Елена Арсеньева

Меч Эроса

© Арсеньева Е.

© дизайн обложки – Арсеньева Е., 2020

При оформлении использован фрагмент картины Лоуренса Альма-Тадема «В тепидарии», 1881

О легконогая дева,

Твой танец угоден богине!

Но все же проворней кружись,

Быстрее беги,

А то не догонишь того,

Кого ловит твой взгляд!

…Кружись не кружись,

Беги не беги,

Все равно ты его не догонишь…

Из критских гимнов Великой Богине

Крит, развалины Кнососа

Рассвет едва занялся, в селении и в храме все еще спали.

Старый колодец дышал затхлостью и такой непроглядной тьмой, словно Тимандра заглянула в самую сердцевину земли. Наверное, так оно и было, ведь никто не знал глубины колодца. Вырыли-то его во времена незапамятные, когда Дворец Миносов не в развалинах лежал, а сиял пышностью и великолепием критян, властителей моря. Очень может быть, в этом колодце брали воду еще для Минотавра, страшного обитателя Лабиринта! Минотавра победил Тезей, дворцы Миносов были разрушены землетрясением, Крит сделался частью Эллады,[1] его былое могущество осталось лишь в воспоминаниях. Но если взять с собой факел, а потом спуститься по высохшим уступам в стенах колодца, можно попасть в сокровищницы Миносов, где до сих стоят, полузасыпанные замлей, сундуки с роскошными одеждами, которые топорщатся от золота, и камнями, сияющими на солнце ярче самого солнца.

Когда-то отец Тимандры промышлял тем, что спускался в этот колодец и блуждал по закоулкам Лабиринта, а потом возвращался с богатой добычей. Односельчане презрительно прозвали его Клефтис, то есть вор, однако все втихомолку ему завидовали. Мало у кого хватало храбрости побывать в Лабиринте, где из-под камней кое-где торчали кости скелетов, будто в настоящем царстве мертвых. А главное – верховный жрец храма Великой Богини ценил добычу Клефтиса и хорошо ему платил! Клефтис был самым зажиточным человеком в этом небольшом селе, притулившемся возле старого храма. Тимандра никогда не ведала нужды; к тому же, отец заранее постарался обеспечить ее будущее щедрыми приношениями в храм. Пока что она только заводила храмовые танцы и гимны во время ритуальных празднеств (и все говорили, что так, как Тимандра, не поет и не танцует никто в округе, все девушки ей завидовали!), но когда-нибудь она станет жрицей Великой Богини!

Иногда Клефтис возвращался с мешком, настолько тяжелым от золота и драгоценностей, что едва мог выбраться из колодца. С каждым разом он приносил все больше, но вот однажды добыча оказалась слишком богатой, а мешок – слишком тяжел. Веревка не выдержала и лопнула, уже когда Клефтис был почти у поверхности земли.

Тимандра, которая, как всегда, поджидала отца у края колодца, чтобы принять добычу и помочь ему вылезти, внезапно услышала пронзительный крик, который еще долго несся из глубин, постепенно удаляясь, пока не воцарилась тишина. Кое-как справившись со страхом, она потянула веревку – и помертвела, увидев короткий разлохматившийся конец.

Некоторое время Тимандра тупо смотрела на него, не в силах понять, что это значит, но наконец ужас поразил ее, как стрела.

– Отец! – закричала она, нагнувшись. И снова, снова звала, давясь слезами, но так и не дождалась ответа…

С тех пор прошел год, но во всем селении больше не нашлось ни одного храбреца, который осмелился бы спуститься в бездны Лабиринта. Верховный жрец очень сильно гневался за то, что храм Великой Богини лишился приношений, и предрекал селению всяческие беды, однако мужчины предпочитали обрабатывать свои клочки земли, виноградники и оливковые деревья, чем искать удачу в подземном царстве мертвых, в котором теперь поселился и Клефтис.

Только Тимандра порою приходила к колодцу, как другие приходят на могилы близких, наклонялась над ним, бросала в темноту лепешки или нежные бледные розы, куст которых отец посадил около их дома, когда она родилась, и рассказывала, как живет, всей душой желая уловить хоть какой-то отзвук, однако снизу звучала только тишина.

Может быть, колодец был так глубок, что ее голос просто не долетал до отца? А может быть, именно поэтому она не слышала его ответа?..

Но сейчас ей нужен был ответ! Непременно нужен! Никому на свете не могла бы она рассказать о том, что произошло, – только отцу, самому близкому ей человеку!

Матери Тимандра не помнила – та умерла в родах, поэтому девочка росла под присмотром отца и храмовых жриц и жрецов. Она привыкла любить и почитать их всех, как родных, но сейчас они были последними людьми на свете, которым Тимандра смогла бы открыть свою тайну.

– Отец… молю тебя или твой дух, помогите мне! Подскажите, как поступить! – звала она со всей страстью владевшего ею ужаса, почти не веря, что ей кто-то отзовется, – но тьма вдруг словно вздохнула, а потом послышались странные шлепающие звуки, которые постепенно приближались к Тимандре, как будто кто-то поднимался к ней из глубины земли.

Девушка бросилась бы прочь, да ноги подкосились. Она навалилась на край отверстия, еле дыша от страха, и увидела… увидела огромную белую лягушку, которая медленно и тяжело прыгала по еле заметным выступам в стенах колодца, на миг словно прилипая к ним, а потом переваливаясь на следующий выступ.

Наконец она остановилась, подняв к Тимандре свою бледную голову и прозрачные, будто вода подземного ручья, глаза.

– Отец?! – едва слыша собственный голос, пробормотала Тимандра, и лягушка хрипло квакнула, словно издала издевательский смешок.

Тимандре стало стыдно своей глупости.

Отец рассказывал, что видел два или три раза в переходах Лабиринта таких огромных лягушек. А может быть, она была одна. Вот эта самая, которая поднялась к Тимандре… Сколько ей лет – сотен, а то и тысяч! – даже представить немыслимо. На сохранившихся в развалинах дворца древних картинах можно было увидеть Великую Богиню – как и положено, с двумя ритуальными змеями в руках, – но иногда около ее ног была изображена белая лягушка. Говорили, будто в этих лягушек в прежние времена превращались после смерти все богини – на-земле – так на Крите называли жриц, которые издревле участвовали во всех тайных обрядах, изображая Великую Богиню.

Эти лягушки неведомым образом подсказывали богиням-на-земле пророчества. Неужели одна их них явилась Тимандре?!

Да нет, не может быть…

В то мгновение лягушка снова издала хриплый звук, но сейчас в нем можно было расслышать усталость и нетерпение. Она словно говорила: «Я поднялась к тебе из неизмеримой глубины, а ты стоишь и молчишь? Хочешь, чтобы я ушла?!»

– Нет-нет, – пробормотала Тимандра, – молю тебя, останься… я расскажу… я все расскажу! Понимаешь, вчера мне исполнилось пятнадцать, и наш верховный жрец…

Показалось, или глаза лягушки при этих словах внезапно потемнели и в них появилось гневное выражение?.. Наверное, Великая Богиня не может не гневаться, что теперь в ее храмах предводительствуют не женщины, а мужчины, уверяя, что женщины слишком плохо исправляли службу, за что и навлекли на себя гнев Владычицы, покаравшей остров гибелью царствующего дома и страшным землетрясением…

Но тотчас глаза лягушки вновь стали прозрачными: казалось, она ждала – и Тимандра, спеша и сбиваясь, начала свой рассказ.

Крит, развалины Кнососа, храм Великой Богини и святилище Фаллу

Вчера верховный жрец Аитон призвал Тимандру к себе. Девушка склонилась перед ним, а он сказал:

– Подними глаза!

Тимандра не осмелилась; тогда Аитон повторил:

– Взгляни на меня!

В голосе его звенел металл, и взгляд темных глаз, сильно подведенных стимией, [2] был суров.

Тимандру охватила дрожь – чем она провинилась?! Однако жрец не стал бранить ее, а спросил:

– Тебе уже пятнадцать, это правда?

– Сегодня исполнилось, я так думаю, – прошептала Тимандра.

– Значит, ты вполне готова… готова служить в храме и даже воспринять пророчество бога.

Тимандра вытаращила глаза.

Время от времени девушек, достигших пятнадцатилетия, приглашали послужить в храме Диониса той ночью, когда он приходил поклониться Великой Богине, посвященным и жрецом которой он был.

Известно было, что Дионис вселялся в верховного жреца, а девушка отдавалась ему, чтобы выслушать пророчество бога, вдохновленного Великой Богиней. В прошлом году, впрочем, случилось так, что девушка оказалась неспособна услышать пророчество и наутро ничего не сообщила людям… Это был дурной знак, и никто потом не удивлялся, что земля плохо плодоносит, виноград гниет на цвету, а оливки рождаются сухими и сморщенными.

По обычаю возлюбленными бога всегда были истинные эллинки – высокие, белотелые, пышные, светлоглазые и золотоволосые. А она, Тимандра… она самая настоящая критянка: маленькая, худенькая, с ворохом вьющихся черных волос и зеркально-черными глазами. Она такая же, как все в этом селении. Она бедная сирота. За что выбрали ее?

В обведенных стимией глазах жреца мелькнуло холодное недоумение: почему эта малявка не падает ниц и не лобызает ему ноги в знак восторга и покорности?! И тем более неприятно, что это видит Сардор…

Наконец Тимандра, спохватившись, повалилась на колени, потянула к губам полу белоснежного жреческого одеяния.

Вдруг ей послышался легкий шорох за колонной храма. Покосилась туда, не разгибаясь, – и увидела чьи-то ноги в высоко зашнурованных сандалиях и край короткого, выше колен, темного гиматия.

Это был не один из храмовых жрецов – те носили только белые одеяния до самой земли. Это не мог быть и кто-то из крестьян – у незнакомца оказались слишком длинные и худые ноги для критянина; вдобавок, таких дорогих сандалий, украшенных множеством золотых пластинок и блестящих камней, никто здесь не смог бы себе позволить.

В то же мгновение незнакомец попятился и скрылся. Тимандра так и не успела его разглядеть.

– Слушай меня! – нетерпеливо одернул ее Аитон. – Ты еще не перед кем не развязала свой девичий пояс, надеюсь?

– Как можно, господин мой! – ужаснулась Тимандра. – Я ведь посвящена Великой Богине и должна ждать своего срока встретиться с Дионисом.

– Твой срок настал, – объявил Аитон. – Только вот в чем беда – Дионис не любит девственниц. Ему по душе буйные менады, искушенные в любовных утехах. Поэтому ты должна будешь прямо сейчас пойти к великому Фаллу и отдать ему свою первую кровь. Затем жрица поможет тебе исцелить боль, чтобы ночь ты была готова принять Диониса в лоно свое и услышать его вещий голос.

Аитон выдернул полу своего одеяния из судорожно сжавшейся руки Тимандры и удалился, и она медленно осела на пол, чуть живая от страха.

Отдать свою первую кровь Фаллу…

В прошлом году Мелия, прежняя возлюбленная Диониса, чуть не умерла, когда совокуплялась с Фаллу, чтобы приуготовить себя к священной встрече. Все лоно ее было разорвано, кровоточило, болело, она кричала и стонала во время встречи с богом… Очень может быть, именно поэтому она и не смогла расслышать его пророчеств.

В отличие от других девушек, отдававшихся Дионосу – а их хотели взять в жены самые привлекательные и зажиточные мужчины округи! – к Мелии никто не спешил посвататься. Считалось, что она принесла неурожай в село… Чтобы избавиться от проклятий, Мелия и ее мать перебрались на южный берег Крита, где у них была какая-то дальняя родня. Но куда податься Тимандре, если она окажется неспособной исполнить свое предназначение? За нее некому заступиться и искать приюта ей негде… Только и останется, что броситься в тот же колодец, где погиб отец!

И вдруг Тимандра вспомнила, как однажды долго рыдала от страха, провожая отца на промысел, а он строго запретил ей плакать и добавил:

– Твои слезы делают меня слабым, моя маленькая девочка. Плохо отправляться в путь, думая о том, что тебя ждет беда. Надо идти с надеждой на удачу! Поэтому никогда не думай о плохом, когда что-то начинаешь, – лучше призови на помощь Богиню!

Это воспоминание пришло очень вовремя. Тимандра склонила голову в знак покорности и почти беззвучно зашептала:

– Великая Богиня, мать и возлюбленная всего сущего, помоги мне пройти испытание и услышать пророчество! Ты знаешь, златогрудая, что моя жизнь с самого рождения была посвящена тебе, что мой отец служил твоему возвеличиванию, когда отправлялся в сокровищницы Лабиринта. Он отдан тебе в жертву… смилуйся же надо мной! Прими меня в руку свою!

И замерла, ожидая знака того, что Богиня услышала ее мольбу.

Многие в тяжелые минуты норовят воззвать к Владычице, но не всем она отзывается, не всем покровительствует. Порою она остается глуха к самым страстным мольбам, и тогда человеку остается только перебирать в уме все совершенные им поступки, которые могли бы прогневить покровительницу всего сущего и заставить ее отвернуться от него…

Тимандра ждала, затаив дыхание, сама не зная, какой знак ей должен быть подан, но внезапно ощутила, как ее смятенной душе стало легче. Почудилось, что ее прикрыли неким незримым покрывалом, которое отделило ее от всех бед и невзгод – и минувших, и грядущих. В ушах слегка шумело, и это было похоже на чей-то шепот. Тимандре словно бы внушали, что она пройдет все испытания – и чем тяжелей они будут, тем сильней станет она, а главное – она рано или поздно уверится, что это ей на пользу!

– Благодарю тебя, Великая Богиня, – прошептала Тимандра. – Не оставь меня и впредь.

С этими словами она поднялась и отправилась в покои Фаллу.

Это был совсем небольшой храм, устроенный в развалинах святилища, некогда гордо возвышавшегося на холме, но уничтоженного все тем же землетрясением, да так и не отстроенного заново. От былого великолепия остался только один небольшой зал, в центре которого стоял идол Фаллу.

Эллины называли его Приапом – сыном Гермеса и Афродиты, воплощавшим собой непомерную чувственность и постоянную готовность к соитию. О внешности Приапа мало кто что знал, да и кому была интересна эта внешность? Главное, что Приап обладал огромным и неутомимым фаллосом, изображения которых эллины ставили где могли, не только в храмах, но даже на кладбищах и в огородах, надеясь, что эта могучая жизненная сила охранит их от всяческих бед и несчастий. Приап не требовал себе никаких жертв, кроме безудержного и неутомимого блуда.

Однако совсем иначе почитали Фаллу на Крите. Прежде это вообще был тайный культ, не слишком-то угодный Великой Богине, недолюбливавшей мужчин.

Фаллу требовал себе в жертву первую кровь девственниц…

Это было божество, которое являлось сначала огромным и могучим, но со временем оно таяло и изнемогало, постепенно исчезая и сходя на нет. Идол Фаллу лепили из воска, и сначала был он таким огромным и толстым, что разрывал лона несчастных девственниц. Однако потом, после нескольких жертвоприношений, не единожды омытый девичьей кровью, а затем – теплой водой с корнем риза сапоуни [3] (это омовение совершали собственноручно жрицы Фаллу, которые и сами никогда не упускали случая с ним совокупиться, невзирая на его мощь и размер, называя это женским жертвоприношением), Фаллу изрядно уменьшался в размерах и становился не больше священного лоури или олисба (в Коринфе его называли лоури, а в Афинах – олисбом) – искусственного фаллоса, который непременно есть у всякой женщины, зарабатывающей на жизнь самым нехитрым и древним ремеслом. Впрочем, иные из замужних жен тоже держат эти игрушки для своих тайных игр и очень тщательно прячут их от мужей.

Может быть, мощь Фаллу во время его уменьшения и становилась не столь впечатляющей, зато девственница переносила соитие легче, испытывала куда меньше боли, а иногда даже и удовольствие могла получить. Бедняжке Мелии не повезло, она угодила на только что воздвигнутый Фаллу, но когда в тайный покой вошла сопровождаемая жрицей Тимандра, она вздохнула с облегчением: бог, видимо, уже истратил почти все свои силы и выглядел вполне безобидно.

Девушка хотела вознести благодарность Великой Богине, но, покосившись на жрицу, благоразумно смолчала: уж очень суровой та выглядела.

Омыв Тимандру в небольшом водоеме, устроенном у подножия Фаллу, жрица умастила ее нежное, нетронутое лоно оливковым маслом и приказала взойти на помост, а потом сесть на идола. Тимандра никак не могла сообразить, как же это сделать, так что жрице пришлось показать ей, и было видно, что она с трудом удерживается от желания принять Фаллу в себя. Но идол был уже приуготовлен к девственной жертве, и совокупление с опытным лоном могло его разгневать.

Тимандра постаралась в точности повторить все движения жрицы, однако, ощутив первую боль, испуганно приподнялась и начала отодвигаться от идола.

– Не смей! – сердито вскричала жрица. – Глупая девчонка! Раздвинь пошире ноги и сядь. Боль – это лишь мгновение, за которым придет блаженство!

Но Тимандра все никак не могла решиться, и наконец жрица с возгласом:

– Да что я тебе, Афина, которая раздвигает Симплегады?! [4] – схватила ее за ноги, раздвинула их и толкнула Тимандру так, что она с размаху села на Фаллу.

Испустив вопль, девушка поникла почти без чувств, но жрица еще заставила ее немного подвигаться на идоле, угрожая всеми возможными карами, едва Тимандра начинала жалобно скулить, умоляя позволить ей подняться.

Наконец мучительному жертвоприношению пришел конец.

– Ты глупа и неумела, – уничтожающе сказала жрица, омывая истерзанное лоно Тимандры и смазывая его каким-то жиром, который мгновенно унял огонь и боль. – Молись, чтобы ты не прогневила бога своими стенаниями! Он-то предпочитает стоны восторга…

Затем она внимательно осмотрела Фаллу – и смягчилась:

– Но тебе повезло. Ты очень глубоко приняла бога. И он заполнил тебя всю. Даже странно – ведь ты такая маленькая! Но лоно у тебя уже сейчас – как у много испытавшей женщины. Это сулит тебе немало неприятностей.

Тимандра с тревожным любопытством уставилась на нее:

– Почему? Что значат твои слова?

– Это значит, что ты вряд ли найдешь свое счастье с обычным мужчиной, – пояснила жрица. – Тебе его будет всегда мало. Ты всегда будешь искать чего-то большего… – Она хитро усмехнулась. – Я в свое время тоже приняла Фаллу во всю свою глубину и ширину. И с тех пор решила остаться в его храме. Ничуть не удивлюсь, если и ты рано или поздно окажешься среди нас, его жриц, страдающих неутоленной жаждой блаженства и находящих его только с Фаллу…

Тимандра опустила глаза, чтобы жрица не заметила недоверия к этим словам. Испытать блаженство от такой боли?! Впрочем, всякая жертва сопряжена с мучением, а таинство – на то и таинство, чтобы его понимали лишь посвященные. Тимандра еще не стала таковой. Вот когда с нею совокупится Дионис в образе Аитона – тогда, быть может, она хоть что-то сможет понять.

Жрица вывела ее из святилища и проводила на тропу, ведущую к храму Великой Богини.

Тимандра уже склонилась в прощальном поклоне, когда жрица положила ей руку на плечо:

– Погоди-ка. Ты, случайно, не видела гостя?

– Какого гостя? – удивилась Тимандра.

– Того, который прибыл к Аитону из-за моря.

– Из-за моря?! – восторженно ахнула Тимандра. – Неужели такое возможно?!

В ее представлении прибыть из-за моря значило примерно то же, что спуститься с неба.

– Значит, не видела… – разочарованно пробормотала жрица. – Как бы я хотела знать, зачем он явился вторично – ведь, кажется, он уже был здесь во время прошлогоднего бракосочетания, и тоже тайно! – и почему его так обхаживает Аитон? Никого не допускает в те покои храма, которые отвел этому гостю, прислуживает ему сам и даже, кажется, сам его омывает… Ну ладно, прощай. Желаю тебе удачи при встрече с Дионисом. Помни, что он может оказаться не столь снисходительным, как Фаллу! То снадобье из ерондас со склонов Дикты, [5] которым я тебя смазала, должно исцелить твои раны – не зря раненые козы ищут эту траву, чтобы вылечиться! – но, даже если не все заживет, постарайся выдать стоны боли за стоны восторга. Это для твоей же пользы, поверь! Прощай.

И жрица ушла прежде, чем Тимандра успела рассказать, что заметила какого-то незнакомца у Аитона – вернее, успела увидеть только его ноги в нарядных сандалиях да край одежды. Может быть, это и был тот самый загадочный гость из-за моря?

А впрочем, что до него Тимандре? И что ему до Тимандры? Его приезд на Крит и ее жизнь – это две разные нити из двух разных клубков, которые прядут вещие пряхи, и никогда им не пересечься!

С этими словами девушка направилась к храму Великой Богини, порою морщась от еще не вполне унявшейся боли и стараясь ступать поосторожней. Мелкие камушки трещали под ее ногами, в оливковых деревьях обочь тропы громко распевали птицы, и этот шум помешал Тимандре расслышать ехидный смешок Лахезис, [6] донесшийся с небес.

Крит, храм Великой Богини

Настало время приготовиться к священной брачной ночи. В углу залы будто лебяжий пух, а благоухали, словно розовые кусты. Что и говорить, новой возлюбленной Диониса будет мягко возлежать на этом ложе!

Волосы Тимандры были заплетены в косы и закручены над ушами, в них торчали сверкающие золотые шпильки со змеиными головами. Однако, когда немолодая жрица надела на Тимандру золоченый корсет, подпирающий снизу груди (соски их были подкрашены золотом), и тяжелые от золота юбки, девушка заметила, что корсет там и сям потерт, а юбки изрядно истрепались по подолу. Ткань тут и там сквозила дырами, нашитые на нее золотые пластинки потускнели, а кое-где даже отвалились.

В большом бронзовом зеркале Тимандра видела свое отражение, и в свете факелов могла разглядеть, что ноги ее просвечивают сквозь эти дыры.

Право слово, даже те бродячие акробаты, которые в прошлом году забрели в селение, представляя историю Тезея и Ариадны, были одеты аккуратней и… и богаче!

Не разгневается ли Владычица на Тимандру, если та покажется Дионису в таком оборванном виде?

– Я бы успела зашить кое-какие дыры, хотя бы самые большие, – робко предложила девушка, однако жрица Великой Богини, худая и невзрачная, уныло покачала головой:

– Мы не раз предлагали Аитону сделать это, но он отказывается. С ним что-то странное происходит… Владычицу забывают, словно беззубую, никому не нужную старуху… Ты еще слишком молода и не можешь знать, какой силой и властью обладала она прежде! Когда священный хоровод женщин выходил по весне, чтобы проводить ее к божественному супругу, все мужчины старались убраться подальше с их пути и не попадаться им на глаза, иначе они могли быть разорваны в клочки! В эту ночь даже сам Дионис остерегался своих менад, с которыми в другое время пел, пил и предавался мимолетной страсти. А сейчас… сейчас мы справляем бракосочетание Великой Богини скромней, чем свадьбу согрешившей деревенской девки, которую родители хотят поскорей выпихнуть замуж!

Жрица взглянула в испуганное лицо Тимандры – и пренебрежительно махнула рукой:

– Да что ты понимаешь, маленькая невзрачная дурочка?! Ты выросла при храме, но не знаешь о таинстве ровно ничего. К тому же, ты некрасива. Уж и не знаю, сможешь ли ты прельстить бога, сможешь ли услышать пророчество. Я каждый год ждала, что меня призовут на бракосочетание к Дионису… я бы услышала каждое слово! Груди мои иссохли в этом ожидании, но священный жребий вновь миновал меня…

Внезапно жрица осеклась, испуганно оглянулась и, поспешно поклонившись Тимандре до земли, убежала: накануне встречи Диониса и Великой Богини в храме не должно было остаться ни одного человека.

Послышались шаги, и Тимандра, все еще испуганная той ненавистью, которая звучала в словах жрицы, увидела Аитона. Его уже облачили в леопардовую шкуру и увенчали венком из виноградных листьев. Это были одеяния Диониса. В руках у него была золотая чаша.

– Выпей, невеста бога, священный брачный напиток, – сказал Аитона, подавая чашу Тимандре.

Вместо ручек у чаши были бычьи головы.

Девушка чуть не выронила ее!

Хоть чаша была полна до краев темным пенистым вином, Тимандра знала, что и на дне ее отчеканено изображение бычьей головы…

Она сразу узнала эту чашу. Ее принес отец несколько лет назад… Тимандра хорошо запомнила это событие, потому что отец в тот день выбрался из колодца раньше обычного, и из всей добычи у него в мешке лежала только эта чаша. Отец был испуган и сказал, что недра словно бы дышали, на него сыпалась земля, камни шевелились… Он поскорей поднялся на поверхность, чтобы предупредить людей: может случиться землетрясение! – однако, пока он лез наверх, все утихло, и он потом пожалел, что так перепугался и явился почти без добычи.

Чашу Клефтис, конечно, отнес в храм – но вернулся без денег и очень удрученный, а Тимандре рассказал, что Аитон его очень сильно бранил и грозил проклятием за то, что принес эту чашу. Оказывается, она принадлежала культу Минотавра, рожденного от связи царицы Пасифаи, жены Миноса, с быком, обреченным в жертву Посейдону. Тело у Минотавра было мужское, а голова – бычья. Ариадна, воплощавшая в то время богиню-на-земле, была его сестрой, но помогла Тезею найти выход из Лабиринта и одолеть Минотавра не только потому, что влюбилась в афинского героя. Она хотела избавиться от своего ужасного брата, который вожделел ее. Аитон раньше рассказывал, что Посейдон поразил Крит землетрясением из-за того, что Минотавр жаждал осквернить Великую Богиню и получить трон Миносов после смерти отца. Эту чашу, сказал тогда Аитон, нужно снова предать земле, чтобы не гневить Посейдона. Конечно, недра начали дышать именно потому, что бог разгневался на Клефтоса, коснувшегося чаши!

После этого отец Тимандры даже не заглядывал в те подземные коридоры, где нашел чашу с изображением Минотавра. И девушка была убеждена, что Аитон в самом деле вернул земле древнее сокровище. Но вот она снова держит чашу в руках!

– Пей же, – настойчиво сказал Аитон, и Тимандра, которая хотела спросить, почему ей подана запретная чаша, не осмелилась возразить и сделала несколько глотков.

– Выпей до дна! – велел Аитон, но девушка оцепенела.

Такого пряного, сладкого, тягучего и пьянящего вина она никогда не пила!

Оно было похоже на свежий мед, и в то же время в нем отзывался темный, терпкий вкус, который вмиг связал язык Тимандре, и она ощутила, что ее покинул дар речи, а потом в глазах потемнело и руки ослабели.

Она испугалась было, что уронит драгоценную чашу, но тотчас почувствовала, как Аитон принял ее из ослабевших рук.

Тимандра ощутила, что ноги у нее подгибаются, а веки наливаются тяжестью. Потом девушка почувствовала, что Аитон поддержал ее и осторожно опустил на ложе. Голова так сильно закружилась, что показалось, будто ложе вместе с ней оторвалось от земли и несется невесть куда.

Но вот головокружение прекратилось, и Тимандра осознала, что она по-прежнему в храме – лежит на мягчайших козьих шкурах и ждет встречи с богом.

Странно… почему-то Аитон не спешил прикасаться к ней. Не то чтобы Тимандра этого жаждала, скорей, наоборот, однако брачный обряд должен быть исполнен! Что же он медлит?..

– Погоди, прекрасный мой Аитон! – раздался нежный женский голос, и на миг Тимандре почудилось, что это она заговорила. Однако это оказался голос какой-то другой женщины – говорившей чуть в нос, да еще странно, незнакомо выговаривавшей слова.

Кто это? Одна из жриц?

Тимандра попыталась посмотреть, но не смогла открыть глаза. И в то же время с ней случилось что-то очень странное. Тимандра знала, что она, скованная тягостным оцепенением, лежит на брачном ложе богини, – и в то же мгновение удивительная легкость овладела ею и она словно воспарила высоко-высоко, под самые своды храма, и оттуда увидела свое собственное бессильно распростертое тело, стоявшего над ним Аитона, а рядом с ним – какого-то невысокого, очень худого юношу с длинными, тяжелыми, старательно завитыми иссиня-черными волосами. У него были огромные черные глаза, тоже, как у Аитона, обведенные стими. Лицо было таким бледным, что нарумяненные щеки и накрашенные губы казались окровавленными. Юноша был обнажен по пояс и облачен только в фуста – короткую юбку наподобие тех, которые носили мужчины на Крите еще с древних времен. Только его фуста оказалась гораздо короче, и на ней не были нашиты золотые пластины.

Тимандра взглянула на его худые ноги в высоко зашнурованных сандалиях и поняла, кто он. Тот человек, которого она мельком видела недавно!

Неужели это и есть таинственный гость Аитона, прибывший из-за моря? Тогда, наверное, не стоит удивляться, что он так странно выглядит… Может быть, молодые мужчины за морем все ходят в коротеньких фуста, чуть прикрывающих бедра, завивают волосы и обводят соски золотой краской? У Тимандры они тоже обведены, но ведь она сейчас изображает Великую Богиню, а этот юноша?.. И почему он говорит женским голосом? Почему ведет себя так, словно он – не мужчина, а девушка, желающая соблазнить мужчину?

Как он подходит к Аитону! Как виляет при этом бедами! Как смотрит на него исподлобья, играя глазами!

– Клянусь Молохом, очаровательный Сардор! – воскликнул Аитон. – Ты мне мешаешь! Я способен только любоваться тобой, а между тем я должен исполнить обряд и вбить свой кол в ворота Великой Богини.

– Но ведь это не богиня, – промурлыкал Сардор. – Это просто деревенская девка.

– Но она должна произнести пророчество, иначе мы потеряем еще год, как потеряли прошлый! – настойчиво сказал Аитон.

– А ты помнишь, почему мы его потеряли? – спросил Сардор. – Потому что ты овладел девкой, которая ничего не сознавала и не понимала, кроме своей боли. Что, если и эта криками и воплями испортит все наши замыслы?

– Этого не может быть, – возразил Аитон. – Жрица поклялась мне, что Фаллу был не больше самого обычного пеоса.[7] К тому же, ее умастили маслом ерондас, а оно не только унимает боль, но и гасит желание. Девка будет покорно лежать подо мной и слушать пророчество, чтобы потом повторить его.

– Нет, я не вынесу этого! – вдруг вскричал Сардор, заломив руки, словно женщина в припадке крайнего отчаяния. – Довольно с меня прошлогоднего мучения! Тогда ревность едва не свела меня в могилу. Молю тебя… не тронь ее! Зачем тебе она, когда здесь есть я? Она ведь все равно услышит все, что ты должен произнести…

– Клянусь Молохом, – воскликнул Аитон, – любовь моя, Сардор, ты не только самый соблазнительный, но и самый умный из всех кедешим!

«Что такое кедешим? – удивилась Тимандра – та, которая словно бы витала под сводами храма и наблюдала за происходящим. – И кто такой этот Молох, которым уже второй раз клянется Аитон?»

А затем ей пришлось удивиться еще сильней, потому что жрец сорвал с себя леопардовую шкуру и венок Диониса и достал из сундука огромную бычью голову.

Разумеется, Тимандра сразу поняла, что это не настоящая голова: она искусно сделана из дерева и кожи. Рога вызолочены; таким же был и нос быка; глаза тоже обведены золотом…

Аитон надел бычью голову – и Тимандра закричала бы от ужаса, если бы смогла издать хоть звук.

Минотавр! Перед ней стоял Минотавр! Чудище с головой быка и телом человека!

Но ведь это страшное святотатство – в ночь встречи Великой Богини и Диониса вызывать призрак Минотавра, ее смертельного врага!

При виде преображенного Аитона Сардор повалился на колени и припал к его стопам, восклицая:

– Молох! Великий, возлюбленный Молох! Вижу тебя! Молюсь тебе! Поклоняюсь тебе! Принадлежу тебе!

«Наверное, там, за морем, откуда прибыл этот худосочный красавчик, Минотавра называют Молохом», – подумала было Тимандра, однако тотчас же забыла обо всем на свете, испуганно наблюдая, как напрягается и восстает фаллос Аитона.

Все лоно ее заныло от боли, словно и не было смазано ерондисом.

Однако не к ней оказалось обращенным вожделение жреца!

Он шагнул к Садору и сорвал с него фуста. Тимандра с изумлением обнаружила, что на чреслах Сардора спереди нет никаких мужских признаков. Там виднелись только темные пятна, какие остаются после ожогов. Что с ним случилось, с несчастным?!

Тем временем Аитон рывком повернул Сардора к себе спиной – и припал к нему своими возбужденными чреслами.

Сардор испустил пронзительный, тонкий вопль… Похоже было, что это кричит женщина! Потом он только стонал, и это были стоны восторга. А Аитон двигался медленно, размеренно, и из рта его вылетали слова – немного заглушенные маской, но тяжелые, как расплавленное олово. Они обжигали слух Тимандры, девушка понимала, что это пророчество, она силилась все запомнить, однако перед ней вдруг начали появляться какие-то странные фигуры.

Прежде их не было в храме, и Тимандра сообразила, что ей являются вещие видения. Огромный бронзовый идол, изображающий человека с головой быка… исступленные крики жрецов, танцующих вокруг него, и другие крики – смертельной боли… Тимандра не хотела смотреть, но не могла избавиться от этого ужаса, пока не рухнула вновь на свое тело и не слилась с ним. Тогда сознание покинуло ее.

Крит, развалины Кнососа

Тимандра очнулась, когда рассвет едва забрезжил. Огляделась, все еще содрогаясь от воспоминаний…

Однако брачный покой Великой Богини и Диониса был пуст: ни Аитона, ни Сардора. Только в предрассветных тенях еще клубились смутные тени ночных видений.

Тимандра выскользнула из храма. Ей нужно было кому-то рассказать о случившемся, посоветоваться… но с кем? Самым мудрым человеком в округе считался Аитон, но его-то Тимандра меньше всего хотела сейчас видеть!

Поэтому она и пошла к колодцу, надеясь хоть возле могилы отца найти успокоение. А потом появилась белая лягушка…

Все, что происходило, и все, что видела и слышала, Тимандра торопливо, путаясь в словах, рассказала ей. Белая лягушка все это время неподвижно смотрела на нее своими блеклыми глазами, полуприкрытыми тяжелыми, сморщенными веками.

– Ты не отвечаешь… – простонала Тимандра. – Что мне теперь делать?

Лягушка издала какой-то хриплый звук – и внезапно ринулась вниз, с неожиданной ловкостью перепрыгивая с выступа на выступ. Еще мгновение Тимандра могла ее видеть, а потом лягушка скрылась в темноте, и теперь наверх доносились только тяжелые, шлепающие звуки ее прыжков.

Тимандра растерянно моргнула – и чуть не упала, ощутив, как на ее плечо опустилась чья-то рука. Она была вся, от кончиков ногтей, окрашена в золотистый цвет и матово светилась в солнечных лучах.

Девушка удивленно оглянулась.

Аитон! Лягушка услышала его шаги раньше Тимандры, потому и скрылась.

Сколько же времени Тимандра провела здесь, у колодца? День уже разгорелся, а она по-прежнему не знает, как поступить…

– Что ты здесь делаешь? – сердито проговорил Аитон. – Люди собрались и ждут пророчества.

Жрец был облачен в длинную и просторную белую хламиду, которая прикрывала его тело и спускалась до земли. А может быть, Тимандре только померещилась леопардовая шкура Диониса и бычья голова Минотавра? И все, что было потом? И вообще – вся минувшая ночь померещилась?

– Ты помнишь пророчество? – грозно спросил Аитон. – Или оно вылетело из твоей глупой головы?

– Помню, я все помню, – испуганно выдохнула Тимандра. – Я все скажу, скажу…

Они чуть не бегом вернулись к храму и вошли в него сбоку.

Еще издалека Тимандра расслышала гул голосов, а когда они с Аитоном появились на ступенях храма, она ужаснулась при виде целого моря голов. Хотя в этом не было ничего удивительного – ведь, чтобы услышать пророчество, собирались жители не только ее селения, но и люди со всей округи. Многие даже спускались с гор. Еще в давние времена – после легендарных землетрясений – некоторые из прибрежных жителей ушли к вершинам Дикты, да там они и обосновались навсегда. Но и они явились сейчас к храму Великой Богини. Их можно было узнать по изобилию роскошных меховых плащей (в горах куда холодней, чем на побережье, тем более по ночам, а кое-где и летом снег не тает!). Горцы обычно обувались не в сандалии, а в короткие мягкие меховые сапоги, которые не снимали даже в самую жару.

Сейчас они, как и все прочие, нетерпеливо переминались с ноги на ногу и выкликали:

– Пророчество! Пророчество!

Аитон резко вскинул руки, а потом очень медленно опустил их ладонями вниз. Повинуясь этому жесту, люди постепенно замолкали, и к тому мгновению, как руки Аитона повисли вдоль тела, на площади воцарилась такая тишина, что Тимандра отчетливо слышала, как тихонько позванивают под легким ветерком золотые пластины, нашитые на ее одежду.

– Говори! – приказал Аитон. – Скажи людям все, что открылось тебе священной ночью во время тайной встречи богов!

Жрец положил ей руку на плечо – как бы для того, чтобы подбодрить, – однако Тимандра ощутила, с какой силой вонзились его позолоченные ноги в ее тело. Боль заставила ее согнуться, а потом и опуститься на колени. Слезы нахлынули на глаза, и девушка не выговорила, а прорыдала пророчество, и люди, слушая ее дрожащий голос, содрогались и сами.

– Боги гневаются на критян, – начала Тимандра, в голове которой мигом ожили все слова, произнесенные ночью Аитоном. – Они открыли мне: то время, когда критяне позволяли женщине торжествовать над своими богами, должно уйти! Безвозвратно кануть в прошлое! Великая Богиня должна уступить свое место мужчинам, однако не тем бледным идолам, которых навязывают нам афиняне. Слишком долго Богиня отдавалась велеречивому и вечно хмельному Дионису. Ее истинный супруг никто иной, как Минотавр, и пред ним она готова склониться, ему готова покориться!

Площадь издала столь дружный и единый вздох, что можно было подумать, будто у всех собравшихся единая грудь. А Тимандра продолжала:

– Если бы Минотавр убил Тезея в Лабиринте, на Крите воцарилась бы власть, угодная нашим древним богам. Однако Ариадна, богиня-на-земле, предала брата, царство и всех критян ради чужака. Пора низвергнуть ту, кого она воплощала, и возвеличить истинное божество – земного быка, столь же могучего, как бык-Посейдон, колебатель морей! Приди же, Минотавр, владей нами, мы принадлежим тебе! – воскликнула Тимандра, почувствовав, что рука Эвклиона еще ниже пригибает ее к земле, так что ей приходилось сильней напрягать голос, чтобы все собравшиеся могли расслышать пророчество.

Коленопреклоненная, поверженная девушка, воплощавшая Великую Богиню, – это зрелище, очевидно, производило сильное впечатление, потому что собравшиеся послушно, хоть и нестройно заголосили:

– Приди же, Минотавр! – но тут же воцарилась тишина, а потом раздалось несколько потрясенных восклицаний.

Дети испуганно заплакали.

Чуть повернув голову, Тимандра увидела никого иного, как Сардора с его бледным нарумяненным лицом и старательно завитыми иссиня-черными волосами. Однако сейчас на нем была не фуста, а такое же одеяние, как у Аитона. В руках он держал ту же самую бычью голову, которую ночью надевал на себя жрец! Это при виде ее онемели люди…

Но их ждало куда более удивительное зрелища! Сардор с низким поклоном преподнес голову Аитону, и тот водрузил ее на себя, а потом сорвал свою хламиду – и предстал перед людьми обнаженный. Не только руки, но все тело его, и даже восставший фаллос, оказались вызолочены, так что он напоминал изваяние какого-то странного, чужого бога.

Вновь общий вопль вырвался у собравшихся, и все дружно рухнули на колени.

А Тимандра не отрываясь смотрела на Сардора, который склонился перед Аитоном, тая похотливую улыбку, игравшую на его губах.

И тут девушку словно бы стрела пронзила!

– Молох! Великий, возлюбленный Молох! – закричала она вне себя. – Вижу тебя! Молюсь тебе! Поклоняюсь тебе! Принадлежу тебе!

Сардор разогнулся и с изумлением уставился на нее. Ведь эти же самые слова выкрикнул он ночью…

Аитон резко повернулся и устремил на Тимандру дырки, просверленные на месте глаз в бычьей голове. Девушка не могла видеть выражения лица жреца, хотя чувствовала исходящую от него угрозу. Однако она уже не могла остановиться.

То видение – страшное видение! – которое явилось ее внутреннему взору, пока Аитон предавался страсти с Сардором, вдруг стало не просто воспоминанием. Стоило Тимандре взглянуть на позолоченную фигуру Аитона с бычьей головой, видение словно бы ожило, сделавшись пугающей явью, – и это заставило Тимандру снова закричать, да так громко и страшно, что люди оцепенели:

– Не Минотавру будем поклоняться мы, а Молоху! Вызолоченный идол его огромен, руки его жаждут приношений, бычья голова на плечах его, а чрево разверсто и готово поглощать все новые и новые жертвы! В этом чреве семь огромных ртов, а внутри его горит пламень. Детей ваших поведут к Молоху со всех концов Крита, и жрецы с завитыми волосами и нарумяненными лицами будут изжаривать их, чтобы насытить идола. Но ненасытима утроба его! Молох пожелает перебраться через море, чтобы подчинить себе всю Аттику, [8] всю Элладу! И всякий раз предсмертные крики несчастных жертв будут сопровождаться сладострастными воплями жрецов, которые выжигают на себе признаки своего пола и отдают чресла свои другим мужчинам! За это их называют кедешим – посвященные, – и они верно служат своему страшному, ненасытному божеству!

– Она сошла с ума! – закричал Аитон, однако голос его глухо раздавался из недр головы, и люди его почти не слышали.

Да и не слушали! Слова Тимандры, произнесенные со страстью отчаяния, поразили собравшихся. Некоторые женщины сразу бросились прочь, унося детей, однако мужчины придвинулись к ступням храма и закричали, что не пустят кровожадного Молоха на свою землю.

Аитон воздел кулаки. Грудь его высоко вздымалась от тяжелого дыхания.

– Кто будет спрашивать вас, ничтожества! – глухо прорычал он. – Молох придет – и возьмет всех, кого захочет! Вы всего лишь пыль под ногами богов, так не все ли вам равно, чьи стопы топчут вас? Эллинские боги, перед которыми вы покорно пали ниц, жалки и немощны в сравнении с Молохом! А ты… Он резко обернулся к Тимандре. – Ты заслуживаешь смерти за то, что извратила пророчество!

При этих словах Сардор змеиным движением выхватил из складок своего одеяния стилет.

Солнце сверкнуло на узком лезвии, отразилось в черных огромных глазах Сардора и зажгло их жутким, смертоносным сиянием.

Тимандра уставилась на него, как завороженная. Она вдруг поняла, что белая лягушка канула в колодец так поспешно не потому, что ее спугнули шаги Аитона. Нет, это был ответ на вопрос Тимандры, что ей делать.

Бежать! Это значило, что ей нужно было немедленно бежать, а она пошла за Аитоном – навстречу смерти своей пошла! И сейчас будет убита…

Сардон шагнул вперед, занося стилет.

В толпе раздались крики в защиту Тимандры, но Аитон простер руки:

– Она умрет! Нельзя отнимать у бога его жерт…

Он не договорил и вдруг покачнулся. Вцепился ногтями в грудь и принялся царапать ее, словно подавился словами. Его скрутила судорога.

Аитон сорвал с себя бычью голову и уронил ее. Лицо его было налито кровью, глаза выкатывались из орбит, изо рта ползла пена. Он пытался вздохнуть, но безуспешно. Рычал, скреб ногтями тело, но оно было так плотно позолочено, что на коже даже царапин не оставалось.

– Ему нечем дышать! – крикнул кто-то в замершей толпе. – Он задыхается!

Ноги Аитона подкосились – и он тяжело грянулся наземь. Его нелепо взметнувшиеся руки задели Сардора, вышибли у него стилет.

Тот со звоном упал на каменные плиты, но Сардор этого даже не заметил, взвыв:

– Аитон! Любовь моя!

Ответить ему было некому: пальцы жреца в последний раз судорожно сжались – и он окаменел.

– Ты погубила его! – закричал Сардор, падая на колени, припадая к мертвому телу и заливаясь обильными, как у женщины, слезами.

Люди растерянно смотрели, как плачущий Сардор покрывает поцелуями мертвое тело.

– Сдается мне, – раздался чей-то ехидный голос из толпы, – эти двое из тех, кто сеет на бесплодном камне, обращая свою похоть на подобных себе…

Вокруг раздались смешки.

Сардор поднял голову:

– Молчите, глупцы! А ты… – Взгляд его нашел Тимандру: – Ты проклята Молохом! Я убью тебя!

Чудилось, из глаз его ползут черные змеи, такой ненавистью был он исполнен.

– Гнать его! – закричали в толпе. – Пусть отправляется к своему Молоху, а мы по-прежнему будем служить Великой Богине.

– И ее гнать! – выскочила вперед та самая жрица, которая одевала Тимандру. – Она предала Великую Богиню! Она хотела увлечь нас на поклонение чужому божеству!

«Я?! – чуть не закричала Тимандра. – Да ведь я предостерегла вас!»

– Раздевайся! – взвизгнула жрица, и злорадство, вспыхнувшее в ее глазах, поразило Тимандру едва ли не сильнее, чем ненависть Сардора. – Ты оскверняешь наряд Великой Богини!

Одной рукой жрица схватила Тимандру за юбку, а другой – за волосы.

Девушка отпрянула – ветхая ткань треснула, и Тимандра осталась обнаженной. Корсет тоже свалился. Одна шпилька выпала из прически и зазвенела по полу.

Жрица подхватила шпильку и жадно прижала к себе вместе с потертым одеянием, с которого сыпалась позолота. Наверное, она уже видела себя в этом обветшалом наряде – видела могущественной и прекрасной богиней-на-земле!

– А теперь пошла вон! – закричала она. – Гоните ее! Камнями! Гоните ее камнями!

Толпа привыкла слушаться служителей храма. Настроение ее мигом изменилось. Теперь виновницей всех бед стала Тимандра…

И вот уже взметнулись руки с камнями, вот уже кто-то выкрикнул грязное ругательство…

– Голая бесстыжая шлюха! – завопила жрица. – Бесстыжая тварь!

Ужас обуял девушку. Бежать, бежать! Не думая, не рассуждая, только обуреваемая желанием скрыть наготу от чужих глаз, она подхватила белое одеяние Аитона, набросила на себя – и кинулась вглубь храма. Оттуда она выскочила через боковой ход и понеслась вперед, ничего не видя перед собой от страха и слез, которые так и лились из глаз.

Тимандре слышался шум и крики бегущей следом толпы. Страх смерти придавал ей силы. Она бежала, ничего не видя, не понимая, куда стремится, мечтая только оказаться как можно дальше отсюда, бежала, бежала…

Пирей

Где-то там, чуть поодаль, виднелись холмы. На самом высоком можно было различить очертания высокой крепости.

Когда корабль пришел в пирейский порт и девушек выгружали на пристань, Тимандра слышала, как кто-то сказал:

– Там – Афины. Вот гора Пентеликон, а перед ней – акрополь. И Длинные стены, построенные Периклом между Афинами и Пиреем. Если между ними пройти, попадешь прямо на афинский рынок – агору! [9]

Девушки подняли крик и плач, уверенные, что их прямо сейчас увезут на агору и продадут в рабство, но ничуть не бывало – их так и оставили в Пирее.

Надолго? Может быть, навсегда?

Думать об этом было очень страшно, и Тимандра тихонько запела себе под нос, глядя на корабли, стоящие у причала:

– О легконогая дева,

Твой танец угоден богине!

Но все же проворней кружись,

Быстрее беги,

А то не догонишь того,

Кого ловит твой взгляд!

Но кружись не кружись,

Беги не беги,

Все равно ты его не догонишь…

Грузчики бегали по сходням туда-сюда, сгибаясь под тяжестью мешков и узлов.

Море плескалось и билось в стены галер. При виде зеленых тугих волн Тимандру замутило. Еще бы… сколько времени она ничего не видела, кроме этих волн! Плаванию, казалось, не будет конца. Сначала почти всю скудную еду, которую ей давали, она извергала в эти волны, и лишь дня за два до прихода в порт немного привыкла к качке, набралась сил и благодаря этому теперь держалась на ногах. И все же на волны смотреть было противно.

Она отвернулась, подавляя тошноту.

– Ты хорошо поёшь, девчонка, – раздался негромкий низкий голос рядом.

Тимандра вскочила, испуганная, что к ней незаметно подкралась Фирио- помощница порнобососа, хозяина порниона. [10] Фирио вполне соответствовала своему прозвищу, которое означало Зверюга. Хотя она без вопросов пустила бы в ход плетку. А перед Тимандрой стояла незнакомая женщина – полная, высокая, хорошо одетая. Она очень напоминала почтенную горожанку, вот только пышный, завитой белый парик ни одна почтенная горожанка не надела бы…

И в то же время это не порна, сразу видно. И старовата для этого промысла, и одета в скромный зеленоватый гиматий, из-под которого виднелся хитон [11] такого же цвета.

За те два-три дня, которые Тимандра провела в Пирее, который считался портовыми воротами Афин, она уже кое-чему научилась. Во всяком случае, отличать с первого взгляда диктериад [12] от приличных женщин. Тимандра уже знала, что диктериадам не дозволялись однотонные одеяния. Девушки должна были носить пестрые, яркие хитоны и красить волосы в яркий желтый цвет. О том, что для этого используется шафран, Тимандра услышала чуть ли не в первую очередь. Однако это средство годилось лишь для светловолосых девушек. Тимандре, с ее черными волосами, которые не взяла бы никакой шафран, предписано было купить белокурый парик с первого же заработка. Однако, судя по всему, этого заработка ей придется ждать долго…

А впрочем, правила одевания следовало соблюдать, если только диктрериада выходила в город. У себя же в порнионе девушки ходили голышом: и все прелести на виду, и не придется тратить время на раздевание, если тебя выберет гость. Парики тоже можно было не надевать: все равно придется снимать, когда отправишься в каморку ублажать мужчину, который придет сюда, завидев еще издалека огромный красный приап [13] на вывеске у входа в диктериаон!

Вот и сейчас Тимандра вышла на улицу почти голая. Во всяком случае, от некогда белого и просторного одеяния Аитона, которое девушка прихватила, когда панически бежала из храма, остался только небольшой лоскут. Остальное Тимандра раздала другим девушкам, на которых не было и клочка ткани, которой можно было прикрыть наготу и хоть немножко уберечь себя от свежего морского ветра.

Нет, она не хочет об этом вспоминать!

Тимандра резко мотнула головой и уставилась на незнакомку, которая придирчиво ее разглядывала.

– А танцуешь ты и того лучше, – продолжала женщина. – Здесь никто так не умеет. Ни среди прежних девушек, ни среди новеньких. Я за тобой уже не первый раз наблюдаю! Наверное, тебя обучали петь и танцевать в каком-нибудь храме?

Тимандра отвела глаза:

– В храме? Никто меня не обучал! С чего ты это взяла?

– Я видела довольно много храмовых танцовщиц, – пояснила женщина. – Их танцы изысканны и благородны – в отличие от плясок всех этих неуклюжих девок, которые просто-напросто трясут своими телесами, лишь бы приманить мужчину. Но тот человек, с которым я хотела бы тебя свести, любит изящные танцы, и красивые песни он тоже любит.

– Что-то я никак в толк не возьму, о чем ты говоришь? – нахмурилась Тимандра. – Кто ты? О каком мужчине идет речь?!

– Меня зовут Родоклея, – важно сказала женщина. – Я – сводня! Причем лучшая в Пирее! Знаешь, кто такая сводня?

Тимандра простодушно покачала головой.

– Ах ты деревенщина! – уничтожающе протянула Роколея. – Не знать самых главных в жизни вещей! Где ты только жила?! Ну ладно, слушай. Я устраиваю девушкам встречи с богатыми мужчинами, чтобы им не приходилось отдаваться кому попало, получая за это сущую ерунду. Мой знакомый – его зовут Атамус – истинный ценитель красоты и искусства. Он готов озолотить девушку, умелую в служении музам. Говорят, половину своего состояния он спустил на аулетрид [14] и танцовщиц в Афинах.

– А вторую половину решил просадить в Пирее? – усмехнулась Тимандра.

– Ух ты, а язычок у тебя остер! – засмеялась и Родоклея. – Это прибавит тебе привлекательности. Но ты ошибаешься. Наоборот, Атамус преумножит здесь свое богатство! Со дня на день должен придти его корабль с грузом – Атамус ждет его, чтобы сразу отправить свое имущество в Афины, а уж оттуда – в Мегару. Но и хочет немного поразвлечься.

– А, так он из Мегары… – разочарованно протянула Тимандра. – Тогда он вряд ли меня озолотит. Мегарцы скупы и прижимисты.

– А ты откуда знаешь? – вскинула брови Родоклея. – У тебя что, было много мегарцев? Да вообще, какие у тебя были мужчины? Я ни с кем тебя еще не сводила. Может быть, ты в своем диктерионе нарасхват? Может быть, на тебя оболы [15] так и сыплются? Тогда почему завернута в эту тряпку, а не приоделась, как положено, и не прикрыла париком это воронье гнездо?

Родоклея презрительно указала пальцем на ворох черных, слега отдающих темной рыжиной и поэтому золотящихся на солнце, мелко вьющихся волос Тимандры.

Тимандра поспешно собрала их и кое-как закрутила узлом на затылке.

– Про мегарцев мне рассказали другие девушки, – пояснила она. – Я пока еще живу чужим опытом. Да и здесь меня пока еще не выбрали ни разу. Порнобосос ворчит, что выгонит меня вон, а Фирио грозит засечь до смерти, а потом утопить в бухте… Но что делать, если у вообще не было мужчин, и я их ужасно боюсь? Я отвожу глаза и прячусь за спинами других девушек…

– Только не говори мне, что ты до сих пор не развязала свой пояс! – всплеснула руками Родоклея. – Даже с ловцами?! Ты – девушка?! А почему?! Ах да! Ловцы тебя не трогали, понимаю… Не забыли, что недавно с одним кораблем из Финикии привезли нескольких девок, которые еще в пути заразили команду ужасной гадостью. Эти бедолаги устали изливать мочу и семя за борт! Лекарь назвал эту хворь бленорагией. [16] Кстати, тебя уже осматривал лекарь? Ты здорова? Нигде эту заразу не подцепила?

– Сама посуди, как я могла заразиться, если не знала мужчины? – пожала плечами Тимандра. – Но при этом я не девушка.

– Так-так… – ухмыльнулась Родоклея. – Догадываюсь… Наверное, твоим первым любовником был священный фаллос? Слышала я о таких обрядах! Они ужасно глупы, по-моему. Что может быть лучше хорошего мужского фаллоса?! Однако такие обряды ведутся и тут, и там. Например, мне рассказывали, будто в школе гетер в Коринфе девственниц, которые хотят там обучаться, лишают невинности обычной палкой – в знак презрения за то, что слишком уж блюли себя и не доставили радости ни себе, ни мужчинам.

– Школа гетер? – недоверчиво повторила Тимандра. – А что это такое?

– О, это место, о котором мечтает всякая диктериада. Гетеры – это аристократки среди вашей сестры, порны. Они вертят мужчинами так же, как мужчины вертят вами, уличными девками. Тянут из поклонников и любовников денежки и живут припеваючи. Так вот в этой школе – говорят, ее лет триста, а то и больше назад открыла какая-то Никарета, [17] а вдохновила ее на это сама Афродита, – девок обучают всяким премудростям. Там и поют, и танцуют – может быть, даже лучше, чем ты! – там читают стихи, там украшают себя, учатся красиво одеваться, а уж лоном своим владеют так, что мужчины с ума сходят и просаживают на гетер все свои деньги.

