Аннэ Фрейтаг

Счастье рядом

Эта история посвящена любви.

И Михаэлю – Оскару моей жизни.

Плей-лист

1. „Simple As This“ – Jake Bugg

2. „High Hopes“ – Kodaline

3. „Way Back When“ – Kodaline

4. „Real Love“ – Tom Odell

5. „A September Song“ – Simon Herron

6. „Fever To The Form“ – Nick Mulvey

7. „I Should Live In Salt“ – The National

8. „Pink Rabbits“ – The National

9. „As Good As Gone“ – Andy Burrows

10. „In Your Fur“ – Teleman

11. „Love Is To Die“ – Warpaint

12. „Fleur Blanche“ – Orsten

13. „Turning Page“ – Sleeping At Last

14. „Mad World“ – Gary Jules, Michael Andrews

15. „Patterns“ – Matthew & Me

16. „I Don’t Want To Go Home“ – Nick Mulvey

17. „The Trellis“ – Nick Mulvey

18. „Old One“ – Kids Of Adelaide

19. „Break The Silence“ – The Dig

20. „Wings“ – Birdy

21. „Sweet Disposition“ – The Temper Trap

22. „Blame It On Me“ – George Ezra

23. „The Thick And The Thin“ – Imaginary Future

24. „Hallelujah“ – Jeff Buckley“

25. „The Funeral“ – Band Of Horses

Пролог

Большие наушники мягко накрывают мои уши, поглощая все, что меня окружает. Они словно усилитель, нет, как микроскоп, в котором можно разглядеть мой внутренний мир. Я слышу лишь свой бешеный пульс и поверхностное дыхание, которые смешиваются со звуками музыки. Но это совсем не я. Это какое-то уставившееся на него создание, которое не может отвести глаз. То, у которого дрожат пальцы и колени. Мои руки до сих пор сжимают книгу, которую я читала пару секунд назад, когда еще была собой, а история увлекала меня. «Прекрати наконец пялиться на него. Давай же, Тесса, отведи взгляд». Но я не могу. Ни прекратить на него смотреть, ни думать о нем. Как будто мой разум кто-то отправил в нокдаун, а саму меня запер в чужом теле, которое совершает странные вещи и, надо сказать, делает это великолепно. Кончики пальцев немеют, руки становятся ледяными, меня тошнит, словно на «американских горках».

Вагон метро набит битком, никто не хочет выходить наружу, где свирепствует февраль и дует пронизывающий ветер. В вагоне теснятся люди в толстых куртках и шерстяных шарфах, с большими сумками и дипломатами, женщины с колясками и мужчины, спешащие на важные встречи. Большинство людей уткнулись в свои смартфоны и листают новостную ленту или слушают музыку. Так же как и я. Мы все находимся в своих собственных мирах, расположенных очень близко друг к другу. Изолированы в этой близости, которой на самом деле никому не хочется, но все ее молчаливо терпят. Мы переглядываемся, опускаем взгляд, позволяя ему блуждать. Я пытаюсь не смотреть, пытаюсь оторвать взгляд, но мои глаза не слушаются. В этом море лиц я вижу лишь его одного. Я тону в его взгляде, который заставляет напрячься каждую мышцу в моем теле. Его улыбка уносит меня за собой, словно поток воздуха, и все, что от меня остается, – приятная дрожь, пробегающая по спине и поднимающая даже самый маленький волосок на моей шее.

На мгновение закрываю глаза, но они тут же вспоминают о нем и принимаются искать его в толпе, в этой стене из окружающих меня тел. Окна запотели от духоты. Мои руки зудят, а поезд неудержимо мчится сквозь темноту. Воздух внутри спертый, почти как в тропиках. Как будто посреди джунглей большого города расположился влажный тропический лес. Я чувствую, как моя кожа покрывается испариной, а сердце стучит в висках. Внутри я вся дрожу. Голос Джейка Багга[1] сопровождает этот момент, и улыбка сама расплывается на моем лице. Наши взгляды будто общаются между собой, будто они были знакомы в прошлой жизни и узнали друг друга. Я продолжаю вслушиваться в слова песни и теряюсь в его глазах. В этой сияющей голубой бездне и в том, что за ней скрывается.

Но реальная жизнь продолжается. В ней раскатами грома раздается объявление моей остановки, нужно выходить, но внутренний мир замер. Я вижу лишь его. Тону в этом взгляде, которым он касается меня словно руками. Я обильно глотаю слюну, потому что во рту сухо как в пустыне, и дышу так, будто несусь куда-то, хотя на самом деле стою на месте. Во мне все бурлит подобно пузырькам минералки в бутылке. Секунды тянутся очень медленно. Все как в фильме. Здесь только мы и наше мгновение в мыльном пузыре, который вот-вот лопнет. Его глаза видят насквозь – меня и все вокруг.

Поезд замедляет ход, тащится к своей цели, и холодный свет неоновых ламп врывается в темноту. Я плетусь за другими пассажирами в толстых пуховиках и зимних пальто, чувствую их тепло и мечтаю, чтобы это тепло было его. Я спешно пробираюсь в направлении двери, но мои глаза застывают на нем. На его родинке на щеке, которую я замечаю, потому что он смотрит мне вслед, и на этой кривой улыбке, которую я чувствую всем нутром как урчание в животе. Мне нужно выходить, но я не могу. Мои ноги словно что-то сковало и глубоко внутри пытается меня задержать. Это что-то хочет проехать до конечной остановки и вернуться назад. Наконец плавным рывком поезд останавливается, и двери открываются. Он наклоняется чуть вперед и смотрит на меня. Адреналин течет по моим венам, а смесь из напряжения и страха вдруг заставляет мое сердце биться неравномерно. Внезапная боль возвращает меня к реальности.

Встреча! Мне необходимо попасть на эту встречу! Его взгляд сопровождает меня, пока я покидаю мечту. Ощущение нереальности. Я переставляю ноги словно в трансе. Они несут меня вопреки моей воле. Я выхожу, и меня обдает затхлым запахом метро. Толпы людей вываливаются на платформу и подобно ручью струятся мимо меня, но я не могу уйти, не посмотрев на него еще раз. И в ту секунду, когда двери с пронзительным писком начинают закрываться, я осознаю, что это была ошибка. Я ощущаю его повсюду. Но Джейк Багг продолжает петь как ни в чем не бывало, будто не было никаких ошибок, будто ничего на самом деле никогда не происходило. Пока мой взгляд ищет его в запотевших окнах, к горлу подкатывает ком, грудная клетка сжимается от отчаяния. Платформа пустеет. Дальше каждый идет своим путем. Но только не я. Я лишь стою и жду. И даже не знаю чего. Чуда? Того, что двери откроются и выйдет он?

Он этого не сделает. Это не фильм, а жизнь. И в этой жизни двери закрываются, а поезд покидает перрон. Я смотрю ему вслед. Такое чувство, будто в этот самый момент часть меня исчезла в темноте того туннеля.

Смерть

Я думала, умереть легко. Думала, это происходит быстро. Словно родиться, только наоборот. Но на самом деле я понятия не имею, как это. Недостаточно любых моих знаний. В школе не объясняют, как происходит смерть. Этому не научиться по книгам или фильмам. Когда речь заходит об этом, ты остаешься один. Мне семнадцать, и мои восемнадцать никогда не наступят. Я до сих пор жду, когда смогу понять это. Осознать в действительности, что это значит. Раньше я думала, что было бы хорошо узнать, сколько у тебя осталось времени, но тогда мне казалось, что это будут годы. У меня есть срок годности. Окей, допустим, он есть у каждого, но знать, что некоторые консервные банки в большой кладовке останутся тут дольше, чем ты, тяжело. На самом деле, я не знаю, что пропущу. Я слишком мало прожила. Очень короткую жизнь. И умру семнадцатилетней девственницей, образцовой ученицей без водительского удостоверения. Я никогда не перееду, у меня никогда не будет своей собственной квартиры. Я умру, ни разу не увидев обнаженного парня. Имею в виду не по телевизору или в интернете. А настоящего парня, с настоящей эрекцией, которая в идеале у него возникла из-за меня.

Я вытираюсь, кладу полотенце в сторону и собираю влажные волосы. В отражении еще слегка запотевшего зеркала я вижу молодую девушку, заточенную в теле тощей девчонки. Она таращится на меня своими большими зелеными глазами таким взглядом, словно она и я – это разные люди. Под моей белой кожей торчат кости. Таз и очень острые бедра, ключицы и ребра. Нет, от такого зрелища ни у одного парня не будет эрекции. И даже если у него будет плохое зрение? Нет, надеюсь, не в этом случае. Я всегда была худой, но сейчас просто бледная тень. Мой взгляд движется дальше по истощенному обнаженному телу и останавливается на маленькой груди. Рассматривать шрам – это какая-то странная мания. Что-то, что очень отталкивает и вызывает бесконечное отвращение, но в то же время то, от чего невозможно оторваться. Как будто мне необходимо чувствовать это омерзение. Как при виде аварии. Хочется отвернуться и забыть, но не получается.

Я нерешительно протягиваю пальцы и осторожно прикасаюсь к странно мягкой зарубцевавшейся коже. Ощущение под кончиками пальцев приводит меня в леденящий трепет. Мои глаза скользят по шраму, который делит мой торс на правую и левую часть. Который напоминает, как часто мне резали кожу. Мой отец сказал однажды, что от бабушки я унаследовала доброе сердце, но, к сожалению, это не так. Таймер тикающей бомбы замедленного действия, скрывающейся под бледной кожей, отсчитывает последние секунды.

В дверь рядом со мной стучат, и я, вздрогнув, тянусь за халатом. Быстро накинув на себя теплую махровую ткань, я прячу тело, а вместе с ним и шрам, и затем открываю дверь.

– Что случилось?

– Тесса, милая, все в порядке? – спрашивает меня мама. Я киваю в ответ. – Ты сегодня принимала лекарства?

– Какая тебе разница?

– Принимала или нет? – не унимается она.

– Это мои проблемы.

Моя мать смотрит на меня, ожидая ответа, смотрит таким взглядом, которому я не могу противостоять. В конце концов я недовольно закатываю глаза и отвечаю:

– Да, я приняла лекарства, довольна?

– Утром и в обед? – Я раздраженно киваю. – Хорошо, – говорит она и улыбается мне. – Через полтора часа к нам придут гости. Спустись, пожалуйста, вниз.

– Что за гости?

– Друг отца, с которым они вместе учились в университете.

– И как это, простите, связано со мной?

– Давай, дорогая, тебе будет полезно разок выйти в свет.

– Выйти в свет? Спуститься в гостиную – это вряд ли можно назвать выходом в свет, – дерзко отвечаю я.

– Это лишь начало. – Она права, я совсем перестала выходить куда-то. – Пожалуйста, Тесса.

– Зачем? Я скоро умру.

– Не говори так.

– Но это так.

– Милая, но сейчас ты еще жива.

– А может, я тренируюсь…

Ее взгляд меняется, и за разъяренной маской я вижу слезы.

– Ты спустишься вниз, поняла? Эта встреча очень важна для твоего отца. Карл был его лучшим другом, когда они учились на юридическом факультете, и потом они много лет не виделись. – Я до сих пор спрашиваю себя, почему должна присутствовать там, но ничего не говорю. – Кроме того, тебе не помешает поесть чего-нибудь существенного. – Это, безусловно, все кардинально изменит. Пара витаминов и клетчатка обязательно все решат. – Я весь день провела на кухне, готовя ужин.

– Уверена, что это не моя вина.

– Послушай, Тесса, не помогать мне – это одно, но думаю, что немногого от тебя требую, когда просто прошу спуститься вниз. – Я хочу возразить, но она лишь поднимает руки вверх и говорит: – Ты будешь есть с нами. Никаких пререканий. И, пожалуйста, надень для разнообразия что-нибудь красивое, я уже не могу смотреть на эти спортивные штаны.

Сказав эти слова, она поворачивается ко мне спиной и спускается вниз по лестнице.

Какое-то время я еще стою в дверном проеме, уставившись в пустоту, туда, где только что стояла мама. Я не могу двигаться, как будто мои мысли провели на мне удушающий прием. Впервые за последний месяц моя мать повысила голос. Вне зависимости от того, какие скандалы я ей закатываю, она улыбается. Но мне не хочется, чтобы она улыбалась. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое, но она даже не догадывается почему. И понятия не имеет, почему я так неуважительно к ней отношусь. Она думает, все дело в моей смерти. Но это не так. По крайней мере, это не главная причина.

Я думаю о папке в гараже, и от ярости скручивает живот. Я веду себя так уже долго, но никто мне ничего не говорит. Мне кажется, когда умираешь, то имеешь право на последнее слово. Получаешь пожизненный абонемент на любое поведение. Наверное, люди просто боятся, что во время ссоры я резко умру и они не успеют извиниться. Они ни на что не обращают внимания, даже если это неправильно или оскорбительно. Они делают так, потому что знают, что это временно, и в глубине души радуются, что это произойдет с тобой, а не с ними. Единственный человек, кто ведет себя со мной так же, как и раньше, – это моя младшая сестра. И даже если она меня до смерти раздражает, я очень ценю ее, хотя никогда не признаюсь в этом. Все, за исключением Лариссы, очень стараются. Но их улыбка фальшива, а во взгляде читается лишь сочувствие.

Именно поэтому я вот уже три недели не общаюсь с Тиной и Алекс. И, если честно, мне кажется, эти двое даже рады. Они не хотят думать о смерти. И не хотят осознавать, как все скоротечно. Что каждое мгновение может нас убить. Проблема лишь в том, что только я постоянно ломаю себе этим голову. Размышляю обо всем, что еще только наступит. А может быть, и нет. Я больше не вписываюсь в их жизни. Не то что раньше. Раньше мы были как трехногий штатив. Мы были сплетены как коса. А сейчас, когда я умираю, мы снова стали тремя свободными прядями.

Я понимаю, что такой умирающий лебедь, как я, – настоящий убийца настроения, и, возможно, я тоже избегала бы общения с собой. Тем не менее, тяжело осознавать, что они скоро будут сдавать выпускные экзамены. Без меня. Вместе ездить за границу. Влюбляться. У Алекс не так давно появился новый парень. Но я узнала это не от нее, а из «Фейсбука». Как такое могло произойти?

Я вспоминаю про последнюю запись, опубликованную Тиной в «Фейсбуке», и слышу свое собственное пренебрежительное фырканье. Та Тина, которую я знала, никогда не написала бы что-то подобное. Эта же Тина была нетактична. И это был именно ее дурацкий пост. На фотографии был изображен раскрытый сборник упражнений для подготовки к экзаменам, цветные маркеры и неразборчивые пометки. Я сразу узнала ее почерк. Напоминание о том, что я никогда не закончу школу, конечно, причинило боль, но проблема заключалась не в этом. Именно подпись к фотографии была по-настоящему бестактной: «Черт, эта проклятая подготовка к экзаменам скоро убьет меня!»

Ты серьезно? Или я слишком чувствительная, или для нее совершенно нормально – писать что-то подобное. В конце концов, я не какая-то там малознакомая для нее личность, а ее лучшая подруга. Ну, по крайней мере, была. Ведь скоро меня не станет. Я захожу в свою комнату, и мой взгляд падает на вытянутые спортивные штаны на моей кровати: когда-то они были мне малы, а сейчас уныло висят на мне, как дряблая тряпочка. Да, я часто и с удовольствием их ношу. И пусть они плохо смотрятся на мне, но полностью меня устраивают. Я не вижу смысла в том, чтобы наряжаться и хорошо выглядеть лишь на тот случай, если вдруг у меня за ужином остановится сердце. Можно положить меня в гроб и кремировать и в более уютной одежде. Но, вопреки всему, я подхожу к шкафу и ищу что-нибудь подходящее, ведь что-то в глубине моей души не хочет разочаровывать маму, даже несмотря на то, что сама она меня разочаровала.

Я разглядываю многочисленные летние платья. Такое ощущение, что они из другой жизни, хотя большинство из них куплены только в прошлом году. Провожу рукой по ткани и вздыхаю. Они такие же мягкие, как я, очень милые и скучные.

Иногда мне хочется, чтобы я могла прожить больше дней. Как Ларисса. Она-то уж точно не умрет девственницей. Она всегда была живой, а я, по большому счету, только дышала. Я все время ждала идеального момента «глаза в глаза», но для меня все они были недостаточно идеальными. До той встречи в метро пять месяцев назад. Это был он, идеальный момент, по крайней мере, до того, как я вышла.

Контроль превыше всего

Я бы хотела иметь возможность подготовиться. Имею в виду к смерти. Как к экзамену в школе. Мне бы хотелось, чтобы существовал справочник или инструкция, в которых можно было бы все посмотреть. Ведь ко всему на свете есть руководство по эксплуатации. Как достойно уйти, если боишься смерти? Если ты так зол? На всех и прежде всего на себя самого? Умереть – это не то же самое, что родиться, только наоборот. Это совершенно обратное. А к понятию «жизнь» нет ничего обратного. Ты просто перестаешь существовать. Как раз это и заставляет бояться.

Если разобрать это детально, то понятия не имею, было ли легко родиться, я об этом ничего не помню. Возможно, это было ужасно. Как представлю: вокруг так тесно и темно, и вдруг все начинает сжиматься и проталкивать тебя по узкому каналу, а повсюду кровь и слизь. Нет, я рада, что больше ничего об этом не помню. Я просто была там когда-то, и все. И, может быть, именно поэтому думаю, что смерть происходит примерно так же. Что можно просто пропасть куда-то, даже не заметив этого. Но в моих мечтах у меня был серебряно-белый пушок на голове и глубокие морщины, которые рассказывали бы длинные истории моей жизни, наполненной совершенными мгновениями. Я думала, что однажды ночью я попаду в мир мертвых сразу из своей мягкой постели, когда мне будет сниться прекрасный сон, который поведет меня под руку как старый друг. Я думала, там, с хитрой улыбкой на губах, меня будет ждать муж, с которым я прожила большую часть своей жизни.

А вместо этого я изучаю информацию о донорстве и кремации. После того, как узнала диагноз, меня направляли в службу психологической помощи. Неоднократно. Я ходила туда в угоду родителям, но в угоду себе была вынуждена в скором времени прекратить визиты. На это было множество причин. Одна из них – наш наставник. Она действительно рекомендовала мне сопровождение умирающих[2]. Именно так она и сказала. Мне кажется, можно сформулировать это иначе, когда ты разговариваешь с человеком с пороком сердца. Хотя, может, я слишком придирчива. В конечном итоге я решила отказаться и от того, и от другого. Психологическая помощь на меня не действовала, а сопровождение мне и вовсе не нужно. Какую, скажите, пользу это принесет, когда самый ответственный шаг тебе нужно сделать самой?

Итак, я снова сделала то, что делала всегда: написала список дел и выполнила один пункт за другим. Я написала в автошколу, что мне не потребуются последующие занятия, отказалась от абонемента в городском бассейне Мюнхена. Из ноутбука я удалила все личные документы, которые ни в коем случае никто не должен найти. Мне стоит также попросить отца принести шредер из офиса, чтобы уничтожить свои дневники. У меня никогда не будет дочерей, которые смогли бы их прочитать. А кого еще заинтересуют наивные мысли и мечты подростка в период полового созревания? Может быть, это звучит ужасно, но вчера я заказала себе урну в интернете. Собственную урну. Раньше я растрачивала свою жизнь. А теперь организовываю собственную смерть.

Да, я помешана на контроле. И тут даже смерть не может ничего изменить. Мне не очень нравятся сюрпризы, потому что большинство из них – полный отстой. Я все время чего-то ждала, и, как сейчас выяснилось, слишком долго. Любви, жизни. Словно это карусель, на которой я хочу прокатиться, но стою у края и дрожу. Я ждала идеального момента, но все больше убеждаюсь, что упустила его. У меня были планы. Я все делала правильно и всегда отдавала все силы. Я «перепрыгнула» год обучения и, тем не менее, осталась отличницей, я играю на фортепиано и скрипке, числюсь куратором в детском клубе дополнительного образования и уже шесть месяцев хожу на плавание, потому что это полезно для здоровья. Из меня вырывается пренебрежительный звук. Это все какая-то шутка. Не могу поверить, что они все знали. Я никогда им этого не прощу, даже если это не так важно, потому что уже через пару недель ничто не будет иметь значения.

Я вытаскиваю из шкафа чистое белье и белое закрытое платье. Нет, я никогда не доставляла хлопот, не пила алкоголь, не принимала наркотики, не занималась сексом на заднем сиденье, не делала ничего такого. Я никогда не была на тусовках, никогда не употребляла даже легкие наркотики. Никогда не воровала. Никогда не ходила купаться голой с подругами, никогда не спала с парнем в одной кровати, даже с одетым. Я только представляла все это. И путешествовала я тоже только в мечтах. Вся моя жизнь состояла только из первых шагов, так как я думала, что у меня будет достаточно времени, чтобы сделать последующие. Я думала, что еще слишком юна для этого. Но Бог, очевидно, считает, что для смерти этого достаточно.

Не считая шрама, я безупречна. Кожа, словно молоко, никаких складок. Я как нетронутый лист бумаги, который тихонько уносит ветер. Если рассуждать об этом глубже, это что-то вроде расточительства. Завтра у меня начнутся «эти дни». Я уверена в этом, ведь мой цикл точен подобно швейцарским часам. Словно мое тело живет в заблуждении, что когда-то в нем появится ребенок. Регулярные боли раз в месяц напоминают мне о безупречной работе организма. Все органы продолжают исправно трудиться, ну, почти все. Только я хотела начать жить, как моя жизнь подходит к концу. Это абсурдно. Все, чего я боялась раньше, теперь становится смешным. Мой страх перед университетом, перед экзаменами, перед первым сексом, страх быть обиженной. Теперь мне хочется, чтобы меня кто-нибудь обидел, кто-то, кто не являлся бы моим родственником.

Внезапно все стало смешным. Тот страх, те плохие предчувствия. Я с удовольствием сделала бы себе тату, но не решалась, так как очень боялась ужасной боли. А я знаю, что такое боль. Осознав это, я громко хохочу. Застегиваю бюстгальтер и надеваю трусы. Да, я больше не боюсь игл. Сделать тату теперь не было бы проблемой. И наркозависимость тоже.

Я не хочу больше находиться в состоянии ярости и срывать злость в первую очередь на маме, но продолжаю это делать. По крайней мере, часть меня. Мне бы хотелось терпеливо ждать момента, когда мое сердце отберет у меня последние минуты, но не получается. Я вижу ту жизнь, которой у меня никогда не будет, она проносится перед глазами картинками, при виде которых становится еще больней, чем от всего того, что мне уже пришлось пережить, даже если в это сложно поверить. Эта разъяренная часть меня ненавидит мать. Я бы очень хотела, чтобы все было по-другому. Я ненавижу ее за молчание. И за ложь. Но в то же время не хочу умирать, пока все так. Должна ли я простить ее? Или лучше проявить безразличие, ведь в конце концов я все равно покину этот мир? Быстро надеваю платье и застегиваю молнию сбоку. И в ту секунду, когда льняная ткань наконец-то закрывает шрам, я могу спокойно вздохнуть.

Я как раз хочу открыть дверь и быстренько зайти в ванную, как внезапно кто-то резко распахивает ее, и я вздрагиваю от испуга. Все ясно, это моя дебильная сестра.

– Стучать не учили? – наезжаю я на нее.

– Зачем? Как будто в этой комнате хоть иногда происходит что-то такое, для чего нужна дверь.

Эти слова как пощечина. Может быть, потому, что они являются правдой. Как будто ей недостаточно того, что она уже пережила больше, чем я. Как будто ей недостаточно того, что у нее был секс. И парень. И тату.

– Давай, говори уже, что тебе тут надо, и проваливай.

– Мама сказала, я должна позвать тебя.

– И с каких пор ты делаешь все, что она скажет?

– Просто закрой рот и спустись вниз.

Я разглядываю ее. Обрезанный топ и короткая юбка.

– Ты ведь не собираешься идти так?

– Костюм Девы Марии на мне никто не оценит.

Я на мгновение окидываю себя взглядом и чувствую накатывающие на глаза слезы. Но чтобы Ларисса их не увидела, протискиваюсь в ванную и захлопываю за собой дверь. Какое-то время я стою там. Вдыхаю и выдыхаю.

Дева Мария. Ларисса попала в точку. Отбрасываю эти мысли и беру фен. Горячий воздух смешивается с вечерней духотой, проникающей через открытое окно. Когда я опускаю голову, чтобы посушить волосы, острая боль пронзает мою грудь, заставляя меня выронить фен. Я задыхаюсь, крепко держась за раковину, но каждый вздох словно тупой нож, который все глубже и глубже входит между ребер. Я чувствую адреналин и как катятся слезы. Они шепчут мне, что я еще жива. Все тело сводит судорогой. Каждую мышцу. Но прежде всего сердце. Хватаюсь за грудь, давлю на ребра и при этом молюсь, чтобы невыносимая боль отступила. Я не позволяю себе сделать вдох, не шевелюсь, лишь смотрю на свои голые ноги и на бирюзово-зеленый мозаичный пол, который был так необходим моей матери пару лет назад. Цвета расплываются, пока наконец слезы не скатываются с ресниц и не падают на пол. Спазм в моих мышцах внезапно прекращается, а сердце продолжает биться дальше, как будто ничего не произошло. Я неподвижно стою еще какое-то время, но заставляю себя тихонько вдохнуть, вдох – выдох, очень медленно, и затем трясущимися пальцами беру прорезиненную ручку гудящего фена.

Этого я всегда боюсь, когда думаю о смерти. Что будет больно. Страх перед болью. Лекарства усмиряют ее, что еще хуже. Врач считает, что это лишь усугубит ситуацию, так как не будет сигнала предупреждения. И если это произойдет, то станет для меня адом. Он сказал, что не хочет меня обманывать. Единственное, чем он может помочь, – сделать мою жизнь менее невыносимой. То есть пичкать меня таблетками. Когда и этого будет недостаточно, жизнь тихо попрощается со мной. Последний вздох не будет иметь никакого значения. Но я предполагаю, это лучше, чем боль. И, может быть, в небытие меня сопроводит какая-нибудь галлюцинация. Это так же здорово, как увидеть сон.

Горячий воздух поднимает мои волосы и обжигает лицо. Это странно. Мне всегда хотелось всего. Для моего взрослого «я». Сейчас я бы обрадовалась, будь у меня больше времени. Жизнь определяется не теми моментами, в которых ты дышишь, а наоборот – когда у тебя захватывает дыхание.

Эти слова никогда не имели для меня никакого значения, ровно до тех пор, пока я не увидела в этом море скучающих лиц его. Я никогда это не забуду. Ни его особый взгляд, ни то, как почувствовала, каково это – быть замеченной. Мне кажется, у каждого должен быть такой момент, за который он мог бы зацепиться, и для меня это именно та пара секунд. Мысли о нем помогли мне забыть о страхе. С того морозного февральского дня меня резали три раза. И каждый раз я думала о нем. Я закрывала глаза и видела его лицо. Эту родинку на щеке. Его пристальный взгляд и кривую улыбку. Я все время представляла эту улыбку и невольно улыбалась в ответ. Я витала в облаках и представляла себе мир, в котором просыпаюсь рядом с ним, загорелая, без единого шрама, чувствуя только соленый морской воздух и запах молочка для загара. Но вместо этого я лежала в палате, приходя в себя после наркоза, осознавая, что очередная операция добавит мне лишь несколько дней жизни. Но для того, кто одной ногой стоит в гробу, эти дни – бесценная валюта.

Я выключаю фен и делаю прямой пробор. Мои светлые волосы мягкими волнами опускаются на плечи. Словно тающая ваниль. Так всегда говорила Тина. Она считала, мои волосы слишком хороши, чтобы быть настоящими. Честно говоря, я не понимаю, чем ей не нравились свои. Может быть, они не были такими густыми, как мои, но зато на солнце блестели как черный шелк. Я убираю волосы со лба. Сейчас я могла бы ей их завещать.

Расчесываясь, я вспоминаю те многочисленные посиделки с Тиной и Алекс на крыше веранды моего дома, когда мы рассуждали о нашем будущем. Обо всех вещах, которые мы сделаем вместе. В прошлом году в это же время мы лепили из пластилина мужчин мечты. Я хорошо помню сияющую улыбку Тины, ее темно-карие глаза, кажущиеся в темноте вовсе черными, когда она, подобно эксперту, разглядывала моего красного пластилинового человечка. Голова слишком большая, ноги слишком короткие, а вот прическа получилась неплохо. Я зажмуриваюсь, как будто ничего этого на самом деле не происходило со мной. Как будто это история малознакомого мне человека.

Я крашу ресницы тушью, брызгаюсь духами и прячу свое умирающее «я» за слоем румян. И когда уже наношу блеск на губы, слышу голос матери.

Костюмированное представление

– Тесса, дорогая?

Я открываю дверь.

– Что? – кричу я вниз.

– Спустись, пожалуйста. Мне нужна твоя помощь.

Боже, это ведь не мои проклятые гости. Я еще раз смотрюсь в зеркало и выхожу из ванной.

– Те-е-есса-а-а?

– Да иду я, иду!

Я сдерживаю в себе все то, что мне действительно хотелось бы сказать, и, ругаясь про себя, спускаюсь вниз по лестнице, заставая маму в ее стихии. Все сверкает и блестит. В воздухе витает запах еды, от которого у меня текут слюнки. Наш дом будто готовится к государственному приему. Повсюду стоят свежесрезанные цветы, ни одна пылинка не выдержала уборочного штурма моей матери, а нарядно украшенная столовая с ее подсвечниками в дополнение к нашей огромной люстре напоминает мне британский костюмированный фильм.

Если честно, я не удивилась бы, возникни передо мной в тот момент Элизабет Беннет, хотя появлению мистера Дарси обрадовалась бы больше[3]. Впрочем, как всегда. Столовое серебро безукоризненно сверкает при свете свечей, бокалы для вина и шампанского блестят как отшлифованные бриллианты, а белоснежно накрахмаленные салфетки искусно уложены на дорогой сервиз. Фоном играет «Between Shades of Gray» Микаэля Гавина. Раньше я всегда играла ее для своей матери. Когда вся моя жизнь еще была впереди. По крайней мере, мне так казалось.

Мой взгляд проходится по длинному столу и многочисленным композициям из цветов, которые сияют на фоне белоснежной скатерти. За законченность стиля отвечают черно-белые узорчатые сидушки на дизайнерских стульях. Да, все безупречно. Точно как и моя мать. У нее однозначно слишком много времени. Я умираю, а она крахмалит салфетки. Признаться, все выглядит потрясающе, однако, если на ужине не появится мистер Дарси или отряд из программы «Прекрасное жилище» и профессиональный фотограф, все слишком преувеличено. Я стою в дверном проеме и наблюдаю, как мама ставит на стол маленькие солонку и перечницу. Она выглядит как шведская модель, позирующая для каталога, и я определенно ее дочь, что заставляет меня коротко вздохнуть. Точно такие же зелено-голубые глаза, длинные светлые волосы, вздернутый нос и полные губы. А в наших белых узких летних платьях мы выглядим так, будто наряд подбирали для домашней фотосессии.

Я всегда хотела быть как она. Она была для меня примером. Та, кого я тайком разглядывала. А теперь она просто человек, который меня больше всех разочаровал.

– Ах, Тесса, милая, это ты… Можешь приготовить свой фирменный карамельный соус для десерта?

– Ты для этого меня позвала? – холодно спрашиваю я. – Ради карамельного соуса?

– Ну да, я подумала… – она нерешительно смотрит на меня, будто опасается приступа ярости. – Ты и я, раньше мы с удовольствием готовили и пекли вместе.

Верно. Так и было. Старые добрые времена.

– Наверное, это была дурацкая идея, – в конце концов говорит она и вздыхает.

– У тебя есть все ингредиенты?

– Да, – отвечает она. – Я уже все приготовила.

Ее улыбка так близка мне и нежна, и я чувствую, как мой рот сам хочет улыбнуться в ответ.

– Конечно, я могу и сама его сделать, но у тебя карамельный соус получается лучше. – Этим она меня сразила, хотя я прекрасно знаю, почему она так говорит. – Когда-нибудь ты должна рассказать, в чем твой секрет.

– Может, мне стоит раскрыть его сейчас? На тот случай, если за ужином я вдруг умру и у нас больше не будет возможности поговорить об этом. – Она делает глубокий вдох, чтобы сказать что-то, но я лишь качаю головой. – Я беру ложку морской соли и наливаю в сливки кокосовое молоко. Но обязательно бери кремообразные.

Соус как раз готов, когда в кухню входит папа и обнимает маму сзади. Я наблюдаю за ними со стороны, и на душе становится грустно. Именно об этом я когда-то мечтала. Любящий и привлекательный муж, который так же смотрит на меня, его особенная улыбка, которую он дарит только мне. Мужчина, который знает, какая я на самом деле, но все равно любит меня. Или, может быть, именно за это.

– Привет, радость моя. – Он целует меня в щеку, и я чувствую его большую теплую руку на своей спине. – Ты прекрасно выглядишь.

– Спасибо, – шепчу я и смотрю на него снизу вверх. Я правда пыталась ненавидеть отца, но у меня не получается. Более того, он знает это, потому что мои родители рассказывают друг другу абсолютно все. По крайней мере, я так думаю. Но на самом деле не знаю. Я их никогда не спрашивала.

– Боже, пахнет великолепно, – говорит он и снова смотрит на мать. – Ты невероятна, знаешь об этом? – Она смущенно улыбается как девчонка. Этот прием всегда срабатывал у отца. – Что ты наколдовала на этот раз?

– На первое – легкий крапивный суп-пюре, основное блюдо – каре ягненка, к нему фасоль в беконе и картофель с розмарином. На всякий случай я сделала вегетарианскую лазанью, если вдруг кто-то не захочет мясо, и на десерт – сладкий яблочный пирог а-ля паризьен, с домашним ванильным кремом и фирменным карамельным соусом Тессы.

Как только она заканчивает голосом шеф-повара ресторана Мишлен представлять меню, в дверь звонят, и в тот же момент я как будто возвращаюсь в свою прежнюю жизнь. Я следую за родителями по коридору, наблюдая, как они смотрят друг на друга. Все как раньше, как в детстве, когда мой смертный приговор уже был вынесен, но я о нем еще не знала. Пока мама открывает дверь, вниз спускается Ларисса, немного раздраженная, как это обычно бывает, когда речь идет о подобных мероприятиях. Своим взглядом она разрушает прекрасное чувство в моей груди и возвращает к реальности. Туда, где я скоро умру, где моя мать обманывала меня всю жизнь.

Праздник живота

Карл Зальцман выглядит так, словно только что сошел с обложки бизнес-журнала. Теперь понятно, почему мама превратила гостиную в студию для домашней фотосессии. Его лицо одновременно хитрое и серьезное. Глядя на него, я могу себе представить, какими они с отцом были в университете. Как они веселились. Но в то же время я не хочу думать об этом, потому что никогда его больше не увижу. Я разглядываю его жену. С виду она легкая и хрупкая, и наверняка, встретив ее, у каждого мужчины просыпается инстинкт защитника. Я знаю, о чем говорю. Маленькие нежные женщины с большими глазами беззащитны. Во всяком случае, так это интерпретируют мужчины. Не то чтобы у меня большой опыт. Ладно, у меня его вообще нет, но не из-за отсутствия возможностей. Ну, по крайней мере, они были раньше, пока я не стала выглядеть так, как сейчас. Я думаю, у меня всегда был выборочный характер… Как бы там ни было, у меня нет сомнений, что Беттина Зальцман является именно такой женщиной. С глазами как у косули она наверняка легко избежит хладнокровного убийства.

И, хоть они появились достаточно эффектно, но выглядят мило. Как люди при деньгах, которые, стоит отметить, остались приземленными. Абсолютная противоположность новоиспеченным богачам. Пока все продолжают светски беседовать и обмениваться любезностями, я иду в столовую. Во-первых, потому что я хочу есть, а во-вторых, потому что чувствую себя не в своей тарелке. Раньше у меня не было проблем с легкомыслием, теперь же я его не выношу, хотя бы потому, что жизнь слишком коротка для пустой болтовни и фальшивой дружбы.

Я облокачиваюсь на подоконник и смотрю на улицу. Для этого времени суток небо слишком темное. Оно прячется под суровой зелено-серой пеленой, и угроза выпадения града висит в воздухе. Осталось недолго. Духота ждет подходящего момента, когда вот-вот разразится гроза. И не только она, я тоже жду ветра и проливного дождя. Затишье перед бурей, листья на деревьях не шевелятся, ничто не шелохнется. Словно весь мир и я в том числе стали частью ужасающей картины. Кусты в саду отбрасывают угрожающую тень на газон, медленно плывущие по небу облака отражаются в водной глади бассейна как в зеркале.

– Садитесь, я сейчас принесу закуски.

– Боже мой, Грета, это выглядит потрясающе, – слышу я трепетный голос Беттины Зальцман, когда она входит в столовую. – Карл, только посмотри на сервиз…

– Да, он действительно элегантный, – отвечает он.

– Он к тому же хранит в себе много воспоминаний, – говорит моя мать, наигранно вздыхая, а я только и жду историю о том, как ее отец и маленькие братья были вынуждены прятать этот красивый фарфор от нацистов, которые отобрали у них абсолютно все. Все.

Как только она хотела набрать воздуха, я поворачиваюсь и, показывая в сторону кухни, говорю:

– Пока ты рассказываешь, я могла бы принести закуски.

– Спасибо, дорогая, я могу сделать это сама, – отвечает она с улыбкой.

– Знаю, но если не сделаю этого, мне придется снова слушать эту историю про нацистов, и не уверена, что вынесу ее в очередной раз.

Я слышу бешеный стук сердца и чувствую ненависть, которая заставляет выплескивать наружу все, о чем я могу только подумать. Кто знает, может, я не раз думала об этом. В воздухе повисает тишина, и слышно лишь звучащую фоном пьесу для фортепиано. По выражению лиц все понятно.

Я чувствую себя Лариссой. Пару недель назад только она говорила что-то подобное, но сегодня я переняла эстафету, и по ее ошарашенному виду заметно, что она не была готова к такому. Обычно из нас двоих именно она остра на язык, та, за кем стоит последнее слово и у кого лучшие аргументы. Но сейчас она молчит, а я наслаждаюсь этим взглядом. Мне бы очень хотелось навсегда запомнить ее пустое выражение лица. Это будто прощальный подарок.

– Что это было? – шепчет мама, когда заходит на кухню.

– Что именно? – спрашиваю я.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. – Ее глаза сверкают от ярости.

– Я больше не могу слушать эту историю.

– Раньше ты со мной так не разговаривала, – говорит она тихим голосом, чтобы ее гости не услышали, что происходит на самом деле.

– Сейчас все не как раньше, – отвечаю я сухо и смотрю на нее. – Сейчас – это сейчас.

– Ах, вот оно что… Теперь так будет всегда?

– «Всегда» в моем случае продлится недолго, – шепчу я ей в ответ. – Скоро ты от этого избавишься.

Не дожидаясь ответа, я хватаю огромную кастрюлю с супом и оставляю маму одну в кухне.

Хоть и неохотно, но стоит признать, что суп великолепен. Ангелы в моих ушах поют подобно четырехголосому хору, а желудок довольно и расслабленно улегся под моим больным сердцем. Разговоры проходят мимо меня. Мой взгляд падает на нетронутые столовые приборы Лариссы и ее гневное выражение лица. Возможно, они снова поссорились с Бастианом. Мне кажется, они так часто ссорятся, потому что им доставляет удовольствие длительное примирение в конце. Я зачерпываю еще одну ложку супа, и его вкус затмевает пустые разговоры о работе господина Зальцмана и делах моего отца в бюро. Я не обращаю внимания на истории Беттины Зальцман про какие-то путешествия и только в конце понимаю, что и в семье Зальцман не все так гладко, как кажется. Но, если честно, меня это не интересует. В данный момент меня интересует только кремовый суп и его мягкий вкус, остающийся на языке.

Я поглощаю это творение под ноктюрн Шопена. Может быть, это мое воображение, но с тех пор, как стало известно, что я умру, еда стала еще вкуснее, а она и так всегда доставляла мне огромное удовольствие. Я настолько погрузилась в свой собственный мир, что не заметила, как мама встала и вышла в коридор.

Мои мысли тонут в этом наслаждении. Я макаю кусочек хлеба в суп, засовываю его в рот и вижу, как мама возвращается в столовую. Но вместо того, чтобы проглотить еду, я испуганно делаю вдох и вскакиваю, ударяясь о стол, отчего слышится звон посуды. Все взгляды в комнате направлены на меня, а ложка из моих рук падает с громким стуком на пол. Я пытаюсь покашлять, так как мои легкие напряжены и борются с куском хлеба, который я вдохнула. От нехватки кислорода комната плывет у меня перед глазами. Я не могу задохнуться сейчас. Не здесь и тем более не когда он смотрит на меня.

Он

Я продолжаю хватать ртом воздух, слезы катятся по лицу, а руки дрожат. От удушья щеки раскалились, и вместе с ними горит спина, по которой снова и снова стучат руки моего отца. Все стоят, смотрят на меня обеспокоенно и нервничают, но я вижу лишь его.

– Лучше? – спрашивает Карл Зальцман, и только тогда я замечаю его руку на своем плече. Я откашливаюсь и смущенно киваю. – Глоток воды? – господин Зальцман тянется за стаканом, но он его опережает.

– Вот, держи.

Его голос такой же, как и его взгляд, и мои ноги подкашиваются, когда я чувствую его запах. Стиральный порошок и немного дезодоранта. Ничего больше. Чистый и опрятный. Я хочу укутаться в этот аромат.

– Спасибо, – шепчу я, но не двигаюсь. Моим глазам нужно задействовать каждую клетку мозга, чтобы разглядеть его. Рукам ничего не досталось.

– Оскар, тут почти ничего нет, – говорит кто-то с упреком, забирает стакан и наливает воду.

– Возьми, Тесса.

Оскар. Рука снова подчиняется мне, берет стакан и несет его ко рту. Я чувствую, как холодная жидкость течет в горло. Я пью и смотрю на него сквозь стеклянный стакан. Это невозможно! Я, должно быть, сплю! Но это не сон. Он здесь. В эту секунду. Стоит напротив и смотрит на меня. Тем же взглядом, что и раньше. Те же искры, то же тепло. Он меня не забыл.

Я опустошаю стакан и ставлю его дрожащими руками на стол. Если бы мое сердце не билось так отчаянно, я бы подумала, что это галлюцинации. Но испарина, слезы и обмякшие коленки ощущаются слишком реалистично. Я так часто мечтала о нем, так часто думала. Об этом особенном взгляде. Тушь щиплет глаза, но я не перестаю тонуть в его взгляде. Эта голубая бездна ударяет мне кулаком в сердце.

– Пойдем, дорогая, садись, – я слышу голос отца и чувствую его дыхание.

– Наверное, она хочет сначала освежиться, дорогой, – говорит моя мать с улыбкой и берет меня за руку.

– Ты права, – отвечает он и поворачивается к Карлу и Беттине Зальцман. – Могу ли я предложить вам вина, чтобы оправиться от испуга?

– Ларисса, унеси, пожалуйста, тарелки из-под супа.

– Ты можешь помочь ей, Оскар, – говорит Беттина Зальцман, и одна только мысль о том, что моя сестра подойдет к нему ближе чем на метр, снова сводит судорогой все мои мышцы.

– Пойдем, милая, – говорит моя мать мягко и поворачивается к Беттине. – Мы скоро придем.

– Да, конечно.

Мои зелено-голубые глаза выделяются еще сильнее на фоне лопнувших сосудов. Щеки красные, а белое платье испачкано. Я смотрю на себя и качаю головой. Это я здорово исполнила. Меня навсегда запомнят той, которая подавилась кусочком хлеба. Той, которая, кашляя, забрызгала все супом. Той, что с испачканным лицом и красными глазами. Ну, по крайней мере, он меня точно не забудет. Делаю глубокий вдох и вытираю салфетками черные полосы с лица.

– Все в порядке? – спрашивает мама тихо. Я киваю. – Точно?

– У меня все хорошо.

Ее улыбка по-прежнему выглядит немного озабоченно, но она старается не показывать этого.

– Ты можешь не ждать меня, – говорю я. – Можешь спокойно идти.

– Тебе точно ничего не нужно?

– Нет, ничего не нужно. – Кроме Оскара.

Она кладет мне руку на плечо, а затем уходит. Я привожу лицо в порядок, снова крашу ресницы и собираю волосы в пучок. Румяна мне не нужны. Мой взгляд падает на резинку для волос на полу. Нагибаясь за ней, я вспоминаю, как менее чем два часа назад стояла на этом же месте и не могла дышать, потому что боль почти убила меня. Это было до прихода Оскара.

Так чего же я раздумываю? Мы совсем не знакомы, и, возможно, лучше было бы, чтобы все так и осталось. Точно, это было бы лучше. Но тут ничего не поделаешь: мое сердце колотится, когда я смотрю на него. Я чувствую себя живой с того момента, когда увидела его глаза. Знаю, нет никакого смысла нам быть вместе, и я знаю, что не будет никакого «мы», тем не менее в это мгновение я чуть не лопаюсь от счастья. И это все только потому, что он здесь. Пару метров подо мной.

Невольно вздыхаю. А что, если он и есть тот мужчина, которого я представляла в мечтах? Тогда я безнадежно влюблюсь в него, чтобы вскоре после этого умереть. А для него это будет еще тяжелее. Уставившись на себя в зеркало, раздумываю: а что, если он не такой классный, как я его себе представляла, и хочу ли я узнать это? Или лучше еще помечтать? Расстегиваю молнию и снимаю платье. Оно падает на пол, а я закрываю глаза, потому что не хочу видеть ни шрам, ни реальность. Хочу думать только о свежем запахе Оскара и о том, что я хочу в него укутаться. О том, что его кожа наверняка пахнет так же. От этих мыслей у меня пробегают мурашки по телу.

Я иду в свою комнату, достаю из шкафа тонкий черный свитер с джинсами и надеваю их. В темном небе сверкают молнии, из тяжелых облаков на землю обрушивается проливной дождь, и за яркими вспышками следуют раскаты грома. На улице бушует шторм, а в моей голове бушуют мысли. Я должна уйти с его пути. Должна сделать так, чтобы мы больше не увиделись. Просто вежливо попрощаться в конце вечера и поблагодарить вселенную за эту встречу. Но вечер еще не закончен. Впереди еще примерно его половина, чтобы насладиться глазами Оскара и зафиксировать его взгляд в голове, как тату на теле.

Чуть позже, когда я сажусь напротив него, его глаза улыбаются мне еще до того, как успевают улыбнуться губы.

– Тебе лучше? – шепчет он, и его запах струится мне навстречу. Я хочу ответить, но только киваю. – Точно?

– Боже, она всего лишь подавилась, – фыркает раздраженно Ларисса.

– Все могло закончиться намного хуже, – отвечает он, и его серьезный взгляд заставляет меня сглотнуть слюну.

– Но не закончилось.

– Может, и так, – говорит он уверенно. – Но она могла задохнуться. Это происходит намного быстрее, чем кажется.

– Итак, на чем мы остановились? – говорит Ларисса и кладет себе кусочек лазаньи на тарелку. – Если похоронить еще живого человека… – Она делает паузу. – Случайно, конечно.

– Конечно, – отвечает Оскар.

– От чего тогда он умрет? Задохнется? Или от жажды? Я имею в виду…

– Ларисса! – прерывает ее мать. В ее строгом взгляде читается упрек. – Что это за вопросы такие?

– Я недавно посмотрела сериал «Мост» и с тех пор задаюсь вопросом…

– Чушь, – шиплю я. – Ты спрашиваешь это только для того, чтобы подольше поговорить о моем недавнем недоразумении.

– Да кто говорит о тебе?

– Я думала…

– Тебе будет сложно в это поверить, Тесса, но речь сейчас идет, как ни странно, не о тебе, – говорит она, качая головой. – Или ты была заживо погребена?

– Нет, но…

– Нет, ты тупо подавилась куском хлеба.

– Она могла задохнуться, – говорит тихо Оскар и смотрит на Лариссу. – Я говорю это, чтобы ответить на твой вопрос.

– И как быстро это могло произойти?

– Знаешь, – шепчет он загадочно, – есть такая вещь, которая называется интернет. Может быть, там ты найдешь ответ.

Его взгляд находит меня, и от этой кривой улыбки по телу бегут мурашки. Ему нравится сидеть рядом с Лариссой, но он на моей стороне.

Пробуждение

Я вскакиваю от ужаса. Прядь волос прилипла к лицу, а сердце панически мечется в груди, словно испуганный зверь в клетке. Как инородное вещество в дрожащем, очень слабом теле. Моя кожа покрылась холодным потом, пальцы онемели. Слезы. Одна за другой. Моя грудная клетка дрожит, а глаза пытаются привыкнуть к темноте. Они ищут что-нибудь, за что можно было бы ухватиться, так как я теряю равновесие и тону в картинках из сновидения, которые настолько реалистичны, что боль, ощущаемая там, заставляет проснуться. Колющая. Глухая. Она словно выдалбливает мою грудную клетку. Словно мои ребра постепенно ломаются под ее тяжестью. И единственное, что их спасает, – внезапный плач, наполняющий легкие воздухом.

Я оттягиваю ночную рубашку от тела, словно узкую цепь, препятствующую дыханию, и откидываю одеяло.

– Это был всего лишь сон. Всего лишь сон. Лишь сон, – слышу я собственный шепот.

Мои руки инстинктивно хватаются за грудь, которая во сне была вскрытой. Они нащупывают кровь, пытаются закрыть кровоточащую рану. Но это был всего лишь сон. Крови нет. Нигде. Все хорошо. Но выглядит иначе. Стараюсь нащупать подоконник возле кровати. Мое тело вибрирует, и я делаю глубокий неровный вдох, чувствуя, как быстро бьется сердце. От всхлипов растягиваются легкие, слезы катятся по щекам. Груз спадает, и я как будто становлюсь легче. С каждой слезой, с каждым отрывистым вздохом. Я снова лежу там. Снова в операционной. Снова на столе, который, подобно судье, выносит мне приговор: жизнь или смерть. На столе, где на мою жизнь играют в покер. Или борются за нее. Где все открыто. Где я открыта. Этот сон все время преследует меня. Я неподвижно лежу там, мои глаза закрыты, мышцы полностью расслаблены. Но я в сознании. Я там, но никто не обращает на это внимание. Никто не видит меня. Никто не замечает этот ад, сквозь который я прохожу. Одна. В темноте. Никто не видит, как боль гложет, испепеляет и сжирает меня, а я не могу закричать. Я просто лежу, и хочу только умереть. Наконец-то найти покой, который отражается на моем лице.

Я открываю окно дрожащими руками. Тишина. Слышно лишь шелест листвы и мои стоны. Ничего больше. Иногда я уповаю на шум. Когда шума так много, он заглушает мои мысли и как волной уносит меня за собой. Здесь в тишине это не работает. Мои страхи незаглушаемы. Они звучат в моей голове и оставляют за собой пустынный шлейф. Я немного высовываюсь из окна и заставляю себя сделать глубокий вдох. Дождь уже прекратился, и шторм позади. По небу плывут хрупкие облака, между которыми проглядывают пара сияющих звезд, а вдалеке мерцают огни, словно дрожащее пламя свечи.

Мои дрожащие ноги неохотно слушаются меня, когда я встаю. Стоны утихают, и я потихоньку ловлю равновесие, когда волочусь к корзине с бельем и бросаю туда мокрую ночную рубашку. Убираю волосы со лба и крепко хватаюсь за стену на случай, если мои колени еще не пришли в себя, а затем беру ноутбук и возвращаюсь в кровать. Смотрю на часы – 01:16. Я подозрительно бодра и, хотя мое тело измотано, я знаю, что больше не смогу заснуть. Есть прекрасное выражение: «В могиле отоспишься». Поэтому я ввожу свой пароль и начинаю листать новостную ленту в «Фейсбуке». Я просматриваю фотографии, которые загрузила Алекс, где она вместе с ее новым парнем, читаю опубликованные Тиной посты и нажимаю на вкладку «Сообщения», когда внезапно замечаю одно непрочитанное в папке «Другие».

Оскар Зальцман:

Это ты? Если да, ты здесь?

Я уставилась на сообщение. На эти шесть слов. Я читаю его имя. Снова и снова. Мне хочется ответить. Кончики моих пальцев уже прикасаются к клавиатуре, но я отдергиваю их, прежде чем успеваю ответить. У меня сделка с Вселенной. С самой собой. У меня был тот единственный вечер. Один на вечность. Я вспоминаю о его широких плечах и о нетипичном для меня желании прижаться к ним. Думаю о мурашках, что бежали по телу, когда я услышала его голос на другом конце стола. Ладно, признаюсь, мы немного разговаривали друг с другом, большую часть вечера мы переговаривались глазами, но то, как он произносил мое имя, засело в голове ненавязчивой мелодией. Тесса. Никогда еще мое имя не звучало так прекрасно.

«Давай, соберись». Я смотрю на проклятый курсор, и кажется, что он своим миганием заставляет меня написать что-нибудь. Мой разум говорит, что я должна проигнорировать сообщение, но все остальное внутри меня кричит из последних сил не слушать его. На секунду я представляю предплечье Оскара, вижу, как выделяются его мышцы под загорелой кожей. Хотя пару часов назад я была равнодушна к мужским мышцам. Я и подумать не могла, что они могут быть настолько привлекательны. До Оскара они и не привлекали меня. Но сейчас все по-другому. Сейчас я другая.

В тот момент, когда мы с ним прощались, он стоял настолько близко ко мне, что я могла чувствовать его тепло. Оно грело меня. А я впитывала его, вдыхала приятный запах Оскара и забывала обо всем. И теперь, когда закрываю глаза, я все еще стою там.

Я знаю, что это неправильно. Знаю, что не должна этого делать. Но я не могу по-другому. Мое дыхание слишком быстрое, пальцы дрожат, сердце бешено стучит, пока я пишу ответ. «Нет, Тесса, не делай этого. У тебя уже был твой вечер». Но вечера недостаточно. Один вечер – это только начало, а не конец. Я вспоминаю про истории и сказки, которые с удовольствием читала раньше. Про Белоснежку или Золушку, их принцев и о том, что в конце у них все было хорошо. И в этот момент я смеюсь сама над собой, потому что в моем случае все закончится плохо. У меня не будет хеппи-энда. Я глубоко вздыхаю и стираю свое сообщение. Каждую букву. Одну за другой.

Я глотаю слюну и пытаюсь думать о чем-нибудь другом. Но с момента первой встречи с Оскаром не существует ничего другого. Кроме моей смерти, которая всегда меня беспокоит. Лучше бы он не писал. Самое ужасное, когда врешь сама себе, – это то, что ты знаешь правду. Я слышу собственные вздохи, в то время как пальцы терпеливо ждут решения. Он находится по ту сторону экрана. Я не могу ответить. Но и не ответить тоже не могу. А почему нет? «Потому что это было бы слишком эгоистично». Действительно? Я просто хочу немного побыть с ним. Совсем чуть-чуть. «Даже если это будет означать, что ему придется пережить твою смерть?» Я ненавижу голос в моей голове. Прежде всего, потому что он прав. Конечно, это было бы эгоистично. И совершенно неправильно. Я должна удалить его сообщение и отпустить его, прежде чем он войдет в мою жизнь. Вот это было бы правильным, но я не могу справиться с этим. Пока не могу.

Вместо этого кликаю на его имя и просматриваю его профиль. Нет ни фотографий, ни публикаций, ни репостов. Информация доступна только друзьям, в список которых я не вхожу и никогда не войду. И, даже если это бесполезные, глупые, детские рассуждения, я завидую всем, кто сможет попасть в этот список. Люди, которые познакомятся с ним, девочки, с которыми он будет общаться. Он будет смотреть на них этим своим взглядом, улыбаться так, как он должен улыбаться лишь мне. Он будет целовать их, а они будут прижиматься к нему. Я же стану золой, и мне будет все равно, потому что я буду мертва. Но сейчас меня это волнует. В данный момент это беспокоит меня до сумасшествия, и я не могу ничего с этим поделать.

Я подношу экран ближе, пытаясь разглядеть его на аватаре, но он малюсенький. «Давай же, Тесса, сделай это. Просто удали его сообщение. У тебя сделка с самой собой». – «Совершенно верно, и я могу ее нарушить, когда захочу», – упрямо думаю я. «Но к чему это приведет? Тебе будет больно». Я возвращаюсь к его сообщению, кликаю на «Опции» и наблюдаю, как курсор медленно направляется к кнопке «Удалить».

Но я не могу этого сделать. У меня не получится. Может быть, мы не станем друзьями, но эти шесть слов посвящены мне. А я обману себя и удалю их.

Оскар Зальцман:

Это ты? Если да, ты здесь?

Тесса ван Кампен:

Да и

Я думаю над второй частью ответа, а затем его глаза всплывают в моих мыслях, и они заставляют меня улыбаться, так что я допечатываю сообщение.

Тесса ван Кампен:

Да и да.

И, прежде чем мозг убедит меня отменить действие, я доверяюсь своему сердцу и жму на Enter.

Оскар

Я пытаюсь дышать, но улыбка не дает мне этого делать. Нет, Оскар меня не отпускает. Он превращает ночь в день, а мои мысли становятся легкими как перышко. Желудок как комок свинца в моем животе, слезы стекают из уголков глаз. Я смеюсь. Очень громко. От смеха у меня трясутся руки, и я ошибаюсь четыре раза, прежде чем допечатываю ответ до конца.

Тесса ван Кампен:

ХАХАХАХАХАХАХХАХАХА! Я больше не могу!

Оскар Зальцман:

Да, ты смеешься, но мне было не так весело…

Тесса ван Кампен:

Что она сказала?

Оскар Зальцман:

Ничего. Она сбежала.

Я вытираю ладонями слезы со щек.

Тесса ван Кампен:

Сбежала?

Оскар Зальцман:

А что бы сделала ты на ее месте?

Об этом я не могу думать. Если бы в реальной жизни я была смелее, то, наверное, съехала бы. Представив это, у меня бегут мурашки по коже.

Оскар Зальцман:

Тесс?

Тот факт, что он называет меня Тесс, заставляет меня глупо расхохотаться. Боже, я погибла.

Оскар Зальцман:

Тесс, ты еще тут? Скажи, ты заснула? Ты просто не можешь заснуть на такой истории!

Тесса ван Кампен:

Нет, нет, нет, я не заснула.

Я замечталась. Витаю в облаках посреди ночи. О сне и речи быть не может.

Оскар Зальцман:

То есть ты бодрствуешь?

Тесса ван Кампен:

Сон как рукой сняло.

Посторонними мыслями и мурашками. На часах 4:12, уже поют птицы. Повсюду тишина, только внутри меня шум, и небо еще прячется в темноте. Пока весь мир спит, я с каждым предложением все глубже тону в Оскаре Зальцмане.

Оскар Зальцман:

Тесс?

Тесса ван Кампен:

М-м?

Оскар Зальцман:

О чем ты сейчас думаешь?

О тебе.

Тесса ван Кампен:

Совсем ни о чем.

Оскар Зальцман:

Врушка.

Улыбка крадется по моему лицу подобно вору.

Тесса ван Кампен:

Оскар, а чем закончилась история?

В то время, когда я пишу это, я задумываюсь, имею в виду сейчас его или нашу историю, но тут же отгоняю все мысли прочь.

Оскар Зальцман:

Этого я тебе не расскажу.

Если бы я могла загадать желание, то бы вернулась в прошлое и нашла его раньше. В моей голове картинка нас двоих. Прекрасная иллюзия, которая выглядит как настоящие воспоминания. Резкие, острые и несвязные. Моя грудь сжимается, словно я тем самым напомнила себе, что это реальная жизнь и мои дни сочтены.

Тесса ван Кампен:

Оскар, уже поздно. Мне нужно идти спать.

Оскар Зальцман:

Все в порядке?

Тесса ван Кампен:

Да, все в порядке.

Небольшая пауза подсказывает мне, что он мне не верит, и это еще одна причина считать его классным.

Оскар Зальцман:

Точно?

Тесса ван Кампен:

Точно.

Мой разум побеждает, и я благодарна ему за это.

Оскар Зальцман:

Окей. НО. Еще кое-что.

И в эту же секунду появляется новая заявка в друзья.

Оскар Зальцман:

В общем, думаю, тот факт, что я рассказал тебе личную историю «Сцена в душе в стиле сумасшедшего», делает нас друзьями.

Тесса ван Кампен:

Дай угадаю, ты рассказываешь ее всем девочкам при первой переписке.

Оскар Зальцман:

Ты с ума сошла?!

Тесса ван Кампен:

Значит, это не уловка?

Оскар Зальцман:

Эм-м. Нет.

