АВГУСТИН ВОЛЬНОВ

Егеренок

Повесть

Художник Г. А. СКОТИНА

Герои этой повести — школьники лесного заволжского села — заняты ответственным и благородным делом: они помогают егерю охранять богатейшие природные богатства своего края. Много сил приходится потратить егерю и его маленькому сыну Ромке Хромову, бойцам Пионерского дозора, много опасных приключений пережить, защищая птиц, зверей, обитателей озер и рек от браконьеров, от пагубного равнодушия к природе иных сельских жителей.

Глава I

Ромка выскочил на крыльцо и ахнул. Гончий пес Руслан с озорным басовитым лаем гонялся по луговине за рыжим теленком, а соседка Матрена Савина с ухватом в руках пыталась перелезть через прясла огорода и вопила:

— А чтоб тебя, проклятущего, волки слопали! Чтоб тебе сдохнуть на месте! Понаехали тут паразиты на нашу голову, ни людям, ни скотине покою нет!

Ромке с трудом удалось поймать Руслана и посадить на цепь у крыльца. Гончар обозленно тявкнул, рванулся было на ступеньки, но цепь не пустила.

На крик Матрены подошли соседки, загалдели, замахали руками, и хотя теленок давно мирно терся лбом о столб у ворот, попреки Руслану и егерской семье долго еще не утихали.

На крыльцо вышел отец.

— Что, опять Руслан бедокурит? Да ты на цепь-то его вечером сажал?

— Не знай, вроде бы сажал.

Ромка и правда забыл вчера про Руслана, не до него теперь: пришла настоящая весна. Май уже вырастил на улице зеленую траву и теперь торопится окутать деревья кружевом листвы. Скоро конец учебного года, в школе прибавилось забот, учителя спрашивают и спрашивают на каждом уроке.

А тут еще в лесах и на болотах, по берегам озер и на закрайках лугов побелели, чистым снегом окутались деревья, да и в селе, что ни шаг, то припорошенное седой метелью дерево: черемуха расцвела.

Жмурясь от солнца, отец развел руки, на них вздулись бугры мускулов.

— Эх, Ромка, черемухи-то сколько! — он понюхал воздух, покрутил головой. — Запах-то, запах! Ну и цепкое к жизни это дерево. Каждую весну калечат его из-за цвета так, что другое давно бы зачахло. А черемухе ничего не делается, только сильнее курчавится с каждой весной на радость людям.

Село раскинулось на высоком берегу огромного озера, поэтому с крыльца хорошо видна вся Лыковщина — озерно-болотистый край. Слева и сзади село обступали вековые, уже в километре от околицы непролазные леса. И так до самой поймы реки Линды. Много в этом краю и дичи, и рыбы, и грибов, и ягод. Даже бобры, завезенные сюда в двадцатых годах, расплодились в благодатных угодьях, и теперь их колонии можно встретить без труда, если пробраться в глубь болот.

Свежий ветер с озера забирался под рубашку, холодил живот и грудь до озноба. Ромка поежился, но все же плеснул, по примеру отца, себе в лицо ледяной водой из рукомойника и крепко растерся полотенцем.

— Садитесь завтракать, мужики! — донесся с кухни голос матери.

Отец взялся за ручку двери.

— Айда, Ромка, навертывай побыстрей да за уроки. А мне на озеро надо наведаться, и так не успеваю. Великовато хозяйство для одного егеря…

Ромке не хотелось уходить с крыльца. В это утро радовало все: и встающее над озером в розовой рубашке солнце, и цветенье черемухи, и посвист утиных крыльев в студено-сиреневом небе.

Однако и отец не пошел в избу. Он облокотился на перила, хмуро посмотрел в сторону мощенного булыжником шоссе. Ромка тоже посмотрел туда. От озера по глинистому съезду к шоссе поднимались трое.

— Пап, опять они. И Сафонов, смотри.

Ромка хорошо знал всех троих. На шаг впереди приятелей тяжело ступал грузный Мордовцев, опоясанный поверх ватника широким кожаным ремнем с медной пряжкой. У него на плече лежала связка удочек. Выбравшись на ровное место, он положил удочки на траву, достал клетчатый платок и, сняв черную барашковую кубанку, стал вытирать бритую голову.

За Мордовцевым с двумя корзинками наперевес и сачком в руке взобрался на бугор нескладный парень в военных брюках, солдатском бушлате и артиллерийской фуражке с черным околышем. Это был Николай Кудрявцев, которого в селе иначе не называли, как Колька-шофер.

Третий — приземистый и широкий, как кряж, в резиновых рыбацких сапогах и брезентовом балахоне с капюшоном — Сафонов Алексей, колхозный плотник. В корзинке у него, конечно, тоже рыба. Подозрительно богатый улов.

Ромка заметил, что и отец привычно обшарил взглядом корзинки, удочки. Как будто бы все в порядке, запрещенных орудий ловли нет.

Первым подошел и поздоровался Мордовцев. Он ласково кивнул отцу, убрал платок в карман и достал пачку папирос.

— Садись, братва, отдохнем малость. Закурить, Владимир Васильевич, не желаете?

Сафонов опустил тяжелую мокрую корзинку, прикрытую сверху крапивой, у обочины шоссе, косо, по-звериному глянул из-под насупленных бровей, не присев, стал закуривать. Колька-шофер освободился от корзинок и повалился на траву.

— Ну, как, Владимир Васильевич, хлопотно, чай, с заказником одному-то? — Мордовцев пыхнул дымком, сплюнул табачную крошку. — И кто это надумал нашу Лыковщину заказником объявить? Да и что толку? Подумаешь, десяток лосей уберегут да сотню уток. Все равно, как улетят на юг, там всех переколошматят.

Ромка понял, что отцу не хочется в сотый раз объяснять значение государственного охотничьего хозяйства и роль заказника на лучших охотничьих угодьях в области. Мордовцев и его приятели отлично все это понимают, не маленькие.

Мордовцев ласково плел неторопливый разговор, задавал немудреные вопросы о новых законах по охране природы, отец отвечал, но Ромка видел, что Сафонова эта вежливая беседа выводит из себя. Он кривил-кривил губы и все-таки не выдержал, рявкнул:

— Следить за нами приехал? Добычу нашу подсчитывать? Следи, следи, а только непривычные мы, чтобы каждый кусок в нашем рте считали!

— Чихали мы на всяких егерей! — вставил Колька-шофер.

Отец промолчал, только пристально посмотрел Сафонову в глаза. Тот, сдерживаясь, сквозь зубы процедил:

— Смотришь? Смотри, может и досмотришься!

Мордовцев дернул его за рукав балахона, приподнял тяжело набрякшие веки и, обласкав отца белесыми голубыми глазками, вежливо сказал:

— Напрасно вы, Владимир Васильевич, так подозрительно на наши корзинки поглядываете. У нас все как полагается: ни бредня, ни крылен, ни тем более сеток. Исключительно удочки и спиннинг. Мы насчет безобразия ни-ни, уж поверьте, по совести говорю.

Отец скупо усмехнулся, предупредил:

— Глядите, вам же накладно будет. Да и о других людях надо подумать, о детях и внуках. Что им-то оставим, если будем жадничать?

— Ну, если бы все законы соблюдали… А то леса под корень рушат, заводы рыбу отравляют, скоро совсем ничего не станет, так хоть сейчас чем-то попользоваться.

Сафонову явно не понравилась церемонность Мордовцева. Он поднял корзинку и раздраженно крикнул:

— Да чего с ним рассусоливать-то, тоже мне, законы приехал устанавливать! Показать бы ему наши законы.

— Ну зачем же так? — упрекнул его Мордовцев. — Товарищ Хромов поставлен на должность свыше, понимать надо, он тут ни при чем. Он указания властей исполняет. На его месте и ты бы за глотку любого взял, потому как сто рублей на дороге не валяются.

— Что-о? За что, братцы, сто рублей ему, за что? Тьфу! — Сафонов, матерясь, кинулся по шоссе к сельмагу.

За ним, согнувшись под тяжестью корзины с рыбой, подпрыгивая на каждом шагу, потрусил Колька-шофер и лишь потом, церемонно попрощавшись, последовал сам Мордовцев.

— Смотри, пап, какие корзинки-то тяжелые. Неужели все удочками наловили? И куда им столько?

— Жадность. Продадут, а деньги себе в карман. А Мордовцев-то ехида. Ласково стелет, да жестко спать. Горло, намекает, людям рву. Да разве ж я для себя природу оберегаю?

Ромке тоже было досадно. Он-то знал, что отец с матерью приехали в село из районного центра не ради своей прихоти или корысти, не за деньги ведет отец уже целый год борьбу с браконьерами. Он сам никогда лишнюю птицу или зайца не застрелит, он никогда не жадничает на охоте и того же требует от других. Но в селе многие этого не понимают и продолжают охотиться когда кому вздумается, а рыбу в озерах глушат и ловят чем попадя даже во время нереста.

— Да идите же завтракать, чего вы там? Отец, Ромка! — опять позвала мать и, когда они сели за стол, с горечью спросила: — Я видела, Мордовцев с приятелями подходил. Что они, грозились?

— Да так это, ерунда. Просто не понимают и обижаются.

— Обижаются? Ненавидят они тебя, я знаю! Я же говорила, не надо ехать сюда.

Мать подошла к отцу, склонилась к его плечу.

— Ну давайте уедем отсюда, Володя, не жизнь нам тут. Ты не все знаешь, а я знаю… Ты в районе на хорошей работе был, опять тебя возьмут. А тут старичок какой-нибудь пусть найдется, ему в самый раз по лесу бродить да со зверюшками возиться. Уедем, а?

Мать чуть не плакала, даже лицо у нее как-то сразу стало некрасивым. На отца Ромка старался не глядеть. Он и без этого знал: отец сейчас так сжал челюсти, что у него и зубы к губам прикипели. Так было всегда, когда мать заводила разговор об отъезде из села. И как это она не понимает, что работа егеря — очень нужная работа. Отец говорит, что охранять природу — значит охранять Родину, а браконьеры — враги природы. Тут никакому старичку не справиться, любой браконьер даст ему щелчка в лоб, он и скопытнется. Не-ет, тут нужен человек смелый и сильный, как отец.

Мать выговорилась и, отойдя к печке, всхлипнула. Ромке ее было жалко. Конечно, жить в деревне, возиться с коровой, курами, поросенком трудно. Мать родилась и выросла в городе и сроду никаким хозяйством не занималась. Вон и сейчас у нее лоб и нос в саже — лазила в печку чугунок доставала. Да только как же уехать из села? Тут озера какие, кругом леса да луга — жить интересно.

Отец вышел из-за стола.

— Не надо, Ариша, не говори ничего. Не следует нам отсюда уезжать. Стыдно перед людьми станет, скажут — струсил, государственное дело бросил. Да и люблю я эту работу. А угроз браконьеров я не боюсь, и дел на моем участке уйма.

Не дожидаясь, чем кончится разговор родителей, Ромка поскорее ушел в переднюю комнату. Там сел писать упражнение, потом часок потратил на чтение истории да литературы, а около одиннадцати покидал в папку учебники и тетради и побежал в школу, хотя до начала второй смены было далеко.

Глава II

Одноэтажное здание школы, срубленное из чистообтесанных бревен, стояло на краю села. Сразу же за школьным участком начинался прозрачный сосновый бор. Солнце высветило охряные стволы громадных деревьев и пронизало длинными радостными лучами моховую глубину бора.

Перед школой росли серебристо-зеленые ветлы. На просторной замуравленной луговине толпились, бегали, кричали, визжали и дрались мальчишки и девчонки. Кто, как и Ромка, пришел на уроки слишком рано, кого выгнали из класса, а младшеклассники уже отучились в первую смену и теперь отирались около старших ребят.

Возле вбитого посреди лужайки кола Ромка увидел кучу лаптей. Что за игра?

Ромка подошел поближе. У кола с расхлестанным лаптем в руке напряженно застыл Колька Сигачев, или попросту — Сигач. Он, видно, вадил. Человек десять-одиннадцать мальчишек окружили кучу лаптей и всячески старались утянуть из нее лапоть-другой. Но Сигач был ловок, быстр, и мальчишкам частенько доставалось грязным лаптем по спине, по ногам, а то и по шее. Сигач метался вокруг кола, успевал хлестать своих противников и одновременно подгребать к куче выхваченные из нее лапти.

Ромка никогда не видел такой игры. Сначала она показалась ему неинтересной: мальчишки перемазались грязью, а когда удар сигачева лаптя достигал цели, тот или иной участник игры заметно поеживался. Но скоро живая, требовавшая известного мужества игра захватила и Ромку. Ему показалось, что уж он-то обязательно утянул бы у Сигача все лапти и не попался под удар.

Перекинув папку с учебниками под мышку, Ромка с гиканьем бросился к куче лаптей и попытался схватить один за короткий обрывок липовой оборы.

— Куда лезешь? — сейчас же заорал Левка Сафонов. — Мы тебя звали? Вали отсюда!

А Колька Сигач хлестко врезал грязным лаптем прямо по шее.

Ромка отскочил в сторону, потер ушибленное место, счистил грязь. Ему стало невесело. Он отошел подальше, прислонился спиной к стволу ветлы. Слезы обиды закипали в глазах. Опять не принимают. А все этот Сафончик. И даже Колька Сигач. А на уроках, когда контрольная по алгебре, всегда лезет списывать…

Как ни зорок был Сигач, все же куча лаптей возле кола заметно уменьшалась. Правда, участникам игры теперь было труднее красть лапти, а Сигач к тому же еще и ногой последний лапоть прижал.

Сафончик возмутился.

— Неправильна-а! Отпусти ногу-у!

Колька в ответ широко размахнулся, шагнул вперед, чтобы ударить Сафончика половчее, но в этот момент Венька Арбузов подставил ему ногу. Сигач брякнулся носом в траву, а Сафонов живо подхватил последний лапоть и отскочил от кола.

Что тут поднялось! Не успел еще Колька Сигач вскочить на ноги, как на него посыпался ворох лаптей. Отбиваясь от них, как от пчел, он пустился сквозь толпу ребятишек к школьному крыльцу. Вдогонку ему летели лапти, улюлюканье, а те, кому удавалось догнать его, с наслаждением шлепали лаптями по спине.

Но вот Сигач ухватился за столбик крыльца.

— Чур на месте, отвадился-а-а!

Запыхавшиеся участники игры повалились на траву. Смуглое лицо Сигача от усталости как будто еще больше потемнело. Он потер лоб ладонью, раскрыл толстогубый рот и дышал часто-часто, словно только что вынырнул из воды. Обычно бледное и нервное лицо Сафончика сейчас раскраснелось. Он плотно сжал губы и дышал через нос ровно и глубоко, как полагается спортсменам.

Венька Арбузов откинулся на спину и отдувался, уставив остренький носик прямо в небо. Ромка скучно стоял у ветлы и грыз ногти.

Немного отдохнув, ребятишки опять принялись собирать лапти в кучу возле кола. Но не успели они договориться, кому вадить, как подошли девчонки из седьмого класса.

— Мальчишки, бросайте свои лапти, давайте в лапту играть!

Это крикнула Нюшка Мордовцева, длинноногая белобрысая девчонка с куцыми косицами и желто-зелеными задиристыми глазами. Она подошла к куче лаптей, пренебрежительно толкнула ее ногой.

— И хочется с такой грязью возиться. Брр!

Мальчишки было расспорились, но разве с девчонками сладишь, если они захотят настоять на своем? К тому же среди мальчишек всегда найдется такой, что встанет на сторону девчонок. В этот раз — удивительное дело — Нюшку поддержал сам Левка Сафончик, а его слово всегда решающее.

После долгих препирательств решили играть в долевую лапту. Разделились на две команды. Нюшка заспорила с Сафончиком:

— Опять жулите, в вашей команде мальчишек больше, не выйдет!

— Да где ты видишь? — не очень азартно возразил Сафончик. Другой девчонке он бы и слова не дал сказать, а тут… — Ну считай. Раз, два, три, четыре… Всего семеро.

— А у нас шесть. Эй, Хромов, иди к нам, седьмым будешь! Скорей!

Ромка не сразу понял, что приглашают именно его. За весь учебный год такое приглашение было первым. Правда, Нюшка Мордовцева да и другие часто обращались с различными просьбами — то стенгазету нарисовать, то стихи на сборе отряда декламировать, то по пионерской линии выполнить поручение. Но чтобы звали играть — такого не было.

Ромка в растерянности улыбнулся. Нюшка кивнула и даже поманила рукой.

— Ну вот еще, опять девчачьи выдумки! — Венька Арбузов аж позеленел с досады. — Не могут без егеренка обойтись. Не надо нам его!

— А он не у вас и будет, правда, Сигачев? Примем Хромова к себе?

Сафончик и тут поддержал Нюшку. Он чему-то таинственно усмехнулся, подмигнул Веньке:

— Ладно, Арбуз, пускай егеренок у них играет, с таким тютей-матютей им никогда не отвадиться.

С замирающим от радости сердцем Ромка встал на свое место у дальнего края луговины. Пиджачок и папку с учебниками он положил у ветлы, чтобы не мешали.

Группа, в которой оказался Ромка, должна была вадить. Другая группа выстроилась в очередь на кону, в начале луговины. Левка Сафончик был первый в очереди. Он взял в руки длинную, метра полтора, палку, приготовился бить. Тугой резиновый мячик под удар подавала Нюшка Мордовцева. Ромка и его товарищи рассыпались по всей луговине и насторожились: невозможно предугадать, куда полетит после удара Сафончика мяч. Ни по длине, ни по ширине никаких границ в этой игре не полагалось.

Игра в долевую лапту требует от участников не только ловкости, увертливости, быстроты и глазомера, но и настоящего мужества: или завадят до ночи, или так врежут литым мячом между лопатками, что слезы из глаз брызнут, а плакать нельзя — кругом приятели и насмешницы-девчонки.

Ромке повезло, он попал в партию, где подобрались энергичные и упорные ребятишки. А Нюшка Мордовцева умела так подать под биту мяч, что бьющий почти всегда промахивался и отходил в сторону. Такой подачей она даже Сафончика подловила, и он задел мячик только вскользь. Мячик взлетел совсем невысоко, опустился и попал прямо в руки Ромки. Противники, сгрудившись на кону, так верили в отличный удар Сафончика, что не успел он пробить, как все бросились бежать через луговину к спасительной ветле. Но Ромка успел пересечь путь Веньке Арбузову и с трех-четырех метров ловко очалить его в ногу.

— Урра, урра! — опьяненный удачей, Ромка кинулся на кон, чтобы первому схватить палку. Его удача вызвала неожиданную реакцию. Колька Сигач с размаху хлопнул его по спине и заорал:

— Молодец, Хромка, с тобой водиться можно!

А Нюшка Мордовцева так и засияла глазами:

— Я говорила, я говорила, а вы не хотели его принимать.

Левка Сафончик постарался охладить ее радость:

— Погодите, недолго процарствуете. И по разу ударить не успеете, как мы отвадимся.

Но долго потом, как ни старался Сафончик, как ни метался по луговине Венька Арбузов, им не удавалось поймать мячик, очалить кого-нибудь на бегу или еще как словчить.

Ромка бил не хуже других и редко когда промахивался — в этом ему помогали острота глаза и чувство расстояния, с раннего детства выработанные на охоте. Недаром же с шести лет начал ходить с отцом сначала за утками, а потом уж и по зайцам.

Нюшка Мордовцева держала тяжелую биту по-девчачьи смешно, обеими руками, и замахивалась слишком сильно, но все же иногда попадала по мячику и отбивала его куда-нибудь в сторону. Для соперников это было хуже всего: мячик неожиданно сворачивал черт знает куда — пойди поймай его!

Ромка заметил, что Сафончик и Венька Арбузов еле сдерживают злость. Они уже переругались, сваливая вину друг на друга, и никак не могли выбрать хотя бы минутку, чтобы передохнуть и вытереть пот. Вот Сафончик побежал к Веньке, они о чем-то пошептались. Венька поменялся местами с Дусей Струевой, белобрысой вялой девочкой, которая подавала мячи. Сафончик же подвинулся на самый край луговины и встал возле ветлы, условного места безопасности.

Ромка был так обрадован своими успехами, что позабыл об осторожности. Ударив по мячу, он не сомневался, что мяч улетит далеко-далеко, смело бежал через луговину, достигал ветлы и тут же возвращался на кон, несмотря на то, что мячик уже был в руках у кого-нибудь из соперников. Он ловко увертывался от удара, припадал к земле, делал зигзаги, резко бросался в сторону и всегда удачно добирался до кона, чтобы снова встать в очередь. Он видел восхищенье в глазах у Нюшки Мордовцевой и весь пылал. Солнце, казалось ему, блестит с вышины еще ослепительней, в теле играет сила, ноги — пружины, а глаз остер и удары метки…

В последнюю подачу, уже крепко веря в свою ловкость, Ромка схватил биту одной рукой, широко размахнулся и… ррраз! Но Венька Арбузов неуловимо для глаза, чуть преждевременно и слишком низко подбросил мячик. Палка со свистом рассекла воздух, и Ромка даже покачнулся. В первое мгновенье он не понял, что промахнулся. Просто ему показалось, что удар был необычайно сильный и мячик совершенно скрылся из глаз. Он бросил биту и во весь дух пустился к ветле. Вот тут-то и подстерегла его беда.

Венька Арбузов успел подхватить мячик и перекинуть его Сафончику. Ромка был уже метрах в пяти от ветлы, когда литой резиновый шар, пущенный Сафончиком в упор, ударил его под ложечку, пресек дыханье, сшиб с ног.

Задыхаясь, он попытался приподняться, но только бессильно елозил по траве, икал, слепо тыкался из стороны в сторону. Все вокруг застлала темно-красная пелена, а руки и ноги стали ватными.

Лишь спустя некоторое время ему удалось чуть вздохнуть и подняться. Он прислонился спиной к ветле и стал дышать глубоко и жадно. В голове постепенно прояснилось, красная пелена рассасывалась, Ромка стал различать столпившихся вокруг ребятишек. Они смотрели по-разному: кто злорадно, кто с усмешкой, а кто и сочувственно. Колька Сигач косился на Сафончика и кусал губы.

Сафончик захохотал, подбросил мячик, поддал его ногой.

— Что, егереныш, схлопотал? Это тебе не за охотниками шпионить!

Нюшка Мордовцева возмутилась:

— Ты чего радуешься-то, Сафончик бешеный? Если бы тебе так залепить, ты бы белугой заревел!

Сафончик ошалело попятился от нее.

— Ты чего, ты-то чего лезешь! Он тебе кто, жених? Втюрилась в егереныша, так и скажи!

— Дурак! Ты ему нарочно изблизя ударил!

Ромка отдышался, пальцы сжались. За что Сафончик так ненавидит его? Что он им всем плохого сделал? И отца шпионом называет…

Такая ненависть охватила Ромку, что закружилась голова, а из горла вырвался хриплый крик. Он подскочил к Сафончику, размахнулся. Удар кулака неожиданно ловко пришелся по уху. Сафончик охнул и кинулся навстречу.

Вспышка ненависти у Ромки прошла. Он испугался своей дерзости: на самого Сафончика руку поднял! На самого сильного, самого отчаянного мальчишку во всем селе. Что теперь будет?

Ромка отступил к ветле, но от удара в нос свалился на землю, перевернулся, пряча лицо в ладонях. Сафончик ударил его ногой в бок, потом прыгнул на спину. И кто знает, как тяжко пришлось бы Ромке, если бы не вступился Сигач.

— Стой, лежачего не бьют! Сладил тоже!

— Уйди, я ему… всю рожу разворочу! У-у, егереныш проклятый, шпионское отродье!

Колька Сигач оттолкнул Сафончика, а тут Нюшка опомнилась и закричала, что сейчас позовет учителей.

Сафончик выругался, потрогал распухшее ухо и зашипел:

— Ну погоди, попадешься ты еще на узенькой дорожке. А ты, Сигач, смотри теперь. Обоим вам крышка будет!

Сигач помог Ромке подняться. Нюшка пучком травы начала стирать с рубашки грязь. Ромка застыдился, оттолкнул ее, вяло подобрал папку с учебниками и пиджак. Он видел и чувствовал, что Сигач вовсе не рад своему заступничеству: Колька хмурился и часто поглядывал в ту сторону, где Сафончик с дружками пристроился за поленницей покурить…

Уроки кончились, но Ромка выходить из класса не спешил. Из окна он видел у подъезда Сафончика и Веньку Арбузова в окружении других мальчишек. Ясно, кого они поджидают.

Нюшка Мордовцева собрала свои тетрадки и учебники, подошла поближе.

— Пойдем с нами, Роман, нам одним страшно, там Сафончик будет приставать. Проводи, а? Вон как ты его ловко в ухо… Ты сильный, ты с ним сладишь.

Ромка аж затрясся с досады: ну чего притворяется? Знает же, что не сладить ему с Сафончиком, тот здоровенный и вообще отчаянный. И к тому же идти по селу с девчонками, под их охраной… Да лучше пусть Сафончик до смерти убьет!

— Ну и оставайся один, раз такой трус!

Нюшка фыркнула, мотнула волосами и вышла из класса.

Ромке пришлось стерпеть и это оскорбление: ударить девчонку и в то же время бояться Сафончика — гадость.

Дежурные приступили к уборке класса, стали сдвигать парты.

— Хромов, выйди, пожалуйста, убираться надо, — попросила Дуся Струева.

Ромка поплелся в коридор. У самого выхода стоял Колька Сигач. Сафончик с нетерпением разыскивал кого-то среди выходящих учеников. Ромка знал — кого.

— Ладно, пошли, что ли, — резко сказал Сигач. — Вместе с Сергей Иванычем пройдем мимо них, а там дадим стрекача.

От благодарности Ромка готов был обнять Сигача и дать любую клятву на верность.

— Спасибо, Колька, ты молодец, ты настоящий парень, я тебе чего хочешь…

— А, чего там! Айда живей, вон Сергей Иваныч уже выходит.

Они выскочили из подъезда вслед за учителем биологии и храбро прошли мимо Сафончика.

Сергей Иванович покосился, добродушно сказал:

— Что это вы сегодня ко мне жметесь? В лужу чуть не спихнули.

Ромка отстал от учителя на шаг — не больше — и оглянулся. Сафонов и Венька Арбузов шли следом. Их дружки, наверно, пойдут другими улицами, чтобы перерезать дорогу. Сафончик погрозил кулаком и что-то крикнул. Ромка показал ему кукиш: выкуси теперь. При Сергее Ивановиче никакой Сафончик не посмеет привязаться. Учителя биологии уважали и мальчишки, и девчонки, все без исключения, даже Сафончик. Чего там говорить — у Сергея Иваныча даже прозвища не было.

Вышли из школьного проулка. Теперь учителю нужно было сворачивать на шоссе, он жил возле сельсовета, а Ромке было совсем в другую сторону, к озеру.

— До свиданья, Сергей Иваныч!

— До завтра, ребятишки! — учитель усмехнулся, оглянулся через плечо. — А то, может, проводить до самого дома?

Ромка и Сигач смущенно переглянулись и припустились вниз по улице к озеру. На бегу Ромка раза два оглянулся, но ни Сафончика, ни его Дружков не заметил.

У калитки на минуту задержались.

— Кольк, айда к нам, я тебе свое ружье покажу. Может, стрельнем в огороде. Пойдем, а?

Сигач насупился.

— Не пойду, твой отец во дворе.

Ромка глянул поверх калитки. Отец возле хлева обтесывал колья.

— Ну и что ж, что отец? Я скажу ему, как ты меня от Сафончика спас.

— Уж и спас, брось болтать. Потом как-нибудь зайду, а сейчас я домой, скоро надо.

Но сразу Колька домой почему-то не пошел. Он прислонился к штакетнику палисадника и стал смотреть во двор. Он пристально, с настороженной недоверчивостью, как будто ожидал увидеть что-то таинственно-запретное, разглядывал егеря, тесноватый дворишко с поленницей мелко колотых березовых дров и пестрыми курами у корытца с водой, небольшую старую избу с крохотными хмурыми оконцами, рвущегося с цепи Руслана…

Ромка вздохнул и осторожно притворил за собой калитку.

Глава III

На следующее утро после завтрака отец сказал:

— Никуда не убегай пока, со мной пойдешь, поможешь плакаты развесить.

До школы Ромка никуда и не собирался. Сафончик непременно подсматривает или послал дружков следить. Застанут одного на улице — не сдобровать. Ромка и в школу-то не знал, как идти, поэтому предложение отца было кстати.

— Ладно, повесим. Еще бы Сигача позвать, тогда бы быстро.

— Кого, кого?

— Ну, кого… Сигачевых не знаешь, что ли? Их Колька вчера меня от Сафончика спас, а то бы… Мам, ты знаешь Сигачевых?

Мать рассмеялась:

— Как не знать. Бабку Сигачиху все село колдуньей считает. Травки собирает, возле озер крутится. Одно озеро так и прозвали «Сигачевым». Там у бригады рыбаков на берегу землянка выкопана, а дедка Сигачев у них за бригадира.

Что бабка Сигачиха колдунья, Ромка тоже слышал от ребятишек в школе. Но отец сердито хмыкнул:

— Хм, сплетни собираете. Какие в наш век колдуньи? И откуда вы всегда все знаете?

— Слухом земля полнится. Приходится и на людях бывать. То у колодца, то в сельмаге в очереди. Там всего наслушаешься, и про тебя тоже…

— Чего про меня слышать? Весь я тут, не таюсь, не прячусь.

Мать опустила голову и невесело сказала:

— Бирюком тебя зовут, с людьми, говорят, доброго слова не скажешь, все только про браконьерство да штрафы.

Отец нахмурился и отвернулся к окну. Мать в раздумье договорила:

— Я рада, Рома, что Коля Сигачев с тобой хочет дружить. Спасибо ему, что заступился за тебя. Потом, может, и другие… Так и подружимся с людьми.

Ромке стало немного стыдно. Сигач, в общем-то, ни слова не сказал про дружбу, даже во двор не захотел войти. Может, он и не станет еще водиться.

Отец докурил папироску, встал.

— Ариша, достань-ка плакаты, что я из района привез.

Мать вынесла из передней рулон бумаги. Ромка взял его под мышку и вышел на крыльцо. Дожидаясь отца, осмотрелся — ни Сафончика, ни его приятелей не видно.

— Сперва зайдем в сельсовет, — сказал отец.

Ромка согласно угукнул и зашагал рядом с отцом, приноравливаясь к его по-охотничьи размеренным шагам.

В сельсовете было пусто и тихо: у колхозников сейчас горячая пора — заканчивается весенний сев. За решетчатой, по пояс, перегородкой щелкала на счетах делопроизводитель, некрасивая девушка в зеленом берете. Она мельком взглянула на вошедших, сказала в ответ: «Здравствуйте, пожалста!» — и опять уткнулась в бумаги.

Из-за перегородки, оклеенной пестрыми обоями, донеслось:

— Маша, кто это там? Вроде-ка Владимир Васильевич Хромов?

— Он самый, Аким Михайлович! — Отец открыл дверь в кабинет председателя сельсовета. — Можно?

— Входи, входи. Ага, ты с наследником. Здорово, пионер! Садитесь где-нибудь.

Сам Аким Михайлович примостился за письменным столом как-то боком, на краешке стула и, просыпая табак на кумачовую скатерть, крутил огромную флотскую цигарку. На краю стола лежала помятая морская фуражка с потускневшим крабом над козырьком. Председатель словно куда-то собирался: вот-вот вскочит с места и выбежит на улицу. В чернильнице на столе было сухо, папка с бумагами сиротливо выглядывала из-под пачки газет, угол ее успел выгореть на солнце.

Мать говорила, что если бы не Аким Михайлович, жизни их семье совсем не было бы. Это он помог им снять пустовавшую избу, это он добился, чтобы колхоз выделил приезжим сенокосный участок, а сельсовет выдал ссуду на корову. И вообще Аким Михайлович — человек что надо, недаром был флотским старшиной во время войны.

— Ты, Васильич, чай все об егерских делах хлопочешь? — Аким Михайлович пустил облако сизого дыма, откашлялся. — А я вот хотел отчетом заняться, да видишь ли, надо на стройку бежать. Больницу, видишь ли, строим, ну и надо глянуть, как там.

Ромка присел на скамейку у стены. Отец положил на стол плакаты, развернул их.

— Вот, Аким Михайлович, надо развесить этот агитационный материал у вас в сельсовете, в правлении колхоза, в клубе. В школе тоже. Глядишь, люди почитают и побоятся браконьерствовать.

Председатель сельсовета придвинул к себе один из плакатов.

— Здорово намалевано. Браконьер как настоящий, видишь ли.

Отец показывал плакат за плакатом, а Ромка хотя и видел их дома, опять рассматривал с веселым интересом. На одном плакате в ярких красках были изображены полезные животные и птицы: лоси, зайцы, белки, утки, вальдшнепы, тетерева, глухари. Среди животных и птиц — охотник и работник лесной охраны, бережливые хозяева. На другом плакате была очень удачная карикатура на браконьера.

Аким Михайлович отложил все плакаты, а с карикатурой расстелил перед собой и рассмеялся.

— Этот лучше всех. Ну в аккурате наш Сафончик. Ишь, в сапожищах до пояса, с ружьем и острогой… Ха, да у него через плечо щука висит, а на поясе утята-хлопунцы. Да что это он, и зайчонка ухлопал? Вот сукин сын!

— То-то и оно, Аким Михайлович, — отец погрустнел. — У нас на селе не один Сафонов законы нарушает. Что уж тут таить, кто имеет ружье, тот и браконьерит. А остальные озера вычерпывают. До нейлоновых сетей с мелкой ячейкой додумались.

Аким Михайлович разогнал перед лицом дым.

— Ну, не все охотники, видишь ли, браконьерят, это ты того, хватил лишка. Я вот не браконьерствую, директор школы тоже, и Сергей Иваныч учитель, и механик Силыч…

— Зато другие… Гляньте, вот тут, внизу, чистое место оставлено. Кого задержим, фамилию впишем, пускай передо всеми красуется.

Немного помолчали. Ромка решил, что на плакате уже сейчас можно написать фамилии Сафонова и Мордовцева. Это браконьеры заядлые, не раз уже штрафованные, а Сафонов за убийство лося даже год в тюрьме отсидел. Хотя нет, Нюшкиного отца можно бы и погодить писать, а то Нюшке будет стыдно. Но тут же Ромка поймал себя на мысли, что подличает — незачем Мордовцева покрывать, если его дочка на дружбу набивается. Нет уж, каждого браконьера надо вывешивать, чтобы никому поблажки не было.

Отец свернул плакаты.

— Аким Михайлович, ваша помощь нужна. Хотя бы на весенний сезон. Вон какой разлив на озерах, выхухоли трудно, утки на яйца садятся, а я еще и за рыбу отвечай, и в лесу торчи, чтобы кабанов да лосей не трогали.

Аким Михайлович поморщился.

— А чего ты хочешь? Может, тебе роту морской пехоты прислать? Так нету у меня, видишь ли, морской пехоты. И свободных людей у меня нету. Сам думай, на то тебя егерем и поставили.

— Эх, Аким Михайлович, и вы туда же! Скажите еще, что мне за это сто рублей платят. Вы же Советская власть на селе, кому же, как не вам, заботиться об исполнении законов?

Аким Михайлович нагнулся к мусорному ящику, смял и бросил окурок. Сложив на животе руки с задубевшими пальцами, он с минуту глядел в пустую чернильницу, потом, не поднимая глаз, заговорил:

— Видишь ли, Васильич, по-моему, ты не с того боку взялся за это дело. Ты все дни и даже ночи пропадаешь на озерах и в лесу, а толку от этого много? Да ни шиша нет толку! А почему? Ты думал об этом, Васильич? Я тебе скажу… Видишь ли, народ у нас особенный, с дедов-прадедов так уж повелось, что наши мужики всему бесконтрольные хозяева. Места наши, сам знаешь, издавна богатейшие, дичи да рыбы тьма-тьмущая была. Наша Лыковщина на всю Россию славится. А современные законы об охоте и рыболовстве введены у нас совсем недавно. По традиции, понимаешь ли, привыкли наши мужики безоглядно черпать из лесу да из озер. Вот ты и подумай теперь, легко ли нашим мужикам вдолбить, чтобы они правила да сроки соблюдали? Законы у нас на Лыковщине, так сказать, еще не отвердели, борются с традицией. И до сих пор многие мужики слышать ничего не хотят, а когда и слушают на собраниях и даже соглашаются, так потом все равно на свою сторону гнут.

— Но за годы Советской власти люди должны же были измениться!

Аким Михайлович серьезно посмотрел на отца.

— Изменились, видишь ли, здорово изменились, богато живут, неграмотных в селе всего-то двое осталось, бабка Сигачиха да дедка Мизинов.

— А если изменились, так и браконьерства не должно быть! — упрямо сказал отец.

Аким Михайлович развел руками:

— Теоретически по всем статьям выходит, что так и должно быть, а фактически… Что тут будешь делать? Вот что колхозное добро — это понимают, колхозное — значит общественное, клока сена или снопа ржи не возьмут. А вот что лес да озера, да живность в них тоже общественные, государственные — ну тут хоть кол на голове теши. Какое, дескать, государственное, когда никто не сеет, не садит, а оно само все растет, как от века началось, а потому кто хочет — приходи и бери не ленись. Вот тут и руби сплеча, как ты делаешь. Ты думаешь, одного-другого штрафанул, третьего в тюрьму засадил и вся любовь? Браконьерство как по ворожбе бабки Сигачихи сгинет? Ой нет, Васильич, так ты только недовольство в селе вызвал, а можешь и совсем озлобить людей.

— И так уж злобятся, — с горечью сказал отец.

— А я знаю, видел, как на твою жену бабы в сельмаге фыркали.

— И меня всю зиму играть не принимали, — вставил было Ромка, но встретил хмурый взгляд отца и примолк.

Аким Михайлович усмехнулся, кивнул.

— Видишь ли, Хромов, наши мужики да бабы — народ гордый и не любят, когда на них кричат или административными мерами воздействуют. Ты бы как егерь почаще в клубе им лекции почитывал про лес, про рыбью жизнь, про этих, как это… флору и…

— Фауну, — опять вставил Ромка.

— Ну да, я и говорю, про фауну эту самую… Поговорил бы по душам, все обсказал бы до тонкости, как и что, сколько гибнет дичи зазря, как сами себя обкрадываем браконьерством этим. Не дичился бы ты людей, Васильич, и дело лучше бы пошло. Вот участковый милиционер у нас, и мужик-то совсем молодой, а дело живо смекнул. Годов пять уже в селе живет, тут и женился, детей завел и со всеми в ладах. Зато ни воровства у нас, ни другого какого безобразия — ни-ни, совсем не замечается.

— Участко-овый, сме-екнул… Эх, Аким Михайлович! — насмешливо сказал отец. — Закопался ваш участковый в свое хозяйство и рад, что в селе на первый взгляд тишь да гладь да божья благодать. А народное добро браконьеры истребляют — это его не касается, это не преступление!

Аким Михайлович пощипал седую поросль под вислым носом, подумал.

— Слушай, Васильич, это ты правильно говоришь, что с браконьерами бороться надо. Надо, чтобы наши мужики в полной мере почувствовали, что есть советские законы, которые интересы государства охраняют, природы и людей. Начни-ка ты, видишь ли, с другого боку, что ли.

— Как это?

