна, - сказал генерал Лепарский. - Тут всё выше моей генеральской власти. Только об этом, о том, что видели, очень прошу - молчок.

Не выдали женщины генерала Лепарского. Однако в тот же день в Петербург помчались десятки писем. Жёны декабристов писали родным, знакомым, друзьям, подругам, соседям близким, соседям дальним, друзьям родных, друзьям знакомых и даже тем, кого вовсе почти не знали. И в каждом письме об одном: о Петровском заводе - тюрьме без окон.

Вскоре весь Петербург уже говорил об этом.

Поражался царь Николай. Со всех сторон слышит он об одном и том же. И даже жена царя царица Александра Фёдоровна:

- Николя! Это верно - тюрьма без окон?! Кто это сделал? Фи!

Пришлось отступить царю.

- Да это не я. Вовсе не я. Я ничего не знал. Это же всё генерал Лепарский, - свалил он вину на сибирского коменданта.

Отдал царь Николай I приказ прорубить на Петровском заводе окна.

Что касается генерала Лепарского, то тюремщиком он был терпимым. И там, где мог, содействовал декабристам. Уважали его декабристы. Пребывая в настроении добром, Лепарский любил говорить:

- Лучше иметь дело с тремястами государственными преступниками, чем с десятью их жёнами. Да где с десятью, - генерал лукаво посматривал на Трубецкую, - тут и одной достаточно.

ПОКЛОНИСЬ

В далёкой Сибири среди многих могил - могила. Часовня стоит над ней.

Если ты будешь когда в Сибири, поклонись дорогой могиле. Русской женщине поклонись.

Александра Григорьевна Муравьёва - жена декабриста Никиты Муравьёва общей была любимицей. Редкой она красоты, редкой она доброты.

Грязь, непогода стоит на дворе, мороз три шкуры с тебя сдирает, пурга ли сбивает с ног, - спешит Муравьёва к тюремной ограде, то мужу еду несёт, то просто взглянуть идёт.

Любому поможет Александра Григорьевна - покормит, напоит, словом утешит, рубаху зашьёт.

Завидуют все Муравьёву.

В Сибири у Муравьёвых родилась дочь. Назвали девочку Нонушкой. Обожала Александра Григорьевна Нонушку.

- Нонушка - солнышко!

- Красавица наша Нонушка!

- Нонушка самая, самая умная!

А Нонушке только год.

Счастлива была Муравьёва. Не замечала сибирской каторги. Но вот подошла беда.

Возвращалась она как-то в непогоду домой из тюрьмы от мужа. Застудилась в пути. Слегла. Не встала больше Александра Григорьевна.

Донесли царю, что в Сибири скончалась жена Муравьёва.

- Все мы смертные, все, - ответил Николай I. - Говорил, не езжайте! Господь покарал. Ну что же, пусть царство ей будет небесное.

Умирая, просила Муравьёва похоронить её в Орловской губернии, в родовом склепе, рядом с отцом.

Доложили царю и об этом. Не соглашается Николай I.

- Ваше величество, просят родные.

- Воля усопшей.

- Нас не поймут.

- Вновь зашумят на улицах.

Непреклонен Николай I.

- Пошумят, пошумят - забудут. Пусть будет другим наука...

Но не забыта жена декабриста.

Если ты будешь когда в Сибири, поклонись дорогой могиле. Ниже, ниже ещё поклонись.

САПОЖКИ

У декабриста князя Евгения Оболенского была шапка. Меховая, с ушами, тёплая. Из медвежьей дублёной шкуры. С тёмной крапинкой впереди.

И вдруг исчезла куда-то шапка.

Ходит Оболенский, прикрывает затылок ладошкой. А на улице вот-вот ударит вовсю мороз.

Были у Екатерины Ивановны Трубецкой сапожки. Красивые, с меховым верхом. Из оленьей пошиты шкуры. Хранились они в сундуке, ждали трескучих морозов.

Жалко Трубецкой Оболенского. Достала она меховые сапожки. Стала кроить для Оболенского шапку. Сама мёрзнет, в каких-то старых ботинках ходит.

Приближалось рождество - один из зимних церковных праздников. К рождеству и старалась управиться Трубецкая. Готовит подарок для Оболенского.

Успела. Получилась отличная шапка. С козырьком, с ушами, с завязками. Не хуже, а даже, скорее, лучше той, что была у Евгения Оболенского.

Завернула Трубецкая шапку в тряпицу, перевязала. Пошла к острогу, к охранникам. Просит, чтобы те передали свёрток Оболенскому. Согласились охранники. Уважали они Трубецкую.

- С праздником вас, Екатерина Ивановна!

Бежит Трубецкая домой. Лютая стужа стоит на улице. Греется Трубецкая, ударяет ногой о ногу. Довольна, что с шапкой к самым морозам управилась. Будет князь Оболенский ходить в тепле.

Подходит княгиня к дому, видит, у дома стоит надзиратель Сёмушкин.

- С праздником, Сёмушкин! - кричит Трубецкая.

- И вас, - отвечает Сёмушкин, - с поручением я к вам, Екатерина Ивановна.

- Вот как?!

- От князя Оболенского. Уж очень просил вручить, - и протягивает Трубецкой свёрток.

"Что бы такое?" - гадает Трубецкая. Развернула, глянула - сапожки! Меховые, тёплые. Из медвежьей дублёной шкуры. На одном тёмная крапинка впереди.

ОБОЗ

Мало что изменилось в доме Екатерины Фёдоровны Муравьёвой после ареста сыновей. Всё так же приезжали к ней разные знаменитости: поэты, музыканты, художники. Всё так же устраивались богатые званые вечера.

Разве только то новое, что переехала Екатерина Фёдоровна из Петербурга в Москву.

Впрочем, надо начать с другого. Заметили сибирские начальники, что у декабристов стали появляться то запрещённые книги, то деньги, то вдруг вещи, которые заключённым ни при каких условиях не полагались.

Донесли об этом из Сибири в Петербург. Стали искать петербургские жандармы, через кого попадают в Сибирь запрещённые вещи. Не нашли. Тут и вспомнили про Екатерину Фёдоровну Муравьёву. "Не зря, не зря в Москву переехала, - рассуждали они. - И к Сибири поближе, и от нас, от нашего ока подальше".

Сообщили жандармы петербургские о своём подозрении жандармам московским. Установили московские цареохранники за домом Муравьёвой контроль и слежку.

В ту ночь на дежурстве стояли двое. Жандарм Присыпкин и унтер Кудря.

Ходили жандармы вокруг дома, ходили. Скучно. Прислонились к ограде. Вздремнули. Вдруг среди ночи сквозь сон слышит Кудря какие-то приглушённые голоса. Открыл глаза. Видит, у дома Муравьёвой стоит телега. Суетятся возле телеги молодые парни, какие-то ящики грузят.

Понял Кудря: вот они как попадают, запрещённые вещи, в Сибирь. Толкнул в бок Присыпкина:

- Грузят!

- Ай! - вскрикнул спросонья Присыпкин.

- Цыц! Грузят. Попались, голубчики!

Довольны жандармы. Укрылись в тени. Ждут, когда парни нагрузят телегу полностью.

- Нам полковник спасибо скажет, - шепчет Присыпкин.

- А как же, - соглашается Кудря.

- По стакану водки небось дадут.

- Может, медаль повесят.

Взгромоздили парни последние ящики. Тронулись лошади в путь.

Только отъехала муравьёвская телега от дома, и вот тут-то...

- Стой! - закричали Присыпкин и Кудря.

Остановилась телега.

Приказали жандармы гнать лошадей в жандармский участок. Погнали муравьёвские парни коней, куда им указано.

"Спасибо полковник скажет", - опять о своём жандармы.

- Быть тебе в унтерах, - хлопнул Кудря по плечу Присыпкина.

- В фельдфебели произведут, - пророчит Присыпкин Кудре.

Прибыла телега к жандармскому участку. Сам полковник немедля сюда пришёл. Генерал прикатил жандармский.

Сгружают жандармы ящики:

- Тя-жёлые!

Кряхтят, надрываются.

Отбили доски, глянули внутрь. А в ящиках битый кирпич да камни.

Оказывается, узнала Екатерина Фёдоровна Муравьёва, что за её домом стали следить жандармы, для отвода глаз и снарядила такую телегу. Пока занимались жандармы пустой телегой, настоящий обоз и ушёл в Сибирь. Более ста обозов отправила из Москвы в Сибирь Екатерина Фёдоровна Муравьёва. Она щедро помогала не только своим сыновьям, но и другим декабристам.

"Великая наша печальница", - называли её декабристы.

ВАРЕНЬКА ШАХОВСКАЯ

Декабрист штабс-капитан Пётр Муханов встретил однажды девушку Вареньку Шаховскую. Глянул и тут же влюбился. И Варенька влюбилась в Муханова.

Решили они пожениться. Но не успели. Грянул декабрь 1825 года. Муханов ушёл на каторгу.

У Вареньки была сестра - Полина. Муж Полины, Александр Николаевич Муравьёв, одно время тоже был членом тайного общества. В восстании он не участвовал и избежал каторги. Его просто сослали в Сибирь.

Вместе с мужем поехала в Сибирь и Полина. Варенька упросила сестру взять с собой и её.

Ехала Варенька в Сибирь, на восток, верила в скорую встречу с Мухановым. И Муханов в это время ехал. Только мчали жандармы декабриста совсем не в Сибирь, не на восток, а как раз в противоположную сторону. Везли под строгой охраной на запад, в Финляндию. Заточили Муханова в Свеаборгскую крепость.

Николай I не мог слышать имени декабриста Петра Муханова. В день восстания Муханов находился в Москве. Узнав о разгроме декабристов на Сенатской площади и о том, что его друзья схвачены и посажены в Петропавловскую крепость, Пётр Муханов хотел тут же ехать в Петербург, убить царя и освободить друзей.

Почти два года просидел Муханов в крепостях. И вот наконец погнали его в Сибирь.

Узнала Варенька. Рада безумно Варенька. Ждёт известий, куда, в какой же острог поместят Муханова.

Верит Варенька в скорую встречу со своим женихом.

И вдруг приходит Александру Николаевичу Муравьёву (а Варенька все эти годы жила в его доме) строжайший приказ, чтобы ни он, ни его жена, ни сестра жены, то есть сама Варенька, не встречались ни с кем из сосланных в Сибирь декабристов и даже писем никому не писали.

Поплакала Варенька, однако пришлось смириться. В одном не удержалась лишь Варенька. Послала девушка письмо жениху. Завязалась у них переписка. Конечно, тайная.

Пишут молодые люди друг другу письма, ждут того времени, когда у Муханова кончится срок каторги и выйдет он на поселение.

И вот прошло восемь долгих, мучительных лет. Кончился у Муханова срок каторги.

Приободрилась Варенька. Счастлива Варенька.

Верит девушка в скорую встречу с любимым.

И вдруг... Приходит Александру Николаевичу Муравьёву строжайший приказ, чтобы и он, и его жена, и сестра жены, то есть Варенька Шаховская, немедля оставили город Иркутск - а жили все эти годы они в Иркутске - и ехали в город Тобольск, а из Тобольска ещё дальше на запад - в Вятку.

Поплакала Варенька.

Однако приказ есть приказ.

Едет Варенька Шаховская на запад. А в это время жандармы мчат Муханова на вечное поселение ещё дальше в сибирскую глушь.

Были близко они один от другого. Восемь лет жили почти что рядом. И вот снова между ними тысячи и тысячи вёрст.