Я хочу ответить, но вижу «Оскар Зальцман набирает сообщение» и снова ухмыляюсь.

Оскар Зальцман:

Если бы это было уловкой, она бы подействовала на тебя?

Боже, ты даже представить себе не можешь.

Тесса ван Кампен:

Я же говорила! Уловка! Эта история вообще настоящая?!

Оскар Зальцман:

Настоящая. К сожалению. А сейчас, Тесс. Прими. Наконец. Меня в друзья.

Это заставляет меня рассмеяться. Нет, с Оскаром я немного не рассчитала. С ним и этой дрожью. Я сижу и пялюсь в экран, улыбаясь, плача, и слезы на глазах превращают его слова в темные пятна. Я выбираю иллюзию. Жизнь в мыльном пузыре. И то, что, возможно, он скоро лопнет. Курсор движется к маленькой иконке, и с улыбкой на губах я принимаю заявку Оскара.

Оскар Зальцман:

НУ НАКОНЕЦ-ТО… И почему я не удивлен тому, что ты знаешь, как зацепить парня?

Тесса ван Кампен:

Приятных снов, Оскар.

Оскар Зальцман:

И тебе, Тесс. До скорого.

Я лежу в кровати и смотрю в окно. Большие наушники закрывают уши, а в голове вертится Соната для фортепиано № 14 Бетховена. Я ее неоднократно играла. Она мне всегда нравилась. Но в данный момент я являюсь этим музыкальным произведением. Оно как мгновение. Тяжелое. Легкое. Меланхоличное. Не жди я смерти, этот момент был бы совершенным. Другим. Я бы наслаждалась бабочками в животе. Чуждые мысли и странные ощущения не дают мне уснуть. Он был бы не горько-сладким, а просто сладким.

Я сажусь и смотрю в небо. Первые лучи солнца освещают зелень и приветствуют день, который для меня начался уже давно. В предрассветных сумерках я вижу улыбку Оскара и его лукавое выражение лица. Вижу, как он убирает светло-каштановые волосы со лба. Снова и снова. Я тону в этой анимированной картинке, которая хочет беспощадно замучить меня бесконечно повторяющимся изображением взгляда Оскара.

Но на самом деле эти пытки я бы с удовольствием терпела всю жизнь. И, пока опускаюсь обратно на кровать под шуршание мягких подушек, я не отпускаю Оскара из головы ни на секунду. Фортепиано убаюкивает меня, а небо окрашивается в мягкий оранжевый цвет, в то время как песни становятся все тяжелее, и в конце концов усталость побеждает. Но последнее, о чем я помню, – желание снова проснуться.

Абстинентный синдром

Еще одно утро. Хотя сейчас я могла бы уже быть мертва. Или быть уставшей. Но мой наркотик действует. Я здесь, и я проснулась. Словно во мне зажегся свет. Оскар зажег его. Он ослепляет меня, как и мои плохие мысли. Сегодня все по-другому. Первый раз за несколько месяцев, проснувшись, я подумала не о смерти. Не о ней и не об урне, которую должны доставить сегодня. Все это перестало иметь для меня смысл. А ведь еще вчера в это же время урна была для меня ключевым моментом. Сегодня им является Оскар. Все, о чем я думаю, – вчерашняя ночь. Часы, которые казались минутами. Я ищу рукой шампунь, пока теплая вода струится мне на голову, стекает по лицу, и одних лишь мыслей о его сообщениях достаточно, чтобы по рукам побежали мурашки. От приятной дрожи и кома в желудке улыбка растягивается на лице. Я намыливаю волосы и задаюсь вопросом, любит ли Оскар запах ванили. В конце концов, ваниль нравится не каждому. Подношу баночку к носу и вдыхаю. Ну, вроде бы аромат легкий, в любом случае Оскара я сегодня не встречу.

Переписываться с кем-то – это одно, и совсем другое – видеться вживую. Мне кажется, вчера мне удавалось быть собой только потому, что я его не видела. Потому что в переписке моего шрама не существует. Там нет смерти, только момент и слова. Я думаю, что была забавной. Надеюсь на это. И я смеялась. Имею в виду по-настоящему. До слез.

Я стою в нижнем белье перед шкафом и глупо улыбаюсь сама себе. Не будь я такой счастливой, была бы себе неприятна. Но желание представить то, как Оскар, стоя под душем, очень удивился появлению своей гостьи по обмену, сильнее несчетных попыток думать о чем-то другом. Эта картинка как надоедливая мелодия, от которой я не могу избавиться. С ухмылкой стягиваю летнее платье в цветочек с вешалки над головой и ныряю в темно-синюю джинсовую рубашку, чтобы не видеть свой шрам. Затем сажусь на кровать и смотрю в окно. На голубом небе светит солнце, словно грозы и не было. Нет ни облачка. Ничего, кроме бесконечной синевы. Оно такое голубое, как глаза Оскара. Я собираю волосы в высокий пучок, беру ноутбук и ложусь обратно.

Я в сотый раз нажимаю на фотографию профиля Оскара, когда в мою дверь стучат, и мама просовывает голову в комнату.

– Как хорошо, что ты уже проснулась, – говорит она, и я замечаю на ее лице облегчение, которое перетекает в улыбку, когда она видит, что я не только проснулась, но и уже одета. – А ты… ты нарядилась, – констатирует она. – Что за повод?

– Нет никакого повода, – говорю я, застигнутая врасплох.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Мама входит в комнату, с любопытством рассматривая меня, и садится на край кровати. За спиной у нее какой-то пакетик.

– Что бы это ни было, ты выглядишь прекрасно.

– Мама, это действительно просто так, – отвечаю я и быстро закрываю ноутбук, прежде чем она успеет увидеть, что я делаю. Она бы начала задавать вопросы, а у меня нет на них ответов.

– Ну, тогда… – говорит она и кладет руку мне на плечо, – я просто хотела посмотреть на тебя и отдать вот это.

– Что это?

– Подарок Лариссе на день рождения, – говорит она с серьезным видом. – Полагаю, ты ничего не купила?

– Нет.

Сказать честно, я совсем забыла о ее дне рождения. Потому что была слишком занята своей урной, паспортом донора и мечтами об Оскаре.

– Я так и подумала, – она пытается не повышать тон, но у нее не получается. Мама встает и снимает сумку с бельем для стирки с крючка. – Если тебе интересно, что ты ей даришь, то это футболка…

– Спасибо, – шепчу я и улыбаюсь.

– Я подумала, что ты захочешь хотя бы упаковать ее.

День медленно тянется, и мое настроение с каждой минутой становится все хуже. Я ничего не сделала. Только размышляла. И упаковала подарок Лариссы. Он выглядит так, будто сделан без любви, хотя я приложила усилия, ну, по крайней мере, она будет думать, что он от меня. Я на секунду вспоминаю выражение лица моей матери, когда она вошла в комнату. Ей бы очень хотелось, чтобы ее дочери нашли общий язык. Жили душа в душу. Как раньше. Мне бы тоже этого хотелось. Но это давно в прошлом, сейчас в моем сердце дыра, да и Ларисса иногда заставляет меня задуматься, есть ли у нее вообще душа.

Я сижу на крыше у своего окна и надеюсь получить сообщение от Оскара. Мой ноутбук лежит рядом как верный пес, и каждые две минуты я проверяю, не написал ли он чего-нибудь. Но он не пишет. Рассерженно захлопываю ноутбук и смотрю вниз на сад, где моя мать копается в клумбах, а моя сестра вместе со своим парнем барахтаются в бассейне. Лично для меня это выглядит как прелюдия, хотя откуда мне знать? Я сижу тут на солнышке. Присутствую, но не привлекаю внимание. С того момента, как научилась думать, это стало моим любимым занятием. Отдаленно и незаметно. Здесь я думаю, витаю в облаках, читаю и слушаю музыку. В данный момент играет As Good As Gone[4] Энди Берроуза[5]. В точку.

Может быть, я должна написать Оскару? Все-таки он написал мне вчера. Что, если он думает, что теперь моя очередь? Но я не могу ему написать. Я даже не знаю что. Что-нибудь вроде того, что я не могу думать ни о чем другом? Что ситуация с душем не выходит у меня из головы? Что я вижу его лицо в небе? И между делом добавлю, что скоро умру. Отличная идея. Факты не испарятся только оттого, что я их игнорирую. Они останутся. Мое долбаное сердце прекратит биться, а мои дебильные легкие уже сейчас отказывают, стоит лишь пройти пару ступенек. Доза обезболивающего препарата на прошлой неделе была увеличена уже в третий раз.

Перед глазами до сих пор стоит сочувствующее лицо доктора Майнфельдера. Я знаю, он ненавидит ситуации, когда не может ничего предпринять, но в конце всегда выигрывает смерть. У нее козырь в рукаве.

Бороться с всемогущим противником – значит постоянно быть побежденным. Я знаю, о чем говорю. Доктор Майнфельдер действительно пробовал найти выход. Но его просто нет. Я дошла до максимальной дозы «Арсенола». Он говорит, что увеличивать больше нельзя. Еще бо́льшая концентрация препарата будет вредить другим органам. Прежде всего почкам. Я спрашиваю себя, какая, в конце концов, разница, хотя, может быть, это даже и хорошо. Так они лучше сохранятся, если их кому-нибудь пересадят.

Теперь остается один вопрос: как мне выдержать эти последние недели, если нынешней дозы недостаточно. Я ненавижу острые головные боли, потоотделение и внезапные головокружения, кошмары и раздражительность. Но это лучше, чем чувствовать, как сердце, зажатое в тиски, постепенно расплющивается. Мои врачи уже несколько месяцев ищут решение. Я знаю его: умереть. Фармацевтическая промышленность, конечно, не заинтересована в этом. Она хочет сохранить мне жизнь. Если бы за это начисляли бонусы, у меня бы уже была платиновая карта. «Постоянный клиент». Я приношу им не только деньги, на мне также испытывают многочисленные неопробованные препараты. Позади целых четыре клинических исследования, в том числе «Арсенола».

Иногда я задумываюсь, действительно ли все эти таблетки сохраняют мне жизнь, или они лишь продлевают мои мучения? Между первым и вторым очень тонкая грань. Как будто телефон читает мои мысли, он напоминает мне принять лекарство. Я собираюсь встать, но краем глаза замечаю лицо матери в открытом окне и, вздрогнув, снимаю наушники.

– Ты меня до смерти напугала! – фыркаю я.

– Я не хотела, дорогая, – говорит она спокойно и протягивает мне баночку с лекарством и стакан воды. – Я постучала два раза, но ты не слышала.

Молча беру шесть таблеток и большим глотком отправляю их внутрь. Сейчас я уже могу проглотить все. Мой рекорд – двенадцать зараз. Это было три месяца назад в больнице, и парень, который лежал со мной в одной палате, пошутил, что однажды я осчастливлю какого-нибудь мужчину. Да, точно. Чушь! Думая об этом, в голове всплывает Оскар с широкой ухмылкой.

– Тебе нужно еще что-нибудь, милая?

– Что, прости? – мой голос звучит так, как будто меня за чем-то застукали.

– Я лишь спросила, не нужно ли тебе еще чего-нибудь.

– А, нет, спасибо, ничего не нужно.

– Хорошо, – говорит она, улыбаясь. – Спустишься через час на ужин?

– А папа будет?

Я сама не поняла, зачем спросила это.

– Нет, ему придется задержаться на работе, – отвечает она, вздыхая. – Дело Петерсена.

– Было и так понятно…

Дело Петерсена тянется уже без малого два года, и его никак не закроют. Профессор доктор Хартмут Петерсен был уличен в растрате денежных средств в размере нескольких миллионов и в уклонении от уплаты налогов. Предположительно, на законных основаниях. Но кто-то должен представлять интересы Петерсена в суде. Жаль, что этим кем-то оказался мой отец. При хорошем раскладе у меня осталось всего пара недель, а он проведет их с Хартмутом Петерсеном. Но с другой стороны, что он может сделать? Отказаться от дела и целыми днями сидеть рядом со мной? Я люблю своего отца, честно, но иногда у меня возникают эти ужасные картинки в голове: он и я вместе пытаемся прочувствовать тишину. Но как бы там ни было, дело Петерсена словно красная тряпка для моей матери и словно дальний родственник для меня. Тот, о ком все плохо отзываются, но никогда его не видели. Как, например, мерзкий дядя Фред с пристрастием к молодым девочкам. Тот, кого никто не выносит, однако терпят, потому что он богат и рано или поздно умрет. Чего не сделаешь ради денег.

Иногда мне становится интересно, оплачивает ли Петерсен работу моего отца ворованными деньгами, но, когда я начинаю об этом думать, понимаю, что лучше не знать об этом. Он заботится о нас. Я имею в виду отца. На деньги своих клиентов он купил нам этот дом, бассейн и мой рояль. Благодаря ему мама все время находилась рядом с нами и заботилась о нас. Ларисса и я были ее работой. И скоро она перейдет на полставки.

Новости

Еда создает чувство тяжести в желудке. Она будто плавает в море из странных ощущений. Я думаю об Оскаре, и мои внутренности сжимаются. Как будто кто-то сдавливает их двумя руками как комок теста. Мои легкие протестуют, когда я вылезаю в окно, голыми ногами чувствуя исходящее от крыши тепло, облокачиваюсь на стену дома и ставлю ноутбук на живот.

Позавчера я еще была собой. Фанатик контроля с дыркой в сердце. А сейчас я сталкер. Оскар и его профиль – мои жертвы. Это мое новое хобби, жаль, что не единственное. Тессе, которой я была позавчера, стало бы стыдно. Но той Тессы больше нет. Она оставила одну лишь табличку с надписью: «Я НЕ ВЕРНУСЬ, НЕ ИЩИТЕ!» Во мне проснулись незнакомые раньше чувства, они переполняют меня, и я в который раз прокручиваю ленту Оскара. Вау! Резко поднимаюсь. Три новых фотографии! Я нажимаю на первую, и при виде его голубых глаз мое сердце замирает.

Он был на озере. С друзьями. С девочками, у которых нет срока годности. Он был на природе. А я? Уютно, по-домашнему обустроилась в его профиле в «Фейсбуке». Господи, я просто смешна. Я рассматриваю фотографию. Его смех на фотографии заразителен. Он выглядит непринужденно и свободно, смеется всем телом. Безоблачное небо на заднем плане бесконечно-голубое, но глаза Оскара еще более голубые. Он быстро загорает. Я рассматриваю его шею, кадык и широкие плечи. Всего один день на солнце, а его кожа уже выглядит как талая карамель. Ему идет такой цвет. Хотя, наверное, он понравился бы мне и усталым, и с черными кругами под глазами. Мне смешно над самой собой.

Только сейчас я заметила, что помимо Оскара на фотографии есть еще другие люди. Парень с короткими темными волосами, широкой ухмылкой и карими глазами. Они такие темные, что при ярком солнечном свете едва ли заметны зрачки. Его рука лежит у Оскара на шее. Они друзья. Может быть, даже лучшие. Я провожу курсором по фото, и всплывает отметка. Так, широкая ухмылка принадлежит Моритцу Риммеру. Но кто эти три девчонки, стоящие рядом с ними, остается загадкой. Ни одна из них не отмечена. Все, что я знаю, – они блондинки. И размытые – это что касается разрешения. На самом деле, они определенно модели Victoria’s Secret. Я ближе нагибаюсь к экрану, но могу разглядеть только то, что они смеются. Ничего больше.

Прекрасно. С другой стороны, наверное, это даже лучше – не знать, как выглядят девчонки, с которыми Оскар проводит свободное время. Меня это, в конце концов, не касается. Он может делать все, что захочет. Мне все равно. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь игнорировать нарисованные моей фантазией лица подруг Оскара, пока, скрипя зубами, перелистываю фотографию. Внезапно мне становится нечем дышать. Я с открытым ртом пялюсь на фото передо мной и вижу, как мои мечты рушатся словно карточный домик. Как кто-то может выглядеть настолько здорово? При виде его по телу проходит приятная дрожь. Оскар выходит из воды и прикрывает рукой лицо от слепящего солнца. Поверхность воды мерцает зеленым и бросает блики на его кожу. Пряди волос падают на лоб, капли воды блестят на его теле. Я сглатываю слюну. Пресс Оскара напряжен и четко прослеживается под кожей. Я пытаюсь прекратить смотреть, но не могу оторваться. Пару секунд просто сижу и рассматриваю его, а затем встряхиваю головой и заставляю себя перелистнуть фотографию.

А там они. Четкие лица, которые были размыты. В этот момент мне становится ясно, что моя фантазия абсолютно безнадежна. Три девчонки наигранно сложили губы уточкой и смотрят вызывающе-соблазнительно в камеру. «Господи, как дешево», – думаю я, оценивая их, и одновременно задаюсь вопросом, что, черт возьми, со мной не так. На меня это не похоже. Ни подобные мысли, ни ненависть. Я на мгновение закрываю глаза, делаю глубокий вдох и открываю их обратно. Ну, серьезно, кто ходит на пляж накрашенной? И что это, простите, за прически? Пф-ф. Могу себе представить, кому принадлежат эти губы уточкой. Только я, находясь в ярости, хотела захлопнуть ноутбук, как вдруг рядом во вкладке «Сообщения» всплывает одно новое. Я вздрагиваю. Это от него.

Оскар Зальцман:

Я сегодня весь день был на озере и ждал от тебя сообщения. А ты? Чем занималась?

Пару секунд я пялюсь в монитор, но затем читаю текст, и с каждым словом уголки рта поднимаются все выше.

Оскар Зальцман:

Ты тут?

Тесса ван Кампен:

Да, тут. Я думала о тебе.

Оскар Зальцман:

Я надеюсь. Другой ответ был бы неправдой.

Мое сердце колотится, но не болит. Ничего не болит. Ненависть испарилась. Я – это снова я. Только в виде куска ваты.

Тесса ван Кампен:

Неправдой? Почему неправдой?

Оскар Зальцман:

Без шансов, Тесс, я отказываюсь озвучивать очевидное.

«Снова Тесс», – думаю я и вздыхаю.

Тесса ван Кампен:

Будь уверен, это правда. Больше чем правда.

Оскар Зальцман:

Приятно слышать.

Я читаю надпись «Оскар Зальцман набирает сообщение» и замечаю сама, как начинаю от души улыбаться. Что я вообще делаю? Мой разум просыпается, но ватная оболочка изолирует меня от него и поглощает предупреждающие сигналы.

Оскар Зальцман:

Я еще кое-что запланировал на сегодня. С тобой.

Простите? Что?! Я вскакиваю и ударяюсь локтем о подоконник.

Оскар Зальцман:

Тесс?

Тесса ван Кампен:

Со мной?

Оскар Зальцман:

Да, с тобой.

Я не знаю, это сон становится реальностью или я сейчас упаду в обморок.

Тесса ван Кампен:

Хорошо, и что же это?

Любопытство заставляет меня нажать на Enter и наполняет каждую мышцу в моем теле мучительным ожиданием.

Оскар Зальцман:

Увидишь. Я буду у тебя через полчаса.

Знаю, нужно написать ему, что так не пойдет, но я не могу. Я не смогу справиться с ложью, потому что очень хочу его увидеть. Хочу, чтобы он был настолько близко, что я смогла бы вдохнуть его запах: эта незабываемая комбинация из его тепла и свежести постельного белья, которое сушится на утреннем воздухе. Я просто хочу увидеть его и утонуть в глубине его глаз.

Оскар Зальцман:

Поверь, тебе понравится.

Я и не сомневаюсь.

Оскар Зальцман:

До скорого.

Я вся в поту стою у шкафа. И удивительным образом это не связано с «Арсенолом». Летнее платье и джинсовая рубашка брошены на пол. Я в растерянности смотрю на свои шмотки. Но ведь не может быть, чтобы мне нечего было надеть? Вытаскиваю несколько платьев, бросаю их на кровать, меряю одно за другим, но останавливаюсь в итоге на голубых джинсах. И что я, простите, должна надеть наверх? У меня, на самом деле, много блузок, рубашек и футболок, но ни одна из них мне не нравится. Дело в том, что вся моя коллекция футболок кричит либо «Я скучная», либо «Я маленький ребенок».

Я иду в коридор, мимо ванной и захожу в комнату Лариссы. Если не найду ничего у нее, то просто забаррикадируюсь в своей комнате и больше никогда из нее не выйду. Я хочу постучать, но дверь открыта настежь. Лариссы нет. В комнате темно, шторы задернуты. Быстренько осматриваюсь и в сумеречном свете замечаю, что она сделала перестановку. Кровать теперь стоит у окна, постер висит над письменным столом, и появился пустой комод, который я еще не видела. Я не была в ее комнате целую вечность, к тому же мы с Лариссой избегаем друг друга уже несколько лет. Не знаю точно, когда это началось, но, когда общаемся, мы будто говорим на разных языках. А в конце всегда ссоримся.

Прохожу и осторожно открываю дверцу шкафа. Дерево предательски скрипит, и я оглядываюсь убедиться, не вошел ли кто в комнату. Боже, я такая трусиха. Качая головой, вытаскиваю пару футболок, но у них слишком большой вырез. Это было ожидаемо. Во-первых, у Лариссы нет шрама, а во-вторых, есть грудь. У меня нет ничего, что можно было бы подчеркнуть. Вздох разочарования прерывает тишину. Я отодвигаю пару кофт и нахожу темно-синюю блузку с кружевной отделкой. Она закрытая, узкого кроя и достаточно скучная. Так, во всяком случае, считает Ларисса. Возможно, поэтому я ни разу не видела ее на ней.

Была не была, тем более кружево – это то, чего нет на моих футболках. Я закрываю шкаф и смываюсь из комнаты. И только сейчас замечаю две ярко-красные вишенки на правой груди. Пофиг. Она лучше, чем мои шмотки.

Я иду со стучащим сердцем в ванную, пытаясь игнорировать, что все вокруг движется слишком медленно. Беспокойство заставляет мое сердце неровно биться, кончики пальцев покалывает, словно они вот-вот онемеют. Я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, а затем иду дальше. Все кружится, я толком ничего не вижу, и свет от лампы в коридоре размазывается по стене с каждым шагом все больше.

У меня часто кружится голова, но нарушения зрения, слава Богу, нечастые. Обычно я боюсь их. Но не сегодня. Сегодня мой мозг слишком занят картинками и надеждами, которых у меня не должно быть. Я еще раз расчесываю волосы, подкрашиваю глаза тушью и наношу блеск на губы. Трясущимися руками беру духи, брызгаю ими на волосы и на футболку Лариссы. Еще пару минут, и я увижу Оскара. Он будет со мной каждое мгновение. Последний раз смотрюсь в зеркало. Несмотря на панику, я хорошо выгляжу. Окей. Я готова.

Звонок в дверь. Я слышала его столько раз, но никогда он на меня так не действовал. Бросаю телефон в сумку и сломя голову выбегаю из комнаты. Звонят второй раз, и я слышу шаги мамы. О нет! Я ничего ей не сказала, возилась с футболками и совсем забыла. Она приближается к входной двери, и я слышу, как она что-то бормочет, а затем слышится голос сестры. Пожалуйста, нет. Хоть бы они не встали там вдвоем. Я накидываю полосатую ветровку и максимально быстро сбегаю по лестнице, но все равно не успеваю. Дверь открывается.

– Оскар! – удивленно говорит моя мать. – Вот это сюрприз. – Я слышу ее смех. – Хочешь зайти?

– Нет, спасибо, я зашел за Тессой.

Услышав его голос, я чувствую, как по позвоночнику пробежали мурашки.

– За Тессой? – спрашивает Ларисса необычно резко.

– Да, за Тессой, – спокойно отвечает он. Я поворачиваю за угол и, когда наши взгляды встречаются, чувствую, словно меня ударили в живот. – А вот и она.

Я смотрю на него. Хочу отвести взгляд, но не могу. На нем темно-синие джинсы, скромная белая футболка без принтов и лукавая улыбка. Которую я чувствую всем телом. Его волосы до сих пор влажные. Может быть, после озера. Или он их только что помыл, и времени, занявшего путь до моего дома, не хватило, чтобы они высохли. Я стою перед ним, а Оскар улыбается и смотрит так пристально в мои глаза, что кажется, смотрит мне прямо в душу. Я хочу что-нибудь сказать, но слишком занята разглядыванием. Как будто хочу запомнить каждую маленькую деталь на его лице. Будто я смогла бы навсегда сохранить этот момент.

– Ты… ты идешь гулять? – спрашивает меня мама. Мне даже не надо смотреть на нее, чтобы понять, насколько она в замешательстве.

– Да, – отвечаю я и напряженно сглатываю слюну. Я стараюсь спокойно дышать, но быстрые, неровные выбросы воздуха, которые издают мои легкие, выдают меня. Это знак для Лариссы. Она нервно качает головой и исчезает в гостиной.

– И куда вы пойдете? – спрашивает мать, и я распознаю в ее голосе наряду с любопытством еще и радость.

– Этого я пока не могу вам сказать… – загадочно отвечает Оскар. – Это сюрприз. – Он смотрит на мою мать. – Но вы знаете это место, мы говорили о нем вчера вечером за ужином.

– За ужином? – спрашиваю я. – Когда?

– Пока ты переодевалась…

Большое спасибо. Я вспоминаю, как подавилась этим дурацким хлебом.

– А-а! – восторженно вскрикивает мама, и я вздрагиваю. – Нет, правда?

– Именно, – отвечает Оскар с кривой улыбкой на лице.

– Ну, тогда вам действительно уже пора идти.

Я смотрю то на маму, то на Оскара. Оба они ухмыляются как сообщники.

– По окончании я привезу Тессу обратно домой, – успокаивает маму Оскар, и в этот момент на ее лице, кажется, наконец появляется облегчение. Оскар делает шаг в сторону и показывает мне на выход. – Пойдем, Тесс, давай сбежим.

Грезы любви

Мы стоим на светофоре, и я могу думать лишь о том, что его рука так близко к моей. В машине звенящая, угнетающая тишина, и я растерянно пытаюсь найти тему для разговора, но его близость разгоняет все появляющиеся мысли.

Краем глаза я наблюдаю за Оскаром. Он сконцентрированно смотрит вперед и, наверное, задается вопросом, зачем забрал меня. По крайней мере, этим вопросом задаюсь я. Я сижу как кукла. Рыба была бы на моем месте более интересным собеседником. «Давай, Тесса, скажи что-нибудь». Но что? «Что-нибудь». На самом деле, сказать нечего. Моя жизнь скучная. Я скучная. Оскар не подает виду, потому что он слишком хорошо воспитан для такого, но, готова поспорить, считает меня неполноценной. Держу пари, он очень ждет окончания вечера, чтобы отвезти меня обратно домой. Почему я не могу быть такой, как вчера? Я была веселой. Уверенной в себе. Но вчера было всего лишь окошко с сообщениями. А сейчас мы лицом к лицу, и я чувствую его запах. И поэтому у меня не получается думать. Мой взгляд снова падает на его руку. Мне достаточно просто поднять мизинец, чтобы задеть ее.

– Ты еще не поняла, что очень громко думаешь? – спрашивает Оскар с ухмылкой и поворачивается ко мне.

Я хочу улыбнуться, но не выходит. За всю свою жизнь я еще ни разу не была так напряжена. Мне хочется быть более открытой. Расслабленной. Такой, как он. Но, мне кажется, проще было бы забраться на Эверест. Маршируя. Так неуверенно я себя чувствую. Глаза горят, и мой подбородок начинает дрожать от подступающих слез. Я всегда была готова. Ко всему. Только не к нему.

– Я начну, – говорит Оскар, включает поворотник и поворачивает направо. – Итак, меня зовут Оскар Конрад Зальцман, и да, я не раз проклинал родителей за это имя.

При виде его непринужденной улыбки мой дурацкий подбородок наконец-то успокаивается.

– По знаку зодиака Рак, люблю сладкие блюда с яблоками и ванильным соусом и делаю вид, что люблю кофе, потому что это делает меня капец каким взрослым… – Он немного наклоняется ко мне, и, когда я чувствую его дыхание, его запах проникает в мой мозг. – Но на самом деле, – загадочно шепчет он, – мне больше нравится чай. – Он смотрит на меня с ухмылкой. – Теперь ты.

Я делаю глубокий вдох и отвечаю:

– Меня зовут Тесса Валери ван Кампен, по знаку зодиака Скорпион, люблю музыку для фортепиано, особенно произведения Листа… – И я скоро умру.

– Что именно?

– Что? – спрашиваю я и глотаю слюну.

– Какое произведение нравится больше всего?

– «Грезы любви», – шепчу я. – Знаешь его?

– Нет, но скоро восполню этот пробел. – Он смотрит сначала на меня, затем немного левее. – Отлично, свободное место…

Поспешишь – людей насмешишь

Мы не спеша прогуливаемся в ночи. Впечатление от фортепианного концерта сопровождает нас с каждым шагом, и обоюдное молчание вдруг становится приятным.

Мы лежали. Рука в руке. Сначала я просто почувствовала его прикосновение. Это покалывающее тепло и то, как он гладил меня пальцами по коже. И вдруг я впала в транс. Наши руки и музыка. Мягкая лужайка под нами и мерцающие звезды над головой.

– Твоя рука кажется тяжелой, – шепчет Оскар и смотрит на меня. – Я могу подержать ее за тебя.

Мой смех, вызванный его предложением, звенит в ночи. Услышав такое от кого-то другого, я посчитала бы это глупостью, но только не от него. Оскар протягивает мне руку, я кладу свою в его и смотрю на него снизу вверх.

– Ты выглядишь счастливой, – говорит он.

– Так и есть.

– Значит, тебе понравилось? Даже несмотря на то, что нам не хватило сидячих мест?

– Мы лежали в первом ряду, – отвечаю я, и мои глаза светятся.

– Значит, понравилось.

– Я всегда хотела сходить на классику на площадь Одеон, но никто не хотел идти со мной.

– У тебя странные знакомые.

– Да, я знаю, – смеюсь я.

– Значит, сейчас со мной был твой первый раз? – спрашивает он, ухмыляясь. Я делаю резкий вдох и чувствую, как мои щеки наливаются красным. Я решаю не задавать вопрос, действительно ли заметно, что у меня нет опыта. – Тесс, это шутка.

– Конечно, – отвечаю я и пытаюсь засмеяться.

– Тесс… – Оскар останавливается, но я продолжаю идти. – Это правда была лишь шутка.

Я выгляжу смешно, но не могу посмотреть на него. Это была шутка. Знаю. Но для меня она несмешная, и я не могу ему сказать почему. Оскар обгоняет меня и преграждает мне путь.

– Это был дурацкий прикол, ничего больше, – говорит он и кладет указательный палец мне под подбородок. – Ну, давай, посмотри на меня…

– Я не очень хороша в этих делах, – шепчу я и кусаю нижнюю губу.

– В каких делах?

– Ну, в этих, – я показываю на него и на себя.

– Ну правда, это было глупо с моей стороны. Мне очень жаль. Честно, – говорит он, снова улыбаясь, и по моему телу вновь пробегают мурашки.

Он будет улыбаться так еще многим девочкам. У нас с ним нет будущего, потому что все очень просто: у меня самой нет будущего. Но у Оскара есть, и он проведет его с другой. Реальность вернулась, и она, как обычно, сурова. Сказка закончилась.

– Я хочу домой.

– Тесс, я…

– Пожалуйста.

Дорога домой кажется мне бесконечной, не помогает даже ни надоедливый радиоведущий, ни его плоские шутки, ни ужасно подобранная музыка. Я думаю, Оскар не вслушивается. Он, наверное, задается вопросом, что со мной случилось. Сейчас он думает, что у меня заскок. И я не могу упрекать его в этом. В его понимании это была всего лишь шутка, но для моего мирка это было словно пропустить хук в челюсть. Оскар точным ударом сбил меня с ног. Я упала на пол и до сих пор там лежу.

– Тесс? – Я поворачиваюсь к нему. – Это действительно была дурацкая шутка.

– Я знаю, – шепчу я и смотрю вперед. – Давай просто забудем об этом.

Сзади кто-то сигналит, и Оскар, ехавший до этого очень медленно, давит на газ. Я не хочу об этом говорить. Не хочу, чтобы он сказал что-нибудь не то. Но это, опять же, неправильно. Для меня было бы лучше снова молчать. Но мы не будем. Поэтому я делаю глубокий вдох и говорю:

– Мне нравится твоя машина.

– Моя машина? – спрашивает он удивленно.

– Я думала, у тебя BMW первой модели.

– Подожди. Мы сейчас говорим про машины, потому что ты не хочешь разговаривать на другую тему, или ты на самом деле хочешь поговорить про машины?

– Мы говорим не просто про машины, – отвечаю я, ухмыляясь. – Мы говорим про твою машину.

– Ну, Тесс, – говорит он, вздыхая, но двигатель Volvo спешит мне на помощь, начиная работать с перебоями.

– Давай, выкладывай, что произошло с твоим первым авто?

Он поворачивается ко мне.

– Откуда ты знаешь, что это не первый мой автомобиль?

– Я тебя умоляю, – качаю я головой. – Неужели твои родители подарили тебе на восемнадцатилетие это древнее корыто… еще и горчичного цвета?!

Радиоведущий вклинивается со своим прекрасным настроением и прогнозом погоды. Оскар нервно нажимает на какую-то кнопку, и начинает играть песня, которую я до этого не слышала.

– Хорошо, – говорю я. – Это был Mini Cooper или BMW?

– А ты хороша, – удивляется он. – Это был Mini Cooper.

– Дай угадаю, спортивный?

– Точно, полная комплектация.

– Что случилось? – спрашиваю я и скрещиваю руки на груди. – Или лучше спросить, что ты с ним сделал?

– Я превратил его в металлолом.

Молчание. Чувствую, что он не хочет говорить об этом.

– Не беда, – прерываю я тишину. – Терпеть не могу эту марку.

– Что?! – громко смеется он. – Ты же сейчас шутишь?..

– Да, шучу, – отвечаю я. – Мне просто хотелось, чтобы ты снова засмеялся.

На минуту мы оба замолкаем, а затем он включает поворотник, заворачивает на мою улицу и прокашливается.

– Тесс?

– А?

Оскар припарковывается возле нашего дома и, поставив машину на ручник, переводит взгляд на меня.

– Вернемся к нашей теме… – О нет. – Я знаю, ты не хочешь об этом говорить, но ты правда считаешь меня настолько наивным? Что я поверю, будто ты девственница? – Наши глаза встречаются. – Посмотри на себя.

Конечно, он говорит правильные слова.

– Оскар, я…

– Нет, подожди… – Он поворачивается ко мне. – Послушай, Тесс… – начинает говорить он, но потом машет головой и сглатывает слюну. – Я… – его голос переходит на шепот, и взгляд падает на мои губы.

Ему стоит прекратить. Сейчас же. Тишину нарушает только наше поверхностное дыхание и тихая музыка. Воздух дрожит, мое сердце бьется быстрее, а от напряжения запотели окна. Я хочу видеть то, как его взгляд прикован ко мне. Мне кажется, никто еще на меня так не смотрел. Никогда. Он не просто смотрит на меня. Он видит меня. Оскар медленно приближается, ждет, медлит. Его губы на расстоянии вдоха. Больше нет расстояния.

Волна

Его губы парят в миллиметре над моими. Каждая мышца в моем теле напряжена. Наше горячее дыхание смешивается, и я вдыхаю запах его теплой кожи, чувствую футболку под своими дрожащими пальцами. Потом внезапное мягкое прикосновение его губ. Это не больше, чем взмах крыльев бабочки, но он завоевал мой внутренний мир. Его губы касаются моих, осторожно, дрожа. Мы дышим неровно. Оскар тянет меня ближе к себе. Его руки холодные. Я чувствую, как он проводит пальцами по моим щекам, по всему телу снова и снова пробегают мурашки. Он целует меня. Бережно, даже робко. И еще раз. Затем он осторожно открывает рот, и я больше не могу дышать, не могу думать. Я чувствую прикосновение его рта к моему, чувствую, как кончик его языка скользит по моим губам. Наши языки касаются друг друга. Неуверенно, с любопытством. Я теряюсь в этом моменте. В этом неизвестном, прекрасном чувстве. В мягком движении. Мое дыхание ускоряется, и я крепко прижимаюсь к Оскару.

Наши языки играют друг с другом. Танцуют, крутятся по кругу, ловят друг друга. Песня, играющая фоном, въелась в мое сознание. Руки Оскара крепко держат меня, и тело бросает в дрожь. Оно подчиняется Оскару, а он играет на нем как на инструменте. Этот поцелуй словно симфония. Будто ее написал Лист. Я дрожу, когда Оскар засасывает мою нижнюю губу. И забываю обо всем. Нет прошлого, нет будущего. Есть только сейчас, безупречное мгновение, перед которым мой мозг сдается. Пальцы Оскара скользят по моим рукам и снова возвращаются к шее. Его холодные подушечки опускаются к бедрам, и внезапно, не задумываясь, я отталкиваю его.

– Нет, не надо!

– Что случилось? – спрашивает он, затаив дыхание. – Все в порядке? – В его глазах сверкнуло что-то, что разбило мне сердце. – Я сделал тебе больно?

Я мотаю головой и тяжело вздыхаю. Хочу ответить, но у меня нет слов. Этот поцелуй был подобен гигантской волне. Она накрыла меня с головой, перевернула мир с ног на голову. Во мне все трепещет и возбужденно вибрирует. Мысли и чувства, картинки его тела на моем. Я чувствую, как накатывают горячие слезы. Они ослепляют меня, медленно скатываясь по лицу.

– Ты плачешь? – шепчет он, нахмурив брови, и проводит пальцами по моей щеке.

– Мне очень жаль, Оскар, – мой голос дрожит от слез.

– О чем тебе жаль? – спрашивает он, мотая головой. – Что происходит? – В поиске ручки я ощупываю дверь, чтобы выйти, но Оскар меня не отпускает, крепко держа меня за руку. – Давай же, Тесс, поговори со мной.

Как, простите, сказать человеку, что любишь его, если сразу после этого нужно будет сказать, что тебя скоро не станет?

– Тесс?

– Пожалуйста, отпусти меня…

Я вырываюсь и выхожу из машины, хлопая дверью. Мои мысли перепутались, а пульс зашкаливает. И пока я иду домой по гравийной дорожке, слезы продолжают стекать по лицу. Я чувствую, как он смотрит мне вслед. Чувствую недоумение и вопросы в его глазах. Оскар должен исчезнуть из моей жизни до того, как мое сердце разрушит и его жизнь тоже.

Каждый шаг, который отдаляет меня от него, причиняет мне боль, но я знаю, что поступаю правильно. Не для себя. Для Оскара.

Рай и ад

Я еще не успела закрыть дверь, как в коридор заходит мама.

– Как все прошло? – Я вытираю слезы с лица и быстро прохожу мимо нее. – Тесса, что случилось? Почему ты плачешь?

– Я не хочу об этом говорить… – пытаюсь говорить уверенно, но мой голос дрожит, а слезы снова катятся по щекам.

Моя мать подходит и обнимает меня, но от этого мне становится только хуже. Как она хочет меня утешить? Она не знает, каково это – умирать.

– Мама, пожалуйста, оставь меня.

Она тоже начинает плакать.

– Что случилось? Он сделал тебе больно?

– Нет. Оскар… он поцеловал меня.

Она смотрит на меня, и в ее глазах что-то мелькает. Может быть, ее тронуло, что ее дочь наконец-то поцеловали. Мне всегда хотелось перед тем, как умереть, по-настоящему поцеловаться. Об этом я ей рассказывала, еще когда мы были с ней ближе. Нужно внимательнее относиться к своим желаниям: они имеют свойство сбываться.

– Я могу что-нибудь для тебя сделать? – тихо спрашивает мама, но я качаю головой. – Ты уверена?

– Я хочу побыть одна, – отвечаю я и направляюсь к лестнице, и в этот момент из комнаты выходит Ларисса.

– Ну и? Как прошло свидание? – ухмыляется она и смотрит на часы. – Я имею в виду… помимо того, что оно было коротким.

– Оставь ее в покое, Ларисса, – говорит мать.

– Могу я просто спросить? – протестует сестра, а потом замечает футболку. – Эй, это же моя? – Я смотрю на себя и пожимаю плечами. – Ты была в моей комнате? И шарилась в моем шкафу? – негодует она.

– Тебя не было, – начала извиняться я.

– И ты просто взяла вещи?

– Мне… мне нужна была только футболка, – отвечаю я, качая головой. – В чем проблема?

– В чем проблема? – громко повторяет она. – Ты, Тесса! Ты – проблема! – орет Ларисса. Она возвышается надо мной, но она меньше меня, несмотря на мои сутулые плечи. – Все крутится вокруг тебя!

– Я только хотела…

– Мне пофиг, что ты хотела! – перебивает меня она.

Я хотела хорошо выглядеть. Просто быть милой. Слезы снова покатились по лицу.

– Понимаешь ты или нет?! – ее голос вибрирует от злости. – Это мои вещи!

– Достаточно! – кричит мама и хватает Лариссу за руку.

– Было понятно, что ты встанешь на ее сторону!

– Господи! Это всего лишь футболка!

– Нет, это моя футболка, – шипит Ларисса.

– Она просто взяла ее на время!

– А, и только потому, что скоро умрет, она может брать все, что захочет?

Тишина. Мы стоим в проходе, уставившись друг на друга, и на заднем фоне слышно только телевизор.

– Что ты только что сказала? – голос матери дрожит.

Я молчу. Слова сестры пронзают меня словно пуля, и слезы как кровь из открытой раны хлынули из моих глаз. Без лишних слов я стягиваю с себя футболку и швыряю ей.

– Забери свою гребаную футболку!

Взгляд Лариссы падает на шрам, и она быстро отводит взгляд, а я как можно быстрее поднимаюсь по лестнице.

Я сижу, закинув ноги на кровать, и смотрю в окно, но от слез ничего не вижу.

– Тесса? – шепчет мама. – Ты в порядке?

– О чем ты? – Слышу, как она подходит ближе, и поворачиваюсь к ней. – Я хочу побыть одна…

– Хорошо, – она кивает головой и сжимает губы, но затем спрашивает: – Ты уже принимала таблетки…

– Нет! – кричу я на нее. – Нет, не принимала! И знаешь что? Нет никакой разницы. Я умираю, мама. Я потихоньку умираю с каждым днем. И эти проклятые таблетки ничего не изменят!

– Я знаю! – хриплым голосом шепчет она. Слезы скапливаются на ее ресницах и скатываются по щекам. – Но таблетки – это единственное, что я могу сделать. – Она смотрит прямо на меня и сглатывает. – Я, возможно, не знаю, каково это – умирать, Тесса, но знаю, каково видеть, когда умирает твой ребенок, – она качает головой и проводит мне по щеке тыльной стороной ладони. – Если бы я могла, то умерла бы вместо тебя, – сказав эти слова, она выходит из комнаты.

Угрызения совести – моя тень. Я вспоминаю про Питера Пэна и о том, как он искал свою совесть. Я бы от своей с удовольствием избавилась. Отворачиваюсь от зеркала, потому что больше не могу себя видеть. Ни себя, ни свои красные опухшие глаза. Их жжет при каждом моргании, и я вспоминаю, что это, к сожалению, не кошмарный сон, когда я в любой момент смогу проснуться.

Мое сердце болит. Больше, чем обычно. Оно сломано с самого рождения, но сегодня ночью оно разбилось. Сцена в коридоре повергла меня в ужас. Взгляд матери, слова сестры. Но не это страшно. Это можно пережить. То, что произошло с Оскаром, – нет.

Зубная паста ужасная на вкус, и я выплевываю пену в раковину. Она красная, потому что десны кровоточат сильнее, чем обычно. «Воспаления – начало конца», – говорит мой врач. Он сформулировал это по-другому, но смысл был такой же. Смываю пену водой и возвращаюсь в свою комнату, где темно и одиноко, идеально для моего настроения.

Я жду сна и возможности наконец-то не чувствовать ничего, но стоит мне только закрыть глаза, как вижу перед собой Оскара. Я вижу нас на лужайке. Рука в руке. Вижу, как вечерний ветер качает кроны деревьев и слышу «Грезы любви». Я чувствую губы Оскара на своих губах и начинаю жалеть о том, что умыла лицо. Мой телефон вибрирует, освещая потолок. Я смотрю на дисплей и читаю его имя, а затем выключаю его.

Может быть, мы встретимся снова в другой жизни. Может быть, у нас будет больше времени. Я поворачиваюсь на другой бок и накрываюсь одеялом. Траур корсетом сковал мою грудь, и я пытаюсь продолжать дышать, но цепи сильнее меня. Я беззвучно плачу, пока слезы пропитывают подушку, превращая ее в мокрое пятно. В этот момент у меня болит все. Каждый сантиметр моего тела. Каждая мысль. Такое ощущение, что картинки в моей голове душат меня. Картинки прекрасных мгновений, которые я могла разделить с Оскаром. Но если бы меня кто-нибудь спросил, насколько ценными они были, ответ был бы простым: это лучшие моменты моей жизни.

Крыша мира

Я открываю глаза и ничего не чувствую. Солнце скрывает тот факт, что начинается еще один черный день. Яркий свет бьет в голову и выдавливает оттуда все сны. Как будто он хочет показать мне, что я еще здесь.

С вечера в парке прошло четыре дня. Четыре ужасно долгих дня. И каждая моя мысль связана с Оскаром. В моей голове вертятся короткометражные фильмы. Оскар, у которого падают на лоб волосы, лицо Оскара за секунду до того, как он улыбнется. Оскар, который берет меня за руку. И его взгляд за мгновение до поцелуя. Это мой любимый фильм. Я смотрю его постоянно. Снова и снова. У меня и так мало времени, и, тем не менее, мне иногда хочется, чтобы оно быстрее закончилось. Я жду. Постоянно. Моя жизнь состоит исключительно из ожидания. Диагноза. Приемов и результатов обследования. Хороших новостей. Ожидания чуда. А сейчас – момента, когда Оскар мне позвонит. Или того, что он наконец покончит с этим. Он должен прекратить это. И он это сделает. Но именно это меня и пугает. За четыре дня я себя уже измучила. Я игнорирую его сообщения и звонки и ненавижу эти моменты. Я хочу услышать его голос. Хочу увидеть его. Быть с ним. Но не могу. Иначе мне придется ему все рассказать. Раскрыть карты.

Я знаю, что смерть – это то, что нельзя скрывать. Но я просто не сумею рассказать Оскару правду. Я буду вздыхать, потом молчать, потому что с этим может столкнуться каждый, в любую секунду. Так и есть. Жизни заканчиваются. Разница только в том, что я знаю об этом. Знаю, что это точно произойдет. Последний день подступает большими шагами, и я не могу сказать об этом Оскару. Но и не сказать ему совсем ничего тоже не могу. Если я расскажу ему это, он будет по-другому ко мне относиться. Не будет пути назад. Сейчас я еще украшенная рождественская ель, а после стану обычной девочкой, которая скоро умрет. Семнадцатилетней девственницей без водительского удостоверения. Другие видят меня такой, это факт, но я не хочу, чтобы он это видел. Для Оскара я хочу оставаться рождественской елкой. Он должен смотреть на меня по-другому. Своими глазами.

Летняя духота витает в воздухе и оседает влагой на моей коже. Я сижу на крыше и жду дня смерти. Кроваво-красное солнце опускается, и в который раз ночь выигрывает для того, чтобы утром снова быть вытесненной. Все идет своим чередом. Я облокачиваюсь на стену дома и смотрю вдаль, в небо, и отгоняю мысли о жизни после смерти, потому что голоса в моей голове никак не могут прийти к соглашению. Кроме того, это не играет никакой роли. Смерть заберет меня тогда, когда ей будет нужно. Мы пешки в ее игре. И скоро наступит ее ход.

Я смотрю в сад и вижу маму. Она плавает по дорожкам бассейна. Раньше мы часто плавали вместе, а сейчас мы вместе одиноки. Отец до сих пор на работе, занят делом Петерсена, а моя сестра сейчас, скорее всего, занимается сексом. Подумав о ключевом слове «секс», я снова вспоминаю об Оскаре и нашем поцелуе. Вздыхая, тянусь за наушниками и включаю музыку. Когда начинает играть песня «The Funeral» группы Band of Horses, я закрываю глаза и снова оказываюсь там. В его машине. С ним. Я чувствую его губы на моих губах, его дыхание на моем лице. Прежде чем утону в воспоминаниях, я открываю глаза и снимаю наушники. Мои чувства крутятся в центрифуге, и капельки пота щекочут кожу. Я снимаю тонкий свитер и бросаю его рядом. Душный воздух касается шрама, отчего по спине бегут холодные мурашки.

Я снова смотрю в сад, мама исчезла, но вода все еще движется, и водная гладь неспокойна. Множество маленьких волн бьются о край бассейна. Я встаю и разглядываю отражение: мерцающая бирюза и кусты, которые окружают сад, словно колье из черного жемчуга. Есть только я и вода. Мне нужно только шагнуть. Я всегда хотела это сделать, но никогда не осмеливалась. Мой страх всегда был сильнее любопытства. Делаю глубокий вдох и отхожу назад. Меня охватывает адреналин. Я еще здесь. Еще жива. Я и так слишком долго просто дышала. Мое сердце отчаянно бьется, а руки трясутся. Но я улыбаюсь. А затем беру и с разбега прыгаю.

Звездное небо

Я лежу на спине, а холодная вода держит меня на поверхности, качая на маленьких волнах. На небе нет ни луны, ни облаков. Я легкая как пушинка, а звезды в небе сверкают как крошечные бриллианты. Я обожаю лето. Время, когда голая кожа не мерзнет. Это будет мое последнее лето. Глубоко вдыхаю воздух и чувствую, как мои легкие растягиваются. Все прожитое не было генеральной репетицией, это было все, что мне положено. Это было мое выступление, и я его с треском провалила. Я играла не главную роль в своей жизни, хоть и была образцово-показательным ребенком. Неудивительно, что моя сестра так ненавидит меня. Я зажала Лариссу в угол, потому что была лучше ее. Всегда. Во всем. Я была идеальна, но у меня не получалось произвести неизгладимое впечатление. Может быть, потому что я всегда хотела быть тем, кем на самом деле не являюсь. Быть идеальной сложно хотя бы потому, что этого никогда не добиться.

Я вытягиваю руки и дрейфую по воде. Я всегда так делаю. Водная гладь всегда была моим домом, местом, где я чувствовала себя комфортно. До того, как Оскар утянул меня за собой в глубину. И теперь, когда мне известно, какие его губы на вкус, во мне вдруг проснулось дикое желание жить, которого я никогда не испытывала. Как будто каждый час – это десерт. Я задерживаю дыхание, чувствуя, как холодная вода накрывает мое лицо, и парю словно в невесомости. Вижу, как мои волосы поднимаются надо мной, будто светлое пламя в замедленной съемке. Когда я замечаю движение у бортика бассейна, вздрагиваю от страха и всплываю.

– Оскар?! – мой голос резко пронзает темноту.

– Я не хотел тебя напугать… – тихо произносит он и смотрит в сторону дома.

– Что… что ты делаешь тут? – шепчу я ему в ответ.

– Я хочу ответить.

– Ответить, – задумалась я.

– Да, ответить. До сих пор я только спрашивал.

Круги под его глазами – моя вина, и ту ярость, которая за ними скрывается, я заслужила. Мое сердце убьет меня. Я подплываю к бортику и высовываюсь из воды. Мои тоненькие как спички руки трясутся подобно осиновой листве на ветру. Замечательно. Оскар протягивает мне руку и вытаскивает меня из бассейна. Его джинсы прилипают к моей мокрой коже. Капли воды наперегонки бегут по телу, и я убираю мокрые волосы с лица.

Мы стоим очень близко друг к другу. Я не могу отвернуться. Мне хочется утонуть в его объятиях, но я тону в этих глазах. Мой взгляд скользит к его губам. Они притягивают меня, и его глаза притягивают меня, обезоруживают и смотрят сквозь мое тело, тело, которое в его присутствии сыпется, как штукатурка со старого здания. Прохладный летний вечер касается меня ветром, и мурашки охватывают все тело. Я хочу его поцеловать и жить другой жизнью, хочу засыпать в его объятиях и мечтать об этом столько, сколько это возможно. Его взгляд падает на мой шрам. Всего лишь секунда, мимолетное мгновение, но выражение лица выдает, что он его заметил. Нет! Пожалуйста, нет! У меня нет ни футболки, ни полотенца, ничего, за чем я могу спрятаться. Я чувствую свой пульс и отчаянно пытаюсь закрыть это место руками. Зачем ему надо было туда смотреть? Пячусь назад, хочу отвернуться, но Оскар оказывается быстрее и хватает меня за плечи. Его руки теплые, и я ощущаю, что ему приходится приложить усилия, чтобы удержать меня.

– Тесс… не надо, – шепчет он.

– Мне… мне холодно…

Это не так. Я хочу убежать. От его близости и взгляда. От этого момента, в котором я так ужасно себя чувствую. Но он меня не отпускает, только смотрит на меня. Мои руки судорожно закрывают этот мерзкий кусок кожи, который мне хочется спрятать. Я хочу дальше наблюдать блеск в его глазах. Оскар, поднимая указательным пальцем мой подбородок, заставляет посмотреть на себя. И вот он. Блеск. Он еще там.

– Нам нужно поговорить, – произносит он.

Я ищу отговорку, какую-нибудь причину, чтобы выгнать его. Но единственное, что мне остается, – рассказать правду. Я расскажу ему все и попрошу уйти.

– Ты прав, – отвечаю я и аккуратно беру его за руку, – нужно.

Факты

Мы сидим на крыше и разглядываем звездное небо. Знаю, что он ждет, пока я что-нибудь скажу, но я не знаю, с чего начать. Я потеряю его сегодня ночью, хотя он мне никогда и не принадлежал.

– Ты снова слишком громко думаешь, – шепчет он, и я поворачиваюсь к нему.

– Я не знаю, что сказать.

– Прекрати думать и представь, что меня нет. – Ясно. Как будто я так смогу. В его присутствии я превращаюсь в комок нервов. – Пожалуйста…

– Окей, – мямлю я. Делаю глубокий вдох и смотрю ему в глаза. Я пытаюсь противостоять этому выражению лица, этому проникновенному взгляду, но у меня не получается. – Я, – шепчу я, а затем отворачиваюсь и качаю головой. – Не могу… Мне очень жаль.

Оскар поворачивается ко мне.

– Не знаю, что и думать. Я вижу эту прекрасную девушку, но как мяч отскакиваю от нее… Когда смотрю на тебя, я убит.

– Почему? – спрашиваю я и сглатываю.

– В одну секунду твои глаза загораются, а в следующую они уже абсолютно пустые. – Да, он видит меня. Он видит меня лучше, чем кто-то другой. – Когда ты улыбаешься, все светится, но потом на твоем лице внезапно появляется маска, которая выглядит как ты, но это больше не ты. – Он делает глубокий вдох. – Ты для меня загадка. Сначала ты флиртуешь со мной, потом твои чувства резко остывают, затем ты снова улыбаешься мне, а потом опять выгоняешь, – он убирает волосы со лба и разочарованно качает головой. – Я не знаю, зачем я тебе, Тесс. Это выглядит как игра.

– Это не игра.

– А что это тогда?

– Сложно объяснить, – отвечаю я.

– Этого недостаточно, – говорит он, и я чувствую, как он напряжен. – Последние четыре дня были адом. – Я поверхностно дышу, а мое сердце с каждым ударом все ближе к грани. – Сначала я думал, может быть, тебя изнасиловали и ты боишься мне это рассказать. – Я хочу набрать воздуха и возразить, но он решительно машет головой. – Потом я думал, ты до сих пор не можешь отпустить своего бывшего и поэтому так отреагировала… Я даже думал, что у тебя есть парень, и это является причиной, по которой ты меня игнорируешь.

– Ты думаешь, я согласилась бы встретиться с тобой, если бы у меня был парень?

– Вот именно! – рассердился он. – Я понятия не имею! Я тебя не знаю! – он смотрит на меня и проводит руками по волосам. – Тесса, с того момента, как встретил тебя, я нахожусь в подвешенном состоянии и не могу думать ни о чем другом, – в отчаянии говорит он. – Я – это не я.

– Нет никакого парня, – отвечаю я и смотрю на него. – И никогда не было.

– Что?

– У меня никогда не было парня, – я нервно тереблю прядь волос. – Я не играю в игры.

– Хорошо, и почему ты тогда так отреагировала? – я слышу нотку сомнения в его темном голосе. – Уже несколько дней я ищу причины. Пытаюсь понять, что сделал неправильно, но мне ничего не приходит в голову… Я знаю, что обидел тебя, но не понимаю чем. Я…

– Я девственница, окей? – вырывается из меня внезапно. – Поэтому так отреагировала.

– Что?! – его растерянное выражение лица заставляет меня улыбнуться. – Не может быть.

– Может, я… я действительно девственница, – шепчу я ему.

– Не верю ни единому слову. – Я смотрю на него и сжимаю губы. – Ты серьезно сейчас?

– Серьезно.

– Хорошо, ты девственница и у тебя никогда не было парня… Как ты так умудрилась?

– Что? – смеюсь я.

– Тесс, ты не только красивая, но еще и умная… и с тобой можно посмеяться…

– Ты считаешь меня красивой?

– Ну, Тесс, ты сама знаешь, что хорошо выглядишь.

Пару секунд мы смотрим друг на друга, а затем он показывает на мой свитер, на то место, за которым скрывается шрам.

– Из-за этого? – спрашивает он, и его брови медленно поднимаются. – Из-за этого ты не подпускаешь никого к себе?

– Да, из-за этого тоже, – сдаюсь я.

– Но не только.

– Нет, не только.

– Из-за чего же тогда еще?

Воздух будто наэлектризован. Он гладит меня пальцами по руке и разглядывает мой рот. Я знаю, о чем он думает. У нас одни и те же мысли. Но так не пойдет. Оскар приближается ко мне. Еще ближе. Так близко, что я автоматически закрываю глаза. Ветер дует мне в спину и окутывает меня вместе с его исключительным запахом. Я чувствую тепло его губ, ощущаю поцелуй.

– Оскар, – выдыхаю я и открываю глаза. – Подожди…

– Не делай этого, – шепчет он.

– Ты думаешь, я хочу это делать?

Оскар отходит назад, и в темноте я не вижу выражения его лица.

– Честно сказать, я думаю, ты вообще не знаешь, чего хочешь.

– Нет, я знаю! – кричу я в тишину и думаю: «Так не пойдет».

– А, да? И чего же? – рассерженно спрашивает он. – Чего ты хочешь?

– Вот это! Все вот это! – вырывается из меня. – Я хочу эти подколы и ночные звонки. Хочу переживать моменты, в которые время замирает. – Я пододвигаюсь ближе к нему. – Хочу получать эти банальные сообщения с пожеланиями спокойной ночи и делать совместные фотографии. Я хочу по утрам просыпаться рядом с тобой и даже с закрытыми глазами знать, что ты рядом. Хочу засыпать в твоих объятиях, положив голову на твое плечо… Мне кажется, я могу смотреть вечно, как ты убираешь волосы со лба.

– Но?

– Но такого не будет.

– Почему нет?

– Потому что я… – Делаю небольшую паузу и набираю в легкие воздух. – Потому что я умру.

Тишина. Слышно только шелест листвы и биение моего сердца. Оскар крепко держит меня за плечи и смотрит на меня. По его глазам видно, что он не хочет верить в услышанное. Он хочет что-то сказать, но у него нет слов. Через несколько секунд он делает вдох и шепчет:

– Когда?

– Скоро.

– Речь идет о годах или о месяцах?

– Скорее, о неделях, – шепчу я.

– Окей, – отвечает он. – Теперь я понял.

Друг до гроба

Не знаю, как долго мы молчим, но уже достаточно долго. Минуты, которые мне кажутся веками. Его взгляд будто кричит в темноту ночи. Он сидит рядом со мной, погруженный в мысли, будто они его захватили в сети, и внезапно начинает смеяться. Он смотрит на меня:

– Никогда не думал, что скажу это, но мне сейчас действительно хотелось бы, чтобы у тебя был еще другой парень. – Я смеюсь на его слова. – С которым я бы померился силами.

– Не будет никого другого.

Оскар смотрит на меня, и его улыбка не может скрыть шок.

– Недели…

– Да, – шепчу я и сглатываю.

– Это уже точно?

– Совершенно точно.

– Никакой надежды? – осторожно спрашивает он.

– Нет.

– Но ведь должно быть что-то, что ты еще не попробовала. Что-нибудь…

Оскару хочется надеяться на выход из этой ситуации, которого не существует. Он видит свет, где его на самом деле нет. Я знаю этот туннель. Его и его темноту. Я привыкла к нему.

– Мне бы хотелось, чтобы это было так.

Мы молчим какое-то время, а затем он спрашивает:

– Это… рак?

– Нет, это не рак, – вздыхаю я.

– А что тогда? Назови мне то, что я буду ненавидеть.