— А вот как. Мужиков наших, видишь ли, не скоро перевоспитаешь, может, только к коммунизму и доспеют. Но не в них ведь вся суть дела. Главное, видишь ли, вон их поколение, — кивнул Аким Михайлович на Ромку, — они после нас будут жить, с них и надо начинать. Давай-ка сходим с тобой в школу, потолкуем с учителями, с ребятишками, объясним им… Неужто они не помогут? Не может того быть. Как думаешь, Роман, хорошо так-то будет?

— Конечно хорошо, дядя Аким! — Ромка так обрадовался, что даже со скамейки вскочил и подошел к столу. — Общество по охране природы у нас давно есть, а только кустики сажаем да членские взносы платим. Разве это борьба за природу? Одна смехота!

Отец мельком взглянул на Акима Михайловича, потом задумался, глядя в окно. А председатель сельсовета неторопливо сказал:

— А плакаты… Что ж, развесим и плакаты. Но главная твоя надежда, Васильич, как я понимаю, — это ребятишки.

Выйдя из сельсовета, Ромка с отцом отправились к клубу. Часа через полтора плакаты запестрели на фасадах общественных зданий, на заборах и даже на трибуне, возле которой по праздникам проходили митинги. Улица словно принарядилась. Отец был доволен.

— Славно потрудились. Спасибо, Роман Владимирович, курить тебе не полагается, так на-ка вот ириску пососи.

Ромка ириску взял, в рот положил, но особой сладости не почувствовал: беспокоила мысль, как пройти в школу и не попасться Сафончику. И Сигача, как назло, нигде не видно. Может, отцу пожаловаться?

Но пожаловаться Ромка не решился — знал, что хлюпиков отец не терпит. Что же делать-то?

— Пап, давай иди со мной в школу к часу дня, сразу с директором о собрании и договоришься. Смотри, а то в другой раз его не застанешь.

— Ну, куда он денется, успеем еще поговорить.

— В район уедет, он часто туда ездит, уж мы-то знаем, — поторопился сказать Ромка. — А сегодня бы вечером и собрание. Чего откладывать-то, а?

Отец до самого дома молчал, хмуря брови, не глядя по сторонам. Лишь у калитки, приостановившись, раздумчиво согласился:

— Пожалуй, и правда нечего откладывать такое дело. После обеда вместе и пойдем, не убегай.

Ромка возликовал: теперь хоть десять Сафончиков встречайся — с отцом не страшно, он в обиду не даст.

Глава IV

Кончился последний урок. Классные руководители рассадили учеников на скамейки и стулья в просторном коридоре, где обычно проходили всякие собрания, лекции, сборы дружины.

Сергей Иванович встал за столом на председательское место. Ромка не сводил глаз с двери в учительскую, где ждал начала собрания отец. Как-то он поведет себя перед учениками? Волнуется, наверно, до смерти. Но отец вышел из учительской неторопливо, с достоинством сел сбоку стола лицом к собравшимся.

Слева от учителя присел на стул Аким Михайлович. Ребятишки насторожились.

— Ребята! — начал Сергей Иванович. — Сегодня у нас несколько необычное собрание, и вопросы перед нами стоят серьезные. Все ученики и учителя нашей школы являются членами Общества по охране природы. Но вы и сами отлично знаете, что это членство бледновато у нас выглядит. Дела мы с вами делаем не ахти какие важные, а ведь звание члена Общества по охране природы обязывает ко многому. Коллектив у нас большой, горы можем своротить. А какие это горы — об этом и расскажет нам егерь государственного охотничьего хозяйства Владимир Васильевич Хромов.

Ромка заметил устремленные на него взгляды мальчишек и девчонок, щекам стало горячо, и он опустил голову. А отец торжественно, как будто собирался выкрикивать лозунги, начал:

— Пионеры и школьники! — он смолк, разглядывая ребят, собираясь с мыслями, затем заговорил проще: — Вы знаете, ребята, что природа в окрестностях нашего села исключительно богатая. Леса и луга, озера, река и болота, звери и птицы, рыба и густые травы… Наша Лыковщина — прямо клад. Поэтому правительственные органы и решили организовать здесь культурное охотничье хозяйство, большой заказник на озерах и прилегающих к ним лесах. Но такую огромную площадь мне одному охранять трудно, не успеваю я помогать зверью и птицам переносить суровые зимы. А какие редкие звери у нас здесь водятся! И лоси, и кабаны, ондатра, енотовидная собака и даже бобры, не говоря уж о лисах и зайцах. Да чего там — на островках и по берегам озер живет ценнейший зверек, которого больше нет нигде в мире — выхухоль. Представляете себе, что это за богатство, наша Лыковщина! Зато и браконьерство у нас — настоящее бедствие. Так помогите же мне сберечь это богатство!

В начале отцовского выступления ребятишки были внимательны, Ромка с удовлетворением замечал интерес на лицах и Кольки Сигача, и Нюшки Мордовцевой, и даже Сафончика. Но вот отец заговорил про браконьеров, и в разных местах коридора послышалось шушуканье, раздались смешки, зашаркали ноги. Отца совсем перестали слушать.

С тоской Ромка увидел, как отец поджал губы и, махнув рукой, опустился на свое место. Сергей Иванович побледнел и сдвинул брови. Аким Михайлович даже растерялся от досады и недоумения. Он приподнялся со стула.

— Что же это вы, ребятишки, а? Владимир Васильевич к вам всей душой, а вы… Он же вас на добрые дела зовет!

Грустный вид председателя сельсовета, его упреки на время подействовали. Однако молчание было недолгим. Саня Мизинов, неуклюжий увалень, озадачил всех вопросом:

— У нас в селе сроду все так делают: и отцы, и дядья, и братья, а тетки, матери и сестры яйца уток собирают… С кем же бороться? Со всеми ими?

Он вытаращил круглые глаза, повертел головой, ожидая ответа. Но ответить ему было не просто.

— Дома налупцуют за это! — выкрикнул Венька Арбузов.

— Чужое имущества нельзя брать, — ни к селу ни к городу пискнула Дуся Струева и сейчас же спряталась за Нюшку.

— Не пустят помогать егерю! — пожаловался кто-то из задних рядов.

— А ты еще у маменьки спросись, дите-е!

Стало шумно. Сафончик и его приятели старались больше всех. Сергей Иваныч не вытерпел, быстро вышел из-за стола, шагнул вперед.

— Да пионеры вы или нет? — Шум стих. — Вспомните, что значит юный пионер, ленинец. Какие же вы пионеры, если не хотите вступиться за зверей, птиц, за наши чудесные леса и озера! Какие же вы герои, если не хотите бороться с пережитками собственнических инстинктов, с жадностью хапуг. Владимир Васильевич предлагает вам славные дела. Так беритесь за них скорее дружно и смело. И помните, насильно помогать егерю мы никого не заставляем. Кто не хочет или боится бороться с браконьерами, пусть уходит. Лучше меньше, да лучше!

— Хоть мало нас, но мы в тельняшках! — на весь коридор съязвил Левка Сафончик и захохотал.

У отца заходили желваки на челюстях. Сафончикова ватага демонстративно засвистела и с топотом, свистом выбежала из школы… Ряды учеников на скамейках поредели.

Отец вышел из-за стола и с горечью сказал:

— Нет уж, видно, и дети с молоком матерей всосали браконьерскую науку.

Сергей Иванович шагнул к нему.

— Вы не правы, Владимир Васильевич, успокойтесь. Ребята у нас неплохие, мы еще сумеем их организовать, погодите.

Но отец не захотел слушать учителя. Он натянул на глаза фуражку и быстро вышел из школы.

Ромка от обиды на отца, от стыда за него съежился под взглядами оставшихся мальчишек и девчонок. Сергей Иванович стоял у стола красный, словно распаренный в бане. Аким Михайлович неловко поднялся со стула.

— Ну ладно, ребятишки, не унывайте. Егерь погорячился малость. Обидели вы его, крепко, видишь ли, обидели. Он ведь свое дело любит страсть как, а вы… Ну ладно, зато, я вижу, тут остались самые смелые, самые надежные ребята. Что ж, на первых порах хорошо и это. У вас теперь должен быть один девиз: один за всех, все за одного. Чтобы от юнги до капитана все за одно дело дружно дрались!

Ромка украдкой огляделся. Ребята слушали председателя сельсовета внимательно. На скамейках больше было девчонок. Ромка вздохнул: пацанов бы надо, от девчонок в таком деле, как борьба с браконьерами, много ли будет пользы?

— И вообще, ребятишки, — продолжал Аким Михайлович, — так уж повелось в жизни, что всякое доброе дело приходится отстаивать с боем. Возьмем, к примеру, природу и всякую живность в ней. Охранять ее от беды, конечно, в первую голову обязаны егерь, участковый милиционер, лесник, к примеру. Да как это все сделать на практике, скажите вы мне? Егерь в одном месте, а браконьеры в другом, видишь ли, шуруют. Милиционер на одном озере за порядком следит, а злодей на соседнее подался. Что тут будешь делать? Может, вокруг угодий устроить контрольно-пропускные пункты, как на границе? Таможни такие, чтобы проверять у охотников и рыбаков сумки. Или, может, приставить к каждому охотнику наблюдателя, чтобы он подсчитывал, сколько уток взял охотник и сколько рыбин поймал рыбак?

Ребятишки засмеялись. Колька Сигач выкрикнул:

— Фантастика это!

Аким Михайлович выставил вперед ладонь.

— Нет, ты погоди, пионер, не рыпайся прежде времени. Допустим, видишь ли, такую фантастику, пускай. Но тогда и охота-то станет бессмысленной! Вот чего наши мужики не понимают. Разве только из-за добычи настоящий-то охотник в лес идет? Да нет же! Браконьеры, видишь ли, те — да, руки у них загребущие, а глаза жаднущие. А ведь главная любота охоты в том есть, что один ты в лесу, наедине с природой, с птицами и зверями. Свободно дышишь, стараешься зверей перехитрить, а они тебя. Соревнование, видишь ли, получается. Так, Сергей Иванович, я охоту понимаю? Ну вот. Залезешь в чащу или по болоту бредешь, на озере ли сидишь — везде ты вдали от посторонних глаз, наедине со своей совестью. Тут уж за все свои действия отвечаешь перед самим собой. К чему, вы думаете, я речь-то веду? А к тому, что дела у вас лучше пойдут, если вы будете обращаться не только к разуму людей, но и к их чувствам. Всем и каждому растолковывайте, чем нам дорога природа и почему ее надо беречь. И еще скажу: не оставляйте без внимания тех ваших товарищей вроде Левки Сафонова, которые, видишь ли, испугались родителей или ленятся, добивайтесь, чтобы они тоже стали вашими помощниками.

Кончив говорить, Аким Михайлович достал носовой платок и стал вытирать потное лицо и шею, поглядывая вокруг с горделивым задором.

За окнами школы стало смеркаться, когда в конце концов договорились обо всем.

— Подведем итоги, — сказал Сергей Иванович. — Отныне при школе создана добровольная дружина, называться она будет Пионерский дозор. Всего у нас получилось четыре отряда по пять человек и оперативная группа из трех. Она подчиняется штабу отряда и будет действовать в особых случаях, когда потребуются быстрые и решительные меры. Основные задачи отрядов: охранять от браконьеров дичь и рыбные богатства, помогать егерю в проведении биотехнических мероприятий, а также под руководством лесничего участвовать в расширении лесопосадок и бороться с вредителями леса. Какие еще будут предложения, замечания?

— А пропаганда и агитация где, Сергей Иванович? Нет уж, давайте-ка запишем, чтобы проводить с населением окрестных деревень беседы в клубах и прямо в полевых бригадах. И еще обязательно вовлечь в Пионерский дозор абсолютно всех ребятишек села. Так-то оно будет ладно, видишь ли, — добавил Аким Михайлович.

Его предложение было принято.

Позабыв причиненное отцом огорчение, Ромка загорелся. Ему захотелось немедленно, вот прямо сейчас, приступить к делу и действовать, действовать. Но, к сожалению, Сигач не проявил такой же горячности.

— А чему тут особенно радоваться-то? — буркнул он. — Это тебе выгодно, ты отцу помогаешь. А нам еще покумекать надо. Вот дома нажварят до рубцов…

Ромка от обиды засопел. Он хотел сказать, что вовсе не из-за отца вступает в Пионерский дозор, но воздержался: что, если Колька уйдет с собрания?

К счастью, этого не случилось, хотя Сигач посматривал на Сергея Ивановича с недоверием, как все равно карась на крючок с приманкой, и нельзя было понять, на самом деле он будет бороться с браконьерами или нет. Зато когда его выбрали командиром отряда, он заметно повеселел и, поднявшись, серьезно спросил:

— А про наш дозор говорить всем или это будет тайна? Если все узнают, нам тогда никого не поймать. Да и родители…

— Узнают — налупят, это уж точно! — договорил за Сигача Саня Мизинов.

И тогда почти все закричали:

— Тайно, тайно чтоб было, так интересней! И даже родителям не говорить!

Сергей Иванович и Аким Михайлович посмотрели друг на друга, словно о чем-то посоветовались.

— Ну, хорошо, — решил Сергей Иванович, — будем держать дела Пионерского дозора на первых порах в тайне, не знаю, сколько эта тайна продержится. Хорошие дела сами за себя скажут.

Члены Пионерского дозора покинули школу без толкотни и шума. Ромка понимал товарищей: решение сегодня принято серьезное, впереди ждут опасные дела, так что теперь не до озорства.

У поворота к озеру Колька Сигач простился и свернул в переулок. Ромка во весь дух домчался до своей калитки, оглянулся и юркнул во двор.

Дома как будто никого не было — такая тишина и сумрак. Но дверь оказалась незапертой, и в передней горела настольная лампа. На письменном столе, в простенке между окнами, лежали стопкой учебники и тетради: мать училась заочно в педагогическом институте. Она, значит, ушла в библиотеку.

На стенах комнаты, оклеенной обоями, были развешаны охотничьи трофеи: крылья и хвост-лира косача, в двух углах — чучела глухаря и ястреба-тетеревятника. Над двуспальной никелированной кроватью, на пестром ковре, висели два ружья — двуствольная «Ижевка» отца и одностволка его, Романа, болотная сумка с сеткой, два электрических фонарика, патронташ, фотоаппарат и полевой бинокль в чехле.

Отец лежал на кровати одетый, только без сапог. Он резко повернулся на бок — аж пружины застонали — и спросил:

— Ну что, разбежались, небось, герои?

Ромка сжал губы: как ему хотелось рассказать обо всем, но — тайна…

— Я так и знал, хм… — не понял отец, качнулся на кровати и перекинулся на спину.

Пружины матраца снова застонали. Их стон словно услышала мать и сейчас же появилась в дверях.

— Боже мой, на чистое покрывало и одетый!

Ромка укрылся в своем углу за шифоньером, подальше от греха, но отец будто не услышал возгласа матери и не пошевелился, по-прежнему мрачно глядя в потолок.

Мать с минуту постояла молча, потом присела на край кровати.

— Ну, чего ты молчишь? Случилось что-нибудь? — в голосе матери Ромка уже не слышал гнева. — Принял всерьез мои слезы?

Отец беспокойно заворочался, вздохнул.

— Да нет, Ариша, не из-за того я. Понимаешь, были мы с Ромкой в школе на собрании… Ты подумай только, в школе триста с лишним учеников, и никто, слышишь, никто не захотел помогать мне! Смеялись надо мной, свистели… Может, и правда бросить все и вернуться в город? И люди не будут как на зверя коситься.

У Ромки защемило сердце. Он никогда еще не видел отца таким слабаком. Уехать из села? Бросить все, когда уже многое сделано, когда Пионерский дозор вот-вот взбудоражит село! Да как он может!

Он представил себе, как они с отцом и матерью темной ночью запрягут в телегу выпрошенного в колхозе коня, погрузят имущество и украдкой, как воры или преступники, выедут со двора. Его, Ромку, усадят на самом верху воза, среди вещей, мать возьмет в охапку еще какое-нибудь барахло, а отец будет идти возле телеги с вожжами в руках и побоится даже прикрикнуть на коня, чтобы люди не услышали, а за телегой потащится на веревке корова и будет жалобно мычать и пускать тягучие слюни…

Да что же это? Только из-за коровы и приезжали сюда? А ребятишки, а Пионерский дозор, а Нюшка… Да лучше умереть!

Ромка уже готов был закричать, заругаться на отца, заплакать, но тут ласково и спокойно заговорила мать.

— Не переживай так, Володя, не надо. Мы привыкнем, подожди немного. Все наладится. Осенью меня обещали на работу в школу принять, директор дает русский и литературу в пятых классах. С людьми подружимся, в гости будем ходить и к нам будут. А ты не беспокойся, люди поймут когда-нибудь, что ты им только добра желаешь…

Ромке захотелось, как маленькому, припасть к материнским коленям, прижаться к ее руке, сказать: «Какая ты у нас золотая, мама Ариша!»

Но Ромка ничего этого не сказал, а только вздохнул.

На отстроганном до блеска потолке дрожала и переливалась сиреневая полоса заката. В открытые окна с улицы доносились высокие голоса женщин и детей, прохладной струей втекал терпкий аромат цветущей черемухи. Откуда-то издалека прилетел начальный соловьиный посвист, сменился отчетливым щелчком и вдруг рассыпался стеклянными осколками…

Глава V

К полуночи ветер совсем стих. Прошлогодний сухой камыш, весь пронизанный ростками нового, замер и стоял теперь сплошной стеной. Наступила такая тишь, что Ромка слышал упругие толчки крови в висках. Светло так, что на воде видны мельчайшие предметы: кусочки коры, клочки сена, оторвавшиеся от сетей поплавки, уснувшие на воде чайки…

Лунная дорожка легла через все озеро блестящим клинком и не дрожит, не зыблется. Пахнет увядающей черемухой и свежей рыбой.

Над всей Лыковщиной — умиротворение и покой. Весенняя охота закрылась две недели назад, туристские тропы сюда еще не проложены, и редко где на берегу слабо светится одинокий рыбацкий костер. Утопая в дремоте лесов, на многие километры простирается звериное и птичье царство.

Лодка, как по маслу, скользит между двумя стенами камыша. Весла погружаются в воду бесшумно, так же затаенно сидят в лодке и члены Пионерского дозора. На носу впередсмотрящим — командир отряда Колька Сигач. У него ответственнейшая обязанность: не зная всех озер и островков, проток и мелей, заблудиться здесь проще простого. Впереди, насколько хватает глаз, — голубые от луны разливы озер и болот, поросших водорослями, забитых корягами и частоколом трухлявого березника. Но Колька эти озера и протоки знает хорошо, с малых лет дед-рыбак приучил его разбираться в запутанной топографии Лыковщины.

Утихомирились и браконьеры, еще с неделю назад стрелявшие по одиночным селезням, и нет уже над озером того ружейного грома и истошного крика уток, как было в конце апреля и начале мая.

Зато теперь в опасности оказались утиные гнезда, полные яиц. Сборщики, как правило, действовали на рассвете, когда меньше вероятности наткнуться на егеря, да и птицы еще заняты кормежкой на зеленых плесах.

Приходится следить и за рыбаками: удочки у них часто для маскировки, а где-нибудь в заветном местечке поставлены крылены или сетки.

В эти теплые майские дни и ночи идет нерест частиковой рыбы — леща, судака, язя, сазана, а браконьеры этим пользуются и вылавливают ее десятками килограммов. Соблазн для браконьеров велик: в протоках между островами, на мелких местах отяжелевшую рыбу можно брать чуть ли не руками — она густо стремится в тихие заводи, в узкие лесные речки с прогретой водой.

Свинцово-матовая озерная гладь лежит тяжело и недвижно.

— Поглядывайте, нет ли кольев от крылен, — шепотом распорядился Сигач. — Тут самые места для нереста.

Проплыв вдоль гривы и зарослей ольхи, члены дозора ничего не обнаружили. Знать, если сети и поставлены, то замаскированы так ловко, что обнаружить их можно лишь случайно.

На плавучем тростниковом острове ухнула выпь, слева по борту сильно плеснула крупная рыбина. От всплеска пошли круги, и сейчас же неподалеку от кустов словно дождик брызнул: во все стороны разлетелась стайка рыбьей молоди.

В той стороне, где село, в небе горит желтое зарево — это огни гидростанции на речке Линде бросают отсвет. Далеко за озером устало пыхтит паровоз, едва слышно постукивая колесами.

Ромка поежился: все-таки было сыровато и зябко на воде. Что-то делают сейчас другие отряды с Сергеем Ивановичем во главе? Может, поймали кого? А тут — тишина и покой.

— Всегда бы так тихо было, да, Колька? — разнеженно сказал Ромка.

— Ага, тогда твоему отцу и делать нечего было бы, благодать.

Ромка не понял, съязвил Сигач или сказал просто от души, но на всякий случай промолчал.

Нажав на руль, он повернул лодку в протоку, которая вела в следующее озеро. Камыш сдвинулся, веслами теперь работать стало невозможно. Саня Мизинов и Колька Сигач взяли приготовленные заранее шесты, Нюшка Мордовцева и Дуся Струева уцепились за пучки камыша, все одновременно толкнули лодку вперед. Со дна протоки поднялись и стали лопаться у поверхности крупные пузыри. Запах болотной гнили был настолько сильным, что Ромка едва отдышался, когда вырвались наконец из тесной протоки на простор озера. Вот впереди, в камышах, завиднелось светлое пятно, словно окно в неведомую голубую страну, — открылся залитый лунным сиянием озерный простор. Перед лодкой вдруг вырос низкий, заросший кустами островок. У островка раздалось удивительно знакомое «буль-буль-буль»…

Ромка насторожился: что такое? Он затаил дыхание, прислушался. Опять булькнуло, и, кажется, весла плеснули. Пригляделся… Вот островок, за островком — синяя размоина, плес чистой воды…

— Лодка, браконьер! — Ромка едва удержался от крика. — Нажимай!

Саня Мизинов и Сигач беспрекословно выполнили неожиданную команду. Лодка вылетела из протоки на чистую воду. Неясная тень впереди быстро подвигалась вдоль островка. Вот она свернула в камыши и пропала.

— Живей, братцы, уйдет ведь! — простонал Ромка, резко повернул руль и бросил лодку к островку. — Эх, следопыты мы, не могли поймать!

— Да тише ты, — сердито сказал Сигач. — Держи вдоль островка, может, перехватим.

И действительно, не успели члены дозора проплыть вдоль островка и сотни метров, как впереди опять показалась лодка браконьера.

Но тут случилось неожиданное: с чужой лодки громко и повелительно раздалось:

— Стой! Бросай весла!

Ромка ахнул:

— Отец!

Тотчас же и Сигач, и Нюшка одновременно вскрикнули:

— Егерь!

— На весла, жми!

Не чувствуя боли в руках, Ромка на полном ходу повернул руль, лодка вильнула кормой и врезалась в камыши. Сзади по воде сильно ударили весла, послышалась ругань, но Ромке уже было ясно, что отец бросился за ними в погоню попусту: заросли камыша тянулись вдоль берегов озера без конца и края. В них можно было спрятать бесследно не только что лодчонку, но и пароход.

Домой возвращались рано утром, чуть брезжило. Еще не остыло возбуждение от встречи с егерем. Девчонки, и расставшись с лодкой, все ахали и нервно посмеивались. Колька Сигач сдержанно поддакивал им:

— Да уж, чуть не влипли. Тогда бы все испортили, всей бы тайне конец.

Проводив девочек и Саню Мизинова, Ромка и Сигач берегом озера направились к ромкиному дому. Уже рассвело, и вот на усыпанной медовыми лютиками луговине они вдруг встретились с бабкой Кольки — Сигачихой. Она шла по тропинке со стороны ближнего болота и несла в руках корзинку, прикрытую сверху пучком березовых веток.

Сигачиха опустила корзинку на траву и покачала затекшей рукой.

— Здравствуйте, соколики, здравствуйте, мои сладкие! Далеко ли путь держите, радостные мои?

Ромка поздоровался, чувствуя себя при этом неловко: Сигачиха-то, говорят, колдунья, наворожит чего-нибудь. Ромка, конечно, ни в каких колдунов или чертей там не верил — была нужда! А все-таки сейчас перетрусил чуток: черные-пречерные, глубоко спрятанные под седыми бровями глаза бабки, казалось, пронзали насквозь. У обыкновенных старух таких глаз не бывает. Да и нос у нее как у заправской колдуньи: длинный, загнутый к верхней губе. При каждом слове ее нос шевелится, как будто бабка постоянно к чему-то принюхивается и вот-вот скажет: «Фу, фу! Русским духом пахнет!» В общем, типичная баба-яга, с ней в лесу встречи не пожелаешь.

А вот Колька нисколько не оробел. Ему-то что, он парень вполне самостоятельный: отец-тракторист с утра до вечера в поле, мать-доярка с фермы не выходит, так что Колька дома лишь с бабкой и воюет, давно к ней, видать, привык.

Он сразу же спросил:

— Бабка, а что это у тебя в корзинке? Грибы? Покажи.

Сигачиха повела носом туда-сюда, ощерила в улыбке на редкость зубастый в ее возрасте рот.

— Да какие же грибы в эту пору, сладкие вы мои! Яички в корзинке у меня, утячьи яички. Повезло мне ноне, сразу и суп мясной, и яишна будет. Бог помог, уточку споймала да яичек десятка два набрала, яж поясница разламывается.

Бабка вытащила из корзинки за длинную шею мертвую утку, потрясла ею перед Колькой.

— Придешь с гулянья, Колюшка, а уж супец духовитый готов будет. Так-то славно поешь, родной.

Сигач прямо-таки взорвался.

— Ба-абка, да что же ты наделала-то-о? Запрещено же яйца собирать, ты же выводки губишь! Да еще и утку убила-а-а!

Сигачиха растерянно посмотрела на корзинку, на Кольку, шмыгнула носом.

— Да что-то это ты, соколик, говоришь-то? Отродясь утей ловим и яички собираем. Даровое же добро-то, богом данное, милый.

— Так яйца же насижены, бабка! Ну куда они тебе?

— Уточку съедим в охотку, а то все рыба да рыба. А яички под наседку подложу, соколик мой, под наседку. Через три недельки утятки выведутся, к осени опять же мясо будет.

Ромка видел, что Колька горит от стыда и не знает, что делать. Ясно, Сигачиха добровольно яйца не отдаст. Как же тогда быть?

И вдруг на ум пришла совсем простая мысль: Ромка схватил корзинку, крикнул:

— Тикай, Колька! — и со всех ног припустился через луговину к болоту.

— Стой, паразитенок, отда-ай! — заверещала бабка Сигачиха и замахнулась уткой.

Ромка и не подумал остановиться. Позади он слышал дыханье Кольки Сигача и все затихающие вопли его бабки.

На берегу озера Ромка перевел дух, залез в чью-то плоскодонку.

— Колька, айда живей, положим яйца в гнездо, пока не испортились.

Через полчаса все было сделано. Ромка и Сигач посидели в лодке, дождались, когда стронутые с гнезд утки опустились в камыши, и, очень довольные собой, вернулись в село.

Не заходя в избу, Ромка забрался на сеновал, укутался старым одеялом и зарылся в сено.

Но поспать ему почти не пришлось. Он только-только задремал, как уже услышал:

— Ромка, неужели ты все еще дрыхнешь? Вставай, соня! А еще охотник!

Ромка, не открывая глаз, заворочался, захныкал, потом чихнул и все-таки открыл глаза.

На лесенке стоял отец и заглядывал на сушила.

— Где это ты так простудился, что чихаешь? Чай, тут, на сеновале? Уж лучше бы спал дома. Ночи еще сырые, не июль на дворе.

Ромка подумал: «Знал бы ты, на каком сеновале я простудился, то-то поразился бы», — и покорно вслед за отцом спустился во двор.

Постучав носиком рукомойника, Ромка помазал водой глаза и нос, вытерся и пошел на кухню. Мать возилась у печки. Отец сидел на лавке перед окном, курил и невесело поглядывал на улицу. Ромка уселся за стол. Он чувствовал, что нос и веки у него опухли, словно их пчелы нажалили, и настроение было неважное: вот и дежурь по ночам, а дома еще и поспать не дадут.

Мать поставила на стол глиняную миску с жареной картошкой.

— Ну, как у тебя, отец, дела на озерах? Все еще не угомонились?

Отец бросил окурок за окно, повернулся к матери.

— Понимаешь, стрелять перестали, так за рыбу и утиные гнезда принялись. Нынче чуть не поймал паразитов и лодку их видел. Но утекли в камыши и канули. Знаешь, какие там камыши…

Ромка вяло жевал картошку, но, услышав слова отца, насторожил уши и быстрее заработал ложкой.

Мать подперла подбородок рукой и загляделась в блестящие латы самовара.

— Знаешь, Володя, а ты им ловушку устрой, — неожиданно предложила она.

Ромка и есть перестал. Теперь он уже не жалел, что ему не дали поспать.

— Кому ловушку?

— Да им же, браконьерам. Ты нынче в ночь опять поедешь на озера?

— А как же? Чего спрашивать.

— Ну и устрой им ловушку.

— Да как?

— Ну уж это я не знаю, сам придумай. Может, вон Ромка подскажет?

Ромка усмехнулся: нашла дурака! Но увидел ласковое лицо матери и отвернулся, чтобы не обидеть.

— Ловушку устроить не худо бы, — сказал в раздумье отец. — Но какую приманку им подбросить? Может, пустить слух, что на Сигачевом озере гуси гнездятся?

Отец поглядел на мать, дожидаясь ее совета, но мать виновато улыбнулась и совсем неожиданно сказала:

— Нет, Володя, нехорошо это, людям ловушку ставить.

Отец в досаде крякнул, тряхнул головой.

— Это браконьеры-то люди? — но спорить с матерью не стал, вышел из-за стола и потянулся.

— Ладно, подумаю. Часика три отдохну, а потом разбуди меня, Ариша. Надо в лес наведаться, а ночью на озера. Неужто не изловлю подлецов?

Но и в эту ночь отцу не повезло. Ромка сообщил членам Пионерского дозора о его намерении устроить им ловушку, и ребята были настороже. Они не раз видели лодку егеря, слышали плеск его весел и вовремя успевали укрыться в спасительных камышах.

Глава VI

Отцвела черемуха, май прошел, закончился наконец-то и учебный год. Двадцать девятого мая на классных собраниях объявили переводные оценки ученикам шестых-седьмых классов. После классных собраний Сергей Иванович собрал членов Пионерского дозора у себя в биологическом кабинете.

— Итак, ребята, теперь вы свободны на все лето. За те дни, что прошли со времени создания Пионерского дозора, сделано немало. Вытащены из воды и сожжены плетенные из ивняка морды, вентиря, всего четырнадцать. Сняты пять крылен и две сетки. Задержано много сборщиков утиных яиц, среди них есть даже взрослые, — Сергей Иванович повернулся к Ромке и Сигачу, кивнул, словно бы поблагодарил, и закончил: — А теперь я сообщу вам приятную новость. Членам Пионерского дозора охрана природы и борьба с браконьерством будет засчитана за практику.

— Ура! — закричал Саня Мизинов. — Здорово, это тебе не грядки копать да мусор убирать.

— Правда, в огороде и младшие классы управятся, а у нас боевая работа, может, и жизнью придется рискнуть.

Колька Сигач сказал это так убежденно, что ребята невольно притихли.

— Знаете что, — сказал Ромка, — а Сафончик с дружками все время за нами следит. Наверняка они браконьеров предупреждают, когда мы на озерах дежурим. А то мы разве столько бы их поймали.

— Что ж, Хромов, вполне вероятно, что ты и прав. Все-таки мало пользы, когда в дозоре два десятка пионеров. А теперь вот еще и восьмиклассники не смогут дежурить с нами, экзамены не шутка.

— Сергей Иваныч, надо пионервожатой сказать, чтобы она велела всем пионерам записаться в дозор, — предложил Саня Мизинов. — А то галстуки носят, а браконьеров боятся.

— Ну уж нет! — Сигач даже из-за парты выскочил. — Как это записываться? А кто их еще примет-то? Что у нас дозор — хоккейная команда? Принимать будем только тех, кто ничего не боится и готов биться с браконьерами до конца. Правильно, Сергей Иванович?

Ромка сразу же согласился с Сигачом. Да, Пионерский дозор — организация боевая, почетная и не каждому по плечу. Тут разбираться надо.

— Чего там разбираться, когда и так к нам не идут, — буркнул Саня Мизинов.

Сергей Иванович спор прекратил.

— Конечно, принимать будем с разбором, но хотелось бы, чтобы все пионеры села были членами нашего дозора. Ну, а пока будем заниматься делом и настойчиво подбирать подходящих ребят. Подумайте, какие беседы о природе проведем на полевых станах и в клубе. К тому же надо что-то полезное для зверей и птиц сделать. Ты бы, Хромов, порасспросил отца. Хоть он и не верит в нас, а помочь мы ему крепко сможем. Поговоришь? Ну и хорошо. А пока все по домам. Родители, наверное, ваши табели ждут.

Разговор с отцом завязался сам собой. Ромка увидел его во дворе у поленницы дров, где к сараю был пристроен столярный верстак. Возле верстака стояли на земле два готовых скворечника, как сначала показалось Ромке. Но тут же он разглядел, что у этих скворечников отверстие-леток почему-то очень широкое, не то что скворец — ворона пролезет.

— Пап, чего это дырка-то какая большая? Кошка в момент скворчат вытащит.

Отец рассмеялся:

— Ха, чудак человек. Так это ж не скворечник.

— Ну что я, не вижу?

— Видишь, да не понимаешь. Это гнезда для гоголей.

— Для кого, для кого?

— Для гоголей. Утки такие есть. Они всегда на деревьях в дуплах гнездятся. Ясно? А много ли дуплистых деревьев у озер? Вот я и клепаю им домики.

— Да ты смеешься, что ль, пап? Утки на деревьях не живут!

— Жить не живут, а гнезда устраивают и утят в дуплах выводят.

— А как же птенцы-то потом? Прямо с дерева и в воду — мырк, да?

— Э, гоголи знают, как утят на воду спустить, в лапках носят, за это не беспокойся. Плохо вот, что не споро получается у одного-то. Давай-ка и ты принимайся за дело. Пили доски по размеру, вот по этому. Троек за год не нахватал? Ну и хорошо. Вечером расскажешь, как учебный год закончил.

«Вот и мероприятие для дозора — домики сколачивать, — подумал Ромка. — Сегодня же Сергей Иванычу скажу. Эх, если бы все пацаны хотя бы по одному домику сделали!»

Отпиливая ножовкой дощечку за дощечкой, Ромка все дивился, что есть на свете такие чудные утки, а отец рассказывал да рассказывал — хоть целые сутки слушай, не устанет про зверей и птиц рассказывать.

— Понимаешь, Ромка, хожу я по тем местам, где гоголи водятся, и замечаю, что некоторые дупла теперь пустые, да и утки что-то беспокоятся. А не должно так-то быть. Гоголи прилетают на озера раньше других уток, они, как скворцы, каждый раз возвращаются на свои гнездовья. Распределятся попарно, займут свои старые дупла и давай яйца класть. Обычно в гнезде бывает десять — восемнадцать яиц. А тут поглядишь — и половины нет. Неужели из дупел яйца кто-то выбирает? Да еще на дрова деревья рубят, дуплистые — они ведь чаще всего сухие.

Из-под крыльца, гремя цепью, вылез Руслан, тоненько заскулил. Отец разогнул спину, долго-долго, то хмурясь, то улыбаясь, смотрел на гончара, а сказал вдруг о другом:

— Знаешь, Роман, ты бы позвал своего дружка, что ли, как его…

— Кольку Сигача?

— Ну да, его… Сходили бы с ним на второй участок, понаблюдали бы за дуплистыми деревьями, которые близко к воде. Да и подсчитать бы, в которых живут гоголи. А я схожу к рыбакам. Выведутся утята, станут на озерах жить, а тут у рыбаков сети поставлены. Ну, птенцы в них и запутаются, погибнут. Попрошу, чтобы не ставили сетей, где выводки будут. Встретимся в пять часов возле старой черемухи, знаешь?

— Знаю, я сейчас к Сигачу одним духом слетаю. Мы сделаем, не беспокойся, Сергей Иванычу скажу, он велит всем пойти. Мы…

— Кто это вы?

— А это… ну, мы с Колькой Сигачевым да Сергей Иваныч, кто же еще?

От испуга Ромка вспотел: «Чуть не проболтался про дозор!» Отец посмотрел как-то подозрительно, хмыкнул:

— Хм, финтишь ты что-то, Ромка. Ну да ладно, и учителю скажи, может, сорганизует своих учеников, хотя что-то не верится.

Отец с Русланом на поводке вышел со двора. Ромка сбегал в избу, обулся — в лес босиком идти не гоже — и поспешил к Кольке Сигачу.

Сигачевы жили неподалеку от сельмага в большом пятистенном доме с синими резными наличниками. Дом был совсем новый, бревна — свежеструганные, с подтеками и гнездами смолы. В палисаднике росли две невысокие черемухи, усыпанные еще зелеными ягодами, да куст рудбекии — «золотого шара».

Ромка покрутился возле калитки, прислушался. Во дворе бабка Сигачиха певуче сзывала кур.

— Цыыпа-цып-цып, цып-цып-цып, цыып-цып-цып-цып! Ко мне, мои миленькие, ко мне, мои сладкие! Цы-ыпа-цып-цып-цып-цып-цып!

Ромка от досады крякнул: после конфискации у нее корзинки с яйцами и подходить страшно — кто знает, что она сделает.

На счастье Сигач оказался дома и на свист выскочил во двор.

— Заходи! — высунулся он из калитки.

— Там бабка…

— Ерунда, она уже забыла давно. Заходи.

Но Сигачиха про корзинку с яйцами совсем не забыла. Едва Ромка показался в калитке, она перестала сыпать в корытце корм для кур, ощерилась:

— A-а, это ты, соколик? Сам пришел? Ага-а… А яйца принес?

Она подошла поближе, ткнула черным пальцем в лицо. Ромка в испуге отшатнулся.

— Что это у тебя на глазу-то? Жичка?

И вдруг как плюнет! Ромка схватился за глаз и опрометью выскочил за калитку. Сигач — за ним.

— Ты чего?

— А ничего, так просто… — Ромка вытер глаз, стал вытирать ладонь о штанину. — Чегой-то это она, а?

— Не обращай внимания, — засмеялся Сигач. — Это она у всех так ячмени лечит, и все неожиданно плюнуть норовит… Ты зачем пришел-то?

Ромка рассказал о просьбе отца.

Сигач пошмыгал носом.

— Я не против, только, может, у Сергея Ивановича другие планы? Айда спросим.

Учительский двухэтажный дом с большими окнами и балконом на втором этаже стоял недалеко от сельсовета. Сергей Иванович оказался в садике за домом, окапывал кусты смородины. Опершись на лопату, выслушал, видно было, что обрадовался.

— Это хорошо, Владимир Васильевич оттаял наконец. Все равно работа у него такая, что без нас не обойтись. Домики сделаем. Созовите свой отряд — и в лес. Кстати, и я могу вас обрадовать. Еще пять заявлений из седьмого «а». Два мальчика, три девочки. Просят принять в дозор. Ребята, кажется, боевые, видно, поняли, что природу охранять надо.

— Ну да, поняли, — скривился Сигач. — На пришкольном участке неохота работать, вот и лезут к нам. А как ночку комаров покормят на озерах, так живо сдрейфят.