Но не теряет надежды Варенька. Пишет государю она письмо. Просит, чтобы разрешили ей стать женой декабриста Муханова.

Не теряет надежды и сам Муханов. Тоже пишет письмо царю. Тоже о том же просит.

Ждёт ответа Варенька Шаховская. Ждёт ответа и сам Муханов. Верят в добрый ответ, надеются.

И вот получают они ответ.

"Отказать", - читает Муханов.

"Отказать", - читает Варенька Шаховская. Не вынесла Варенька всех испытаний, заболела, слегла.

- К врачам её! К солнцу! На море!

Повезли её к морю, на солнце.

Но не помогли уже ни море, ни солнце. Скончалась Варенька Шаховская.

ЕЛЕНА, МАРИЯ, ОЛЬГА

Братья Николай и Михаил Бестужевы строили дом. Отбыв каторгу, жили они в Селенгинске.

- Братья Бестужевы строят дом!

Любопытно жителям Селенгинска. Приходят, толпятся, смотрят. Вырастает всё выше и выше дом. Дом большой, пятистенок. Комнаты слева, комнаты справа. Четыре окна на запад. Четыре окна на юг.

Прошлись братья по новому дому. Николай показал на двери:

- Елена, Мария, Ольга.

- Кто же приедет? - гадали тогда в Селенгинске.

Улыбается старший Бестужев:

- Елена, Мария, Ольга.

Улыбается младший Бестужев:

- Елена, Мария, Ольга.

Гадают опять в Селенгинске:

- Если жёны, то очень много!

- Если дети, то оба бездетные!

- Если гости какие, так надо ж ехать в такую даль!

Ждут в Селенгинске - кто же приедет?

А в это время из Петербурга летит возок. Резво несутся кони. Клубится дорожная пыль.

Трое сидят в кибитке: Елена, Мария, Ольга.

- Наконец-то, - сказала Елена.

- Теперь уже всё, - заявила Мария.

Ольга вздохнула:

- Боже, сколько минуло лет.

Мчит по дороге возок. Дорога то вниз, то вверх. Бубенцы то звенят, то стихают.

Ждёт Селенгинск в нетерпении:

- Кто же приедет?!

- Кто же приедет?!

Улыбается старший Бестужев:

- Елена, Мария, Ольга.

Улыбается младший Бестужев:

- Елена, Мария, Ольга.

И вот прикатил в Селенгинск возок. Кони стали. Звон бубенцов утих.

Окружили возок селенгинцы. Спустились на землю трое. Бросились к братьям Бестужевым.

- Николай!

- Михаил!

- Елена!

- Мария!

- Ольга.

- Так это же сёстры! - выпалил кто-то.

И правда, приехали сёстры Бестужевы - Елена Александровна, Мария Александровна, Ольга Александровна. Двадцать два года добивались отважные женщины царской "милости" - разрешения поехать к братьям в Сибирь на каторгу.

И вот только теперь добились.

Говорили тогда в Селенгинске:

- Этих бы русских женщин поднять до небес, до солнца!

И это, конечно, верно. Когда ты о женщинах русских думаешь, гордость тебя берёт.

НОНУШКА

Грозил царь Николай I, что запретит детям декабристов носить фамилию своих отцов. Грозил и сдержал угрозу.

У Александры Григорьевны Муравьёвой и Никиты Муравьёва родилась в Сибири дочь. Она была общей любимицей. Называли все её нежно Нонушка.

Приветлива очень Нонушка.

Ласкова очень Нонушка.

Сердечко у Нонушки очень нежное.

Отец у Нонушки - Муравьёв. Мать у Нонушки - Муравьёва. А вот у Нонушки совсем иная была фамилия - Никитина. Такова воля царя-императора.

Александра Григорьевна Муравьёва очень рано скончалась. Вскоре умер и Никита Михайлович Муравьёв. Осталась Нонушка сиротою.

После долгих хлопот девочку удалось перевезти в Петербург к бабушке. Отдали Нонушку учиться в пансионат.

- Здравствуй, Никитина, - сказала начальница пансионата.

Не отвечает Нонушка.

- Здравствуй, Никитина.

- Я не Никитина. Я - Муравьёва.

- Никитина ты! - прикрикнула начальница.

- Нет, Муравьёва, - упирается Нонушка.

Как ни старались воспитатели, ничего не могли с ней поделать. Хотели отчислить из пансионата, да всё же оставили. Правда, Муравьёвой никто её не называл, но и Никитиной тоже. Выкликали к доске по имени.

Однажды в пансионат приехала императрица Александра Фёдоровна - жена царя Николая I.

Стали к царице подводить воспитанниц. Подошла очередь Нонушки.

- Никитина, - представила её начальница.

- Нет, Муравьёва, - поправила Нонушка.

- Никитина, - вновь повторила начальница.

- Муравьёва, - ещё громче сказала Нонушка.

Стоят начальница и воспитатели бледные-бледные, глаза боятся поднять на Александру Фёдоровну.

Нашла царица выход из неловкого положения, сказала девочке:

- Здравствуй!

Здороваясь с императрицей, девочки называли её матерью. Так полагалось.

Присела слегка перед царицей Александрой Фёдоровной Нонушка (так тоже полагалось) и ответила:

- Здравствуйте, мадам.

Из белых стали теперь начальница пансионата и воспитатели красными. Ещё ниже приспустили головы, шепчут Нонушке, как надо правильно сказать, думают, от волнения, наверное, забыла девочка. Начальница даже незаметно её за платьице дёрнула.

- Маман, - шепчет, - маман.

- Нет, мадам, - повторила Нонушка. - Моя мать - Александра Григорьевна Муравьёва, - гордо ответила девочка.

С НЕБА, СО ДНА МОРСКОГО

Началось это ещё в Благодатском, с первого года каторги. Трубецкая и Волконская только-только сюда приехали.

Каждый день, когда заканчивались работы на руднике, обе женщины выходили к дороге, встречали мужей. Постоят они, пока стража прогонит колодников, вернутся опять домой в свою крохотную, в узкую, как плеть, каморку.

Стояли княгини Трубецкая и Волконская у дороги и в этот день.

Сибирская зима приближалась к концу. Уже синь пробивала небо. Всё веселее смотрело на землю солнце. Вот-вот и нагрянут птицы.

Стоят молодые женщины, смотрят, как гонят колодников, ищут глазами мужей. В какой-то поддевке идёт Трубецкой. В простом армяке шагает Волконский. На ногах у обоих башмаки арестантские. Крестьянские шапки на головах. Загребая непослушную грязь, волокутся кандальные цепи.

Поравнялись декабристы с тем местом, где стояли их жёны, быстро наклонились, что-то положили на землю. Поднялись, помахали приветливо женщинам. Глазами скосили на землю: мол, место запомните, мол, подойдите.

Прошли колодники. Подбежала Трубецкая. Смотрит, что-то в тряпицу лежит завёрнутое.

Нагнулась, подняла, гадает:

- Записка, наверное. Важное что-то.

Развернула она тряпицу.

- Батюшки мои! Подснежники...

Прижала Трубецкая пакетик к груди. Не сдержала слезу в глазах. Набежала слезинка, капнула.

Подбежала к дороге Волконская. Смотрит, что-то в тряпицу лежит завёрнутое.

Нагнулась, подняла, гадает:

- Записка, наверное. Что-то важное. А может быть, план побега?!

Развернула она тряпицу.

- Батюшки мои! Подснежники...

Прижала Волконская букетик к груди. Не сдержала слезу. Расплакалась.

Трубецкой и Волконский и после собирали для жён цветы. То ромашки, то колокольчики, то сорвут багульника нежную веточку. Пройдут, бывало, колодники, глянешь - у дороги непременно лежат букетики.

Приметили это охранники.

- Глянь-ка, князья, кажись, блажью мучаются.

Блажь ли это, не блажь - не берусь судить. Не знаю, как ты, а я бы с неба, со дна морского жёнам таким бы достал цветы.

Г л а в а в о с ь м а я

ЦАРСКАЯ МИЛОСТЬ

УПАСИ

О том, что многих из них ожидает царская милость, декабристы узнали ещё до того, как примчался курьер из Питера.

Декабрист Михаил Нарышкин первым принёс эту весть товарищам.

Нужно сказать, что сам Нарышкин к этому времени был уже на свободе окончился срок его каторги.

Гадали тогда в Сибири, кому будет милость, какая милость.

Одни говорили, что всем разрешат вернуться теперь в Россию. Другие что милость коснётся лишь тех, кто не был 14 декабря на Сенатской площади. Третьи считали, что помилован будет тот, кто отличился в войне с французами.

- Всех простит государь, всех, - говорил Нарышкин. - Не зря сюда скачет курьер специальный.

- Ну, а тебе какая же будет милость? - спрашивали товарищи у Михаила Нарышкина.

- Думаю так, - отвечал Нарышкин, - вернёт государь мне военное звание и снова вверит драгунский полк.

До ареста Нарышкин был в чине полковника. Гордился высоким званием.

И вот прискакал из Петербурга курьер. Оказалось, что царская милость касалась лишь шести человек. В их число попал и Нарышкин.

"Что же Нарышкину будет?" - стали снова гадать в Сибири.

Собрали тех, кто попал под милость.

- Прощает вас государь, - заявил посыльный.

- Всем нам вернут военные звания, - зашептал Нарышкин товарищам.

- Разрешает вам государь вновь приступить к доблестной службе.

- А? Что я вам говорил! - торжествует Нарышкин. - Снова вернёмся в армию. Здравствуй, драгунский полк!

- Разрешает вам государь, - продолжает посыльный, - покинуть Сибирь и...

Совсем размечтался Нарышкин. Представил далёкий, почти забытый уже Петербург, Невский, проспект, Литейный, Дворцовую площадь, Сенатскую площадь, Неву, Мойку, Фонтанку и Летний сад. Вот он куда поедет. Родных и друзей представил. Жену и детей. Брата, сестёр. Тёщу, тестя, отца и мать. Вот он кого увидит. Представил себя в наряде полковничьем - мундир, эполеты, сабля сбоку, усы торчком.

Мечтает Нарышкин и вдруг слышит слова курьера:

- Великой милостью повелевает вам государь ехать рядовыми в Кавказскую армию.

Не поверил Нарышкин своим ушам:

- На Кавказ, рядовыми?!

- Рядовыми, - сказал курьер.

Вот так милость!

Поехал Нарышкин.

Говорили потом декабристы: "Не страшен нам царский гнев. Упаси нас от царской милости".

"ДАЛЕЕ В СИБИРЬ"

Декабрист Михаил Александрович Фонвизин обратился к царю Николаю I с просьбой отправить и его на Кавказ.

Был Фонвизин генералом, соглашался ехать в действующую армию рядовым.

- Сам желает?! - поразился царь Николай I.

- Так точно, ваше величество.

Хмыкнул царь.

- Дурново, Дурново!

Явился флигель-адъютант Дурново.

Рассказал государь Дурново про письмо Фонвизина.

- Ну, как думаешь?

- Пусть едет, ваше величество. Может, под пули как раз попадёт.

Задумался царь Николай I.

- Нет, - говорит, - рано.

К этому времени у Фонвизина ещё не окончился срок каторги.

- Пусть посидит, пусть посидит, - заявил Николай I. - Послать на Кавказ мы всегда успеем.

Отказал Николай I в просьбе генералу Фонвизину.

Прошло несколько лет. Отбыл Фонвизин сибирскую каторгу. Снова пишет письмо царю. Снова просит о старом - послать его в действующую армию на Кавказ.

Прочитал государь письмо.