– Школа гетер… – повторила Тимандра с восторгом. – хочу в эту школу! Как туда попасть?

– Ну, деточка, размечталась ты напрасно! – хохотнула Родоклея. – Туда не всякая может поступить. Нужен немалый денежный взнос, а главное – рекомендательное письмо от двух уважаемых любовников. Такие письма, небось, потрудней раздобыть, чем довольное количество деньжат накопить! В школу гетер, думаю, может попасть только одна из тысячи обычных шлюх. Так что лучше сразу выкинь из своей головушки эти глупые мечтания и подумай о том, как бы понравиться моему знакомому мегарцу! Жить надо сегодняшним днем, а не мечтами о будущем или воспоминаниями о прошлом, ты уж мне поверь, я знаю, что говорю! Кстати, как тебя зовут?

Тимандра отвела глаза. Между ней и прошлой жизнью – неизмеримо широкое море. Зеленое и соленое! Да еще и ее слезы прибавили ему соли… Так зачем призывать из-за моря призраков былого? Пусть останутся на том берегу. И Сардор пусть останется там!

Она вздрогнула при воспоминании о ненависти, которой горели его глаза, о его голосе, выкрикнувшем: «Я убью тебя!»

Конечно, Сардор может оказаться в Афинах только волею недобрых богов… Но вдруг будет на то их воля?

Нет, нельзя оставлять ни единого следа из той, другой жизни!

– Меня зовут… Идомена.

Это было имя ее матери. То самой, которой Тимандра никогда не видела. Идомена умерла, когда ей не было и шестнадцати лет. Тимандре тоже идет шестнадцатый. Пусть же Тимандра умрет, а Идомена возродится!

– А ты не врешь? – подозрительно сузила глаза Родоклея. – Смотри, если будешь со мной лукавить, отдам богатенького мегарца другой!

– Делай что хочешь, – пожала плечами Идомена. – Может быть, он мне не по вкусу придется!

Родоклея уставилась на нее, как на безумную:

– Милашка, да ты что несешь-то? Не понимаешь, как тебе повезло, что я услышала твой сладкий голосок и обратила на тебя внимание?! Разве ты не понимаешь, куда попала?! Это диктерион – место, куда мужчины сливают свою похоть. Сточная канава! Тут, девушка, твое дело – ноги раздвигать. И столько раз, сколько мужчин тебя выберет. И это только кажется, что чем чаще – тем лучше, тем богаче ты становишься. На самом деле хозяин и паразиты [18] почти всю твою выручку заберут…

– Паразиты? – переспросила Идомена. – Это еще кто?!

– Это красавчики, которые непременно присасываются, словно устрицы к камню, к каждой порне, чуть только она начнет неплохо зарабатывать. Сладкими речами они морочат дурочкам головы и вытягивают у них денежки. Дуры-девчонки влюбляются в них и…

Родоклея, не договорив, вдруг резко повернулась – и, подобрав подол, кинулась по улице, опасливо оглядываясь и заискивающе улыбаясь.

Идомена хлопала глазами, не в силах понять, чего так испугалась добродушная сводня, но кто-то так тяжело положил ей руку на плечо, что она даже присела.

Приземистый бритоголовый мужчина грозно смотрел на нее Он был облачен в роскошным пурпурный гиматий с затейливым узором по подолу. Впрочем, полы его хитона давно утратили белизну и замызгались грязью.

Однако Идомене таких мелочей не замечала: его одеяние казалось ей верхом роскоши. Ведь это был порнобосос, хозяин диктериона. Человек, равный, по мнению Идомены, по меньшей мере Зевсу!

Звали его Бакчос, [19] и это имя ему очень подходило, потому что еще не одного слова, произнесенного ровным голосом, Идомена от него не слышала. Бакчос все время орал, кричал и бранился!

– Ты что здесь делаешь? – рявкнул он. – Сбежать к этой твари решила? Ну, сначала хорошенько подумай. За такие шуточки тебя Фирио насмерть засечет и выбросит твое окровавленное мясо на свалку, на поживу бродячим псам.

Идомены со страху покачнулась и пролепетала:

– За что? Что же я сделала?!

– От сводни подальше держись! – погрозил кулаком Бакчос. – Эту суку я надо гнать отсюда плетьми! Ишь, зачастила – сманивать у меня девчонок! Ты – вещь полиса, за тебя заплатили деньги ловцам-мореходам. И ты должна эти деньги отработать. Вот выплатишь все, чего стоила полису, потом вернешь должок мне – за то, что кормлю тебя, пока ты ничего не зарабатываешь, затем возместишь пеню за тот ущерб, который я понесу, когда ты уйдешь из диктериона. И только тогда станешь свободной.

Идомена взглянула на него с отчаянием. Сколько же времени пройдет, пока она выполнит все эти условия?! Сейчас она живет в долг, и этот долг постоянно растет…

– Господин, молю вас, отпустите меня из диктериона! – вскричала девушка. – Вы же видите, я никому не нравлюсь. Меня не выбирают гости. Но я могу наняться кому-нибудь в служанки. Или пойду в прачки… А может быть, прибьюсь к какому-нибудь храму, где буду петь и танцевать. И чуть только у меня заведутся какие-нибудь деньги, я отдам вам долг.

Хозяин вытаращил глаза:

– В жизни ничего подобного не слышал! Чтобы женщина искала работу?! Чтобы девка зарабатывала чем-то иным, а не передком?! Откуда ты взялась такая?! Из каких краев? Неужели там, у вас, женщины и впрямь сами зарабатывают своим трудом?! Откуда тебя привезли? А ну, говори?

Идомена прикусила язык. Она и в самом деле не слышала на Крите о том, чтобы женщины работали и получали деньги. Все жили за счет своих мужей или при храмах. Мысль о работе Идомене только сейчас в голову пришла. Да уж лучше бы не приходило – вон как разозлился хозяин!

– Да кто тебя в служанки возьмет? – неистовствовал он. – У всякой госпожи для этого есть свои рабыни.

– У меня нет рабыни, господин, – послышался хриплый женский голос, при звуке которого у Идомены подогнулись ноги от ужаса. – И если ты отдашь мне эту девку, я выплачу весь ее долг.

Фирио! Огромная, широкоплечая, мужеподобная, в черном хитоне, в жгуче-черном парике. Стоит, поигрывая плетью и не сводя узких глаз с Тимандры.

Попасть к ней в услужение?! Да она же убьет за малейшую провинность! Плетка извивается в ее руках, словно верткая черная змейка. Вот-вот ужалит Идомену!

– Что, Фирио, свежатинки захотелось? – оглушительно захохотал Бакчос. – Ладно, все равно в ремесле с нее толку не будет, я это сразу понял, а у меня взгляд наметанный. К тому же, она явно не в своем уме: стоит только послушать, что несет про работу и оплату! Бери ее. Только денежки вперед! Слышишь? За прошлую девку ты мне заплатила, только когда я пригрозил намекнуть стражникам, кто эту бедняжку сунул в сточную канаву и забыл вытащить. Поэтому прямо сейчас неси монеты, а потом забирай эту дурочку и забавляйся с ней, как хочешь.

– Хорошо, Бакчос, – довольно протянула Фирио, которая все это время не сводила с Идомены прищуренных глаз, и взгляд их резал девушку, словно навостренное лезвие. – Сейчас я сбегаю за деньгами, а ты малышку постереги, чтобы не вздумала бежать. Погоди, давай вот так поступим.

Фирио проворно развязала пояс, которым была перехвачена ее квадратная фигура, и, обмотав одну руку Идомены так проворно, что девушка даже вырваться не успела, другой конец веревки завязала вокруг запястья хозяина.

И, издав утробный смешок, она исчезла, а черный распоясанный хитон развевался за спиной, словно черные крылья злобы, которые унесли Фирио.

– Ты куда?! – заорал Бакчос, но Фирио и след простыл. – И сколько мне тут стоять прикажешь?! Неужто мне делать нечего?!

Идомена, онемевшая было от ужаса, наконец-то обрела дар речи:

– Господин, я не хочу быть рабыней Фирио! Она убьет меня!

– Может, и убьет, – равнодушно кивнул Бакчос, – а может, и поживешь еще, если будешь ее хорошенько ублажать и даже одним глазком в сторону не покосишься. Фирио – она баба для баб, но ревнивей любого мужика. Чуть на другую засмотришься – вышибет мозги!

– Баба для баб? – похолодевшими губами повторила Идомена. – Что это значит?

– Ох и тупая же ты! – покачал головой Бакчос. – Из какой дыры тебя вытащили ловцы-мореходы?!

Идомена только вздохнула, отдавая дань тягостным воспоминаниям о глупости бедняжки Тимандры. Никто ее ниоткуда не вытаскивал. Она сама далась им в руки, этим ловцам… На все готова была, только бы сбежать с Крита. Целый остров казался ей недостаточно просторным, чтобы найти на нем убежище от Сардора, – настолько она была напугана этим служителем Молоха!

И вот куда попала…

Убежав из селения, Тимандра пряталась в пещерке на вершине небольшой горы на побережье, ломая голову, что же делать дальше. И вдруг она услышала плеск весел, а потом голоса.

Осторожно выглянула.

У самого берега стояла галера; несколько мореходов со связками больших тыквенных бутылей брели по мелководью – набрать пресной воды из ручья, шумевшего между скал.

Тимандра встрепенулась. Может быть, эти люди смилуются и увезут ее с Крита? Куда может направляться галера? Хорошо, если бы она шла на Наксос… По слухам, на этом острове по-прежнему процветает культ Великой Богини. Ведь именно там Тезей покинул Ариадну – потому что во сне ему явился Дионис, который пожелал, чтобы богиня-на-земле стала его супругой. Наксос никогда не променяет древнюю веру ни на эллинских богов, ни, тем более, на ужасного бронзового Молоха. Маленькая танцовщица из критского храма может найти там пристанище!

А главное, Наксос далеко от Крита, там-то Сардор ее уж точно не настигнет!

Тимандра решилась заговорить с мореходами. При виде ее они так и вытаращили глаза, а потом начали как-то странно переглядываться и перемигиваться. Тимандра насторожилась: уж не собираются ли эти бродяги наброситься на нее всем скопом и изнасиловать? Впрочем, она не слишком беспокоилась, не сомневаясь, что успеет убежать и скрыться в одной из многочисленных пещер. Однако стоило ей заговорить о том, что ей нужно попасть на Наксос, как мореходы сообщили, что держат путь именно туда – и охотно возьмут с собой Тимандру.

Разумеется, не даром. Она должна оплатить дорогу.

Тимандра задумалась. У нее не было ни халка, зато была золотая шпилька Великой Богини. Одну такую шпильку из волос Тимандры выдернула жрица, другая так и оставалась в туго закрученной косе, пока Тимандра не спохватилась и не вытащила ее. Правда, девушка не знала, достаточная ли это цена для того, чтобы добраться до Наксоса.

Тимандра, конечно, немного опасалась, что Великая Богиня разгневается на нее за то, что она торгует священной храмовой реликвией, но надеялась умилостивить владычицу, когда будет служить в ее храме на Наксосе.

При виде шпильки мореходы пришли в восторг и успокоили Тимандру, что этой драгоценности более чем достаточно, чтобы заплатить за дорогу. И вообще, капетаниос, конечно, вернет ей часть денег. Так что она должна как можно скорее отправиться на судно, прихватив свои вещи.

Тимандра смущенно призналась, что у нее ничего нет, и даже еды на дорогу не запасено. Те два дня, что она пряталась на берегу в ожидании удачи, она собирала крабов, которых в изобилии оставлял между камнями прилив, и ела их нежное, вкусное мясо, однако его никак не запасешь впрок, на жаре оно мигом испортится… Мореходы добродушно уверили ее, что и тут беспокоиться не о чем: на галере вдоволь еды, а запас воды они сейчас пополнят.

И после этого доверчивая птичка сама полетела в западню…

Взобравшись по веревочной лестнице на борт галеры, Тимандра оглянулась. Ей еще не верилось, что она покидает Крит и сейчас навсегда прощается с прошлым. Что ждет ее впереди?

Через миг она узнала, что ждет ее трюм, куда ее тотчас затолкали мигом утратившие всякое добродушие мореходы. В трюме оказалось еще девятнадцать молоденьких девушек – настолько измученных морской болезнью, что они лежали пластом и почти не в силах были говорить.

Их захватили на побережье Тринакрии [20] афинские ловцы-мореходы. Так назывались команды кораблей, которые отправлялись то на Тринакрию, то в Финикию, чтобы привезти новых девок для афинских и пирейских диктерионов, по-прежнему, как и во времена Солона, благословляемых государством. Что и говорить, за два столетия промысел ловцов-мореходов перестал быть таким прибыльным, как в былые времена, однако они по-прежнему получали недурную плату за иноземных красавиц, которые и внешне отличались от дебелых и медлительных афинянок, и были – самое главное! – куда темпераментней. Черноглазые вертлявые финикиянки очень нравились неистовым эллинам, а потому ценились дороже всех, хотя и тринакрийские девушки пользовались большим спросом.

Однако ловцы-мореходы слишком уж по-свойски обращались со своим товаром! Девушкам приходилось в пути служить подстилками для всей команды, и порой их привозили в Пирей совершенно замученными и мало к чему пригодными в дальнейшем. Кое-кто не выдерживал пути, а многие оказывались беременными. К делу приступали повивальные бабки, которых было в Пирее почти так же много, как портовых шлюх, но после их поспешных, грубых эктроси [21] мало кто выживал.

В конце концов афинское правительство спохватилось, что выбрасывает немало денег впустую. И для ловцов-мореходов были установлены новые – и непреложные! – правила. Теперь им платили деньги не за каждую девку поштучно, а за деки, то есть десятки. Кроме того, мореходам запрещалось портить груз, чтобы сберечь девственниц: за них порнобососы готовы были драться, ибо они ценились несравненно дороже! Ну и страх подцепить бленорагию, которую в обиходе часто называли «финикийской заразой», тоже немало отпугивала ловцов-мореходов. Тринакрийские девки были почище и поздоровей финикийских, однако капетаниосы ценили свои деньги куда дороже, чем минутная прихоть мореходов, поэтому тринакриек тоже не трогали.

Плата устанавливалась очень хитро: только за целую деку. Одиннадцать девушек или девятнадцать стоили одинаково – так же, как десять. За двадцать можно было выручить в два раза больше, поэтому мореходы норовили привезти именно столько. С тридцатью в трюме не протолкнешься, половина груза в пути перемрет от духоты и недоедания. А двадцать – в самый раз! Правда, существовал риск, что какая-нибудь девушка все же умрет в пути. Поэтому, как правило, мореходы норовили прихватить еще одну пленницу – про запас.

Именно двадцать одну молодую красотку захватили на Тринакрии, да вот беда – две девушки погибли в пути, не выдержав тоски плена и страшных мыслей о будущем. Так что теперь мореходы везли в Пирей всего лишь девятнадцать пленниц и очень боялись выручить ничтожные деньги. Конечно, они не теряли надежды подобрать случайную глупышку на каком-нибудь острове по пути… И вот на Крите им попалась именно такая! Мало того, что сама в руки далась, да еще свой проезд оплатила!

Когда на галеру привели Тимандру, обрадованный капетаниос принял решение идти прямиком до Пирея, не блуждая в Кикладах: [22] чутье морехода, да и поведение альбатросов предупреждало о близости сильного шторма, из-за которого можно или погубить судно, или задержаться в какой-нибудь тихой бухте. А задерживаться не хотелось – припасы на судне шли к концу…

Гребцы налегли на весла, одолевая ветер, а Тимандра в трюме оплакивала свою несчастливую судьбу. Девушки то рыдали, то спали, то ссорились или даже дрались. Тише всех вели себя две подруги, рядом с которыми нашла себе местечко в трюме Тимандра. Они целыми днями сидели в обнимку, или шептались, или напевали что-то себе под нос, или просто подремывали, однако не раз сладострастные стоны будили Тимандру по ночам, и она невольно наблюдала неистовые, бесстыдные ласки подруг, озаряемые светом плошки, качающейся под потолком. Именно тогда она узнала, что такое – девушка для девушек.

Как-то раз ночью одна из подруг, заметив, что Тимандра наблюдает за их возней, жестом позвала ее присоединиться. Тимандра подскочила и бегом, наступая на руки и на ноги спящих пленниц, кинулась к противоположной стене каюты, где и провела остаток этой ночи – и следующую, оставшуюся до прибытия в Пирей…

Не зная мужских объятий, боясь их, Идомена все же испытывала отвращение и к женской любви. Даже на тех молоденьких и хорошеньких подруг ей было смотреть противно. Что же с ней станется, если ее прижмет к себе Фирио, начнет лапать, а потом прикажет целовать ее срамные губы?!

Идомена повалилась на колени, и Бакчос, поскольку их руки были связаны, вынужден был нагнуться к ней. Он дернулся, чтобы вырваться, но не смог, попытался выпрямиться, однако Идомена не хотела подниматься, а только кричала в голос:

– Отпустите меня, господин! Не отдавайте меня Фирио! Клянусь, я покончу с собой, если не умру от отвращения и стыда!

– Да что мне до этого?! – рявкнул Бакчос, дергаясь с такой силой, словно хотел оторвать руку или Идомене, или себе, только бы освободиться. – Но ты должна мне и Афинам почти тридцать оболов, а за эти деньги я тебя не только Фирио продам, но и всякому, кто заплатит!

– Ну так продай ее мне, если тебе все равно, – послышался насмешливый голос, и Идомена с Бакчосом разом вздрогнули и повернули головы.

Перед ними стоял мужчина, который показался обоим необычайно высоким. Бакчос едва доставал ему до плеча, а Идомена была и того меньше. Он был одет в белое, словно жрец, однако затейливый узор на его гимантии сразу выдавал человека состоятельного и далекого от храмовых служб. Вдобавок, гимантий не достигал середины икр, как предписывалось правилами приличия, а волочился по земле. Даже Идомена знала, что это считается признаком заносчивости и расточительства, а потому осуждается большинством людей!

Однако сразу было видно, что этому человеку наплевать на «большинство людей», их мнения и выдуманные ими правила. Голова его была вскинута с вызывающим высокомерием, и казалось, что даже на тех, кто выше его ростом, он умудрится смотреть сверху вниз! Вьющиеся волосы его лежали небрежными волнами, однако за такую небрежность многие афинские щеголи готовы были дорого заплатить мастеру причесок и завивок!

Бакчос, навидавшийся богатых и знатных людей, сразу понял, что перед ним – один из самых богатых и знатных. Идомена же взирала на незнакомца, словно на божество, сошедшее с Олимпа.

– Ты говорил о тридцати оболах? – проговорило божество. – Эй, Ксантос! Заплати ему, и пусть освободит девчонку. Мне она, конечно, и даром не нужна, однако терпеть не могу, когда измываются над беззащитными женщинами!

Из-за спины божества выступил плотно сбитый, крепкий человек, у которого через плечо висел немалый кошель, как водилось у казначеев богатых граждан. То, что он был одет в плотный короткий хитон, доказывало, что это раб, а не свободный слуга, однако сразу было видно, что ткань этого хитона отличного качества и дорогая, а хламиде его позавидовал бы и свободный гражданин. За широкий пояс казначея был заткнут кинжал в искусно выделанных кожаных ножнах. Раб готов был прикончить всякого, кто покусился бы на деньги хозяина!

Лицо у него было суровым и нахмуренным, а рот казался слишком узким – так крепко и явно неодобрительно были стиснуты его губы.

– Как прикажешь, господин, – с трудом разомкнув их, проскрипел казначей, однако не спеша развязывать кошель. – Но ведь ты видишь, что этот ничтожный порнобосос нагло врет, желая поживиться за счет вашей безмерной доброты? Портовая шлюшка со всеми своими долгами стоит раза в два, а то и в три раза дешевле! Да и следует ли тратить твое богатство на эту немытую нищую бродяжку?! Не лучше ли сделать щедрое пожертвование в храм Афродиты Пирейской, покровительницы мореплавателей и странников? Ты сейчас как раз собираешь в путешествие на Мелос, тебе не помешает ее помощь!

– Успокойся, Ксантос, – улыбнулся его хозяин. Он слегка картавил, однако этот недостаток, который обычно вызывает насмешки, придавал его речи особое очарование. – И умерь хотя бы немного свою страсть беречь мое богатство! Его хватит и на мой век, и на век моих детей, если я когда-нибудь обзаведусь ими. А что до этой девчонки… Если ее отмыть и приодеть, она окажется хорошей служительницей Афродиты, ты уж мне поверь, я кое-что в этом понимаю. Так что богиня на нас не обидится. Слышишь, малышка? Как твое имя?

– Ти… – начала было девушка, но тут же спохватилась: – Идомена, господин мой, мое имя – Идомена.

– Прекрасное старинное критское имя, – кивнул незнакомец. – Да, ты в самом деле похожа на критянку. Тогда ты должна лелеять свою красоту так же, как лелеяли ее прекрасные критянки времен Ариадны и Федры. [23] Твои волосы должны быть надушенными и завитыми, а не болтаться свалявшимися прядями. Их надо украшать сверкающими гребнями, в ушах следует носить блестящие подвески, а на этой тоненькой шейке будут прекрасно смотреться тяжелые ожерелья из чеканных золотых звеньев. Ну и, само собой, тебе нужны красивые наряды. А главное, чистые и благоухающие! Ты и сейчас прелестна, а если твоей прелести дать подобающую оправу, от тебя вообще глаз будет невозможно отвести. Я бы с удовольствием тобой занялся и потратил на тебя гораздо больше, чем эти несчастные пять драхм, однако, как ты могла услышать, я должен отправиться в путь, а задержаться никак не могу, но ты дай мне слово, что, если боги еще раз нас сведут, ты предстанешь передо мной совсем в другом обличье. Найди себе покровителя, да побогаче. С такими глазами, как у тебя, это не составит труда, поверь. Знаешь ли ты, что они похожи на двух голубок – прелестных черных голубок? А твои губы…

С этими словами он коснулся двумя пальцами подбородка Идомены, и та прерывисто вздохнула, почувствовав дивный аромат, исходящий от этих пальцев. Пахло легкой смолкой – именно так пахнут весной крошечные, еще мягкие, самую чуточку липкие шишечки кедра, который растет на Крите – не на побережье, нет, к морю он не спускается, – а чуть повыше, на горных склонах, нисходя в каменистые долины. Мелкие шишечки собирают, делают из них целебное масло и душистую эссенцию, которую очень любят критские щеголи. Значит, ее любят и богатые эллины!

– Твои губы… – вновь прошелестел шепот, от которого у Идомены замерло сердце.

– Господин! – обеспокоенно прошипел Ксантос, и душистые пальцы в последний раз ласково стиснули дрожащий подбородок Идомены, а когда взгляд красавца оторвался от ее глаз, и она вдруг почувствовала себя одинокой и покинутой.

– Ну, мне и в самом деле пора, – усмехнулся он, выпрямляясь, и в глаза Идомене бросилась большая карфита, [24] придерживавшая край гимантия на его груди. На ней с необычайной четкостью и редкостным искусством был изображен крылатый Эрос с мечом.

Тем временем незнакомец снова велел слуге:

– Достань деньги, Ксантос! И твой нож наконец-то пригодится, чтобы перерезать эту грязную тряпку и освободить девочку.

Ксантос послушно выхватил нож и чиркнул по поясу Фирио. Движение было таким резким, что Бакчос упал на колени. Ну что же, зато в такой позе было куда удобнее собирать монеты, которые Ксантос горстями сыпал из сумки, с непостижимой быстротой пропуская их между пальцами и шевеля губами – считая.

Идомена уставилась на него, потом перевела глаза на Бакчоса, который ползал на коленях, собирая вожделенные оболы, – и расхохоталась.

Она поняла, что Ксантос нарочно швырял Бакчосу оболы – более мелкую монету, – а не отсчитал пять увесистых драхм. Ксантос хотел унизить порнобососа.

Идомена пришла в восторг!

Она повернулась, чтобы поблагодарить своего спасителя, – да так и ахнула, не увидев его. Божество словно вознеслось на Олимп, с которого изволило снизойти на несколько счастливых мгновений!

Хотя нет: Идомена чутким ухом уловила удаляющиеся шаги в улочке, ведущей к морю, кинулась туда – и еле успела увидеть удаляющуюся фигуру в развевающихся одеждах. Ее спаситель двигался с беспечной грацией, высоко держа голову, весело и равнодушно поглядывая вокруг, и Идомена вдруг догадалась, что божество, которое только что обворожило ее словами, взглядами, улыбками и всем восхитительным благоуханием своей красоты и своего великодушия, уже забыло о ней! Этот необыкновенный человек уходит – и она больше никогда, никогда не увидит его!

В отчаянии Идомена рванулась вслед – и внезапно наткнулась на Ксантоса, который внезапно выступил из-за угла… похоже, он подкарауливал там девушку!

Одной рукой Ксантос схватил Идомену за тонкие запястья и без особого усилия приподнял над землей.

– Эй, девка, – тихо проговорил он, словно бы с неохотой выталкивая слова из своего узкого рта, – вот что я тебе скажу. Я так и знал, что ты развесила уши, слушая эти сладкие речи. Но господин мой Алкивиад, сын Клиния Евпатрида, рожден для того, чтобы сводить людей с ума: что мужчин, что женщин, – и, если бы меня не было рядом, толпы этих влюбленных в него безумцев изорвали бы на клочки его хламиду, и гиматий, и хитон. Не зря говорят, что в юности Алкивиад отнимал у жен мужей, а когда вырос, отнимает у мужей жен! Но я рожден для того, чтобы оберегать господина моего Алкивиада от назойливых поклонников и поклонниц, а самое главное – от грязных потаскух вроде тебя.

Вслед за этим Ксантос снова вытащил нож и поднес его к горлу Идомены, которая по-прежнему болталась над землей.

Задумчиво спросил:

– Ну что, перерезать тебе горло, или ты предпочитаешь, чтобы я воткнул этот нож тебе в сердце?

Девушка таращилась на него, не в силах вымолвить и слова, но в это мгновение звучный, очаровательно картавящий голос пронесся над переулком:

– Ксантос! Куда ты запропастился?

– Иду, господин мой! – закричал слуга и разжал руку.

Каким-то чудом Идомена удержалась на ногах и не распростерлась в пыли у ног Ксантоса.

– Господин мой Алкивиад снова спасает тебя, – криво ухмыльнулся он своим крепко стиснутым ртом. – Твое счастье! Живи!

И исчез в тех же проулках, где скрылся его хозяин.

– Алкивиад… – прошептала Идомена, и ей почудилось, что каждый звук этого имени ласкает ее губы, подобно пьянящему медовому напитку, а прекрасное, высокомерное – и в то же время такое доброе, такое ласковое лицо снова возникло перед глазами.

– Алкивиад! – повторила она, зажмурившись от неописуемого восторга, который пронзил ее сердце, словно острие меча.

О да, да!.. Эрос с мечом был отчеканен на карфите Алкивиада. Обычно Эроса изображают со стрелой, однако знающие люди говорят, что стрелу эту можно со временем выдернуть, а рану – залечить. Однако меч поражает сердце смертельной любовью, и эту рану уже никто и никогда не исцечит. Не зря Ксантос говорил о толпах безумцев, обожающих Алкивиада. Теперь и Идомена присоединилась к этому сонмищу. Сердце ее кровоточило, но кровоточило блаженством первой – и вечной, она это знала наверняка, словно Афродита нашептала ей! – любви.

– Алкивиад, Алкивиад, Алкивиад… О, какое имя, какое прекрасное имя!

– Что ты тут бормочешь всякие глупости, дурочка! – раздался рядом свистящий женский шепот. – Или впрямь спятила?! Чего замерла, как столб придорожный? Бежим!

Идомена открыла глаза и с трудом сообразила, что перед ней стоит никто иная, как Родоклея, и не просто так стоит, а дергает ее за руку, пытаясь сдвинуть с места.

– Очнись! – прошипела она. – Нет ничего более глупого для маленькой порны, чем замечтаться об этом блистательном любимчике богов! Он спас твою дурацкую жизнь не для того, чтобы тебя настигла Фирио, которая уже приближается. Бакчос не так глуп, чтобы ссориться с ней. Он и деньги этого богатенького красавчика присвоит, и с Фирио отступного возьмет. Так что бежим, если не хочешь превратиться в игрушку этой гнусной твари! Давай руку и следуй за мной!

Ужас нахлынул на Идомену. Ей уже чудилось за спиной зловонной дыханье Фирио. Она без раздумий протянула руку Родоклее – и сводня потащила ее прочь.

Афины, дом Мильтеада близ Мусейона [25]

– Ну и как тебе понравился Крит, друг мой Панталеон? – спросил симпосиарх [26] Мильтеад, сын Павсания, поворачиваясь на своем апоклинтре [27] и делая знак хорошенькой аулетриде наполнить чашу гостя.

На самом деле Пантолеон, сын Пантия Омира, вовсе не был другом Мильтеаду, однако обычай требовал чествовать гостей симпосия – даже если кто-то из них тебе неприятен! – чтобы не уронить собственную честь. Рыжий, желтоглазый, сплошь усыпанный веснушками Панталеон был ему просто отвратителен Мильтеаду не только потому, что он терпеть не мог рыжих, но, главное, потому, что Панталеон явился в его дом, чтобы напомнить о старинном долге отца Мильтеада. Он умер два года, и вдруг является этот человек с полустертой восковой табличкой, на которой значится заемная запись, и требует возврата пяти талантов, якобы взятых у него Павсанием Симусом Мильтеадом незадолго до кончины!

Немалая сумма! Хоть и не разорительная, но способная изрядно опустошить сундук кого угодно, а не только Мильтеада, который и так большую часть наследства отдал на покрытие долгов отца, который просаживал состояние на петушиных боях и на поездки в Коринф, где до самых последних дней предавался распутству с изощренными коринфскими гетерами. Там он и умер – в разгар пирушки. Панталеон же был известен, как завзятый путешественник. Где-то в странствиях он и познакомился со старшим Мильтеадом. И вот вам, пожалуйста, привез эту табличку…

А правдива запись или это ловкая подделка (на что только ни горазды мошенники, а рыжие, гласит молва, мошенники все как один!), известно только отцу, который теперь блуждает себе в полях асфоделей, [28] позабыв и родных, близких, и вообще все на свете, не только какой-то там долг!

Если бы Панталеон пришел в обычное время, Мильтеад отправил бы его восвояси, однако он с расчетом явился во время симпосия: гость – особа священная.

К тому же, физиономия этого гостя имела самое склочное выражение, и Мильтеад побоялся, что, начни он выпроваживать наглеца, тот устроит такой скандал, который надолго опорочит и самого Мильтеада, и его покойного отца, память о котором надо было уважать.

Пришлось найти ему свободное место на апоклинтре и вести вежливую беседу. Хорошо хоть, что Панталеон много повидал во время своих путешествий, и ему было, что рассказать пирующим.

– Крит? Да его теперь почти не отличить от Спарты, – рассеянно ответил Панталеон, с большим вниманием изучая соски аулетриды, которая склонилась над его киликом [29] и осторожно наливала туда вино из большого сосуда, наполненного заранее разбавленным в кратере вином.

Обычные гости внимательно следили за цветом вина – не переусердствовал ли симпосиарх, хозяин симпосия, разводя вино водой? Не слишком ли опасается походить на какого-нибудь скифа который хлещет вино неразбавленным? Конечно, скифы – сущие дикари, однако чем больше в вине воды, тем больше оно напоминает воду… Но взгляд Панталеона так и впился в подкрашенные киноварью остренькие соски, и Мильтеад приметил, как хитон (на симпосиях гости совлекали с себя гиматии, чтобы не испачкать их едой или не залить вином) его приподнялся спереди.

«Простимо! [30] – едва не воскликнул Мильтеад. – Теперь я знаю, как от него избавиться!»

Однако он сделал вид, будто ничего не заметил, и продолжал внимательно слушать Панталеона, который, обрадовавшись вниманию хозяина, вещал, будто заправский омилитэс на агоре: [31]

– Государство на Крите владеет частью земли, которую нельзя передавать по наследству, критяне обедают исключительно в общественных местах, причем постоянной компанией приятелей, а когда начинается военная заварушка, эти товарищества сотрапезников вместе отправляются в бой. У них есть общественные рабы – в точности как на Спарте! – только называются не илоты, а миоиты. Поговаривают, это потомки коренных жителей, минойцев, которых поработили эллины. Мальчишки учатся в агелах – таких же школах, как в Спарте, вот только содержит агелы не государство, а богатые критяне. Все выпускники обязаны жениться, и поскорей! Браки на Крите заключаются только внутри семьи, и женщин там держат строго, очень строго. На Спарте-то своих жен предлагают гостям, особенно если нет детей или надо породу улучшить… – Тут Паталеон ухмыльнулся с особым самодовольным выражением, словно давая понять, что не раз улучшал критскую породу. Мильтеад даже бровью не повел, хотя всех рыжих считал уродами и ошибкой богов.

А Панталеон продолжал:

– После чистеньких, ухоженных критских бабенок мне на потертых афинских шлюх даже смотреть неохота. – Он презрительно покосился на аулетриду, которая так и застыла, нагнувшись над его плечом. – Ишь, лезет своими сосками прямо в мое вино! Думаешь, буду их облизывать? Нет уж, я брезглив, знаешь ли! Вот с замужней женщиной я бы переспал, да еще щедро заплатил бы за удовольствие.

С этими словами Панталеон оттолкнул девушку и отодвинул свой килик так резко, что вино выплеснулось на пол.

– А это богам! – ухмыльнулся Паталеон и сделал знак рабу: – Налей мне еще вина!

Мильтеад чувствовал изумленные взгляды своих гостей, которые не понимали, почему хозяин дома не остановит этого пришлого невежду. Фаллей, лучший друг Мильтеада, вообще еле сдерживался, однако Мильтеад продолжал пристально наблюдать за Панталеоном, усиленно шевеля мозгами и пытаясь найти выход: и честь дома соблюсти, и долга не отдавать.

Если бы Мильтеад был совершенно уверен, что отец и впрямь взял деньги у Панталеона, он бы стиснул зубы и вернул их! Но в рыжем наглеце было что-то настолько отвратительное, что Мильтеад нутром чуял: заемная табличка подложная. И надо во что бы то ни стало избавиться от нее. Именно поэтому он ловил каждое слово Панталеона, именно поэтому не обращал внимания на удивление и даже возмущение гостей.

– Да, на Крите и в Спарте я не знал недостатка в приличных женщинах! – не унимался Панталеон. – А здесь, а Афинах?! Я отлично знаю законы и помню, что еще Солоном было запрещено порнам выбираться из Пирея и появляться в Афинах до захода солнца, а что я увидел?! Керамик, красивейший сад, где погребены герои, павшие за отечество, стал местом, где шлюхи ищут любовников! Я прошел там разок… девки пытались повиснуть на мне, хватали за руки, расхваливали свои умения, а некоторые принимали самые соблазнительные позы и умудрялись простоять так изрядное время, надеясь, что я клюну на их прелести. А стена Керамика вся сплошь исписана зазывными объявлениями с имена девок… рядом обозначены суммы, которые предлагают глупцы за то, чтобы попользоваться этими сточными канавами, куда сливают свою похоть все, у кого только есть деньги! Нет, если бы искал любовницу в Афинах, я пожелал бы только чью-нибудь жену. Немало ведь есть красоток, которые недовольны своими супругами и не прочь получить удовольствие на стороне.

– Ты хочешь замужнюю женщину?! – изумленно выкрикнул один из гостей. – Ну, ты или смельчак, или безумец! Разве ты не знаешь, какое наказание полагается за прелюбодеяние?! Да и что умеют замужние жены? Только ноги раздвигать! С самой простенькой порной куда интересней!

Завязался спор. Некоторые гости – те, что попьяней, – поддержали Панталеона и начали, хохоча, обсуждать прелести мельком виденных на улицах или в храмах чужих жен, другие настаивали, что только благодаря диктерионам и свободным порнам можно давать выход неистовому мужскому темпераменту, иначе ни один эллин не будет знать, чьих детей он воспитывает, а женщинам будет постоянно грозить насилие.

Сделав вид, что ему понадобилось по нужде, Мильтеад вышел из пиршественной залы и окликнул своего раба, который служил ему с детства и был посвящен во все тайны хозяина.

– Немедленно позови Родоклею, – приказал он. – Немедленно, ты понял?

Раба словно ветром вынесло из дома, а Мильтеад неспешно направился в отхожее место.

Он едва успел закончить свои дела и выйти за ворота, как услышал приближающийся топот, а потом из темноты на свет привратных факелов явились две бегущие фигуры: раб Мильтеада тащил за собой дородную женщину, которая совсем запыхалась и еле удерживала то и дело съезжающий с головы парик.

– Господин, – с довольным видом склонился перед ним раб, и Мильтеад одобрительно похлопал его по плечу, а потом жестом отправил в дом.

– Господин, – пыхтя, поклонилась и Родоклея. – Что случи… что… что случилось?!

– Отдышись, – усмехнулся Мильтеад. – И поправь свой парик. Только побыстрей. У меня спешное и очень важное дело.

– Уж не вселился ли в тебя этим вечером Приап? – пристально взглянула на него Родоклея. – С чего это тебе так спешно понадобилась сводня в разгар пирушки, где полно аулетрид и танцовщиц, в любую минуту готовых возлечь с каждым из твоих гостей – порознь или со всеми вместе?

– Мне нужна твоя помощь, и, если все сладится, тебе не придется жаловаться на меня, – тихо сказал Мильтеад. – Но понимаешь, тут не совсем обычное дело… Мне этой ночью не нужна порна, мне нужна благочестивая супруга!

Большие голубые, некогда прекрасные, но до сих пор сохранившие яркость и выразительность глаза Родоклеи засверкали в свете факела, и Мильтеад понял что сводня с трудом сдерживает смех:

– Да ведь ты женат, господин мой!

– Перестань, у меня нет времени шутить, – буркнул Мильтеад. – Мне не нужна жена – мне нужна замужняя женщина! Вернее, не мне, а одному моему гостю, которому, видишь ли, приспичило почесать свой пеос только лишь в лоне приличной гражданки.

– Ишь чего он захотел! – буркнула Родоклея. – Приличную гражданку ему охота! Да где же ее взять?

– Ты имеешь в виду, что в Афинах не найти ни одной приличной женщины? – не удержался от смеха Мильтеад. – Я слышал, что в Коринфе есть замужние женщины, которые изредка – когда их мужья уезжают по своим торговым делам! – надевают белокурые парики и идут в порт, притворяясь шлюхами и находя себе на ночь молодого пылкого мужчину, а то и нескольких. И денег с них не берут, а еще и платят им за удовольствие…

– Ну так ведь это Коринф, – неодобрительно сказала Родоклея. – А мы в Афинах… И что это за новости, будто женщина должна еще и платить любовнику?!

– Ты меня неправильно поняла, – покачал головой Мильтеад. – Этот человек, конечно, заплатит госпоже, с которой проведет время. Да еще и я приплачу…

Он умолк столь многозначительно, что ушлая Родоклея мгновенно насторожилась:

– За что? Что она должна сделать?

Мильтеад объяснил, что. И назвал сумму, которую получат Родоклея и женщина.

Сводня с шумом выдохнула воздух, не скрывая изумления и восторга, однако для порядка еще немного поторговалась – без особенной, впрочем, настойчивости, ибо цифра и так была впечатляющей. Они быстро обсудили кое-какие мелочи, а потом Родоклея убежала, а Мильтеад поспешил вернуться к гостям.

Впрочем, его отсутствия, кажется, никто и не заметил, поэтому он без помех перекинулся словом с Фаллеем, сыном Леонтиска, – с тем самым своим приятелем, который так негодующе взирал на Панталеона, – и верный друг едва не подавился от смеха, узнав, что задумал Мильтеад.

Теперь осталось лишь подстеречь подходящее мгновение.

Долго ждать не пришлось. Панталеон вдруг воскликнул:

– У вас уже языки заплетаются восхвалять добродетель афинянок. Хоть убейте – не могу поверить, что они все таковы. Неужто вы хотите сказать, что среди ваших знакомых нет ни одной, которая не желала бы гульнуть на стороне и не обращалась бы для этого к сводне?

Вот оно!

Мильтеад и его друг молниеносно переглянулись, и Фаллей вмешался в разговор:

– Чтобы узнать так это или нет, нужно спросить у какой-нибудь хорошей сводни.

– Да я и сам это понимаю, – с досадой ответил Панталеон. – Но вот беда – ни одной не знаю в Афинах! В Керамике ко мне лезли какие-то бабы, но они хотели подложить мне очередную шлюху. Мне нужна надежная сводня, которая сведет меня с приличной женщиной, лицо которой не напоминает старую палету мастера тахиографии, [32] как напоминает ее лицо порны!

– Почему бы тебе не обратиться к Родоклее? – усмехнулся Фаллей. – Это известная сваха и сводня. Я буду ей всегда благодарен – именно она помогла мне встретиться и с женой, и с любовницей. И я весьма доволен обеими! Подрастет сын – непременно направлю к Родоклее!

Кругом захохотали:

– А я своего уже направил!

– Да, Родоклея знает дело!

– И мне, и мне она помогла!

– Где она живет? Как к ней попасть? – жадно спросил Панталеон, и сотрапезники во всех подробностях описали ему жилище Роколеи, упомянув, что это в двух шагах отсюда, в укромном закоулке, а примета – огромная развесистая олива, в тени которой прячется дом.

Панталеон вскочил и ринулся было к выходу, однако его задержал раб, с поклоном подавший ему гиматий, пояс и хламиду. Мильтеад заметил, что первым делом Панталеон сунул руку в тяжело оттягивавший его пояс мешок с деньгами – именно оттуда он доставал табличку с долговой распиской. Лицо Панталеона приобрело довольное выражение, когда он убедился, что табличка на месте.

Мильтеад презрительно дернул уголком рта. Кем его считает этот рыжий наглец, одним из многочисленных учеников Автолика, [33] что ли?! Нет, он задумал кое-что похитрее… наверняка даже сам Одиссей позавидовал бы этой хитрости!

Афины, Диомейское предместье

– Непохоже, будто здесь кто-то жил, Родоклея! – недовольно сказал Панталеон, поднимаясь по ступеням невысокой террасы и пытаясь высмотреть хоть проблеск огонька меж закрытых ставен. – Куда ты меня ведешь?

– Некоторое время дом стоит пустой, ты угадал, – сказала сводня, и глиняный лампион в ее руке покачнулся, словно кивнул в подтверждение ее слов, так что Панталеон испугался своей страшно изломившейся и заплясавшей тени. – Хозяйка – вдова, она отпустила слуг и уехала к заболевшей матери, но велела мне присматривать за домом. Я открываю его, когда одной красивой госпоже приходит желание немного поразвлечься.

– И часто к ней приходит такое желание? – спросил Панталеон, чувствуя, как возбуждение овладевает его чреслами.

– Часто-то часто, да ведь удовлетворить его она может, только когда уезжает ее супруг, – рассудительно ответила Родоклея. – Ты можешь быть уверен, господин: моя Кора скромна, чиста и нежна, как истинная девушка. [34]

– А как ее зовут на самом деле? – ухмыльнулся Панталеон.

– Спроси ее, – предложила сводня. – Если она тебе скажет, значит, непременно пожелает встретиться с тобой и в другой раз.

– Еще надо, чтобы я этого захотел! – заносчиво проговорил Панталеон, и Рококлея покладисто кивнула:

– Конечно, господин!

Вслед за этим она дважды стукнула в ставню, и Панталеон увидел, что там мелькнул огонек, а затем приоткрылась дверь.

– Иди навстречу своему счастью, господин, – напутствовала Родоклея, подтолкнув гостя вперед, однако Панталеон не расслышал, как сводня ехидно хихикнула, едва прикрыв дверь за его спиной.

Комната была хорошо освещена лампионами, стоявшими по углам, и роскошь убранства поразила и обрадовала Панталеона. У шлюх комнаты куда проще и грязней!

Но еще больше поразило его роскошное одеяние хозяйки. Она была облачена в тончайший искристый шелк возбуждающего алого цвета. Такой шелк иногда привозят в Афины восточные торговцы, и он расходится по баснословной цене. Он настолько дорог, что самые богатые горожане берут его для своих жен на платки и покрывала, на отделку гиматиев, но ни разу Пантолеон не видел, чтобы женщина была одета в наряд из этого шелка. Да и наряда такого он не видел… Ткань не ниспадала складками, скрывая фигуру, а, напротив, обливала стан женщины, оставляя открытыми плечи, груди и руки и расходясь снизу плавной волной. Впрочем, плечи и верхнюю часть груди трудно было разглядеть под ворохом черных мелко вьющихся волос, которые благоухали столь сладостно и маняще, что у Панталеона голова пошла кругом.

Панталеон не верил своим глазам. Вот это женщина! Ухоженная, словно египетская кошка, нарядная, словно дочь персидского царя, соблазнительная, словно дорогостоящая коринфская гетера, изящная, словно критская статуэтка, загадочная, словно сфинкс… И никаких следов краски на лице, и скромно опущены глаза, и руки боязливо стиснуты, и голос дрожит…

– Приветствую тебя, господин, – пролепетала красавица, не поднимая длинных ресниц. – Позволь предложить тебе освежиться…

Она повернулась и подошла к низкому столику, на котором теснились кувшины с вином и блюда со сладостями. Здесь же стояли два канфара.

У Панталеона помутилось в голове от ее танцующей походки и плавных движений обнаженных рук. И голос его прозвучал хрипло:

– Благодарю, Кора, я не люблю этого варварства – пить перед едой. Я сначала желал бы насладиться тобой, как самым лакомым блюдом, а потом мы вместе освежимся вином.

Как ни был Панталеон возбужден, он все же не хотел бы угодить в ловушку. Опытные люди рассказывают множество историй о красотках, которые, притворясь благонравными очаровательницами, опаивают доверчивых любовников снотворными зельями, а потом обирают их до нитки! Слуги этих девок уносят бедолаг на большую дорогу и бросают там голых и спящих. А то и убивают, чтобы не навели на след паршивой шлюхи!

Самое обидное, что, по рассказам, незадачливые искатели приличной любви погружались в сон столь быстро, что ничего не успевали найти!

И сейчас Панталеон намерен был ни за что не позволить себя одурачить! Сначала он получит то, за чем пришел. А потом…

Ему внезапно явилась великолепная мысль: а почему бы потом, когда он волю насладится этой восхитительной женщиной, не уйти, не заплатив? Конечно, его мешок с деньгами набит под завязку, но чертова сводня назвала какую-то несусветную сумму, которая почти ополовинит этот заветный мешок… А если Панталеон уйдет, женщина вряд ли сможет его остановить. И поднимать шум она не будет, конечно: иначе выйдут наружу все ее проказы, а за прелюбодеяние в Афинах и впрямь карают строго. Панталеон слышал ужасную историю о том, что какую-то изменницу и ее любовника сначала выставили на всеобщий позор на агоре, причем каждый мог плюнуть в них, кинуть камнем или грязью (большинство предпочитало пустить в ход содержимое отхожих мест), а затем женщине в лоно, а мужчине в задницу воткнули по огромной черной редьке.

Панталеон знал, что с помощью большой редьки обычно наказывают злостных кинедов, насилующих мальчиков против их желания. Но за то, чтобы переспать с женщиной, которая сама просит тебя об этом, – это, конечно, чересчур!

Пока Панталеон был поглощен всеми этими мыслями, Кора смотрела на него чуть исподлобья, и он видел, как вздымается ее обнаженная грудь. Соски не были обведены краской, как у той девки на пиру, а розовели столь нежно и даже, можно сказать, девственно, что Панталеон больше не в силах был ждать совокупления. Он торопливо сбросил хламиду, начал развязывать пояс, однако Кора протянула к нему руки:

– Позволь помочь тебе, господин.

Панталеон с трудом сглотнул, так вдруг перехватило горло. Оказывается, в ожидании крылось наслаждение не менее сильное, чем в торопливом утолении похоти!

Наконец Кора совлекла с него все одежды и, взглянув на жаждущий фаллос, проворковала:

– Я вижу, господин, ты изнемогаешь от желания. Однако мне не хотелось бы спешить. Я была бы счастлива, если бы ты оказал мне ту же услугу, какую я оказала тебя. Раздень меня!

– Я больше не могу ждать! – прохрипел Панталеон, и тогда Кора, толкнув его на ложе, коснулась его плоти обнаженными грудями.

Панталеон с блаженным стоном излил семя на покрывало и некоторое время лежал, бессильно раскинувшись и переводя дыхание.

Наконец он ощутил возвращение сил и привстал:

– Теперь я готов раздеть тебя.

– Только не спеши, господин, не порви мой наряд, – шепнула Кора и положила его руку на пояс, обвивавший ее тонкую талию.

Панталеон наслаждался прикосновений тонкой ткани, а Кора продолжала смотреть на него исподлобья, изредка вздыхая, словно от нетерпения, а ее напряженные соски дрожали, сводя Панталеона с ума.

И вот наконец алый шелк упал, и Панталеон издал восторженный стон при виде этого совершенного, по-девичьи стройного и изящного тела.

И в то же мгновение он услышал испуганный крик Родоклеи, доносившийся с улицы:

– Господин, господин мой!

– Кто там? – насторожился Панталеон.

– Не знаю, – пролепетала испуганная Кора, делая слабые попытки снова одеться, но у нее вдруг так затряслись руки, что скользкая ткань упала на пол.

– Спаси свою жену! – продолжала панически кричать Родоклея. – Спаси ее, господин мой Атамус!

– Атамус?! – простонала Кора. – Мой муж! Нет, нет!

Панталеон замер, пригвожденный к ложу страхом, а в следующий миг дверь распахнулась, и в покои ворвался широкоплечий, длиннорукий и длиннорукий мужчина, который немедленно набросился на Панталеона и вцепился в его горло с криком:

– Ты меня обесчестил, негодяй! Обесчестил!

Все поплыло перед глазами Панталеона, вожделение покинуло его мгновенно, и все существо было заполнено только одним – страхом смерти. Он слышал крики Коры (или как ее там на самом деле зовут, эту пакостницу, поглоти ее Аид трижды или даже четырежды!), которая клялась всеми богами, что этот дом принадлежит одной ее подруге, богатой вдове («Ты не знаешь ее, супруг мой!»), которая отправилась к ложу умирающей матери в Элевсин, и Кора иногда заходит сюда наряжаться в ее платья, потому что завидует красоте этих одеяний и щедрости ее мужа («Прости, господин, ты никогда не дарил мне таких роскошных тканей, сандалий и драгоценностей!»). Кора уверяла, что она примеряла новый наряд, но тут ворвался этот незнакомец и набросился на нее. Он сорвал с нее одежду и швырнул на ложе, однако она успела увернуться – и незнакомец спустил семя на покрывало («Ты видишь, господин, вот это пятно, а на мне нет следов его похоти, я не изменила тебе!»). Кора поведала, как она стала звать на помощь. Очевидно, это услышала Родоклея, которая случайно проходила мимо, подняла крик – а тут каким-то чудом Атамус оказался рядом.

– Какое счастье, что ты спас меня, супруг мой! – с рыданием выкрикнула Кора.

Даже полузадохшемуся Панталеону история, поведанная Корой, казалась совершенно неправдоподобной. А впрочем, какая разница, поверит ли Атамус своей блудливой женушке? Ему-то, Панталеону, в любом случае худо придется. Уж не наврать ли, что он был приятелем покойного мужа этой выдуманной подруги Коры – и тот оставил ему в наследство все свои одежды? Нынче он зашел полюбоваться наследством, а тут вдруг и Кора явилась примерить одежды подруги… ну, и они так увлеченно помогали друг другу управиться со складками хитонов и гиматиев, что Панталеон и не заметил, как из него истекло семя… А может, заодно соврать, будто у него бленорагия?..

Нет, тогда Атамус наверняка пришибет его на месте. Или окончательно придушит!

Ох, да что же он лежит пластом, словно его уже придушили, почему не брыкается, не сопротивляется?!

Панталеон забился на постели и внезапно почувствовал, что мертвая хватка на его горле чуть ослабела. И тут же до него донесся голос Коры:

– Ах, отпусти его, супруг мой, не то задушишь! Пусть идет восвояси, он не так уж и виноват, я ведь была раздета, он, наверное, принял меня за порну!

– Да как он смел, негодяй, принять мою ненаглядную жену за порну?! – возмущенно заорал Атамус.

Если бы Панталеон мог, он бы засмеялся. Итак, Кора все же одурачила муженька!

– Отпусти его, отпусти, дорогой Атамус! – зудела Кора, словно назойливая муха.

– Нет! – возмущенно вскричал тот, и руки его снова сжали горло Панталеона. – Он запятнал мою честь, он должен за это заплатить! Слышишь, ты, бесчестный негодяй! – Он схватил Панталеона за плечи и крепко потряс. – Или ты отдашь мне все деньги в возмещение ущерба, который ты нанес моей чести, или я придушу тебя!

– Забери все, все, что у меня есть! – прохрипел Панталеон. – Только не убивай!

– Жена! – оживленно крикнул Атамус. – Посмотри в мешке, который у него на поясе! Шевелись, ну!

Панталеон слышал звон монет, которые Кора выгребала из мешка. Раньше этот звон ласкал его слух, а сейчас царапал уши, словно набившийся в них зернистый песок. С каждой монеткой из него словно бы кровь по капле вытекала! Но все-таки крови в Панталеоне оказалось довольно много, потому что, когда проклятущий Атамус отпустил несчастного, у него хватил сил кое-как замотаться в лоскуты ткани, которые раньше служили ему хитоном и гиматием (Кора присвоила и его драгоценные карфиты с великолепно вырезанными камеями, [35] так что даже одеться нормально он не мог), – и со всех ног бежать из этого проклятого дома.

Сначала Панталеон сам не знал, куда мчится, а поскольку он не слишком – то старался запоминать дорогу, которой вела его эта ведьма Родоклея, то уже через несколько шагов окончательно заблудился – и при всем желании не смог бы сейчас найти тот дом, где остались его деньги, его прекрасные карфиты, дорогой подарок друга детства, а главное – восковая табличка с полустертой записью, которую Панталеон уже почти всучил простаку Мильтеаду… да вот ведь как не повезло!

Потом, уже добравшись до своего жилища и приведя себя в порядок, Панталеон попытался снова наведаться к Мильтеаду и напомнить о долге его отца, однако тот лишь руками развел:

– Покажи мне хоть какую-нибудь расписку! Хоть стертую восковую табличку!

– Да ведь ты ее видел! – воскликнул Панталеон.

– Но теперь-то не вижу, – развел руками Мильтеад – и разговор на этом закончился.

Панталеон ушел восвояси, но краем глаза успел заметить лукавую улыбку, мелькнувшую на устах Мильтеада. А когда он попытался придти к Радоклее с расспросами, та подняла страшный крик, уверяя, что видит его впервые, и не понимает, о чем он вообще говорит.

«Да ведь все это было подстроено! Они меня просто-напросто заманили в ловушку и ограбили!» – мелькнула наконец догадка, которая взбесила его почти до потери разума.

Но что было делать? Если бы найти эту шлюху Кору с ее пособником… Панталеон знал, что не изведает покоя до тех пор, пока не отомстит.

Но по силам ли ему это?! Воспоминание о том, как Атамус стискивал его горло, наполняло сердце Панталеона несказанным ужасом. И все же он лелеял надежду, что представится какой-нибудь счастливый случай – и он сведет счеты с теми, кто его так страшно оскорбил, а главное – ограбил.

Пирей

– У тебя такой унылый вид, Алкивиад… Можно подумать, ты не рад вернуться в Афины! – проговорил Анит, сын Антемиона, с беспокойством вглядываясь в лицо своего друга, и, как бывало всегда, сердце его дрогнуло от любви к этому высокому, красивому, великолепно одетому человеку.

Необыкновенному человеку!