— Ладно, ладно, Сигачев, не будь ворчуном. Принять их надо. А вы сегодня ночью дежурить не будете, отдохните. Я со вторым отрядом выеду на озера.

Через полчаса отряд Сигача был в сборе.

Чтобы попасть на второй участок заказника, нужно было обязательно перейти гречишное поле, миновать мостик через Линду, свернуть направо и пройти с километр вдоль берега Сигачева озера.

В это светлое прохладное утро Ромке было особенно радостно вести на помощь отцу целый отряд. Хотелось все время смеяться и прыгать дурным телком, так что Ромка с трудом сдерживался.

Гречишное поле было розоватым от молодых всходов, над ним гулял ветерок, доносил с озер знакомый запах водяных трав. Полевая тропа вилась между низинками, взбиралась на горку, словно хотела посмотреть сверху, куда бежать дальше, и опять торопилась к дальнему лесу на горизонте.

Над полем не слышно было жаворонков, да и в лесу птицы примолкли. Ромка от отца знал, что есть два периода, когда птицы поют особенно неистово: весной и в середине июня, едва птенцы окрепнут и подымутся на крыло. Сейчас лишь тоненький писк синички-гаечки изредка раздавался в вершинах сосен, пробуждая непонятную грусть.

На опушке леса Сигач остановился.

— Кажись, пришли. Эх ты, сосны-то какие здоровенные, чай, лет по двести!.. Что дальше делать?

Ромка объяснил, что отец велел отыскивать деревья с дуплами и замечать, какие из них посещаются утками. Те и считать.

Простое на первый взгляд дело, да уж очень кропотливое и терпения требует много. Во-первых, не сразу отыщешь дерево с дуплом таким большим, чтобы утка-гоголь пролезла, — их ведь, таких деревьев, единицы. И во-вторых, сразу никак нельзя определить, жилое это дупло или нет: утка на яйцах сидит плотно, наружу не очень-то выглядывает, а птенцы тоже не высовываются и не пищат, как, например, у скворцов. Лишь неясные следы помета на краю дупла да несколько пушинок, прилипших к коре дерева, могут показать: в этом дупле гнездятся гоголи. Но такое это тонкое наблюдение, что лишь внимательному и острому глазу доступно.

На этот раз самой востроглазой оказалась Нюшка Мордовцева. Она только отошла к озеру, как уже закричала из кустов тальника:

— Ой, глядите, утка сидит!

Ромка и Сигач бросились к ней. В пойме подтопленного леса на голой осине, метрах в пяти-восьми над водой, из дупла выглядывала утка. Вот она неуклюже вылезла на край дупла и с кряканьем взвилась над кустарником. Ромка успел разглядеть, что у нее между глазами и клювом выделяется белое пятно, голова — вся черная, с зеленым отливом, а грудь и брюшко — как снег.

— Ой, улетела! — горестно воскликнула Дуся Струева.

— Что же, она тебя будет дожидаться? — съязвил Саня Мизинов. — Подняли крик на весь лес, охотни-ички, следопыты-ы!

— Стронули утку с гнезда, теперь яйца остынут. Остынут, Рома, или нет? — глаза у Нюшки от тревоги стали грустными.

Ромка с минуту подумал: пожалуй, это не утка, а селезень, утка, наверное, сидит на яйцах, а самец ей пищу приносил или хотел подменить на гнезде.

— А почему ты думаешь, что это селезень?

— А потому, что природа самок так не украшает. Видела, какая у него голова да шея? А грудь, а бока? Красавец! Самки такими не бывают. И вообще женский пол у природы не в почете.

— Ну уж, а куры-то какие красивые!

— А петухи?

Сигач прекратил спор: надо было выполнять задание.

— Ромка, карандаш и блокнот взял? Запиши, осина на северо-западном берегу, ствол голый, вершина сухая, первое гнездо…

Глава VII

Рассыпавшись по прибрежному лесу, ребятишки медленно пошли к северу, стараясь в чащу не углубляться, чтобы не терять из виду поблескивающую между стволов воду. Обитаемые дупла попадались чаще всего лишь на тех деревьях, которые стояли по пояс в воде или во время весеннего разлива были подтоплены паводком. Обойдя весь второй участок, зарегистрировали двадцать восемь гоголиных гнезд.

На северном берегу озера сосны встречались реже, зато потянулись непролазные заросли черемухи и ольхи. Некоторые деревья были такие высокие да толстые, что не уступили бы и дубам.

Подвигаясь низиной вдоль берега Сигачева озера, отряд постепенно стягивался к условленному месту — к огромной старой черемухе, где назначил встречу отец. Ромка приметил, что обитаемыми почти всегда оказывались те деревья, стволы которых были голые, без единого сучочка, так что добраться к дуплам без электромонтерских когтей, казалось, было почти немыслимо.

Но вот и раскидистая, выросшая не кустом, а деревом в два обхвата черемуха. Между ее ветвями тут и там видны были потемневшие от времени искусственные дуплянки. По мощным сучьям до каждой дуплянки можно было легко добраться. Кто же прибил их и с какой целью?

Отряд еще не подошел к черемухе, как над ней вдруг с паническим кряканьем взвилась одна утка, другая, третья… Утки набрали высоту, сделали круг в небе, снизились чуть не до земли и опять взмыли над лесом.

— Колька, видишь? Кто-то их спугнул!

Сигач махнул рукой, чтобы все остановились, шепнул:

— Ложись, слушай… Разговаривают… Кто-то идет сюда. Мигом в кусты и замри!

Голоса зазвучали громче, явственней, затрещали сучья. Кто-то за кустами свистнул, позвал: «Сюда, братва!»

Ромка вздрогнул: на поляну перед черемухой выскочил Левка Сафончик. В руках у него была толстая веревка. Он задрал голову, оглядел могучие сосны, черемуху, подумал, наморщив лоб, и решительно подошел к одной из сосен.

— Венька-а, давай сюда-а!

Прибежал Венька Арбузов. За ним из кустов вылезли еще трое пацанов из сафончиковой ватаги. У Веньки Арбузова была в руках корзинка, у долговязого парнишки, которого в селе прозвали Семимильным, веревка и длинная жердь.

Венька Арбузов подошел к Сафончику. Вдвоем они обмотали веревку вокруг ствола, Левка прикрутил к веревке жердь и полез на дерево.

Такого способа лазанья по деревьям Ромка в жизни не видел. Обхватив руками ствол сосны, Левка поджимал ноги, Венька Арбузов с помощью жерди передвигал веревочное кольцо выше по стволу, Сафончик босыми ногами становился на кольцо, перехватывал руками ствол над головой, подтягивался, снова поджимал ноги… Таким манером Левка скоро очутился на высоте метров в пятнадцать и добрался до дупла. Он запустил туда руку, пошарил, но вытащил лишь горсть перьев.

— Вот гадство, ничего нет!

Спустившись на землю, он отдышался, закурил. За ним закурили и его дружки. Они негромко о чем-то потолковали и, накурившись, подошли к старой черемухе.

— Теперь ты, Арбуз, и ты, Семимильный, полезайте. Здесь-то легко, чего не слазить.

Не успел Ромка и глазом моргнуть, как они очутились среди листвы. Венька отогнул ветку:

— Есть, есть! Ого-го-го-го-го, попалась птичка!

Венька вытащил из дуплянки за длинную шею бьющуюся утку.

— Давай ее сюда, на жареху пригодится! — скомандовал Сафончик. — Гляди теперь яйца, может, еще свежие.

Семимильный басом сообщил, что ему тоже попалось гнездо с уткой, только она щиплется, проклятая, чуть пальцы не отщипала.

Сафончик подхватил сброшенную Венькой утку, крикнул Семимильному:

— Отверни ей башку и вся любовь! Чего копаешься?

С черемухи сорвались еще две утки и с отчаянным кряканьем, похожим на стон, умчались к озеру.

От стыда за свою подлую трусость Ромка готов был заплакать. Но он переборол себя, бросился к Сафончику и неистово закричал:

— Гады-ы, парази-иты! Изувечу-у-у!

Ромка схватился за утку, дернул к себе. Сафончик держал добычу крепко. Рядом оказалась Нюшка.

— Попался теперь, вражина!

Венька Арбузов и Семимильный кубарем скатились с черемухи, встали возле Сафончика, как разъяренные коты. К Левке подбежали два его дружка — один конопатый, как подсолнух, рыжий, другой — выше его, с черноволосой головой и настороженным взглядом.

Подоспели Сигач и Саня Мизинов, но Ромка с отчаянием понял, что сила на стороне врага. Положение было безвыходное. Затряслись поджилки, пропала злость, и никак нельзя было сдержать дрожанье губ. Ромка готов был отступиться и убежать домой, только бы не связываться с Левкиной ватагой. Ведь сейчас скажи кто-нибудь обидное слово, и начнется драка.

— Чего гнезда разоряете, сейчас отца позову! — выкрикнул Ромка и с надеждой повертел головой.

Сафончик тоже оглянулся и сказал неожиданно мирно:

— А кто это их разоряет? Может, мы, да? Эх ты, тютя-матютя, а еще егереныш. Да у нас в селе сроду дуплянки для гоголей вешают, чтобы яиц нанесли. Потом яйца собирают, но не все, чтобы и уткам осталось. Утки опять нанесут до нормы, понял? Так и отцу своему объясни, егерь тоже, а ре петрит ни шиша.

Ромка в ответ во все горло завопил:

— Ого-го-го-го-го-го! О-оп-оп! Сюда-а, сюда-а?

Так они с отцом иногда перекликались на охоте.

Сафончик и его приятели развеселились:

— Папаню зовет, слюнявчи-ик!

— Ну и пискля-а!

— Егеренок чумародный, штанишки обмарал!

Вдали раздался собачий лай. У Ромки заколотилось сердце. На поляну, распахнув жаркую пасть, выскочил Руслан. У него так и ходили мокрые бока, аж ребра выпирали. Ромка обхватил его за шею, прижал к себе: попробуй теперь, Сафончик, тронь!

— Ого-го-го-го-го, о-оп!

На поляну поспешно вышел отец. Увидел в руках у Сафончика утку, нахмурился.

— Откуда это?

Сафончик отступил на шаг. За него ответил Венька:

— Да вот нашли… кто-то задушил… хорек, видать.

— Роман, что у вас тут вышло? Слышу, ты зовешь. Чего не поделили?

Ромка не успел еще и рта раскрыть, как Нюшка уже выложила все.

— Придется составить акт, такой разбой не прощается, — отец присел на кочку, достал из полевой сумки тетрадку и карандаш. — Ваши фамилии?

Сафончик, Венька, Семимильный и другие яйцекрады молчали в угрюмой ненависти. Нюшка тоже словно опомнилась, испугалась чего-то и замолкла. Но Дуся Струева спроста назвала всех.

Отец, недобро прищурившись, посмотрел на Сафончика — тот отвернулся, на Веньку Арбузова — тот поднял глаза к небу, завертел головой.

— Зачем утку загубили? Есть же совесть у вас? Да и мясо у нее рыбой пахнет.

Сафончик неохотно бросил утку в кусты. Отец кивнул Семимильному:

— Принеси!

Семимильный положил утку у ног отца. Руслан потянулся к ней, зафыркал. Ромка ждал: вот сейчас отец вскочит на ноги да как начнет перекидывать разбойников с кулака на кулак — от них только клочья полетят.

Но отец даже не подумал подняться с кочки. Он убрал тетрадь и карандаш в сумку, отвалился на бок и полез в брючный карман за папиросами.

— Завтра в сельсовет будут вызваны ваши родители, думаю, и вам не поздоровится.

Ромка встретил ненавидящий взгляд Сафончика и опять ощутил страх. Но сейчас же вспомнил, что рядом — отец. Разве Сафончик осмелится напасть при отце?

Ромка придвинулся к отцу вплотную, прижался к его крепкому телу. Отец, закурив, сквозь дым долго смотрел на Сафончика, потом повернулся, и Ромка увидел в его глазах вопрос: «Боишься?» Ромка тоже Взглядом честно ответил: «Боюсь».

Отец подозвал Сафончика.

— Иди сюда, да не робей.

Сафончик сперва вздрогнул, даже отшатнулся — Ромка отлично это заметил, и если бы рядом не было приятелей, он без сомнения не послушался бы, убежал. Но под взглядами своей ватаги и девочек он не мог показать слабость — засунул руки в карманы штанов, подошел на шаг и циркнул слюнями в сторону.

— А чего мне робеть-то? Ну, вот он я.

Сафончик уставился на егеря исподлобья. Ромка замер: сейчас отец даст нахалу по шее, что тот навек забудет, как приставать к другим.

Но ничего такого не произошло. Отец пытливо окинул взглядом фигуру Сафончика, Ромка тоже невольно отметил хорошо развитую грудь врага, длинные сильные руки и ноги. И вдруг отец сказал:

— А ну, поборись с Романом.

Ромка перестал дышать. Что он сказал? Сафончик вынул руки из карманов и вздернул брови.

— Чего-о-о?

— Поборитесь, говорю, с Романом.

Всего ожидал Ромка от отца, но только не предательства. Как же это? Ведь он же видит, что Сафончик сильнее и отчаянней! Опозорить хочет перед всеми? И перед девчонками… Вон как захихикали приятели Сафончика, а Дуся Струева ойкнула с испугу.

По лицу противника Ромка увидел, что тот уже понял всю выгоду предложения побороться: Сафончик радостно посмотрел на своих дружков и с готовностью крикнул:

— Хоть на одну левую, правой и не дотронусь!

Ромка с надеждой ждал, вот-вот отец засмеется и скажет: «Ну ладно, пошутил я». Но отец не засмеялся. Он холодно и строго спросил глазами: «Ну, скоро? Или струсил?»

От обиды на отца, от злости на Сафончика, от стыда перед Сигачом и Нюшкой Ромка пришел в ярость: будь что будет, пусть хоть смерть!

Подобравшись, как для прыжка в пропасть, Ромка сделал шаг вперед, развел руки, готовый обхватить Сафончика и стиснуть так, чтобы тот закричал от боли.

Но Сафончик почему-то не спешил начинать схватку. Он широко раскрыл глаза, даже немножко присел и выставил вперед руки, как бы защищаясь. На лице недруга, в его совсем черных глазах Ромка увидел испуг и с еще большей яростью ринулся вперед. Сафончик завертелся ужом, силясь вырваться, попытался подножкой свалить на траву. Но Ромке обида и злость придали столько сил, что он приподнял Сафончика и с ненавистью швырнул его на землю.

Левка Сафончик как-то чудно всхлипнул и затих. Ромка коленом уперся ему в грудь, а руками крепко прижал к траве его плечи.

Но Сафончик даже попытки к сопротивлению не сделал: как замер, он так и не шевелился больше. Ромка растерялся: что дальше делать? Он разжал руки, встал. Оглянувшись на отца, увидел, что тот с веселой ухмылкой поднялся на ноги, подобрал утку, взял Руслана на поводок и, насвистывая, пошел куда-то вдоль берега озера.

Сафончик все еще лежал на траве. Венька Арбузов и Колька Сигач словно оцепенели. Молчали и другие приятели Левки.

Ромка заметил их недоверчивые, озадаченные взгляды и только сейчас, как-то вдруг сразу, понял, что победил самого Сафончика. Са-фон-чи-ка! Значит, все эти месяцы страха перед ним копейки не стоили?

Сафончик вяло поднялся с травы и, даже не отряхнувшись, не взглянув ни на врага, ни на друзей, поплелся прочь.

Глава VIII

Хотя и обещал Сергей Иванович освободить отряд Сигача от ночного дежурства, дежурить пришлось. Едва Ромка сел ужинать, Сигач засвистел под окнами, Ромка бросил ложку, вышел на крыльцо.

— Чего ты, Колька?

— Иди сюда, не кричать же!

Когда Ромка вышел на улицу, Сигач сидел на лавочке и нетерпеливо вертел головой.

— Слушай, Ромка, Сергею Ивановичу сообщили, что Колька-шофер сеть нейлоновую из города привез и ставит по ночам. А ячейки у сетки, знаешь, какие крохотные — самая мелкая рыбешка застрянет!

— Иди ты!

— Кто хочешь на весь век буду! Вот Сергей Иваныч и дал нам срочное задание выследить Кольку-шофера и конфисковать сетку. Беги сейчас же к Сане Мизинову, а я к Нюшке и Дуське Струевой. Лады?

После ужина, еще и не вечерело, Ромка и Колька Сигач заняли позицию на углу переулка, в котором жили Кудрявцевы. Ребята сидели на лавочке под окнами у Дуси Струевой и строгали стрелы для луков, совсем как будто бы не обращая внимания на дом Кудрявцевых, но замечали все.

Вот вышел из калитки старик Кудрявцев. У него белая борода до пояса, кривой нос, усов нет, а на голове старинная меховая папаха овином. Он притворил за собой калитку и даже подергал кольцо щеколды — крепко ли заперлась. Немного потоптавшись на месте, он поправил на боку раздутую кожаную сумку и побрел по дороге к озеру. Его палка дробно стучала по твердой тропинке, а согнутые в коленках ноги выписывали кренделя, будто старик вот-вот пустится вприсядку.

— К озеру направился, — тихо сказал Колька Сигач, — а в сумке у него, конечно, рыболовная снасть. Но чего же Кольки-шофера не видать?

Еще после ужина Ромка и Сигач побывали на колхозном машинном дворе. Грузовик Кудрявцева стоял в гараже. Сторож сказал, что шофер нынче отработался и пошел отдыхать до завтрашнего утра. Так чего же его теперь со стариком нет?

Розовые полосы заката тянулись с севера на юг над озером, над острозубой стеной соснового бора за селом. Но вскоре они стушевались, угасли, лишь белесое овальное пятно еще долго и таинственно светилось на западе. Может, это космический корабль неведомых пришельцев с другой планеты оставил след? Или просто озерная вода кидает на небо свой отблеск?

В переулке было тихо. Над острой крышей пожарной каланчи, как серебряный шар на новогодней елке, засветилась полная луна. Еще гуще запахло пряными озерными травами. На дорогу от плетней и деревьев легли длинные тени. На площади у клуба послышались звуки аккордеона и девичьи припевки.

— Ничего мы тут не высидим, — поеживаясь от сырости, с досадой сказал Ромка. — Видно, он сегодня не выйдет.

— Выйдет, ты его еще плохо знаешь. Он ни одной ночи не пропустит, когда не в разъезде. Сегодня в ночь он обязательно сетку поставит, чтобы утром выбрать рыбу и отвезти на рынок в район. Понял?

Луна уже оторвалась от крыши каланчи и серебристым воздушным шаром плыла высоко в небе, когда звякнуло кольцо щеколды и калитка вновь отворилась. В проулок вышел какой-то человек, постоял, чиркнул спичкой.

— Он! — шепнул Сигач. — Теперь гляди в оба.

— Он только покурить вышел, — возразил было Ромка, но темная фигура вдруг скрылась за калиткой, через две-три секунды снова вынырнула в переулок и, светя огоньком сигареты, двинулась вдоль плетня по направлению к озеру. На плече у Кольки-шофера лежали весла.

На пологом берегу озера жители села держали свои «душегубки», выдолбленные из цельных стволов осин, плоскодонки и дощаные баркасы, у многих были настоящие лодки с подвесными моторами. Почти каждая семья имела свою посудину.

Старик Кудрявцев поджидал Кольку у лодок. Он молчком повозился в своем баркасе, побренчал цепью, и браконьеры неслышно отвалили от мостков. Вот их лодка уже выплыла на освещенную луной середину озера, свернула вправо, к протоке, и стала быстро удаляться.

— Айда к отряду! Главное, из виду их не выпустить.

Сигач кинулся вдоль берега к зарослям краснотала, где их дожидались в лодке остальные члены отряда. Они так замаскировались среди кустов, что Ромке и Сигачу пришлось негромко окликнуть дозорных. Но и тогда никто не отозвался. Ромка вспомнил: у них же есть договоренность о сигнале!

— Колька, покрякай, забыл, что ли?

Сигач дважды крякнул в кулак по-утиному. Из кустов тотчас отозвалась другая крякуша. Совсем близко раздвинулись ветки, и негромкий голос позвал:

— Скорей, что ли, замерзли ждамши, да и комары зачкали!

Ромка узнал голос Сани Мизинова и вслед за Сигачом забрался в лодку.

— Видели браконьеров? — спросила Нюшка Мордовцева, но Сигач будто не слышал.

— Быстрей к протоке, жми на весла!

Лодка вылетела из кустов, помчалась на середину озера.

— Струиха, к берегу давай, на середке заметят, — сердито прошептал Колька Сигач Дусе, которая сидела на руле.

И в самом деле, зыбкая поверхность озера была залита голубоватым светом и сверкала, как разбитое на тысячу осколков зеркало. На озере был заметен каждый, даже крохотный, островок, каждая коряга. У берегов же росли кусты. Они отбрасывали на воду серую тень, и эта теневая полоса тянулась вдоль всего берега до самой протоки, где можно было укрыться в высоких прошлогодних камышах от самого внимательного взгляда.

Как ни всматривался Ромка вдаль, лодки Кудрявцевых нигде не было видно.

— Скорей, Сигач, удерет ведь!

Сигач только фыркнул в ответ да сильнее налег на весла. Другой парой весел неуклюже орудовал Саня Мизинов, Нюшка Мордовцева съежилась на дне лодки и терпеливо молчала.

Вход в протоку показался как-то неожиданно. Ромка отобрал у Дуси руль. Лодка обогнула мыс и вдруг оказалась перед темной стеной камыша.

— Назад, назад! — Ромка увидел впереди, рукой подать, чужую лодку. — Мизинчик, не греби, Колька, нажми!

Гребцы враз выполнили команду, весла взбурлили воду, лодка круто развернулась вправо, к берегу.

— Тише!

К счастью, Колька-шофер и старик Кудрявцев не услышали ничего, может быть, потому, что их лодка в тот момент врезалась в камыши и шуршанье сухих стеблей заглушило всякие другие звуки.

— Вперед, Мизинчик, налегай! — скомандовал Сигач и руками стал раздвигать перед носом лодки упругие камыши.

Протока тянулась довольно долго, камыш страшно шуршал, и казалось, что его шуршанье слышно на многие километры вокруг. В любую минуту можно было наткнуться на лодку браконьеров, и кто знает, что тогда случится. Одно надо думать — браконьеры так просто не отпустят.

Наконец протока кончилась, Ромка повернул лодку к стене камыша и осмотрелся. На светлой поверхности озера не заметно было ничего подозрительного. Где же браконьеры? На другое озеро подались? Но когда же они успели?

Дуся Струева приподнялась, поглядела вдаль и дернула Кольку за рукав стеганки.

— Ой, чтой-то там?

Ромка всмотрелся в противоположный берег озера и у самой кромки камыша разглядел темное, слегка двигающееся пятно.

— Гляньте, братцы, не лодка ли?

С минуту Сигач и Саня Мизинов приглядывались к темному пятну, враз согласились:

— Лодка, точно.

— Она самая.

Посовещались и решили дождаться, когда браконьеры уедут домой, а потом уж обследовать, что они там делали.

Ждали долго. Кто-то из браконьеров неосторожно ударил веслом по борту лодки. Над водой гулко откликнулось короткое эхо. Вскоре послышались равномерные всплески, лодка Кудрявцевых отделилась от берега и стала приближаться к выходу из озерка.

Ромка перестал дышать и намертво вцепился в руль. Заметят или не заметят? Изобьют, если заметят, а то и лодку перевернут, чтобы все утонули. От этих мыслей словно кто за воротник струйку ледяной воды пустил. Вот они, браконьеры, совсем рядом. Сейчас…

Вдруг Дуся Струева пискнула, привстала, словно хотела прыгнуть через борт и куда-то убежать. Ромка навалился на ее плечи, пригнул.

Может быть, за плеском весел Колька-шофер не услышал Дусю или ему показалось, что это мышь на островке пропищала, только браконьеры продолжали спокойно плыть и спустя несколько минут скрылись в протоке.

Ромка отпустил Дусю.

— Фу-у, вот так было влипли из-за тебя. Чуть-чуть…

— Ничего не чуть-чуть, я знал, что они нас не заметят, и ни капельки не испугался, — проворчал Сигач.

Ромка ему не поверил, но спорить не стал. Сейчас не до этого. Надо немножко выждать и торопиться к тому месту, где Кудрявцевы наверняка поставили сети.

Шуршанье камышей в протоке совсем стихло, над озером теперь уже не было слышно ни человеческих голосов, ни плеска весел, ни птичьего сонного бормотанья. Но какой-то странный подводный стон ритмично и печально колебал воздух, и от этого стона становилось жутко.

— Кто это? — прижавшись плечом, спросила Нюшка Мордовцева.

Ромке до смерти хотелось, чтобы Нюшкино теплое плечо так и прижималось до самого рассвета, но он побоялся, что другие увидят и будут дразниться потом, и отстранился.

— Тритоны стонут, кто же еще.

Сигач и Саня Мизинов погнали лодку к островку. Здесь было мелководье, прошлогодний камыш и колкие побеги молодого росли прямо из воды, и странное дело, даже при лунном свете хорошо было видно, как камыш дрожит, шевелится, то раздвигается, то опять смыкается в плотную стену. Отчего бы это?

Но уже через мгновенье Ромка понял, что камышинки вздрагивают и шевелятся не от ветра — над озером ни дуновенья. Камыш шевелится от множества рыбин, больших и малых: все они приплыли сюда, на теплое мелководье, метать икру. Их так много тут собралось, что над водой слышался непрерывный характерный шелест трущихся о стебли камыша рыбин.

— Ой, какое место выбрали. Да тут рыба сама в сети лезет!

Дуся опустила руки в воду, пытаясь схватить какую-нибудь рыбину.

— Знают, паразиты, где можно попользоваться, — сказал Сигач. — Давай, Мизинчик, подгребай потихоньку. Ромка, смотри, нет ли кольев от сети.

На мелководье, конечно, браконьеры сети не поставят. Пришлось отплыть от берега метров на пятнадцать, пока весла не перестали доставать дно. Здесь, над поверхностью озера, торчали только отдельные кустики тальника. Кольев не было видно. Неужели Кудрявцевы приезжали сюда выбирать рыбу, а не ставить сети? Не может этого быть! Сумка у старика была сухая, да и всегда снасти ставят на ночь, ночью рыба лучше ловится.

— Зорче глядите, — предупредил Сигач, — тут они где-нибудь.

Нюшка Мордовцева склонилась над водой:

— Постойте, мальчишки, вот я рукой схватила… Кол!

Лодку остановили, пригляделись к воде. Точно, примерно на глубине двух ладоней в воде виднелся конец кола.

— Тащи, Ромка, Нюшка, выглядывай другой кол, он тоже где-то тут!

Ромка по локоть запустил руку в воду. Но кол не поддавался — так глубоко в илистое дно загнали его хитрюги-браконьеры. Ромка принялся раскачивать кол, но закачалась и лодка, дважды черпнула бортами воду.

— Стой, не так. Надо в воду лезть, — Саня Мизинов бросил весло, потрогал воду. — Холодная, бррр!

— Ладно, сейчас нырнем, — сказал Ромка и стал снимать ватную стеганку.

— Я с тобой, один не управишься. Да остерегайся, сам не попади в сеть!

Предостережение Сани было дельным. Ромка не один раз слышал от отца невыдуманные истории, в которых рассказывалось, как рыбаки, нырявшие в воду распутывать сети, сами оказывались пойманными и с трудом спасались от гибели, а то и погибали. Особенно плохи были шутки с капроновыми или нейлоновыми сетями: они так и липнут к телу, из них уж не выпутаешься.

Ромка и Саня Мизинов не стали нырять с маху, как всегда делали, когда купались, а осторожно спустили ноги, побултыхали ими, нет ли сетей, и только тогда окунулись с головой.

Ромка сначала задохнулся от холода, с трудом опустился на дно. Ноги тотчас же увязли по колена. От испуга Ромка чуть не хватанул воды, но вовремя опомнился и стал отчаянно рваться кверху. Ноги он все-таки выдернул, всплыл и жадно задышал.

— Эх ты, не сумел! — упрекнул Сигач.

— Ничего, я сейчас, я мигом.

Ромка набрал воздуха и опять нырнул. Теперь уже он старался держаться на плаву, да и вода не показалась такой холодной. Где кол от сети? Ага, вот…

Ромка рванул кол обеими руками. В воде это оказалось не просто. Словно бы и силы пропали, а руки двигались вяло, как во сне.

Рядом возился Саня Мизинов. Ромка не умел открывать в воде глаза, да и вряд ли увидел бы что-либо в торфяной мути, но чувствовал прикосновение рук и ног товарища, который тоже ухватился за кол и тянул его кверху. Совместными усилиями они все же одолели вязкую хватку ила, выдернули кол и всплыли.

Отплевываясь от торфяной воды, Ромка схватился за борт лодки. Кол теперь плавал на поверхности, к нему и в самом деле был привязан край сети. Сигач ухватился за него, потянул к себе.

— Давай, Ромка, помогай выбирать!

Вдвоем они выбрали почти половину сети, а рыба все еще не попадалась.

— Видно, не успела застрять, — сказала Нюшка, — ах нет, вон одна, вон другая!

В мелких ячейках сети блеснули рыбки.

— Кидай их обратно, пока живые!

Сигач ловко действовал обеими руками, как заправский рыбак. Ромка уже зазяб в воде, но крепился, пока лодка, медленно подвигаясь за сеткой, не приблизилась к кусту тальника. Второй конец сети веревкой был привязан неглубоко под водой за толстую ветку.

Ромка дернул веревку, ветка обломилась.

— Все, замерз, как цуцик.

Он живо перевалился в лодку, натянул штаны, рубашку и теплую стеганку. Пока он одевался, Мизинов с Сигачом выбрали сеть и с помощью девочек выпустили попавшуюся рыбу.

— Еще посмотрим вокруг, нет ли других снастей, а потом и домой. Задание выполнено, и уж светает.

— А что с сетью сделаем? — спросила Дуся Струева. — Сергею Иванычу отнесем?

Нюшка Мордовцева подсказала:

— Скажем Сергею Ивановичу, что отнесем сеть егерю. Вот твой папанька удивится, Роман!

— Ага, ага, и записку положим, дескать, браконьер сдает свою сеть добровольно, — добавила Дуся.

— И что сдает в пользу государства! — припечатал Саня Мизинов. На том и порешили.

Примерно за час объехали подходящие места, но других рыболовных снастей не нашли. И уже перед самым восходом солнца выплыли в большое озеро, на берегу которого, на взгорье, обозначились строения села.

Глава IX

Ну и выспался же Ромка в это утро: на сушилах, в сене, мягко и тепло, а главное — никто не тревожит, ни отец, ни мать. После ночных трудов да озерной сырости под ватным одеялом — как на печке. Еще бы часика два поваляться, да уж солнышко через дырки всю крышу пронизало.

Брякнула щеколда калитки. Радостно залаял Руслан, потом заскулил, забренчал цепью. Ромка услышал во дворе сердитый отцовский голос и слез с сеновала.

— Выспался наконец-то, лежебока? — не слишком приветливо спросил отец. — А я вот по ночам на озерах мотаюсь и все без толку. Черт знает что! И ты тоже, помощничек называется. Уроков нет, а он не знай где пропадает и спит чуть не до обеда.

На воркотню отца Ромка не ответил, нарочно сладко потянулся и зевнул.

— Эх, и отоспался я за эти деньки — всласть! По ночам теперь теплынь такая…

Отец косо взглянул, сел на колоду возле поленницы, на скулеж Руслана даже не обратил внимания. Раскуривая папироску, он продолжал ворчать, что растил сына следопытом и охотником, радовался, что тот взрослеет, делается сильнее и выносливее, а теперь работы невпроворот, а сына черти целыми днями где-то носят.

— Вчера помогали же! — с досадой сказал Ромка.

Знал бы отец, где они с ребятишками пропадают по ночам! То-то бы поразился!

— Что ж, что вчера. Видел я, как скуксились твои приятели, когда дело до акта дошло. Да и учителя у вас в школе… Обещались помощь организовать, а где она? И ты говорил, что домиков для гоголей наделаете, а принесли всего пару.

Отец пожаловался, что районный рыбнадзор просил проследить, не мешают ли браконьеры спокойному нересту рыбы, не гибнут ли в начинающих высыхать старицах мальки ценных пород рыб и, если гибнут, своевременно организовать облов этих стариц, а мальков переселить в озера.

— Вот тут и разорвись я один. Эх, как бы сейчас пригодились мне толковые помощники, да где их взять?

Ромка слушал внимательно и наматывал на ус: организовать отлов мальков, проследить за лосятами, за выводками. Сегодня же надо доложить Сергею Ивановичу.

Отец тяжело поднялся с колоды, подошел к крыльцу. Здесь его и встретила необычно радостная мать.

— Отец, смотри-ка, что я нашла утром на крыльце!

Она подала отцу капроновую сеть вместе с запиской. Отец схватил в горсть тонкое плетение рыболовной снасти, расправил перед глазами на пальцах.

— Черт побери! Откуда она взялась? Ромка, не ты принес? А может, началось наконец-то, пока еще боятся открыто прийти и сознаться, тайком действуют? Но уже сдают, сдают! Ромка, Ариша, вы понимаете? Браконьеришки начинают сдаваться, сда-вать-ся! Разве год назад это могло быть? Это же начало победы!

Мать сияла. Ромке было чуточку стыдно, что они с ребятами ввели отца в заблуждение и вызвали у него совсем неоправданную радость.

— Прочитай, что пишут, — напомнил он о записке.

Отец вслух прочитал:

— Браконьер сдает капроновую сеть в пользу государства. П.Д. Что это за П.Д., а?

Ромка пожал плечами, мать, конечно, и вовсе не могла ничего объяснить. А отец уже позабыл про записку, схватил сеть и повесил ее в сенцах на видном месте.

В это утро аппетит у Ромки был зверский. Только сейчас он заметил, какой у них маленький самовар: пришлось ставить дважды. Ромка ел так, будто всю ночь проработал пилой да топором, а не спал на сушилах, но отец от радости ничего не замечал. После еды он прилег отдохнуть, но так и не заснул, близко к двенадцати встал:

— В сельсовет, что ли, сходить, посмотреть, как там с наглядной агитацией…

— Ребеночек ты, ребеночек! — засмеялась мать. — Не терпится перед Акимом Михайловичем похвастаться?

— Да нет, что ты, правда по делу. Акт вчера составил, Ромка вон знает. Ромка, ты приходи в сельсовет да товарища своего не забудь позови.

Отец надвинул фуражку на нос и поспешно вышел. Ромка побежал за ним. Возле клуба отец повстречался с председателем сельсовета и лесником Коныгиным. Они остановились. Ромка задержался неподалеку от них и сделал вид, что порезал ногу травинкой.

Отец поздоровался и тут же начал рассказывать про утреннее происшествие с сетью. Аким Михайлович сказал было:

— П. Д.? Ага, знаю, это видишь ли… — но тут же спохватился и поспешно сунул папироску в рот.

У Ромки и дыханье пресеклось: «Все, сейчас выдаст тайну дозора». Но не тут-то было, Аким Михайлович пустил два-три клуба дыма и договорил:

— Видишь ли, какое дело, сам, значит, принес? Кто же этот «П. Д.»? Петр Дементьев или Павел Данилов? Есть у нас в селе такие, не помнишь? — обратился он к леснику.

Лесник взялся пальцами за кончик бородки, поглядел на небо.

— Кто же его знает, мало ли у нас людей на П. Д. А я и сам собирался рассказать вам про лесные чудеса. Понимаете, что получается, кто-то у меня в лесу вторую неделю хозяйничает. Всякий мусор собирает, бумагу, консервные банки, бутылки, хворост, и все в ямы сваливает. Мне только и остается, что сжигать да закапывать.

Все трое еще минут пятнадцать постояли, покурили.

Ромка сам не заметил, как приблизился к отцу вплотную. Отец, все еще полный нечаянной радости, стал уговаривать лесника:

— Александр Петрович, а если бы мы вместе принялись наводить порядок в лесу и на озерах, а? Браконьеров — за шиворот, всякую полезную живность в лесу — под охрану! Ведь нас, лесников-то, в стране побольше ста тысяч!

Ромка и рот разинул: лесников сто тысяч? Да с такой армией что хочешь можно сделать, да если всех пионеров организовать в Пионерские дозоры?

— Ваши лесники, Александр Петрович, объездчики, да и другие работники лучше всех знают места токования глухарей и тетеревов. А как получается сейчас? Лес рубят и уничтожают токовища. Да может, лесорубы и не знают, что валят деревья, на которых глухари сто лет токовали. Ваши работники хорошо знают поляны, на которых кормятся и укрываются птицы. Может, вы запретите косьбу на таких полянах? Это было бы замечательно! Если все лесники заодно с егерями будут, браконьеришка в лес и не сунется!

Отец и руку леснику протянул, улыбаясь. Ромка отлично видел, с какой надеждой он ждет ответа. Лесник пожал руку отца, сказал:

— Подумаем и решим, Владимир Васильевич, дело хорошее.

Он пошел в сельмаг. Отец и Аким Михайлович направились к сельсовету. Ромка проводил их взглядом и в задумчивости побрел к дому Сигачевых.

Сигач сидел на лавочке перед палисадником хмурый, словно не выспался, и вертел в пальцах какую-то бумажку. Ромка поздоровался. Сигач нехотя буркнул: «Здорово!» — помолчал с минуту, потом вдруг зло сказал:

— Связался я с тобой. На вот, читай. Затаскают теперь по судам.

Это была напечатанная на машинке повестка из сельсовета. Сигачев Николай Егорович приглашается на заседание исполкома в качестве свидетеля по делу о браконьерстве.

— Ничего, Колька. Это же для государства польза.

Ромка повздыхал, присел было на лавочку, но вспомнил, что отец с Акимом Михайловичем уже на месте.

— Айда, Колька, уже полдвенадцатого. Вот дадут теперь Сафончику, вот дадут!

Колька Сигач набычился:

— Не пойду.

— Да ты что? С милицией приведут!

Колька молча поднялся и поплелся к сельсовету.

В кабинете у Акима Михайловича висели сизые облака. Кроме него и отца, здесь были депутаты сельского Совета: колхозный конюх Мизинов и механик Силыч, мощный дядька с черными и длиннющими, как у запорожцев на картинках, усами. А рядом с ним вольготно расселся браконьер Сафонов с папироской в зубах. Он повернулся на скрип двери, и на его лице Ромка заметил странное выражение: то ли интерес, то ли настороженность.

Левки Сафончика в кабинете почему-то не было. И вообще, много кого еще не хватало: не пришла Нюшка Мордовцева, не пришли приятели Сафончика, не было здесь Семимильного и Веньки Арбузова. Лишь Дуся Струева возле самой двери примостилась на кончике стула и съежилась, как пичужка на ветке.

Ромка присел у печки, Сигач остался стоять у двери.

— Ну так, — сказал Аким Михайлович, — подождем еще Арбузову с сыном. Пора бы уж им явиться, время вышло.

И опять потянулся неторопливый разговор про сев, про урожай да колхозные хлопоты. Ромка почти не прислушивался, он все думал: почему нет Сафончика и его дружков, ведь это на них составлен акт.

Венька пришел вместе с матерью, Арбузихой, как ее звали на селе, — неприметной и тихой женщиной лет сорока пяти. Она почти всегда была с черным платком на голове, даже в самую жару, когда работала в поле.

— Что ж, больше ждать не будем. Время сейчас деньги. Сафонов, почему вашего сына нет?