- Дурново, Дурново!

Явился флигель-адъютант Дурново.

Рассказал Николай I Дурново про письмо Фонвизина:

- Ну, как думаешь?

- На Кавказ его, ваше величество!

Посмотрел Николай I с усмешкой на Дурново, повертел пальцем возле виска: мол, не мозги у тебя в голове, Дурново, а каша.

- Нет, - заявил. - Уж коли Фонвизин и сейчас на Кавказ желает, значит, в Сибири ему невтерпёж. А раз так, - царь Николай I хихикнул, пусть поживёт, пусть поживёт в Сибири.

При этих словах царь снова покрутил пальцем возле виска: мол, учись, Дурново, учись.

"В другое место, далее в Сибирь", - написал Николай I на письме Фонвизина.

Помчали жандармы Фонвизина ещё дальше в сибирскую глушь.

"РАЗРЕШИЛ"

Братья Муравьёвы, Никита и Александр, очень любили друг друга. Всегда и во всём один помогал другому.

Срок каторги у Александра Муравьёва окончился раньше, чем у Никиты. Стали братья решать, куда проситься Александру на поселение.

После окончания каторги декабристам не разрешали возвращаться в европейскую часть России. Их расселяли по разным местам Сибири.

- Просись в Баргузин, - говорит Никита. - Там рядом Байкал.

Повёл Александр отрицательно головой.

- Просись в Курган. От Кургана к Москве и к Петербургу ближе.

Опять закачал головой Александр.

- Поезжай в Тобольск, на Иртыш, на Илим.

- Нет, - говорит Александр. - Буду проситься, чтобы оставили здесь.

Отбывали братья каторгу вместе со всеми вначале в Читинском остроге, а затем на Петровском заводе. Не хотел младший брат уезжать от старшего. Решил поселиться в посёлке рядом с Петровским заводом. Послал письмо со своей просьбой в Петербург.

Попало письмо с просьбой Александра Муравьёва к царю Николаю I.

- Ах, это тот Муравьёв?

Александр Муравьёв был в числе тех трёх молодых офицеров, которые во время допроса отказались Николаю I поцеловать руку.

- Тот, тот, - подтвердил Дурново. - Тот самый.

"Разрешил" Николай I братьям остаться вместе: приказал младшего Муравьёва и впредь содержать в остроге.

- Пусть посидит, раз в Петровском ему так нравится.

Ещё несколько лет промучился Александр Муравьёв на каторге.

ТЕЛЕГА

У братьев Муравьёвых был однофамилец - Александр Николаевич Муравьёв. Участия в восстании этот Муравьёв не принимал. Даже не знал ничего ни о дне самого восстания, ни о его планах. Когда-то много лет тому назад он состоял в каком-то неугодном царю обществе. За старое его и привлекли к ответу.

По суду не лишили его ни чинов, ни звания. Просто сослали в Сибирь.

- Пусть едет за собственный счёт, - распорядился Николай I.

Через несколько дней добавил:

- Да не в экипаже, не на рессорах, пусть едет в простой телеге.

Ещё через день:

- А если последует за ним жена, то пусть едет не вместе с ним, а сзади, на версту, не ближе. - Потом подумал: - Нет, пусть едет сзади на две версты.

Поехали Муравьёвы в сибирскую ссылку. Муж - впереди. Жена - позади. Рядом с Муравьёвым жандарм в телеге.

Не давала телега царю покоя: "А вдруг Муравьёв ослушался? Не на телеге, а по-барски, в карете, едет?!"

- Послать фельдъегеря! - скомандовал царь.

Помчался фельдъегерь, вернулся.

- Ну как?

- На телеге едет, ваше величество.

Распорядился Николай I доносить о телеге и впредь.

Прибывают в Петербург курьеры.

Первый прибыл.

- Ну как?

- Всё в порядке, ваше величество. Муж впереди. Жена позади. Кони бегут ретиво.

Через неделю опять курьер.

- Ну как?

- Колесо у телеги сломалось, ваше величество.

Проходит ещё неделя.

- Ну как?

- Дышло, ваше величество, треснуло пополам.

Катит по сибирской земле телега. Не знает того, что сам государь интерес проявляет к ней царский.

То забуксует телега в грязи, то кто-то из коней потеряет в пути подкову, то железная шина слетит с колеса, - тут же доносят обо всём Николаю I.

Даже зашептались среди приближённых:

- Помешался наш государь на телеге!

Приметили царские угодники, что приятно царю про телегу слушать, стали доносить ему разные разности: и то, что было, и то, чего вовсе с телегой не было.

Уже и к месту ссылки давно Муравьёв доехал, а царю всё доносят, доносят:

- Перевернулась в овраг телега.

- Ха-ха!

- Коренной в дороге у них подох.

- Так им и надо.

- Волки за ними гнались.

- Догнали?

- Догнали.

- Покусали?

- Покусали.

- До смерти?

- Нет, не до смерти.

- Жаль.

Привык к муравьёвской телеге царь. Без неё даже скучно стало.

СОГЛАСЕН

Кавказ. Горы и водопады. Реки бурлят в ущельях. Где-то за небом кричат орлы.

На Кавказе идёт война, гибнут в боях солдаты.

В числе декабристов, отправленных царём на Кавказ, находился и Александр Бестужев.

Таскает Бестужев тяжёлый солдатский ранец. Ходит со всеми в атаки.

Не раз отличался в боях Бестужев. В приказах не раз отмечен. Даже орденом награждён.

А в те часы, когда утихают бои и выпадает свободное время, превращается Александр Бестужев в писателя Александра Марлинского. То сядет у горной речки. То на краю утёса. Достанет перо, бумагу. Строчка бежит за строчкой.

Один из кавказских начальников граф Воронцов знал и очень ценил Бестужева. Решил граф Воронцов облегчить участь писателя. Послал письмо Николаю I. Писал Воронцов, что Александр Бестужев человек талантливый и как писатель он может быть очень полезным отечеству, что надо его уберечь от боёв и от пуль. Просил Воронцов у царя разрешения перевести Бестужева-Марлинского из армии на гражданскую службу.

Получил Николай I письмо от графа Воронцова, прочитал раз, прочитал два.

- "Полезным отечеству", - проговорил, посмотрел на флигель-адъютанта Дурново. - Что значит быть полезным отечеству, а?

- Любить отца-государя, ваше величество, - выпалил Дурново.

- Верно, - ответил царь. - Вот ты полезен.

- Рад стараться, ваше величество, - поклонился царю Дурново и тут же чмокнул императора в руку.

- Бестужева не туда надо послать, - заявил Николай I, - где он будет полезен, а туда, где он может быть безвреден.

- Браво, браво! - закричал Дурново. - Ваше величество, браво!

- Так что же, Дурново, написать графу Воронцову?

- Полный отказ, ваше величество.

- Ну и глуп же ты, Дурново, - усмехнулся царь. - Пиши: государь согласен.

Смутился, притих Дурново, вывел "согласен".

- Написал?

- Так точно, ваше величество.

Прошёлся царь по кабинету из угла в угол. Опять подошёл к Дурново. Ткнул пальцем в письмо к Воронцову:

- Пиши: "Согласен. Перевесть его можно, но в другой батальон".

Остался Александр Бестужев в армии. И дальше лямку тянул солдатскую. Не вернулся Бестужев с Кавказа. Вскоре в одном из боёв погиб.

БАТЕНЬКОВ

Гавриил Степанович Батеньков по решению суда был приговорён к бессрочной сибирской каторге.

- Знакома ему Сибирь, знакома, - сказал на это Николай I. - Не напугаешь.

Батеньков до ареста был крупным государственным чиновником. По делам службы он несколько лет провёл в Сибири, хорошо изучил и знал этот край.

Приказал Николай I оставить Батенькова в Петербурге, заточить в Петропавловскую крепость, в Алексеевский равелин.

Но главное было, конечно, не в том, что Батенькову была хорошо известна Сибирь. Будучи на важной государственной службе, Батеньков знал многое из того, что царь хотел бы сохранить в тайне.

- Тут место надёжное, - говорил Николай I о Петропавловской крепости и потирал ладошки. - Пусть посидит, пусть посидит. Стены тайны хранить умеют... Ну как? - спрашивал царь у Дурново.

- Гениально! - кричал Дурново. - Гениально!

Упрятал царь Батенькова в Алексеевский равелин и всё же мучился, не находил покоя. Всё казалось Николаю I, что Батеньков и через стены сумеет разгласить известные тайны.

Думал царь, что бы ещё изобрести.

- Его бы - того, - подсказал Дурново.

- Что - того?

- Объявить, ваше величество, что злодей от своих злодейств ума своего лишился.

Посмотрел на советчика царь:

- Умён Дурново, умён!

Объявил государь Батенькова психически больным. Доволен Николай I, что бы ни сказал теперь Батеньков, кто же ему поверит, раз он не в своём уме.

Батеньков был и остался отважным человеком. Из Петропавловской крепости он писал царю резкие, негодующие письма. Одно из них кончалось словами:

И на мишурных тронах

Царьки картонные сидят...

- Картонные! - возмущался Николай I. - Я ему покажу - картонные. - И тут же: - Сумасшедший. Вот видите, сумасшедший. Что я вам говорил?

Двадцать лет продержал царь Батенькова в одиночной камере. Но и этого ему показалось мало:

- Ладно, пусть едет теперь в Сибирь.

БЕСТУЖЕВ ПЯТЫЙ

После разгрома декабристов усилился царский надзор над армией, над офицерами.

Однажды в одно из военных училищ приехал брат Николая I великий князь Михаил. Переходил он из комнаты в комнату. Сзади почтительно шли начальник училища, педагоги и воспитатели.

Осмотрел великий князь учебный плац, учебные классы, кабинет начальника, столовую, карцер, перешёл в общежитие воспитанников.

Шёл Михаил и вдруг заметил на столике, который стоял между двумя кроватями, какой-то журнал. Шагнул великий князь к столику, взял журнал в руки, видит - запрещённый журнал. Раскрыл и сразу попал на стихи Рылеева.

- Чей журнал?! - закричал великий князь Михаил. Поднёс он журнал к самому носу начальника училища. Вертит журналом и так и этак. - Дармоеды! Бездельники!

Побледнел начальник училища, повёл плечами, растерянно забегал глазами по сторонам, наконец, обратился к старшему воспитателю:

- Чей журнал?!

Старший воспитатель тоже побледнел, тоже повёл плечами, обратился к младшему воспитателю:

- Чей журнал?!

Младший воспитатель от страха вовсе лишился речи. Стоял, лишь разводил руками.

Вновь ругнулся великий князь Михаил. Затем указал рукой на одну из кроватей:

- Укажите хотя бы, кто на этой кровати спит?

Начальник училища посмотрел на старшего надзирателя, старший - на младшего.

- Павел Бестужев, ваше высочество, - пискнул младший надзиратель.

- Павел Бестужев, ваше высочество, - повторил надзиратель старший.

- Павел Бестужев, ваше высочество, - доложил начальник училища.

- Бестужев?! Всё ясно. Вопросов нет, - ответил великий князь Михаил. (Павел Бестужев был младшим братом декабристов Бестужевых.) Взял великий князь журнал и уехал.

Когда провели следствие, выяснилось, что Павел Бестужев ни в чём не виноват. Хозяином журнала оказался другой воспитанник. Однако несмотря на это, Павла Бестужева уволили из училища. Мало того что уволили, но и сослали солдатом в отдалённую крепость.