Эта любовь длилась уже два десятка лет, начавшись в ту пору, когда они были еще длинноволосыми мальчиками и вместе учились в гимнасии. Уже тогда Алкивиад был окружен поклонением – отчасти из-за своей невероятной красоты, отчасти из-за необыкновенно веселого нрава, отчасти из-за того, что отец его, Клиний Евпатрид, был весьма влиятельным человеком в Афинах. Но скоро стало ясно: будь Алкивиад даже сыном горшечника или пекаря, за ним все равно гонялись бы и мужчины, и женщины, искали бы его общества и расположения, а главное – любви.

Анит вспомнил, как сокрушался Алкивиад, когда вступил в возраст эфеба[36] и был вынужден, по обычаю, постричься! Он завидовал мальчикам и взрослым мужчинам, которым разрешалось носить длинные волосы. Алкивиад опасался, что стрижка повредит его красоте, однако вьющиеся от природы короткие кудри, которые столь изысканно обрамляли его точеное лицо, привлекли к нему еще больше поклонников и поклонниц. С кем его только ни сравнивали! И с Адонисом, и с Аполлоном, и с Дионисом… да, этот шаловливый бог, несомненно, ему покровительствовал, ибо даже незрелым юнцом Алкивиад умел выпить невероятное количество вина, почти не пьянея, а только возвеселяясь умом и становясь гораздым на самые изощренные проказы.

Потом Алкивиад и Анит вместе обучались у великого Сократа на его занятиях по майевтике и диалектике. К сожалению, в ту пору Анит был слишком порабощен своей страстью к другу, поэтому все рассуждения Сократа о том, что человек должен найти в самом себе ответы на те вопросы, которые задает ему внутренний мир (в этом состояла суть майевтики), и дать им разумные объяснения, установив свою связь с внешним миром (этому учила диалектика), – свистели мимо его ушей, словно вражеские стрелы. Вот именно вражеские, ибо они отвлекали его внимание от Алкивиада!

К слову сказать, Алкивиад тоже не отличался прилежанием… однако это не мешало самому Сократу взирать на него такими глазами, что сразу было видно: сердце этого человека пронзено не стрелой Эроса, а его обоюдоострым мечом! Между прочим, именно Сократ посоветовал своему неотразимому ученику взять Эроса с мечом как эмблему [37] для своих карфит, а потом и для оружия и щита, ибо Эрос, этот своевольный бог, несомненно, и сам неравнодушен к Алкивиаду!

Анит помнил, что Алкивиад, услышав этот совет, небрежно пожал плечами:

– Эрос? Эрос неравнодушен ко мне? Ах, Сократ, ты мне льстишь! Он поражает сердца любовью, а ведь меня очень многие ненавидят. И даже иные из тех, кто раньше любил меня, теперь говорят обо мне гадкие вещи и норовят подстроить разные пакости.

– Ну что же, любовь очень часто переходит в ненависть, – кивнул Сократ. – Это случается, когда слишком сильная страсть поражает человеческое сердце, и оно не может справиться с той болью, которую порой приносит любовь. Это напоминает мучительную боль от опасной раны… И, чтобы вылечить свое сердце, человек начинает ненавидеть того, кто эту рану ему нанес. Тебя всегда будут любить и ненавидеть. Беда в том, что ты очень уж отличаешься от людей обычных. Ты не такой, как все, а этого охлос [38] не прощает.

– Охлос? – усмехнулся Алкививад. – Следуя твоим словам, меня будут обожать только аристократы, [39] а ведь именно среди них у меня больше всего врагов. А вот простонародье меня любит и даже готово целовать полы моего гиматия.

– Твоего небрежно влачащегося по земле пурпурного гиматия… – повторил, как завороженный, Сократ, и вдруг чувства его настолько ясно отразились на его лице, что окружающим стало неловко видеть своего наставника в приступе этой безнадежной (ибо всякое чувство к Алкивиаду было безнадежным и безответным – он мог любить лишь себя, единственного, а другим лишь позволял – или не позволял обожать себя!).

Впрочем, Сократ тотчас спохватился и с прежним наставительным видом проговорил:

– В человеке часто уживаются два существа. Аристократ способен совершать гнусности, за которые его раба побили бы палками или даже распяли на городской стене, а раб, напротив, способен на высокие чувства. Говоря о тех, кто ненавидит тебя, я говорил именно о тех аристократах, которые так лишь называются, в то время как в их натурах преобладает охлос.

Во время этой беседы Анит не был способен ни на что, кроме как раболепно взирать на свое божество и восторженно думать о том, что да, Сократ прав в главном: Алкивиад – существо особенно, он не такой, как все! Взять хотя бы уроки игры на аулосе, которые в гимнасии считались обязательными для всех. Алкивиад же отказался обучаться этому мастерству как занятию презренному, недостойному свободного человека.

– Плектрон [40] и лира нисколько не искажают черт лица и не портят его красоту, – говорил Алкивиад, – а у того, кто дует в аулос, искажаются не только губы, но и все лицо. Человек делается неузнаваемым и даже уродливым. Кроме того, играя на лире, можно одновременно и петь; аулос же так закрывает рот, что не дает возможности ни петь, ни говорить. Пусть играют на аулосе, – продолжал Алкивиад, – дети фиванцев, так как они не умеют вести беседу. Мы же, афиняне, произошли от Афины и Аполлона; Афина правда, изобрела аулос, но бросила его, как негодный инструмент, а Аполлон даже содрал кожу с аулетиста!

Анит вспомнил, что после этой речи Алкивиада он не мог без смеха смотреть на аулетистов и аулетрид: все время воображал себе Марсия с ободранной кожей… все несчастье бедного сатира состояло в том, что он более искусно владел аулосом, чем сам Аполлон, вот своенравный бог и не простил ему своего поражения.

Страсть Алкивиада отличаться от других была порой непредставимой! Да что далеко ходить за примером: в этом путешествии на остров Мелос, где ему приходилось участвовать в боях, храбро сражаться и не единожды рисковать жизнью, он не переставал заботиться о своих удобствах. Палатка его была обставлена с умопомрачительной роскошью, из числа военной добычи он выбирал наикрасивейших женщин (в эту пору своей жизни Алкивиад уже окончательно расстался с причудами юности, когда его товарищи по этерии [41] бывали также и его любовниками), а когда грузились на суда, Алкивиад, хоть и греб наравне со всеми, все же приказывал своим рабам вырезать части палубы, чтобы постель его висела на ремнях, а не лежала на палубных досках триеры [42], ибо в такой эоре [43] ему было удобнее спать, чем на жестких палубных досках.

Анит, всю жизнь прикованный безответной любовью к этому немыслимому человеку, всю жизнь наблюдавший его причуды, так и не привык к ним и никогда не знал, что Алкивиад может выкинуть в следующую минуту.

Судя по унылому выражению его лица, никакой радости от возвращения в Афины он не испытывал. Вполне можно было ожидать, что он сейчас отдаст капетаниосу своей триеры команду поворачивать… куда? Да хоть куда, хоть на Крит, или снова на Мелос, или, например, в Спарту, с которой враждовали Афины, однако Алкивиад, из чувства противоречия, которое было одним из основных свойств его причудливой натуры, готов был в угоду своей прихоти поддержать и врага, если бы это сделало его жизнь хоть немного оживленней и веселей.

И ему плевать, что после этого ему может быть закрыть путь на родину…

Впрочем, размышлял Анит, исподтишка наблюдая за обожаемым лицом, если Алкивиад сойдет на берег, то вряд ли уж вернется на триеру. Значит, надо убедить его ступить на сходни…

Он скользил взглядом по лицам людей, столпившихся на пристани и встречающих мореходов и воинов. Здесь было много женщин, и Анит искал прекрасную золотоволосую голову Гиппареты, жены Алкивиада. Это была единственная женщина на свете, которая не вызывала у Анита безумных приступов ревности: просто потому, что Алкивиад не любил ее – и не делал из этого секрета.

Женился Алкивиад так же необычно, как делал вообще все.

Раз он поспорил с друзьями, что даст пощечину старику, который, брызжа слюной, во всеуслышание осуждал покрой его гиматия. И дал. Это возмутительное бесчинство, сделавшись известным всему городу, вызвало, как и следовало ожидать, общее негодование. Ведь люди, поклоняясь какому-то идолу, всегда готовы забросать его грязью! Но куда хуже, что Калий, чьего отца, Гиппоника, обидел Алвивиад, имел огромное влияние в афинском ареопаге. [44]

Алкивиад был своеволен, но не глуп, и он не мог не понимать, что поступил не только отвратительно, но и неосторожно. На другое утро он явился в дом Гиппоника и, сняв гиматий, принялся умолять, чтобы хозяин высек его плетью.

При виде такого смирения блистательного Алкивиада старик простил его, перестал гневаться и впоследствии отдал ему в жены свою дочь Гиппарету – с приданым в десять талантов. Она обожала супруга, однако Алкивиад посчитал свой брак слишком тяжелым наказанием за ничтожный проступок, а приданое – ничтожно малым. К тому же, по натуре своей он совершенно не был способен на верность. Не была числа его любовным связям! Оскорбленная Гиппарета ушла из дома и поселилась у брата, вознамерившись развестись с мужем. Для этого она должна была подать прошение архонту и отправилась к нему. Алкивиад частенько помышлял бросить жену, но допустить, чтобы она его бросила, не мог. Он вышел навстречу Гиппарете, подхватил ее на руки и унес домой. Спустя какой-нибудь час она уже понять не могла, как ей только пришла в голову мысль покинуть столь ласкового и пылкого супруга! И, хоть Алкивиад уже на другой день начал распутничать по-прежнему, она терпеливо сносила свою долю и с тех пор она уже не пыталась сбежать от своего обольстительного мужа.

Возможно, встреча с женой заставит Алкивиада спуститься на пристань и немного улучшит его настроение, размышлял Анит. Но Гиппареты не было, а Алкивиад все чаще оглядывался на капетаниоса, который уже почувствовал перемену настроения владельца судна и, хоть не прочь был сойти на берег, точно так же не прочь был и снова уйти в море.

Анит покорно вздохнул, тоже готовый следовать за предметом своего обожания хоть за море, хоть в бездны Тартара, [45] однако внезапно взгляд его приметил среди десятка темно– и светловолосых голов одну огненно-рыжую, и он воскликнул:

– Алкивиад! Смотри, там Панталеон! Ты же хотел видеть его, чтобы он рассказал тебе о Спарте! Смотри, вот он!

Алкивиад прищурился, всматриваясь:

– И в самом деле! Неужто этот рыжий мошенник явился нас встречать? Это весьма трогательно… Надо сегодня же устроить пирушку и позвать его. Эх, до чего же приятно будет вспомнить с ним юные годы!.. Помнишь, как мы в гимнасии защищали его от всех, кто норовил его побить?

– Что-то у Панталеона физиономия уж очень печальная, – разглядел остроглазый Анит. – Уж не побил ли его кто-то опять?

– Ну что ж! – расправил плечи Алкивиад. – Придется его снова защитить!

И он махнул капетаниосу, чтобы спускали сходни.

Анит облегченно вздохнул. Нет слов, за Алкивиадом он готов хоть в огонь и в воду, однако кто бы знал, до чего же ему надоела вода!

Афины, дом близ Диомейских ворот

– В самом ли деле она так хороша, как ты говоришь, старуха? – невесть в который раз пробурчал человек, следовавший за Родоклеей, и она невесть в который раз подтвердила:

– Клянусь передком преласковой Афродиты, госпожа моя прекрасна. Ты будешь ошеломлен!

– Ну посмотрим, посмотрим! – недоверчиво пробубнил пелатис. [46]

Вчера, договариваясь о встрече и обсуждая стоимость свидания, он торговался за каждый халк, словно собирался платить за лепешку у пекаря, а не за женщину у сводни. Он был очень осторожен: его лицо было до половины прикрыто плащом, так что Родоклея видела только низкий лоб под темными кудрями, уложенными умелыми пальцами мастера причесок, а свои карие глаза он постоянно отводил. Нынче же он явился закутанным в плащ с головой, отчего показался Родоклее гораздо выше ростом, чем вчера. Он все время озирался по сторонам, а говорил так тихо, что сводня едва разбирала его слова. Сказать по правде, таких трусов ей еще не попадалось. Уж если решил мужчина погулять, он должен быть посмелей, а то ведь оплошает в самый сладкий миг! Родоклея не любила трусливых мужчин, а потому поглядывала на своего спутника с презрением. Впрочем, тяжелый мешок с деньгами весомо оттягивал его пояс, что было заметно даже под плащом, и это несколько примиряло Родоклею с тем, что пелатис так откровенно боялся, да еще называл ее старухой.

Если бы ей удалось заманить его в постель, она бы показала ему, на что способна! Однако она свое уже отпоказывала… Эрос любит молодых! А Родоклея любит деньги, поэтому только презрительно ухмыляется, зная, что скоро грубость этого труса будет вполне отомщена – и окуплена частью содержимого увесистого мешка с монетами.

Атамус платит ей щедро, ничего не скажешь. Еще бы не платил! Ведь именно Родоклея нашла для него такую жемчужину, как Кора! И где нашла? В самой что ни на есть грязи, в сточной, можно сказать, канаве!

Да и девчонке повезло. Она так боялась мужчин, боялась совокупления – однако мужская сила Атамуса иссякла после перенесенной им еще в юности бленорагии. Он ничуть не страдает оттого, что лишен плотских удовольствий: для него главное деньги, а с помощью Коры и Родоклеи он их, можно сказать, кучами гребет! Так что и Кора своей жизнью может быть вполне довольна: одета великолепно, ест досыта, живет в прекрасном доме, вертит мужчинами, как хочет, при этом ровно ничего не давая им взамен… Нет, право же, все сложилось для Атамуса, Коры и самой Родоклеи наилучшим образом!

Они шли и шли, петляя проулками, но вот, наконец, показалась знакомая калитка в каменной стене, а потом призывно мигнул огонек за неплотно прикрытыми ставнями.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнула Родоклея. – Госпожа Кора ждет тебя.

– Да уж, имя она себе выбрала забавное! – хмыкнул мужчина. – И что она, после каждой встречи с любовником, купается в источнике Канаф близ города Навплии, чтобы вновь сделаться девственной, как поступала раз в год Гера?

– Ну, если девственность супруги не удивляла Зевса, то поверь, господин Атамус, муж моей госпожи, был бы весьма изумлен! – не осталась в долгу Родоклея. – Кроме того, ты же понимаешь, что Кора – не настоящее ее имя. Если она захочет, то откроет его тебе.

Разговор о настоящем имени госпожи возникал постоянно. Но, насколько знала Родоклея, еще никто не успевал спросить у самой Коры, как же ее зовут на самом деле.

Можно не сомневаться, что и этому трусоватому гостю с тяжелым мешком на поясе тоже не повезет. Атамус не заставит себя долго ждать!

– Иди навстречу своему счастью, господин, – произнесла Родоклея привычное напутствие, подтолкнув гостя вперед, и он, конечно, не расслышал, как сводня ехидно хихикнула, прикрывая дверь за его спиной.

Как и всех других, являвшихся в эту комнату прежде, его ослепила красота Коры. Стан туго обтянут алым шелком, волны душистых кудрей падают на плечи и обвиваются вокруг торчащих коралловых сосков…

Кора исподлобья смотрела на нового гостя. Он был очень высок, и ей пришлось попятиться, чтобы лучше видеть его.

– Позволь предложить тебе немного освежиться, господин мой, – сказала она тихо, делая несколько шагов к столику с кувшинами и канфарами.

– Какое же у тебя вино? – спросил гость, не отнимая плаща от лица, лишь чуть приопустив его, и Кора увидела, как блеснули его светлые глаза.

Вроде бы Родоклея говорила вчера, что он темноволосый и темноглазый…

– Какое у тебя вино? – повторил гость, и Кора показала на кувшины:

– Лесбосское, хиосское, косское, книдское.

– А критское? – спросил гость. – Есть ли здесь критское вино – терпкое, сладкое, наполняющее кровь волнением и заставляющее сердце биться быстрее?

Кора растерянно моргнула:

– Критского вина нет, господин мой, но отведай вот это косское, оно тоже красное и терпкое…

– Странно, что у тебя нет критского вина, – усмехнулся гость. – Ведь ты же критянка, верно?

– Почему ты так думаешь? – с запинкой спросила Кора.

– Ты одета как критянка, как древняя критская жрица, богиня-на-земле, – сказал мужчина. – Только они так обтягивают стан корсажем, оставляя открытыми груди. Правда, у них золотой корсаж, но это не имеет значения. У тебя восхитительные груди, я с трудом дождусь, когда смогу поиграть с ними. Однако сначала все же хочу промочить горло. Ну что ж, если нет критского, налей косского.

Гость отбросил плащ и сел на край ложа.

Кора тихо вскрикнула и, схватив одну из плошек, в которых плавил огонек, поднесла ближе к лицу незнакомца.

Незнакомца?!

Светлые глаза лукаво блестели, светлые волосы обрамляли точеное лицо. Твердые, обветренные губы чуть раздвинулись в усмешке, и девушке невыносимо захотелось припасть к ним своими губами.

– Ты так нежно смотришь на меня… – раздался голос, от которого зашлось ее сердце. – Хочешь поцеловать меня? Ну что же… тогда мы выпьем потом.

Он откинулся на локти и, полулежа, смотрел на Кору.

Как завороженная, она двинулась вперед. Мужчина резким движением сдвинул полы хитона и гиматия со своих бедер:

– Ты видишь, я жду тебя. Садись верхом на меня и поскачем в ту страну, где обитает плотское наслаждение.

Кора начала приподнимать подол, не сводя глаз с губ мужчины. Грудь ее резко вздымалась, и аромат ее вожделения коснулся мужчины.

Ноздри его возбужденно затрепетали.

– Поспеши, а то я извергнусь на твое ложе, – шепнул он.

Внезапно Кора отпрянула и заломила руки:

– Господин, о господин, молю тебя, уходи отсюда поскорей! Найди утоление своей жажде где угодно, только не здесь! Уходи! Ты в опасности!

Мужчина смотрел на нее изумленно, но без страха:

– Что ты такое говоришь? В какой я опасности?

Кора метнулась к двери, прислушалась.

На улице было тихо. Пока тихо…

Она вернулась к ложу, на котором по-прежнему лежал полуобнаженный человек, и, упав на колени, прижала руки к груди жестом отчаянной мольбы:

– Господин, уходи, беги, спасайся! Сюда должен придти мой муж. Он… он вооружен. Он будет требовать у тебя деньги и угрожать предать позору. Он необычайно силен, поверь мне! Я видела здесь многих мужчин, таких же высоких, как ты, и даже более могучих, чем ты, но они не могли справиться с Атамусом, которому ведомы секреты панкратиона, [47] выдуманные в незапамятные времена Тезеем и Гераклом!

– Возможно, ты удивишься, – проговорил мужчина с безмятежной улыбкой, – но я тоже знаток пантакратиона. Конечно, Платон, с которым я вместе обучался, более ловок, но и я не так уж плох!

– Мой муж очень коварен, – задыхаясь, шептала Кора, не замечая, что слезы дрожат на ее ресницах и падают на щеки. – Он прячет в своем поясе два маленьких стилета, а уж пользуется ими так ловко, что невозможно заметить движение его руки. А бросает он их в цель с нечеловеческой меткостью… Господин! Молю тебя! Уходи! Заклинаю тебя! Спасайся!

– Ты хочешь, чтобы я ушел, но оставил тебе деньги за свое спасение? – уточнил гость.

– Ты вправе оскорбить меня за все то, что я делала раньше, но сейчас, поверь, эти слова напрасны, – прошептала побледневшая Кора. – Мне не нужны твои деньги – я только хочу спасти тебя.

– Ну и почему ты хочешь спасти меня? – с прежним спокойствием спросил гость, наконец-то приподнявшись с ложа и запахнув свою одежду.

Кора встревожено смотрела на него снизу вверх, но вдруг легкая улыбка тронула ее губы:

– Господин… я обязана тебе жизнью. Самое малое, что я могу сделать для тебя – это ответить тем же.

– Ты обязана мне жизнью? – недоумевающее нахмурился гость. – Ты… Погоди-ка…

Он нагнулся, взял Кору за подбородок и всмотрелся в ее лицо:

– Твои волосы… твои душистые волосы… Твои губы и глаза, я помню их! И твое имя… Разве тебя зовут Кора? Я помню твое имя, напоминающее вкус терпкого, сладкого критского вина. Тебя зовут Идомена!

Девушка вскрикнула, и в голосе ее смешались страх и восторг:

– О господин! Ты помнишь меня! Как мне благодарить богов за это?!

– Не слишком-то ты им благодарна, если так легко готова отказаться от моих объятий и поцелуев, – насмешливо проговорил гость. – Ты же видела, плоть моя жаждет тебя!

– И мое лоно жаждет тебя, господин… мое лоно, не знавшее мужчин, ибо муж мой немощен и чужд всем страстям кроме одной: обогащения. Атамус забрал меня из Пирея, где я стала бы обычной портовой порной и, наверное, уже умерла бы от стыда или дурных болезней. Теперь я помогаю ему и Родоклее, которая продала меня ему, обирать доверчивых искателей случайной любви. Но я бы предпочла быть проданной на рынке рабов, чем ограбить тебя, господин мой, божественный Алкивиад! Не было ночи, в которой ты не являлся бы мне в сладостных снах! Сердце мое разрывается от любви и горя…

Она простерлась перед ним ниц, и завитки ее ароматных волос коснулись его сандалий.

Алкивиад – да, Идомена угадала верно! – смотрел на нее сверху, борясь с желанием поднять ее, бросить на ложе, овладеть – а потом предоставить ее собственной судьбе. Он понимал, что эта обворожительная критянка заслуживала кары за то, что сделала с Панталеоном и другими мужчинами! Алкивиад не сомневался, что таких же простаков, как его старинный приятель: простаков, желающих вкусить чистой плоти замужней женщины, – побывало в этом укромном домике немало. Да вот только ни один из них не оказался столь мстительным, как Панталеон, который выслеживал Родоклею до тех пор, пока она снова не повела сюда какого-то мужчину.

Панталеон никогда не отличался храбростью… вдобавок, его самолюбие тешило сознание, что он – не единственный дурак в Афинах. Поэтому он затаился, подождал, пока не появился Атамус, а Родоклея не подняла притворный крик. Вскоре полуголый искатель любовных приключений выскочил из дома и понесся с такой быстротой, словно был одним из подражателей знаменитого марафонца Фидиппида, который так спешил принести в Афины весть о победе над персами при Марафоне, что загнал себя – и умер, едва успев выкрикнуть заветное: «Радуйтесь, афиняне, мы победили!». Впрочем, очень может быть, что неудачливый любовник бежал даже быстрее Фидиппида, ибо его гнал страх смерти, а не жажда славы.

Похихикивая, Панталеон дождался, когда вышли Кора, уже закутанная в плащ и имевшая более чем благопристойный вид, и Атамус, у которого на поясе побрякивал кошель ограбленного бедолаги. Панталеон вознамерился было выследить грабителей и узнать, где они живут, однако они словно растворились в закоулках Диомейского предместья, и Панталеону пришлось уйти ни с чем. Да и что бы он делал, узнав, где обиталище грабителей? Панталеон был слишком труслив, чтобы напасть на Атамуса… и он лелеял бесплодные мечты о мести до тех пор, пока на пиру в честь прибытия Алкивиада не поведал своему великолепному и великодушному другу о постигшей его несчастье.

Вдоволь нахохотавшись над этими трагикомическими приключениями, Алкивиад, со свойственной ему страстью наводить справедливость (разумеется, в своем понимании этого слова и своими средствами… он вообще очень многие прописные истины трактовал по-своему!) заявил, что отомстит людям, унизившим и ограбившим его друга детства.

Сначала Алкивиад не намеревался участвовать в тщательном продуманном представлении, а хотел ограничиться только ролью наблюдателя расправы над грабителями. Поэтому вчера к Родоклее отправился Анит – договариваться о свидании с «порядочной женщиной». Однако во время утренней проездки нового коня Анит упал и сильно расшибся. Лекарь велел ему лежать в постели несколько дней. Месть за позор Панталеона оказалось под угрозой! И тогда Алкивиад, который не мог упустить такого случая поразвлечься, решил отправиться вместо Анита на встречу со сводней, а потом и с хорошенькой порной-грабительницей.

Алкивиад ворчал всю дорогу, чтобы отвлечь внимание сводни от теней, которые крались за ними по обочинам дороги, готовые раствориться в темноте при малейшей опасности, что их заметят. Однако это были не вполне обычные люди, а армейские лазутчики, которые умели оставаться почти незримыми, и в конце концов они окружили дом и затаились в ожидании, когда появится человек по имени Асмус – и начнется представление. Алкивиад же вошел в дом, чтобы довести свою роль до конца, встретившись с женщиной.

И вот – Идомена!

Странно… С того времени, как он спас ее в Пирее, миновало около года, и скольких Алкивиад перепробовал за это время женщин, как свободных, так и пленниц и рабынь, он сам не смог бы сосчитать! Одну из них он даже привез с собой с Мелоса и брал ее в постель почти каждую ночь. И все же он вмиг вспомнил и это имя, и эти необыкновенные глаза, и нежные губы, и ворох благоуханных кудрей. Конечно, это не спасло бы ее, если бы она сама вдруг не бросилась его спасать!

Сердце Алкивиада дрогнуло. Да, Идомена заслуживала наказания, но все же… она заслуживала и прощения за свою самоотверженность. Ведь она не знала и не могла знать, что дом окружен друзьями Алкивиада! Девушка была убеждена, что он в опасности, – и все же умоляла, чтобы он ушел, предоставив ее ярости мужа и сводни. Те избили бы ее за то, что отпустила жертву, а может быть, и убили бы.

Что же теперь делать? Как поступить?..

Да что это он так разволновался? Алкивиад усмехнулся. Он совсем забыл, что ни муж, ни болтливая сводня не придут требовать ответа со своей пособницы. Им будет не до Коры, то есть Идомены, они будут слишком заняты заботой о собственной участи. И тогда Алкивиад выйдет и скажет своим друзьям, что эту женщину нужно освободить…

Хотя нет. Не все так просто! Алкивиад может, конечно, отпустить Идомену, но как он объяснит это своим друзьям?! Тому же Панталеону, за оскорбление и ограбление которого поклялся отомстить? Если он отпустит Идомену, то уронит свою честь в глазах друзей. Если же позволит ее схватить…

Алкивиад нахмурился, размышляя, и вдруг вспомнил странный сон, который приснился ему этой ночью. Виделось ему, будто он подбирает птенца, выпавшего из гнезда, кормит его из своих губ – а потом отпускает в полет. И вот к нему возвращается взрослая красивая птица, неся в клюве алую розу, и кладет ее на чей-то надгробный камень.

Алкивиад, как и все эллины, придавал огромное значение снам. Он знал в Афинах нескольких прорицателей, которые умело толковали ночные видения, и Алкивиад поутру посетил одного из них. Тот сказал, что сон хороший, благоприятный, означает начало какого-то нового дела или события в жизни Алкивиада, которое принесет ему огромное счастье, и это будет сопутствоать ему до самой смерти. Начало этому делу будет положено нынче вечером. И теперь главное – не пропустить знак судьбы!

Что, если эта перепуганная и вместе с тем бесстрашная девушка, изнемогающая от любви и благодарности к нему, – и есть знак судьбы?

План сложился мгновенно – безрассудный план, над которым и сам Алкивиад, наверное, когда-нибудь посмеется, вспоминая, но сейчас он не мог поступить иначе. Сам не знал, почему, – но не мог!

– Сделаем так, – сказал он серьезно, словно взял слово на совете военачальников перед наступлением и должен во что бы то ни стало убедить всех в своей правоте. – Ты должна исчезнуть из Афин. У тебя есть деньги?

Идомена покачала головой:

– Мне не давали ни халка. Все забирал Атамус. Конечно, он делился с Родоклеей, но большую часть денег брал себе, и я даже не знаю, где он их прячет.

Алкивиад посмотрел на нее испытующе. Конечно, Анит вряд ли бы в это поверил, но Алкивиад не сомневался: ему Идомена не солжет.

– Здесь есть какой-нибудь потайной выход? – спросил он – и вздрогнул от радости, когда Идомена показала на занавес у изголовья кровати:

– Там лаз в погреб, а оттуда ведет ход наружу – к самым Диомейским воротам.

– Вот, возьми! – Алкивиад отвязал от пояса мешок с деньгами, подал Идомене и повторил: – Ты должна исчезнуть из Афин. Панталеон очень мстителен, он обязательно найдет тебя. Но от Диомейских ворот держись подальше – здесь тебя будут искать первым делом. И не возвращайся домой! Иди к Дипилонским воротам: к тем, что близ Керамика. Сегодня уже 19 боэдримиона, значит, завтра чуть свет паломники отправляются в священный путь на Элевсин. [48] Наверняка там будут и жрицы Афродиты из Коринфа. Постарайся встретиться с ними и тоже попасть в Коринф. Так уж сложилась твоя судьба, что путь в благочестивые жены тебе закрыт. Твоя участь – это участь порны. Но если уж что-то делать, то лучше всех! Ты сможешь стать не просто порной, но великолепной гетерой. Из тех, что способны остановить мужчину взмахом ресниц! И не просто остановить, но лишить его разума… Меня ты уж точно лишила разума, если я готов дать тебе сбежать!

– Господин! – пролепетала Идомена, простирая к нему руки. – Где мне взять силы покинуть тебя?!

– Мы встретимся, – твердо сказал Алкивиад, – мы еще встретимся, и ты принесешь мне алую розу счастья. Я видел это во сне, а прорицатель назвал его вещим.

– Господин, но школа гетер… – испуганно сказала Идомена, которая, конечно, совершенно не поняла, о чем он говорит. – Меня не возьмут туда! Нужно предъявить похвальное письмо от моих любовников, а ведь их у меня… нет! И никогда не было!

– Это досадно, – вздохнул Алкивиад. – А еще более досадно что у меня нет времени исправить это упущение. Но я напишу письмо авансом, а потом ты вернешь мне долг, хорошо?

Идомена только моргнула, не сводя с него восхищенных, влюбленных глаз, и этот взор окончательно убедил Алкивиада в том, что он поступает правильно. Эта девушка – редкая драгоценность, подобная прекрасному рубину цвета критского вина, который достался ему в качестве военной добычи. Алкивиад очень хотел бы оправить его в золото и носить как перстень, но камень пока не был отшлифован. Вот и Идомену следует отшлифовать, прежде чем заключить ее в оправу своих объятий!

Он прислушался: за стенами дома было пока еще тихо. Однако Атамус вот-вот должен появиться…

Алвивиад взял кувшин, выплеснул вино на пол – это было то самое косское, сладкое, красное, терпкое, которое предлагала ему Идомена! – и осторожно разбил кувшин, стараясь не поднимать особого шума. Выбрал подходящий черепок – на счастье, кувшин оказался простым, не глазурованным, – потом снял с плеча карфиту, на которой, как обычно, был изображен Эрос с мечом, и острием булавки нацарапал, как стилусом:

«Идомена станет истинной звездой школы гетер в Коринфе, в чем убежден Алкивиад Клиний Евпатрид из Афин, хорошо знающий ее любовь и преданность».

Острие карфиты сломалось на последнем слове. Почему-то у Алкивиада вдруг прошли мурашки по спине, как нынче утром, когда толкователь разъяснял ему, что означает его сон…

Девушка расширенными глазами следила за движением его стилуса, и Алкивиад, решив, что она не знает грамоты, прочел написанное вслух.

– И заметь, – добавил он ласково, потому что любовь, сиявшая в глазах Идомены, способна была растрогать даже Антисфе́на, прародителя киников, [49] – я не солгал ни слова, а степень моей откровенности подтверждает сломавшаяся застежка.

– Эти слова ты начертал на моем сердце, господин, – просто ответила Идомена.

– А теперь хватит мериться любезностями, – сказал Алкивиад, чувствуя, что время истекает. – Возьми черепок, деньги – и беги со всех ног.

– Позволь мне вместо денег взять это, – девушка робко указала на сломанную карфиту, и глаза ее так сверкнули, что Алкивиад не выдержал: схватил ее в объятия, впился в губы – но тотчас оттолкнул, ибо за стеной завопила Родоклея:

– Господин мой! Господин мой Асмус!

Глаза Идомены стали в пол-лица. Сейчас или закричит, или без чувств хлопнется! Алкивиад сорвал с постели покрывало, накинул на плечи Идомены, сунул ей в руки мешок и черепок, карфиту спрятал за корсаж, повернул девушку – и чуть ли не пинком отправил за занавесь:

– Беги! До встречи! До встречи, Идомена!

Еще несколько мгновений до него доносился гулкий топот ее торопливо улепетывающих ножек. Потом все заглушил шум, доносящийся снаружи.

Тогда Алкивиад улегся поудобней на пол, окунув висок и кудри в разлитое вино. Улыбнулся мечтательно – и закрыл глаза.

Конечно, друзья сойдут с ума от страха при виде поверженного женщиной Алкивиада… и, конечно, Алкивиад, поверженный женщиной, не оберется потом насмешек… однако только так он мог оберечь свою честь. Уж лучше прослыть побитым женщиной, чем признаться друзьям, что помог сбежать преступнице лишь потому, что ему вскружил голову аромат ее кудрей и ослепили ее влюбленные глаза!

Афины, Элевсин

Прежде чем спуститься в подземный ход, Идомена, как ни была ошеломлена, все же не забыла прихватить свою одежду и простые кожаные сандалии, брошенные за ширмой. Девушка прекрасно понимала, что далеко в своем роскошном алом наряде не уйдет!

Едва выбравшись из-под земли близ Диомейских ворот, она торопливо переоделась, запахнулась в свой плащ, а в тот, который набросил ей на плечи Алкивиад, увязала мешочек с деньгами, алый шуршащий шелк, нарядные тонкие сандалии и две самые большие свои драгоценности: черепок и карфиту с изображением Эроса-меченосца. После этого она поспешила к Дипилонским воротам, замирая на каждом шагу и вся дрожа, вспоминая свой побег с Крита.

Тогда она угодила в новую западню. Что же ждет ее теперь?!

Рассветало. Какой-то пекарь в Дипилонском предместье уже развел огонь в своей огромной печи, и Идомена была первой в этот день, кто купил у него несколько больших лепешек и тыкву-долбленку с водой.

С большого двора за стенами пекарни слышен был крик петухов, блеянье овец и крик осла.

Немного поколебавшись, Идомена робко попросила продать ей осла и добавила, что хорошо заплатит.

– Куда же ты намерена ехать на моем осле, госпожа? – удивился пекарь, глядя из-под припудренных мукой, низко нависших бровей на ее испуганное лицо и дрожащие руки, которыми она увязывала хлеб в узел.

Идомена промолчала, только слегка пожала плечами.

– От мужа бежишь, госпожа? – тихо спросил пекарь.

Идомена отпрянула. Сердце ее так и упало!

– Не бойся меня, – слабо улыбнулся пекарь. – Моя дочку ее муж-зверь чуть не до смерти забил. Я виноват… так хотел, чтобы она за него вышла! Думал, богатство будет заменой счастью. А он чуть в могилу ее не загнал! Я потом еле-еле добился для дочки свободы на агоре, взывал к народу о милости. Она вся чуть живая была, синяя с ног до головы от побоев, однако его только к уплате денежного возмещения приговорили. Он поклялся, что подозревал Эвфимию в дурных делах. Ну, все мужчины и встали на его сторону. А моя Эфимия, которая никогда не злоумышляла против супружеской верности, оболганная, со стыда убежала в Коринф, к моей сестре, которая там замужем. У нее и живет.

– Ваша дочь поступила в школу гетер? – робко спросила Идомена, которой казалось, что в Коринфе больше и нет ничего, кроме храма Афродиты и школы гетер при нем.

– Какое там! – махнул рукой пекарь. – Муж-то ее так бил, бедняжку, что все женское из нее с кровью изошло. Теперь она на мужчин и смотреть боится, где уже там в гетеры идти. Нет, она моему деверю помогает – он тоже пекарню держит у Восточных ворот, тех самых, которых еще называют Афинскими. – Он призадумался, потом сказал: – Вот что, госпожа моя… Я дам тебе осла, но не откажи – отнеси Эфимии гостинец, да на словах передай, что отец помнит ее и любит, ждет не дождется, когда она немного успокоится да воротится в Афины. Понимаю, – вздохнул пекарь, – что возможно это лишь тогда, когда этот злодей, ее бывший муж, в Аид провалится. Передай ей мои слова – и она тебе верной подругой будет.

– Я все ей передам, – прошептала Идомена. – Мне будет радостно в чужой земле обрести друзей. Вот только очень боюсь: доберусь ли в Коринф? Путь долгий, а я одна. Нет у меня ни помощника в тяготах пути, ни защитника от грабителей.

– Погоди, госпожа! – заговорщически пробормотал пекарь и, махнув подмастерью, чтобы стал к печи, вышел из лавки, однако вскоре вернулся и сообщил, что поручает девушку двум паломникам, которые направляются в Элевсин. Это его добрые знакомые, они буду ее в пути охранять, а в Элевсине после окончания обрядов найдут кого-нибудь, с кем она сможет добраться до Коринфа.

– Ты только не забудь, госпожа, – снова и снова повторял запорошенный мукой добряк, – пекарня близ Восточных ворот, а дочь мою зовут Эфимия!

Когда процессия паломников прошла сквозь Дипилонские ворота, Идомена растернно оглянулась, снова вспомнив, что точно с такой же растерянностью оглядывалась она чуть больше года назад с борта галеры на скалы Крита, не ведая, что ее ждет. Может быть, на сей раз боги окажутся к ней милосердны?..

Однако, похоже, они не обратили на эту просьбу никакого внимания! В дороге Идомена сильно простудилась – и в жару пролежала в крохотной комнатушке лесхи [50] все те три дня и три ночи, пока элевсинцы и пришедшие в город паломники входили в ночное море, а потом приносили в жертву быка, танцевали в честь Деметры и Персефоны – и исполняли тайные обряды в Анактороне, маленьком храме, куда допускались только посвященные.

Но вот празднество закончилось, и 23 боэдромина паломники отправились в обратный путь: афиняне – в Афины, мегарцы – в Мегару, жители Эпидавра – в Эпидавр, коринфяне – в Коринф… Бывшие попутчики Идомены препоручили ее заботам паломников из Коринфа – и простились с ней, призвав на нее благословение всех олимпийских жителей.

Афины, Диомейское предместье

Какое-то время Родоклея еще слышала стоны Атамуса, потом они затихли. Наверное, мегарец не выдержал побоев… А Идомена?. Эти злодеи кричали, что она улизнула, ударив их предводителя кувшином по голове.

Родоклее померещилось, что прозвучало имя Алкивиада. Если это в самом деле был он, значит, Идомена его ранила? Экая же неблагодарная девка, ведь Алкивиад некогда спас ее от Бакчоса и Фирио!

Впрочем, какое дело Родоклее до Идомены и Алкивиада, а также до Атамуса?! Сейчас надо заботиться только о себе, ибо никто о ней больше не позаботится!

– Камнями ее! Камнями гнусную сводню! Бей поганую жабу! Ха-аха-ха! Как резво скачет! Да уж… так разогналась, что и верхом не нагонишь! Гони! Гони ее! Бей!

Родоклея металась по закоулкам Диомейского предместья. Слезы жгли ей глаза, но плакать было некогда: надо было спасаться!

Ох, напасть! Ох, беда! Матушка-Гера, превеликая супруга Зевса, спаси Родоклею, вспомни, скольких супружеских уз она сковала, скольким девушкам нашла мужей, а мужчинам – жен! И ты, госпожа златосветная Афродита, сладчайшая и распутная, помоги Родоклее… ты сама изменяла Гефесту, так вспомни, сколько супружеских сетей разорвала Родоклея, скольким женам нашла она любовников, и скольким мужам – любовниц. Сводня верно служила ложу страсти, брачной или продажной… да мыслимо ли теперь ей быть убитой кучкой распутников, многим из которых она сама приводила шлюх?!

Парик – новый дорогой парик! – свалился с головы Родоклеи, но подобрать его было невозможно – как раз и попадешься в руки преследователям! Надо бежать, но нет больше сил… нет больше сил!

Ноги подгибались… камень просвистел мимо уха, и Родоклея отчетливо поняла, что следующий попадет в ее голову и зашибет насмерть. Она рухнула на землю и поползла, всхлипывая и задыхаясь, как вдруг чьи-то сильные руки вцепились в нее и потащили куда-то.

Родоклея взвизгнула, забилась из последних сил, однако кто-то прошипел над ее ухом:

– Молчи, глупая жаба, не квакай, если жить хочешь!

Голос показался знакомым. Однако у Родоклеи не было ни сил, ни времени узнавать его обладателя. Она послушно заползла вслед за своим спасителем в придорожную канаву за чахлой оливой и затаилась там, глуша ладонью тяжелое дыханье.

Погоня – свистящая, орущая, хохочущая, безжалостная, готова растерзать ее в клочки, машущая ее париком, словно отрубленной головой врага! – пронеслась мимо, и лишь только затих топот последнего преследователя, спаситель Родоклеи поднял голову и придвинув свое лицо к вспотевшему лицу перепуганной сводни:

– Узнаешь, старая ведьма?

Смахивая капли пота, которые так и катились по лицу, Родоклея всмотрелась в грубо вырубленное лицо с тяжелыми чертами и узкими глазами.

Нет, не узнает она этого мужчину! Вроде, видела когда-то, но не вспомнит, кто он…

– Прости, не могу вспомнить твое уважаемое имя, – пролепетала сводня. – Однако призываю на тебя, господин, благосло…

– Господин! – презрительно повторил спаситель. – Протри глаза, Родоклея! Неужто не узнаешь меня? Не узнаешь Фирио?!

Родоклея так и обмерла.

Фирио! Надсмотрщица из пирейского притона Бакчоса! Это у нее Алкивиад вырвал из-под носа Идомену! Но девчонка ему была совершенно ни к чему, поэтому проворной Родоклее и удалось утащить этот лакомый кусочек, увезти из Пирея и продать его Атамусу. Потом до нее доходили слухи, что якобы Фирио, примчавшись с деньгами и не найдя на месте вожделенной девчонки, так огрела Бакчоса своим могучим кулаком, что сломала ему хребет. Бывший содержатель притона больше шагу не мог ступить без посторонней помощи и вскоре умер. А Фирио спаслась от стражников архонта бегством – и с тех пор о ней никто ничего не знал.

Родоклея ни на миг не пожалела Бакчоса, который не раз мешал ей в промысле, мертвой хваткой держа своих девок и не давая сводне нафти им покровителей, и была просто счастлива, что исчезла злобная и беспощадная Фирио. Втихомолку лелеяла надежду, что бывшая надсмотрщица уже где-нибудь умерла, сгинула навеки и теперь странствует по темным полям и скалам Аида. И вот – перед ней Фирио! Откуда она только взялась?! Может быть, выползла из какой-нибудь трещины, через которые разные чудовища, порожденные Аидом и служащие ему, проникают в мир людей и терзают их кошмарами, а то и уволакивают живьем в подземное царство мертвых, чтобы свести с ними счеты за все, чем обидели при жизни?

И, главное, Родоклея ее только что вспоминала. А ведь не зря умные люди уверяют, что нельзя вспоминать своих умерших врагов, ибо они могу отозваться…

Вот Фирио и отозвалась!

Однако на выходца из мира теней она не слишком похожа… Все такая же мощная, плотная, крепкая, и руки ее сжимают Родоклею отнюдь не с потусторонней силой!

Похоже на то, что Родоклее пришел конец… Наверняка Фирио узнала, что это именно не в меру проворная сводня помогла Идомене исчезнуть из Пирея – и добралась в Афины, чтобы отомстить. Выследила ее – и…

Но тогда почему она спасла Родоклею от преследователей? Ага, понятно: хочет ее самолично прикончить. Сейчас эти огромные ручищи, которыми Фирио перешибла хребет Бакчоса, стиснуть горло – и придет конец всем проделкам хитрой и удачливой сводни!

– Не убивай меня! – взмолилась Родоклея. – Не убивай! Я дам тебе денег! Много денег!

– Деньги – это хорошо, – довольным голосом сказала Фирио. – А где они?

– В моем доме, я храню их… – Родоклея осеклась.

Домой возвращаться никак нельзя! Эти злодеи, которые напали на них с Атумасом, знают, где она живет! Она слышала голос того рыжего гостя, которого недавно приводила на тайное свидание, а он бывал у нее дома. Когда преследователи поймут, что Родклея ускользнула, они, конечно, будут поджидать ее там – и, можно не сомневаться, не станут блюсти порядок в жилище преступной сводни, все разграбят и растащат!

Значит, Родоклея теперь нищая? А ведь ей нужно бежать из Афин… Неужто ей придется уйти пешком и просить подаяния у добрых людей?

Но разве они есть, добрые люди?!

Видимо, придется умереть с голоду в какой-нибудь придорожной канаве…

Родоклея залилась слезами:

– Мне нечего тебе дать! Преследователи, конечно, уже добрались до моего дома и грабят его! Мне нечем выкупить у тебя свою жизнь!

– Деньги – это хорошо, – повторила Фирио. – Но куда больше мне бы хотелось заполучить ту девчонку, которую ты уволокла у меня из-под носа в Пирее. Укажешь, где ее искать – останешься жива. Нет – ну, пеняй на себя, тогда ищи деньги, чтобы откупиться…

Фирио нужна Идомена! Родоклея с восторгом отдала бы девчонку этому ходячему ужасу, да ведь Идомена сбежала! Где же ее теперь искать?

И тут ее осенила догадка – столь блестящая, что Родоклее почудилось, будто темной ночью внезапно сделалось светло, как в ясный полдень.

Теперь она знала, как умиротворить Фирио – и самой не остаться в нищете.

Все, что Атамус забирал у незадачливых «любовников» своей жены, он хранил дома, в особом тайнике. Родоклея, правда, не знает, где находится этот тайник, но зато это знает Идомена. Не может не знать! Конечно же, увидев, что ее муж погиб, она кинется домой, чтобы достать деньги из тайника – и исчезнуть из Афин. Наверняка она сейчас в доме. Если поспешить, то можно успеть перехватить ее. И тогда Фирио уж точно смилуется над Родоклеей, потому что получит девчонку, а Родоклее останутся деньги. Если, конечно, Фирио не захочет забрать все…

Нет, этого нельзя допустить. Надо как-то исхитриться – и там, в доме Атамуса, избавиться от этой жуткой бабищи. Сейчас, конечно, она крепко держит Родоклею, но, увидев Идомену, само собой, бросится к ней. И тут нельзя оплошать. Схватить какой-нибудь придверный крюк – да огреть Фирио по голове, причем как можно крепче. Потом заставить Идомену отдать Родоклее деньги – и бежать.

А впрочем, можно бежать и не одной, а с Идоменой. Эта девчонка – настоящий клад, мужчины от нее с ума сходят, и она сможет принести Родоклее еще немалое богатство, если Гера и Афродита вспомнят, как им услужала сводня – и помогут ей.

Может быть, они думают, что, если спасли Родоклею от преследователей, то могут отряхнуть пыль заботы о ней со своих нежных ручек? Нет, прекрасные небожительницы, коль вы желаете, чтобы Родоклея вам служила и впредь, придется еще немножко потрудиться!

– Поднимайся! – Родоклея дернула Фирио за руку. – Пойдем, да поскорей! И ты получишь свою девчонку!

Коринф, храм Афродиты Пандемос

Очевидно, к участникам элевсинских таинств боги прислушивались с бóльшим внимание, чем к мольбам какой-то беглянки, потому что Идомена без всяких помех добралась до Коринфа – и сразу нашла приют в пекарне у восточных ворот. Сестра добродушного афинянина, ее муж и Эфимия встретили ее ласково и сердечно, особенно когда Идомена вручила им подарок и передала добрые слова.

Однако уже через день, немного придя в себя и отдохнув, Идомена отправилась в храм Афродиты Пандемос и, дождавшись выхода верховной жрицы, смиренно простерлась у ее ног, которые были обуты в самые роскошные сандалии, которые приходилось видеть Идомене. Потом она узнает, что это – одна из традиций, которая соблюдается со времен Никареты из Троады, основательницы школы гетер в Коринфе.

Облаченная в белый наряд верховная жрица свысока взглянула на худенькую и маленькую (за время болезни Тимандра чуть ли не вовсе истаяла!) девушку, которая смиренно протянула ей скромный холщовый мешочек с платой за обучение (оставшиеся деньги Идомена отдала на сохранение в семью пекаря) и какой-то невзрачный глиняный черепок. Однако прочитав то, что там было написано, Никарета не поверила глазам.

Алкивиад? Сам Алкивиад Клиний Евпатрид рекомендует эту невзрачную девчонку в школу гетер?!

Как и вся Эллада, верховная жрица была наслышана о причудах, подвигах и забавах этого любимца богов и о его баснословном распутстве. Самые красивые женщины – и мужчины! – домогались его любви и расположения, готовы были отдать ему состояния не то что за ночь любви – за ласковый взгляд!

Лет десять назад – еще когда Никарета (в ту пору ее звали Кимоун) – была гетерой в Афинах, она слышала от своего покровителя такую историю об Алкивиаде и его лучшем друге Аните.

Изнемогший от любви Анит как-то раз пригласил Алкивиада к себе на симпосий, причем на столы была выставлена только золотая и серебряная посуда – в знак того, что все свое состояние Анит готов отдать Алкивиаду за его любовь. Алкивиад, впрочем, явился лишь в середине пира – да и то был уже пьян, что показывало: приглашение Анита ему ничуть не польстило. Влюбленный хозяин бросился было к нему, но Алкивиад отстранил его и, махнув рукой на роскошное убранство столов, приказал рабам забрать половину посуды.

Гости возроптали, но Анит остановил их и просил не препятствовать откровенному грабежу. Когда рабы, нагруженные драгоценными вещами и предводительствуемые Алкивиадом, ушли, гости начали громогласно возмущаться и настаивать, чтобы Анит обратился к архонту и потребовать наказания для наглеца. Но Анит сказал:

– Напротив, я должен поблагодарить Алкивиада: ведь он мог забрать все, но оставил половину мне!

Гости принялись бранить его за бесхарактерность, однако бывший покровитель Кимоун вмешался и сказал:

– Я давно знаю Алкивиада, я помню его еще мальчишкой. Однажды я видел, как он боролся с каким-то юнцом и, видя, что тот одолевает, укусил его. Противник вскричал: «Ты кусаешься, как девчонка!» Алкивиад ответил: «Нет, я кусаюсь, как лев!» – и снова укусил противника так, что едва не перегрыз ему кость. Гордость Алкивиада непомерна, а между тем Анит у всех на глазах пытался купить его любовь, словно он гетера или мальчишка-порни. Неужели вы не понимаете, что Алкивиад только что спас их дружбу?! Он не мог допустить, чтобы Анит унизил себя, поэтому и поступил так скандально. Однако он забрал не всю посуду, чтобы показать Аниту, что готов простить его…

Услышав эти слова, Анит со слезами на глазах принялся благодарить мудрого гостя – и зарекся на всю жизнь предлагать Алкивиаду хоть что-нибудь кроме дружбы.

Спустя несколько месяцев рабы Алкивиада принесли драгоценную посуду обратно в дом Анита, и они на всю жизнь оставались только друзьями, ибо, что бы ни рассказывали о шалостях Алкивиада, он предпочитал женщин даже самым красивым и изощренным юношам… конечно, если у него был выбор.

У Алкивиада не было пристрастия к определенному типу красоты, среди его любовниц были женщины с разным цветом волос и глаз, с разными оттенками кожи и разного роста… но они всегда были несказанными красавицами, размышляла Никарета. А эта невзрачная мышка с глазами в пол-лица и ворохом неопрятных кудрей… Чем она могла прельстить самого красивого и желанного мужчину всей Эллады?!

А может быть, она никакая не Идомена? Может быть, самозванка украла черепок у какой-то любовницы Алкивиада? Или вообще сама нацарапала эти лестные для себя слова на черепке? Наверняка Алкивиад нашел бы папирус или хотя бы восковую табличку для такой важной записи, как рекомендация в школу гетер!

Идомена, хоть и глядела смиренно в пол, похоже, чувствовала, что на лице Никареты застыло выражение недоверчивое и недоброе. Поэтому она сунула руку за строфион – грудную повязку, которую носила неизвестно зачем, наверное, чтобы ее плоская грудь казалась хоть немножко пообъемней! – и показала Никарете карфиту со сломанной застежкой. Это была, несомненно, однако из тех карфит, которые всегда носил Алкивиад – с Эросом, который держал в руках меч, – и Никарета одобрительно кивнула, расставшись с сомнениями:

– Ну что же, я возьму тебя в число учениц. Занятия начались месяц назад, другие девушки уже успели обзавестись необходимыми для обучения вещами, так что тебе придется сначала все купить, а уж потом поселиться вместе с остальными. А рынок богатейший! Не хуже афинской агоры! Завтра как раз базарный день – думаю, ты почти все, что нужно, сможешь купить для своего кипсела.

– Для че…го? – заикнулась Идомена, и Никарета раздраженно пожала плечами:

– Каждый раз удивляюсь, почему девушки, которые приезжают к нам, не озаботятся заранее выучить хотя бы несколько тех слов, которые необходимо знать каждой коринфской гетере! Кипсел – так мы называем ларец для всего, что следует иметь аулетриде, которая обучается в нашей школе.

– Прости меня, великая жрица, но ведь если бы я заранее узнала это слово, я лишила бы себя удовольствия услышать его из твоих уст, – тихо сказала Идомена, сверкнув исподлобья глазами. – Может быть, точно так же рассуждают и другие девушки?

Лукавая улыбка таилась в ее глазах и в уголках губ… от этой улыбки только что озабоченное, печальное личико налилось и разгладилось, словно сушеная слива, которую сбрызнули горячей водой, и Никарета подумала, что теперь и впрямь можно поверить в рекомендацию Алкивиада.

– Да ты хитра, – усмехнулась она. – Или умна? Ну что ж, и то, и другое тебе здесь пригодится. А пока возьми вон ту восковую табличку и пиши… да, кстати, ты умеешь читать и писать?

– Умею читать по-эллински, однако пишу не очень хорошо, зато знаю критское письмо, – сразу став серьезной, сообщила девушка.

– Критское письмо?! – так и ахнула Никарета. – Но ведь это древнее таинство! Так ты с Крита?! Ты… неужели ты была жрицей на Крите?! Богиней-на-земле?!

Ужас, которым наполнились глаза девушки, показал Никарете, что ее догадка верна. Однако Идомена старательно замотала головой:

– Нет-нет. Я всего-навсего прислуживала в храме, ну и научилась кое-чему…

Никарета кивнула, сделав вид, что поверила, и не стала расспрашивать, почему Идомена покинула Крит. Почти у каждой из девушек, которая приходила в Коринфскую школу, оставалась в прошлом какая-то тайна, иногда страшная и даже кровавая, так было испокон веков, начиная с первой Никареты, о которой ходили самые разные слухи, но здесь никто никого никогда ничем не корил и не расспрашивал лишнего. Девушки рассказывали о себе лишь то, что хотели рассказать. Здесь, в Коринфе, начиналась их новая жизнь, и сейчас дело великой жрицы было помочь этой маленькой прелестной – о да, теперь Никарета знала, как Идомена может быть прелестна! – девушке успокоиться и почувствовать, что она обрела новый дом.

Верховная жрица подала Идомене заточенный стилус:

– Итак, пиши как хочешь – главное, чтобы сама все потом поняла.

И она принялась диктовать, изредка поглядывая на восковку, которую Идомена испещряла крошечными причудливыми значками. Никарета получила хорошее образование, и ей приходилось читать в старинных папирусах о критском письме, в котором каждый штрих обозначал не букву, а слог или даже основу слова. Это письмо – его еще называли линейным – было в эпоху Микен [51] заимствовано эллинами, однако со временем финикийский алфавит заменил его, потому что лучше отражал особенности эллинского произношения. Теперь в представлении людей критское письмо было связано с таинствами, еще более древними и необъяснимыми, чем Элевсинские обряды, и Никарета диву даваясь, как эти значки можно разбирать. Однако, похоже, Идомена отлично понимала то, что записывала, и верховная жрица продолжала перечислять все необходимое:

– Нужно купить щипчики для удаления волос, желательно бронзовые: бронзу легко заточить, а у щипчиков должны быть тонкие и острые края. Если не будет готовых, закажи, да чтобы сделали поскорей. Деньги мастеру вперед не плати: Коринф – это город не только гетер, но и мошенников! Нужна краска для глаз и лица, румяна и разноцветные помады, белила… Но ты пока ничего не бери: вскоре у вас начнутся матиомы [52] по выбору красок и искусству украшать себя, на них будь внимательной, чтобы потом не покупать какую-нибудь ерунду, которой можно только скалы разрисовывать, а не собственное лицо.