На вопрос председателя сельсовета Сафонов ответил с необычной для него сдержанностью, даже, можно сказать, с достоинством и вежливо:

— Видите ли, Аким Михайлович, я сам, отец значит, здесь, и потому все в ажуре. Готов держать за сына ответ, если тот в чем засыпался.

— Засыпался? Хм, хм…

— Ну да, то есть провинился, — поправился Сафонов.

Председатель обежал взглядом собравшихся.

— Мордовцевой Анны тоже нет. Кто знает, почему?

Дуся Струева привстала.

— А ее, дядь Аким, маманька не пустила, не гоже, говорит, детей по следствиям таскать.

— Что верно, то верно, нечего тут ребятенкам делать, — тоненько пропел дедушка Мизинов. — Я тоже своего внучонка не пустил.

— Правильно, Степан Димитрич, мыслишь, — солидно поддержал конюха Сафонов. — А вот кое-кто, видать, не больно в воспитании детей понимает.

— Зато о вас, гражданин Сафонов, этого не скажешь, вы-то своего сына отлично воспитали, — язвительно сказал отец. — Ваш сын — первейший заводила всяких пакостей.

Сафонов возмутился:

— Это почему такое со мной обращение? Почему я гражданин, а не товарищ? Что здесь, домзак или тюряга?

Отец побледнел.

— Нет, гражданин, — отец нарочно нажал на слово «гражданин», Ромка это отлично понял. — Товарищем вы мне во всю жизнь не будете; я грабителям природы не товарищ!

— Я грабитель, я?

Сафонов налился кровью, как весенний клещ.

— А кто весной в заказнике на островах ондатру из нор серой выкуривал? Жаль, что я тогда опростоволосился. Но смотри, как вору ни воровать…

Отец отвернулся от обозленного Сафонова, подал Акиму Михайловичу двойной листок из тетради.

— Вот акт, вчера у Линды составил. Его сын с приятелями разоряли гоголиные гнезда, задушили утку.

— А у кого в руках была утка? — заспорил Сафонов. — Почему правду не говоришь? Тут депутаты народа, пусть они сами рассудят!

Аким Михайлович посмотрел на отца. Отец кивнул на Веньку Арбузова.

— У него.

Сафонов деланно рассмеялся, оскалив крепкие, как кукурузные зерна, зубы.

— Что, съел? Так чего же ты на моего сына капаешь? Мстишь, что мы тебя легавым псом называем?

Ромка задрожал от возмущения: что это отец позволяет оскорблять себя?

Но отец молчал, сжав губы, только глаза его, незнакомо страшные, уставились в лицо Сафонова, и казалось, что отец сейчас не выдержит, набросится на врага, и тогда случится что-то непоправимое.

Аким Михайлович раздельно проговорил:

— Если ты, Сафонов, еще раз обзовешь государственного егеря грязным словом, пеняй на себя.

Сафонов проворчал, утихая:

— Могу и не обзывать, а только других слов для него не имею.

В кабинете председателя сельсовета установилась тишина. Все как будто чего-то ждали. Сафонов кряжисто расселся на скамейке, расставив ноги в высоких резиновых сапогах с отвернутыми голенищами, тупо глядя в пол. Арбузиха хлюпала, поднеся конец головного платка к носу, у Веньки пылали сильно оттопыренные вперед уши. Колька Сигач по-прежнему стоял у двери, отвернувшись к окну, безучастный ко всему. Конюх Мизинов и механик Силыч сердито чадили огромными самокрутками.

Аким Михайлович вполголоса перечитал акт, поднял глаза на Венькину мать.

— Вот ведь что получается-то, Таиса. Сама ты смирная да положительная, а сына не сумела воспитать. И мужик у тебя был положительный, хотя и любил выпить, покойник. Он бы таких выкрутасов не потерпел. Что теперь делать-то, а?

— Придется платить штраф, — сказал отец. — На первый раз ограничимся этим.

У Арбузихи набрякли глаза. Ромка видел, что она с трудом сдерживает слезы, и злился на отца. Неужели нельзя простить Веньку? Он же не один там был и в первый раз поймался. За первый-то раз можно бы и не штрафовать, чего отец лютует.

Венька плаксиво затянул было:

— А чтой-то меня одного-о, хуже всех я, что-о ли?

Но отец, разминая папиросу, жестко сказал:

— Гражданин Сафонов сумел доказать, что его сын ни при чем. Значит, ты один, Арбузов, в ответе.

В этот момент Ромка готов был закричать на отца, обругать, сказать, что никогда больше не будет его любить. И лишь стыд перед людьми удерживал его.

Арбузиха вытерла глаза, печально заговорила:

— Вениамин, что же это ты, а? Стыдок-то какой, господи, в бандиты попал. И чегой-то ты какой уродился, а? Отец, бывало, клока сена колхозного не возьмет, горсти овса с конюшни не унесет, вон Степан Митрич знает, не даст соврать.

Конюх Мизинов подтвердил:

— Что верно, то верно, колхозным добром воровски не пользовался, знаю.

— И я не колхозное, — буркнул Венька.

— Ну все равно не свое, раз штрафуют за это. И где мне денег-то на штраф взять, а? Ты подумал, что мать тебя одна растит да еще двое под стол пешком ходят? С фермы сутками не вылажу. Какой же ты пакостник после этого, Веня-я!

Ромке было очень жаль Венькину мать. У него даже веки стали тяжелыми, и в глаза будто песку насыпали.

Сафонов сочувственно сказал:

— Да, Таисия Васильевна, не повезло вам, попались вы с сыном в когти коршуна, полетят теперь от вас перья, — и со значением закончил, обращаясь к Сигачу: — А ты, Колька, смотри язык-то шибко не распускай, как бы тебе его ненароком не укоротили.

Сигач и голову не успел поднять, как вдруг конюх Мизинов поднялся со стула и пошел к двери.

— Да, устроили тут комедь председатель с егерем. Пойдет теперь по селу, как егерь Хромов над вдовами измывается. И за что? Добро бы она ему на хвост соли насыпала.

Механик Силыч поднялся во весь свой немалый рост, схватил в горсть черный ус, с гневом сказал:

— И не стыдно тебе, Степан Митрич, Сафонову потакать? Ты же депутат, власть Советская на селе, а разбой на природе покрываешь? Прав егерь, что за народное добро грудью встает, с собой не считается. Поболе бы нам в село таких людей присылали, вот что я скажу напоследок!

Старик Мизинов растерянно развел руками и снова опустился на стул, рассерженно и косо глядя на Силыча. Сафонов сдвинул ноги, весь подобрался, но промолчал. Венька задергал лопатками и захлюпал носом.

— Ну, Вениамин, проси теперь у егеря прощенья, скажи, что не будешь больше, — Арбузиха положила желтую сухую руку с крупными пальцами в трещинках на плечо сына, попыталась прижать его к себе, но Венька резко отстранился. — Ну ясе, сынок, проси прощенья. И не водись больше с такими, кто тебя на погибель толкает, а сами в сторону. Водись вон с Колей Сигачевым, с Ромкой егеревым… Ну скажи ему, Коля, чтобы попросил прощенья, чтобы слово дал.

И тут Сигач вздрогнул, словно его кнутом стегнули, и с раздражением закричал:

— Ничего я про ваши дела не знаю! Никакого акта я не подписывал и Веньку не вида-ал!

Он плечом открыл дверь так, что все переборки заходили, загремел половицами в сенях.

Ромка оцепенел: такого от Сигача он никак не ожидал. Отец помрачнел.

— Есть же люди… Посмотришь — вроде добрые, приветливые, руку тебе при встрече жмут, а коснись дело за правду встать, сразу на попятную.

— Ну ладно, Васильич, ты уж слишком, — Аким Михайлович с треском оторвал от газеты на столе узкий клин, стал вертеть, изменив привычке, не флотскую цигарку, а козью ножку. — Тебе бы все сразу вот. Поглядим, что дальше будет… Ну, Вениамин, как решил? Даешь слово, что больше не будешь на природе браконьерствовать?

Венька Арбузов давно уж и плакать позабыл — сидел пришипившись, насторожив уши, — слова Сигача как будто подбодрили его. Он выслушал Акима Михайловича с очень малым вниманием и большой готовностью дать любое слово:

— Ну да, ну да, дядь Аким, не буду больше! Это все Левка, а я сам-то ни в жизнь не стал бы утку душить. Левка, он всегда командовать лезет, а самого вон даже егеренок… то есть Ромка Хромов и то победил!

Сафонов уколол Веньку бешеным взглядом, вскочил и вышел, хлопнув дверью. Венька прикусил язык. Механик Силыч и старик Мизинов переглянулись, а отец взял со стола акт, сложил его и разорвал на четыре части.

Глава X

Ромка тосковал. Вот уже две недели, как отец не отпускает его от себя и каждый день и почти каждую ночь таскает на озера и в лес. Как теперь идут дела в Пионерском дозоре? Может, он уже развалился давно?

Выспавшись после ночной работы, Ромка уселся на крыльце, обнял Руслана за шею. Кобелю тоже было невмоготу — распахнул пасть и вывалил язык: жара.

Отец, невзирая на жару, бродит по двору, как неприкаянный, с открытой солнцу головой и все бормочет, бормочет. Иногда Ромке удается разобрать несколько слов, и он догадывается, что отца не покидает забота, как все-таки поймать таинственных браконьеров, которые вот уже несколько ночей уходят безнаказанными.

— Ну, а ты-то, Ромка, неужели ничего не придумал? Не ждать же, пока они сами принесут снасти. Нашелся один какой-то… Наверно, не из этого села. Здешний разве принес бы?

Отец присел на чурбак, закурил. Сплюнув табачную крошку, поморщился.

— Да-a, задержать бы парочку браконьеров… Эх! Можно было бы устроить в клубе показательный суд. Ну да ладно, хватит играть в прятки. Нынче ночью, Ромка, костьми ляжем, а браконьерскую лодку схватим. Так?

Ромке сейчас было не до разговоров с отцом: по дороге шли Нюшка Мордовцева и Дуся Струева. Куда они пойдут?

Он отпустил Руслана, подбежал к калитке.

— Нюшка, Дуська, айда сюда!

Он распахнул калитку, но девочки остановились у палисадника.

— Подойди-ка на минутку, — подозвала Нюшка и, когда он захлопнул за собой калитку, заторопилась: — Нас Сергей Иваныч прислал. Что, говорит, с Хромовым, почему, говорит, не является на дежурства? А у нас что делается, что делается, прямо ужасти! Тебя нет, Кольки Сигача нет. Саня Мизинов увиливает. Только мы с Дуськой.

— Но ведь другие-то дежурят? Весь дозор, что ли, развалился?

— Ничего не развалился, да толку-то что? — вмешалась Дуся. — Они разве могут так браконьеров ловить, как вы с Колькой?

— Конечно, не могут, чего там говорить! Сергей Иваныч тоже так думает, я слышала. Вот он тебе записку прислал.

Нюшка протянула сложенный вдвое листок бумаги. Сергей Иванович наказывал прийти на берег Сигачева озера в лагерь Пионерского дозора.

— Это еще что за лагерь такой? Когда это вы успели?

У Нюшки заблестели глаза.

— Это все Аким Михайлович постарался. Они с Сергеем Иванычем достали в районном обществе туристов три палатки, и теперь у нас своя база. Только палаток не хватает, в дозоре уже сорок пять человек, вот как! Даже Семимильный пришел, сафончиков приятель. И еще с ним другие, тоже из сафончиковой ватаги.

— Думаешь, почему они бросили Сафончика? — спросила Дуся. — Да потому, что ты Сафончика победил, вот что!

Ромке до смерти захотелось побежать скорей к палаткам, да разве убежишь сейчас? Отец-то вон он, уселся на чурбаке, как на насесте, и все видит. А может, и слышит?

— Тише вы, а то отец… Он ничего про дозор так и не знает. Я ведь разве проговорюсь. Вы скажите Сергей Иванычу, пусть он разрешит открыть тайну дозора отцу, лады? Все равно все скоро узнают. А то я так и буду к нему, как телок, привязанный.

— Ладно, скажем, — пообещала Нюшка. — А ты пока с отцом поработай, ничего, раз уж такое дело, мы и без тебя управимся, только бы Кольку Сигача уговорить, а он Мизинчику велит и все.

Ромка поморщился: ишь ты, и без него, слышь, обойдутся. Ой ли?

— Ну ладно, там увидим. А мне потом сообщите, что Сергей Иваныч скажет, не забудьте, смотрите, дело серьезное!

Ромка вздохнул, погладил лоб и, случайно нащупав между бровями вертикальную складку, насупился еще больше. С таким солидно-озабоченным видом он проводил девочек и вернулся к отцу.

— Так просто, по делам они приходили, — ответил он на вопросительно-любопытный взгляд отца и нарочно умолк, хотя ему так и зуделось рассказать про Пионерский дозор, про лагерь на Сигачевом озере, про ночные поиски браконьеров.

Отец чему-то усмехнулся, но расспрашивать не стал.

— Айда на озера, Ромка, я тебе кой-что интересное покажу. Руслана не возьмем, в лодке какая ему прогулка.

— Ага, сейчас, только ружье возьму.

— Это зачем же? Охотничий сезон закрыт.

— Как же без ружья, в лес же идем, а там зверья полно!

— Ну и пусть себе зверье по лесу ходит, нам-то что? Ты зверя не трогай, и он тебя обойдет, вот и согласие.

Через час Ромка с отцом уже плыли вдоль зеленых берегов дальних малознакомых озер. Вода так сверкала на солнце, словно все озера были усыпаны новенькими гривенниками. Ветер приятно холодил кожу на лице и на груди, воздух над водой не утратил еще утренней свежести. Пряно пахли прибрежные травы.

— Скоро косить будем… Эх, с детства люблю сенокос, никакой работы лучше нет, — тихо сказал отец. Его медлительный, но цепкий взгляд обводил кромку берегов, кудрявую поросль на островках, глаза щурились от блеска воды, а на обветренном, с потрескавшимися губами лице дрожали и переливались светлые блики.

Ромка разнежился, привалился к корме и бросил руль. Приятно вот так полулежать в лодке и, чуть сощурившись, смотреть в озерную даль: она кажется таинственной и бесконечной, как неведомая страна. Наступает сладкая истома, чуть дремлется, и кажется, что тебя колышет в люльке кто-то неведомый, но очень, очень добрый.

— Смотри, смотри! — указал вдруг отец на берег.

Ромка выпрямился. На полянке, неподалеку от корявой ветлы, вытянув узкую чернополосую морду, на них смотрел барсук. Он сердито чихнул, хрюкнул и забрался в нору.

— Видишь, видишь, ему ровным счетом начхать на нас с тобой! У него своя жизнь, свои заботы, Роман, а ты говоришь ружье-о.

В эти прекрасные минуты Ромка чувствовал, что в нем рождается новое отношение к природе и всему живому в ней. И это чувство было совсем не похоже на то, которое возникает на охоте, когда руки крепко сжимают ружье.

По всей огромной территории заповедника Лыковщина простирается дремучее царство зверей и птиц. И если бы не тревожили это царство браконьеры, зверь и птица привыкли бы к человеку и стали искать у него защиты. А ведь будет так когда-нибудь, будет, не зря мыкается по угодьям отец, не зря не спят по ночам бойцы Пионерского дозора. А пока… Ромка слышал от отца горький рассказ о том, как во время осенней охоты на лосей по лицензиям в охотничьих угодьях, граничащих с Лыковщиной, заслыша первый выстрел, лоси и медведи идут в заповедник спасаться. Но увы, горе-охотники разгадали тактику зверей, становятся вдоль границы заповедника и встречают спасающегося зверя огнем.

— А вон там, смотри, Ромка, ондатровый заказник, — показал отец на низкий, весь заросший рогозом и вербой островок посреди озера. — Туда весной повадились браконьеры, серой ондатру выкуривали из нор. Поймал бы я их, да только с этого островка далеко вокруг видно, не подойдешь незаметно, а у браконьеров лодки с моторами, у паразитов.

Отец сейчас был Ромке очень близким и родным. Был бы он всегда таким — ласковым да спокойным…

— А теперь поплывем в одно озерко, там живут редкостные зверьки. Недаром заказник и там сделан.

— Что это за зверьки такие диковинные? — лениво спросил Ромка.

Отец засмеялся.

— Увидишь, если повезет. Во всяком случае, таких зверьков ты еще не видел.

Ромка попрямее уселся на корме и взялся за руль. Отец веслами толкнул лодку в узкую протоку и теперь греб размашисто и споро.

Пробираться через саму протоку пришлось с помощью рук, цепляясь за камыш, зато недолго: уже через несколько минут они выплыли в небольшое, заросшее высоченным рогозом, осокой и кувшинками озерцо. По всей его площади белыми кострами на солнце вспыхивали красивые купавы — водяные лилии.

— Теперь замри, — отец осторожно сложил весла. — Смотри внимательно в воду у берега.

Вода в этом озере была совсем прозрачной, может быть, потому, что озеро было со всех сторон закрыто от ветров и буря никогда не взмучивала его воды, а может быть, от бесчисленных донных родников. Ромка догадался, что надо смотреть прямо в глубь воды, тогда дно и его таинственные обитатели становились видными как через сильную лупу — до мельчайших подробностей. У берега солнце не дробилось на воде, не слепило глаза, но достаточно хорошо освещало глубину до самого дна.

Ждать пришлось долго. Нельзя было разговаривать, шевелиться, резко взмахивать руками, а, как назло, на этом озере даже днем комары лютовали без стеснения.

В воде, над самым дном, мелькнула тень. Она, показалось, мелькнула так близко от глаз, что Ромка отшатнулся.

— Что это?

— Смотри лучше. Да не дергайся ты!

Тень опять промчалась в глубину озера, длинная, быстрая, как маленькая торпеда. Вот она побежала по дну, остановилась, припала к большой ракушке, на миг замерла, и Ромка успел разглядеть неведомого зверька с удлиненным подвижным носом и голым хвостом.

— Вот он! Вижу, вижу!

Зверек метнулся к берегу.

— Эх ты, спугнул. Ну, все равно жди.

Отец переменил положение, согнал со щеки комара. Но глядел он теперь не в воду, а на прибрежные заросли. И вот через довольно долгий промежуток времени в зарослях рогоза, у самых корней, что-то зашевелилось, раздался писк и затем негромкое: «Ткрр-рр-ткррр!»

Весь зверек оказался на виду: длиной сантиметров двадцать, серовато-бурый, с блестящей шерстью и длинным, плоским с боков хвостом в чешуйках. Он с первого взгляда напоминал крысу, и Ромку передернуло от омерзения.

— Тьфу, какой противный!

Легкое движение воздуха донесло до Ромки необычайно приятный запах:

— Чуешь? — еле слышно прошептал отец. — Это от зверька.

— От этой крысы? Еще чего!

— Да не крыса это, а выхухоль. Понял? У нее внизу, у начала хвоста, железки есть, они и выделяют запах мускуса. Принюхайся-ка.

Это несколько примирило Ромку со зверьком. Пока выхухоль что-то смешно жевала у корней рогоза, он заметил, что голова у нее, по сравнению с телом, большая и круглая, но сплюснутая сверху вниз, а вот глазки совсем крохотные, подслеповатые — видать, не очень-то зоркий это зверек, потому и не боится наблюдателей в лодке, если они сидят тихо.

Съев что-то для нее очень аппетитное, выхухоль поднялась на задних лапках, вытянулась вверх, чуть изогнувшись назад, и смешно повела носом-хоботком влево-вправо. Лапы у нее оказались перепончатыми — вот отчего она так быстро плавает.

— Смотри, пап, она же гимнастику делает!

Забывшись, Ромка произнес это слишком громко. Выхухоль мгновенно припала к траве, и вот уже ее как будто и не было перед глазами, только в воде, у самого берега, опять мелькнула и тут же исчезла стремительная тень.

Отец засмеялся и в полный голос сказал:

— Теперь уж все, больше не покажется. Редкостный зверек, а знаешь, ему ведь тридцать миллионов лет жизни на земле. Он только в России водится, да и то не везде. К нам сюда завезли из Хоперского заповедника лет десять назад, и вот расплодился, гляди. Шкурка ее на международных аукционах — на вес золота, прямо из рук рвут.

Не трогая весел, отец закурил. Синие струйки дыма потянулись от его рта к стене рогоза, в протоку и там закручивались вокруг стеблей.

— А чем она питается? — спросил Ромка. — Я видел, она на дне к ракушке подходила.

— А так и есть, это ее любимая еда. На такой случай у нее и нос хоботком вытянут, чтобы моллюсков высасывать. А вообще она ест все и не брезгует. Прудовиков, улиток-катушек, пиявок, водяных насекомых и их личинки. Растения тоже. Рыбкой балуется, но редко. Зато самое лакомство для нее — это головастики да лягушачья икра. Страсть как уважает.

— Ну, лягушачью икру не жалко, пусть ест, а вот рыбу зря. Самим людям надо.

— Во-первых, выхухоль дороже всякой рыбы, а во-вторых, рыбоводству она никак не вредит. Наоборот, рыбаки для нее — прямая гибель. От человека выхухоль страдает больше всего. Она попадается в сети, крылены, в жаки и другие снасти и запутывается в них. А ведь ей надо каждые пять-десять минут воздухом подышать. Ну и задыхается. А тут еще находятся браконьеры проклятые… Нет, Ромка, нельзя давать им спуску, никак нельзя!

Как и всегда, упоминание о браконьерах испортило у отца настроение. Он схватил весла и резко погрузил их в воду. Лодка пошла вразрез мелким барашкам на волнах: поднялся ветерок.

— А знаешь, Ромка, — вдруг опять повеселел отец, — в царское время богатые купчихи и всякие там барыньки специально сушеные хвосты выхухолей клали в комоды с бельем и в сундуки. А ты говоришь, противные они. Ха, надо будет пару хвостов матери нашей притащить, как будут вылавливать выхухолей на шкурки. Может, хвосты-то получше духов будут, а?

Посмеявшись, отец с грустинкой добавил:

— Мало теперь у нас в России выхухолей, только три-четыре заповедника всего. Вот пройдет годик-другой, и наша Лыковщина сможет давать в год штук пятьсот зверьков, если, конечно, браконьеры отвяжутся. Они ведь понимают, что выхухоль — чистое золото.

Выбравшись из протоки в большое озеро, отец решил объехать еще несколько участков и через Сигачево озеро вернуться в село. Это устраивало Ромку: он надеялся побывать в лагере Пионерского дозора и повидать Сергея Ивановича.

За два часа они обследовали намеченные участки, и скоро лодка поплыла вдоль зеленых всхолмленных берегов Сигачева озера. Справа открылась луговина и на ней — три большие палатки защитного цвета, высокий шест с зелено-голубым флажком и у тальниковых кустов на воде — три лодки.

Отец насторожился.

— Это еще что?

Возле палаток копошились мальчишки и девчонки с красными галстуками на голых шеях.

— Этих еще не хватало! Тоже будут утят гонять или рыбу губить. Нашкодят тут, а что с них возьмешь? Даже не оштрафуешь.

— Ничего не нашкодят, нужно больно. Вечно ты к нам придираешься.

— К кому это к вам?

— Ну к нам… к пионерам, значит. Что они, не имеют права отдыхать здесь? А тебе бы все штрафовать.

— Но-но! Научился разговаривать! Поглядим вот сейчас, что за народ тут околачивается. Работай веслами веселей!

Отец повернул руль. Лодка проскрипела днищем по песчаной отмели.

— Ты сиди тут, а я погляжу.

Он выскочил на берег и пошел к палаткам.

Ромка оглядел берег, луговину: нигде ничего похожего на сети, крылены или другие запретные снасти. Нет, тут живут ребята не из тех, что браконьерствуют.

Из палатки, к которой подошел отец, выбрались двое — мальчишка в синих трусиках и девочка в панаме. Ромка видел их в школе, но фамилий не знал, они, видно, в дозоре недавно. У обоих на левых руках были повязаны красные лоскутки — дежурные.

Мальчишка, черноглазый и черноволосый, вежливо спросил отца, кого ему нужно видеть.

— Видеть? Хм, многое надо бы мне увидеть. Лагерь у вас тут, что ли?

— Ага, лагерь. Гербарии собираем, всякие другие биологические экспонаты. В общем, научная экспедиция.

Отец придирчиво осмотрел палатки, берег озера.

— Экспонаты, экспедиция, значит… А случаем, ваши экспонаты утят или икряную рыбу не предусматривают?

— Ну-у-у, что вы-ы, дядя, — девочка в панамке обиженно оттопырила губы. — Мы такими делами не занимаемся, мы сами ловим…

Мальчишка тычком в бок отодвинул ее в сторону.

— Мы тут с учителем, позвать его?

— Хм, позовите, пожалуй.

— Сергей Иваны-ыч, идите сюда-а!

Из средней палатки, перед которой в землю был врыт шест с вымпелом, вылез, пригнувшись, учитель. Ромка встретился с ним взглядом: «Как бы поговорить?»

Сергей Иванович поздоровался с отцом.

— Вы к нам в гости или по делу, Владимир Васильевич?

Отец вяло пожал протянутую учителем руку.

— Какие уж с вашими питомцами дела? Боюсь, как бы они не набедокурили на озерах, вот и заехал.

Ребятишки, подошедшие вслед за учителем, враз смолкли. Черноволосый мальчишка уставился на отца с обидой. Сергей Иванович смутился.

— Вы напрасно так о наших ребятах думаете, Владимир Васильевич. Плоховато вы их знаете.

— Да ладно уж, чего там — плоховато. Отдыхайте себе, а мне недосуг.

Ребята от палаток неласково провожали взглядами отца, и Ромке было обидно за них. Но и отец не виноват: он же ничего не знает про дозор. Чего Сергей Иванович стоит и не скажет?

Отец шагнул в лодку, схватился за борт. Ромка напоследок взглянул на берег. Сергей Иванович прищурился улыбаясь и кивнул, дескать, все в порядке, Роман, живем и действуем.

Глава XI

Ночь наступила не по сезону рано. С вечера сизые тучи обложили небо, около полуночи серп месяца выглянул на мгновенье и словно вспорол тучам острым рогом грузные животы. Хлынул дождь. Он вскоре кончился, однако в воздухе повисла сырость, хоть ложкой черпай. Лишь рассеянный странный свет пробивался сквозь облака и матово ложился на поверхность озера.

Ромка вполголоса подосадовал на погоду и плотнее закутался в старый плащ с капюшоном. Будет ли из затеи отца толк? В такую непогодь, пожалуй, и браконьеры не захотят вылезать из дома.

— Ничего, Ромка, темная ночь да сумятица первые вору помощники. Может, и не напрасно стынем.

Ромка поразился: «Как отец отгадал его мысли?» Но спросить не успел.

— Кря-кря-кря, — лениво, будто спросонья, прокрякала утка. В зарослях тальника у недальнего островка что-то зашелестело, над травой поднялась голова в зимней шапке и тут же пропала.

Ромка вздрогнул: «Неужели так скоро?»

— Тише!

— Кря-кря-кря, — снова тихонько раздалось над водой.

Из зарослей тальника вырвалась лодка. Над озером в несколько голосов загремело:

— Стой, стой!

— Клади весла!

Ни Ромка, ни его отец не успели опомниться, как вспыхнул фонарик, кто-то уже замахнулся багром, чтобы взять на абордаж, но сейчас же растерянно крикнул:

— Братцы, так это же егерь!

Ромка узнал Саню Мизинова.

— Мизинчик, ты? Зачем же вы за нами следили?

Саня Мизинов ухватился за борта лодок, свел их вплотную.

— Так мы же не знали, что это вы. Думали, кто-то за утками охотится.

— Нет, постойте, постойте! — озадаченно сказал отец. — Что вы тут делаете ночью, да еще в такую погоду?

— Браконьеров ловим! — крикнула Нюшка Мордовцева, у которой в руках был фонарик.

— Что-о? Так это вы нам целую неделю мозги крутили?

— Мы! — хором ответили с лодки.

— И это ваш лагерь на Сигачевом озере?

— Наш, наш!

— Да где же вы прятались все время? Я вас на озерах только издали замечал.

В лодке засмеялись.

— А про это своего Ромку спросите. Ха-ха-ха!

— У нас теперь не один отряд, а целых пять, — объяснила Нюшка. — Сергей Иваныч с седьмым «б» сейчас на других озерах дежурит.

— Черт-те что получается, — в голосе отца прозвучало недоумение. — А в лесу это не ваши ли дозорные хозяйничают? Не вы ли этот таинственный ПД?

— В лесу? ПД?

В лодке заспорили, захихикали.

— Нет, не знаем.

— Мы, кто же еще.

— Да нет, вся школа там.

— Довольно болтать, айда дальше! — Саня Мизинов оттолкнул лодку. — Ромка, ты сейчас с нами или с отцом?

— Та-ак, — протянул отец, — значит, и ты, Ромка, меня все лето вокруг пальца обводил? Эх, что бы раньше сказать! А то ведь сколько я себе и вам крови попортил! Ну да ладно, ребята, большущее спасибо, вы меня как живой водой облили.

— А вы к нам в лагерь приходите, Сергей Иваныч вам все расскажет! — прокричала с удаляющейся лодки Дуся Струева.

И еще из туманной седой пелены донеслось протяжное:

— Рома-ан, ты скорей приходи-и! — Нюшка звала.

Ночь высветлялась. В небе задребезжал крылышками бекас и с громким криком: «Ти-куль, ти-куль, ти-куль!» — черной молнией упал к земле — эта птица одна из первых возвещает наступление утра.

— А что же это я их про сеть-то не спросил? — отец перестал грести, струйки воды зажурчали под носом лодки. — Может, они знают, кто принес?

— А чего тут знать-то, — Ромка ухмыльнулся, — это Колька-шофер поставил, а мы ее рраз — и конфисковали. На то мы и дозор.

Отец помолчал, мрачнея, буркнул:

— А я думал, кто сам принес, надеялся…

Когда они выбрались на берег, уже парило, как в бане. Теплый ветер наносил с полей сытный дух поспевающей ржи, а от соснового бора так и тянуло смольем.

Напротив дома Сафоновых, у колодца с коньковой крышей, остановились. Отец снял фуражку, подставив голову ветру с полей.

Дом Сафоновых был окружен высоким забором, поверх которого хозяин натянул колючую проволоку. У Сафоновых в саду стояла пасека из десятка ульев, росли яблони и вишни. Все ребятишки в селе отлично знали, какие сорта яблонь в этом саду, сколько меду пчелы натаскивают за лето, сколько огурцов и помидоров собирают хозяева с огорода, но знали это, можно сказать, лишь «теоретически», из похвальбы Левки Сафончика. А уж попробовать от этого изобилия и вовсе никому не довелось: все шло на базар в райцентре. Даже сам Левка вынужден был устраивать набеги на чужие сады и огороды.

Ромка подошел к колодцу, потянул цепь.

— Пап, а ведра-то и нет!

— Ишь чего захотели!

Ромка обернулся: в открытой калитке стоял Левка Сафончик с ехидной усмешкой — что, дескать, хлебнули водицы? Он держал на короткой цепи огромную серую овчарку, такой попадешься на узенькой дорожке — нарыдаешься.

— Где же ведро? Сорвалось? — спросил отец.

— Ну да еще, папанька снял, а то украдут.

— Украду-ут?

— А то нет? Мало вас тут таких шляется. Недавно Колька Кудрявцев привез доски, не успел высморкаться, а уж четыре доски свистнули. Жалко, моего Рыдая дома не было. Да еще, жулики проклятые, и записку оставили, что взяли для общей пользы. И подписались: «ПД».

— Что за ПД?

— Да ты, егеренок, не притворяйся дурачком, знаем мы, кто этот ПД, все село уже знает. Погоди, доберутся до вас!

Отец метнул взгляд на окна дома, надвинул фуражку чуть не на нос.

— Пошли, Роман, противно слушать.

Через несколько шагов Ромка совсем забыл о Сафончике.

Навстречу попалась бабка Сигачиха с авоськой в руке, в авоське — буханка хлеба и кульки. Она остановилась — узнала.

— Это ты, сладкий мой? Прошла жичка-то, соколик?

Ромка отступил на шаг от «колдуньи», ожидая еще какого-нибудь подвоха. Но бабка вдруг заговорила с отцом:

— Скажи, сокол мой, есть бог или нет?

Отец засмеялся.

— Что ты, бабка, давно уж доказано, что нет.

— Ан есть! — Сигачиха шмыгнула кривым носом, перекрестилась свободной рукой. — Тоже, бывало, сомневалась, а вчерась убедилась вот. Чудеса у нас в огороде творятся. Стара я, а все-то Сигачи по разным делам расползлись, как воши. А землица, она уходу требует. И вот гляжу вчерась — весь огород в порядке, прополот, полит и фанерка в грядку воткнута, а на ней буквы: «ПД». Что теперь скажешь, сокол?

Отец пожал плечами, зато Ромка осмелился:

— А ты, бабушка, Кольку вашего спроси, он знает.

Из магазина с сумкой выбежала Дуся Струева. Она хотела проскользнуть мимо, но отец остановил ее.

— Девочка, постой, ты не знаешь, кто такой ПД? Тут его то хвалят, то ругают.

— Кто это ругает? Сафончик, что ли? А-а-а-а, слышали. Неправду он говорит, доски у них краденые. Колька-шофер на стройку больницы вез, а сбросил Сафоновым. ПД это на заметку взял.

— Да откуда ты знаешь?

Дуся подхватила сумку.

— Слышала… — и бросилась по дороге к дому, а уже издали крикнула: — Посмотрите у ручья-а!

И в самом деле, пройдя главную улицу, Ромка и его отец оказались перед глубоким оврагом, который отделял от центра села добрую часть домов. По дну оврага журчал ручей, переход через него всегда был грязен. А сейчас берега оврага были соединены мостками в три доски, на стойках к ним приделаны перила.

— Ну вот и доски нашлись, — усмехнулся отец. — Молодчина все же этот ваш Пионерский дозор, Ромка!

Ромка искоса взглянул на отца, понял, что тот давно уже расшифровал таинственные буквы, только не хотел прежде времени говорить, и тоже засмеялся.

Вдали, где-то возле озера, раздался выстрел и сразу же — отчаянный собачий вопль. Ромка вздрогнул. Отец остановился.

— Похоже… голос Руслана…

— Что ты, он же на цепи во дворе!

Отец кинулся к дому. Ромка успел увидеть, как в открытую калитку вкатился грязно-желтый окровавленный ком. На крыльце, схватившись за голову, стояла мать, а возле крыльца юлой вертелся, визжал и плакал, царапая морду, неузнаваемый, весь в крови и грязи Руслан. Ромка не успел подбежать к нему, как задние лапы Руслана судорогой подвело к животу, глаза выкатились, и он затих.

— Да какой же вражина это сделал!

Отец сбегал в избу и выскочил оттуда с ружьем.

— Володя, не надо-о! — закричала мать, но отец не остановился, хлопнул калиткой. — Рома, беги за ним! Ужас-то какой!

Ромка догнал отца на берегу озера. Вдвоем они обследовали лужайку, нашли место, где крутился на траве смертельно раненный гончар, определили, из каких кустов по нему стреляли, нашли там даже следы сапог. Но эти следы пропадали на сухой полевой тропе и были без особых примет — таких сапог с гладкой подошвой множество.

— На, Ромка, отнеси домой, а я к Акиму, милицию вызовем.

Ромка взял ружье и на пути домой ничего не видел впереди себя: слезы жгли глаза.

Мать стояла на крыльце и тоже плакала. Она с тревогой смотрела на озеро, словно ожидала еще большего несчастья.

— Рома, а ведь это я виновата, что Руслан вырвался. Покормить хотела, отцепила на минутку, а тут этот соседский кот на заборе…

Ромка закусил кожу на руке, чтобы не зареветь на все село. Значит, Руслан погнался за котом, кот на улицу, а там… Да разве Руслана удержишь, это же чудо-гончий был, он никогда не бросал зайца или лису, пока не нагонял на верный выстрел. Тем и хорош был. Славный гончар был, золотой гончар… Какой же поганый гад это сделал?

Над плетнем показалось рыхлое лицо соседки Матрены Савиной.

— Товарка, чегой-то у вас тут вой стоит, как по покойнику? Али помер кто?

Заметила на земле возле крыльца мертвого Руслана, оживилась.

— Никак ухайдакали псину? Ну и слава тебе господи, собаке и смерть собачья. А то развели зверюг, бедной скотинке и на воле покоя не было.

— Уйди-и, дура-а!

Ромка схватил с поленницы березовый кругляш и швырнул его в плетень.

— Ой, чуть не убил, разбойнюга-а! Аж сердце оборвалось. Господи, помяни ты царя Давида и всю кротость его… И что это за бандиты к нам из городу понаехали, и управушки-то на них нет, настырных! В сельсовет заявлю, Петьке-участковому нажалуюсь, погодите у меня-а-а!

Матрена кричала нарочно громко и визгливо, чтобы собрать возле себя побольше народа — это Ромка превосходно понимал. И так уже возле избы на улице собралась толпа ребятишек, были даже взрослые. Среди ребятишек Ромка заметил несколько членов Пионерского дозора, ему даже показалось, что к калитке протиснулись Венька Арбузов и Колька Сигач, но войти во двор не решились.

Ромку бесили пересуды взрослых. Женщины непонятно вздыхали, посматривая на мать по-разному: кто хмуро, но не враждебно, кто с откровенным мстительным торжеством, подобно Матрене Савиной. Мужчины курили, перебрасывались лениво-безразличными репликами, хотя знали о высоких достоинствах загубленного гончара — охотники ведь все. Ромке эти люди казались сейчас очень чужими и враждебными.

Отец вернулся из сельсовета мрачный. Он прошел сквозь толпу, как по коридору, и укрылся в избе. Лишь когда люди разошлись, он вынес из чулана рогожу, завернул в нее труп Руслана.

— Возьми заступ, Роман…

Руслана похоронили на берегу озера, там, где его застрелили. Холмик насыпать не стали, а выкопали неподалеку молодой черемуховый куст и пересадили его на могилу.

Уже стемнело. Отец достал папироску и стал разминать. Пальцы у него дрожали.

Глава XII

Пожухли по краям дорог и оврагов оставшиеся после покоса травы, свесилась отяжелевшая рожь, гречиха окуталась бело-розовой пеной и одуряюще запахла медом и воском. Ягоды на черемухах стали крупными, кой-где даже почернели и сами просились в рот. На озерах теперь стало потише: нерест давно прошел, утята-хлопунцы, пока не подрастут, браконьеров заинтересовать не могли.

Прошел и сенокос. Отец и мать радовались — заготовили в лугах на Линде два добрых стога, будет чем кормить зимой Жданку. Отец в последние дни словно бы потеплел, перестал хмуриться, когда встречался с колхозниками, и чаще вступал с ними в неторопливые разговоры…

Ромка так разомлел на горячей крыше сарая, что незаметно заснул и очнулся лишь от крика:

— Ро-омка, эге-эй!

Саня Мизинов просунул голову в калитку и оглядывал двор.

— Здесь я, сейчас приду!

— Ты чего это валяешься? Забыл, что сегодня в лагере сбор? Аким Михайлыч придет и твой отец… Где он?

Чтобы попасть сухим путем к палаточному городку на Сигачевом озере, надо было пройти километров пять вдоль берега. Ребята пробежали их мигом.