- Прав, молодец, - похвалил Николай I великого князя Михаила. - Так им, так им! - Император, словно шашкой, взмахнул рукой. - Знаю Бестужевых. Под корень этот бунтарский род!

"РАДИ ВАШЕЙ ЖЕ ПОЛЬЗЫ"

- Ефимка! Ефимка!

- Слушаю, барин.

- Как с экипажем? Рессоры проверил?

- Проверил рессоры, барин.

- Ефимка! Ефимка!

- Слушаю, барин.

- А ну покажи, в какой стороне Сибирь?

Показал Ефимка рукой на восток.

- Верно. Туда и поедем.

Отставной генерал Ивашев был сподвижником генералиссимуса Александра Васильевича Суворова. Вместе с Суворовым в Альпийский поход ходил. Во многих бывал сражениях. Заслуженный он человек. В чести у царя и у царской свиты.

А вот сын генерала Ивашева - Василий Ивашев - оказался в числе декабристов.

Проведать в Сибирь сына и собрался старый боевой генерал.

- Ефимка! Ефимка!

- Слушаю, барин.

- Коней выбирай ретивых.

- Так это понятно, барин.

- Ефимка! Ефимка!

- Слушаю, барин.

- Ты у экипажа колёса получше смажь. Скрипят у тебя колёса.

Целый месяц собирался в дорогу генерал Ивашев. Сам проверил и экипаж, и коней, и колёса. Сам приготовил и то, что возьмёт для сына. Книг отобрал до тысячи. Тёплой одежды на пятерых. Кликнул опять Ефимку:

- Ефимка! Ефимка!

- Слушаю, барин.

- Ящик тащи с шампанским.

Приготовился генерал, отправил письмо в Петербург царю Николаю I.

Правда, сосед по имению, тоже отставной генерал, но не столь известный, сказал Ивашеву:

- Пётр Никифорович, не пустит тебя государь. Поверь, что не пустит, не разрешит.

Нахмурился Ивашев. Даже обиделся:

- Эка язык у тебя несносный. Да у меня одних орденов мешок. Я человек заслуженный.

Ждёт Ивашев от царя ответа. Месяц проходит. Проходит второй. Нет от царя ответа.

А тут, как назло, что ни неделя, наезжает к нему сосед.

- Пётр Никифорович, ты ещё здесь?! А я-то думал - ищи в Сибири.

Языкастый сосед попался. Замучил издёвками он Ивашева.

- Занят, видать, государь, - находит Ивашев для царя оправдание.

Кончилось лето. Осень прошла. Забелело вокруг от снега. Ефимка карету сменил на сани.

Вновь к Ивашеву сосед приехал.

- Пётр Никифорович, ты ещё тут? А я-то думал - ищи в Сибири.

Хотел разозлиться генерал Ивашев, да тут примчался курьер из Петербурга, привёз письмо от царя-государя.

Разорвал Ивашев конверт, начинает читать. Не может скрыть он счастливого вида. Письмо от царя доброе, даже нежное. Про заслуги Ивашева упоминает в письме государь, про Альпийский поход, про его награды.

Тычет генерал Ивашев царский ответ соседу:

- Ну-ка, голубчик, читай. Где же твоё пророчество? Вот видишь - про Альпийский поход. Вот видишь - про мою знаменитость. А вот тут, читай чуть пониже, - про боевые мои награды.

Далее царь писал о здоровье генерала. Торжествует генерал Ивашев:

- Нет, всё же помнит, всё же ценит меня государь, вот тут о здоровии даже пишет.

Стоит сосед, смотрит в письмо. Всё верно, всё так:

- Ефимка! Ефимка! - кричит Ивашев.

- Слушаю, барин.

- Коней запрягай, Ефимка.

Перевёл генерал дыхание, перевернул письмо Николая I, продолжает читать ответ.

Читает и вдруг бледнеет.

"А так как вы в немалых уже годах, - писал царь, - и здоровье ваше оберегать надобно, то посему, ради вашей же пользы, не могу отпустить в Сибирь".

До конца своих дней мстил Николай I декабристам. Мстил и в большом и в малом.

Г л а в а д е в я т а я

"СИЛА В ЗЛОДЕЯХ ЕСТЬ"

СОДЕРЖАТЬ И ДОНОСИТЬ

Начальник Нерчинских рудников Бурнашев ломал себе голову. Перед ним лежала инструкция, как содержать декабристов.

"Содержать по всем строгостям", - значилось в инструкции. Но тут же была и приписка: "О состоянии их ежемесячно доносить в собственные руки его императорского величества". Это добавление и смущало Бурнашева.

Что значит "содержать по всем строгостям", начальник рудников представлял хорошо. Не первый год он ведает каторгой. Не один каторжанин здесь кончил век.

- Да если по полной строгости, - рассуждал Бурнашев, - то, пожалуй, от этих господ полгода - и ваших нет.

Бурнашев усмехнулся, стал вспоминать: князь Сергей Трубецкой харкает кровью, болеет горлом. Князь Евгений Оболенский болен цингой. У Василия Давыдова открылись раны. Александр Якубович страдает грудью.

Бурнашев презрительно сплюнул.

- Мелкота. Вот, может, Волконский побольше других протянет. Ну год, ну от силы два.

Решил Бурнашев обращаться с декабристами согласно инструкции. Назначил начальником тюрьмы сурового офицера. Стал тот всячески притеснять заключённых. Распорядился не выдавать декабристам свечей, то есть вечерами держал в темноте. Запретил им во время работы общаться и даже разговаривать друг с другом. Покрикивал. Всех называл на "ты". Суровое к ним отношение и вызвало протест декабристов.

Прибежали однажды охранники к Бурнашеву, докладывают:

- Ропчут, ваше высокородие.

- Но, но... Я их в момент... При мне тут не очень пикнут.

- Они не словесно, ваше высокородие.

- Как - не словесно?!

- Объявили голодовку, ваше высокородие.

- Бунт! - закричал Бурнашев. - И там бунтовали, - махнул он рукой на запад, - и здесь! Пороть их! Кнутами!

Потом поостыл, подумал: "А вдруг от голодовки они помрут. Не простит государь за это!" Послал он в тюрьму посыльного.

- Ну как?

- Голодают, ваше высокородие.

Через день.

- Ну как?

- Голодают.

Пришлось отступить Бурнашеву.

- Хворые, хворые, а всё же сила в злодеях есть, - пробурчал Бурнашев. Приказал он выполнить все требования декабристов. Даже начальника тюрьмы заменил.

СУХИНОВ

- Шевелись! Шевелись! - монотонно командовал офицер.

Пятеро смертников рыли себе могилу. Уходят лопаты в промёрзший грунт. Всё глубже и глубже яма.

Рядом с могилой врыли столбы.

- Ваше превосходительство, всё готово, - доложил офицер генералу.

Подвели обречённых к столбам. Генерал поднял руку, скомандовал:

- Пли!

Взвился дымок из солдатских ружей. Рухнули вниз казнённые.

Декабрист поручик Иван Сухинов был схвачен позднее других.

Невзлюбило тюремное начальство Сухинова. Погнало в Сибирь пешком. Семь тысяч вёрст прошагал в кандалах Сухинов. Шёл год шесть месяцев и одиннадцать дней.

Попал он на ту же нерчинскую каторгу, правда отдельно от всех других - на Зерентуйский рудник.

Пробыл Сухинов здесь месяц, второй. Присмотрелся. Освоился. Появился у Сухинова план. Решил он взбунтовать Зерентуйский рудник. Встать во главе восстания. Поднять всю округу. Явиться в Читинский острог. Тут в Читинском остроге в то время находилось большинство декабристов. Сухинов мечтал организовать целую армию из заключённых. Он собирался освободить не только друзей-декабристов, но и всех тех, кто томился по разным сибирским каторгам.

Заключённые в Зерентуйске поддержали Сухинова. Стали сообща готовиться.

- Пули нужны, пули, - говорил Сухинов.

Стали заговорщики в лесу тайно лить пули и делать патроны.

- Первым делом бери цейхгауз*, - наставлял Сухинов.

_______________

* Ц е й х г а у з - помещение, где хранилось оружие.

Ходили каторжники вокруг цейхгауза, смотрели, с какой стороны лучше на склад напасть.

Восстание назначили на май, на весну. Всё выше и выше над лесом солнце. Всё ближе и ближе момент восстания.

И вдруг заговор Сухинова был раскрыт.

Страшная участь постигла его участников. Шесть человек, в том числе и Сухинов, были приговорены к смертной казни. Остальных нещадно били плетьми и кнутами.

Сухинова перед казнью хотели клеймить - поставить на лице раскалённым железом тюремные знаки. Для офицера такое наказание было страшнее смерти.

Узнал Сухинов.

- Не радоваться палачам!

Когда тюремщики пришли за ним в камеру, Сухинова не было уже в живых. Он сам распрощался с жизнью.

ШЕСТНАДЦАТЬ АЛЕКСАНДРОВ

Александр Бестужев, Александр Муравьёв, Александр Якубович, Александр Одоевский, Александр Поджио, брат Иосифа Поджио, моряк Александр Беляев и десять ещё Александров. Всего шестнадцать. Вот их сколько среди декабристов.

Каждый год в конце лета тюремное начальство разрешало для всех Александров устраивать общие именины. Торжественно, весело проходил этот день.

Макар Макаров - солдат из новеньких - нёс охрану, ходил вдоль тюремной стены. Знает он, что веселятся сейчас заключённые. Сквозь окна дружный несётся смех.

Ходит солдат, рассуждает. "Ишь смеются. Каторжные, а веселятся, ишь!"

Потом кто-то запел. Басом таким, что Макаров вздрогнул. "Не хуже, чем наш Гаврила", - прикинул солдат. Был у них на деревне певец Гаврила. Голос имел такой, что минуту его послушаешь - неделю в ушах звенит.

Затем кто-то читал стихи. Кто-то играл на скрипке. Снова пели. На этот раз хором:

Эй, вы, сени, мои сени,

Сени новые мои...

"Ишь веселятся..." - опять о своём Макаров.

И вдруг сквозь песню солдату послышался звон цепей.

Замер Макаров.

"Никак, кандалы сбивают, - пронеслось в голове у солдата. Прислушался. - Так и есть - сбивают! Вона железа стук".

Представил себе Макаров - вырвутся каторжане сейчас наружу. Их много. А он один. И ружьё одно!

Сильнее, сильнее кандальный стук.

Бросился Макаров к унтер-офицеру Кукушкину. Вышел Кукушкин из караульного помещения. Прислушался. Верно. Так и есть - кандалы сбивают.

- За мной! - закричал Кукушкин. Бросился к камере.

Однако за дверь не рванул. Приложился вначале к замочной скважине. Глянул, расправился. Повернулся затем к Макарову и съездил солдата по шее.

- Дубина, - сказал и ушёл.

Постоял в изумлении новичок. А потом и сам приложился к двери. Глянул, не верит своим глазам - в танце, в мазурке кружатся узники. Мазурка - азартный танец. Нелегко в кандалах танцевать мазурку. Бьют по дощатому полу кандальные цепи. Дребезжат и трясутся рамы.

Глазеет обалдело на декабристов Макар Макаров: "Ишь напридумали. Каторжные, а веселятся. Ишь!"

"СВИДЕТЕЛЬСТВОВАЛ"

Разрешили декабристам получать книги. Выделил комендант тюрьмы молодого офицера. Поручил ему следить за тем, какие книги будут присылать заключённым. Нет ли среди них недозволенных.

- Читай, да внимательно, - наставлял комендант.

Обрадовался молодой офицер: "Повезло. Буду себе полёживать, буду себе почитывать".