– Мое сердце.

– Черт, – бормочет Оскар. – Боюсь, его я не смогу ненавидеть. – Его глаза светятся, а кривая улыбка проходится мурашками по моей коже. – Что с твоим сердцем?

– В нем дыра.

– Дыра? – Оскар в недоумении смотрит на меня и затем спрашивает: – Значит, тебе делали трансплантацию?

– Нет.

– А откуда тогда шрам?

– Ты действительно хочешь услышать всю историю целиком?

– Только если ты захочешь рассказать мне ее.

Я вздрагиваю, но потом отвечаю:

– Если ты не перестанешь так смотреть на меня, я все расскажу тебе. – Смущенно улыбаюсь. – Мне нравится, когда ты на меня так смотришь…

– А мне нравится то, что я вижу, – шепчет он.

– Пообещай мне. Никакого сочувствия.

– Никакого сочувствия.

– Пообещай мне, Оскар.

– Я обещаю тебе.

– Окей. – Делаю глубокий вдох. – Когда я была маленькой, то часто болела… подолгу… И мне не становилось лучше. – Я снова сглатываю. – По сути, все свое детство я проболела.

– Что такое? – неуверенно интересуется Оскар, когда я внезапно начинаю смеяться. – Что смешного?

– Собственно, ничего смешного, – отвечаю я. – Это, скорее, грустно, – говорю я, качая головой. – Одно из моих детских воспоминаний – реанимация в клинике Дриттер Орден.

Я опираюсь на стену дома, закрываю на мгновение глаза и вспоминаю длинные серые коридоры, широкие двери и огромные лифты. А еще хорошо помню лампы. Как я лежала и смотрела на них. Там была медсестра. Я до сих пор помню ее лицо. Оно было круглым, ласковым, а ее рот был похож на вишню. Она читала мне вслух. Мама хотела сама этим заниматься, но не могла. Она слишком много плакала. Я помню, как книга дрожала в ее руках.

– О чем ты думаешь? – шепотом спрашивает Оскар.

– О Питере Пэне, – отвечаю я.

– Почему о нем?

– Мне читала книгу про него одна из медсестер. У нее были темно-русые кудрявые волосы и рот, похожий на вишню, – смеюсь я. – Она была действительно красивой.

Глаза Оскара блестят в темноте.

– Ты действительно красивая, – шепчет он, и я чувствую, как мои щеки краснеют. – Она читала тебе вслух?

– Да, меня это успокаивало, когда я не могла дышать.

– Почему ты не могла дышать?

– Мое сердце – это лишь часть проблемы, – говорю я и напряженно перебираю пальцами. – У меня отсутствует легочная артерия.

– Что? – Оскар смотрит на меня огромными глазами. – У тебя отсутствует легочная артерия?

Это странно: если с дырой в сердце людям все более-менее ясно, то отсутствие артерии их добивает.

– Да, у меня нет легочной артерии.

– Но… я думал… – он лишился дара речи, мне даже стало смешно. – Хорошо, значит, донорского сердца будет недостаточно…

– Верно, – отвечаю я. – Мне нужна трансплантация сердечно-легочного комплекса.

– Тогда можно было бы что-то сделать?

– Нет, нельзя.

– Почему?

Готова поспорить, Оскар был именно тем ребенком, который бесконечно задавал вопросы. Полагаю, он доводил этим родителей до сумасшествия. И я уверена, он был обворожителен. Маленький мальчик со светлыми волосами, огромными светло-голубыми глазами, которые с любопытством смотрели на мир. Мне кажется, он хотел понять все.

– Тесс?

– М-м? – я словно пребываю в другом месте.

– Почему трансплантация сердечно-легочного комплекса не решила бы проблему?

– Потому что у меня группа крови с отрицательным резус-фактором. – Будто это все объясняет.

– И это плохо, потому что?..

– Потому что это дурацкий отрицательный резус-фактор. – Я прячусь от взгляда Оскара. – Потому что поможет только донор с отрицательной нулевой группой.

– Я ничего в этом не понимаю, – Оскар смотрит на меня растерянно.

– Поверь, это ужасная группа крови.

– Ну, а если все-таки найти подходящего донора?

– Прекрати, – останавливаю я его. – Мне бы хотелось, чтобы все было по-другому, но все так, как есть.

– Но чисто теоретически это было бы возможно, – говорит Оскар.

– Этого никогда не произойдет.

– Но почему? Я думаю…

– Я умру, Оскар, – перебиваю я его и кладу свою руку поверх его. – Я долго ждала чуда, но его так и не произошло. Это отвратительно, но что есть, то есть. – Я вижу слезы в его глазах, и он спешно их вытирает, чтобы они не скатывались по лицу. – Но даже если бы нашелся идеальный донор, меня, скорее всего, убила бы сама трансплантация.

– Ты не знаешь этого, – почти беззвучно шепчет он.

– Знаю, – улыбаюсь я. – Я знаю, ты не хочешь это слышать и не хочешь говорить, но это была бы напрасная трата органов.

– Но…

– Я. Умру.

Снова нас окутывает тишина. Я разглядываю напряженного Оскара и вижу возражение в его глазах. Он берет меня за руку и притягивает к себе. Я лежу на его плече, слышу биение его сердца и чувствую его дыхание. Слезы разбивают твердый панцирь и вытаскивают из глубины души самые давние воспоминания. Я вспоминаю детское отделение, где на окнах нарисовано много маленьких пчелок и облачков. Все было ярким, а моя маленькая сестра лежала со мной в кровати. Она плакала, а я ее успокаивала. Тогда я была для нее героем, а сейчас мы чужие, и у нас нет ничего общего, кроме адреса. Скоро и он станет только ее. Я вспоминаю пухлые щеки Лариссы и большие слезы на глазах, которые больше не будут плакать обо мне.

Не могу сказать, как долго я лежу в объятиях Оскара, прижавшись к его теплому телу, но начинаю дышать спокойнее. Как будто я выплакала все слезы. От них футболка Оскара насквозь мокрая и прилипает к его телу. Он нежно целует меня в лоб, и эти прикосновения как удар током, который никак не закончится.

– Это нечестно, – говорит он хриплым голосом.

– Да, нечестно.

Глаза Оскара блестят как стекло, а голубизна похожа на непостижимый океан. Слезы скапливаются на ресницах, пока их не становится слишком много. В эту секунду надежда умирает в его глазах.

– Значит, ты умрешь. – Я киваю. – Но я только нашел тебя.

– Прекрати, Оскар, – я немного отодвигаюсь от него. – Может, будет лучше, если мы…

– Даже не думай говорить это, – колко произносит он и вытирает слезы с лица. – Я не уйду.

– Я не хочу делать тебе больно…

– Но если ты попросишь меня уйти, то сделаешь мне больно. – Меня трясет от мурашек. – Что бы ты сделала, если бы это случилось со мной? – спрашивает он напряженно. – Ты бы ушла?

– Конечно, нет, – отвечаю я и чувствую, как единственная слеза скатывается по щеке, оставляя холодную линию на моем лице.

– Итак, что я могу для тебя сделать? Что тебе нужно?

Пару секунд мы смотрим друг на друга, а затем я говорю шепотом:

– Мне нужен друг до гроба.

Воздушный замок

Оскар держит меня. Или я его. Или мы держим друг друга. Может быть, потому что нечего сказать. Я думаю, не со многими людьми можно просто поговорить. Я имею в виду по-настоящему. О вещах, которые не хочется рассказывать, или когда думаешь, что такие вещи не стоит озвучивать. Сложнее только одно – молчать. С Оскаром у меня получается и то, и другое. Мне кажется, с ним можно делать абсолютно все.

– Мне нравится этот шум, – шепчет Оскар, и я чувствую его дыхание на своей руке.

– Имеешь в виду сверчков?

– Угу, – мычит Оскар одобрительно.

– Мне тоже. Они звучат по-летнему.

– Они и есть лето. Нет более прекрасного шума. – Есть, твой голос. – Я люблю летний дождь.

– О да, с большими, тяжелыми каплями…

– Как будто природа поет колыбельную, – шепчет он.

– Ты устал?

– Нет. А ты?

– Нет.

Тихо. Слышно лишь наше дыхание, и я закрываю глаза. Если бы у меня не было дырки в сердце и легочная артерия находилась там, где должна быть, этот момент был бы абсолютно совершенным. Только, наверное, не было бы Оскара, потому как я, скорее всего, строила бы планы на свое идеальное будущее.

– Что это?

Я открываю глаза, и мой взгляд следует за его указательным пальцем.

– Это подъемник для бутылок.

– Достаточно изобретательно.

– Ты имеешь что-то против моего подъемника?

– Вау, вау! Я смотрю, шутки кончились?

– Это мой папа построил для меня и сестры.

– Ты так давно тут живешь? – с удивлением спрашивает Оскар. – Я имею в виду в этом доме.

– Я нигде больше не жила.

– Вау, – Оскар смотрит на меня и улыбается. – Значит, здесь ты научилась ходить?

– Скучно, не так ли? Семнадцать лет, один адрес.

– Ты шутишь? – он поднимает брови. – Этому можно позавидовать. – Оскар ухмыляется и затем говорит: – И перед тем, как ты уйдешь от темы, вернемся к твоему подъемнику для бутылок.

– Хорошо, – отвечаю я и сажусь. – Я немногое помню из детства, не считая операций и больниц, но день, когда отец монтировал эту конструкцию, никогда не забуду.

Глаза Оскара блестят:

– Почему?

– Я всегда болела, но нам с Лариссой хотелось играть, а это было почти невозможно, потому что я должна была соблюдать постельный режим, поэтому мы придумали, что злая королева схватила меня и посадила в башню. Ларисса, конечно же, пыталась меня освободить, но это было непросто, особенно с лешими, драконами и ведьмами.

– Не забудь про королеву.

– Точно, – ухмыляюсь я. – Нам нужна была длинная лестница, которая в нашей игре, конечно же, была заколдованной веткой вьющегося плюща или длинными волосами Рапунцель, по которым Ларисса могла забраться наверх, но отец все время запрещал ей лазить. Он говорил, что это слишком опасно.

– Пф-ф, по сравнению с тем, что Ларисса воевала с драконами?

– Именно, – улыбаюсь я с ухмылкой.

– И тогда он построил этот подъемник…

– И тогда он построил этот подъемник, – шепчу я. – Не знаю, сколько часов нашей жизни мы провели, играя в эту игру. В этой ржавой банке мы поднимали наверх самые классные вещи. Это были настоящие сокровища.

– Звучит так, как будто вы были близки.

– Мы были неразлучны.

– Сейчас все поменялось, – он смотрит на меня и догадывается, о чем я думаю. – И ты не хочешь об этом говорить…

– Нет, не очень.

Секс в большом городе

– Твоя мама упоминала тогда за ужином, что ты играешь на фортепиано.

– Спасибо, – говорю я тихо.

– За что? – спрашивает он, улыбаясь.

– За то, что сменил тему.

– Не поэтому, – ухмыляется он. – И? Как давно ты уже играешь?

– Я начала заниматься, когда мне было пять.

– Добровольно или тебя заставляли?

– Я так хотела.

– Серьезно? В пять лет? – удивляется он.

– Да, – я пожимаю плечами. – Я была странным ребенком.

– Я тоже.

– Правда? – я смотрю на него снизу вверх.

– Я начал играть в семь лет. Но больше не играю. – Его улыбка поменялась. Стала грустной.

– Почему?

– Потому что больше не для кого.

От боли в его голосе мое сердце замерло.

– Сыграешь как-нибудь для меня? – спрашиваю я шепотом.

– Если ты хочешь, – отвечает он облегченно. – Но не жди, что я сыграю хорошо. Мои пальцы уже заржавели.

Я беру его руку.

– Странно, – говорю я. – По ним не скажешь.

– Поверь мне, Тесс, они такие, – он нежно гладит меня по руке, а потом качает головой. – Я правда не играл целую вечность.

– Я прекратила играть пару месяцев назад, – говорю я, но мыслями нахожусь где-то в другом месте и начинаю изучать его ладони. Эти руки, должно быть, никогда не выполняли тяжелую работу. На них нет мозолей, ни одной. – Раньше меня было не оттащить от инструмента.

– Почему ты перестала играть?

– Не знаю, – отвечаю я и пожимаю плечами. – Может быть, потому что в этом больше нет никакого смысла.

– А какой смысл был до этого?

– Я должна была поступить в консерваторию Оксфорда.

– Понятно. – Он улыбается мне. – А сейчас?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, чем ты занимаешься вместо этого? Какие-нибудь хобби?

– Нет, – отвечаю я неуверенно, потому что сказать правду было бы неприятно. Я сижу тут и умираю. Прежде всего, от скуки. А если я не бездельничаю, то подробно изучаю твой профиль в «Фейсбуке».

– Пожалуйста, только не говори, что ты сидишь дома и ждешь смерти?

– А чем, по твоему мнению, мне еще заниматься? – спрашиваю я.

– Что угодно, только не это.

– Что, например? – смеюсь я.

– Без понятия, но у тебя должен быть план, – говорит Оскар. Да, я и мои планы. Моя жизнь могла бы стать наглядным примером того, как можно организовать свое время, если бы смерть и Оскар не встали на моем пути. – Ну, так?

– У меня нет планов.

– Ну, давай же, – дразнит меня Оскар. – Должна же быть хоть пара вещей, которые тебе хотелось бы обязательно сделать? Вещи, которые ты еще никогда не делала.

– Какие, например? Секс? – Я сказала это вслух?

Он смущенно улыбается.

– Я не это имел в виду.

– А, нет? – меня бросает в жар.

– Нет.

А жаль.

– Уверен? – громко спрашиваю я и показываю на окно. – Кровать как раз за нами, – это звучит, к сожалению, не так смешно, как я ожидала. Наоборот, это звучит словно крик отчаяния. – Секс было бы проще осуществить, чем путешествие по миру, о котором я так мечтаю… Как ты думаешь?

– Я думаю, что, пожалуй, поменяю тему, – говорит Оскар хриплым голосом.

– Как так? Что ты имеешь против путешествий? – я делаю вид, что ничего не говорила.

– Я не имею ничего ни против секса, ни против путешествий, – по его лицу скользит улыбка, и мне не хочется думать, сколько у него было девушек. – Просто твоя кровать заставляет меня нервничать.

От его взгляда у меня мурашки по коже. Если бы я не знала, что это неправильно, то поцеловала бы его прямо сейчас. Я забуду обо всем в его руках. Даже вопрос о количестве бывших девушек. Если бы его губы скользили по моим, мне было бы без разницы. Этот запах и сверчки, которые поют нашу песню. Мне хотелось бы просто закрыть глаза и унестись за ним. Я бы спала с ним, это было бы прекрасно, потому что он любовь всей моей жизни. Но это было бы неправильно. Это было бы нечестно. Я уйду, а он останется. Для меня это стало бы подарком, а для него – проклятьем.

– Тесс, о чем ты опять думаешь?

– О городах, которые я никогда не увижу, – вру я.

– Я сделаю вид, что поверил тебе, – сухо отвечает он.

– О… о чем ты? – начинаю заикаться я.

– Я вижу, когда ты врешь, и, мне кажется, знаю, о чем ты подумала на самом деле. – Мне хочется снова соврать, но он качает головой: – Ну, давай, расскажи мне про города. – Он ухмыляется, а меня бросает в жар, и мои щеки краснеют. – Ну?

– Список большой, – отвечаю я и громко сглатываю.

Оскар подходит ближе и шепчет:

– Ты красная как креветка. – Я быстро закрываю лицо ладонями. О нет! Хочу отвернуться, но Оскар быстрее, и он обнимает меня. Стук его сердца убаюкивает меня. – Давай, креветка, расскажи мне про города.

Я глупо улыбаюсь. Часть меня стыдится. И да, я чувствую себя застигнутой врасплох, но мне нравится быть его креветкой. Может, это не то ласковое прозвище, которое мне бы хотелось иметь, но оно принадлежит мне.

– Я мечтала о них и так четко представляла, что, казалось, будто действительно их видела.

Оскар нежно гладит меня по руке, и от его прикосновений у меня мурашки по коже.

– Ты влюбилась, – шепчет он.

– Влюбилась?

– Да, в мечты.

– Это точно.

Была бы я смелым человеком, поцеловала бы его прямо сейчас в мягкую шею. Но я не решаюсь. Рассветное солнце виднеется на горизонте. Розовое, слащавое, привлекает к себе внимание и озаряет мягким светом кроны деревьев.

– Да, я влюбилась, – сделав паузу, говорю я. – Во все города и людей, с которыми я никогда не познакомлюсь.

Но, прежде всего, в тебя.

Коктейль из креветок

Теплый голос Оскара звучит эхом в моей голове, а его взгляд как навязчивая песня бродит по извилинам. Сейчас начало шестого, и я наконец-то заползаю в кровать. Глаза жжет, желудок пустой. Коктейль из Оскара и голода.

Я только легла, как на подоконнике завибрировал телефон, и мое сердце тут же наполняется радостью. Оскар. Я тянусь за ним, а по лицу расплывается широкая улыбка, настолько широкая, что не умещается на лице.

Оскар Зальцман:

Креветка? Ты еще не спишь?

Тесса ван Кампен:

Еще нет.

Оскар Зальцман:

Спасибо за эту ночь.

Тесса ван Кампен:

Спасибо тебе.

Оскар Зальцман:

Увидимся завтра?

Тесса ван Кампен:

Не знаю, получится ли. У моей сестры завтра день рождения. (Ну, точнее сказать, уже сегодня.)

Оскар Зальцман:

Может, вечером?

Тесса ван Кампен:

Я думаю, мы пойдем куда-нибудь поужинать, но, возможно, я смогу смыться оттуда.

Оскар Зальцман:

Я мог бы пойти с вами?

Тесса ван Кампен:

Ты пошел бы? Серьезно?

Оскар Зальцман:

Я хочу увидеть тебя.

Тесса ван Кампен:

Я тоже хочу тебя увидеть.

Оскар Зальцман:

Мне тебя уже не хватает. (Это не по-мужски – признавать подобное?)

Тесса ван Кампен:

Откуда мне знать? Я семнадцатилетняя девственница без водительского удостоверения.

Оскар Зальцман:

Эй, не говори так про мою Креветку.

Я влюбленно ухмыляюсь, как будто немного пьяна.

Оскар Зальцман:

Ты считаешь, что это не по-мужски?

Тесса ван Кампен:

Я считаю это замечательным. Как и тебя.

Оскар Зальцман:

И мужественным?

Я смеюсь.

Тесса ван Кампен:

Да, и мужественным.

Оскар Зальцман:

Фух.

Тесса ван Кампен:

Фух? Что это значит?

Оскар Зальцман:

Прочитай это вслух, произнеси по-английски. Это звук облегчения.

Я читаю вслух и смеюсь.

Оскар Зальцман:

Ну?

Тесса ван Кампен:

Действительно. Звук облегчения. Потрясающе.

Оскар Зальцман:

Но это не мое. Я украл его.

Тесса ван Кампен:

Но ТЫ мне его показал.

Оскар Зальцман:

Тебе сейчас лучше поспать, завтра важный день. Я просто хотел пожелать тебе спокойной ночи, Креветка. Ну, еще разок.

Тесса ван Кампен:

Но я не хочу спать.

Оскар Зальцман:

А если я тебе пришлю идеальное супероружие для сна?

Тесса ван Кампен:

Нет.

Утреннее солнце чертит яркие линии на одеяле. Лучшая ночь моей жизни не должна заканчиваться. Я хочу, чтобы она длилась бесконечно. Наверняка так же думала Золушка, когда проклятые часы на башне сделали первый удар.

Оскар Зальцман:

Поверь, ты хочешь, чтобы я прислал его.

Я делаю глубокий вдох и выдох.

Тесса ван Кампен:

Ну, супер, ты меня заинтриговал. Теперь мне слишком интересно, чтобы сказать «нет». Отправь мне супероружие.

Оскар Зальцман:

Хе-хе-хе.

Тесса ван Кампен:

Пообещай мне, что мы встретимся в наших снах.

Оскар Зальцман:

Куда же я денусь.

Тесса ван Кампен:

Окей.

Оскар Зальцман:

Ты готова?

Тесса ван Кампен:

Да, готова.

«Оскар Зальцман набирает сообщение»…

Оскар Зальцман:

ПАМ!

Рядом с его «ПАМ!» появляется файл. Я открываю его дрожащими пальцами. Это просто усталость. Ха-ха. «Загрузить?» – «Да».

Оскар Зальцман:

Пришло?

Тесса ван Кампен:

Загружается.

Оскар Зальцман:

Тебе понравится.

Конечно, это же от тебя. Когда загрузка завершилась, мой телефон вибрирует. Запись MP3. Я тянусь за наушниками, подключаю их и нажимаю на кнопку Play. У меня перехватывает дыхание, и я сажусь на кровать. Дождь. Летняя гроза, тяжелые капли дождя. Прекрасная колыбельная. Я пялюсь в недоумении на экран, а затем восторженно начинаю набирать ответ.

Тесса ван Кампен:

ОТКУДА У ТЕБЯ ЭТО?

Оскар Зальцман:

Нравится?

Тесса ван Кампен:

Шутишь?!

Оскар Зальцман:

Я слушаю это каждый вечер.

Тесса ван Кампен:

Ты же сейчас не всерьез?

Оскар Зальцман:

Без звука дождя мои мысли слишком громкие.

Я таращусь на его слова, в то время как капли падают на мои барабанные перепонки.

Оскар Зальцман:

Тогда встретимся во сне?

Тесса ван Кампен:

Жду тебя там.

Оскар Зальцман:

До скорого, Креветка.

Нет, я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. Мне хочется, чтобы она длилась вечно. Но если ей суждено закончиться, то только словами «До скорого, Креветка».

Следующий вечер

Звонок будильника разрушает тишину, и я вскакиваю. Мне требуется пара секунд, чтобы осознать, где я и откуда исходит этот ужасный шум, который стоит у меня в ушах. Я в растерянности пытаюсь нащупать телефон. Мои глаза сухие, и при каждом моргании веки словно наждачкой трут по глазному яблоку. Каждое движение требует усилий, и координация будто оставила меня. Я закрываю лицо от яркого солнечного света, зажмуриваю один глаз, чтобы хоть как-то найти телефон, и наконец-то выключаю будильник. Слава Богу. Мое сердце скачет галопом по грудной клетке, ладони вспотели. Я пытаюсь собрать мысли в кучу, но слышу, как стучат в дверь, и поэтому растерянно смотрю в ее направлении.

– Доброе утро, милая, – говорит мама. Она настолько бодра, что мне даже сложно разглядеть ее. – Все в порядке?

– Да, – кряхчу я. Но это неправда. Я чувствую себя как в палате после операции. Мама носится по комнате. Хотя, может, она и не носится, но мне так кажется, и я прикладываю все усилия, чтобы отследить ее передвижения.

Ее взгляд падает на пакет с подарком для Лариссы, который лежит на полу рядом с кроватью, и этот взгляд все говорит за нее.

– Мне нужно было самой упаковать его, – бормочет она себе под нос.

– Почему? – спрашиваю я и тру глаза, пытаясь проснуться. – Что с ним не так?

– Что с ним не так?

– Он все-таки не совсем ужасен.

– Тесса, я прошу тебя! – сердится она.

– Черт, мама, это всего лишь дурацкая упаковка!

– Да, именно так это и выглядит, – возмущается мама. – Я утром испекла два пирога, сходила за покупками и упаковала все подарки, а ты не можешь довести до конца одно единственное… – она обрывает предложение на середине и шокированно смотрит на меня. Будто она забылась, и тут ей вдруг вспомнилось, что я могу в любую секунду умереть, а последние слова, которые она мне сказала, будут неприятными. Первый раз за несколько месяцев она снова была настоящей. Как до того, когда я получила пожизненный абонемент. – Я… – шепотом начинает она и качает головой.

– Что?

– Я еще раз упакую его. Тогда он будет гармонировать с другими.

– Нет, ты не будешь этого делать, – говорю я спокойно.

– Что, прости?

– Ты хотела, чтобы я его упаковала, – я это сделала.

– Но не так!

– Для тебя недостаточно идеально? – сердито спрашиваю я и отбрасываю одеяло.

– Достаточно идеально? – улыбается она снисходительно. – Этот пакетик далек от идеала, для него даже сложно подобрать слово!

– Это «замечательно», – говорю я и встаю с кровати. – Правда замечательно.

– Ты считаешь это красивым?

Я разочарованно качаю головой.

– Какая вообще разница? – спрашиваю я раздраженно. – Ларисса разорвет эту дебильную упаковку и отправит в мусорное ведро. – Я смотрю на нее ядовитым взглядом. – Это не что иное, как симпатичный мусор! Прям как я!

Лицо матери каменеет. Как будто мои слова были ножом в ее спину.

– Как ты можешь говорить такое?

– Ну, потому что это правда, – отвечаю я. – Может, у тебя есть время накрахмаливать салфетки и красиво упаковывать подарки! – кричу я. – У меня нет времени!

– Я… – снова начинает она, но не заканчивает, а вместо этого наклоняется за подарком, и я в этот момент решительным шагом отступаю на другой конец комнаты. – Как это понимать? – она шокирована. – Ты совсем из ума выжила?

– Я сказала тебе, оставь все как есть, – отвечаю я спокойно. – Так было задумано.

Тишина. Она делает шаг назад и смотрит на меня. Так, будто не видела вечность. Как будто я чужой человек, похожий на ее дочь, но не она.

– Что я тебе сделала?

– Что ты мне сделала? – спрашиваю я, качая головой. Обманывала меня всю жизнь.

– Почему ты так злишься на меня? – ее глаза ищут объяснений в моем взгляде. Даже если грустит, она все равно прекрасна. Мы так, черт возьми, похожи, но я не такая, как моя мать. Я только выгляжу как она. – Тебе нужен кто-то, кого бы ты могла ненавидеть? Так?

– Нет, это не так.

– А что тогда?

– Я потратила свою жизнь впустую, – говорю я. – А ты это допустила.

– А что мне оставалось делать? – растерянно спрашивает она. – Вынуждать тебя выходить на улицу?

– Может, и так.

– Я всегда тебе говорила, что ты должна жить здесь и сейчас! Что ты должна пользоваться моментом и пережить как можно больше событий, – ее голос полон отчаяния. – Я хотела, чтобы ты веселилась!

– Если бы я каждые выходные куда-нибудь ходила, это не стало бы проблемой? – спрашиваю я и приподнимаю брови. – Мне можно было бы приводить мальчиков домой и напиваться?

– В меру это было бы нестрашно.

– Так почему же ты тогда хвасталась перед другими, что я у тебя такая?

– Что? Какая?

– Что я никогда не доставляю проблем и правильно расставляю приоритеты, – я выделяю слова «правильно расставляю», так как она говорила именно так своей подруге. – Ты рассказывала всем, что я перепрыгнула класс, – говорю я, и она уводит взгляд. – При первой возможности ты упоминала, что я буду учиться в престижном университете и закончу школу, будучи лучшей ученицей в классе…

– Хорошо, так действительно было, – сдается она. – Но я никогда не говорила, что ты должна делать! – Единственная слеза катится по ее щеке. – Конечно, я гордилась тобой и до сих пор горжусь, но я никогда не ждала от тебя, что ты перепрыгнешь класс или будешь получать только высокие оценки. Для меня все это было неважно!

– Да, конечно, – пренебрежительно говорю я.

– Я заставляла тебя учиться? Запрещала тебе встречаться с подругами?

– Нет, но…

– Нет, я этого не делала! – кричит она. – Я никогда не запрещала тебе гулять и никогда не настаивала на том, что у тебя должны быть только хорошие оценки! – Я хочу кое-что сказать, но она качает головой и поднимает руку. – У Лариссы никогда не было хороших оценок, и она делает все, что ей вздумается! Разве я пыталась ее изменить? Нет! – она с яростью смотрит на меня. – Ты всегда все схватывала быстро, и поэтому у тебя были хорошие оценки! Это никак не связано со мной!

– Ну конечно! Я хотела, чтобы вы мной гордились!

– Чушь! – качает она головой. – Это ты хотела поступить в престижный университет, ты хотела во всем быть лучшей, – она захлебывается словами. – Ты всего этого хотела!

Я стою и пытаюсь найти аргументы в свою пользу. Но их нет. Она права. Каждое слово – правда. Я не хотела выходить из дома. Я хотела читать и размышлять. Скучные мысли мне казались увлекательнее, чем мир, который меня ждал. В нем не было ничего для меня. На улице только мальчишки из моей школы, больные на голову. Незрелые идиоты с проблемной кожей. А все эти гнилые тусовки были только лишь предлогом для плохого секса. Но я не хотела плохого секса, я хотела отличного секса. Идеальный первый раз, с подходящим мальчиком в нужное время. Но я его пропустила, как и все остальное. Внезапно я увидела это. Четко и ясно. Правда режет глаза. Я сама себя ограничивала, загнала в угол и обрекла на одиночество. У меня было слишком много целей и очень мало времени.

– Веришь ты мне или нет, – шепчет мама в тишину, – я всего лишь хотела, чтобы ты была счастлива, – ее голос дрожит, а грудная клетка поднимается от каждого вдоха. Я не хочу верить ее словам, но делаю это. Я вижу это в ее глазах. Она хотела, чтобы я была счастлива, но мне хотелось быть необычной.

– Ты права, – говорю я тихо. – Я так хотела. Хотела выделиться. Хотела построить свою жизнь.

– Я знаю, дорогая, – говорит она и сглатывает. – Я знаю.

– Знаешь почему?

Она вопрошающе качает головой.

– Нет. Почему?

– Потому что большую часть детства я думала, что скоро умру… – Я прокашливаюсь. – Потому что так часто лежала в больнице и ждала смерти. – Слезы накатывают на глаза и стекают по лицу. – Я думала, что смогу победить болезнь. Думала, у меня будет время! – Я чувствую, как внутри нарастает ярость, поэтому сжимаю руки в кулаки и дрожу от напряжения. – Но у меня не было времени. Я могла так же ходить на вечеринки, принимать наркотики и спать с первыми встречными. Или водить машину пьяной или без прав! – Не хочу снова плакать, но дамбу прорвало. – Я все всегда делала правильно, и именно это было неправильным, – всхлипываю я. – Я могла делать все что угодно, но не делала ничего! Совсем ничего! – кричу я изо всех сил, и мама вздрагивает от страха, поэтому заставляю себя дышать спокойнее. – Я не знаю, что останется после меня… – Она видит мои глаза, полные слез. – И в этом виновата ты!

– Что? – спрашивает она дрожащим голосом. Пару секунд мы смотрим друг на друга, как будто пытаемся что-то найти. Любовь. Доверие. Нет ничего, что было раньше. – Раньше мы были так близки, ты и я, – шепчет она, и от ее взгляда что-то глубоко внутри меня сжимается. Мое сломанное сердце пускает по телу адреналин, а в животе ком, такой, как обычно выглядит куча сырых вещей, которую только что достали из стиральной машинки. – Что случилось с нами? – ее голос срывается. – Или когда это началось?

Я вытираю слезы с лица, а затем отвечаю:

– Если быть точным, восемь недель и шесть дней назад.

Смотрю на мать, но она не может уследить за ходом моих мыслей, и я сомневаюсь, что ей удастся подобрать ответ.

– Что?

– Ровно восемь недель и шесть дней назад, когда я искала прививочный паспорт. Помнишь, доктор Майнфельдер просил меня принести его на следующий прием? – Я вспоминаю, как копалась в многочисленных папках в кабинете отца. – Я спросила, можешь ли ты мне помочь, но ты спешила. – Я смотрю на нее. – Ты направлялась к двери, я думаю, тебе нужно было что-то забрать, уже не помню что, но что-то очень важное. Ты была одета в темно-синий костюм, вышитый бисером. – Она разглядывает меня и сглатывает. – По какой-то причине тебе нужно было срочно уйти, ты еще разговаривала по телефону, помнишь?

– Смутно, – говорит она шепотом.

– У тебя было плохое настроение, а я раздражала тебя своими вопросами.

– Я не помню этого.

– Ты направлялась к машине и сказала, что мне нужно поискать в гараже, – говорю я тихим голосом. – Там-то я все и нашла.

Услышав эти слова, она закрывает глаза. Теперь ей все стало понятно.

Сплетни

Настроение как будто выброшено в мусорное ведро. Такое ощущение, что я прыгнула в свинцовых ботинках в фонтан. Что за идиотский день. И судороги внизу живота не делают ситуацию лучше. Я тону. Возможно, все мы тонем в этой печальной попытке сделать вид, что все хорошо. Снаружи это выглядит так, но внутри меня разворачиваются настоящие бои. Как будто за столом сидят наши оболочки. Они нацепили счастливые маски и играют маму, папу, детей. Все улыбаются, но каждый на самом деле в своем мире. Наши мысли кружат вокруг наших проблем, как кружит коршун над умирающим животным.

Ларисса и Бастиан, очевидно, рассорились, мама старается не смотреть на меня, а папа каждые две минуты заглядывает в проклятый телефон. Было бы неплохо, если бы иногда он тратил на нас хотя бы половину того времени, которое он тратит на эту дурацкую штуковину. Мне кажется, если бы он стоял перед выбором, кого вытаскивать из пожара, меня или телефон, он бы на секунду задумался, ведь мне осталось недолго, а его iPhone практически новый.

– Кто-нибудь хочет еще кофе? – спрашивает мама практически шепотом, так что стук вилок по тарелкам почти заглушает ее голос.

Мне даже становится жаль ее в какой-то момент. Она делает столько работы по дому. И во все, что она делает, вкладывает свою любовь. В декорирование стола, в украшение торта, в то, как она расположила кучу разноцветных свечей. Любовь чувствуется в каждом кусочке собственно испеченного пирога и кропотливо уложенных салфетках. Мой взгляд падает на подарки, расположенные на краю стола. Они искусно оформлены, словно для витрин очень дорогого магазина. Несмотря на это, все чувствуют себя несчастными. Ларисса со злостью жует кусок пирога, и то, как она смотрит на Бастиана, не оставляет сомнений в ее желании, чтобы это был кусок его самого. И я даже не хочу думать, какой именно. Мама подкладывает Бастиану добавки против его воли, а папа как дикий стучит по экрану телефона. Внезапно он откладывает мобильный и улыбается Лариссе. Сейчас он либо произнесет отцовское праздничное поздравление, либо извинится и снова сбежит в офис.

– Ларисса, сокровище, ты знаешь, что я представляю интересы твоей учительницы по немецкому в одном неприятном деле, – говорит он и бережно кладет свою руку на ее. – Почему ты сама не рассказала нам, что у тебя самое лучшее сочинение в классе? – Он достает что-то из внутреннего кармана пиджака. Это два листа бумаги, сложенные пополам. – Я еще не успел прочитать его, но сейчас это исправлю…

Вилка Лариссы со звоном падает на тарелку, перебивая его слова, отчего наша мама вздрагивает, а я смотрю на Бастиана, который сейчас с удовольствием находился бы в другом месте.

– Что? – резко спрашивает Ларисса.

– Да, госпожа Йохимсен отправила мне твое сочинение, – растерянно говорит он. – Я распечатал его в офисе, чтобы мы с мамой могли его прочитать, – он с удивлением смотрит то на Лариссу, то на маму. – Госпожа Йохимсен считает, оно написано для Т…

– Нет! – рассерженно орет Ларисса и наклоняется над столом. – Я не хочу, чтобы вы его читали!

Мне даже становится интересно, когда у Лариссы открылись способности к письму, потому что до этого она была средненькой, но я решила не произносить этого вслух, ведь сегодня как-никак ее день рождения. Несмотря на то, что, окажись в такой ситуации я, она бы совершенно точно не оказала мне такую услугу. Ларисса хватается за вилку.

– Но, дорогая, – подбадривающе говорит мама, – это же замечательно, госпоже Йохимсен настолько понравилось твое сочинение, что она решила сообщить о нем твоему отцу. – Она гордо улыбается. – Мы бы с удовольствием прочитали его.

Ларисса хватает вилку как орудие убийства и отвечает дрожащим голосом:

– Я не хочу, чтобы это сочинение было прочитано кем-то, ни при каких обстоятельствах!

Она смотрит на отца, но я не обращаю внимания на все, что она говорит, потому что от обеденного стола меня отрывает внезапная вибрация моего телефона и переносит мысли к Оскару.

Новое сообщение на «Фейсбуке».

Оскар Зальцман:

Я должен раскрыть тебе тайну.

Я, улыбаясь, смотрю на окошко «Сообщение» и отвечаю.

Тесса ван Кампен:

Какую?

Оскар Зальцман:

Ты точно хочешь знать?

Тесса ван Кампен:

Точно.

Оскар Зальцман:

Извини, но ты меня не убедила.

Мое сердце напоминает метроном, который контролирует Оскар. Удары слишком быстрые.

Тесса ван Кампен:

Пожалуйста, раскрой мне тайну.

Оскар Зальцман:

Я скажу только одно слово.

Я жду и пялюсь на экран.

Тесса ван Кампен:

Ну?!

Оскар Зальцман:

Хе-хе-хе-хе. Ты правда хочешь знать?

Тесса ван Кампен:

…

Оскар Зальцман:

Мне нравится, когда ты нетерпелива.

Тесса ван Кампен:

ОСКАР!

Оскар Зальцман:

Хорошо, хорошо. ПОДЪЕМНИК.

Я резко отодвигаю стул и быстро встаю. Скрип ножек заставляет обратить на себя и, конечно, на меня внимание четырех пар глаз. Мама бледнеет, отец сглатывает слюну, и даже Ларисса озадачена, а может быть, благодарна за то, что мы больше не обсуждаем ее сочинение. Отец отпускает ее руку и с опаской смотрит на меня.

– Милая, все хорошо?

– Я… – показываю в сторону коридора, но не могу собрать мысли в кучу. Они только о подъемнике. О тайне, которая ждет меня там.

– Что с тобой? – напряженно спрашивает мама. – У тебя что-то болит?

Живот сводит судорогой, и я слышу свой ответ:

– Нет, мне нужно в туалет… – и, ничего больше не объясняя, разворачиваюсь и бегу наверх.

Я тяну старый канат, и колесо ужасно скрипит. Когда дотягиваюсь до жестяной банки, вижу в ней маленький пакетик. Сажусь на крышу и открываю его. Там два конверта. Тонкий и толстый. На тонком стоит цифра один, а на другом – два. Я делаю глубокий вдох и открываю первый.

Его почерк плывет у меня перед глазами, а к горлу подступает ком. Я целую его имя. Может быть, Бог существует. И он, должно быть, меня действительно любит, раз подарил мне Оскара.

Гадание на картах

Я сажусь на колени, расправляю карту и кладу ее перед собой на крышу. Слезы текут по лицу и падают на бумагу, пока я следую взглядом по красной жирной линии, которую Оскар начертил маркером.

«Оскаровский маршрут путешествия» проходит от Мюнхена до Флоренции, далее в Рим, а затем через Неаполь в Бари. Рядом с Бари приклеен огромный стикер с названием:

Я переворачиваю стикер.

Тесса, у нас есть все, что нам нужно. У меня есть машина и права, у нас есть время, палатка и спальные мешки. Не хватает только тебя. Остальное можно купить. Я положил начало, составив маршрут, добавь туда все, что захочешь. Обратная дорога будет принадлежать тебе. Если ты закончила все свои дела, позвони мне, пожалуйста. Я хочу услышать твой голос. И да, Креветка, захвати с собой маркер и пиши нашу историю.

Именно это я и делаю. Отмечаю новые места и провожу линии, рисую наш путь. В отрезок от Мюнхена до Флоренции я добавляю Милан и обвожу озеро Гарда. Я склоняюсь над картой, ставлю маркер на Бари и провожу линию по автобану в направлении Сан-Марино, мимо Римини, затем до Падуи и Венеции. С каждым сантиметром нашего путешествия улыбка на моем лице становится все шире, и я спрашиваю сама себя, как же это будет на самом деле, когда мы отправимся в путь, если даже путешествие маркером по карте доставляет мне столько удовольствия.

Меньше чем час назад моя усталость и судороги в животе могли испортить мне настроение, но сейчас все по-другому. Я другая. Счастливая. Невероятно счастливая. Как будто кто-то просто удалил плохие мысли из головы. Они так далеко, что почти не чувствуются, словно это был всего лишь сон, после которого я только что проснулась. Как будто нет никакой дыры в сердце. Как будто все хорошо.

Я наклоняюсь через окно за ноутбуком, который лежит у меня на кровати, и включаю его. Открываю Google Maps и ввожу наш маршрут. Солнце с безоблачного неба пускает блики на поверхность бассейна, пока я просматриваю бесчисленные картинки пляжей и красивых городов, захожу на блоги путешественников, делаю записи и сохраняю ссылки. Я отдаюсь мечтаниям, которые скоро станут явью. Думая об этом, я беру телефон и ищу номер Оскара. Он дал мне его в тот вечер после концерта, и я сразу же сохранила его в «Избранном», но еще ни разу не звонила. Я нервно болтаю ногой, сердце бьется так быстро, и мне становится страшно, что оно может остановиться в любой момент. Гудок, второй, третий, и Оскар наконец снимает трубку.

– Тесс? – у него одышка, как будто он бежал. – Наконец-то.

– Привет, – я хочу сказать больше, но слова комом встают в горле.

– И? – спрашивает он шепотом, и я, услышав его теплый голос, закрываю глаза.

– Да, – шепчу я в ответ.

– Мы едем?

– Мы едем.

Вообще-то я хотела сказать что-нибудь другое, но было бы слишком пошло произнести это вслух. Я чувствую, как в моем рту собираются слова. Что-то очень глубоко во мне хочет произнести их, ведь мне нечего терять, но язык не двигается, словно парализован. Мне хочется сказать, что каждая секунда моей оставшейся жизни, проведенная рядом с ним, имеет смысл. Я хочу сказать ему, что влюблена в него, но лишь дышу в трубку и молчу.

– Давай, подумай вслух, – тихо говорит он.

– Когда мы поедем?

– Я должен сперва объяснить все родителям, – говорит он, и я буквально слышу его ухмылку. – Как насчет завтра?

– Я бы с удовольствием поехала сегодня.

– Тогда поедем сегодня.

Я на секунду задумываюсь, а потом отвечаю:

– Нет, лучше завтра.

Возникает пауза, мы оба дышим в трубку. Больше ничего. Я снова закрываю глаза. Воздух, выходящий из легких, хочет сказать ему, что я чувствую к нему и что не могу ни о чем другом думать. Но он бессмысленно покидает мое тело. Он не говорит ему, что рядом с ним я не чувствую себя девочкой со сроком годности. Он умалчивает, что впервые за целую вечность я снова стала собой и что мне этого достаточно.

– Когда я смогу тебя увидеть? – шепчет он мне в ухо, и с закрытыми глазами мне кажется, что он сейчас здесь. Но нет его прекрасного запаха. И тепла, которое излучает его тело. И ощущения его рук на моем теле. – Что там с сегодняшним вечером?

– Мне нужно спросить маму.

– Что тебе нужно спросить?

Ее голос за моей спиной напугал меня до смерти. Я вздрагиваю, открываю глаза и рассерженно смотрю на нее.

– Подожди секунду, – говорю я Оскару, поворачиваюсь к маме и тихо фыркаю: – В этот раз ты точно не стучалась.

– Нет, – отвечает она, ее глаза зло сверкают. – Я хотела удостовериться, что ты не упала в обморок в туалете. – В ее взгляде можно заметить мысли о тысяче вещей, но прежде всего страх. Каждую секунду нового дня она ждет, что потеряет меня. Скоро это произойдет. Но не сегодня.

– Я болтала с Оскаром, – говорю я и кусаю нижнюю губу.

В ее глазах мелькает улыбка, хотя уголки рта остаются неподвижными. Зато появилось выражение лица «Боже, моя дочь влюбилась». Хотя, может быть, она просто рада, что я еще жива. – Ты хотела меня о чем-то спросить?

– Ах да, – киваю я головой. – Можно Оскар поужинает с нами сегодня?

– Это не самая лучшая идея, – она делает шаг назад.

– Почему?

Она показывает на телефон.

– Оскар еще тут? – Я киваю и смотрю на нее в ожидании. – Ларисса и Бастиан поссорились, – отвечает она шепотом. – Он не придет сегодня вечером.

– И?

– Наверное, было бы лучше пообедать в кругу семьи. Только мы вчетвером, – последнее она подчеркивает как волшебное слово, которое заставляет меня замолчать на секунду.

– А для кого так было бы лучше? – спрашиваю я и поднимаю брови. – Точно не для меня.

Я слышу, как Оскар что-то говорит мне. Что-то вроде «Креветка, я могу зайти позже».

– Тесса, дорогая, послушай, я… – мама смотрит на меня, и я понимаю, что она ищет пару убедительных аргументов, ведь Оскар ни при каких обстоятельствах не должен подумать о ней плохо. Мама будет не мама без желания всегда создавать видимость идеала.

– Я тоже должна идти?

– Тесса, это день рождения Лариссы.

– А я хочу, чтобы Оскар был рядом, – упрямо настаиваю я.

– Эй, Креветка, я загляну к тебе после ужина, – теперь громко и отчетливо слышу я слова Оскара.

– Обещаешь? – спрашиваю в трубку.

– Да, обещаю, – отвечает он.

Я поворачиваюсь к маме.

– Хорошо. В семейном кругу.

– Что? – растерянно спрашивает она. – Вот так просто? Я имею в виду, даже спорить не будешь?

С того момента, как я нашла бумаги в гараже, казалось, это было моим любимым занятием – измываться над мамой. Я всегда говорила «нет». Иногда даже на те вещи, которыми мне хотелось бы заняться.

– Да, – отвечаю я. – Без споров.

Мама смотрит на меня так, будто я только что призналась ей, что покончила с коксом и начинаю новую жизнь. В ее глазах я вижу облегчение. Она светится и улыбается, и я улыбаюсь в ответ. Не знаю, что изменилось. Я больше не злая. Больше не хочу ссориться. Может быть, это Оскар. Или мысли о нашем путешествии. Может быть, это потому, что ей известно, что я все знаю, или я насмешливо улыбаюсь, потому что через пару часов снова увижу Оскара.

– Спустишься вниз? – осторожно спрашивает она, как будто не хочет, чтобы случился переизбыток счастья. – Было бы здорово, если бы ты тоже присутствовала при распаковке подарков.

– Что? Мой подарок-катастрофа еще не был распакован?

– Нет, – отвечает она и пытается сдержать улыбку. – Мы… э-э, мы ждали тебя.

– Окей, – говорю я. – Я скоро приду.

Ее глаза сияют. Как и мои. И это хорошо, потому что по-настоящему. Нет масок. Нет притворства. Это отталкивает мысли, которые обрушились на меня как снег на голову. Может, это снова я, а не жалкая попытка быть собой. Сияние в ее глазах не удивило меня, мне тепло от него. С того момента, как я начала тихо умирать, ее улыбка была другой. Отстраненной. Как солнце в ноябре, которое скрывается в густой пелене тумана. Оно вроде светит, но не греет. Так же как у меня.

Я смотрю, как она выходит из комнаты, а затем говорю в трубку:

– Ты еще тут?

– Да, – отвечает Оскар. – Я буду тут всегда.

В государстве Медичи

Ларисса сразу же поняла, где мой подарок. И по какой-то причине ей захотелось распаковать его первым. Думаю, она просто не могла долго смотреть на эту упаковку. Без понятия, я ее не спрашивала. Мне даже показалось, что я увидела на ее лице предвкушение радости. Хотя я, наверное, его придумала. Просто после увиденного блеска в глазах матери разглядеть предвкушение радости на лице моей ворчливой сестры было бы чересчур. Два чуда в один день – это выходит за рамки. Когда Ларисса увидела футболку, ее взгляд снова стал прежним. Смешение из раздраженности и разочарования. Другие подарки были, без сомнения, лучше. Два или три раза Ларисса по-настоящему порадовалась и напугала меня своей улыбкой. Я, в свою очередь, сказала что-то неприятное, и она, конечно, снова стала угрюмой. Окей, признаю, это не было мило с моей стороны. Мое «Сфоткай! Оно улыбнулось!» заслужило ее злого взгляда. Будь я недоверчивым человеком, то, возможно, спросила бы, специально ли мама дала мне самый плохой подарок, чтобы меня унизить, но она бы так не сделала. По крайней мере, я не могу себе такого представить.

Мы, нарядные, сидим в машине и едем, практически не разговаривая, вниз по Нимфенбургерштрассе. Я всегда ее называю улицей социалистов, потому что она очень широкая и усеяна липами. Соглашусь, в наше время редко кто вспоминает социализм, но она напоминает мне именно его. Может быть, потому что это одна из улиц Мюнхена, где можно проводить парад, и там не будет тесно. Даже парочка танков спокойно поместятся на ней. Отец рассказывал мне, что раньше тут ездили трамваи. Могу себе это представить. Пути с кучей камней вокруг трамвайного полотна, остановки и зеленые насаждения. Мне кажется, раньше она выглядела лучше. Сейчас на каждой части дороги по полторы полосы, и, если уверен в безопасности, можешь использовать вторую. Эта улица изо дня в день переживает ожесточенные бои. Между водителями, которые едут рядом друг с другом, и теми, кто прекрасно себя чувствует на середине дороги. Я не встреваю, потому что у меня нет водительского удостоверения, и не могу высказываться по этому поводу. Отец всегда держится героически спокойно, а мама с неохотой выезжает в город, и, случись что, она точно не будет сигналить.

Я люблю эту улицу. Когда была маленькой, часто ездила с отцом в офис. С того времени я люблю эти высокие деревья, которые летом приглушают свет уличных фонарей и наполняют прохладный летний воздух запахом липового цвета. Как по мне, город начинается здесь. У нас дома все строго по правилам: подстриженные кустарники, широкие проезды. Мне больше нравится в городе. Может, потому что я там никогда не жила. Папа заезжает на подземную парковку и ставит машину на своем месте. На знаке на стене написано: «Старший партнер», а ниже: «Адвокатское бюро Ван Кампен, Кубики и партнеры». Мы выходим из машины и на лифте поднимаемся наверх.

Заведение, как обычно, забито битком, свободен лишь один стол. Он ждет нас, как необитаемый остров – утопающих. Мой желудок урчит, он знает, что его ждет хорошая еда. Владелец заведения подходит к нам, разводит руками и приветствует отца рукопожатием. С этой улыбкой, которую, как мне кажется, я знаю всю жизнь. Это добрая улыбка, которая светится в его глазах. Он мне нравится. Он подмигивает мне и провожает нас к столу. Мы часто бываем здесь, возможно, потому что отец работает неподалеку, и мы можем использовать то время, которое остается нам от дела Петерсена. Но это не главная причина. Как минимум, не для меня. Здесь нарядно, и еда действительно потрясающая. Мои фавориты – паста и рагу. И равиоли в соусе «Аврора». И тирамису. Да, в качестве прощального обеда я бы выбрала еду в «Медичи».

Мы заказываем напитки, затем я склоняюсь над меню и задаюсь вопросом, когда же смогу вскользь обмолвиться, что уеду на некоторое время. Я уже слышу удивленные голоса: «Уехать? Ты?! Куда?» Я знаю, как они будут смотреть на меня. Отец сделает свое адвокатское выражение лица, поднимет брови и едким голосом скажет: «Ага, ну и с кем?» И все, что я смогу ответить, будет: «С одним очень привлекательным молодым человеком, которого вы практически не знаете и в которого я безнадежно влюблена». На худой конец, я бы успокоила их тем, что они могут не беспокоиться о моем предохранении. Я не сделаю их молодыми бабушкой и дедушкой.

И ровно в этот момент мама, скорее всего, расплачется, а отец закроет глаза и, вздыхая, будет массировать переносицу. Нет, мне не стоит говорить это сегодня, по крайней мере, не за ужином. Это вечер Лариссы. Но я не могу им совсем ничего не сказать. Просто уехать и оставить записку. Или позвонить им, будучи уже в пути. Что они сделали бы в самом страшном случае? Посадили бы меня под домашний арест, когда я вернусь?

– А ты, Тесса? – спрашивает папа.

Я поднимаю взгляд – все смотрят на меня. Замечательно.

– Что, простите?

– Что ты будешь заказывать?

– Я возьму…

– Дайте угадаю! – перебивает меня официант и улыбается как-то по-итальянски. Он смотрит на меня так, будто пытается прочитать мои мысли, а затем триумфально произносит: – Равиоли, наполненные артишоком, с соусом «Аврора». Верно?

Я вообще-то хотела строццапрети и рагу из ягненка, но киваю, потому что он так рад и мне не хочется огорчать его.

– Точно, их.

– Я знал.

Он собирает меню и, улыбаясь, исчезает в направлении бара, а я размышляю, будет ли у меня еще возможность поесть пасту с рагу, или это мой последний ужин здесь. Я еще не успела прогнать из головы дурные мысли, как официант принес бокалы с шампанским и поставил их перед нами.

Мы поднимаем бокалы за Лариссу и чокаемся, и вместе со звоном бокалов неприятное чувство снова возвращается ко мне. Я больше никогда не отпраздную с ней день рождения, никогда не чокнусь с ней. В следующем году в это же время они будут сидеть тут втроем. Они будут заказывать еду, а официант будет спрашивать, почему меня нет с ними. Они расскажут ему, он будет растерянно смотреть в пол, и наступит неприятная тишина. Мама будет вытирать слезы с глаз, а отец тяжело сглатывать. Но потом они будут есть и поднимать бокалы. Они будут скучать по мне, но их жизнь продолжится. Без меня. Они день за днем будут преодолевать эти мысли, и постепенно меня с каждым днем им будет не хватать все меньше.

А когда-то я и вовсе превращусь в воспоминание, которое потихоньку исчезает. Призрак, который преследует их тут и там. Я глотаю ком, скопившийся в горле, и смахиваю слезы, пока отец прокашливается и готовится произнести речь.

– Ларисса, моя дорогая, последние недели мы думали, что тебе могло бы принести радость, – улыбается он. – Что-нибудь, что сделает тебя счастливой. – Я смотрю на сестру. В ее светло-голубых глазах отражается пламя свечей, а на губах легкая улыбка. – Сколько я помню, ты никогда не боялась. Ничего. Даже будучи маленькой девочкой, ты была бесстрашной… Иногда нас это даже держало в напряжении, – он подмигивает ей. – Да, должен признать, на татуировки я мог и не соглашаться. – Ларисса ухмыляется и кивает. – Но ты хотела их, и тебя было не отговорить. – Он кладет свою руку поверх ее. – Мы не во всем соглашаемся друг с другом, но ты точно знаешь, чего хочешь, и идешь своей дорогой, и этим я горжусь.

Да, Ларисса всегда была смелой. Раньше я бы сказала, что смелость и глупость стоят рядом. Но Ларисса не глупая. У нее просто намного меньше страха, чем у меня. Пока я размышляла о том, что может пойти не так, она просто прыгала.

– Дорогая, ты всегда полагалась на свои чувства и никогда нас не разочаровывала, – он сует руку во внутренний карман пиджака, достает небольшую коробочку и ставит перед ней. – Поздравляю с днем рождения, сокровище.

Сладкие шестнадцать

В мой шестнадцатый день рождения мир был еще в порядке. По крайней мере, мне так казалось. Тогда еще не было мечтаний об Оскаре и страха перед смертью. Были только Тина, Алекс, я и наши наивные представления о будущем, которое никогда не наступит. Полтора года назад отец так же произносил тост, только тогда речь шла скорее об упорстве и интеллекте, а не о смелости и собственном пути. Мы так же сидели в «Медичи». Даже за этим же столом. И мы поднимали бокалы. За меня и все то, что меня ждет. Странная штука – жизнь. Кажется, все будет продолжаться так же, но так не будет. Она делает все, что захочет. Мы погружаемся в иллюзию под названием уверенность в завтрашнем дне.

Я отошла от темы. На чем я остановилась? Ах да, на моем шестнадцатилетии. Я до сих пор помню, как была счастлива. Может, неизвестность и есть счастье? Я не знаю. После выпитого шампанского родители передали мне конверт. Я и сейчас не до конца понимаю, зачем они это сделали. Я имею в виду, какой в этом был смысл? Возможно, они хотели сделать меня счастливой. Или создать видимость. В розовом конверте было три билета на самолет и бронь отеля. И через пару недель Тина, Алекс и я полетели на выходные в Лондон и заехали в Оксфорд. Я до сих пор помню, как чувствовала себя в тот момент, первый раз так далеко от дома. Помню запахи, звуки, которые я услышала, выйдя из поезда. Когда закрываю глаза, то снова оказываюсь там. В тот день я безнадежно влюбилась в этот город. В город и его атмосферу, в архитектуру и маленькие уличные кафе. Помню, как стояла на тротуаре, а голубое небо обнимало светлые каменные постройки, и в этот момент я поняла, что хочу здесь учиться. Я видела себя в консерватории. И была уверена, что в этом городе я встречу мужчину всей моей жизни и останусь тут навсегда. Сейчас, полтора года спустя, я знаю, что умру. Я встретила мужчину мечты не в Оксфорде, а в вагоне метро. И я никогда не буду учиться в университете, ни в Оксфорде, ни в любом другом.

Лариссе подарили электросамокат. Это так символично. Сестра следует по своему пути, в то время как мой заканчивается. Я могу представить ее на самокате, как она постепенно удаляется. Ее подарок недолговечный, в то время как мой был планом на будущее. И все, что от него осталось, – воспоминания и большая мечта, которая никогда не осуществится.

Когда официант приносит еду, общение прекращается, и картинки в моей голове заполняют сознание. Я слышу, как папа что-то обещает сестре, вижу, как она улыбается ему с облегчением. Но я не успеваю спросить, о чем идет речь, потому что меня отвлекает манящий вид соуса «Аврора», поэтому начинаю есть. Я одержима светло-оранжево-красными соусами для макарон. Я разглядываю свою семью. И, хотя каждый сам по себе, мы все равно вместе. Каждый находится в своем маленьком мирке из домашней пасты и рыбы-меч. Святое молчание. «Можно даже услышать звуки наслаждения», – думаю я и улыбаюсь. Странно, как все поменялось за последний год. Вообще все. Прежде всего, мне больше не шестнадцать. Я всегда была стара душой, находясь в молодом теле, но за последние полгода пугающе повзрослела.

Раньше в моей голове всплывала картина, какой я буду, когда вырасту. После того, как озвучили диагноз, эта картина, кажется, превратилась в карикатуру, и я старалась больше не думать об этом. Когда учишься жить, оглашение смертного приговора подобно сертификату, который означает окончание обучения. Я съедаю последнее равиоли и подумываю, не заказать ли мне еще макароны с рагу, но мой желудок скоро лопнет, а я еще обязательно должна съесть тирамису, поэтому беру чиабатту и макаю ее в соус.

Нет, мне больше не шестнадцать. А может, никогда и не было по-настоящему. Я так много думала, как будто пыталась за это время, которое у меня еще осталось, подумать обо всех вещах, которые могли бы произойти за всю жизнь. Я делаю глубокий вдох. Может, это и не было расточительством времени. Может, я такая, какая есть. Но последние недели посвящены моему желудку. У него нет шансов в борьбе против моего разума. Я чувствую, как последний кусочек хлеба, перемешанный с соусом, мягко тает во рту, и в этот момент я вспоминаю Оскара и дрожу от мурашек, бегущих по коже.

Да, может быть, жизнь делает все, что захочет, но, возможно, она знает, что делает. Наверное, я должна наконец осознать, что в моих руках не осталось ничего, кроме момента. Самое время признать это. Я не знаю, как лучше. У жизни намного больше опыта, чем у меня. Хоть я и никогда не управляла своей жизнью в полной мере, это прекрасно – передать бразды правления кому-то другому, несмотря на то, что мне тяжело смириться с этим.

Сладкая жизнь

Это впечатляюще. Совершенно неважно, насколько я сытая, но для кусочка тирамису всегда найду место. Не имеет значения, сколько я съела до этого. Местечко найдется. Стоит признаться, после этого мне всегда становится плохо. Но это тошнотворное состояние стоит того. Я довольно откладываю вилку и не обращаю внимание на колющие боли на вдохе, они, по крайней мере, никак не связаны с моим сломанным сердцем и отсутствующей легочной артерией.

– Я должен кое-что сказать, – папа берет белоснежную тканевую салфетку. Мы ожидающе смотрим на него, пока он вытирает рот и затем кладет салфетку на стол. – Речь идет о деле Петерсена.

– Нет, пожалуйста, – Ларисса раздраженно закатывает глаза. При разговоре на любую другую тему мама могла бы взять себя в руки, но сейчас она просто сжала губы.

– Я откажусь от дела.

Мы в недоумении смотрим на него. Вопросы витают над головами как выноски с текстом, но мы не можем ничего сказать, словно нас парализовало. Первой отходит мама. Она откашливается и с придыханием произносит:

– Что? – она говорит так тихо, как будто он сказал что-то неприличное. Что-то такое, что нельзя произносить вслух на публике. – Ты… ты откажешься от дела?