Перед палатками полыхал огромный костер. Возле него в широкий круг уселись все пионеры школьной дружины, а не только члены Пионерского дозора. Ромка увидел здесь и старшую вожатую школы Любу Богданову — в белой кофточке и с алым галстуком на шее.

Сергей Иванович сидел у палатки и играл на аккордеоне. Аким Михайлович и отец тоже были здесь. Председатель сельсовета дирижировал самодеятельным хором.

Песня многоголосо звучала над озером, песня далеких пионерских времен, и Ромке стало необыкновенно хорошо.

Над костром в трехведерном котле варилась уха. Саня Мизинов повел носом.

— Айда, Ромка, поближе, а то всю уху съедят.

Однако до ухи было еще далеко. Раздался сигнал горна.

— На линейку станови-ись!

— Опять строиться, — пробурчал Саня. — Айда в кусты, чего тут выпяливаться. Молодец Сигач, что не пришел.

— И где он пропадает, и чего прячется?

Ромка не видел Сигача ни в дозоре на озерах, ни в палаточном городке уже больше месяца, с того самого дня, когда в сельсовете разбирали дело Сафончика и Веньки Арбузова. Сергей Иванович посылал за ним Дусю Струеву, но того дома не оказалось. Совсем отбился Сигач от Пионерского дозора, а без него было невесело.

Ромка вздохнул: и зачем на эти линейки время тратят? Других, что ли, дел нету?

Но в этот раз официальная часть линейки прошла быстро. Отрядные вожатые отдали рапорт старшей пионервожатой, та — Сергею Ивановичу как начальнику лагеря. Потом выступил Аким Михайлович и очень хвалил бойцов дозора за их самоотверженную борьбу с браконьерами. Ромка ждал, что и отец похвалит их, но тот промолчал, стоя в сторонке.

Когда скомандовали: «Вольно!», Ромка подошел к Сергею Ивановичу. Возле него сгрудились бойцы Пионерского дозора. Но не было здесь ни Сигача, ни Нюшки Мордовцевой, ни Дуси Струевой. Из всего отряда — только они с Мизинчиком. Что же случилось?

— Вы, ребята, не очень-то утешайтесь, что вас хвалят. Сделали мы, правда, немало, но все это капля в море, — сказал в раздумье Сергей Иванович. — Нас все-таки слишком мало. Надо прямо сознаться, не поддержали нас пока сельские ребятишки, а весь смысл нашей работы, чтобы все, понимаете, все ребята села приняли участие в борьбе с браконьерством. Тогда мы — сила. А сейчас многие держатся от нас в стороне и даже мешают работать. То ли они кем-то запуганы, то ли страшатся трудностей… И правда, ведь не сладко по ночам на озерах — сырость, холод, комары, да и опасно все же с браконьерами связываться. А есть даже факты, что кое-кто из ребят устраивает слежку за бойцами Пионерского дозора и предупреждает браконьеров.

— И Сафончик еще, — сказал Саня Мизинов, — он свою шайку организовал.

Сергей Иванович кивнул.

— Правильно, Сафонов выступает в роли главаря у этих несознательных ребят. Но и его кто-то настраивает против нас, факт. Надо будет поговорить с ним по душам, убедить.

— Убедишь его, он скорей убедит кулачищами. Папанька у него — бррр! — Венька Арбузов даже поежился.

— Долой Сафончика, не нужен он нам!

— Нет, нужен, ребята, вы поймите, что, если Лева Сафонов будет с нами, за ним потянутся и его товарищи. Да и все равно, надо нам переходить к открытой борьбе. Я вот все чаще задумываюсь, а хорошо ли, что вы от родителей тайком по ночам на озера удираете? Родители беспокоятся за вас, боятся. Так к чему все эти наши тайны? Или дело наше не очень красивое, и поэтому мы прячемся от людей? Нет, дело наше благородное и полезное. Так чего же нам прятаться? Чего нам бояться? Пусть браконьеры нас боятся! Я так думаю.

Перед обедом Ромка отыскал отца. Тот сидел на берегу озера, над обрывом, и, спокойно покуривая, глядел в озерную даль.

— Пап, останься с нами, а? Уху будем есть, в дозор пойдем вместе.

Отец обнял за плечи, прижал к себе. Ромка покосился на товарищей — не заметил бы кто эти нежности, а то задразнят, пожалуй. Но никто не обращал на них внимания.

— Нет, Роман, мне в обход пора. И мать просила пораньше вернуться, ей по хозяйству помощь требуется.

И отец ушел.

Вокруг костра начались хлопоты, дежурные раздали миски и ложки. Замелькал черпак в руках у Люды Москвиной — дежурной поварихи. Ромка и Саня Мизинов едва успели опорожнить миску на двоих, как вдруг подбежала растрепанная Дуся Струева.

— Мальчишки, а Нюшку-то отец избил!

— Чего-о?

— Плеткой исхлестал и на улицу не пускает. Он про дозор узнал, что она с нами на озерах дежурит!

Крик Дуси услышали другие пионеры, столпились вокруг. Подошли Сергей Иванович и председатель сельсовета.

— А ну, дочка, повтори-ка еще раз, что с Нюшкой случилось.

Дуся повторила.

— А еще… а еще он ей на платье из района привез. Красивый штапель, ух! А как узнал про нее все, не велел матери шить Нюшке платье…

— Ха, вон оно что! — заорал Венька Арбузов. — И вовсе значит она не из-за лупцовки в лагерь не пришла, а из-за платья разревелась! Шику ей захотелось, предательнице! Сменяла нас на какое-то тряпье. Гнать надо таких из дозора!

Сергей Иванович оборвал Веньку:

— Молчи, Арбузов, стыдно!

Саня Мизинов спокойненько так, но чтобы все слышали, спросил:

— А откуда Нюшкин отец узнал про Пионерский дозор? Не от Сафончика ли?

— Почему от Сафончика? — спросил Аким Михайлович.

— А потому что Венька и нашим и ихним служит, он еще и сейчас с Сафончиком водится!

Венька залился краской.

— Выходит, это я ему про дозор рассказал, да? А ты видел, виде-ел?

— Видел, — твердо сказал Мизинов. — Вчера вечером ты с кем на лавочке возле Сафоновых сидел? О чем шептался?

Венька завертел головой — похоже, приглядывал, куда бы улизнуть. Но его окружили плечо к плечу бойцы дозора. И все недобро молчали.

— Вот что я предлагаю, — сказал наконец Сергей Иванович. — Накажем Арбузова так. Отстраним его от охраны озер и борьбы с браконьерами и пошлем с бригадой младшеклассников на кордон. Лесник даст им задание, у него есть подходящая работенка: уничтожать личинки майских жуков на лесных посадках.

— С малышами-и? Червяков дави-ить? Это я-то-о?

— И до тех пор, пока Арбузов делом не докажет, что он по-настоящему с нами, верен нашей борьбе, ответственных поручений ему не давать. Так я сказал?

— Лучше не скажешь, — подтвердил Аким Михайлович.

Венька Арбузов посмотрел на Саню Мизинова волком, но не прошло и часа, как он вслед за колонной младшеклассников поплелся на лесной кордон.

Глава XIII

Из палаточного городка на озере егерь Хромов возвращался лесом. Надо было взглянуть на бывшие тетеревиные тока, неподалеку от которых теперь должны подрастать выводки, — их следовало учесть. Заодно посмотреть, нет ли где силков на рябчиков, ловушек на лосей, не постреливают ли на речных старицах и озерах браконьеры по ранним выводкам уток — до открытия летне-осенней охоты в приписном охотничьем хозяйстве по соседству с Лыковщиной оставалось чуть больше двух недель.

Оступаясь в проминающемся мшанике, егерь шел лосиной тропой. Парное тепло соснового бора, его несмолкаемый шум — так шумят только сосны, — смолистый воздух радовали его и бодрили.

Топь болот, озер да луга на двадцать верст вокруг, вязкая чаща кустарника в пойме Линды да темные массивы замшелого ельника за речкой, простроченные вкрадчивыми следами зверья, — что притягательного в этой самой Лыковщине? А за сердце берет и странно волнует, и нет дороже этой земли. Потому и переехал сюда из райцентра, оставив квартиру и хорошую работу, потому и не послушал друзей, которые судили по-разному:

— Это баклуши-то бить?

— А может, жизнь надоела?

— Так егерям же гроши платят, перспективы нет!

А он все-таки написал заявление с просьбой принять его на работу в качестве охотоведа. И один ответ знакомым: «А я природу люблю. Это ведь такая красота, природа-то, и ее охранять надо».

Шагая знакомым логом, Хромов привычно отмечал взглядом места, куда нужно будет завезти осенью корм на зиму кабанам и лосям, где лучше устроить солонцы и укрытия для зверей от непогоды. Много, много работы, одному везде не успеть. А еще тревожит справка, полученная на прошлой неделе из районного управления охотничье-промыслового хозяйства. По району за прошлый год поймано и привлечено к ответственности триста двадцать шесть браконьеров. Они загубили более ста животных, таких, как лоси, кабаны и даже бобры. И чаще всего браконьеры зарятся на крупные куски, пернатая мелочь вроде утки или рябчика их уже не устраивает. А когда на их пути встает егерь, не дает донести эти незаконные куски до рта, они не церемонятся…

И в этом селе такие есть. И вообще здесь в каждом доме — ружье, иногда просто так, на всякий случай. И хоть полны дворы телят и свиней, гусей и уток, идут друзья и шабры в лес за добычей, не зная ни сроков, ни жалости, ни любви.

Но все-таки теперь стало легче, все-таки не один. Помогают и председатель сельсовета Аким Михайлович, и колхозный механик Силыч, и вот теперь учитель Сергей Иванович с ребятишками. Может, скоро придет такая пора, когда егерю о браконьерах и думать не придется? Только и будет забот, что о птицах да зверушках?

В низине перед речкой Линдой росла известная всему селу старая черемуха. Ей не меньше ста лет, а она все еще одета листвой и обвешана гроздьями почти совсем черных, с горошину каждая, ягод. Долгие годы ломали и общипывали ее местные жители, не жалея, а она все курчавится, все цветет, и ничего-то ей не делается.

Но егеря задержали у черемухи не ягоды. Небольшая луговина перед ней была сплошь истоптана лосиными следами, там и тут серели катышки помета, пятна крови ярко выделялись на подсохшей траве.

Хромов обошел луговину, прошел по тропе к речке. Здесь, у топкой старицы, торфянистая земля была изрыта кабанами, цепочки их следов пронизывали заросли осоки и тростника, а лосиная тропа обрывалась у пологого бережка — у водопоя. Крови здесь не было.

Хромов пригнулся к поломанному кусту вербы, ему показалось, что за кустом что-то лежит.

— Ха ха!

— Вот нечаянность!

Егерь, вздрогнув, резко обернулся. Сердце холодно ворохнулось в недобром предчувствии: перед ним стояла неразлучная троица — ласково улыбался Мордовцев, откровенно злорадствовал Сафонов, вздрагивал рыхлыми щеками Колька шофер.

— Доброго здоровьица вам, Владимир Васильевич! Черемушкой пришли побаловаться? — Мордовцев принялся не спеша закуривать. — Черемушка ягода славная и к тому же пользительная. От поносу шибко помогает… Да чего это вы так подозрительно на нас глядите? Что с ружьями? Так это мы вредных птиц сшибаем, помогаем вам, значит, охранять полезную дичь, фауну, значит.

Егерь молчал, ждал. Чепуха, что они пришли сюда с ружьями сорок да ворон бить. За лосятиной они пришли, факт. И, наверно, уже успели. Недаром на траве кровь. Но где же мясо?

— Опять браконьерствуете? Куда убитого лося дели?

— Да что вы, уважаемый Владимир Васильевич, какой лось? Да мы ни духом… Да и куда сейчас лосей бить? Мясо в такую жару разве пролежит?

— Знаю, куда, на рынок в район. Вы из-за жадности готовы всю живность перевести, даже в охотхозяйстве до срока охотитесь. А тут заказник, поняли?

— Послушайте, товарищ егерь, — с ухмылкой сказал Колька-шофер. — У нас свои сроки для охоты, с давних времен после петрова дня начинаем. Спросите кого угодно в селе, всякий скажет, что сразу после покоса.

— А сейчас государственный закон есть! — Хромов понимал, что кричит зря, что он совершенно неправильно начал разговор. Но слишком нахально вели себя браконьеры, слишком внезапна была встреча, и нервы в предчувствии беды сдали. — Мало одному было тюрьмы за лося? И другие захотели?

Сафонов вскинул ружье на уровень пояса, повел стволами.

— Тюрьмой попрекаешь, гад? Валяй, валяй, а только не жить тебе, собаке, решим сейчас и концы в Линду!

Хромов поверил сразу: Сафонов человека убить может, ненависть душит его и мутит сознание. Он даже заикается от этой ненависти. Вся надежда на Мордовцева — тот побоится допустить убийство. Зачем без оружия пошел в лес — грозились же однажды!

Хромов ждал: вот-вот Мордовцев поднимет отечные веки, скажет Сафонову… Нельзя же убивать человека, человека же! Но Мордовцев равнодушно сплевывал табачную горечь себе под ноги и глядел в сторону. Егерю стало по-настоящему страшно. Он кинулся вперед, головой сбил Мордовцева с ног.

Тяжелый тупой удар в затылок остановил его, бросил на землю.

— Дождался, гад. Все село взбаламутил, детей с родителями разбил…

— Не до смерти бейте, мокрых дел мне не нужно, а память чтоб была, пусть жизнь инвалидом кончит.

— Засудят нас, Прокофий Митрофаныч, убери ружье, Сафон, не стреляй!

— Не бойтесь, не засудят. Кто ему без свидетелей поверит? Все статьи назубок знаем.

Хромов попытался приподняться, но на груди осела многопудовая тяжесть, и сознание помутилось.

Очнулся, пополз… К речке, к воде, пить… Окунул голову, чуть не захлебнулся, но все пил, пил.

Вокруг — никого. Ни Мордовцева, ни его приятелей. Да были ли они? Были: боль пронзает то грудь, то бока, стреляет в пояснице. Может, затаились где? Что они тут наделали? Лося убили? Поискать, куда спрятали.

Встал на колени, подобрал сук. Издали донесся редкий, с подвизгом лай. Чья-то собака идет по следу…

…Охотник устал. Кабаньи следы от картофельного поля у села сначала отдельными цепочками потянулись к болоту, долго петляли по лесу, сливаясь в черную тропу, и наконец привели к Линде.

Лайка тявкнула, напряглась у кустов. В зарослях что-то шевельнулось.

Выстрел прозвучал глухо. Клубы вязкого вечернего тумана вяло колыхнулись над низиной и, отяжеленные пороховым дымом, стали оседать на траву.

В кустах у речки кто-то тяжко, с болью вскрикнул, захлебнулся и умолк. В ожидании чего-то страшного притихли птицы, припал к земле горностай.

Взъерошенная лайка кинулась в кусты и зарычала. Охотник вынырнул из тумана, бросился за собакой. Но, раздвинув ветки, судорожно дернулся назад: у ручья, уткнувшись головой в осоку и неловко выставив назад локти, лежал человек. На плотно облегавшей спину куртке набухало темно-красное пятно.

Охотник отшатнулся, рванулся прочь от этого места. Лайка, поджав уши, потрусила за ним.

Скупое вечернее солнце низко повисло над Лыковщиной, на листьях черемухи заблестела роса. В дальнем сухом бору трубно заявил о себе пионерский сигнал сбора. Зашевелились птицы в ветвях, метнулся под валежину горностай, хрюкнул в болоте кабан, и повсюду опять заворошилась жизнь.

Глава XIV

Наконец и купаться, и валяться на солнце надоело. Ромка подошел к учителю.

— Сергей Иванович, пойдемте на кордон. Малышам поможем, узнаем, не сбежал ли Венька Арбузов.

— А что ж, это дело, — поднимаясь, сказал Аким Михайлович. — Мне-то некогда, а вам что не сходить.

Всю дорогу Ромка дивился красоте и мощи старого соснового бора, через который шла дорога на лесной кордон. Топор лесоруба еще не коснулся этих оранжево-серых колонн, лишь на закрайках болот лесные витязи закорявели от старости и тяжело навалились на молодых своих товарищей, найдя в них последнюю поддержку.

В стороне от дороги стали попадаться небольшие курганы, изрытые лисьими и барсучьими норами.

— Сергей Иванович, это могильники древних, да? — спросила Дуся Струева.

— Да нет, ребята, это не могильники. Тут еще при Петре Первом жгли уголь для кузниц. В кузницах отливались корабельные гвозди да якоря. Поищите хорошенько и найдете формы отливок. Попадаются иногда.

Струева первая бросилась к ближайшему холмику. За ней Саня Мизинов, потом Ромка. Но ни одной отливки не нашли.

— Да бросьте вы, ребята, времени нет! А ну, пошли за мной, я вам еще кое-что покажу.

Сергей Иванович неожиданно свернул с дороги и, продравшись сквозь чащу бересклета, вышел на полянку, окруженную высокоствольными елями. Одна ель была повалена, под опрокинутым корневищем чернела яма. Дно ее было выстлано мхом.

— Привал!

Блаженствуя, Ромка растянулся на сухом оленьем мху. Несмотря на удушливую духоту, чаща леса из края в край перехлестывалась гомоном птичьего разноголосья. Скандалили вороны, трещали сороки, как швейная машинка, стучал дятел, и, затаившись в чаще у болот, плакала кукушка.

— Прошлой осенью, — Сергей Иванович кивнул на яму, — уже снег лег, идем мы этим же лесом, тетеревишек выглядываем. Присели вот тут отдохнуть, закурили. Вдруг снег из-под корневища фонтаном, а сквозь него — морда медвежья! Рявкнул так, мы аж обмерли: какого, дескать, дьявола тут шатаетесь, уснуть не даете? Мы и очнуться не успели, как он весь перед нами на дыбах вымахнул, рыкнул через плечо и в лес.

— Так и не догнали? — ахнула Дуся Струева.

— В этот раз и не подумали, до того растерялись. А потом все же выследили. Как он ни петлял по лесу, прежде чем снова залечь, отыскали мы его с Акимом Михайлычем, уж под Новый год взяли прямо на берлоге. Бо-ольшой был, пудов на пятнадцать. Вот пойдем дальше, покажу вам его метки.

На пути к кордону Сергей Иванович подвел ребят к одной из сосен. На шероховатой красной коре чернели длинные засечки медвежьих когтей.

— А ну, дотянитесь хотя бы до нижней царапины.

Ромка, как ни жилился, вытягиваясь вверх, даже кончиками пальцев не мог дотянуться до первых засечек. Да и Сергей Иванович едва-едва дотянулся.

— Вот такие-то блины, братцы-дозоровцы! — усмехнувшись, заключил учитель и снова вышел на дорогу.

У перекрестка, на границе соснового бора и болотистой низины, был вкопан высокий столб. На нем — вывеска: «Государственный заказник Лыковщина». Вывеска была совсем новая, дожди еще не смыли с нее зеленой краски. Заказник организовался лишь год назад.

А впереди унылое было место: вспученная равнина болот, утыканная частоколом карликовой полуживой сосны. Нагретый душный воздух звенел от комариного стона.

— Вы и не поверите, ребята, — негромко, словно откликаясь своим мыслям, сказал Сергей Иванович, — не поверите, а ведь я помню, как здесь шумели дубы. Я тогда тоже в школе учился. И что случилось? Лежат теперь их пеньки на дне болота, затянуло тиной. Может, потому что вырубили самые могучие дубы, а потом, когда на Линде плотину для электростанции построили, вода всю округу залила, остальные дубы и вымокли. Кто-то ошибся в расчетах, а природа пострадала…

Он немного помолчал и, когда подошли к кордону, показал:

— Вон посмотрите, хороши?

Ромка взглянул на отвоеванную у болота большую поляну: на ней робко приподнялись на цыпочках побеги дубков.

— Одно уходит, другое приходит… Ничего, ребята, настанет время, и зашумят эти дубки вам на радость.

Давным-давно перевалило за полдень, но воздух обдавал людей и деревья сухим жаром. За кордоном взгляду открылась прогалина. И такая она была унылая, так резко отличалась чахлой растительностью от других участков леса, что все невольно остановились.

— Ой, что это? Сосенки-то какие желтые! Пожар был?

Дуся Струева ласково провела, жалея, ладонью по тоненькому стволику сосенки, попыталась выпрямить ее, но напрасно. По всей прогалине сновали полусогнутые фигурки школьников. Они копались в песчаных бороздах, а возле груды выдернутых и сваленных как попало сосенок стоял старичок с бородкой-помазком и горестно вытирал лицо синим платком.

— Лесник, — сказал Саня Мизинов, — чегой-то он велел сосенки вырывать?

Лесник будто услышал Саню и показал рукой на сосенки, мертвые, с полуосыпавшейся красной хвоей.

— Выдерни-ка одну.

Саня схватился за макушку одного деревца и с силой дернул кверху. Но оказалось, что сила тут была ни к чему. Сосенка вылетела из песчаной борозды легко, без зацепки, и тут все увидели, что у нее совсем нет корешков.

— Вот так так. Кто же их? Неужели хрущи? — спросил Сергей Иванович.

— Они самые, — подтвердил лесник. — Лет пять назад высадили, хорошо спервоначала принялись. А потом расплодилось майских жуков видимо-невидимо, ну и погибель пришла. Личинки майских жуков — истинное бедствие для лесоводов. Почва песчаная — благодать для личинок. Сотни тысяч яиц на одном гектаре жуки откладывают. Бедствие или нет? Из каждого яйца выводится личинка и…

— И живет в земле три года, пока не вылетит жуком, — перебила лесника Дуся.

— Верно, доченька, верно. Но личинке-то все эти три года чем-то питаться нужно? Вот она и пожирает корни растений, особенно корешки сосенок любит, сладкие они.

— Жалко выдергивать…

— Ничего, мы ядохимикатами почву обработаем, снова запашем и новые саженцы высадим. Мы люди упрямые, лесовики. Будет здесь сосновый бор, не горюйте!

Работать так работать. Ромка и Саня Мизинов с жаром принялись за дело. Венька Арбузов тоже повеселел, не стал прятаться в сторонке, а работал рядом и очень старательно.

Скоро огромная куча сухих сосенок вспыхнула, метнула в небо оранжевое, как лисий хвост, пламя и сгорела неприметно, почти без дыма, словно растаяла.

— Вот и отвоевались, теперь тут и делать нечего, — сказал Ромка.

Лесник Коныгин откинул голову, смешно выставив вперед бородку.

— Как это нечего? Работы в лесу край непочатый, было бы желанье да любовь к труду! А подсечку делать, а живицу собирать, а сучья сжигать да всякий мусор закапывать? Эх, если бы пионерия лесникам на помощь пришла!

Ромка подумал, что собирать живицу, сучья жечь — дело, спору нет, нужное. Но охрана озер и лесных угодий от браконьеров — это не сравнить ни с чем, это опасная, героическая служба, по плечу только самым храбрым и выносливым. Но Ромка этими мыслями даже с Саней Мизиновым не поделился: еще подумает, что выхваляет отца.

Вечерело. Лесник поблагодарил за помощь и показал короткую дорогу к речке Линде, а уж от речки путь в село любой пацан знает — каждый сто раз пробегал то за грибами, то за ягодами.

Малыши во главе с пионервожатой свернули к мостику через Линду, затопали по глубоким тесинам. Венька Арбузов с воплем кинулся к огромной корявой черемухе.

— Ягоды-то какие, у-у-у!

— Чур вместе! — Саня Мизинов с одного прыжка очутился на нижней ветке.

Ромка оказался не таким проворным, зато обошел черемуху и наткнулся на другие кусты, на которых черные ягоды свисали совсем низко. От ягоды к ягоде, от куста к кусту, и Ромка залез в такой чапыжник, что весь исцарапался об ежевику, да и ягоды на черемухах здесь были недозрелые.

Отдуваясь и почесываясь, Ромка выбрался на сырую тропку. И чуть не закричал от ужаса: из-под куста на него глядели крупные тускло-синие глаза. Закричать он не успел: заметил горбатую морду, бурую шерсть, уши… Голова лосихи!

Шагнув в кусты, Ромка понял, что это мертвая голова, она была отрезана не так давно, кровь едва запеклась.

— Сергей Иваны-ыч, Мизинчи-ик, сюда, сюда-а!

Без ребят Ромка не решался подойти к мертвой голове поближе, не то чтобы тронуть, — было почему-то неприятно… Как она здесь очутилась?

— Что у тебя тут, Хромов, что случилось?

Ромка показал на голову лосихи. Сергей Иванович свистнул протяжно и тихо.

— Н-да, браконьерская работенка… ножом голова-то отсечена, волки бы неровно обгрызли.

Мизинчик схватил голову за уши, приподнял. Кто-то из подошедших девчат взвизгнул:

— Брось, брось! Тьфу, тьфу!

— А ну, ищите вокруг, нет ли каких следов, — Сергей Иванович перешел тропу, полез в кусты.

Только теперь, когда немного успокоился, Ромка разглядел множество следов вокруг от раздвоенных лосиных копыт. Да и тропа была вся истоптана такими же следами — лоси ходили по ней на водопой. Кусты осины, черемухи и, ближе к речке, тальника были сильно обгрызаны, поломаны, трава везде помята. Неподалеку от того места, где лежала голова, Саня Мизинов нашел и ноги — они были обрублены до колена. Скоро и другие ребятишки стали криками сообщать о своих находках: сороки и вороны растащили внутренности по деревьям и поминутно взлетали с обиженным карканьем.

— Сергей Иваныч, а ведь браконьеры нарочно голову и ноги бросили, чтобы все подумали на волков. А мясо унесли!

— Пожалуй, ты прав, Роман, надо сообщить в сельсовет и участковому милиционеру. Может, совместными усилиями и разгадаем эту загадку.

Голову и ноги опять бросили под кусты — пусть уж звери пользуются. По тропе шли аккуратно, чтобы не затоптать следы. Дуся Струева склонилась к земле.

— Ой, ребята, след, след!

— Где, где?

— Сергей Иваныч, а тут сапоги шли, и следы рубчиками.

Ромка нагнулся над следом — да, рубчики и елочки отчетливо отпечатались на жирной грязи лосиной тропы. Следы выходили из кустов и тянулись по направлению к большой черемухе.

— Да тут не один человек шел, вот еще след, а вот еще и уже другие!

Ромка забегал по тропе взад и вперед, как хорошая ищейка, низко пригнувшись к земле. Вот он быстро пошел в сторону старой черемухи, закружился, замер…

— Глядите, да тут целая борьба была!

С этой стороны возле черемухи вся трава была изрыта, кое-где вырвана клоками, а в земле виднелись углубления, от каблуков или копыт — не совсем ясно. Было похоже, что здесь топталось целое стадо. И что удивительно — Ромка и Сергей Иванович пришли к одному выводу — здесь было четыре разных следа: гладкая подошва с едва заметными вмятинками от гвоздей, подошва в рубчиках и елочках, подошва с крупными вмятинами, как от шипов бутсы, и характерный след от резиновой подошвы кирзовых сапог.

— Здесь было четыре человека, но что они тут делали? С лосем боролись?

Для предположения Сергея Ивановича были основания: от черемухи в сторону Линды, в кустарник, пролегала широкая полоса сильно примятой травы и поломанных кустов, как будто тут волокли тяжелый груз. Кое-где на траве клюквой были рассыпаны капли крови.

Ребятишки разбежались по лесу. Ромка вслед за учителем полез в кусты у речки, но оттуда уже вылезал Саня Мизинов: вытаращенные глаза, щеки как мел.

— Там, там… — он показал рукой в кусты.

Сергей Иванович смело пролез в чащобу, через минуту вернулся. Лицо у него странно изменилось.

— Хромов! Беги сейчас же в село, немедленно отыщи Акима Михайловича и доложи ему, что тут произошло.

— А что там? Я хочу посмотреть…

— Хватит болтать! Получил приказ — выполняй!

Ромка припустился по тропе назад, выбрался на дорогу. Мысль о странной находке не давала покоя. Чего Мизинчик испугался? Почему так зло раскричался Сергей Иванович? Тоже испугался? Но чего, чего?

Торопился Ромка напрасно: секретарь сельсовета сказала, что Аким Михайлович уехал в район. И сразу Ромке делать стало нечего. А ребята в лесу, наверное, интересными делами занимаются, может, еще что любопытное нашли.

Ромка побрел по улице куда глаза глядят. Он вспомнил, что сегодня еще не видел Нюшку Мордовцеву. Ну да, ведь ее избил отец и не выпускает из дому. Надо бы поглядеть, может, она вся в бинтах замотана.

Дом Мордовцевых был недалеко. Ромка пробрался к нему задами, через плетень оглядел двор. Там никого не было, только в хлеве женский голос покрикивал на строптивую корову: «Да уймись ты, окаянная! Стой, тебе говорят, холера ты эдакая!»

Ромка опять вышел на главную улицу, осмелился даже пройти мимо Нюшкиных окон, но и тут никого не увидел: окна были задернуты белыми занавесками. Ему стало тоскливо. Ну зачем Нюшка дочь Мордовцева, самого главного браконьера? Пусть бы кто другой был у нее отец, тогда здорово было бы дружить… И чего она живет с ним? Бросила бы его, убежала бы и жила себе самостоятельно. Или в детдом поступила бы, живут же другие. Разве ж это настоящий отец — браконьер? Стыдиться только из-за него…

Ромка приуныл. День прошел так интересно, а заканчивается совсем погано. В ночной дозор на озера еще не скоро, времени — уйма, и не придумаешь, куда его девать. А чего же Сергей Иваныч с ребятишками не идут? Интересно, кто это лосиху у черемухи завалил?

Смеркалось, и обычные деревенские звуки становились громче, отчетливей. Из центра села, от почты, докатывался басовитый голос радиодиктора, где-то далеко-далеко, скорей всего на машинном дворе, застучал трактор.

В соседнем дворе зазвенели тоненькие голоса: малыши играли в прятки — лучше сумеречных часов для этой игры не выберешь.

Дома мать уже подоила корову, заперла в курятнике кур и села за стол в передней читать.

Ромка побродил по двору, подивился на багряно-огненное пламя в окнах дома напротив, на розовую крышу, на светлые облачка у горизонта — заря падала ясная. Во дворе сильней запахло свежим сеном и парным молоком. В странном оранжево-синем воздухе вечера призрачно колыхались тени, и с озер глухо-тоскливо доносились какие-то неземные звуки.

За книгой мать сидела недолго. Она вышла за ворота, зябко поежилась и встревоженно посмотрела вдоль улицы.

— Где это наш отец запропал? Ты его с полдня так и не видел?

Ромка не ответил. Он смотрел влево, за околицу, и дивился: от леса медленно шли люди. Сергей Иваныч, Саня, Венька и еще кто-то четвертый несли носилки из двух жердей. На жердях что-то лежало.

Ромка еще не успел сообразить, почему так тихо и осторожно идут люди, а носилки уже приблизились.

Мать не закричала, не заплакала. Она сорвала с плеч платок, швырнула его в сторону и побежала к носилкам. Ромка понял, кого несут: мать давно ждала этого.

Глава XV

Три дня после операции вместе с матерью высидел Ромка у больничной койки, каждую минуту ожидая и надеясь, что отец наконец-то придет в сознание, взглянет ясно и улыбчиво, как прежде. А вот сейчас, когда отец и вправду открыл глаза, Ромка вдруг испугался.

— Мама!

Мать поспешно вошла в палату — отлучалась к медсестре за лекарствами.

— Ариша…

Голос у отца еле слышный. Мать коснулась ладонью отцовского лба.

— Ну вот, ну вот и очнулся, Володя… Ромка, жив ведь отец-то, жив!

Отец обвел взглядом белый потолок, повернул голову — глаза у него мутные, малоподвижные. Ромке стало невыносимо горько. Лицо отца неузнаваемо изменилось: втянутые щеки, острые скулы, под глазами — желто-синюшная кожа. Ромке было жутко смотреть на отца, но нельзя же отвернуться, даже чтобы спрятать слезы. В глаза словно песку насыпали, а во рту — полынный сок.

Отец взглянул на свои руки — восковые, они лежали на груди недвижно. Он прошептал невнятно:

— Руки убери…

Ромка не понял. Отец с нетерпением повторил:

— Руки убери, не покойник я…

Мать взяла руки отца, раз и два прижала их к своим щекам.

Отец не хотел молчать. Ромка снова услышал его голос — скрипучий и слабый:

— Видишь, Ариша, как я в яму свалился…

— Зачем ты придумываешь? Это они тебя так, да? Эта троица?

— В яму, на лосей такая яма… Удачно свалился, кости, видать, целы.

Отец застонал, закашлялся. Мать вытерла ему полотенцем губы.

— Звери они, а не люди!

Отец перестал кашлять, попросил пить. Мать подцепила чайной ложечкой воды из стакана, влила ему в рот. Отец неохотно сознался:

— Осмелились, гады…

— Роман, сходи за врачом.

Главный врач больницы что-то писал в ординаторской на больших листах бумаги. Едва Ромка сказал: «Очнулся…» — он отшвырнул ручку, резко встал.

— Давно? — и мотнул полами халата уже в дверях, быстро пошел по коридору.

Ромка вслед за ним прошел в палату, где лежал отец, притих у двери. Глаза отца были опять закрыты, и Ромка похолодел: неужели умер? Но главный врач, не выражая беспокойства, нащупал у отца пульс и коротко кивал острым носом, словно клевал что-то. Наконец он опустил руку отца на одеяло, последний раз кивнул.

— Неплохо, неплохо. Пульс ритмичен, наполнение хорошее. Теперь ему спать и спать. Питье — без ограничения. Кормить начнем завтра.

Врач вышел. Мать повозилась у тумбочки, вернулась с чистыми марлевыми салфетками и банкой желтой мази. Она не плакала, а молча и деловито накладывала компресс за компрессом, стараясь не потревожить перевязанную грудь отца — пуля вошла в спину ниже правой лопатки и застряла в груди у ребра. Так после операции сообщил главный врач. И оттого, что мать не плакала и не жаловалась, Ромке было легче и спокойней. Отцу, наверно, тоже стало легче: он дышал слабо, но ровно и не стонал, как ночью. Ромка просидел бы у постели отца хоть до вечера, но двери открылись, медицинская сестра вкатила в палату стойку с пузырьками и трубками. Сейчас опять отцу воткнут в ноги выше колен толстые длинные иглы, в вену левой руки — еще одну, поменьше, и начнут вливать кровь и какую-то прозрачную жидкость. Трое суток уже вливали, и всякий раз на это время приходилось из палаты уходить.

Мать уступила место сестре.

— Пойдем, Роман…

Вечером, когда мать опять сидела у отца, Ромка накормил корову, поросенка, загнал кур, сам наскоро поел молока с хлебом и лег на печку. Холодные кирпичи не могли согреть, и зябкая дрожь не унималась долго. Сон не шел. Ромка изо всех сил сжимал веки, старался заснуть, чтобы не думать, не мучиться… За что чуть не убили отца? Кто в него стрелял? Неужели они, Мордовцев с Сафоновым да Колька-шофер? А кто же еще, ведь грозились… И зачем только отец в лес без ружья пошел! С ружьем-то он бы дал им жизни!

Ромка ворочался на холодных кирпичах, корчился от ненависти к кому-то и в то же время смутно сознавал, что найти виновных и доказать их вину будет очень и очень трудно.

Бессонная ночь тянулась бесконечно, пока не разбудил голос матери:

— Рома, вставай. Отцу полегче, он спит, сходим в сельсовет к Акиму Михайловичу. Тебе пойти обязательно нужно, ты ведь сам слышал, как на отца грозились, ты знаешь, кто…

— Конечно, знаю…

Путь их лежал по главной улице села. Слух о попытке убить егеря еще три дня назад взбудоражил село, но в последние дни оно притихло, словно бы притаилось в ожидании неприятностей, и сейчас попадавшиеся навстречу женщины с ведрами на коромыслах или с хозяйственными сумками в руках вели себя по-разному: либо отворачивались, пряча глаза, либо уступали дорогу безмолвно, с сочувствием на лице.

Ромка приглядывался к прохожим и мучился. Некоторые, казалось ему, смотрят на него с жалостью, как на горбатенького или увечного. От этого закипала злость: чего они так смотрят? Не нужна их жалость, к черту!

У самого сельмага повстречались соседка Матрена Савина и Арбузиха, мать Веньки. Матрена расплылась в ухмылке, отчего ее круглое желтое лицо стало еще больше похоже на перезревшую тыкву, и сладеньким голоском пропела:

— Горюшко-то у тебя какое, соседушка, ой-ей! Не помер еще мужик-то твой? И кто ж его, бедолаженьку, стрельнул-то, не доискались еще? Может, барыши с кем-то не поделили, а?

Мать, сжав губы, прошла мимо. Матрена громче и язвительней прокричала:

— Оно, конечно, следовало бы проучить как следует, мужики наши на это горазды. А уж убивать совсем ни к чему, такая страсть вовсе лишняя.

Ромке захотелось остановиться, подобрать комок грязи и с силой швырнуть его в противное лицо Матрены, но он услышал укоряющий голос Венькиной матери и сдержался.

— И как тебе не стыдно, Матрена, — укоризненно сказала Арбузиха. — У людей такое горе, а ты еще и палец в рану суешь. Не гоже так-то делать, соседка, не гоже.

Акима Михайловича они нашли на машинном дворе. Здесь стояли на ремонте трактор и сеялка, а под высоким навесом краснели бункера самоходных комбайнов, готовых к жатве.

Председатель сельсовета стоял возле прибитого к двум столбам щита с выгоревшей надписью крупными буквами: «Доска почета» — и разглядывал фотографии. Рядом с ним пританцовывал на месте Колька-шофер, играл глазами, оскаливаясь в улыбке, все время озираясь по сторонам, словно хотел созвать сюда всех-всех.

Аким Михайлович ткнул пальцем в одну фотографию:

— Хм, портрет твой ловко вышел, ничего не скажешь. В передовики, значит, угодил?

— А что, здорово, правда? Да и как же иначе? Кажный раз на полтораста процентов план перевозок выполняю. У меня на машине полный ажур.

— Еще бы не ажур, — проворчал председатель, — тебе заработок нужен, прямая выгода машину на ходу держать.

Мать крикнула:

— Аким Михайлович, вы спросите его, что они с Мордовцевым в лесу натворили!

Аким Михайлович шагнул навстречу.

— Аришенька! Ну как он там? Я заходил, доктор говорит, в сознание пришел? Да ты не бойся, Аришенька, все будет нормально, операцию, видишь ли, удачно сделали. А если будет надо, мы из самой области хирурга выпишем, на самолете!

— Нет, Аким Михайлович, вы вон его спросите, кто из них в Володю стрелял? Кто его изуродовал?

Колька-шофер метнулся к Доске почета, прижался к столбу. У Акима Михайловича задергалась щека.

— Аким Михайлович, да взбесилась она! Да чтобы я… егеря… чтобы стрелять… Да кто видел-то!

Мать схватилась за горло, с мукой сказала:

— Вот Роман сам слышал, как они грозились, и Володя сейчас сознался, что они напали… Неужели им за это ничего не будет? — мать последние слова почти выкрикнула, Ромка впервые за эти три дня увидел на ее глазах слезы.

Колька-шофер беззвучно задвигал губами, потом вдруг кинулся к колхозному складу, где работал Мордовцев. Аким Михайлович вдогонку погрозил ему кулаком.

— Зовите участкового в сельсовет, я там буду. Сейчас всю троицу вызовем. Не уйдут подлецы от наказания.