И вот стали поступать к декабристам книги.

Полёживает офицер, почитывает. Прочитает, пишет на первом листе "Читал", расписывается и отдаёт декабристам.

За первой партией книг поступила в Сибирь вторая, затем третья, четвёртая, пятая. Всё больше и больше приходит книг. Привозят десятками, сотнями. Тащат их в комнату к офицеру. Завалили книги углы, поднялись от пола до самого потолка. С ужасом смотрит молодой офицер на эти печатные горы. А книги идут и идут.

Присылают их в пачках, в мешках, в деревянных ящиках. Разные книги сюда приходят: по астрономии, по геологии, по географии, по биологии, по философии, по математике...

А тут пришёл обоз из пяти саней.

- Что такое? - кричит офицер.

- Книги.

- Какие книги?!

Отвечают:

- Медицинская библиотека.

А в этой библиотеке четыре тысячи разных книг.

- Боже! - вырвалось у офицера.

Где же книги ему читать? Листать едва успевает. Сидит за столом от зари до зари. Уже не пишет на книгах "Читал", помечает "Свидетельствовал".

А тут повалили иностранные книги. На французском, английском, турецком, испанском, арабском - на пятнадцати языках.

Совсем ошалел бедняга. Уже и не может понять, какую книгу с какого конца листать. Словарями обложился со всех сторон. Словарей не хватает. Сторон не хватает.

А главное, как разобраться, как уследить, какая книга из них запретная.

- По названиям определяй, по названиям, - советует комендант.

Взял комендант рядом лежащую книгу, прочитал: "Опыт археологических исследований".

- Вот видишь, - сказал офицеру. - Археология. Тут ничего нет запретного. Значит, давай.

Потянулся за другой книгой. Попалась иностранная, с картинками. На картинках жуки и бабочки. "История насекомых", - перевёл комендант название книги.

- Тут тоже нет ничего опасного, - объясняет комендант. - Тоже смело её давай. А вот если попадётся, - комендант кашлянул, - про государя-императора и недоброе, так не давай. Понял?

- Понял, - сказал офицер.

Ушёл комендант.

Открыл молодой офицер книгу "Опыт археологических исследований", пометил на ней "Свидетельствовал", расписался, хотел положить в сторону, однако заинтересовался, открыл страницу, прочёл первые строчки и ахнул. Ничего там нет про археологические исследования, а речь в ней как раз о том, что власть царей - власть деспотическая, что надо царей свергать.

Потянулся к "Истории насекомых", посмотрел на жуков и бабочек, раскрыл словарь, начал читать, а в книге вовсе не про жуков и бабочек и, хотя не по-русски, опять про царей и опять недоброе.

Присмотрелся офицер к одной книге, к другой. И только теперь заметил, что заглавные листы у них вклеены. Взяты из других книг. Жуки и бабочки тоже вклеены.

Бросился офицер к коменданту.

- Ах, негодяи! - кричал комендант. Потом успокоился. Изобретательно, - проговорил. - Вот что, - сказал офицеру. - От этих господ голова у меня болит. Разберись-ка, любезный, сам. Поступай, как сочтёшь разумным.

А как поступать? Особенно если книги на языках турецком, арабском или китайском.

Придумал наконец офицер: одну книгу налево, вторую - направо, одну декабристам, вторую - взапрет. Даже листать не надо.

"ЧЁРТОВА МОГИЛА"

Четыре часа утра.

- Подымайся! - неслась команда дежурного унтер-офицера.

Гремя кандалами, каторжане сползали с нар.

Так начинался рабочий день в Благодатском. Работали здесь декабристы глубоко под землёй. Добывали свинцовую руду, дышали едкой рудничной пылью.

В Чите рудников не было. Тут и работа была иной, по сравнению с прошлой, - лёгкой. Подметали улицы. Рыли рвы и канавы. Чистили казённые хлевы и конюшни. Чинили частокол, окружавший Читинский острог. Мололи зерно на ручных мельницах. Работа нерадостная. И всё же нет-нет - схватит людей озорство.

- Господа! Сегодня дуэль, дуэль! - выкрикивал Щепин-Ростовский. Кого в секунданты?

- Пущина!

- Пущина.

- Лунина!

Составят декабристы четвёрки. В одной старшим Щепин-Ростовский, в другой Басаргин, Розен или Михаил Бестужев.

- Начинай! - командует Пущин.

"Дуэль" начинается. Состязаются декабристы, кто раньше зерно смолотит.

- Не отставай! - басом гудит Щепин-Ростовский.

- Не отставай! - Басаргин нараспев выводит.

Уходит зерно к жерновам за ведром ведро. Белым чудом мука ссыпается.

На многие работы водили в Чите декабристов. Но чаще всего заключённых гнали к оврагу. Памятен декабристам этот овраг.

Засыплют декабристы овраг, заровняют, зачистят. Пройдёт дождь размыло опять овраг. Снова лопаты и тачки в руки. Снова дождь - и опять начинай всё сначала. Человеческий труд, как дым, - в трубу. Без всякой пользы, без всякой цели.

Измотал декабристов овраг.

- Господа, дуэль, дуэль! - пытался и здесь чем-то увлечь товарищей Щепин-Ростовский.

Однако никто не откликался.

Первым не выдержал Бобрищев-Пушкин:

- Не могу! Тошнит!

И вдруг, словно в истерике:

- Не могу! Бесцельно! Бездумно! Как миф! Как дым! Не могу. Лучше назад - в рудники, под землю. Там хоть польза стране и людям. Бесцельно! кричал Бобрищев.

Еле его успокоили.

Срывались Давыдов, Вадковский, братья Беляевы. Да и другим этот овраг словно кинжал у сердца. Правда, никто из них здесь не погиб. Да и вообще могил никаких здесь не было. Однако с названием этим никто не спорил. Даже солдаты-охранники.

- Могила, как есть могила, - говорили они. - Господа офицеры молодость, силы свои хоронят.

"ОТЕЧЕСТВО"

Декабристы любили песни. Весёлые - в дни веселий. Грустные - когда становилось грустно. Пели народные песни. Пели арии и романсы. По-французски пели песни французские. Итальянские - по-итальянски. Были песни и собственных сочинений. Но самой любимой, той, которую декабристы исполняли чаще всего и громче, была революционная песня "Отечество наше страдает под игом твоим".

Запевали её обычно тогда, когда строем шли на работу. Начинал Тютчев. У него был мягкий, красивый голос. Затем подхватывали братья Александр и Николай Крюковы. У этих был бас. Потом подключались все.

Офицер Сорокин, начальник караула, который сопровождал декабристов на работу и с работы, каждый раз, когда начиналась песня, приходил в ужас: "Крамольная!"

- Молчать!

Декабристы умолкали. Но шагов через сто опять начиналось "Отечество".

- Молчать!

Вновь обрывалась песня. Но опять ненадолго.

Мучился Сорокин с декабристами. Поступал и по-грубому и по-хорошему. Не помогало.

- Это же про Наполеона, - отшучивались декабристы.

- Про Наполеона?! Да Бонапарта давно уже нет в живых!

- Про Наполеона, про Наполеона. Мы про прошлое.

Самой неприятной для Сорокина была та минута, когда строй проходил мимо окон комендантского дома.

"Господи пронеси", - молил Сорокин.

Но бог не проносил. Декабристы запевали. "Отечество наше" гремело на всю округу. Комендант тюрьмы вздрагивал, выглядывал в окно, посылал декабристам проклятья, но тоже ничего с ними не мог поделать. Доложили самому Бурнашеву.

- Поют?

- Поют!

Через месяц.

- Поют?

- Поют!

Через год.

- Поют?

- Поют!

"Господи! - вздыхал Бурнашев. - За что наградил ты меня злодеями!" Конечно, мог бы власть применить Бурнашев. Но однажды кто-то шепнул на ухо:

- А вдруг, ваше высокородие, простит разбойников государь и назначит Трубецкого сюда губернатором. Или Волконского. А?

Подумал Бурнашев: "Характер царей капризный. Род Трубецкого княжеский, давний. У Волконского родня на родне в царском дворце сидит. Всякое может быть!"

Так и тянулось время. Бурнашев в острожные дела не вмешивался. Комендант по-прежнему вздрагивал, когда возле окон гремело "Отечество". А Сорокин привык. Даже сам подпевать начал.

АКАДЕМИЯ

"...И вот тогда карфагенский полководец Ганнибал послал в бой боевых слонов. Но не растерялись отважные римляне. Они обмотали стрелы паклей. Подожгли её. Горящие стрелы начали поражать нежданных пришельцев из Африки. Обезумевшие от боли животные стали топтать своих же солдат..."

Князь Трубецкой читал своим товарищам по заключению лекцию по истории военного искусства.

Находясь в тюрьме, а затем на поселении, декабристы всячески старались пополнить своё образование. Изучали историю и русский язык, химию, физику, астрономию, математику, философию. Много времени уделяли занятиям иностранными языками. Изучали английский, французский, немецкий, итальянский, голландский, польский, и даже латинский, и даже греческий.

Так возникла каторжная академия.

Макар Макаров - солдат из новеньких, тот, что поднял тревогу в день именин шестнадцати Александров, - перестал уже числиться в новеньких. Третий год на солдатской службе. Всё охраняет да конвоирует декабристов. Знал теперь солдат всех по фамилиям и именам, по прошлым военным званиям, разбирался, кто князь, кто не князь, кто служил в армии, кто служил в гвардии, кто был членом Северного тайного общества, кто Южного, даже знал про Общество соединённых славян.

Любил Макаров в те часы, когда "работала" каторжная академия, остановиться перед окном или у дверей камеры - стоит, слушает.

Была у солдата и память отличная, и к наукам, видать, способности. Особенно любил он военную историю и иностранные языки. "Ишь ты - люди, кажись, одни, а все говорят по-разному".

Увлёкся Макаров как-то какой-то лекцией, не заметил, как подошёл к нему унтер-офицер Кукушкин.

- Макаров!

Не откликается солдат.

- Макаров! - повысил голос унтер-офицер Кукушкин.

Повернулся Макаров к Кукушкину и вдруг:

- ...И вот тогда карфагенский полководец Ганнибал послал в бой боевых слонов.

- Что-что? - переспросил изумлённый Кукушкин.

- Но не растерялись отважные римляне, - продолжает Макаров и произносит слово в слово всё то, о чём рассказывал князь Трубецкой.

Попятился унтер Кукушкин, а затем:

- Да ты что, ошалел?!

- Вас?* - спрашивает Макаров по-немецки.

- Ошалел! - кричит Кукушкин.

- Пардон**, всё в порядке, - отвечает Макаров ему по-французски.

_______________

* В а с? - Что?

** П а р д о н - извините.

"Рехнулся. Ума лишился", - решил унтер-офицер Кукушкин.

Доложил он офицеру, что у рядового Макарова мозга за мозгу зашла, мол, случилась с солдатом беда - не вынес службы, бедняга, тронулся.

Осмотрел солдата тюремный лекарь:

- Вполне нормален, вполне здоров.

Бесконечна солдатская служба. Двадцать пять лет. По разным местам бросала судьба Макарова. И всюду всех поражал он своими знаниями. Когда задавали ему вопрос, где он учился, откуда знания такие, отвечал солдат:

- Академию я окончил. Академию.

ПУЩИН

Иван Пущин был школьным другом поэта Пушкина.

Мой первый друг, мой друг бесценный!

И я судьбу благословил,

Когда мой дом уединенный,

Печальным снегом занесенный,

Твой колокольчик огласил,

писал Пушкин в Сибирь Пущину.