– Да, я откажусь от дела, – отвечает отец и нежно улыбается. – Я хочу проводить больше времени с семьей.

Озвучив это, он смотрит на меня, и я не знаю, как должна на это реагировать. Я должна радоваться? У него были месяцы. Месяцы. Но он продолжал работать. Не сосчитать, как часто мне хотелось видеть его больше. Как часто мне хотелось, чтобы он наконец отказался от этого проклятого дела. Я смотрю на Лариссу, она улыбается. Все улыбаются. Кроме меня.

– Это замечательная новость, – говорит мама, и ее глаза наполняются слезами.

– Я тоже так считаю, – отвечает Ларисса.

Все смотрят на меня. Три пары глаз сверлят меня взглядом в ожидании, и я точно знаю, что в этот момент думает моя сестра: «Скажи спасибо, ведь он сделал это только ради тебя. Ради нас он бы не сделал ничего подобного». А я думаю: «Если бы один из вас умирал, он поступил бы так же. Я, честно сказать, с удовольствием бы продолжила жить». Но мы обе молчим, потому что знаем, как родители относятся к скандалам на публике.

– Тесса, любимая, а ты что думаешь? – спрашивает он и кладет свою теплую руку поверх моей. Я хочу что-нибудь ответить, но мой язык онемел. Как на приеме у зубного. Как будто подействовала анестезия. – Дорогая?

Я прокашлялась:

– Ты это делаешь из-за меня?

Он смотрит на меня какое-то время, затем отвечает:

– Да, поэтому тоже.

– Я… – начинаю говорить, но останавливаюсь.

– Продолжай, – мягким голосом говорит он и подбадривающе улыбается, но я не знаю, что должна сказать.

Сейчас неподходящее время. Я хочу аккуратно преподнести им это. Без Лариссы и ее взгляда. Внезапно мне становится ясно, что не будет подходящего момента, чтобы рассказать семье о том, что последние недели мне хотелось бы провести с Оскаром. Без них. Я причиню им боль, хотя не хочу этого. Они обидятся, а мама будет ужасно плакать. Может, с моей стороны это эгоистично, но это мое последнее лето. И я хочу провести его с Оскаром. Я хочу ехать с ним по нашему маршруту и копить в памяти воспоминания до конца дней.

– О чем ты думаешь, милая?

– Я… – напряженно сглатываю и слышу, как произношу: – Меня не будет с вами.

– Что значит, тебя не будет с нами? – папа в недоумении смотрит на меня.

– Я хотела подождать с этим до конца ужина.

– С чем ты хотела подождать? – спрашивает он, и его голос звучит не как голос моего отца, а как голос серьезного адвоката, который не терпит нечетких ответов.

– Мы с Оскаром едем в Италию.

– Что?! – он спрашивает так громко, что люди за соседними столиками оборачиваются. Когда он замечает взгляды, направленные на нас, то берет себя в руки, потому что знает, что мама не выносит подобные ситуации. Он растягивает губы в кривой улыбке, а затем он сжимает мою руку и шепчет: – Ни за что на свете. Ты останешься со своей семьей, поняла?

– Я этого не сделаю, – спокойно отвечаю я.

– Ты никуда не поедешь. Ни одна, ни с парнем, которого ты едва знаешь.

– Почему нет? – я вытаскиваю свою руку из-под его.

– Очень просто. Потому что семья на первом месте, – говорит он сквозь зубы, потом взглядом ищет официанта и взмахом руки просит принести счет.

– Да? И с какого же это момента? – отвечаю я.

– Что, прости? – Отчаяние в его глазах заставляет меня сглотнуть.

– Как давно семья стоит на первом месте?

– Всегда стояла, – резко отвечает он.

– Странно, – говорю я. – Я несколько месяцев была дома. А где был ты?

– Я работал, – раздраженно отвечает он. – И не мог отложить все дела только потому… – он обрывает предложение.

– Только потому, что я умираю?

Я вижу, как мама делает испуганный вдох. Но молчит. И Ларисса молчит. Мы с отцом смотрим друг на друга, словно видимся впервые. Его образованное лицо вдруг стало эмоциональным. Он всегда был идеальным отцом, а я идеальной дочерью. Мое предыдущее «я» обрадовалось бы тому, что он вернется домой. Но о прежнем «я» не может быть и речи.

– Как ты можешь говорить такое? – упрекает меня он.

– Папа, ты отказываешься от дела не потому, что хочешь нас видеть чаще, а потому, что будешь жалеть потом, если не сделаешь этого сейчас.

– Тесса! – мама в шоке.

– Но это правда, – говорю я, качая головой удивительно спокойно. – Неужели один из нас должен умереть, чтобы ты посвящал нам больше времени? – Его взгляд – это смешение ярости и осознания вины. – Я точно не откажусь от последнего лета только потому, что ты вдруг вспомнил, что у тебя есть семья.

– Тесса, хватит! – разгневанно шипит он на меня и взглядом ищет помощи у мамы. – Может, ты тоже хочешь что-то сказать? – Громкие взгляды заполняют тишину. Я вижу упреки в его глазах и внутренний конфликт в ее. – Грета?!

– Она должна поехать, – отвечает мама и смотрит на меня.

– Что?! – его голос надламывается. – Ты совсем с ума сошла? Ты хочешь отпустить нашу дочь с совершенно незнакомым мальчишкой?

– Не бойся, папа, я не сделаю вас молодыми бабушкой и дедушкой, – говорю я с горечью.

Официант приближается к нашему столику, и отец понижает голос.

– Мы продолжим разговор дома, Тесса. Мы еще не закончили.

– Нет, мы закончили, – спокойно отвечаю я и встаю. – Я поеду, папа, и ты меня не остановишь.

Последнее, что я вижу, выходя из ресторана, – лицо моей сестры. Она улыбается. И эта улыбка тепло провожает меня наружу, в прохладную летнюю ночь.

Спой мне

Не прозвучало даже ни одного гудка, как я уже слышу его голос:

– Креветка?

– Мы можем увидеться? – спрашиваю я, а сердце стучит так, будто сейчас выпрыгнет.

– Все в порядке? У тебя голос какой-то… странный.

– Я… я им сказала.

– Окей, – отвечает он. – Значит, ты дома?

– Нет, на Нимфенбургерштрассе.

– А где именно?

– Станция Майлингерштрассе.

– Ты знаешь кафе «Нойхаузен»?

– Да, знаю. – Я завтракала там пару раз с Тиной и Алекс.

– Встретимся там через десять минут? – спрашивает он. – Я, конечно, могу тебя забрать, но, мне кажется, пешком ты дойдешь быстрее.

– Окей.

– Я лечу, – говорит он, и я слышу странные шумы на заднем фоне. – Я сейчас же выезжаю, только сперва оденусь. – Оденется? Я представляю Оскара, как он бегает по комнате. – Креветка?

Эхо моих мыслей распространяется по коже. Я кашляю.

– М-м? Ах да, через десять минут там.

Я иду по Блютенбургштрассе, его голос в ушах и в пульсирующем сердце. Я прохожу мимо кафе, витрин и не могу перестать улыбаться. Может быть, это оттого, что я высказала отцу все, что думаю. Или оттого, что Ларисса улыбнулась мне. Или причиной является то, что мы уедем вместе. В этот момент все стало так, как должно быть. Как будто я его выдумала. Мне семнадцать лет, сейчас лето, и я по уши влюблена. От этих мыслей моя улыбка становится еще шире.

Когда ко мне приближается группа парней, я отхожу в сторону, чтобы они могли пройти.

– Спасибо, красавица, – говорит один из них и подмигивает мне.

Я смущенно улыбаюсь, поворачиваю в переулок и продолжаю идти.

Уже можно разглядеть маленькие гирлянды кафе в конце улицы. Скоро я его увижу. Еще пара минут. Внезапная колющая боль в легком заставляет меня остановиться, и я хватаю воздух ртом, держась руками за больное место. Я стою на улице, держусь за грудь, все тело дрожит, а я не решаюсь сделать вдох. Я боюсь, что это повторится, и боль не заставляет себя долго ждать. Словно кто-то бьет мне кулаком в грудь. Я тихо опускаюсь на колени, держась правой рукой за стену дома. Другая рука держится за очаг боли, как будто пытается остановить сильное кровотечение на открытой ране. Я сажусь на корточки и пытаюсь найти в сумке обезболивающие таблетки, но их там нет. Они дома. Я сгибаюсь и чувствую, как пот покрывает мою кожу, а слезы размывают окружающий мир. Дыши. Давай же, дыши. Но у меня не получается. Я слишком боюсь. На мгновение я вспоминаю об Оскаре, закрываю глаза и аккуратно делаю вдох. Но боль под ребрами такая, будто меня ударили электрическим током. Мне хочется кричать, стонать, но боль заглушает каждый звук. Я беззвучно шевелю ртом, находясь одна на тротуаре. Не здесь, пожалуйста. Пожалуйста, не здесь. Не сейчас. Мне нужно еще немного времени.

Ко мне подходит какая-то парочка. Я слышу быстро приближающиеся шаги, чувствую чьи-то руки, которые пытаются меня поднять, что только усугубляет ситуацию. Жалкие звуки, которые я при этом издаю, пронизывают меня до костей. В конце концов они оставляют меня, словно маленький мяч, лежать на тротуаре, и женщина пытается оградить меня руками. Смотрю наверх и сквозь слезы на глазах вижу ее лицо, полное страха, мое наверняка выглядит так же. Я слышу глухой мужской голос, говорящий ей что-то, и как истерично она говорит что-то в ответ, но понимаю лишь фрагменты их растерянной речи. Скорая помощь. Больница. Но мне нельзя сейчас в больницу. Я договорилась встретиться с Оскаром.

Проблема смерти в том, что она наступает внезапно. Она подкарауливает как вор ночью, скрытно и бесшумно. Подкрадывается и забирает жизнь. Я закрываю глаза и думаю о лете. Об Оскаре и моментах, которые хочу пережить с ним. Я поеду с ним в Италию. Я не слиняю. По крайней мере, не сейчас. Не сейчас! И, как будто смерть услышала, что я еще не готова, боль отпускает меня и исчезает в никуда, туда, откуда пришла. Или она отправляется к следующему человеку в ее списке.

Я снова вижу лицо молодой женщины, которая по-прежнему держит меня в своих руках, и чувствую биение ее сердца. Ее глаза, расположенные далеко друг от друга, наполнены слезами. Она продолжает крепко держать меня, как будто знает, что мне это необходимо. Мои мышцы бесконтрольно дрожат, и я маленькими порциями хватаю воздух. Нет, так страшно еще не было никогда. А страшно было часто. Но не так. В этот раз смерти не хватило совсем немного. Она схватила меня за руку. В это мгновение она стала реальной. Мы заключили с ней пакт. Если повезет, у меня еще пара недель. Пара недель до окончания моей жизни. Время, которое остается, должно иметь значение. Я потратила впустую уже слишком много своего времени. Единственное, что я хочу, – это Оскар. И в эту секунду, думая о нем, я вижу, как он подбегает ко мне.

Останься со мной

Оскар пытается убрать ее руки от меня, но они обвивают меня как плющ. Или как щупальца.

– Я позабочусь о ней, – говорит он полушепотом. – Вы можете отпустить ее.

– Нет!

– Послушайте, я всего лишь хочу помочь.

– Она… – заикается женщина и крепко держит меня. – Она кричала… она… – Я пытаюсь вспомнить, когда кричала, но не могу. – Ей нужно в больницу.

– Если ей нужно в больницу, я отвезу ее.

– Мы вызвали «Скорую».

– Это хорошо, – говорит он и садится рядом с нами на тротуар. – Я обещаю вам, мы подождем здесь, пока «Скорая» приедет. Честно.

– Видишь, дорогая, – говорит мужчина с глухим голосом. – Все хорошо, мы можем идти.

– Нет, мы не можем идти! – отвечает она. – Она чуть не умерла! – Я слышу нотки паники в ее голосе. Да, я была близка к смерти. Очень близка. И она это почувствовала.

– Ты что, врач? – резко спрашивает мужчина. Она упрямо качает головой и отворачивается от него. – Пойдем, дорогая, – добавляет он успокаивающе. – Давай, вставай. – Но она не встает. Напротив, она еще крепче хватает меня. Я чувствую ее близость, чувствую ее дрожащее тело, которое огибает меня как защитное одеяло. – Дорогая, все было плохо, но она справилась…

– Откуда ты знаешь? – кричит она ему в ответ.

Я напряженно сглатываю, откашливаюсь и хриплым голосом шепчу ей, что у меня все хорошо. На секунду я задумываюсь, услышала ли она меня, но потом ее зареванные глаза встречаются с моими.

– У тебя правда все хорошо?

– Да, все действительно хорошо. – Я беру ее за руку. Она такая же мокрая, как и моя. Женщина ослабляет свои объятия, и ее мышцы расслабляются. Я смотрю на нее. – Спасибо.

Мне хочется сказать больше. Хочется сказать, как я рада, что она оказалась рядом, что я не умерла в гордом одиночестве на этом тротуаре, но не знаю, как это сделать. Я надеюсь, мои глаза говорят о том, что я не могу произнести вслух.

Когда приехала «Скорая», женщина наконец отпустила меня. Я чувствую, что она не хочет уходить. Наверное, так бывает, когда ты внезапно сближаешься с совершенно незнакомым человеком. Когда думаешь, что он в любой момент может уйти из жизни и в эти последние секунды никого не окажется рядом. Она смотрит на меня, как будто знает, о чем я думаю.

– Пойдем, дорогая, – я слышу голос ее молодого человека. – Пошли.

Я киваю, она берет его за руку, и он оттягивает ее от меня. Она еще пару раз оборачивается, в то время как он пытается как можно быстрее уйти. Как будто я какая-то болезнь, которой он ни в коем случае не должен заразиться.

Пока я лежу в машине «Скорой помощи» и санитары меня обследуют, меряют давление, вводят инъекцию, Оскар держит меня за руку. Он сделал храброе выражение лица, но глаза выдают его. Мне надевают кислородную маску на нос и рот, и в этот момент в моей голове снова возникает вопрос, не слишком ли эгоистично я поступаю. Может, мне все-таки стоило его отшить. Но чем больше я убеждаюсь в своей ошибке, тем крепче он сжимает мою руку. Я разрываюсь между тем, как должна поступить, и своими чувствами. В то время как мой разум хочет оттолкнуть Оскара, мое сердце шепчет: «Останься со мной, останься со мной, останься со мной». Что правильней? То, чего я хочу для себя, или то, чего я хочу для него?

Я знаю ответ, всегда его знала. Но мне бы хотелось найти какой-то другой. Достаточно того, что мое сердце разрушило одну жизнь. Не должно быть еще и второй. И тем более не жизнь Оскара. Я расслабляю свою ладонь, но он продолжает держать ее.

Он подходит ближе и смотрит мне прямо в глаза.

– Не хочешь прекратить отталкивать меня от себя? – шепчет он и гладит меня по голове. – Я никуда не уйду.

Нойхаузен

Мы молча идем вниз по тротуару, и в моей голове постоянно звучат предостережения санитаров. Но они не сказали мне чего-то нового, ничего, что я не смогла бы понять. По сравнению с Оскаром. Я разглядываю его краем глаза, как он переставляет ноги по тротуару и смотрит в землю. Я все сказала ему. Сказала ему, что умру. Но одно дело услышать это от меня и совсем другое – когда тебе ездят по ушам два санитара и объясняют какую-то китайскую грамоту. Единственное слово, которое понимаешь в этот момент, – смерть. Остальное только осложняет понимание. Иногда такое закаляет. У меня так было после четвертой операции. Может, я просто научилась не обращать внимания на их слова. Я чувствую, что Оскару дискомфортно и он умалчивает некоторые вещи или просто не знает, как о них сказать. Я знаю, о чем он думает. Понимаю это, потому что он не смотрит на меня. Может быть, он прав. Точно прав. Это самый неподходящий момент для нашего путешествия, но это единственное, что у меня есть. Я бы с удовольствием отложила поездку, но моя сделка со смертью истечет очень быстро, и каждая следующая минута – это то немногое, что остается у меня с Оскаром.

Я нерешительно беру его за руку. Он смотрит на меня, и мы идем дальше рядом друг с другом, только теперь с переплетенными пальцами. Он нежно гладит меня пальцами по руке. И в тот момент, когда мы наконец доходим до кафе, он внезапно останавливается и набирает воздух в легкие.

– Тесс, я…

Я кладу палец на его губы и мотаю головой.

– Пожалуйста, не говори это, – шепчу я. Его сомнения остались невысказанными. Они наполняют теплый вечерний воздух, и он убирает мою руку.

– Тесс…

– Пожалуйста, – умоляю я его и смотрю ему прямо в глаза. Я знаю, что это стоит ему немало сил, вижу его напряжение. Но в конце концов он кивает и откашливается.

– Окей.

– Окей? – осторожно переспрашиваю я.

– Да, окей.

Оскар смотрит на меня, пока я иду в сторону туалета, мимо официантки, которая протискивается в узких проходах между столами с заполненным разносом, мимо гостей, которые оплачивают счет и уходят, и мимо тех, кто занимает освободившиеся места. Вокруг приятная атмосфера, в воздухе витает запах лета. Кафе битком забито внутри и снаружи, многочисленные разговоры на фоне играющей музыки превращаются в шум, который, подобно огромной волне, плывет из помещения в сад. Я давно здесь не была. Последний раз заходила больше года назад. Тогда стены были выкрашены в желтый, а сейчас они светло-серые, и мне так даже больше нравится. Штукатурка, зеркало, тяжелая темная мебель, деревянный пол и лампы – все в этом кафе напоминает мне Вену. Или романтическое представление, которое у меня сложилось о ней. Я отхожу в сторону и освобождаю место для молодой девушки, которая очень занята, она объясняет кому-то по телефону, как сюда добраться. Она смотрит на меня и быстро уходит. Это было здорово. Ситуация с тушью на моих ресницах оказалась намного сложнее, чем я думала. Мужчина с седыми идеально уложенными волосами придерживает для меня дверь в зал и смотрит сочувствующе. Я отвожу взгляд, киваю ему, прохожу мимо стенда с журналами и скрываюсь за дверью женского туалета.

Большое зеркало освещено приглушенным светом, и в этом свете я кажусь еще ужаснее. Как будто на меня напали и долго избивали. Красные опухшие глаза, лопнувшие капилляры и черные полосы, проходящие до подбородка. Мое лицо напоминает мне карту местности. Слезы прочертили дороги и маршруты как маленькие реки, они растянулись по коже. Можно точно сказать, какие из них разлились и где. Кожа под глазами красная и напрягается от прикосновений бумажных платочков, которыми я вытираю следы туши. Это не только доставляет боль, а усугубляет ситуацию. Я пытаюсь совершить еще одну попытку убрать все, когда какая-то женщина энергично открывает дверь женского туалета. Мы обе вздрагиваем, а затем я отвожу взгляд. Она симпатичная и высокая, и в хорошем настроении, и мне не хочется увидеть еще один взгляд, в котором можно будет прочесть, как плохо я выгляжу. Я и так это знаю.

Жду, пока она пройдет мимо, но она этого не делает. Вместо этого она копается в своей огромной сумке и только потом немного отходит от меня.

– Вот, возьмите, – радостно говорит она.

Я смотрю на нее и, увидев в ее руке салфетки для снятия макияжа, беру их.

– Эм, спасибо.

Кто носит салфетки для снятия макияжа в сумке? Она с ухмылкой улыбается, как будто прочитала этот вопрос в моих глазах.

– Обычно я не беру их с собой, – тихо говорит она. – Сегодня я первый раз ночую у своего нового парня. – Она вытаскивает вторую салфетку. – На всякий случай, – говорит она и подмигивает мне. – Думаю, тебе понадобится две, – сказав это, она исчезает в кабинке, и я стираю долину слез с моего лица.

Пару минут спустя мы обе выходим из туалета и прощаемся, улыбаясь друг другу, словно мы два подельника. Она идет к столику у бара, а я выхожу на улицу. И в этом море лиц мои глаза сразу же находят Оскара.

Еще час назад я думала, что умру на тротуаре, а сейчас сижу под гирляндами, которые плавно качаются от прохладного вечернего ветра, и улыбаюсь так сильно, что едва ли могу дышать. Я не знаю, как Оскару это удается. Как ему удается сделать так, что я сразу же забываю обо всем. Всего несколько минут рядом с ним, и я чувствую себя беззаботно и свободно. Как будто умирающая Тесса – это всего лишь костюм, который я снимаю, когда нахожусь рядом с ним. С ним все проблемы остаются в прошлом. Как и реальность и страхи, которые преследуют меня словно тень, от которой я никак не могу избавиться. Может, тень – это часть моего костюма. Может быть, она прочно пришита к его штанинам, ведь, когда я снимаю его, больше не существует никаких забот. Все, что от меня остается, – улыбающееся, счастливое существо со слезами на глазах и бабочками в животе. Каждая секунда, проведенная с ним, вырывает меня из реального мира, и впервые в жизни мне действительно без разницы куда, пока рядом со мной Оскар.

На полном ходу

Почти одиннадцать, ночь сегодня теплая. Мы открыли окна в машине, ветер обдувает мое лицо и развевает волосы. Мы проезжаем мимо канала, и я смотрю в направлении замка. Несокрушимый, как скала, он величественно возвышается в темноте. Когда мы с Лариссой были маленькими, мама часто водила нас в музей «Человек и природа». Отец работал. Разве могло быть иначе? У злостных неплательщиков, как-никак, нет выходных.

Я рассматриваю бегуна, который из-за ужасной жары днем может выйти на пробежку только в это время суток, и пожилые парочки, которые сидят на скамейке. Повсюду прогуливаются люди, они похожи на мотыльков в ночи. И мы с Оскаром тоже входим в их число. Я разглядываю его украдкой. Его голубые глаза, которые при таком свете кажутся черными, щетину на подбородке и родинку на щеке. Я вздыхаю, и его глаза поворачиваются на звук.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он.

– Ни о чем, – отвечаю я.

– Ни о чем? – Оскар шокированно поднимает брови. – Я и не знал, что ты так умеешь.

– Я тоже.

Мы молча едем дальше. Я перевожу взгляд, а затем чувствую, как он смотрит на меня. Иногда наши взгляды встречаются, и тогда я быстро отворачиваюсь. Через пару минут мы сворачиваем на мою улицу, и мое сердце начинает биться чаще, ведь я надеюсь заполучить его поцелуй, почувствовать тепло его губ на моих.

– Вот мы и приехали. – Оскар останавливается. Он поворачивается ко мне, и его взгляд не дает мне покоя. На скольких девочек он так смотрел до меня? Именно таким взглядом? – Но вот сейчас ты о чем-то думаешь. – Он наклоняется ко мне. – О чем-то, что не хочешь рассказывать мне. – Я чувствую, как мое лицо краснеет, и надеюсь, темнота скрывает этот факт. – Спроси.

– Что ты имеешь в виду? Что я должна спросить?

– Как обычно, то, что не решаешься спросить. – Оскар смотрит на меня ожидающе. – Давай, Креветка, возьми себя в руки.

– Мне неприятно это, – шепчу я.

– Хорошо, значит, это были напряженные мысли, – говорит он с ухмылкой. – Тебе действительно лучше рассказать мне.

– Вот как, и почему же?

– Ты представить себе не можешь, что я могу навоображать.

– И что же? – улыбаюсь я.

– Ну же, расскажи мне, о чем ты сейчас подумала. – И снова он будто гладит меня взглядом по телу.

– На скольких девочек ты смотрел так же, как на меня?

– Ни на одну.

– Ну конечно, – отвечаю я.

Он берет меня за руку, и я смотрю на него.

– Ни на одну.

Его глаза овладели мной, не позволяют мне отвернуться. Воздух между нами потрескивает, и мне кажется, я даже вижу искры. Во рту у меня пересохло. В полной тишине я сглатываю, на что Оскар улыбается. Он медленно приближается ко мне, но внезапно останавливается. Не знаю, ждет ли он от меня первого шага или что я оттолкну его, но я не делаю ни того, ни другого. Я просто сижу и не шевелюсь.

– Тебе лучше пойти домой. – Я чувствую его теплое дыхание и как вспотели мои руки, которые хотят прикоснуться к нему так же, как он сейчас прикасается ко мне, хотя ему для этого не нужны руки.

– Да, ты прав.

– Завтра, – говорит он.

– Завтра, – отвечаю я, но мой голос звучит странно холодно.

– Ты точно выдержишь? Ты абсолютно уверена? – аккуратно спрашивает он.

– Да, точно.

– Хорошо.

Мой взгляд на секунду останавливается на его губах, затем снова поднимается к глазам. Поцелуй меня. Пожалуйста, поцелуй меня. Но он не целует. Он немного отклоняется и откашливается, а потом нежно говорит:

– Доброй ночи, Креветка.

Мне хочется этого поцелуя. Я хочу почувствовать его губы на моих и навсегда сохранить этот момент.

– И тебе, – смело отвечаю я и беру сумочку. Я уже собираюсь выйти из машины, как он хватает меня за руку.

– Подожди.

Я поворачиваюсь к нему.

– Что?

– Ты же знаешь, что я хотел поцеловать тебя? – Темно-синий цвет его глаз как океан, в котором я тону.

– Если хотел, почему тогда не поцеловал? – еле слышно спрашиваю я.

– Ты знаешь почему.

– Нет, не знаю.

Он нежно гладит меня по щеке.

– Я уже поцеловал тебя. – Воспоминания в моей голове всплывают подобно кадрам из фильма, от которого по телу бегут мурашки. – Я поцеловал тебя, а ты меня оттолкнула. – Я хочу ответить, но он качает головой. – Я знаю, почему ты так поступила, Тесс, но никогда больше не буду тебя целовать… – Что? – Я буду ждать, пока ты меня поцелуешь. – Оскар отпускает мою кисть и улыбается. – Я заберу тебя завтра. В полвторого.

Я смотрю ему вслед. Машина постепенно отдаляется и наконец исчезает в конце улицы. Как можно быть такой тупой? Я хотела его поцеловать. Я и сейчас хочу. Каждая клетка моего тела хочет его поцеловать. Но что делаю я? Выхожу из машины. Камни на садовой дорожке шуршат под ногами, и внезапно я слышу рассерженные голоса родителей, которые громко ругаются. Я на секунду останавливаюсь и стою неподвижно. Сначала я понимаю лишь обрывки фраз, но затем звуки ссоры приближаются. Они стоят в коридоре. Единственное, что нас разделяет, – входная дверь.

– Она никуда не поедет! – грозно кричит отец.

– Она поедет в любом случае.

– Нет!

– Кристиан…

– Что Кристиан? – кричит он рассерженно. – Как она поедет без денег? А? – спрашивает он дрожащим голосом. – От меня она не получит ни цента!

Отец нечасто бывает в ярости. Я помню только две или три ситуации. Это четвертая.

– У Тессы есть деньги, – отвечает мама спокойно.

– Может быть, но этого не хватит, чтобы уехать с этим идиотом на несколько недель!

После этих слов внутри меня закипает ненависть. И это не только потому, что папа назвал Оскара идиотом, а из-за того факта, что он распоряжается деньгами.

– С ним она счастлива, Кристиан, – говорит мама, и я знаю, что она улыбается. – Когда ты видел ее счастливой в последний раз?

– Чепуха! Он не подходит ей!

– Ну уж нет, как раз таки подходит, и ты прекрасно это знаешь. Ты, наверное, хотел сказать, он недостаточно хорош для нее.

– Какая разница! – кричит он. – Значит, я это имел в виду!

– Но для тебя ни один не был бы подходящим. – Я слышу тихие шаги. – Любимый, послушай, пожалуйста, – говорит мама.

– Мне плевать, что ты скажешь, я ни за что на свете не отпущу свою дочь с этим Оскаром, даже несмотря на то, что он сын Карла!

– Нет, ты послушаешь меня.

Тишина. Абсолютная тишина. Я еще ни разу не слышала, чтобы мама так разговаривала с папой. В таком тоне и таким образом. Я могу представить лицо отца. Возможно, оно выглядит как мое: шокированный взгляд и морщины на лбу.

– Что, прости?

– Они поедут, – говорит мама спокойно.

– Нет, не поедут, – упрямо протестует отец.

– Поверь мне, дорогой, поедут. – И снова тишина. Мертвая тишина. – И, если им понадобятся деньги, я дам им.

Я стою как парализованная.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивает отец в отчаянии.

– Потому что я люблю ее.

– Я тоже ее люблю!

– Я знаю, – она говорит так тихо, что я едва ли могу разобрать слова. – И именно поэтому ты отпустишь их.

Снова становится очень тихо. Я слышу лишь свое дыхание, а затем отец говорит:

– Но у нас… – его голос вдруг звучит так мягко, будто он сейчас заплачет. – Но у нас всего пара недель. – Я слышу, что он пытается взять себя в руки. – Я просто хочу, чтобы она была здесь. С нами.

– Ты не можешь хотеть, чтобы она лежала в своей комнате и читала еще больше книг! – сейчас ее голос звучит отчаянно.

– Нет, я не хочу этого, но… – Он делает паузу. – Я не хочу ее потерять.

– Но мы потеряем ее.

Слезы скапливаются у меня на глазах и стекают по щекам.

– Разве ты не хочешь, чтобы она пережила еще что-нибудь? Чтобы она любила и хотя бы на пару недель забыла о том, что у нее осталось всего пару недель? – от слез ее голос дрожит. – Разве ты не понимаешь, Кристиан, она поедет… хотим мы или нет. – Он молчит. – Если мы ее отпустим, – говорит шепотом она, – у нас хотя бы будет шанс, что она вернется к нам.

Матерь Божья

В доме находятся четыре человека, но царит мертвая тишина. Я сижу на кровати, обняв ноги руками, и размышляю. Голоса ссорящихся родителей до сих пор звучат в голове, как вдруг открывается дверь в комнату. Луч света как прожектор освещает меня. Как будто меня наконец-то нашел поисковый отряд.

– Тесса? – испуганно произносит мама, когда видит меня. – Что ты здесь делаешь? – В последние месяцы этот вопрос вряд ли можно было услышать. Я всегда была здесь. Каждую минуту каждого дня. – Все в порядке, дорогая? Я думала, ты еще в пути. – Она медленно подходит ко мне. – Почему ты сидишь в темноте?

– Чтобы думать, не нужен свет, – отвечаю я и смотрю на нее.

– Хорошо, – она непонимающе качает головой.

– Мама?

– А?

– Сколько времени дают мне врачи? – спокойно спрашиваю я.

Она садится рядом, и мне не нужно видеть ее лица, чтобы понять, как ей хотелось бы, чтобы я еще была в пути.

– Поставив сердечный катетер, они были настроены оптимистично, говорили, что ты продержишься больше, чем ожидалось изначально, – она делает глубокий вдох.

– А что конкретно это значит? О скольких годах идет речь?

– Если повезет… тридцать, – отвечает она, не смотря на меня.

Я растерянно смотрю на нее.

– А что, если они были правы?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что, если бы у меня было больше времени? Что, если бы я захотела выйти замуж? – спрашиваю я, качая головой. – Или, я не знаю, если бы вдруг я забеременела? Ты бы мне рассказала об этом? Или хотя бы моему мужу? – Она отводит взгляд и глубоко вздыхает. – Пожалуйста, скажи, что ты бы рассказала мне?!

– Каким образом? Как бы я должна была тебе это рассказать?

Я закрываю глаза и массирую пальцами лоб.

– Я просто не знаю как, Тесса, ты была такой отважной, и ты… – Она сглатывает. – Ты так долго боролась. – Я чувствую, как мой шрам растягивается от каждого вдоха. – Как бы я тебе это рассказала? И когда? Когда наступает подходящее время, чтобы сказать своему ребенку, что он умрет?

Я открываю глаза и смотрю на нее.

– Его нет! – кричу я. – Но ты виновата в этом передо мной! – мой голос срывается на визг. – Речь шла о моей жизни!

– Да, ты права, но…

– Никаких «но»! Это было не твое решение!

– Нет, Тесса, мое! – рычит она. – Потому что ты мой ребенок, а я твоя мать!

– Но когда-то ведь я перестану быть ребенком! – тоже рычу ей в ответ.

– Нет! Для меня ты всегда будешь моим ребенком! – Я смотрю на нее, и мое ослабленное тело дрожит. – Ты думаешь, мне нравилось молчать? – Ее голос срывается. – Думаешь, мне было легко? Обманывать и обнадеживать тебя всю жизнь, – от слез ее голос дрожит, и она прикрывает рот рукой.

– Почему ты так поступила? Почему?! – спрашиваю я растерянно. – Я хочу понять!

Она медленно убирает руку ото рта.

– Потому что я тебя люблю.

– Потому что ты меня любишь? – я в растерянности, а она кивает. – И это все? Это причина? – Она снова кивает, и я смотрю на нее. Я все поняла. – Ты… ты не рассказала бы мне это никогда, верно?

– По крайней мере, добровольно я бы этого точно не сделала.

– Не сделала бы добровольно? – рассерженно спрашиваю я. – Как это понимать?

– Мы долго обсуждали это с доктором Майнфельдером, – отвечает она. – Будучи твоим лечащим врачом, он был обязан поставить тебя в известность по наступлению твоего совершеннолетия.

– Был обязан? Он сказал бы мне это?

Она вздыхает.

– Я попросила его этого не делать.

– Что?! – Я качаю головой, не веря в то, что она говорит. – Но он бы мне рассказал…

– Я не знаю.

– Ты правда смотрела бы, как на свадьбе я говорю: «До тех пор, пока смерть не разлучит нас», зная, как скоро это произойдет, и все равно не сказала бы?

– Тесса, прекрати! – Она хочет взять меня за руку, но я отдергиваю ее. – Я не надеюсь на то, что ты поймешь меня.

– Я этого и не собираюсь делать!

– Я твоя мать, и сделала бы все, чтобы защитить тебя!

– Значит, ты делала все это ради меня? – в ярости спрашиваю я, лишь бы только не начать рыдать.

– Конечно.

– Чушь собачья, – говорю я ей, и у меня темнеет в глазах.

– Ты действительно думаешь, что я делала это для себя? – Мне хочется ответить ей, но в горле встал ком. – Я молчала, чтобы ты могла жить.

Вдруг накатывают воспоминания. Я хочу что-то сказать, но у меня нет слов. Какое-то время мы просто сидим и молчим. В комнате полная тишина, слышно только наше дыхание. Полоса света из коридора падает маме на спину и освещает мое лицо. Отражение воды в бассейне мерцает на окне. Я разглядываю маму. На ее затененном лице слезы. Я наконец-то поняла. Наконец-то я нашла объяснение, которое так давно искала.

– Хорошо, – шепотом говорю я.

– Хорошо? – Ее большие глаза вопрошающе сверкают в темноте.

– Ты знала, что у меня будет короткая жизнь, но ты хотела, чтобы у меня она была. Но у меня ее не было, потому что я ничего не знала.

– Мне хотелось, чтобы ты была свободна, Тесса, – шепчет она в ответ и осторожно берет меня за руку. – И ты была свободной.

Она права. Я была свободна. Всегда.

Крепко обнявшись, мы сидим на краю кровати, и с каждой скатывающейся слезой я теряю вес. Как будто из моих глаз вытекает жидкий свинец. Мама нежно гладит меня по голове, и я снова становлюсь ребенком, которым мне не хотелось быть в эти последние месяцы. Но я ребенок. Ее ребенок.

Только в этот момент я понимаю, как эгоистично себя вела. За все время с того момента, как мне обо всем стало известно, я ни разу не подумала о том, как ей осточертела ложь. Намного проще было бы рассказать мне все и перебросить этот груз на мои плечи.

Но тогда она отняла бы у меня легкость, и мои мысли не смогли бы больше летать. Словно птицы, крылья которых испачканы в нефти, что не позволяет им парить в облаках. Правда была бы для меня нефтяной пленкой. Я никогда бы не планировала свое будущее, просто ждала бы смерти. Каждый вечер засыпала бы в страхе, боялась не проснуться. На протяжении нескольких лет занималась бы тем, чем я занималась последние несколько месяцев.

От этих мыслей у меня сводит мышцы живота. Я вижу свою одиннадцатилетнюю копию, ее свисающие пряди волос, красные опухшие глаза и депрессивный взгляд. Я вижу себя сидящей на кровати в пижаме с Томом и Джерри, но не играющей с Лариссой, а с пустым взглядом в ожидании смерти. Никто не хочет умирать молодым, но осознание того, что тебе придется, убило бы меня еще раньше.

– Мама, – говорю я тихо.

– Что? – ее мягкий голос вибрацией отзывается в моей груди.

– Мне очень жаль.

– Тесса, я не знаю, каково это – умирать, как ты чувствуешь себя в этот момент. Но я знаю, каково это – ощущать себя обманутой. – Она целует меня в лоб. – Ты все сделала правильно.

Я собираю чемодан

Я пустым взглядом провожаю ее до двери. Мои глаза огромные, размером с ладонь. Мама еще раз улыбается мне и закрывает за собой дверь.

Я чувствую в руке сверток денег и не могу поверить, что это правда. Я смотрю на свой кулак, и при виде купюр в голове начинает звучать мамин голос. «Ты все равно получила бы их. Они твои. Потрать на все, что захочешь. К сожалению, я не могу подарить тебе время, но, может быть, эти деньги осуществят твои мечты».

Я не пересчитывала деньги, но по ощущению их там больше чем достаточно. Намного больше, чем у меня когда-либо было. Они исполнят мои мечты. Еще пару недель назад я думала только о времени, которого у меня не будет. О годах, которые я могла прожить, и о мечтах, которые никогда не сбудутся. У меня по-прежнему очень мало времени, но я рада, что оно может еще что-нибудь значить. Я рада, что еще не совсем поздно. Что бы ни произошло, завтра начнется другая жизнь. Новый отрезок. Он станет для меня последним.

Разве это не странно, что одна и та же вещь может выглядеть совершенно по-разному, если рассматривать ее в разной перспективе? Кто-то видит одуванчик, а кто-то желание. Минута жизни для меня означает намного больше, чем для других людей, которые строят заборы из незначительных моментов и прячутся за ними. Конечно, это может случиться с каждым, но они об этом не думают. Они не проживают каждый день так, словно он последний. Они постоянно думают о завтрашнем дне, как будто он был им обещан. Как будто у них есть гарантии, что он наступит. Когда знаешь, что скоро умрешь, больше не веришь в это.

Ожидание смерти – это то, что делает завтрашний день пугающим. Мне кажется, смерть дружелюбна. По крайней мере, мне хочется верить в это. В смерти есть один нюанс. В тот момент, когда мы осознаем, что оставим после себя, когда мы замечаем, что откладывали наши желания, когда понимаем, что не стали теми, кем хотели бы стать, мы начинаем сожалеть о многих вещах. Единственное, что вызывает у меня сожаление, – это то, что необходимо оказаться при смерти, чтобы понять, насколько прекрасна жизнь. У меня было все. Прежде всего время. Но я его не использовала, а вместо этого была занята чем-то более важным. Но не настоящим моментом. Я никогда бы не подумала, что отношусь к тем глупым людям, которые не умеют ценить жизнь. Я думала, что намного лучше, чем они. Но это не так. Я сидела на вершине из ложных ценностей и завышенных ожиданий. Прежде всего к себе самой.

Мне всегда хотелось иметь все. Сейчас у меня есть Оскар. Я словно получила второй шанс. Кладу деньги в конверт и встаю. Время собираться. Мир ждет! Ну ладно, Италия. Но в моем случае это одно и то же. Я включаю музыку и хочу встать, как вдруг начинает звонить мой телефон, и его имя на экране вызывает у меня улыбку.

– Оскар? – я свечусь от счастья. – Я только подумала о тебе.

– Это были мои слова, – отвечает он, и я слышу, что он ухмыляется и одновременно копается в вещах.

– Чем занимаешься?

– Собираю вещи, – отвечает он. – Пытаюсь… Готов поспорить, ты уже все собрала.

– Ни вещички.

– Да ладно?!

– Я не знаю, что мне брать, – подхожу к шкафу и озадаченно смотрю внутрь. – Что ты берешь? Ты, как заядлый путешественник, должен дать совет.

– Минутку, минутку… ты хочешь узнать мои приемчики по собиранию чемоданов? – спрашивает он с наигранным возмущением. – Мне жаль, но эти тайны я тебе раскрыть не могу.

– А если я пообещаю никому о них не рассказывать?

Он вздыхает, молчит какое-то время, а затем говорит:

– Ну хорошо, ты должна дать мне слово. – Ухмылка растягивается по моему лицу. – Ну и?

– Я клянусь, что унесу твои уловки с собой в могилу, – произнеся это вслух, я поняла, насколько больно это прозвучало. – Эм, извини.

Оскар после недолгого молчания отвечает:

– Тридцать наименований, не больше.

– Что?

– Ты можешь взять только тридцать вещей.

– Это не слишком много? – скептически спрашиваю я.

– Поверь, – отвечает он. – Это ничто.

Я слышу странный шум.

– Что это было? – интересуюсь я.

– Мой ремень. – Тишина. – Не от штанов… от рюкзака.

– Ага, – хихикаю я.

– Это правда от рюкзака.

– Разве я что-то сказала? – смеюсь я.

– Нет, но я знаю, что ты подумала.

– Ты понятия не имеешь, о чем я думаю. – Слава Богу.

– Окей, хорошая попытка, – говорит он. – Просто чтобы ты знала: я не снял штаны.

– Ну, если ты так говоришь, – отвлеченно отвечаю я, потому что в своих мыслях представляю Оскара, который снимает джинсы.

– Я и не смог бы их снять.

– Что ты имеешь в виду?

– Я всегда собираю вещи голый… это ритуал. – У меня отвисает челюсть, и мое молчание заставляет Оскара громко рассмеяться. – Это была шутка, Тесс.

– Я знаю, – отвечаю я и пытаюсь в своей голове надеть на Оскара джинсы. – Так, тридцать вещей.

Он успокаивается и говорит:

– Да, тридцать вещей.

Мне хочется что-нибудь сказать, но я не знаю что. Я слишком увлечена картинками в моей голове. Мою фантазию, кажется, не остановить, как и не одеть Оскара обратно.

– Я слышу, как ты думаешь.

– Это несложно, – отвечаю я, чтобы выиграть время. – Я все время думаю, – откидываюсь назад, и одеяло подо мной шелестит.

– Давай, скажи уже, что там у тебя в голове? – Ты. Я хочу наврать, но он внезапно говорит: – И перед тем, как ты мне сейчас наговоришь дешевой лжи, не забудь подумать, что я обещал раскрыть тебе тайны упаковки чемодана.

– Ты прав, – отвечаю я и делаю глубокий вдох. – Вообще-то я должна тебе это сказать.

– Я действительно рад, что ты тоже так считаешь.

– Если я скажу тебе, о чем думаю часами напролет, мы будем квиты, – смущенно подытоживаю я, в то время как мое сердце набирает обороты.

– Итак, правило тридцати вещей действительно хорошее, я даже не знаю, есть ли…

– Я должна была поцеловать тебя тогда, – перебиваю я его, и мое тело сжимается. – Я хотела тебя поцеловать, – шепчу я. – До сих пор хочу. – Чувствую, как по моим рукам бегут мурашки, но представляю, что это его руки. – Оскар? – шепотом спрашиваю я. – Ты еще тут?

Я слышу, как он сглатывает.

– Да, тут.

– Есть какие-нибудь мысли по поводу вышесказанного? – ухмыляюсь я.

– Да, парочка… – начинает он, но его голос дрожит.

– Да?

Он откашливается.

– Скорее картинки.

– Даже так? – улыбаюсь я.

– Ты смеешься, а у меня действительно очень бурная фантазия.

– Я верю тебе. У меня тоже.

Прохладный вечерний ветер дует мне в лицо, и я представляю, что это дыхание Оскара, отчего начинаю неровно дышать.

– Я думаю, лучше сменить тему. – Он делает небольшую паузу, и я пытаюсь думать о чем-нибудь другом.

– Ну, как-то не очень получается.

– Нет, не получается, – шепотом отвечает он.

Какое-то время мы молчим, и картинки в голове, где мы целуемся, заставляют все сжаться. Я слышу дыхание Оскара и закрываю глаза. В моих фантазиях он лежит рядом. Я чувствую его руки на своем теле и его губы, которые очень нежно касаются меня. На заднем фоне играет Better Man Джеймса Моррисона. Я всегда любила эту песню, но в это мгновение она сразу же стала самой любимой. Она войдет в историю как песня, под которую я сделала первый шаг и поцеловала Оскара, пусть это даже случилось в мыслях.

И, пока я лежу и целую его дальше, в голову так же внезапно, как падающая звезда, приходит мысль: «У разума нет шансов, если сердце однажды решило, чего оно хочет». Мое решило. Оно хочет Оскара. Достаточно было одного только взгляда. И теперь он в моем сердце.

Я концентрируюсь на его дыхании, прекращаю думать и окунаюсь в этот поцелуй. Эти секунды тянутся как жвачка, картинки, которые останавливают время. Я уже почти чувствую его губы, соприкосновение наших языков. Мое дыхание учащается. Я никогда не думала, что по телефону можно пережить такой интимный момент. Оскар знает все потайные ходы к моему сердцу, у него есть ключи от всех дверей к моему разуму. Он знает, как их открыть и куда они ведут. Если отбросить страх, можно отправиться в другие миры.

– Креветка, я мог бы слушать твое дыхание часами, – он вдруг прерывает тишину.

– Я не только дышу, – тихо отвечаю я.

– Ах нет?

– Нет.

Я слышу шелест листвы в саду и чувствую, как ветер обдувает мою кожу.

– А что ты делаешь?

– Целую тебя.

Ничего не упустить

Сегодня первый день моей оставшейся жизни. Я отправляюсь в свое последнее путешествие, хотя мысленно уже там. Я чувствую песок голыми ногами и теплый ветер, обдувающий тело. Чувствую запах соленой морской воды и молочка для тела. Недавно я где-то прочитала вопрос: «Когда в последний раз ты делал что-то в первый раз?» Ответ: «Сегодня». В настоящий момент я все делаю в первый раз. Я пускаю все на самотек. Складываю последние вещи в свою сумку и раздумываю, что мне нужнее больше: второй свитер или джинсы, – и выбираю свитер. Тридцать вещей. Я действительно думала, этого будет много, но моя сумочка для душа заняла половину всего списка.

Окей. Я все взяла? Кошелек, паспорт, деньги, таблетки. Путеводитель по Италии, который дала мне мама, наушники, зарядное устройство и телефон. Да, думаю, это все. По крайней мере, все, что необходимо. Я даже позаботилась о креме для загара, хотя не думаю, что рак кожи может стать моей проблемой. И все-таки не хочется обгореть. Я закрываю замок сумки и, снова услышав этот звук, вспоминаю об Оскаре. Естественно, перед глазами сразу всплывает его полуголый образ и его ухмылка. «Не сейчас».

Я нагибаюсь, делаю глубокий вдох и собираюсь поднять рюкзак с пола. Это ужасно, но мои руки, тонкие как спички, не могут его удержать. Если говорить точнее, они болтаются на мне как украшение. Для нормальных рук с нормальными мышцами это не было бы проблемой, но для меня – сложность. Я совершаю вторую попытку, при которой опрокидываю стоящий рядом со мной книжный стеллаж. Ясно одно: он был стар и у него сломана стенка. Обычно я не пишу в книгах, но это исключение во всех отношениях. Я поднимаю книгу и рассматриваю пометки, которые когда-то сделала. «Когда я увидел тебя, я влюбился, а ты улыбнулась, потому что ты знала»[6]. Последний раз, когда я читала эти строки, то была уверена, что не повстречаю в своей жизни такую любовь. Трагически прекрасная созданная Шекспиром любовь. Сейчас у меня есть такая. Кто знает, может быть, мы проживем ее?

Мой взгляд падает на будильник. О! Уже 13:33. Я быстро закрываю книгу, кладу ее на прикроватный столик и перебрасываю свою сумочку через плечо. Затем хватаюсь за лямку рюкзака и беспомощно тащу его по полу в коридор. Перед тем, как открыть дверь, я еще раз оглядываюсь.

Это странно – уходить, не зная, вернешься или нет. Эта комната стала для меня другом. Она была со мной всю мою жизнь. Неважно, насколько плохо мне было, она оставалась здесь. Я чувствовала себя в безопасности. Она менялась вместе со мной, превращалась из детской в комнату подростка. Я делаю вдох и улыбаюсь. Странно, что можно так привыкнуть к месту. Мой взгляд пробегает от заправленной кровати к окну, через которое я вылезала не один раз. Вспоминаю сокровища Лариссы в жестяной банке и как Тина, Алекс и я сидели на крыше. Потом вспоминаю, как прыгнула с нее и как в эту же ночь все рассказала Оскару. Здесь я была ребенком и практически стала женщиной. Внезапная вибрация телефона возвращает меня в реальность. Я беру его и читаю входящее сообщение: «Я внизу, Креветка».

Оскар забрасывает мои вещи в багажник, и для него это, кажется, просто. Он смотрит на меня сияющими глазами. Снова этот взгляд. Тот, который видит меня. И чем чаще он так на меня смотрит, тем свободнее я себя чувствую. Мне не мешает тот факт, что он знает, что я хочу его поцеловать. Мне без разницы, что он знает, как я нервничаю. Пока он тут, он может смотреть на меня сколько захочет.

– Поехали? – ухмыляется Оскар.

– Да, – отвечаю я.

Он подходит ближе.

– Ты в предвкушении?

– Немного, – и тоже делаю шаг к нему.

– В предвкушении чего? – голос Оскара звучит так мягко. Того, что нам предстоит пережить. В предвкушении близости между нами и воплощения мыслей, которые так часто возникали в моей голове, в реальность. Потому что я влюбилась в тебя…

– Вы все взяли? – внезапно в моем воображаемом фильме раздается голос мамы, и я смущенно откашливаюсь. Щеки начинают краснеть. Прекрасно.

– Я не знаю, – говорит Оскар. – Креветка? Как думаешь? Мы все взяли?

– Да, мы… э-э, мы взяли все.

Оскар ухмыляется. Я вижу это краем глаза и ощущаю всем телом.

– Уверены? – переспрашивает мама. – А твои лекарства и паспорт? И…

– Да, – перебиваю я ее. – Я все взяла.

Она подходит ближе.

– Пообещай, что ты будешь их принимать, – она говорит так тихо, чтобы это слышали только мы с Оскаром.

– Мама, ну пожалуйста!

– Пообещай. Мне. Это.

– Хорошо, обещаю тебе.

– И пиши мне каждый день, чтобы я знала, где вы. – Я хочу возразить, но она в знак протеста поднимает руки. – Никаких дискуссий. Таковы правила.

Я поджимаю губы, но затем киваю.

– Окей.

Мгновением позже я оказываюсь снова в ее объятиях. Она обнимает меня крепко, но осторожно. Ее тело словно щит, защищающий мое. Я слышу ее всхлипывания, чувствую запах парфюма и кондиционера для белья. Это запах дома, запах, который мне знаком всю жизнь. Я глубоко вдыхаю и закрываю глаза. Мне кажется, есть два вида объятий. Безобидное при встрече, в качестве приветствия, которое на самом деле ничего не значит, и еще одно, очень значимое. Это именно такое, надежное как крепость. Оно выражает все то, что мама не может сказать, не заплакав.

– Я люблю тебя, моя дорогая, – хриплым голосом шепчет она. – Мне… мне тебя будет не хватать.

Слыша эти слова, я чувствую, как у меня жжет глаза.

– И мне тебя, – шепчу я в ответ. Я знаю, о чем она думает. Может быть, мы видимся в последний раз. Может быть, мы больше никогда не обнимем друг друга. Может быть, сейчас мы прощаемся. Нет! – Мы еще увидимся, – твердо говорю я. – Я знаю.

Я высвобождаюсь из ее рук и иду к отцу и Лариссе. Они стоят рядом с Оскаром и кажутся неуместными. Я не знала, что ненавижу прощанья, но это так. Прежде всего из-за того, что это каждую секунду напоминает мне о том, что скоро я превращусь в золу. Это не просто «Береги себя, удачи», это «Надеемся, ты не умрешь по дороге, и мы, может быть, еще увидимся».

Отец, будто прочитав мои мысли, широко мне улыбается, обхватывает мое лицо ладонями, целует в лоб и говорит:

– Я желаю тебе великолепно провести время, моя хорошая. – Затем он обращается к Оскару: – А ты заботься о ней как следует, хорошо? – его голос звучит шутливо, но его глаза очень серьезны.

Оскар кивает:

– Обязательно.

Они обмениваются взглядами, которых я не совсем могу разобрать, а затем отец говорит:

– А где вы будете спать? – Его адвокатское выражение лица отражает все, о чем он думает.

– Здесь, – отвечаю я и показываю на огромный багажник.

– Что? В багажнике? – растерянно спрашивает он. Я киваю. – Как хотите, но это слишком.

Он правда это сказал?!

– Что? – Оскар чуть не подавился слюной. – Нет, э-э… Мы не будем тут спать.

– Папа, – шикаю я и вижу, как сильно его это задело.

– Я только так, к слову сказал.

Оскар открывает переднюю пассажирскую дверь.

– Можем ехать?

– С удовольствием, – отвечаю я и закатываю глаза так, чтобы только он мог это видеть.

– Ах да, дорогая, – говорит мама и протягивает мне письмо, мельком бросив взгляд на Лариссу. – Мы с отцом хотели передать тебе это.

Не разглядывая конверт, я запихиваю его в сумку.

– Спасибо…

Затем происходит что-то странное. Когда я машу Лариссе и собираюсь сесть в машину, она хватает меня за руку и притягивает в свои объятия. Я застываю на мгновение, но мое тело еще смутно помнит это ощущение, и я прижимаюсь к ее щеке лицом.

– Делай все, что захочешь, – шепчет она. – Не упускай ничего!

Закрыть глаза и вперед?

Я, кажется, задремала. Несмотря на все возбуждение. А может, из-за него? Жарко. Невыносимо жарко. Руки прилипают к телу, а поток ветра настолько теплый, что ни капельки не освежает. Единственное, что прекрасно, – песня, играющая на фоне. Я открываю глаза и тут же щурюсь, потому что яркое солнце светит в лицо.

– Доброе утро, – я слышу низкий голос Оскара и поворачиваюсь на звук.

– Доброе, – говорю я сонным голосом. – Я надолго отключилась?

– На мой взгляд, надолго, – отвечает он, пока я пытаюсь проморгать высохшие глаза и насладиться его прекрасной улыбкой. Даже не верится, что следующие недели я смогу видеть ее каждый день. Оскар ожидающе смотрит на меня и отвлекает от мечтаний.

– Как так? – спрашиваю я, будучи еще сонной, поднимаюсь и оглядываюсь. – Где это мы?

– Итак, – он делает вдох и показывает на нижний угол лобового стекла. – Ты пропустила дорожный сбор, видеотаможню, Бреннер и две границы.

– Что?! – мой голос звучит так шокированно, что Оскар начинает улыбаться. – Мы же еще не в Италии?

– Ошибаешься.

– Ну давай, Оскар, скажи, что ты меня разыгрываешь.

– Нет, не разыгрываю, – говорит он улыбаясь и показывает на дорожный знак. «Тренто 26 км».

– Мы правда в Италии? – восторженно спрашиваю я, поворачиваюсь к окну и теряюсь от разнообразия красок.

Бесчисленные зеленые тона, виноградники, фруктовые плантации и синева бескрайнего неба, в которое упираются острые скалы. Я не могу поверить, что на самом деле здесь. Я словно ждала этого момента всю свою жизнь, но просто не знала об этом. Опускаю стекло и чувствую сладкий и свежий воздух, ветер обдувает лицо, и я вытаскиваю наружу руки и закрываю глаза. Я чувствую ветер и слышу музыку.

Целыми днями я думала только о двух вещах: как поцеловать Оскара и о долгой поездке в Италию. Я так боялась, что во время поездки мы часами будем молчать, потому что еще никогда не были так долго наедине. Я была в предвкушении и немного нервничала, поэтому вчера ночью набросала еще пару возможных тем для разговора. Но, если быть честной, меня беспокоила не поездка. Я не могла уснуть, потому что почти целую вечность целовала свою руку и представляла, что это губы Оскара. Но даже с закрытыми глазами это казалось не особо убедительным, отчего выставляло меня еще более сумасшедшей. Я вытерла руку о простыню и поразмыслила над парой тем для разговора. Но все, что знала, было ужасным, такие глупые темы как школа, по каким предметам он сдавал экзамены или планы на будущее – тема, которую я сразу же вычеркнула из этого списка, потому что ревность внутри меня не хочет знать, что он планирует делать, когда я умру. Я лежала и пыталась думать о чем-то другом, и единственное, что помогало, – это окунуться в мою любимую тему: целовать Оскара.

Я открываю глаза, и когда смотрю на него, то знаю, почему я это делаю. Он сконцентрирован на дороге, ветер раздувает его волосы, а на губах довольная улыбка.

– Я купил на заправке кое-что перекусить, – говорит он и показывает головой на заднее сиденье. – Ты голодна?

Как по команде мой желудок начинает урчать.

– Да, немного, – признаюсь я.

– Там в пакете сэндвичи и напитки. – Он смотрит на меня. – Хотя кола, наверное, уже нагрелась. – Я немного поднимаю стекло, тянусь за пакетом с надписью «Аджип» и тащу его к себе. – Примерно через час мы будем в Рива-дель-Гарде, – говорит он, в то время как я снимаю защитную пленку с треугольной пластиковой упаковки и достаю половинку сэндвича.

Курица, салат и сваренное вкрутую яйцо между двумя влажными кусочками цельнозернового хлеба. То, что нужно для нашего путешествия. Если бы я ехала с родителями, то ела бы полезный хлеб с курицей. Со свежими помидорами и пряным альпийским сыром. Ветчина с розмарином была бы нарезана очень тонко, а масло было бы соленым. Мама приготовила бы провиант с любовью и из стопроцентно натуральных продуктов. И да, стоит признать, они были бы в три тысячи раз лучше, чем этот шедевр из усилителей вкуса и консервантов, но у них не было бы этой дешевой романтики улиц, которая заставляет меня улыбаться.

– Креветка?

– Да? – смотрю на Оскара, которого я заинтересовала, и, кажется, он смотрит на меня с неким недоверием. Я вопросительно смотрю на него. – Что?

– Есть ли причина тому, что ты влюбленно улыбаешься бутерброду? – спрашивает он с поднятыми бровями. – Предполагаю, ты флиртуешь с ним.

Я смеюсь.

– Нет, я…

– Что ты?

– Я еще ни разу не пробовала такой сэндвич.

– Ты же шутишь сейчас? – он морщит лоб. – Ты правда ни разу не ела такое?

Я качаю головой.

– Снова мой первый раз с тобой, – я провокационно улыбаюсь.

– Значит, я должен тебя предупредить, – отвечает Оскар. – В этот раз будет не так хорошо, как тогда на лужайке.

Я откусываю большой кусок сэндвича, не отводя от него глаз, а затем с полным ртом говорю:

– Как по мне, он хорош.

– Серьезно?

Я жую и пожимаю плечами.

– Думаю, да, – на что Оскар в неверии мотает головой. Я кусаю второй раз и ухмыляюсь, но он только пренебрежительно цыкает. – Что? – улыбаюсь я. – Он действительно хорош.

– Ни один человек не считает эти сэндвичи хорошими. – И добавляет, выделяя: – Правда никто!

– Да нет, я считаю, – возражаю я и еще раз откусываю.

– Тесс, я прошу тебя. Эта штука выглядит как намокшая картонка и по вкусу примерно такая же.

– Нет, она не такая, – не соглашаюсь я.

– Хорошо, – говорит он и самодовольно улыбается. – На что похоже по вкусу?

– Похоже на свободу.

Ранний вечер, мы подъезжаем к Рива-дель-Гарде. Ветер еще теплый, а морской пляж, расположенный прямо за парковкой, полон людей. Они читают, спят, в воздухе витает праздность. Я быстро набираю в телефоне «Мы приехали на озеро Гарда» и отправляю сообщение маме.

И, хотя Оскар большую часть пути был за рулем, а я спала, я чувствую усталость. Мое тело не привыкло к путешествиям. И к возбуждению. Мы выходим из машины и потягиваемся после долгого времени, проведенного в сидячем положении. Я немного качаюсь на ногах, моя спина не сгибается и словно доска, но моя улыбка не может быть еще шире. Я слышу смех играющих детей, а солнце медленно скрывается за горами, и озеро погружается в тень. Оскар показывает на полуостров из камней, на котором стоит катамаран.

– Давай, Креветка… – он берет меня за руку и притягивает к себе. Я следую за ним, хотя едва ли могу сделать шаг.