Участковый уполномоченный милиции Петр Васильевич Сиволобов встретился им возле колодца. Это был средних лет здоровяк с толстой шеей, красным лицом без бровей и рыжими усиками под крохотным — бульбочкой — носиком. На нем была надета выцветшая серо-голубая майка, брюки бриджи и новенькие галоши на босу ногу. Он уже вскинул на плечо расписное коромысло с двумя ведрами воды. Услышав оклик, остановился, но ведер на землю не опустил.

— Петр Васильевич, нас Аким Михайлович прислал… Мы знаем, кто стрелял в егеря.

Участковый вздохнул.

— Эх, тихо было в селе, а теперь возись, черт его дернул! — неизвестно кого обругал он и покосился на окна своего дома.

За стеклами кухонного окна показалась толстая милиционерова жена. Она прижалась носом к стеклу, зашевелила губами и черными длиннющими бровями.

Сиволобов заторопился:

— Так вы идите, гражданка Хромова, в сельсовет, а я быстренько соберусь и прибуду. Все будет сделано по закону, я скоро!

Он поправил на плечах разрисованное серебряными петухами коромысло и заспешил к дому. В сельсовет он явился по всей форме — в сером кителе, с новенькой фуражкой на голове, в хромовых сапогах и с желтой полевой сумкой в руке — строгий, с цепким взглядом, совсем не похожий на того, домашнего, каким встретился у колодца.

Еще полчаса назад председатель сельсовета послал делопроизводителя за Мордовцевым и Сафоновым. Сафонова не нашли, а Мордовцев пришел тотчас же, важно проследовал к столу, за которым уже устроился милиционер, поздоровался с ним за руку и не спеша опустил свое грузное тело на скрипучий сельсоветский стул. За Мордовцевым в кабинет несмело проскользнул Колька-шофер, робко присел на краешек скамьи, поближе к двери.

Сиволобов с минуту писал что-то в тетрадке шариковой ручкой, потом поднял строгий взгляд на собравшихся.

— Так. Расскажите, гражданка Хромова, все по порядку, что вам известно о происшествии с Хромовым Владимиром Васильевичем, год рождения… так… по профессии… Какая у него профессия, как в протоколе записать? Егерь — разве профессия?

— Да ладно тебе, Сиволобов, бюрократию разводить, — сердито перебил его Аким Михайлович. — Тут об убийстве речь идет, давай ближе к делу.

— Ну, положим, убийства не было, жив ведь человек, но было покушение на убийство, а это большая разница, хотя тоже преступление. Так что, Аким Михайлович, мы свое дело тонко знаем.

Мать рассказала о том, как Мордовцев, Сафонов и Кудрявцев не раз грозили мужу расправой и теперь выполнили свои угрозы. Рассказала об операции, о состоянии егеря.

Мордовцев невозмутимо дремал, откинув голову на спинку стула. Колька-шофер, видя его невозмутимость, несколько раз удовлетворенно хмыкнул, осмелился даже ввернуть:

— Вот так разделали его! И поделом, хватит штрафовать, не у него во дворе стреляют.

Сиволобов строго постучал по столу. Колька-шофер прикусил язык. Участковый хмуро оглядел присутствующих.

— Самое настоящее преступление, покушение на жизнь должностного лица, точно. Статья Уголовного кодекса номер… Сейчас посмотрим… Вот, умышленное тяжкое телесное повреждение, статья сто восьмая… наказывается лишением свободы на срок до восьми лет. Ясность полная. Свидетели есть?

Аким Михайлович недоуменно посмотрел на участкового:

— Какие же могут быть свидетели, когда они его в лесу подкараулили? Да вот сын егеря сам слышал угрозы, и факт ранения налицо, егерь-то в больнице лежит и на них вон показывает, — кивнул Аким Михайлович на Мордовцева. — А в лесу свидетелей где же взять? Ты, видишь ли, Сиволобов, не того…

— Я-то того, по всей форме спрашиваю, — обиделся участковый. — Мало ли кто что говорит во хмелю или во злобе, действия-то не было тогда? Не было, а были только угрозы. А показания самого пострадавшего… их еще надо подкрепить доказательствами.

— Как же быть? Какие же еще могут быть доказательства? — воскликнула мать, а Ромка встретил такой умильный взгляд Мордовцева, что захотелось прыгнуть на него рысью и вцепиться в наглые бесцветные глаза.

— Они еще и лосиху убили! Мы голову и ноги нашли там же, у черемухи, где и отец лежал. Он их выследил, а они его…

Ромку остановили слезы, он умолк. Но его слова произвели на участкового сильное впечатление. Он оживился, кинул на Мордовцева суровый взгляд.

— Это правда, мальчик? За такие преступления Уголовный кодекс не милует, а тут еще и ранение егеря… Ниточка может все связать. Ты, мальчик, сам видел, как они лося убивали? Может, и другие ребята видели?

— Но голова и ноги там же… еще свежие.

Сиволобов поморщился.

— Ну вот, опять двадцать пять. Ты, мальчик, напраслину на людей не наводи. Раз сам не видел, так чего же с обвинениями лезешь?

— И еще Руслана нашего… они, наверно, застрелили, нарочно!

Колька-шофер заорал от двери:

— Брехня все это, выдумать-то и я что хочешь могу! А где у вас улики, где? Нету? То-то же, а еще и обвиняют. И свидетелей нет и быть не может!

Сиволобов опять подтвердил:

— Да, свидетели нужны. И еще врачебную справку о ранении, ушибах, ссадинах и так далее.

— Еще и справку? — вскинулась мать. — Они человека чуть не убили, а вы справку? Преступники зверски расправились с государственным егерем, с борцом за народное добро, а вам справку? Да сходите сами в больницу, расспросите врача, мужа…

— Обязательно сходим, расспросим, все как надо сделаем, согласно инструкции, так что вы, гражданка Хромова не волнуйтесь. Но всего этого, повторяю вам, недостаточно для следствия над указанными гражданами.

Мордовцев по-прежнему спокойно, почти не поднимая век, смотрел на Ромку, но отвечал матери:

— Это не факт, уважаемая, а сплошной вымысел. Подучили, значит, парнишечку-то, да? Ай-яй, гражданка Хромова, и вам не стыдно? А если мы докажем, что в этот день вовсе в селе не были, тогда как, а? Мы в район в тот день ездили, вот так. У нас-то свидетели найдутся. А за клевету и привлечь можно, Советская власть не позволяет на людей помои лить, не-ет, не позволяет! Так ведь, товарищ лейтенант?

В бархатистом голосе Мордовцева было столько искреннего сожаления и обиды, что Ромка растерялся. Участковый о чем-то задумался, глядя в тетрадку. Закрыл ее, пришлепнул ладонью, потом снова раскрыл.

— Будем искать настоящего преступника. Порфирий Митрофанович Мордовцев прав, нужны улики, потому что улики упрямая вещь. Я сегодня же начну расследование, тем более что егерь пришел в сознание.

Роман не мог понять — неужели им с матерью не верят? Да все село знает, что грозились! Мать заплакала. Сиволобову стало неловко, он нахмурился и отвернулся к окну. Аким Михайлович развел руками:

— Что же тут можно сделать, Аришенька, коли закон доказательств требует? Это справедливо ведь.

— Долго теперь эту справедливость придется искать, — зло выкрикнула мать. — Да и захочется ли участковому покой свой тревожить?

У Сиволобова обидчиво покраснело лицо.

— Но-но! — предостерег он и поднял палец. — Я свои обязанности знаю и расследование доведу до конца.

Мать, видно, никому и ничему уже не хотела верить и быстро вышла из сельсовета. Обиженный на всех, Ромка выскочил на крыльцо и сильно хлопнул дверью.

Глава XVI

Отец болел трудно и долго. Мать почти не выходила из больницы, прибегала только доить корову, истопить печку да сварить еду. Ромке никого не хотелось видеть. После разговора в сельсовете казалось, что все жители села, даже ребятишки, настроены к ним безразлично, если не враждебно. Ни одному слову матери участковый не поверил, а на его слова и вовсе не обратил внимания. Сын не может быть свидетелем в деле отца… Где это написано? Против отца — можно, а за него — нет? А кто же тогда будет защищать? Чужие, что ли?

Так прошла неделя. В субботу Ромка работал в огороде и с тревогой думал об отце, о том, что теперь браконьерам в лесу и на озерах благодать: егерь лежит и некому обойти заказник. А Пионерский дозор — действует ли? Или все перепугались, что и их могут убить?

Ромка прополол грядки, подвязал помидоры и набрал огурцов в ведро.

За воротами закричали:

— Ро-омка, ты дома-а?

У ворот стояли Саня Мизинов, Венька Арбузов и… Колька Сигач! Ромка и виду не показал, что обрадовался, открыл калитку и недружелюбно буркнул:

— Входите.

Товарищи прошли во двор. Сигач протянул руку, глядя исподлобья, виновато.

— Я был гад, Ромка, что бросил дозор, я не думал, что браконьеры настоящие бандюги. Ты позабудь, Ромка, ладно? Мы решили прийти к тебе… Мы теперь с тобой и твоим отцом до конца жизни, верно, Сань?

Саня Мизинов, запинаясь, будто тоже был виноват в чем-то проговорил:

— Мы все с тобой, весь дозор. Знаешь, сколько к Сергею Иванычу пришло проситься? У-у-у-у, ты еще не знаешь. И Семимильный от Сафончика совсем откололся, и Румяный, и Васька Подсолнух, и еще другие…

Расселись у поленницы на чурбаках. Венька Арбузов сидел, как на колючках, и поминутно оглядывался на ворота. Колька Сигач поковырял пальцем босой ноги дернину, шмыгнул носом.

— Ромк, а Ромк, мы теперь, пожалуй, знаем, кто в твоего отца стрелял.

Ромке стало смешно и горько.

— Хм, удивил тоже. А кто этого не знает? Всему селу известно, кто раньше грозился…

Саня Мизинов перебил:

— Нет, ты постой, постой! Давай рассуждать хладнокровно. У нас доказательства есть.

Ромка подскочил.

— Какие доказательства? Давай сюда! Милиционер улики требует.

Опять помолчали. Саня Мизинов выжидательно глядел на Веньку. Сигач поднял голову:

— Ну?

— Может, не надо пока болтать, а? — нерешительно сказал Венька. — Они ведь только хвалились, пьяные были, а сами, может, и не осмелились.

Сигач стукнул кулаком по колену.

— Нет уж, теперь нечего крутить, раз до убийства доходит. Говори все, Венька.

— Ну ладно… Вчера был я… — Венька словно подавился чем-то. Сигач сдвинул брови, и Венька заспешил: — Ну, вчера был я у Сафоновых…

— Ага, опять с Левкой! Ты же слово давал!

У Веньки уши расцвели двумя маками.

— Так я ж как разведчик у них был, не понимаешь, что ли? Вот и пригодится теперь, правда, Сигач?

Ромка притих.

— Ну ладно, пусть как разведчик. Говори.

— Ну, на кухне у Сафоновых за столом с закусками сидели Мордовцев и Левкин отец. Выпивали. Сафонов был сильно выпивши. Он и начал хвалиться, как славно они проучили одного типа, дескать, теперь он на всю жизнь испугается и уедет из села. А в лесу все пойдет по-старому. Я тогда не понял сразу-то, о ком это они, а потом догадался, что это про твоего отца.

Ромка вскочил с чурбака, заходил по двору кругами, думал, думал: «Хвалились, что проучили. А что стреляли — не сказали. Поверит ли участковый Веньке? Разве его слова — улики?»

Саня Мизинов в раздумье сказал:

— Выздоровеет твой отец, уедете вы из села. Заповедник тогда нарушат.

— Ни за что не уедем! — сквозь зубы сказал Ромка. — Отца не запугаешь, он в армии офицером-десантником был. И меня тоже не запугаешь!

Мизинчик засветился, как начищенный поднос.

— Молодец, Ромка! И твой отец тоже мировой человек. Думаешь, наши мужики не понимают этого? Понимают. Они хотя и злятся на него за штрафы да запреты, а уважают, я от дедки слышал.

Ромка почувствовал, как у него губы поползли к ушам. Ну и глупое же у него, должно быть, сейчас лицо… Он отвернулся, немного помолчал и заговорил о другом:

— Я вот все думаю, неужели нельзя нам узнать по следам у черемухи, кто там был? Помните, Сань, Веньк, одни следы уж очень приметные.

— Точно, с рубчиками и елочками. У кого такие?

— Обследовать бы все сапоги в селе, по домам пройти, — предложил было Венька, но сейчас же отмахнулся: — Да нет, где там обойти все село. Не пустят, по шее накладут.

— А почему там только голова и ноги валялись? — задумался Сигач. — Где же все мясо?

— Да, верно, а где же лосиная туша? И почему опять была убита лосиха, почему не лось?

На вопрос Ромки Сигач только брови поднял и ничего не ответил.

— Сань, а ты как думаешь? Лось-бык ведь крупнее, его выгодней подстрелить. Ведь браконьеры понимают это?

Саня Мизинов неохотно ответил:

— Кажется, догадываюсь… по крайней мере, мой дед всегда так делал… — Саня поперхнулся, закашлялся, замолчал на миг и вдруг решительно докончил: — А, все равно теперь… Петлями они лосей душат, вот почему лосиха.

— Какими петлями?

— Обыкновенными, из телеграфной проволоки. Да и Сигач, и Венька тоже видели такие. У нас в селе сроду петлями и зайцев, и рябчиков, и лосей ловят. Правда, Веньк?

Ромка сообразил: лось-бык летом или весной в петлю попасть не может — рога помешают. И становятся жертвами браконьерских подлостей комолые лосихи. А зимой могут попасться и быки — в ноябре и декабре рога они сбрасывают и тоже комолые.

— Да-а-а-а, вот ведь что делаю-ют…

Саня Мизинов спохватился:

— Только ты, Ромка, не вздумай отцу сказать, дедушка уже давно петли не ставит, это, он говорит, раньше так делали.

— Ладно, не скажу. А где же все-таки мясо, а?

Саня успокоился и решил, видно, еще пооткровенничать.

— Я думаю, мясо браконьеры увезти из леса не успели.

— Но его и в кустах возле головы не было, ведь целая туша!

— Ну и что? Спрятали они его там же, недалеко от речки.

— Целую тушу?

— Чтой-то целую? Порубили и порядок.

— Так сейчас жарынь вон какая, в один день протухнет.

Венька Арбузов неожиданно для всех сказал:

— Не протухнет, мне Сафончик говорил…

— Что Сафончик говорил? — вскинулся Сигач. — Он знает?

— Не про этот раз говорил, про другие разы, — Венька заюлил глазами.

— Нет уж, теперь все выкладывай!

— А что выкладывать-то? Ну знаешь, как у нас в конце лета грибы заготавливают? Выезжают в лес подальше куда, прямо с кадушкой и солью. Собирают грибы, на месте засаливают, через два-три дня возвращаются с полными кадушками на телегах, грибы — в погреб и лады. Так и с мясом… раньше делали. Засолят в кадушку и спрячут в лесу, а потом потихоньку домой перетаскивают мешками или сразу всю кадушку привезут, когда никто не видит.

Рассказ Веньки прояснил многое. Именно так для браконьеров всего безопаснее. Значит, можно найти их тайник в лесу, сделать засаду и подкараулить хапуг.

Ромка рассказал товарищам о своих планах. Мизинчик заторопился:

— Айда скорей к участковому.

— Нет, погоди, надо сперва Сергей Иванычу доложить, он еще что посоветует. И знаете, братцы, нам бы надо Сафончика допросить.

— А ты поручение Сергей Иваныча выполнил, уговорил Левку?

Сигач циркнул слюнями в крапиву у плетня, зло сказал:

— Уговоришь его, он отца до смерти боится. Отец у него знаешь какой? Без соли съест.

— Так как же ты его допросишь?

— А вот как. Сейчас же идем в лагерь и тащим с собой Левку. Уж перед членами дозора он все выложит.

— Правильно, Сигач, пошли! — Саня Мизинов поддернул штаны и решительно направился к калитке.

Сигач твердо сказал Веньке:

— Ты вызовешь Сафончика из дома, он тебя послушает.

— А почему это все я да я? Охота тоже… Ну ладно, вызову, если надо.

— Неужели не надо? Ты что, не понимаешь? Неделю назад в егеря стреляли, завтра, может, Сергея Иваныча изувечат…

Венька поспешил согласиться.

На улице Сигач прибавил шагу. Но Венька плелся неохотно и всю дорогу недовольно сопел.

У дома Сафоновых, за углом забора, остановились.

— Иди, Венька, стучись, а мы здесь спрячемся, — распорядился Сигач. — Постарайся отвести Левку подальше от дома, придумай что-нибудь, а там уж наше дело. Действуй! Да поумней, а то догадается.

Венька не очень охотно подошел к высоким воротам, взялся за железное кольцо щеколды. Стучать пришлось долго. Справные хозяева не любят быстро открывать, а Сафоновы и подавно. Во дворе загамкал Рыдай, послышался голос Левки: «Давай, давай, куси, куси! Кто там?»

О чем Венька с Сафончиком толковали целых полчаса, Ромка не слышал и беспокоился: не предупреждал ли Венька Левку о засаде? Это он может, сума переметная. Тогда все пропало. Но и предателю не сдобровать.

Однако Ромка напрасно подозревал Веньку в предательстве. Калитка открылась и выпустила на улицу обоих. Венька повел бывшего дружка вдоль забора как раз к тому углу, за которым притаились ребята.

Сигач предостерегающе зашипел:

— Чшшш, как подойдут, сразу окружайте. Я спереди встречу. Не зевать!

Сафончик ничего не подозревал. Он оживленно о чем-то болтал с Венькой, размахивал руками и смеялся. Свернув за угол забора, он столкнулся с Сигачом грудь в грудь. Ромка в этот момент зашел за спину Сафончику, Саня Мизинов преградил путь к озеру.

— Здорово, Левка! Молодец, что согласился с нами пойти. Сергей Иваныч будет рад.

Сафончик побледнел. Видно было по всему, что он по-настоящему испугался: задергал носом, забегал глазами.

— Вы чего это, вы чего? Я… я…

— Да ты не бойся, Левка, — успокоил его Сигач. — Сейчас пойдем в наш палаточный городок. Недалеко тут, на берегу. Ты ответишь на несколько вопросов, а потом сам решай — с нами останешься или…

Сафончик напрягся, чтобы рвануться назад, силой проложить себе дорогу к свободе. Но Ромка придвинулся к нему вплотную, Саня Мизинов взял его за руку, а Сигач шагнул в сторону.

— Пожалуйста, путь свободен.

Левка метнул взгляд на чуть приотставшего Веньку, понял, что помощи не будет, и вдруг весь расслаб, вяло промямлил:

— Ладно, айда. Думаете, испугался?

За всю дорогу до палаточного городка Сафончик не сделал ни одной попытки бежать. Он шел, не глядя по сторонам, низко опустив голову, и загребал босыми ногами пыль. О чем он думал? Во всяком случае, ему не сладко идти под конвоем и потом объясняться с теми, кому наделал немало пакостей.

Глава XVII

В палаточном городке в этот час все спали. Ромка догадался, что бойцы дозора всю ночь дежурили на озерах и теперь отдыхают.

Сафончик оживился, с интересом повертел головой, оглядывая большие палатки на зеленом лужке, флагшток с приспущенным вымпелом, лодки у берега и огромную кучу золы от костра.

— Постойте тут, — сказал Ромка, — пойду Сергей Иванычу доложу.

Ромка был уверен: как только он скажет, что привели Сафончика, учитель обрадуется и сразу же начнет допрос. Но произошло все не так.

Сергей Иванович полулежал на матрасе, облокотившись на подушку, и читал. Вернее, держал книжку в руке, а сам смотрел в потолок и о чем-то размышлял. Пришлось дважды позвать его, прежде чем он очнулся.

— Сергей Иваныч, мы Сафончика привели. Надо у него выпытать, кто стрелял в отца.

— А он что, знает?

— Ага… то есть, должен знать, это же его отец грозился. Его отец и стрелял, кто же еще!

— Подожди, не горячись. А ну, пошли.

Сергей Иванович приказал дежурному собрать штаб Пионерского дозора, и когда все собрались, сказал:

— Вы все, конечно, уже знаете о трагическом событии в нашем селе. Такого у нас еще не бывало. Нападение на государственного егеря при исполнении им служебных обязанностей — не просто месть озлобленных людей. Это по-настоящему враждебное, с умыслом совершенное преступление. И если уж браконьеры от угроз переходят к прямым действиям, дело становится грозным. Следственные органы, конечно, найдут виновных, и они будут сурово наказаны. Наша с вами задача — помочь в поисках преступников. Может быть, уже сейчас кто-то сообщит нам нечто новое?

Члены штаба молчали. Нюшка Мордовцева уткнулась в колени, Саня Мизинов уставился в сторону, Ромка не спускал глаз с Сафончика в надежде, что тот не выдержит, заговорит. Но и Сафончик молчал.

— Разрешите, Сергей Иванович? — попросил слова Сигач. — Левка, если ты человек, скажи обо всем, что знаешь. Венька же слышал, как твой отец хвалился, что кого-то они крепко проучили. И ты в то время на кухне был, тоже, значит, слышал. Слышал же?

Сафончик метнул на Веньку такой взгляд, что тот съежился и опустил глаза, но и на этот раз Левка не раскрыл рта.

— Ну чего ты молчишь? — начал злиться Сигач.: — Все равно твоему отцу не отпереться, все равно докажем, что это он был у черемухи. Следы-то рубчиками и елочками… Вспомни, в селе только у твоего отца сапоги с такими подошвами. Ты еще сам хвалился, что он их по блату достал на торфоразработках. Для рыбалки и охоты, дескать, самые лучшие сапоги, чуть не до пояса… Ведь хвалился же?

Сафончик разлепил губы:

— А может, он там раньше был, траву косил?

Слова Левки поставили членов штаба в тупик. Сафончик приободрился, с насмешкой взглянул на Сигача. Колька от волнения стал заикаться.

— Д-да ты все врешь! Отец же Ромки сказал…

— Ха, отец Ромки! — Сафончик оскалил мелкие зубы. — Он нарочно на моего отца сваливает!

Казалось, Сафончик победил: выпытать у него ничего не удалось, он даже поставил противников в тупик. Но тут с Левкой стало твориться что-то непонятное. Какие раздумья сломили его волю? Он показал рукой на Нюшку Мордовцеву, и голос его зазвенел:

— А ее-то отец не виноватый, что ли? Всегда только на моего валите, а ее всегда чистенький?

Ромка посмотрел на Нюшку. Она подняла лицо и широко раскрыла глаза. На ее лице не было заметно ни одного даже самого маленького синячка, ни единой царапины. А говорили, что ее отец излупцевал… Значит, прав был Венька Арбузов — она просто от дежурств хотела улизнуть?

С Сафончиком случилось чудо: самый отчаянный заводила и драчун, самый сильный мальчишка на селе вдруг зарыдал с глубочайшей обидой. Уж этого-то никто не ожидал.

Нюшка Мордовцева с испугом и жалостью смотрела на него и тоже готова была разреветься. Ромка взбеленился: еще и жалеет его!

— А ты-то что гляделки уставила, предательница? Иди к своему папаше-бандиту, он у тебя хуже, чем у Сафончика!

Нюшка ахнула и побежала за палатку. У Ромки сжалось сердце: он встретил бешеный взгляд Сергея Ивановича.

— Хромов, уйди отсюда!

Ромка отошел на берег озера и там повалился на траву.

Время шло. О чем совещался у штабной палатки учитель с членами штаба? А почему без него? Колькин, что ли, отец егерь, или Саньки Мизинова, или Венькин? Это их отцов, что ли, ранили? Никакого права не имеют они без него такие дела решать. Тоже, нашлись начальнички.

Как ни растравлял Ромка свою обиду, все-таки упорно проблескивали справедливые мысли: «Мало мне, дураку, сам виноват, что Нюшку обругал. Она, что ли, виновата? Надо сперва думать, а потом с языком высовываться».

Наконец у палатки заговорили громко. Ромка поднял голову. Члены штаба и Сафончик стояли тесной кучкой. Левка уже не плакал, но был угрюм и глядел под ноги.

— Ты ведь неплохой человек, Сафонов, — сказал Сергей Иванович, держа руку у Левки на плече и даже как будто прижимая его к себе. — Приходи к нам и друзей приводи. Ваша смелость нам пригодится. Придешь?

Левка кивнул и направился вдоль берега озера к селу.

Ромка совсем обозлился: Сафончик и его отец — смертные враги природы, а его так обхаживают. Придет он, ждите!

Сергей Иванович и Мизинов скрылись в палатке. Сигач развел руками, дескать, я не виноват, что тебя не зовут, и нырнул туда же.

Ромка от злости опять уткнулся носом в траву. Но тут ему в голову пришла совсем простая мысль: «А ведь слова Левки про Нюшкиного отца — почти признание! Он же сказал: «А ее отец невиноватый, что ли?» Ну да, ну да, так и есть. Неужели те, в палатке, не догадываются об этом?»

Ромка ворвался в штабную палатку:

— Сергей Иваныч, а ведь Сафончик-то почти сознался!

Сергей Иванович нахмурился, глядя в сторону, потом все же сказал:

— Садись уж, раз пришел.

Сконфуженный приемом, Ромка опустился прямо на парусиновый пол у входа и со своими запоздалыми догадками больше не высовывался.

— Итак, у нас уже есть кое-какие соображения. А сейчас скажу вот что. Обстановка сложилась слишком опасная, поэтому ночные дежурства на озерках предлагаю прекратить. Кто возражает?

— Прекратить? — вскинулся было Ромка, но Сигач поддержал учителя.

— Это правильно, Сергей Иванович, если уж в егеря стреляли, то нас излупцевать им нипочем. Вот если бы Сафончик сознался…

— Довольно про Сафонова! — резко прервал Сигача Сергей Иванович. — Нам надо принимать какие-то другие меры. Прежде всего идите сейчас к участковому и сообщите все, что вам известно. А потом подумаем. Действуйте.

Участковый уполномоченный Сиволобов в огороде пасынковал помидоры. Сигач позвал его. Он разогнулся, схватившись за поясницу, поморщился.

— Чего вам?

— Петр Васильевич, то есть товарищ лейтенант! — Сигач знал, как подойти к человеку. — Нас учитель Сергей Иваныч послал. Можно вас на минутку?

Сиволобов озабоченно посмотрел на зеленые от помидорной ботвы пальцы рук, вымыл их в бочке с водой. Подойдя к плетню, внимательно оглядел Сигача, Саню Мизинова, Веньку.

— А это, кажись, егерев сын? Ага.

Сигач обстоятельно рассказал ему обо всем, что стало известно про Мордовцева и Сафонова в последние дни.

— Та-ак, значит, следы от сапог и только? Мало.

— А голова и ноги-то! — подсказал Венька.

— Это уже кое-что, это уже зацепка, особенно, если голова и ноги были свежие.

— А пуля-то, из отца вынутая? У доктора в больнице она!

— Пуля, это, брат, улика. У меня она. Из ружья шестнадцатого калибра выпущена. Вещественное доказательство сильное. Да ведь много в селе ружей шестнадцатого калибра, угадай теперь, чья она. На экспертизу в район пошлю, посмотрят там.

Сиволобов раскурил папироску, с удовольствием почмокал губами.

— А еще, говорите, сын Сафонова признался?

Сигач помялся.

— Да не признался он, а просто сказал…

Венька Арбузов перебил:

— Да почти что признался, всем понятно стало!

Участковый разочарованно протянул: «А-а-а…» — и дым из его рта потек ленивой струйкой.

Ромка загорячился:

— Сафончик сказал про Нюшкиного отца, что он тоже виноватый. А в чем виноватый? Ясно как день. Да еще и лосиху убили, мясо в лесу спрятали, а отец их поймал. Надо все места вокруг черемухи обследовать!

Сиволобов ни с того ни с сего обозлился и с сердцем втоптал окурок в землю.

— Обследовать, обследовать! Ишь, какие пинкертоны нашлись. Вам только и делов, что играть, а мне… И черта там найдешь теперь. А вообще-то чего вы суетесь, куда не следует? Это уголовное дело, и для него милиция есть. Все без вас сделается, и по закону. Ясно?

— Так мы же помочь… — простонал Ромка.

Участковый промолчал, поскреб желтые усики под носиком-бульбой и скосил глаза на веранду дома. Только теперь Ромка заметил, что на открытой веранде, выходившей в сад и огород, появилась милиционерова жена — полная, плосколицая и скучная. Она навалилась на перила грудью, зевнула во весь рот, как будто пропела что-то, лениво оглядела огород, задрала лицо к небу.

— Пе-етра-а! — протяжно раздалось с веранды. — Поливать же надо вечером-то, куда же ты с ими пойде-ешь?

Сиволобов тихонько выругался.

— И верно, сушь такая… Ну, тогда вот что. Вы то мясо сами ищите, только не вытаскивайте, потом мы там засаду устроим. Следы у черемухи срисуйте на бумажку. А насчет ружей шестнадцатого калибра — сделаем обход, поищем. Поняли?

Сигач угрюмо посмотрел на милиционера и пошел прочь. Ромке показалось невежливым так просто уйти и ничего не сказать, и он обещал все сделать.

— А с сыном Сафонова я разберусь в отдельности, нынче же вечерком допрошу его, будьте уверены!

— Не поймешь его, крот какой-то, а не милиционер, — проворчал Саня Мизинов, когда уже порядочно отошли от милиционерова дома.

Венька ехидно заметил:

— Жены боится, видели? Где уж ему с браконьерами схватиться!

Сигач как всегда с презрением циркнул сквозь зубы через левое плечо.

— Вот что, братцы, нечего на взрослых надеяться. Сергей Иванович запретил на озерах дежурить, милиционер нас от расследования хочет отстранить. Надо нам самим действовать. Вот у меня какая идея, только никому ни слова, лады?

И Сигач предложил следующее: сегодня же в ночь произвести массовое изъятие незаконных орудий лова и охоты. В первую очередь каждый боец Пионерского дозора изымает их у себя дома и у родственников, а уж потом, если понадобится, помогает товарищам. Все отобранное снаряжение, все рыболовные снасти собрать во дворе егеря Хромова, чтобы потом учесть их и передать куда следует.

— А куда? — спросил Венька.

— Ну, там видно будет. Может, в сельсовет к Акиму Михайловичу, может, постановим сжечь.

Ромка с радостью согласился и не сразу понял, почему замолчали Саня и Венька. Неужели жалко своих сетей и крылен — только чужие отбирать можно? А ведь сейчас самое время действовать: началась уборка хлебов, снасти валяются на чердаках и в чуланах, не до рыбы теперь.

— А завтра родители-то что запоют? — невесело сказал Венька.

— Запорют! — заключил Саня.

— Да когда еще они хватятся-то! Не бойтесь, не для озорства же, для дела. И потом, каждый ведь у себя дома.

— Разве что. У себя дома — это, конечно, не воровство. А зады все равно распишут, точно.

— Ну и пусть распишут, заживет. Зато браконьерство враз прекратится!

Доводы Сигача были убедительны и, наконец, даже Венька с ним согласился.

— Ну вот и лады. А теперь айда по цепочке, известим бойцов дозора и ночью — за дело. Только чур — молчок!

Мягкий, дымчато-розовый наступал вечер. Ромке казалось, что вся природа от усталости цепенеет в сладкой истоме и все вокруг так мирно, так торжественно-спокойно. А ведь завтрашний день может принести бурные события, и кто знает, как они развернутся.

Глава XVIII

Расставшись с ребятами, Ромка пошел в больницу.

Отцу опять стало плохо. К вечеру подскочила температура и усилился кашель. Дежурившая весь день у отца мать сказала Ромке, встретив его в коридоре, что врач снова назначил вливания и даже делали «уколы от сердца». Ромку в палату не пустили, мать надавала кучу поручений и отправила домой.

Ромка вышел за околицу, встретил корову Жданку, загнал ее в хлев, накормил поросенка, запер в курятнике кур. Кажется, все дела переделал, ничего не забыл.

Ромкой овладела тоска. Он даже ужинать не стал, взялся было за книжку, но и читать не хотелось. На минутку забежала мать, подоила Жданку и опять ушла в больницу.

После полуночи в домах везде погас свет, на завалинках никого не осталось, даже девчата и парни угомонились и перестали горланить частушки.

На пожарной каланче пробило час. В небе дрожащими каплями засверкали в разрывах облаков звезды, вяло шелестели под ветерком по-июльски тяжелые листья в палисаднике. С озер иногда доносился утиный суматошный крик или уханье «быка» — выпи. Что-то там сейчас делается? Дежурных сняли, егерь болен, браконьерам раздолье…

В калитку проскользнула тень. Ромка вгляделся: Венька Арбузов приволок в охапке целый ворох рыболовной сетки, подтащил ее к крыльцу.

— Куда ее? Принимай.

Ромка скатился с крыльца, подхватил спадающие, путающиеся в ногах нитяные пряди.

— Давай в чулан. Да осторожней, не стучи дверью.

Затолкав сеть в дальний угол, выбрались из пыльного чулана на свежий воздух.

— А здоровую ты сеть притащил, видать, дорогая.

Ромка присел на ступеньку. Венька отдышался, вытер пот на лбу.

— Здоровая сеть, двойная. Рублей семьдесят наверняка стоит. Это я у дядьки реквизировал. Зашел будто телевизор поглядеть, а как передача кончилась, пошел домой. Чуть не влип. Только схватил сеть с жерди в сенях, как вдруг коромысло со стены об корыто — бомм-громм! У меня аж сердце остановилось — была бы выволочка. Но никто не вышел, видать, за телевизором не слыхали. Ну я тут пулей из сенцев и деру к тебе. А сеть-то не бросил! Под ногами путалась, проклятая, два раза носом бухнулся, пока бежал.

Венька прямо отличился, Ромка не ожидал от него такой самоотверженности.

— Больше у твоего дядьки ничего незаконного нет? Может, бредень там или жаки, может, острога? А у вас самих после отца ничего не осталось?

Венька зафыркал ежом.

— Я тебе что, сосунок какой? Были плетушки на карасей, так я их еще днем в огороде сжег. А острогу батя Дуськиному отцу давно уж отдал. Она так у Струевых и осталась. Может, завтра добуду.

У ворот кто-то зачихал, засморкался, и в калитку с трудом протиснулись две девчоночьи фигурки. Ромка и Венька сбежали с крыльца помочь.

Нюшка Мордовцева и Дуся Струева тащили на плечах здоровенный бредень прямо с клячами-палками, а у Дуси еще и острога была.

— Мальчишки, скорей стаскивайте, а то прямо сейчас ум-ре-ем, — пропищала Дуся.

Нюшка промолчала, стараясь не показать, как ей тяжело. И все же, сбросив бредень, она сильно задышала и стала растирать плечо.

Ромке словно кто в грудь спичку сунул — так загорелось под ложечкой. Значит, и Нюшка решилась? Зря, выходит, ее предательницей обозвал. Хорошо, что ночь и как краснеешь не видно. При свете что стал бы делать?

Ромка сурово поблагодарил девочек и отнес вместе с Венькой тяжелый бредень в чулан.

— Молодец, Нюшка, ведь это ваш бредень? Хорош, метров тридцать будет.

Венька взял у Дуси острогу, сунул ее в угол чулана, подхватил бредень.

— И ты молодец, Дуська, что острогу принесла. Тоже запрещенное орудие…

— Ох и устала я, — Нюшка поднялась на ступеньки крыльца.

В темноте Ромка плохо различал выражение ее лица, но все равно догадался, что она глядит на него и, наверно, хочет сказать, вот ты обо мне тогда плохо подумал, а я вовсе не такая, я хорошая. Она, конечно, ждала, чтобы ее пригласили присесть. Но Ромка не сделал этого, хотя никакой обиды на Нюшку теперь не чувствовал, просто постеснялся ребят.

— Ну, мы тогда пойдем, — сказала Дуся.

— Ясно, идите, нечего тут мешаться, сейчас другие придут, — распорядился Венька, и девочки ушли.

На рассвете притащились Колька Сигач и Саня Мизинов. Они топали по дороге так, что, наверно, на все село было слышно.

— Ну как тут у вас, несут? Порядок. Фу, замаялись мы с этим барахлом. Аж на Сигачево озеро бегали, у деда сети стащили.

Ромка ткнул ногой в аккуратно свернутые и связанные бечевой сети и захохотал.

— Вот так учудили, ха-ха-ха! У твоего дедки ведь законные сети-то! Он же с бригадой для кооператива ловит, у них лицензия есть, отец говорил.

Сигач вытаращил глаза.

— Это теперь их назад переть? Тьфу ты, мать честная, а я и не подумал!

Однако у Сигача и Сани тоже было чем удивить. Сигач слазил за пазуху, вытащил что-то завернутое в бумагу.

— Вот, Ромка, гляди, — он развернул бумагу, на ладони у него оказались два засохших кусочка глины. — Гляди лучше. Видишь рубчики? А тут, где шире, елочки…

— След? — Венька ткнул пальцем в отпечаток. — Это его?

— Кого его? — насторожился Сигач.

Венька вильнул глазами.

— Да этого, как его, ну этого… браконьера же…

— Смотри, Венька, крутишь ты что-то. А мы вот с Санькой направились было на Сигачево озеро за сетями, пока дедка в землянке спит. А потом думаем, дай свернем к старой черемухе, поищем там тайник с лосиным мясом. Да только где там найти? Зато на полянке, где посветлее, заметили отпечаток от сапога. Здорово сохранился. Ну, выколупнули его ножом, срисовали на бумажку и кусок глины тоже прихватили. Покажем участковому, может, пригодится, — Сигач снова завернул отпечаток и убрал за пазуху.

— А чегой-то это вы без нас сунулись? — ядовито проскрипел Венька.

Сигач отмолчался. Саня Мизинов примирительно сказал:

— Так надо было скорей, ведь для общего же дела.

Ромка тоже был недоволен поспешностью товарищей: сам мечтал разобраться в следах, готовился, а они, может, половину затоптали.

Ромке так и не пришлось поспать до полного рассвета. Лишь когда зазолотилось небо, петухи отгорланили зорю и куры высыпали на зеленую улицу, он закрыл чулан и завалился на сушилах спать.

Глава XIX

Ромка открыл глаза. Через дырки в крыше на сеновал проникали тонкие пучки солнечных лучей, в лучах медленно кружились и вспыхивали пылинки. Было душно, пахло сенной трухой. Но Ромка проснулся не от духоты: где-то совсем близко, во дворе или на улице, раздавались сердитые голоса.

— Это что же такоича получается, я вас спрашиваю? — горячился пронзительный голос. — Выходит, теперь ни сетей, ни мордушек не заводи? Когда эдак-то было? До чего дошло — собственное дите и поперек родительской воли становится! Дальше-то как жить будем?

— Правильно, Степан Митрич! — озлобленно отозвался кто-то. — У меня пацан проклятый все крылены попрятал, говорит, егерю снесу. Так, говорит, дозор постановил. Какой еще дозор? А меня этот дозор спросился? Может, мы бы и сами сдали, к примеру, участковому…

— А у меня вон Дуська-прашонок капроновую сетку куда-то подевала, я уж молчу. Отчего убийство чуть не произошло? Все от того же, все от жадности, и думать нечего. Застукал егерь кого-то на месте, а ему и того, в спину…

Из хора возбужденных голосов выделился пронзительно-визгливый голос Матрены-соседки:

— Мужики-и, да вы рехнулись, что ли ча-а? Какому-то чужаку уступаете? Да вы что, с ума сбесились? Теперь и рыбки не отведать? А на базар в район с чем попремся?