Было это за год до восстания декабристов. Пушкин томился в ссылке под Псковом, в селе Михайловском. А рядом Тригорское. Рядом Петровское. Река Сороть. Озёра Кучане и Малинец. Три сосны по дороге в Тригорское...

Всё под снегом лежит сейчас. Замело, запорошило кругом дороги. И вдруг - колокольчик. Выбежал Пушкин. Тройка. А в тройке - Пущин.

Иван Иванович Пущин среди декабристов занимает особое место...

Декабрист Веденяпин, минуя каторгу, был сразу отправлен на поселение. Происходил он не из богатого рода. Никто ему из России деньгами помочь не мог. Пришлось Веденяпину думать о том, как прожить. Чем за квартиру платить, чем за дрова, за хлеб.

Поселили его в Киренске.

Устроиться на работу здесь в Киренске Веденяпину не удалось. Ходил он в нерадостных думах. Дело было как раз к зиме. И вдруг предложили ему место репетитора в каком-то богатом доме. Было, правда, это не в Киренске, а в сорока верстах от него. За работу, или, как тогда говорили, за услужение, обещали Веденяпину хорошую плату.

Ободрился Веденяпин. Не пропадёт он теперь без крыши, без дров, без хлеба. В одном лишь сложность: чтобы выехать из Киренска, пусть всего и на сорок вёрст, необходимо разрешение царя. И для того, чтобы поступить на работу, хотя бы и репетитором, тоже необходимо царское разрешение.

Пришлось Веденяпину писать в Петербург письмо, просить царской милости. "Согласен", - написал царь. Это было разрешение на переезд из Киренска. "Но в услужение идти не разрешать". Это касалось самой работы.

Так и остался Веденяпин ни с чем.

Но не пропал Веденяпин. Не умер с голоду, не остался без дров, без крыши.

Находясь в заключении, декабристы создали кассу взаимопомощи, то есть часть денег сделали общими. Кто был богаче - больше денег в неё вносил. Кто был беден - совсем немного.

Не умер Веденяпин с голоду потому, что декабристы сами ему помогли. Из этой общественной кассы.

Организатором и бессменным председателем денежной кассы и был Иван Иванович Пущин.

Был Пущин человеком на редкость отзывчивым и справедливым.

"Рыцарем правды" называли его декабристы.

УЛЫБНУЛСЯ

У поручика Андрея Розена в Сибири родился сын. Счастлив был Розен.

Разрешило тюремное начальство молодому отцу пойти посмотреть на сына. Разрешение навестить новорождённого было дано и другим декабристам.

Обступили они кроватку.

Лежит крохотный Розен, простынкой схвачен, лишь глазёнки да нос торчат. Хлопнул мальчонка глазёнками раз, хлопнул два и вдруг горько при всех расплакался.

- Плакать нельзя, плакать нельзя, - погрозил ему пальцем князь Трубецкой.

Никита Муравьёв состроил ему "козу".

Не помогают "коза" и палец.

Николай Бестужев щеглом присвистнул. Не помогает свист. Ещё больше младенец плачет.

Подошёл к колыбели Сергей Волконский. Наклонился, руки поднял над маленьким. Звонко, как погремушкой, тряхнул кандалами.

Утих мальчонка, скосил глазёнки. На железные кольца смотрит.

Стали декабристы думать, какое имя мальчику дать.

- Александром пусть будет. Александром! - кричат Александры. - Пусть будет семнадцатым.

Предложили. Посмотрели на Розена. Что-то не очень за это Розен.

Кто-то сказал:

- Григорий.

Сказал и тоже на Розена смотрит. Что-то Розен опять не очень.

Пошли предложения:

- Алексей!

Мальчик опять расплакался.

- Кирилл!

Всё громче и громче младенческий крик.

- Михаил!

Не умолкает мальчонка.

- Сергей!

Снова за всхлипом всхлип.

Повернулись все к Розену. Мол, слово твоё, отец. Глянул Розен на мальчика. Посмотрел на друзей.

- В честь памяти доброй Рылеева первенцу быть Кондратием.

Наклонился к кроватке:

- Здравствуй, Кондратий, здравствуй!

Притих мальчонка, скосил глазёнки, посмотрел на отца, на других. Улыбнулся Кондратий маленький.

ПОРТРЕТ

Вскоре после победы над императором Наполеоном в Петербурге, в Эрмитаже, была открыта Галерея героев 1812 года. Здесь висели портреты тех, кто больше других отличился в войне с французами.

Вот в центре висит портрет Михаила Кутузова. Вот Багратион и Барклай де Толли. Генералы Раевский, Коновницын, Дохтуров, прославленный партизан Денис Давыдов. А вот... Это портрет генерала Сергея Волконского. При орденах Волконский, в полной парадной форме.

Проходил как-то по Галерее царь Николай I, было это вскоре после суда над декабристами, видит - висит генерал Волконский.

- Снять! - закричал Николай I.

Сняли портрет Волконского.

Прошло полгода, и вот как-то царь Николай снова зашёл в Галерею. Посмотрел на Кутузова, на Багратиона, на Барклая де Толли. На Раевского и Коновницына. Глянул на Дохтурова и Дениса Давыдова. Подошёл к тому месту, где находился портрет Волконского. Глянул - висит Волконский.

Топнул царь Николай ногой:

- Почему мой приказ не выполнен?

- Как же, выполнен, ваше величество, выполнен, - отвечают царю. Полгода как снят портрет.

Действительно, снят портрет. Лишь рама висит на стене.

Смотрит царь Николай на раму. Раму не видит, Волконского видит. При орденах генерал, в полной парадной форме. Смотрит Волконский на императора. И даже, как показалось царю, с насмешкой, с вызовом смотрит.

Через год царь Николай снова зашёл в Галерею. Входил осторожно. Долго не решался повернуться в ту сторону, где когда-то висел портрет генерала Волконского. Наконец повернулся. Видит - висит Волконский.

Мерещился Николаю I портрет декабриста.

Повернулся, ушёл Николай I. С той поры и до конца своих дней не зашёл он больше ни разу в Галерею героев.

Семьдесят восемь лет рама висела пустой. Лишь в 1903 году в неё был снова вставлен портрет прославленного генерала.

Если войдёшь в Галерею героев, вот Михаил Кутузов. Слева Багратион. Справа Барклай де Толли. Вот генералы Раевский, Коновницын, Дохтуров, прославленный партизан Денис Давыдов. А вот и Сергей Волконский.

Портрет и сейчас висит.

"СТРУН ВЕЩИХ ПЛАМЕННЫЕ ЗВУКИ..."

Их на память читали в камерах. Повторяли дорогой, идя на работу, во время самих работ. С ними декабристы ложились спать. А просыпаясь, опять читали.

Вот эти стихи:

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадёт ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,

Надежда в мрачном подземелье

Разбудит бодрость и веселье,

Придёт желанная пора:

Любовь и дружество до вас

Дойдут сквозь мрачные затворы,

Как в ваши каторжные норы

Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут - и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

Стихи написал Пушкин. Привезла их в Сибирь Александра Григорьевна Муравьёва. Везла тайно, с большой осторожностью. Попади стихи к царским сыщикам - самому Пушкину грозили бы Сибирь и каторга.

Во время восстания декабристов Пушкин томился в ссылке, в селе Михайловском. Вернувшись из изгнания, он был приглашен к Николаю I.

- Где бы ты был 14 декабря, окажись в Петербурге? - спросил Николай I.

- На Сенатской площади, - гордо ответил Пушкин.

На послание Пушкина декабристы откликнулись тоже стихами.

Струн вещих пламенные звуки

До слуха нашего дошли...

К мечам рванулись наши руки,

Но лишь оковы обрели.

Но будь спокоен, бард, цепями,

Своей судьбой гордимся мы

И за затворами тюрьмы

В душе смеёмся над царями!

Были в стихах и другие строчки. Среди них две - пророческие:

Наш скорбный труд не пропадёт,

Из искры возгорится пламя...

Г л а в а д е с я т а я

ДВОЙНАЯ ПАМЯТЬ

ИСПРАВИЛ

Отправляя декабристов в Сибирь на каторгу, Николай I гадал, как поступить лучше: то ли расселить их по разным тюрьмам, то ли в общий согнать острог. Наконец решил: "Вместе держать их лучше. Когда вместе, за ними следить удобнее".

Рассуждал царь и о другом: "Побудут год они в общей тюрьме, начнут между собою ссориться. Характеры у них разные, привычки разные. По богатству не одинаковы - кто беден, а кто богат. И по чинам - кто генерал, а кто рядовой поручик. И по званиям - кто князь, а кто грязь. Хи-хи! Перессорятся!"

Дурново и здесь был у царя в советчиках.

- Гениально! - кричал Дурново. - Гениально!

Приказал Николай I собрать декабристов вместе вначале в Читинском остроге, а потом построил специальную тюрьму на Петровском заводе, ту, что была без окон.

Привезли декабристов. Выждал царь год.

- Ну как, перессорились?

- Нет, дружно живут, ваше величество.

Прошёл ещё год.

- Ну как, перессорились?

- Нет, дружно живут, ваше величество. Даже ещё дружнее.

И верно. Жили декабристы на редкость дружно. Общая каторга ещё больше сблизила, объединила их. Не кичились они ни чинами, ни званиями, ни богатством своим. Всегда приходили на помощь один другому. Сообща им было легче бороться с тюремным начальством. Легче переносить лишения и утраты.

Понял Николай I, что из плана его ничего не вышло.

- Ошиблись мы с тобой, Дурново, ошиблись. Обмишурились. Надо бы их поместить раздельно.

И вот когда декабристы стали выходить на поселение, царь решил исправить свою ошибку.

- Разгоню их по разным местам. В разные стороны раскидаю!

По всей необъятной Сибири разбросал декабристов царь. Неслись тройки в Тобольск, Селенгинск, Минусинск. В Туринск и Кунгур. В Баргузин и Нарым. В Кяхту, Берёзов, Иркутск, Пелым и в десятки других селений.

- Гениально! - кричал Дурново. - Гениально! Погибнут они среди местных жителей. Затеряются.

Но не затерялись декабристы в снегах Сибири, не погибли. Благодарна память о них в Сибири. Она и сейчас жива.

Как жили декабристы в изгнании, как встретили их местные жители, почему с благодарностью помнят о них в Сибири, вы и узнаете из последней главы этой книги.

ССЫЛЬНЫЙ

Расселяя декабристов, Николай I поступал так: возьмёт карту, ткнёт пальцем:

- Сюда вот Бестужевых. Сюда Трубецкого. Сюда Волконского.

Когда решалась судьба декабриста Николая Лорера, царь вообще указал на пустое место. Долго колесили по Сибири жандармы, прежде чем нашли хотя бы избёнку одну поблизости. "Мёртвый Култук" называлось то место. И в нём действительно только одна изба.

Матвея Муравьёва-Апостола царь поселил в Вилюйске.

Узнали жители - каторжный едет на поселение. Что за каторжный, толком никто не знал. Всполошился Вилюйск. Разные слухи пошли нехорошие. Мол, едет грабитель с большой дороги, мол, пятерых зарезал. Поселился ссыльный. Живёт незаметно. Ножей не точит. Никого не режет.

"Что-то не то", - понимают жители. Стали при встречах с ссыльным они здороваться. Кто-то даже в доме у него побывал. Разнёс по Вилюйску: в доме, мол, книги - полным-полно. Как-то мальчишки к дому подкрались. Увидел ссыльный.