Мы идем по маленькому парку, который как раз поливают. Брызгалки распыляют холодную воду в воздух, их шипение смешивается с шумом волн и смехом плещущихся детей. Мое сердце бьется медленно, мне тяжело дышать. Как будто вокруг моей груди пояс, который все больше затягивают. Внезапно что-то маленькое и черное беззвучно пролетает мимо меня, отчего я вздрагиваю и инстинктивно хватаю Оскара за руку.

– Что это было? – кричу я и крепко держу его руку.

– Не бойся, – он обнимает меня. – Это всего лишь летучая мышь.

Я заставляю себя улыбнуться, но корчусь от боли. Оскар пристально смотрит на меня.

– Тесс? Все в порядке?

Я быстро киваю.

– Да, все хорошо.

Оскар останавливается и обхватывает мое лицо руками.

– Зачем ты обманываешь меня?

– Потому что я не хочу, чтобы ты переживал.

Вторая летучая мышь стремительно проносится мимо нас, и я снова вздрагиваю.

– Я всегда буду переживать за тебя, – отвечает он так тихо, что едва ли можно разобрать слова. Я смотрю в его глаза и тону в их глубине. – Пожалуйста, никакой лжи. Пообещай. – Я сжимаю губы и киваю. Сначала нерешительно, но потом более уверенно. – Скажи.

Не раздумывая долго, я набираю воздух в легкие, и это становится ошибкой. Боль внезапно вонзается мою грудную клетку, ее сводит судорогой, и я сгибаюсь под тяжестью, с которой стягивает мои ребра.

– Тесс? – Его руки держат меня, потому что мои ноги больше не справляются с этим. Я крепко цепляюсь за него, вижу расплывающийся в глазах отель класса люкс и прекрасный парк, а затем слезы начинают скатываться по щекам. Мой тихий стон звучит чуждо и отдаленно. – Тесс, я с тобой, – шепчет Оскар, и звук его голоса успокаивающе вибрирует по моему телу. – Я с тобой.

Я закрываю глаза и падаю, концентрируясь лишь на нем. На его запахе, тепле его рук, его теле на моем и его словах, которые я чувствую прикосновением на лбу. Мои мышцы расслабляются. Я осторожно делаю вдох и продолжаю крепко держаться за Оскара, как будто он мой спасательный круг. Чувствую ткань его футболки, как она трется о кожу. Оскар нежно гладит меня по вискам.

– Лучше? – шепчет он. – Тебе нужно что-нибудь?

Я снова открываю глаза и сглатываю, когда вдруг вижу пятна на его футболке. Откашливаюсь и показываю на черные точки.

– Мне жаль, – тихо говорю я. – Я… я постираю.

Оскар смотрит возмущенно.

– Ты сейчас серьезно извиняешься за пятна?

– Ну да, это тушь, и она очень плохо отстирывается.

– Правда? – ухмыляется он и вытирает мои щеки пальцами. Я хочу ответить ему, но внезапно наши рты соприкасаются. Я падаю в этот поцелуй, в это неописуемое чувство, которое проходит теплыми мурашками по телу. Боже, я так влюблена.

Огонь, вода и чужие берега

Ночь такая черная, как смола. Я иду с мокрой головой и в ночной рубашке по кемпингу. Маленькие лампочки окаймляют песчаную дорожку, а сверчки трещат так громко, что кроме них ничего не слышно. На разветвлении тропинки меня ждет Оскар. На нем черная майка и темно-синие в зеленую клеточку пижамные штаны, низко сидящие на бедрах. Я проглатываю стон, который чуть не вырвался из меня, и делаю глубокий вдох. Мокрые пряди его волос падают на лицо, а капли сверкают на его руках, и я пытаюсь отогнать мысли о том, как он голый стоит под душем или как вода стекает по его голове. Оскар ухмыляется.

– Вот ты где… – тихо говорит он. – Все хорошо?

– Лучше, чем хорошо.

Я вспоминаю о нашей прогулке по маленьким улочкам Ривы, о пальмах и вечернем настроении. Вспоминаю о пицце с салями, которую мы купили по пути, а потом съели на берегу. Мы лежали под открытым небом, разговаривали и смеялись. Потом было мороженое. Целых три шарика, от которых мне потом было плохо. Но я не могла остановиться. Оно было такое вкусное.

– Прекрасная ночь, не так ли? – спрашивает он и показывает на небо. Я закидываю голову и рассматриваю бесчисленные звезды, которые сияют надо мной.

– Таким четким я еще не видела Млечный Путь, – шепчу я.

– Невероятно, правда?

– Неописуемо…

Несколько секунд я стою и смотрю в бесконечную ночь. Я чувствую на себе взгляд Оскара и сажусь рядом с ним. Он откашливается.

– Все взяла? – У меня в руке сумочка для душа, и я киваю. – Тогда пошли.

Мы идем рядом, наши руки очень близко, почти касаются друг друга. Я хочу взять его за руку, но что-то меня останавливает. Мне хочется наслаждаться моментом, но меня одолевают вопросы. Например, где мы будем спать. Будем ли мы спать вместе? Хочу ли я этого? Дурацкий вопрос, конечно, хочу, но все-таки не решаюсь взять его руку.

Я хотела бы быть свободной, как он. Непосредственной. Он улыбаясь смотрит на звезды, пока я разглядываю наши руки, как они снова и снова проносятся мимо друг друга. Я бы никогда не смогла отпустить его. И мне не хотелось бы, чтобы он видел меня голой. Я бы постоянно боялась, что он дотронется до моего шрама. Наверное, он показался бы ему мерзким. Кто хотел бы дотронуться до того, кто выглядит так, будто его несколько раз распотрошили? Мотаю головой на эти мысли. Иногда я сама себя не понимаю. Вообще-то мне нечего терять. Моя жизнь висит на волоске, и он скоро порвется. Серьезно, а вдруг я не проснусь завтра? Мне бы хотелось быть тем человеком, который наслаждается ночью, но это не про меня. Я – это просто я. И, как бы ни старалась, я не могу сбросить с себя страх. Таинственной экскурсии в душ на кемпинге, к сожалению, недостаточно, даже если в моем понимании она кажется опасной.

– Тесс? – шепчет Оскар, когда мы проходим мимо чугунных ворот, и кемпинг остается позади нас.

Я смотрю на него краем глаза.

– Что такое?

– Меня отвлекает твое громкое думание.

– Мне… мне жаль, – отвечаю я и крепче обнимаю сумочку, как будто это моя любимая игрушка. – Я не хочу думать.

– Тогда прекрати.

– Я не знаю как.

Вдалеке я вижу Volvo, который, как верный друг, ждет нас на набережной. Под ногами шуршит гравий.

– Что тебя так заботит?

– Я хочу тебе это сказать, но не могу.

Он берет меня за руку и немного притягивает к себе.

– Тесс, ты можешь рассказать мне все.

От его прикосновения по телу бегут теплые мурашки.

– Нет, я не могу.

В темноте мне не видно его лица, слышу только, как он тихо говорит:

– Когда-нибудь у тебя получится.

Мы садимся в машину и едем в какое-то место. На знаке я читаю «Гардоне-Ривьера». Улица поворачивает, и мы проезжаем роскошный отель. Желтый цвет стен уже несвеж, но настолько очаровательный, как и его двери и старая штукатурка. Оскар включает поворотник.

– Куда именно мы едем?

– Немного повыше, на горе есть парковка.

– Парковка? – спрашиваю я, и он резко поворачивает направо.

– Да, – отвечает он, включает левый поворотник и тут же поворачивает налево. – Там можем поспать.

Улица идет в гору, и в конце нас ожидает темнота.

– Ты уже был здесь? – я говорю таким тоном, будто я обманутая жена.

– Да, – шепотом говорит он и поворачивается ко мне. – С родителями.

Он подмигивает мне, потом снова смотрит вперед и еще раз поворачивает налево. Фары освещают великолепную аллею, в конце которой Оскар заезжает на небольшую возвышенность и паркует машину.

– Здесь? – спрашиваю я и смотрю в окно на кусты и деревья, которые подсвечиваются фарами.

– Здесь, – отвечает он.

Я пытаюсь представить здесь Беттину Зальцман.

– Ты никогда не был тут с родителями.

– С чего ты взяла? – ухмыляется он. – Мы ночевали в Гранд-Отеле, мимо которого мы только что проехали.

– В желтом?

Оскар берет что-то с заднего сиденья и кладет в сумку.

– Именно в нем. Здесь наверху я был один, – он ухмыляется. – Но если тебе хочется в отель…

– Нет, – быстро отвечаю я. – Я хочу спать в машине.

– Уверена? – переспрашивает он. – Это не проблема.

– Здесь будет прекрасно.

Это так, но это не главная причина, по которой я хочу остаться. В отеле Оскару из-за нашего возраста, скорее всего, предложат раздельные комнаты. И он из уважения ко мне согласится. И ему никогда не хватит смелости сказать «нет». Здесь, наверху, нас ничто не разделяет. Мы вместе, в багажнике, и эта идея намного круче.

Пока Оскар раскладывает задние сиденья и обустраивает наш лагерь, я ищу подходящий куст. Самое страшное – это не темнота, в которой используешь телефон в качестве фонарика. Это также не надоедающие мошки и не маленькие ветки, которые царапают кожу. И даже не тот факт, что вместо туалетной бумаги у меня бумажные платочки (да, я городской ребенок), самое ужасное – летучие мыши. Я не знала, что их тут так много. Густые кроны деревьев лежат надо мной как крыша из листьев, и только свет моего телефона прорывается сквозь темноту. Я быстро натягиваю трусы и поправляю ночную рубашку, и снова очередная летучая мышь пролетает мимо меня. Я подавляю желание завизжать, прижимаю ладонь ко рту и сильно зажмуриваюсь. Боже мой, мне так неприятно. Да уж, я рождена для дикой природы. Что именно мне противно в летучих мышах? Я имею в виду, птиц я так не боюсь. Может быть, дело в том, как они двигаются и что они такие тихие. Я вижу их, но не слышу, как они подлетают.

Вооруженная бумажными платочками и фонариком, я быстро возвращаюсь к Оскару и нашему освещению. Больше не видно звезд. Густые облака затянули небо, и они выглядят так, будто не могут больше удерживать дождь в себе. Гроза наполняет воздух электричеством, и вдалеке я уже слышу первые раскаты грома. Возле Volvo я пытаюсь найти Оскара, но нигде не вижу его. Я в поисках свечу телефоном, как вдруг что-то трогает меня за плечи, и я отпрыгиваю в сторону.

– Я не хотел тебя напугать.

Это Оскар. Кто же еще? И все же мое дыхание учащается. Прохладный ветер заставляет меня дрожать, и я не знаю, действительно ли тонкая пленка пота на коже от жары.

– Пойдем, – говорит Оскар и нежно подталкивает меня к багажнику. – Ну, что скажешь? – он, улыбаясь, показывает на наше спальное место. Я подсвечиваю фонариком машину и нахожу там тонкий матрац, мою подушку и мой спальный мешок.

– А где спишь ты? – я свечу ему в лицо фонариком.

– Здесь.

Он показывает на маленькую палатку рядом с машиной. Мне все становится ясно. Между нами ничего не произойдет до тех пор, пока я не решусь показать ему себя. Все из-за меня. Даже то, что я хочу спрятать. Но, боюсь, на раздумья нет времени.

Гром и молния!

Я тихо открываю багажник и вылезаю босиком наружу. Земля под ногами оседает от каждого шага, а повсюду лежащие сосновые иголки колют мне пятки. Чем ближе я подхожу к палатке, тем чаще бьется мое сердце. Вокруг тишина, слышно лишь, как стрекочут сверчки и лают собаки вдали. Я сажусь на колени перед входом. Рука бесконтрольно дрожит, когда я вытягиваю ее, чтобы открыть замок. Набираю воздуха в легкие и жду, пока что-нибудь произойдет, может быть, шум разбудит Оскара, но вокруг все спокойно, кроме моего пульса. Только когда я начинаю заползать на четвереньках в палатку, Оскар вскакивает от страха.

– Это я, – тихо говорю я, когда он убирает волосы со лба и начинает в панике меня разглядывать.

– Что случилось? – спрашивает он, и его голос звучит непривычно хрипло. Я смотрю на него и не могу ничего сказать. От нервозности у меня перехватило дыхание. – У тебя все хорошо? – Я киваю. – Точно? Я имею в виду… – Протягиваю дрожащий палец и кладу ему на губы.

Я понимаю, что они невероятно холодные, когда мой теплый палец касается их. Оскар смотрит на меня в ожидании. Может быть, он чувствует себя немного неуверенно. Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза, а затем медленно снимаю ночную сорочку, но робко держу ее у груди. Она словно мой фланелевый бронежилет.

– Что ты делаешь?

Я пытаюсь быть распущенной, но на самом деле я чувствую себя ничтожной в этом черном нижнем белье, мой взгляд не соблазнителен, а полон страха. Дешевые кружева натирают кожу и оставляют красные следы. Я собираюсь с духом и откладываю сорочку в сторону. Взгляд Оскара медленно опускается вниз. Я вижу, что ему приходится прилагать усилия, чтобы увидеть меня сексуальной, но я не такая. И поэтому ничего не происходит. Черные кружева на бледной коже, которая натянута на кости, – это совсем не то, что заводит мужчину, неважно, нравится ему девушка или нет. Я на ощупь пытаюсь найти ночную рубашку.

– Тесс…

– Прости, – шепотом говорю я и снова поднимаю ее к груди.

Оскар на момент закрывает глаза.

– Не нужно.

– Мне… мне лучше уйти, – тихо говорю я и начинаю ползти спиной к выходу.

– Тесс, подожди… – он хватает меня за руку.

– Нет, не стоит, – перебиваю я его и выскакиваю наружу.

Выбежав из палатки, я натыкаюсь на что-то теплое и поднимаю глаза. Что за?

– Тина?! – резко вскрикиваю я, и мой голос срывается. – Что ты тут делаешь?!

Она не отвечает, только смотрит в пол. И только потом я замечаю, что она голая. Ее загорелая кожа блестит при свете луны, а большие груди поднимаются при каждом вздохе.

– Почему ты голая?!

Мой взгляд падает на плюшевые наручники на ее правой руке. Прежде, чем я успеваю что-то сказать, из палатки выползает Оскар. Полотенце, которое еще пару часов назад висело у него на плече, теперь скрывает тот факт, что он тоже голый. Этого не может быть.

– Поэтому ты спишь в палатке, – шепчу я ему. – Из-за нее. – Тина гладит меня по руке, пока боль разъедает мое тело подобно кислоте. – Оставь меня! – Я отбрасываю ее руку и поворачиваюсь к Оскару. – Я думала, ты влюблен в меня.

– Это он тебе сказал? – спрашивает Тина, смеясь.

– Он написал это, – едва слышно отвечаю я. Тут же вспоминаю о письме и о каждом слове, написанном там.

– И ты поверила ему? – Тина вздыхает и качает головой. – Боже, Тесса, ты такая наивная.

– Видимо, да, – говорю я. – Я думала, мы с тобой подруги.

Она подходит ближе и пренебрежительно спрашивает:

– Подруги? Поэтому ты так часто звонила мне и спрашивала, как у меня дела? Или хотя бы перезванивала мне?

– Ты можешь забрать кого хочешь, но, пожалуйста, только не Оскара, – говорю я на выдохе, пока в моих глазах скапливаются слезы. – Я влюбилась в него.

– Может, тебе стоило рассказать об этом раньше? – она качает головой и смотрит на меня надменно и разочарованно. – Это, к слову, о дружбе.

Я беру Оскара за руку.

– Пожалуйста, скажи мне правду… Ты влюблен в меня или нет?

– Конечно нет, – отвечает Тина вместо Оскара. – Посмотри на себя. Ты просто девственница, которой нельзя водить машину.

– Нет!

Сильный раскат грома будит меня, и я резко поднимаюсь. Это был сон, всего лишь сон… Убираю волосы с лица и сглатываю слюну. Фрагменты сна, подобно призраку, еще витают где-то в голове. Прежде всего последние слова. Я, тяжело дыша и сотрясаясь дрожью, подползаю к окну. Каждая мышца в теле напряжена, а мои легкие так сжались, что я едва ли могу дышать. Молнии освещают ночное небо, а бесчисленные капли дождя стучат по крыше и стеклам. Они словно пряжа, тянущаяся из облаков. Между раскатами грома я слышу лай собак. Глазами ищу палатку, но дождь и темнота съедают ее.

Я пытаюсь не думать о Тине. Ни о ней, ни о ее груди, которая выглядит намного привлекательнее моей. Я не хочу думать о том, что она права. Во всем. «Ты просто девственница, которой нельзя водить машину», – звучит в моей голове. Эта фраза из фильма «Бестолковые». Когда мы смотрели этот фильм, то были еще неразлейвода.

Я снова ложусь и так крепко зажмуриваю глаза, как будто смогу раздавить веками эти ужасные картинки. «Успокойся, Тесса, это был всего лишь сон». Я пытаюсь дышать спокойнее, но слезы стекают по вискам прямо в волосы. Слова Тины причиняют боль как настоящие удары. Как будто они оставляют после себя зияющие раны.

Я вытираю слезы с лица и делаю глубокий вдох носом. В машине пахнет Оскаром. Выдыхаю, отчего моя грудь трепещется, и я открываю глаза. Вдруг мой взгляд натыкается на его свитер, который висит на подголовнике водительского сиденья. Я вытягиваюсь, хватаю его рукой и тащу к себе. Я ищу место, которое пахнет сильнее всего, затем утыкаюсь носом в мягкую ткань и вдыхаю этот запах. В тот момент, когда я хочу перевернуться и попытаться снова уснуть, вижу силуэт рядом с машиной и испуганно вздрагиваю.

– Оскар! – мой голос звучит необычно резко.

Он открывает заднюю дверь и быстро заползает ко мне.

– Все в порядке? – запыхавшись, спрашивает он. – Мне показалось, ты кричала!

Несмотря на то, что от палатки до машины всего пара метров, его волосы полностью промокли. Капли дождя стекают по его коже, по шее и под футболку, которая тоже промокла и теперь прилипает к телу. Я смотрю на него и, хотя знаю, что он ничего не делал, мне хочется зарыдать и ударить его по лицу. «Ну же, Тесса, успокойся. Это был сон. Он ничего не сделал».

Я стараюсь ясно мыслить, но в моей голове снова крутится этот фильм. Они с Тиной. Голые.

– Тесс? – Он вытягивает руку и нежно гладит мое лицо. – Что случилось? У тебя снова приступ? – обеспокоенно спрашивает он.

– Нет, – шепотом отвечаю я.

– А что тогда? – Я хочу рассказать ему. Все. И сделаю это. Но не сейчас. – Креветка?

– Можешь остаться здесь?

Оскар смотрит на меня, а потом стягивает с себя мокрую футболку и бросает на пол. Я не выпускаю его из вида. Он берет из моих рук свой свитер и вытирается им. Потом подползает ближе, мягко кладет меня на спину и сам ложится рядом. Он вытягивает руку, и я пододвигаюсь к нему. Мои руки дрожат, когда он прижимает меня к своей груди. Моя щека лежит на его холодной коже, а рука на животе. Я закрываю глаза и слышу биение его сердца. Мне кажется, оно бьется для меня.

Как в сказке

Что-то щекочет мою щеку, и я открываю глаза. Они сухие и уставшие, и мне хочется снова закрыть их, но слишком жарко. Воздух в машине спертый, и с каждым вздохом кажется, что большую часть кислорода мы уже истратили. По моему подбородку вниз стекает капля пота. Я вытираю ее и аккуратно поворачиваюсь посмотреть на Оскара, который лежит рядом и пока еще спокойно спит. Его лицо расслаблено, рот немного приоткрыт, а длинные ресницы трепещут, потому что глаза под веками шевелятся. Ему снится сон.

Я облокачиваюсь и разглядываю его. Тонкая пленка пота покрывает его кожу. На ком-нибудь другом это выглядело бы омерзительно. Но не на нем. Мой взгляд движется по его голому торсу и опускается к паху. При виде его меня бросает в пот. Резинка пижамных штанов сползла, и из-под нее виднеются светло-каштановые волосы, которые от пупка опускаются ниже. Я слышу, как возбужденно сглатываю слюну, и быстро перевожу взгляд на лицо Оскара, потому что боюсь, что он проснется и застанет меня за разглядыванием. Его живот поднимается и опускается, а глаза шевелятся под веками. Я очень осторожно ложусь обратно на него. Когда моя щека касается его груди, он немного вздрагивает и делает вдох. Затем снова дышит размеренно. Моя рука висит над его телом, и я не решаюсь пошевелиться. Еще какое-то время я лежу, задержав дыхание и руку в воздухе, а затем медленно опускаю ее. Наш пот смешивается. Я чувствую, как моя грудь при каждом вздохе трется о его тело. А мои колени мягко касаются его ног. Оскар обнимает меня. Его рука опускается на мое бедро, и от этого прикосновения у меня замирает сердце. Я на секунду закрываю глаза и наслаждаюсь каждым миллиметром своего тела, которое соприкасается с ним, а затем опускаю взгляд вниз. Ниже и ниже. Ниже пояса. Вдруг Оскар начинает прерывисто дышать, и я сажусь. Мои щеки наливаются красным.

– Креветка, – шепчет он сонным голосом. – Я тебя разбудил?

Я быстро мотаю головой.

– Нет, нет, я… – Если скажу, что уже давно не сплю, не покажется ли это странным? – Я только что проснулась.

Он улыбается. Боже, эти губы. Они всего лишь на расстоянии дыхания. Я могла бы поцеловать их.

– Который час? – Оскар опирается на локоть.

Я беру телефон.

– Почти полдесятого.

– Хорошо, – говорит он и убирает волосы со лба. – Как ты смотришь на то, чтобы разобрать тут все, позавтракать где-нибудь и отправиться в Милан?

– Отлично, – я киваю головой, хотя мысль о том, что надо выходить наружу, мне не очень нравится. Я бы осталась лежать с ним здесь навечно. Дисплей телефона загорается, и мой взгляд падает на оповещение. «Аккумулятор разряжен». – Черт.

– Что такое?

– Да ничего, – отвечаю я. – Батарея садится.

– Ты можешь зарядить телефон во время поездки.

– Во время поездки?

Я вижу, что непонимание в моем голосе повеселило его.

– У меня есть адаптер для прикуривателя. – Он подмигивает мне, затем ползет на четвереньках в сторону двери багажника. – Боже, невыносимая жара. – Пока он фыркает, я разглядываю его мышцы, которые напрягаются от каждого движения. – Тебе так не кажется?

– Что, прости? – спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне.

– Тебе не жарко?

Я глотаю слюну.

– Жарко. – Но не от утреннего солнца.

Оба спальных мешка скручены, мои ресницы накрашены, а палатка собрана. Пока «Вольво» трясется под высокими деревьями по песчаной улице, я оборачиваюсь и в последний раз смотрю на парковку. Знаю, это глупо, но я сделала фото, пока Оскар не видел. Мне захотелось оставить в памяти то место, где мы провели нашу первую ночь вместе, даже если для этого мне не нужны напоминания.

– Хочешь зарядить телефон?

– Да, пожалуйста, – говорю я и поворачиваюсь к нему.

Он показывает за спину.

– Провод в моем рюкзаке. – Я беру рюкзак, но он слишком тяжелый для меня, поэтому мне приходится отстегнуться и сесть на колени на переднем сиденье. Мне кажется странным, что я роюсь в его вещах. Как будто это что-то запрещенное. – Я думаю, он в переднем кармашке. – Я открываю замок. Вот он. Рядом с его кошельком, ключами и… маленьким плюшевым зайцем. Мои пальцы гладят мягкий мех. – Нашла?

– Да, нашла, – отвечаю я, достаю провод и застегиваю замок. Затем сажусь как положено и пристегиваюсь.

– Адаптер в бардачке. – Я достаю его и втыкаю в отверстие для прикуривателя. – Ну как? – в ожидании спрашивает Оскар. – Работает?

– Да, заряжает.

– Замечательно.

Я улыбаюсь, но снова вспоминаю о плюшевом зайце, которого в моем представлении он получил от бывшей девушки. Его первая настоящая любовь. А откуда еще он мог его взять? Точно не от родителей.

– Ха! – говорит Оскар, и я вздрагиваю.

– Что такое?

– Впереди пекарня, – с ухмылкой отвечает он. – У них очень хороший кофе и лучшие багеты. И я уже знаю, где мы их съедим…

Примерно час спустя после поездки по серпантину вдоль озера Гарда мы остановились и вышли из машины на узенькой улочке. Проходя через железные ворота, Оскар протягивает мне пакет.

– Подержи, пожалуйста.

Я киваю. Оскар делает пару шагов назад, а затем разбегается и забирается на каменный забор у ворот.

– Ты в своем уме? – тихо спрашиваю я и испуганно оглядываюсь. – Мы не можем так просто залезть внутрь!

– Доверься мне, Креветка. – Он ухмыляется и проходит немного дальше по каменному ограждению, наклоняется и вскоре возвращается с ключом. – Эта земля принадлежит моему дяде. – Он отпирает железные ворота изнутри и открывает мне дверь. – Давай, заходи.

Я на секунду задумываюсь, почему мы не сходили в душ и не переночевали здесь, если тут дом его дяди, но, осмотревшись, не нахожу дома. Только высокая трава, пара кустов и протоптанная тропинка между ними. Участок выглядит заброшенным. Если бы я не была так зла, то сочла бы это романтичным. Мы с Оскаром идем рядом друг с другом и молчим. Атмосфера напряженная. Все из-за жары и голода, но в первую очередь из-за дурацкого плюшевого зайца. Я обижена на него, хотя не вправе этого делать. Я чувствую на себе его взгляд, который спрашивает, что случилось, а я упрямо смотрю вперед и делаю вид, будто не замечаю его. Узкая дорожка поворачивает, и при открывшихся видах мои ноги становятся словно парализованные. Мое испорченное настроение испаряется. На какое-то время точно. Блестящая вода сверкает от солнечного света, и озеро здесь на юге такое широкое, что растягивается перед нами, словно море. Небольшие волны бьются с плеском о землю и разбиваются о деревянные столбы причала. Все было бы как в сказке, если бы не дурацкий заяц.

Мы сидим под полуденным солнцем и едим багеты с сыром и мясной нарезкой. Я болтаю ногами по холодной воде, а где-то вдалеке проплывают многочисленные прогулочные корабли, словно в замедленной съемке. Я запихиваю последний кусок хлеба в рот. «А может, он все-таки от родителей, – думаю я, а Оскар в это время достает ноги из воды и встает. Он протягивает мне руку.

– Что случилось? – спрашиваю я и беру его за руку. Оскар тянет меня вверх.

– Перед тем как ехать, нужно искупаться.

– Что?! – резким голосом вскрикиваю я. – Нет!

– Ну давай же, – говорит он. – Ты же тоже хочешь этого…

Я вспоминаю о шраме и решительно мотаю головой.

– Нет, Оскар, я не хочу.

– Но я хочу!

Он поднимает меня вверх так быстро, что я не успеваю даже сопротивляться. У меня нет времени подумать. Я ощущаю только легкость в животе и как теплый ветер обдувает мою кожу. Я чувствую его руки и как крепко они меня держат. Солнце обжигает наши головы, и Оскар с глухим топотом бежит по причалу. Я держусь за его шею. И вот он прыгает. Мы взлетаем, какое-то мгновение парим в воздухе, и я слышу свой визг. Но затем делаю глубокий вдох и отдаюсь падению.

Платье прилипает к моему телу, мокрые волосы холодят спину, а тушь, наверное, снова растеклась по вискам черными полосами. Теплое дерево причала согревает меня, пока я смотрю в безоблачное небо. Рука Оскара лежит очень близко к моей, и волоски на моей руке тянутся к нему.

– Эй, Оскар? – шепчу я.

Он поворачивает голову ко мне.

– М-м?

– Откуда у тебя маленький плюшевый заяц?

Он сглатывает и отворачивается.

– Почему ты спрашиваешь?

– Мне кажется, он что-то значит для тебя. – Он молчит. – Ведь значит?

Оскар не отвечает.

– Это был подарок? – я уже говорю не шепотом.

– Нет, не совсем.

– А что тогда?

Оскар смотрит на меня.

– Он принадлежал моей младшей сестре.

В бегах

Мое платье и сиденье до сих пор мокрые, а горячий встречный ветер врывается в машину через открытые окна. Пряди волос бьют по лицу, и я осторожно поворачиваюсь к Оскару. Но он смотрит на дорогу. В этот раз он избегает моего взгляда. Его и вопросов, которые мне хочется задать. Они заготовлены и ждут подходящего момента. Но я не знаю, будет ли такой.

Оскар едет так быстро, будто мы в бегах. Наверное, так и есть. Может быть, он пытается увеличить расстояние от себя до причала. Может, он хочет избавиться от воспоминаний и мыслей. Мое сердце колотится, а грудная клетка сжимается все сильнее с каждой минутой молчания. Строгость его лица и серьезный взгляд, который упрямо направлен вперед, вселяют в меня неуверенность. За час Оскар не проронил ни слова. Примерно столько времени назад я прекратила разговоры ни о чем. Это, скорее, были разговоры с самой собой. Я делаю вид, что слежу за дорогой, хотя на самом деле краем глаза наблюдаю за ним. Костяшки его пальцев побелели, так сильно он сжимает руль, а дрожащие руки выдают его злость. Я не знаю, на кого он зол. Надеюсь, не на меня. Наверное, мне не стоило спрашивать про игрушку. Но, с другой стороны, он уже тоже задал мне тысячу неприятных вопросов. И я даже не думала, что одним вопросом его можно так задеть.

Встречный ветер раздувает его волосы. Но это не единственное, что движется. Каждая мышца в его теле напряжена. Даже веки. Внезапно у меня сводит внутренности, и кажется, что легкие сейчас откажут. Я пытаюсь отвлечься. От Оскара и от боли, и от странного напряжения, которое тяжестью медленно ложится между нами. Дыши, Тесса, продолжай дышать! Я собираю волосы и делаю вид, будто все в порядке, заплетаю свободную косичку, пока мое скорченное от боли лицо направлено в сторону пассажирского окна. Продолжаю притворяться, но ничего, к сожалению, не меняется. Колющая боль в груди усиливается с каждым вдохом. Я задаюсь вопросом, что произошло с его сестрой. Но не могу спросить это у него. Я могла бы, но считаю, что лучше не стоит.

Вообще-то это я должна обижаться, ведь я так много рассказала ему о себе. Столько вещей, о которых лучше бы промолчала. И часть меня тоже. Эта часть прикусывает язык и проглатывает разочарование, потому что знает, что упреками ничего не изменить. Мне знакомо это чувство, когда одни хотят узнать о других именно то, о чем нельзя рассказывать. Когда они задают вопросы, от которых хочется лезть на стену. Я продолжаю молча смотреть в окно на деревья, зелеными полосами проносящиеся мимо. Тупая боль в груди заставляет сжаться все мышцы. Мне не хватает воздуха, поэтому я медленно наклоняюсь к сумке и ищу таблетки. Я принимала их всего полчаса назад, но больше не могу ждать. Я представляю обеспокоенное лицо матери и чувствую на себе взгляд Оскара в тот момент, когда вытаскиваю вторую таблетку из упаковки. Они лежат на ладони и ждут своего часа. Это первый раз с момента нашего отправления, когда Оскар смотрит на меня.

– Все хорошо? – напряженно спрашивает он.

– Да, – сдержанно отвечаю я. Он смотрит, как я пытаюсь открыть крышку бутылки с водой, но у меня не получается.

Оскар вытягивает руку.

– Давай помогу. – Я неохотно протягиваю ему бутылку. Вообще-то, мне не хотелось просить его о помощи. Но, конечно, он открыл ее одним движением руки. – Держи, – говорит он и протягивает мне бутылку.

– Спасибо, – тихо говорю я, кладу таблетки в рот и запиваю их глотком воды.

Вода теплая и противная, отлично подходит к сложившейся ситуации. Я потею, каждый вдох трудный, а онемение пальцев напоминает мне о сегодняшнем сне и о том, что пообещала рассказать Оскару, почему я кричала. Я с удовольствием делаю вид, что честна перед ним, но это не так. Не совсем так. Да, я рассказала ему, что умру. Но все другое скрываю. Просто потому, что стесняюсь этого. Я запечатала свои мысли и спрятала подальше от него.

– Вчера мне приснился кошмар, – говорю я, кажется, совсем неуместно и смотрю на него.

– Что? – спрашивает он и находит меня взглядом. – Кошмар?

– Да, – отвечаю я. – Это и было причиной, почему я кричала.

Какое-то мгновение мы смотрим друг на друга, и потом он спрашивает:

– Что произошло в этом сне?

Я сглатываю.

– Я проникла к тебе в палатку…

– Окей…

– И потом я… Я разделась. – Я вздрагиваю, а мой голос заглушает ветер, поэтому Оскар немного поднимает стекло.

– Что ты сделала?

– Я разделась перед тобой, – шепчу я хрипло и рада, что хотя бы пару секунд могу посмотреть не на него, а на ручку стеклоподъемника, пока закрываю окно.

– И что я сделал?

Я смотрю на него.

– Ничего. Ты просто смотрел на меня.

– И больше ничего? – не верит он.

– Нет, больше ничего. – Я на секунду закрываю глаза и снова оказываюсь там, ощущая твердый пол палатки и то, как я пыталась казаться сексуальной.

– А потом?

– Я села перед тобой на колени в нижнем белье, – делаю глубокий вдох, и внезапная колющая боль заставляет меня задержать дыхание. – Я тебе не понравилась.

Оскар неожиданно включает поворотник, проезжает мимо грузовика и сворачивает на стоянку, которая была обозначена еще несколько километров назад. При первой же возможности он поворачивает направо и глушит мотор.

– Ты… ты мне не понравилась? – он поднимает брови.

– Ты просто смотрел на меня и не двигался…

– Может, я просто был в напряжении?

– Нет, – отвечаю я. – Ты не хотел меня.

Оскар сморщил лоб.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, – отвечаю я.

– Думаю, ты ошибаешься.

– Оскар, – говорю я, вздыхая.

– Я просто сказал. – Он смотрит на меня. – Хорошо, что было потом?

– Мне было ужасно неловко. – Закрываю глаза и снова вижу себя, сидящую перед ним на коленях и ищущую сорочку. – Я хотела выйти, но на улице… – Сжимаю губы и сглатываю. – Возле палатки стояла Тина, и она… – Я поднимаю взгляд и смотрю ему прямо в глаза. Все во мне хочет отвернуться, но бескрайняя голубизна его глаз переубеждает меня.

– Что она?

– Она была голая.

– Подожди, подожди. Твоя бывшая лучшая подруга Тина? – Я киваю. – А в палатке точно был я? – Я снова киваю. – И я… хотел ее?

– Да, ты хотел ее.

Оскар улыбается мне.

– Неудивительно, что ты кричала.

Это вызывает у меня смех, и мои мышцы расслабляются. Колющая боль и скованность наконец-то стихают, и я могу нормально вдохнуть.

– Знаешь, Оскар, самое страшное не то, что ты меня не хотел. Это меня обидело, но это было не главное. – Я облизываю губы. – Намного страшнее было то, что я понимала, что она нравится тебе больше… Я имею в виду, ее тело было намного прек…

– Это не имеет значения, – перебивает он меня.

– Для меня имеет. – Я смотрю на подол платья. – Мне понадобилось столько мужества, чтобы раздеться перед тобой, но ты… – единственная слеза скатывается с ресниц, – ты не хотел меня.

– Посмотри на меня, Тесс. – Я хочу посмотреть на него, но не могу. – Давай, Креветка, ну посмотри, пожалуйста.

Я закрываю на время глаза, а потом смотрю на него.

– Знаешь, что произошло бы на самом деле, если бы вчера ночью ты пришла ко мне в палатку?

Я качаю головой.

– Нет, что? – шепотом спрашиваю я.

– Мы бы переспали.

От этих слов холодные мурашки бегут по моей спине.

– Но есть одна причина, почему ты не пришла. – В моих глазах скапливаются слезы и стекают по щекам. – И это нормально, – шепчет он мягким голосом и вытирает мои слезы. – Все в полном порядке.

Слова комом встают у меня в горле. Слова о том, как я хочу его, и о том, что я не считаю это нормальным.

– Ты должна знать одно. – Он обхватывает мое лицо своими теплыми ладонями. – Я хочу тебя. – Крупные слезы скатываются с моих ресниц. – Только тебя. – Во рту все пересохло. – И, если ты когда-нибудь разденешься передо мной, я обещаю, что поступлю не так, как этот идиот из твоего сна.

Мамма мия!

The Temper Trap наполняют машину музыкой, и у меня вдруг наступает чувство облегчения. В фильме это был бы замедленный момент. Наши взгляды и мои развевающиеся на ветру волосы. Над нами темно-синее небо и насыщенно-зеленая листва. Это было бы прекрасным фоном для обратного кадра. Но это не фильм. И время для таких кадров еще не наступило.

Я хочу наслаждаться моментом, но таблетки не действуют. Боль отражается на моем лице, и она медленно забирает у меня воздух. Я пытаюсь улыбаться Оскару, чтобы он ничего не заподозрил, но что-то в моих глазах выдает меня. Наверное, было бы лучше не ехать дальше. Но я хочу в Милан. Хочу чувствовать себя муравьем на огромной Соборной площади и смотреть, как куча маленьких башенок устремляется в темно-синее небо. Я хочу съесть целую пиццу и стаканчик клубничного мороженого. Хочу стоять под огромным куполом в галерее Виктора Эммануила II и смотреть наверх. В сверкающее поднебесье из стекла и металла. Но прежде всего я хочу держать Оскара за руку. Гулять с ним по улицам как влюбленная пара. Внезапная острая боль заставляет меня задержать дыхание. «Скоро станет лучше, скоро станет лучше», – думаю я и стискиваю зубы. Когда Оскар искоса смотрит на меня, я улыбаюсь, включаю музыку погромче и быстро закрываю глаза. Мои мысли танцуют под «Sweet Disposition»[7], и мне хочется, чтобы музыка заглушила эту колющую боль. Но ей это не под силу.

Милан чист и убран. Вокруг ни соринки, а бездомные кошки, наверное, спрятались в полуразрушенных руинах. В какой-то степени я представляла себе что-то более разрушенное и итальянское. Единственное, что не подходило сюда, – брошенная продуктовая тележка, которая подобно инсталляции лежала на газоне. А в остальном все красиво. Мы припарковались как можно ближе к центру, но и это оказалось далеко. Полуденный зной висит в душном воздухе, который совсем не подходит для моих легких. Этого небольшого количества кислорода недостаточно.

– Хочешь присесть? – спрашивает Оскар.

– Уже лучше, – отвечаю я, запыхавшись.

– Тесс.

Я хочу списать свое состояние на жару, но Оскар ни за что не поверит. Мое сердце отдает все силы, но в моем случае это совсем немного. Я пытаюсь не отставать от мира, но он крутится так быстро, что я не успеваю за ним. Он блестит и сверкает. Я ищу опору в виде руки Оскара, в то время как внутренности сводит судорогой, а руки начинают дрожать. Мое кровообращение на грани провала. И я уже жду, когда Оскар скажет, что нам нужно вернуться. И я имею в виду не в машину, а домой. Боязливо смотрю на него, пока он исследует местность.

– Отлично, – говорит он и обнимает меня. – Пойдем, – он аккуратно подталкивает меня к небольшому кафе, расположенному на невзрачной улице, мощенной камнем, и усаживает на стул. – Подожди здесь, – улыбается он. – Я скоро вернусь.

Я вопросительно смотрю на него, но мне не хватает воздуха, чтобы задать вопрос, поэтому просто киваю.

Невысокая пухлая женщина выходит из кафе и при виде меня разводит руками. Я не знаю, что она говорит, но то, как она это делает и как при этом на меня смотрит, сразу все разъясняет. Забота интернациональна. Эта мысль заставляет меня улыбнуться. Она снова исчезает внутри заведения и, немного погодя, снова выходит, держа в руках небольшой разнос. Мои попытки нормально дышать больше похожи на глухой хрип, я вся дрожу, а голова кипит, и я крепко держусь за стол, потому что держаться за стул невозможно. Женщина ставит рядом со мной эспрессо и большой стакан воды. С материнской заботой в карих глазах она кладет мне в руку много пакетиков с сахаром и показывает, что я должна высыпать их все в кофе. Когда я беру их, мои пальцы дрожат. Пока высыпаю содержимое пакетиков в эспрессо, женщина снова удаляется в кафе. Я размешиваю кофе, понимая, что в чашке больше сахара, чем кофе, но в данный момент мне без разницы. Делаю большой глоток, и во мне все сжимается. Мурашки пробегают по коже, и горькое послевкусие смешивается со сладостью, лежащей на моем языке.

Когда я снова открываю глаза, то вижу, что над моей головой раскрыт небольшой голубой зонт. Я благодарю женщину взглядом. За кофе, за тень и за то, что она рядом. За то, что она не оставляет меня одну. Она, улыбаясь, протягивает мне влажную тканевую салфетку, и в этот момент я вспоминаю о маме. Я промакиваю салфеткой лоб и щеки, и холодная вода тушит огонь, которым горит моя кожа.

– Acquа[8], – говорит женщина и протягивает мне стакан воды. – Acquа.

Я приподнимаюсь и пью, и с каждым глотком мне становится лучше. Боль постепенно отступает.

– Grazie[9], – запыхавшись, шепчу я. Она садится напротив меня и машет рукой в знак отказа.

– Come ti chiami?[10] – Я, не понимая, машу головой. – Yore naime?

– Что?

Она начинает смеяться и хлопать себя по груди.

– Мария.

– А, – киваю я. – Тесса.

Я достаю кошелек из сумки, но она машет руками.

– No, no, no!

– Но…

Она встает, нежно кладет свою руку мне на плечо и качает головой. И все, что я могу сделать, – улыбнуться.

– Окей, – говорю я. – One Coke, please[11].

Она кивает.

– Va bene[12].

Я сижу под маленьким зонтиком с ледяной колой и роюсь в сумке, пытаясь отыскать телефон. Достаю немного смятый конверт и снова убираю его, а затем наконец-то нахожу телефон и набираю короткое сообщение маме. Я пишу ей, что мы хорошо доехали до Милана, и упускаю тот факт, что мне сейчас ужасно плохо. Я отправляю сообщение, потом достаю карандаш, бумажку и пишу большими буквами GRAZIE MARIA. Я украшаю ее имя парой цветочков. И ровно в тот момент, когда я задумываюсь, не слишком ли это глупо, слышу грохот и поворачиваюсь. Вот и он.

Оскар подходит ко мне с наглой ухмылкой. Он толкает перед собой большую продуктовую тележку.

– Ваша карета, мисс, – говорит он с такой улыбкой, которая всегда выбивает меня из колеи, и делает поклон.

– Что? – смеясь, спрашиваю я.

– Меня зовут Оскар, и сегодня я буду вашим водителем, – отвечает он официальным тоном. – Если вы утолили жажду, можете садиться.

– Не стоит, – говорю я, качая головой. – Мне уже намного лучше.

– Вы не имеете ни малейшего понятия, каких усилий мне стоило достать для вас эту карету, мисс, – он садится ко мне за стол и кладет свою руку на мою. – Моя гордость и честь будут задеты, если вы откажетесь от моих услуг. – Его прикосновение заставляет меня сглотнуть. – Пожалуйста.

Мой взгляд падает на тележку.

– Это та, мимо которой мы проходили?

– Именно она.

– Хорошо, – ухмыляюсь я и пододвигаю ему стакан.

– Нет, Тесс, лучше ты пей.

– Вам понадобятся силы, мой благородный рыцарь.

– Креветка…

– Я настаиваю.

– Ну, если так. – Он допивает последний глоток колы, затем встает и показывает на тележку. – Прошу.

Я кладу пять евро и записку под пустой стакан, затем беру Оскара за руку и забираюсь в тележку.

– Спасибо, – говорю я, подняв на него взгляд.

Он наклоняется и целует меня в лоб.

– Не за что.

Мария выходит из кафе и, когда видит нас, восторженно хлопает в ладоши и улыбается. Растроганно, по-матерински, с пониманием. Да, улыбка тоже интернациональна. Я поднимаю руку, чтобы попрощаться, и она поднимает свою. Затем мы с грохотом выкатываемся в центр Милана. Мой водитель и я.

Из Милана с любовью

Оскар катит меня вниз по длинному пассажу галереи Виктора Эммануила II. Мы молчим, уставившись наверх. Я чувствую на себе осуждающие взгляды, прохожие таращатся на нас, и для меня остается загадкой, как они нас вообще замечают. Как это возможно, находясь в таком месте – шедевре архитектуры, – обращать внимание на нас?

В середине под огромным куполом Оскар останавливается. Солнце светит сквозь стеклянную верхушку, она так далеко, что кажется крохотным осколком, через который внутрь проникает синева неба. Массивные опоры протягиваются над нашими головами как гигантская сеть. Я перевожу взгляд на Оскара, который стоит рядом со мной и благоговейно смотрит наверх. Наши взгляды встречаются.

– Безумие, не так ли? – говорит он и опирается локтем на тележку.

– Как в облаках, – шепотом говорю я.

Он смотрит на меня и улыбается. Но это тяжелая, меланхоличная улыбка.

– Оскар? – я кладу свою руку на его плечо. – Что с тобой?

Он сглатывает и снимает рюкзак.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашиваю я.

Его выражение лица такое грустное, что мне больно смотреть на него. Он достает маленького зайца из карманчика, поднимает его вверх и делает фото. Маленький зайчик на фоне необъятного купола, и его светло-серый мех окутан ясной синевой неба. Оскар смотрит на экран, а затем протягивает его мне.

– Каждый раз, когда бываю там, где Элис никогда не была, я делаю фотографию для нее. – Он глубоко вздыхает и улыбается. – Я нахожу самое красивое место и фотографирую там ее зайца. Чтобы никогда не забывать о ней.

Я не знаю, что ответить на это. Во рту пересохло, а в горле стоит ком. Оскар быстро моргает и снова сглатывает.

– Уверена, ей хорошо, где бы она ни была, – и, пока я говорю это, в моей голове возникает мысль, будет ли он делать так же для меня, когда меня не станет, но сразу же прогоняю эту мысль.

– Ты правда так думаешь?

Я делаю вдох и киваю.

– Мне приходится так думать.

Он дает мне маленького зайца, и я беру его.

– Улыбочку, – тихо говорит Оскар, и я улыбаюсь, но мой подбородок дрожит. Он делает фото.

Мои пальцы скользят по мягкому меху. Пол, купол, лицо Оскара, все плывет перед глазами. Я не знаю, почему плачу. Может быть, потому что он раскрыл мне свою тайну. Или потому что сестра Оскара умерла, и я скоро последую за ней. Не знаю, что это за слезы, грусти или радости. Я думаю, и то, и другое.

Я протягиваю Оскару зайца, и он убирает его назад в рюкзак. Вокруг нас суматоха. Люди как статисты в массовой сцене, пробегают мимо нас, торопятся, уставившись вперед. Они не замечают ни нас, ни купол, ни прекрасную плитку. Мы живем моментом, а они упускают его. Раньше я тоже так поступала…

– Мы можем идти? – спрашивает Оскар охрипшим голосом.

– Конечно.

Его глаза отвечают мне улыбкой, а затем он разворачивает тележку, и мы катимся навстречу солнцу.

Собор перед нами словно крепость, а его маленькие башенки выглядят как острые зубы, которые вонзаются в синее небо. Оскар катит меня по площади, и я делаю вид, что смотрю ввысь, хотя на самом деле разглядываю лишь его. Он выглядит задумчиво, но уже менее грустно. Мне кажется, он давно не говорил о своей сестре.

– Хочешь на соборную террасу? – спрашивает Оскар и склоняет надо мной голову.

– Обязательно, – вырывается из меня, но затем я еще раз смотрю на собор и представляю, как буду забираться по ступенькам. – Оскар?

Он смотрит на меня.

– М-м?

– Это, наверное, не самая лучшая идея.

– Почему?

– Я не уверена, что смогу осилить лестницу, – шепотом говорю я.

Он подходит ближе и наклоняется к моему уху.

– Я бы не предложил тебе этого, если бы тут не было лифта. – Наши глаза встречаются. – Итак, Креветка, выходим, мне нужно припарковать карету.

Я стою на крыше. Может быть, не на крыше мира, но выглядит это так, будто я могу достать до неба рукой. Надо мной возвышаются башенки, словно иголки втыкаются в безоблачное небо.

Когда вижу такие постройки, я восхищаюсь людьми. Если бы они друг для друга делали столько же, сколько делают для Бога, внизу было бы намного красивее. Сущий рай.

Оскар обнимает меня за плечи и прижимает к себе.

– Если бы тебе пришлось подбирать музыку к этому моменту, что это было бы?

– Это просто, – отвечаю я и пытаюсь игнорировать то, что его торс касается моего тела, – Perfect day Лу Рида.

– Хороший выбор, – говорит он и одобрительно кивает. – Очень хороший выбор.

– Спасибо. – Я довольно улыбаюсь ему. – А какую песню выбрал бы ты?

– Не спрашивай почему, но это была бы Old One группы Kids Of Adelaide.

– Я такую даже не знаю… Почему я ее не знаю?

Он целует меня в висок и прижимает к себе.

– Я включу ее для тебя в машине, – говорит он, и мы идем по скату крыши, держась за руки.

Остановившись у одного из окон, мы смотрим на Милан, и внезапно я осознаю, что даже и не помню, что еще пару часов назад мне было плохо. Может быть, это Оскар-терапия. Точно, она. Каждая минута, проведенная с ним, делает меня счастливой. С ним, как мне кажется, я ничего не теряю, только выигрываю.

Оскар подкатывает тележку, которую он припарковал в проулке, рядом с большим мусорным контейнером, и которая, к счастью, никому не понадобилась, и протягивает мне руку.

– Поехали?

Я киваю и залезаю внутрь. Группы туристов стоят толпами вокруг своих гидов, которые с явным итальянским акцентом на английском рассказывают им про собор и его историю, а эффектные жительницы Милана прогуливаются на высоких каблуках с нереально дорогими сумками мимо нас. В обычной ситуации нас никто бы не заметил, но наша продуктовая тележка привлекает к себе слишком много внимания. Некоторые смотрят на нас с непониманием, другие шутливо посмеиваются, а третьи с упреками качают головой, как будто это какая-то неслыханная наглость с нашей стороны, будто мы оскверняем тем самым собор. Но нас это не волнует. Я думаю, Оскару даже нравится. Каждый осуждающий взгляд делает улыбку на его лице только шире. Он наклоняется ко мне и шепчет мне на ухо:

– Держись крепче, Креветка.

Я с улыбкой хватаюсь за металлические прутья, и он начинает бежать. Ветер дует мне в лицо, и мы разгоняем голубей на своем пути. Они летают стаями вокруг нас. Я чувствую свободу и лето, а улыбка Оскара заражает меня своим позитивом. Любовь всей моей жизни стоит у меня за спиной, и от этой мысли сердце начинает биться чаще. Оскар катает тележку по кругу, а я смотрю наверх и вижу перед собой кучу парящих крыльев. Я жива!

– Оскар, – говорю я, громко смеясь, и он останавливает тележку.

– Что случилось? – спрашивает он, запыхавшись.

Я смотрю ему в глаза, а потом говорю:

– Я люблю тебя.

Подними меня

Мы с Оскаром сидим в маленьком ресторанчике, где на столах скатерти в красную клетку, а в плетеных корзинах, натертых воском, стоят пузатые бутылки вина, и делаем вид, что изучаем меню. Но на самом деле, я без понятия, что является блюдом дня. Наши взгляды слишком заняты друг другом и лишь иногда опускаются в карту. Пикассо сказал однажды, что все, что мы можем себе представить, реально. Если это правда, мне нечего бояться.

Официант подходит к нашему столику и заставляет меня вернуться в реальный мир.

– Wote du ju wante? – спрашивает он с сильным итальянским акцентом, и я смотрю в карту. И, пока читаю названия различных блюд, я вдруг вспоминаю, как привезла Тине открытку. На ней маленькими буквами было написано: «Жизнь коротка», а внизу большими буквами: «Сначала съешь десерт».

Я закрываю меню и отвечаю:

– Ун тирамису, пер фавор.

Оскар смотрит на меня, затем говорит:

– И уна панна-котта.

Официант кивает и исчезает.

– Может, потом съедим лазанью напополам?

Тот факт, что Оскар понимает меня без слов, заставляет мое сердце сжаться.

– С удовольствием, – шепотом говорю я.

Тирамису был потрясающе кремовым и сладким, а его послевкусие словно прощальный подарок, который я могу унести с собой в машину, думаю я, пока Оскар катит меня вниз по переулку. Тоненький полиэтиленовый пакет рядом со мной шуршит, когда тележка наезжает даже на маленькую неровность. Я коленом прижимаю бутылку с водой и расплющиваю наш аварийный запас еды и лазанью, которую мы только что купили, но которую так и не поедим.

– Кошка еще там? – ухмыляясь, спрашивает Оскар.

Я осматриваюсь и нахожу ее, сидящей под почтовым ящиком. Она сопровождает нас от самого супермаркета.

– Да, она тут.

И все-таки в Милане есть бездомные кошки. По крайней мере, одна.

Переулок словно вымер. Темно, только ярко светятся глаза нашего маленького черного проводника. Ночь проглотила день так же быстро, как мы – десерт. Желтоватый свет уличных фонарей освещает лицо Оскара. Я смотрю на него и его щетину, которая отросла за последние два дня. Мой взгляд проходит по родинке на его щеке и находит губы. Я быстро отворачиваюсь и снова смотрю в его глаза. Я действительно не понимаю, что Оскар видит во мне, может быть, то, чего вообще нет. Но, что бы это ни было, я рада, что он это делает.

Когда мы сворачиваем на большую улицу, вдали мне удается разглядеть «Вольво». Он медленно приближается к нам, а вместе с ним и боязнь палатки. Я сказала, что люблю его, этого достаточно? Имею в виду, это было доходчиво, или мне стоит повторить? Не будет ли это выглядеть неуверенно?

– Тесс?

Я поднимаю на него взгляд.

– М-м?

– Сделаешь мне одолжение?

«Да, любое», – думаю я и слышу, как отвечаю:

– Какое?

– Прекрати думать, – отвечает Оскар и останавливает тележку. – Как ты справлялась с этим без меня? – ухмыляется он. – Ты хоть на секунду останавливалась? – Я сжимаю губы, вздыхаю и качаю головой. – Хорошо, – тихо произносит он и подходит ближе. – Скажи, о чем ты сейчас подумала?

Откашливаюсь и делаю глубокий вдох. Вчера я бы еще утаила это от него. Я бы хотела набраться смелости, но все равно молчала бы.

– Поспишь сегодня со мной в багажнике? – вырывается из меня, и я задерживаю дыхание.

Его глаза бегают туда-сюда, как будто хотят спросить о чем-то у моих. Оскар протягивает руку, и подушечки его пальцев нежно гладят мои щеки, опускаются к шее, и от этих прикосновений у меня все сжимается. В конце концов он кивает. И, увидев этот кивок, я выдыхаю с облегчением.

Мы трясемся еще пару метров до машины, а затем останавливаемся.

– Вот и приехали, Креветка.

Оскар протягивает мне руку. Сказочная карета Золушки была из тыквы, моя же была скрипящей тележкой. У Золушки был принц, а у меня целый Оскар.

– Я хочу сфотографироваться.

– Имеешь в виду, с тележкой? – Я киваю. – Это самое простое задание для меня, – говорит он и принимает такую позу, будто толкает меня, при этом смотрит мне прямо в глаза. Громко смеясь, я нажимаю на кнопку, и мне не нужно смотреть на фотографию, чтобы понять, как сильно она мне понравится.

Я сажусь в машину, и, хотя большую часть дня Оскар катал меня, мои ноги невыносимо устали. Они радуются мягкому сиденью. Оскар что-то ищет в телефоне, затем сует его мне в руку.

– Вот, – говорит он. – Это песня, про которую я тебе говорил.

– Твое мгновение на крыше?

– Мое мгновение на крыше.

Вступают гитары, и я смотрю, как Оскар откатывает нашу тележку на газон. Я чувствую себя уставшей от долгого дня, но воспоминания о нем не отпускают меня. Закрываю глаза и снова оказываюсь на крыше собора вместе с Оскаром, всего на расстоянии вытянутой руки от безоблачного неба. Музыка накладывается на фильм в моей голове. Мы на Соборной площади, окруженные голубями. Сотни крыльев на фоне темной синевы. Потом я слышу свои слова. Эти три слова, с помощью которых невозможно выразить то, что я к нему чувствую.

Оскар садится в машину, и я открываю глаза. И, совсем не задумываясь, наклоняюсь к нему. Я чувствую его свежий запах, чувствую его тепло и колючую щетину под моими ладонями. И я дотрагиваюсь губами до его рта. Я чувствую его дыхание на лице и как быстро бьется мое сердце. Мой язык раскрывает его губы, а затем Оскар прижимает меня к себе и перенимает инициативу.

Я потеряла ориентир. Его и чувство времени. Мои губы пульсируют, а тело становится пластилином в его руках. Звуки поцелуев перемешиваются со звуками нашего дыхания и музыки, тихо играющей на заднем плане. У меня дикая жажда, но я не хочу останавливаться. Я не могу остановиться. Лучше я вообще не буду никогда пить. Я в плену его губ, как добыча в сети. Руки Оскара тонут в моих волосах, но внезапно он отодвигает меня от себя.

– Креветка… – говорит он хриплым голосом.

Я открываю глаза.

– Что?

Он снова целует меня. Он засасывает мою нижнюю губу, и мои глаза закрываются.

– Нам нужно проехать еще немного сегодня, – шепчет он, и его теплые руки скользят по моему лицу. – Нам нужно ехать.

– Я не хочу ехать.

– Я тоже. – Он целует меня еще раз. – Но нам нужно.

Мы едем по совершенно пустому автобану в ночи. Полумесяц ярким и холодным светом сияет на безоблачном небе, но воздух еще теплый. Мои губы распухли, а в глазах сухость.

Я чувствую запах Оскара рядом, чувствую его руку, которая крепко сцеплена с моей в замок, а уличные огни постоянно светят в лицо. Я чувствую, как он бодр, и задаюсь вопросом, как ему это удается после такого насыщенного дня, потому что я медленно отключаюсь.

– Спокойной ночи, Креветка, – шепчет Оскар, и я слышу, что он улыбается.

Я хочу ответить ему, но не могу даже пошевелиться. Такое ощущение, что мое тело уже спит. Как будто я лежу на границе реальности и сна. Словно парю. Оскар отпускает мою руку, делает музыку погромче, а затем снова берет ее. Я слышу, как Birdy поет что-то о крыльях, и чувствую, как сон побеждает меня. «Я люблю Милан», – думаю я, а затем все затихает, и я отправляюсь к Оскару, который уже ждет меня во сне.

Давид

Я сонно щурюсь одним глазом, но вокруг так светло, поэтому сразу же его закрываю. Когда я переползла с переднего сиденья назад? Пытаюсь вспомнить, но напрасно. Последнее воспоминание – это Оскар, желающий мне спокойной ночи. Тогда я еще сидела рядом с ним. Я поднимаюсь, рукой прикрывая глаза, а затем открываю их и осматриваюсь. На мне вчерашняя одежда. Ткань прилипает к коже, а волосы прядями лежат на лице. Да, вчера я сильно устала.

– Оскар? – кряхчу я и смотрю на место рядом с собой.

Но Оскара там нет. Там только две подушки и его свернутый спальный мешок. Где же он? Я ищу его взглядом, но вижу только запотевшие окна. Они немного приоткрыты, как их открывают для собаки, оставляя ее в машине, если нужно быстро куда-то забежать. Но этим не освежить застоявшийся воздух. Боже, эта жара убьет меня. Я пытаюсь нащупать пальцами ручку, наконец-то нахожу ее и выползаю из душной тюрьмы.

Я хочу перелезть на переднее сиденье, но вдруг слышу, как открывается дверь багажника и оборачиваюсь.

– Креветка, – говорит Оскар и садится на корточки. – Ты проснулась. – Он улыбается, и эта улыбка для меня как прохладный бриз. Странно. Вчера я была ревнивой, а сегодня уже зависимой. – Я раздобыл нам еду.

Подползаю ближе к нему и кислороду.

– Что же там? – спрашиваю я сонным голосом и с любопытством заглядываю в бумажный пакет.

– Шоколадные рогалики. – Я сажусь рядом с ним, и мой желудок одобряюще урчит. Оскар достает мне бумажный стаканчик.

– Кофе? – спрашиваю я.

– Фраппе, – отвечает он, улыбаясь. – При такой жаре я не стал бы предлагать тебе капучино.