Мужские голоса опять одержали верх. Кричали все разом, кто зло, кто насмешливо.

— Правильна-а, Матрена, правильна-а!

— Пустое брешет Матрена, не слушайте ее! Когда это мы на базар таскались! Некогда нам с работой-то! И сейчас вот горячая пора, уборка идет, а мы тут по пустякам митинг устраиваем!

На минуту наступило затишье.

Ромка поднялся, выглянул в прорезанное под коньком крыши оконце для ласточек.

Возле дома собрались мужчины и женщины, кто с вилами, кто с граблями — торопились на уборку хлебов и застряли здесь. На плетне и на воротах, как всегда, повисла ребячья мелкота. Были здесь и старик Мизинов, и механик Силыч, и отец Дуси Струевой… Матрена Савина свесилась через плетень своего огорода и даже руки к небу воздела, будто молилась.

Над толпой вдруг взметнулся тонкий голос старика Мизинова:

— Братцы, айда сейчас же к егерю в избу и заберем снасти! Они же незаконно попали к нему, он нас не поймал, а ребятишки по глупости притащили. Эти несмышленыши и корову со двора сведут, только наговори им с три короба!

— Сам ты, дедка, несмышленыш! — перебил его насмешливый мальчишеский голос. — Не смыслишь, что браконьерство — позор селу!

На улице загоготали. Ромка кубарем скатился с сеновала, взбежал на крыльцо и загородил собой дверь в чулан.

Но толпа врываться во двор не решалась. Ромка увидел на нижнем суку большой ветлы у ворот Кольку Сигача, рядом с ним прилепился Саня Мизинчик, а неподалеку от них в восторге приплясывал Венька Арбузов.

Пронзительный голос старика Мизинова сверлом вонзился в уши.

— Брысь отседова, паразитенок! Скажу бабке, она те шкурку-то подпортит!

Откуда пришли Аким Михайлович и учитель, Ромка не заметил. Председатель сельсовета вошел в толпу, как корабль в волну, — раздвинул, потеснил.

— Ну, чего раскурлыкались, мужики, как тетерева на току? Подумаешь, ораторы тоже выискались. Хоть бы перед ребятишками не позорились.

— Ты, Аким, полегче, полегче, не кричи на нас, мы те не крепостные! — крикнул старик Мизинов.

— Как же не кричать, как же не возмущаться-то? Пионеры доброе дело сделали, пусть вроде бы и незаконное. Ишь, как вас затрясло, как в лихоманке. Думаете, вам сети жалко да мордушки? Не-ет, вам досадно, что теперь браконьерить нечем, вот что!

— Ну уж и браконьерить, слово-то какое придумали. Мы бы и сами, может, сообразили, что к чему. А зачем егерь да учитель ребятишек с панталыку сбивают? Отдай наши снасти и все! А то будем прокурору жаловаться!

— Верно, Степан Митрич, пускай егеренок вытаскивает во двор, что притащили ему. Сейчас же, а то прокурору напишем!

— Никаких снастей вы не получите, пока не поправится егерь и не разберется, какая снасть законна, какая нет. А ребятишек, видишь ли, чтобы и пальцем не тронуть! И ты, Сергей Иванович, тоже пионеров не жучь, правильный ихний курс, это я тебе как председатель сельсовета на селе заявляю. Раз не хотят браконьерство добровольно прекращать, да еще до применения оружия дошло, значит, другие меры нужны, не плакатики!

— А кто стрелял, кто стрелял? Мы, что ли ча? — взвизгнул старик Мизинов. — Ты найди сперва, может, он и не из нашего села вовсе!

— Найдем, Степан Митрич, найдем, — закричал с ветлы Сигач. — У нас уже и улики есть!

Из толпы, раздвигая людей широкими плечами, стал выбираться усатый механик Силыч.

— Силы-ыч, куда же ты? — окликнула его Матрена Савина. — А сети-то, тут ведь они, я слышала, как их в чулан прятали. Отобрать нужно!

Силыч остановился, обернулся:

— А пропади они пропадом и снасти эти! Беды с ними наживешь! — И заспешил прочь от толпы, свернул в переулок.

Старик Мизинов посмотрел ему вслед, хотел что-то крикнуть, но только плюнул в сердцах и пошел к телеге, которую только теперь Ромка разглядел за толпой.

Люди постепенно разошлись, ребятишки, не видя больше ничего интересного, разбежались по селу. Бойцы Пионерского дозора, председатель сельсовета и учитель собрались у крыльца.

— Ну, братишки, и учудили вы, скажу я вам. Такую кашу заварили, не знаю, как и расхлебывать, — сказал Аким Михайлович, присев на ступеньку. Он достал папиросы, разломил две штуки, высыпал табак на бумажку и свернул флотскую цигарку. — Дело-то и правда ведь незаконное, и если мужики пожалуются, мне от прокурора будет выговор. Но я за вас заступился и не жалею об этом, потому что считаю, что вы правы в этом деле… А Сигачев-то, Колька-то… Ой, ха-ха-ха! Отнесите сети дедке Сигачу сегодня же, прямо к его землянке доставьте, а то будет вам проборция — у-у-у-у!

— Задумано было хорошо, ребята, только не додумали вы немножко, — упрекнул Сергей Иванович. — Если бы все так просто было. Изъяли снасти и браконьерству конец. Эх, нет, ребятки, тут работы надолго хватит, настойчивой, упорной работы, — учитель вдруг привстал, насторожился.

Во двор вошел участковый уполномоченный Сиволобов, в полной форме, сердитый.

— Что это вы тут натворили? Люди жалуются, грабеж устроили?

Ромка посмотрел на Сигача, тот на учителя. Аким Михайлович неторопливо затянулся, спокойно сказал:

— Никакого грабежа они не устраивали. Пионеры с моего ведома изъяли браконьерские орудия лова в своих семьях, вот и все. Для пользы дела.

— А кто им дал на это право? Они что, прокуратура, милиция?

— Я же сказал, что на свою ответственность разрешил, и точка. Для всенародной же пользы, лейтенант, и к тому же в своих семьях. Согласно закону об охране природы.

Сиволобов сдвинул брови, подумал, с обидой сказал:

— Почему же меня не предупредили? Я ведь тут все знаю, у кого какие снасти, кто где рыбалит или охотится. Помог бы. А вы втайне… И вообще такие дела лучше с ведома милиции решать.

Колька Сигач показал Сергею Ивановичу завернутый в бумагу отпечаток следа и что-то сказал на ухо. Сергей Иванович сейчас же забрал у него сверток.

— Товарищ лейтенант, взгляните-ка сюда!

Учитель осторожно положил отпечаток следа на землю. Высохшая глина потрескалась и в узком месте переломилась, но рубчики на каблуке и елочки на стопе сохранились в целости, как рисунок на прянике.

— Что это? — Аким Михайлович показал цигаркой на след.

Сиволобов пригляделся к слепку.

— Ага, и рисунок есть? Это уже кое-что. Будем искать.

— Ого! — сказал Аким Михайлович. — Ты уже помощником обзавелся, участковый? Так чего же ты их за снасти жучишь?

— Снасти, Аким Михайлович, особая статья, пусть такие дела без меня не решают. А вчера я действительно поручил им сделать кое-что. Мы, милиция, люди предусмотрительные, на общественность опираемся. Приедет следователь — спасибо скажет. Да и сам я. Есть у меня одна мыслишка, проверим нынче. А мясо случаем не нашли?

Колька мотнул головой.

— Все кругом облазили и ничего, — он немного помялся и ошарашил всех: — И еще… Голова куда-то подевалась и ноги.

— Надо было раньше идти на место и расследовать! — запальчиво сказал Саня Мизинов. — А вы огород поливать… Там же свежие следы были.

Сиволобов сморщил нос-бульбочку, нервно сказал:

— Следы, следы… Заладили одно и то же. Ты мне улики подай да свидетелей представь, вот тогда я такой протокольчик слажу — следствию и делать нечего будет.

Сергей Иванович насмешливо прищурился, Аким Михайлович построжал.

— А ты, участковый, на себя все заботы не бери. Подумай-ка, пятый день идет, как в егеря стреляли, а виновный все еще не найден. И следователь что-то из района не едет. Да ты сообщил ли в район о происшествии? На днях я на сессию поеду, что твоему начальству сказать?

Сиволобов смутился.

— А что о районном начальстве зря говорить? Мы и сами с усами, найдем бандита, все в наших руках, как говорится.

Аким Михайлович тронул участкового за рукав.

— Вот что, Петр Васильевич, большую ошибку ты допустил, что своевременно не сообщил в район о нападении на егеря.

— Так ведь не было же убийства, Аким Михайлович. Ну, стреляли, так ведь человек-то живой, зачем панику на всю область поднимать? Вот если бы произошло убийство, я бы и минуты не помедлил, вызвал бы и эксперта, и следователя, и прокурора. А сейчас-то зачем шумиху устраивать? Что об нашем селе подумают? Сколько годов все в ажуре было, а тут… Да я-то тут на что?

— Нет, Петр Васильевич, не то ты говоришь. И я тут сплоховал, чего-то не додумал. Расследованием занимайся, это твоя обязанность, но в район немедленно сообщи. Один ты не справишься, запутанное дело.

— Это, конечно, резонно, один я штатный на весь сельсовет, могу и не успеть везде. Вот тоже и с убитой лосихой… Хорошо бы одну версию проверить. Хоть убей, а мясо у браконьеров где-то в лесу спрятано. По-моему, неподалеку от того места, где ребятишки егеря подобрали. Тот по верному следу шел. Засаду бы там сделать, да где людей взять?

Аким Михайлович кивнул на учителя.

— А вон у него целая дружина имеется. Вот тебе и нештатные помощники.

Сиволобов искоса взглянул на Сигача, на Веньку, усмехнулся.

— Ребята настырные, только ночью в лесу страшно будет.

— Ну и что? — сердито сказал Сигач. — Мы и браконьеров не испугаемся, а про лесные страхи малышам рассказывайте, мы-то побывали в лесу и ночью.

— Одних я в ночную засаду не пущу, — сказал Сергей Иванович, — да и родители не разрешат, тут и говорить нечего. Рисковать детьми не имеем права.

— Да какой же тут риск, Сергей Иванович! — Ромка даже застонал от огорченья. — На озерах-то мы дежурили же!

— Сергей Иваныч, мы же не будем драться с браконьерами, мы же только подкараулим их, а товарищ лейтенант арестует и все.

— А родителей если спрашивать, так тогда все село про засаду узнает.

Сигач и Венька были правы, но и учитель был прав. Лучше было не настаивать. К счастью, участковый заторопился, быстро завернул слепок в бумагу, убрал в сумку.

— Ничего, ребятки, не все еще потеряно. Айда за мной!

— Куда?

Венька Арбузов хмыкнул:

— Хм, известно куда — к Сафоновым. Это след от его сапога.

— И ты молчал?

Сигач замахнулся на Веньку, но участковый поймал его руку:

— Стой, так нельзя!

Венька, чувствуя свою вину, в драку не полез и молча поплелся позади всех.

— Сперва, точно, к Сафонову пойдем, — подтвердил участковый. — А потом обойдем тех охотников, у кого ружья шестнадцатого калибра. Осмотреть надо.

— А у тебя ордер на обыск есть? То-то, что нет, — строго сказал Аким Михайлович. — Прокурор шутить не будет, учти.

— А мы никакого обыска делать и не будем, так просто, покалякаем с хозяином, попросим показать оружие… В общем, не тревожьтесь, Аким Михайлович, все будет по закону. Я ведь тут всех знаю, у кого какие ружья и припасы. Сравним — пуля из раны егеря у меня тут вот, в сохранности, — участковый похлопал ладонью по сумке. — А вы, Аким Михайлович, и вы, Сергей Иваныч, пойдемте тоже с нами, вроде понятых будете, без этого нельзя.

Аким Михайлович и учитель переглянулись, но отказываться не стали: может, им интересно было узнать, как поведет дело участковый. Во всяком случае Ромка был очень доволен, что милиционер все-таки оказался на высоте и с энергией взялся за расследование.

— Товарищ лейтенант, Сафонов сейчас на больнице плотничает, — сообщил Саня Мизинов.

Туда и направились всей группой.

На окраине села, на высоком живописном взгорке, желтело свежеструганными бревнами наполовину выстроенное здание новой больницы.

Весело переговаривались топоры. Вся трава вокруг сруба была усыпана золотисто-медовой пахучей стружкой, щепками, грудами были свалены еще не обтесанные, но уже ошкуренные бревна.

Ромка подумал: вот в этой бы больнице отцу лежать, сразу бы выздоровел: окна широкие, будет светло и солнечно в палатах, много воздуха, и с пригорка все далеко видно — и озера, и темный лес за полем, и вьющуюся по лугам, уставленным папахами стогов, серебристую Линду.

Постоять бы на этом взгорке подольше, полюбоваться бы на ловкую работу плотников, послушать дробно-деловитый говорок топоров, а потом повернуться навстречу сырому ветру с озер да запеть во весь голос об этих вот полях и озерах, о пахучих травах в лугах, о смолистых лесах за Линдой, о родном до боли раздолье земли, о том, что на этом раздолье прекрасно жить рядом с добрыми работящими людьми. А несчастье с отцом убедило Ромку, что люди в селе действительно добрые и душевные, хотя и не любят внешне выказывать свою доброту…

Появление участкового и председателя сельсовета, видимо, обеспокоило Сафонова. На оклик милиционера он ответил ворчаньем, дескать, от работы отрывают. Потом воткнул топор в бревно, как в тело врага, спустился с лесов.

— Ну вот я, чего тебе?

Глаза его, спрятанные под недобрыми бровями, глядели настороженно и зло.

— А вы не тычьте мне, гражданин Сафонов, я в форме и при исполнении служебных обязанностей!

Сафонов, надо думать, не столько испугался суровой отповеди милиционера, сколько удивился: у него даже брови приподнялись и открыли желтые хорьковые глазки.

— Да ты чегой-то это, Петра? Какая блоха тебя укусила? Выпивали не раз, а ты…

Сиволобов рывком передвинул полевую сумку с бедра на живот.

— Я вам не Петра, а лейтенант милиции! Прошу помнить!

Сиволобов вынул из сумки отпечаток и листок с рисунком подошвы, взглянул на ноги Сафонова — тот был в стоптанных опорках.

— Не от вашего ли сапога этот след, гражданин Сафонов?

Голос участкового был строг, взгляд — пронизывающ. Сафонов нехотя взглянул на отпечаток, равнодушно ответил:

— Может, и от моего, кто его знает. Известно, когда ходишь, на сыри следы всегда остаются.

— Так, значит, признаете? Очень хорошо. А вы знаете, где мы его нашли?

— А где? — с каким-то даже искренним интересом спросил Сафонов.

— В пойме Линды, у старой черемухи, где вы с соучастниками незаконно отстреляли или удушили петлей лосиху и где вас застал егерь Хромов. Ясна ситуация?

— Какая лосиха? Да я сроду и не ходил на лосей-то!

— И прошлой осенью тоже? — с намеком вставил участковый.

— Ну, вспомнил тоже, было один раз и то по ошибке. И вообще, нечего мне в зенки старыми грехами тыкать! Я за них отмолотил сполна.

Сиволобов показал Сафонову рисунок узоров на подошве сапога.

— Объясните, Сафонов: когда и зачем вы были у старой черемухи?

Услышав слишком громкие голоса, стали спускаться с лесов и подходить другие плотники. В разговор они пока не встревали, молча доставали папиросы, закуривали.

Сафонов обозленно закричал, замахал кулаками.

— Братцы, будьте свидетелями, как над честным человеком измываются!

Он схватился за ворот рубашки, пуговицы брызнули на землю. Лицо у Сафонова побагровело, Ромке показалось, что вот-вот он брякнется на траву, как припадочный. Но участковый насмешливо сказал:

— Бросьте кривляться, Сафонов, людей смешите. Есть подозрения, что вы участвовали в нападении на егеря. Ваш сын это сам подтвердил.

Зачем же милиционер так неосторожно проговорился!

Сафонов захрипел:

— Убью паразита!

Никто не успел осознать, что случилось, а Сафонов уже сбежал с бугра и бросился в село.

Что он теперь сделает с Левкой? Ромка посмотрел на побледневшего Сигача и понял: будет большая беда.

Глава XX

Левку еле удалось спасти.

Вбежав во двор, Ромка увидел, как Сафонов повалил сына на траву и стал бить ногами. На крыльце, обхватив голову руками, выла Левкина мать. Огромный кобель Рыдай обезумел от воплей Левки и давился на цепи: вот-вот сорвется и растерзает в клочья любого.

— Выручайте Левку! — крикнул Венька, а сам схватился с Рыдаем.

Сигач прыгнул на спину Сафонова, повис на нем. Ромка кинулся ему в ноги, вцепился в опорки. Сафонов упал, стал отбиваться. «Только бы не попал в лицо», — мелькнула у Ромки мысль, а Сафонов уже сбросил Сигача, освободил ноги, поднялся и стал бить всех подряд — Левку, Сигача, Ромку. Он уже не помнил себя, он мог сейчас изувечить на всю жизнь. Левка корчился на траве и не мог подняться. Сигач сморкался кровью, у Ромки ныли плечи.

Венька наконец загнал Рыдая в будку, завалил лаз поленьями и бросился на помощь Сигачу. Втроем на время сковали Сафонова. Левка поднялся на колени и пополз к воротам.

Но даже втроем справиться с разъяренным мужчиной было трудно. Зато сейчас прибегут на помощь взрослые, надо только хоть пяток минут продержать Сафонова, хоть две минутки, хоть минутку!

Первым подоспел участковый, и тут Ромка увидел, на что способен этот на первый взгляд флегматичный, не любящий лишнего беспокойства человек. Сиволобов смело рванулся к Сафонову, когда тот уже скинул с себя ребятишек, схватил его сзади за руки и в мгновенье уложил на траву лицом вниз. А тут подбежали и Аким Михайлович с учителем.

Ромка еле дотащился до завалинки, повалился на нее. От напряжения тряслись руки и ноги, тошнило. Участковый с помощью Сергея Ивановича связал Сафонову руки, но не отпускал. Сафонов бился, хрипло рыдал в истерике и закатывал глаза.

Сигач принес ведро воды. Сафонову плеснули на голову, на голую грудь, дали напиться. Он сделал два-три судорожных глотка, поперхнулся и вдруг обмяк, затих, как неживой.

Вот теперь участковый развязал ему руки, вернул Сергею Ивановичу ремень, помог подняться. Левкин отец, свесив мокрую голову, утерся обрывками рубашки и ушел в дом.

«Что же это? Отпускают и не арестуют? Пусть и других убивает?» — Ромка ничего не мог понять и растерянно вертел головой.

Аким Михайлович вынул из кармана пачку папирос и тонкую бумагу для цигарки. И хоть бы слово он сказал участковому про Сафонова, да и Сергей Иванович тоже ни слова не сказал!

Сиволобов застегнул воротник кителя, подобрал упавшую во время борьбы с Сафоновым фуражку, ударом о колено выбил из нее пыль, расправив, аккуратно надел на голову. Сергей Иванович перенес Левку на крыльцо и что-то делал над ним. Сигач и Венька принесли еще воды, напоили Левкину мать. Она поднялась, цепляясь за перила, склонилась над Левкой и тихонько заскулила.

Между тем Саня Мизинов привел врача. Тот выслушал Левку, достал из никелированной круглой коробки шприц, сделал укол.

— Немедленно в больницу. Подвода есть?

Ромка и Сигач побежали на колхозный двор к старику Мизинову. Когда они вернулись с запряженной в телегу лошадью, у ворот уже собрались старухи с голопузыми ребятишками на руках и малыши лет по пять, по шесть. Все молчали. Только Рыдай в своей будке хрипел от бессильной ярости да царапал поленья.

Левку увезли.

Ромка подошел к Акиму Михайловичу.

— А Сафонова-то забрать надо, в тюрьму.

Аким Михайлович раскурил цигарку, пригладил ус.

— Никуда не денется Сафонов. Бежать ему из села некуда. Ответит за все сразу.

— А если убежит? Ведь он на отца нападал, лосиху загубил и вот сейчас Левку чуть не до смерти избил! — не унимался Ромка.

— Кроме последнего, остальное еще доказать нужно, — сердито отрезал участковый. — И вообще ты помолчал бы лучше, Хромов, уж больно ты обозлен, всех готов арестовать да судить. Поумнее тебя найдутся.

— Ну, Романа тоже понять можно, — заступился Сергей Иванович, и Ромке стало вдруг еще обидней за отца, за себя, даже за Левку, и от этой обиды хотелось заплакать. — Но ты имей выдержку, Роман, все будет как надо.

Колька Сигач напомнил милиционеру:

— Товарищ лейтенант, а вы хотели все ружья шестнадцатого калибра проверить. Когда пойдем?

Сиволобов хлопнул ладонью по сумке.

— Точно, я и собирался это сейчас же сделать. Тут, я думаю, Сергей Иванович не будет возражать? Ребята только помогут мне побыстрее осмотреть ружья, тут уж никакого риску. А насчет засады — придется подумать еще… Ладно, после подумаем.

— Что ж, обойти дворы охотников — это можно. Эти трое — самые наблюдательные из ребят, пригодятся, — Сергей Иванович с минуту о чем-то раздумывал, потом сказал Сигачу: — Мордовцеву, пожалуй, не надо тревожить. Пусть и она, и Струева в стороне от этого будут. Понимаете, почему? Ну и хорошо. А Мизинова, когда вернется из больницы, тоже возьмите с собой. Ясно?

Сиволобов одернул китель.

— Ну что ж, айда, время не ждет! — он шагнул на крыльцо Сафоновского дома, открыл дверь в сенцы. — Ну, чего остановились?

— Там Левкин отец, — сказал Венька.

— Ну и что? А еще в ночную засаду лезете! Не бойтесь, он теперь не страшный, сломился.

На кухне Сафонова не было. Сиволобов окликнул его — никто не отозвался. Застекленная наполовину дверь в переднюю комнату была приоткрыта. Участковый открыл ее пошире.

— Сергей, ты тут? По делу я к тебе, встань-ка.

Пока участковый разговаривал с Сафоновым, Ромка оглядел кухню и под притолокой над входной дверью увидел двуствольное курковое ружье тульского завода. Оно висело на гвозде, тускло поблескивая синевой воронения. «Чистое, — отметил про себя Ромка и почувствовал, как в волнении ворохнулось сердце. — Значит, недавно чистили, значит, и в лес недавно брали. Чего там застрял милиционер».

Но разговор в передней был недолог и закончился мирно. Участковый вышел на кухню, чем-то заметно довольный.

— Вот так-то, помощнички, тут у нас осечка вышла. Не стрелял Сафонов с самой весны.

— Что-о-о? Это Сафонов-то?

— Да вот. Что участвовал в избиении егеря, твоего отца, Хромов сознался, проучить, говорит, хотели. А вот стрелять не стрелял.

— Да вы ружье-то посмотрите, чистое же, — подтянувшись, Ромка сорвал со стены двустволку.

— Хм, у хорошего хозяина оружие всегда в ажуре. Ну-ка, глянем внутрь… — Сиволобов разломил ружье, посмотрел через стволы на свет. — Смотри, егерский сын, видишь, пыли в стволах сколько? Старая смазка. Пожалуй, с самой весны не чистили, сверху только обтирали.

И Ромка, и Сигач, и Венька — все поочередно заглянули в стволы. Да, оружие не чищено давно. Может, и брал Сафонов ружье в лес, но стрелять не стрелял — факт.

Участковый повесил ружье на место.

— Пошли отсюда, времени в обрез, а нам еще двадцать дворов обойти надо.

Поначалу казалось, что обойти двадцать дворов и посмотреть десятка три ружей шестнадцатого калибра — пара пустяков. Но на деле все оказалось не так: в каждом доме надо было поздороваться с хозяевами, поговорить о том о сем, а потом уж просить, чтобы показали ружья и боеприпасы. В некоторых домах хозяев не было, и пришлось отложить их посещение до вечера.

В общем, за вторую половину дня, до позднего вечера, участковый с помощниками обошли двадцать дворов, обследовали все ружья, но ничего определенного не установили. Пожалуй, ни один владелец ружья шестнадцатого калибра с весенней охоты не стрелял. К Мордовцевым не заходили — все знали, что у него двустволка двенадцатого калибра. Колька-шофер, оказывается, тоже не притрагивался к ружью с апреля. Ромка досадовал: ничего определенного, разве только вот у механика Силыча…

— Да-а-а, у Силыча… — неторопливо закуривая у ворот Кудрявцевых, протянул участковый. — У Силыча ружье недавно вычищено, это так. Но ведь это же Силыч, механик РТС, ясно?

— Ну и что, что механик, если начальство, значит, и не виноват? — возразил Сигач.

Участковый раздраженно пыхнул папироской и раз и два.

— А то, что человек он сознательный, депутат сельсовета, и на такое дело, чтобы стрелять в егеря, ни в жизнь не пойдет. Понимать людей надо, вот что!

— У него сыновья взрослые, тоже давно на охоту ходят.

— И еще у них в охотничьем ящике кусок свинца… срез совсем свежий, — нехотя выговорил Венька Арбузов.

Участковый приостановился, словно сделал стойку.

— Свежий срез? Так чего же ты молчал, елова голова!

— Да так… Мало ли кто взял ружье да почистил, мало ли кто отрезал кусочек свинца да сделал грузило.

Сигач возмутился:

— Ты, Венька, не виляй, как Жучка! Не хочешь нам помогать, уйди!

— Погоди, Сигачев, тут что-то не лепится. К чему бы это понадобилось им свинец резать? На грузила? Так с удочками рыбачить у нас сроду не любят, а для сетей свинец — слишком дорогое удовольствие. Ну-ка, ребятишки, айда еще разок к Силычу. Может, он сам на этот раз дома. Только вы, ребятишки, не мешайтесь и никуда не лезьте, только смотрите и слушайте. Учуяли?

Семья механика Силыча сидела на кухне за ужином. Сам массивный усатый хозяин — у окна, двое его еще безусых сыновей-близнецов с кудрявыми головами — на лавке вдоль стены, и на краешке табуретки, поближе к печке, сухощавая, с суровым лицом хозяйка.

Участковый, не тратя времени на повторное приветствие, с порога начал:

— Извиняй, Силыч, что опять тревожим. Мы тут без тебя уже побывали, а теперь мысль вот одна появилась… Да ты ужинай, ужинай, я погожу, мы вот с ребятишками в передней побудем.

— И часу не прошло, а опять людям беспокойство, поесть спокойно не дадут, — заворчала хозяйка.

Силыч положил ложку, ладонью обтер усы.

— Ну, если нужно… Проходите, чего же.

Участковый, за ним Ромка, Сигач и Венька бочком прошли мимо сердитой хозяйки в переднюю. Участковый подошел к кровати, над которой висела «ижевка», снял ее, разломил в казенной части и снова стал осматривать: наставил стволы на лампочку под потолком, долго вглядывался внутрь то одного, то другого ствола, прищуривал то левый, то правый глаз. Понюхал срезы стволов, провел пальцем по эжектору.

Сидя с товарищами на диване, Ромка испытывал странное беспокойство. Сосредоточенное, тщательное обследование участковым двустволки было подозрительно, и это вызывало почему-то не радость, а тревогу.

Силыч ужинал недолго. Не прошло и пяти минут по часам на комоде, как он остановился в дверях передней, пальцами разглаживая усы и с ожиданием глядя на участкового.

— Тут вот какая заковыка получилась, Силыч, ты уж извини, — участковый повесил ружье над кроватью, повернулся к хозяину. — Мы без тебя уже посмотрели ружье… Все ружья шестнадцатого калибра в селе осматриваем. Ну вот, ребятишки углядели тут кусок свинца в охотничьем ящике. Дай-ка и мне глянуть, чего там ребятня выглядела.

Пальцы Силыча соскочили с усов, уцепились за пуговку на рубашке.

— С чего это вы вздумали все ружья шестнадцатого калибра осматривать? Их же в селе полно.

— Нет, всего тридцать. Егеря-то ранили из шестнадцатого калибра, по пуле установили.

— Ах вон что, по пуле? Тогда понятно… — Силыч говорил внешне спокойно, заинтересованно, а пальцы схватились за другую пуговичку рубашки. — Евгений, подай-ка сюда охотницкий ящик!

Один из сыновей Силыча, уже куда-то одетый в серый костюм и шляпу из соломки, принес ящик с боеприпасами. Сиволобов тотчас открыл его, пошвырялся и вынул кусок свинца с хорошую лепешку. В желтом свете электричества блеснул край свинцового диска — свежий срез еще не успел окислиться.

Участковый одобрительно взглянул на Веньку Арбузова.

— Молодец, парень, глаз у тебя востер. Недавно отрезали… Пули, что ли, катали, Силыч? На кого бы это?

— Ты что, Сиволобов, ты о чем думаешь-то? С ума сошел? Какие такие пули?

— Да я ни об чем пока не думаю, чего ты, Силыч, вскинулся? Ты сам погляди — видишь, недавно отрезали кусочек. Ну и неизвестно, для чего отрезали-то?

Силыч присел к столу, взял из милиционеровой пачки папироску.

— А черт его знает, кто и зачем. Есть мне время этим заниматься. Может, из ребят кто? Евгений, ты не отрезал от свинца?

Евгений кивнул, спокойно сказал:

— Недавно отрезали, грузила были нужны к удочкам, — и сейчас же вышел из передней.

— Ну вот, видишь, все и выяснилось, — Силыч усмехнулся из-под усов, но настроение его не улучшилось. — На кой же еще этот свинец сейчас нужен? Дробь катать рано, перед открытием охоты успеем, да и запасец с весны остался.

— Силыч, а почему ружье больно уж чистое? После стрельбы, что ли, чистили?

Силыч пожал плечом.

— Да вроде Аркашка недавно чистил.

— Зачем же он ружье в лес брал? Охота ведь закрыта.

— Лайку мы в соседней деревне купили, ну и сыны решили к выстрелам ее приучить да поднатаскать по кабанам. Недели две назад, кажись, на болота шастали. Кабаньих следов, говорят, уйма. Лайка, говорят, доброй работницей будет.

Участковый повертел в руках кусок свинца, задумчиво поиграл на стене зайчиком от среза. Ромка понимал, что механику Силычу да и самому участковому этот допрос неприятен и участковый охотно прекратил бы его, если бы Силыч не сознался, что недавно из ружья стреляли, если бы не этот кусок свинца.

— Как бы это с Аркадием поговорить, а, Силыч? Кликни-ка его сюда.

Механик поднялся из-за стола, приоткрыл дверь на кухню.

— Мать, где Аркашка? Нужен тут.

— А гулять оба отправились, чего им дома-то торчать? Ихнее сейчас время, небось наработались, так и погулять не грех.

Участковый встал, покачал на ладони свинец.

— Знаешь что, Силыч, я этот кусок возьму, потом вызову к себе Аркашку и поговорю.

Силыч нахмурился, словно хотел сказать что-то резкое, но сдержался и лишь крепко взял в кулак левый ус.

— Возьми, если нужно. Только Аркашка-то тебе к чему? Я ж тебе все сказал. Подозреваешь ты чего-то нехорошее, так уж не молчи.

— Да нет, Силыч, что ты! Только полагается так, чтобы расследовать со всех сторон. Ведь дело-то какое — чуть не убийство. Уголовное из уголовных. И поэтому должен я все досконально узнать, все обстоятельства учесть, все версии проверить. Ты не обижайся, Силыч, поговорю с твоими ребятами, может, они мне помогут чем.

— Еще бы не обижаться, кому хочется под таким подозрением ходить? Меня в селе давно знают, чего меня подозревать? Или я когда в браконьерстве уличен был?

— Ты, Силыч, зазря себе нервы не порть. Никто тебя не подозревает, однако из всех тридцати ружей шестнадцатого калибра только из твоего недавно стреляли. Как ты сам на это посмотришь, а? Ну вот. А ты обижаешься… Прощай пока и будь здоров!

На улице участковый сердито проговорил:

— И чего это взбрело мне в голову таскать вас с собой? Да еще чуть не с обыском. Обиделись люди, уж лучше бы я один…

Ромка промолчал: милиционер прав, люди действительно обиделись, а наедине с участковым стали бы, пожалуй, откровеннее. И вообще, нехорошее это дело — подвергать сомнению честность людей. Но как же быть-то? Если не найти преступника, он еще может натворить беды. Сегодня только ранил отца, а завтра и совсем убьет. Да и не в отце только дело: будет на его месте другой егерь, и на него злобный браконьер нападет из ненависти. Такова уж браконьерская природа, ради своей наживы он сына родного не пожалеет, вон как Сафонов, не то что чужого кого…

Всю дорогу от дома механика до сельсовета участковый не мог успокоиться.

— Ах, Силыч, Силыч, сам ведь сознался, что Аркашка в лес ружье брал… И зачем ты это брякнул, Силыч?

Венька Арбузов словно бы невзначай ввернул:

— Если бы про свинец я не сказал, не сознался бы Силыч…

Участковый приостановился.

— Эхма! Вы, ребятишки, небось, еще не понимаете, какую кашу заварили из этого свинца. Горька кому-то будет та каша, ой горька! Теперь что я должен с этим свинцом делать, а? Должен я его в район на экспертизу представить, его и пулю, соображаете? Эх, милиционер Сиволобов! Долюшка твоя незавидная… Ну ладно, выполню я свой долг, виновного найду, с невинного обвинения снимутся. А только ведь Аркашка с Женькой мне племянники. Эхма!

Участковый махнул рукой и резко свернул к сельсовету.

Глава XXI

— Ну вот, чего теперь?

Никто Сигачу не ответил. Ромка поковырял носком ботинка землю на дороге, повздыхал. Ему было ясно, что участковый милиционер, хотя и не рад тому, как оборачивается расследование, все же доведет дело до конца.

— А нашей помощи не хочет, — уныло протянул Венька. — А что мы ему, помешали?

— Всю славу один хочет заграбастать, больше ничего, — Сигач фыркнул себе под нос, усмехнулся. — А если бы про свинец не узнали, ничего бы у него не вышло. Правда, ребята?

— Точно, не вышло бы, Венька здорово углядел. А как же теперь с браконьерами быть? Лосятину они заберут из лесу, а мы и не узнаем, кто.

— Ну, тут дело ясное. Раз Сергей Иваныч запрещает нам идти с милиционером в засаду, сами пойдем. Я дома и спрашиваться не буду. А ты, Венька, а ты, Ромка?

— Ну, спрашивает тоже! Что я, сосунок, по материной указке ходить?

Ромке и вовсе некому было запретить ночной поход в лес: мать почти не выходила по ночам из больницы.

— Еще Саню Мизинова позовем, вчетвером мы браконьеров где хочешь выследим, хоть днем, хоть ночью.

— А если они, браконьеры эти, с ружьями? Схватят — и башку долой.

— И чего ты, Венька, вечно трусишь? Как на боевое дело, так и в штаны напустил.

— Ты это брось, Сигач, ничего я не напустил. А только ведь браконьеры же — отчаянный народ!

— Да мы им и показываться не будем, только выследим, кто они и куда мясо потащат. А потом участковому доложим, он их и сцапает.

Сигач, не любивший долгих разговоров, решил, как отрубил:

— Сегодня, когда стемнеет, встретимся возле Ромкиного дома. Языки держать за зубами, кроме Сани Мизинова — никому. Ясно? А теперь кто куда, а я домой. Есть хочется, прямо ужас.

У Ромки от голода тоже в животе щемило, но прежде чем идти домой, он побывал в больнице.

Отцу полегчало. Глаза его были закрыты, но лицо уже не такое синее, как три дня назад, и было видно, что он спит спокойно, лишь порой кривится открытый рот да слышится свист при дыхании. Зато мать от бессонных ночей осунулась. И все же она повеселела чуток.

— Возьми, Рома, в шкатулке на комоде деньги, сходи за хлебом, сахару купи. Чай, изголодался ты у меня, а мне сготовить некогда, — сказала она шепотом, провожая его до дверей палаты.

— Ничего, я и на молоке проживу. А колбасы купить можно?

— Купи, купи, чего уж, если есть в магазине.

— А папа как? Разговаривает? Мне бы ему рассказать, как мы с милиционером расследование ведем. Здорово! Почти уже узнали, кто в него стрелял.

— Что ты, что ты, нельзя пока говорить ему об этом! Он и так совсем слабый, еле спасли. Через недельку или, может, раньше, как доктор разрешит. А пока иди, иди в сельмаг.

Купив в магазине хлеба и колбасы, Ромка поел, побродил по двору в ожидании вечера, приглядел, чего бы поделать. Решил натаскать воды из озера в две большие бочки на огороде, а когда сядет солнце, полить огурцы и помидоры.

Ромка не наполнил вторую бочку и до половины, как услышал тонкий голос:

— Рома-а, Ро-ом!

Ромка бросил ведро и вышел на улицу. К палисаднику спиной прислонилась Нюшка Мордовцева и глядела на озеро, грустная, несчастная.

— Чего тебе?

— Так, пришла вот…

Такой печальной Нюшка никогда еще не была, Ромке стало жалко ее.

По-прежнему глядя на озеро, Нюшка тихо спросила:

— Твой папанька-то поправляется?

— А тебе-то что, что поправляется? Ага, боишься, не твой ли отец стрелял в него, а то засудят? Не бойся, повезло тебе. Мы уж с милиционером расследовали, у твоего отца ружье не того калибра, как пуля. — Ромка помолчал, помялся и, тоже глядя на озеро, добавил: — Ну и хорошо, что не твой, а то бы…

Ромка не объяснил, что значит это «а то бы», он и сам ясно не мог понять, почему так обрадован, что стрелял не Нюшкин отец, но чувствовал, что рад этому.

Нюшка быстро повернулась, засияла зелеными глазами.

— А я-то как рада, если б ты знал! Папанька не мог стрелять в человека, не мо-ог! А только ты не верил, ты думал на него, я же видела… И еще предательницей меня назвал, а я не предательница!

Нюшка уткнулась в локоть, заплакала. Ромка не знал, что делать, чем ей помочь. Он бы обнял ее, погладил бы по щекам, слезы бы вытер, да как это… стыдно ведь!

— Нюш, ты только… того, не реви…

Нюшка выплакалась, вытерла платочком слезы, аккуратно высморкалась и убрала платочек в рукав.

— Меня папанька к Сафоновым послал, а сами сидят с Колькой-шофером у нас. Уговариваются завтра перед утром на элеватор зерно везти. Папанька велел шоферу за мостом через Линду свернуть в лес, заберем, говорит, добро, чтобы на базар успеть. Не знай, какое у них в лесу добро…

— Известно какое, лосятина! — Ромка даже за ухо себя дернул от радости. — Жарко ведь, а лосиху они завалили уже дней пять назад. Может, посолили там?

— Это, ты думаешь, папанька с Колькой-шофером лосиху завалили?

— А кто же? Они да еще отец Сафончика. Как раз в тот день, когда отца ранили. Он их тогда на месте преступления, наверно, застал. Вот он поправится, все расскажет… А ты молодец, Нюшка, что сказала, а то мы и не знали, как их подстеречь. Теперь уж найдем лосятину, будь уверена, найдем! И браконьеров выследим, будь уверена, только ты смотри не проговорись отцу, а то он тебе шею свернет, а мы тебя на совет дозора вытащим и там еще всыплем, поняла?