Так, благовонная мирра, разные душистые масла для ванн, каменная соль, чтобы уничтожить неприятный запах из подмышек… На травы не надейся, на ароматические масла тоже: они могут лишь слегка перебить запах пота, но не уничтожить его. Но главное средство от запахов – чистота, поэтому не скупись на нильский песок: это лучшее средство для мытья. Обязательно нужна и выпаренная морская соль – это для очищения лица. Само собой разумеется, пользоваться ей ты будешь, только смешивая со сливками, но сливки приносят нам в храм особые поставщики, а на рынке того и гляди прокисшие всучат!

Непременно следует купить серьги или браслеты из двустворчатых ракушек. Это символ женской вагины: аулетрида носит на себе ракушки как знак своего будущего ремесла и этим привлекает будущих посетителей. Увидишь серьги в виде виноградных гроздьев – сразу их покупай, ибо это символ нашего ремесла, угодного Дионису, который тоже побывал в числе возлюбленных нашей богини…

Идомена уронила стилус.

– Устала писать? – усмехнулась Никарета. – Ничего, уже немного осталось! Тебе нужны зеркала, одно с удобной ручкой, а другое с подставкой, но смотри, чтобы бронза была хорошо отполирована. [53] Кусачки для ногтей, острый нож и пемзу – ухаживать за ногами и удалять мозоли и натоптыши… сода, фальшивые волосы, покрывала из прозрачной кносской ткани, строфионы – ленты для ягодиц, талии и груди…

– Мне нужна еще одна табличка, – взмолилась Идомена, и Никарета подала ей другую восковку, а затем продолжила:

– Сетки для волос, пояса, утренний хитон, пурпурная кайма для нарядных гиматионов, ожерелья, браслеты, серьги, чем больше, тем лучше, причем среди них обязательно должны быть затем гребни, разные наплечные карфиты, цветные ремешки для сандалий и многочисленные пряжки для них, мягкие перья для украшения волос и легкого массажа любовнику, лоури…

Никарета перевела дух, не без любопытства поглядывая на Идомену. Обычно девушки начинали спрашивать, что это такое – лоури, и страшно смущались или начинали глупо хихикать, услышав разъяснение: мол, это искусственный фаллос для изощренный любовных игр. Однако Идомена, похоже, прекрасна знала значение этого слова! И Никарета поняла, что не ошиблась: маленькая критянка была жрицей или ей были известны особые обряды служения Фаллу. Ну что же, может быть, потом, когда она перестанет робеть и дичиться, можно будет ее расспросить о том, какие древние обряды еще сохранились на Крите. Расспросить, записать – и сохранить в библиотеке храма Афродиты, которую создала сама Никарета и которую не уставала пополнять: ее бывший покровитель из Афин, теперь уже глубокий старик, отправлял ей из Афин списки всех новых книг, не жалея денег на баснословно дорогой папирус, поэтому храмовая библиотека Коринфа была очень богатой.

– Лоури должен быть в вашем кипселе, и даже не один! – продолжала Никарета. – Конечно, поначалу просто деревянный, обтянутый кожей, но со временем те гетеры, которые хорошо зарабатывают, заказывают себе серебряные или даже золотые лоури. Это сразу поднимает на более высокую ступень по сравнению с теми, кто постоянно пользуется деревянными или – даже сказать такое стыдно! – восковыми.

Идомена снова уронила стилус.

Никарета, которое кое-что слышала о восковых Фаллу, которыми лишали невинности будущих богинь-на-земле, подавила улыбку, похвалив свою догадливость. Впрочем, голос ее и выражение лица оставались прежними:

– Потом, когда ты постареешь и тебя станут называть бывшей гетерой, ты посвятишь свой драгоценный лоури Афродите. В подвалах храма есть особое хранилище, где веками хранятся всевозможные лоури бывших гетер, в этих же священных подвалах будет с почетом храниться и твой лоури!

Ну вот, – сказала наконец Никарета, – пока достаточно. Если ты завтра успеешь купить хотя бы половину, будет просто великолепно. А деньги? Ты принесла мне плату за обучение – а у тебя что-нибудь осталось на покупки?

– Да, – кивнула Идомена. – Они хранятся у моих друзей.

– У тебя есть друзья в Коринфе? – изумилась Никарета.

– Я подружилась с ними только позавчера, – улыбнулась Идомена и рассказал о том, как покупала осла у добряка-пекаря в Афинах. Однако она ни словом не обмолвилась, что это произошло после ее поспешного бегства из того самого дома, где она спасала Алкивиада, а он – ее, и где Алкивиад разбил свой кувшин, чтобы на осколке начертать незабываемые слова: «Идомена станет истинной звездой школы гетер в Коринфе, в чем убежден Алкивиад Клиний Евпатрид из Афин, хорошо знающий ее любовь и преданность».

– Однако ты и впрямь ловка, – одобрительно кивнула Никарета. – А эта Эфимия, дочь пекаря… хороша ли она? Молода ли?

– Молода, но совсем не хороша и печальна, хотя очень добра, – вздохнула Идомена. – И она ненавидит мужчин.

– Это очень хорошо! – всплеснула руками Никарета. – В храме не хватает прислуги – женщин, которых не станут завидовать аулетридам, не будут пытаться отбить у них поклонников, а главное, не вознамерятся украдкой сбегать на рабский двор.

– На рабский двор? – озадаченно повторила Идомена. – Что это такое?

– Ну, это двор, где живут храмовые рабы, – пояснила Никарета, однако девушке почудилась некая заминка в этих словах, как если бы верховная жрица не очень желала отвечать. – Но обо всем этом ты узнаешь в свое время. А пока скажи Эфимии, чтобы, если хочет тебе служить, для начала проводила бы тебя на рынок и помогала делать покупки. Обычно аулетрид сопровождает наш евнух Титос, поскольку им без сопровождения по многолюдному торжищу шляться неприлично, да и небезопасно. Однако ты еще не аулетрида, поэтому пойдешь только со служанкой. И возвращайся завтра уже с набитым кипселом, – улыбнулась Никарета, благословляющим жестом отправляя Идомену восвояси, но вдруг всплеснула руками:

– Ох, что же это я?! Совсем забыла сказать о главном: тебе придется взять другое имя. Так ведется у нас почти с самого основания школы. Ты думаешь, меня в самом деле зовут Никаретой? Вовсе нет! Это традиция – в честь той первой Никареты, которая основала эту школу при храме Афродиты Пандемос – Афродиты Всенародной Афродиты Всем принадлежащей, Афродиты всем доступной, покровительницы продажной любви, а значит, и нас, гетер. Эта мысль и была ей внушена Афродитою. Ну, как же мы будем тебя называть, Идомена? Подумай, ведь это станет твоим именем навсегда… Но я могу подсказать тебе, как зваться. Ианта – фиолетовый цветок, Клеайо – слава, Аристодема – превосходство, Дайона – богиня, Маргаритес – жемчуг, Дорсия – газель… каждое будет тебе к лицу. Но, на мой взгляд, Ксения – гостеприимная – это самое подходящее имя для гетеры!

Девушка сосредоточенно смотрела перед собой. Тонкие пальцы ее маленьких рук шевелились, словно она перебирала имена, предложенные Никаретой, будто разноцветные камни ожерелья. Губы тоже шевелились, как будто она пробовала эти имена на вкус…

Однако Никарета ошибалась. Идомена с трудом сдерживала улыбку, а пальцы ее дрожали от волнения. Она думала о том, что судьба совершила странный поворот и вернула ее почти на ту же стезю, с которой она пыталась сойти. Была жрицей Великой Богини – вот-вот станет жрицей Афродиты Пендемос. Впрочем, разве это не одна и та же богиня? Даже любовник у них один – Дионис…

Значит, и впрямь, как говорят мудрецы, от себя не убежишь!

– Я знаю, госпожа, – быстро сказала она. – Я возьму имя Тимандры.

– Тимандра? – повторила Никарета. – Почитающая мужчину? О, это воистину наилучшее имя для гетеры! – И верховная жрица разразилась довольным смехом, думая, что, или она ничего не понимает в людях, или Алкивиад сделал Коринфской школе гетер восхитительный подарок, направив сюда эту маленькую таинственную критянку!

Коринф, Лехейская гавань

Никарета ничуть не лукавила, когда сказала Тимандре, что на большом Коринфском рынке можно купить все, что угодно. Жители города и особенно его жительницы старались не пропускать ни одного базарного дня. Однако в Конринфе имелся еще один рынок, который посещали в основном части мужчины, и Никарета, которая бывала там частенько, уже привыкла, что порою оказывалась единственной женщиной среди покупателей здесь – на невольничьем рынке в Лехейской гавани.

Рынок этот был достаточно большой, однако, рассказывали, что все же не шел ни в какое сравнение с теми, которые находились в Самосе, Эфесе, Хиосе, Афинах или, к примеру, в Делосе. О Делосском рабском рынке ходили легенды, однако Никарета не собиралась тратить лишние деньги, чтобы съездить туда. Все, что ей было нужно, она находила и в Коринфе!

Верховная жрица обращалась там к одному и тому же поставщику, который отлично знал, что ей нужно, и загодя выбирал для нее товар, чтобы многоуважаемой даме не приходилось попусту бродить в толпе, разглядывая людей, одни из которых были погружены в оцепенение, понимая, что у них нет никакой надежды обрести свободу, а другие напоминали диких зверей, готовых укусить всякого, кто к ним подойдет.

Никарета бывала на рынке в Лехейоне [54] так много раз, что все знала наизусть, и теперь без всякого интереса отводила глаза от стоявших на возвышенности людей с ногами, испачканными мелом или белой краской: это были обычные невольники, – в венках из сухих веток на головах: признаком военнопленного, или в колпаках: они означали, что эти рабы могут быть опасными, продавец за них не ручался.

Поскольку сейчас в Аттике войны не велись – однако надолго ли, никто не знал, учитывая, что Афины намеревались снарядить большой поход в Тринакрию, – рабов с сухими венками почти не оказалось, а те, кого можно было заметить, явно были перепроданы своим прежним хозяином или просто возращены за дурное поведение, за непослушание, за строптивость, и это заранее настораживало будущих покупателей. Ведь если человек расстается с рабом, значит, это плохой раб, так зачем же его покупать и принимать на себя ненужные хлопоты? Никарета знала, что иногда бывшие военнопленные так и умирали, странствуя от одного невольничьего рынка к другому, а иногда торговцы их просто убивали, чтобы избавиться от расходов на содержание товара, который все равно не продать.

Нынче на рынке больше всего оказалось рабов с белыми отметинами на ногах. Торговцы заранее запасались мелом перед тем, как выставить свой товар.

Откуда же этот товар брался? Да отовсюду. Никарета знала, что ни один человек не мог быть спокоен за свою свободу: он мог угодить в список несостоятельных должников – и быть проданным для покрытия этого долга или продать кого-то из членов своей семьи (многодетные родители иногда спасались, продавая детей… правда, в счет шли только здоровые и красивые дети, а таких у бедняков было немного). Продавали также детей, родившихся у рабов и не нужных хозяевам, или похищенных детей. Финикийцы, например, до сих пор промышляли пиратством и захватом людей, которых тут же продавали своим подельникам-эллинам, из числа тех, которым наплевать было на то, что они везут на рабский рынок своих же соотечественников, а не захваченных чужеземцев из Вифинии, Понта, Фригии, Лидии, Галатии, Пафлагонии, Фракии, или жителей Сирии, Египта, Эфиопии или вовсе сарацин [55]! Можно было увидеть на невольничьем рынке и метэков (иноземцев, поселившихся в Аттике) или вольноотпущенных рабов. Порой те и другие норовили выдавать себя за свободных граждан и пользоваться их правами, например, присваивать к своему имени имена отца и деда или названия каких-то городов Аттики, в которых якобы родились. Если метэки бывали пойманы на этом или чем-то подобном, то у них отбирали все нажитое, наказывали плетьми и продавали в рабство.

Форео [56] Никареты медленно следовал мимо рабов и покупателей, а вслед за ней удивительно неспешно, однако не отставая ни на шаг, шел Титос – евнух школы гетер, ведающий наказаниями, а заодно – надсмотрщик рабского двора и первый помощник верховной жрицы. Традиция одну из самых ответственных должностей предоставлять евнуху велась со времен первой Никареты. Никто не знал, почему, но в школе гетер было множество традиций, начало которым положила ее основательница и которые свято блюлись.

Возможно, евнухов брали в школу потому, что все-таки мужская помощь была так или иначе необходима верховной жрице, а полноценные мужчины жили здесь только на рабском дворе и выходили в оковах и под стражей. Стражников не допускали во двор близ самой школы, так единственным мужчиной, который мог свободно общаться с ученицами, был Титос – сдержанный, очень умный, хитрый – и безоглядно преданный Никарете, которая, едва прибыв в Коринф, выкупила его у жестокого хозяина, освободила – а главное, с помощью знакомой знахарки, избавила от потаенных желаний, которые терзали тело этого красивого и сильного мужчины, лишенного возможности испытывать плотские удовольствия и изнемогающего от любви к одной юной девушке. Никарета и знахарка (она вела в школе гетер уроки травознайства и магии) готовили ему особый отвар, который Титос пил уже в течение нескольких лет. Его дремлющая плоть не доставляла ему больше беспокойства, сердце его было свободно и спокойно, а недюжинный ум был направлен только на помощь его благодетельнице Никарете во всех ее делах – и исполнение его собственных обязанностей в школе гетер.

У Титоса было одно удивительное свойство – при своем высоком росте и изрядной толщине он двигался бесшумно, словно его несло ветром над землей, к тому же, он умел оставаться незаметным, когда в его присутствии не было надобности, – и выступать вперед, стоило только Никарете подумать, что ей нужна помощь.

Рынок в Лехейоне располагался на самом берегу, песок разъезжался под ногами, и Титос подхватил Никарету под руку, помогая ей проследовать в самый конец рынка. Там находился фрактис [57] Зенона – так звали торговца, услугами которого Никарета всегда пользовалась и который нынче утром, едва прибыв в Коринф, сразу сообщил в храм Афродиты Пандемос, что у него есть отменный товар для верховной жрицы.

Зенон так разбогател на торговле, что мог бы уже оставить ее и вести жизнь добропорядочного гражданина или хотя бы поручить продажу товара своим помощникам, однако он продолжал сам вести дела, и Никарета прекрасно понимала, почему: во-первых, его притягивала безграничная, непререкаемая власть над людьми, которые становились его имуществом – бывшие свободные люди, над жизнью и смерть которых он был теперь властен, словно олимпийское божество! – а во-вторых, плотские аппетиты Зенона были ненасытны, и здесь он всегда имел возможность первым распробовать свою добычу, причем для него не было никакой разницы, мужчина это или женщина.

Что касается женщин, Никарете было все равно, что с ними делал Зенон или другие: она никогда не покупала для своей школы рабынь, предпочитая брать в услужение вольноотпущенниц или свободных женщин, вроде Эфимии, которую привела с собой Тимандра и которая превосходно исполняла свои обязанности. Рабыни вечно тосковали по дому, по семье, и своей тоской навевали грусть на аулетрид. Печальные физиономии Никарета терпеть не могла, поэтому сейчас, войдя во фрактис Зенона, равнодушно миновала стайку рабынь и проследовала к просторному шатру, где, она знала, ее ждет хозяин.

Зенон, как всегда, принялся угощать верховную жрицу и ее доверенного евнуха иноземными лакомствами, и оба с охотой выпили ледяного вина, заедая его тягучим сирийским медовым лакомством с орехами и розовыми лепестками. Вкус его в сочетании с вином был обворожителен, не зря сирийцы называли его раха – «счастье для языка»!

После угощения можно было перейти к делу. Зенон хлопнул в ладоши, и его помощник привел пятерых молодых рабов отменной красоты и телосложения. Все они были чисто вымыты, причесаны по афинской моде, с тщательно уложенными кудрями, а, судя по прекрасным телам, они вполне могли бы соревноваться на Олимпийских играх с их создателем – Гераклом!

Никарета и Титос, впрочем, не сдержали насмешливых улыбок. Они отлично знала, как умеют торговцы приукрашать товар. Зенон был, конечно, непревзойденным мастером своего дела! Впрочем Никарете ни разу не пришлось на него жаловаться или возвращать негодную покупку. Вот и сейчас товар был необыкновенно хорош! Тем более, что на сей раз среди рабов оказался редкостный экземпляр – юный эфиоп с темно-бронзовой кожей и яркими голубыми глазами. Несмотря на цвет кожи, он был необычайно красив. Верховная жрица, впрочем, опасалась, как он уживется с остальными рабами, не будут ли его обижать: ведь некоторые считали темнокожих порождениями Аида и норовили не только оскорбить, но и убить. А между тем и Андромеда, и ее мать, хвастливая Кассиопея, которая готова была мериться красотой с любой из нереид, были эфиопками! Никарета купила бы этого юношу для себя, однако верховной жрице не дозволялось иметь собственных рабов. Все, что она делала, она делала от имени школы гетер или храма и для их пользы.

Порядок требовал, чтобы покупатель тщательно осмотрел товар, и Никарета заставила каждого юношу открыть рот, попрыгать, ответить на несколько ее вопросов, чтобы понять, на каком языке надо с ними разговаривать, потом тщательно осмотрела и ощупала их тела.

От покупки одного раба Никарета немедленно отказалась: он терпел прикосновения верховной жрицы стиснув зубы и нимало не возбудился, когда она осматривала его мужской орган, – даже наоборот, дрожал от отвращения и норовил вырваться.

На счастье, с другими дело обстояло совсем наоборот. Впрочем, Никарета этому не удивилась – она отлично знала свое дело: не зря в свое время она считалась одной из самых блестящих гетер в Афинах!

– Уведи этого, – махнула рукой на строптивца верховная жрица. – Он, скорее, пригодится для твоих забав. А другие пока пусть останутся.

Зенон понимающе кивнул и вышел, уводя за собой несговорчивого юнца и по-свойски оглаживая его зад. Никарета усмехнулась, увидев, что юноша ничуть не возражает, а напротив, жмется к Зенону.

Нет, ей в школе гетер и даром не нужны готовые к соитию мужские задницы!

Вслед за Зеноном вышел и Титос, отлично знающий, что сейчас произойдет, и не намеренный мешать верховной жрице.

Оставшись наедине с четырьмя рабами, Никарета подошла к ложу, на котором они с Зеноном вкушали раха и пили вино, и легла на него, подняв полы своих одежд.

Юноши смотрели на нее, вытаращив глаза, и Никарета довольно усмехнулась, увидев, как нарастает их возбуждение. Махнула рукой рабу, который стоял ближе всех:

– Иди ко мне и покажи, на что способен!

Тот недоверчиво улыбнулся, и Никарета добавила в голос суровости:

– Немедленно овладей мной и постарайся доставить мне удовольствие! Вслед за ним это проделает каждый!

Юноша повиновался, но не в силах был себя сдерживать и извергся слишком быстро – Никарета едва начала горячиться.

Впрочем, она не сердилась, ибо заранее знала, что так и произойдет: юнцы давно не знали женской плоти, а секретам сдерживать свой пыл они, конечно, обучены не были. К тому же, она нарочно отодвигала свое наслаждение, предвкушая особенное удовольствие. Второй оказался подобен первому, третий продержался дольше, однако, обнимая молоденького эфиопа, Никарета дала себе волю и получила желаемое. Ей было приятно пустить именно с ним в ход некоторые особые уловки, на которые была когда-то горазда знаменитая афинянка Кимоун, и она обрадовалась, увидев, с каким восторгом смотрели на нее эти синие глаза.

«Конечно, он будет жить отдельно, – снова подумала Никарета, тая мечтательную улыбку. – И поближе к выходу из рабского двора!»

После этого, поднявшись и оправив одежду, верховная жрица выглянула из шатра.

Зенон находился в дальнем конце фрактиса, однако Никарета не сомневалась, что он оказался там только сейчас, а все это время подслушивал и поглядывал за тем, как она испытывает рабов. Впрочем, Никарета ничуть не сердилась. Не все ли ей равно, что о ней подумает этот старый распутник! Все, что она делает, она делает ради процветания главного коринфского храма храма и школы гетер!

Титос подремывал, сидя в тени навеса, однако немедленно поднялся, подошел к верховной жрице – и снисходительно улыбнулся, видя ее довольную улыбку.

Никарета велела дать рабам эксомиды и набедренные повязки. Теперь Титосу предстояло заплатить за покупку и отвести всех в храм Афродиты. Поблагодарив Зенона, верховная жрица уже отправилась через фрактис к своему форео, как вдруг ощутила на себе чей-то взгляд – острый, как прикосновение.

Повернула голову и встретилась с черными глазами еще одного раба. Он был худ, изможден, бедра прикрывала какая-то тряпка, иссиня-черные волосы, хоть и чистые (Зенон никогда не выставлял на продажу немытый товар!), не были уложены, а беспорядочно падали на плечи, однако его глаза, окруженные необычайно длинными, загнутыми ресницами, способны были, как говорят коринфяне, приманить и птицу, и женщину.

Эти глаза, чудилось, обладают особой властью, их взгляд оцепенял и волновал одновременно. Никарете стало не по себе, такое желание вдруг овладело ею. И это после того, что она только приняла четырех мужчин!

– Почему ты не показал мне этого раба? – спросила она Зенона. – Кто он, финикиец?

– Сириец, – покачал тот головой. – Красивый юнец, но тебе бы он не понравился, госпожа.

– А что, – усмехнулась Никарета, – он лжив, как финикиец, а заодно бестолков, как тринакриец, и свиреп, как скиф?

– Куда хуже! Смотри!

Зенон сдернул тряпку с бедер раба, и Никарета даже отпрянула: гениталии у того были выжжены…

Ей вмиг вспомнилась одна из комедий Аристофана, где герой при виде избитого раба восклицает: «Несчастный бедняк, что с твоей кожей?! Не напала ли на твою поясницу и не изборонила ли тебе спину целая армия дикобразов?»

А что написал бы Аристофан при виде этого кошмарного зрелища?!

– Кто это сделал с тобой?! – воскликнула Никарета в ужасе.

В черных глазах раба сверкнула молния, и он выкрикнул с вызовом:

– Я сам принес себя в жертву своему богу!

Вожделение Никареты растаяло мгновенно, так тает лед, привезенный с вершин Акрокоринфа, [58] на рыночных прилавках, залитых солнцем. Теперь она чувствовала к этому человеку только отвращение, ибо знала: такому страшному истязанию подвергают себя лишь самые убежденные поборники однополой любви, те, кто приносит свою мужественность в жертву страшным заморским божествам. Она кое-что слышала о Молохе и Ваале – и сейчас брезгливо передернулась.

– Я не купила бы тебя, даже если мне нужен был евнух для того, чтобы ведать наказаниями в школе гетер! – с отвращением бросила она.

– Тем более, что этот раб уже куплен, – раздался позади голос, и Никарета, обернувшись, увидела очень высокого и красивого мужчину с темно-русыми волосами и ясными серыми глазами, одетого в гиматий цвета охры с черным узором по подолу.

Лицо мужчины было из тех, что привело бы отчаяние скульптора замкнутостью выражения, словно он хотел во что бы то ни стало хотел сохранить себя в тайне от мира, однако Никарета, которая была очень чувствительна к сочетаниям цветов, чуть не скрипнула зубами при виде его одежды.

Цвет охры – и серые глаза! И темно-русые волосы! Что за нелепость! Этому человеку следует носить серое, синее, зеленое, черное или белое, но только не красное или коричневое! И у него есть деньги, достаточно денег, чтобы заказывать одеяния из самых дорогих и наилучших тканей. Да и вкус есть! Вот только его характер…

– Привет тебе, верховная жрица! – проговорил с поклоном этот человек. – Ты все так же красива, как в те времена, когда тебя звали просто Кимоун и ты сводила с ума всех афинян. Вижу, ты и теперь шагу не можешь ступить без того, чтобы какой-нибудь мужчина не обезумел от вожделения!

И он чуть заметно потянул ноздрями, показывая, что чует исходящей от Никареты запах четырежды излитого в нее мужского семени. И оба они вмиг вспомнили тот день много лет назад, когда некий неопытный, юный эфеб пришел к знаменитой и изощренной афинской гетере, чтобы получить у нее первый урок любви.

– Хорес! – улыбнулась Никарета в ответ на его улыбку. – Бесконечно рада тебя видеть! Значит, ты вернулся в Коринф… Но зачем ты купил этого опоганивший себя раба? Ведь ты счастливо женат, сколь я помню?

– Да, я женат, – ответил мужчина, и Никарета вмиг уловила холодок в его голосе. – Благодаря тебе.

И он отвесил легкий поклон.

– Конечно, ведь это моя старинная знакомая, афинская сваха Родоклея, нашла тебе два года назад твою Алепо! – гордо сказала Никарета и тотчас спросила с беспокойством: – Надеюсь, супруга здорова?

– Разумеется, она здорова, – пожал плечами Хорес. – А что с ней могло произойти? Или ты задаешь такой вопрос, потому что я купил этого раба? О нет, благодаря моему сводному брату я чувствую отвращение ко всем красавчикам мужского пола!

– Ты и сам красавчик, Хорес, – усмехнулась Никарета. – Очень жаль, если ты до сих пор этого не понял. Тебе недостает уверенности в себе. Ты не тень своего брата – ты и сам источаешь свет.

– О мудрая Никарета… – ласково проговорил Хорес. – Спасибо тебе. Надеюсь, всех своих воспитанниц ты наделяешь такой же мудростью. А что касается этого раба, я купил его потому, что мне нужен граматеас, [59] хорошо знающий сирийский язык. Один путешественник привез мне великолепные труды о сирийских богах. Глиняных табличек очень много, мне пришлось отвести для них отдельную комнату в доме. Я намерен поселить там этого раба, чтобы он мог спокойно все перевести и переписать.

Никарета взглянула на несчастного оскопленного и подумал, что ему повезло с новым хозяином. В Афинах и Коринфе к рабам относились куда более человечно, чем в любых других городах Аттики. Афинских рабов даже считали слишком дерзкими, очень уж много всего им дозволялось. Например, разрешалось иметь собственность, брак раба признавался законным а в Дионисьевы дни господа и рабы менялись местами и обязанностями.

Надо надеяться, подумала Никарета, Хорес не станет заводить в своем коринфском доме этих глупых афинских порядков! Довольно того, что он сам по себе добр и человечен, ненавидит унижать людей, даже рабов, а древними историями, записанными на табличках вековой давности, занят куда больше, чем делами своего имения, петушиными боями или скачками, а также войной. Впрочем, делами имения занимаются умелые управляющие, а в храбрости и мужественности Хоурус все же не откажешь! Когда вынуждают обстоятельства, он становится так же отважен и безудержен, как его знаменитый брат, которого он терпеть не может с детских лет. Впрочем, эта неприязнь взаимна…

– Мне привезли также не меньше полусотни глиняных дисков с Крита, – продолжал Хорес. – Они испещрены знаками минойского письма. Линейного критского письма! Я надеялся, что этот раб поможет мне в расшифровке древних критских надписей. Однако он знает только сирийский язык. Видимо, мне придется ехать на Крит, чтобы найти там граматеаса.

– Охотно избавлю тебя от этой поездки, друг мой Хорес, – радостно сказала Никарета. – И помогу с переводом.

– Что?! – воззрился на нее Хорес с комическим ужасом. – Ты?! Только не говори мне, что одна из красивейших женщин Аттики выучила линейное письмо!

Никарета расхохоталась:

– Нет-нет, сохрани меня боги от переизбытка знаний! Говорят, от них появляются лишние морщины… Просто некоторое время назад у меня в школе появилась одна девушка, которая записывала то, чем должен быть заполнен ее кипсел, линейной скорописью, потому что не умела писать по-эллински. Я просто глаза вытаращила, глядя, как мелькает ее стилус! Эта девушка – критянка. И очень красивая к тому же. Она так молода, что знания еще не наложили на нее свой отпечаток. Думаю, она была раньше жрицей, хотя скрывает это.

– Критская жрица поступила в школу гетер? – вскинул брови Хорес. – Ничего не скажешь, весело шутят бессмертные боги!

– Да, вообрази, Хорес, – усмехнулась Никарета, – а знаешь, кто ее мне порекомендовал? Никогда не угадаешь! Алкивиад!

Лиц Хореса так помрачнело, что Никарета рассердилась.

– Довольно, Хорес! – сказала она резко. – Твой сводный брат ничем не провинился, кроме того, что ведет такую жизнь, какая нравится ему, но не нравится тебе. Сам подумай – ведь ему твое слишком уж спокойное и добропорядочное существование тоже кажется сущей нелепостью. Право слово, вы сошлись бы гораздо быстрее, если бы хоть немного поменялись теми крайностями, в которые беспрестанно бросаетесь. Он мог бы поумерить свое блистательное распутство, а ты – побольше времени проводить с живыми людьми, а не с глиняными табличками… пусть даже испещренными линейными письменами! И если бы не носил гиматиев цвета охры! – не удержалась Никарета от ехидства.

Серые глаза Хорес Клиния Евпатрида сверкнули режущим алмазным блеском, но тут же он сдержался себя и улыбнулся:

– Возможно, ты и сейчас права, Никарета… Я подумаю, клянусь, что подумаю над твоими словами. А пока позволь проститься с тобой. Очень надеюсь, что теперь, когда я окончательно обосновался в Коринфе, мы будем иногда видеться.

– На храмовых праздниках непременно, – кивнула Никарета. – И помни: если тебе взбредет охота видеть Тимандру, я немедленно пришлю ее к тебе.

Раздался странный звук, напоминающий сдавленный стон, и Хорес с Никаретой удивленно оглянулись.

Оскопленный раб стоял, зажав рот рукой, и его огромные черные казались наполненными тьмой Аида, а лицо – белее того мела, которым были покрыты его ноги.

– Что с тобой? – спросил Хорес.

Раб опустил ресницы, перевел дыхание.

– Прости, господи. Я поперхнулся.

Хорес снова взглянул на Никарету:

– Кто такая Тимандра?

– Это та маленькая критянка, о которой я тебе говорила. Та, которая знает линейное письмо.

– Та, которую прислал к тебе мой брат, – добавил Хорес, но, увидев, как досадливо сморщилась Никарета, примирительно улыбнулся:

– Ладно, ты, наверное, права. Я слишком уж занят этой старинной неприязнью. Постараюсь позабыть о ней. А теперь прощай, Никарета. Да хранят тебя боги.

– И тебя пусть они хранят, а также молю их надоумить тебя забросить подальше этот гиматий, который тебе так не идет, – не смогла удержаться Никарета. – Или отдай его какому-нибудь рабу!

– О великолепнейшая! – расхохотался Хорес. – Нет и не было в мире женщины, подобной тебе!

Вслед за этим он удалился, а его домоправитель повел купленного сирийца. Никарета же, поддерживаемая Титосом, который во время ее разговора с Хоресом Евпатридом скромно держался в стороне, забралась в свой форео.

– Думаю, не позовет он Тимандру, – пробормотал Титос, оглянувшись вслед Хоресу. – Такой гордец, скорее, сам на Крит поедет, чтобы прочитать эти свои диски!

Никарета согласно кивнула. Да уж, если Хорес даже когда-нибудь и преодолеет идущую из самого детства неприязнь с дерзкому и самонадеянному старшему брату, то вряд ли захочет позвать ложе женщину, которой тот обладал!

Ну и ладно. Можно не сомневаться, что у Тимандры не будет недостатка в поклонниках – особенно если она будет учиться так же старательно, как сейчас.

А впрочем… все может быть! Чего только ни навидалась в жизни верховная жрица, бывшая афинская гетера Кимоун!

Афины, дом Атамуса

– Ну как? – с надеждой спросила Родоклея, услышав знакомые тяжелые шаги. – Нашла?

Фирио только зыркнула исподлобья и ничего не ответила. Пришла одна, мрачнее тучи, можно было и не спрашивать: сразу видно, что опять с пустыми руками, опять не нашла Идомену! Гадать следовало теперь вот о чем: будет она избивать Родоклею или поест – и сразу завалится спать, ну, может быть, уйдет в один из притонов, находившихся неподалеку. Иногда даже усталость от целого дня бесплодных поисков не могла заглушить плотский голод Фириои, и тогда она шла искать себе ночную забаву. Когда они вдвоем обосновались в брошенном доме бедняги Асмуса, Родоклея сначала до смерти боялась, что Фирио станет донимать ее своими приставаниями, однако же, на ее счастье, Фирио желала только молоденьких и хорошеньких любовниц. Впервые Родоклея порадовалась, что старовата и толстовата! Забавы с женщинами, а тем более с Фирио внушали ей ужасное отвращение, но деваться от Фирио ей было совершенно некуда.

Оказывается, преследователи заявили о проделках Атамуса и Рококлеи самому архонту, [60] тот объявил хитрую парочку преступниками и снял всякую вину с убийц Атамуса. Родоклея была еще пока жива, но теперь всякий мог притащить ее к архонту – или прикончить, не будучи за это наказанным. Понятно, что она и носа не высовывала из дома Атамуса, радуясь, что стоял он в самом конце маленькой улочки, был огорожен высоким каменным забором – и никто из соседей знать не знал, каково имя хозяина, где он теперь и кто живет в его доме. Конечно, Родоклея и носа теперь высунуть из дому боялась, и даже переодевание казалось ей ненадежным: слишком уж многие в Афинах ее знали! Может быть, она умерла бы с голоду, но в доме Атамуса нашелся немалый припас муки, оливок, сушеных овощей и даже солонины, в загончике стояла коза, так что голод им не грозил. Кроме того, Фирио порою сбывала кое-что из вещей Идомены, которые обнаружились в доме в целости и сохранности. Денег Атамуса они так и не нашли, не обнаружили даже намека на тайник, а поскольку не нашли и Идомену, можно было предполагать, что она все же ухитрилась опередить их: забрала все сбережения мужа и где-то затаилась. Но где?! Женщину по имени Кора тоже разыскивали – но и ее не нашли.

Бывшая сводня знала, что особенно неистовствовал тот рыжий гость, который и выследил их, и привел своих приятелей. В вот Алкивиад, со свойственным ему легкомыслием, похоже, уже и забыл о том, что был ранен Корой! По слухам, которые иногда приносила Фирио, он был совершенно занят организацией военного похода на Тринакрию. Никий, один из ведущих афинских стратегов, то спорил с ним, то соглашался, и постепенно что демос, что охлос, а уж тем паче – аристократы позабыли о каких-то мошенниках, ограбивших нескольких мужчин, а обсуждали только одно: подвергнут в Афинах остракизму – «суду черепков» [61] – Алкивиада или Никия?

Родоклея поспешно подала на стол большой горшок бобов с козьим сыром. На счастье, Фирио была неприхотлива в еде, хотя Родоклея знала, что ей самой останется лишь на донышке. Впрочем, она наедалась, пока Фирио ходила по городу.

– Думаю, Идомены в Афинах нет, – громко жуя, проговорила Фирио. – Если девчонка не зарылась в землю, конечно! Но мне вот что в голову пришло: она ведь могла в ту же ночь сбежать из города. В чем была, без денег! Значит, тайник ее мужа еще цел, но без Идомены мы его вовек не найдем. Мы попусту теряли время, разыскивая ее в Афинах. Теперь надо попытать счастья в других местах.

– Тогда мы ее никогда не найдем, – понурилась Родоклея. – Эллада велика!

– Подумай хорошенько, – настаивала Фирио. – Может быть, она упоминала своих родственников или знакомых? Может быть, ты слышала от нее название какого-нибудь города? Не собиралась ли она вернуться на Крит?

– Вот уж нет! – решительно покачала головой Родоклея. – При одном этом слове ее начинала бить дрожь ужаса. Говорила, что эти ворота для нее навсегда закрыты! Насилу мы с Атамусом заставили ее носить наряд с открытыми грудями: уж очень это напоминало ей одеяния критских богинь-на-земле, а об этом она не хотела вспоминать.

– С открытыми грудями… – низким, мечтательным голосом протянула Фирио – и вдруг уставилась на Родоклею своими узкими, как лезвия, и столь же острыми глазами: – Ворота?.. Ты сказала – ворота? Какие же мы дуры!

– Почему? – удивилась Родоклея.

– Потому что ее надо искать у ворот! У городских ворот!

Родоклея растерянно моргнула, представив себе Идомену, которая сидит на камушке у одних из городских ворот, хихикнула – и вдруг даже ахнула от восторга, когда сообразила, что Фирио имеет в виду. Если Идомена и впрямь сбежала из Афин, она не могла сделать это иначе, как пройдя через городские ворота.

– Конечно! – вскричала Родоклея. – Кто-то из стражников наверняка ее запомнил. Только вот беда – привратники постоянно меняются. А с тех пор уж месяц прошел, пианепсион на исходе, мемактерион на носу! [62]

– А мы не будем у стражников спрашивать, – покачала головой Фирио. – Они дальше своего носа ничего не видят. Однако возле каждых ворот непременно стоит пекарня. А если человек отправляется в путь, он непременно запасется едой. Денег у девчонки, как ты говоришь, не было, значит, она продала что-то из своей одежды и украшений. Ставлю дохлого петуха против живого [63] – какой-нибудь пекарь ее непременно вспомнит! Вот увидишь!

И она ринулась было вон из дому, чтобы немедленно начать поиски, да Родоклея напомнила, что все пекарни и лавки, особенно привратные, закрываются, лишь стемнеет.

– Ваши Афины – сущая деревня по сравнению с Пиреем, где все день и ночь открыто, – проворчала Фирио и завалилась спать, намеренная подняться ни свет, ни заря – и отправиться отыскивать следы Идомены.

Однако вечером она вернулась злая, как зимняя волчица, и буркнула Родоклея сразу поняла, что Фирио ничего не нашла.

– Неужели ее никто не помнит? – недоверчиво спросила Родоклея. – А ты у всех ворот побывала?

– Только до Дипилонских не дошла, – буркнула Фирио. – Да что проку? Со мной никто и разговаривать не хочет. Я им: «Видели такую-то девчонку? Говорите, ну! А не то голову сверну!» Но никто мне ничего так и не сказал!

– Да ведь ты их до смерти перепугала! – рассердилась Родоклея. – У них со страху, небось, языки поотваливались. Неужто так никто ничего и не сказал?!

– Один сказал, – проворчала Родоклея. – Я ему стала рассказывать про голые груди да красный наряд, а он расхохотался и говорит: «Порны тут не бегали, нет! Поспрашивай к каком-нибудь диктерионе, братец!»

Родоклея подавилась от смеха, однако немедленно приняла самый смиренный вид, стоило Фирио показать ей мощный кулак.

– Голубушка, – мягко проговорила она, – ты пугаешь людей, а спрашиваешь не о том… Если хочешь услышать ответ, надо, чтобы тебя пожалели!

– Ну тогда иди сама и жалоби их! – фыркнула Фирио. – Посмотрим, что у тебя-то получится!

– Я бы пошла! – обрадовалась истосковавшаяся по свежему воздуху Родоклея. – Вот только надо одеться так, чтобы никто меня не узнал.

Она нахмурилась, соображая, что делать. А потом принялась копаться в оставшихся, не проданных еще пожитках Идомены. Через некоторое время, прикрыв приглаженные полуседые волосы темным покрывалом и завернувшись в старый плащ, она вышла из дому и, сгорбившись, побрела по обочине дороги, ведущий в Дипилонское предместье.

Коринф, школа гетер

– Поскольку многомудрые философы считают красоту даром богов и одной из непременных спутниц аретэ – добродетели – а также полагают, что красота и здоровье гораздо выше эвимерии – благосостояния, – то, следуя их логике, даже гетеры могут считаться добродетельными, если они прекрасны!

– Простимо, Тимандра! – воскликнула наставница. – Превосходно!

И она захлопала в ладоши.

Девушек, сидевшие вдоль стен просторного доматио [64] – одного из помещений, принадлежащего коринфскому храму Афродиты Пандемос, где обычно проходили занятия школы гетер, – тоже захлопали. Конечно, не все рукоплескания выражали столь же искреннее восхищение, как у наставницы, однако хлопали девушки прилежно, потому что побаивались ее – ведь матиомы по искусству живописи и косметики, так же, как и уроки поэзии, вела сама Никарета!

Старательно рукоплеща, иные из девушек украдкой переглядывались и насмешливо кривили губы, показывая, что они выражают одобрение Тимандре только ради того, чтобы не прогневить Никарету, а на самом деле считают ее высказывание пустячком. Хотя, честно говоря, они просто завидовали. Никарета установила правило: каждая ее матиома должна начинаться с диатипоси [65] – философского обоснования необходимости для гетеры не только поддерживать красоту, но и следить за своим здоровьем. Чтобы составить яркую, выразительную и в то же время краткую диатипоси, девушки должны были непременно посещать библиотеку при храме Афродиты – ту самую, которую постоянно пополняла Никарета.

Однако девушки ленились туда ходить, как ни твердила верховная жрица, что гетера отличается от обычной порны именно тем, что владеет всеми тайнами обольщения – в том числе и обольщения мужского ума. Девушки надеялись на свою молодость и красоту – все были удивительно хороши собой, других в школу гетер не принимали! – и скрытно презирали Тимандру, которая проводила в библиотеке очень много времени. Честно признаться, здесь она находила убежище, потому что немного побаивалась шумных, бойких девушек, прибывших из самых разных частей Эллады и обладавшим большим любовным и жизненным опытом. Тимандра почти ни с кем не могла сдружиться и предпочитала одиночество, разделяемое с ней только замкнутой, молчаливой Адонией из Эпидавра, которая тоже любила читать, хотя и не умела составлять такие краткие и блестящие диатипоси, какие легко удавались Тимандре и которые всегда хвалила Никарета.

Собственно, Адония и Эфимия были сейчас самыми близкими Тимандре людьми. Хотя Эфимия исполняла обязанности служанки, они были скорее, подругами.

Заодно Эфимия прислуживала и Адонии – и с ней тоже сдружилась, хотя и не так крепко, как с Тимандрой.

Конечно, верховная жрица прекрасно понимала, что девушке завидуют прилежной критянке и в их преувеличенно шумных рукоплесканиях больше сарказма, чем восхищения, но она очень хотела, чтобы в школе царила дружеская атмосфера, а потому и сейчас высказала то, что не уставала повторять:

– Когда вы покинете эти стены, вы будете соперничать за мужчин и их деньги – порою грубо, непристойно и даже жестоко! – однако здесь вы все подруги, даже сестры – адельфис. Наша школа – ваш дом, наставницы и другие аулетриды – ваша семья, и вы должны быть добры друг к другу. Те, кто затевает свару или драку, особенно из-за того, чтобы повредить своей адельфи, [66] будут жестоко наказаны. Для того, чтобы преподать вам самые суровые матиомы, у нас есть смотритель наказаний, Титос. Вы все его видели, хотя, надеюсь, поближе с ним познакомиться не приведется никому. За провинности в школе наказывают строго: вас может ждать порка или заключение в темницу, где со страху рехнуться недолго. А что там – никто не знает, никто не смог рассказать, сойдя с ума от ужаса! Но под кнут Титоса тоже угодить мало радости, потому что шрамы украшают только воинов, но не гетер. Разойдется Титос – исхлещет так своим длинным кнутом из воловьих жил так, что провинившаяся уродиной останется на всю жизнь!

И она послала заговорщическую улыбку смотрителю наказаний, который, по обычаю, присутствовал на матиоме, чтобы помогать наставнице блюсти порядок.

По рядам девушек прошелестел испуганной шепоток, потом одна из них подалась вперед. Это была Лавиния, прибывшая из Тирены, – истинная эллинка по виду: голубоглазая, золотоволосая, пышногрудая, высокая, несокрушимо уверенная в себе.

– Никарета, а это правда, что Титос – полумуж? – громко просила она, беззастенчиво ткнув пальцем в высокую фигуру Титоса и рассматривая его, словно какое-то диковинное животное.

– Как не стыдно… – простонала Тимандра.

Впрочем, Титос привык к постоянным насмешкам девушек и не обращал на это никакого внимания.

– Да, Титос евнух, он был лишен мужества каким-то злодеем, который похитил его еще ребенком и оскопил, чтобы отомстить своему врагу, его отцу. Как и многие несчастные оскопленные, он был отдан на воспитание в храм, а затем стал жрецом, смотрителем и ведающим наказаниями в школе гетер. Евнухи всегда получали высокие посты при храме – так уж ведется во времен первой Никареты, – продолжала верховная жрица. – Мы не знаем, отчего высокочтимая госпожа основательница вела такой обычай, но его мы строго блюдем, как и то, что вы носите пояски из золоченой кожи, и каждая начальница школы всегда зовется Никаретой, а вы отрешаетесь от былого и меняете имена.

Тимандра сразу вспомнила, свой первый разговор с верховной жрицей. Теперь она очень жалела, что не прислушалась к ее советам, а сразу взяла свое прежнее имя. С ним к девушке вернулись пугающие воспоминания о Крите: иногда ей снилось, что отец срывается в колодец, или что оттуда выглядывает белая лягушка-пророчица… вот жрица усаживает глупенькую Тимандру на воскового Фаллу, вот Аитон, задыхаясь, срывает с себя голову Минотавра и падает мертвым, а Сардор, сверкая страшными глазами, густо подведенными стимией, кричит: «Ты проклята Молохом! Я убью тебя!»

– Итак, – вернул ее к действительности голос верховной жрицы, – гетера может считаться добродетельной, если она прекрасна. Поговорим же о красоте, основе добродетели! Красота гетеры должна быть такой, чтобы мужчине не пришлось напрягать взор, дабы разглядеть ее. Ваша красота должна бить по глазам, приковывать к себе внимание! Однако вы не должны уподобляться дешевым порнам, которые выходят на промысел, нещадно разрисовав себя белилами, стимией и кармином, так что больше напоминают не живых женщин, а ужасных ламий, которые соблазняют мужчин и высасывают из них кровь. Вы должны высосать из мужчин только деньги, однако взамен наполнить его кровь желанием снова и снова видеть вас, снова и снова предаваться с вами любви и… снова и снова отдавать вам свои деньги! Для этого вам пригодятся все те умения, которые вы получаете на матиомах, но сейчас мы поговорим только об украшении лиц.

Никарета оглядела девушек и поманила к себе Тимандру, Лавинию и Хесиоду, очень бойкую и острую на язык фиванку. Каждая взяла высокий трехногий скамни [67] из числа тех, что были заранее принесены Титосом, и забралась на него. Теперь они сидели на треножниках, подобно пифиям Аполлона, пророчествующим в Дельфийской роще, посмеиваясь и немного смущаясь.

– Сегодня мы поговорим о скони, [68] – объявила Никарета – и замахала руками, унимая хохот, раздавшийся вокруг. – Да, именно о скони! Само собой, не о той, которую вы смываете со своих ног, когда ложитесь спать, а о той, которую мы наносим на свои лица, чтобы придать им очаровательную белизну, столь ценимую мужчинами и столь много говорящую о женщине. Загорелое лицо выдает служанку или рабыню, которая все время проводит на солнце, а у госпожи должна быть белая, матовая, нежная кожа! Как жемчуг, как белые лилии, которые всегда вызывают у мужчин представление о невинности, которую они так любят разрушать! Некоторые изощренные в словах мужчины сравнивают женщину, не напудрившую лицо, с пищей без соли. К тому же, гетера – не рабыня, а госпожа, значит, о белизне своей кожи она должна заботиться прежде всего. Однако это не значит, что нужно посыпать себя скони с головы до ног. Каждая из вас, прежде чем использовать какие угодно средства для украшения лица, должна подумать о том, как их применять, сколько – а главное, нужны ли они вообще.

– Тебе повезло, Лавиния, – сказала Никарета, подходя к прекрасной тиренийке, – тебе и таким, как ты, белокожим девушкам, меньше всего придется использовать скони. Скорее, тебе придется запастись румянами. Но не винными дрожжами, это очень грубо! Всем посоветую едкий сок ириса: кожа от него краснеет, и эти естественные румяна можно не бояться стереть во время поцелуев и объятий. Не слишком можно беспокоиться и Тимандре, лицо которой имеет приятный нежно-золотистый оттенок. Если ты будешь припудривать кожу, то лишь для того, чтобы нужный фон для тех красок, которыми подчеркнешь выразительность и красоту своих черт.

– Красоту ее черт, сказала ты, госпожа? – повторила Лавиния с подчеркнутым недоумением, косясь на Тимандру.

– Именно так, – кивнула Никарета. – А что?

– Ничего, ничего, – пожала Лавиния роскошными плечами. – Мне показалось, что я ослышалась…

– Понимаю, – усмехнулась Никарета, – ты убеждена, что лишь ты одна здесь красавица. Ты в самом деле очень хороша. Однако все три твои рекомендации написаны какими-то полунищими торговцами, а Тимандра зачислена в нашу школу благодаря письму самого Алкивиада. Кроме того, хоть Тимандра только раз мелькнула на улицах Коринфа, когда побывала на рынке, да и то одетая, с закрытым лицом, – в отличие от прочих, которые нагими участвовали в торжественной процесс в храм Афродиты и их могли видеть все! – именно она вызвала интерес одного из самых именитых и богатых граждан, который готов пригласить ее к себе уже сейчас и медлит лишь потому, что ждет, когда она получше овладеет всеми секретами своего ремесла. Ты же пока осталась незамеченной коринфянами… возможно, просто потому, что они более разборчивы и у них более утонченный вкус, чем у тиренских пиратов и торгашей?

Произнеся эту рассчитанную, едкую речь, Никарета с торжеством взглянула на униженную Лавинию. Она терпеть не могла глупых девчонок, которые носились со своей красотой, дарованной им богами, даже не задумываясь, что это могло произойти просто по недосмотру, и сейчас небожители сокрушенно качают головами, недоумевая, как же это они так оплошали, и размышляя, нельзя ли исправить дело, забрав у этой злобной дуры незаслуженную красоту и вручив ей то, что гораздо больше подходит к ее склочной, злобной натуре и пустой голове.

Впрочем, услышав громкий злорадный смех окружающих, Никарета пожалела, что так унизила Лавинию перед подругами. А ведь так хотела, чтобы девушки относились друг к другу по-доброму… И какой же показала им пример?!

Хеосиода хохотала так, что чуть не свалилась с треножника, а Тимандра даже съежилась, пряча лицо в коленях, и из-под своих небрежно связанных и уже развалившихся волос испуганно поглядывала на верховную жрицу, недоумевая, правду она говорит о каком-то знатном коринфянине или лжет.

А в чем ложь? Разве Хорес не заинтересовался Тимандрой? И разве он не пообещал преодолеть свою неприязнь к Алкивиаду? Всякое может случиться!

Однако Никарета очень уж отвлеклась. И она вернулась к теме матиомы, как ни в чем не бывало:

– Что же касается тебя, Хесиода, то тебе без скони и шагу нельзя ступить, если хочешь привлечь внимание мужчин. Однако позаботься о том, чтобы напудрено было не только лицо, но и шею, и плечи, иначе можно будет подумать, что ты надела чужое белое лицо. Сейчас вы все увидите, как правильно использовать скони и накладывать на нее краску.

На отдельном табурете был приготовлен большой поднос во множеством глиняных горшочков, маленьких метелочек из перышек цыплят, тщательно заточенных палочек, палочек с мягкими, шершавыми концами и прочих вещиц, которые необходимо было изучить начинающим гетерам.

Сначала Никарета опустила одну из метелочек в горшочек, где находилась скони, и принялась осторожно наносить ее на лицо Хесиоды.

– Говорят, что египетские красавицы, чтобы лица были белы, использовали высушенные и перетертые в муку котрана [69] ужасных огромных зверей, которые обитали в Ниле и назывались крокодилами.

Раздалось несколько брезгливых восклицаний, Хесиода даже отшатнулась, однако Никарета только засмеялась:

– Я говорю о египтянках! Их извиняет только то, что они обожествляли этих зверей, и один из их богов, Сухос, [70] воплощался в образе крокодила. Ну а мы сейчас пользуемся смесью мельчайшего мела и белил. Конечно, лучше всего использовать белую землю с острова Мелос. Она очень популярна у наших живописцев и мастеров тахиографии.

Теперь Никарета взяла плоские палочки с шероховатыми сточенными краями:

– Накрасим ресницы. Для этого пригодится смесь сажи и яичного белка, а для того, чтобы подвести глаза или подтемнить брови, можно использовать стержень из жженой кости или виноградных выжимок и косточек – этот пепел скрепляют оливковым маслом. Стержень оставляет очень яркий и четкий след. Не забудьте тонко измельченную бронзу или малахит – с их помощью мы оттеним веки, чтобы глаза казались ярче, больше, а взгляд – выразительней. Разумеется, когда лицо так сильно напудрено, как у Хесиоды, румяна из сока ириса потускнеют. И тут нам на помощь придет краска, которую сарацины называют кирмиз [71]. Ею же можно окрасить губы и ногти, хотя, конечно, если у вас появится богатый покровитель, лучше покупать финикийский пурпур для окраски ногтей, он держится дольше и выглядит очень заманчиво.

Тем временем Титос, который внимательно и с удовольствием наблюдал за действиями верховной жрицы, не забывая строгими взглядами призывать девушек к молчанию, вдруг пошел к выходу. Краем глаза Никарета заметила стражника-привратника. Видимо, он и позвал Титоса, подумала верховная жрица – и немедленно забыла об этом, продолжая свой рассказ:

– Но умоляю вас не применять для румян красную синопскую землю – если вы еще не знаете, ее привозят из очень дальних краев, с берегов Понта Эвксинского, где находится колония, основанная еще одним из спутников баснословного Язона, аргонавтом Автоликом, или глину с острова Лемнос. Эти глины очень любимы живописцами, однако опасны для кожи. Кончено, ради красоты мы должны идти на жертвы и применять и бронзу, и малахит, однако все же запомните главное: постарайтесь не наносить на лицо и тело ничего или почти ничего из того, чего вы не смогли бы съесть, ибо каждый мазок краски на вашем лице, каждая капля масла на вашем теле через кожу непременно проникнет в ваше тело и либо поспособствует вашему здоровью, либо загубит его!

Никарета отстранилась от Хесиоды и придирчиво осмотрела ее.

– Ну вот, – сказала она удовлетворенно. – С таким лицом ты могла бы соблазнить даже кинеда, любителя мальчиков. Единственное, что мне не слишком нравится, это твои волосы. Они слишком темные для твоего нового лица. Да и вообще – они слишком темные. Если бы они вились, как у Тимандры, они смотрелись бы куда лучше. Однако, повторяю, тебе лучше или парики носить, или высветлять волосы. Только не шафраном – для темноволосых это пустая затея! Лучше приготовить смесь из мыла, козьего молока и золы букового дерева, как следует смазать волосы – и подставить их солнечным лучам. Заодно можно накрутить волосы на прутики, обмазанные глиной, и, когда волосы высохнут, они будут еще более кудрявыми, чем даже у Тимандры. А теперь дайте мне зеркало: я хочу, чтобы Хесиода увидела, какой она стала красавицей! – приказала верховная жрица, но вдруг заметила, что в дверном проеме появился Титос, и вид у него весьма озадаченный.

– Что-то случилось, Титос? – спросила Никарета.

– Да, госпожа, – поклонился евнух. – Хорес прислал раба за критянкой!

Афины

Родоклея так давно не высовывала носа из дому, что после глотка свежего воздуха ей почудилось, будто у нее выросли крылья.