Он протягивает мне рогалик. Он еще теплый, и с каждым укусом крошки сыплются мне на платье. Наслаждаясь жидким шоколадом, я на секунду закрываю глаза.

– М-м-м, – мычу я с набитым ртом. – Так вкусно!

Оскар кивает, смеясь.

– Ага.

Мы сидим рядом друг с другом и смотрим на многочисленные машины и грузовики, проносящиеся мимо нас. Вчера автобан был абсолютно пустым, сейчас же он забит машинами. Кто-то едет на работу, кто-то в отпуск, куда ни посмотри, везде люди. Я большим глотком отпиваю свой фраппе, и смесь горького вкуса кофе и воздушного теста с молочным шоколадом подобна стихотворению Гёте, только не для ушей, а для нёба.

– Ты хорошо спала?

– Я так крепко спала, что ничего не помню, – говорю я, качая головой. – Даже как оказалась в багажнике.

– Я тебя отнес.

– Отнес? – спрашиваю я, и мне вдруг захотелось, чтобы в тот момент я только притворялась, что крепко сплю.

– Ты и вправду была в отключке.

– Очевидно, – бормочу я. – Это объясняет и тот факт, что я не переоделась.

– Я думал, не раздеть ли тебя, – говорит Оскар и смотрит искоса на меня, – но решил, что это будет неправильно.

Мое воображение рисует, как он меня раздевает. Как его руки касаются моего тела и как он при этом смотрит на меня. Я хочу, чтобы он меня раздел, но, если честно, хотелось бы быть при этом в сознании.

– Тесс?

– М-м? – я пребываю мысленно в другом месте.

– Все в порядке?

– Да, да, – говорю я и качаю головой. – Когда нам выезжать?

Оскар, ухмыляясь, смотрит на экран телефона. Отлично.

– Сейчас полдевятого. – Он переводит взгляд на меня. – Через полчаса?

Пару часов спустя мы с Оскаром, держась за руки, немного заблудились на вокзале во Флоренции. Такси, машины и экскурсионные автобусы медленно тянутся по улицам города. А между ними снуют скейтеры и пешеходы.

– Нам нужна тележка? – спрашивает Оскар.

– В данный момент нет, – отвечаю я, улыбаясь.

– И написать сообщение маме…

– Уже отправила.

– Хорошо, Креветка, тогда погнали?

Мы погружаемся в толпу и проходим мимо кафе-мороженых и небольших магазинчиков, где продают кожаные сумки. Мимо прилавков с соломенными шляпами и напитками, мимо грязных банкоматов, которые расположены так низко, что мне пришлось бы нагибаться, чтобы достать до места, куда нужно вставлять карту. Чужой город видишь по-другому. Ты разглядываешь его, а не просто проходишь мимо.

– Ну, и? – спрашивает Оскар, и я поворачиваюсь к нему. – Чему ты радуешься больше всего?

– Всему.

– Ты можешь спокойно сказать мне об этом, – серьезно говорит он. – Я и так знаю. – Его глаза сверкают.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну же, ты думаешь, я не знаю, почему ты так хотела во Флоренцию?

Я с недопониманием смотрю на него. Я что-то не то сделала? Или сказала что-то неприятное?

– О чем ты говоришь?

– Все нормально, просто признайся, – резко говорит он и поднимает брови.

– Признаться? В чем признаться?

– Все это время ты думала о Давиде!

– Оскар! – вскрикиваю я и толкаю его. – Я и вправду подумала, что сделала что-то не так!

– Значит, ты считаешь это нормальным – не рассказывать мне о другом парне? – Он ухмыляется. – Я узнал о нем только благодаря твоему путеводителю. Ты обвела его красным!

– Да, верно, – смеясь, признаю я. – Это неправильно.

– Ты признаешь это?

– Да, у него… – говорю я полушепотом. – У него действительно привлекательные руки.

Оскар останавливается и смотрит на меня.

– Тебя… тебя привлекают его руки?

– Да, очень.

Он вздыхает и качает головой, а затем продолжает идти.

– Мне не нравится, когда в моем присутствии ты восторгаешься какими-то мужиками, – говорит Оскар и добавляет: – Даже если они каменные.

Я хочу ему сказать, что его руками я восторгаюсь еще больше, но не решаюсь. Вместо этого просто улыбаюсь.

– Креветка, посмотри, – Оскар показывает на что-то впереди нас.

Там стоит он, и я теряю дар речи.

Мое мороженое.

Я задираю голову, и меня мучает вопрос, сколько же красной черепицы понадобилось, чтобы покрыть купол. Рядом с этим кафедральным собором все кажется чрезвычайно незначительным. Может, так и должно быть? Может, в этом весь смысл? Пока мы с Оскаром прогуливаемся вокруг собора, я осознаю, как давно он тут стоит и сколько людей уже восхитились каменной плиткой. Он просуществовал столько времени, а ей ничего не сделалось. Его стены как искусная крепость стоят в центре Флоренции с шестнадцатого столетия.

Оскар наклоняется ко мне и обрывает мои мысли.

– Пойдем дальше, к твоему другу? – на полном серьезе спрашивает он.

– К настоящему или его двойнику? – говорю я в ответ, смеясь.

– Двойник намного ближе, – отвечает он. – Я уже хочу посмотреть на его проклятые руки.

– Вообще, мне нравятся в нем только они.

– Дай угадаю, те, что на бедрах? – Я киваю. – И откуда я знал об этом? Тесс, я с неохотой должен сказать тебе, что его руки слишком большие, – говорит Оскар и качает головой.

– Нет, не большие.

– Ну, посмотри же.

Я ухмыляюсь.

– У него все большое.

– Не все, – отвечает Оскар и, как бы извиняясь, пожимает плечами. – Кое-что очень даже маленькое.

Мой взгляд падает на пах Давида, и я чувствую, как мои щеки наливаются красным.

– Это я не могу ни с чем сравнить.

– Конечно, можешь, – отвечает Оскар и снова показывает на руку Давида. – Сравни его огромную руку с этой до смешного малюсенькой деталью.

Я смеюсь.

– Давид – это произведение искусства.

– Может быть, но все обычно подчеркивают, что он настолько пропорционален. Но он не такой. Не совсем такой.

– Оскар, ты зацикливаешься на мелочах.

– Ну, вообще-то только на одной.

– Ты невыносим, – вздыхаю я. – Посмотри на его вены.

– Я не хочу смотреть на его вены.

– Я имею в виду те, что на руках!

– Ну а где же еще? – спрашивает он. – На этом маленьком кусочке для вен и места-то нет.

– Ты убиваешь меня, – сдаюсь я.

– Сделаешь мне одолжение? – Он проникновенно смотрит на меня.

– Хорошо, какое?

– Представь, как он такой рукой онанирует.

Я в растерянности смотрю то на Оскара, то на Давида и не хочу представлять, как известная во всем мире мраморная статуя онанирует, но мой мозг моментально перебрасывает это на образ Оскара. Прекрати, мозг. Оставь.

– Тесс, я умоляю, такая громадная рука и этот стручок? – Он качает головой. – Ты должна признать, что это очень странная картинка, не так ли?

– Я не согласна, – у меня пересохло в горле, а на лбу выступил пот.

– Креветка, тебе жарко? – ухмыляясь, спрашивает Оскар.

– Нет, – уверенно отвечаю я. – На улице жарко.

Он делает шаг ко мне и шепчет на ухо:

– Давид заставляет тебя нервничать?

– Поверь, дело не в Давиде.

– Ах, нет? – он останавливает свой взгляд на мне. – А в чем же?

– В солнце, – упрямо говорю я. – Так, чтобы ты знал… – Я пытаюсь сердито смотреть на него, но уголки рта выдают меня. – Ты навсегда испортил мне образ Давида.

– Почему сразу я? – прикидывается он невинным.

– Да, ты. – Мое лицо горит. Вплоть до мочек ушей.

Оскар подходит ближе. Я чувствую его дыхание щекой, а затем ухом.

– Солнце сегодня, кажется, особенно агрессивно, – шепчет он с ухмылкой. – Думаю, тебе стоит лучше поесть мороженого.

День медленно сменяется вечером, и небо над Арно окрашивается в красно-розовые тона. Мы идем по булыжной мостовой и приближаемся к Понте-Веккьо. Парочки прислоняются к стене и фотографируются на фоне моста.

– Пойдем, Креветка, тоже сфотографируемся! – говорит Оскар и перебегает на другую сторону улицы. Он кладет руку мне на плечи и крепко прижимает меня к себе. Наши виски касаются друг друга, а мое сердце очень быстро стучит под ребрами. Я достаю ему до подмышки. – Улыбочку, Тесс.

Я хочу улыбнуться, но его запах и тот факт, что наши тела так близко друг к другу, парализуют мое лицо. Оскар нажимает пальцем на экран, а затем смотрит фотографию.

– Я знаю, ты можешь лучше, – говорит он и смотрит на меня. И в тот момент, когда я закрываю глаза, чтобы сконцентрироваться, а может, и улыбнуться, он прикасается ко мне губами. Во мне все переворачивается, Оскар и этот поцелуй, от которого темнеет в глазах. Многочисленные пары, шум и жара. В моей голове царит тишина. Так ощущается покой.

Рот Оскара отделяется от моего, и я открываю глаза. Он смотрит на меня таким взглядом, что я чувствую его всем телом, а затем он снова смотрит на дисплей и ухмыляется.

– Намно-о-ого лучше, – шепчет он и показывает мне фотографию.

По мне видно, как я прочувствовала поцелуй. Секунды замерли и длятся вечность. Оскар обнимает меня за плечо, улыбается и тихо говорит:

– Ты мне как раз по подмышку.

Может, это ребячество, но он сказал именно то, о чем я только что думала, и это еще одна вещь, которую я в нем люблю.

– А вот и кафе-мороженое, – Оскар показывает на магазинчик, на прилавке которого четыре тысячи сортов.

Пару минут спустя мы стоим на тротуаре и смущенно смотрим друг на друга. У Оскара в руках рожок, такой большой, как кулек для первоклассника, а у меня стаканчик, который рассчитан на обычный шарик, но в котором сейчас ютятся друг на друге целых четыре шарика. На розовом стаканчике написано «Мое мороженое», но для меня одной этого слишком много.

– Это, кажется, самое дорогое мороженое, которое я когда-либо ела, – говорю я.

– Это не просто мороженое, – отвечает Оскар. – Это флорентийское золото. – Я смеюсь. – Серьезно, я надеюсь, это очень значимое место, о котором мы не знаем.

Я облизываю огромный айсберг в моем стаканчике и на секунду закрываю глаза. Оно несказанно кремовое и сливочное, а его холод освежает каждый миллиметр моего рта.

– На вкус оно просто бесподобно, – говорю я и открываю глаза.

– Да, именно такое, – ухмыляется Оскар. – Как думаешь, мы сможем найти тихое местечко?

Мы проходим по всемирно известному Понте-Веккьо, погружаемся в вечерние оживленные переулки и наконец-то оказываемся на маленькой площади. Она расположена недалеко, но на ней совсем нет людей. В центре стоит обелиск, который устремляется в черное ночное небо, а теплый свет многочисленных фонарей освещает старые высокие городские дома.

– Присядем вон там? – Оскар показывает на основание одного из зданий.

Я следую за ним, и мы садимся очень близко друг к другу. Камни еще теплые, как будто запомнили тепло дня, который закончился еще пару часов назад. Мы облокачиваемся на стену и доедаем мороженое, хотя уже не можем его есть.

– Здесь красиво, – тихо говорю я. – И так тихо.

– Ты красива.

Я хочу возразить, но его взгляд не отпускает меня. Он настолько пристальный, что у меня нет слов. В глубине его глаз что-то сверкает, и я тону в них. Что-то такое, что заставляет меня неровно дышать. Я совершенно точно неидеальна. Скорее, наоборот. Я просто Тесса. Но, может быть, это именно то, что нравится Оскару во мне.

Сон в летнюю ночь

– Почему Оксфорд? – спрашивает Оскар.

Мы съели все мороженое и теперь плетемся в сторону Соборной площади.

– Я не знаю… город был таким… таким живым, – я подбираю слова. – Ну да, немного громкий, но в то же время не очень, полон людей, но не переполнен, как будто я поняла его инстинктивно. Или он меня. – Я смотрю на Оскара. – Понимаешь, что я хочу сказать? – Я начинаю смеяться, и боль внезапно пронзает меня.

– Да, понимаю, – отвечает Оскар. – У меня были такие же ощущения в Лондоне.

– В Лондоне? – Я делаю вдох, не обращая внимания на боль, которая ударяет по сердцу словно кулаком и все больше усиливается. «Я не хочу этого! Это моя ночь!» – Как долго ты там пробыл? – выдавливаю я из себя.

– Около двух лет.

– Вау, – удивляюсь я, когда боль немного отпускает. – И как… как ты там очутился?

– Обычно, – отвечает Оскар, вздыхая. – Отца перевели, и мы переехали.

Я стараюсь незаметно стереть пот со лба и со страхом жду очередной атаки и последующей за ней боли, которая ясно напоминает мне о том, что каждый удар моего сердца может оказаться последним.

– Все хорошо?

Я киваю и избегаю его взгляда. Затем аккуратно набираю воздух в легкие, насколько они мне это позволяют.

– А чем именно занимается твой отец? – спрашиваю его. – Я знаю, что он учился в университете вместе с моим. Исходя из этого, могу предположить, что он тоже адвокат…

– Нет, он дипломат, – Оскар останавливается и с подозрением смотрит на меня. – Я думал, ты знаешь.

– Нет, откуда?

От его ухмылки у меня бегут мурашки по спине и рукам, они заглушают неровные удары моего сердца. Пусть даже чуть-чуть. – Креветка, моя мама кроме этого практически ни о чем другом не говорила, когда мы были у вас на ужине.

– Оу, – я смотрю в пол.

– Ты правда ничего не запомнила? – спрашивает он, смеясь. – Серьезно?

– Я не помню практически ничего с того вечера, – я смотрю ему в глаза. – Кроме тебя.

Звуки фортепиано становятся громче с каждым пройденным метром.

– Мазурка, сочинение 68 Шопена. Я даже не знаю, сколько раз играла это произведение. Чаще всего для мамы. Оно ей нравилось. Я отчетливо помню, что, как только начинала играть первые ноты, она сразу же приходила в гостиную. Ложилась на диван и слушала, закрыв глаза. Как будто оно манило ее и переносило в другой мир. Тогда я не понимала, что конкретно трогает ее, но сейчас понимаю. Это легкость и одновременно свинцовая тяжесть. Как безобидный взмах крыла и разбитое сердце. Как улыбка и слезы.

Мы приближаемся к толпе людей, которая окружила пианино и внимательно слушает. Они как один организм, который дышит в такт. Вокруг тишина, городская спешка остановилась, слышно лишь мягкие звуки клавиш. Людей притянула музыка, они словно мотыльки, слетевшиеся на свет. Местные словно туристы. Мы с Оскаром тоже остановились. Вечерняя духота тяжестью висит в воздухе над переулками, струится над площадью и солью садится на мою кожу. Музыка пронизывает меня. Я закрываю глаза и, кажется, перестаю существовать. А вместе со мной и боль. Эта мелодия стирает все мысли из моей головы. Я наслаждаюсь моментом и магией. И руками Оскара, которые крепко держат меня сзади. Мы стоим так, кажется, целую вечность.

Звучит последняя нота, и публика разражается аплодисментами. Я открываю глаза, поворачиваюсь к Оскару, встаю на носочки и целую его. Как будто тороплюсь. Как будто я не могу терять ни минуты. Но я и вправду не могу терять ни минуты. Потрачено и так слишком много времени. Мой язык касается его губ, и Оскар крепко прижимает меня к себе. Громкие хлопки сотрясают воздух и заглушают наше дыхание. Одной рукой Оскар держит меня за шею, другой за подбородок, как будто он хочет остановить меня. Когда он засасывает мою губу, я издаю стон. Этот поцелуй совсем другой. Но я не могу объяснить какой.

Оскар чуть отдаляется, и мы смотрим друг другу в глаза. Его взгляд пропитан тем, что я чувствую внутри. Руки дрожат, а во рту пересохло. Я словно в дурмане, и щекочущее чувство заглушает колющую боль в сердце. Мое тело шепчет мне, что я хочу его. Такое со мной впервые. Мой более смелый двойник не стал бы ждать. Она просто отдалась бы мыслям и фантазиям. И, когда начинает звучать следующее произведение, Оскар целует меня. Я прижимаюсь к нему, а он гладит меня по волосам, и в это мгновение я понимаю, что дождалась. Его. И этого момента. Он самый совершенный.

Мое сердце бешено стучит, каждый шаг неустойчив. Мой взгляд, будто в трансе, перемещается от площади к впечатляющим статуям под арками. Но какими бы красивыми они ни были, они стоят в тени Давида, как другие мужчины для меня в тени Оскара. Держась за руки, мы возвращаемся к собору, который при вечернем освещении немного похож на сказочный замок. Перед ним Оскар останавливается и вытаскивает маленького зайца из рюкзака.

– Я так обалдел, что чуть не забыл запечатлеть этот момент, – говорит он и поднимает зайца. Затем делает фото.

Я разглядываю умиротворенную улыбку на его губах и делаю глубокий вдох. Мне не следовало этого делать. Так больно, что я едва могу пошевелиться. До этого боль еще можно было терпеть, но сейчас нет.

– Голодная? – спрашивает Оскар.

– Еще как, – я поджимаю губы и стискиваю зубы.

Мои ноги тяжелеют с каждым шагом, а сломанные легкие отказываются работать от такого количества ходьбы. Но страшнее боли мысли, которые все глубже вгрызаются в мозг. А что, если в любую секунду меня не станет? Если я не дойду даже до машины? Что будет?

– Как насчет багета? Я видел недалеко небольшой ресторанчик, который выглядел очень мило, – Оскар проводит пальцами по моей шее, но я никак не реагирую, и тогда он внимательно смотрит на меня. – Креветка?

– Я согласна на все, – напряженно шепчу я.

Он крепко держит меня.

– Где таблетки?

– В машине, – бормочу я.

– Подожди, ты принимала их сегодня всего один раз? – спрашивает он строгим голосом, который я до этого еще не слышала. – Разве ты не должна принимать их четыре раза в день?

– Я только возле Понте-Веккьо заметила, что забыла их.

Оскар глубоко вздыхает и сжимает губы. Я смотрю на него и понимаю, что он хочет что-то сказать, но сдерживается.

– Тебе очень больно? – в конце концов спрашивает он, и я киваю. – Давай, – шепчет он и улыбается. – Я понесу тебя на спине.

С одной стороны, мне хочется возразить ему, но с другой, я понимаю, что сама никогда не дойду до машины. Не дойду без его помощи. Мое тело сдается… Надеюсь, только сегодня.

Моя голова лежит у Оскара на плече, а руки расслабленно болтаются у его торса. Я хочу крепко схватиться за него, но не могу. Каждая напряженная мышца, словно очередная иголка в груди, словно в огонь подливают масла. Я стараюсь не думать о том, что его руки впервые касаются моей попы. Боже, как бы мне хотелось, чтобы это произошло в другой ситуации. Ненавижу эти мгновения. В одночасье я превратилась в маленькую беспомощную девочку. Бренчащий костями скелет. Еще двадцать минут назад я чувствовала себя желанной, а сейчас мне хочется выть. Так совершенный момент разбился о суровую реальность.

Мне кажется, я знаю, что в последнем поцелуе было другим. Он был в какой-то степени предопределяющим. Отчаянным. Как будто я не хотела упустить его. Как будто боялась, что он может стать последним. Сейчас я боюсь, что он стал последним.

«Пожалуйста, этого не должно произойти».

Две жизни

Вчерашнего вечера, кажется, и не было. Мой мозг стер его с определенного момента, жалко, это случилось поздно. Мне бы действительно хотелось, чтобы пленка оборвалась чуть раньше. Я, к сожалению, до сих пор помню, как Оскар нес меня к парковке. Помню его руки на моей попе и слезы, которые я пыталась сдержать. До того, как мы добрались до машины, меня затошнило, и Оскару пришлось крепко держать меня. Я испачкала его футболку. И обувь. И когда мы наконец-то добрались до Volvo, я уже не могла двигаться. Руки Оскара дрожали, но держали меня. Я, плача, висела на них и до сих пор не понимаю, как он донес меня до машины. Но он это сделал.

Он спешно искал таблетки и в конце концов нашел их в багажнике. Помимо того, что Оскару пришлось нести меня всю дорогу и что я испачкала его рвотой, мне больше всего запомнилось его отчаянное выражение лица. Мне не хотелось, чтобы он смотрел на меня так. Мне бы хотелось, чтобы этого никогда не произошло. Оскар вытаскивал таблетки из всех упаковок подряд и клал в мою руку, но она так дрожала, что я не могла их удержать. Я пыталась зафиксировать ладонь, но у меня не получалось, и я роняла таблетки. Три раза. Я даже не смогла положить эти проклятые пилюли в рот. Это тоже пришлось делать Оскару.

Именно в этот момент мне хотелось умереть. Сложно понять, насколько сильно чувствуешь себя униженным в этот момент, не пережив его на своей шкуре. Насколько ущербным чувствуешь себя, когда хочешь сделать что-то, но не можешь. Эта зависимость от кого-то. Это ощущение смерти. Оскар поднес бутылку воды к моему рту, и я так торопливо пила, что аж захлебывалась. Такого со мной еще не было. За все годы, сколько я принимаю лекарства, ни разу. Я до сих пор вижу, как выплевываю воду, как хватаю воздух, как Оскар хлопает меня по спине, как берет меня на руки и нежно гладит лоб, когда я снова начинаю нормально дышать. Мне было ужасно неловко. Я пахла блевотиной, была потная и мерзкая.

Все, что было потом, я помню смутно. Лоскутками, отрывками, которые не могут собраться в целую картину. Как будто в тот момент я потеряла сознание, потому что мой мозг понял, что еще не умрет, и расслабился. Раньше со мной происходило что-то похожее. Но тогда обо мне заботились врачи. Или мама. Нет, судороги – это вовсе не здорово и когда рвет на кого-то – тоже, но мысли о том, что меня вырвало на него и что он видел меня в таком состоянии, убивают меня. Нельзя смотреть на постепенную гибель. И нельзя ее чувствовать. Но, прежде всего, ее не хочется показывать. По крайней мере, парню, которого любишь.

Потом я уснула. Как пьяная, которой нужно проспаться. Когда позже я открыла глаза, то заметила, что машина стояла в тени, а окна были наполовину открыты, так, что свежий морской воздух проникал внутрь. Перед тем, как я отключилась, Оскар договорился с кемпингом, чтобы мы смогли принять там душ. Ему не пришлось долго строить глазки девушке на входе, чему я не удивлена. Она на него так смотрела, что, не сомневаюсь, не отказалась бы сходить в душ вместе с ним. Как всегда. Благодаря Оскару утром в семь часов мы были в Пунта-Ала, посреди соснового леса, отмытые от остатков вчерашнего вечера.

Боже, как я люблю эти деревья. Их зеленые тона, их запах, все в них. Прежде всего то, что небо лежит над их кронами, словно кепка. Когда я отчаянно пыталась отстирать футболку Оскара в одном из нескольких умывальников, подошла женщина и поделилась порошком. Мы стояли рядом и стирали вещи под открытым небом и немного разговаривали. Просто так.

Сейчас, вымытая, я сижу на капоте автомобиля на толстом полотенце, потому что без него было бы слишком горячо. Внезапно появляется ощущение того, будто ничего и не было. Обувь Оскара чистая, его белая футболка лежит рядом со мной и сушится на солнце, а я и мое тело чувствуем себя совершенно нормально. Я краем глаза разглядываю Оскара, пока он одевается, и делаю вид, будто ищу таблетки. Мои руки слепо ощупывают содержимое сумки. Сначала они натыкаются на конверт, а затем я нахожу таблетки. Я достаю упаковку и неохотно отвожу взгляд от Оскара, чтобы достать их. Итак, три таблетки «Арсенола», одна «Дистрофакса» и две «Невроцеллона». У последних классный цвет. Пастельно-зеленый. Но лучше бы это был цвет моих ногтей. Я кладу все шесть таблеток в рот и запиваю большим глотком воды. В этот раз обходится без происшествий. Мои глаза тут же возвращаются к загорелому торсу Оскара. Боже, этот вид для меня красивее любой достопримечательности. Не только сегодня, всегда.

Возможно, я высунусь в окно и прокричу это, и пусть Рим окажется самым прекрасным и впечатляющим городом в мире, ни одно сокровище любого города не заставит мое сердце биться чаще, чем это делает обнаженное тело Оскара. Он небрежно бросает свой рюкзак в багажник и надевает темно-синюю обтягивающую футболку. Оскар подходит ко мне и ухмыляется.

– Хороший сон наяву? – он садится рядом со мной на полотенце.

– Лучший, – улыбаясь, отвечаю я.

– Поедем?

Я показываю на небольшой магазинчик рядом с ресепшеном кемпинга.

– Мне купить что-нибудь поесть?

– Нет, Креветка, – торжественно говорит он. – Сегодня мы с тобой позавтракаем в Риме.

Мысли о том, что мы вместе будем есть бриоши на одной из древних роскошных площадей Рима, заставляют меня воодушевленно спрыгнуть с капота.

– Мы едем завтракать?

– Да, – отвечает он и крепко прижимает к себе. Мы так близко, что наши кончики носа соприкасаются. – Ты положила таблетки? – шепчет он.

Я смущенно сглатываю и киваю.

– Да, положила.

– Хорошо, – тихо отвечает он, обхватывает мое лицо ладонями и целует. – Тогда давай собираться.

Солнце палит с безоблачного неба. Еще нет и половины одиннадцатого, и осознание того, что будет еще жарче, убивает меня. Но таблетки все же действуют. Не против жары, конечно, но против всего остального. Ветер дует в открытое окно, но он снова такой теплый, что нисколько не освежает. Как будто кто-то включил фен и направил тебе на лицо. За пару километров до Рима я достаю телефон и быстро набираю маме сообщение: «Подъезжаем к Риму! J ».

– Креветка…

Я нажимаю «Отправить» и поднимаю голову.

– М-м?

Оскар показывает головой направо, и я следую за этим движением. Рядом со мной возвышается Вечный город, как древняя страна. Как будто мечта стала явью.

Мы сидим в крохотном кафе под желтым зонтиком и едим свежие бриоши. Кажется, их пару минут назад достали из печи. Сверху они хрустящие, а внутри мягкие, почти кремовые. Они настолько вкусные, что мы оба не можем сказать ни слова, просто смотрим друг на друга и киваем. Как будто есть какой-то шифр, который понимаем только мы. Я запихиваю последний кусочек бриоши в рот и радуюсь, что у меня есть еще одна.

Пару недель назад на приеме у доктора Майнфельдера я увидела на маленькой брошюре цитату какого-то актера. Думаю, это был Том Хиддлстон, но не уверена. В любом случае, кто бы это ни был, он сказал следующее: «У нас у всех есть две жизни. Вторая начинается тогда, когда мы осознаем, что у нас только одна жизнь». Он прав. Этот момент и эта жизнь не имеют ничего общего с той, которой я жила еще пару недель назад. Я больше не та девочка, которая сидела в комнате ожидания, сейчас я наконец-то делаю то, чем мне давно следовало бы заняться.

– Креветка? – Оскар кладет руку поверх моей. – У тебя все хорошо?

– Да, – шепчу я и улыбаюсь. – Я счастлива.

– Я тоже, – его темно-голубые глаза сияют. – Ты делаешь меня счастливым.

Он хочет пододвинуться ближе, но ножка стула застревает в щели между булыжниками. Поэтому Оскар тихо встает, потом садится на свободное место рядом со мной и целует меня. Я чувствую вкус темного шоколада, вкус сладкой жизни и чувствую, как его теплый язык дотрагивается до моего. Мое сердце бьется для него, а тело сжимается.

Я не хочу умирать. Я хочу стареть с Оскаром, пока однажды мы не станем такими морщинистыми, как изюм. Но этого никогда не произойдет. Скоро меня не станет, но мысль о том, что я умру счастливой, заставляет меня улыбнуться. Может, мое сердце и остановится, но оно будет полно любви.

Дух вечности

Направляясь к Римскому форуму, мы, рука в руке, плетемся по древним тротуарам из огромных каменных плит. Они рассказывают истории людей, которых давно уже нет. Но их творения еще здесь. Камни, которые они приволокли, просуществовали долгое время.

Я ничего не сотворила. Ни Колизей, ни фрески, которыми через несколько столетий восхищались бы люди. Ни даже тротуар. Я покидаю пару людей. Вот и все.

Оскар тянет меня за собой.

– Пойдем со мной…

– Куда? – спрашиваю я, но покорно плетусь за ним.

– Туда…

Мы подходим к старому мосту. На его широких каменных перилах стоят роскошные двухметровые статуи на подиумах. Они устремляются вверх, такие строгие, как стражники, и я даже немного боюсь, что они не пропустят нас дальше к пассажу. Но они неподвижны. Просто стоят. И все-таки кажется, что они провожают нас взглядом. Рим в какой-то степени выглядит ненастоящим. Весь город как один большой музей под открытым небом. На каждом углу подкарауливает прошлое. Строения из мрамора и гигантские фонтаны, которые манят своей бирюзовой водой в такой жаркий день, как сегодня. Они построены из камня и этим придают особый вид городу. Когда мы подходим к середине моста, Оскар обнимает меня сзади и подталкивает к балюстраде. Я чувствую его сердцебиение и дыхание на моей шее. Различные цвета переливаются в солнечном свете, а объемные тени от крон деревьев узором ложатся на фасады домов. Это всего лишь один из мостов Рима, но в это мгновение он принадлежит только нам. Здесь нет толп туристов, нет гидов, только мы и наши стражники.

– Идеальная песня для этого момента? – шепчет Оскар и гладит меня по животу.

– «The Trellis» Никки Мулвей, – шепчу я в ответ.

– Почему именно она?

– Я даже и не знаю, – я смотрю через плечо в его голубые глаза. – Она хорошо подходит к зеленому цвету и к медленно струящейся воде. Знаешь эту песню?

– Нет, – отвечает он и целует меня в кончик носа. – Пока не знаю.

– А ты бы какую выбрал?

– Patterns группы Metthew and Me, – не раздумывая говорит он.

– Почему?

– Потому что, когда играет эта песня, время останавливается. – Мне бы хотелось, чтобы оно остановилось. Оскар смотрит немного левее меня, затем ухмыляется. – Видишь вон то дерево?

Я следую за его взглядом.

– То, что возвышается над водой?

– Именно оно. – Оскар быстро хватает меня за руку и тянет за собой. – Давай, Креветка, мы залезем на него.

Залезть? Я? Я сначала хотела отклонить это предложение, но потом увидела его восхищенное лицо, и у меня не осталось выбора, кроме как следовать за ним. Готова поспорить, я буду выглядеть очень глупо. Скорее всего, даже не смогу забраться туда без помощи.

Подходя к берегу реки, Оскар отпускает мою руку, снимает обувь и носки и немного закатывает темно-синие штаны. Я делаю глубокий вдох и сбрасываю балетки.

Оскар первым забирается наверх. Для него это, кажется, очень просто.

– Теперь ты, – он протягивает мне руку. И когда видит мое сомневающееся лицо, говорит: – Просто не смотри вниз. Смотри на меня. – Его взгляд пристальный и непреклонный, и я хотела бы утонуть в голубизне его глаз. Вдруг мне становится очень легко.

Мы с Оскаром сидим рядом друг с другом на ветке, наши ноги болтаются над водой. Недолго думая, я обхватываю ступнями его икру и чувствую кожей гладкую ткань его брюк. Бесчисленные листья шелестят над нашими головами и укрывают нас в прохладной тени. Я смотрю на мост и на наших стражников. Потом замечаю, что Оскар разглядывает меня.

– Что такое? – со смущением спрашиваю я.

– Ничего, – отвечает он. – Просто смотрю на тебя.

Он облизывает губы, затем обхватывает мое лицо ладонями и целует. Он целует меня как в фильме, только это реальность. Это идеальный поцелуй, на идеальном фоне, где я играю главную роль. Это не сон. Это моя жизнь. И мне становится совершенно неважно, что я ничего не сотворила. Значит, я уйду такой же нагой, как и пришла в этот мир. У меня есть Оскар, и это намного больше, чем получают другие люди.

По пути к Испанской лестнице мы пересекли Римский форум и поели на десерт мороженого. Точнее, часть его. Другая часть просто растаяла, потому что мы были слишком заняты поцелуями. Заслуживает ли Римский форум внимания, я, честно сказать, уже и не помню.

Лето показало свою душную сторону, и небо огромным куполом легло над нашими головами. Мы плетемся по площади Испании. Небо чистое, видно одно лишь облачко. Оно пушистое и немного надутое, плывет по небу и напоминает нам огромный шарик мороженого. Я резко останавливаюсь, зажмуриваю один глаз и подставляю рожок. Как будто облако – это мое мороженое. Оскар кладет подбородок на мое плечо и смеется.

– Подожди, – он берет свою сумку. – Мы должны сфотографировать это. – Я стараюсь держать рожок ровно и не двигаться, и мгновением позже Оскар целует меня в щеку. – Получилось.

Я хочу пойти дальше, но Оскар достает плюшевого зайца и поднимает его вверх. Он будто сидит на облаке. Словно оно – это лифт, который отвез зайца к Элис. Оскар делает фото, но внезапно звонит его телефон и разрушает этот момент.

– Можешь убрать его? – он протягивает мне зайца, и я запихиваю его в сумку. Он губами произносит «спасибо» и берет трубку. – Мама?.. Да, у нас все хорошо. – Он смотрит на меня. – Мы в Риме… Да, уже посмотрели город… – Оскар медленно ходит туда-сюда, а я разглядываю его. – Мы сейчас пойдем есть пиццу, а потом к фонтану Треви… Нет, где?.. Нет, я не знаю такой… да, было бы здорово. – Он проводит рукой по волосам, и мне хочется, чтобы это были мои волосы. – Дай угадаю, южнонемецкий! – смеется он, а я так люблю этот звук и его выражение лица. – Я знаю, мама… Да, сделаю… И я тебя… Я передам ей. – Оскар прощается и убирает телефон. – Тебе привет от мамы.

– Спасибо. – Я смотрю на него. – У всех все в порядке?

Оскар пожимает плечами.

– Полагаю, да, – говорит он и застегивает рюкзак на спине. – Я забыл спросить.

– Забыл спросить?

Оскар прижимает меня к себе.

– Да, наверное, потому что я сейчас думаю только об одном…

– О чем? – спрашиваю я шепотом, мой голос дрожит.

– О пицце, – говорит он с ухмылкой и обнимает меня за плечо.

– О пицце?! – наигранно расстраиваюсь я.

– Да, тебя я не могу съесть.

Я смеюсь.

– Ты не проголодалась? – удивляется он.

Слегка пожимаю плечами.

– Может быть, немного, – отвечаю я, но на самом деле сыта сейчас этим воздухом и любовью.

– Немного… – пренебрежительно говорит он. – Креветка, ты должна была проголодаться. Ты почти ничего не ела.

Я обожаю, когда он заботится обо мне. Обожаю, что он знает, какая я, и все равно остается со мной. Я обожаю то, что после вчерашнего вечера он все равно берет меня за руку и целует. Обожаю его взгляд и родинку на щеке и его запах, его улыбку и то, как он на меня смотрит. Я обожаю все в нем, но больше всего обожаю чувствовать себя живой рядом с ним. И что он заставляет забыть о том, что меня скоро не станет. Мое сердце возбужденно стучит, а руки дрожат, когда я кладу их на его шею. Я смотрю ему прямо в глаза и целую. Потому что могу это сделать. Потому что я еще здесь. Потому что я его люблю. Мы стоим обнявшись посреди переулка в центре Рима, и с каждым вздохом нас окутывает дух вечности.

Безумно ликовать…

Основание пиццы крайне тонкое, корочка хрустящая, а колбаски сочные. Чувствуется розмарин и сладкий томатный соус. Я часто ела пиццу, но эта настолько хороша, что я готова есть ее до сумасшествия.

– «Немного голодная» выглядит совсем по-другому, – говорит Оскар и берет последний кусок пиццы.

– Я уже давно наелась, – отвечаю я, чавкая, и откусываю еще пиццы. – Я просто не могу остановиться.

Он смеется, и я заражаюсь этим смехом. Послеобеденное солнце мягко накрывает местность и освещает глаза Оскара.

– Мы должны отправляться в путь, – говорит он, еще больше ухмыляясь. – Или ты еще хочешь десерт?

Я надуваю щеки и медленно выпускаю воздух.

– Мне уже плохо.

– Хорошо, тогда я расплачусь.

– Нет, Оскар, я заплачý.

– Креветка, если я хочу пригласить свою девушку на обед, то приглашаю свою девушку на обед…

Я наклоняю голову.

– Значит, я твоя девушка?

– Конечно, ты моя девушка, – говорит он и гладит меня пальцами по щеке, а затем встает.

Я смотрю ему вслед. Не знала, что можно ощущать себя так. Беззаботно и свободно. Как маленькое облачко, парящее в небе.

– Тесс? – Я поднимаю глаза. – Мне нужно быстренько сходить до банка, снять наличные.

– Но я могу заплатить.

– До этого ты меня все время угощала. И последнюю заправку оплатила ты. – Я хочу еще раз сказать ему, что у меня достаточно денег для нас двоих, но он кладет палец на мои губы. – Я правда хочу угостить тебя, хорошо?

Улыбка едва ли умещается на моем лице.

– Хорошо, – шепчу я.

– Я скоро вернусь.

– Хорошо, я жду.

Силуэт Оскара становится все меньше и меньше, затем он поворачивает за угол и совсем исчезает из моего поля зрения. В поисках занятия я роюсь в сумке, ищу телефон, но вместо него снова натыкаюсь на этот дебильный конверт, который уже в четвертый раз убираю в сторону. Я достаю его и разглаживаю. На нем написано мое имя. Сначала я не могу вспомнить, как положила его в сумку, но потом понимаю, что его сунула мне в руку мама перед отъездом. Даже не верится, что уже прошло пару дней. Он словно напоминание о прошлой жизни. Хорошо, дурацкое письмо, я прочитаю тебя.

Я вскрываю конверт и вытаскиваю три листа. Бумага шелестит в моих руках.

Я на секунду закрываю глаза, затем откладываю первую страницу на стол и ставлю на нее солонку, чтобы она не улетела. Если родители думают, что я не могу умереть, не узнав этого, то это, должно быть, действительно очень важно. Я делаю глубокий вдох. Итак, Ларисса, что же было таким важным, что ты написала об этом от души, но не могла рассказать мне в лицо?

…до смерти грустно

Имя: Ларисса ван Кампен

Тема: О чем я не могу рассказать

Я скажу в лоб. Я расскажу о том, о чем многие осмеливаются только думать. Мне без разницы, что думают обо мне другие люди, меня не волнуют те, кому я не нравлюсь. Сказать честно, мне нравится совсем небольшое количество людей. Я одиночка, и мне это ближе. Меня можно одурачить лишь один раз. Людей не цепляют бойкие на язык. А я такая. Бью словом, а если нужно, и кулаком. Все считают меня бесстрашной. И я хочу, чтобы все так думали. Я скрываю правду. Иногда даже от самой себя. Я нечасто боюсь чего-то. У меня нет проблем с замкнутыми пространствами. Я не боюсь темноты или высоты. И не боюсь смерти. По крайней мере, своей.

Но боюсь смерти своей сестры. Возможно, потому что она подобралась уже так близко, что ее практически можно почувствовать. А может быть, потому что она скоро утащит ее, а я не смогу ничего сделать. Она отнимет ее у меня, и мне будет ее не хватать. Каждый день. Всегда. Я хочу удержать ее, но мне это не под силу. Иногда мне очень хочется сказать ей об этом. Было бы, наверное, здорово, если бы хоть иногда я могла снять с себя маску и показать истинную себя. Но я не могу. Без моей маски будет видно, насколько я опустошена. Как сильно я страдаю оттого, что все время вторая. Можно будет увидеть, как одна часть меня ненавидит сестру и завидует ей, что она всегда и во всем первая. Сейчас она умирает на моих глазах. А я не гожусь ей в подметки. Ни в чем. Талант между нами был распределен нечестно. Тесса получила абсолютно все. А мне досталось только бесстрашие, но это даже нельзя назвать талантом. Это хорошее качество. Это когда отвага и безумие очень близки друг к другу. Это про меня. Тесса никогда не делает глупостей. Она прилежная, разносторонняя и может все. Когда я была маленькой, то хотела стать такой как она. Но я не была такой. И однажды я осознала, что никогда не стану, потому что у меня нет таланта. Я была дефектной.

Я начала ненавидеть ее, потому что это нравилось мне больше, чем завидовать. Я делала все наоборот. Когда она перепрыгнула класс, я курила травку. Когда она приносила очередную пятерку домой, я приносила очередное замечание. Я надевала панцирь с колючками, потому что хотела, чтобы люди на меня натыкались. Абсолютно все было ненормально. Совсем не так, как от меня ожидали. Главное, чтобы не так, как у Тессы. Несколько лет я была агрессивна, и, должна признаться, мне это подходило. Я испугалась и навсегда перехотела быть такой как Тесса, это ужасная скука – все время быть чуть ли не святой. Такой я никогда не смогла бы стать. Однажды наша мама сказала, что мы стали друг другу чужими, но это не так. Я просто стала противоположностью Тессы, сделала пирсинг, встречалась с парнями. А потом настал тот ужасный день, когда мы узнали, что Тесса умрет. Плановое обследование подтвердило, что ее приступы были серьезными. Тогда еще лежал снег. Было холодно и скользко. Я не знаю, почему меня это так удивило. Тесса была болезненным ребенком в детстве. Но мне казалось, ей удалось победить в схватке против смерти, может быть, потому что Тесса всегда выигрывала, по крайней мере, по сравнению со мной. Но она не победила. Тесса проиграла. Они вскрыли ее и дали еще немного времени, но не могли спасти ее. Моя сестра будет лежать на полу, отсчет пошел, но часть меня захочет, чтобы она снова поднялась, потому что она должна подняться. Потому что она всегда поднималась. Но на этот раз она не встанет. Она останется лежать, а я не смогу осознать это. С того дня в феврале часть меня умерла. С того дня я пытаюсь осознать это. Но у меня не получается. Такое ощущение, что эта участь настигла не того человека. Что Бог ошибся. Он должен был выбрать меня. Бесталанную дочь. Ту, которая приносит одни неприятности. Ту, которая не умеет играть ни на фортепиано, ни на скрипке, ту, которая никогда не получит приглашение в элитный университет. Тесса слишком хороша, чтобы умереть. Она слишком умна, скромна и достойна любви. Как Бог мог поступить так? А потом я задумываюсь, не моя ли это вина, ведь я так часто желала, чтобы ее не было, потому что ее тень была слишком большой, она просто проглатывала меня. Мне тоже хотелось быть Солнцем. Тем, вокруг кого все вертится. Мне хотелось хоть раз блеснуть. Рядом с Тессой это было невозможно. Рядом с ней меня не замечали. Я до сих пор помню детское отделение больницы и как она меня успокаивала, потому что я плакала. Неважно, насколько я была ревнива, никто не был мне ближе, никого я так сильно не любила, как ее. Когда я плакала, она молча переносила все беды. Боль и страх, операции и бесконечные ночи в больнице. Я правда думала, она выиграла битву. Я была уверена в этом. Удивительно, как жизнь поменяла нас. Или смерть, если быть точнее. Мы с Тессой были раньше неразлучны, все делали вместе. Сейчас, когда я вспоминаю про наш подъемник для бутылок, то спрашиваю себя, что с нами произошло. Спрашиваю себя, почему зависть заняла так много места в моем сердце и почему я все время пыталась быть той, кем не являюсь.

Я высказываю то, что думаю. Я громко говорю это. Но не знаю, как люди извиняются. Не знаю, как они прощаются. И не знаю, как отпускают того, кого хотелось бы удержать навсегда. Как сказать кому-то, что любишь его. Мне кажется, я упустила этот момент. Уже поздно вернуть все на свои места. Было намного проще ненавидеть ее, чем принять себя такой, какая я есть. А сейчас ночью я лежу на кровати и пытаюсь осознать, что моей старшей сестры скоро не станет. Но как это может произойти?

Как мир сможет существовать без Тессы? Она всегда была здесь. Всю мою жизнь. Она мое первое осознанное воспоминание. А сейчас ее просто кремируют. Она превратится в золу, и не останется ничего, кроме тени. Тень и пустота, которые останутся после нее. А я буду сидеть в холоде и темноте и скучать по ней каждый день. Но она не узнает об этом, потому что я никогда не скажу ей об этом, потому что просто не знаю как.

Я реву навзрыд. Слезы одна за другой ручьем текут из моих глаз, оставляя после себя холодный след на коже. Я вдыхаю и выдыхаю. Снова и снова. Моя грудная клетка растягивается и снова сжимается, пока я осознаю слова Лариссы. Мои родители были правы. Я не должна была умереть, не узнав правды. Не узнав о том, что моя младшая сестра будет скучать по мне. От этих мыслей слезы снова катятся по моим щекам. Они вырываются изнутри, из той части, которая, как я думала, уже давно ничего не чувствует.

Правда

– Креветка? – Я смотрю наверх. Лицо Оскара расплывается, и его глаза теперь не больше, чем два голубых пятна. – Что случилось? – обеспокоенно спрашивает он. Я молча протягиваю ему листы, и он забирает их у меня из рук. – От кого это?

– От Лариссы, – мой голос просто зареванный шепот. – Это сочинение, которое она написала.

– Окей, и откуда оно взялось?

– Оно было в моей сумке, – всхлипываю я.

– И когда она тебе его передала?

– Никогда, – говорю я. – Оно было в конверте, который перед отъездом сунула мне мама.

– Я не понимаю… А почему Ларисса сама тебе его не отдала? – осторожно спрашивает Оскар. – И зачем она его вообще написала? Я имею в виду, она же могла просто поговорить с тобой.

– Только не об этом, – шепчу я и качаю головой.

– Что ты имеешь в виду? О чем?

– Прочитай, – говорю я, беру первую страницу со стола и протягиваю ему. – Прочитай все.

– Ты уверена? – Оскар с сомнением смотрит на меня. – Ведь это личное, а я…

– Я уверена.

Его глаза смотрят в мои, и пару секунд спустя он разворачивает письмо и начинает читать. Сначала его, затем сочинение. Я наблюдаю, как его глаза скользят по бумаге, и в конце строчки перепрыгивают на новую. Он нахмуривает лоб и откладывает письмо, потом смотрит на меня, и кажется, что он утешает меня взглядом. Оскар притягивает меня в крепкие объятия, и я снова начинаю рыдать. Дамбу прорвало. Мое лицо трясется на его шее. Тело дрожит, а громкие всхлипывания стали глухими, потому что я уткнулась в его футболку. Он гладит меня по спине и успокаивает поцелуями в висок. Оскар шепчет что-то, я его не понимаю, но глухое жужжание успокаивающе вибрирует на моей груди. Такое ощущение, что мое сердце понимает то, что остается скрытым для моего разума. Как в том фильме, когда Роберт Редфорд по-особому общался с лошадьми. Может быть, Оскар – заклинатель Тесс. И, может, мне вообще не нужно слушать, о чем он говорит. Может, достаточно чувствовать? Потому что все, что он рассказал моему сердцу, мне, кажется, помогает. Я начинаю дышать медленнее и ровнее. Всхлипы утихают. Его правая рука нежно держит мой затылок, а левую он кладет мне на спину. Он качает меня туда-сюда, и я нахожусь в том месте, где чувствую себя комфортно. В его руках.

– Креветка? – Я поднимаю голову. – Я могу для тебя что-то сделать? Что-нибудь?

– Ты сделал все, – заверяю его я.

– Хочешь пойти в машину и немного отдохнуть? – Он внимательно смотрит на меня. – Это не проблема.

– Я хочу бросить монетку в фонтан.

– Хорошо, – в глубине его глаз я замечаю небольшую улыбку. – Тогда я быстро заплачу, а ты… – Он осматривает меня и сжимает губы. – А ты тем временем можешь немного… вытереться.

Я стою перед крохотным зеркалом в еще более крохотном туалете маленькой пиццерии и в отчаянии качаю головой. Словно дежавю, только зеркало в этот раз меньше, а мои глаза, наоборот, опухли сильнее. И сегодня, к сожалению, нет той женщины с салфетками для снятия макияжа. Я последний раз протираю щеку серой туалетной бумагой и наконец признаю. Хорошо, я снова ужасно выгляжу. Но Оскар уже не раз видел меня такой.

Я достаю таблетки из сумки, выдавливаю, как обычно, шесть из разных упаковок и запиваю их большим глотком воды из-под крана – фу, только сейчас я поняла, насколько вкуснее вода дома, – а затем демонстративно отворачиваюсь от своего опухшего отражения в зеркале и выхожу к Оскару, который меня ждет.

– Пойдем? – спрашиваю я и кладу руку на его плечо. Когда он поворачивается, мой взгляд падает на его футболку. – О нет! – очень громко и резко вырывается из меня. Опять!

– Что такое? – испуганно спрашивает он. – Что с тобой? – Я молча показываю на огромное черное пятно на его футболке, которое напоминает мне кляксу с тестов Роршаха, используемых для психоанализа. – Блин, Тесс, ты напугала меня до смерти!

Я опускаю руки.

– Мне… мне жаль.

Он делает глубокий вдох, затем выдох и отвечает:

– Креветка, это всего лишь футболка. – «Да, еще одна, которую я загадила», – с обидой думаю я, но ничего не говорю. – Креветка?

– М-м? – мычу я со злостью.

– Что ты думаешь о небольшой вылазке?

– Что за вылазка?

Примерно через полчаса мое лицо наконец-то полностью очищено, а футболка Оскара с тестами Роршаха лежит вместе с салфетками для снятия макияжа в его рюкзаке. Вместо нее на нем надета сиреневая с надписью «Я люблю Рим», и для меня удивительно, что он может носить такое, я имею в виду, сиреневую футболку с ярко-красным сердцем? Серьезно, кто надел бы такое и не выглядел при этом сумасшедшим? Но что меня больше всего восхищает, так это не то, что в этой сувенирной футболке он выглядит классно, а то, что его вообще не беспокоят таращащиеся на него взгляды. Особенно женские. Хотя тут, наверное, дело не в футболке, а в том, что скрывается за ней. Я пытаюсь сбросить с себя все эти раздирающие мысли и радоваться, что мы наконец-то дошли до Испанской лестницы. День медленно приближается к концу, и, хотя солнце уже село, потная одежда прилипает к телу. Отчасти так жарко от «Арсенола». Я отпускаю руку Оскара и вытираю ладонь о брюки, а затем приподнимаю волосы.

– Сильно жарко? – спрашивает он и с заботой смотрит на меня.

– Все в порядке, – отвечаю я и улыбаюсь.

– Смотри, – он показывает на фонтан Баркачча, который стоит у подножия лестницы. Я хочу снова взять его за руку, но замечаю, как красивая длинноволосая итальянка с пышными формами соблазнительно подмигивает ему. На ней короткая юбка и блузка с большим вырезом, во мне все сжимается. От ревности меня бросает в пот, и я демонстративно беру Оскара за руку. Она будто спрашивает взглядом, что такой красавчик, как Оскар, делает с такой тощей, с маленькой грудью девчонкой. Может, я просто читаю на ее лице вопрос, который задаю себе каждый день. Она сканирует меня взглядом с ног до головы, а затем отворачивается.

– Дрянь, – бормочу я.

– Что? – смеясь, спрашивает Оскар и останавливается.

– Я… ничего, – заикаюсь я.

– Ты сказала «дрянь»?

– Да, сказала, – признаюсь я, – но мне хотелось произнести это лишь в мыслях.

– Кто дрянь? – он смотрит на меня с ухмылкой. – Та, что прошла мимо нас? Которая в юбке?

– Именно она, – гневно отвечаю я. – Эта сисястая.

Он смеется, кладет мне руку на плечо и подталкивает к фонтану. И я даже не знаю, что меня злит: то, что он смеется, или то, что он сразу же понял, о ком идет речь. Мне бы хотелось, чтобы он просто не заметил ее. Чтобы смотрел только на меня. Но ни один мужчина не пропустит такую женщину. Точно не Оскар.

Замкнутый круг

Четверть часа спустя мы стоим спиной к фонтану Треви, делаем замах и бросаем за спину монетки. Я представляю, как они в замедленной съемке летят и вращаются в воздухе. Когда мои пальцы отпускают цент, я крепко зажмуриваю глаза и загадываю желание, чтобы следующие дни прошли так же прекрасно, как эти. Я загадываю, чтобы мы с Оскаром разговаривали подолгу, смеялись и смотрели на звезды. И чтобы как можно чаще целовались. Желаю, чтобы мрачные мысли не лезли наружу и чтобы их осветило солнце и мои чувства. И еще желаю, чтобы все эти воспоминания, которые я пытаюсь сохранить в памяти, позволили мне умереть счастливой.

Я желаю себе улыбаться и чтобы при последнем вздохе в моей голове были только светлые мысли. Я надеюсь, это будет лицо Оскара. И, помимо всего прочего, представляю, как обнаженный Оскар лежит на мне, не отрываясь смотрит мне в глаза, а его руки гладят мое тело. Я загадываю, чтобы мы успели переспать, пока не стало слишком поздно, хотя даже не верится, что такое вообще может произойти. Я могу падать в обмороки при Оскаре, могу быть самой собой, но не могу при нем раздеться. И даже представить не могу, что у меня получится переступить через себя. Это так сложно. Этот страх и шрам. Я хочу, чтобы Оскар касался меня. Везде. Даже там, где никто до него. Но совершенно не важно, как сильно я хочу почувствовать его руки на своем теле, как сильно хочу его, если не могу открыться ему. Я не девочка со шрамом. Не та, у которой торчат кости и маленькая попа. По крайней мере, я не хочу быть такой. Но ничего не изменится, пока я прячусь в ее шкуре. И от одних только мыслей о том, что он видит меня голой, накатывают слезы.

– Пойдем, сделаем фото! – говорит Оскар и тянет меня к себе. Я щурюсь от яркого солнца, пока он вытягивает руку и настраивает телефон. – Ты плачешь?

– Нет, просто солнце светит в глаза, – обманываю я его.

Он целует меня в щеку, а затем показывает головой на объектив камеры.

– Улыбочку, Креветка.

От его мягкого голоса уголки губ сами тянутся вверх. Оскар делает фото, потом еще одно. Перед тем, как сделать третье, он поворачивается ко мне и целует меня. Я чувствую его губы на своих и забываю обо всем: о женщине в юбке, о смерти и даже о шраме. Все становится неважным. Внезапно остаются лишь только наши языки и наши губы, и этот момент в свете вечернего солнца. В эту секунду я понимаю, что в объятиях Оскара не замечаю ничего вокруг. Я могу просто существовать. Прекратить думать. Прекратить бояться. Когда он меня целует, мир останавливается. Наверное, я смогла бы и раздеться перед ним. Кто знает, может, это и случится. В какой-то степени я уже оголилась перед ним.

Его губы покидают мои.

– Какая песня подходит к этому мгновению? – хриплым голосом шепчет он.

– Та, что играла в машине, когда ты сказал мне, что мы уже в Италии, – отвечаю я едва слышно. – Не знаю, как она называется…

Он задумывается, а потом отвечает:

– Мне кажется, ты имеешь в виду «High Hopes» группы Kodaline. – Оскар ухмыляется. – Ты права, она идеально подходит.

Мы разворачиваемся и разглядываем сверкающие монетки. Фонтан такой огромный, что занимает всю площадь. Он похож на театральную постановку, и белизна статуй подсвечивается желтоватыми прожекторами. Цвет воды напоминает мне южные моря, и теплый ветер хорошо подходит к этой атмосфере. Мы рассматриваем каменные бюсты, которые при таком свете кажутся живыми. От такого вида захватывает дыхание, я даже начинаю верить в Бога. Мой взгляд направляется к Оскару, затем переходит на парочки, сидящие на парапете фонтана. И мы одна из них.

Не могу сказать, как долго мы уже сидим на Испанской лестнице и разговариваем. Мы говорим и смеемся, и все так прекрасно, что я даже не замечаю, как на улице темнеет. Ночное небо лежит над крышами Рима как черное одеяло.

Оскар достает телефон из сумки.

– Вау! – удивленно восклицает он и смотрит на меня большими глазами. – Знаешь, который час?

– Без понятия.

– Уже десятый час.

– Что?! – шокированно спрашиваю я и забираю у него телефон. Действительно, 21:12. – Теперь понятно, почему я так хочу есть.

– Да, я тоже, – отвечает Оскар и сжимает мою руку. – Чего бы тебе хотелось?

– Мы можем сделать сэндвичи на крыше авто, – говорю я и смотрю на него. – Если мы на обратном пути найдем открытый магазин, – я облизываю губы, – я бы с удовольствием поела с тобой под открытым небом.

– Неплохо, – он встает и поднимает меня.

Фонари с завитушками окунают город в мягкий свет, а в воздухе витает летнее тепло, когда мы направляемся к машине. Бесчисленные ларечки усыпали путь. Набитые сувенирами, украшениями и открытками, они притягивают туристов. И я останавливаюсь, разглядывая мелочовку и всякий хлам, потому что мне хочется оставить что-нибудь на память об этом дне. Как будто с помощью вещи я смогу навсегда сохранить эти чувства. И в тот момент, когда я собираюсь сказать, что покупать что-либо на память в моем случае бесполезно, мои глаза во всем этом беспорядке находят цепочку. Она состоит из двух тонких серебряных ленточек, соединенных между собой изящным кружочком. На белом фоне написано «Сестры навеки». Не раздумывая, я хватаю ее и протягиваю продавцу.

– Сколько стоит? – спрашиваю я по-итальянски.

Вокруг глаз продавца появляются морщинки.

– Тридцать пять евро.

Я не верю, что эта цепочка на самом деле стоит столько. По крайней мере, точно не материал, из которого она сделана. Но для меня она важна. Я заплатила бы за нее и в три раза дороже.

– Окей, – говорю я и протягиваю ему отсчитанную сумму. Я представляю эту цепочку на загорелой коже Лариссы и уверена, она будет великолепно смотреться на ней. Так для нее останется не только моя тень. Я не оставлю после себя пустоту. С ней останется часть меня. И от мыслей о том, что у нее останется хоть что-то, на моем лице расплывается улыбка.

– Она очень обрадуется, – говорит Оскар, когда мы отправляемся дальше.

Я искоса смотрю на него.

– Да, я тоже так думаю.

Мы запаслись ужином и пересекли мост. Нам пришлось сделать крюк, но Оскару очень хотелось пройти именно по этому мосту. Сейчас я понимаю почему.

Я останавливаюсь, ставлю пакеты и разглядываю многочисленные замочки, висящие на старых перилах. Они разных цветов и размеров, на некоторых написаны имена, на других только инициалы, а третьи украшают гравюры, но даже на самых маленьких стоит дата. Я провожу рукой по замочкам и представляю эти парочки, которые увековечили здесь свои имена. За каждым замком скрывается история любви. Люди иногда могут быть очень странными, но иногда они совершают прекрасные вещи. Они романтичны и безвкусны, и счастливы.

– Это Мульвиев мост, – шепчет мне на ухо Оскар и кладет руку мне на талию. – Мама рассказывала по телефону о нем.

– Он прекрасен, – отвечаю я, и мой дурацкий голос выдает, насколько я растрогана.

– Вот, это наш, – Оскар берет мою руку и вкладывает в нее маленький темно-синий замочек. Мне хочется что-нибудь сказать, но я не могу, потому что пытаюсь побороть слезы и ком в горле. Металл на моей ладони холодный.

– Где… – я откашливаюсь, – где ты взял его?

– Я купил его, когда снимал деньги, – тихо говорит он. – Поверни его.

Взволнованно я поворачиваю замок в руке. Там написано только одно слово. И это слово так растрогало меня, что из моих глаз ручьем текут слезы. «Тескар»[13].

Мы прикрепляем наш замочек рядом с остальными и закрываем его.

– Итак, Креветка, – говорит он и протягивает мне один из двух ключиков. Я стою рядом с ним на мосту, заполненном любовными историями, в центре Рима, и настолько счастлива, что у меня все болит. – На счет три?

– На счет три, – отвечаю я и вытираю слезы со щеки.

Мы вместе отходим на пару шагов назад и смотрим друг на друга. Оскар улыбается.

– Один…

– Два…

– Три!

Я замахиваюсь и перебрасываю ключ через ограждение. Он парит в воздухе и исчезает в воде. Оскар берет меня за руку, и я кладу голову ему на плечо. Мы стоим близко друг к другу и молчим. Потому что сказать нечего. Потому что нам не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Я слышу Оскара, а он слышит меня.

Мне кажется, это любовь.