- Заходите, - сказал ребятам.

Смутились мальчишки, однако зашли. Сидели, листали книжки. Затем ссыльный о диковинных странах им рассказал, карту и глобус им показал.

- Есть люди как сажа чёрные, - несли ребята потом по Вилюйску.

- А земля стоит не на трёх китах. Есть она шар и вертится.

- А за что он сослан? - интересуются жители. - За что?

Разводят ребята руками:

- Не говорил.

Потянулись мальчишки к Муравьёву-Апостолу.

- Про войну расскажи, про войну. Про Суворова и Кутузова. (Матвей Муравьёв-Апостол отличился в войне с французами. Три награды имел за храбрость.)

Опять по Вилюйску несли ребята:

- Суворов ел солдатские щи и кашу.

- Правый глаз у Кутузова был незрячий.

Интересуются жители:

- А за что же он сослан? За что?

Разводят ребята руками:

- Не говорил.

Всё больше и больше интерес у жителей к ссыльному. Вот и сами стали к нему заходить. Поначалу на минутку, на две. Потом по часу, по два сидели. Стал им Муравьёв-Апостол книги давать для чтения. О многом и им рассказывал. То про Луну, про Солнце, то про Петербург и Сенатскую площадь. То про Кутузова и партизана Дениса Давыдова, то про царя и Алексеевский равелин.

Прошёл год. Нет в Вилюйске теперь человека, который не знал бы, кто такие декабристы, за что боролись они, за что сослал государь их на каторгу.

Недолго пробыл здесь Муравьёв-Апостол. Перевели декабриста в другое место. Сожалели о нём в Вилюйске.

- Жаль, что уехал, жаль.

- Что тут скажешь - конечно, жаль.

И кто-то задумчиво, тихо:

- Дороги ему хорошей. О деле святом, великом пусть и в новых местах расскажет.

МЕЛЬНИЦА

Десять лет простояла она в бездействии. Что-то случилось с приводом. Отказалась работать мельница.

Многие брались её наладить. Что-то крутили, где-то вертели. Морщили лбы, разводили руками. Кряхтели, потели. Только упёрлась мельница. Хоть умри - колесо не вертится.

Как-то учёный немец чудом сюда попал. В ноги упали немцу. Явился на мельницу гость. Что-то потрогал, на что-то глянул.

- Вайс нихт*, - произнёс. Уехал.

_______________

* В а й с н и х т (нем.) - не знаю.

Стала мхом покрываться мельница. Травой заросло подворье.

И вдруг... Пашка, Наташка и бурят Талалайка сами такое видели заработала старая мельница. Закрутилось, задвигалось колесо. Заискрилось весёлыми брызгами. Словно взяло солнце ручей в ладошку, словно ладошкой бросило.

Понесли Пашка, Наташка и бурят Талалайка новость по всей округе:

- Крутится!

- Крутится!

- Крутится!

- Стойте, так кто же крутится?!

- Колесо!

- Колесо!

- Колесо!

- Чьё колесо? Какое?

- То, что на мельнице!

- Мельнице!

- Мельнице!

- Стойте же вы, пострелы. Кто починил? Говорите толком!

- Они, - отвечают Пашка, Наташка и Талалайка.

- Кто же они?!

- Ну, эти!

- Ну, эти!

- Ну, эти!

- Да говорите вы ясно, грачи-сороки!

- Те, которых царь в кандалах пригнал.

Мельницу, которую никто не мог починить, пустили в ход декабристы Николай Бестужев и морской офицер Торсон.

Среди декабристов много было людей знающих и умеющих. Своим искусством и опытом многим в Сибири они помогли.

УРОДИЛОСЬ

Пашка, Наташка и бурят Талалайка новость несут по округе:

- Уродилось!

- Уродилось!

- Что уродилось?

Разводят ребята руками.

- Жёлтое, аж красное, - заявил Пашка.

- Длинное, - сказала Наташка.

Талалайка добавил:

- С хвостиком!

- Где уродилось?!

- Там!

Показали ребята на стену, которая окружала Читинский острог. За этой стеной, за частоколом, находился клочок земли. Перекопали её декабристы, устроили огород. А нужно сказать, что в тех местах никто до этого огородами не занимался.

Про огороды первым узнал Талалайка. Залез он как-то на тюремную стену, а это совсем не простое дело, глянул внутрь - видит, декабристы копают землю.

Рассказал Талалайка Наташке и Пашке о том, что видел.

"Что бы такое?" - гадают те.

С этого дня и стали к стене приходить ребята. Правда, Наташка и Пашка лазить на неё не решались. Залезал Талалайка. Что видел, о том рассказывал. Вскоре он доложил:

- Что-то в землю они понатыкали.

Через какое-то время:

- Что-то растёт. Прёт из земли зелёное.

К середине короткого читинского лета разросся за тюремной стеной огород. Огурцы завязались, поднялся картофель, репа взошла, морковь.

Прошло ещё небольшое время. Талалайка снова залез на стену. Видит, Волконский идёт меж грядок.

- Волконский идёт, - зашептал ребятам. - Остановился.

Через минуту:

- Нагнулся, руку к чему-то тянет.

Не утерпели Наташка и Пашка. Тоже полезли на частокол. Вцепились руками в брёвна, глазеют на огород.

Нагнулся Волконский к какой-то зелёной метёлке. Дёрнул. И вдруг из-под земли - длинное, жёлтое, с хвостиком. Разинули рты ребята - впервые видят они морковь. Соскочили с забора, понеслись по читинским улицам:

- Уродилось!

- Уродилось!

- Что уродилось? Где уродилось?

- Там!

Местные жители вскоре переняли опыт у декабристов. Теперь огороды появились в разных местах Сибири. Позже, когда декабристы вышли на поселение, им удавалось, правда не под открытым небом, а в парниках, выращивать в Сибири и цветную капусту, и спаржу, и даже арбузы, и даже дыни.

"ОЗОЛОЧУ!"

У иркутского купца-богатея помирала жена. Молодая. Красивая.

Купец плакал, как маленький. Метался от доктора к доктору:

- Спасите! Озолочу!

Получали доктора деньги. Лечили. Но больной становилось всё хуже и хуже. Наконец наступил момент, когда уже никто не брался спасти умирающую.

Побежал купец к колдунам и знахаркам. Заклинали те, плясали вокруг больной. Огонь разводили, дымили, чадили. Помирает совсем жена.

И вот тут какая-то иркутская старуха шепнула купцу - мол, в Читинском остроге сидит колодник.

- Он доктор. Своих он лечит. Великий искусник он.

Не привирала старуха, сказала правду. Декабрист доктор Вольф был великолепным врачом. До ареста он числился личным лекарем главнокомандующего Южной армии.

Помчался купец в Читу. Бросился к коменданту тюрьмы:

- Спасите! Не забуду! Озолочу!

Долго не мог понять комендант, в чём дело: кого спасать? От кого спасать? Решил, что на купца напали разбойники.

- Да не разбойники. Жена помирает, - стонал купец.

Согласился комендант отпустить заключённого. Посадили Вольфа в телегу. Приставили рядом солдата с ружьём. Поехали.

Вылечил доктор молодую купчиху. Купец от счастья был на десятом небе. Отпуская Вольфа, он поставил перед ним расписной кувшин. Подивился Вольф: что это, мол, такое?

- Вам, - говорит купец. - С огромнейшей благодарностью. От души, от сердца. Внутрь загляни, благодетель, внутрь.

Поднял Вольф крышку, глянул в кувшин. А там полным-полно золота. Нахмурился Вольф. Отодвинул кувшин.

- Не беру. Не беру! Пошли, - сказал караульному.

Уехал Вольф с караульным солдатом, а купец ещё долго стоял над кувшином, остолбенело смотрел на золото.

- Не поймёшь их, каторжных. Ей-ей, не поймёшь!

Своим искусством доктор Вольф прославился на всю Сибирь. Многих он спас от тяжёлых болезней и верной смерти. Даже сам генерал Лепарский и тот у него лечился.

Но денег Вольф никогда не брал. Об этом тоже в Сибири знали. Об этом легенды тогда ходили.

"УЛАН-НОРОК"

Братья Николай и Михаил Бестужевы жили на поселении в Селенгинске.

На сотни вёрст на восток от Байкала тянулись в те годы кочевья бурят. Не жили буряты тогда оседло. Переезжали с места на место, перевозили кибитки, перегоняли скот.

Ехали как-то бурятские семьи, остановились на днёвку рядом с берегом Селенги. Видят, тут же, шагах в ста, на пригорке сидит человек. На коленях лежит доска. На доске бумага. По бумаге чем-то загадочным водит.

Заинтересовались буряты. Подошли чуть поближе.

- Смелее, смелее, - проговорил человек. Это был Николай Бестужев. Он рисовал.

Подошли буряты совсем вплотную. Глянули. Замерли.

Перед ними течёт Селенга, и на бумаге течёт Селенга. Сопки видны правее, и на бумаге они правее. Вот совсем рядом стоит сосна. И на бумаге точь-в-точь такая.

Старик Ивенго стоял как вкопанный.

Заметил это Бестужев. Достал новый лист бумаги. То на Ивенго посмотрит, то над бумагой склонится. Опять на Ивенго глянет, опять к бумаге. Снял наконец бумагу. Повернул. Показал. Глянули все и ахнули. С листа бумаги смотрит на всех Ивенго. Морщинка в морщиночку - как живой!

Отбежали буряты.

- Колдун!

Однако затем вернулись.

- Бери, - протянул Бестужев портрет Ивенго.

Не может, в чём дело, понять старик. Растерянно улыбается.

- Бери, - повторил Бестужев и вдруг по-бурятски: - Бери!

Вновь отбежали буряты.

- Колдун!

Однако скоро вернулись.

Подружился Бестужев с бурятами. Ездил в улусы к ним. Про Петербург, про царя рассказывал. Рисовал и детей и взрослых. На охоту ходил с Ивенго. В свою очередь, буряты часто приезжали в Селенгинск. Здесь братья Николай и Михаил Бестужевы обучали их разным ремёслам: слесарному, столярному, кузнечному.

Николай Бестужев был на редкость талантливым человеком. Он писал рассказы и умел шить сапоги. Знал, как вспахать землю, и мог починить часы. Когда декабристам разрешили снять кандалы, он из цепей выковал кольца. Эти кольца попали потом в Россию, и не было им цены.

Но больше всего Николай Бестужев любил рисовать. Это благодаря ему мы можем сейчас представить, как выглядели многие из декабристов. Как и где они жили. Какими были те тюрьмы, в которых они томились.

"У него были золотая голова, золотые руки и золотое сердце" - так отзывались товарищи о Николае Бестужеве.

"Улан-Норок", то есть "Золотое солнышко", называли его буряты.

ЗОЙКА

Привязалась к братьям Борисовым девочка - Зойка. Была она худенькой-худенькой, лёгкой-лёгкой. Казалось, дунешь - к небу взовьётся Зойка.

К этому времени Пётр и Андрей Борисовы жили на поселении. Была у них страсть - собирали коллекции растений и насекомых. Радовались братья любой находке.

Началось это ещё давно, в тюремные годы. Идут из острога в острог Борисовы, на работу шагают, валят с другими лес, а сами смотрят внимательно по сторонам, собирают букашек, цветы и травы.

Привезли Борисовы с собой на поселение коллекцию в нескольких ящиках.