«А не лучше сбежать ли мне сейчас самой от Фирио, чем тратить время на поиски Идомены?» – мелькнула шальная мысль, но тут же бывшая сводня печально вздохнула: за спиной звучали крадущиеся шаги ее соседки, которые та, как ни старалась, никак не могла сделать крадущимися, а потому гулко топала по каменистой обочине. Фирио ей не доверяет, от нее не убежишь… Ну и ладно, а то куда бы подалась Родоклея – у нее ведь ни халка!

Кое-где в домах мелькали огоньки, однако они гасли один за другим – добропорядочные афиняне укладывались спать с темнотой и поднимались с рассветом. И только в одном окне Дипилонского предместья дольше всех горел огонь.

Родоклея подкралась и заглянула в окно: немолодой пекарь старательно месил тесто в большом чане своими огромными сильными ручищами. Юнец-подмастерье казался рядом с ним до смешного хилым.

– Эй, кто там? – вдруг крикнул пекарь, не оборачиваясь, и Родоклея поняла, что слух у него – как у горного козла! – Хлеб весь продан, поутру приходите.

– Простите, добрый господин, – простонала Родоклея, – мне не нужен хлеб, я ищу свою пропавшую дочку. Не видели ли вы ее? Она исчезла в середине боэдромина… Может быть, ты видел ее? Она маленькая, очень красивая, с длинными кудрявыми волосами…

Могучие плечи пекаря продолжали ходить ходуном, однако Родоклея заметила, как насторожился подмастерье и что-то прошептал пекарю.

В свое время сводня Родоклея непревзойденно умела подсматривать и подслушивать, так что слух ее тоже можно было сравнить со слухом горной козы. И поэтому до нее долетели слова:

– …та, которая сбежала от мужа?

Однако пекарь сурово цыкнул на юнца – и тот испуганно затих. Но Родоклея уже поняла, как ей повезло!

– Моя несчастная дочка! – взвыла бывшая сводня. – Она была так несчастна со своим ужасным супругом! Я уехала к больной сестре в Платею, а вернувшись, узнала, что моя бедная дочь не выдержала и сбежала от него. Сначала я ждала, что она появится у меня, потом стала ее искать, да вот беда, никто ее не видел… Исчезла бесследно, красавица моя! Ах, как вспомню, как расчесывала ее прекрасные кудрявые волосы перед свадьбой, как желала ей счастья…

Всякой женщине легко при необходимости заплакать, но Родоклея была с юных лет непревзойденной мастерицей в этом ремесле! Слезы, которые полились из ее глаз, могли бы затопить все Дипилонское предместье. И они были не такими же притворными: Родоклея искренне оплакивала свое погибшее ремесло, которое приносило ей такие доходы! А теперь она всецело зависит от злобной, как гарпия, Фирио, – и исчезнувшей Идомены! Ну, попадись ей эта глупая девчонка – Родоклея заставит заплатить ей за каждый день своих страданий!

Между тем она заметила, что руки пекаря перестали ожесточенно месить тесто. Он повернулся через плечо и хмуро поглядел на Родоклею из-под присыпанных мукой ресниц:

– Тут была одна похожая девушка… как раз в ту ночь, когда паломники пошли в Элевсин… с ними она и ушла.

– Ушла в Элевсин?

– Может, и в Элевсин, может, в Коринф, – буркнул пекарь, снова возвращаясь к своему тесту. – А ты, чем зевать, принеси еще воды! – крикнул он подмастерью.

Того словно ветром вынесло из подвала, и Родоклея поняла, что пекарь уже досадует сам на себя за свою откровенность.

– Пусть возблагодарят тебя боги, добрый человек, пусть будут здоровы все твои домочадцы, а печиво твое вмиг расходится среди покупателей!

Бормоча благословения, она неслышно метнулась к колодцу, около которого погромыхивал ведром подмастерье, и ныла рядом с добросердечным болтуном до тех пор, пока не узнала от него, что девушка купила у пекаря осла для того, чтобы отправиться именно в Коринф, а там должна была обратиться за помощью в пекарню у Восточных или Афинских ворот, к его родственникам.

В это мгновение раздался окрик пекаря – и словоохотливый подмастерье исчез, а Родоклея так и всплеснула руками: нашла! Она нашла Идомену!

И в голове ее вмиг всплыл давний разговор, случившийся между ней и Идоменой еще там, в Пирее, на пристани. Родоклея упомянула о Коринфской школе гетер, и надо было видеть, как загорелась Идомена, как воскликнула, что хочет в эту школу! Она спросила, как туда попасть, а Родоклея стала рассказывать, что это невероятно трудно…

Значит, Идомена не забыла свою мечту!

Да, искать ее надо именно в Коринфе!

– Ну что же, завтра же мы отправляемся в Коринф! – раздался в темноте довольный голос Фирио.

– Только давай забьем окна и покрече запрем двери, чтобы сюда не пробрались воры, – сказала Родоклея.

– Это еще зачем?! – пренебрежительно фыркнула Фирио.

– А вдруг нам не повезет в Коринфе и мы сюда вернемся? – рассудила Родоклея.

Коринф, школа гетер

– Ну и где же он? – удивленно оглядывалась Никарета, стоя у ворот.

– Позволь доложить, госпожа, – склонился перед ней страж-привратник. – Этот раб сказал, что у него еще много дел, а потому ушел, однако просил передать, чтобы девушку отправили одну, а он встретит ее по дороге и сопроводит в дом своего господина.

– Этакий наглец, – передернула плечами Никарета. – Дел у него, видите ли, много!

– Ох, и не говори, госпожа, – усмехнулся Титос, – этот оскопленный сириец умудрился очень быстро втереться в доверие к своему хозяину!

– Так это был он? – изумилась Никарета. – Тот самый? С невольничьего рынка?

– Он, он, – кивнул Титос. – Однако за эти несколько дней сириец успел преобразиться. Отъелся, волосы у него, хоть и стрижены коротко, как у раба, уложены красивыми волнами… ну в самом деле, настоящий граматеас из богатого дома! А самое главное – господин Хорес отдал ему свою одежду. Помнишь, ты сказала, что гиматий цвета охры ему не к лицу?

– Гиматий цвета охры? – расхохоталась Никарета, но тут же обернулась, услышав торопливые шаги.

Это прибежала Тимандра, которую верховная жрица отправила в ее спальню одеться. По традиции девушки ходили в помещениях школы, где в каждом углу стояли большие горшки, полные горящих угольев, без всякой одежды, чтобы привыкнуть к наготе, которая скоро станет их оружием, и не стыдиться ее. Они носили только узкие полоски из позолоченной кожи, которые были символом пояса Афродиты, пояса непобедимого очарования. Однако, выходя из храма, они надевали серые скромные хитоны и набрасывали простые серые плащи. Единственным украшением в это время для них служили волосы, и Никарета с неудовольствием покачала головой, увидев, что Тимандра заплела свои роскошные кудри, и даже не в плексиду, [72] а в тугую косу, да и ту спрятала под плащ. У нее был настолько скоромный и простенький вид, что Никарета подумала: Хорес будет изумлен, увидев девушку, которой его блестящий брат написал рекомендацию в школу гетер.

Да, жаль, что он заранее испытывает такую неприязнь к Тимандре, это в высшей степени завидное знакомство для аулетриды… хотя, кто знает, может быть, если девушка покажет себе хорошей переводчицей загадочных критских текстов, Хорес сможет взглянуть на нее без предубеждения и разглядит в ней не только знания, но и некие привлекательные умения…

– Тебе придется идти одной, но это не очень далеко, – начала рассказывать Никарета, – хотя и в противоположном направлении от Афинских ворот, где живут твои знакомые. Как только ты спустишься к подножию храма, окажешься на большой площади. От нее берет начало улица Кефисс – она идет к подножию Акрокоринфа, на этой улице находятся дома самых богатых и знатных людей, в том числе – и Хореса Евпатрида.

Никарета покосилась на Тимандру, однако на ту имя Хореса не произвело никакого впечатления.

«Неужели она не знает родового имени Алкивиада? – удивилась верховная жрица. – Впрочем, вряд ли он ей рассказывал о своих родственниках, слишком был занят ею самой!»

– Думаю, тебя где-то по пути встретит раб Хореса. Ты, наверное, слышала, что на нем одежды цвета охры. Напомни Хоресу, что он должен отправить тебя назад тоже в сопровождении раба и прежде, чем стемнеет, не то можешь опоздать к вечернему жертвоприношению на алтарь богини. Выпусти ее, – приказала верховная жрица привратнику, и тот послушно распахнул ворота.

Выходя, Тимандра робко обернулась и слабо махнула рукой. Никарета увидела, что на ступенях, ведущих в помещения школы, столпились все аулетриды, которые – кто угрюмо, кто с откровенной завистью провожали Тимандру взглядами. Одна только Адония махала ей вслед с искренней дружеской улыбкой.

– Нечему тут завидовать! – громко сказала верховная жрица. – Тимандра идет исполнить для господина Хореса Евпатрида одну работу, а получила она ее потому, что умна и прилежна. Если бы ты, Лавиния, хоть раз заглянула в библиотеку… а ты, Мнема, прекратила опаздывать, а ты, Диспоина, не клевала носом на каждой матиоме, – может быть, повезло бы и вам!

Так приговаривала Никарета, подталкивая девушек обратно в здание школы, и не заметила, что Титос вдруг выскользнул за ворота раньше, чем привратник успел их захлопнуть, и неспешно начал спускаться по большой круговой лестнице, опоясывавшей храм.

Наверху ступени были обычные, однако, чем ниже, тем они становились просторнее и шире. Тимандра вспомнила рассказы, что на них во дни храмовых праздников гетеры отдаются всем желающим, чтобы чествовать Афродиту Пандемос, и нахмурилась. Ведь ей это тоже предстоит… А между тем, она ведь ни разу не принадлежала мужчине и не знает, что нужно делать! Когда же начнутся матиомы, обучающие аулетрид тому самому главному искусству, ради которого они собрались в Коринф со всех концов Эллады?!

Получится ли у нее? Не опозорится ли она? Девушки в темноте доматио шепотом рассказывают о себе такие истории… послушать Лавинию, так можно подумать, что она дни и ночи проводила с раздвинутыми ногами, лежа на спине!

Задумавшись, Тимандра даже не заметила, как спустилась на площадь, и оглянулась.

Солнце сияло в небе, а навстречу ему с вершины храмовой башни поднималось радужное сияние. Ночью оттуда исходил столб яркого света – указывающий дорогу в Коринф. Тимандра вспомнила, как верховная жрица рассказывала аулетридам о венце Афродиты, который лежал на башне Коринфского храма с незапамятных времен и, по преданию, был оставлен там самой богиней – в знак благословления храма. Но однажды, когда войско коринфян собралось присоединиться к Агамемнону, одному из данайских вождей, для участия в Троянской войне, кто-то из воинов украл – на счастье! – божественный венец. Это вызвало яростный гнев Афродиты. Из коринфян почти никто из-под Трои так и не вернулся, а с Агамемноном расправилась его собственная жена, Клитемнестра… Чуть ли не тысячелетие не сиял волшебный свет на башне храма – пока первая Никарета, основательница школы гетер, не нашла венец в старом храме Троады [73] и не вернула его в храм. С тех пор он вновь вбирал в себя днем солнечные лучи, а ночью озарял ими темноту…

Тимандра вспомнила: верховная жрица также говорила, что храм Афродиты построен невообразимо давно, даже прежде того времени, как Дедал соорудил Критский Лабиринт, в котором обитал Минотавр!

Когда Тимандра слушала этот рассказ, дрожь охватила ее тело при воспоминании о Крите и о Минотавре… и о маске Минотавра. Точно так же и сейчас вдруг почудилось, будто в спину ей подул ледяной ветер!

Она поежилась, оглянулась – и увидела, что к ней стремительной, скользящей походкой приближается какой-то невысокий, стройный человек в одеждах цвета охры. Наверное, это был тот самый раб Хореса Евпатрида, который должен был проводить Тимандру к своему господину.

Тот самый раб?!

Нет… да нет же, ей мерещится! Этого не может быть…

Тимандра не верила глазам – к ней приближался Сардор!

Она смотрела, оцепенев, каждый миг надеясь, что это – просто наваждение, вызванное воспоминанием о Крите и Минотавре, что оно вот-вот рассеется, исчезнет, однако Сардор не исчезал. Его черные глаза сияли мрачным торжеством, тонкие бледные губы кривились в пугающей улыбке, а голос, вырывавшийся из этих стиснутых губ, напоминал шипенье змеи:

– Наконец-то я нашел тебя, Тимандра! И теперь я отомщу тебе за все!

Девушка знала, что надо бежать, но не могла двинуться с места. Ужас обедвижил ее, оказавшись сильнее разума.

– Ты уничтожила меня и унизила моего бога! – Каждое слово Сардора было пропитано ядом ненависти. – Из-за тебя погиб человек, которого я любил! Ты разрушила наши с ним мечты и надежды! В погоне за тобой я попал в рабство и перенес унижения, которые невозможно представить и простить! Не раз помышлял я о смерти, и только надежда найти тебя и отомстить помогала мне все выдержать. И вот наконец настал этот сладкий миг…

Сардор схватил Гермиону за руку и подтащил к себе. Уже знакомым ей неуловимым движением он выхватил стилет из-за пазухи. Блеснул металл, блеснули его глаза…

И вдруг раздался свист – и руку Сардора словно бы змея обвила!

Нож выпал из его пальцев, Сардора рвануло в сторону, он словно бы отлетел от Тимандры, а потом повалился наземь. Девушке сразу стало легче дышать, в глазах прояснилось – и она увидела, что руку Сардора обвила не змея, а кнут. И его держал не кто иной, как Титос, который стоял на нижних ступеньках храмовой лестницы и тащил упавшего Сардора к себе.

Тимандра даже не подозревала, что Титос пошел следом за ней, но обрадовалась сейчас ему так, как не радовалась, кажется, еще никому в жизни!

Она ринулась к нему, споткнулась о стилет, нечаянно пнула его, не заметив, что тот отлетел опять к Сардору, и тот изловчился схватить его, занести и метнуть с непостижимой меткостью, так что стилет вонзился меж ребер Титоса!

Тимандра испустила вопль, увидев, что белая одежда Титоса окрасилась кровью и он со стоном пошатнулся. В то же мгновение Сардор высвободил руку, вскочил – и кинулся было наутек, однако Титос, который уже начал было падать, последним усилием удержался на ногах, снова взмахнул своей длинным кнутом – и захлестнул им горло Сардора.

Голова его запрокинулась, ужасный хрип вырвался изо рта – и тело сирийца распростерлось на земле, а рядом с ним тяжело рухнул Титос.

– О боги! – закричала Тимандра, бросаясь к нему. – Люди, помогите! Титос, Титос! Дай я перевяжу тебя!

Она скомкала край хитона Титоса и прижала к ране, пытаясь остановить кровь.

– Ничего, ничего, – выдохнул евнух, и кровавая пена выступила на его губах. – Я побаивался этого сирийца… Еще там, на рынке, когда верховная жрица произнесла твое имя, его всего так и перекосило. Мне это показалось странным, а потом, когда нынче он пришел за тобой и вдруг исчез… он боялся, что ты узнаешь его и убежишь, теперь я понимаю. Ты знала его раньше?

– Из-за него я покинула Крит, – кивнула Тимандра. – Он пригрозил убить меня, и если бы не ты… О Титос, Титос, я всегда побаивалась тебя, а ты спас мне жизнь! Да что же это никто не идет?! Люди! Помогите!

– Не надо, поздно… – выдохнул Титос и затих.

Тимандра приподняла его голову, звала, тормошила, однако на нее смотрели мертвые глаза.

Девушка в ужасе закричала и бросилась вверх по ступенькам – обратно в храм.

Коринф, агора

Слухи о великолепии Коринфа, конечно, доходили до Родоклеи, и они были правдивы: город, лежащий между двумя бухтами, Лехейской и Корнхейской, между двумя морями, Эгейским и Ионическим, у подножия Акрокоринфа, не зря славился двумя своими портами и красивейшими зданиями. По легенде, Афродита, которой Гермес в знак любви подарил некогда Акрокоринф, особенно любила эти места… собственно, потому там и было больше жриц Афродиты, проще говоря – женщин, дарящих (разумеется, за деньги!) любовь, чем в каком-то другом городе Эллады.

Однако Родоклея не замечала красот Коринфа, не могла вспомнить ничего, что слышала о славе его минувших или нынешних дней: она была настолько измучена, что еле тащилась, цепляясь за руку Фирио, и проклинала тот день, когда бывшая надсмотрщица пирейского диктериона спасла жизнь несчастной афинской сводни. Лучше бы ее тогда убил камень, попавший в голову! Смерть – это лишь мгновение, а тяготы пути из Афин в Коринф казались Родоклее то муками Тантала, обреченного на голод и жажду рядом с пищей и водой (деньги у странниц давно кончились, и они могли только завистливо взирать на еду, выставленную в окнах лавок или разложенную прямо на циновках, брошенных на землю… правда, Фирио довольно ловко умела красть, однако делилась она с Родоклеей только жалкими остатками своей трапезы), то истинным Сизифовым трудом. Стоило им с Фирио «вкатить камень в гору» – нащупать след Идомены (как тогда, в пекарне близ Дипилонских ворот, или потом, в лесхе Элевсина, где еще помнили разболевшуюся девушку с необыкновенно прекрасными вьющимися волосами), как этот камень вновь скатывался к подножию – след Идомены пропадал: хозяин лесхи, например, вовсе не был уверен в том, что девушка ушла в Коринф, – он был почти убежден, что та направлялась в Эпидавр, Мегару или еще в один из множества городов или селений в округе!

До Коринфа Родоклея – измученная, отощавшая, со сбитыми в кровь ногами – дошла лишь потому, что Фирио, казавшаяся неутомимой, тащила ее за собой, а когда бывшая сводня отказывалась идти и умоляла бросить ее умирать на обочине, Фирио взваливала ее на спину и продолжала неспешно, однако неостановимо шагать по большой дороге, ведущей из Элевсина в Коринф.

И в эти минуты, когда Фирио шла, согнувшись под тяжестью Родоклеи, и низко склоняясь к каменистому, ухабистому пути, она напоминала Родоклее охотничью собаку, которая взяла след дичи – и не остановится, пока не настигнет ее. Наверное, Фирио и сама не могла бы толком объяснить, ведет ее желание отомстить Идомене за побег или желание обладать ею – а главное, что она будет делать потом, когда достигнет цели. Однако спустя некоторое время, уже в Коринфе, Родоклея поняла, что Фирио обладала неким почти нечеловеческим чутьем, которое и привело ее к удаче.

Едва миновав Восточные ворота Коринфа, они увидели небольшую пекарню, из которой доносился манящий запах свежевыпеченных лепешек, и Фирио без раздумий шагнула туда, однако, лишь только она приблизилась, из окошка высунулся человек, присыпанный мукой, столь могучего сложения, что он с трудом просунул в окошко свои широченные плечи, и рявкнул:

– Идите прочь, проклятые попрошайки! Богам известно, что я добряк, но я не могу кормить всех нищих, проходящих через эти ворота, только потому, что мой дед поставил здесь пекарню!

– А не нужен ли тебе подмастерье, добрый господин? – спросила Фирио.

– Иди, иди своей дорогой, мóро! [74] – повел белой бровью пекарь, пренебрежительно глядя на великаншу Фирио, которая по сравнению с ним и впрямь казалась не столь огромной. – Мне не нужен подмастерье, к тому же, ты до того грязен, что от твоих лапищ мои белые лепешки станут черными, а черных лепешек мои покупатели не любят!

Вслед за этими словами он извлек свои широченные плечи из окошка и исчез в глубине пекарни. Вспыльчивая Фирио схватила было камень и уже изготовилась запустить им в окошко, как вдруг Родоклея с изумлением увидела, что Фирио тут же отбросила его и довольно улыбнулась. Видимо, ей настолько польстило, что пекарь принял ее за мужчину, что она отказалась от мести!

– Ну что, тогда идем прямиком к храму Афродиты? – спросила Фирио, покосившись на измученную Родоклею. – Думаю, он вон там, откуда поднимается к небу стол света. Я что-то слышала про венец Афродиты, которые светится днем и ночью…

– У меня нет сил… – простонала Родоклея. – Я так хочу есть! Сегодня по всем городам Эллады базарный день – думаю, и на коринфской агоре полно торговцев и покупателей. Станем просить подаяния, а когда хоть немного подкрепим силы, можем добраться и до храма.

Фирио кивнула и, проворно подставив ногу пробегавшему мимо мальчишке, спросила его, как пройти к городскому рынку. Тот, до смерти перепуганный, только рукой махнул – и Фирио стремительно зашагала вперед, а Родоклея привычно влачилась сзади, еле передвигая ноги.

Вскоре они оказались в толпе людей, которые медленно двигались к агоре по узким улочкам. Здесь одна к другой лепились посудные, кожевенные, оружейные, лампадные и другие мастерские. Фирио изворчалась, пыталась обогнать неторопливо бредущих зевак, людей, однако на рыночной площади оказалось еще теснее!

К нескольким большим зданиям, где за немалые деньги размещались продавцы самых дорогих, изысканных товаров, лепились крытые повозки мелких торговцев.

Фирио и Родоклея замерли, озираясь. В самом деле, здесь оказалось не меньше народу и товаров, чем в Афинах! От ворот в разные стороны расходились горшечный, овощной, сырный, винный, хлебный, мясной, молочный и прочие ряды, а между ними сновали разносчики. Покупателей было великое множество! Среди простых горожан выделялись своей важностью домоправители и рабы из богатых домов.

На афинскую агору редко являлись богатые знатные дамы, а если и приходили, не в силах одолеть любопытства, то в самой простой одежде, под покрывалами, в сопровождении домоправителя. Однако на коринфском рынке то тут, то там можно было увидеть изящный форео, из которого выглядывала какая-нибудь нарядная, накрашенная красавица. Чем ярче она была разодета, тем с большей уверенностью можно было сказать, что это гетера. Замужние женщины прикрывали головы и куда реже раздергивали занавеси фореонов.

От толчеи и шума у Родоклеи подкосились ноги и она присела под стеной агоры, среди других нищих, однако те сразу принялись толкаться, браниться, гоня чужачку с насиженных местечек, – и если бы не Фирио, она была бы избита. Мощные кулаки Фирио освободили для Родоклеи местечко с самого краю вереницы нищих, и она вместе с другими начала протягивать руку за подаянием и во весь голос клянчить его.

– Сиди здесь, – шепнула Фирио, – а я пойду попробую что-нибудь стащить.

Она шагнула к рыбным рядам, где как раз вспыхнул скандал: какой-то покупатель бранил торговку, которая обрызгала водой явно несвежую рыбу, чтобы выдать ее за только что пойманную, – в надежде под шумок что-нибудь стащить с прилавка, как вдруг остановилась как вкопанная. Родоклея увидела, что Фирио впилась взглядом в нарядный форео, сшитый из расписной ткани, которую непревзойденно ткали эфесские мастерицы, а занавеси были сделаны из хиосского шелка, совершенно прозрачного. За этими занавесями возлежала на подушках молодая рыжеволосая женщина с чуточку заостренным в подбородку точеным лицом, что, в сочетании с узкими, приподнятыми к вискам глазами и этими пышными рыжими волосами, небрежно собранными в лампадион, [75] делало ее похожей на лису.

Родоклея уставилась на нее, не веря глазам, и даже помахала перед лицом рукой, чтобы развеять наваждение. Однако красавица не обращала ни на нее, ни на кого бы то ни было вокруг ровно никакого внимания. Глаза ее – черные, сияющие, удивительно яркие на бело-розовом лице, – были устремлены только на Фирио. Алый, умело подкрашенный кармином рот приоткрылся, юркий язычок высунулся, облизнул губки раз и другой…

Фирио так и подалась вперед, и лицо ее, которое Родоклея не видела иным, как злым или озабоченным, разгладилось и приняло враз хищное и в то же время алчное выражение, а глаза засверкали так страстно, что, чудилось, могли воспламенить все, на что упадет взгляд Фирио. Родоклея даже удивилась, почему не задымилась тонкая ткань занавесей форео!

Возможно, именно для того, чтобы этого не произошло, рыжеволосая лисичка раздвинула занавеси и, не сводя глаз с Фирио, отстегнула одну карфиту и откинула край гиматия, прикрывавшего ее плечи. Почему-то оказалось, что под гиматием на ней нет хитона, так что обнажилась пышная, налитая, белоснежная грудь, и Фирио издала протяжный, не то мучительный, не то восторженный стон.

И тут Родоклея обрела, наконец, дар речи, и завопила, перекрывая неумолчный гул агоры:

– Алепо! Неужели это ты?!

Хищно-сладострастно выражение вмиг исчезло с лица красавицы. Она поспешно прикрыла грудь и покосилась на Родоклею с таким высокомерным видом, что та подумала бы, что ей все лишь пригрезилось. Однако тотчас же алый, хотя и несколько тонкогубый рот рыжеволосой изумленно приоткрылся:

– Родоклея?! Неужели это ты?! Нет, не могу поверить… Ты в Коринфе, и в таком виде?! Что с тобой случилось?! Сосватала трибаду за кинеда, и поэтому тебя изгнали из Афин? – Она расхохоталась, но тут же в глаазх ее сверкнула злоба: – Или до богов дошли мои проклятия, которые я посылала тебе после того, как ты устроила мой брак с Хоресом Евпатридом?!

– Алепо! – снова выкрикнула Родколея. – Ради всех небожителей, помоги мне! Я несчастна и гонима, и никем иным, как Алвивиадом Евпатридом!

Глаза красавицы сузились, и молния ненависти проблеснула между ними:

– Что? Тебя преследует мой арадельфос?! [76] Этот гнусный потаскун? Это исчадие Тартара? Н-ну… Конечно, следовало бы оставить тебя на произвол судьбы за то, что ты искалечила мою жизнь, отдав меня во власть мужчины, однако всякий, кто так или иначе прогневил Евпатридов, может рассчитывать на мое благоволение! Так и быть, я тебе помогу.

– Да благословят тебя все добрые и недобрые боги! – простонала Родоклея, разражаясь рыданиями от облегчения, что мытарства ее, кажется, подошли к концу.

– Да благословит тебя Афродита Урания, о прекраснейшая! – раздался рядом голос Фирио, и огненные глаза Алепо вновь обратились к ней.

– Кто это? – промурлыкала она так сладко и мелодично, словно ее звали не Алепо, а Гата, [77] и Родоклея поняла, что от этой сладострастной красавицы, которая так откровенно выставляла напоказ свои противоестественные пристрастия, она получит куда больше пользы, если рядом будет Фирио.

– Это… – Родоклея запнулась, чуть не ляпнув: «Моя подруга!» – но поняла, что слово «подруга» может быть истолковано двусмысленно, и торопливо поправилась: – Моя родственница. Она тоже жертва проклятого Евпатрида!

– О… – протянула Алепо. – В таком случае, я ее пригрею с особым наслаждением!

И она послала Фирио такой взгляд, что Родоклее оставалось только надеяться, что эти две трибады начнут осыпать друг друга непотребными ласками не прямо тут, на рыночной площади, а не раньше, чем Алепо приведет их в какое-нибудь жилье и накормит.

А впрочем, пусть ласкается с голодной Фирио, это уж как ей угодно, но Родоклея хочет есть!

Коринф, школа гетер

– Я знаю, что должен просить прощения, великая жрица, и заплатить пеню за то, что мой раб убил служителя храма. Однако пусть поглотит меня Аид сей же миг, если я хоть что-нибудь понимаю в том, что произошло! – раздраженно выкрикнул Хорес. – Я уже устал клясться, что не посылал своего граматеуса в храм за этой критянкой. Я пока оставил затею читать критские диски, у меня просто нет на это времени! Я сам не знал, куда вдруг пропал среди дня этот Аитон…

– Он никакой не Аитон! – возразила Тимандра.

– Что? – раздраженно повернулся к ней Хорес, и у Тимандры пересохло горло от страха.

– Говори, Тимандра! – велела верховная жрица. – Если ты нам не расскажешь, мы не поймем, что произошло.

– Его имя – Сардор, – дрожа от страха и едва владея голосом, начала свой рассказ Тимандра, – он был жрецом Молоха – бога, который питается человеческими жертвами! Он мечтал установить возродить культ Молоха на Крите, и в этом ему помогал в этом жрец храма Великой богини Аитон! Они были любовниками, поэтому Сардор и назвался его именем! Я разоблачила их перед всем селением, вместо того, чтобы произнести лживое пророчество о том, что надо покориться Молоху. Аитон, который надел маску Минотавра и покрыл свое тело бронзовой краской в надежде уподобиться Молоху, задохнулся и умер… Односельчане выгнали меня из храма и селения, приняв за их пособницу. Я была так напугана всем случившимся, что поспешила покинуть Крит. Меня постоянно преследовали воспоминания о том, как Сардор кричал мне вслед: «Ты проклята Молохом! Я убью тебя!» Это были мои самые страшные сны. И вот они почти сбылись: Сардор убил бы меня, если бы не Титос… Он спас мне жизнь и погиб! Титос говорил, что Сардор показался ему подозрительным еще на невольничьем рынке: слишком он разволновался, услышав мое имя.

– Да, я тоже припоминаю, – перебила Никарета. – У сирийца вдруг сделался безумный вид… Но я не обратила не это внимания. А Титос, значит, это заметил и запомнил! Но откуда же этот сириец мог узнать твое имя? – насторожилась Никарета. – Ведь ты назвалась Тимандрой только здесь?

– Прости, госпожа, – виновато склонила голову девушка. – Это мое настоящее имя. Я взяла имя Идомены только в Пирее. И потом опять назвалась Тимандрой.

– Ох, что же нам делать? – заломила руки верховная жрица. – Брать новое имя? Нет, все это такая мелочь по сравнению с гибелью Титоса…

– Титос, Титос! – расплакалась Тимандра. – О боги, он был так добр ко всем нам, а я погубила его!

– Успокойся, Тимандра, – проговорила Никарета, беря ее за руку. – И перестань корить себя. Все служители храма знают, что защита аулетрид, будущих жриц Афродиты, – их священный долг, за исполнение которого они отправятся в Элизий, [78] миновав поля асфоделей и другие пределы Аида. Думаю, сейчас Титос находится в царстве блаженных и не держит на тебя зла.

– Но, поскольку я не Титос и не нахожусь в царстве блаженных, то я держу на нее зло! Держу! – воскликнул Хорес, и Тимандра чуть ли не впервые всмотрелась в человека, который был хозяином Сардора.

Зло, сказал он? Он держат зло на Тимандру? Ну, это лукавство! Он не просто злился на Тиманду – он ненавидел ее. Эту ненависть девушка ощущала в каждом взгляде, в каждом взмахе ресниц, в каждом слове и жесте этого высокого, очень красивого сероглазого человека, который кого-то смутно напоминал Тимандре – только она никак не могла вспомнить, кого.

– Из-за этой распутной девки, которая выслужила себе своим немытым передком блестящую рекомендацию в школу гетер, я лишился раба, за которого заплатил немалые деньги! – сдавленно прорычал Хорес. – Немалые, можешь мне поверить, великая жрица! И сейчас я размышляю: а не потребовать ли мне для начала возмещения моего ущерба от храма?!

Никарета взглянула на него с таким изумлением, что с губ Хореса сорвалась ядовитая усмешка:

– О, я знаю, что каждый коринфянин предпочтет откусить себе язык, чем сказать хоть слово поперек самой ничтожной жрице храма Афродиты, а тем паче – верховной жрице! Однако же я коринфянин лишь с недавних пор, а потому решусь нарушить обычай и обратиться к архонту за разрешением нашего спора. Эта девка уверяет, будто мой раб напал на нее, и тогда Титос задушил его кнутом. Но как же тогда раб умудрился заколоть храмового евнуха, будучи уже мертвым? Задушенным? Кто знает, может быть, все обстояло совсем иначе? Может быть, мой раб и эта девка, так умело ублажавшая знатных афинян, были в сговоре? Кто знает, что они замышляли! Возможно, хотели вместе бежать, вместе ограбить меня или храм Афродиты? Конечно, я верю, что они были знакомы с давних пор, однако так ли все обстояло в прошлом, как уверяет эта Тимандра? Возможно, они вовсе не враждовали? Возможно, она сама заколола Титоса, когда тот убил ее любовника?! Ведь никого не было на площади, когда это случилось! Некому свидетельствовать в ее пользу!

– Любовника?! – взвизгнула Тимандра, и от возмущения робость, сковывавшая ее, исчезла. – Неужели господин не видел, какого раба он купил?! Как можно быть любовницей оскопленного?! Твой раб был оскоплен, и не просто оскоплен! У него были выжжены все признаки мужественности, и если Титос в детстве стал жертвой какого-то злодея, из мести превратившего его в евнуха, то Сардор сотворил это с собою сам, сам, чтобы угодить своему ужасному богу, чтобы зваться кедешим – посвященным!

– Откуда я знаю, что ты не наговариваешь на него? – сверкнул глазами Хорес, однако тут вмешалась Никарета:

– Сам сириец тогда, на невольничьем рынке, упомянул о том, что посвятил себя своему богу, и свое обожженные чресла он показала мне с огромной гордостью! Разве ты не спросил его, почему он оскоплен?

– Нет, – пожал плечами Хорес, – я был уверен, что он – жертва чьего-то злодеяния, и мне не хотелось воскрешать в нем страшные воспоминания.

– Страшные воспоминания! – зло засмеялась Тимандра. – Они не столь уж страшные для него! Сардор посвятил себя Молоху отнюдь не священнодействуя или в экстазе – он сам жаждал сделаться игрушкой для мужчин! Это не было для него унижением – это доставляло ему великое наслаждение! Я видела их совокупление с Аитоном – с тех пор я возненавидела всех мужеложцев, ибо нет ничего отвратительней, нежели возня двух самцов с искаженными страстью лицами!

Изумленная Никарета всплеснула руками.

Тимандра покосилась на нее – и вдруг осеклась. Гневное выражение исчезло с ее лица, словно было поспешно стерто мокрой тряпкой.

– Ах, прошу простить меня, господин, – пропищала девушка с нарочитым испугом. – Возможно, я оскорбила тебя? Возможно, ты и сам принадлежишь к числу любителей сеять на голом камне, как говорили у нас на Крите? Возможно, ты и сам уже оценил умение Сардора вставать на четвереньки? Тогда, высокочтимый омофилофилос, [79] я, видимо, должна выразить свое сожаление из-за смерти твоего граматеуса?.. Но этого не будет! Я счастлива, что этой твари больше нет на свете!

Хорес шагнул к ней так стремительно, что Тимандра отшатнулась, не удержалась на ногах – и села на пол, однако продолжала смотреть на него дерзкими, яростными, ненавидящими глазами.

Хорес возвышался над ней, и ей показалось, что он не сможет сдержать ярость. Вот сейчас забудет о том, что она – аулетрида, будущая жрица Афродиты…

И вдруг Тимандра поняла, на кого так похож Хорес. На Алкивиада!

Не может быть… нет, и впрямь похож! Однако голубые глаза Алкивиада смотрели на Тимандру с ласковой насмешкой и нежностью, а серые глаза Хореса, чудилось, пронзали ее молниями. Алкивиад дважды спас ей жизнь, а Хорес, кажется, сейчас убьет бы ее своими собственными руками!

– Господин мой Евпатрид! – раздался громкий голос Никареты. – Ты в храме Афродиты, перед тобой – будущая жрица богини!

Хорес перевел дыхание, опустил руки. Вскинул голову (у Тимандры дрогнуло сердце, так знакомо было ей это движение!) и посмотрел на сжавшуюся на полу девушку с вовсе уж недосягаемой высоты.

– Будущая жрица богини? – повторил он пренебрежительно. – Видимо, совсем плохи дела у Афродиты, если она берет к себе в услужение кучку гнусно вопящего мусора!

Он резко повернулся и пошел к выходу. Мелькнула пола черной хламиды – и Хорес исчез. Какое-то время было слышно, как его сандалии отщелкивают шаги по каменным плитам, потом все стихло.

– Госпожа, почему ты не прокляла его именем Афродиты?! – взвилась с пола Тимандра. – Он оскорбил богиню!

– Богиня сама знает, что делать с теми, кто осмелится ее оскорбить, – сказала Никарета спокойно. – Мы можем только помочь ей в исполнении ее замыслов. К тому же, я не желаю зла Хоресу…

– Он что, твой любовник, госпожа, поэтому ты его защищаешь? – пренебрежительно спросила Тимандра, но тут же потупилась, упала на колени: – Прости, прости меня! Это ненависть к нему перекипает через край в моем сердце и брызжет вокруг, словно ядовитое зелье!

– Нет, Хорес не любовник мне, хотя некогда был им, правда, очень недолго. Я была бы не прочь возобновить знакомство, и не только я мечтала бы оказаться в его объятиях, поверь! Однако Хорес принадлежит в числу тех немногих мужчин, которые желали бы найти счастье только в объятиях своей жены… он женился не без моей помощи, однако ему не слишком повезло, сколь мне известно. И все же он не таскается по девкам и не обращается к мастропосам [80] – в отличие от своего брата, который рожден заядлым блудником!

– Брата?! – ахнула Тимандра. – Неужели этот ужасный человек – брат… брат Алкивиада?! Я заметила, как они похожи, и была изумлена!

– Их сходства нельзя не заметить, – усмехнулась Никарета, – хотя они не родные братья, а сводные. Хорес младше Алкивиада на два года и рожден от одной коринфянки-вольноотпущенницы, которая как-то привлекла внимание блистательного Клиния Евпатрида. Это в него пошел Алкивиад своим нравом и буйным темпераментом! Клиний щедро сеял на стороне, однако из множества своих детей признал только Хореса, поскольку это был единственный сын, – признал и взял его в свой дом. Некоторое время мальчики даже воспитывались вместе, хотя это было, конечно, все равно, что поместить в одну упряжку быка и коня. Хореса больше влечет торговля, хотя и в сражениях он проявлял себя блестяще, ну а Алкивиад предпочитает блистать красноречием, выступать на Олимпиадах и воевать. Впрочем, в детстве между братьями поначалу все шло гладко. Под руководством грамматиста братья чертили буквы на деревянных табличках, покрытых воском, изучали Гомера и Эзопа с его мудрыми баснями, разучивали гимны в честь богов. Подросли – к их воспитанию присоединился кифарист, учивший их играть на лире, кифаре, арфе. Ну и пидетриб, учитель гимнастики, следил за их телесным развитием. Они неустанно соревновались во всем – в беге, прыжках, борьбе. Сначала во всем выходил победителем старший брат, потом Хорес начал побеждать чаще, он легче и проворней Алкивиада… Например, он непревзойденный мастер метать нож. Бывало, Алкивиад еще только берется за рукоять, а нож Хореса уже попал в цель. Может быть, тогда старший брат и начал проявлять нелюбовь к нему. Сначала он унижал мать Хореса, не стесняясь унижать и отца. Знаешь все эти высказывания, вроде: «Кто станет любовником рабыни, тот станет ее рабом!» Отец разгневался, высек мальчишку – тот озлобился еще сильнее. Один раз даже швырнул нож в брата, однако Хорес успел выхватить свой и сбить нож Алкивиада уже в полете. Они всегда относились друг к другу, словно два волчонка! Однако в это время Хорес сделался необычайно красив, и один из приятелей Клиния, гостивший в доме, начал выражать ему свою восхищение, причем очень явно. Хорес его избегал. Клиний, который был этому человеку очень многим обязан, пытался его остановить, говоря: «Я понимаю, что мальчишка красив, словно Гиацинт, но ведь он – мальчишка!» Возможно, Клиний уговорил бы этого человека образумиться, но тут Алкивиад, который непременно желал опередить брата, сам явился в спальню гостя и отдался ему.

Тимандра схватилась за горло, в котором застряло возмущенное, недоверчивое восклицание.

– Когда их застали, Алкивиад принялся клясться, будто пришел сюда вслед за Хоресом, но тот сбежал, и все вожделение гостя досталось ему против его воли. Нетрудно было выяснить, что это ложь, однако Клиний, который очень любил своего старшего сына, поверил ему и принял его сторону. Хореса было приказано выпороть. За него заступилась мать – досталось и ей. В тот же бедняжку отослали в Коринф, запретив видеться с сыном. Хорес теперь рос и воспитывался отдельно, сыновья Клиния посещали разные гимнасии, и теперь стало видно, сколь разные у них характеры. Если Алкивиад любой ценой желал блистать и первенствовать, то Хорес держался в стороне от своих сверстников, напускал на себя угрюмость, дерзил наставникам – словом, был полной противоположностью брату. Он отличался в тех же военных походах, в которых бывал и Алкивиад, однако сторонился славы, как бы швырнув с презрением старшему брату пальму первенства во всем – в науках, искусствах, подвигах ну и, конечно, в распутстве. Более того – в этом он далеко отстал от Алкивиада! И, хоть в положенное время он посетил одну знатную гетеру, чтобы та привила ему необходимые знания и умения, он так и не увлекся служением Афродите, как это было положено юноше. Он долго искал жену, наконец, одна моя знакомая, афинская сваха Родоклея, сосватала ему Алепо.

– Родоклея?! – невольно воскликнула Тимандра, но тут же зажала рот рукой:

– Продолжай, госпожа, и прости меня.

– Хорес мечтал о большой семье, – снова заговорила Никарета. – Но у них в семье нет детей, и, сколь я понимаю, будто не по его вине. Алепо необычайно красива, и единственный человек, которого она может любить, это она сама. Ходят слухи, будто она пьет пижму и спорынью всякий раз, когда опасается, что забеременела. Думаю, что Хорес об этом даже не подозревает, иначе он живо выбил бы из нее дурь. Ты могла видеть, как он страшен в гневе! Пока была жива мать, которую Хорес нежно любил, он жил между Коринфом и Афинами, вел торговые дела тут и там, но теперь окончательно переехал сюда. Я была рада его увидеть, однако вижу, что вражда между ним и братом не утихла. Я сама виновата, что он с такой яростью отнесся к твоим словам. Я обмолвилась о том, как ты понравилась Алкивиаду, ну и… ты видишь, этого было вполне достаточно, чтобы тебя возненавидеть!

– Я его тоже возненавидела! – обиженно воскликнула Тимандра. – Он бросал мне такие ужасные, несправедливые обвинения!

– А ты? – остро взглянула на нее Никарета. – Разве ты не бросала ему ужасные и несправедливые обвинения? Педерастия – это в его понимании позор и страшное зло… в отличие от многих других мужчин, которые очень ценят однополые ласки. Хоть и говорят, что все афиняне мужеложцы, а все коринфянки – трибады, [81] и тут, и там хватает и тех, и других. Каждый из них отчаянно защищает свое право предаваться любви так, как ему угодно. И ты, Тимандра, должна привыкнуть к тому, что тебе придется видеть всякое! Ты испытаешь горькое разочарования от того, что на каком-нибудь симпосии мужчина, которого ты уже наметила себе в жертву и даже начинаешь молить Афродиту, чтобы завлечь его поскорей в постель и извлечь из его кошеля побольше денег, – что этот мужчина, говорю я, даже не обращает на тебя внимания, зато вовсю оглаживает задок какого-нибудь юного виночерпия или вовсе норовит залезть по его набедренную повязку спереди! Может случиться и так, что на другом симпосии тебя увлечет к себе под каким-нибудь предлогом супруга симпосиарха и предложит немалую сумму за то, что ты полижешь ее щелку, а она поковыряет пальчиком твою.

Тимандра даже подскочила, в ужасе уставившись на Никарету. Та снисходительно засмеялась:

– Потом, когда ты станешь гетерой, когда сдашь выпускные испытания и выйдешь из стен школы, чтобы самой вершить свою судьбу, ты сможешь выбирать, с кем тебе предаваться любви. Но имей в виду: пока ты аулетрида, ты не можешь отказать никому! Я знаю, с каждой новой Никаретой правила в школе гетер меняются. Мы блюдем традиции, это да, однако некоторое из моих предшественниц запрещали аулетридам отвечать на приглашения мужчин и женщин. Возможно, моя последовательница вновь введет строгие порядки и позволит аулетридам оттачивать искусство своего лона только на прикованных к стенам рабах. Вы, конечно, тоже будете иметь дело с рабами, однако я считаю, что надо иногда и в жизнь выходить! Именно поэтому я буду иногда отправлять вас на симпосии, и если ты, повторяю, увидишь там нечто, не соответствующее твоим представлениям о том, какая должна быть любовь, забудь об этих представлениях и отдайся тому или той, кто готов тебя нанять!

– Но мы служим Афродите, – пискнула Тимандра, – а она… она… она благословляет только любовь между мужчиной и женщиной!

– О том, что на самом деле благословляет Афродита, известно только ей, – лукаво улыбнулась Никарета. – Люди же каждое из ее имен переиначивают по-своему. Мы, гетеры, уверены, что Пандемос – это значит «доступная всем», а потому считаем Афродиту своей покровительницей. А трибады и омофилофилосы убеждены, что Афродита Урания – Небесная – покровительствует именно им, оттого и называют себя урнингами. Так что не будем решать за шалунью Афродиту… Просто хочу еще раз напомнить тебе, что аулетрида не имеет права быть чересчур разборчивой, если хочет стать подлинной служительницей нашей прекрасной богини всеобщей любви. А теперь пойди в свой доматио, распусти волосы и покрой голову черным в знак печали. Только в Аргосе надевают на похороны белые одежды, мы же, как и афиняне, считаем это противоестественным, для нас белый – цвет радости! Сегодня мы, облачась в черное, зажжем в рабском дворе погребальный костер для Титоса и сожжем вместе с ним несколько лоури, которые некогда были принесены в хранилище храма гетерами былых времен. Конечно, некоторые из приверженцев старины осудят меня: мои предшественницы приносили в жертву погибшему или умершему евнуху фаллосы, которые отрезают у живых рабов, однако я считаю этот обычай варварским и кровожадным. Прекрасно понимаю, какие трудности ждут меня, прежде чем я найду нового смотрителя наказаний, но уж лучше это, чем лишать молодых мужчин их силы!.. Думаю, это уж точно не понравилось бы Афродите! – Улыбка мелькнула на лице Никареты, но тотчас же верховная жрица вновь стала серьезной: – Иди же, Тимандра, переоденься, а заодно хорошенько подумай над тем, что я тебе сказала!

Коринф, дом Таусы близ Северных ворот

Наконец-то Родоклея отмылась и отъелась! Ну и отоспалась, конечно. Несколько дней она только и делала, что ела да спала, а когда, наконец, проснулась, ей казалось, что прежняя, афинская жизнь совершенно канула в Лету. Она даже не вспоминала, зачем, собственно, подалась в Коринф. Искала Идомену? А зачем ей теперь Идомена?! От денег Атамуса, конечно, уже ничего не осталось, так какой же смысл ее искать?

Родоклея всегда была трезвомыслящей женщиной и понимала, что не стоит тратить время попусту на сожаления о прошлом. Чтобы обеспечить себе будущее, надо брать все, что возможно, от дня нынешнего!

Тем более, что все складывалось не так уж плохо. Алепо поселила Родоклею и Фирио у своей старой, еще с афинских времен, няньки, приехавшей вместе с молодой госпожой в Коринф. Звали ее Тауса и она была готова нянчить детей Алепо, однако детей Алепо совершенно не собиралась заводить. И поселила няньку отдельно. У нее особые причины для того, чтобы у ее доверчивой и простодушной няньки появился свой дом…

Тауса любила бывшую питомицу без памяти и искренне верила, что Алепо и другие молодые красавицы приходят к ней, в Северное предместье, просто поболтать, попеть, потанцевать, позлословить о своих мужьях – деспотах и тиранах, которые мало того, что были властны в жизни и смерти своих жен, но и лишали их таких невинных радостей, как общение с подругами.

Очень может быть, если бы эти сборища устраивались ночью, даже такая простая душа, как Тауса, заподозрила бы неладное. Однако приятная музыка, песнопения и смех раздавались в пустующем андроне [82] только в дневные часы, когда даже самый суровый муж не следит за женой, а занят своими делами. Таусу не смущало, что Алепо приказала убрать плетеные занавеси, которые раньше разделяли дом на мужскую и женскую половины, а вместо них поставить дверь, запиравшуюся на засов, да еще и замок. Гостьи входили через отдельную дверь со стороны небольшой, но густой рощи, примыкавшей к дому и простиравшейся до городской стены. При надобности войти в эту дверь можно было почти незаметно – так же и выйти. Бывшая нянька до того привыкла потакать всем причудам «своей маленькой корити» [83], до того любила Алепо, что, без сомнения, покрыла бы даже совершенное ею убийство, а не только постоянные и невинные, как думала Тауса, забавы с подругами. Бедняжке и в голову не приходило, что творится в андроне…

У Родоклеи поначалу волосы вставали дыбом, когда она наблюдала буйства трибад! Потом она попривыкла и даже стала находить эти забавы не такими уж отвратительными, особенно когда любились хорошенькие и молоденькие. Конечно, на то, что проделывала с этими глупыми распутницами неистовая Фирио, ловко управлявшаяся с двумя-тремя лоури, да еще пускавшая в ход пальцы и язык, Родоклея смотреть не могла, а когда поневоле приходилась, едва сдерживала рвотные спазмы. Однако постепенно она научилась владеть собой и уже поспокойней наблюдала за свившимися в клубок женскими телами и слушала стоны и вопли исступленного восторга, которыми трибады оглашали покои.

Родоклея знала, что сама-то она в жизни не совокупилась бы с женщиной – ну вот разве что под страхом смерти! Однако ее, немолодую и не больно-то привлекательную толстуху, никто и не собирался вовлекать в этот водоворот восторгов. Так что Родоклея вполне свыклась с новым образом жизни, тем более, что все эти увеселения Алепо давали ей возможность есть сытно, спать мягко и чувствовать себя – в кои-то веки – в полной безопасности.

Разумеется, если при этом Родоклея исполняла свои обязанности.

А в ее обязанности как раз и входило приводить новых женщин для утех Алепо и еще двух ее ближайших подруг, которые были постоянными посетительницами дома Таусы. Они называли себя Харитами. Даже между собой эти женоложицы не употребляли слов трибада, лесбиянка, сапфистка или урнинга: их красавицы с презрением оставляли для охлоса, для ненавистных им мужчин. Три сестры Хариты служили только игрушками для своих мужей и любовников, однако предпочитали танцы – и ласки, которым предавались между собой. Именно поэтому Алепо выбрала это слово для обозначения себя и двух своих самых верных любовниц.

Фирио они между собой называли Лабрис, присвоив ей имя двуострой секиры, орудия скифских амазонок, которые посвящали себя Артемиде, называя ее лунной Девой и убивая всех мужчин. Новые гостьи дома Таусы все подряд звались Каллисто – по имени той глупенькой нимфы, прислужницы Артемиды, которую соблазнил Зевс, приняв облик этой богини-девственницы, частенько предававшаяся женоложству вместе со своими нимфами.

Родоклее потребовалось некоторое время, чтобы разобраться во всей этой путанице имен, однако она от природы была сообразительна, да и жизнь заставляла держать нос по ветру, чтобы вновь не сделаться бездомной и голодной.

В общем-то, Родоклея занималась привычным ремеслом – сводничеством, и если раньше в Афинах, она сводила мужчин и женщин, то не зря же умные люди – Родоклея сама не единожды слышала это на агоре! – так часто повторяют слова великого Гераклита: «Панта э ка одзельтами мени! Все течет, все изменяется!» Вот и для нее кое-что изменилось: теперь она сводила женщин с женщинами.

В прежние времена Родоклея старалась выглядеть как можно более нарядной и привлекательной для мужчин, ибо они справедливо полагали, что уродливая сводня с хорошенькой женщиной не сведет. Теперь ее орудиями стали почтенность, достоинство и сочувствие.

Поскольку своих волос у нее почти не осталось, она надевала гладкий черный парик и набрасывала покрывало.

Алепо, правда, хихикала, что точно такие же парики, только покороче, носят городские стражники, которые подчинялись самому архонту, но Алепо вечно над чем-нибудь хихикала!

В базарные дни Родоклея уходила из дому ни свет ни заря и слонялась по агоре, шныряя проницательным, опытным взглядом по женским лицам и выискивая тех, на которых кулак грубого мужа оставил синяк или кровоподтек.

Разумеется, она обращала внимание только на молодые и красивые лица!

Заприметив добычу, Родоклея пристраивалась поближе к ней и выжидала мгновения, когда лучше завести разговор. Чаще всего она, глядя на хорошенькое личико, изуродованное побоями, которые собеседница тщетно силилась прикрыть, начинала причитать, с необычайно легкостью выдавливая из себя слезы:

– До чего же ты, милая госпожа, похожа на мою дочь!

Далее следовал рассказ о том, что эта самая дочь – бедняжка!!! – была совсем недавно так нещадно избита злодеем-мужем, что вскоре умерла, проклиная тот день, когда доверилась мужчине.

В десяти случаях из десяти собеседница Родоклеи тоже начинала проклинать этот день и пускалась откровенничать с доброй и такой несчастной женщиной. Как правило, она жаловалась не на скупость мужа, не на пьянство его, а на неистовство его желаний.

Собственно, Родоклея заранее знала, к чему придет разговор. Еще в Афинах она усвоила, что даже те женщины, которые с ее помощью были очень удачно выданы замуж, отнюдь не жаждали ее поблагодарить, а скорее, проклинают и Родоклею, и собственный брак! Причины этого они объясняли по-разному. Например, одна сетовала, что со времени своего замужества ей удается выспаться только в нечистые дни, а все прочие ночи ее длительно, грубо и неоднократно насилует супруг который страдает бессонницей. Другая говорила, что не подозревала, будто ее нежный и любезный жених окажется похотливым козлом. Третья стонала, мол, теперь она знает, почему ее супруг дважды вдовел… судя по всему, он овдовеет скоро и в третий раз!

Практически то же самое выслушивала Родоклея и на коринфской агоре.

Все жалобы, в общем, сводились к одному: женщинам не нравились супружеские отношения! Они не получали от совокупления с мужем никакого удовольствия – совсем наоборот! Их доводила до истерики бесцеремонность мужчин, которые оскверняли их самые сокровенные местечки своим семенем, и даже надежда на зачатие ребенка утешала бедняжек лишь постольку, поскольку означала, что от домогательств супруга можно будет отдохнуть.

Жаль, что ненадолго!

Тех, которые желали отыскать другого мужчину, сменить мужа на любовника в надежде на то, что он окажется более добрым, ласковым и нежным, Родоклея поднимала на смех и, как правило, оставляла их в покое. Эти мужененавистницами еще не стали, с ними каши не сваришь, знала она. Ей нужны были другие – те, кто при одном только слове «мужчина» начинал биться в судорогах отвращения или хотя бы брезгливо морщился.

Тогда, скроив на своем добродушном лице подходящее случаю жалостливое выражение, Родоклея заводила сладкую речь о том, что только женщина может понять женщину. Мужчине это просто недоступно. И приласкать женщину так, чтобы она хоть ненадолго забыла о своей жалкой участи, может только женщина. К тому же, если мужчина скуп и даже не додумается ничем порадовать жену, то веселые и ласковые подруги, с которыми ее готова познакомить Родоклея, и накормят, и напоят так, как бедняжке вовек пить и есть не приходилось, а поласкавшись, хорошо заплатят.

Родоклея не лгала. Алепо была на удивление щедра с новенькими Каллисто. Однако если которая-нибудь из них вдруг спохватывалась, норовила отбиваться, вырываться или звать на помощь, пощады к ней не было…

Коринф, школа гетер

– У нас в Тирене женщина не видит ничего зазорного в том, чтобы предстать перед мужчиной обнаженной, – рассказывала Лавиния. – К этому мы привыкаем с детства. Конечно, мы знаем своих матерей, однако отцом может оказаться любой тиренец, ведь женщина отдается тому, кому пожелает – и кто пожелает ее. Мы рано привыкаем сидеть рядом с мужчинами на пирах, пить вино, много вина, и это обычно заканчивается общим совокуплением.

Девушки, пересмеивались, переглядывались. Кто смущался, кто только изображал смущение, но все слушали с любопытством. На этой матиоме каждая из аулетрид рассказывала об обычаях своей родины и обрядах разрушения девственности. Это было настолько интересно, что даже верховная жрица явилась на матиому и села рядом с наставницей, слушая так же внимательно, как аулетриды. Рассказ Лавинии, завершающий матиому, изобиловал непристойностями, как никакой другой!

– У нас в Тирене, – гордо продолжала та, – не видят ничего зазорного и в том, что какая-нибудь пара даже во время пирушки вдруг начинает любострастничать прямо около стола, и неважно, это мужчина и женщина или двое мужчин. Если гость приходит в дом, ему предлагают на выбор женщин, девушек или юношей, и никому в голову не придет устыдиться или отказать. Я и сама даже не припомню, когда развязала свой пояс, да и не знаю, был ли он у меня. – Лавиния хихикнула. – У нас в Тирене больше всего почитается Афродита Филомедея [84], а она стыдливости не терпит. У нас, можно сказать, всякая женщина и жена – порна, однако мне хотелось как-то выделиться из них, хотелось стать самой лучшей, а потому я и отправилась в школу гетер. Однако, да простит меня великая жрица, – Лавиния отвесила в сторону Никареты не слишком почтительный, а довольно издевательский поклон, – некоторые порядки в славном городе Коринфе меня огорчили. Здесь, например, нет ни одного куреаса [85], который держал бы лавку для уничтожения волос на теле. Ах, если бы вы только знали, сколько таких лавок в Тирене! – Лавиния восторженно всплеснула руками. – Люди заходят туда и позволяют мастерам обрабатывать любую часть своего тела любым способом, ничуть не стесняясь прохожих. Можно сжигать волосы с помощью тлеющего трута, можно выщипывать пинцетом, можно смазывать особой пастой…

– Вы все это научитесь делать сами и научите своих рабынь и служанок, перебила ее Никарета. – Кстати, девушки, когда начнутся матиомы по удалению волос, непременно позовите на них своих прислужниц: они должны все уметь делать так же хорошо, как вы сами. Между прочим, лавки куреасов в Коринфе тоже есть, но открыты они только в базарные дни с западной стороны агоры. Ты плохо искала, Лавиния!

– Слушай, Тимандра, а где Эфимия? – тихонько шепнула Адония. – Я ее уже третий день не вижу…

– Она отпросилась к родным – ее тетушка заболела, – чуть слышно ответила Тимандра. – Правда, она собиралась отсутствовать только день, да вот что-то задержалась. Наверное, тетушка тяжело больна.

Тимандра вздохнула. Она очень скучала по Эфимии. Она была скромна, услужлива – и очень умна. С ней рядом Тимандра чувствовала себя словно около родной сестры. Правда, иногда Эфимия вела себя довольно странно. Когда разгневанная Тимандра принялась рассказывать ей о ссоре с этим ужасным человеком, Хоресом Евпаптридом, Эфимия почему-то заплакала.

– Что ты? – удивилась Тимандра. – Меня совершенно не волнуют ни он, ни его обвинения!

– Но он волнует твое сердце, – всхлипнула Эфимия. – Я вижу это!

– Перестань, Эфимия! – рассердилась тогда Тимандра. – Ты слишком ненавидишь мужчин, вот и сходишь с ума, стоит только упомянуть кого-нибудь из них.

– Все беды женщин – от мужчин, – убежденно сказала Эфимия. – И лучше бы тебе не думать про Хореса Евпатрида!..

– Может быть, надо навестить ее родственников? – перебил мысли Тимандры шепот Адонии.

– Я уже думала об этом, – кивнула в ответ Тимандра. – Спрошу разрешения у верховной жрицы…

– Хватит болтать, критянка! – послышался резкий окрик Лавинии. – Наставница и верховная жрица, почему вы ее не наказываете? Я-то ведь молчала, слушая ее скучнейший рассказ о том, как девственниц ан Крите сажают на восковой Фаллу! Хотя мне очень хотелось тебя прервать и заявить, что это – воистину! – дурацкий обычай. Как можно что-то почувствовать на восковом фаллосе?! Теперь понятно, почему Тимандра страдает психротитой! [86]

– Откуда тебе знать, чем страдает Тимандра?! – изумилась Никарета. – Это предстоит выяснить только на матиомах по любовному искусству. На днях приезжает новая наставница – ее зовут Аспазия.

– Аспазия? – недоверчиво переспросила Тимандра, однако, похоже, больше никого это имя не удивило. Впрочем, понятно, почему: ведь никто из девушек, кроме Тимандры, не бывал в Афинах, а значит, не слышал о блистательной гетере, которая стала возлюбленной Перикла, афинского политика. Она равно славилась своим умом и любовной изощренностью и была воистину гордостью школы гетер, в которой обучалась с десяток лет назад. В ту пору они дружили с Кимоун, и та, сделавшись верховной жрицей, охотно пригласила бывшую подругу немного побыть наставницей аулетрид в самом любовном искусстве – владению губами и лоном.

– Аспазия очаровательна, очень добра и вам понравится, – сообщила Никарета. – А теперь вы все идите на ужин – и спать! И той, которая после наступления темноты выйдет из доматио, не поздоровится.

– А что, верховная жрица, ты уже нашла нового смотрителя наказаний? – самым что ни есть невинным голоском спросила Лавиния, и ее ближайшая подруга Деспоина, которая внимала каждому слову прекрасной тиренийки с таким восторгом, словно оно было исторгнуто пифией, ехидно хихикнула.

– Придержи язык, девчонка, – холодно бросила Никарета, смерив Лавинию уничтожающим взглядом, и махнула рукой: – Немедленно всем в трапезарию! [87]

Тимандра и Адония переглянулись. Они обе не выносили Лавинию и с удовольствием одернули бы ее, однако старались не ссориться с ней и не навлекать на себя гнев верховной жрицы, которая ненавидела перебранки и свары между аулетридами, не уставая повторять, что они должны быть добры друг к другу. К тому же, Тимандра чувствовала себя виноватой – ведь Титос был убит, спасая ее, а значит, именно из-за нее школа осталась без смотрителя наказаний!

Стоило Тимандре вспомнить о гибели Титоса, как в памяти тотчас возникли черные глаза Сардора, сверкающее ненавистью, грозящие смертью, а потом – серые глаза этого человека, который оказался братом Алкивиада.

Тимандра со слабой, нежной улыбкой начала вспоминать две короткие встречи с великолепным афинянином, которые составляли две самые большие радости ее жизни. Однако тотчас с раздражением мотнула головой – раньше прекрасные черты Алкивиада мгновенно возникали в памяти, стоило мысленно назвать его имя, но с некоторых пор их словно бы перечеркнули насупленные брови и угрюмые серые глаза Хореса Евпатрида, брата Алкивиада, который был похож на него так же, как сумерки похожи на рассвет, а молния, перечеркнувшая небо, – на мирный солнечный луч.

«Если я буду часто о нем вспоминать, у меня никогда ничего не получится! – твердила себе Тимандра. – Права была Эфимия – он меня слишком уж взволновал! Вернее, напугал. Да-да! Он так напугал меня, что я начинаю бояться вообще всех мужчин. А ведь вот-вот начнутся самые основные матиомы! И если я не смогу сделать то, чему нас будет учить Аспазия, окажется, что Лавиния права, и я в самом деле никуда не годная психротита! А я должна, должна стать лучшей из лучших, чтобы потом, когда мы снова встретимся с Хоресом, он понял, что не зря написал обо мне такие прекрасные слова на глиняном черепке! – Она замерла и стукнула себя по лбу: – Что я несу??? Эти слова написал не Хорес, а Алкивиад! Алкивиад, Алкивиад! Почему я никак не могу выбросить Хореса из головы?! Да он по сравнению со своим великолепным братом – просто урод! Ну, не урод, конечно, а… Он тоже очень красивый, но до Алкивиада ему далеко, как до луны!»

Уже закончилась вечерняя трапеза, уже настала ночь, уже Адония крепко спала, а Тимандра, полуспя, полубодрствуя, все еще продолжала мысленно сравнивать двух братьев. Но, что она ни делала, как ни старалась, серые мрачные глаза Хореса по-прежнему смотрели на нее, а Алкивиад отступал все дальше и дальше, и черты его блекли и расплывались. Тимандра силилась его задержать, тянулась к нему, однако он уходил, уходил, и она даже слышала его легкие торопливые шаги…

Шаги?!

Тимандра резко села на своем тюфяке. Шаги прозвучали наяву, а не во сне. Кто-то стремительно и легко, едва касаясь пола, пробежал по коридору мимо ее доматио, а потом легкое шлепанье босых ног донеслось с крыльца.

Тимандра покачала головой. Которая же из девушек оказалась настолько неразумна, что решилась выйти среди ночи из здания школы, несмотря на предупреждение верховной жрицы?! Даже если она пройдет только по внутреннему двору, но будет поймана, накажут ее так же строго, как если бы она отправилась на прогулку за пределы храма!

Но кто эта самая «она»?

«Я только взгляну и немедленно вернусь, – пообещала сама себе Тимандра. – Одним глазком! Я просто не смогу заснуть, если не узнаю!»

Оглядевшись и удостоверившись, что во всех доматио царит полная тишина, Адония и другие девушки спят, Тимандра, едва касаясь ногами пола, полетела к выходу во двор.

Ночной ветерок коснулся обнаженного тела, и Тимандра, стуча зубами, распустила плексиду, которую обычно заплетала на ночь. Когда волосы укрыли ее, словно покрывало, стало немного теплее.

Потирая нос, чтобы не чихнуть и не поднять лишнего шума, Тимандра всматривалась в темноту. Собственно, в храмовых дворах было никогда не было кромешной, непроглядной тьмы, потому что свет волшебного венца Афродиты, который возлежал на башне храма, был довольно ярок; к тому же, в светцах по стенам кое-где горели факелы. Двор перед главными воротами был пуст. Тогда Тимандра решилась сделать несколько бесшумных шагов в обход его – и вскоре увидела, что на каменных плитах, около вторых ворот, ведущих во внтуренние дворы храма, что-то шевелится.

Она присмотрелась – и вытаращила глаза, обнаружив, что это исступленно, торопливо совокупляются страж-охранник и… Лавиния!

Тиренийке явно не терпелось, И, как только охранник удовлетворенно застонал, она оттолкнула его, вскочила на ноги и отряхнула спину:

– Отпирай ворота, да поживей!

– Ну что ж, выход ты оплатила, – ухмыльнулся охранник, поправляя одежду. – Теперь иди, развлекайся, малышка, да не задерживайся!

Он снял с пояса один из ключей и отпер большой замок, который висел на воротах, отделявший этот двор от какого-то другого. Отодвинул засов, отворил калитку.

Лавиния скользнула в приоткрывшуюся щель и исчезла, а привратник вновь заложил засов и, ухмыляясь, побрел куда-то за угол здания.

Тимандра, обуянная любопытством, перелетела через двор и припала к забору, за которым скрылась Лавиния.

Однако ей не удалось не найти ни одной щелки между плотно сбитыми досками. Острое, почти болезненное любопытство не позволило, впрочем, уйти ни с чем. Поперек калитки там и сям шли планки, набитые для ее укрепления, и Тимандра с решимостью отчаяния легко взобралась по ним и осторожно подняла голову, всматриваясь в полумрак.

Перед ней открылся довольно просторный двор, посередине которого находился большой каменный водоем, какие были во всех внутренних двориках храма. Водоем со всех сторон был огорожен прочными деревянными решетками, за которыми стояло десятка полтора мужчин. Здесь было гораздо темнее, чем на главном дворе, и Тимандра изо всех сил напрягала глаза. Все же ей удалось разглядеть, что мужчины молоды. Все были или обнажены, или едва прикрыты набедренными повязками. Каждый находился в своей отдельной клетке. Неуклюжие, тяжелые колодки сковывали их ноги. Это были рабы.

«Рабский двор! – вспомнила Тимандра слова Никареты. – Это и есть рабский двор! Но почему они скованы? Почему их держат в клетках? И вообще – зачем они здесь?»

В то же мгновение она получила ответ на свой вопрос. Глаза достаточно привыкли к темноте, и Тимандра увидела… Лавинию, которая стояла на четвереньках около одной из клеток, плотно прижавшись к решетке ягодицами. А раб, содержавшийся в этой клетке, так же плотно приник к решетке со своей стороны. Да ведь… да ведь они с Лавинией совокупляются!

Громкий стон удовлетворенного мужчины слился с протяжным стоном Лавинии. Она бодро вскочила и перебежала к другой клетке. А потом к другой…

Оцепеневшая Тимандра смотрела, не веря глазам! Пятнадцать раз Лавиния опустилась на четвереньки перед клетками, и пятнадцать раз выслушала Тимандра блаженные стоны рабов и аулетриды. Правда, в конце Лавиния уже не бегала так быстро от клетки к клетке, а еле тащилась, однако все же ни один из рабов не был обделен ее вниманием.

– Эй, давай начнем сначала! – позвал тот, кто имел ее первым, но девушка слабо махнула рукой:

– С ума сошел, Фарос? – простонала Лавиния. – Вы меня замучили! Вы что, хотите, чтобы я к вам больше никогда не смогла придти?

– О нет, приходи поскорей опять, и да благословят боги твою колпу! [88] – громким шепотом ответил Фарос, а остальные так же шепотом подхватили.

Лавиния потащилась к калитке, и Тимандра поняла, что пора бежать. Она соскользнула вниз – и тотчас услышала шаги приближающегося привратника. Тимандра метнулась к стене и скорчилась в ее тени.

Привратник подошел к калитке и стукнул в нее дважды. В ответ раздался глухой стук трижды. Очевидно, это был условный знак, потому что привратник отодвинул засов.

Лавиния, цепляясь за стены, вышла вон – и покачнулась. Привратник, впрочем, не стал помогать ей удержаться на ногах а, наоборот, осторожно опустил на каменные плиты и, громко прошептав:

– А теперь пора заплатить и за выход! – навалился на нее.

Тимандра едва сдержала смех, когда Лавиния проворчала:

– Как же ты мне надоел, Панкрат! Дорого берешь! Ну, давай скорей!

Наконец привратник, довольный, поднялся на ноги и помог встать шатающейся Лавинии. Поддерживая и заодно похотливо лапая, он довел ее небольшого водоема и помог залезть туда. Девушка омылась, стараясь не забрызгать волосы, вылезла и утомленно привалилась к стенке водоема, вяло отираясь какой-то тряпицей, поданной привратником.

– Ох и шалая ты девка, Лавиния! – сказал он одобрительно.

– Я просто добрая, – ухмыльнулась тиренийка. – Ведь наши матиомы по любовным искусствам еще не начались. Неужто этим красавцам постоянно рукоблудствовать?! Вот я и прихожу их пожалеть.

– А заодно и свой блуд почесать, – понимающе продолжил привратник. – Но до чего же ты смелая! Ведь если верховная жрица когда-нибудь застанет тебя здесь, тебе ох как не поздоровится!

– Ну и что ж, если она начнет меня упрекать, я расскажу ей то, что мне рассказывал ты, – дерзко ответила Лавиния. – Про того красивого эфиопа, которого ты ей иногда приводишь в привратницкую… Что и говорить, он хорош, мне он тоже ну очень по нраву!

Стражник едва не упал, услышав эти слова.

– Безумная дура! – прошипел он. – Расскажи, расскажи – и увидишь, что будет потом! Разве не знаешь, какое наказание полагается за оскорбление верховной жрицы?! Неужели ты хочешь увидеть свой язык вырванным изо рта, а заодно и мой?! А потом нам запихают эти языки в глотку, чтобы мы задохнулись! Так что лучше помалкивай и будь поосторожней!

– Ладно, ладно, Панкрат, – пробормотала Лавиния, зевая. – Я просто пошутила. А теперь пойду, я уже обсохла.

И Лавиния, нетвердо ступая, двинулась к ступеням, ведущим к помещениям школы гетер.

Тимандра же оставалась, скорчившись, в своем укрытии до тех пор, пока привратник не ушел и ей не стало ясно, что он крепко уснул, охраняя покой школы.

Только тогда она, дрожа от холода и возбуждения, осмелилась прокрасться в свой доматио.

Адония по-прежнему мирно спала, а Тимандра еще долго не могла уснуть. Она свернулась клубком, закутавшись в покрывала свое и Адонии (та никогда не мерзла!), кое-как согрелась, однако сон все не приходил.

Те картины, которые она видела, по-прежнему тревожили ее воображение.

Значит, вот для чего предназначены эти молодые рабы! Они будут служить фронтистиос [89] на занятиях по любовному искусству! Кто-то из них достанется в любовники самой Тимандре. Она будет учиться раззадоривать его желание, доводить до исступления, принимать разные позы…

Бедняжка Лавиния перед всеми стояла на четвереньках, но, уж наверное, во время матиом клетки откроют, чтобы аулетриды научились играть с мужчинами как следует.

Интересно, красивы ли они, эти рабы?

Девушка улыбнулась, глядя в темноту. Впервые она без страха и раздражения думала о тех искусствах, которые преподаст им Аспазия. О, Тимандра будет самой прилежной ученицей! Когда-нибудь – она истово верила в это! – боги вновь сведут ее с Алкивиадом, и он узнает, какой обольстительницей стала бывшая Идомена. Ах, как же хочется увидеть, как затуманятся от страсти его серые глаза, прижаться губами к его губам, запустить руки в его вьющиеся темные волосы…

Тимандра резко села, отбросив покрывала.

Да что это такое?! Вот наваждение! Какие серые глаза? Какие темные волосы?! Опять она вместо Алкивиада представляет рядом с собой Хореса!

– Что б он провалился! – пробормотала Тимандра в гневе. – Век бы его не видеть! Никогда я не будут ему принадлежать, даже если он на коленях станет меня об этом молить!

Она снова легла, угрюмо глядя в темноту. В самом деле, никогда не будет она принадлежать Хоресу, потому что никогда не станет он молить ее об этом. Ведь он ее ненавидит!

– Я тоже его ненавижу! – зло прошипела Тимандра и даже расплакалась от этой злости. Так она и уснула в слезах, чувствуя себя отчаянно несчастной и даже самой себе не признаваясь, почему.

Коринф, дом Таусы близ Северных ворот

Родоклея никак не могла забыть ту скромную девушку, которую она сманила близ агоры, рядом с тележкой фармакопиоса, [90] продававшего лечебные растения, как сухие, так и свежие. Поначалу Родоклея нацеливалась не на нее, а на другую беднягу, которая прятала лицо под покрывалом и спрашивала у фармакопиоса какое-нибудь средство от синяков.

Тот посоветовал ей делать примочки из сока свежего селино. [91]

– Но сейчас еще ранняя весна, селино еще не выросли! – со слезами в голосе воскликнула бедняжка.

Тогда стоявшая рядом девушка, на которую Родоклея сначала не обратила внимания, сказала, что ей в свое время помогали и примочки из сока редьки, а еще она прикладывала медные пластины.

Женщина, которая прятала лицо под покрывалом, помчалась к зеленщику, чтобы поскорей купить редьку, а потом к меднику – за пластинами. Родоклея поспешила было за ней, однако та и слова сказать ей не дала: боялась даже на минутку задержаться на агоре, чтобы снова не рассердить мужа и не быть избитой опять. Родоклея разочарованно вздохнула и заспешила назад, к тележке фармакопиоса, сообразив, что та, которая знает, как бороться с синяками, наверняка не раз бывала битой.

Прямо тут, в тележки фармакописа, Родоклея завела привычную песню о дочери, которую так бил муж, что забил до смерти, и девушка, залившись слезами, немедленно рассказала ей свою историю.

Оказывается, она дочь пекаря из Афин, а его пекарня находится около Дипилонских ворот.

Родоклея при этих словах едва не ахнула. Вот же совпадение, подумала она, вспомнив неприветливого пекаря, который рассказал им, что Идомена отправилась в Элевсин или в Коринф, – и при этом едва ли не впервые вспомнила и саму Идомене, в погоне за которой они с Фирио притащились в Коринф, претерпев столько бед и невзгод. С тех пор, как бывшие афинянки встретились с Алепо и зажили новой жизнью, про Идомену они и думать забыли! Вот и теперь – мысль о ней лишь мелькнула в голове Родоклеи, и тут же сводня с прежним вниманием принялась слушать дочку афинского пекаря.

Оказывается, отец просватал ее за богатого человека, однако, если денег у него было немало, то милосердия и жалости к жене – ни на халк! Зато был он чудовищно ревнив и постоянно подозревал жену если не в измене, то в помыслах о ней. Бил он жену так, что в конце концов она, почти полумертвая, избитая до крови, сбежала к отцу. Потрясенный пекарь воззвал к народу на агоре, однако мужа-злодея приговорили только к уплате денежного возмещения. Все мужчины поверили, что жена его была изменницей! Тогда Эфимия бежала от позора в Коринф. Сначала жила у тетки и ее мужа, помогала им в пекарне, потом нашла хорошее место, но теперь тетка заболела, вот Эфимия и ищет для нее лекарство у фармакописа.

– Ну что ж, может быть, ты еще найдешь свое счастье с другим мужчиной, – начала свои подходцы Родоклея, и с удовольствием увидела, как затрясло Эфимию, какой ненавистью исказилось ее лицо.

– Я ненавижу мужчин! Все они грубые животные! Я была бы счастлива, если бы все они исчезли с лица земли! – воскликнула молодая женщина. – На истинную дружбу способны только женщины!

– И на истинную любовь, милочка, – вкрадчиво добавила Родоклея. – Ах, если бы ты только знала, как любят друг друга мои знакомые благородные дамы! И до чего же я жалею, что моя несчастная дочь уже умерла и не сможет придти в дом к этим дамам и вкусить хоть немного того счастья, которого она была лишена!

Девушка слушала Родоклею, как зачарованная, и опытная сводня поняла, что из этой несчастной женщины была выбита жажда мужской любви, но отнюдь не любви вообще. Ее поблекшие глаза ожили – и теперь Родоклее не составило труда уговорить ее зайти в дом Таусы – о, просто посмотреть на ее милых подруг!

Так вышло, что в это время в комнате для милых развлечений оказалась только одна Фирио, и была она вне себя от неутоленного вожделения. Даже любвеобильная Алепо уже утомилась неутомимостью бывшей надсмотрщицы порниона, а уж две прочие Хариты – и подавно. Они уже давненько не появлялись в доме Таусы!

При виде новенькой Каллисто изголодавшаяся Фирио пришла в восторг и набросилась на нее с поцелуями. Перепуганная бедняжка пыталась вырываться, однако Фирио не выпускала ее из объятий. Побоями она сумела заставить несчастную гостью ласкать ее. А когда мужеподобная Фирио схватилась за лоури, намереваясь доставить ей особенное удовольствие, злосчастная жертва испустила дикий крик – и умерла на месте.

Коринф, школа гетер

– Теперь твоя очередь, Лавиния! – сказала наставница. – Ты должна сообщить Адонии… – И она прошептала несколько слов на ухо тиренийке. – Поняла?

– Конечно! – с вызовом ответила та. – Это же проще простого!

Остальные девушки переглянулись, пересмеиваясь. Занятия по хирономии [92] – умению передавать слова и мысли с помощью кинси, движений ладоней и пальцев, – были, по мнению многих, чуть ли не самыми сложными в школе гетер!

– Ну, тогда начинаем, – кивнула наставница. – Итак, будь внимательна, Адония! Не пропусти ни одного кинси!

Лавиния встала посреди комнаты, повернулась в Адонии и выставила вперед руки. Несколько мгновений она смотрела на них, явно любуясь красотой своих длинных пальцев с миндалевидными ногтями, которые, от постоянной полировки замшевыми подушечками (это входило в перечень непременных утренних процедур, которые проделывали аулетриды, и шло сразу после уничтожения пробившихся на теле волосков), блестели, словно тронутые драгоценным розовым перламутром, а потом, самодовольно прищурившись, подняла вверх указательный палец. Коснулась им выпяченных губ, скользнула одной ладонью по другой, сжала пальцы в кулак, отставив в сторону мизинец, – и, растопырив их, резко опустила ладонь.

Тимандра громко прыснула, но тут же зажала рот и приняла смиренный вид.

Наставница, вопросительно глядя на Лавинию, соединила кончики пальцев обеих рук.

Лавиния повторила движение, глядя на нее с неприкрытым вызовом.

– Хорошо, – сказала наставница, – я с помощью этого кинси спросила тебя, уверена ли ты в том, что делала. И ты, повторив его, подтвердила, что совершенно уверена. Ну а теперь, Адония, расскажи нам, что тебе сообщила Лавиния.

– Я как-то не очень поняла… – растерянно пробормотала скромная и застенчивая аулетрида, взглядом ища поддержки у своей подруги Тимандры, и та ободряюще подмигнула.

– Ну еще бы ты хоть что-то поняла! – пренебрежительно хмыкнула Диспоина.

– Ничего, ничего, Адония, рассказывай! – повторила наставница, и девушка заговорила:

– Сначала Лавиния призвала меня к вниманию, подняв указательный палец, – медленно начала Адония, вспоминая, – затем коснулась им выпяченных губ, как для поцелуя, показывая, что речь идет о моем любовнике…

– Так, так, – поощрительно кивнула наставница. – Все правильно, продолжай!

– Потом она скользнула пальцами одной руки по другой ладони, призывая меня бежать как можно скорей, и сообщила… – Адония запнулась, растерянно обводя девушек глазами: – И сообщила, что у моего любовника маленький пеос, к тому же, он кинед, рожденный от порны.

Аулетриды так и покатились со смеху.

– Что?! – взвизгнула Лавиния. – Что ты городишь?!

– А еще Лавиния все время щурила глаза, призывая Адонию исчезнуть! – выкрикнула Тимандра.

Девушки теперь просто изнемогали от хохота.

– Перестаньте ржать, кобылицы! – закричала Лавиния. – Эта дура из Эпидавра выдумывает невесть что, но они там все такие бестолковые! Чего вы ей вторите?!

– Ну, судя по тому, что нам показала ты, бестолковые как раз тиренцы, – осадила ее наставница. – Ты самое главное перепутала. Скользящее движение ладони по другой ладони намекает, что надо бежать. О том же, как правильно заметила Тимандра, говорят и прищуренные глаза. Сжатый кулак показывает, что речь идет о любителе мальчиков, а оттопыренный мизинец намекает на его ничтожный пеос. А опустить ладонь с растопыренными пальцами… ну, Лавиния, советую тебе никогда не проделывать этого в мужском обществе! Помните, я вам говорила, такой жест означает, что у этого человека пять отцов, то есть мать его – сущая сука, которая не помнит, от кого зачала, и за такое оскорбление можно быть крепко побитой, если не убитой! Вот так! А теперь, Лавиния, повтори вслух то, что я тебе шепнула на ухо и что ты должна была передать Адонии.

Тиренийка стояла насупившись.

– Ну, что же ты молчишь?

– Я не помню! – с вызовом ответила Лавиния.

– Не помнишь? – удивилась наставница. – Очень жаль… Может быть, мне следует пробудить твою память? К сожалению, у нас до сих пор нет евнуха, ведающего наказаниями, однако верховная жрица разрешила нам, наставницам, в особых случаях использовать диктис [93]! – Она кивнула на тонкую длинную палочку с острым концом, которая лежала на низком столике. Это была тростниковая указка, легкая и гибкая, однако она могла при надобности послужить и отличным хлыстом.

Лавиния громко выдохнула сквозь зубы и неохотно пробурчала:

– Я должна была передать Адонии: «Будь готова, твой любовник приедет через пять дней».

Снова раздался общий хохот. Лавиния сначала злобно зыркала по сторонам своими яркими голубыми глазами, но наконец тоже рассмеялась, хотя и принужденно.

– Ну а теперь, – подняла наставница свой диктис, призывая к тишине, – кто из вас, аулетриды, правильно изобразит с помощью хирономии эти слова?

Девушки переглядывались, подталкивая друг друга, но ни одна не решалась вызваться. Хирономия давалась всем с трудом, и ни одна не хотела опозориться так, как Лавиния.

– Ну что ж, – пожала плечами наставница, – если никто не хочет, придется выбрать мне. Поди сюда, Тимандра.

Маленькая критянка с явным удовольствием вышла вперед и, повернувшись к Адонии, улыбнулась, подняла указательный палец, коснулась им выпяченных губ, легко пробежала пальцами одной руки по ладони другой, вскинула ладонь с растопыренными пальцами и обвела ею вокруг головы изящным скользящим движением.

– Прекрасно, Тимандра, – сказала наставница. – Прекрасно! Каждый кинси безошибочен!

– В самом деле, – раздался голос, и девушки вскочили и склонились в легком поклоне, потому что это был голос верховной жрицы.

– В самом деле, прекрасно, – повторила Никарета, входя в доматио и отдавая ответный поклон. – Однако вам еще предстоит научиться сочетать кинси с танцевальными движениями. Одно дело, когда гетера сидит на пороге своего дома, подняв руку и соединив в колечко большой и указательный палец. Тут всем все ясно: она ждет посетителя, и любой мужчина, который поднимет ей в ответ средний палец своей руки и получит в ответ одобрительный кивок, может придти и обладать ею после того, как они договорятся о цене. Это всем известные кинси. Но те тонкости хирономии, которые изучаете вы, – это некое женское таинство. О нем более или менее осведомлены все порны и служители порнионов и диктреионов, но их знания примитивны, а вы овладеваете воистину высоким искусством общения, непостижимого для прочих! Этими знаками вы можете обмениваться на симпосиях незаметно для всех остальных. Конечно, гетеры беззастенчиво соперничают из-за мужчин, однако не стоит забывать и о женской солидарности. Вы можете поделить посетителей между собой, заявить о своем особенном интересе к одному из них, предупредить другую девушку, что такой-то мужчина, который выглядит скромником, предпочитает неприятные извращения, или что какой-нибудь щедрый на вид красавец на самом деле скуп и на него не стоит тратить время… вы можете даже предупредить одна другую об опасности, и тут вам, конечно, пригодятся те кинси, о которых вам напомнила Лавиния…

Лавиния приободрилась и с видом победительницы оглядела аулетрид.

– Ты говоришь, госпожа, что хирономия – это женское таинство, значит, ни один мужчина не сможет понять этих кинси? – спросила Адония.

Наставница и Никарета понимающе переглянулись.

– Жизнь еще покажет вам, что мужчины замечают лишь внешнюю сторону происходящего и не обращают внимание на те тонкости, который не только видят, но, главное чувствуют женщины, – сказала Никарета. – Во время танца мужчины будут смотреть на ваши ноги, на ваши груди, на бедра, ну, в крайнем случае, на лица, однако даже не взглянут на ваши пальцы! Скольких мужчин ни держала я в своих объятиях, сколько мужчин ни восхищались моей красотой, знаниями и умениями, ни один из них никогда не спросил меня, как достигла я высот в нашем искусстве! А впрочем… – Голос Никареты вдруг исполнился необыкновенной нежности: – Был у меня один любовник… Когда мы встретились, он был еще очень молод, и его воистину потрясли тайны любви, которые я открыла ему. Он не уставал осыпать меня не только поцелуями, но и всевозможными вопросами. И меня настолько тронуло это жаркое любопытство, что я открыла ему некоторые тайны наших кинси… О, с тех пор прошло уже много лет и не сомневаюсь, что он все позабыл, хотя меня помнит до сих пор! – торжествующе заявила Никарета. – А впрочем, я прервала вашу матиому не для того, чтобы предаваться воспоминаниям о далеком прошлом. Я пришла за Тимандрой, Лавинией и Мнемой. Отпусти их, наставница, и можешь продолжать занятия.

Никарета и три аулетриды вышли, провожаемые общим поклоном.

– Госпожа, – остановилась Тимандра. – Эфимия до сих пор не вернулась. Она отправилась ухаживать за теткой, но я боюсь, что она сама заболела и некому подать ей помощь. Ее нет уже несколько дней. Не отпустишь ли ты меня завтра сбегать к ней, в пекарню у Афинских ворот? Я мигом обернусь!

– Ты отлично знаешь, что аулетридам без сопровождения нельзя выходить из храма, а евнуха у нас нет до сих пор, – сердито сказала Никарета.

– Госпожа, тогда давай пошлем кого-нибудь из храмовых стражников узнать, что случилось с Эфимией! – взмолилась Тимандра.

– Да что с ней могло случиться? – нетерпеливо спросила Лавиния. – Сбежала с любовником, вот и все!

– Не путай ее с собой, – зло сказала Тимандра. – Это ты можешь…

Она осеклась, поняв, что едва не проговорилась о ночных похождениях Лавинии. Узнай об этом верховная жрица, досталось бы не только блудливой тиранийке, но и сверх меры любопытной коринфянке!

– Это ты можешь день и ночь мечтать о любовниках, – не слишком-то ловко вывернулась Тимандра, – а Эфимия ненавидит всех мужчин.

– Ну, значит, она сбежала с любовницей! – захохотала Мнема.

Тимандра и бровью не повела в ее сторону: она умоляюще глядела на Никарету:

– Госпожа, молю тебя…

– Хорошо, я постараюсь не забыть и отправлю кого-нибудь из стражей в пекарню у Афинских ворот, – кивнула Никарета. – Хотя, возможно, уже завтра Эфимия вернется. Будем молить об этом Афродиту! А теперь, девушки, послушайте меня, и послушайте внимательно…

Коринф, дом Тритона Анаклетоса на Кефиссе близ реки

– В такое просто невозможно поверить! Наглость этих афинян превосходит все мыслимые пределы! Обвинить нас, коринфян, в таком святотатстве! – бушевал смуглый коринфянин в мелко завитом иссиня черном парике, небрежно загребая с блюда щупальца крошечных осьминогов, маринованных в виноградном уксусе вместе с оливками, и отправляя их в рот. Поскольку он ел и говорил одновременно, его роскошный пурпурный гиматий был щедро забрызган темным соусом.

– Напрасно ты обвиняешь всех афинян, друг мой Филон, – обратился к нему симпосиарх и хозяин дома по имени Тритон, красивый широкоплечий человек невысокого роста, что, впрочем вполне возмещалось его атлетическим телосложением. – Нам же известно имя главного осквернителя!

И тут же он, спохватившись, прижал ладонь к губам и виновато взглянул на одного из гостей, который с угрюмым видом старался отодвинуться от чавкающего любителя маринованных осьминогов.

– Прости, Хорес, – быстро сказал симпосиарх. – Друзья, оставим афинян в покое, они были и навсегда останутся нашими врагами, особенно в этой войне, которую они развязали! Поговорим о более приятных вещах. Давайт-ка лучше я покажу вам новых…

– Погоди, Тритон! – сделав изрядный глоток золотистого хиосского вина, воскликнул Филон и обернулся к Хоресу. – Ну что ты скорчил такую гримасу? Что отворачиваешься от меня? Недоволен тем, что здесь бранят твоего сводного братца? Вот не думал, что ты питаешь к нему такие горячие чувства!

– Я питаю горячие чувства к тому, кто забрызгал соусом свою одежду и норовит забрызгать мою, – ледяным голосом ответил Хоре Евпатрид. – Причем настолько горячие, что боюсь обжечься, вот и отворачиваюсь от него.

– А? Что? – оглядел себя Филон. – Да ну, ерунда! И не затыкай мне рот, дорогой симпосиарх! – отмахнулся он от Тритона, который знаками пытался его утихомирить. – Лучше вели своему миленькому виночерпию налить мне еще вина, да разводи его поменьше! На мой взгляд, хиосское вообще не нужно разбавлять водой, это ведь не терпкое, как земля, вино эфесское! Лей, миленький очарователь! – поощрял он виночерпия, похлопывая его по заду, хотя юноша отстранялся с откровенным неудовольствием. – Еще лей! Я не могу найти утоления своему возмущению с тех пор, как узнал об этом святотатстве, которое учинил Алкивиад накануне отплытия на Тринакрию!

– Что-что? – воскликнул голубоглазый молодой человек, чье точеное лицо портили маленький подбородок и по-женски капризный рот. Сразу было видно, что он очень гордился своей внешностью и заботился о своей красоте: пудрил волосы, чтобы они казались светлее, и подкрашивал ресницы, так что они казались необычайно черными, длинными и круто загнутыми. – Что там еще учинил Евпатрид-старший?

– Ах, да отстань, Анатолий! У тебя не только ресницы на зависть женщинам, ты и сам любопытен, как женщина, – проворчал симпосиарх, виновато поглядывая на Хореса, однако Анатолий словно не слышал и продолжал требовать рассказа.

Поднялся шум. Те гости, которые уже знали эту и впрямь позорную историю да, к тому же, старались щадить чувства Хореса, уговаривали Филона угомониться. Однако остальные собравшиеся, которые, как и Анатолий, еще не успели услышать скандальную новость, требовали сообщить, что же произошло в Афинах.

Тритон бросил на Хореса извиняющийся взгляд и пожал плечами в знак того, что должен подчиниться большинству. Евпатрид-младший, впрочем, и бровью не повел и продолжал с угрюмым видом стряхивать со своего изумрудно-зеленого гиматия остатки бурного пиршества Филона.

Осушив могучим глотком свой килик, ободренный всеобщим вниманием Филон начал рассказывать о том, как совсем недавно ночью в Афинах какие-то злоумышленники изуродовали гермы – почитаемые всем народом изображения бога Гермеса, стоявшие там и сям на городских улицах. Изуродованы гермы были самым похабным образом: у статуй оказались отбиты все мужские части.

– Не может быть! – завопил Анатолий с комическим ужасом. – Вот так злодейство! Наверняка это сделала какая-нибудь воинствующая трибада!

Почти все пирующие невольно расхохотались. Анатолий, пусть и надоедал иногда своими капризами, был остроумен, скор на слово и умел рассмешить людей даже в самую напряженную минуту.

Когда весельчаки угомонились, Филон продолжил свой рассказ.

Многие жители Афин углядели в случившемся недоброе предзнаменование. Город вскипел – тем паче, что кто-то распустил слух, будто святотатство учинили коринфяне, желавшие задержать или сорвать экспедицию на Тринакрию. Ведь в Афинах все знали, что коринфяне готовы были поддержать Спарту и Тринакрию в надвигавшейся войне.

Однако вспыхнувший было гнев против коринфян вскоре утих, поскольку нашлись свидетели, которые сообщили: божественные фаллосы отбила компания пьяных аристократов во главе… с Асклепиадом Клинием Евпатридом! Один из граждан, Андрокл, давний неприятель Алкивиада, привел нескольких рабов и метэков, которые видели, как Алкивиад и его друзья изуродовали гермы, и донесли об этом. Они же рассказали, что эти аристократы совершали и другие кощунства: они изображали на своих попойках священные Элевсинские таинства!

Возмущение Алкивиада было таким бурным, что могло бы смыть своей волной целый город! Он потребовал немедленного суда, надеясь опровергнуть все обвинения и представить собственных свидетелей, которые удостоверили бы, что он не имеет к делу никакого касательства. Однако его противники, опасаясь, что на защиту Алкивиада выступит преданный ему флот, заявили, что лучше отложить это дело до окончания войны на Тринакрии. К тому же, кто-то очень своевременно вспомнил, что на прошлых Олимпийских играх Алкивиад блестяще победил Андрокла. Баснословно богатый Евпатрид выставил на состязания семь колесниц и занял сразу первое, второе и третье места. По существующим правилам победителем в колесничих бегах считался не возничий, а владелец упряжки. Андрокл же выставил только две упряжки, которые пришли четвертой и седьмой. После этой победы Алкивиад сделался едва ли не самым знаменитым человеком во всей Элладе, чего Андрокл долго не мог ему простить, поэтому и пытался его опорочить.

Конечно, в лицо его никто не мог обвинить в клевете, поэтому архонт и экклесия [94] решили отложить рассмотрение дела до возвращения Алкивиада из военного похода.

Вернется с победой, словно шеломом сверкающий Гектор, – значит, обвинять его будет как-то неловко и Андроклу волей-неволей придется утихомириться. Вернется побежденным – ну, тут только ленивый не швырнет в него камень позора! Ну а падет в бою – разговоры утихнут сами собой.

Само собой, когда Филон закончил свой рассказ, за столом вспыхнул шумный спор, и симпосиарх Тритон, которому было тяжело смотреть на выражение боли, которое иногда искажало лицо всегда столь сдержанного Хореса Евпатрида, своей волею решил положить конец разговорам, унижающим его друга. Дав себе мысленно слово никогда больше не приглашать вместе Хореса и Филона, он несколько раз ударил в большое серебряное блюдо краем своего опустевшего килика, призывая к молчанию, и, когда воцарилась тишина, воскликнул:

– Друзья мои, сегодня, как известно, празднуется день встречи Афродиты и Ареса, поэтому верховная жрица школы гетер по моей просьбе прислала к нам на пир, где собрались столь сильные мужчины, истинные почитатели Ареса, трех лучших и красивейших аулетрид, будущих гетер, служительниц Афродиты, которые будут петь и танцевать для нас. Это их первое участие в симпосионе, поэтому прошу вас быть снисходительными и щедрыми. Прошу также…

– Девки?! – громогласно перебил Филон. – Ге-те-ры?! Ах, боги Олимпа! Гетеры! Да разве нам не известно, откуда взялось это слово? Наши предки, слух которых резало грубо слово «порна», начали деликатно называть их гетерами – подругами. Но это не более чем снисходительность мужчин! И она только подогревает наглость этих продажных тварей, постоянно обирающих мужчин!

– Ну, друг мой Филон, – произнес Анатолий своим мелодичным, певучим голосом, – если на то пошло, то и Даная была точно такой же продажной тварью: ведь Зевс проник к ней в виде золотого дождя, и она приняла золото как плату за любовь… Возможно, она была первой гетерой?

Гости расхохотались.

– А нимфы отдавались бесплатно! – азартно воскликнул Филон.

– Откуда ты знаешь, друг мой? – изумился Анатолий. – Разве ты имел с ними дело? Быть может, сказания просто умалчивают о том, что и нимфы брали плату с сатиров…

– Филон прав, – перебил его какой-то толстяк. – Мы, мужчины, глупые воробьи, которые легко попадают в сети женщин-птицеловов.

– Вот-вот, а они потом запекают нас в пирогах семейной жизни! – с преувеличенно-сокрушенным видом простонал Анатолий.

Грянул такой хохот, что кто-то из крепко выпивших гостей свалился с апоклинтра.

– Нет, ты меня не сбивай, Анатолий! – возопил Филон. – Как сказал поэт: «О Зевс, к чему бранить женщин? Вполне достаточно произнести само слово – женщина!» Самец есть среди всех прочих существ природы самое лучшее! Рождение же самки является ошибкой природы. И страсть мужчины к женщине – такая же ошибка природа. Истинное вожделение можно испытать только к мальчикам!

– Известен ли тебе знаменитый асклепиад [95] Феодор из Эпидавра? – перебил неугомонный Анатолий.

– Разумеется, – ответил несколько озадаченный Филон. – Кто же его не знает?!

– Так вот слышал ли ты, как Феодор советовал лечить печальную хворь, именуемую аниканотита? [96] Укладывать вокруг немощного хорошеньких мальчиков и девочек, а вслух читать книги будоражащего любовного содержания. То есть Феодор все же признавал некую пользу, которую приносят женщины!

– Да ведь я не страдаю аниканотитой! – выкрикнул Филон. – Пусть немощные лечатся, как хотят, а я утверждаю, что совокупление с женщиной, а тем паче брак – это поощрение гинекоратии! [97] Лучше похоронить женщину, чем жениться на ней, ибо она губит мужчину, как море – корабль!

– И не говори, Филон! – с преувеличенно сокрушенным видом произнес Анатолий. – Я вот недавно слышал от одного знакомого мне храмового переписчика – ну знаешь, из числа тех, которые вечно все подсчитывают и записывают в расчете на то, что все эти сведения кому-нибудь понадобятся в будущем! – что, если из тридцати кораблей избегают крушения три, то из мужчин, вступивших в брак, не спасся ни один!

Хохот теперь стал воистину гомерическим, и Тритону снова пришлось вспомнить о своих обязанностях симпосиарха, чтобы утихомирить гостей, которые совсем засмеяли беднягу Филона. Конечно, Тритон отлично знал, что из трех мужчин один непременно окажется приверженцем любви к юнцам, однако на сей раз он намеренно приглашал на свой симпосион только тех, кто откровенно предпочитал женщин, и диву давался, как же он мог дать такую промашку и позвать сюда убежденного женоненавистника Филона.

А тот, окончательно разобидевшись, сорвался с апоклинтра и, как бы невзначай сбив со стола блюдо с маринованными щупальцами осьминогов (а вполне возможно, что и нарочно, чтобы отомстить насмешникам и не дать им отведать вкусной еды, которая уже не достанется ему!), бросился к выходу. Утихомирить его сейчас можно было только одним способом: послав к нему какого-нибудь мальчишку-порни, однако таковых среди своей прислуги Тритон не держал. Поэтому он решил отправить Филону в знак примирения большой скафос [98] полюбившегося ему лакомства. А впрочем, Тритон даже порадовался, что Филон сбежал и уже не помешает прочим гостям развлекаться так, как хотел их развлечь хозяин.

По его знаку появились рабы, ведя за собой три фигуры, закутанные в покрывала с головы до ног, так что края покрывал волочились по полу. Одна фигура была высокая, вторая пониже, а третья совсем маленькая. Двигались они меленькими шажками, покачиваясь на ходу, а из-под них покрывал доносился мелодичный звон.

– Друзья мои! – провозгласил Тритон. – Повторю – сегодня мы должны оценить способности трех своих аулетрид, которые достигли выдающихся успехов в танце. Верховная жрица школы гетер поручила нам это. И она попросила меня позаботиться о девушках. Мои рабы привели их сюда, они же их и уведут всем вместе, так что не вздумайте приглашать их к себе после симпосиона. Впрочем, кому-то из вас повезет… – сообщил Тритон с лукавой улыбкой. – Но об этом я расскажу потом. А пока что мы взглянем на каждую из красавиц по очереди, поощряя их монетами, цветами и рукоплесканиями. Итак, начинаем! Не скупитесь, друзья мои!

По его хлопку две девушки – среднего роста и маленькая – чуть сдвинули с лиц покрывала, высвободили руки и взялись за кифары, поданные им рабами. А самая высокая смело сбросила свое покрывало на пол, после чего раздался общий восхищенный крик, потому что зрелище гостям открылось и впрямь изумительное. Высокая, пышнотелая, белокожая, золотоволосая, голубоглазая – «ум отнимающая нимфа», как выразился бы поэт, прикрытая лоскутом хиосской ткани – почти прозрачной, почти не скрывающей ее роскошного тела, зато дающее полный простор мужскому воображению, которое с каждым мгновением все более разгоралось.

Золотоволосая красавица приковала к себе все взоры, так что на музыкантш никто и не смотрел… кроме Хореса, исподтишка поглядывавший на самую маленькую из них. Она так старалась, играя на своей кифаре, что буйные черные кудри падали на ее лицо, которое он тщетно пытался рассмотреть.

Между тем первая девушка, откинув голову, отягощенную великолепием ее волос, чуть выпятив грудь, так что ярко-розовые соски ее поднялись вверх, начала поводить плечами в такт музыке, мелко переступая с ноги на ногу и потряхивая широкими бедрами. Ее ножные браслеты мелодично звенели. Знатоку стало бы немедленно ясно, что как танцовщица она пока еще ничего из себя не представляет, однако эта девушка была настолько красива, а тело ее колыхалось столь прельстительно, что присутствующие были покорены и наградили ее одобрительными криками, свистками, рукоплесканиями – и, конечно, монетами.

Пока она кланялась, подметая пол золотом своих волос, рабы по знаку хозяина подобрали все монеты и отдали аулетриде, которая их честно заработала. Несколько гостей тороплив написали на восковых табличках свои имена и с намекающими улыбками вручили красавице. Некоторые спрашивали, как ее зовут, однако она лишь загадочно улыбалась и играла глазами, ничего не отвечая.

Наконец она прикрыла свою торжествующую красоту покрывалом и взяла кифару у второй аулетриды, которая в свою очередь вышла на середину залы и резким, вызывающим движением обнажила свое смуглое, сухощавое, поджарое тело с сильными мышцами ног, выдающих неутомимую бегунью.

– Как тебя зовут? – спросил Анатолий, которого привела в явный восторг ее атлетичная красота, напоминавшая о нимфах-прислужницах неутомимой Артемиды. Даже темно-каштановые волосы этой аулетриды были уложены в любимую прическу богини-охотницы: пинстрипес, то есть в завитые спиралями и разделенные пробором пряди волос, украшающие высокий лоб и закрученные в тугой узел на затылке.

– Еще рано называть мое имя! – дерзко выкрикнула аулетрида, а потом флейта и кифара разразились необыкновенно быстрой, ритмичной мелодией, напоминавшей о скачках фессалийских коней. Под эту музыку девушка проделал целый каскад гимнастических упражнений, непременно напомнивших бы присутствующим выступления на Олимпиадах, кабы в каждое свое движение она не вкладывала изрядную толику откровенного распутства, шире, чем нужно, раздвигая ноги.

Это производило особенно сильное впечатление, когда девушка стояла на руках и поворачивалась свой передок то к одному, то к другому гостю. Когда она выпрямилась, выяснилось, что волосы на ее голове были уложены столь тщательно, что ни одна прядь не выпала из прически, пока она кувыркалась и стояла на руках.

Вторая танцовщица выслушала едва ли не больше одобрительных криков и рукоплесканий, чем первая, а рабы собрали для нее изрядное количество монет.

Она вернулась к подругам и взяла кифару у третьей аулетриды, которая вышла на середину залы и встала там, опустив голову.

Музыкантши поочередно трогали струны. Одна брала только высокую ноту, вторая – только низкую, причем каждая оттягивала струну так сильно, словно хотела ее разорвать. Дребезжащие звуки раздражали своим однообразием. Однако чем дольше длился этот вроде бы тусклый и невыразительный перебор струн, тем большее беспокойство ощущали нетерпеливо замершие слушатели.

Между тем третья девушка отбросила свое покрывало. Она была маленького роста, хотя сложена очень пропорционально – об этом можно было судить по стройным ногам, которые виднелись из-под длинных кудрей, укрывавших ее наподобие плаща ниже бедер. Волосы вились мелкими кудрями и источали такой сильный и волнующий аромат, что мужчины невольно начали дышать учащенно.

Под нервный, резкий рокот струн девушка начала убирать пряди волос с лиц и тела. Медленно и неторопливо она открывала лоб, глаза – ресницы, впрочем, оставались опущенными, – щеки, губы… потом нежную шею и тонкие плечи. Она выпрастывала из-под вьющихся, пышных прядей кисти с нежными запястьями, руки до округлых локтей, потом воздевала руки, поворачиваясь так, чтобы все мужчины могли ее хорошо видать, однако при этом чуть-чуть встряхивала головой, из-за чего волосы вновь и вновь падали на ее тело, прикрывая то, что она только что открывала с притворной щедростью… Она вставала на цыпочки, приподнимала то одну, то другую ногу, и глаза мужчин, задыхающихся от вожделения, скользили по безупречным бедрам, высоким подъемам и гладким коленям.

Когда танцовщица приоткрывала живот и бедра, блистая их головокружительной наготой, видно было, что передок ее не лишен растительности, как это требовали непременные законы красоты, а покрыт небольшим количеством волос. Они были не то выщипаны не то выстрижены так, что вместе с манящей женской складочкой образовывали как бы букву «фи» – Ф. Хотя, по твердому убеждению всякого эллина, тело истинной красавицы должно быть совершенно лишено волос (как были их лишены, например, тела двух первых танцовщиц), однако эти полукружия из темных вьющихся волосков почему-то доводили мужчин до того, что они начинали задыхаться от волнения.

А между тем один из присутствующих сразу узнал критское обозначение Великой Богини: в линейном письме знаком, напоминающим букву Ф, изображали ее фигуру с поднятыми вверх, полусогнутыми руками, в которых она держала двух змей, иногда касающихся ее головы. С этой минуты он уже не сомневался, что его первоначальная догадка оказалась правильной, и рот его изогнулся в недоброй улыбке.

– Она неотразима! – восхищенно воскликнул Анатолий.

Девушка двигалась то быстрей, то медленней, выставляя напоказ то один, то другой уголок своего смугло-розового тела, и наконец зрителям начало казаться, что они стали свидетелями не только танца аулетриды, не просто слияния движений, цель которых – повеселить или раздразнить их. Это было некое таинство, как бы храмовое действо, раньше доступное только посвященным, настолько неведомое и даже непредставимое, что мужчины постепенно погрузились в некое восторженное, восхищенное оцепенение.

Внезапно девушка вскинула руку и щелкнула пальцами. Немедленно кифаристки прекратили играть. Танцовщица поклонилась так низко, что ее волосы упали на лицо и коснулись пола, открыв стоящим сзади ее нежную спину с округлыми, как яблочки, ягодицами.

Дружный стон вырвался у собравшихся – и тотчас они закричали дружно:

– Имя! Скажи свое имя, гоисса! [99]

Танцовщица вскинула голову и убрала пряди с лица. Ее тонкие черты и огромные черные глаза, горящие откровенным вызовом, возбуждающие желание, заставили зрителей снова завопить:

– Как твое имя?!

Две другие аулетриды переглядывались с явной завистью, но не смели слова сказать, потому что симпосиарх сделал им знак молчать.

Наконец Тритон жестами утихомирил гостей и заявил:

– Верховная жрица решила сделать нам подарок. Которая лучшая из трех танцовщиц?

– Третья! – закричала все в один голос. – Конечно, третья!

– Верховная жрица просила передать моим гостям, что тот, кто угадает имя лучшей из танцовщиц, сможет обладать ею нынче же, но только один раз! – заявил Тритон с таинственной улыбкой – и тут же вскинул обе руки: – Зевс свидетель, что мне это имя неведомо! Итак…

Танцовщицу, конечно, первым делом назвали Талией, [100] а потом посыпались догадки: Ксантия, Аглая, Тая, Стаматия, Никса, Фрия, Полимния, Медуза, Целландлайн… Звучали самые яркие, самые красивые имена! Однако она стояла неподвижно и не поднимала головы.

Наконец умолкли самые упорные отгадчики, так и не добившиеся успеха. На красивом лице охрипшего от усердия Анатолия застыло отчаянное выражение. И внезапно раздался голос, которого не слышали раньше, – голос Хореса.

– Тимандра! – произнес он, словно позвал, и девушка выпрямилась, откликаясь на этот зов.

Она отвела прядь волос от груди, и все мужчины увидели, как напряглись ее коралловые соски, обведенные золотом.

Кто-то закричал, кто-то зарычал. Анатолий издал страдальческий стон.

Хорес протянул руку, и танцовщица вложила в нее свою. Вместе они вышли на террасу, а вслед им неслись смешки, рукоплескания, одобрительные восклицания и те соленые словечки, которые обычно кричат вслед молодоженам перед их первой ночью. В пиршественной зале снова зазвучали музыка, однако эти двое уже ничего не слышали. Хорес остановился, откинул полы своей одежды и, подхватив Тимандру под бедра, приподнял ее над землей и прижал к себе. Она с готовностью обвила его ногами и сдавленно застонала, сливаясь с ним губами и всеми телом.

Впрочем, после нескольких стремительных содроганий и почти мучительных стонов страсть их нашла взаимное утоление. Стоны затихли, однако Хорес, тяжело дыша, продолжал поддерживать бессильно обвисшую Тимандру.

Она с усилием переводила дыхание, касаясь пересохшими губами его влажной от пота щеки, губ, шеи.

– Ну что, кто тебе больше по нраву, я или мой брат? – внезапно спросил Хорес, и девушка содрогнулась так, словно он хлестнул ее по лицу.

Резко вырвалась из его рук – и, как была, прикрытая лишь волнами своих кудрей, ринулась в темноту, исчезла, растворилась в ней. Легкое шлепанье ее босых ног сообщало, что она бежит на свет никогда не меркнущего огня, который горел на башне храма Афродиты. Впрочем, тут же все звуки затихли, так быстро убежала девушка.

– Погоди! – вскричал было Хорес, но тут же прижал кулак ко рту, словно хотел затолкать обратно ужасный вопрос, неведомо как вырвавшийся у него – и лишивший его счастья, которым он был так внезапно и щедро одарен.