Еще больше правды

Мы сидим на крыше машины и едим сэндвичи. Колбаса отдает базиликом и лимоном, помидоры маленькие и сочные, а персиковый сок, которым мы их запиваем, настолько хорош, что я бы в нем с удовольствием искупалась. Мы оставили Рим и отправились на поиски темноты. И примерно часа через полтора нашли ее. Здесь только мы и огромное небо. И музыкальное сопровождение сверчков. Кажется, мне достаточно лишь протянуть руку, и я достану до звезд. Мне хочется сказать Оскару, что я его люблю, но за меня это делают глаза. Каждый раз, когда я смотрю на него. Наклоняюсь к нему и целую в щеку.

– Спасибо.

– За что? – машет он головой.

– За то, что показал мне, насколько можно быть счастливой.

Сначала его выражение лица полно любви, но, когда мой взгляд падает на его губы, лишь мимолетное мгновение, и оно меняется. Между нами вспыхивает пожар. Оскар откладывает сэндвич, делает глоток сока и медленно приближается ко мне.

Его губы соленые, а дыхание сладкое. Я ощущаю персиковый сок и кислинку помидора на его губах. Этот поцелуй невероятно мягкий, и я чувствую, что он может закончиться в любой момент. Вот-вот он остановится, но он не должен останавливаться! Каждую секунду, когда он хочет отдалиться от меня, я быстро хватаю его за плечи и крепко держу. Оскар открывает глаза, и какое-то время мы просто смотрим друг на друга, но он так близко, что расплывается у меня перед глазами. Он обхватывает мое лицо ладонями и снова притягивает к себе. Его язык играет с моим. Сначала аккуратно, затем более настойчиво. Мое сердце возбужденно бьется, а кончики пальцев дрожат. Оскар засасывает мою нижнюю губу и медленно отодвигает меня. Я откидываюсь назад, мои пальцы зарываются в его волосах, а его руки крепко держат меня. Он ложится сверху, и я позволяю ему это. Поцелуй, который начинался так нежно, теперь совсем другой. Он как голодное существо, состоящее из нас двоих. Из любви и еще чего-то. Может быть, страха…

Оскар держит одной рукой мой подбородок, его бедра трутся о мои. Я тяжело дышу, и, кажется, сердце сейчас выпрыгнет, когда я начинаю проводить рукой по его телу под футболкой. Я чувствую его мягкую кожу и напряженные мышцы. Когда я немного раскрываю ноги, мои колени дрожат. Он прижимается еще ближе ко мне, и я чувствую что-то. Что-то твердое. Оскар двигается. Его тело скользит по моему. Наше тяжелое дыхание перемешивается, и во мне все трепещет. О боже! Мурашки повсюду. Я чувствую то, что прежде никогда не чувствовала. Я ищу руками опору, мое дыхание ускоряется. Мир движется в замедленной съемке, и я падаю в бездну. Все кружится. Я забываюсь. Теряюсь в моменте. Под ним, от его прикосновений. Я чувствую, как подушечки его пальцев медленно поднимаются от моей талии к груди, как вдруг что-то во мне хватает его руку и отбрасывает ее.

Мы, запыхавшись, смотрим друг на друга. В темноте видно только половину его лица, но достаточно того, что я вижу. Оскар сглатывает, поворачивается, поправляет футболку и начинает убирать наш ужин.

– Оскар, это… – Я на секунду закрываю глаза, а затем набираю воздух в легкие и говорю: – Правда, прости.

– Не извиняйся, – отстраненно отвечает он.

– Пожалуйста, послушай, – я хватаю его за руку. – Я…

– Все в порядке, – перебивает он меня, бросает еду в пакет и спрыгивает с крыши. Я сижу под звездами, которые кажутся такими близкими, но на самом деле очень далеки. Так же, как и Оскар. Я осторожно спускаюсь к нему и смотрю, как он достает палатку и рюкзак из багажника.

– Ты будешь спать в палатке?

Он смотрит на меня, и я понимаю, что это самый дурацкий вопрос, который я могла задать. Оскар стискивает зубы, будто хочет сдержать в себе злобный комментарий, и начинает устанавливать палатку.

– Я не хочу ссориться с тобой, – шепотом говорю я и подхожу ближе к нему. – Позволь мне объяснить, пожалуйста.

– Ты не должна ничего объяснять, Тесса. – Тесса? Он еще никогда не называл меня так. Услышать это из его уст равносильно ругательству. И в тот момент, когда я собираюсь набрать воздуха, он качает головой: – Перед тем, как ты начнешь возражать, остановись, я не хочу говорить об этом. Окей? – Его взгляд вонзается в меня как кинжал.

Я сглатываю.

– Окей.

– Спасибо. – Оскар поворачивается ко мне спиной, наклоняется и умело соединяет два крепления палатки. Я собираюсь залезть в багажник, но слышу его голос: – Подожди…

Я с надеждой оборачиваюсь.

– Да?

– У тебя заяц.

– Ах да… – Ком в горле опускается ниже, и мне становится тяжелее дышать.

– Могу я его забрать? Сейчас, – его мягкий до этого голос становится холодным и чужим.

Я думала, что знаю Оскара. Думала, знаю, кто он. Но в это мгновение мне становится ясно, что я ошибалась. Такой Оскар мне совершенно не знаком. Его грубый взгляд и напряженная челюсть.

– Он в твоей сумке? – раздраженно спрашивает он и показывает пальцем рядом со мной.

Окей, я его обидела. Оттолкнула, отвергла. И это было неправильным. Но и его поведение сейчас неправильно. Лицо Оскара расплывается, и я чувствую, как слезы текут по моим щекам.

– Если тебе так трудно, позволь, я сам его достану.

– Кто ты? – шиплю я, вытирая слезы.

– Дай мне уже этого проклятого зайца! – в ярости орет он и подходит ко мне.

Несколько секунд я стою как приклеенная. Как такое может произойти, ведь еще пару минут назад мы целовались. Еще пару минут назад все было хорошо. Я трясущимися пальцами берусь за лямки моей сумки и вытаскиваю ее из-под его свитера.

– На! – разочарованно говорю я и швыряю ему сумку. – Сам ищи!

С этими словами я забираюсь в багажник, захлопываю дверь и сворачиваюсь как маленький мячик за водительским сиденьем. Я закрываю лицо руками и слышу, как он роется в сумке.

– Его там нет!

– Он там! – рассерженно отвечаю я.

– Нет, его здесь нет! – Оскар открывает дверь машины и смотрит на меня с яростью. – Куда ты его дела? – Я не успеваю забрать сумку, потому что он вытряхивает из нее все содержимое. Мой кошелек, мои таблетки, тампоны, цепочку Лариссы… Все выпадает. – Его тут нет! – рычит Оскар со слезами на глазах.

– Дай я посмотрю, – утешительно говорю я и протягиваю руку к сумке. – Оскар, я знаю, где…

– Я не должен был давать его тебе, – он вырывает сумку из моих рук и в отчаянии ходит туда-сюда. – Мне нельзя было доверять его тебе! Ты понятия не имеешь, как много он для меня значит!

Я отодвигаю свои вещи с дороги и выхожу из машины. Мой голос дрожит, а в животе скапливается ярость.

– И с чем это связано? – кричу я в темноту. Он останавливается и смотрит на меня. – Почему я не знаю об этом?! – Я сжимаю руки в кулаки. – Скажи, пожалуйста, Оскар, почему?! Потому что ты мне не рассказываешь! Потому что хранишь в себе все свои тайны, но при этом ждешь от меня, что я расскажу тебе мои!

– Как будто ты мне все рассказываешь!

– Я рассказала тебе больше, чем кому-либо на свете, – я вытираю слезы. – Ты знаешь обо мне практически все, а я о тебе – ничего.

– Неправда.

– Нет, правда.

– Нет, неправда, – упрямится он. – Тем более что это никак не связано с возникшей проблемой!

– И что это, прости, за возникшая проблема?

– То, что ты меня оттолкнула, – он смотрит мне прямо в глаза. – Почему ты сначала крепко прижимаешься ко мне, а потом отталкиваешь? Знаешь, как я себя чувствую после этого?

– Я извинилась за это! – наезжаю я на него.

– Да, но от этого ничего не изменится.

– Чего ты от меня хочешь?!

– Я хочу знать, что все это значит! – его голос дрожит. – Я будто хожу по лезвию ножа!

– Что ты имеешь в виду?

– Сначала ты меня целуешь, потом отталкиваешь, потом смотришь на меня этим взглядом, но когда я снова тебя целую, ты снова меня отталкиваешь…

– Ты не понимаешь? Серьезно? – качаю я головой.

– Да, серьезно! – он в ярости. – Давай же, скажи, почему ты так поступаешь?

– Потому что я боюсь, что ты увидишь меня голой!

– Что? – в недоумении спрашивает он.

– Я больна, Оскар! Мое тело больное! – ору я и кладу руки на то место, которое не хочу показывать ему. По моему лицу текут слезы. – Этот шрам уродует меня! – всхлипываю я.

– У меня нет проблем с этим шрамом!

– У тебя, может быть, и нет, но у меня есть! У меня есть с ним проблемы! Я – это не я.

Мы смотрим друг на друга, затаив дыхание.

– А кто ты? – шепчет он в тишину.

– Я… теперь не знаю, – я вытираю слезы. – Ты хоть раз задумывался, как я чувствую себя рядом с такими, как ты?

– Что ты подразумеваешь под «такими, как я»?

– Рядом с теми, кто выглядит как ты!

– Тесс, что ты несешь? Ты прекрасна…

Я издаю осуждающий звук.

– Ага, точно…

– Нет, ты прекрасна, – спокойно говорит он.

– Кожа да кости! – бросаю я, и мой голос звучит очень резко. – Я отвратительна!

Я чувствую, что меня вот-вот прорвет. Но прежде, чем разразиться перед ним слезами, я выхватываю сумку из его рук, открываю внутренний карман и достаю зайца.

– На, держи! – я больше не кричу, и не только потому, что мои легкие мне этого не позволяют, а потому, что у меня все болит. И в этот раз не оттого, что я счастлива. В этот раз мне просто больно.

Бессонная ночь в Авеццано

Я уже несколько часов не сплю, ворочаюсь туда-сюда, а вместе со мной и мои мысли. И неважно, сколько раз я уже проиграла в голове нашу ссору, но не могу поверить, что Оскару наплевать на мой шрам. Ведь он огромный и гадкий. Он просто не понимает, о чем говорит. Откуда? Тогда он видел мельком только крохотную его часть. Если бы он знал, как я выгляжу обнаженной, был бы благодарен за то, что я его оттолкнула.

Ночь очень душная, и повсюду стрекочут цикады. Я задумываюсь, прислушивается ли сейчас Оскар к этим звукам. Наверное, нет. Я уставилась на серую обивку крыши, и возникло странное ощущение, ведь не так давно мы вместе лежали на этой крыше. Оскар на мне.

Я сажусь и смотрю в окно, но едва ли могу что-то разглядеть. Готова поспорить, он сейчас крепко спит в своей дурацкой палатке, пока я еще сильнее погружаюсь в мысли. Неважно, что он говорит, шрам вызовет у него отвращение! Он мерзкий, и я не буду упрекать Оскара за это. А что он еще должен сказать? «Тесса, у тебя не очень привлекательное тело, можешь не снимать футболку?» Он никогда так не скажет. Он слишком хорошо воспитан. И не хочет причинить мне боль, поэтому не признает, что мое тело вызывает у него отвращение. И он не должен делать этого, потому что каждый, кто увидел бы шрам, счел бы его уродливым. Ему даже не нужно произносить это вслух. Я и так это знаю.

Воздух в машине очень спертый, и я больше не могу тут находиться. Кроме того, я ничуть не устала. Я нервничаю и переживаю уже несколько часов. Как будто боюсь, что утром мы с Оскаром расстанемся, хотя и не были вместе по-настоящему. Я встаю на колени, поправляю сорочку, ищу топ и пижамные штаны в рюкзаке. Быстренько надеваю их, кладу телефон и наушники в сумку и через открытое окно заползаю на крышу. Я делаю глубокий вдох, насколько это позволяют мои легкие, и сажусь на одеяло. Это единственное, что осталось тут с вечера. Я подыскиваю в телефоне подходящую для этого момента песню. На такой случай она одна-единственная.

В наушниках не слышно сверчков, только чувствуется собственное дыхание и пульс. Я прислушиваюсь к биению сердца, пока не начинают играть гитары в песне «The funeral», и тогда ложусь и закрываю глаза. Когда я в последний раз слушала эту песню, то тоже сидела на крыше, только возле окна моей комнаты. В тот раз я тоже много размышляла. Хотя это неудивительно. Когда я этого не делала? Я вспоминаю жару. И о том, как разбежалась и прыгнула. Я вспоминаю, как кожей ощущала холодную воду. И об Оскаре. О его взгляде и о том, как он смотрел на меня, когда заметил шрам. А потом думаю о том, как мы вместе сидели на крыше, когда я ему все рассказала. Мне казалось, та ночь была бесконечной. Но она такой не была.

Я концентрируюсь на песне и слышу только одно предложение: «Я буду готов к смерти». А я? Готова? Такое возможно? Я вижу свои похороны. Я в урне, которую себе выбрала. Думаю, это был правильный выбор. Достаточно однотонная, может быть, немного скучная, зато вечная. Да, она мне подходит. Рядом с урной стоят родители. Они плачут. Ларисса тоже плачет. Во втором ряду я нахожу тетю вместе с мужем. У нее их было три, а у меня не будет ни одного. И рядом с ними я вижу Оскара. Он выглядит так печально, что я едва ли могу дышать. Его кожа непривычно бледная, а на его глазах блестят слезы. При виде его я чувствую, как и под моими веками скапливаются слезы и стекают по вискам. Я хочу обнять его, но не могу, ведь меня больше нет. Внезапно выражение лица Оскара меняется. Вместо костюма на нем появляется темно-синяя футболка, а на лице улыбка, которая заставляет меня сделать резкий вдох. И я смотрю, чему он улыбается. А точнее, кому. Это молодая женщина, которая стоит перед ним, и ее глаза светятся любовью. Его глаза тоже сверкают. Я открываю свои глаза, как будто таким образом могу стереть эту картину из головы, но она прилипла ко мне, как жвачка к подошве. Я знаю, что это рано или поздно произойдет, но осознание того, что после меня у него будет другая, сводит меня с ума.

Конечно, я хочу, чтобы он жил и был счастлив. Я желаю ему, чтобы его жизнь сложилась так, как он захочет. Но мысли о том, что на моем месте окажется другая, хотя я с удовольствием бы осталась, отпечатываются на моем лице. Оскар будет жить, а я умру. Он познакомится с другой и влюбится в нее. И это хорошо. Но очень больно. Она будет прижиматься к его плечам и вдыхать его приятный запах. Они будут целоваться и заниматься любовью, а меня больше не будет здесь. Я надеюсь на это, потому что не смогу вынести, если увижу его с кем-то. В моей голове он и эта дрянь в юбке, обнявшись, лежат на кровати. Ее кожа безупречна. Ни родинок, ни шрамов. Ничего. Только гладкая мягкая кожа. И взгляд, которым он смотрит на нее, ранит меня. Это мой взгляд!

Я всхлипываю. Кого я обманываю? Он не сможет больше так смотреть на меня, ведь меня не станет. Я не смогу запихнуть всю жизнь в две недели. Так не получится. И убежать от этого тоже не получится. Мне трудно признавать это, но мое тело с каждым днем становится все слабее. Эта гонка постепенно приближается к концу, и я проиграю ее. Я чувствую свое тяжелое дыхание. И неважно, куда я поверну, время обгонит меня, а я не смогу его догнать. Никогда. Оно намного быстрее меня. Лишь иногда оно останавливается. В эти моменты оно еще здесь, но это больше не имеет значения. Это происходит, когда Оскар целует меня, или по-особому улыбается мне, или когда я чувствую его быстрое сердцебиение. Тогда мир замирает.

Песня доходит до кульминации, и по моим рукам пробегают мурашки. Может, я несправедлива к Оскару? Неважно, что он скрывает от меня, у него на это есть свои причины, так же, как и у меня. Я не хочу, чтобы он видел меня без одежды, а он не хочет показывать мне черные пятна в его душе. Я смотрю в небо, где звезды скрылись за толстым слоем облаков. Если бы у него был этот шрам, мне было бы абсолютно без разницы. Он был бы просто его частью, как руки или ноги. Может, любовь и правда ослепляет или позволяет нам видеть человека таким, какой он есть? Как будто внутренний мир выходит на первый план. А что, если мой шрам для Оскара значит совсем не то, что он значит для меня? Просто потому, что он меня любит. А почему еще он связался со мной? С любовью без хеппи-энда. Любой другой бежал бы, сверкая пятками, прочь. Но он не убежал. Оскар еще здесь. Он со мной. Даже если сейчас кажется, что он очень далеко от меня.

Почти три часа утра, и это подходящее время для того, чтобы записать пару вещей. Пару вещей, которые очень важны.

Линии жизни

Я рассматриваю многочисленные страницы, которые лежат у меня на коленях, и с каждой почерк становится все более нечитаемым. Руку сводит судорогой, она уже отвыкла писать так много. Раньше это не было проблемой, но сейчас я утратила навык. Я подписываю лист и рисую небольшое сердечко рядом с именем, в последний раз перечитываю письмо Лариссе, складываю пополам и кладу в конверт, который купила на обратном пути к машине. А вместе с письмом кладу цепочку. Надеюсь, я ничего не забыла, надеюсь, учла все. На секунду я задумываюсь, действительно ли хочу, чтобы все мои дневники достались ей, но кому, если не ей? И внезапно мне становится радостно, что я не успела их уничтожить. Может, тогда Ларисса поймет, что не только она мне завидовала. Может, она сумеет взглянуть на мир моими глазами. На прощание я подарю ей свои мысли.

В свете телефонного фонарика я быстро пробегаю глазами по написанному для родителей письму. И, наконец, письмо для Тины. Мне нравилось думать, что они с Алекс были мне плохими подругами, но, если быть точной, я была плохой подругой для них. По крайней мере, по отношению к Тине. Она все время заходила ко мне, а я притворялась, что сплю, потому что не хотела слышать, что ее жизнь продолжается, в то время как моя заканчивается. Она не прекращала звонить мне и писать сообщения. Но когда тебе не отвечают, это тоже своего рода ответ. И она получала такой ответ очень часто.

Умирать непросто, но наблюдать за тем, как умирает дорогой тебе человек, тоже тяжело. Это пережила она, когда я оставила ее, и сейчас я понимаю, что это было для нее намного сложнее, чем я могу себе представить.

Я делала вид, что она оставила меня в беде, но это не так. Это было только мое решение. Я облизываю три конверта, заклеиваю их и подписываю, чтобы не перепутать. Наверное, мне стоило еще раз позвонить Тине и попросить у нее прощения. Я немного подумала, и что-то во мне воспротивилось. Я больше не хочу сочувствия и не хочу никакой реакции на свои слова. Я просто хочу попрощаться. И извиниться. Именно это я сейчас и сделала. Три конверта шуршат в моей руке, и я улыбаюсь, потому что на душе становится легче, когда пишешь вещи, которые не решаешься сказать. Мозг словно освободился от хлама. Как будто я навела в голове порядок, и от этого она стала ясной. Без сочинения Лариссы я бы этого не сделала. Об этом я тоже ей написала.

Солнце встает, я откладываю наушники в сторону и достаю первую порцию таблеток, мои легкие кричат, умоляя об этом. Они сжались еще сильнее, чем вчера. Может быть, это наказание за то, что я не спала всю ночь. И я рада, что мама сейчас не видит меня. И доктор Майнфельдер. Я вспоминаю, как он сказал мне: «Тесса, сон тебе необходим больше, чем кому-то другому». И о том, как я ответила, что смогу хорошенько выспаться, когда умру. Я помню его выражение лица и как тяжело он вздохнул. Он мне нравился. Он на самом деле испробовал все. Если и был какой-то выход, он нашел бы его.

Я выключаю фонарик, снова ложусь на крышу и разглядываю молочно-серое небо и тяжелые облака, в которых скопился дождь. Солнце пробивается сквозь тучи, лучи ложатся на мое тело. Письмо Оскару еще не готово, оно оборвалось на середине предложения, но, мне кажется, конец я смогу написать, только когда посмотрю ему в глаза. Когда пойму, что мы – это еще мы, что нам удастся преодолеть ссоры и терпеть друг друга. Я смотрю на экран телефона: 4:56. Мои веки тяжелеют, но я не решаюсь закрыть глаза, потому что сразу усну. А я не могу уснуть, потому что могу не проснуться, и тогда последним, что я запомню, станет наша ссора. Я не могу умереть, не увидев улыбку Оскара. Его улыбку и эти глаза, которые видят меня насквозь. И в эту секунду, когда я думаю об этом, слышу, как рядом со мной открывается замок палатки и Оскар вылезает из нее. Я поднимаюсь, вот он. Его глаза выглядят такими уставшими, какими я ощущаю свои.

– Ты тоже не смогла заснуть? – его голос звучит непривычно шершаво. Я качаю головой. – Я тоже. – Он улыбается мне. – Не против, если мы будем не спать вместе?

– Нет, – шепотом отвечаю я.

Оскар забирается ко мне на крышу. Ложится на спину, вытягивает руку и дает мне знак, чтобы я ложилась на правое плечо. Моя щека соприкасается с его футболкой, и я прижимаюсь к нему. Ладонью я чувствую его сердцебиение.

Какое-то время мы лежим и молчим. Он берет мою кисть и подушечками пальцев проводит по изящным линиям на ладони. Снова и снова, пока не появляется странное ощущение онемения. Через несколько минут он шепчет:

– Тесс?

– М-м?

– Прости меня.

Я чувствую его дыхание и прикосновение теплых губ к моему лбу.

– И ты меня.

– Тебе не за что извиняться. Ты ничего не сделала.

– Да нет, сделала. – Я опираюсь на локоть и смотрю на него. – Я не должна была тебя отталкивать.

– Нет, – серьезным тоном возражает он. – Для тебя это заходило слишком далеко, и это нормально.

– Нет, не нормально. – Я глубоко вздыхаю и качаю головой. – Это было потрясающе. – Вспоминая его, себя и то, как он меня целовал, я громко сглатываю. – Мне хотелось этого и сейчас хочется.

– Тесс, это нормально, – он гладит меня пальцами по щеке.

– Нет, Оскар, ты не понимаешь…

– Я понимаю. Ты не хотела, чтобы я задел твой шрам, – тихо говорит он. – И я должен был знать об этом. – Я хочу возразить, но он кладет палец на мои губы. – Этого больше не повторится. – Его глаза смотрят в мои и бегают туда-сюда. – И, если тебе так будет комфортнее, ты останешься в футболке. – Он делает паузу, затем убирает палец. – Хорошо?

– Хорошо, – шепчу я.

Оскар прижимает меня к себе и обнимает мое ослабленное тело.

– Насчет моей сестры…

– У тебя, должно быть, есть причины, по которым ты не хотел рассказывать мне о ней, – перебиваю я его.

– Тесс, не то чтобы я не хочу рассказать тебе это… я… я просто не знаю как, – он отпускает меня и массирует лоб. Мы смотрим друг на друга. – С момента ее смерти я не рассказывал ни одному человеку о том, что чувствую.

– Почему? – осторожно спрашиваю я.

– Без понятия, – он садится. И я тоже сажусь. – Наверное, чтобы позлить родителей, – наконец отвечает он. – Они хотели, чтобы я обратился за помощью к специалистам. Я думаю, они до сих пор убеждены в этом. – Оскар неодобрительно цыкает. – Но что это даст? Элис мертва.

– Верно, – отвечаю я. – Но, может, ты смог бы тогда отпустить ее.

– Но я не хочу отпускать ее.

– Я знаю, Оскар, но когда-то тебе придется это сделать, – шепчу я и смотрю ему прямо в глаза. – Так же, как однажды тебе придется отпустить меня.

Он смотрит на меня влажными глазами и качает головой. Его подбородок дрожит.

– Я не смогу.

– Ты должен.

– Я никому ничего не должен, – упрямо говорит он.

– И все-таки, Оскар, ты сделаешь это.

Первая слеза скатывается по его щеке, и я вытираю ее.

– Но почему?

– Чтобы жить дальше.

Конец света

Я знаю, что она права, но зачем жить, если ее больше нет? И что это за проклятая привычка – забирать самых важных для меня людей?

– Оскар? – тихо говорит она и берет меня за руку.

Ее светлые волосы отливают красным при свете солнца, но за ней все серое. Еще никогда небо по цвету так хорошо не подходило к моему настроению, как сейчас. Такое ощущение, что оно не может решить между восходом солнца и концом света. Красное и розовое борются против темной серости облаков. А во мне борются два желания: с одной стороны – удержать ее как можно дольше, а с другой – бежать от нее и своих чувств к ней так быстро, как это только возможно. Но их не осуществить. Ни одно, ни другое. Я знал, что это будет непросто, но даже не подозревал насколько. Я думал, если подарю ей прекрасные моменты, она забудет обо всем. Но чем больше она забывается, тем счастливее становится и тем сильнее мне хочется удержать ее. Вот только мне это не под силу. Я потеряю Тесс. И не знаю, как смогу пережить это.

Мне девятнадцать, и я в первый раз влюбился. По-настоящему. Так сильно, что едва могу сдержаться. Я знаю, каково это – внезапно потерять кого-то. Как много времени нужно, чтобы все осознать. Но ожидание смерти Тесс подобно утоплению. Слезы катятся против моей воли, и мы молчим так громко, отчего мне хочется закричать еще сильнее. Это может произойти в любой день. Это может произойти сейчас. В этот момент. Или через час. Или я проснусь утром, а она лежит рядом мертвая. И от этих мыслей можно свихнуться. Я разнес бы все вдребезги.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я должен взять себя в руки, потому что не знаю, что произойдет, если этого не сделаю. Не знаю, просто ли я закричу или разнесу все вокруг. Или разрыдаюсь. Не знаю, сумею ли остановиться. Я не хочу быть в ярости. Но я негодую. К сожалению, сейчас рядом нет того, кого бы я мог обвинить во всем. В этот раз виноват я сам.

– Поговори со мной, Оскар… – шепчет она и обхватывает мое лицо своими маленькими ручками.

Ее пальцы ледяные, они часто такие. Она ест все меньше, а спит все больше. Она засыпает, а потом ничего не помнит. А когда мы чистим зубы, пена, которую она выплевывает, состоит почти только из крови. Я пытаюсь не замечать этого. Не смотреть. Но я знаю, что это значит. От слез ничего не видно. Очень размыто я вижу большие зелено-синие глаза и маленький рот, который все время хочется целовать.

– Что творится у тебя в голове?

Что я должен сказать ей? Правду? Что, когда она смотрит на меня, во мне разгорается пожар? Когда она смотрит на меня, ее сердце, в котором дыра, разбивает мое? Я хочу сказать ей, что она чертовски сексуальна, но она мне не поверит. Я хочу сказать, что сильнее ее, но она моя слабость. Я хочу сказать ей, что ее так просто любить. Но не могу. Я просто не могу. И я ненавижу это чувство.

– Эй… – аккуратно говорит она. – О чем ты думаешь?

– Этого… – я откашливаюсь. – Этого я не могу сказать тебе.

– Почему? – шепчет она и смотрит на меня. И снова подступают слезы, и снова я пытаюсь смахнуть их. – Давай, скажи мне.

– Если я скажу тебе это, то сломаюсь перед тобой, – отвечаю я и сжимаю на мгновение губы. – А этого не должно произойти.

– Кто это говорит?

– Я! – отвечаю я громче, чем предполагалось, и она вздрагивает.

– Хорошо, – кивает она. – Расскажи мне о ней… расскажи о своей сестре.

– О моей сестре? – Она сбила меня с толку.

– Да, – спокойно отвечает она и с любовью гладит меня по руке. Я не знаю, действительно ли она думает, что я плачу из-за сестры, или просто хочет сменить тему. Что бы это ни было, это работает. – Расскажи, что случилось.

– Что ты хочешь узнать?

– Все, что ты хочешь мне рассказать.

Элис

Я смотрю на него. Его глаза красные, а губы сухие.

– Это произошло почти шесть лет назад. На озере, – наконец-то говорит он, так тихо, что я едва разбираю слова. – Это был июльский день. Стояла невыносимая жара. Ни ветерочка. – Он закрывает глаза. – Элис очень хотела в воду. У нее было это типичное для маленьких девочек выражение лица, когда они не получают то, чего хотят… Ну, ты знаешь, губки бантиком. Она смотрела на меня снизу вверх, скрестив руки на груди. – Его улыбка совсем не подходит той боли на лице. – Ей уже полчаса хотелось в воду. – Он вздыхает и качает головой. – Но я хотел сначала поесть мороженого.

Внезапно я осознаю, что сомневаюсь, хочу ли на самом деле узнать о том, что там произошло, но Оскар продолжает:

– Элис обижалась на меня. Она отвернулась и села на берегу. Я до сих пор помню, как стоял и смотрел на нее, а она в своем желтом купальнике была похожа на мяч, лежащий на мокрой гальке. Ее кожа была загорелой, а волосы собраны в хвост. – Его глаза смотрят в пустоту, а я смотрю на него. – Я помню, как размышлял, не пойти ли мне сначала купаться с ней, ведь я ей пообещал… Мне бы хотелось, чтобы я принял именно это решение, но я принял другое. Я ушел. – Он смотрит на меня. – И знаешь, что в этой истории самое абсурдное?

Я качаю головой:

– Нет, что?

– Когда я подошел к ларьку с мороженым, то больше не хотел его. – Я сжимаю его руку. – В конце концов, я купил «Минимилк» для Элис и вернулся. – Это похоже на него. Готова поспорить, он сделает так же сегодня. – Меня не было десять минут, – задумчиво произносит он. – Десять проклятых минут… Если вспомнить точнее. – Оскар облизывает губы. – Но это не все. – Свободной рукой он убирает волосы с лица. – На обратном пути я встретил отца… Он говорил по телефону. Как всегда.

Его голос почти не слышно, но он говорит. И, представляя себе эту картину, я вспоминаю о своем отце и о тех вещах, которые он пропустил.

– Когда я пришел на наше место, мама спала, а Элис нигде не было… – он качает головой и делает глубокий вдох. – Я понял, что случилось, – шепчет он, – еще до того, как увидел ее.

Мне хочется сказать что-нибудь, но я не могу говорить. Его лицо расплывается, и мои легкие сжимаются так сильно, что я могу дышать лишь рывками.

– Она была такой маленькой, – тихо говорит он, а потом закрывает лицо руками и плачет, и его широкое тело дрожит от слез, которые он так долго держал в себе. – Когда я достал ее из воды, ее глаза были открыты, а кожа посинела. – Он находит меня взглядом. – А из ее рта и носа шла белая пена… Ее было так много, и она не останавливалась… Я не мог понять, как в таких маленьких легких может скопиться столько пены.

Я хочу сказать ему что-нибудь, но у меня нет слов. Но, мне кажется, тишина, что легла между нами, объясняет все то, что я не могу высказать.

– Они почти час пытались оживить ее.

– Оскар, это не твоя вина, – в конце концов шепотом говорю я.

– А чья это вина? – спрашивает он и смотрит на меня. – Скажи! Кто виноват?! – Оскар пытается спрятать слезы, но их так много. – Моя младшая сестра утонула, пока я покупал это проклятое мороженое! – всхлипывает он. – И она… она обижалась на меня!

Мое сердце разбивается, когда я вижу его таким. Его слезы – мои слезы, а его боль убивает меня.

– Я не думаю, что она обижалась на тебя, – тихо говорю я.

– Может, и нет, – отвечает он. – Но, если бы я сдержал свое обещание, она, возможно, осталась бы жива.

– Может быть, – киваю я. – И если бы твоя мама не уснула, тоже. – Я сжимаю его руку. – Или если бы твой отец не был так занят телефонным разговором. Или если бы она просто подождала на берегу…

Он смотрит на меня, и где-то в глубине его глаз я вижу что-то похожее на благодарность. Как будто я сказала именно то, что он хотел услышать.

– Мне ее не хватает.

Когда он говорит это, большая капля дождя падает на мой лоб. Затем вторая. Затем их становится все больше и больше. Они падают на нас, на одеяло и на засохшую землю вокруг. Оскар грустно улыбается мне.

– Что такое? – спрашиваю я, и вдалеке раздается первый раскат грома. – Почему ты улыбаешься?

– Ей бы это понравилось, – всхлипывая, шепчет он.

– Дождь?

– Мы с тобой под дождем.

Он обнимает меня, и я прислоняюсь к нему. Ухом к его сердцу и рукой к его груди. Я прижимаюсь к его телу и крепко держу его, а капли дождя продолжают падать на нас.

– Знаешь, что значил дождь для Элис?

– Нет, что? – тихо спрашиваю я.

– Конфетти, падающие с неба.

Оскар плачет. И я плачу. И, кажется, небо плачет вместе с нами.

Все бывает в первый раз

Мне удается закинуть свою сумку и одеяло в открытое окно машины еще до того, как небо успевает разразиться дождем. Вода льется с неба, и наша одежда уже совсем промокла. Оскар встает и тянет меня за собой. Мы стоим на крыше босиком, насквозь промокшие, вытянув руки к небу. Я с закрытыми глазами наслаждаюсь большими холодными каплями, падающими мне на лицо. Они смывают слезы с моих щек и тяжелые мысли из моей головы. Я открываю глаза. Но практически ничего не вижу. Дождь повсюду. Я на ощупь беру Оскара за руку. На сером небе сверкают молнии, а восходящее солнце водой размыло на горизонте. Мне кажется, я еще нигде не видела такого дождя. Оскар обнимает меня и целует. Он целует меня так, что мои глаза закатываются. А колени подкашиваются. Так, будто ему впервые не нужно сдерживать себя. Он целует меня так сильно, что я оказываюсь в нокдауне.

Я чувствую его щетину под ладонями и его тяжелое дыхание на лице. Я вдыхаю запах летнего дождя, сырой земли и мокрых деревьев, доносящийся из расположенного рядом леса. Запах асфальта, который наконец-то остыл. Я бы хотела всегда целоваться под дождем. Я всегда мечтала об этом моменте. И вот он настал, мне бы хотелось остановить время. Оскар крепко держит меня, и я чувствую его влажные губы. Когда гроза приближается, он немного отодвигается от меня и смотрит, жмурясь. Тяжелые капли собираются на его ресницах.

– Пойдем… – он берет меня за руку.

Пока я осторожно сажусь на край, он спрыгивает с крыши. Затем подхватывает меня под мышки и опускает на землю. Оскар поднимает стекло в машине, потом мы быстро бежим к палатке. Я чувствую слякоть под ногами, ноги оставляют глубокие следы, но наконец мы добегаем до входа и залезаем внутрь.

Капли дождя стекают по рукам Оскара. Он убирает волосы со лба и смотрит на меня. Это тот взгляд, который вызывает у меня мурашки и поднимает волоски на коже. Мои соски твердеют и просвечивают через топ. Я смотрю на Оскара, он хочет посмотреть на них, но сдерживается. Вместо этого он открывает свою сумку и протягивает мне платочек. Он говорит что-то, но раскаты грома заглушают его голос. Оскар снимает майку и откладывает ее в сторону, а я рассматриваю его голую кожу и мышцы, которые вырисовываются под ней.

– Тесс? – Оскар смотрит на меня вопросительно.

– Что ты сказал? – меня словно застигли врасплох.

– Хочешь ли ты, чтобы я отвернулся? – его ухмылка заставляет меня сглотнуть.

– А-а… – начинаю заикаться я. – Нет, не нужно.

Оскар берет второй платочек и проводит по моим волосам. Это совершенный момент. Он и я в палатке, а вокруг наводнение. Снаружи буйствует гроза, пахнет летом, а его кожа блестит от дождя. И тут я вспоминаю о своем сне, когда мне казалось, что Оскар меня не хочет. «Забудь о том, что тебе снилось, забудь страх и сделай наконец то, чего так давно хочешь». Нервозность сдавливает мне горло. Я думаю о Тине и о том, что она мне сказала. Но вспоминаю реакцию Оскара, когда рассказала ему об этом, и его выражение лица. У меня сейчас выпрыгнет сердце, а пальцы дрожат. Я хочу дышать, но едва ли могу сделать вдох. Оскар смотрит на меня украдкой, и я слышу в голове его голос. «И, если ты когда-нибудь разденешься передо мной, я обещаю, что поступлю не так, как этот идиот из твоего сна». Оскар улыбается. В этой улыбке весь он, и я забываю обо всех сомнениях. Я люблю Оскара. Люблю его. И он никогда не причинит мне боль. Мои пальцы скользят под футболкой, и я медленно ее снимаю, но прикрываю ей грудь. Я чувствую мокрую ткань, прикасающуюся к шраму, и в тот же момент по спине пробегают мурашки. В воздухе витает тишина. Я смотрю в его глаза, и они настолько глубокие, что я тону в них. Делаю глубокий вдох и медленно опускаю лифчик. Оскар сглатывает. Его взгляд опускается на мое тело. Я не знаю, на что именно он смотрит, на шрам или на грудь, но это совершенно не важно. Я разглядываю его лицо и жду реакции. Оскар неспокойно дышит. Его широкая грудь быстро поднимается и опускается. Я слышу непрекращающийся дождь, как он стучит по палатке и как над нами звучат раскаты грома. Я слышу свое сердцебиение и чувствую, как у меня дрожат колени. Когда наши взгляды пересекаются, я беру его руку и медленно поднимаю ее.

– Тесс, – шепчет Оскар хриплым голосом. – Что ты делаешь?

Его пальцы всего в миллиметре от моей кожи. Я чувствую их тепло, а затем нежное прикосновение. Я отпускаю его руку, закрываю глаза и жду. Пару секунд ничего не происходит, но затем он аккуратно проводит пальцами по шраму. Они опускаются от ключиц ниже, до самого пупка. И мурашки опускаются вместе с ними. Я задерживаю дыхание и жду, что от стыда во мне все начнет сжиматься, но этого не происходит. Я открываю глаза и вижу его испепеляющий взгляд. Он как вода струится по мне. Руки Оскара касаются моего живота, потом груди, его подушечки пальцев нежно гладят мои соски. Я тяжело дышу.

Воздух разрежен. Внезапно он обхватывает руками мое лицо и целует меня. Этот поцелуй ощущается везде. Он ползет по мне. Я забываю обо всем и прежде всего о страхе. Тепло Оскара смешивается с моим, и мы оба ложимся. Спальный мешок подо мной приятно холодит спину, впитывая капли дождя с наших тел. Я лежу на спине. Оскар практически лежит на мне. Я чувствую его тяжелое дыхание на своем лице, пока мои руки гладят его живот. Его губы отрываются от моих, и он смотрит на меня. Этот взгляд для меня как открытая книга. Он говорит мне, что я прекрасна. Он спрашивает, не слишком ли рано. Он шепчет, что любит меня. А я смотрю на него и отвечаю улыбкой. Оскар повторяет это еще раз и целует меня. Я лежу с закрытыми глазами и чувствую, как его теплый язык скользит от мочки уха по шее, доходит до ключиц. Мои мышцы сжимаются от нежных прикосновений его губ к моему животу. Оскар медленно стягивает с меня мокрые штаны. Они прилипают к телу, словно вторая кожа. Когда я немного приподнимаю бедра, у меня трясутся ноги. Каждая мышца в моем теле напряжена. Слышу, как Оскар раздевается, и открываю глаза. Рассматриваю его загорелую кожу, которая сверкает в сумеречном свете. Его боксеры натянуты в паху, а талия подтянута. Я не хочу туда смотреть, но смотрю. Я рвано дышу, когда Оскар немного раздвигает мои колени и ложится между ног. Я чувствую на себе его кожу, когда он начинает двигаться, трется об меня, гладит. Я дышу неспокойно и напряженно.

И в одночасье мое тело становится просто телом. Оно не болит, оно реагирует очень просто. Подпускает его. Я провожу пальцами по его спине, затем опускаю руку под ткань боксеров, пока он меня целует. Я кладу руки на его ягодицы и прижимаю его еще ближе к себе. Оскар стонет, его голос вибрирует на моей груди, и я чувствую, как между ног становится влажно и что-то пульсирует. Чувствую его щетину на своей коже и его руки на моем теле. Я вдыхаю его приятный запах, слышу, как тяжело он дышит. Я мягко отталкиваю его от себя, смотрю ему в глаза и говорю:

– Я хочу тебя.

Он смотрит на меня. Его тело приподнимается при каждом моем вдохе.

– Ты уверена? – шепчет он.

– Я уверена, – шепчу я ему в ответ.

– Тесс, нам не стоит этого делать.

– Я знаю. – Оскар убирает с моего лица прядь волос. – Но я хочу… – Я облизываю губы и возбужденно сглатываю. – Я хочу переспать с тобой.

Оскар не спеша садится. Кажется, он ждет, что я изменю свое решение, что снова оттолкну его. Но я просто смотрю на него и улыбаюсь. Он ждет еще немного, а затем медленно снимает с меня трусики. Ткань скользит по моим бедрам, затем по икрам. Я обнаженная лежу перед ним, хотя уже давно обнажилась. Если я могу показать ему шрам, он может увидеть любую часть моего тела. Я чувствую на себе его взгляд, вижу, как он смотрит на меня, и наблюдаю, как он снимает с себя боксеры. Наши взгляды встречаются, и я задерживаю дыхание. Когда он голый опускается между моих ног на колени, мой взгляд опускается вниз его живота, где проходит дорожка волос.

Некоторое время мы смотрим друг на друга. Если бы мы были обычной парой, Оскар достал бы презерватив из сумки. Он бы надорвал упаковку и развернул его. Но мы совсем не обычная пара. Между его бровями собралась складка, как будто он сейчас подумал о том же. Я сажусь, грустно улыбаюсь ему, затем обхватываю его лицо ладонями и целую. Мой язык дотрагивается до его губ, а мое тело чувствует его. Я дрожащими пальцами провожу по его животу, опускаюсь к паху. Оскар неровно дышит. Когда я робко обхватываю его пенис и начинаю медленно водить рукой вверх и вниз, Оскар стонет. Он твердый, но кожа невероятно нежная. Оскар тяжело дышит мне в лицо. Его глаза закрыты. Я продолжаю водить рукой, ускоряюсь и чувствую, как Оскар на это реагирует.

– Нет так быстро, – шепчет он хриплым голосом и смотрит на меня. От его взгляда по спине бегут горячие мурашки. – Иначе я кончу.

Оскар целует меня и немного наклоняет назад. Я чувствую его бедра между своими. Возбуждение овладело мной, мой живот сжимается, а на теле выступил пот. Я задумываюсь, будет ли больно и что я вообще почувствую. Пульсация между ног становится все сильнее, и мое дыхание ускоряется. Оскар прижимается совсем близко. Я чувствую вес его тела, его теплую кожу. Вдыхаю этот запах. Он смотрит мне прямо в глаза, а затем опускает руку между ног. А потом очень медленно входит, проникая в меня. Чувства незнакомые и немного странные, все зудит и растягивается. Он снова смотрит на меня, и в его глазах я вижу напряжение. Я вся дрожу, задерживаю дыхание, чувствую на своем теле такие точки, о которых даже не знала раньше. Внезапно меня поражает колющая боль. Я застываю и рвано дышу. Оскар не шевелится.

– Все в порядке? – шепчет он.

Я медленно выдыхаю.

– Да, в порядке, – на выдохе говорю я.

Слеза скатывается по моему виску, и Оскар стирает ее. Он ждет еще немного и входит еще глубже. Потом еще. Мое тело принимает его. Я чувствую его в себе, а затем он начинает двигаться. Медленно, очень медленно. Оскар проскальзывает глубоко в меня и снова возвращается. Больше нет боли, только это неописуемое чувство. Он становится частью меня. Заполняет меня. Я обхватываю его лицо ладонями и притягиваю его к себе еще сильнее, а он продолжает двигаться. А потом я целую его. Мы – единое целое, и никто не сможет разъединить нас.

Один раз не считается

Я чувствую, как бьется ее сердце, кажется, оно разговаривает с моим. Я не слышу ничего, кроме шума дождя и нашего дыхания, которое напряженно и неровно вырывается из легких. Она дрожит. Я лежу на ней и крепко обнимаю, зарывшись в ее волосы. Моя кожа прилипает к ее коже, и между нашими телами пробегают маленькие капельки пота. Я чувствую медленные движения ее тела и то, как близко оно к моему.

Я поднимаю голову, и она открывает глаза. Ее усталая улыбка и выражение лица разбивают мне сердце. Я целую ее. Потому что не могу иначе. Потому что ее рот меня магически притягивает. Потому что я люблю ее. Ее глаза закатываются, и когда мой язык касается ее губ, я снова начинаю двигаться. Тесс стонет и крепко держится за меня. Я так близко к ней, немного выхожу и снова глубоко вхожу. Ее тело словно в наркотическом опьянении, а ее тихие стоны добивают меня. Я закрываю глаза. Она дышит мне в лицо, и я чувствую, как ее тело трется о мое, чувствую ее грудь, но концентрируюсь на ней и на ее чувствах. Ее голос вибрирует по моему телу, я должен собраться и двигаться медленнее. Ее дыхание становится более неровным, и она хватается крепче. И я отдаюсь трансу, в который погружается мое тело. Тону в этой зыби, которая перерастает в огромную волну, уносящую меня все дальше. Она просто сносит мне голову. Заниматься любовью с Тесс настолько прекрасно, что я едва сдерживаюсь.

Ее стоны становятся все громче, каждая мышца в ее теле напряжена. Я открываю глаза и смотрю, как она сдается, как отдается мне. Ее выражение лица добивает меня. Ее руки скользят по моей попе, прижимая меня ближе к себе. Я напряженно дышу, мой стон вырывается в ее горло, пока наши языки скользят друг по другу. Я трусь о ее тело, двигаюсь медленно. Она вот-вот кончит. Я чувствую это по ее дыханию и по тому, как дрожат ее ноги. За долю секунды до этого она открывает глаза. Она смотрит на меня, запыхавшись, и дрожит. Тесс издает последний стон и замирает подо мной. При виде этого волна, проходящая по моему телу, доходит до пика. И разбивается.

Я чувствую, как мой пенис пульсирует в ней и как на это реагирует ее тело. Пару секунд мы просто лежим, а затем я поднимаю голову, чтобы посмотреть на нее. Ее глаза бегают по моему лицу. Я нежно глажу ее по щеке, и она целует меня в подбородок.

– Я люблю тебя, – запыхавшись, шепчет она.

Мои глаза находят ее глаза.

– Я тоже люблю тебя, Тесс. – Ты даже представить себе не можешь как.

Это была долгая ночь. Мне кажется, лучшая в моей жизни. Уже полдесятого, и солнце светит все ярче. Тесс спит рядом со мной. Ее бледная кожа и светлые волосы выделяются на фоне темно-синего спального мешка. Я мог бы смотреть на нее вечно. Мне кажется, мне было бы достаточно просто видеть, как она дышит. Мой взгляд проходит по длинному шраму между ее грудями, опускается к родинке у пупка и дальше к ногам. Я пытаюсь сфотографировать ее взглядом, пытаюсь запечатлеть в памяти все, хочу навсегда запомнить, как она выглядит именно в этот момент. Я уже собираюсь укрыть Тесс одеялом, но натыкаюсь на зайца моей сестры и улыбаюсь. Беру телефон и зайца, кладу его рядом с Тесс и настраиваю телефон. Видно только ее спящее лицо, мою широкую ухмылку, глаза и уши маленького зайца. Я делаю фото и смотрю на него. Я долго смотрю на него. Затем сажусь, аккуратно наклоняюсь над Тесс и подключаю телефон к внешнему аккумулятору. Я обнимаю ее и укрываю нас. Она ненадолго открывает глаза и сонно улыбается мне, прижимается к моей груди и снова отключается. Ее ноги ледяные, и я тру их своими. Я концентрируюсь на ее спокойном дыхании и шуме дождя. С закрытыми глазами он похож на аплодисменты. Я крепко обнимаю Тесс и, улыбаясь, слушаю, как нам хлопает дождь. С этими мыслями я медленно засыпаю.

Интуиция

Я открываю глаза и вижу лицо Оскара. Разве может день начаться лучше? Ну, или вечер, если быть точнее. Весь день мы проспали. Оскар до сих пор спит. Я поворачиваюсь к нему, и от этого движения у меня тянет в животе. «Это был не сон», – думаю я и придурковато ухмыляюсь сама себе. Все было по-настоящему! Мы переспали. И, только вспомнив об этом, мне захотелось снова. Если быть честной, мне больше не нужно это путешествие. Мне нужен только Оскар, немного еды и палатка. В крайнем случае, можно отказаться от еды и палатки. Главное – Оскар. Я разглядываю его лицо, вижу, как он медленно вдыхает, а потом выдыхает. Как можно испытывать столько чувств к одному человеку? Как все эти чувства находят место внутри? Я бы закричала изо всех сил, чтобы слышал весь мир, как безнадежно я влюблена в Оскара Зальцмана.

Я знаю, что другим это неинтересно, но, если серьезно, меня они тоже не особо интересуют. Они там, снаружи, а мы здесь, внутри, далеко от всех. Словно реальность попрощалась с нами на рассвете. Мы плывем в мыльном пузыре и знаем точно, что он скоро лопнет. Но пока он цел. Он защищает нас, как кожа защищает организм. Я счастлива. Здесь и сейчас. Невероятно счастлива. И не могу перестать улыбаться. В первый раз мне не хочется спрятаться. Оскар видел мой шрам, а я видела его. И он по сравнению с моим крохотный. Я закрываю глаза и думаю о том сне. О Тине, об Оскаре и о том, как я себя чувствовала. А потом о том, как я чувствую себя сейчас. Полностью обнаженная в руках Оскара. Я показала ему, какая на самом деле. Показала все в себе. И он остался. Более того, он любит меня. Я открываю глаза и, смеясь, качаю головой, потому что даже не верю в это. Он меня любит. Оскар делает глубокий вдох и сонно моргает. А я смотрю на него сияющими глазами.

– Доброе утро, – шепчет он хрипло и ухмыляется. – Ты, наверное, уже не спишь.

– Да, не сплю, – улыбаясь, отвечаю я.

Оскар берет бутылку с водой, которая стоит рядом с нами, и, сделав большой глоток, говорит:

– Сколько сейчас времени? – его голос звучит шершаво и хрипло. Таким голос можно услышать, только если хорошо знаешь человека. Когда вы близки друг другу. Когда вы просыпаетесь вместе. – Креветка?

– Подожди, я посмотрю. – Я сажусь, беру телефон и нажимаю на кнопку сбоку. 17:31. – Полшестого.

– Тогда мы должны потихоньку выдвигаться.

– Уже?

Оскар протягивает мне бутылку, и я пью. Вода теплая и застоявшаяся, поэтому я морщу лицо.

– Фу.

– Да, знаю, она отвратительна, – ухмыляется он. – Но другие бутылки в машине.

– Мы правда должны ехать?

Он облокачивается и убирает волосы со лба.

– Да, пока соберемся, пока доедем, будет уже восемь. – Оскар нежно гладит меня по щеке. – Самое время поесть.

– М-м, – мычу я и киваю. – Ты сильно проголодался?

– А ты нет?

– Ну да, – отвечаю я. – Только я не про еду.

Оскар начинает громко смеяться и прижимает меня к себе. Он держит меня так крепко, что я едва могу дышать. Я чувствую телом его голую кожу и как от смеха напрягается его пресс. По спине бегут ледяные мурашки и опускаются к ногам, когда я нежно провожу пальцами между нашими телами. Оскар прекращает смеяться, но его пресс остается напряженным. Я чувствую пальцами дорожку из волос, затем невероятно мягкую кожу. Когда я начинаю водить рукой вверх-вниз, Оскар делает резкий вдох. Мне нравится ощущать твердость рукой и слышать его поверхностное дыхание. Оскар смотрит на меня, и его глаза сверкают. Я вижу поцелуй в его глазах еще до того, как он прикасается ко мне губами.

Мы подъезжаем к Пескаре уже около девяти. Я быстро пишу маме сообщение, а затем выхожу из машины. Вечерние сумерки легли на город, и на холме ютятся дома. В полумраке виднеется свет уличных фонарей и окон квартир.

Улицы пустые. Ни одна продуктовая тележка на свете не справилась бы с такими дорогами, поэтому мы отправляемся на поиски кафе поближе к морю. К сожалению, не находим, потому что все либо забито людьми, либо выглядит ужасно. Мы с Оскаром прогуливаемся, держась за руки, по набережной. Соломенные зонтики, подобно китайским пагодам, устремляются вверх. Шум прибоя сопровождает нас все это время. Я замечаю табачный магазин на углу улицы и вспоминаю про письма.

– Как думаешь, я найду там почтовые марки?

– Может быть, – отвечает Оскар. – А что? Ты хочешь отправить открытку?

– Нет, письма.

– Письма? – Он вопросительно смотрит на меня. – Когда ты их написала?

– После нашей ссоры, – говорю я.

– Понял. – Оскар долго смотрит на меня. – Это… прощальные письма?

– Не совсем.

– А именно?

– Может, и прощальные, – признаюсь я. – Я не хочу упустить момент, понимаешь?

– Упустить момент?

– Я думала, будет неплохо написать вещи, о которых я не могу сказать.

Мысли

Я хожу туда-сюда перед магазинчиком, пока Тесс отправляет свои письма. Я никогда не скажу ей этого, но меня задело то, что она не написала письма мне. Я слышу звон маленького колокольчика сзади и оборачиваюсь. Тесс смотрит на меня, и я знаю, что, если не поменяю тему для размышлений, она раскусит меня в любой момент.

– Не будет ли это слишком убого, если мы просто купим вон там пиццу и съедим ее на пляже? – спрашиваю я и показываю головой на магазинчик, у которого стоит длинная очередь.

– В смысле убого? – спрашивает она и смотрит на меня.

– Ну, во-первых, мы только вчера ели пиццу, а во-вторых, я хотел пригласить тебя на ужин в какое-нибудь шикарное местечко.

– Не стоит. Тем более я готова есть пиццу каждый день, – ухмыляется она. – Она, должно быть, действительно вкусная, раз там стоит такая толпа, – она показывает на кучу людей, которые ждут своей очереди, чтобы сделать заказ.

– Тогда пицца на пляже?

Она улыбается и кивает.

– Да, пицца на пляже.

Мы стоим у прилавка и ждем, когда наконец до нас дойдет очередь. Я до сих пор разочарован, хотя не вправе обижаться на нее. Я пытаюсь думать о чем-нибудь другом. О чем угодно, только не сочувствовать самому себе. Мой взгляд падает на загорелое лицо Тесс и ее выразительные глаза, и внезапно я вспоминаю, как она выглядела пару дней назад, когда лежала в машине «Скорой помощи». Какая бледная она была. Я не знаю, что меня тогда больше напугало. То, что я не мог ничего сделать, или слова санитаров о том, что она была близка к смерти. От этих мыслей у меня сжимается грудная клетка. Тесс, кажется, почувствовала мой взгляд, потому что резко поворачивается ко мне и улыбается. Ее глаза светятся. Когда я смотрю на нее, кажется, что ее маленький мир в полном порядке. Я вспоминаю, как она сказала мне, что только со мной поняла, что такое быть счастливой. И эта мысль, что для счастья ей достаточно моего присутствия, заставляет меня улыбнуться. Мне не нужно никакого письма, чтобы знать, о чем думает Тесс. Она говорит мне это.

Мы не меняемся

Мы сидим на теплом пляже с огромной коробкой пиццы и двумя большими бутылками холодного персикового чая. Волны накатывают на берег, а затем вода с бульканьем отходит назад. Над нами сияют звезды, и в паре метров от нас парень играет на гитаре и поет, развлекая собравшуюся толпу вокруг него.

Я отрываю первый кусок, и от запаха ветчины, расплавленного сыра и свежего базилика у меня текут слюнки. Когда я в первый раз откусываю, в моем рту начинается пир.

– Ну как? Вкусно? – спрашивает Оскар с набитым ртом.

– Изумительно, – отвечаю я и кусаю второй раз.

– Тоже так считаю.

Он кладет на мое бедро теплую руку и наклоняется ко мне. Его губы соленые. Он улыбается, и я кладу голову ему на плечо. И мне снова хочется, чтобы время остановилось. Мне хочется, чтобы этот вечер длился еще пару недель. Кем бы я ни была, мне хочется, чтобы Оскар вспоминал именно ту меня, какая я сейчас. Его Креветку. Ту Тесс, которая может громко смеяться и не боится быть собой. Ту Тесс, которая сумела раздеться перед ним.

– Знаешь эту песню? – шепчет Оскар. – Я не могу вспомнить, как она называется.

– Имеешь в виду, которую он поет? – спрашиваю я. – Это We Never Сhange группы Coldplay.

– Она звучит совсем по-другому.

– Я знаю, – смеясь, отвечаю я. – Я тоже узнала ее только по тексту.

Оскар нахмуривает лоб и недоверчиво смотрит на меня, но через пару секунд говорит:

– Ты права… это она.

Он кивает и делает глоток чая. Мы сидим рядом друг с другом и смотрим на море. Это странно, что один-единственный момент может все поменять. И как один человек может перевернуть все с ног на голову. Тебя и всю твою жизнь.

Север или юг?

Я открываю для нее пассажирскую дверь и иду к своей стороне. Через окно я вижу, как Тесс нагибается через сиденье и открывает мне дверь изнутри. Она делает так каждый раз, и каждый раз я улыбаюсь.

– Что такое? – спрашивает она, когда я сажусь в машину. – Почему ты улыбаешься?

– Я вспомнил один фильм.

– Какой?

– «На улицах Бронкса». Знаешь такой? – Она качает головой. – Даже этот фильм подтверждает, что ты мне идеально подходишь.

– В смысле? Что я сделала? – с улыбкой спрашивает она.

– Ты открыла мне дверь.

Она наклоняет голову.

– Но я делаю так каждый раз.

– Я знаю, – отвечаю я. – И каждый раз я вспоминаю этот фильм и как Сонни говорит, что ты та самая.

– Кажется, Сонни мне нравится, – с ухмылкой говорит она.

– Он мне тоже нравится. – Тесс смотрит на меня сияющими глазами, и выражение ее лица заставляет меня сглотнуть. – Замри, – шепчу я, быстро достаю из кармана брюк телефон и фотографирую ее. Я разглядываю фотографию и уже знаю, что буду часто и подолгу смотреть на нее. Я буду смотреть на нее и плакать. А когда-нибудь смотреть на нее и улыбаться. Как сейчас. По крайней мере, я надеюсь на это.

– Все хорошо? – спрашивает она и смотрит на меня искоса.

– Да, хорошо, – отвечаю я и поворачиваю к ней экран телефона. – Тебе нравится?

Она берет телефон, смотрит на фото и кивает.

– Видно, как я счастлива. – Это действительно так. Ее лицо сияет. Особенно глаза. – Можно посмотреть? – Тесс показывает на фотографии, и я вспоминаю о тех фото, которые сделал втайне от нее, пока она спала. – Оскар?

– М-м? Ну да, – шепчу я. – Если ты не посчитаешь меня больным.

Она прищуривает глаза и смотрит на меня вопрошающе, а затем перелистывает пальцем к следующей фотографии. Такое чувство, что она читает мой дневник. Я нервно перебираю пальцами, когда она наконец поднимает голову и улыбается.

– Эта мне нравится больше всего, – она показывает мне фотографию, которую я сделал сегодня с ней и зайцем.

– Мне тоже. Эта – моя любимая. – Я глубоко вздыхаю, откашливаюсь и берусь за ремень. – Так, Креветка, – говорю я, пристегиваюсь и улыбаюсь, несмотря на ком, который до сих пор стоит у меня в горле. – На север или на юг?

– В смысле? А как же наш маршрут? – спрашивает она, качая головой, и протягивает мне телефон.

– Забудь о маршруте, – отвечаю я и беру телефон. – Куда ты хочешь?

Она ненадолго задумывается, а потом выдает:

– На юг.

Мы едем сквозь звездную ночь, и теплый ветер обдувает мои волосы. Мы слушаем Flesh and Bone Китона Хэнсона. Текст и его меланхоличный голос идеально подходят к этой атмосфере. В какой-то степени этот момент слишком прекрасен, чтобы быть правдой. Я хочу наслаждаться им, но мысль о том, что Тесс может скоро не стать, молотком бьет мне по затылку. Мне хочется отбросить ее, но она не оставляет меня в покое. Она как проклятый шум в ушах.

Я поворачиваюсь к Тесс в полной уверенности, что она уже уснула, но она не спит. Она бодрствует и смотрит в окно.

– Оскар, – внезапно говорит она и берет меня за руку. – Разворачивайся.

– В смысле?

– Давай, – говорит она. – Разворачивайся.