Глянула Зойка, разгорелись глаза у Зойки. Вот и стала девчонка ходить за братьями. Борисовы в степь - и Зойка за ними. Борисовы в сопки - и Зойка тут. Неблизко уходят порой Борисовы. Куда же Зойке в такую даль. Отгоняют они девчонку. Отойдёт девчонка чуть-чуть в сторонку. Постоит, переждёт. И снова бежит за братьями.

Стали тогда Борисовы уходить из селения так, чтобы не видела Зойка. Выйдет один из дому, осмотрится по сторонам. Если нет поблизости Зойки, машет рукой другому. Сбегут они к речке, пройдут за кустами, пригнутся быстрей за холм. Отойдут от дома версту, вторую, только облегчённо вздохнут, смотрят - сзади несётся Зойка. Нет им покоя от этой Зойки. Хотели за уши её отодрать. На части готовы её разорвать.

И вдруг. Были дома братья Борисовы, разбирали свои коллекции. Посмотрели в окно. На бревне перед домом уселась Зойка. Крутит загадочно что-то в руках, словно бы на улицу братьев манит.

Заинтересовались Борисовы, вышли на улицу. Смотрят, в руках у Зойки невиданный жук. Усищи длиннющие, клещи огромные, глазищи почти в пятак.

Вот так находка! Разгорелись глаза у Борисовых:

- Что за чудо?

- Откуда?

- Покажи!

- Подари!

- Не скажу, - отвечает Зойка. - Не покажу.

Убежала коварная Зойка. Огорчились, конечно, Борисовы. Вернулись к себе в избу.

На следующий день вновь разбирали они коллекции. Посмотрели в окно. На бревне перед домом уселась Зойка. Крутит загадочно что-то в руках. Словно бы братьев на улицу манит.

Заинтересовались Борисовы, вышли на улицу. В руках у девчонки ягода-невидаль. Размером почти с кулак.

Разгорелись глаза у Борисовых.

- Что за чудо!

- Откуда?

- Покажи!

- Подари!

Улыбнулась хитрющая Зойка. Согласилась отдать и жука и ягоду, только, конечно, с одним условием... чтобы братья брали в походы её с собой.

Ходит Зойка теперь в походы.

Оказалась она глазастой. В той коллекции, которую собрали братья Борисовы, есть и Зойки упрямой доля.

Скончались Борисовы, состарилась, умерла Зойка, а коллекция эта долго ещё хранилась. Не только братья Борисовы, но и другие декабристы занимались изучением сибирской природы. Их исследования многие годы с пользой служили людям.

ГОРЧАКОВ

Горчаков был генерал-губернатором Западной Сибири.

Узнал он, что декабристы приедут на поселение и к нему, в Западную Сибирь, заволновался.

- На мою беду! Не жди от них ничего хорошего!

Решил он обратиться к картам. Посмотреть, что карты ему предскажут. Разложил раз. И верно, получилось так, что не жди ничего хорошего.

Разложил второй раз. И снова карты сулят худое.

- Ну ещё раз, третий, решающий!

Разложил третий, решающий. Снова карты легли к беде.

И вот приехали декабристы. Поселились. Прожили совсем недолго. От местных жителей жалоб наслушались. Сами увидели многое. Взятки берут чиновники, местных жителей притесняют, о нуждах края совсем не думают. Знал Горчаков, конечно, об этом. Мог бы к ответу привлечь виновных. Да дело всё в том, что и сам Горчаков был в тех же грехах замешан.

Написали декабристы обо всём в Петербург.

Пронюхали чиновники, что письмо декабристов пошло в Петербург, побежали скорей к Горчакову.

- Отобьёмся, отобьёмся, - успокоил их Горчаков. А сам про себя о картах: "Нагадали, паршивцы, неужто пророчество?!"

Однако не стал он тратить напрасно время. Садится и сам строчит в Петербург письмо. Пишет, конечно, о декабристах, пишет о них плохое.

Получили в Петербурге оба письма. И, конечно, не декабристам, а Горчакову поверили. Даже приказ пришёл о строгом внушении декабристам.

- Ага, то-то! - торжествует Горчаков; глянул на карты: "Соврали, голубчики. А? Соврали!"

Довольны чиновники. Доволен и сам Горчаков. И всё же не удержался генерал-губернатор и вновь разложил карты. Карты снова легли к беде.

И правда. Не успокоились декабристы. Опять посылают письмо в Петербург. Письмо большое, подробное.

Узнал Горчаков о письме. Погнал в Петербург курьера:

- Птицей лети! Галопом!

Отбился Горчаков и на этот раз. Снова пришло внушение декабристам.

- Мы - сила, стена, гранит! Смиритесь. Смиритесь, - шипят чиновники.

Но не смирились декабристы. В третий раз посылают они письмо. Писали затем и в четвёртый, и в пятый. Доняли всё же в Петербурге они начальство. Пришлось назначить в Сибирь ревизию.

Только не стал Горчаков дожидаться ревизии. Тут же в отставку подал.

ЗАДАЧИ

Многим памятны декабристы в Сибири. Особенно школам.

С ребятами занимались и Матвей Муравьёв-Апостол, и братья Бестужевы, и братья Беляевы, Александр Якубович, Пётр Борисов, Пётр Муханов, моряк Торсон. Занимались и другие.

Учил детей и Иван Якушкин.

Начал вначале про "а", про "б". А когда освоили дети чтение, с цифрами их познакомил. Прошёл сложение и вычитание, умножение и деление. Про половинки и четвертинки им рассказал, ребята были смышлёными - освоили даже дроби.

Но больше всего любили ребята решать задачи.

- Сегодня задача на сложение, - начинает Якушкин.

Замрут ребята, слушают.

- Было у барина две деревеньки. Прикупил барин ещё одну. Сколько всего стало?

- Три, - голосят ребята.

- Правильно. А теперь давайте на умножение. Срубил крестьянин в барском лесу три осинки. Узнал барин, приказал за каждое дерево всыпать крестьянину по пять плетей. Сколько плетей получил крестьянин?

- Пятнадцать! Пятнадцать! - кричат ребята.

- Молодцы. Правильно. А теперь давайте на вычитание.

Притихли опять ребята. Начал Якушкин:

- Собрал крестьянин с поля десять мешков зерна. Три из них за землю отдал помещику. Четыре мешка вернул тому же помещику за долги. За крестины сына один мешок оттащил попу. Два пришлось отнести купцу - задолжал крестьянин купцу за ситец. А ну, кто живее из вас сосчитает, сколько мешков зерна у крестьянской семьи осталось?

- Ничего не осталось! - кричат ребята. - Ничего! Пусто!

- Молодцы, - говорит Якушкин. - Ну, дело у вас пойдёт.

МЯТЕЖНЫЙ ДУХ

Жандармы искали мятежный дух.

Унтер Уклейка примчал к исправнику:

- Нашёл!

- Ну, ну.

- Пушки видел! Ядра видел!

Исправник недоверчиво посмотрел на жандарма.

- Ты - того... А? Снова пьян?!

- Никак-с нет.

- Ступай-ка сюда.

Уклейка шагнул.

- Дыхни!

Дыхнул жандарм. Видит исправник - верно, не пьян Уклейка.

- Ну, ну, так что ты видел?

- Пушки видел. Ядра видел, - твердил Уклейка. - Порох в мешках. Фитили для запала.

Исправник всё ещё с недоверием смотрел на жандарма, однако спросил:

- Где? У кого?

- У него, - зашептал Уклейка. - Рядом с домом, в амбаре.

Всё было ясно. Речь шла о декабристе, бывшем подполковнике Андрее Васильевиче Ентальцеве. Отбыв каторгу, Ентальцев жил на поселении в городе Ялуторовске.

- Да-с, - протянул исправник, а сам подумал: "Молодец Уклейка. Всё совпадает. Не зря и начальство о том говорило".

Как раз в это время предполагалось, что Сибирь посетит наследник русского престола, будущий царь Александр II. Наследник должен был проехать и через Ялуторовск. Предупредили об этом исправника, а заодно и о том, чтобы зорко следил за городом. Прежде всего за ссыльными декабристами. (Кроме Ентальцева, здесь жили Якушкин, Пущин и Оболенский.) Чтобы был начеку. Не убавилось, мол, у злодеев мятежного духа. Всякое может быть.

В ту же ночь, взяв отряд военного караула, исправник окружил дом и амбар Ентальцева.

Наставлял:

- Тише, чтоб взять живьём!

- Раз будет стрелять из пушек, не разбегайся. Падай на землю, ползи пластом.

Крадутся солдаты к амбару. Вдруг раздался какой-то шорох - то ли в амбаре, то ли за ним.

- Ложись! - закричал исправник.

Упали солдаты на землю.

- За мной!

Пополз исправник, за ним солдаты.

Снова раздался шорох.

- Замри!

Замерли все. Уклейка лежит, трясётся. Пролежали минуту, две, снова исправник сказал:

- Вперёд.

Поползли солдаты, как снова шорох.

- Стреляй! - закричал исправник.

Пульнули солдаты в амбар по двери. Тут же вскочили в рост. Помчались к амбару. Выбили с ходу дверь.

Осмотрели амбар - два ржавых старых лежат лафета, труба от самовара, шары от крокета, мешок с овсяной крупой. Фитилей никаких, конечно, не видно. Даже нет на них ничего похожего.

Вдруг снова в амбаре шорох.

- Ложись! - закричал исправник.

Упали на пол солдаты.

"Мяу", - раздался кошачий писк.

- Ты что же, - кричал исправник на Уклейку, - шутки шутить изволишь? Ну, где твой порох, где ядра, пушки?

- Да тут они были, тут в щёлку я видел, - уверяет жандарм. - Были, были. Вот тут стояли. Доложу вам - нюхом учуял мятежный дух.

- Нюхом, - ругнулся исправник. - Не в щёлку смотри, болван, а в душу. Вот где мятежный дух.

ДЕВЯТЫЙ ВАЛ

Стояла весна. С окрестных сопок сбежали ручьи. Загомонили, закричали криком весёлым птицы. С востока, с Тихого океана подул ветер, понёс тепло.

Идёт Николай Бестужев по привольной сибирской степи. Небо синее-синее. Чиста и прозрачна даль.

Идёт Бестужев. Мысли его о друзьях, о России. Много минуло лет. Спят в могилах друзья боевые. Но не о прошлом, о том, что было, - о том, что будет, думает декабрист.

Россия, Россия. Нет крепостных в России. Равен один одному.

Идёт Бестужев по привольной сибирской степи. Ветер бьёт в щёки. Палит в лицо. Мысли его о друзьях, о России. Много минуло лет. Но не о прошлом, о том, что было, - о том, что будет, думает декабрист.

Россия, Россия. Нет на престоле царей в России. Да и сам-то престол в музее.

Идёт Бестужев по привольной сибирской степи. Мысли бегут, как реки. Память оковы рвёт. Но не о прошлом, о том, что было, - о том, что придёт, что непременно будет, думает декабрист.

Россия, Россия... Не в стонах, не в криках лежит Россия. В весеннем стоит цвету.

Царь разгромил декабристов. Сгноил в Сибири. Лишь через тридцать лет, уже после смерти царя Николая I, декабристам разрешили вернуться с каторги. Дожили до этого времени всего лишь несколько человек.

Декабристы погибли. Но не стихла борьба в России. На смену одним героям, как волны в открытом море, девятым валом пришли другие.

Всё теснее, теснее ряды борцов.

И вот уже гремит выстрел в царя в Петербурге у Летнего сада.

И вот снова в страхе живут дворцы.

И вот уже бомба летит в царя.

Но это было другое время. И об этом другая книга.

Content

Алексеев Сергей
Декабристы