Коринф, агора

– Госпожа! Эй, госпожа! – услышала Родоклея и опасливо оглянулась. На нее смотрел тот самый фармакопис, около тележки которого она познакомилась со злополучной дочкой афинского пекаря…

Родоклею так и затрясло! Совесть мучила ее нещадно, а мертвое лицо бедняжки преследовало денно и нощно. Она бы в жизни не пошла больше на агору, чтобы отыскать новую поживу для Фирио, однако боялась вернуться в дом Таусы ни с чем. А если не возвращаться туда, то куда идти?!

Конечно, о гибели бедной девушки никто не узнал. Под покровом ночи Фирио вынесла ее мертвое тело из дому и сбросила в расщелину Акрокоринфа, который совсем близко подступал к Северному предместью и к дому Таусы.

С тех пор Фирио стала немного осторожней. Она уже не мучила новых Каллисто до смерти, а приучала себя вовремя остановиться, не впадать в неистовое любострастие. Однако теперь, не получая полного утоления, она стала набрасываться на Родоклею и колотила ее почем зря, находя удовольствие хотя бы в этом. Впрочем, сводня была благодарна уже за то, что Фирио не лезет к ней со своими мерзкими, противоестественными ласками!

Алепо и ее подруги все это время не появлялись в доме Таусы, хотя Фирио и Родоклея ждали их с нетерпением. Первая – чтобы вволю натешиться женской плотью, а вторая – в надежде, что Алепо защитит ее от разъяренной надсмотрщицы. Пока же Родоклея вынуждена была постоянно ходить на агору, и теперь в каждой смиренной забитой женщине в первую минуту ей чудилась та бедняжка… И она боялась, страшно боялась разоблачения, ибо старинная пословица о кувшине, в котором так часто носили воду, что в конце концов его разбили, не шла из ее головы.

Услышав голос фармакописа, Родоклея притворилась слепой и глухой и заспешила было прочь, однако увидела впереди цепочку стражников архонта – и в ужасе замерла.

Эти мужчины с гладкими волосами до плеч, в коротких кожаных безрукавках, выкрашенных в желтый цвет шафраном, с вытатуированной на предплечье правой руки буквой каппа, [101] символом Коринфа, и опоясанными поясами, на которых висели широкие короткие стилеты, были общественными рабами. Они принадлежали меросу [102] надзора за порядком и подчинялись самому архонту. Дружина насчитывала триста таких рабов-стражников. Ходили слухи, что все они были скифами… На самом деле это были самые обычные рабы разных национальностей, взятые в боях или купленные на невольничьих рынках. Им пообещали свободу за самоотверженную службу, поэтому они отличались слепой преданностью архонту и ареопагу Коринфа, силой, проворством – и считались поистине выдающимися лучниками. Рассказывали, будто их стрелы заговорены, а потому могут лететь не только прямо, но и обогнуть самую высокую стену и самую причудливую ограду, чтобы отыскать цель.

Уж с кем, с кем, но с архонтом и его стражниками Родоклея совершенно не желала встречаться. Она рванулась было, однако фармакопис подскочил к ней и схватил за руку:

– Погоди, госпожа!

– Чего тебе? – буркнула Родоклея, пытаясь вырваться, но у фармакописа оказались невероятно цепкие пальцы.

– Госпожа, я тебя помню! – воскликнул он. – Ты заговорила с молодой женщиной, которая знала, что от синяков помогает сок редьки и медные пластины, помнишь?

– Нет! – воскликнула перепуганная Родоклея. – Ничего я такого не помню!

– А я помню, – настаивал фармакопис. – Вы с ней пошли вместе между рядами, потом я потерял вас из виду. Но куда вы с ней пошли?

– Никуда мы с ней не пошли, никуда! – затараторила Родоклея, отчаянно дергая руку. – Прошлись немножко по агоре, а потом она куда-то подевалась, а я пошла домой. А что случилось, почему ты ко мне пристал?

– Да она пропала, бедняжка, – вздохнул фармакопис. – Теперь ее ищет ее госпожа, аулетрида из школы гетер. А стражники архонта ее сопровождают.

– Не много ли чести для какой-то аулетриды?! – проворчала Родоклея, чувствуя, что хватка фармакописа начинает ослабевать. Еще чуть-чуть – и она сможет вырваться…

– В самом деле, – кивнул фармакопис. – Раньше эти девки приходили за покупками в сопровождении наставниц и евнуха. Однако, говорят, Титоса – так звали евнуха, ведающего наказаниями, – зарезал какой-то злодей. Поэтому аулетриду Тимандру, которая ищет свою служанку, и сопровождает стража архонта.

– Что там еще за Тимандра? – угрюмо оглянулась Родоклея – и тотчас поглубже надвинула на лицо свое покрывало.

Какая еще Тимандра?! Это же Идомена, Кора! Это она!

Одета в серое, а не в алое, с заплетенными, а не распущенными волосами, повзрослевшая, похорошевшая – и очень печальная.

Она!

Но почему Тимандра?!

Ах да… Родоклея когда-то слышала, будто ученицы школы гетер меняют имена…

Тимандра – критское имя. Значит, Идомена решила таким образом вспомнить Крит…

Родоклея узнала ее мгновенно. Значит, и Идомена так же легко узнает Родоклею. Нет, лучше не попадаться ей на глаза!

Надо же такому случиться, что это именно ее служанку сманила тогда Родоклея! Именно ее служанку залюбила до смерти Фирио!

Экое же невезение, как же неблагосклонны бессмертные богини к злополучной афинской сводне?! Куда ж вы смотрите, Гера и Афродита?!

Пальцы фармакописа между тем ослабели, и Родоклея воспользовалась этим мгновением, чтобы рвануться – и дать деру. Даже не пытаясь оглянуться на Тимандру, она смешалась с толпой, выскочила с агоры и понеслась к Северному предместью.

Конечно, Фирио обрушится на нее с упреками, а может быть, и с побоями, однако надо убедить ее, что в ближайшие базарные дни Родоклее лучше не показываться на агоре, да и вообще носу из дому не высовывать. Если ее узнает Тимандра, да если не в меру приметливый фармакопис сообщит, что именно Родоклея беседовала с пропавшей девушкой… Это же ужас, что случится!

Она вбежала в дом запыхавшись и с порога затараторила:

– Фирио, беда! Ту девчонку, которую ты сбросила в расщелину, ищут!

– Что?! – раздался вопль, и Родоклея увидела Алепо, которую в первое мгновение не заметила.

Ох, она готова была себе язык откусить, однако было уже поздно. Пришлось все рассказать.

Родоклея запиналась на каждом слове, а Фирио ей ничуть не помогла – стояла, гордо вскинув голову и скрестив на груди руки, словно не о ней и о ее злодеянии шла речь.

Выслушав всю историю, Алепо почти в обмороке рухнула на топчан.

– Будь проклят тот день, когда я наткнулась на вас на агоре! – простонала она. – Будь проклят тот день, когда я привела вас сюда!

– И все те милые занятия, которым мы тут предавались? – ехидно спросила Фирио. – Все то наслаждение, которое я тебе даровала? Оно тоже пусть будет проклято?

– Наслаждение! – презрительно фыркнула Алепо. – Наслаждение мы с моими дорогими Харитами испытывали не меньшее и до того, как ты здесь появилась! Мы чувствовали нежность и ласку, мы радовались объятиям и поцелуям, когда были вместе… а в твоих объятиях я постоянно ощущала страх! То же сказали мне и Хариты! Они предупреждали меня, что от тебя можно ждать любой беды. И вот она… Да это же просто чудо, что ты дала себе волю с какой-то безродной девкой, а ведь на ее месте могла оказаться я! Или мои дорогие подруги! И что было бы с нами? Наши тела тоже валялись бы в какой-то расщелине Акрокоринфа? Нет! С меня довольно! Я больше не желаю тебя здесь видеть, Фирио! Поняла? Забудь, что мы были знакомы. Найди себе другое жилье, других подруг, ты можешь опять пристроиться в какой-нибудь портовый порнион, в котором служила в Пирее… Даю тебе времени до завтрашнего дня. И – вон! Вон отсюда! Больше ничего не хочу о тебе знать! Если ты еще останешься здесь, я, клянусь, сама пойду к архонту и все о тебе расскажу!

– А я пойду к твоему мужу, – хриплым от ярости голосом отозвалась Фирио. – И все расскажу о тебе. Расскажу, какие слова ты выкрикивала, когда я целовала твою ракушку, а ты трепетала от наслаждения. Расскажу, как вы, благородные дамы, аристократки, лизали щелки у уличных девок, которых приводила сюда Родоклея, и подставляли им свои щелки. Думаю, твоему супругу будет интересно об этом послушать, а потом рассказать их мужьям! Посмотрим, не крикнет ли он тебе, прекрасная Алепо, точно так же: «Вон! Больше ничего не хочу о тебе знать!» Не выгонит ли он тебя на улицу, не дав ни халка?..

Фирио не кричала, не размахивала кулаками, не металась, но ее спокойствие было так же страшно, как спокойствие змеи, затаившейся перед броском, как спокойствие камня, который через мгновение сорвется – и раздавит все, на что рухнет…

– Хорошо, – тоненьким, жалобным голоском проныла Алепо, осторожно продвигаясь к выходу. – Так и быть, я оставлю тебе денег. Их хватит надолго и тебе, и Родоклее. И… и вы обе можете пока жить здесь. Только никого сюда больше не водите, иначе вы погубите и меня, и себя. И не ищите меня!

С этими словами, сопровождаемыми глухим рыданием, Алепо выбежала вон.

Фирио с такой злостью шарахнула кулаком по лавке, что та раскололась пополам.

Родоклея, которая очень боялась, что следующий удар придется ей по голове, возмечтала было тоже удрать, однако куда ей было идти? Где жить? Что есть?!

А ведь можно было броситься к Идомене, то есть к Тимандре, молить о пощаде… она добрая девушка, уж наверное простила бы свою старую знкомую, благодарая которой жила некогда припеваючи… И если хорошенько подумать, можно было бы всю вино за гибель ее служанки свалить на Фирио! Тимандра отдала бы Фирио стражникам, ту распяли бы на городской стене – и Родоклея стала бы свободной. Она могла бы пригодиться Тимандре, когда она станет настоящей гетерой. Ей же надо будет искать богатых пкровителей, а кто лучше, чем Родоклея, сумеет найти их?! Она ведь истинная сводня!

А может быть, еще не поздно? Настанет ночь – и Родоклея постарается сбежать отсюда и отправиться к храму Афродиты. Конечно, конечно, Идмена, то есть Тимандра, поможет ей. Но сначала нужно как следует поесть. Она так проголодалась…

Родоклея подползла к блюду с едой, откинула чистую тряпицу, его прикрывавшую, увидела вареную курицу – и на душе стало немножко полегче.

Забившись в угол, она грызла вареную куриную ножку, стараясь наесться поскорей и исподтишка поглядядывая на угрюмое, страшное лицо Фирио. Ее молчание пугало Родоклею, пожалуй, даже больше воплей и ругани!

Ох, кажется сейчас она набросится на единственную жертву, которая у нее под рукой, – на Родоклею…

Бедняга затряслась от страха. Что бы такое сказать? Чем отвлечь Фирио? Как назло, ничего не шло в голову, кроме появления Идомены на агоре. Но об этом уж точно нельзя говорить Фирио! Нельзя!

Родоклея прикусила себе язык – и в это мгновение вполне поняла, какие муки испытывал брадобрей царя Мидаса! Как известно, у этого царя, прогневившего самого Аполлона, в одночасье выросли ослиные уши, и брадобрей это, конечно, увидел. Однако царь заставил его поклясться, что тот никому, ни одному человеку на свете, не откроет этой позорной тайны под страхом смерти. Но бедный брадобрей не мог ни есть, ни спать из-за желания непременно проболтаться. Тогда, не в силах более держать язык за зубами, он вырыл в песке ямку и прошептал, наклонившись к ней: «У царя Мидаса ослиные уши!» Он успокоил свой зудящий язык, да и клятву вроде бы не нарушил: секрет-то никому из людей не разболтал! Однако из ямки вырос тростник, который своим шелестом и разнес эту тайну всему свету.

Вот так же, как у Мидасова брадобрея, чесался язык у Родоклеи. И дочесался-таки…

– Знаешь, кого я сегодня видела? – внезапно заговорила она, пытаясь остановить себя, но не в силах это сделать. – Нашу Идомену! Мы с тобой совершенно о ней позабыли, а ведь она припеваючи живет в школе гетер. Эта девка, которую ты угомонила, оказывается, была ее служанкой! И вот сегодня Идомена – теперь ее зовут Тимандрой! – приходила на агору, надеясь найти тех, кто о ней что-нибудь знает. Я оттуда опрометью убежала, потому что Тимандру сопровождали стражники архонта. Оказывается, в школе гетер убили евнуха, ведающего наказаниями, и поэтому аулетрид некому сопровождать при выходах в город…

«Что я натворила?! Что я наговорила?!» – в ужасе подумала сводня и наконец-то смогла прикусить свой предательский язык.

Фирио медленно повернула голову, и Родоклее померещился проблеск оживления в ее мертвенно-черных, страшных глазах.

– Нет евнуха? – чуть слышно проговорила Фирио. – Нет человека, который ведает наказаниями? Школа гетер… девушки… и там нет мужчины, который бы их сек изо всей силы? Нет евнуха?! Ну так он будет у них! И я отомщу Идомене, или этой, как ее там, Тимандре! А потом доберусь и до милой моей Алепо…

И она захохотала так громко и злорадно, что у Родоклеи все съеденное поднялось из желудка и встало поперек горла.

Она закашлялась, но Фирио хлопнула ее по спине, да с такой силой, что Родоклея едва не испустила дух.

Когда несчастная сводня продышалась, то обнаружила, что Фирио сцапала ее за руки, поставила меж своих колен и вроде бы не собирается отпускать.

– Ты сыта? – с издевкой спросила Фирио. – Ну и хорошо! В следующий раз тебе не слишком-то скоро придется поесть. А чтобы было что пожевать, если проголодаешься, я дам тебе жвачку.

И она, стиснув гордо Родоклеи, запихала в открывшийся рот какую-то тряпку. Затем, сноровисто обмотав руки ошеломленной сводни веревкой, Фирио схватив ее за загривок, словно нашкодившую кошку, и подволокла к подполу. Откинула крышку – и швырнула Родоклею в каменистую, довольно глубокую яму.

– Будешь сидеть здесь, пока я не сделаю все, что собиралась! – заявила Фирио, закрывая крышку и задвигая на ней засов. – А то, как я погляжу, больно уж хитренькие у тебя глазенки, старая ведьма! Как бы ты не сбежала да не выдала меня прежде, чем я исполню все, что задумала!

Коринф, школа гетер

Если правду говорят философы, то все явления в жизни людей подобны явлениям природы и переживают периоды расцвета и упадка, иначе говоря – весну и осень, а иногда и глубокую мертвящую зиму, то, по мнению Никареты, Коринфская школа гетер переживала сейчас как раз время поздней осени. Она помнила те годы, когда сама училась здесь, помнила и другие времена, когда явилась сюда в качестве наставницы на матиомах по искусству косметики, и всегда школа чудилась ей не просто помещением, наполненным людьми, а неким живым, веселым, заманчивым и искусительным существом. Однако сейчас, глядясь в зеркало, Никарета словно бы видела в нем не только свое красивое, хотя и, безусловно, постаревшее лицо, но и отражение еще какой-то женщины – угрюмой, увядающей, скучной и унылой, тщетно пытающейся приукрасить и омолодить себя цветами, румянами, белилами, стимией, драгоценностями и белыми одеждами. Это было отражение школы гетер…

Никарета знала, что не она привела школу к упадку. Просто время, когда она стала здесь верховной жрицей, ей не благоприятствовало!

Может быть, из-за постоянных войн? А впрочем, войны были для Эллады делом привычным… Тогда, возможно, люди настолько устали воевать, что даже радости любви потеряли для них остроту?

Раньше храм Афродиты Пандемос не знал недостатка в богатых жертвах и приношениях. Однако в этом году совет города впервые отказали верховной жрице, когда она собралась устроить ежегодное жертвоприношение женской плоти Афродите. О, Никарета отлично помнила эти великолепные празднества, когда все гетеры и порны города, от мала до велика, знатные и самые неприметные, являлись на площадь перед храмом Афродиты Пандемос и приносили себя ей в жертву, позволяя обладать собой любому мужчине – богатому или бедному, молодому или старому, красивому или уродливому. Это торжище продажной любви было истинным торжеством взаимной страсти, мужской и женской, – беззаботной, бездумной и счастливой, – и при этом казна храма, а значит, и школы гетер изрядно пополнялась.

Сейчас же школа существовала только на вступительные взносы будущих гетер. Последнее время впервые куда более пышно, чем саму Афродиту, чествовали ее вечно бряцающего оружием любовника – Ареса, бога войны. Никарета с горечью подумала, что даже Тритон Анаклетос, знаток и любитель женской красоты, на своем последнем симпосии праздновал встречу Ареса и Афродиты. Это было вообще неслыханное дело! Мир определенно сходил с ума…

Впрочем, Тритон хотя бы помог Никарете напомнить мужчинам о том, что традиции симпосионов требуют приглашения аулетрид – как учениц школы гетер, так и обычных музыкантш и танцовщиц, – а то ведь все чаще мужчины собирались одни, чтобы выпить и поговорить, а для утешения плоти, которая, само собой, все же требовала своего, зазывали или доступных мальчишек, или женщин такого пошиба, которые только и умели, что падать на спину и широко раздвигать ноги.

Вот в чем состоял, по мнению Никареты, весь ужас этого времени! Мужчин куда меньше, чем раньше, стали интересовать женщины не только красивые, обольстительные, изощренные, но и умные. И если раньше было принято считать, что нелепо беседовать с женой, она годна только детей рожать, а для утонченных увеселений существуют гетеры, то слово «гетера» утратило свой блеск. Всякая женщина годна была только для торопливого утоления плоти, после чего можно было вновь перейти к сугубо мужским делам: умным (или не слишком умным!) беседам, обсуждению, кто прав, Никий или Алкивиад, покорится ли Тринакрия афинянам и чью сторону, Спарты или Афин, примут коринфяне и разгоревшейся войне.

Большую часть времени верховная жрица пребывала в тоскливых размышлениях, однако все же рассказ Тритона Анаклетоса (ее бывшего любовника, к слову сказать… а впрочем, Никарете иногда казалось, что все мужчины, кого ни упомяни, побывали в числе ее любовников!) о том, как Хорес Евпатрид угадал имя маленькой танцовщицы и что из этого вышло, ее немного повеселил. Она не сомневалась, что вспышка неистовой ярости, которую вызвала у Хореса гибель его граматеуса, в чем он винил Тимандру, была усилена именно его тайным, от самого себя скрываемым желанием обладать этой загадочной маленькой критянкой.

Верховная жрица попыталась расспросить Тимандру о подробностях их встречи, однако та замкнулась в таком угрюмом молчании, что Никарета пригрозила ей поркой, упомянув, что вернуться аулетридам было приказано всем вместе, а Тимандра прибежала одна, и просто чудо, что какие-нибудь пьяные мореходы (в Коринфе всегда было полным-полно пьяных мореходов!) не изнасиловали ее до смерти. В ответ на угрозу порки Тимандра только сверкнула глазами исподлобья, но ни слова не сказала, однако Никарете даже в этом почудилась издевка.

Легко сказать – пригрозить наказанием! А кто будет наказывать? И чем?! Неужели сама верховная жрица своим кипарисовым диктисом, как делают иногда наставницы на занятиях?!

Она никак не могла найти нового евнуха, ведающего наказаниями. Тех вертлявых и жеманных кастратов, которые говорили отвратительно тонкими волосами и никак не могли решить, мужчины они или женщины, коих в изобилии можно было увидеть в портовых притонах, Никарета и на шаг не хотела подпускать ни к школе гетер. Конечно, при храмах вечно имелись приживалы – гермафродиты и евнухи, – однако все они ленивы, изнежены, бабоваты и буквально вешались на мужчин, готовые отдаваться каждому, а таких безвольных, напомаженных проститутов верховная жрица не выносила. Ей нужен был евнух, который нес бремя своего увечья с достоинством и не переставал быть мужчиной! Но где его взять?!

Никарета дошла даже до того, что постоянно наведывалась на невольничий рынок, однако понапрасну.

– Этого товара давно нет! – сообщил ей Зенон, постоянный поставщик. – Ходят слухи, что все полумужи отправились с афинянами в тринакрийский поход, вдруг вспомнив, что когда-то были мужчинами!

Да, ни одного приличного евнуха, кажется, в природе просто не осталось.

Она чувствовала, что девушки распускались, переставая бояться. И не только девушки!

Этой ночью привратник разбудил верховную жрицу, потому что какой-то невообразимо пьяный человек притащился к воротам школы – в священном храме Афродиты! – и громогласно умолял какую-то аулетриду выйти к нему на свидание. Никарета выскочила из своих покоев и босая подбежала к воротам – как раз вовремя, чтобы услышать причитания:

– Нет, ты только посмотри, Афродита, как жестока со мной эта девка! Я усыпал лестницу храма – каждую ступеньку – цветами, а она все не выходит ко мне. Я уложил прическу у наилучшего и самого дорого мастера, вылил на себя несколько флаконов благовоний, а складки моего гиматия способны удручить изысканностью даже изваяние Гермеса! Но девчонка не идет ко мне! Тимандра! Тимандра! Иди сюда, осчастливь Анатолия! Отдайся мне и, клянусь, я озолочу тебя!

Никарета лишилась дара речи. Пожалуй, эти вековые стены еще не слышали ничего подобного! Когда она, еще начиная свой путь гетеры, поселилась в Проастио Наос, Предместье Храма, где издревле жили жрицы продажной любви, ей случалось, конечно, слышать и наблюдать скандалы, которые устраивали отвергнутые обожатели той или иной красавицы под окнами ее дома, но врата храма такой пьяной глупостью никто никогда не осквернял, тем паче – аристократы вроде этого Анатолия Паисия.

И вот вам, пожалуйста!

Никарета прислушалась, пытаясь понять, не проснулся ли кто-то из аулетрид, а главное, не переполошились ли наставницы. В бытность свою гетерами они все были яростными соперницами и со временем, чем больше старели, тем сильней враждовали. Приглашение вести матиомы в школе при храме Афродиты поднимало избранных на недосягаемую для прочих гетер высоту. Здесь они могли быть уверены в своем благополучии – но, разумеется, оно впрямую зависело от благополучия и процветания школы! И сейчас, когда дела шли не слишком-то хорошо, Никарета порою слышала за спиной ехидный и недовольный шепоток наставниц, каждая из которых была убеждена, что могла бы сделаться гораздо лучшей верховной жрицей, чем нынешняя.

Возможно, зло думала Никарета. Но только коллегия храмовых жрецов могла снять с нее венец верховной жрицы! Нет, еще смерть… Но пока до того и до другого еще далеко! Пока еще не все потеряно. Если она сейчас прогонит этого молодого избалованного аристократа, который думает, что ему все на свете дозволено, даже тревожить покой служителей Афродиты Пандемос, – все и уладится. Она покажет свою власть и волю, все замолкнут, даже самые недоброжелательные наставницы, которые сейчас, небось, злорадно похихикивают, не осмеливаясь носа высунуть из своих доматио!

Никарета ринулась к воротам, около которых топтался страж, чувствовавший себя очень неуверенно и явно боявшийся прогнать Анатолия. Только храмовые жрецы были в чести у коринфян, а стражников набирали из рабов, которых за любую провинность можно было засечь плетьми или послать на городскую стену, где распинали особо опасных преступников. Понятно, что бедняга трусил и даже пикнуть не смел против разбушевавшегося гостя!

– Господин, время позднее, – сладким голосом, хотя внутри все так и кипело от злости, начала Никарета. – Отчего бы тебе не вспомнить о приличиях и не отправиться домой? Если тебе угодно пригласить на симпосий кого-то из моих аулетрид, приходи утром – и мы об этом поговорим. Ты же знаешь, правила школы дозволяют это. Думаю, мы сможем поладить…

– По-ла-дить? – заплетающимся голосом вскричал Анатолий. – Я хочу поладить с Тимандрой, а не с тобой, вредная старуха! Поладить! Ишь, разошлась! Иди вон поладь с прикованными к своим клеткам рабами, а я хочу Тимандру! И если ты ее сию же минуту не пришлешь ко мне, я… я… я тут все разнесу! Я подожгу храм! Тимандра! Тимандра! Хочу Тимандру! Хочу…

Внезапно вопли Анатолия прервались, и Никарета в полутьме разглядела какую-то высокую фигуру, которая метнулась к разошедшемуся крикуну и сильным ударом свалила его наземь. Анатолий покатился по ступенькам, наконец замер.

– Огня! – крикнула Никарета.

Страж дрожащей рукой выхватил из светца факел, освещавший внутренность двора, и подал ей.

Никарета просунула факел через звенья ворот, пытаясь разглядеть человека, который склонялся над неподвижным Анатолием.

– Пусть хранят тебя боги, господин мой, не убил ли ты его?! – шепотом позвала она, и человек, подняв голову, сверкнул на нее глазами, в которых играли злые искры:

– Не тревожься, верховная жрица, я его всего лишь успокоил. Хотелось бы приложить покрепче, чтобы он навеки забыл имя, которое тут выкрикивал, но, думаю, пока с него довольно. Однако я ему еще добавлю, если не одумается в тому времени, когда очнется!

– Благодарю тебя, друг мой, – вздохнула Никарета, которая тотчас узнала своего заступника. – С тех пор, как у меня нет Титоса, мне стало куда труднее следить за безопасностью школы и аулетрид. Стражники не ведают страха и совсем распустились. Вообрази, у одной из моих девушек пропала служанка, возможно, ее убили, и девушка волнуется. Она хотела поискать ее. И я была вынуждена призвать скифов нашего архонта, чтобы охраняли ее во время поисков на агоре! Разумеется, они ничего не узнали и ничего не нашли, ведь от стражников все разбегались. А был у нас евнух, они с Тимандрой могли бы всех потихоньку расспросить, глядишь, кое-что и узнали бы о бедной Эфимии.

– Тимандра? – пробормотал Хорес Евпатрид… а это был именно он.

Некоторое время Хорес задумчиво молчал, а потом сказал с усмешкой:

– Ты упрекаешь меня в смерти своего евнуха, верховная жрица? И ты права, поскольку его убил мой раб… Значит, я перед тобой в долгу. Постараюсь тебе помочь. Но прежде всего мне нужно убрать отсюда вот этого безобразника.

Он небрежно тронул ногой лежащего у его ног Анатолия, однако тот не пошевелился.

– Уж не выбил ли ты из него разум, господин мой? – забеспокоилась Никарета, но в это мгновение Анатолий вздрогнул, открыл глаза и простонал, глядя на склонившегося над ним человека:

– Где я? Что со мной?… Хорес, это ты? О, помоги мне, друг мой! Какой-то разбойник набросился на меня и выбил из меня всякое соображение! А как я сюда попал?

– Вставай, Анатолий, – насмешливо проговорил Хорес Евпатрид, помогая ему подняться. – Вставай, вставай! И пойдем отсюда. Если архонт узнает, как ты богохульствовал на ступенях храма Афродиты, уплатой одной только пени храму ты не отделаешься! Как бы не пришлось тебе быть поротым на этих же ступенях, подобно жалкому рабу!

– Я богохульствовал?! – в ужасе простонал Анатолий, неудержимо трезвея и цепляясь за приятеля, как за спасительную соломинку. – Не может быть! Нет! Ты никому не скажешь, Хорес? Клянусь, что я больше никогда… никогда…

Голоса и шаги Анатолия и поддерживающего его Хореса какое-то время еще слышались, потом затихли.

Никарета перевела дух, огляделась, высоко поднимая факел.

Двор был пуст. На ступенях, которые вели к спальням аулетрид и наставниц, никого.

Кругом тишина. Кажется, вопли Анатолия никого не успели разбудить.

– Тем лучше, – пробормотала верховная жрица. – Все останется тайной.

Она вернула факел стражнику и сурово сказала:

– Посмеешь кому-нибудь пикнуть о том, что тут приключилось, – клянусь, что велю тебе отрезать язык – и не только! Понял?!

Бедняга бухнулся на колени, в ужасе клянясь, что не обмолвится ни словом, что уже все забыл, да и вообще – он совершенно ничего не видел и не слышал!

– Прекрасно, – пробормотала довольная Никарета. – Кажется, это дело мы все же уладили. Одного я понять не могу: как здесь среди ночи оказался Хорес Евпатрид?! Он-то что здесь делал?!

На самом деле она отлично знала ответ на этот вопрос, а потому тихонько засмеялась, глядя в темноту.

Коринф, школа гетер

– Вчера, как вы помните, у нас была матиома по владению мышцами лона, – сказала Аспазия. – А сегодня мы займемся искусством, которое называется пиапиласмос [103] и способно доставить мужчине особенное, утонченное наслаждение. В простонародье это называется просто пипа – труба, однако вы должны знать и название, которое употребляют аристократы. Впрочем, сие искусство я бы сравнила с игрой не на трубе, а на аулосе. Играть на нем вы уже обучены, Не зря же учениц школы гетер называют аулетридами – флейтистками! Первой вас так назвала Никарета, основательница этой школы, а мысль об этом ей была внушена самой Афродитой, так же, как и мысль о создании школы гетер. Никарета была великой мастерицей в нашем ремесле и прекрасно знала все тонкости любовного искусства. Уж не знаю, первой ли ей пришло в голову, что игра на аулосе и на уде мужском схожи, думаю, что эти смелые ласки применяли и прежде многие порны, однако они вряд добивались того успеха, которого добивалась Никарета. Вы не сможете играть на аулосе без помощи губ: вы просто не сможете извлечь ни одного звука, будете попусту перебирать пальцами по ее стволу, а прощу сказать, рукоблудствовать. Впрочем, если вы станете играть, не перебирая пальцами отверстия на стволе аулоса, получится пустой и однообразный свист.

Аспазия поднесла аулос ко рту и, проворно перебирая пальцами, заиграла красивую мелодию. Тимандра так и встрепенулась! Ведь это был один из гимнов Великой Богине, который она помнила с давних времен!

Тимандра едва удержалась, чтобы не запеть:

– О легконогая дева,

Твой танец угоден богине!

Но все же проворней кружись,

Быстрее беги,

А то не догонишь того,

Кого ловит твой взгляд!

Но кружись не кружись,

Беги не беги,

Все равно ты его не догонишь…

Но Тимандра не стала петь, боясь помешать наставнице.

Откуда может знать эту мелодию Аспазия?.. Но тотчас Тимандра вспомнила многочисленные рассказы о том, что подруга Перикла – не только одна из искуснейших и красивейших гетер своего времени, но также и одна из самых образованных и умных женщин Эллады, – и перестала удивляться, а принялась с прежним вниманием слушать прекрасную мелодию.

Аспазия отложила инструмент, снисходительно улыбнулась в ответ на восторженные рукоплескания девушек и показала им большой и очень натурально изготовленный лоури, обтянутый тщательно выделанной кожей.

– Вот и для игры на этом «аулосе» вам понадобится непременно работать и ртом, и пальцами: только тогда вам удастся заставить мужчину спеть прекрасную песнь восторга! Взгляните, как это нужно делать.

Она хлопнула в ладоши, и появилась Никарета. Вслед за ней храмовые стражники вели, вернее, втащили нескольких обнаженных юношей, закованных в цепи. Голова их была опущена, они еле передвигали ноги и вообще, создавалось впечатление, будто незнакомцы идут во сне. Все они были чисты, коротко стриженые волосы красиво уложены, и горьковатый, манящий женщин аромат амигдалы [104] показывал, что юношей тщательно подготовили к встрече с аулетридами.

Девушки изумленно вскрикивали, смеялись – одна только Лавиния сидела, словно оцепенев, красная с опущенными глазами. Тимандра покосилась на нее – и догадалась, кто эти люди, еще прежде, чем Никарета сказала:

– Это несколько храмовых рабов, которых мы держим здесь в качестве фронтистириос. У каждой из верховных жриц нашей школы свои взгляды на то, как должна аулетрида обучаться основам своего ремесла. Многие мои предшественницы предпочитали матиомы с лоури или, на крайний случай, ласкать фаллосы мраморных изваяний богов, которые в изобилии стоят в нашем храме. Однако мы с Аспазией согласны во мнении, что живую плоть не заменит никакая подделка. Сейчас ваша наставница покажет вам, как надо работать с фаллосом мужчины, чтобы доставить ему удовольствие. Потом некоторые из вас попробуют проделать это. ну а затем мы все вместе пойдем на рабский двор, чтобы попрактиковаться во владении мышцами лона.

– Да они все какие-то сонные, – подала голос Мема. – Может быть, привести кого-нибудь пободрей, поживей?

– О нет! – усмехнулась Никарета. – Пока вы учитесь, вы будете иметь дело только с теми рабами, которые выпили особое зелье. На плоть оно не оказывает воздействия, однако заставляет дремать разум и вселяет в сознание доброту и миролюбие. Все эти рабы сильны и молоды, поэтому допускать вам к ним, пока не одурманены, небезопасно. Желание может сделать их неуемными, неуправляемыми, лишить рассудка! Итак, Аспазия…

Стражники заставили рабов лечь на пол и удалились, оглядываясь на полусонных юношей с нескрываемой завистью.

Аспазия подошла к одному из рабов – черноволосому, черноглазому, смуглому – и устроилась между его раздвинутых ног. Она была обнажена, как и прочие аулетриды, и талия ее была так же стянута тонким пояском, однако не кожаным, а золотым. Это был особый знак, которым награждали особо выдающихся аулетрид при окончании школы, и можно было только диву даваться, что за десять лет, минувших с этого дня, талия Аспазии не увеличилась ни на дактиль [105] и поясок не врезался в кожу.

Кажется, ее зрелая красота обладала такой силой, что раб начал возбуждаться даже в том оцепенении, в которое он был погружен. Однако Аспазия не намерена была спешить. Неторопливо, чтобы все аулетриды успели разглядеть любовное действо, Аспазия показала им свои умения играть на мужском аулосе. Наконец юноша издал блаженный стон и, чудилось, лишился сознания от восторга.

Девушки зааплодировали.

– Теперь, – сказала Аспазия, поднявшись и прополоскав рот заранее приготовленной розовой водой, – посмотрим, на что способны вы. Кто хочет попытаться?

Лавиния шагнула вперед. Тимандра в эту же самую минуту шагнула назад и попыталась спрятаться за спинами девушек. Поскольку в этот миг все смотрели на Лавинию, Тимандра надеялась, что ее отступления никто не заметил, однако, покосившись на Никарету, увидела, как та нахмурилась.

Тимандра и сама не могла понять, что заставило ее попятиться. Нет, она не чувствовала брезгливости, тела молодых рабов были прекрасны, однако… она вдруг сообразила, что не в силах коснуться их губами! Не может заставить себя прижаться к ним. Почему?! Да не потому ли, что вновь всплыли в памяти недобрые серые глаза?..

Давно пора забыть об этом человеке, который жестоко оскорбил ее после того, как насладился ею!

Не думать о нем. Не думать. Что бы там ни рассказывали про Алкивиада, каким бы распутником он ни был, Хорес Евпатрид не стоит и ногтя своего брата, который дважды спас жизнь Тимандры! Она обожает Алкивиада… ради него она должна стать самой блестящей гетерой на свете!

«Я должна выйти вперед и проделать это! – твердила себе Тимандра. – Ну! У Лавинии получилось отлично – получится и у меня!»

Однако она так и не смогла заставить себя выйти вперед.

Тем временем свои силы в «игре на аулосе» попробовали, вслед за Лавинией, Мема, Деспоина и даже скромница Адония. У всех получилась прекрасная «музыка», и теперь еще четыре молодых раба лежали, раскинувшись на полу в блаженной полудреме.

– Наверное, им чудится, что они в Элизиуме, – усмехнулась Аспазия. – Мне приходилось читать записи путешественников, которые побывали в Персиде,[106] и там рассказывалось, будто жители этой страны мечтают после смерти оказаться в некоем прекрасном саду, где их встретят объятия и поцелуи прекрасных дев – гурий. Очень может быть, нашим юношам сейчас кажется, что они попали именно в такие восхитительные сады блаженства!

– Госпожа, – робко подала голос Адония, – скажи, что будет потом с этими юношами? Неужели они всю жизнь так и будут служить фронтистириос для аулетрид?

Аспазия заметно смутилась и перевела взгляд на Никарету.

Верховная жрица выступила вперед:

– Не волнуйся о них, добрая ты девочка. Этим рабам редко удается бодрствовать, а такой жизни – между сном и почти невыносимым блаженством – долго не выдержать. Дремотное зелье слишком сильно влияет на них. Рано или поздно они засыпают, чтобы не проснуться. Однако не стоит их жалеть! Такая счастливая смерть гораздо лучше чем медленное старение и гибель в неволе или под плеткой злобного надсмотрщика, поверь! И если бы мы спросили их, какую смерть они предпочитают, они, без сомнения, выбрали бы именно такую участь, какую приготовили для них мы.

Адония кивнула.

– Ну а теперь, девушки, – сказала Никарета, – мы идем на рабский двор, и те из вас, которые не практиковались в искусстве владения мышцами рта, покажут, на что способны мышцы их лона.

– А те, которые «играли на флейте», разве не смогут показать себя? – с явным неудовольствием спросила Лавиния, жадно поглядывая на спящих рабов.

– Думаю, фронтистириос в рабском дворе хватит всем желающим, – с трудом сдерживая смех, ответила Никарета, и, возглавляя оживленных девушке, повела их на рабский двор.

Тимандра сама не знала, почему ей не хочется туда идти, однако она ощущала что-то вроде тошноты при одной только мысли о том, что надо будет отдаться какому-то мужчине. Вернее, самой овладеть им…

«Что со мной происходит?! – думала она смятенно. – Что со мной?! О богиня наша Афродита, и ты, о Великая Богиня, я готова была служить вам всем телом, сердцем и существом, но что, скажите, что со мной произошло? Какую порчу навел на меня этот распропроклятый Евпатрид, что я все время думаю о нем и о том, как мои ноги обвивали его спину, а он целовал меня?!»

– Идем, идем, Тимандра, – подтолкнула ее Аспазия, заметившая, что девушка медлит. – Никарета очень хвалит тебя. Она говорит, что ты имела неистовый успех на симпосии несколько дней назад. Ты танцевала один из танцев критских жриц? Я бы очень хотела его узнать… это магия, которая может придать гетере особое очарование.

– Ты, госпожа, и без того наделена очарованием сверх всякой меры, – с восхищением взглянула на нее Тимандра. – Очарованием и знаниями! Я была просто поражена, услышав, как ты наигрываешь критский гимн Великой Богине! С трудом удержалась, чтобы не подпеть тебе!

– О, я буду просто счастлива услышать, как ты поешь, и увидеть, как ты танцуешь, – сказала Аспазия. – И я выучу слова этого гимна. Надо будет непременно отыскать для этого время, прежде чем я вернусь в Афины.

– О госпожа, почему бы нам не заняться этим прямо сейчас? – с воодушевлением воскликнула Тимандра, которая искала любой повод, чтобы не идти на рабский двор, однако Аспазия покачала головой:

– Ты забываешь, что я – наставница, которая должна провести матиому.

И поспешила вперед, увлекая за собой Тимандру.

И вот она снова вошла в рабский двор, снова увидела клетки, в которых содержали фронтистириос… На сей раз клетки были открыты, юноши полулежали на полу, и Лавиния уже сидела верхом на одном их них, подпрыгивая и издавая сладострастные вопли. Однако, когда она поднялась на дрожащих ногах, все сразу увидели, что главной цели – доставить наслаждение рабу, – Лавиния не достигла.

– О нет, ты все удовольствие забрала себе, – укоризненно сказала Аспазия. – Запомните, девушки: наивысшее искусство гетеры – довести до блаженного безумия мужчину! Только за это платит он вам, только за это будет вас прославлять и восхвалять. Вы можете быть необыкновенной танцовщицей, певицей, рассказчицей, но если ваше лоно не уносит мужчину в Элизиум, ваши прочие таланты ничего не стоят. Любая портовая порна будет вашему посетителю милей, если в ее объятиях он кричит от восторга. Поэтому запомните, аулетриды: вы не должны спешить. Когда мужской корабль войдет в вашу бухту, не обрушивайте на него всю силу шторма-страсти. Сжимайте и разжимайте створки своей ракушки медленно и осторожно, то ускоряясь, то замедляясь, потом опять ускоряясь… и только почуяв близость мужского извержения, вы можете дать волю своей страсти!

Аспазия окинула взглядом аулетрид и сказала:

– Ну, кто начнет? Давай ты, Тимандра, я хочу поглядеть, на что ты способна.

Тимандра затравленно огляделась, не в силах сдвинуться с места.

– Иди сюда, – приказала Никарета, показывая на крайнюю клетку, и в голосе ее зазвенел металл.

Тимандра сделал шаг и другой – и замерла, глядя на золотоволосого, словно Тезей, красивого юношу, который полулежал на полу. Хотя он глядел на девушку сонными глазами, тело его было вполне готово к соитию.

– Ну, Тимандра! – обеспокоенно воскликнула Аспазия. – Да что же с тобой? Ведь на том симпосии, о котором я столько слышала, ты уже одаривала своими милостями одного из мужчин. Откуда же вдруг столько робости?

– Погоди, – сказала Никарета, пристально глядя на Тимандру.

Девушка отвела глаза, вдруг почувствовав, что верховная жрица видит ее насквозь и знает даже то, что сама Тимандра не могла не только облечь в слова, но даже осмыслить.

– Я хочу это сказать всем… жалею, что не догадалась побеседовать с вами раньше, – промолвила Никарета. – Однако и теперь еще не поздно… Вот что, красавицы мои! Вам следует овладеть искусством лжи и притворства и не обращать ни малейшего внимания на требования скромности. Краска стыда вам не к лицу, скромность – это для замужних жен, а вы женаты на всех мужчинах подряд, на всех, кто вас пожелает!

Не вздумайте упрекать поклонника за измены! Ведите себя так, словно у вас есть и другие любовники: это держит мужчину в напряжении и питает его ревность. Ничего страшного, если он приходит временами в бешенство и таскает вас за волосы; напротив, после этого он должен вас утешить, а лучше всего это сделать деньгами. Вновь и вновь возбуждайте его ревность: пишите при нем письма другим мужчинам и постарайтесь, чтобы он всегда видел следы укусов на вашей груди и шее – это заставит его поверить в то, что они оставлены другими. Подумайте о подкрадывающейся старости и о том, что мужчины будут пользоваться вашей красотой лишь до тех пор, пока она у вас есть. Вы должны с самых первых дней думать о том, чтобы обеспечить себя наилучшим образом. Чем больше любовников, тем лучше. А это будет возможно, только если вы довели свое любовное искусство до совершенства.

Но вот самое главное, о чем вы должны помнить: вам следует забыть само слово «верность». Если у гетеры один мужчина, она скоро скатится в самые жалкие порны. Тем более, если этот мужчина женат! Пока вы будете гнать от себя других поклонников, храня ему верность, он будет стараться обрюхатить свою жену, а заодно – наложниц из числа рабынь и, скорее всего, миленькую вдовушку-соседку… Слово «любовь» не для гетеры, она должна знать только слово «любовник»! Вы должны уметь властвовать мужчинами, а не становиться рабынями их страстей, ибо это разрушит ваши сердца!

Никарета сурово оглядела девушек:

– Все меня поняли?

Они закивали.

– А ты, Тимандра?..

Кивнула и она.

– Тогда иди! – приказала верховная жрица.

Тимандра шагнула к клетке, но на пороге замешкалась, оглянулась на Адонию. Глаза ее были полны слез, и Адония зажмурилась, потому что не знала, чем помочь.

И тогда шагнула вперед Аспазия. Она не знала, что происходит с Тимандрой, однако женское чутье подсказало ей, что этой неопытной аулетриде нужно сейчас услышать не суровые указания верховной жрицы, а совет доброй подруги. И она шепнула:

– Если станет совсем тяжко, представь, что ты с тем, по кому сгораешь. Не смотри на этого раба, зажмурься – и вообрази то, единственное лицо, которое измучило тебя. Поверь, это поможет!

И Аспазия отступила, пропуская Тимандру в клетку.

Девушка вошла туда и, встав на колени над телом раба, опустилась на него, медленно принимая в себя напряженную мужскую плоть. Она даже не взглянула в лицо этого золотоволосого юноши – глаза ее были зажмурены, лоб сосредоточенно нахмурен, губы чуть приоткрыты. Она поднималась и опускалась, сначала медленно, потом быстрей и быстрей, и пальцы ее то сжимались, то разжимались, словно повторяя судороги ее лона. Но вот Тимандра задышала чаще, закинула голову, плечи ее дрожали, движения стали судорожными… раб уже вовсю стонал, бился от наслаждения… и тогда Тимандра закричала:

– Хорес! Хорес! – и обессилено поникла на грудь своего мимолетного любовника.

– Прекрасно, – сказала Никарета, наблюдавшая за каждым мгновением этого почти мучительного и столь бурного соития. – Прекрасно…

Аспазия кивнула и отвернулась, скрывая слезы, вдруг подступившие к глазам.

– Хо-рес? – повторила Лавиния с презрением. – А кто такой Хорес? Уж не тот ли красавец, который угадал твое имя на недавнем симпосионе, а потом обладал тобой? Что, его фаллос поразил тебя в самое сердце, как стрела Эроса?

И она издевательски захохотала.

– Да, – сказала Тимандра, поднимаясь и выходя из клетки. – Хорес – тот самый, кто угадал мое имя, но не пожелал угадать твое!

Лавиния злобно сверкнула глазами и примолкла, но ненадолго.

– Теперь я понимаю, что верховная жрица хотела вразумить именно тебя своей речью, – ехидно пробормотала она. – Ты зря пришла в храм Афродиты Пандемос, Тимандра! Тебе надо найти мужа и провести жизнь прикованной цепями брака к ткацкому станку!

– Зато ты, – тихо ответила Тимандра, – даже если будешь прикована самыми тяжелыми цепями, все равно сбежишь, чтобы отдаться всем рабам твоего мужа подряд, даже если придется дважды заплатить своим телом привратнику за такое удовольствие, потом омыться в дворовом водоеме и уползти без сил в свою постель.

Лавиния отшатнулась так, словно Тимандра плюнула ей в лицо огнем, но тут же, взвизгнув, кинулась было на нее, да отшатнулась, натолкнувшись на яростный взгляд.

– Не тронь меня, – с ненавистью прошептала Тимандра. – И я не трону тебя!

– Ладно, – отвела глаза Лавиния, – не будем ссориться!

И быстро вышла из рабского двора.

– Чем это ты усмирила Лавинию? – восторженно воскликнула Адония.

– Неважно, – отмахнулась Тимандра. – Главное, что она усмирена!

Никарета и Аспазия переглянулись. Они не слышали ни слова из этого стремительного разговора, однако обе чувствовали: случилось что-то неладное.

И вдруг страж-привратник вбежал в рабский двор с самым запыхавшимся видом и склонился перед Никаретой:

– Госпожа моя! Там… там явился кто-то… кто хочет стать евнухом при школе!

Никарета всплеснула руками:

– Неужели богиня, покровительница наша, услышала, наконец, мои молитвы?! Аспазия, продолжай матиому, а я взгляну на этого человека. А вы слушайтесь наставницу и старайтесь хорошенько, не то первое, что сделает новый евнух, это выпорет всех подряд!

Впрочем, в ее голосе не было угрозы – в нем звучала откровенная радость.

Коринф, школа гетер

– Каков же этот евнух? – нетерпеливо спросила верховная жрица. – Могуч ли он? Солиден? Привлекателен ли? Уродлив?

– Госпожа, ты сама увидишь, – пробормотал привратник, потирая плечо и с каждым шагом заметно отставая от Никареты. Похоже было, что он не слишком хочет возвращаться к воротам. Да и в самом деле – едва отперев калитку, он отпрянул, попуская верховную жрицу вперед и явно не намереваясь ее сопровождать.

Никарета вышла на ступени храма и осмотрелась, ожидая увидеть внушительного, полного, бритоголового мужчину в белом одеянии – ведь именно так выглядели все евнухи, которые служили прежде в школе гетер. Однако никого подобного она не обнаружила. Чуть поодаль, сложив на груди руки, стоял высокий, широкоплечий человек в короткой, до колен, черной кожаной безрукавке, открывавшей мощные, мускулистые руки и ноги. У человека были коротко остриженные и довольно косматые волосы, словно бы он причесывался не гребнем, а пятерней. Лицо его с узкими черными глазами было бы красиво, если бы не слишком суровая складка небольшого, стиснутого рта. Его крепкое туловище опоясывал кожаный пояс, за который была заткнута плеть.

– Приветствую тебя, верховная жрица, – сказал человек низким голосом, в котором прочем, иногда прорывались высокие, словно бы истерические ноты.

– Ты женщина? – холодно спросила Никарета, которая навидалась на своем веку столько всякого, что могла с первого мгновения изобличить любую попытку изменить свой пол – в ту или другую сторону, без разницы. А уж трибаду она узнала бы и за деку стадий! [107] Именно трибадой была жалкая ошибка природы, которая сейчас стояла перед ней, расставив ноги, словно у нее там болталось нечто, что мешало их сдвинуть.

Да ладно! Ничего там у баб не болтается! А это – баба, которая только возомнила себя мужиком!

Привратник, робко топтавшийся позади, только ахнул, услышав слова верховной жрицы.

Никарета едва не рассмеялась: эта особа, видать, крепко напугала привратника и даже, наверное, стукнула его как следует. Он, небось, с перепугу даже не понял, что его так устрашила обыкновенная баба!

– Что из того, госпожа? – воинственно спросила незнакомка, выдававшая себя за мужчину.

– Ровно ничего, – пожала плечами Никарета. – Мне нет никакого дела до твоих затей, жаль только, что ты понапрасну отняла у меня время.

И она повернулась, чтобы уйти.

– Постой, госпожа! – вскрикнула женщина. – Разве тебе не нужен ведающий наказаниями?

– Нужен, – покосилась через плечо Никарета. – Еще как! Однако мне нужен евнух, а не ты.

– Почему не я?! – страстно воскликнула женщина. – Какая тебе разница, верховная жрица, кто будет на этой должности? Лишь бы это был не мужчина, который станет поганить аулетрид своим пеосом, верно? Евнух – не мужчина, но ведь и я – не мужчина тоже! И эта работенка – пороть непослушных – мне давно знакома! Я была надсмотрщицей самого большого диктериона в Пирее! Тамошние девки пикнуть против меня боялись! – Толстыми пальцами она стиснула рукоять плетки. – Можешь не сомневаться, верховная жрица, я наведу такой порядок в твоей школе, что все аулетриды будут беспрекословно слушаться тебя! Знаешь, какое прозвище я ношу? Фирио! Зверюга! Я сумею держать их в руках!

– Да ведь мне не это нужно, – вздохнула Никарета. – Мне необходим помощник, а не палач. И, уж конечно, не зверюга! Ты мне не подходишь, иди своей дорогой!

Верховной жрице очень хотелось еще сказать это твари, к которой она испытывала ужасную брезгливость, что все ее гнусные помыслы написаны на ее лице так же отчетливо, как на табличке, только что покрытой свежим воском. Эта трибада рвется в школу, потому что здесь она найдет два десятка молодых красавиц, и можно ставить живого петуха против дохлого, что какая-нибудь из них обязательно станет ее жертвой! Люди такие разные… Никарета, которая следила за тем, чтобы ее воспитанницы постигали тонкости самых разнообразных любовных искусств и сама была в них искушена самым изощренным образом, ненавидела трибад. Как-то раз, еще в молодые годы, когда Никарета звалась просто Кимоун, она была увлечена на сборище этих почитательниц Сафо… слыхом не слыхавших, к слову сказать, о ее поэзии, однако прочно усвоивших ее любовные пристрастия! Одного раза вполне хватило, чтобы Кимон возненавидела эти забавы. Довольное долго после этого она ненавидела вообще всех женщин…

Нет, даже помыслить невозможно, чтобы такая тварь проникла в школу гетер! Конечно, Афродита снисходительна ко всякому любодейству… конечно, этой Фирио удастся легко совратить Лавинию, которая чувственна, словно самка богомола, и неразборчива, будто течная сука, однако если пирейская Зверюга пристанет к таким, как Тимандра или Адония, она изувечит и искалечит их. Довольно уже слухов ходило по городу о тайных и явных сборищах трибад, чтобы одна из них, да еще такая неистовая, проникла в школу гетер!

Никарета вдруг вспомнила, что, кажется, и Алепо, жену Хореса Евпатрида, видели на таких сборищах, и ощутила острый укол прямо в сердце. И тотчас же – еще один… Это совесть, да, знала Никарета, это совесть жалит ее. За то, что именно она когда-то помогла сосватать пылкому и страстному Хоресу равнодушную к мужской любви Алепо. А второй раз совесть куснула ее при воспоминании о Тимандре, которая совеем недавно кричала исступленно, блаженно: «Хорес! Хорес!»

Нет, с этой девушкой надо еще раз поговорить. Гетера не должна любить!

Никарета настолько глубоко ушла в свои мысли, что даже забыла о Фирио. Вздрогнула, спохватившись, когда вдруг завопил привратник.

Оказывается, он из последних сил пытался закрыть калитку, в которую рвалась Фирио. Наконец ему удалось это сделать, не пустив Фирио во внутренний двор школы, однако… однако верховная жрица осталась на ступенях рядом со взбешенной трибадой.

Фирио повернулась к ней, злорадно сверкнув глазами, и потянула из-за пояса плетку.

Никарета отпрянула и метнулась было к воротам, но поняла, что, пока привратник снова откроет, Фирио успеет не только избить ее, но и шею ей свернуть! И она кинулась вниз по ступенькам, онемев от страха.

Фирио громко топала сзади, прыгая через ступеньку. Ее тяжелое дыхание уже обжигало спину Никареты, словно Фирио и впрямь была зверем, гнавшим беззащитную добычу.

Круговые ступени шли на поворот. Никареты чуть не упала, поскользнувшись, замахала руками силясь удержаться, – и вдруг с разбегу уткнулась в какого-то человека, да с такой силой, что оба с трудом удержались на ногах.

– Помогите! – крикнула Никарета, цепляясь за белое одеяние, в которое был тот облачен.

– Что такое?! – возмущенно крикнул кто-то рядом.

Голос показался знакомым. Да ведь этого голос Хореса Евпатрида!

Никарета открыла заплывшие слезами ужаса глаза и обнаружила, что ее поддерживает какой-то очень полный бритоголовый мужчина в белом одеянии, а Хорес быстро бежит наверх по ступеням. Вот он поравнялся с Фирио, плеть обожгла его руку, рассекла кожу до плеча, но это его не остановило – Хорес схватил конец плети, дернул к себе так, что вырвал ее у Фирио, а от этого рывка трибаду понесло вперед! Она покатилась по ступенькам, пролетела мимо Никареты и стоявшего рядом с ней человека, однако уцепилась за какую-то ступеньку, вскочила и ринулась было наверх, яростно оскалившись, но Хорес метнулся к ней, занося плеть:

– Пошла вон, тварь! Только посмей подойти – убью на месте, не будь я Хорес Евпатрид!

– Говорят тебе, пошла вон! – крикнул и тот мужчина, в грудь которого утыкалась Никарета. Голос у него оказался на удивление мягким для такого внушительного сложения. – Ты вообще не должна осквернять своим присутствием эти священные ступени!

Фирио замерла. Глаза ее блеснули таким жутким мстительным огнем, что Никарета невольно вскрикнула от ужаса. Но тотчас Фирио повернулась – и понеслась вниз, громко топая.

Вскоре шаги ее стихли.

– Хорес, Хорес! – так и бросилась верховная жрица в объятия к Евпатриду. – Ты спас мне жизнь! Еще немного – и эта мерзкая трибада свернула бы мне шею!

– Чем же ты ее настолько прогневила? – усмехнулся Хорес с таким спокойствием, словно из его рассеченного плеча не лилась кровь.

Мужчина в белой одежде выдернул из-за пояса большой платок и проворно обмотал руку Хореса. Сразу было видно, что ему не в первый раз выпало перевязывать раны.

– Это просто невозможно! – возмущенно возопила Никарета. – Она хотела наняться к школу на место евнуха, ведающего наказаниями! Не представляю, откуда она узнала, что это место свободно…

– Думаю, что уже нет, – усмехнулся Хорес, кивком благодаря человека, который его перевязал. – Я привел к тебе того, кого ты искала. Его зовут Джудас, он служил смотрителем в храме Аполлона в Элевсине, однако перебрался в Коринф, чтобы принять участие в нашем военном походе. Ты же знаешь, что решено послать войско в Тринакрию? По этому поводу вечером архонт устраивает большой пир для горожан во дворе булевтерия. [108] Насколько я знаю, ты тоже приглашена, верно?

Никарета рассеянно кивнула, не отводя глаз от Джудаса. Не будь она так перепугана, с первой минуты поняла бы, что перед ней – евнух! Лишенное растительности лицо, чрезмерная полнота, мягкие движения и мягкий голос… И он – бывший жрец из храма Аполлона! Никарета слышала об элевсинских хамовых служителях только самое лучшее! О таком помощнике можно было только мечтать!

– Благодарю тебя, Афродита, благодарю и тебя, Хорес, друг мой! – протянула руку верховная жрица, и Хорес почтительно принял ее.

– Я счастлив служить тебе, храму и богине, – сказал он, улыбаясь.

– Однако, – вдруг спохватилась Никарета, – ты говоришь, что Джудас собирался принять участие в военном походе? Как же он сможет служить в храме?

– Архонт решил не брать в войско евнухов, – обиженно сказал Джудас. – А напрасно! Я ловко перевязываю раны! Я уже вознамерился вернуться в Элевсин, но Хорес остановил меня и убедил предложить свои услуги храму Афродиты.

– Благослови тебя богиня! – с чувством сказала Никарета. – И я уже сейчас даю тебе первое поручение: как следует выпороть трусливого привратника, который бросил меня на произвол судьбы!

Внезапно сверху послышался топот многих ног, бегущих по ступеням храма.

Миг – и прямо на них выскочила Аспазия, сопровождаемая стайкой аулетрид и дрожащим от страха привратником. Он прекрасно понимал, что ему-то наказания не избежать!

– Госпожа моя! – бросилась Аспазия к Никарете. – Ты жива, какое счастье!

– Меня спас Хорес Евпатрид, – кивнула Никарета. – Ты, конечно, знаешь его?

Аспазия уставилась на Хореса с откровенным любопытством, однако тот лишь скользнул по ней взглядом. И, вмиг поняла Никарета, причина этой невнимательности заключалась вовсе не в том, что его столь нелюбимый брат Алкивиад был близким другом Перикла, покровителя Аспазии, а значит, и ее другом. Хоресу просто было не до нее – он вглядывался в подбегающих девушек… Лицо его было напряженным, ожидающим – и вдруг словно солнечный луч озарил его!

Даже не глядя, Никарета поняла, кого он увидел.

Тимандра на самой верхней ступеньке появилась, и никто не мешал ей и Хоресу, стоящему внизу, глядеть друг на друга, не отрывая глаз.

Ни Тимандра, ни Хорес не двигались с места, замерев, однако почему-то Никарете показалось, что они обнялись и слились в поцелуе.

Никарета и Аспазия быстро переглянулись. В глазах Аспазии был вопрос, и Никарета кивнула, усмехаясь. Однако Аспазия почему-то вздохнула…

– Хорес привел к нам нового смотрителя наказаний, – объявила Никарета. – Его имя – Джудас.

Девушки с любопытством таращились на евнуха. Однако Лавиния вдруг растолкала их и, смерив Джудаса презрительным взглядом, подошла к Хоресу.

– Рада видеть тебя, господин! – воскликнула она, играя глазами. – Я танцевала для гостей на симпосионе у Тритона, помнишь? Ты там был и ты тогда выбрал Тимандру… и был совершенно прав, господин! Она оказалась самой страстной и пылкой из нас! О, если бы ты видел, как эта очаровательная критянка только что обслуживала храмового раба на матиоме по любовному искусству, и если бы ты слышал, как она орала от восторга, прыгая на его фаллосе!

Никогда в жизни не видела Никарета, чтобы лицо у человека помертвело так мгновенно, как это случилось с лицом Хореса Евпатрида!..

Впрочем, он и не взглянул на Лавинию.

– Я был рад служить тебе, госпожа, – сказал Хорес Никарете, потом кивнул на прощанье Джудасу и пошел вниз по ступеням.

Скоро его высокая фигура исчезла за поворотом.

Никарета подняла голову. Тимандры на лестнице не было.

– Джудас… – начала было верховная жрица – и осеклась.

Ей хотелось крикнуть, что прежде, чем наказать привратника, Джудас должен как следует выпороть Лавинию. Да как следует! Чтобы ни сесть, ни лечь не могла!

Однако в самую последнюю минуту Никарета остановила себя.

Ни Хоресу, ни Тимандре она уже не поможет. Зачем попусту уродовать красоту Лавинии? Из нее получится хорошая гетера! Во всяком случае, эта красотка твердо усвоила тот самый урок, который только что преподала всем аулетридам сама Никарета: у гетеры нет права любить! И если Лавиния вовремя напомнила об этом Тимандре, то ей надо спасибо сказать, а не пороть ее. Тимандра же просто глупа с этой своей любовью! Да и он тоже хорош… разве не знает, насколько это глупо – любить женщину, которая принадлежит кому попало?!

Верховная жрица знала, что сегодня ее аулетриды должны будут танцевать для гостей архонта. Она была намерена взять с собой трех лучших: Лавинию, Мнемо и, конечно, Тимандру. Но сейчас решила, что достаточно и двух.

Тимандра не пойдет. Чем меньше она будет видеться с Хоресом, тем быстрее у нее исчезнет эта блажь!

– Джудас, – повторила Никарета совершенно спокойно, – пойдем, я покажу тебе кнут смотрителя наказаний и столб, возле которого ты будешь пороть этого труса-привратника.

И она двинулась наверх, сопровождаемая евнухом и оживленно болтающими аулетридами.

Аспазия печально молчала, однако Никарета знала, что подруга на нее стороне.

Коринф, дом Таусы в Северном предместье

Наверху раздался грохот отодвигаемой щеколды, крышка подпола резко откинулась, и Родоклея испуганно зажмурила привыкшие к темноте и заболевшие от света глаза.

– Жива еще? – раздалось рычанье, и Родоклея, с усилием раздвинув веки, увидела раскрасневшееся лицо Фирио, склонившей над подполом.

Рука Фирио протянулась вниз и вцепилась в волосы Родоклеи. Какое-то мгновение несчастная сводня думала, что сейчас будет извлечена из подпола и задушена, однако Фирио только сдернула с нее парик – и снова захлопнула крышку.

Наверху слышались шаги Фирио и какой-то грохот, словно та металась из угла в угол и заодно что-то искала в сундуках с одеждой, которыми, стараниями Алепо, была уставлена комната.

– Ага, вот оно! – вдруг крикнула Фирио. – Ну, я ему покажу, этому проклятому Евпатриду! Привел какого-то мерзкого евнуха! Спас от меня эту глупую трусливую жрицу, которой я пришлась не по нраву! Не дал мне проникнуть в школу! Вырвал у меня плетку! Да пусть проклянут его все силы Аида! Думал, напугал меня? Думал, я убежала? Не тут-то было! Я слышала каждое его слово! Пир в доме архонта? Все туда приглашены? Мне не нужны все, но тебя, Евпатрид, я там найду! Найду! И твоя жена вернется ко мне!

Опять что-то загрохотало, раздались тяжелые шаги, а потом все стихло. Родоклея поняла, что Фирио куда-то убежала. Из ее отрывочных слов можно было понять, что она отправилась разыскивать мужа Алепо, чтобы отомстить ему и, как она надеялась, вернуть себе расположение любовницы, однако Родоклея не собиралась ждать, пока это произойдет. Ей так же было совершенно не интересно, зачем Фирио сорвала с нее парик. Все, чего Родоклея хотела, это выбраться из подпола, который остался незапертым.

Да-да! Фирио так спешила, была так разъярена, что забыла задвинуть засов.

Родоклея попыталась оттолкнуть крышку головой, но только чуть не пришибла сама себя, когда приподнятая крышка с грохотом рухнула обратно. Она взвыла от боли и разочарования так громко, что чуть не подавилась кляпом. Судорожно закашлялась – и, к своей неописуемой радости, вдруг выпихнула его изо рта!

Она взвыла, заорала, зовя на помощь, но тут же испуганно замолкла – в доме раздались шаги.

Но нет, тут же приободрилась Родоклея, это не были шаги Фирио – громкие, резкие, уверенные. Это кто-то еле плелся на подгибающихся ногах.

Может быть, старуха Тауса, хозяйка?

Родоклея принялась кричать еще громче, и вот наконец чьи-то слабые руки откинули крышку, и свет снова проник в ее тюрьму.

Взглянув на этого человека, Родоклея почти без чувств рухнула на дно погреба, ибо ей показалось, что она уже умерла и угодила прямиком в Аид, где встретилась с тенью… Эфимии! Той самой женщины, которую она сманила с агоры и которая умерла в объятиях неистовой Фирио!

– Ты мертва! – закричала Родоклея. – Ты мертва! Пусть твоя тень смилуется надо мной, Эфимия! Или нет? – завизжала она в припадке ужаса. – Ты не Эфимия? Но кто? Ламия, Эмпуса, Мормо?! [109] Сжалься надо мной! Я не хотела твоей смерти… это все Фирио, проклятая Фирио!

Она билась в рыданиях.

Между тем «тень Эфимии» кое-как помогла Родоклее выбраться из подвала и развязала веревку, которая спутывала ее руки и ноги.

– Я жива, – тихо сказала девушка. – Я не умерла, а только лишилась сознания. Я долго лежала в расщелине, куда меня сбросила Фирио, а потом, кое-как выбравшись, совершенно без сил, упала на поле у подножия Акрокоринфа. Здесь нашла меня добрая женщина, которая утром привела пастись свою козу. Я ничего не соображала, ничего не понимала. Женщина привела меня в свой дом и уложила в постель. Когда я пришла в себя и вспомнила, что произошло, я, к своему ужасу, поняла, что снова попала в том же самый дом, где меня едва не погубили! Я умолила Таусу молчать, чтобы Фирио не нашла меня и не убила. Но я все же боялась, что она проболтается своей хозяйке, и решила потихоньку сбежать. И вдруг я услышала твои стоны, подумала, что это мучается еще одна жертва Фирио – и не смогла просто так уйти.

– Пусть благословят тебя все боги Олимпа! – взвыла, рыдая от счастья, Родоклея. – Прости, прости меня! Я помогала им, но с этим кончено! Кончено! Я… хотела рассказать все властям, но боялась, что Фирио сбежит, а меня распнут на городской стене за пособничество! А теперь Фиори хочет отомстить Хоресу Евпатриду, мужу Алепо, и она так спешила убить его, что не закрыла крышку подвала, и ты спасла меня, и… я, клянусь, я хочу только одного – уйти отсюда!

Бледное лицо Эфимии чуть порозовело.

– Что ты говоришь? – пробормотала она. – Фирио хочет убить Хореса Евпатрида?! Но моя госпожа… Но Тимандра…

Она осеклась:

– Мы должны остановить Фирио! Где она замыслила совершить это убийство?

– Она что-то бормотала про пир, который устраивает вечером архонт, – с трудом вспомнила Родоклея. – И про жрицу, которая не позволила ей проникнуть в школу гетер…

– Мы должны идти в школу гетер, – решительно сказала Эфимия. – Помоги мне! Мы расскажем все Тимандре, она придумает, что надо сделать!

– Ох, – захныкала Родоклея, – да меня Тимандра и слушать не станет.

– Почему? – удивилась Эфимия и вдруг всплеснула руками: – Не может быть… как же я не догадалась раньше?.. Неужели?.. Скажи, как твое имя?

– Родоклея, – прохныкала сводня. – Неужели Тимандра говорила обо мне? Я ведь знала ее еще в те времена, когда она звалась Идоменой…

– Говорила, – кивнула Эфимия. – Но она не держала на тебя зла. Пойдем! У меня слишком мало сил, я не дойду сама, а ждать нельзя! Если ты поможешь Тимандре спасти Хореса, она простит тебя, я уверена!

– В ответ я попрошу только дать мне приют, укрыть меня от Фирио! – взмолилась Родоклея.

– Думаю, верховная жрица даст тебе приют – ведь Хорес Евпартрид ее давний друг, мне говорила Тимандра, – слабо улыбнулась Эфимия. – А теперь пора идти!

Это было легче сказать, чем сделать. Эфимия еле передвигала ноги, и Родоклея то и дело останавливалась, чтобы прислонить ее к какой-нибудь ограде и освежить водой, которую они, на счастье, догадались прихватить с собой из дома Таусы в тыквенной бутылке.

Казалось, они целый век бредут из Северного предместья к площади Храма! Но вот наконец показались знакомые высокие ступени, и обе женщины радостно переглянулись. Однако Родоклея тут же тяжко вздохнула, представив, каким мучением станет для них подъем к вратам храма, который возвышался над городом.

Силы Эфимии кончились уже на третьей ступени. Она поникла на каменную плиту и простонала:

– Родоклея, ты должна идти одна. Я больше не могу!

– Я не пойду! – взвизгнула Родоклея. – Тимандра меня и слушать не станет! Она мне не поверит! Она…

– О Великая Богиня! – вдруг раздался рядом с ними изумленный девичий крик, и Родоклея, оглянувшись, увидела двух девушек в серых хитонах и плащах, а рядом с ним – осанистого евнуха в белом одеянии.

– Тимандра! Адония! – простонала Эфимия, протягивая к ним руки.

– Ты вернулась! – закричали девушки и бросились к ней. – А мы так беспокоились! Мы оплакивали тебя!

– Я вчера искала тебя по городу в сопровождении стражников архонта! – рассказывала Тимандра, усаживая измученную подругу поудобнее. – А сегодня верховная жрицы велела новому евнуху сопровождать нас к твоим родным. Мы надеялись узнать, вдруг ты подала о себе весть. Но где ты была? Что с тобой случилось?

– Это очень долго рассказывать, – прошелестела Эфимия. – Меня помогла Родоклея.

– Родоклея?! – Тимандра так резко повернулась к сводне, что чуть не упала.

Зато упала та – на колени. И молящее сложила руки:

– Идомена, девочка моя… Кора… Прости…

Тимандра протянула руку и погладила Родоклею по седой голове:

– Мне не за что прощать тебя. А за спасение Эфимии я сама встану перед тобой на колени – в знак благодарности!

– Я буду молить о приюте при школе гетер! – захныкала старая сводня. – Я вам пригожусь!

– Думаю, верховная жрица тебе поможет, – улыбнулась Тимандра. – Ведь она знакома с тобой еще по Афинам. Она рассказывала, что с твоей помощью нашла жену одному человеку… Хоресу Евпатриду…

– Хорес Евпатрид! – слабым голосом вскричала Эфимия. – Мы чуть не забыли, Родоклея! Мы чуть не забыли, что Фирио хочет его убить!

Коринф, Южная окраина, булевтерий

Слугам архонта пришлось потрудиться, чтобы вместить в не слишком большой внутренний двор булевтерия столько гостей, да еще устроить поудобнее, тем более, что это был тот редкий случай, когда вместе собирались и мужчины, и женщины. В театрах было гораздо проще: народ вперемежку садился на скамьях амфитеатра, – а здесь все же предполагалось задать небольшой пир. Весь двор был поделен на три части: первая – помост для выступлений танцоров, актеров и музыкантов, справа – столы для мужчин с апоклинтрами вокруг них, слева – это была самая маленькая часть – столы для женщин и стулья, на которых предстояло сидеть жрицам и избранным супругам самых именитых горожан.

Все приглашенные женщины были столь почтенных лет, что верховная жрица храма Афродиты среди них казалась просто юной девушкой! Однако мужчины, которых, как всегда, раззадорило вино, прекрасно знали, что, если верховная жрица отдается кому попало на ступенях своего храма во дни Афродиты, то сейчас она не менее неприкосновенна, чем прабабушка архонта, а потому даже взглядом, исполненным похоти, ее нельзя оскорбить. И мужчины с нетерпением ждали, когда начнется представление, чтобы хоть немного повеселиться.

Однако сначала отзвучали все пылкие речи, которыми обычно напутствуются люди, решившие выступить в военный поход. Пока не было высказано ни слова о том, что Коринф, скорее всего, примет сторону Спарты против Афин, чтобы потеснить этих гордецов. Сейчас главное было – собрать боеспособное войско… которому пока еще безразлично, на чьей стороне сражаться, лишь бы победа принесла больше выгод великому городу Коринфу!

Наконец пир закончился, рабы убрали со стола еду, оставив только кратеры с вином.

Помост заполнили актеры театра Диониса, которые разыграли короткое представление из истории Коринфа. Речь в нем шла о том, как синевласый Посейдон и сияющий Гелиос, бог солнца, перессорились из-за власти над Истмом. [110] Рассудить свой спор они позвали гекатонхейра [111] Эгеона по прозвищу Бриарей, то есть Могучий.

Бриарей славился не только силой, но и умом. Он присудил Посейдону Истм с омывающими его морями, а Гелиосу – Акрокоринф. Все остались довольны. Впрочем, Гелиос вскоре подарил Акрокоринф Афродите – в знак своей любви, на которую Афродита охотно ответила.

Переложил эту историю в стихи один из известнейших поэтов, Аристодемус Коринфский, и, когда его пэзо [112] ставили на сцене театра Диониса, она выглядела весьма внушительно, потому что каждый хорег [113] считал своим долгом соорудить достоверный наряд для актера, которому предстояло играть сторукого и пятидесятиглавого Бриарея, а также подобрать на роль Афродиты самого изящного и женственного актера с нежным голосом. Однако помост, воздвигнутый в булевтерии, был гораздо меньше, чем сцена театра Диониса, поэтому актеры вышли без грима и костюмов, чтобы только прочесть прекрасные стихи Аристодемуса Коринфского.

Зрители, впрочем, остались вполне довольны и теперь с нетерпением ждали выступления музыкантов и юных аулетрид.

Чтобы гости, выпившие уже немало, не шумели слишком громко и не заглушали музыку и речь актеров, за порядном следили общественные рабы, стражники архонта. Полсотни их было отряжено сюда. Часть стояла вдоль стен, часть расхаживала по залу, держа руку у пояса, на которых висели их короткие широкие ножи. Вокруг булевтерия, конечно, тоже была выставлена небольшая охрана.

Сумерки еще не наступили, солнце только-только начало клониться к закату. Вокруг булевтерия бродили и любопытные, и уже успевшие весело подгулять мореходы и их девки (по виду – портовые порны самого низменного пошиба). Сводни так и шныряли близ главного входа, надеясь увлечь гостей архонта, когда закончится пир, прелестями гетер, которым служили. Кое-какие зеваки пытались прорваться на пир, но были отправлены прочь весьма бесцеремонно.

Тимандра обошла здание со всех сторон и, заметив приоткрытую калитку, попыталась в нее проскользнуть, однако была небрежно отброшена могучим стражником. Вообще-то он толкнул девушку лишь слегка и пошел дальше, в обход булевтерия, но Тимандре этого оказалось вполне достаточно, чтобы улететь в кусты, окружавшие ограду. Наверное, она крепко ушиблась бы о землю, однако угодила на что-то мягкое. Это был человек, который, видимо, решил поспать под едва расцветающей глицинией, хотя весна еще только начиналась и ночи стояли довольно прохладные.

Тимандра начала было выбираться из кустов, как вдруг почувствовала, что у нее мокрая рука. Брезгливо взглянула на нее – и отчетливо различила что-то темное. Поднесла ладонь к носу… да ведь это кровь! У человека была перерезано горло!

Городская охрана каждую ночь подбирала в закоулках и на берегу моря трупы, к этому все привыкли, однако Тимандра все же вернулась к мертвому человеку и, испуганно расширив глаза, всмотрелась в него.

На его мощном мускулистом теле была только набедренная повязка. Ни хитона, ни плаща, ноги босые… Рядом валялся большой кусок черной, жесткой, криво обрезанной кожи.

У мужчины были гладко причесанные волосы до плеч с челкой до самых бровей. И… девушка тихо ахнула, увидев татуировку в виде буквы каппа на руке!

Да это же один из общественных рабов, стражников архонта!

Тимандра громко всхлипнула от страха и выбралась из кустов. Она хотела закричать и кликнуть стражника, однако именно сейчас рядом не было ни одного из них! Зато боковая калитка, от которой ее только что отшвырнули, уже никем не охранялась.

И Тимандра, отважившись, проскользнула в эту калитку.

Шум, смех, рукоплескания, звуки музыки оглушили ее! Тимандра было отпрянула, съежилась, зажмурилась, но, решившись приоткрыть глаза, обнаружила, что она притулилась около помоста, на котором разместились музыканты. Они играли, а перед ними танцевала Лавиния.

Тоже мне, танец, с презрением подумала Тимандра. Впрочем, ничему другому аулетриды пока не успели научиться, а кордак – почти непристойный танец – у Лавинии получался куда лучше, чем у других, потому что она обладала роскошными формами. Тело ее волнующе сотрясалось, мужчины были в восторге, а женщины поглядывали на них со снисходительным терпением. Сегодня, в такой знаменательный день, многое можно было простить!

Впрочем, Тимандра пришла сюда не Лавинией любоваться. Она изо всех сил всматривалась в лица гостей, скользнула взглядом по Никарете, сидевшей слева от помоста, посмотрела правей – и наконец увидела Хореса!

Только теперь, глядя на него, живого, рассеянно подносящего к губам килик с вином и хмуро глядящего куда-то в пустоту, Тимандра ощутила, какой ужас сковывал ее, стискивал горло и мешал толком вздохнуть с тех самых пор, как она узнала, что замыслила Фирио. Девушка хотела бы броситься к Хоресу, оплести его бедра ногами и слиться с ним. Она хотела бы подойти и встать с ним рядом, глядя снизу вверх в его серые, всегда мрачные глаза. Она хотела бы навеки остаться вот здесь, у помоста, чтобы Хорес не видел ее, а она могла бы ласкать взглядом его лицо, плечи, руки, которые небрежно поигрывали киликом. Красное вино выплеснулось на его нарядный белый гиматий с синей каймой, а он словно бы и не заметил ничего!

Красное, как кровь, вино…

Красное, как кровь убитого стражника!

Тимандра очнулась от своих мечтаний.

Кто убил стражника? Неужели Фирио? Она хотела пробраться на пир в булевтерий. Конечно, ее бы никто туда не пустил в том виде, в каком она была. Родоклея сказала, что Фирио сорвала с нее парик. Черный гладкий парик с низко подстриженной челкой… Так причесаны все рабы архонта!

Убитый стражник был почти раздет. Если его убила Фирио, значит, она сорвала со стражника безрукавку и напялила на себя – вместо своей черной. Надела его сандалии, опоясалась его поясом и нацепила его нож…

Тимандра вглядывалась в фигуры стражей. Черноволосых было большинство! Кто из них Фирио? Она ведь совершенно не отличается от мужчин, такая же широкоплечая, с такими же могучими руками!

Руки! У стражников на руках татуировка в виде каппы! У Фиори ее нет. Значит, она должна была как-то скрыть это. Например, замотать руку каким-нибудь лоскутом.

Тот кусок черной кожи, который валялся около убитого стражника, – да ведь это черная безрукавка Фирио! Вот от чего она отрезала полоску, чтобы завязать руку. Надо искать стражника с перевязанной рукой!

Тимандре чудилось, что глаза ее обрели зоркость орлиных. И она вся словно бы перевоплотилась в орлицу, которая летала над собравшимися, разыскивая добычу. И вдруг замерла: вот! Вот кряжистая фигура с черной повязкой на руке!

Медленными шажками, неспешно, стараясь не привлекать к себе внимания, Фирио обходила зал, стараясь приблизиться к той половине, где сидел Хорес. А пальцы ее стискивали рукоять ножа, висевшего на поясе.

Этим ножом Фирио убила стражника, и вот-вот он поразил Хореса!

Тимандра не знала, что делать. Ей не пробраться к Хоресу сквозь всю эту толпу – Фирио успеет раньше. И если закричать, ее голоса никто не услышит сквозь шум и громкую музыку.

Музыка… Танец…

Ну конечно, танец!

Сорвав с себя плащ и хитон, Тимандра поспешно расплела волосы и, откинув за спину всю их густую массу, метнулась вперед.

Вот она на помосте, выскочила на край его, оттолкнув Лавинию. Зрители приветствовали ее рукоплесканиями, решив, видимо, что так и должно быть, а музыканты продолжали играть.

Тимандра окинула глазами зал. Изумленное лицо Хореса, негодующий вопль Лавинии, резкое движение Фирио, которая, кажется, узнала ту девчонку из Пирея, которую она так долго искала…

Но Тимандра смотрела сейчас только на Никарету.

Резко подняла оба указательных пальца, призывая к вниманию. И принялась танцевать, не думая о том, что делают ее ноги, но стараясь, чтобы Никарета могла постоянно видеть движения ее рук и пальцев.

Вот она схватила себя за горло, потом чиркнула по нему ладонью – двойной знак опасности! Страшной опасности!

Глаза Никареты, сверкающие гневом, изумленно расширились, и Тимандра поняла, что верховная жрица обратила внимание на ее знаки.

Тимандра снова вскинула указательные пальцы, призывая к вниманию.

Сложила обе руки вместе, прижав запястья одно к другому, отогнув ладони. Это было обозначение двуострой лабирис, секиры амазонок, знака трибад.

Сжала пальцы в кулак, выставив только мизинец и указательный, и резко направила руку на Хореса. Это был знак нападения!

Разжала кулак, опустила ладонь большим пальцем вниз – плохи дела!

Скользнула ладонью по ладони – надо спешить!

И соединила кончики пальцев обеих ладоней: подтверждение, что она совершенно уверена в том, что пытается сообщить.

Никарета вскочила, оглядываясь.

Хорес тоже вскочил, переводя глаза с Тимандры на Никарету…

Девушка замерла, не сводя глаз со стражника с перевязанной рукой.

А лицо Фирио вдруг исказилось яростью, и Тимандра вспомнила слова Никареты: «Те тонкости хирономии, которые изучаете вы, – это некое женское таинство. О нем более или менее осведомлены все порны и служители порнионов и диктреионов, но их знания примитивны, а вы овладеваете воистину высоким искусством общения, непостижимого для прочих!»

Однако сейчас Тимандра поняла, что Фирио знала немного больше обычных служительниц диктерионов. Фирио разгадала смысл ее движений, поняла, что Тимандра предупредила об опасности верховную жрицу, что Хорес почуял неладное и насторожился. И сейчас вся ярость Фирио была направлена не на Хореса, а уже на Тимандру!

Перевязанная полоской черной кожи рука резко взметнулась. Фиори метнула нож в сторону сцены.

Тимандра успела только коротко, хрипло ахнуть, и в то же мгновение в воздух взвился нож, который с непостижимой быстрой бросил Хорес.

Лезвия столкнулись в воздухе, ножи упали на пол. Никарета закричала, указывая на Фирио, и стражники схватили ее с двух сторон. Она пыталась драться, разбросала их, кому-то сломала руку, кого-то чуть не придушила – и утихомирилась только тогда, когда ей перерезали горло.

Тимандра этого, впрочем, не видела. Она упала на колени, склонившись головой до самого пола, укрытая облаками своих черных кудрей, а потом бессильно простерлась на помосте, да так и лежала, пока Хорес не снял ее оттуда.

Держа на руках прильнувшую к нему девушку, он подошел к Никарете, которая стояла, схватившись за сердце, и улыбнулся:

– Кимоун… спасибо тебе за то, что когда-то рассказала мне о ваших тайных знаках. Как видишь, я ничего не забыл!

Эпилог

Фригия

Рассвет едва занялся, и в селении все еще спали.

Старый колодец дышал затхлостью и такой непроглядной тьмой, словно Тимандра заглянула в самую сердцевину земли. И вдруг тьма будто вздохнула, а потом послышались странные шлепающие звуки, которые постепенно приближались к Тимандре. Казалось, кто-то поднимался к ней из глубины земли!

Она бросилась бы прочь, да ноги подкосились. Навалилась на край колодца, еле дыша от страха, и увидела… увидела огромную белую лягушку, которая медленно и тяжело прыгала по еле заметным выступам в стенах, на миг словно прилипая к ним, а потом переваливаясь на следующий выступ.

Наконец она остановилась, подняв к Тимандре свою бледную голову и прозрачные, будто вода подземного ручья, глаза.

У Тимандры закружилась голова…

Почудилось, будто какая-то силах схватила ее – и зашвырнула на двадцать лет назад, причем из Фригии перебросила на Крит! Ведь только там водились такие огромные бледные лягушки, в которых, как говорили, перевоплощались после смерти жрицы Великой Богини. И с необыкновенной отчетливостью Тимандра вспомнила, как однажды такой вот лягушке она рассказала о том, чего боялась. Больше не было ни одной живой душе, которой она могла бы пожаловаться, не у кого было совета спросить. А лягушка сорвалась в колодец и исчезла, дав знак девушке, что надо спасаться, бежать…

Конечно, это не могла быть та самая лягушка. Конечно, нет! Однако Тимандра слабо улыбнулась и пробормотала:

– А знаешь, ведь и сейчас мне не у кого спросить совета, кроме как у тебя…

Послышался какой-то шум от шатра, в котором спал Алкивиад, и Тимандра насторожилась. Нет, все тихо.

Просто почудилось.

Она опустила голову на край колодца и посмотрела в блеклые глаза белой лягушки.

– Я хочу помочь ему! Открой мне его судьбу! – прошептала Тимандра. – Он боится смерти. Боится, что его настигнут враги. Он так устал и изменился… Он совсем другой, не тот, каким был раньше… Мне жаль его…

Да, в голосе ее не было горечи, разочарования – только жалость, снисхождение. Так может мать говорить о сыне, сестра – о брате. Но не возлюбленная о возлюбленном! Какой смысл скрывать правду от себя самой: ее кровь все же не кипела от страсти в объятиях Алкивиада. Как странно! Ведь когда-то он ей чудился центром вселенной, он сиял, как алмаз в солнечных лучах! Но потом… потом появился Хорес – и затмил собою не только Алкивиада, но и само солнце.

Многие годы миновали с тех пор, но Тимандра и по сей день помнила, как он нес ее на руках после того, как спас от Фирио. Хорес увез ее из Коринфа. Десять дней провели они в его имении, забыв обо всех людях, но люди не забыли о них. Войско коринфян выступило в военный поход, с войском ушел и Хорес, а Тимандра вернулась в школу гетер. Куда еще ей было идти? Кем она была Хоресу? Дома оставалась его жена. Вспомнит ли он о Тимандре, когда вернется? Не померкнет ли его любовь?

Ей не суждено было узнать об этом, потому что Хорес не вернулся. Он был убит где-то у берегов Спарты.

Тимандра оплакивала его так горько, что жизнь перестала хоть что-то для нее значить. Тогда Никарета, которая относилась к ней, словно к родной дочери, и горевала вместе с ней, написала Аспазии, и та приехала в Коринф.

К тому времени война не закончилась, однако вражда двух великих городов утихла. Аспазия забрала Тимандру в Афины. С ней отправилась Эфимия. Никарета и Адония проводили их со слезами, а Лавиния была искренне рада отъезду Тимандры, потому что теперь именно она стала истинной звездой Коринфа. Родоклея вернулась к своему прежнему занятию сводни и теперь приводила к Лавинии самых достойных посетителей.

Тимандра, к своему изумлению, обнаружила, что дом Атамуса в Диомейском предместье стоит, как стоял: запертый, с заколоченными окнами. Конечно, в нем все поросло пылью, он был пуст и гол, однако Тимандра открыла тайник Атамуса, о котором иногда вспоминала весь этот год, и достала деньги, которые когда-то зарабатывала – в бытность свою Корой, – а также те, что были скоплены Атамусом. Она вспомнила рассказы Родоклеи о том, как они с Фирио искали этот тайник, и порадовалась, что не нашли. На что бы она тогда жила? Однако Тимандра понимала, что этого надолго не хватит… Поэтому на оставшиеся она накупила нарядов, обставила дом, устелила полы коврами, а потом написала свое имя на стене Керамика, где гетеры издревле сообщали о себе тем мужчинам, которые искали женщин, способных дать им счастье особенной, пылкой, необыкновенной любви.

И вот однажды под именем Тимандры появилось имя Алкивиада и цена, которую он предложил ей за встречу: десять мин. Это была огромная сумма, и Тимандра охотно согласилась. К ее изумлению, Алкивиад вспомнил испуганную порну Идомену, которую он когда-то отправил в Коринф с черепком, на котором было нацарапано: «Идомена станет истинной звездой школы гетер в Коринфе, в чем убежден Алкивиад Клиний Евпатрид из Афин, хорошо знающий ее любовь и преданность».

Тимандра показала ему карфиту с изображением Эроса с мечом, которую она сберегла… Алкивиад был польщен – и так никогда и не заподозрил, что Тимандра лишь выискивала в его чертах сходство с чертами его брата.

Тимандра никогда не говорила ему о Хоресе, хотя и не забывала его никогда.

Изменяя Хоресу телом, она была верна ему всем сердцем.

Впрочем, можно сказать, что Алкивиад был верен ей… несмотря на то, что изменял постоянно! К счастью, он давно оставил забавы с мужчинами, и теперь весь его пыл принадлежал только женщинам. Тимандра знала, что у нее много соперниц и в Афинах, и в других городах! Даже в Спарте он умудрился соблазнить жену царя Агида, который в это время был в далеком походе. В это время Алкивиад как раз перессорился с афинянами и сдружился со спартанцами. До Тимандры доходили слухи, будто он совершенно их очаровал. Все, кто видел его забывшим о сложных прическах, купающимся в холодной воде, питающимся ячменным хлебом и самой простой похлебкой, не могли поверит, что он имел некогда собственного повара и собственного поставщика благовоний, носил плащ пурпурный плах, волочившийся по земле, и выпускал на соревнования по семь колесниц. Говорили, что он покоряет людей именно потому, что легко применяется к их привычкам и образу жизни. Так, в Спарте он занимался гимнастикой, был прост и серьезен, в Ионии – изнежен, предан удовольствиям и легкомыслию, во Фракии – пьянствовал и увлекался верховой ездой; при дворе сатрапа Тиссаферна – превосходил своей пышностью и расточительностью даже персидскую роскошь.

Любая женщина, будь она рабыня или царская жена, пленялась Алкивиадом неистово! Спартанская царица даже не стыдилась того, что родила сына от Алкивиада! Сам Алкивиад имел дерзость заявить, что сделал ее своей любовницей не из желания оскорбить царя Агида и не из-за сладострастия, но желая, чтобы его потомки правили спартанцами. Однако царь Агид так и не признал ребенка своим…

Тимандра не уставала удивляться, что Алкивиад постоянно возвращается к ней. Однако это было именно так, да и он был ей ближе и дороже всех ее любовников. Те десять мин, которые он заплатил за первое свидание, давно вызывали у них смех: теперь Тимандра жила в невиданной роскоши и принимала Алкивиада, независимо от того, платил ли он талант или приходил с пустыми руками. Тимандра даже взяла на воспитание его дочь от одной тринакрийской рабыни и, когда девочка подросла, отправила ее в Коринф, школу гетер, где Никаретой в эту пору стала Адония. В Коринфе дочь Алкивиада, которую многие считали также родной дочерью Тимандры, стала зваться Лаидой.

Шло время. Умерли многие из тех, кого знала и любила Тимандра: Никарета, Родоклея, Эфимия, Аспазия и Перикл… И Алкивиад все чаще говорил о смерти.

С годами он утрачивал свое легендарное обаяние, и все меньше находилось людей, готовых прощать ему проигранные битвы, неверные советы, несправедливые обиды. Иногда Тимандре чудилось, что ее любовник сделался одержим духом противоречия, которые заставляет его наживать себе врагов везде, в любом городе и стране. Кажется, даже женщины покидали его… а среди мужчин у него и вовсе не оставалось друзей.

И все же авторитет его в Афинах был еще довольно силен – особенно среди демоса. Тиран Критий, глава афинской власти, всерьез опасался его и даже подсылал к нему убийц.

И вот однажды Тимандра получила письмо, в котором Алкивиад звал ее уехать с ним вместе во Фригию, переждать опасное время.

«Наверное, он предлагал это многим женщинам, но все они ему отказали, – подумала тогда Тимандра. – Откажу и я».

Однако она знала, что не откажет. В эти годы она и сама не понимала, смотрит она на Алкивиада с любовью потому, что по-прежнему ищет в его лице сходство с Хоресом, – или все-таки любит его ради него самого.

Они переезжали с места на место, потому что прежние друзья и здесь вдруг оборачивались врагами. Одно время Алкивиад был дружен с персидским сатрапом Фарнабазом – но теперь опасался его, потому что Фаранабазу был нужен союз с Афинами и Спартой, а они считали Алкивиада способным перехватить власть у них у всех.

Тимандра чувствовала, как растет беспокойство Алкивиада, а потом он и сам перестал скрывать от нее свой страх. И не далее, как нынче утром, проснувшись, сказал с тревогой:

– Я увидел себя во сне одетым в твой наряд – в тот самый, алый, в котором я встретил тебя некогда в Афинах. Помнишь тот дом, куда вы заманивали богатых глупцов и обирали их? Я видел себя в этом платье, а ты раскрашивала мне лицо румянами и белилами. Уж не к смерти ли это?

Тимандра постаралась его успокоить, сказав, что всякие наряды снятся к добру, а румяна и белила означают, что Алкивиад успешно введет в заблуждение своих врагов. И вдобавок она пообещала ему погадать на длину его жизни по старинному критскому обычаю – бросив в колодец монету. Однако к ней вдруг поднялась эта бледная лягушка, и Тимандра сочла это добрым предзнаменованием. И, как тогда на Крите, она торопливо рассказывала лягушке все, что с ней произошло, снова и снова умоляя дать ей знак, помочь понять, что ждет Алкивиада…

И вдруг она заметила, что лягушка сидит закрыв глаза.

Неужели она уснула?

Тимандра осторожно протянула руку и коснулась ее кончиком пальца, и в это самое мгновение лягушка сорвалась с выступа, на котором сидела, – и рухнула в темную глубь колодца.

«Да она же умерла!» – чуть не вскрикнула Тимандра, и в то же мгновение до нее донесся влажный шлепок, когда тело лягушки рухнуло на каменистое дно и разбилось вдребезги.

Она прижала ладонь ко рту, глуша крик брезгливости и страха. И тут же конский топот заставил ее обернуться!

Пятеро всадников с факелами в руках подскакали к шатру, в котором спал Алкивиад. Рабы, которые устраивались на ночь вокруг, вскочили на ноги – и вдруг все бросились врассыпную, в ужасе оглядываясь.

Их никто не преследовал. Всадники швыряли факелы в шатер, который мгновенно занялся.

Потом они отъехали в сторону и оттуда наблюдали за пожаром.

Тимандра с криком кинулась вперед, но споткнулась, упала, и так ударилась грудью о камень, что у нее захватило дыхание, на даже не сразу смогла подняться. Потом она думала, что это спасло ей жизнь…

В каком-то оцепенении, в полусознании смотрела Тимандра, как огонь охватывает шатер, и вдруг передний полог оказался сорван, отлетел в сторону, и на пылающий ковер у входа полетела кучу одежды. Огонь на миг притих, и наступи на эту тлеющую гору, из шатра вырвался Алкивиад, полуобнаженный, прикрывающийся только хламидой, которая уже занялась с краев.

Отбежав от пылающего шатра, он полной грудью вдохнул свежего воздуха – и только тут увидел всадников, которые подожгли костер. Однако теперь в руках у них были луки с натянутыми стрелами!

Крик рвался из груди Тимандры, но она онемела от ужаса. А лучники все разом спустили тетиву. Мгновение Алкивиад стоял, качаясь, пронзенный стрелами, потом упал… И Тимандра, лишившись сознания, ткнулась лицом в землю.

Когда она очнулась, солнце успело поднялться. Вокруг было пусто. Убийцы ускакали, рабы разбежались, заодно угнав три повозки, на которых лежали все добро, все вещи Алкивиада и Тимандры и его драгоценное оружие. От шатра остались одни уголья.

Тело Алкивиада уже закоченело. Тимандре нечем было обмыть его, ведь в колодце не было воды, однако среди немногочисленных вещей, которые впопыхах были обронены сбежавшими рабами, она отыскала два или три своих хитона и гиматия, а еще старый, потемневший от времени кипарисовый кипсел… так коринфские гетеры называют ларцы. В кипселе нашлись бутылочки с благовониями, и Тимандра, обломав стрелы и некоторые вытащив из ран, оттерла маслом кровь с груди Алкивиада и осторожно умастила тело. Затем Тимандра обмотала его остатками своих нарядов и, перевалив на полуобгоревшую хламиду, потащила по каменистой земле к колодцу.

А что она могла еще сделать? Даже могилу вырыть ей было нечем, погребальный костер сложить не из чего. Она горько плакала, но, отправив тело Алкивиада в темную бездну, вспомнила своего отца, который нашел успокоение в таком же колодце на Крите, – и от души немного отлегло.

Постояв над колодцем, Тимандра пожелала тени Алкивиада спокойной переправы через Ахерон, как вдруг спохватилась, что не положила с ним два обола перевозчику! А что, если Харон откажется перевести Алкивиада на мирные поля асфоделей?

Тимандра вернулась к шатру и долго шарила в траве с надеждой найти хоть монетку, пусть самую мелкую, – но грабители не оставили ничего. Тогда она отколола со своего хитона заветную карфиту, на которой был изображен Эрос с мечом, и поцеловав ее, бросила в колодец. Для Тимандры это была одна из величайших драгоценностей жизни, и она уповала на то, что и перевозчик сумеет ее оценить.

Примечания

1

В описываемое время такого понятия, как Греция, не существовало, это слово возникло позднее, уже во времена римского владычества. Страна называлась Элладой, а жители ее – эллинами и эллинками. Долгое время Элладой считалась только материковая Греция, и лишь потом, постепенно, к ней присоединялись острова и часть Малой Азии. Однако критяне долгое время противопоставляли себя эллинам (Здесь и далее примечания автора).

2

Стимия – древнее греческое название сурьмы, черной краски для глаз.

3

Мыльнянка, мыльный корень (греч.)..

4

Симплегады встретились на пути аргонавтов в Колхиду. Эти скалы непрерывно раздвигались и сдвигались вновь, давя все, что попадало меж ними. Афина Паллада, благоволившая к Язону, держала Симплегады раздвинутыми, пока корабль «Арго» не проскользнул между ними.

5

Ерондас – старинное греческое название критской душицы, более известной как диктамион или диктамиус, поскольку больше всего ее растет на склонах горы Дикты. Поскольку некогда в пещере этой горы рос сам Зевс, трава обладает многими чудесными свойствами.

6

Лахезис – одна из трех мойр, вещих сестер, которые прядут нить жизнь. Клото прядет эту нить, Атропос перерезает ее, но именно Лахезис определяет судьбу человека.

7

То же, что фаллос, но с оттенком пренебрежения.

8

Так называлась часть Эллады, в которой находились Афины, Коринф и некоторые юго-восточные области.

9

Агора – обычное место городских собраний в городах Эллады; в базарные дни туда собирались торговцы.

10

Порнион – притон, бордель (греч.).

11

Хитон – одеяние мужчин и женщин в Древней Греции, как правило, исполнявшее роль нижнего белья. Появиться на люди в одном хитоне могли позволить себе только бедняки, рабы или проститутки. Зажиточные, приличные люди могли остаться в хитоне только в кругу самых близких, а вообще считали неприличным ходить без верхней одежды – гиматия.

12

Так в описываемое время назывались проститутки, обслуживающие клиентов в диктерионах – портовых притонах, разрешенных и поддерживаемых государством. Инициатива создания таких публичных домов принадлежала Солону, правившему в Афинах между 640 и 635 до н. э., то есть приблизительно за 200 лет до описываемых событий.

13

Иногда так называли фаллос.

14

Это слово происходит от аулос (или авлос) – флейта. Аулетридами в Элладе называли девушек, играющих на симпосиях – пирах – на флейтах, а также учениц школы гетер в Коринфе, потому что одной из основных их дисциплин было обучение играть на аулосе.

15

Самой крупной денежной единицей описываемого времени был талант, включавший шестьдесят мин. Одна мина составляла сто драхм, одна драхма – шесть оболов, один обол – шесть халков, один халк – две лепты. Обычная цена дешевой проститутки составляла обол.

16

Бленорагия – старинное греческое название гонореи. Болезнь эта с незапамятных времен была известна очень многим народам. В частности, сохранились древнеиндийские, древнееврейские, древнегреческие ее описания, а также перечисление средств, излечивающих ее.

17

О Никарете, основательницк Коринфской школы гетер, можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Никарета. Святилище любви», издательство «ЭКСМО».

18

В Древней Греции слово «парасито» обозначало сначала любителя питаться по чужим домам, а потом любовника проститутки, живущего за ее счет.

19

Крикун (греч.).

20

Древнее эллинское название Сицилии, омываемой тремя морями и формой напоминающей треугольник.

21

Аборт (греч.).

22

Киклады – архипелаг в южных водах Греции, к которому принадлежит и Наксос.

23

Федра – сестра Ариадны, впоследствии – жена Тезея.

24

В античные времена обычно носили одежду без швов, которая скреплялась на груди или на плечах застежками. Они могли быть самыми простыми, но могли стоить целое состояние и поражали ювелирным искусством. Греки называли такую застежку карфитой. Римляне – фибулой.

25

Мусейон – Холм Муз, афинское предместье.

26

Симпосиарх – хозяин симпосия, дружеской пирушки в описываемое время. Иногда гости собирались не для того, чтобы только попить-поесть: на симпосиях говорили об искусстве и обсуждали политические проблемы. Это было только мужское осбрание, из женщин туда допускали только аулетрид и танцовщиц, с которыми гости могли поразвлечься. Частенько на симпосиях можно было найти не только любовницу, но и любовника, ибо среди виночерпиев бывали красивые юноши-проституты.

27

Особое ложе для еды. В описываемое время на долгих пирах со многими переменами блюд, а именно такими были симпосии, ели, полулежа на особых сиденьях. Их название происходит от слова «апоклино» (разгибаю спину»). На апоклинатре полулежали, опираясь на левый бок, чтобы желудок, который находится слева, не давил на другие органы, переполняясь. Три апоклинтра ставили в виде буквы П, а внутри находились столики с едой. Вином гостей обносили виночерпии, рабы или аулетриды. В Афинах так называли флейтисток, а в Коринфе – еще и учениц школы гетер.

28

Царство мертвых ассоциировалось у древних эллинов с полями, простирающимися по берегм Стикса и заросшими асфоделями, аромат которых отнимал память о прошлом. Иногда царство мертвых называлось просто – поля забвения.

29

Килик – плоская чаша для вина (греч.). Та чаша, которая по форме напоминала бокал, называлась канфар.

30

Отлично, прекрасно! (греч.).

31

Омилитэс – краснословец, оратор (греч.).. Агора – рынок, а также место публичных выступлений в городах Эллады.

32

Палета (греч.). – палитра, тахиография (греч.). – фреска.

33

Автолик – сын Гермеса, самый ловкий и хитрый вор среди богов и людей. Считается, что он был дедом Одиссея, который и унаследовал от Автолика свое легендарное хитроумие.

34

Игра слов: имя Кора и значит – дева.

35

Камея – вырезанное на драгоценном или полудрагоценном камне выпуклое изображение.

36

В возврат эфеба юноши вступали, достигнув 16 или 18 (в Афинах) лет.

37

Это слово древнегреческого происхождения и переводится как «вставка».

38

Охлос – простонародье, низшие слои эллинского общества. Охлос следует отличать от демоса – это слово обозначало народ вообще.

39

Греческое слово «аристократия» буквально переводится как «власть лучших».

40

Плектрон, плектр – пластинка (в описываемое время – гусиное перо), с помощью которого перебирают или защипывают струны музыкальных инструментов. В наше время его иногда называют медиатором, но это латинский, позднейший вариант.

41

Этерия (греч.). – мужское братство, товарищество; в политической жизни – объединение нескольких десятков граждан во главе с выдающимся лидером.

42

Триера – мощный боевой корабль средиземноморских государств в описываемое время, названный так потому, что у него было с каждого борта по три ряда весел, располагавшихся в шахматном порядке. Как правило, там не было дополнительных гребцов: воины сами садились на весла. Римляне именовали этот корабль триремой.

43

Эора (греч.). – гамак, люлька.

44

Ареопаг – орган власти в эллинских полисах.

45

Тартар – в греческой мифологии бездна, которая находится под Аидом, подземным царством мертвых, и расположена на такой же глубине, на какой высоте над землей находится небесный свод. В некоторых произведениях Тартар называют просто самым отдаленным местом в Аиде, в иногда это всего лишь другое название Аида.

46

Пелатис – клиент (греч.).

47

Пантакратион – традиционная греческая борьба, уходящая корнями в незапамятную древность. Одним из чемпионов Аттики в этом виде спорта был Платон, знаменитый философ, ученик Сократа.

48

16 боэдромиона (сентября) в Афинах начинались ежегодные Элевсинские мистерии – священные обряды в честь Деметры и Персефоны. Они собирали огромное количество народу со всей Эллады и заканчивались 23 воидримиона (октября) уже в самом Элевсине.

49

Модное в описываемое время философское учение, пропагандирующее неуважение к любым достоинствам и достижениям. Более известно под названием цинизма – в такой форме это слово пришло к нам из латыни.

50

Лесха – придорожная или портовая гостиница в описываемое время.

51

Это время исследователи также называют Ахейской Грецией, также – эпохой крито-микенской культуры и датируют 16 – 11 веками до н. э.

52

Матиома, матема – урок (греч.).

53

В описываемое время стеклянных зеркал еще не было – они появились лет через сто, однако еще долго в общем употреблении были тщательно отполированные бронзовые, серебряные и золотые зеркала.

54

Название Лехейской гавани и прилегающей к ней местности в Коринфе.

55

Слово «сарацины» в переводе с греческого значит «восточные люди». В античные времена так называли разбойничьи племена кочевников, бедуинов; в средние века сарацинами стали именовать вообще всех мусульман.

56

Форео – паланкин, носили, в которых богатые горожане иногда отправлялись в путешествие – даже самое недолгое. В Афинах, Коринфе и некоторых других городах это предписывалось правилами приличия, особенно для знатных и богатых женщин. Форео несли рабы.

57

Фрактис – загородка (греч.).

58

Горный массив над Коринфом.

59

Секретарь (греч.).

60

Архонт – глава городских властей в эллинских полисах описываемого времени.

61

В описываемое время так называлось народное голосование в Афинах, во время которого граждане на глиняных черепках писали политического деятеля, которого хотели изгнать из города. Если имя написали шесть тысяч и более человек, его изгоняли на десять лет.

62

Пианепсион – октябрь, мемактерион – ноябрь по афинскому календарю описываемого времени. Кстати, названия месяцев и их начало-конец в разных полисах часто отличались, и весьма существенно.

63

Это выражение означало полную убежденность в своей правоте.

64

Доматио – комната, помещение (греч.).

65

Диатипоси – формулировка (греч.).

66

Адельфи – сестра (греч.), адельфис – сестры.

67

Скамни – табурет (греч.).

68

Скони – пыль, пудра (греч.).

69

Котрана – экскременты (греч).

70

Так эллины называли Себека, египетского бога Нила и его разлива.

71

Кирмиз – арабское название кармина. Этот красный краситель добывается из кислоты, производимой самками насекомого, которое называется кошениль.

72

Плексида (греч.) – коса, заплетенная очень слабо и низко: плетение начиналось чуть ли не от плеч.

73

Троада – старинное наименование местности, прилегающей к Трое. После гибели этого города во время Троянской войны название существовало еще много веков.

74

Моро – малыш (греч.).

75

Лампадион, то есть факел (греч.) – вид прически, когда волосы собирали в пучок на макушке. Чтобы факел держался вертикально, его укрепляли широкими металлическими кольцами или драгоценной тканью.

76

Арадельфос – деверь, шурин (греч.).

77

Алепо – лиса, гата – кошка (греч.).

78

Элизий педиом (греч.) – поля Элизия, Елисейские поля, место вечного блаженства в царстве мертвых в Аиде. Иногда их называют Островами Блаженных. Обитатели Элизия проводят дни свои без печали среди прекрасных цветов, там царит вечное блаженство.

79

Омофилофилос – любитель мужской любви (греч.).

80

Мастропос – сутенер (греч.).

81

То же, что лесбиянка. Слово трибада означает «трущаяся».

82

Андрон – в старину так называлась мужская половина греческого дома, в отличие от гинекея – женской половины.

83

Корити – девочка (греч.)..

84

Филомедея – любящая срамной уд (греч.)..

85

Куреас – брадобрей, цирюльник (греч.)..

86

Психротита – холодность, фригидность (греч.)..

87

Трапезария – столовая (греч.)..

88

Колпа – бухта (греч.), иносказательное название женского лона.

89

Фронтистирио – учебное пособие (греч.)..

90

Фармакопиос – фармацевт, аптекарь (греч.)..

91

Селино – сельдерей (греч.)..

92

Хирономия – жестикуляция (греч.)..

93

Диктис – указка (греч.).

94

Народное собрание в полисах Эллады.

95

Асклепиад – последователь Асклепия, бога врачевания. В описываемое время называли врачей, принимавших больных в специальных лечебницах – асклепионах.

96

Аниканотита – импотенция (греч.)..

97

Гинекократия – правление женщин (греч.)..

98

Скафос – соуд, горшок (греч.)..

99

Волшебница (греч.)..

100

Талия – муза балета античной мифологии.

101

Каппа – буква эллинского алфавита, заимствованная из финикийского, с которой в описываемое время начиналось название Коринфа – Ϙόρινθος. Позднее ее заменила обычная буква Κ – Κόρινθος.

102

Мерос – часть (греч.).. В Коринфе былых времен мерос значил то же, что римская коллегия – отделение городского управления или группа граждан, занимающихся совместным делом.

103

Пиапиласмос – минет (греч.)..

104

Амигдала – миндаль (греч.).. Его масло непременно добавляли в мужские благовония, в описываемое время аромат миндаля считался самым сильным афродизиаком, воздействующим на женщин.

105

Дактиль – палец (греч.). – в описываемое время мера длины примерно в 1,85 см.

106

Персида – древнегреческое название Персии.

107

Дека – десяток (греч.). Стадия – мера длины в описываемое время, примерно 1,7–1,8 м. Смысл выражения «Видеть за деку стадий» тот же, что у нашего «За версту видеть».

108

Булевтерий – административное здание античных времен. Его открытый внутренний двор имел форму тетрагона – квадрата (греч.), и в нем часто происходили особенно торжественные собрания именитых горожан и жрецов, в отличие от агоры, где собиралось все городское население: и аристократы, и демос, и охлос.

109

Имена вампиров античной мифологии, прислужниц богини ноынх ужасов Гекаты. Это красивые женщин ысо змеями вместо ног. Ламия, Эмпуса и Мормо по ночам выходят из Аида, нападают на неосторожных путников и сосут у них кровь.

110

Древнее название Коринфского перешейка. Собственно, греческое слово истмис и значит – перешеек.

111

Гекатонхейры – сторукие и пятидесятиглавые великаны античной мифологии, сыновья сына Урана, неба, и Геи, земли.

112

Пэзо – пьеса, игра на сцене (греч.).

113

Хорег – руководитель хора, а также – постановщик спектаклей в описываемое время (греч.).

Content

Елена Арсеньева
Меч Эроса

Эпилог

Примечания