Я ищу подходящее место, где мы могли бы развернуться, а затем поворачиваю, и мы едем назад.

– Вон! – кричит она и показывает на маленькую дорожку, которая сворачивает направо с дороги. – Она не может вести к морю?

– Предполагаю, что может, – я останавливаюсь и включаю дальний свет. – Хочешь проверить?

– Если тебе нетрудно.

Мы трясемся в беспросветной темноте. Затем дорога поворачивает, и перед нами открывается вид на переливающееся море.

Тесса улыбается мне, делает музыку громче и выходит из машины. Потом бежит к капоту и встает перед фарами. Вокруг нее темно. Я вижу только ее и как за ней волны накатываются на берег. Музыка врывается в летнюю ночь через открытые окна. И, когда Тесс начинает раздеваться, играет идеальная для этого мгновения песня, и я уже знаю, что не смогу больше слушать Hallelujah в исполнении Джеффа Бакли, не думая о ней. Я смотрю на нее, смотрю, как она опускает лямки бюстгальтера на плечи, а затем спускает его вниз к животу. Мой взгляд проходит по ее длинной шее, плечам, затем снова поднимается к лицу, и этот призыв в ее глазах сносит мне крышу.

Это один и тот же человек? Это действительно та скромная девушка, которую я в первый раз поцеловал пару недель назад? Та девушка, которая сказала, что она непривлекательна?

Тесс расстегивает застежку бюстгальтера, и я крепче хватаюсь за руль. Она улыбается. От этой улыбки у меня на долю секунды всплывает перед глазами картина, когда я увидел ее в первый раз. Я знаю, это звучит по-детски, но я знал. Знал, что это она, что это именно она. Не только потому, что она прекрасна. В ней все было прекрасно. Я вспоминаю ее взгляд и эти зелено-голубые глаза, которые не отпускали меня. Они, подобно морю, были полны тайн, и даже сейчас я тону в ее взгляде.

Тесс бросает бюстгальтер на землю, улыбается мне и направляется к воде. Я смотрю ей вслед, и в этот момент у меня внутри что-то сжимается. Если бы я мог, то защитил бы ее от всего. Я оберегал бы ее. Делал счастливой. Но все, что я могу, – смотреть, как она умирает. Боже, жизнь так несправедлива. Я прогоняю эти мысли, делаю глубокий вдох и выхожу из машины. Я следую за ней.

Язык тела

Полумесяц отражается на бескрайней водной глади, и волны ударяются о мой живот. Я чувствую песок под ногами, а прохладный ветер обдувает кожу. Он несет за собой запах Оскара. Я слышу музыку, играющую в машине, и вдруг чувствую руки Оскара на своем теле. Я разворачиваюсь и вижу его. У меня встает ком в горле и накатывают слезы, не знаю, от выражения ли его лица, или от грустной песни, или от всего вместе. Я вижу, что он пытается спрятать от меня свои мысли. Я узнаю́ это, потому что сама часто так делаю. Я знаю, что его тревожит, поэтому встаю на носочки, обнимаю его руками за шею и целую. Оскар прижимает меня к себе, и я запрыгиваю на него, обхватывая ногами за талию. Его губы мягкие, а руки теплые. Наши языки нежно касаются друг друга, и холодная вода омывает наши тела, а над головами тянется черное как смола бескрайнее ночное небо.

Мы лежим голые на крыше машины, мой взгляд теряется в бесчисленных сверкающих звездах над головой, пока Оскар медленно двигается во мне. Я вдыхаю его запах, чувствую напряженность его тела. И его руки на моем теле. Я чувствую под спиной мягкую ткань одеяла, его нежные поцелуи и неровное дыхание. Губы Оскара покидают мои. Он смотрит на меня, запыхавшись. Его глаза горят, а грудная клетка трепещет. Прохладный ветер гладит наши тела, а тяжелое дыхание Оскара, смешанное с моим, сопровождает шум волн. Мое тело двигается в такт с его. Я крепко держусь за него и слышу его сердцебиение. «Сейчас он испытает удовлетворение», – думаю я, и по телу пробегает волна холодных мурашек. Я прижимаю свои бедра еще ближе к его, как будто была недостаточно близко к нему, и наступает этот момент, когда во мне все напрягается, все переворачивается. Я чувствую каждый миллиметр своего тела, чувствую, как Оскар впрыскивает в меня часть себя, и теряю ориентир. Я словно падаю, стремительно быстро, а затем делаю еще вдох и крепко прижимаюсь к нему. Мне хочется кричать, потому что это так прекрасно, хочется плакать, но я не могу даже вздохнуть. Оскар последний раз глубоко входит в меня и замирает. Я закрываю глаза и наслаждаюсь тем, как от изнеможения дрожат мои ноги. И когда я снова начинаю дышать, то концентрируюсь на движениях при дыхании наших тел и на ощущениях от нашего освобождения. Как будто наши тела шепчут, что любят друг друга. Снова и снова.

Мечта, моя маленькая мечта

Я еду в направлении Бари, пока Тесс спит на соседнем сиденье. Ее голова прислонилась к стеклу, за которым при лунном свете блестит море. Я бы с удовольствием разбудил ее, чтобы посмотреть на нее, но она дышит так спокойно, что я не осмеливаюсь.

Еще две недели назад я был совсем другим человеком. Я думал только о себе, потому что думать об Элис было слишком больно, а все остальные тоже думали только о себе. Я до сих пор помню, как спорил с мамой насчет ужина у семьи ван Кампен. Я не хотел идти. Мне не нужен был очередной вечер, на котором бы я чувствовал себя как единственное в жизни разочарование отца. Я и так это знаю. И все-таки я туда поехал. Но не могу сказать почему.

Это было всего лишь мгновение. Одно, которое поменяло все. Я никогда не думал, что можно полюбить кого-то так быстро. Если честно, я думал, мое сердце слишком искалечено, даже чтобы просто жить. Я думал, любовь – это иллюзия. Детская и переоцененная. Но если серьезно, любовь нельзя переоценить.

Я чувствую, как мои веки тяжелеют. Мне надо либо размяться, либо искать ночлег. Немного погодя я вижу заправку, съезжаю с автобана, нахожу место для парковки и глушу мотор. Я разглядываю лицо Тесс. Идеальной для этого момента была бы песня «Dream A Little Dream Of Me» группы The Mamas and The Papas. В своей голове я слышу эту мелодию, когда убираю с лица Тесс пряди волос и смотрю, как стекло потеет от ее теплого дыхания. Я беру телефон, аккуратно наклоняюсь над ней и рисую указательным пальцем сердечко на запотевшем стекле, а потом быстро делаю фотографию, пока сердечко не исчезло.

Еще пару минут я сижу рядом с ней и наконец выхожу из машины и потягиваюсь. Мое тело ужасно истощено, но мозг бодрствует. Он думает, думает и думает. Обо всем, о чем только можно. Об ужасной пустоте и онемении. Тесс скоро не будет рядом. Ни ее смеха, ни застенчивого взгляда. Ни запаха ее кожи. Все это перестанет существовать. Я не хочу думать об этом. Я хочу думать о другом. Но я не могу по-другому. Как будто Тесс заразила меня своими постоянными раздумьями. Я улыбаюсь сквозь слезы, которые выступают на глазах, и тихо открываю багажник. Горячие слезы стекают по лицу, пока я разбиваю наш лагерь. И пока аккуратно открываю пассажирскую дверь и несу Тесс назад. Когда я осторожно кладу ее и целую в щеку, она ненадолго открывает глаза. Она сонно смотрит на меня и тут же засыпает. Она жива. Как такое может произойти, что ее вдруг не станет? Я понимаю, что это так, но не могу осознать.

С того момента, когда Тесс мне сказала, что умрет, я пытаюсь взять себя в руки. Я пытаюсь не думать об этом и представляю, что это неправда. Но иногда, лишь иногда, карточный домик во мне рушится. И когда это происходит, слезы, которые я успешно скрывал в себе, выходят наружу. Иногда. Когда она спит или когда тишина занимает свое место в дневной суете.

Я достаю телефон из кармана и ввожу пароль. Потом открываю WhatsApp и нажимаю на наш с Моритцем чат.

Оскар Зальцман:

Мо, ты тут?

Долго ждать не приходится.

Моритц Ройс:

Да, тут. Все в порядке?

Оскар Зальцман:

Все не в порядке.

Моритц Ройс:

Настолько плохо?

Оскар Зальцман:

Я не знаю, как переживу это.

Моритц Ройс:

Я знаю, что от меня помощь так себе, но я буду рядом. Ты не должен проходить через все один. Ты знаешь это, не так ли?

Я вытираю внешней стороной ладони слезы, но тут же подступают следующие.

Оскар Зальцман:

Без тебя я никогда не справлюсь.

Вокруг гробовая тишина, и слышно только мои глухие всхлипывания.

Оскар Зальцман:

Я так люблю ее.

Моритц Ройс:

Я знаю.

Оскар Зальцман:

Все это так отвратительно…

Моритц Ройс:

Я могу что-то сделать?

Я замираю и смотрю на экран, а потом поворачиваюсь и разглядываю расслабленное лицо Тесс.

Оскар Зальцман:

Если так пойдет дальше, мне нужен будет кто-то, на кого я смогу все это обрушить.

Моритц Ройс:

У тебя есть такой человек… Ты должен был понять это после смерти Элис.

Я улыбаюсь сквозь слезы и набираю ответ.

Оскар Зальцман:

Спасибо, Мо.

Моритц Ройс:

Я тебя умоляю.

Оскар Зальцман:

И все-таки, без шуток. Спасибо.

Моритц Ройс:

Рад помочь. Но я все же надеюсь, что от тебя еще ДОЛГО не будет новостей.

Оскар Зальцман:

Я тоже на это надеюсь.

Моритц Ройс:

Береги себя. И передавай привет своей девушке.

Оскар Зальцман:

Обязательно.

Какое-то время я остаюсь стоять, прислонившись к машине и уставившись в темноту, а затем наконец-то залезаю в багажник и стараюсь как можно тише закрыть дверь. Я ложусь поближе к Тесс и прижимаю к себе так сильно, будто хочу спрятать ее в своем сердце и заразиться ее спокойным дыханием, пока усталость не одерживает победу над моими дурными мыслями в голове.

Достаточно любви

Звуки мотора и громкие голоса заставляют меня открыть глаза. Я лежу в багажнике и понятия не имею, как я здесь очутилась. Воздух уже давно не свежий, и в машине усиливается утренняя жара. Оскар крепко прижимает меня к себе. Мой топик прилипает к потной спине, и кожу покрыла тонкая пленка пота. Но так я могу просыпаться вечно. В его руках. На воздух и пот мне наплевать.

Еще пару минут я лежу и слушаю его дыхание, а потом аккуратно освобождаюсь от его объятий и отползаю. Он что-то тихо бормочет себе под нос, переворачивается на спину и продолжает спать. Я рассматриваю его: лицо расслаблено, влажные пряди волос свисают на лоб. Я приоткрываю окно и мысленно возвращаюсь во вчерашнюю ночь. Когда я закрываю глаза, то вижу его на мне. Я чувствую его руки на своем теле и вижу звездное небо. Я открываю глаза. Еще недавно я думала, что умру девственницей. Образцовой ученицей без водительского удостоверения. Замухрышкой, не видавшей голого парня.

Я вспоминаю, как стояла в ванной, думая об этом. И что всего лишь через пару часов все изменилось. Странно, что все может произойти так. Нужно просто довериться жизни и перестать планировать каждый шаг. Я думала, что все под контролем, но под контролем была я. Однажды я увидела открытку, на которой было написано что-то вроде «Жизнь – это то, что происходит с тобой, пока ты занят другими вещами». Тогда я думала, что это бред, но это правда. Я беру бутылку с водой и делаю большой глоток.

Последние шесть месяцев я постоянно спрашивала себя, не переспать ли мне с кем-нибудь просто так. Неважно с кем. Просто чтобы понимать, почему все так возвышают этот процесс. Чтобы знать, как это. Но я этого не сделала. И это не только потому, что я не знала, где можно найти человека на одну ночь, у которого будет эрекция из-за меня, но и потому, что где-то в глубине души я понимала, что не хочу так. Мне не хотелось просто секса. Мне хотелось любви. И я все-таки рада, что не поступила так. Потому что, даже если бы я встретила кого-нибудь, с ним бы не было так, как с Оскаром. Все чувствовалось бы совсем иначе, потому что у меня не было бы таких чувств ни к кому другому. Возможно, я слишком часто ждала идеальных моментов, но в этом случае я не ошиблась. До Оскара я не знала, как много могу чувствовать. Не знала, как громко я могу смеяться. Не знала, как сильно я могу любить.

Я закрываю бутылку, отставляю ее и смотрю на улицу. Парковка, на которой стоит наш Volvo, полна людей. Они суетятся, бегают туда-сюда. Я вижу детей, которые ссорятся, матерей, которые их мирят, и отцов, которые заправляются. Я задумываюсь, счастливы ли они. Потом задумываюсь, понимают ли они, что их часики тикают и в любой момент могут остановиться. Наверное, нет. Наверное, так даже лучше. Я снова поворачиваюсь к Оскару и беру его за руку. Пока он не появился, я не понимала, что могу пропустить. Теперь понимаю. Мне ясно, сколько всего я могла бы пережить. И что вместо пары дней осталась бы с Оскаром навсегда. Но я больше не злюсь. Нет, я никогда не буду учиться в университете и никогда не выйду замуж. У меня не будет детей, и я не узнаю, что значит переехать в собственную квартиру. У меня никогда не поменяется адрес, я никогда не узнаю, что значит давать фортепианный концерт в проданном доме. Этого всего и не нужно.

Мой взгляд падает на лицо Оскара, и я чувствую, как на глазах собираются слезы. Я думала, что уйду чистая как белый лист, но нет. Оскар оставил на мне следы. Чувства в моем сердце, его голос в моей голове, его руки на моем теле. Я думаю, что все поняла. Достаточно любви. И я была любима.

Кошмар

Я сижу в машине и смотрю в заднее стекло. Глаза жжет от усталости, и мне хочется навсегда забыть о сне, который мне только что приснился. Но я все помню. Каждую деталь. Я тру глаза, пытаясь проснуться, открываю багажник и выхожу. Воздух горячий, однако дует небольшой ветерок. Я осматриваюсь и вижу Тесс, стоящую у стола с несколькими семьями и орущими детьми, но наушники на голове отделяют ее от внешнего мира. Она сидит под зонтиком, который похож на половинку апельсина, и читает. Ногой она стучит в такт музыке. Глядя на эту картину, я улыбаюсь. Она выглядит счастливой. Беззаботной.

Тесс берет стакан с коктейльным зонтиком и что-то пьет, затем снова опускает взгляд в книгу. Она так сильно боялась. Но больше не боится. Как будто она заключила мир со смертью.

Но чем прочнее их мир, тем больше боюсь я. Тесс смотрит в сторону машины. Когда она замечает меня, ее губы растягиваются в широкой улыбке. Она снимает наушники, встает и быстро собирает свои вещи. Одной рукой она берет стакан, другой небольшой пакетик, который стоит рядом на скамейке, затем закидывает сумку на плечо и направляется ко мне. Я закрываю багажник и иду ей навстречу. Внезапно она останавливается. Сначала на пол падает стакан, потом пакетик. В моей голове в этот момент все затихает. Я не слышу ни шума машин, ни визгов детей. Я вижу только выражение лица Тесс и что из ее носа течет кровь. Сначала я не понимаю, что происходит. А потом бросаюсь к ней.

Я ловлю ее, чтобы она не упала в осколки, пытаюсь ее удержать, но ее руки и ноги бесконтрольно трясутся. Кровь повсюду, она льется как вода. Меня охватывает паника. Понятия не имею, что мне делать. Я в отчаянии кричу что-то вроде «Помогите! Врача!», но не уверен, что меня кто-то понимает. Я дрожу, из глаз ручьем текут слезы. Я вытаскиваю за рукав свитер, торчащий из ее сумки, и прикладываю его к ее лицу.

Когда я поднимаю глаза, вижу стоящую вокруг нас толпу людей, другие бегут к машинам, третьи закрывают глаза своим детям. Я сижу на коленях среди этих людей в луже крови Тессы и хочу побыстрее проснуться, выбраться из этого кошмара.

– Переверни ее на бок!

Я поднимаю голову и вижу угловатое лицо мужчины с глазами серо-стального цвета и глубокими морщинами. Я хочу сделать то, что он говорит, но не могу пошевелиться.

– Давай, мальчик мой, поверни ее на бок, иначе она захлебнется собственной кровью! – Он хватает Тесс, убирает свитер от ее лица и поворачивает ее на бок. – Что с ней? Ты знаешь? – Я не могу ничего ответить. – С ней такое уже случалось?

Я замер, уставившись на свои руки. Они утопают в ее крови. Кровь прилипает к моей коже и одежде. Она повсюду. Рядом с моими коленями лежит коктейльный зонтик. Тонкая бумага пропиталась кровью насквозь. Мне плохо. Перед глазами рябит, а в животе все сжимается. Лицо Тесс плывет перед глазами. Она смотрит на меня. И этот взгляд, кажется, подавляет панику. Возвращаются шум и голоса визжащих детей.

– Я не знаю, – отвечаю я, и мой голос надламывается. – Но она… она смертельно больна. Ей срочно нужно в больницу.

– Я уже вызвал «Скорую», – он смотрит на меня. – Она прибудет с минуты на минуту.

– Что я могу сделать? – спрашиваю я.

– Оставаться с ней, – отвечает он.

Я ложусь рядом с ней и беру ее за руку, которая безжизненно лежит в луже крови на асфальте. Тесса выглядит так, будто в любую секунду уйдет из жизни. У нее стеклянные глаза, а кожа настолько бледная, что кажется прозрачной.

– Креветка? – я глажу ее лоб. – Ты должна держаться, – я откашливаюсь. – Пожалуйста, Тесс… ты… ты не можешь умереть… не здесь. – Мой взгляд падает на ее сонную артерию и слабый пульс. – Я думал, у нас есть пара недель, – всхлипывая, шепчу я и целую ее руку. – Пожалуйста… я… я не могу тебя отпустить…

Ее глаза наполняются слезами, а подбородок дрожит. Я не хочу прощаться, все во мне противится, но, кажется, мне остается лишь принять этот факт. Все-таки сейчас.

– Тесс? – Она вяло моргает. – Я люблю тебя. – Слезы стекают по моему лицу. Одна за другой. – Ты даже не представляешь, как сильно. – Я сжимаю губы. – Пожалуйста, Креветка, держись…

Но она не держится. И в тот момент, когда я наконец-то слышу звук сирен, блеск в ее глазах пропадает и они закатываются.

Три дня спустя

Между мирами

В горле пересохло, глаза жжет. «Я не могу тебя отпустить». Я пытаюсь сфокусировать взгляд в очень ярком свете. Пахнет дезинфектором, и постоянное пищание встречает меня подобно старому другу. Я с усилием сглатываю слюну. Все расплывается. Я слышу обеспокоенные голоса, вижу лица, склонившиеся надо мной, чувствую руки, держащие меня. «Креветка, держись».

Что случилось? Оскар… Где Оскар?

Я писала письмо. Я сидела под зонтиком и слушала песню «In Your Fur» группы Teleman. Потом я подняла взгляд и точно помню, как увидела Оскара. Я улыбнулась и встала. Солнце палило. Я хотела подойти к Оскару, поцеловать его и позавтракать вместе. У меня в руках был большой стакан холодного чая и шоколадные рогалики в маленьком целлофановом пакете. Я пошла к нему. Но не дошла.

Я слышу свое имя. Снова и снова.

– Тесса, дорогая, ты меня слышишь?

Мне знаком этот голос. Он знаком мне с рождения. Я зажмуриваю глаза и моргаю, а потом распознаю лицо мамы. Я вижу слезы и улыбку на ее лице. Чувствую, как она нежно целует меня в лоб и проводит рукой по волосам. Я немного поворачиваю голову. Рядом с ней стоит отец. Его лицо я вижу размыто, но мне удается разглядеть его красные, опухшие глаза. Папа никогда не плакал. Когда была маленькой, я думала, что он вообще не умеет плакать. Я думала, только женщины плачут. Он сжимает мою руку. Он сжимает ее так крепко. Будто боится, что кто-нибудь заберет меня от него. Мои глаза находят Лариссу. Крупные слезы стекают по ее лицу. Ее обычно упрямое лицо выглядит грустным, даже немного милым. Ее ноздри дрожат, а подбородок трясется. На ее шее висит маленький кружок, который будет объединять нас всегда. Они получили мои письма. Они прочитали их. Теперь они знают то, о чем я не решалась сказать. Знают, как сильно я их люблю. Я смотрю на их лица, то на одно, то на другое. Я безмерно благодарна смерти, что могу увидеть их в последний раз.

Ларисса наклоняется ко мне. Ее глаза так близко, когда она шепчет:

– Я люблю тебя, Тесса.

Я чувствую, как мои губы растягиваются в легкой улыбке и как мой мозг медленно отключается. Перед глазами всплывают воспоминания. Ларисса, когда она была еще совсем малышкой, радость отца, когда он показал нам новую машину, и как мама плавала в бассейне. Я вспоминаю тот единственный раз, когда мы все вчетвером поехали в отпуск на Северное море, построили там замок из песка и украсили его теми сокровищами, которые Ларисса отправляла мне в комнату на подъемнике. Я вспоминаю запах нашего дома, кондиционера для белья и запах моей одежды. Я вспоминаю о том, что почувствовала, когда открыла письмо из Оксфорда. Я вижу, как отец заходит на кухню и обнимает мать, вижу сочинение Лариссы в своих руках. Слова, которые я должна была прочитать перед смертью. Я утопаю в многочисленных совместных с Оскаром фотографиях. Я вижу нас на причале и под стеклянным куполом в Милане. Вижу, как Оскар катит меня в продуктовой тележке по Соборной площади, чувствую ветер, обдувающий лицо, вижу голубей, взлетающих в небо. Я вижу, как смотрю в полные тайн глаза Оскара и наконец говорю ему, что люблю. Я вижу, как мы прогуливаемся по Флоренции, слышу звуки пианино и чувствую поцелуй. Я вижу нас в Риме, вижу, как мы сидим рядом друг с другом на дереве, наш замочек и надпись «Тескар» на нем, вижу, как разбегаюсь и бросаю ключ в воду. Вижу лицо Оскара, его глаза и улыбку. Я чувствую все, что чувствовала рядом с ним. Каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждый взгляд. Я чувствую его рядом со мной, во мне, вижу нас в море, под звездным небом. Я слышу музыку, что направлялась в нашу сторону по воде из машины. Джефф Бакли. Да, это была идеальная песня для того момента.

Против времени

Я бегу. Бегу так быстро, как только могу. Я не думаю о том, что моя машина стоит в неположенном месте, или о том, что не спал уже несколько дней. И не о выражении лица Моритца, когда уехал от него. Я больше не думаю о больнице в Италии и об обратной дороге. Все, о чем я думаю, – это звонок Лариссы и ее слова: «Она пришла в себя». Я огромными шагами пробегаю по коридору, подошвы кроссовок скрипят на гладком полу. Мой пульс запредельный, я задыхаюсь, а сердце колотится под ребрами. Она пришла в себя! Я несусь вверх по ступенькам. Первый этаж, второй, третий. Потом по длинному коридору. Кажется, он бесконечный. Наконец, я останавливаюсь возле триста семнадцатой палаты. Я на секунду опираюсь на колено, пытаюсь восстановить дыхание, а затем открываю дверь. Там лежит она.

Смерть

– Тесса… Тесса, очнись…

Их голоса проникают в картинки, в которых я тону. Как будто я нахожусь под водой. Я парю. На самом деле, умереть легко. Я плаваю в воспоминаниях. Это смех моей семьи. И мамы, которая с любовью украшает стол ко дню рождения. Я вижу, как отец стоит рядом со мной у края бассейна и преподносит щуку. Я вижу Тину, Алекс и себя в Оксфорде. Себя на крыше перед моим окном. Вижу, как я прыгаю. Чувствую состояние легкости и ветер, обдувающий тело. Потом я вижу Оскара. Снова и снова вижу Оскара. Как он убирает волосы со лба. Как улыбается мне. Как спит. Я вижу нас.

И маленького зайца.

Где-то вдалеке я слышу глухие голоса и пищание, которое постепенно замедляется.

Запахи и звуки невероятно далеко.

Я больше не чувствую своего тела.

Нет боли. Ничего. Только тепло. Как будто кто-то укачивает мою душу.

– Тесса, Оскар тут!

При звуке его имени я еще раз открываю глаза. Я моргаю от яркого света, а потом вижу, что передо мной стоит он. Я разглядываю его лицо, его темно-голубые глаза и родинку на его щеке. Я рассматриваю его легкую улыбку и чувствую, как улыбаюсь сама.

Еще пару секунд я вижу его и делаю последний вздох.

И я тебя

Я сижу в машине у больницы, уставившись вдаль. Я вижу выписанный штраф на лобовом стекле, но мозг не может обработать то, что видят глаза. Моя жизнь слишком далеко, а голова слишком пуста. Только боль в груди, вонзившаяся под ребра как кинжал.

Я смотрю в зеркало заднего вида на сиденья. Именно там мы лежали вместе. Я обнимал ее и слышал стук ее сердца. Тогда оно еще билось. Я закрываю глаза, вижу перед собой ее бледное лицо и много крови. Я вижу маленький коктейльный зонтик на асфальте и ее безжизненную руку в моей. Я ощущаю горячие слезы на щеке и открываю глаза. Мой взгляд падает на боковое стекло и сердце, которое еще видно на солнце. Когда я рисовал его, она еще дышала.

Я замечаю сумку Тесс внизу возле пассажирского сиденья, но не помню, как положил ее туда. Если быть точнее, я не помню большую часть происходящего. Какое-то время я пялюсь на эту сумку, которая теперь не принадлежит никому, потому что Тесс больше нет, а потом достаю ее. Когда я открываю сумку, из нее выпадает конверт с моим именем. Несколько секунд я просто смотрю на него. Мое имя так красиво выведено ее изогнутым почерком. Я провожу пальцем по написанным буквам, и мое сердце начинает биться чаще. Я делаю глубокий вдох и наконец достаю письмо.

Мой самый любимый Оскар,

если ты это читаешь, значит, меня больше нет в живых. Но я хочу, чтобы ты знал, что с тобой я чувствовала себя лучше всего. И счастливее, чем когда-либо. Чувствовала себя самой собой. Я хочу, чтобы ты знал, что только с тобой я поняла, кем являюсь на самом деле.

Ты смотрел на меня как на украшенную рождественскую ель. Я была уверена, что, узнав всю правду, ты будешь смотреть на меня по-другому. Но этого не произошло. Я осталась рождественской елью. Твоей девочкой. И мне хотелось бы, чтобы ты смотрел на меня так вечно. Мне бы хотелось, чтобы у нас было больше времени. У тебя оно еще есть, но у меня нет. Я хочу убежать от правды и от своих мыслей, хочу утопать в твоих объятиях и закрыть на все глаза, но я больше не могу бежать. По крайней мере долго. Я заключила сделку со смертью, и скоро она придет за мной. Время обгоняет меня, мне не под силу его догнать. С тобой оно останавливалось. В твоих руках. И когда ты меня целовал. И когда ты смотрел на меня влюбленными глазами.

Теперь ты знаешь все. Теперь я рассказала тебе все. Даже те вещи, о которых не хотела говорить. Те вещи, которых я стыдилась. Я раскрылась перед тобой больше, чем перед кем-либо. Показала тебе то, что постоянно прятала, и поняла, что это не так уж и страшно. Я увидела с тобой крохотную частичку мира, и за это время ты стал частичкой меня. С тобой я прожила целую жизнь за эти пару дней.

До встречи с тобой я не знала, что упускаю. Теперь знаю. Теперь я знаю, почему люди цепляются за жизнь. Ты перевернул весь мой мир и меня саму с ног на голову, изменил все. Ты прикасался ко мне там, где никто не прикасался. К моему телу и к моей душе. У нас было не много времени, но у нас был момент.

Кем бы я ни была, Оскар, я хочу, чтобы ты вспоминал о человеке, которым я становилась в твоих руках. О твоей Креветке. О Тесс, которая прекратила постоянно размышлять и следовала интуиции. О той Тесс, которая громко смеялась. О той Тесс, которая раздевалась перед тобой при свете фар. Я не знаю многого, но одну вещь я выучила. Благодаря тебе и жизни: достаточно любви. Я была любима. И не кем-то там, а тобой.

Оскар, ты больше, чем друг до гроба. Ты подарил мне время, когда его уже не оставалось. Благодаря тебе у меня было лучшее последнее лето. Секунды в превосходной степени. Когда я задумываюсь о вечности, то вспоминаю тебя. Я надеюсь, что возьму тебя с собой, куда бы я ни отправилась.

Горячие слезы бегут по моему лицу. Одна за другой. Их так много, что я ничего не вижу. Я вытираю их внешней стороной ладони и читаю дальше:

Каждая история любви красива, но наша прекраснее всех. У нас с тобой была не просто любовь, у нас была жизнь. Я благодарю тебя за воспоминания, за каждое мгновение. Я благодарю тебя за то, что видел меня насквозь. За то, что знал, о чем я думаю. И за то, что по-настоящему видел меня. Я благодарю тебя за каждый поцелуй. За каждый разговор, за смех. Я люблю тебя, Оскар, больше, чем ты можешь себе представить.

– И я тебя, Тесс… – шепчу я сквозь слезы, – и я тебя.

Благодарности

Рядом со мной всегда были такие потрясающие люди, прекрасная семья, лучший друг и муж, и друзья, с которыми можно и в огонь и в воду. За это я БЕЗМЕРНО благодарна. И за то, что у меня есть профессия мечты.

Эта история близка моему сердцу. Я сначала влюбилась в Тессу, а вместе с ней и в Оскара. Мы вместе страдали и смеялись, а в их последние мгновения я рыдала, даже когда перечитывала текст в четвертый раз (и в восьмой…).

Хочу выразить особенную благодарность своей маме. Спасибо тебе за то, что позволяла прочитывать тебе каждую главу вслух (иногда по несколько раз). Спасибо за твои слезы и твое время. По твоим глазам я считывала, что история любви Тессы и Оскара трогает не только меня.

Адриана – ты была первой, кому я рассказала о своей идее. Спасибо за то, что восхитилась ей. Ты уже верила в эту историю, когда я сама еще сомневалась.

Айлин – я рада, что послушала тебя, ты понимаешь, о чем я. Я так благодарна тебе за содействие, за помощь и за то, что нашла Тессе и Оскару прекрасное издательство.

Ирми – спасибо за каждый совет. Ты (снова) оказалась права: Тина – лучшая.

Тина – я благодарю тебя за совместную работу, которая доставила мне огромное удовольствие. Я надеюсь, этот роман стал для тебя началом бесконечной истории, за которой последует еще много других.

Юлия, Патриция и Тина – вы с самого начала беспокоились о книге и не только о книге, но и обо мне самой. За это я вам очень благодарна. За ваш энтузиазм, ваши идеи, за вашу самоотдачу. Спасибо за все.

Мартин – для меня очень много значит тот факт, что этот роман тебе понравился.

Михаэль – может быть, жизнь не сказка, но ты в моей – принц.

Живые истории: им нужна ваша помощь

«Счастье рядом» – это история о жизни! О том, что делает ее настоящей: маленькие радости, мгновения счастья, эпизоды отчаяния и трудные, но необходимые решения.

Мы никогда не задумываемся о том, насколько наша жизнь хрупка. Мы думаем о том, что смертельная болезнь – это то, что случается с другими, но не с нами. Думаем о том, что наша помощь нужна лишь детям-сиротам, пожилым людям и бездомным животным. Но что делать, если болеет взрослый, такой же как вы и я? Взрослым людям тоже нужна помощь.

Мы говорим: «Здоровье не купишь». Но иногда случается так, что можно купить жизнь.

Наш фонд помогает людям, которым пришлось столкнуться с тяжелой болезнью. И мы не справимся без вашей помощи.

Героиня книги неизлечимо больна, но любовь помогла ей наполнить последние дни счастьем. А среди нас есть те, кого можно спасти, можно вылечить. И в наших силах подарить этим людям шанс встать на ноги, встретить любовь и жить полной жизнью!

Благотворительный фонд «Живой» с 2010 года оказывает помощь тяжелобольным взрослым в возрасте от 18 до 60 лет, которые нуждаются в срочном лечении и реабилитации. За 10 лет существования фонда мы помогли встать на ноги более чем 1500 человек. По достижении совершеннолетия человек выходит из поля действия специализированных «детских» фондов и вплоть до старости нигде помощи получить не может. Поэтому, когда бесплатная медицинская помощь невозможна или ситуация экстренная, наш фонд оплачивает лечение. Мы помогаем взрослым, потому что взрослые – это мы. И наша цель – дать взрослым шанс жить дальше.

Ангелина Михеева

19 лет, г. Вязьма, Смоленская обл

Диагноз: тяжелая открытая черепно-мозговая травма.

Несмотря на тяжелейшую травму, Ангелина выжила и пытается восстановиться. Из-за того, что мышцы находятся в постоянной спастике, ей невероятно больно, и даже простое разжатие кулаков дается ей с невероятным трудом. Во время массажа Ангелина кричит, а завидев инструктора по лечебной физкультуре, вообще забивается в угол и смотрит оттуда своими огромными, полными ужаса глазами…

История

Ангелине всего девятнадцать лет. Но за свою недолгую жизнь она уже перенесла столько, сколько не каждому взрослому дано вынести и выстрадать.

Умница, отличница, участница школьных походов и мероприятий, танцовщица, школьный диджей, невероятная красавица – это все о ней. Истощенная, мучимая невыносимыми болями, обездвиженная, пострадавшая от рук неизвестных бандитов – это, к сожалению, тоже о ней…

В 16 лет Ангелина влюбилась. Парень казался тем самым, единственным, которого некоторые ждут всю свою жизнь. А ей повезло – встретила его еще школьницей! Красивая любовь переросла в семейную жизнь, и в восемнадцать лет Ангелина вышла замуж. И родила чудесного мальчишку, Максимку. Ангелина работала страховым агентом, так как учиться дальше ей не позволили обстоятельства: молодая семья, беременность, а потом и малыш. Кроме мужа и сына у Ангелины также есть чудесные родители и трое младших братьев и сестер, самому маленькому из которых всего два года.

Беда пришла внезапно. В 2018 году, 6 июля, Ангелина не вернулась домой. На нее это было совсем не похоже, ведь она заботливая мама и жена и никогда бы не позволила себе так задержаться, не предупредив домашних.

Ангелину нашли на обочине трассы Москва – Минск. Избитую и без сознания. Врачи «Скорой» констатировали тяжелейшие повреждения: открытый перелом черепа, сломанные ребра, тяжелую травму левого легкого. Девушка была на грани жизни и смерти.

Все, что произошло дальше, напоминало маме Ангелины страшный сон. Непонятно было, выживет дочь или нет, что делать, куда бежать, кто и зачем избил молодую красивую девушку, было ли изнасилование… И вдобавок внук Максимка, помимо собственных троих детей, тоже остался у нее на руках.

Но Ангелина выжила. Она реагирует на свет и звуки, но панически боится мужчин, даже врачей. При появлении в палате любого мужчины Ангелина съеживается, начинает плакать и выть, а в глазах ее плещется такой животный страх, что сразу становится понятно: она помнит все случившееся и невероятно боится того, что ее кто-то обидит. Так же громко и горько Ангелина рыдает, когда слышит плач своего сына.

«Не бойся, его никто не обижает, он просто игрушку хочет!» – успокаивает мама Ангелину, и та ненадолго затихает. За пять месяцев болезни Ангелина похудела так, что, закутанная в одеяло, становится практически невидимой, и непонятно, есть ли вообще кто-нибудь на кровати…

Муж Ангелины подал на развод. Ведется следствие, и недавно Ангелину возили на судебно-медицинскую экспертизу. Но самое главное – идет процесс восстановления.

Врачи реабилитационного центра «Три сестры» надеются, что Ангелина сможет набрать вес, ее мышцы окрепнут, а сама девушка начнет разговаривать. Она уже может есть с ложки, пить, дает понять, когда ей больно или холодно. Процесс реабилитации был начат очень вовремя, так что у Ангелины есть все шансы через какое-то время обнять своего сына и сказать «спасибо» своей маме, поистине героической женщине. Мама тоже не теряет времени зря – она успевает ухаживать за четырьмя детьми и за Ангелиной, параллельно занимаясь медицинскими и судебными вопросами дочери.

Мы очень хотим, чтобы виновных в этой трагедии нашли. Но еще больше хотим, чтобы Ангелина выздоровела и забыла все это как страшный сон, как кошмар, которого в ее жизни просто не должно было случиться.

Ангелине очень нужна реабилитация, поэтому мы просим вас помочь девушке. Маленький Максимка очень скучает по своей маме и тянет к ней ручки. Только взять малыша она пока не может. Но у нее обязательно получится. Мы в это верим.

Евгений Александров

24 года, г. Цивильск

Диагноз: последствия перелома позвоночника с травмированием спинного мозга.

StepByStep – «Шаг за шагом». Так называется танцевальный клуб в городе Цивильске Чувашской республики. Один из руководителей клуба, 24-летний Женя Александров, лучше всех знает, что значит проходить тяжелый путь шаг за шагом. Учиться заново самым простым вещам: садиться, вставать, делать первый шаг через боль и невероятное напряжение.

История

Три года Женя учил детей танцевать. Красавец, умница, добрый и отзывчивый парень, победитель соревнований по легкой атлетике, участник танцевального коллектива. Он и в страшном сне не мог представить, что дело, приносящее ему счастье, перевернет его жизнь и заставит заново учиться всему.

Четыре года назад Женя и его брат отрабатывали прыжки в батутном центре, готовили новый танцевальный номер. Как и почему Женя, ловкий и сильный парень, неправильно приземлился на батут, непонятно. В результате падения у него произошел серьезный вывих шейного позвонка, приведший к тому, что Женя фактически в секунду оказался парализован.

Женю прооперировали в Чебоксарах. Потом было еще несколько операций, и все это для того, чтобы вернуть телу чувствительность и заставить его реагировать. Наконец, длительное лечение и реабилитация начали приносить свои плоды, и тактильная чувствительность в теле вернулась. Но руки по-прежнему слабые. Ноги не ходят. Врачи говорят, что сейчас все ставки нужно делать на реабилитацию, потому что у Жени прекрасные шансы.

Женя и его мама живут на 35 000 рублей в месяц – это пенсия, которую получает семья. Огромная доля этих денег уходит на лекарства и расходные материалы, остальное – на покрытие коммунальных платежей и еду. Средств на реабилитацию у семьи нет. Ситуацию немного спасают видеоролики, которые снимает и публикует реабилитационный центр «Три сестры». Но заниматься на дому без присмотра специалистов попросту опасно, потому что одно неверное движение или поворот могут привести к ухудшению ситуации. Самая большая мечта семьи Александровых сейчас – попасть на реабилитацию в центр «Три сестры», где Женю научат навыкам ухода за собой, расскажут и покажут правильные техники реабилитации на дому и научат многим важным вещам.

В финансовом плане Жене рассчитывать не на кого. Кроме нас с вами. Мы просим вас помочь Жене в сборе средств на курс реабилитации в центре «Три сестры». Это дорого, но это шанс. Так давайте дадим его молодому перспективному парню, чтобы он смог пройти свой путь. Шаг за шагом.

Александр Слепухин

18 лет, г. Екатеринбург

Диагноз: постгипоксическая энцефалопатия тяжелой степени.

В июле Саше исполнилось 18 лет. Он совсем взрослый, спортивный (3-е место по плаванию!), капитан екатеринбургской команды по компьютерным играм, студент, учится на программиста. Живет с мамой и папой, влюбляется в девочек, ходит на свидания и в клуб потанцевать. Жаль, что все это только в Сашиных мечтах…

История

Два года назад в семье Слепухиных произошла трагедия: Саша вместе с родителями отравились угарным газом. Папу спасти не удалось, а мама в реанимации, в коме. Саше повезло (если приходится вообще говорить о каком-либо везении!) чуть больше: он тоже был в коме, но врачи сумели вернуть его к жизни. Только жизнь ли это? Парень парализован, и у него пропало зрение. Врачи, конечно, делают все, что могут, и именно благодаря своевременным действиям врачей-реабилитологов Саша смог пошевелить левой рукой, начал понемногу говорить, а сейчас даже ходит с поддержкой!

Всего этого удалось добиться благодаря реабилитации, сначала в Центральной клинической больнице, а потом в Институте мозга и в московском НИИ детской неотложной хирургии и травматологии. Но в июле Саша внезапно вырос, и та взрослая жизнь, о которой он мечтал, оказалась совсем не радостной. Теперь он совершеннолетний, а по закону это значит, что бесплатное лечение ему больше не положено…

Реабилитацию останавливать нельзя, ведь Саша сумел добиться невероятных результатов! Врачи полны надежд на восстановление молодого пациента, даже зрение может вернуться, потому что это вопрос восстановления неврологического статуса.

Сашу готовы принять в реабилитационном центре «Три сестры», где ему помогут научиться снова управлять своим телом, снова начать жить. Учителя и одноклассники поддерживают Сашу, но и им не под силу собрать огромную сумму, которая нужна для прохождения курса реабилитации.

Мы просим вас помочь парню. В 18 лет надо влюбляться и ходить на свидания с красивыми девушками, а не лежать в кровати слепым и обездвиженным… После того ужаса, который пережил этот парень, после всех бед, он заслужил быть счастливым и здоровым! Саша не просто встал на ноги – он даже поступил в колледж! Он учится, чтобы быть самостоятельным и… помогать другим! Давайте вместе поможем вернуть Сашу!

Илья Рудольф

19 лет, г. Тольятти

Диагноз: травматическая болезнь спинного мозга, последствия спинальной травмы.

19-летний кандидат в мастера спорта по самбо Илья Рудольф, получивший травму на соревнованиях, нуждается в нашей помощи. У Ильи отличные шансы на восстановление!

История

Настоящие спортсмены знают, как тяжело дается работа над собой. С самого детства множество ограничений, жесткий режим, сборы, соревнования. Но тренируется не только тело, но и разум. Юные спортсмены учатся выигрывать и проигрывать, мечтают о пьедестале почета и напряженно работают, чтобы мечта стала явью.

Так было и у Ильи. Успешный молодой спортсмен, подающий надежды самбист, участник соревнований, защищающий спортивную честь Самарской области.

Но все изменилось в один день – 23 декабря 2017 года, когда Илья представлял Самарскую область на первенстве Поволжского федерального округа в Кстово. Одно неверное движение привело к тяжелейшей травме – перелому шейных позвонков. Сразу отказали ноги и руки, и практически все тело ниже шеи перестало слушаться.

Что такое полная обездвиженность для молодого спортсмена? Каково это – лежать сутками напролет, мечтая пошевелить хотя бы пальцем ноги или руки?

Илья – старший ребенок в многодетной семье, у него есть еще два младших брата. Сейчас, после травмы, жизнь семьи разделилась в прямом и переносном смысле: мама находится с Ильей, а папа – с младшими детьми.

Илья перенес уже четыре операции на шейных позвонках, а благодаря неравнодушным людям он сумел пройти и курс реабилитации в центре «Три сестры».

Молодой организм и спортивная воля к победе, помноженная на постоянную работу над собственным телом, дали отличные результаты: чувствительность потихоньку восстанавливается, работа рук улучшается, и у Ильи даже появился шанс встать на ноги! Так что реабилитацию сейчас останавливать ни в коем случае нельзя. Главной задачей следующего этапа восстановления является улучшение кровообращения в конечностях, укрепление их мышц и работа над балансом корпуса.

В этом ему помогут специалисты центра «Три сестры». И мы с вами.

На оплату необходимого курса реабилитации нужно 380 000 рублей. Эта сумма для родителей Ильи заоблачная, фантастическая, ведь за два года, которые прошли с момента травмы, у семьи не осталось никаких сбережений. Единственный шанс Ильи на восстановление – это наша помощь.

Мы просим вас помочь восстановиться молодому спортсмену, который, несмотря на страшную травму и разбившиеся мечты о пьедестале почета, продолжает упорно трудиться, учиться новому и работать над собой каждый день!

Александр Матвеев

34 года, г. Славгород

Диагноз: проникающая черепно-мозговая травма. Ушиб головного мозга тяжелой степени. Последствия перелома черепа и костей лица.

Он любил путешествовать и мечтал научиться танцевать, а теперь заново учится ходить. Александру Матвееву очень нужна ваша помощь! У молодого человека тяжелая черепно-мозговая травма, и требуется длительная реабилитация.

История

Саша с детства очень хорошо рисовал и даже получил художественное образование. Увлекался музыкой и танцами, интересовался искусством. Любил свою семью и друзей, хотел стать отцом. Обожал путешествовать. И обожал высоту: забирался на крыши, исследовал новые места. Даже работу себе нашел по любви: монтажник-высотник.

Сейчас же, в результате падения с высоты и тяжелой черепно-мозговой травмы, Саша не может говорить или двигаться. За ним ухаживает мама, которой пришлось ради этого бросить работу.

Саша прошел несколько курсов реабилитации за счет государства, но они не дали серьезных результатов. Тогда мама решила обратиться в центр «Три сестры», где уже на десятый день наметился серьезный сдвиг в лучшую сторону. На продолжение курса средств у семьи нет, поэтому они очень нуждаются в нашей с вами помощи! Именно сейчас, когда у Саши, наконец, есть шанс на полное выздоровление!

Константин Курскин

18 лет, г. Белово, Кемеровская обл

Диагноз: тяжелая открытая черепно-мозговая травма, перелом основания черепа.

18-летний Костя Курскин уже два года не встает с больничной койки после серьезного ДТП. Сейчас молодой человек проходит реабилитацию, но денег на ее завершение катастрофически не хватает. Мы очень хотим помочь Косте!

История

Два года назад десятиклассник Костя Курскин попал в аварию на мотоцикле на трассе в Кемеровской области, врезавшись в автобус. Врачи «Скорой», приехавшие через 45 минут, сказали родителям, что сына не спасти. Но сам парень на тот свет не собирался даже после нескольких тяжелых операций. Он всегда рос крепким и целеустремленным, занимался спортом и музыкой. И сейчас у него одна задача – встать на ноги. Ради этого он пережил путешествие в двое с половиной суток в обычном поезде до Москвы. В его состоянии это настоящий подвиг, если не чудо.

Реабилитационный центр «Три сестры» – единственный, где приняли несовершеннолетнего пациента. За несколько курсов он набрал 24 килограмма. Теперь Костя дышит и ест без специальных трубок, но есть куда стремиться.

На занятиях Костя быстро устает, многие упражнения делает через не могу. Из-за травмы глаза он мог ослепнуть, но помогла еще одна операция.

Родители потратили на реабилитацию все деньги. И, когда парень уже пошел на поправку, появилось новое испытание: найти еще 314 000 рублей.

Помогите, пожалуйста, Косте быстрее вернуться к нормальной жизни.

Екатерина Сазонова

19 лет, г. Искитим, Новосибирская обл

Диагноз: постреанимационная болезнь, тяжелая гипоксическая энцефалопатия.

Катя Сазонова болеет с рождения. Но ни она, ни ее родители даже в страшном сне не могли представить, что в тот момент, когда болезнь, казалось, отступила, начнется самый страшный период в их жизни…

История

Катя родилась с пороком сердца, о чем молодым родителям врачи сообщили сразу после рождения малышки.

«Порок тяжелый, но его можно скорректировать хирургически», – успокоили родителей другие врачи, из Новосибирского Национального медицинского исследовательского центра им. ак. Е.Н. Мешалкина. Операцию Кате провели в возрасте 1 года и 3 месяцев, но, несмотря на хирургическое лечение, ребенок рос слабым и болезненным. Через 8 месяцев была проведена вторая операция, которая позволила Кате расти и развиваться вместе с другими детьми, ходить в детский сад, а потом и в школу.

Два-три раза в год родители возили Катю на обследование в Новосибирск, и иногда такие поездки заканчивались госпитализацией. Нужна была еще одна операция, но девочка была слишком мала и слаба, поэтому врачи приняли решение подождать, пока Катя подрастет.

В сентябре 2017 года Катя поступила на первый курс техникума, где хотела выучиться на технолога, а на май у нее была намечена плановая госпитализация, чтобы наконец-то ей, уже взрослой девушке, провели заключительную операцию. Катя была полна надежд, влюблена, думала о свадьбе, которую она и ее жених планировали провести летом 2018 года.

Врачи никак не могли решить, какую именно операцию проводить. Мнения разделились: одни считали, что нужна очередная вспомогательная операция, более безопасная, но не решающая проблему, другие – что надо корректировать проток и дать девушке шанс жить как все. В итоге специалисты пришли к выводу, что ориентироваться и принимать решение придется уже в операционной, так как слишком неоднозначной была ситуация. В 8:00 Катю забрали в оперблок. Операция длилась несколько часов, и о том, что она прошла успешно, маме сообщили только в 19:00.

Долгих два месяца после операции Катя провела в реанимации. Из-за установленной трахеостомы она не могла говорить, но писала сообщения и жаловалась, что ей надоело лежать в больнице. Наконец, Катю перевели в палату, и это было почти счастье, ведь рядом были мама и жених!

То, что случилось потом, никто не может прокомментировать. На одиннадцатые сутки пребывания в палате сердце Кати просто взяло и остановилось. Врачи среагировали очень быстро, и там же, в палате, была проведена реанимация. Но Катя впала в кому…

Несмотря на скептический настрой врачей, мама Кати верила, что дочь не оставит ее, и спустя три месяца комы Катя открыла глаза. В тот день начался долгий и трудный путь обратно, к прежней Кате.

Пациентам, перенесшим столь длительную кому, нужно очень аккуратное и последовательное реабилитационное лечение. Именно с такими пациентами работают специалисты центра «Три сестры». Но денег на платную реабилитацию у семьи нет, да и состояние Кати пока слишком нестабильное.

Катя многого добилась сама. Она умеет следить глазами за предметом, улыбаться, любит слушать музыку и понимает, когда к ней обращаются. Но за время комы Катя сильно похудела и набрать вес самостоятельно не может. Ей необходимо специальное питание, которое не выдается за счет бюджета, а покупается семьей самостоятельно. Прибавьте к этому памперсы, пеленки, моющие средства и технические приспособления, и выйдет совершенно неподъемная для среднестатистической семьи сумма. Поэтому просим вас помочь Кате и ее маме.

Мы открываем сбор средств на покупку специального питания и расходных материалов, чтобы через некоторое время семья Сазоновых, наконец, получила долгожданное письмо: «Приезжайте на реабилитацию, теперь Катя справится!»

Софья Леонтьева

36 лет, г. Москва

Диагноз: синдром Гийена-Барре

Когда организм человека борется сам с собой – это не только больно, но и невероятно страшно. Непонятно, кто друг, а кто враг. Софья очень нуждается в помощи, и врачи реабилитационного центра знают, как ей помочь.

История

«Помогите мне, у меня все болит, и никто не знает, что это!» – с таких слов Софья начала письмо к нам в фонд. На момент обращения к нам девушка уже прошла все возможные исследования, анализы, диагностические консилиумы. И миллион раз вспоминала, с чего все началось.

А началось все с простого онемения руки. Потом начали неметь ноги. Сперва онемение было незначительным, но однажды утром Софья поняла, что просто не может встать с кровати. Начались сильные боли, отдающиеся во всем теле. Софья живет в Москве одна со своей собакой, и боли были настолько сильными, что у девушки не было сил не то что выйти погулять с собакой, но и даже покормить ее. «Скорая» увезла девушку в больницу, откуда ее через несколько дней выписали со словами: «Мы не знаем, что с вами».

Мама Софьи живет в Новосибирске, и, пока Софья лежала в больнице, она нашла в интернете телефон реабилитационного центра «Три сестры», куда, благодаря помощи семьи и друзей, они и отправились после выписки.

Диагноз врачи центра поставили быстро: синдром Гийена-Барре. Это неврологическое заболевание, при котором организм атакует сам себя. Все, что можно сделать, – активно трудиться над восстановлением функций организма. Но одного курса реабилитации при этом диагнозе недостаточно.

Софья настоящий боец. Она по-прежнему живет одна, научилась управляться со всеми бытовыми делами на коляске, но она молодая женщина, которая хочет (и при правильной реабилитации сможет!) встать на ноги, встретить свою любовь, родить ребенка.

Софье необходимо пройти курс реабилитации в центре «Три сестры», где девушку уже знают и видят ее потенциал. Но средств для оплаты этого курса у Софьи нет, все финансовые возможности семьи и друзей исчерпаны. Мы просим вас сделать Софье подарок – шанс жить обычной жизнью.

Про Софью и других наших подопечных журналисты Первого канала сняли прекрасный репортаж. Посмотрите его, пожалуйста, и увидите сильную молодую девушку, в одиночку справляющуюся с бытом. Давайте ей поможем!

Юлия Шмидт

20 лет, п. Рощино, Оренбургская обл

Диагноз: сообщающаяся гидроцефалия, состояние после клипирования аневризмы.

Девочка из многодетной семьи, которая мечтает о нормальной жизни. Об обычной жизни обычного здорового человека. И ключевое слово здесь – «здорового». Мы можем помочь Юле начать жить по-новому.

История

Семья Юли многодетная, и жили они всегда скромно, но ни в чем не нуждались, так как есть свое хозяйство, огород, натуральные продукты.

Юля родилась и выросла в родном селе. Там же повстречала парня Илью, в которого влюбилась и за которого вышла замуж. Так и хочется написать, что жили они долго и счастливо, дожили до правнуков и были окружены большим семейством. Может быть, так и получится, если мы вместе сможем помочь Юле вернуться к нормальной жизни.

После замужества Юля забеременела и родила чудесного мальчика Сашку. А спустя три года после первых родов семья задумалась о втором ребенке. Беременность Юля переносила хорошо и просто светилась от счастья. И кто бы мог предположить, что на восьмом месяце беременности в один миг жизнь молодой семьи изменится.

Без всяких видимых причин и симптомов, на фоне абсолютно нормального самочувствия у Юли случилось кровоизлияние в мозг. Лопнула аневризма. Вероятно, Юля жила с ней долгие годы, даже не подозревая, что в мозгу у нее тикает бомба замедленного действия.

Врачи местной больницы, куда «Скорая» доставила Юлю, совершили практически невозможное – они смогли спасти малыша. Тимошка родился здоровым и крепким, а вот самой Юле повезло меньше.

Девушку надо было срочно оперировать, но в районной больнице операции такой сложности не проводили. Да и в Оренбурге, куда перевели Юлю, врачи тоже не давали никаких гарантий. Оперировал Юлю врач из института им. Бурденко, специально прилетевший из Москвы.

Несмотря на блестяще проведенную операцию, Юля провела два с половиной месяца в состоянии комы. Но молитвы семьи были услышаны, и она открыла глаза, начала понимать обращенную к ней речь, отвечать: сначала знаками и кивками, а потом заговорила. Но состояние девушки все еще оставалось тяжелым, так как нормальной реабилитации мешала гидроцефалия, то есть скопление ликвора в головном мозге.

После второй, а затем и третьей операции, проведенных уже в Москве, Юля потихоньку начала возвращаться к жизни: она уже умеет самостоятельно есть, держа ложку правой рукой, к ногам постепенно возвращается чувствительность. Юля даже пытается помогать младшим братьям с уроками, вспоминая стихи Пушкина, выученные когда-то наизусть, и немецкие слова и выражения. Вот только ходить Юля пока может только с поддержкой.

Старшему сыну Юли и Ильи, Сашеньке, уже почти 4 года, младшему, Тимошке, – 9 месяцев. Юля верит, что сможет сама растить своих мальчишек, радовать и баловать их. А пока они скучают вдали от мамы, да и сама Юля, понимая, насколько необходима реабилитация, сердцем все равно рвется домой, к сыновьям и мужу…

Юле нужна реабилитация, только она поможет завершить то, чего с таким усилием, буквально чудом, смогли добиться врачи. Девушку ждут в реабилитационном центре «Три сестры». Но цена курса совершенно неподъемная для семьи.

Мы просим вас помочь Юле вернуться в любящую семью, и тогда никакие деньги мира им будут не нужны. А пока что они жизненно необходимы.

Тимур Гимаев

19 лет, Москва

Диагноз: врожденный порок сердца.

«Мы совершенно не были готовы к предстоящей операции, и каков будет исход, одному Богу известно! А ведь сын уже не ребенок, сейчас он уже осознанно, по-взрослому все понимает… Знаете, как больно слышать от своего ребенка: «Мама, дай мне еще хотя бы год жизни…»?»

История

О том, что у новорожденного сына сложный порок сердца, Гульнара узнала на третий день после родов. Как жить с этой информацией? Гульнара как-то сразу решила для себя: «Мой сын должен жить!»

Сейчас Тимуру 19. Он вырос в красивого, умного, веселого молодого мужчину. Очень жаль, что назвать еще одно прилагательное – «здоровый» – в этом ряду не получается…

Тимуру в детстве уже сделали две полостные операции на сердце, а на страже ритма сердца работает кардиостимулятор. И все же Тимуру требуется третья полостная операция с заменой трикуспидального клапана, аортального клапана и кардиостимулятора.

Операцию будут делать по квоте в Научном центре сердечно-сосудистой хирургии им. Бакулева в Москве. Но получить необходимый кардиостимулятор и клапаны за счет бюджета невозможно. Это тот случай, когда за пациента просят не только его родные, но и врачи.

Гульнара воспитывает сына одна, и на ее попечении также находятся престарелые родители. Так что помощи, кроме как от добрых людей, ждать неоткуда. Тимур рос в любви и заботе, и мы верим, что этот парень вырастет, женится, у него будут дети, и он проживет долгую и счастливую жизнь. И тогда сердце матери успокоится.

Примечания

1

Джейк Багг (англ. Jake Bugg; род. 28 февраля 1994) – британский автор-исполнитель в жанре инди-рок и инди-фолк. Его дебютный альбом вышел в 2012 году, заняв вершину хит-парада Великобритании.

2

Здесь имеется в виду психологическая помощь умирающему человеку на всех этапах принятия и развития болезни до самой смерти.

3

Имеются в виду главные герои романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение», который был экранизирован в 1995 году в Великобритании.

4

Все равно что пропал (англ.).

5

Эндрю Уильям Берроуз (англ. Andrew William Burrows) – британский рок-музыкант. В 2004–2009 гг. – барабанщик группы Razorlight.

6

Цитата из трагедии В. Шекспира «Ромео и Джульетта».

7

Песня группы The Temper Trap.

8

Вода (итал.).

9

Спасибо (итал.).

10

Как вас зовут? (итал.).

11

Одну колу, пожалуйста (англ.).

12

Отлично (итал.).

13

Игра слов. Тесса + Оскар.

Content

Аннэ Фрейтаг
Счастье рядом

Плей-лист

Пролог

Смерть

Контроль превыше всего

Костюмированное представление

Праздник живота

Он

Пробуждение

Оскар

Абстинентный синдром

Новости

Грезы любви

Поспешишь – людей насмешишь

Волна

Рай и ад

Крыша мира

Звездное небо

Факты

Друг до гроба

Воздушный замок

Секс в большом городе

Коктейль из креветок

Следующий вечер

Сплетни

Гадание на картах

В государстве Медичи

Сладкие шестнадцать

Сладкая жизнь

Спой мне

Останься со мной

Нойхаузен

На полном ходу

Матерь Божья

Я собираю чемодан

Ничего не упустить

Закрыть глаза и вперед?

Огонь, вода и чужие берега

Гром и молния!

Как в сказке

В бегах

Мамма мия!

Из Милана с любовью

Подними меня

Давид

Сон в летнюю ночь

Две жизни

Дух вечности

Безумно ликовать…

…до смерти грустно

Правда

Замкнутый круг

Еще больше правды

Бессонная ночь в Авеццано

Линии жизни

Конец света

Элис

Все бывает в первый раз

Один раз не считается

Интуиция

Мысли

Мы не меняемся

Север или юг?

Язык тела

Мечта, моя маленькая мечта

Достаточно любви

Кошмар

Три дня спустя Между мирами

Против времени

Смерть

И я тебя

Благодарности

Живые истории: им нужна ваша помощь

Ангелина Михеева 19 лет, г. Вязьма, Смоленская обл

Евгений Александров 24 года, г. Цивильск

Александр Слепухин 18 лет, г. Екатеринбург

Илья Рудольф 19 лет, г. Тольятти

Александр Матвеев 34 года, г. Славгород

Константин Курскин 18 лет, г. Белово, Кемеровская обл

Екатерина Сазонова 19 лет, г. Искитим, Новосибирская обл

Софья Леонтьева 36 лет, г. Москва

Юлия Шмидт 20 лет, п. Рощино, Оренбургская обл

Тимур Гимаев 19 лет, Москва

Примечания