— Не проговорюсь я, а только я тебе хотела сказать одному, а ты вон дозору, милиционеру… Чтобы папаньку арестовали, да? Ты этого хочешь?

— Да что ты, Нюшка, ну арестуют, ну, может, оштрафуют как следует, и все. Зато он больше браконьерствовать не будет, и ты не будешь за него стыдиться, поняла? А как же не сказать Сергею Ивановичу, как же дозору не сообщить? Ведь мы же клятву давали бороться с браконьерами, и ты давала. Ты правильно сделала, Нюшка, что сказала, такого отца и жалеть нечего.

— Он меня любит, лю-юби-ит! — чуть не закричала Нюшка и гневно прижала кулачки к груди.

— А если любит, так зачем позорит? Ну ладно, я побежал к Сигачу, потом к милиционеру, а ты больше никому ни слова.

Ромка оставил Нюшку у палисадника и даже не поинтересовался, заплачет она, пожалеет или нет, что выдала отца, — не до того сейчас.

Через полчаса у дома участкового милиционера собрались бойцы первого отряда Пионерского дозора, все, кроме Дуси Струевой и Нюшки, Ромка рассказал о том, что сообщила ему Нюшка Мордовцева.

Сиволобов догрыз травинку, глядя себе под ноги, потом вдруг энергично распорядился:

— Такой случай упускать нельзя. Сделаем так. Засада с полночи в двух местах — у моста через Линду и возле черемухи. Нюшку не троньте, чтобы на нее не пали подозрения отца. Мизинов проследит за домом Мордовцевых, Арбузов — за шофером. Как только шофер пойдет на машинный двор к гаражу, Арбузов — за ним. Мы с Хромовым и Сигачевым и еще двое моих дружинников разделимся на две партии и засядем у черемухи и у моста. Когда браконьеры заведут грузовик и поедут, Мизинов побежит предупредить председателя сельсовета, а Венька Арбузов подаст нам сигнал.

— Свистнуть? Кукушкой? Это я смогу!

— Ляпнул тоже, кукушкой! — рассердился Сигач. — Да разве мы оттуда услышим?

Участковый разом отмел начавшийся было спор.

— Ладно, доверяю вам, ребята. У меня есть ракетница и ракеты. Пойдем, Арбузов, дашь сигнал красной ракетой, только дождись, когда машина выедет из села, а то Мордовцев живо дело сметит. Остальные сейчас по домам, спать. Да не проговоритесь дома, засада — дело серьезное.

— А как же Сергей Иваныч? — спросил Саня Мизинов. — Ему же надо сказать.

— А он возьмет и не разрешит идти в засаду, вот и скажи! — огрызнулся Венька.

— Хорошо, с вашим учителем я поговорю, поручусь за вашу сохранность. Только вряд ли он дома усидит, — заверил Сиволобов, — он и сам с нами пойдет, уж точно.

Ромка тоже не прочь был бы пустить в ночное небо ракету, но не высовываться же самому. Повезло Веньке.

— Надо взять с Арбузова особую клятву, а то у него язык, как помело, а задание получил вон какое — ракетой! — предложил Ромка.

— Отставить клятвы! Нет оснований не доверять, он и сам понимает, что дело ему поручено ответственное. По домам! И точка.

Глава XXII

Ромка проснулся прямо каким-то чудом. На ходиках было уже полдвенадцатого. Он быстро оделся и вышел на крыльцо.

Луна сияла вовсю. Было тихо и прохладно. Очень не хотелось тащиться в сырую тьму-глухомань. Наверно, и Сигачу тоже неохота вылезать из-под одеяла, и Сане, и Веньке…

Ромка хлопнул калиткой и побежал на окраину села, где главная улица переходила в шоссе. Надо было спешить: через два-три часа станет светать.

С холма, где шоссе падало вниз, к реке, Ромка оглянулся на село. Залитое голубым сиянием, оно светилось крышами среди садов, двумя крыльями-порядками обнимало туманную чашу озера. Ромка с радостным удивлением заметил, как блестит росой в лунном свете стерня на поле, как призрачно темнеет стена хвойного леса за рекой, как над горизонтом, где слабее свет луны, россыпь звезд так близка, что кажется — захвати их побольше, и они захрустят в твоих горстях.

На месте сбора не медлили. Как только подошли милиционер с Сергеем Ивановичем и двумя дружинниками, все спустились в низинку.

Ромка насчитал с милиционером и дружинниками шесть человек и встревожился, хватит ли их для засады? А если придется схватиться с браконьерами?

Участковый успокоил:

— Никакой схватки быть не может. Я вооружен и в форме. Сергей Иванович уточнил:

— Нам совсем не нужно их брать и вязать, как ты, Роман, думаешь. Достаточно будет застать их с лосятиной и вынудить отвезти ее в село. Для составления акта и потом суда больше ничего не понадобится. И вообще членов дозора предупреждаю: ни в какую драку не ввязываться, на провокации не поддаваться.

Коротко обсудили, как действовать.

— Тайник браконьеров искать — бесполезное дело, — сказал участковый, — ночью да еще в чапыжнике чего найдешь? Вы, Сергей Иваныч, оставайтесь со своими учениками здесь, у моста, его-то машина не минует, а мы пойдем к черемухе. Все-таки спрятано где-то там. Увидите красную ракету — колхозную машину не пропустите, а то по шоссе мало ли машин проходит.

Милиционер и дружинники нырнули в кусты и пропали. Потянулись тоскливые минуты. В пойме реки было сыро и холодно, а комарье не унималось. Ромка то и дело слышал вокруг шлепки да и сам поминутно шлепал себя то по шее, то по щеке и вполголоса ругался:

— Июль уже кончается, а комары, как собаки. Давно бы им пора пропасть, до зимы, что ль, будут чкать?

Сигач по левую руку от Ромки заворочался, чтобы согреться, Сергей Иванович хлестнул себя по шее и усмехнулся:

— Терпенье, Роман, терпенье. Даже если не будет проку от этой засады, Мордовцева ведь трудно обвести, все равно ждать надо. Знали, на что шли.

Ромка перестал ворчать и сжался в комок, чтобы было потеплее. Необъяснимая тревога, которая всегда овладевает человеком в ночном лесу, толкала его ближе к учителю, и он подвинулся вправо, пока не почувствовал плечом теплоту другого плеча.

В ночные часы по шоссе не прошло ни одной машины, но едва небо на востоке засинело, как снятое молоко, от села послышался автомобильный рокот.

Сергей Иванович предостерег:

— На шоссе не выскакивать! Если это браконьеры, они за мостом остановятся и свернут в лес.

Свет автомобильных фар блеснул на холме, два голубых луча уперлись в небо, качнулись и упали вниз, словно рассекли горизонт надвое.

Рокот все ближе… Ромка притаил дыхание: «Они!» Загремели доски моста под тяжелыми колесами, мотор чихнул — сейчас заглохнет… Машина на подъеме за мостом натужно взвыла, проползла мимо засады, и через минуту красный фонарь стоп-сигнала уже еле тлел во тьме.

Не они.

Ромка настолько был уверен в успехе засады, что сейчас от нетерпения заныл:

— Ну во-от, а я дума-ал… Теперь пойдут одна за другой, как тут браконьерскую узнаешь?

— Она же свернуть должна, забыл? — подсказал Сигач. — И Венька ракетой…

— Дрыхнет, чай, твой Венька без задних ног, доверили тоже. А мясо-то, может, давно уже увезли отсюда.

Такое предположение, наверно, скребло душу и у Сигача. Он больно ткнул кулаком в бок и зашипел, как гусак.

Теперь машины шли чаще. Со всей глубинки свозили в райцентр на элеватор зерно нового урожая. Уже рассвело настолько, что можно было различить: зерно везут и в мешках, и насыпью прямо в кузове, везут быстро, чтобы сделать вторую и третью ездки за день.

Напряжение спало. Ромке надоело глядеть на шоссе, он уткнулся лицом в ладони и размечтался.

Вот поймают они сегодня браконьеров, выставят в селе на всеобщее осуждение, и больше уж никто не станет браконьерствовать на Лыковщине. И будет в лесу и на озерах совсем тихо, и не нужно будет отцу, когда поправится, зябнуть по ночам на воде, а дичи разведется видимо-невидимо.

Молчать было невмоготу, и Ромка поделился своими мечтами с Сигачом. Колька хмыкнул:

— Хм, думаешь, они сознаются?

Ромка опешил.

— Так мы ж их с поличным поймаем!

— Нет, что убили Руслана и твоего отца избили — сознаются?

— Ого! Приедет из райцентра следователь, все у них выпытает.

— Жди и надейся. Мордовцев — он как камень-дикарь. Его хоть каленым железом жги, ни в жизнь не сознается.

— А Колька-то шофер? Он струсит.

— Тоже не сознается. Никто ж их, кроме твоего отца, не видел.

— Но Сафонов-то уже сознался в нападении на отца!

— Отопрется на суде.

Ромке стало тоскливо. Сигач, может, и прав.

— Но все равно, хотя бы с браконьерством будет покончено, и то ладно.

Когда Ромка увидел в небе над селом ярко-красную звезду, он не сразу сообразил, что это ракета. Почти в ту же минуту к мосту подъехала еще одна машина, фыркнула, прокатилась по доскам настила, все замедляя бег, и сразу же за мостом свернула на обочину и остановилась. Колька Сигач от неожиданности громко икнул и приподнялся. Сергей Иванович припал к земле:

— Ложись!

Дверца кабинки с левой стороны открылась. Колька Кудрявцев встал на подножку, повернулся в сторону села и на миг замер, глядя в небо. Но в это время красный огонь ракеты был уже низко над крышами, и Колька, кажется, ни о чем не догадался. Он спрыгнул на землю, обошел машину, поочередно ногой проверяя упругость скатов. Но Ромка отлично видел, что шофер всматривается в кусты, в низинки и холмики, оглядывает просеку и широкую ложбину у речки.

У Ромки ошалело заколотилось сердце. Сигач совсем вжался в землю и замер, как ящерка перед опасностью. Сергей Иванович прикрылся кустом на краю ложбины и тоже не двигался.

Колька-шофер снова подошел к машине и, заглянув в кабинку, что-то негромко сказал. Потом сел на свое место, захлопнул дверцу. Машина громко заурчала и стронулась с места.

Неужели уедут?

Колька Сигач привстал, словно приготовился вскочить и прыгнуть в машину. А машина в это время свернула на проселочную дорогу, что серой укатанной лентой вилась между деревьями, и покатила в сторону старой черемухи.

Значит, участковый прав. Ромка возликовал.

— Сергей Иваныч, они туда!

— Точно, Ромка, айда за ними! — Сигач выскочил на дорогу.

Сергей Иванович предостерег:

— Заметят! Кустами, кустами!

Ромка побежал наперерез машине колючим чапыжником, продрался через смородинник у берега и неожиданно выскочил на маленькую лужайку. Место было глухое. На берегу Линды — полуобвалившаяся землянка. Видно, когда-то давным-давно рыбаки вырыли ее и накрыли дерном на случай непогоды, но рыбные тони истощились, и землянка была заброшена. Теперь лишь провалившаяся крыша, заросшая травой и мхом, черная дыра входа да несколько столбов-подпорок обозначали рыбацкое жилье.

Ромка прислушался. Рокот мотора совсем близок, за соседними кустами.

Позади затрещали сучки. Ромка обернулся. Сигач высунулся из листвы, зашипел:

— Чего выпялился? Назад!

Едва Ромка успел нырнуть под куст бересклета, как машина взревела совсем рядом, выползла на лужайку и, качнувшись, остановилась. Из кабинки вылез грузный Мордовцев, размял плечи, искоса оглядел речной плес, лужайку, кустарник вокруг. Колька-шофер заглушил мотор и тоже соскочил на землю. Сафонова с ними не было.

Браконьеры мешкать не стали. Они уверенно направились к землянке, оба пролезли через полуобвалившийся вход внутрь, что-то там довольно долго делали. Сергей Иванович подобрался кустарником, спросил глазами: «Где они?» Ромка кивнул на землянку. Лицо учителя напряглось, заострились скулы.

Из землянки показался сперва толстый зад, обтянутый зелеными брюками, ноги в яловых сапогах, потом согнутая спина. Это Мордовцев. Он держал концы жердей и пятился на полянку. На жердях выплыла большая кадка с ржавыми обручами, а за ней — Колька-шофер.

Ноша, видать, была тяжелая, шея у Кольки раздулась, да и Мордовцев с красным потным лицом пыхтел как паровоз.

Браконьеры поставили жерди-носилки на землю. Мордовцев повернулся, поудобней подхватил концы жердей, они понесли кадку к машине.

Мешки с зерном в кузове были уложены так, что у заднего борта в правом углу оказалось свободное место. В этот угол и поставили кадку.

Ромка собрался было выбежать на лужайку и закричать, но Сергей Иванович крепко взял за руку.

Браконьеры закрыли задний борт, Колька-шофер залез на свое место. Мордовцев вытер платком лицо, снова огляделся и, успокоенный, шагнул к кабине.

Ну, сейчас уедут! Сергей Иванович раздвинул кусты.

— Доброе утро, Порфирий Митрофаныч!

Мордовцев замер: дверца машины приоткрыта, нога на ступеньке.

Ромка выбежал на лужайку.

— Попались, урра, попались, урра!

Сигач повернулся в ту сторону, где росла старая черемуха, и заорал:

— Милиция, сюда-а, сюда-а!

Он кричал истошно и долго, пока из лесу не донеслось в ответ: «Ого-го-го-го-го-го! Иде-о-ом!»

Колька-шофер взвизгнул, захлопнул дверцу. Сергей Иванович вскочил на подножку.

— Стоп, Кудрявцев, убери газ!

Мордовцев увидел выходящего из кустов милиционера и дружинников, медленно снял ногу с подножки, отпустил дверцу машины и прислонился к кузову. Сонно набрякшие веки вновь прикрыли затаенный блеск глаз.

Колька-шофер то ли от злобы, то ли от страха изменился в лице, как-то вроде бы даже позеленел, и взгляд у него сделался сумасшедшим — Ромке стало неприятно смотреть на него.

Участковый Сиволобов, не выказывая особой радости, но и не мешкая, приступил к составлению протокола.

Мордовцев, приподняв тяжелые веки, добродушно сказал:

— Ай, Петр Васильевич, с шабра и вдруг допрос? Ну ладно, пиши, раз тебе это по службе на пользу. Ну, завалили мы лося, чего уж скрывать…

— Лосиху, а не лося, — поправил Сергей Иванович.

— Ну лосиху, какая разница. Понимаешь, привычка — вторая натура. В наших краях все привыкли лосятинкой пробавляться. Да и как же иначе? Летом скотину не режут, а без мяса что за питание в страдную пору?

Мордовцев говорил охотно, с ласково-усмешливой интонацией. Послушаешь — и правда не злой человек, ошибся малость — с кем не бывает.

Сергей Иванович насмешливо прервал его:

— Ошибочка, значит, ах, черт, вот ловко-то!

— Все ясно, гражданин Мордовцев, подпишите акт. И вы подпишите, гражданин Кудрявцев.

Колька-шофер вслед за Мордовцевым беспрекословно поставил свою подпись, но когда милиционер приказал ему вести машину обратно в село, заартачился.

— А идите вы все к чертовой матери, мне на элеватор нужно!

Сергей Иванович потянул его за рукав из кабинки.

— Я сам поведу машину, у меня любительские права есть. Ребята, лезьте в кузов!

Колька-шофер вцепился в баранку.

— Не доверю машину, она за мной числится!

Мордовцев зевнул, повел рукой.

— Ладно, Николай, отвези уж мясцо в сельпо, пускай там оприходуют да в школьный интернат передадут. Дорогие наши ребятишки попользуются. Ведь для них же мы мясцо заготавливали, а как же, конечно, для них. Хоть и солонина, а все для летней поры сгодится. А вы думали, мы для кого старались? Для себя? Что вы, товарищи!

Мордовцев снисходительно улыбнулся и взялся за ручку дверцы.

— Э нет, Порфирий Митрофаныч, в кузов, в кузов прошу, а я в кабинку, мне по должности положено, — сказал участковый.

И пришлось Мордовцеву покряхтеть, пока забирался в кузов. С удобством устроившись на мешках, как в кресле, он всю дорогу до села благодушно поглядывал вокруг. У въезда в село подмигнул Кольке Сигачу, потом двум дружинникам.

— Ах, молодые люди, так вы нас подвели, что прямо ужас. Как ведь хотелось сделать ребятишкам из интерната сюрприз, ах как хотелось. Да и дочка просила: «Добудь, папанька, лосятинки, в интернатской столовке котлет наделают…»

Ромке не понравилось, что он приплетает сюда и Нюшку.

— Чего это вы про дочь-то врете?

Мордовцев хрюкнул в кулак — засмеялся.

— А, и ты тут, егеренок? Слыхал я, поправляется твой папанька-то, а? Рад он будет нас в тюрьму укатать. Да ведь не выйдет у него, не выйдет. Штрафанут и все. Ну да, по первому-то разу штрафанут, не боле. Закон такой.

Ромка обозлился, хотел резко ответить, но Мордовцев уже равнодушно отвернулся, поднял воротник пиджака, надвинул на нос фуражку и вроде даже меньше стал.

Солнце повисло над острой крышей каланчи у пожарного сарая огромным красным пузырем. Село проснулось. Люди с граблями и косами — окашивать края канав и делать прокосы для комбайнов — спешили в поле и на тока. Увидев груженную мешками и почему-то возвращающуюся машину, глазели на сидящих в кузове и недоуменно переговаривались.

Машина остановилась у сельсовета. На крыльцо вышел Аким Михайлович, за ним — Венька Арбузов и Саня Мизинов.

— Привет, привет, почтеннейший Порфирий Митрофанович! — председатель сельсовета насмешливо поклонился. — Кончились, стало быть, ваши похождения, а?

Мордовцев спустился на землю, отогнул воротник пиджака.

— О чем вы, Аким Михайлович? Ах, вы про это? — указал он на кадку с мясом, видную в откинутый задний борт. — Это просто недоразумение, уж поверьте мне, старейшему в селе охотнику и честнейшему человеку.

— Что-о-о? — Аким Михайлович и фуражку надеть забыл.

— Совершеннейшее недоразумение. Да разве я когда законы нарушал? Извините, ни-ког-да. Это мы вот с товарищем Кудрявцевым специально для школьных ребятишек потрудились, летом им без мясца, сами понимаете, питание недостаточное.

Целую минуту, наверно, стоял председатель сельсовета и не мог вымолвить ни слова от такого нахальства. К сельсовету сбегались ребятишки, подошли бабка Сигачиха и непременный участник всех собраний и сходок старик Мизинов. Бабка Сигачиха уставилась на Мордовцева чернущими глазами.

— Здравствуй, сладкий ты мой, здравствуй, кладовщик — хозяин живота нашего! Это ты, значит, для интерната мясца-то расстарался? Вот доброта-то, вот она душевность-то где. Так и прет она из тебя, доброта-то, так и прет. Ой, сладкий мой, ой, сокол славный, умнейшая у тебя голова, да тумаку досталась!

Бабка ткнула длинным костлявым пальцем в лоб Мордовцеву и, скаля желтые клыки, засмеялась.

Захохотал Аким Михайлович, засмеялся Сергей Иванович, едко захихикал старик Мизинов, у Сигача брови полезли на лоб — все давно знали, какова доброта кладовщика Мордовцева.

Мордовцев плюнул под ноги Сигачихе и быстро пошел, почти побежал к своему дому, а вдогонку ему скромно хохотнул и участковый Сиволобов.

Глава XXIII

— Любое преступление можно раскрыть, если вовремя и правильно начать расследование. А вы, товарищ лейтенант, почти на неделю затянули следствие. Почему не вызвали следователя и эксперта сразу после происшествия? Не было убийства? А покушение на убийство — не преступление?

Голос был незнакомый, звучал властно. Кто это? Не Аким Михайлович и не Сергей Иванович. Участковый Сиволобов и не потерпел бы от них такого тона.

Ромка прикрыл за собой входную дверь и задержался у порога. За перегородкой в кабинете председателя сельсовета разговаривали громко, но по-деловому спокойно. Ромка понимал, что подслушивать чужие разговоры позорно, но в растерянности не знал, что делать. Доктор сегодня утром разрешил отцу разговаривать, и отец послал за милиционером и председателем сельсовета. А тут — чужой.

— Я, товарищ майор, все меры принял. Есть и результаты. Вынутая врачом пуля и кусок свинца со свежим срезом отвезены мной в райотдел на экспертизу.

— Знаю, результаты экспертизы у меня. Пуля и кусок свинца одной структуры. Значит…

— В егеря стреляли из ружья Силыча!

— Это значит только, что пуля сделана из данного свинца. Но этот ваш механик или кто-нибудь из его семьи мог кому-то свои пули дать взаймы, подарить, словом — передать.

— Бывает и такое, но… Ружье недавно вычищено, значит, из него стреляли, да и Силыч подтвердил, что его сын Аркадий брал в лес ружье с неделю назад, лайку к выстрелам приучал. Слишком все сходится.

— Согласен, совпадения поразительны. И это укрепляет версию, что на егеря покушался кто-то из семьи механика, если не сам хозяин, и не заслуга стрелявшего, что пуля прошла выше сердца… Какие отношения были у семьи механика с егерем?

— Да какие отношения? Обыкновенные, как и у всех. Однако не ругались, Силыч даже на сторону егеря при спорах вставал, а в браконьерстве никто из семьи механика ни разу уличен не был, — голос участкового звучал с искренним недоумением. — Может, привести Аркадия? Вы сами допросите, я еще не успел.

— Хорошо, проверим вашу версию не откладывая. Вызывайте Малашкина.

— Слушаюсь!

Дверь кабинета распахнулась. Сиволобов сдвинул брови.

— Ты чего здесь, Хромов?

Ромка объяснил, зачем пришел в сельсовет.

— Ясно, поговорим… Аким Михайлович, тут егерев сын пришел, отец его прислал.

— А ну, пусть войдет.

В кабинете за столом председателя сельсовета сидел худощавый человек. Серая форма, погоны с крупными звездочками на просветах, лицо длинное, книзу узкое, волосы зачесаны надо лбом, а глаза неулыбчивые.

Аким Михайлович пристроился сбоку от стола, на диванчике у стены, и по обыкновению жевал флотскую цигарку. Он, видно, был озабочен и спросил неласково:

— Чего тебе, Роман?

Выслушав объяснение, сухо сказал:

— Передай, что скоро придем. Обязательно. Товарищ майор из райотдела милиции специально приехал. Иди, Роман.

Из сельсовета Ромка вышел чуть обиженный. Аким Михайлович мог бы и по-другому обойтись. Сказал бы майору про Пионерский дозор, оставил бы в кабинете, может, майор расспросить захочет? Да и послушать бы, как будут допрашивать Аркашку Малашкина.

Но о том, чем закончился допрос Аркашки, Ромка узнал только через два часа, когда председатель сельсовета, майор и участковый пришли в больницу.

Хотя его из палаты вытурили, Ромка сообразил, как сделать: больница старая, одноэтажная, окна отцовской палаты открыты по-летнему настежь — долго ли на завалинке пристроиться. А тайны, которые услышишь, не обязательно всем разбалтывать. Сигачу только, и то потихоньку.

Однако никаких особенных тайн Ромка не услышал. Отец рассказал, как застал возле черемухи тройку браконьеров, прятавших что-то в кустах, как они его неожиданно сбили с ног, а потом, когда он с трудом поднялся и полез в кусты, в спину сильно ударило — видно, кто-то из браконьеров выстрелил. И все померкло. Больше отец ничего не знал.

Тогда участковый Сиволобов коротко рассказал о допросе Малашкина Аркадия.

Убивать Аркашка и не помышлял. Случилось так, что лайка что-то почуяла и рванулась в кусты. Аркашка бросился за ней. В зарослях кто-то шевелился. Думая, что это кабан, Аркашка выстрелил и только потом увидел, что стрелял в человека. Показалось — убил, и он в ужасе кинулся домой, но от страха дома никому не сказал ни слова.

— Так это не Мордовцев, не Сафонов? Значит, просто случайно?

* * *

— Просто, да не случайно! — сказал майор резко и так громко, что в зале все притихли.

Эти слова Ромка услышал уже под вечер, в клубе. В зале было душно, хотя все окна и двери — настежь. Это была не обычная лекция о международном положении или против бога, а рассказ о самых последних событиях в районе и области. Поэтому колхозный клуб оказался тесен для нескольких сот слушателей. Люди плотно сбились в рядах на стульях, у стен и в проходах. Ромка, Сигач и Мизинчик пристроились у самой сцены. Слушать было так интересно, что Ромка не заметил, как открыл рот и затаил дыхание…

— Просто, да не случайно, — повторил майор, глядя прямо в зал. — Преступления не случилось бы, если бы Малашкин, во-первых, не взял в лес ружье — охотничий сезон закрыт, а во-вторых, если бы он не нарушил первейшую заповедь охотника — стрелять только в видимую цель, никогда не стрелять на шум в кустах. Об этом в охотничьих инструкциях сказано не для красного словца. Нет, Малашкин сознательно пошел в лес браконьерствовать, следов кабаньих, видите ли, очень уж много, не вытерпела душа…

И еще вот о чем надо сказать, товарищи. Егерь Хромов сообщил, что жители вашего села Мордовцев, Сафонов и Кудрявцев неоднократно грозились ему, а потом напали в лесу и нанесли сильные побои. За это предусмотрена уголовная ответственность, и им придется, конечно, крепко ответить. Но разве не знали эти граждане об уголовной ответственности за угрозы? Они сейчас говорят, что не знали, но можно ли им верить? Нет, они надеялись, что это им сойдет с рук, потому что общественность, да и сами административные органы часто не обращают на такие угрозы внимания, мало ли, дескать, кто что говорит, действий-то нет. Мы будем строго судить Мордовцева, Сафонова и Кудрявцева не только за убийство лося, но особенно за разбойное нападение на государственного егеря Хромова. Этого суда можно было бы избежать, если бы граждане вашего села, которые слышали угрозы, своевременно призвали бы браконьеров к ответу. Тогда не случилось бы преступления и не нужен был бы суд.

Нельзя, товарищи, отмахиваться, когда бандит грозит расправой. Нельзя ждать, когда он возьмет в руки нож или ружье и будет уже поздно, — необходимо обезвредить его вовремя. Так произошло и у вас в селе. Ни местная власть, ни представитель милиции вовремя не одернули ни Мордовцева, ни Сафонова, и преступление совершилось. Преступники зверски расправились с честным человеком, борцом за народное добро. А несоблюдение законов об охране природы, недисциплинированность одного из жителей чуть не привели к убийству. Отсюда вывод — драма в вашем селе есть прямое следствие необузданного браконьерства. Подумайте об этом, товарищи, крепко подумайте. Пусть нынешнее чрезвычайное происшествие будет хорошим уроком всем жителям села, всего района.

Аплодисментов не было. Майор милиции, очевидно, и не ожидал их. Он сложил в папку листки доклада, отошел от трибуны. Аким Михайлович, мрачный, закрыл собрание.

Из клуба Ромка вышел позже всех и пошел не домой, а побрел по селу, куда глаза глядят. Хотелось побыть одному, полежать на травке в тишине и покое, подумать о многом.

Вот и отгаданы загадки, раскрылись тайны, и что теперь? Тройку браконьеров и Аркашку будут судить, может, посадят в тюрьму. Аркашку, наверно, надолго. Жаль его, ведь он нечаянно… Изменится теперь что-нибудь, исчезнет ли браконьерство? На собрании в клубе и мужчины, и женщины были насторожены и угрюмы. События последних дней взбудоражили всех, давний порядок вещей начинал рушиться.

Побродив по задам села, Ромка через проулок вышел на главную улицу и опять прибрел к сельсовету. Здесь, как по уговору, собрались бойцы Пионерского дозора, Сергей Иванович, председатель сельсовета, лесник Коныгин. Участковый милиционер Сиволобов стоял у колхозной легковушки необычно серьезный и терпеливо ждал, когда Аркашка попрощается с матерью и отцом. Силыч на людях крепился: глядя в землю, сумрачно тянул книзу длинный ус и морщился от боли. Мать Аркашки плакала — тихонько, с невыразимым отчаянием. Если бы она вопила на все село, как бывает у иных, не так было бы тоскливо глядеть на нее. Но ее тихий плач подействовал на Ромку удручающе. Самому захотелось заплакать, закричать, просить кого-то, чтобы не увозили Аркашку, чтобы забыли все, что произошло, ведь отец-то жив…

Первой тронулась из села «Волга» майора милиции, за ней — колхозный «газик», и скоро завеса пыли скрыла их за околицей. Евгений Малашкин взял мать под руку и повел домой.

— А Мордовцева с Сафоновым не забрали? — подойдя, спросил Ромка.

Никто ему не ответил.

Ромка обиделся — он, что ли, виноват, что на отца напали? Он сдержал слезы обиды и отошел в сторонку. Аким Михайлович неохотно объяснил:

— Нечего их забирать, никуда не денутся до суда. Повесткой вызовут.

— Аким Михайлович, а что им теперь будет? — спросил Сигач.

— Как суд решит.

— Наревется теперь Нюшка до смерти, — вставил Венька Арбузов.

— И чего ты какой ехида, Венька? — печально сказал Саня Мизинов. — Людям и так тошно…

— Суд может учесть, что браконьеры под следствием впервые, за исключением Сафонова. Мордовцева и Кудрявцева, пожалуй, не посадят, оштрафуют. А в общем, не наше дело решать, есть на это народный суд.

— Только и всего? — Венька усмехнулся. — Да это Мордовцеву что комариный укус. Не бросит он после этого браконьерствовать, хоть сто лет ждите!

— А мы на что? — сказал Сигач. — Если мы все возьмемся природу охранять, как в это лето, не удастся браконьерам поцарствовать. А Левка Сафончик теперь, пожалуй, с нами будет. Как думаете, Сергей Иваныч?

— Думаю, что и Лева, и его дружки должны прийти к нам. События последних дней многому должны были научить их. Такое бесследно не проходит.

— Аркашку жалко, — вдруг, помрачнев, сказал Сигач. — Его-то уж наверняка посадят.

— Если суд сочтет, что ранение егеря было непреднамеренным, могут дать до двух лет. Будем надеяться, что судьи поверят Аркадию.

Аким Михайлович поднялся со ступенек крыльца.

— Та-ак… — непонятно протянул он и пошел через улицу.

Ромка подошел к учителю.

— Надо бы собрать весь дозор, Сергей Иваныч, поговорить бы…

— Правильно, Роман, только не сегодня. Подождем немного… Вот что, Хромов, узнай у врача, можно ли навестить твоего отца. Хотелось бы с ним повидаться.

— Конечно, можно, он обрадуется, к нему уже Аким Михайлович не раз приходил. Колька, Венька, пойдете к нему, а?

Венька словно невзначай заметил:

— А ведь никогда у нас в селе никого не арестовывали. А как егерь появился, все и полетело вверх тормашками.

Саня Мизинов в простоте душевной поддакнул было Веньке, но Сигач огрызнулся:

— Прикуси язык, пустомеля! — и добавил уже спокойней: — И мы все, конечно, пойдем, Ромка, все из нашего отряда, и Дуська, и Нюшка. Отец у тебя мировой мужик, это уж точно.

— Решено, завтра утром собираемся у больницы, — Сергей Иванович спустился с крыльца, отряхнул брюки. — Мизинов, Арбузов, сообщите всем членам своего отряда. До свиданья, ребята, до завтра!

Глава XXIV

Летне-осенняя охота открывалась в субботу четырнадцатого августа. Бойцам Пионерского дозора предстояло много потрудиться. Надо будет с самого начала охоты установить строгую проверку, соблюдаются ли нормы отстрела дичи, не заходят ли охотники в пределы государственного заказника, не бьют ли запрещенную птицу — глухарей и белых куропаток, не истребляют ли в заказнике бобров, выхухоль и ондатру. Поэтому за три дня до открытия сезона Сергей Иванович собрал в палаточном городке весь дозор на торжественную линейку.

К пяти часам вечера у палаток собрались все, пришли даже дружки Левки Сафончика: Семимильный и Васька Подсолнух. Левки не было, поговаривали, что его не выпускают из дома. Значит, придется за Левку еще повоевать.

Ну и внушительное же было зрелище! Столько ребятишек сразу Ромка здесь еще не видел. Теперь стало заметно, насколько вырос за лето численно Пионерский дозор, как окрепли его бойцы: загорелые мальчишки и девчонки ни на минуту не оставались в покое, копошились, как муравьи возле муравейника.

На моторной новенькой лодке с красными обводами приплыл отец. Выйдя из больницы, он и недели не просидел дома, побывал в лесу и на озерах, съездил в райцентр с отчетом и привез на машине оттуда вот эту самую лодку и сильный мотор «Ветерок». Кроме этого, он получил новую форму, которая была недавно учреждена решением правительства.

Вслед за отцом на лодке подъехали и Аким Михайлович с лесником Коныгиным.

У штабной палатки гости остановились. Раздались звуки горна.

— Под знамя, смиррно!

Приняв рапорт от дежурного по штабу, Сергей Иванович разрешил: «Вольно!» — и подошел ближе к шеренгам.

— Бойцы Пионерского дозора! К нам в гости приехали председатель сельсовета Аким Михайлович Калмыков, лесничий Константин Петрович Коныгин и государственный егерь-охотовед Владимир Васильевич Хромов. Вы хорошо их знаете. Это они посоветовали нам организовать добровольную дружину для охраны природы, то есть наш Пионерский дозор, и всегда помогали. Предоставляю слово егерю Владимиру Васильевичу Хромову.

Отец встал по стойке «смирно» и поздоровался, как с солдатами:

— Здравствуйте, товарищи бойцы!

— Здррасте! — почти совсем слаженно гаркнули шеренги.

— Ребята, вчера я ездил в райцентр и там в обществе охотников и рыбаков рассказал о вашей самоотверженной работе по охране природы, о том, как вы помогаете бороться с расхитителями народного добра. Райисполком и охотинспекция благодарят вас, ребята, за ваши добрые дела и желают еще больших успехов в борьбе за сохранение и приумножение природных богатств! О вашей работе скоро будет напечатано в районной газете.

Ромка был весь напряжение, даже мурашки по телу бегали. Сумеет ли отец выступить перед всеми складно и не опозориться, ведь на него десятки глаз смотрели с особым интересом и не только из-за новой формы. Но отец как будто сроду привык выступать перед множеством людей и нисколько не стушевался.

— Вы теперь самые лучшие мои помощники. Браконьеры в селе всполошились: куда снасти деваются, кто крылены и сети на озерах снимает, кто петли на лосей и птиц в лесу находит и уничтожает? Спасибо вам от всей души! Будем надеяться, что скоро каждый ученик школы вступит на вашу дорогу, и тогда браконьерству на Лыковщине подрубим корни навсегда!

Отцу здорово хлопали, но все же не так, как Акиму Михайловичу. Тот выступил сразу же после отца и недолго распинался:

— Пионеры! Егерь правильно сказал о ваших делах, но не все. Вы сделали гораздо больше, чем кажется. Главное — вы впередсмотрящие, а это ответственное дело. Депутаты сельсовета тоже благодарят вас и торжественно обещают: как только закончится хозяйственный год, мы премируем ваш дозор палатками и другим лагерно-туристским снаряжением на сто человек. Вот, видишь ли, как решили, и точка. Я все сказал.

Тут уж ликующее «урра!» так потрясло воздух, что пролетавшая над лагерем чайка ошалело закричала и шарахнулась прямо к волнам озера.

После линейки все расселись кто где хотел, и начался обед. Что особенно обрадовало Ромку — отец держался молодцом, на усталость не жаловался, ел с отменным аппетитом да похваливал лагерных поварих.

И вообще сегодня с самого утра было необыкновенно радостно и легко.

Лесник Коныгин, управившись с ухой, отложил ложку и с хитрецой сказал:

— Рыбка, оно, конечно, хорошо, и дичинка тоже. Но ведь без леса дичинки не будет, да и озера повысыхают, какая тогда рыба?

— Это ты к чему? — насторожился Аким Михайлович.

Бойцы дозора притихли, ложки застряли на полпути к ртам или в мисках.

— А к тому, что если уж действовать, так действовать с размахом и всерьез. Почему бы пионерам не организовать свое лесничество, а?

— Это как это? — брови у Сигача вздернулись на лоб.

— Очень просто. Я вижу, доверять вам можно. Передадим вам гектаров тридцать леса возле села, и хозяйничайте на здоровье. Выращивайте деревья, прикармливайте зверюшек… Очень полезное дело, уверяю вас, полезное и интересное.

— Ну что ж, — сказал отец, — это охране заказника не помешает. Дело общее.

— Ну так что, согласны, ребята? Беремся за лесничество? — спросил Сергей Иванович.

— Бере-емся! Беремся!

— А форма будет, как у лесников? — Венька Арбузов был практичный человек. — А зарплата какая?

Над Венькиным вопросом посмеялись, а все-таки смотрели на лесника с ожиданием: что ответит?

Коныгин усмехнулся в усы.

— Насчет зарплаты погодить придется, а что касается формы — будьте спокойны. Форму обеспечим, даже по росту подгоним, факт!

Ромка отыскал взглядом Нюшку Мордовцеву. Она была в старом темном платье, гладко причесанная, будто старше стала. Поговорить бы с ней…

Нюшка повернулась, Ромка увидел огромные зеленые глаза. Неудобно теперь с ней заговаривать, ведь ее отца ловил. Где теперь он? Неделю назад всю троицу браконьеров вызвали в район на суд. Что им присудили?

Нюшка вдруг поднялась с места, подошла.

— Рома, а моего папаньку отпустили! Год условно и штрафу дали, а не посадили. Мы с маманькой так рады, так рады…

В голосе Нюшки не было обиды или укора, была только радость и еще мягкость и нежность какая-то, отчего Ромке стало жарко.

Венька Арбузов не упустил возможности съязвить:

— Зря отпустили, надо бы ему отомстить как следует.

Нюшка опечалилась. Ромка выругался про себя: так бы и дал Веньке-дураку по носу, не понимает, что ли, ничего. Отец услышал ехидное замечание и в раздумье сказал:

— Не в мести дело, ребята. Главное, чтобы люди зазря зверей не били, законы бы соблюдали. Вот что важнее всего, а не месть.

Ромка подвинулся к Нюшке, с надеждой спросил:

— Твой отец больше не будет браконьерствовать, а?

— Не знаю, Рома, маманя не велит и ругается, а папанька все молчит, молчит…

До Ромки донесся смех Акима Михайловича.

— Видел, Сергей Иваныч, как егерь-то наш разошелся? Давай, говорит, лесу на новый дом и баста.

Лесник Коныгин сказал отцу что-то одобрительное.

Ромке было радостно. Кругом — друзья, в небе — звенящие крыльями молодые утиные стайки, рядом — отец, по-прежнему энергичный и сильный, потому что теперь он не один.

В аромате садов, в золотистой пыли тучных хлебов, под студено-бирюзовым небом по земле идет август. Оживились озера и леса, тетеревята покинули непролазные крепи бересклета и черемухи, выросли утиные выводки, и легко понять, как не терпится им попробовать силу крыльев в самостоятельном полете.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

АВГУСТИН ВОЛЬНОВ
Егеренок
Повесть

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV